7

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 23 , № 7, 1 – 2 8 8

2023

ШЕКСПИР
“ОТЕЛЛО”:

7

НОВЫЙ ПЕРЕВОД

2023

РОМАН
РЕНЕ БАРЖАВЕЛЯ
“РОЗА В РАЮ”

NB: МИХАИЛ
ЛЮБИМОВ
“ПАМЯТИ ДЖОНА
ЛЕ КАРРЕ”

[7]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Из будущей книги
Шекспир

“Россия—Лузофония”

Carte blanche
NB
Антиутопия

БиблиофИЛ

Авторы номера

3 Рене Баржавель Роза в раю. Роман. Перевод
с французского Евгении Речкаловой
86 Из антологии “Итальянское хайку”. Составление,
перевод с итальянского и вступление Павла Алешина
93 Иштван Орос Дублер. Из книги “Записки
Юлии Рев”. Перевод с венгерского Юрия Гусева
118 Уильям Шекспир Трагическая история
Отелло, венецианского мавра. Перевод
с английского и вступление Виталия Поплавского
203 Людмила Егорова Annus mirabilis 1599,
или Все года важны по-своему?
210 Инна Мусина Говорить и читать на одном
языке
214 Онджаки Капля дождя. Рассказ. Перевод
с португальского Марии Бондаревой под редакцией
Варвары Махортовой
217 Геннадий Евграфов Эрих Мария Ремарк.
Время любить и время умирать
234 Михаил Любимов Памяти Джона Ле Карре
255 Татьяна Баскакова Ахилл на
Александерплац. О романе “Арго. Иномирье”
Альбана Николая Хербста
275 Среди книг с Анной Ямпольской
281 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
284

© “Иностранная литература”, 2023

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская

заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

Д. Д. Сиротинская
Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Рене Баржавель
[ 3 ]
ИЛ 7/2023

Роза в раю
Роман
Перевод с французского Евгении Речкаловой

Памяти Абель Буаселье, которой
я обязан всем.

Р. Б.

Ч

ТО за день, Господи, что за день!
Да и какой же это день, когда нет ни рассвета, ни заката, и солнце больше не останавливается в полдень на
середине неба?
Время проходит, и мы должны придумать, как его теперь
называть. “Что за отрезок времени, Господи, что за отрезок
времени!” — ведь так же не скажешь.
Мадам Жонас поправила платье и села на краю каменного
фонтана.
Да и какое же это платье — одно название! Прямоугольный мешок без рукавов с двумя отверстиями для рук и одним — для головы. Свободное, широкое, невесомое, можно
надеть под него все что угодно, или вообще ничего не надевать.

© Renе Barjavel
© Евгения Речкалова. Перевод, 2023

[ 4 ]
ИЛ 7/2023

Никаких с ним хлопот. Для погоды, что здесь стоит, лучше не придумаешь. Нет-нет, вы не подумайте, что тут очень
жарко. Но и холодов никогда не бывает. Оказывается, по ним
тоже можно скучать...
Не все ли равно, платье или мешок, день или отрезок времени, когда каждое утро похоже на предыдущее, есть из-за чего потерять покой: несокрушимый корсет Ковчега держит в
тисках все, что у тебя осталось.
Конечно, никаких корсетов она в жизни не носила. Но зато знала, как они выглядят по картинкам из старых журналов,
где корсеты соседствовали с сапогами с застежками на пуговицах и ваннами еще тех времен, когда нужно было сжечь немало поленьев, чтобы нагреть воду... С этими корсетами живот исчезает, а талию они зажимают так, что и не вздохнуть,
в них не видно ничего лишнего, и вести себя надо соответствующе... Не дай Бог лопнет...
Мадам Жонас сама чувствовала, что вот-вот взорвется. Когда
она, наконец, нашла Жима, он спокойно спал под плакучей
ивой. Она готова была закричать, будто ей волк попался на дороге. А ведь это был ее сын, ее дорогой мальчик... А где Жиф?
Она ее еще не видела... Решили, что нужно собраться всем вместе и все обсудить. Дети, конечно, ни в чем не сомневались, но
что от них еще ожидать... А ведь их поступок ставит под вопрос
не только их жизнь и смерть, но и судьбу всего человечества.
Только и всего...
О Господи, что же это за день, Господи! Что с нами со всеми будет?
Она смотрела на Жима: он спал, будто ничего не случилось,
на своем любимом месте, на траве под плакучей ивой. На нем,
как обычно, не было ничего, кроме старых коричневых шортов, которые уже стали ему малы. Почему он их не меняет? Молочная кожа, каштановые волосы, блестящие на солнце...
Сколько ему сейчас лет? Пятнадцать? Или шестнадцать? Уже
шестнадцать!
Пели птицы. В фонтане с круглой чашей из пастей трех
дельфинов струилась чистая и прозрачная вода. Она тоже пела.
Как же он красив, когда лежит вот так, залитый солнцем в
зеленой траве... Почему же он все-таки не поменяет старые
шорты? Всего-то нажать на Кнопку — нет ничего проще. Она
к завтраку всегда меняла платье. И перед тем как нажать на
Кнопку, специально ничего не уточняла. Ей нравились сюрпризы. Фасон платья был всегда один и тот же, но цвет и отделка каждый раз менялись — хоть какая-то новизна, когда вокруг никакого разнообразия... Сегодня, например, платье
сливового цвета с белыми чайками...

[ 5 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Плакучая ива за все эти годы совсем не изменилась. Хоть
бы один листок добавился или облетел. Дерево было сделано
из пластмассы. Трава тоже. С голубого свода и охристых стен
транслировалось пение птиц. Совсем, как живое, даже не отличишь... Иногда легкий ветерок покачивал длинные ветки
дерева. По траве и мху можно было ходить босиком: они были свежими и мягкими. Камни в фонтане — из бетона. Но хотя бы вода — настоящая.
Жим, да, он изменился... И изменился он уже давно: зная
правду, нельзя было этого отрицать. Но “давно” — это сколько? Как определить, если больше нет ни месяцев, ни лет. Время бежит и бежит, но кроме дурацких, показывающих неизвестно что часов в гостиной, никто больше его не считает.
О, мой Жим, мой дорогой, что же ты наделал? Разве это
возможно? Ты...
Как он красив... Сколько же, действительно, ему лет? Теперь уже и не скажешь, да и как узнать — без календарей, дней
рождений, Нового года? Шестнадцать лет? Шестнадцать
дней! Шестнадцать секунд! Мой малыш, я только что подарила ему жизнь...
Клонящиеся к земле ветки плакучей ивы прогибались,
будто хотели дотронуться до него — воплощения невинности
и безмятежного отдыха. Он спал на спине, во всем его теле
разливался покой, и мышцы были расслаблены, как у кошки,
правую руку он закинул за голову, повернутую в профиль,
пальцы ласкали кудри...
Отсюда, на расстоянии, был лучше виден изгиб его ресниц на фоне скул. И в кого у него такие ресницы? И цвет волос? Отец — блондин, а у нее волосы рыжие, цвета красного
дерева... От какого предка, затерявшегося во тьме времен, он
унаследовал свой божественный профиль, нос, продолжающий линию лба, совершенные губы? И глаза, в которых можно было утонуть...
Однажды, еще во время беременности, она видела похожее лицо. На рисунке Густава Моро. Там, где Несс хочет похитить Деяниру. И она загадала, не удержавшись: “О, пусть
мой сын будет на него похож!” Правда, она тут же с ужасом
одернула себя: Несс был кентавром! А четвероногий ребенок
ей не нужен... Но, может, ее желание в какой-то мере исполнилось? Говорят, если беременной женщине сильно захочется клубники — ждите ребенка с красными пятнами...
Слава Богу, у Жима никаких пятен не было... И у Жиф тоже... Когда они родились, она внимательно их осмотрела. Кожа у них была такой мягкой...
Жим открыл глаза, увидел мать и улыбнулся...

[ 6 ]
ИЛ 7/2023

С каштановыми волосами сочетались его глаза — карие с золотым отливом. Его взгляд излучал свет и дарил радость, источник которой никогда не иссякал. Когда Жим смотрел на мадам Жонас, она таяла от счастья. Дочь она, конечно, тоже
любила, но к сыну у нее было особое отношение. Как и у большинства матерей. Так уж заведено природой.
Секунда, всего одно движение — и он уже был на ногах, гибкий и легкий. Он всегда так просыпался. Он молниеносно преодолел расстояние, отделявшее его от матери, обнял ее, поцеловал ее щеки, нос, лоб, губы... Она с раздражением оттолкнула
его... Хотя раздражения здесь было меньше, чем печали.
— Отойди! Как ты можешь меня обнимать после всего, что
ты сделал?
— А что я сделал?
— О Господи, так и есть, — вздохнула она, — он даже не знает, что плохого он сделал...
— Я причинил зло, кому? Я что-то сделал плохое тебе? Тебе?
— Ты сделал не что-то плохое, большой глупый мальчик,
ты совершил ПЛОХОЙ ПОСТУПОК! Но ты даже не знаешь,
что это такое...
— А вот и знаю!..
Он ущипнул сверху свою левую руку, повернул посильнее,
потом закричал “ай” и начал смеяться. Он сказал: “Это и есть
плохой поступок...”
Она только покачала головой, растроганная до глубины
души.
— Мой ангелочек! Твоя душа чище, чем душа розы, как же
ты мог это сделать?
Он стал серьезным, сел перед ней на колени, окинул ее лицо тем взглядом, в котором полыхало солнце всей любви на
земле, и очень тихо спросил: “А что такое “роза”?”.
Он без конца задавал вопросы. Стоило ему услышать новое
слово, как он тут же спрашивал, что оно означает. Что это, камень? А что такое “море”? Как ему объяснить? Даже у отца иногда не хватало терпения, чтобы ему все втолковать. От него не
было никакого спасения. Что такое роза? Она вспыхнула:
— Поищи сам! Оставь меня в покое, у меня уже от тебя голова идет кругом, исчезни!..
Он побежал прочь, смеясь.
— Я спрошу у Царя зверей! — крикнул он матери.
Он запрыгнул на спуск, идущий на этаж с животными. Царем зверей был лев. Жим всегда его так называл. Царю зверей он задавал все вопросы, на которые мать и отец не могли

В который раз она пожалела, что сыну, кроме ее Лафонтена,
нечего было читать. Вообще-то им ужасно повезло, что в день
большой демонстрации, шестнадцать лет назад, у нее в сумке
лежал Лафонтен. Книгу ей подарила учительница начальной
школы по случаю окончания первого класса. Она взяла с Люси обещание, что та обязательно прочтет басни. Но Люси,
хоть и пообещала, книгу так и не прочла — не было времени.
Зато она всегда держала ее под рукой, на случай, если выдастся свободная минутка. В день свадьбы она принесла книгу в
церковь. Священник решил, что это молитвенник. И на большой демонстрации Лафонтен, конечно же, был в ее сумке, рядом с вязанием. Какое счастье! Иначе они бы здесь вообще остались без книг! Просто невероятно, как об этом можно было
забыть... Но месье Же говорил, что сделал это нарочно, а книги пропитаны мирским ядом — ложными идеями, насилием и
глупостью. И еще они передают научные знания, из-за которых все пошло прахом. Забвение и возвращение к истокам —
вот путь к спасению. Пусть дети — строители нового, возрожденного мира — решат, о чем писать в новых книгах.
Она знала, что месье Же был отчасти прав. Лафонтен стал
для Жима и Жиф букварем, по которому они научились читать. Теперь они и вправду думали, что животные разговаривают!.. Как в книге. И Жим всерьез полагал, что лев ответит
на все его вопросы, как только проснется. Лев, Его Величество, Царь зверей!.. Бедный ангелочек...
Жиф вроде не такая наивная. Она хотя бы вопросов не задает. И не строит воздушных замков. Она довольствуется радостями своей маленькой вселенной: успеть бы все попробовать! Весь ее мир — на расстоянии вытянутой руки. Как у
ребенка, который еще не научился ходить. И не нужно ему ни
бежать, ни лететь. А Жим, ее дорогой мальчик, томится, как
птица в клетке. Его тянет ввысь...
Мадам Жонас постучала в дверь мастерской мужа и застыла
у входа — он давно отучил ее являться сюда без спроса. Месье

[ 7 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

или просто не хотели отвечать. Но лев тоже молчал в ответ:
он спал, устроившись рядом с дремлющей львицей.
Прошло уже шестнадцать лет с тех пор, как все животные
спят.
Жим растянулся на прозрачном полу. Царь зверей был
прямо под ним и, как обычно, лежал, не шелохнувшись. Жим
спросил у него:
— А что такое “роза”?
Жим был уверен, что лев ответит на все вопросы, когда
проснется. И про розу он ему тоже расскажет.

[ 8 ]
ИЛ 7/2023

Жонас никому не разрешал входить в эту комнату. Но однажды
она все-таки туда заглянула. Беспорядок, царивший в мастерской, не поддавался никаким описаниям: инструменты, перегруженные полки, разноцветные провода, извивающиеся в
разные стороны, станки с маленькими крутящимися механизмами, стена со светящимися экранами, выстроившимися вокруг пыльной черной доски.
В этом царстве машин все для нее так и оставалось чужим и, пожалуй, даже пугающим. Поэтому мадам Жонас не стала требовать
для себя особых условий: не входить — так не входить. К тому же
история с вязальной машиной “Супер-2000” глубоко врезалась ей в
память. Сколько же хлопот принесло ей это “чудо техники”! Милая, дорогая вязальная машина! Без нее они с Анри, может, никогда бы не встретились. И потом ничего бы не случилось...
Месье Жонас отрыл дверь и вышел из комнаты. Зачем он
отрастил бороду? Была бы она прежней — густой и красивой
бородой... Но от всей бороды осталось только несколько свисающих волосков. Как у китайского чиновника, мандарина,
если бы он вдруг стал блондином...
— Тебе гораздо лучше без бороды... — в очередной раз заметила она.
— Да знаю, знаю, завтра подстригу.
— Ты всегда говоришь одно и то же! Вот подберусь я к тебе, когда будешь спать, возьму ножницы и щелк...
Он посмотрел на нее с большой нежностью, к которой
примешивалась добрая ирония, и тихо сказал:
— Ну, тут ты мастер! Пока я сплю, ты столько важных дел
успеваешь переделать!..
При воспоминании о том дне у нее ком подкатил к горлу.
Стало и горько, и радостно одновременно. Она прижалась к
мужу и заплакала.
— Анри, мой Анри, мой Анри...
— Ну ладно, любовь моя, ну ладно...
— Все, что с нами произошло... Все это, все это...
— Но разве это не чудо? Благодаря тебе, все так хорошо началось... И все могло бы закончиться так плохо...
Она по-прежнему шмыгала носом. Он достал из кармана
своего белого халата маленькую отвертку и, следом за ней, лоскут ткани, пропитанный меловой пылью, которым вытер ей
глаза и зажал нос.
— Ну, давай! Раааз!
Она высморкалась.
— Теперь ты вся белая... И похожа на Пьеро...
Он стер поцелуями все пятнышки мела с ее лица. И вот
она уже улыбалась от счастья.

Жиф лежала в постели у себя в комнате и медленно просыпалась. Не то, что Жим — он пробуждался мгновенно. А Жиф,
как кошка, растягивала удовольствие от состояния полусна, когда уже не спишь, но еще и не бодрствуешь. Это было так приятно. Она чувствовала лишь тепло своего тела, которое было
рядом и одновременно где-то далеко. Легкое и тяжелое. Жиф
почти отделилась от него. Простыни ласкали кожу. Тело служило укрытием, где можно было спрятаться, свернувшись клубочком, и в то же самое время бродить повсюду: прыгнуть в воду фонтана, прижаться к брюху спящей самки оленя, сидеть на
коленях у мамы, которая нежным голосом поет песню про то,
что надо глазки закрывать, и спать, спать, спать... Нигде ей не
было так хорошо, как внутри своего тела — вдоволь отдохнувшего и растянувшегося на синей простыне. Хорошо, хорошо,
хорошо... Если бы она и вправду была кошкой, она замурлыкала бы, закрыв глаза. Но она никогда не слышала, как мурлычет
кошка. Ведь кот и кошка спали. И мыши спали, устроившись
между кошачьих лап.
— Жиф, — раздался голос месье Же, — нужно просыпаться, детка... Я хочу, чтобы все собрались в гостиной, когда Часы объявят одиннадцать. Мне нужно с вами поговорить. Времени осталось немного...
— О!.. — вздохнула Жиф. — Я хочу спать!..
— Не обманывайте, у вас уже сна ни в одном глазу, — ответил месье Же — мягко, но так, что и не поспоришь.
Она приоткрыла один глаз. Потом другой. “Глазки голубые,
как у папы”, — говорила мама. Стены комнаты были покрашены в нежно-розовый цвет с легкой примесью охры. Из мебели
была одна кровать. К комнате примыкала ванная с туалетом.
Дверь, выходящую в коридор, Жиф никогда не закрывала.
Она несколько раз зевнула и потянулась из чувства протеста: вот как она еще хочет спать! Голос месье Же настигал их

[ 9 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Но потом снова помрачнела и сказала:
— И что теперь? После всего, что наделали дети? Мы и
вправду в опасности?
— Да... Конечно... Но не волнуйся, мы обязательно что-нибудь придумаем...
— Я знаю, что ты справишься. Ты такой умный! Всегда
удивлялась, как ты связался с такой простофилей, как я...
— Потому что ты самая красивая на свете...
Он всегда ей это повторял. И хотя она и знала, что его слова далеки от правды, ей все равно было приятно.
Теперь, конечно, его трудно было упрекнуть во лжи. Ведь
на Земле осталось только две женщины: она и Жиф.

[ 10 ]
ИЛ 7/2023

повсюду. Но видел ли он все и вся? Этого Жиф не знала. Но
вела себя так, как будто он был вездесущ.
— А сейчас Часы что говорят? — спросила Жиф.
— Часы, сколько сейчас времени? — спросил месье Же.
— Пора подниматься, — проворчали в ответ Часы. — Давно
пора!..
— О, если слушаться всяких, будешь всегда бегать с высунутым языком!..
Она показала в ответ язык и опять закрыла глаза. Но спать
ей, действительно, уже не хотелось. И от стены шел такой
приятный запах...
Она села, положила подушку под спину, открыла перегородку в стене и выдвинула поднос над кроватью. На нем стояла
большая, дымящаяся кружка кофе с молоком и лежали два горячих, золотистых круассана. На самом деле, никакой это был не
кофе с молоком. Но откуда ей было знать! В конце концов, вкус
старых добрых масляных круассанов был воспроизведен безупречно. Масла она, конечно, никогда в жизни не видела...
Стряхивая крошки с груди, она коснулась своих прелестных,
податливых сосков, и они чуть вздрогнули в ответ. Она задвинула обратно поднос, закрыла перегородку и побежала к уже наполненной ванной. Бултых! В ответ со дна ванной побежали
бесчисленные пузырьки. Она вертелась туда-сюда. Буль-бульбуль, — щекотали пузырьки. Она смеялась. В синей воде все ее
тело казалось одним светлым пятном цвета соснового дерева.
Сосну она, конечно, тоже никогда не видела: ни целиком, ни
распиленную на доски. Короткие, прямые волосы, разбитые на
озорные пряди, кожа и маленький завиток внизу живота — все
было светлым. Блондинка — с головы до пят. Только острия сосков слега коричневели. Она закрыла глаза. Вода с пеной мягко
окутала ее тело и несла куда-то. “Интересно, где сейчас Жим? —
подумала она. — Наверняка, у животных... Когда месье Же закончит со своими разговорами (что он там хочет сказать?), она
возьмет Жима за руку, и они смогут опять...”
В первый раз у них смешно получилось. Они лежали на
траве, на этаже с животными, и смотрели на прекрасную спящую газель, сомкнувшую длинные ресницы. Стенки клетки
были прозрачными. Трава чертила дорожки и круги, оставляя
зазоры, через которые можно было смотреть вниз. Рядом с газелью спал лев. А еще дальше — корова, у которой вымя распухло от заморозившегося молока. Возле нее разместились огромный конь першеронской породы с кобылой и черная
курица с дюжиной цыплят, разбежавшихся в разные стороны.
Они лежали рядом на траве и смотрели на газель. Жим и
Жиф бывали здесь каждый день, но зрелище им не надоеда-

Шестнадцать лет назад... Нет, все-таки семнадцать лет назад, если верить Часам в гостиной, — старые сумасшедшие хоть и несут чепуху, но остаются точными... Где-то в коммуне Лапрюнь,
на границе Бурбонне и Оверни, закончился рабочий день Люси, в те времена еще не носившей фамилию Жонас. Уже неделю Люси безуспешно продавала последним крестьянам Центра
самую совершенную машину для вязания “Супер-2000” с жидкой
шерстью и встроенными красителями — чудо химической промышленности, машиностроения и электроники. Клавиатура,
напоминающая пишущую машинку, держалась на тонких, как у
цапли, ножках. От нее отходило несколько трубок — емкостей
для шерсти и красителей, похожих на усеченные трубы органа.
Выбираешь на клавиатуре модель, жмешь на кнопку “м”, машина начинает гудеть — и вот уже ползет, пробираясь между четырьмя ножками, окрашенное и высушенное изделие — желан-

[ 11 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

ло: пятнистая шкура, окрашенная в два цвета, белый и рыжеватый, длинные-длинные тонкие ноги, глядя на которые сразу же хотелось посмотреть, как она несется вперед, узоры коротких, заостренных рогов, длинные светлые ресницы
вокруг огромных закрытых глаз.
— У нее голубые глаза, как у меня, — сказала Жиф.
— Да ну! Они карие, как у меня, — сказал Жим.
Они спорили, толкая друг друга. Он бил ее кулаками, она
вцепилась ему в волосы, они кричали, смеялись, перекатывались друг через друга. И тут она с удивлением сказала:
— О, что с тобой случилось?
И, чтобы выяснить все до конца, запустила руку в его
шорты.
— О!
Она сняла с него шорты, чтобы было лучше видно. Стоя на
коленях в траве, они оба рассматривали и трогали “то, что с
ним случилось”... Это было забавно! Но еще забавнее было то,
как это подействовало на нее: внутри все перевернулось, все
горело — грудь, живот, голова... А потом... Теперь она уже не
могла восстановить точную последовательность событий. Но
“то, что случилось с Жимом”, быстро нашло способ, как войти
в нее, и отыскало место, будто специально созданное для подобных занятий...
В первый раз все получилось как-то странно. Но они практиковались дальше. И новые попытки были прекрасны, да,
упоительно прекрасны!
Нужно было бы рассказать обо всем маме. Она, наверно,
еще не знала, как можно использовать это место. Знала бы,
рассказала. А то ни разу и словом ни обмолвилась.

[ 12 ]
ИЛ 7/2023

ный свитер или пара носков. Производство свитера большого
размера занимало семнадцать секунд.
Но иногда случались накладки. Как во время последнего показа получасом ранее, когда машина отказалась работать на глазах у старой раздражительной крестьянки. В панике Люси хорошенько тряханула устройство, и “Супер-2000” внезапно
выплюнула на нее монстра из чистой шерсти, описать которого было сложно: вместо тела — грязно-коричневая, размером с
оплетенную бутыль, масса, на голове — желтая шапочка, вокруг
шеи намотаны разноцветные носки, а кожа усыпана множеством розовых отростков-пальцев от перчаток детского размера.
Старая крестьянка посмотрела на “дитя” машины с удивлением, которое сменилось отвращением и нараставшим ужасом. Люси быстро упаковала вещи и скрылась в маленьком самолете, оставленном на соседнем поле. Она поникла духом.
Бернар, директор по продажам, обещал, что она скоро “сорвет большой куш”...
— Триста семьдесят одна ферма! Вы не поверите, но во Франции еще не перевелись настоящие фермы с настоящими крестьянскими семьями! Да! Это правда! Они затерялись среди равнин
или спрятались высоко в горах... И никто еще не прощупал эту
почву — фермеры же так далеко... Но мы их откопали! Вы пойдете туда напролом и продадите наше чудо! Обрабатывайте бабушек — да они у вас товар с руками оторвут! Зимними вечерами наша машина будет их так развлекать, что они с ума сойдут от
счастья! Телевизор бабкам уже в печенках сидит... По самым
скромным подсчетам, вы там напродаете не меньше двухсот
штук! А может, и больше! А если они захотят расплатиться наполеондорами, сделаете им скидку... Десять процентов... Двадцать!.. Черт, можете дать даже тридцать процентов!.. Денежкито у них есть! Они все запасливые! Видели, что случилось со
швейцарским франком, как он обвалился? Надо же! Куда мир катится... Все эти слухи о бомбах... Все с ума посходили! Мир сошел
с ума!
Она так и не продала ни одной вязальной машины...
Зато поняла простую причину своего поражения: зачем
женщинам покупать такой сложный и дорогой прибор, когда
можно взять в руки пару спиц и связать свитер?
Перед тем как лететь в Бретань, ей нужно было наведаться еще на двенадцать ферм в Центре. Но она уже знала, чем
все это закончится. Ничего у нее не купят.
За окном самолета проплывали печальные пейзажи Бурбонне
с опустевшими пастбищами и скотофермами: прямоугольные бетонные блоки зданий врезались в плавные изгибы холмов. В нача-

Самолет летел почти бесшумно. Люси стало грустно и одиноко. Ей вдруг пришло в голову, что ее жизнь ничем не отличается от жизни животных на скотофермах: их загнали в угол и
нагрузили бесконечной, не приносящей радость работой, от
которой одно спасение — смерть.
В тридцать два года она так и не нашла ни настоящей любви, ни своего дела. Смысл жизни... Сколько лет она его безнадежно искала? А есть ли он вообще? Неужели наш удел — тратить все силы, чтобы не сдаваться?
Растратить молодость напрасно...
Потерять желание быть молодым...
Отдать себя без сопротивления жерновам времени, трубка — в клюве, бесперебойный отсос отходов, и так до последнего йогурта...
А потом, днем раньше, днем позже, новая Бомба все-таки
взорвется, и в один миг положит конец всей этой нелепице.
Не лучше ли решить все прямо сейчас и развернуть в пучину реки Алье, над которой она как раз пролетала, оранжевый
двухместный самолет...

[ 13 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

ле путешествия инженер-энтузиаст, специалист по сельскому хозяйству, показал ей одну скотоферму. Коровы, множество коров,
затянутых в нейлоновые смирительные рубашки, выстроились в
одну линию в рядах из узких прямоугольных ящиков... Питательная трубка, опускавшаяся на дно желудка, торчала из пасти каждого зверя. Пережеванная трава, смешанная с порошком из морских водорослей, двадцать четыре часа в сутки поступала по ней
в четвертый отдел желудка коров. Сзади каждой единицы скота
труба с вакуумным присосом поглощала все жидкие и твердые отходы. Отходы отправлялись по трубе в преобразователь, который немедленно превращал их в гранулы. Конвейеры бесперебойно доставляли гранулы в кормушки акселерированных
куриц-несушек, которые без конца ели и неслись.
“Доярка-трансформер” непрерывно доила коров и выдавала прямоугольники упакованного масла и миллионы баночек с йогуртом.
Молочная сыворотка стекала в месильную машину свинарника. С другой стороны туда же отправлялся бесперебойный поток куриц, прекративших нести яйца. Дойдя до главного рубежа — последнего яйца, они были изношены до предела. Что от
них оставалось? Кости, немного содранной кожи, истертый
клюв и два-три пера. Мешалка соединяла останки куриц с сывороткой. Потом измельчитель делал смесь — кашу, которую обожали свиньи.
А заканчивалось все сосисками.

[ 14 ]
ИЛ 7/2023

И тут двигатель действительно заглох, и самолет стал накреняться набок. Божественное желание жить тут же вернулось к Люси, и она вцепилась в рычаги управления.
Мотор не заводился. Самолет быстро опускался. Несущие
винты, работающие по инерции, еще удерживали его в воздухе. Люси заметила восходящий воздушный поток, увенчанный небольшой дождевой тучей, и направила туда самолет.
Потом она развернула самолет в сторону и смогла посадить
его в целости и сохранности в узкой долине Ардуазьер, на зеленой площадке ПК 27.2.
Когда Люси ступила на землю и коснулась травы, она и
предположить не могла, что в этом самом месте, совсем скоро, в ее судьбе произойдут удивительные перемены...
ПК 27.2 — так сокращенно назывался 272й Продовольственным комбинат, перед которым приземлилась Люси. Он был
недавно запущен в работу Министерством продовольственной промышленности. На одном из склонов долины на километры растянулись принадлежащие комбинату постройки с
зубчатыми контурами этажей и подвесными садами, но противоположный берег был не тронут. Хлеб сеяли на последнем этаже в гидропонных баках. За несколько дней зерна
прорастали и созревали колосья. Затем урожай собирали,
размельчали, замешивали тесто и за считаные минуты выпекали прямоугольные буханки, которые отправлялись на первый этаж, упаковывались по двенадцать штук и по трубопроводам доставлялись в городские агломерации. Трубопроводы
были теплоизолированными. Хлеб доставлялся свежим.
Директор комбината, государственный чиновник, недавно обратился за консультацией к Анри Жонасу — эксперту
широкого профиля, несмотря на юный возраст прославившемуся во всем мире. Директор как раз описывал гостю тяжелое
положение, в котором находилось предприятие.
Жонас стоял в его кабинете перед стеклянной дверью, выходившей на закрытую террасу, где росли разноцветные петуньи. Он слушал рассказчика с улыбкой и покачивал головой. На вид Жонасу можно было дать не больше двадцати лет.
Вероятно, Жонас стриг себя сам: короткие, светло-пепельные, жидковатые волосы разделял нечеткий пробор на левую
сторону. Глаза у Анри были голубыми.
Не произнеся ни единого слова, он поднял правую руку и
указал на какой-то объект за стеклом. Это был идущий на посадку самолет Люси.
— Месье, вы меня вообще слушаете? — спросил раздраженный директор.

[ 15 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Да, конечно, конечно! — сказал очень мягко Жонас, повернувшись к нему с улыбкой.
Его глаза тоже улыбались и сияли, как майское солнце на
голубом небосклоне.
— Вот и хорошо! — проворчал чиновник. — Резюмируя сказанное...
Но как можно доверять такому мальчишке?
— Вот уже семнадцать недель, как на нашем предприятии
выпускаются буханки хлеба толщиной десять сантиметров,
вместо положенных девяти. В результате мы работаем себе в
убыток и рискуем выйти за рамки бюджета, предусмотренного девятым планом. Ни один из инженеров не может найти
причину сбоя, ни здесь, на комбинате, ни в районе, ни в министерстве, ни в конструкторских и монтажных компаниях,
ни в ста двадцати центрах сервисного обслуживания...
— Да, да, да... — мягко сказал Анри Жонас.
На Жонасе были помятый во время полета пиджак и брюки в складках, все — табачного, зеленовато-коричневого цвета. Рубашка — без воротника, неопределенного сине-голубого
оттенка. Его нельзя назвать болезненно худым, но он строен
и подтянут, роста не выдающегося, но выше среднего. При
ходьбе постоянно смотрел под ноги, выгибая спину дугой. На
самом деле, то, что было под ногами, его мало интересовало.
Просто так ему легче сосредоточиться, предаться своим мыслям. А их в голове Жонаса умещалось великое множество. Он
был не только гением в области электроники, но и королем
изобретателей. На счету Жонаса создание лекарственного
препарата и несколько сертифицированных разработок в области биологии животных и растений. Он полагал, что живые механизмы — творения природы — работают значительно эффективнее машин, придуманных людьми.
Жонас склонился над генеральным планом, который директор разложил на своем рабочем столе из стекла и красного дерева. Несколько минут Жонас внимательно изучал план,
водил пальцем по чертежам, бурча что-то себе под нос. Потом повернулся спиной к плану и стал ходить кругами по просторному кабинету, опустив голову и засунув руки в карманы
пиджака. Иногда на пути Жонаса попадался какой-нибудь сотрудник, входивший или выходивший из комнаты. Натыкался он и на самого директора, от волнения выделывавшего не
круги, а зигзаги. Наконец, Жонас остановился, поднял голову и улыбнулся с восторгом и удивлением ребенка, проснувшегося рядом с живым зайчиком.
К нему вернулся дар речи:
— Я думаю, что, может быть...

[ 16 ]
ИЛ 7/2023

Он вышел из комнаты уже с готовым решением. Преодолевая одним махом по две ступеньки, Жонас добрался по лестнице до седьмого этажа. За ним следовала процессия служащих —
директор, заместители директора и все секретари с болтающимися на цепочках маленькими записывающими устройствами.
Жонас вошел в кондиционированный приборный отсек,
где хранилась память главного компьютера комбината и запер за собой дверь.
В ярко освещенном помещении стояла тишина. В центре
стены в глубине отсека светился блок памяти — гладкий прямоугольник из желтого металла, размером не больше почтовой марки. В этом носителе хранились миллиарды команд и
миллиарды миллиардов возможных сочетаний его молекулярных компонентов. Он был центром, где начинались и заканчивались все процессы, происходившие на предприятии.
От блока памяти по перегородке ползли электронные платы,
оплетая своей волнистой сетью все стены комбината.
Жонас достал из правого кармана пиджака маленькую отвертку с желтой прозрачной ручкой. Стержень у нее немного
искривился, а наконечник стерся, как у видавшей виды зубочистки. Он поставил жало отвертки где-то у северо-восточного края блока памяти, слегка царапнул, выпрямился, вышел
из помещения и сказал директору:
— Теперь все должно работать...
Уже через две минуты директор измерял с помощью
раздвижного калибра горячую буханку хлеба.
— Девять миллиметров!.. — сказал он сдавленным от волнения голосом. — Спасибо, месье Жонас...
Подписав в шести экземплярах форму № 91.742 B 72 бис, в которой оговаривалось, что расчет с ним будет произведен в течение одного-двух лет, Жонас вышел из здания комбината и
тут же закрыл глаза. Солнце ослепило его: оно было совсем
близко, в каких-то двух метрах от него, только руку протяни.
Потом снова медленно открыл глаза, заранее зная, какой
ему откроется вид: женская попа, втиснутая в желтые шорты,
купалась в лучах закатного солнца. Верхняя часть тела женщины была полностью погружена в моторное отделение самолета. На то, что было доступно для обозрения и заканчивалось где-то в траве, было приятно смотреть. Картина
радовала глаз Жонаса, но не будила в нем вожделения.
Дожив до двадцати восьми лет, он еще ни разу не был с
женщиной, что его совсем не беспокоило. Организм Жонаса
функционировал особенным образом — работал в основном
мозг. Он полностью отдал себя электронике и механике —

В ее жизни уже было несколько мужчин, с двумя или тремя из
них она даже жила: с кем-то — дольше, с кем-то — меньше. И залетные гастролеры, и более или менее постоянные ее партнеры не
были какими-то особенными скотами или эгоистами. Они просто были такими, как все. Они приходили и уходили или даже оставались жить с ней, но так по-настоящему с ней и не сблизились,
смотрели на нее, но не видели, слушали — но не слышали. Они говорили, но все пустое, вколачивали в нее ритмы отбойных молотков и быстро-быстро уходили ранним утром, а ее жажда так и
оставалась неутоленной, и она дрожала от холода, как будто их
пресловутая “любовь” — всего лишь налетевшим зимним ветром.
Но этот мужчина не такой! Она была в этом уверена, хотя
ничего о нем толком не знала — даже его имени.
Когда он ей улыбнулся, в его голубых, чистых глазах она
разглядела нетронутую детскую душу, которая останется такой и до, и после его смерти.
Когда Жонас наклонялся к мотору, она убеждала себя, что
все выдумала и таких мужчин просто не существует... Но стоило ему опять появиться и взглянуть на нее с улыбкой, как она
уже снова верила тому, что у нее перед глазами. Ошибки быть
не может: он чист, как горный родник...
Вечерело. Маленькие зеленые лягушки во влажной траве
долины затянули свои нелепые любовные песни, раскрывая

[ 17 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

дисциплинам, в которых необычайно одарен. Сексуальность
же была погружена в своего рода спячку.
Он слышал рычания, проклятия и крики “ай”, которые издавала голова, венчающая невидимый торс. И вот, наконец, она
вынырнула наружу и замаячила над мотором. Хозяйка головы
сосала палец. Волосы у нее были рыжими и на солнце отливали
красным цветом. Жонас подошел, предложил помощь и улыбнулся.
Люси посмотрела на него, и больше не могла думать ни о
пальце во рту, ни о том, чтобы что-то ответить. Слава Богу,
дыхание дается нам без особых умственных усилий, а то бы
она и дышать перестала...
Наконец к Люси вернулся дар речи. Она вынула палец изо
рта и заговорила.
— О, да! Да, да, спасибо!
— Наверно, ничего серьезного, — сказал он, вынул из кармана маленькую отвертку и, в свою очередь, стал копаться в
моторе.
Она стояла рядом и смотрела, как Жонас работал. Каждый раз, когда он распрямлялся, она внимательно изучала
его, даже не пытаясь скрыть удивления.

[ 18 ]
ИЛ 7/2023

рты во всю ширь. Люси задрожала от холода, почувствовала,
как ноги у нее становятся ватными, и оперлась о самолет, чтобы не упасть. Жонас выпрямился во весь рост. Он сказал, что
теперь все в порядке, поломка устранена...
В мгновение ока она взяла себя в руки и прияла решение.
Этот мужчина — сокровище, такого не сыщешь на всем белом
свете. Она не даст ему снова уйти в неизвестность, из которой он так неожиданно возник. Она завоюет его, и он останется с ней. Он будет ее мужем, возлюбленным, ребенком. А
она станет его оберегать, успокаивать, защищать и любить...
А если другая женщина осмелится к нему приблизиться,
она ей все кости переломает и лицо расцарапает. Ведь он моложе ее, а вокруг столько юных голодных волчиц, готовых
прыгнуть на невинных мальчиков...
Боже, как же он молод! Это просто безумие! Она была уверена, что он еще никогда... И пусть, да здравствует безумие!
Раньше она была гораздо умнее! Но, сказать по правде, и повода для настоящих безумств у нее никогда не было. Как он сумел за столько лет не попасться в их лапы? Дура, дура, дура!
Ангел, агнец, сама невинность!
— Вам куда? — спросила она резко.
Она знала, вопрос глупый: она встретила его в глубокой
провинции, у него не было ни багажа, ни шляпы, он, вероятно, жил где-нибудь поблизости и никуда не собирался. Однако он ответил, ничуть не удивившись:
— В Париж...
— И я! Прекрасно, я вас подвезу!
Через тридцать секунд они уже взмыли ввысь, и на высоте
десяти тысяч футов им снова засияло солнце. Смеясь от радости, она взяла курс на север, попрощавшись с Лимузеном,
Бретанью и остальными провинциями. Полыхал закат. Она
увидела на горизонте Луару, подернутую розовым предзакатным туманом, и заявила, что голодна. Там, рядом с Ла-Шарите-сюр-Луар, была чудесная гостиница.
Она приняла ванну и стала расчесывать волосы, потом опрыскала себя духами, снова взялась за расческу, с особой тщательностью почистила зубы, разбросала на полу все содержимое чемодана, чтобы найти прозрачный халатик, заранее
зная, что его там нет, уселась голышом на краю кровати и призналась самой себе: она поддалась панике.
Сердцебиение участилось до ста двадцати ударов в минуту,
ладони вспотели, щеки горели, волосы топорщились вокруг головы, как у “Черных пантер” из семидесятых. Она встала и заставила себя сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы

Он ответил, что согласен. Но голос его прозвучал так, как будто
он ни капельки не рад... Где его так воспитали? Их, естественно,
поселили в смежных комнатах. Скоро она постучалась к нему,
предлогом послужил карандаш. Во внутреннем кармане пиджака рядом с небольшим блокнотом на спирали у него лежало три
пишущих устройства: маркер, шариковая ручка и электрический карандаш. Больше он ничего с собой в дорогу не брал. Так,
налегке, он колесил по миру, делал покупки только по мере необходимости, оставляя в отелях ношенную одежду и отслужившие свой срок предметы. Все документы он помнил наизусть.
Кроме уловки с карандашом, она ничего не могла придумать. Когда он протянул ей карандаш, она поблагодарила его и
застыла, не говоря ни слова. Она все ждала, что он обнимет ее
или хоть что-нибудь сделает. Перед выходом она чуть-чуть приоткрыла молнию на белом свитере — не слишком вызывающе,

[ 19 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

успокоиться. Прямо перед ней было зеркало шкафа. Она посмотрела на себя и немного приободрилась. Да что этому господину вообще нужно? Она стройна и выглядит, как девочка. Но и
формы присутствуют — не хватало еще так отощать, как эти девицы: куда ни сядут, везде прорезают дыры своими костями...
Красивая, полная, округлая грудь. Но, может быть, он поклонник маленьких размеров? НЕТ! Без паники! Что за пессимизм!..
Да такую грудь еще поискать надо! Совершенство! Само совершенство!.. Узкая талия, нежные бедра, маленький, слегка свисающий животик... Ну и что? Живот — это в конце концов не суповая тарелка, поставленная между двумя костями, и не воронка
с дырой в виде пупка. Рука мужчины должна вести по животу,
как по кожуре спелого фрукта, а не искать там дно!.. Да прекрасный у нее живот! Золотой садик, за которым прячется ее аккуратное сокровище. Ягодицы так плотно прижаты друг другу, что
и комар не проскочит... Они разомкнутся, любовь моя, они откроются тебе, если захочешь, все эти богатства — для тебя, приди же за ними, возьми их, приди, приди, приди!
Но она прекрасно понимала, что он не придет!.. И что ей
придется все взять в свои руки!.. Ужасно. Ничего подобного с
ней раньше не случалось. Наоборот, ей все время нужно было
защищаться от разных торопыг, готовых уложить женщину,
где попало, — на ступеньке в метро или на подушечке с булавками. А потом их и след простыл! Но в таких ситуациях было одно преимущество — не нужно было мучиться вопросом, как все
обставить. А вот с этим!
После ужина она заявила, что боится лететь в Париж ночью, и они отправятся в путь на следующий день. Если он, конечно, не возражает провести в гостинице ночь.

[ 20 ]
ИЛ 7/2023

но все же... И сняла лифчик. Она чувствовала, что под свитером, как в кино, проступают соски. Но он туда даже не смотрел, идиот! Один шаг — и он был бы рядом с ней, достаточно
было сделать всего один шаг! Но он стоял как столб, ласково
смотрел на нее, ничего не говорил, не двигался и улыбался.
Почва уплывала у нее из под ног. Ей хотелось его покусать!
Она тихо пожелала ему спокойной ночи. Если бы ей пришлось говорить громче, она бы разрыдалась. Она развернулась и пошла обратно к себе. Она чуть было не хлопнула дверью, разделявшей их комнаты. Но, к счастью, в последнюю
минуту опомнилась и обошлась с дверью более гуманно — осторожно и мягко прикрыла ее. Пусть знает, что можно без
труда войти, задвижка снята.
И вот прошел час! А он и не шевелился! А завтра утром они
уедут, а потом потеряются в Париже, и она его больше никогда не увидит! Сначала Люси убеждала себя: “Он придет, когда
я буду принимать ванну, я изображу удивление и скажу: о! Я
прикрою руками грудь, но не до конца — не закрывать же ее
полностью!.. Пусть одна грудь случайно соскользнет в пену —
смущение мне к лицу...”. И ничего! Он не пришел! Он ничего
не сделал! И ничего не сделает! И если она не хочет его потерять, есть только один выход: она должна пойти к нему сама...
Пижама?.. Нет!.. Не будем усложнять... Да!.. Будем точны —
рубашка от пижамы. Она короткая, открывается спереди,
всего с одной пуговицей... И как же я буду выглядеть? Когда я
войду к нему, на что это будет похоже? Развратная девица! Я
продажная женщина! Я сошла с ума!.. Все, я туда не пойду!
Но я не хочу его терять! Решено — иду!..
Она зажгла все светильники и подползла на четвереньках
к щели под дверью: с другой стороны тоже горел свет. Она облегченно вздохнула, встала и аккуратно повернула ручку двери — шума она боялась, точно взломщик на своем первом деле. Она слегка приоткрыла дверь и прислушалась. До нее
донесся звук его спокойного, медленного, едва уловимого дыхания. Он спал... О Господи, положим, сон у него достаточно
крепкий... Но не слишком... Нужно лечь к нему...
Она вошла, ничего не задев, и тут вдруг оказалась в полной темноте — он задернул на ночь шторы. Она ловила звук
его дыхания и продвигалась вперед, наклонившись и выставив перед собой правую руку. Она дотронулась кончиком
среднего пальца до тыльной стороны его руки, лежавшей на
краю кровати, и чуть не закричала. Его дыхание прервалось.
Она тоже перестала дышать. Но он ДОЛЖЕН БЫЛ слышать
стук ее сердца, которое грохотало, как самый большой барабан в оркестре во время исполнения “Полета валькирий”.

[ 21 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Казалось, он не дышал целую вечность, но потом его дыхание восстановилось, он опять глубоко втягивал воздух, не меняя привычного ритма. Он не двигался, он продолжал спать...
Она обошла вокруг кровати, и снова целая вечность ушла на
то, чтобы бесшумно и мирно проникнуть к нему под одеяло...
Она была там... свершилось... она была рядом с ним! Он
был в нескольких сантиметрах от нее, а может, и ближе. Он
лежал рядом с ней. Это было чудесно, волшебно... Что бы ни
случилось дальше, она узнала вкус этого счастья. Она расслабилась — и нырнула в кровать целиком...
Она чувствовала его тепло всей левой стороной своего тела.
Ей было хорошо, так хорошо, как никогда раньше. Она могла так
лежать без движения рядом с ним, чувствуя его тепло, до их самого последнего дня на земле, потому что жить без него она уже не
хотела: она умрет в тот же миг, что и он, но это будет не скоро, их
ждет очень долгая жизнь, наполненная удивительным счастьем,
таким, как сегодня, в этот вечер и в эту минуту... Но, может быть,
он женат? Ее охватил леденящий ужас. Она была так взволнованна, так занята своей болтовней за ужином, что ей даже в голову
не пришло задать этот вопрос. Когда мужчина и женщина в первый раз встречаются, мужчина, в зависимости от образованности и душевных качеств, смотрит сначала на ноги, грудь или глаза. Женщина же изучает руки, чтобы выяснить, не женат ли ее
собеседник. Люси проверила — кольца у него не было, но...
Нет, нет, он никого не обманывал, с такими чистыми глазами и детской улыбкой это просто невозможно! И одет он
как попало: потертый костюм, в котором можно утонуть, старые нечищеные ботинки... Нет, он не был ни влюблен, ни женат, он даже не хотел понравиться. Ни одна женщина еще не
заняла места в его жизни!..
Она улыбнулась, немного успокоившись. В который раз
она отогнала от себя тревожные мысли. Она снова почувствовала его тепло. К тому же теперь горела и она сама. Она подумала... если у него нет чемодана... значит, нет и пижамы... тогда в чем он, в рубашке?... Медленно-медленно ее левая рука
стала прощупывать почву. Перемахнув через пустыню, кончики ее пальцев коснулись теплого бедра. Он спал без одежды. И опять не проснулся.
Тогда ее нога преодолела тот же путь и устроилась рядом с
его ногой: она была так же осторожна, как капитан нефтяного
танкера, пришвартовавший судно к городской набережной.
Его дыхание прервалось. Она тоже перестала дышать. Потом всколыхнулось одеяло, и его легкая рука коснулась ее бедра. Вопрошающая... Она снова задышала и положила свою руку
на его руку. Его рука застыла в нерешительности. Как малень-

[ 22 ]
ИЛ 7/2023

кий, встревоженный зверек, который думает, что о нем позабудут, если он не будет двигаться. Потом ее рука плавно развернулась и нырнула под его руку. Их пальцы соединились...
Она вздохнула. Она принята. Но даже одно слово сейчас
могло все разрушить, превратить в комедию или вызвать отвращение. Она поговорит с ним завтра...
Она приподнялась на локте и другой рукой начала исследовать его тело. Ну и ну! Он не был таким уж худым, как казался.
Мускулистые плечи, крепкие, хоть и тонкие, руки... У него не
было волос на груди. В темноте она улыбнулась этому приятному открытию: ее пугала пышная мужская растительность. Удлиненное туловище, узкая талия и... О, дорогая маленькая птица,
которая никогда не летала и забилась в испуге. Ее нежность вернет пташке покой: рука свила для нее гнездо, дала уютный дом,
укрыла в чехле. А потом оставила в покое, чтобы не спугнуть.
Люси снова легла на спину, притянула их сомкнутые руки к своей рубашке, довела их до пуговицы, а потом отпустила руку Анри. Петля была очень широкой, пуговица сразу же выскользнула... Свершилось! Он ее раздел!..
Смелая и робкая одновременно, легкая рука скользила под
полой ее рубашки, открывая первое чудо. Она кружила, поднималась, лежала без движения, перед тем как приступить к исследованию парного источника наслаждений. В это время ее рука
вернулась к забившейся птице, которая потихоньку набиралась
смелости. Она окружила ее теплом и нежностью, воодушевила,
чувствовала, как она растет и расправляет большие, взрослые
крылья, и осторожно направила ее к воротам мира.
Месяц спустя она стала мадам Жонас. Через два месяца она
забеременела. Через шесть месяцев ее гинеколог, доктор Сезам, объявил ей, что она ждет близнецов. Ей казалось, что во
всей Вселенной, на миллиардах планет, если они все-таки были
обитаемы, нет пары счастливей, чем они — он и она, она и он.
В ту знаменательную ночь в отеле на берегу Луары, когда
она привела Жонаса к началу всех начал, в тот момент, когда
она почувствовала, как он нежно входил в нее, она уже знала — так совершается чудо. А он за то время, что был в ней, от
начала и до конца, когда достиг самых ее глубин, пережил все
семь дней творения. И когда он занимался с ней любовью, ничего от него не оставалось, кроме закругленного, осязающего, восприимчивого кусочка плоти, проникавшего внутрь
нее, во впадину ее тела.
Он хотел бы замереть там навсегда. Но внутри какой-то глубинный, природный голос побуждал его двигаться, стать частью общего, вечного движения. Он начал медленно отдаляться, возвращаться снова, узнавать ее с осторожностью: он боялся

Зеленые, как листья на деревьях, слезы стекали по щекам мадам
Жонас. Она вытерла щеки рукой, всхлипнула и рассмеялась:
все, почистила, наконец, лук. Она отнесла луковицы в раковину, напевая “Алуэтту”: “Жаворонок, славный жаворонок, жаворонок, я тебя ощиплю”, потом вернулась и разложила на маленьком столике махровое полотенце, на котором был
изображен закат солнца в порту Сета, “ощиплю тебе головку”,
розовое море и оранжевое небо, а впереди — голубая лодка,
“ощиплю тебе бочок”. Она была счастлива. Она прекрасно знала, что мир сошел с ума, все трещало по швам и скоро покатится в тартарары, но это не мешало ей быть счастливой и даже веселой, “ощиплю тебе клювик”. Она была на девятом месяце
беременности.

[ 23 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

все испортить... И в жаркой ночи, в неизвестном мире, который
он только начинал узнавать, он дарил ей удивительные радости,
бесконечные, невообразимые, о которых она даже и предположить не могла... Она не могла поверить... Не может быть!.. Это
невозможно!.. Никогда!.. Никогда!.. Ты! Ты! Ты!..
И заговорила она с ним также, не слыша того, что срывалось с ее губ: теперь она уже не боялась показаться смешной.
Она говорила, потом стонала, кричала и, наконец, замолкла.
Когда все кончилось, она лежала перед ним, переполненная счастьем, как море, залитое солнцем. Благодарность и восторг заполнили его сердце: он делал ее счастливой и был счастлив сам. Из-за него она расцвела. В ее теле пело лето. Ее
плоть наполнилась жизненной силой, как поля с созревающими колосьями или персиковые деревья, готовящиеся к цветению. Теперь ей не страшны были ни холода, ни засуха. Она
больше ничего не боялась. Его нежность и восхищение перед
нею никогда не иссякали.
Она продолжала смотреть телевизор, следить за мировыми новостями, возмущаться происходившими событиями,
ставить подписи под заявками и петициями. Но потом снова
улыбалась. Тревога обходила ее стороной: она была слишком
счастлива. С ними не могло случиться ничего плохого.
Она помолодела, глаза стали больше и лучились, волосы развивались на ветру, а веснушки на щеках и носу стали похожи на
шумную толпу детей, высыпавших на перемену. Ей казалось, что
рот у нее слишком большой, подбородок слишком округлый,
нос мог бы быть не таким заостренным. Но для него она была совершенством: могла ли она просить Бога о чем-то еще? Жонас
говорил, что ей скоро исполнится пятнадцать. Конечно, он хотел ее порадовать, но и сам почти верил своим словам. И они
стали почти что правдой.

[ 24 ]
ИЛ 7/2023

Она вывалила на закат солнца килограмм моркови и, перед
тем как начать ее чистить, устроилась поудобнее сбоку от стола.
Теперь между ней и окружающим миром вставало препятствие
в виде округлившегося живота, и рукам становилось все сложнее перекинуться через эту пропасть. Она гордилась им, словно
он был такой же достопримечательностью Парижа, как Эйфелева башня. Она ждала ребенка от самого лучшего мужчины на
земле, от своего мужа, от своего Анри, от своего Жонаса. Любовь окрыляла ее: она готова была взлететь, как воздушный шар.
С каждым днем она все больше увеличивалась в размерах. Даже
в отсутствии Анри на душе у нее было радостно и легко, как никогда раньше. Со вчерашнего дня он был в Сиднее. Он надеялся,
что сможет вернуться домой вечером, чтобы не оставлять ее надолго одну. Он хотел быть рядом с ней во время родов. Она обещала, что дождется его. Она ничего не боялась: она знала, что
он думает о ней и защитит ее, где бы она ни была. Она была наполнена им до краев, она носила прямо перед собой его любовь,
она ходила по квартире, напевая песню, задевая животом все,
что попадалось ей на пути, “ощиплю тебе шейку”. Ничего ее дорогим малышам, там, внутри, от этого не будет! Она слышала их
сердцебиение — доктор Сезам дал ей свой прибор с наушниками. Их сердечки бились, как у двух маленьких птиц. Она знала,
что с детьми ничего не случится, пока они в ее утробе. Даже если семьдесят два этажа многоквартирного дома обрушатся на
нее со всеми семействами, а также посудомоечными и стиральными машинами, дети появятся на свет целыми и невредимыми. Лишь бы Жонас не опоздал! Она чувствовала, что время
пришло, расти больше некуда, иначе она лопнет или улетит...
Раздался звонок в дверь.
Она отложила морковь и нож, поднялась, как пузырь, устремившийся в воздух, развязала фартук, бросила его на полотенце — зеленеющие луга, мягко освещенные золотыми пуговицами, опустились на море с небом — и пошла открывать. Перед
ней возникло красное платье, украшенное огромным голубым
георгином: гостья была почти таких же внушительных размеров, как и мадам Жонас.
— Ты готова? — спросила Розелин.
Розелин была черна, как смерть, и родилась на Мартинике.
— О Господи! — воскликнула мадам Жонас. — Неужели сегодня?
— А ты что, забыла?
— Нет, что ты, конечно не забыла, просто я думала, что
это завтра... Заходи, садись, я пока оденусь.
Розелин вошла и осторожно присела на краешек кресла в зоне кухни, а мадам Жонас проплыла в направлении зоны для

Хотя Розалин была на четверть белой, она блестела, как хорошо начищенная пара черных ботинок. Она незаметно терлась животом о вертикальный поручень кабины, за который
держалась двумя руками. Под платьем у нее чесался пупок —
нежный розовый холмик на черной коже выступал вперед
под действием внутреннего давления. Розелин познакомилась с мадам Жонас в поликлинике, расположенной на цокольном этаже башни Сен-Жермен, где они обе проходили
курсы подготовки к естественным родам. Они хорошо ладили и вместе переживали беременность.
Мадам Жонас тоже стояла, твердо сжав ручку двери. Розалин хотела бы присесть, но все места уже были заняты беременными женщинами: они ехали в специальном поезде, везущем
демонстранток на марш. Сбор был назначен на площади Согласия. Беременные женщины прибывали туда непрерывно — на
вертолетах, метро, городских и междугородных автобусах. Скоро их собралось больше ста тысяч: толпа медленно колыхалась,
ожидая, когда все тронутся в сторону площади Этуаль.
Активистки-организаторы митинга решили, что каждому
месяцу беременности должен соответствовать свой цвет: демонстранткам будет проще найти место в строю, и шествие

[ 25 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

сна, чтобы переодеться за перегородкой. Квартира, состоящая
из одной комнаты с передвижными перегородками и мебелью
на колесах, находилась на шестидесятом этаже башни СенЖермен-де-Пре, лестница Р, юго-восточный коридор, дверь
6042. Жонасу, не нуждавшемуся в деньгах, такое просторное
жилище было по карману. Достаточно было нажать на несколько кнопок, чтобы полностью поменять расположение мебели и
перегородок: так, согласно новейшей методике, боролись с однообразием быта. Свежий интерьер — каждый день. За стеклянной стеной, внизу, далеко-далеко, бежала Сена, и виднелись
крыши севера Парижа, похожие на стадо серых баранов. Среди них, то здесь, то там, вырастали, как тополя, башни.
Она надела такое же, как у Розелин, красное платье с огромным подсолнухом: золотые лепестки окружили ее величественный живот. Люси попыталась соорудить на макушке маленький
пучок — для такого дела нужен подобающий вид, и было бы не
так жарко, — но волосы не слушались и разлетелись в один миг.
Она сдалась и взъерошила свою шевелюру — да здравствует свобода! Когда она предстала перед Розалиной, ее голова была похожа еще на один подсолнух. Люси на ходу схватила сумку и повесила ее на локоть. Они вышли из квартиры, прошли двести
метров по коридору до центрального лифта и сели в кабину, которая доставила их прямо на платформу метро.

[ 26 ]
ИЛ 7/2023

получится более красочным. Женщины на девятом месяце
были одеты в красные платья. Беременные сами выбирали
цветок, который украшал их одежду, как у Розалин и мадам
Жонас. Женщины на восьмом месяце были в оранжевом. С
их платьев взирали четвероногие животные: кошка, собака,
шиншилла или же бык, жираф или слон. Женщинам на седьмом месяце полагалась желтая одежда с птицами, на шестом
месяце — зеленая с рыбами, на пятом — синяя, и так до последнего цвета в радуге — фиолетового. Фиолетовые платья с
изображениями фруктов соответствовали третьему месяцу
беременности. Белый цвет определили второму месяцу, а
первому и еще более ранним срокам достался черный цвет:
яркие овощи разных цветов засияли на темном фоне. Подобная организация шествия давала и еще одно, третье, преимущество: зрителям и самим митингующим напоминали о почти забытых творениях природы, растениях и животных,
находившихся на грани исчезновения или уже исчезнувших.
Огромной толпой на площади Согласия никто не руководил — группы формировались самостоятельно: женщины в
одежде одинаковых цветов находили друг друга, собирались
вместе и выстраивались в порядке очередности. Во главе шествия, лицом к Елисейским Полям, встал девятый месяц —
женщины в красном. Над Парижем стоял ядовитый туман:
миллионы промышленных и автомобильных выхлопных
труб отравляли атмосферу все более разнообразными и едкими выбросами, количество которых увеличивалось с каждым
днем. Только сильным бурям, приходившим с востока, удавалась иногда прорвать смертоносную завесу и разметать ее на
куски. Остатки тумана уносило в пригороды и деревни, и отравленные вороны, последние птицы, оставшиеся в небе, падали на землю, как черные безжизненные камни.
Лучи июльского солнца проникали сквозь прозрачную
взвесь, и тепло скапливалось под ее сводом. Пестрая толпа
прибывала на площадь Согласия, кипящую, как котел. Предусмотрительные женщины принесли с собой бутылки с пивом
и кока-колой, ментоловую настойку и даже литровые бутылки
вина. На трехколесных электрических велосипедах развозили замороженный фруктовый сок. Но все равно из-за долгого
топтания на месте у манифестанток выступала сильная испарина. Не только женщины, у которых срок был меньше трех
месяцев, но и новички с трехнедельным сроком, многие из
которых не были до конца уверены, что беременны, стали
уходить целыми группами. Пожарные девятиколесные машины, узкие и проворные, юркие, как сороконожки, внедрялись
в толпу — би-би, би-би! — окружали группы женщин, забирали

[ 27 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

тех, кто нуждался в помощи, и везли их в больницы, пробираясь по тротуарам.
Волна недовольства нарастала и среди женщин в красных
платьях. Мадам Жонас, оказавшаяся в центре событий и почувствовавшая, как уныние, словно насморк, передается от одной
женщине к другой, решила бороться до конца и во весь голос затянула свою любимую песню. “Алуэтту” подхватили сначала ее
соседки, потом соседки соседок, и вот она уже звучала на улицах Руаяль и Риволи, на набережных и даже за мостом. Вся площадь Согласия принялась ощипывать жаворонка, кто начал с
клюва, кто — с лапок. Бедный жаворонок, которого вот уже
столько лет обдирают с такой тщательностью! Мадам Жонас,
правда, за всю свою жизнь не ощипала даже мухи.
Наконец кортеж двинулся в сторону площади Этуаль. “Красные” шли во главе митингующих, вперед выставили самых крупных женщин, в числе которых были и Розалин с мадам Жонас.
Беременные выстроились во всю ширь Елисейских Полей, выставив шарообразные животы в направлении Триумфальной
арки. А за ними разворачивалось настоящее диминуэндо: менялись месяцы и соответствующие им цвета, цветы уступали место
фруктам, вплоть до пятнадцатидневного срока беременности с
пока еще “малообъемными” ожиданиями. Живая радуга поднималась по Елисейским Полям. Всему цветовому спектру и всем
формам жизни нашлось в ней место: в центре Парижа расцвел
прекрасный букет, запел удивительный сад, зашумел лес, толпились в ковчеге животные в надежде на спасение.
Никто не размахивал транспарантами, — отсоветовали гинекологи, — но весь мир знал, по какому поводу собралась демонстрация. Во всех столицах до наступления темноты проходили похожие митинги: места шествий выстроились на карте в длинную
цепочку, проходящую через все часовые пояса. Женщины всех
национальностей выступили против бомбы “У”, и требовали
прекратить ее производство, и уничтожить все запасы, хранящиеся на складах. Против бомбы восставало все их материнское
существо — разум, чувства и даже животы.
Красная “голова” демонстрации-радуги достигла театра
Дю Ронд-Пуант и, увлекая вперед разноцветное “тело”, потянулась к проспекту Георга V.
Над шествием летал небольшой семейный самолет, на котором были нарисованы огромные ящерицы, снующие по завалившейся Эйфелевой башне. В самолете сидела организатор
демонстрации — профессор социологии города Нантера, мать
пятерых детей, ожидающая шестого ребенка. Сопровождавшие ее женщины выстроились вокруг микрофона и хором выкрикивали лозунги. Прямая трансляция осуществлялась с помо-

[ 28 ]
ИЛ 7/2023

щью небольшого радиопередатчика, передававшего сигнал на
Елисейские Поля. Лозунги звучали изо всех приемников митингующих, так что самим женщинам не нужно было напрягать
голосовые связки.
Мадам Жонас положила приемник в сумку, висевшую у нее на
локте, вставила в уши беруши и двинулась вперед, не отрываясь
от вязания ярко-желтой детской распашонки. По понятным причинам, вязала она сразу для двоих — две желтые пеленки, два зеленых чепчика. Пусть ее птенчики увидят мир ярким и радуются с
самого рождения. Она продолжала напевать “Алуэтту”, две изнаночные петли, одна лицевая, “ощиплю тебе крылышко”. Несмотря на то что в шкафу у нее лежала замечательная вязальная машина — подарок бывшего начальника, с двумя сновальными рамками
и предохранительной емкостью, для близнецов она всегда вязала
сама. Она вила им гнездышко с любовью, своими руками. Мадам
Жонас шла, ничего не слыша из-за беруш, не отрывая глаз от распашонки. На ее лице сияла улыбка — она вспомнила прошлое. Дорогие вязальные машины, ведь это благодаря им, в долине Ардуазьер, на лугу, она встретила... Чудная ночь на берегу Луары... А
потом еще столько ночей... Дорогие машины... До седьмого месяца беременности она колесила по Франции из одного лишь чувства благодарности, надеясь продать хоть одну машину. Чудесные
машины... Они связали для нее Жонаса. Ее Жонаса...
Розалин толкнула ее в бок и закричала, указывая в конец
улицы:
— Смотри!
В районе проспекта Георга V начались беспорядки: противники демонстрации стягивались со всех прилегающих
улиц и атаковали наряд полиции.
— Бритоголовые! — крикнула мадам Жонас. — Малолетние
выродки!
Ее слова упали в замурованный колодец — она вспомнила
о берушах и вырвала их из ушей. Вокруг раздавались противоречивые лозунги. Две группы самых молодых контр-манифестантов шли по Елисейским Полям параллельно женскому
маршу и окружили беременных с двух сторон. Они скандировали: “Война, а не сосунки! Война, а не сосунки!” А из приемников беременных доносилось в ответ: “Мир и жизнь нашим
детям! Мир и жизнь нашим детям!” Бритоголовые парировали: “В топку баб! В топку баб!”
Бритоголовыми их звали за то, что они избавлялись от
растительности и на голове, и на лице. Так молодежь выражала свой протест предыдущему поколению отцов — бородатых
пацифистов семидесятых, слишком быстро превратившихся
в бородатых стариков.

Бомбу “У”, или “универсальную бомбу”, с пугающей фамильярностью называли “Бомбю”, как будто даже с дьяволом можно обходиться по-свойски.
С появлением бомбы “У” старые бомбы “А”, “Аш” и “Н” сразу же были низведены до уровня петард. Опасность заключалась даже не в легендарной силе новой бомбы, а в легкости и относительной дешевизне ее производства. Благодаря росту
научных знаний к открытию бомбы “У” в разных уголках планеты одновременно пришли ученые первой величины, и их ужаснуло собственное творение. Вскоре тот же результат был достигнут впавшими в растерянность учеными второго эшелона.

[ 29 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Новое поколение было готово на все — революцию, пожар,
убийство, войну, лишь бы не стоять на месте. Юноши и девушки, презирая отцовские седины, сбривали первый же пушок,
появившийся на их теле, чтобы стереть все признаки пола.
Они были невинны, жестоки и бескомпромиссны. Бритоголовые тренировали выносливость, разбивая кирпичи о голову,
чтобы лучше противостоять ударам полицейских дубинок. На
их черепах с небогатой растительностью проступали наросты
и рубцы. Некоторые из молодчиков могли проломить головой
перегородку.
Мальчикам, следующим за шествием вдоль Елисейских
Полей, было меньше пятнадцати лет. Но в толпе молодых
контр-манифестантов преобладали девочки. Они оставляли
два-три сантиметра волос на голове, не из кокетства, а чтобы
хоть немного отличаться от мальчиков. Полосками ткани девочки убирали грудь, а бедра сдавливали кусками резины от
воздушных камер грузовиков. Их голоса сливались с голосами мальчиков в единый хор, но девочки орали громче. Самые
отчаянные шли вместе с усиленным отрядом бритоголовых
навстречу шествию. Поговаривали, что некоторые из девочек отрезали себе грудь.
Наряд полиции, встретивший натиск агрессоров, был оттеснен, но потом снова пошел в атаку. Воспользовавшись ситуацией, тяжелые вертолеты Префектуры полиции выбросили парашютный десант на проезжую часть улицы: полицейские в
желтых касках ринулись к месту столкновения, размахивая металлическими дубинками. Страшное волнение поднялась в районе улицы Ла-Боэти. Из всех приемников раздавались крики
организатора митинга: она требовала прекратить движение.
Но колонна продолжала двигаться по инерции, на старшие месяцы по очереди напирали младшие. Женщины со всем грузом
девяти месяцев беременности оказались втиснуты в зону беспорядков, как сыр — в механическую терку.

[ 30 ]
ИЛ 7/2023

И, наконец, волна докатилась до преподавателей средней школы и их учеников. Малые государства воспользовались создавшимся положением. Все страны, ранее подписавшие соглашение о нераспространении ядерного оружия лишь потому, что у
них не было возможностей для его производства, теперь с радостью штамповали “Бомбю”. Эпохе унижения перед сильными
державами пришел конец. Хористы больше не довольствовались вторыми ролями и голосили, споря с солисткой и тенором. Угрозами применения смертоносного оружия не брезговал никто из элит. В Индии всегда не хватало риса, но зато
теперь было достаточно бомб, чтобы стереть Китай с лица земли. Доминиканская Республика превратилась в ядерного гиганта и грозила самим Соединенным Штатам. Корсика и Бретань
сделали себе по бомбе и получили независимость, которая,
правда, доставляла им массу хлопот. Милан и Сицилия грозились уничтожить Рим. Тогда Ватикан в целях предосторожности обзавелся своей бомбой. Швейцария набила бомбами горы.
Всеобщая конфедерация труда по случаю празднования Первого мая устроила шествие с дюжиной бомб от площади Бастилии
до площади Нации. Союзы малых и средних предприятий тоже
приобрели по бомбе. Теперь бомбы были и у виноделов юговостока Франции, и у коммун Ножан-сюр-Марн и Понтуаз, и у
архиепископства Парижа. Крупная компания, специализирующаяся на изготовлении моющих средств, перепрофилировала
заводы на четырех континентах, чтобы начать серийное производство бомб и их продажу в рассрочку.
Против такого положения вещей одновременно протестовали беременные женщины всех стран. Они не хотели рожать детей на сумасшедшей планете, которая вот-вот разлетится в воздухе на мелкие кусочки. Если до осени с “Бомбю” не будет
покончено, первого октября женщины — все, кто до этой даты
еще не родит, продолжающие вынашивать ребенка или недавно
забеременевшие, — грозились совершить коллективный аборт.
После каникул...
Мадам Жонас родит раньше. Она участвовала в марше из
солидарности, отстаивая свои убеждения, но она все равно
НИКОГДА не сделает аборт, неважно — запретят “Бомбю”
или нет...
Радиоприемники смолкли: самолет организатора марша был
вынужден покинуть воздушное пространство, так как мешал передвижению сил полиции. Головная часть шествия встала. Но
все остальные женщины, от “оранжевых” до “черных” и “белых”, продолжали движение. Они не знали, что творилось впереди, и хотели оценить обстановку и увидеть все своими глаза-

[ 31 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

ми. Основную массу манифестанток медленно сдавливало в тиски. Толпа начала расползаться, смела части полиции, выстроившиеся на флангах, хлынула на тротуары, поглотила любопытных и выкрикивавших лозунги малолеток, разбивала
витрины, заполняла магазины и коридоры, спускалась в подвалы, взбиралась на верхние этажи, а потом вырывалась из окон,
как подоспевшее тесто.
Перед “красной головой” колонны, прекратившей движение, кипела битва. Бритоголовые шли в атаку с выставленными вперед головами, нацелившись на животы беременных
женщин, полицейские преграждали им путь металлическими
дубинками. Бритоголовые отступали, выкрикивая призывы к
войне, а потом напирали снова.
Мадам Жонас отдавала приказы манифестанткам. Прислушавшись к ней, все женщины на девятом месяце из каре перестроились в круг, встав лицом к центру и защитив своими телами животы от агрессоров. Мадам Жонас по-прежнему стояла
лицом к противнику, выкрикивала угрозы и оскорбления и
трясла своим жалким оружием — сумкой с приемником, из которого лилась песня “Говорите мне о любви”. Один из бритоголовых, гигант с железными мускулами и каменным черепом, уже
три раза терявший сознание, снова поднялся на ноги. Кровь сочилась из его ран и порезов, зубы были переломаны, разорванное ухо беспомощно свисало, глаза заплыли. Бритоголовый
поднял пальцами веки, заметил мадам Жонас в красном облаке,
снова закрыл глаза и двинулся к ней, склонив голову и издав
крик, похожий на рев динозавра. И тут, откуда ни возьмись,
появился человек в белом одеянии. Он поставил гиганту подножку и толкнул его вперед — бритоголовый грохнулся на землю прямо перед мадам Жонас. Она отпрянула. Гигант пробрался сквозь лес отяжелевших ног беременных женщин. Круг
сомкнулся и медленно зашатался на месте, как амеба, переваривающая невидимую добычу. Через четыре минуты женщины
ненадолго расступились, чтобы вынесли останки бритоголового. Трудно было узнать бойца в этом безликом месиве, “ощиплю
тебе я ножки”.
Бритоголовые по свистку своих командующих прекратили
драку и массово отступили в сторону площади Этуаль, где стояли три вертолета сил полиции. Под градом ударов полицейских,
продолжавших преследование, бритоголовые хватались за вертолеты, толкали их и тащили в сторону Триумфальной арки.
Первый вертолет ударился о столб справа, несущий винт разлетелся, машина качнулась к огню Неизвестного Солдата и загорелась. Два других вертолета обрушились на первый. Топливо
вспыхнуло. Бритоголовые радостно заревели. Полицейские от-

[ 32 ]
ИЛ 7/2023

прянули от пылающего костра. Бритоголовые скакали вокруг
него, как индейцы из племени сиу, и кидали в огонь все, что попадалось им под руку: дубинки, каски, кепки, столбы, заграждения, помойные ведра, машины. Потом они стали раздеваться и
бросать одежду в костер. Пламя взлетело над Триумфальной аркой, в три раза превысив ее высоту. Названия десяти тысяч
битв, высеченных в камне, трескались от жара костра. Юные бесы ревели, кружась вокруг Триумфальной арки. Обнаженные
юноши и девушки, гладкие, как статуи, упивались своей яростью
и разжигали в сердцах пожар ненависти к погибшим солдатам,
в память о славе которых был воздвигнут мемориальный комплекс и горел вечный огонь. Трое юношей взяли друг друга за
руки и бросились в костер. Одна из девушек последовала за ними. Кружащаяся толпа голых подростков ответила радостным
воплем. Девушки и юноши выходили из круга, бежали со всех
сторон к пылающему костру и прыгали в самое пекло. Заглатывая новые тела, пламя становилось ярче и забиралось все выше.
Так свершилось всесожжение, холокост, жертва ради жертвы,
без смысла и цели. Восточный ветер принес черный дым, нависший над Парижем вместе с запахами топлива, горелой резины и
человеческой плоти. Огонь поглотил и тела, и юные, давно уже
мертвые, души.
Противопожарные вертолеты потушили огонь и разогнали голых подростков ледяным ливнем. Полицейские хватали оставшихся в живых бритоголовых и бросали их в бронированные машины, сосредоточенные на прилегающих улицах. Елисейские
Поля и Этуаль расчистились, демонстрация начала рассасываться. Чтобы быстрее освободить улицы, туристические автобусы
работали на обоих концах шествия, как пара подъемных кранов:
сначала женщины заполняли автобусы до отказа, а потом их выгружали у станций “Обер” и “Дефанс”. “Елисейские Поля” и все
станции от “Площади Этуаль” до “Нёйи” уже не справлялись с нахлынувшим потоком пассажиров. Машины “скорой помощи” забирали раненых и находящихся без сознания женщин, а также
новорожденных, появившихся на свет раньше положенного срока. Среди младенцев была и дочь Розалин, лиловая, как петунья.
Все движение до пригородов было парализовано. Пробки распространились во всех направлениях и дошли до Орлеана, Лилля, Ле-Мана, потом достигли Лиона и Страсбурга, добрались до Лазурного берега и перекинулись на Германию и Бельгию. Кое-где разгорались
скандалы и вспыхивали драки. Играли в шары и белот. Когда стемнело, нашлись желающие заняться любовью в неподвижных машинах и
придорожных ямах.

В последний раз.

[ 33 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

До Дефанса мадам Жонас добралась на одном из автобусов.
Всю дорогу ее толкали, тянули за собой, поддерживали, несли. В конце концов, она оказалась на эскалаторе, уносящем
ее в недра скоростного метро.
Как бы она ни храбрилась, чувствовала она себя разбитой. К
ее собственным страданиям добавились страдания подруг. Усталость завладела ею целиком, поднимаясь, как морской прилив:
сначала — ноги, потом — плечи... Она вздохнула. Здравый смысл
подсказывал ей, что все эти демонстрации приведут только к
всеобщему раздражению, а воинственные настроения, против
которых они протестовали, только приумножатся. Но нужно
было же что-то делать, пусть и толку от этого мало! Лучше уж
быть стадом овечек, чем горстью камней. И кто знает? Почему
бы и нет? Может быть, кто-то там, наверху, услышит их блеяние
и вмешается...
Она верила: что бы там ни творилось на свете, с ее детьми
ничего плохого не случится. Этот оптимизм, возросший на
чудовищном материнском эгоизме, был совершенно безосновательным. Беда обойдет и ее, и Жонаса стороной. Иначе кто
же будет заботиться о малышах?
Эскалатор привез мадам Жонас на площадку перед группой других эскалаторов, спускающихся вниз. Беременные
женщины обступили ее со всех сторон: сзади, впереди, по бокам. Эскалаторы, идущие вниз, медленно поглощали их неторопливую массу. Дошла очередь и до мадам Жонас. Она держалась левой рукой за поручни эскалатора. Ног своих она не
видела: прошло уже немало недель с тех пор, как живот заслонил ей обзор, и смотреть под ноги стало бесполезно. Внизу,
за величественным холмом живота, вырастала большая станция метро — унылая, с плоской скучной платформой. Стены
и потолок станции были покрашены в одинаковый серый
цвет. Казалось, что станцию строили в двух разных измерениях. Платформа была такой длинной, что не верилось, можно ли дойти до конца. В то же время взгляду было тесно, и он
блуждал, со всех сторон натыкаясь на стены. Толпа беременных женщин сновала по этой огромной равнине, прибывала
с одного конца и потом разбредалась в разные стороны, как
тля, копошащаяся между двумя листами серой бумаги.
Чтобы поднять настроение, мадам Жонас посмотрела на
подсолнух на своем красном платье. Он развернул к ней свой
большой желтый глаз, и ей стало радостно, как будто она снова видит солнце. Прорываясь сквозь гул голосов и пар, поднимающийся над толпой, голос из громкоговорителей плоской
станции двадцать раз прокатился от стен к потолку, прежде
чем послание достигло своего адресата: “Мадам Жонас вызы-

[ 34 ]
ИЛ 7/2023

вают в диспетчерскую службу... Срочно вызывают мадам Жонас... Мадам Жонас просят явиться в диспетчерскую...”.
Сердце мадам Жонас подпрыгнуло и сильно забилось над
сердцами детей. Жонас! Что-то случилось с Жонасом!
Эскалатор полз вниз. Оставалась какая-то пара ступенек до
земли. Мадам Жонас больше не видела ни ног, ни подсолнуха:
перед ней простирался лишь желтый, серовато-голубой туман.
Ей стало совсем дурно, и она почувствовала резкую боль в животе, как будто кто-то стиснул его огромными руками. Она вскрикнула. Монотонный голос из громкоговорителей продолжал:
“Мадам Жонас вызывается в диспетчерскую...” Она не знала, где
искать эту диспетчерскую, она даже слова такого не знала —
“диспетчерская”, ей хотелось лечь, лечь и родить, можно ли родить в “диспетчерской”? Мадам Жонас вытолкнуло с последней
ступени на твердую поверхность. Она поскользнулась и метнулась вперед. Мужчина в белых одеяниях поймал ее, не дав
упасть. Он был очень сильным и вежливым. Он проводил ее до
диспетчерской. Все было готово. Он пропустил мадам Жонас,
она вошла в комнату, и никто в этом мире ее больше не видел.
Месье Жонас возвращался из Сиднея на борту авиалайнера супер-“Конкорд”, летевшего прямым рейсом до Парижа. Самолет
совершал сверхзвуковой полет со скоростью 4 маха и вез сто восемьдесят пассажиров. Жонасу нравились перелеты на большие расстояния: самолет летит высоко над облаками, и пролетающие пейзажи больше не тревожат глаз. Разве можно найти
лучшие условия для работы: пустой горизонт, почти полная тишина, безразличные соседи. Он положил на столик перед сидением маленький блокнот и разборчивым почерком набросал
план решения задачи, которая не давала ему покоя с отъезда из
Парижа. Командир экипажа тихим голосом объявил на французском, а затем на английском языке с акцентом шестиклассника, что самолет пролетает над Красным морем. Один из пассажиров припал к иллюминатору, но не увидел там ничего
похожего на море или красный цвет: одна туманная, белесая долина простиралась далеко-далеко внизу. Где-то за ней пряталась
Земля с морями и континентами, которые стали теперь чистой
абстракцией.
Две очаровательные стюардессы, одна — в зеленом, другая — в ярко-желтом, предлагали напитки, толкая взад и вперед маленькую тележку. Месье Жонас радостно вздохнул и
попросил шампанского — какой же полет без играющих пузырьков, пусть творится магия воздушного путешествия!
Стюардесса в зеленом платье с улыбкой протянула ему искрящийся бокал. Жонас просиял в ответ. Он был счастлив: через

[ 35 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

две недели, а может быть, и раньше, он станет отцом... Про
себя он пожелал стюардессам в зеленом и желтом родить побольше красивых детей.
Они, возможно, не так уж этого и хотели. Он слегка пригубил свой бокал и почти сразу же заснул. А проснулся месье
Жонас уже на диване из кожи табачного цвета, в незнакомой
и пустой комнате...
Ученого трудно удивить. Для него все необъяснимое объяснимо — нужно всего лишь дождаться, когда неизвестное станет
известным. Вот и месье Жонас все воспринял как должное. Как
он сюда попал? Почему он здесь? Придет время, и он все узнает.
Он уже приблизительно знал, где находится: за стеклянной стеной, совсем рядом, виднелся самый высокий купол базилики
Сакре-Кёр, как лысый череп соседа за оконным стеклом.
Он встал и подошел к стене, чтобы изучить вид. За СакреКёром Париж спускался к Сене, потом снова поднимался в
сторону Мёдона. Над Триумфальной аркой повис дым. Он решил, что находится на одном из верхних этажей башни Монмартра, недавно построенной на северном склоне холма. Но
кто же здесь хозяин?
Он развернулся и оглядел комнату. Три кресла и диван —
современные и очень удобные — соседствовали со скромной
на вид, но, без сомнения, чрезвычайно дорогой старинной
мебелью. Обычные и научные журналы были разложены с намеренной и уместной небрежностью на низком столике из искусственного итальянского мрамора. В мраморную поверхность были инкрустированы сухие листья, как будто ночью их
разбросал осенний ветер. Закрученный спиралью бивень нарвала, пожелтевший от времени, размещался в углу комнаты и
почти доставал до потолка. На белом камине в стиле “Бель
эпок” голова греческого бога со сломанным носом и поврежденным ртом стояла в окружении двух окаменевших бивней
мамонта. Оглядев все эти разрозненные предметы, месье Жонас предположил, что попал в приемную высокооплачиваемого дантиста. Неужели у него так сильно разболелись зубы, что
он потерял сознание? Он сильно в этом сомневался. Зубы у него были в отличном состоянии. Он осмотрел десна. Полностью здоровы...
Он прислушался. От ближайшей двери до него донесся
приглушенный шум, в котором соединилась вся жизнь этажа,
прорвавшаяся сквозь преграды перегородок. Звуки раздавались совсем рядом, но их едва можно было различить. Гудели
электронные машины, кто-то отвечал на звонки — алло, да, я
вас слушаю, — доносились обрывки невнятных и прерывистых телефонных разговоров. Может, секретариат...

[ 36 ]
ИЛ 7/2023

Он повернул ручку, но дверь не поддалась. Он стучал в дверь
кулаками, потом бил ее ногами. Без злости, просто для того, чтобы привлечь внимание. И ничего. Машинистки продолжали
строчить, а телефонистки — отвечать на звонки и куда-то звонить. Две другие двери тоже не открывались. “Запирать вот так
человека — какая бестактность!” — подумал Жонас и схватил бивень нарвала. Теперь-то он точно пробьет себе дорогу и выберется наружу! Он напрягся, чтобы принять тяжелую ношу, но бивень оказался почти невесомым. Жонас рассмотрел его
поближе. Слоновая кость пожелтела от времени и искрилась, как
россыпь бриллиантов.
Позади него раздался очень спокойный мужской голос:
— Смотрите внимательно, месье Жонас...
Жонас обернулся — вокруг никого не было, он по-прежнему был один в комнате.
Голос продолжил:
— Вам никогда не приходилось видеть ничего подобного!
Перед вами — не бивень нарвала, а самый настоящий рог единорога. И вы даже не представляете, сколько ему лет! Поставьте
на место, а то сломаете, двери все равно стальные. Я же знаю —
вы не любите болтать впустую и бесцельно растрачивать силы!
Бесполезные действия не имеют никакого смысла. Скоро вам
все станет ясно.
Месье Жонас прислонил оружие к ноге и встал по струнке
рядом с аквариумом, где беспечно плавала рыбка, разряженная, как царственная особа перед коронацией. Швейцарский
гвардеец, переодетый в штатское, — вот кого он себе сейчас
напоминал. Жонас поставил рог обратно в угол. И спросил:
— Кто вы?
— Ответ на этот вопрос вы тоже узнаете. Приношу свои извинения за то, что пришлось вас доставить сюда, не заручившись вашим согласием. Перед вами — пиратский сундук, он
же — холодильник. Там лежат напитки и бутерброды с колбасой, которую вы, как мне небезызвестно, предпочитаете икре.
С мадам Жонас все хорошо.
Голос смолк. Месье Жонас не задавал больше вопросов —
все равно это было бесполезно. Он поел, чтобы утолить голод. Попил, чтобы набраться сил. И открыл журнал “Scientific
American”, чтобы скоротать неизбежное ожидание.
Большая ваза из китайского фарфора едва удерживала огромный
букет, состоящий из тысячи разных цветов. Она стояла у стены на
персидском ковре с рисунками. Персидский ковер лежал на плотном покрытии, своим цветом, мягкостью и свежестью напоминавшем о живом мхе. Месье Же подошел к розовой розе — она бы-

[ 37 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

ла с ним одной высоты, — улыбнулся цветку и вдохнул его аромат,
закрыв глаза от удовольствия, приблизился губами к его лепесткам, снова открыл глаза и взглянул на Париж через завесу из желтых гроздей ракитника. Солнце садилось на востоке в красном тумане и покрывало розовой глазурью уступчатые грани крыш, за
которыми прятались сокровища города. Все, что казалось таким
хрупким и незаменимым, скоро исчезнет. Впрочем, как и все остальное. До конца дня со старым миром будет покончено. Так решил месье Же. Да, ему было немного жаль. Но не слишком. Он не
мог поступить иначе. И ждать больше было нельзя.
Он сел за свой овальный письменный стол из необработанного красного дерева с полукруглой выемкой для кресла. По правую руку от него несколько круглых кнопок разных цветов слабо
светились на фоне темного, красного дерева. Он дотронулся указательным пальцем до красной кнопки. Тут же раздался вопрошающий голос его первого секретаря:
— Да, месье?
— Как вы поживаете, Гарольд? Вы счастливы?
Гарольд сидел один в своем звуконепроницаемом кабинете,
повернувшись спиной к стеклянной стене. Перед ним были семь
телефонов с повтороусилителями и клавиатура со ста сорока двумя командами. Гарольд позволил себе изменить выражение лица — оно стало слегка удивленным, но голос его звучал по-прежнему.
— Да, месье, благодарю...
— Хорошо, Гарольд, очень хорошо, я рад...
Повисло молчание. Гарольд выжидал. Месье Же тоже взял
паузу. Секунда, еще доля секунды... Сейчас он расскажет ему о
новом положении, произнесет первые слова, и между привычным и предрешенным разверзнется пропасть. Над букетом
солнце подрумянило на ходу Сакре-Кёр, осветило изнутри маргаритки, подчеркнуло оранжевым цветом контуры ракитника,
сделало еще более яркими розы, мягко начертило легкие тени
на белой рубашке месье Же, застегнутой на все пуговицы.
— Гарольд...
— Да, месье?
— Мне нужен полный покой. Не звоните мне больше, отключите все линии и приемные устройства. Связь оставьте
только с домом.
— Хорошо, месье. Но мы ожидаем звонка от британского
премьер-министра, и еще из Ватикана... Папа хотел бы просить вас о помощи для...
— Пусть обращается к Господу Богу, Гарольд... Вечерняя
смена на месте?
— Конечно, месье.

[ 38 ]
ИЛ 7/2023

— Отправьте всех домой...
— Но!..
— Неделя каникул... И скажите всем, что я в два раза повышаю зарплату... А вам, Гарольд, повышаю в три раза...
— Месье, я... Я не знаю, как вас...
— Молчите... А то испортите момент: от вынужденных благодарностей пропадает вся радость. Вы считаете, что это
слишком много?
— О, слишком много никогда не бывает!..
— Вот видите... Выдайте всем сотрудникам премиальные
за шесть месяцев, перед тем как они уедут домой. Хватит у нас
денег в кассе?
— Конечно... Можно задать вам вопрос, месье?.. Вы отмечаете какое-то приятное событие?.. Случилось что-то особенное?
— Пока нет, спасибо за беспокойство, Гарольд...
— Все, конечно, будут очень рады, месье, но в работе наметится серьезное отставание!..
— Это неважно, Гарольд. Важно, чтобы сегодня вечером
было как можно больше счастливых людей.
— Я уже начинаю беспокоиться...
— А вы не рассуждайте... Берите то, что есть. Перед вами
цветок — сорвите его! А волноваться будете потом. Отключите все! Доброго вам вечера, Гарольд!
— И вам, месье...
На столе из красного дерева погасли все разноцветные
кнопки, кроме одной, синей, расположенной в стороне от других. Месье Же коснулся ее кончиком пальца. Часть стола отодвинулась, и появился экран телевизора. Экран осветился, но
изображения не было. Месье Же легко нажал на синюю кнопку — теперь уже три раза. На экране появилась девушка с длинными золотистыми волосами, спящая без одежды на меховой
бледно-зеленой подстилке с очень коротким ворсом. Она лежала на боку, положив щеку на сомкнутые ладони. Ноги были согнуты в коленях и неравномерно прижаты к груди. Между ними
с наивной естественностью открывался прелестный вид: двери, как и подобает приличному дому, были закрыты.
Владения месье Же, где его всегда ждали, были разбросаны по
всему миру. Многие из них находились в Париже. Но одну резиденцию месье Же называл своим домом и предпочитал всем
остальным. Он приобрел парк Сен-Клу и построил там настоящее архитектурное чудо, спрятанное среди деревьев, с коридорами, скрытыми в недрах холма, частным мостом через Сену и взлетно-посадочной полосой, усыпанной цветами, куда
могли приземлиться его самолеты и бесшумные вертолеты.

[ 39 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

В центральной части дома вчерашняя гостья, японка, еще
спала, а новая посетительница, финка, уже заснула. Сотрудники
месье Же, выбиравшие ему женщин по всему миру, знали его
вкусы. Ему нравились молодые, стройные, но не слишком худощавые женщины с нежной кожей, упругой грудью и приятными
чертами лица. Он менял женщин каждый день, для того чтобы
ни к кому не привязываться. Часто у него просто не оставалось
на них времени. Но если освобождалась четверть часа, ему нравилось, чтобы под рукой была женщина, — теплая, гладкая, ни в
чем не нуждающаяся, не любопытная и не требовательная. Он
ласково с ней говорил и гладил ее, как гладкий камень, нагревшийся на солнце. Если она начинала говорить, он слушал с улыбкой. Но, стоило ей немного повысить голос, не важно, о чем
шла речь, он сразу же шептал: “Шшш!..”. На каком бы языке она
к нему ни обратилась, месье Же ее понимал. Порой находилась
женщина с особенной, исключительной красотой. Тогда месье
Же занимался с ней любовью, чтобы вознаградить ее за то, какой удивительной она была, и доставить ей удовольствие. Он не
спешил, но справлялся со всем быстро, ведь у него никогда не
было времени. Потом женщина теряла голову. Она полностью
преображалась. Ей казалось, что они любили друг друга неделями, и никогда она ничего подобного не испытывала, какие бы
любовники ни были у нее раньше. Ей сразу же хотелось продолжить. И не останавливаться, растянув удовольствие на целую
вечность. Но месье Же, не без некоторого сожаления, быстро
отправлял гостью домой.
Женщины приезжали со всех концов планеты. Из-за разницы во времени сон у них был сбит. Некоторые не могли сомкнуть глаз и целый день бродили по дому, исследуя огромные залы гардеробных, набитых меховыми пальто и расшитыми
золотом шелковыми платьями. Они мерили по двадцать, сто
платьев — можно было забрать с собой столько одежды, сколько
захочется. Женщин заранее предупреждали, что им позволено
унести все что душе угодно. Но большинство из них так терялись, что и выбрать-то толком ничего не могли. Кому-то все же
удавалось сохранить спокойствие и разумно воспользоваться
предоставленной возможностью. Но те женщины, с которыми
месье Же занимался любовью, не брали ничего. Они, напротив,
пытались оставить в доме что-то из своих вещей — платок или
трусики, пропитанные их ароматом. Они оставляли их в комнате, где-нибудь в углу кровати, в выдвижном ящике, рядом с зеркалом, и надеялись, что месье Же однажды найдет их “послание”, воскресит в памяти произошедшее и вспомнит о них...
Но месье Же никогда не возвращался в комнату, которой однажды воспользовался. У месье Же был огромный дом. Многие

[ 40 ]
ИЛ 7/2023

женщины хотели осмотреть его целиком, но ни у кого из них не
получалось. Они шли в первозданной наготе по коврам и мозаикам, среди зеркал, картин, статуй и окон, выходящих в парк,
где гуляли самки оленей, шли по газонам, где дрозды искали себе корм, среди распускающихся ярких цветов. На их пути возникали внутренние сады и бассейны с теплой приятной водой
и мягкими спусками. Фрукты и изысканные кушанья ждали их
на столах, покрытых кружевными скатертями, на мраморных
каминах, на подносах, которые держали молчаливые, не поднимавшие глаз слуги. Всегда находилось что-то новое: еще одна
комната с мебелью, растениями и птицами, еще один бассейн,
форма и цвет которого отличались от предыдущего, лежащая
большая собака, приветливо машущая им хвостом, как старым
знакомым, длинные лестницы, по которым им даже не хотелось подниматься — внизу и так было столько всего... Никто из
женщин не мог похвастаться тем, что побывал во всем доме. В
конце концов, притомившиеся, но бодрые духом, они оказывались у еще одной двери. И она вела в ту самую комнату, куда приходил месье Же.
Бывали и женщины, которые все время спали. Финку Силфрид разбудил голос месье Же, говоривший с ней на родном
языке. Девушка приподнялась, огляделась, но никого не увидела — ее охватило легкое беспокойство.
— Не волнуйся, — сказал месье Же, — я разговариваю с тобой
из кабинета... Слушай внимательно, времени осталось совсем
мало... Выслушай и ответь: есть ли у тебя какое-нибудь безумное
желание, которое ты никогда не смогла бы осуществить?
Удивленная и немного сонная Силфрид замерла в нерешительности, но потом ответила, состроив гримасу, что таких желаний у нее нет.
— Очнись! Подумай! Одно желание, безумный поступок,
на который ты никогда бы не решилась. Сейчас это возможно. И нужно поторопиться, быстрее, быстрее!..
— Да что за поступок такой?
— Разбить все зеркала!.. Поджечь дом!.. Заняться любовью
с моим датским догом!..
— Вы с ума сошли!.. Это отвратительно!..
— Ты умная девочка...Хорошо... Какие-то тайные страсти
у тебя все-таки должны быть?.. Украшения? Золото? Бриллианты?
— Если вы хотите еще что-то мне подарить, лучше дайте
доллары...
— И что ты с ними будешь делать?
— Я хочу организовать образцовую ферму... А для этого
мне нужно завести не меньше пятисот коров...

[ 41 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— О Боже, коровы!.. — воскликнул месье Же.
— Молоко... — ответила воодушевленная Силфрид.
Размякнув от мыслей о молоке, она погладила свой правый сосок.
— С фермой ты опоздала... Я ничего не могу для тебя сделать, — сказал месье Же. — Прощай, голубка...
— Постойте! Да! Есть одна вещь, которая мне нравится!
Вспомнила!
Месье Же смотрел на нее: она восседала на зеленом меховом покрывале, словно маленькая богиня, обхватив руками
колени и положив на них подбородок. Голова была немного
наклонена, длинные волосы падали на правую сторону и
струились вниз. Но она не видела его, а говорить с невидимкой ей казалось странным. Не получив ответа, она тихо продолжила.
— Жемчуг... — выпалила она на одном дыхании.
— Браво! — воскликнул месье Же. — Вот это я могу! Видишь картину на стене, прямо перед тобой?
На стене висела “Весна” Боттичелли. Оригинал. Во Флоренции была выставлена хорошая копия.
— Да, вот она, — сказала Силфрид. — На какой-то почтовой
марке я ее уже видела...
— Тебе нравится картина?
— Ну...
Месье Же улыбнулся — хорошо, что его никто не видит.
— Подойди к ней...
Она привстала и спустилась со своего ложа.
— Ты очень красивая... Ты умеешь ходить голой... Немногие женщины знают, как это делается. Они или съеживаются
от страха, или растекаются, как убежавшее тесто.
— Вы меня видите?
Не дожидаясь ответа, она тут же прикрыла одной рукой
грудь, а другой — низ живота.
— Я все вижу... — сказал месье Же. — Не надо закрываться!..
Дай мне посмотреть на тебя в последний раз. Вы всегда что-нибудь прячете! Скрываете то мысли, то чувства, то тело. А иногда и все вместе! Вам кажется, что так безопаснее... Но вы добиваетесь только одного — обижаете мужчин, которые вас
любят. Чтобы узнать вас, мужчины, по вашей же милости, превращаются в завоевателей. И начинают делать бомбы. Они не
мир хотят разрушить, а стену, за которой вы прячетесь...
Силфрид оставалась глуха к речам месье Же. Она подошла
к картине, чувствуя на себе невидимый взгляд и не зная, куда
теперь деть руки: сначала она опустила их, потом скрестила
за спиной.

[ 42 ]
ИЛ 7/2023

— Ну вот, — сказал месье Же, — ты меня совсем не слушала.
Когда говоришь женщине: будь открытой и естественной, превращаешься в рыбу, которая толкует с птицей на своем, рыбьем
языке. Твои разглагольствования отскакивают от женских
ушей. Ушки у тебя, кстати, прелестные. Но оценить их можно,
только если никто не будет их прятать. Вообще все это уже не
имеет никакого значения, ни твои ушки, ни то, что я пытаюсь
до тебя донести. Тысячу лет я так не говорил с женщиной. Повернись, чтобы я мог на тебя еще посмотреть... Ты будешь последней, по крайней мере, надолго... Положи руки на голову,
как цветы... Медленно повернись... Ты прекрасна. Благодарю
тебя... Теперь подойди к даме в платье с цветами и коснись
пальцем ее большого пальца ноги.
— Но...
— Делай что говорят!.. Сейчас, жми!..
Когда она нажала на картину, под пальцем у нее дрогнуло,
и полотно бесшумно поднялось к потолку. В обнажившейся
стене открылась дверь, зажегся мягкий белый свет, осветивший бассейн в форме разрезанного вдоль яйца. Бассейн не
был ни слишком большим, ни слишком маленьким: можно
было и отдохнуть, и немного поплавать. Вогнутая стена над
бассейном составляла вторую половину яйца. Ее украшала белая и кремовая мозаика с вкраплениями золота.
Сначала Силфрид подумала, что бассейн наполнен молоком. Ее разум отказывался верить в то, что было у нее перед
глазами. Она вскрикнула, как от удара, когда наконец все поняла, и упала на колени.
— Со времен Вавилонской башни мои предки собирали
эту коллекцию жемчуга, — сказал месье Же. — Теперь жемчуг
твой. Успей им насладиться...
Силфрид раскинула руки над жемчугом. Она сжимала жемчужины в ладонях, они были приятными, прохладными и круглыми,
как манная крупа, перекатывающаяся на языке. Она медленно
легла на жемчужное ложе, доверив ему все свое тело, вытянув
руки, словно в воде. Жемчужины потеснились и мягко окружили ее грудь. Силфрид убаюкивали молочные волны, пронизанные светом. Она дарила им свою нежность в ответ, прижималась к жемчужинам то одной, то другой щекой, поворачивалась
на бок, на спину, вытягивала руки вдоль тела. Потом она начала
медленно погружаться вниз, толкая жемчужную массу пятками.
Она наполнила руки жемчугом и высыпала его сначала на живот — жемчужный поток хлынул вниз, а она нежно водила по животу прохладными шариками, — а потом на лицо, губы, сомкнутые веки. Жемчужины были мягкими и свежими, они журчали,

Месье Жонас вошел в комнату. Сначала ему бросился в глаза
огромный букет, освещенный заревом заката. Рядом с букетом стоял человек в белых одеждах, окруженный красным
сиянием. Цветы были с ним одинаковой высоты.
— Смотрите внимательно, — сказал он, — последние цветы...
Он указал рукой на стеклянную стену.
— Видите... С Парижем вроде покончено...
Лучи заходящего солнца уже не могли пробиться сквозь
туман, стоящий над городом. Париж лежал внизу, погребенный под собственным пеплом. Пожарище прорезали только
тяжеловесные верхушки башен. Виднелось и острие старушки — Эйфелевой башни, самой древней и легкой среди своих
архитектурных “потомков”.
Мужчина в белом указал Жонасу на кресло, а сам сел за
письменный стол.
— Месье Жонас, вы умны, поэтому я вас и выбрал... Выслушайте меня, подавив эмоциональные импульсы. Я обращаюсь прежде всего к вашему разуму. Вы узнаете меня? Вы знаете, кто я?
Жонас внимательно на него посмотрел.
— Мне кажется, что... Но у меня не очень хорошая память
на лица...

[ 43 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

как ручеек, они пахли морем, и этот аромат можно было различить даже на очень большом расстоянии, как будто ветер принес его в пустыню, тысячи лет томившуюся без воды. Она снова
открыла глаза и немного приподнялась, чтобы посмотреть, как
жемчуг побежал по груди и плечам. Некоторые жемчужины отскакивали от ее твердых и нежных сосков. Большинство жемчужин были розовыми, как молоко, в котором отражаются краски
рассвета. Встречались и голубые, как белки ее глаз, и золотистые, как подушечка самого маленького пальца ее левой ноги.
Попадались и темные, черно-красные жемчужины, как угли, догорающие в ночи, как скрестившиеся тени внизу ее нежного,
гладкого живота.
Она снова легла, закрыла глаза и опустила руки в толщу
жемчуга: она чувствовала, как кольцо нежности и свежести
смыкается сначала вокруг ее запястий, потом вокруг локтей.
Она вздохнула от счастья. Она возлежала на облаке. Тело было полностью расслаблено, каждая его частица отдыхала на
капле света. Она знала, что уснет так, как не приходилось никому и никогда в этом мире. Жемчужины медленно расступались вокруг затылка и спины, окружали мягкие контуры ее тела, перекатывались под ней и постепенно накрыли ее своим
саваном.

[ 44 ]
ИЛ 7/2023

— Месье Же, — сказал он.
— А!.. Точно!..
Он узнал его. Месье Же знали все. Жонасу наверняка попадалась его фотография в газетах и журналах. Его седую, округлую бородку нельзя было ни с чем спутать. Месье Же торговал ураном, нефтью, оружием, всем урожаем зерна
Украины, соединениями военных кораблей, республиками,
участками на Луне. Он был богаче самых богатых государств,
могущественнее властителей мира сего.
— Я — делец, — сказал месье Же. — Я продаю то, на что есть
спрос у клиентов. Хлеб или бомбы. В последнее время бомбы
пользуются особенным спросом... Благодаря моему положению и осведомителям я даже знаю, лучше всяких секретных
служб, сколько бомб уже произведено.
— Немало... — сказал Жонас.
— Скоро их станет слишком много... Вам, полагаю, известно, что испытания бомб “У” никогда не проводились. Бомбы
считаются такими мощными, что боятся провести даже один
простейший опыт — настолько необратимыми могут быть последствия.
— Хм... хм... — пробурчал Жонас — все это уже было ему известно.
— Но катастрофа, вероятно, будет даже страшнее, чем в
предполагаемых сценариях. Вы знакомы с докладом То-Ху?
— Хм... хм.... — снова пробурчал Жонас. — Но это же несерьезно.
— А что вы о нем знаете?
— Дзен — это не научная концепция, хотя я ни за, ни против
нее... То-Ху считает, что бомбы “У” — это инь. Энергии инь так
много, что, если одна из бомб взорвется, на свободу выплеснется инь всех остальных бомб, которые тоже взорвутся... Такая детская теория... Эпоха самураев давно прошла...
Месье Же улыбнулся, встал и, сохраняя спокойствие, подошел к букету и выбрал одну розу. Солнце коснулось туманного горизонта. Небо вспыхнуло, окрасившись в цвет раскаленного железа. Пылающий глаз солнца растекался на
горизонте, как желток яйца всмятку.
— Используя научную терминологию, — сказал месье Же, —
этот процесс можно описать следующим образом: взрыв одной бомбы заставит резонировать другие бомбы, по крайней
мере, те, что окажутся поблизости. И взрывы будут следовать
один за другим...
— Мы можем предполагать все что угодно. Ведь нельзя ничего проверить.
— Ситуацию можно смоделировать, используя микробомбы...

[ 45 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Да они обойдутся в десять тысяч раз дороже, чем обычные!
— Обычные... Если это определение вообще можно применить к бомбам! — сказал месье Же, вдыхая аромат розы.
Жонас улыбнулся. Он был рад поговорить с умным человеком. Больше всего на свете он боялся дураков, а попадались
они часто, даже среди сливок научного общества. Для человека с пытливым умом, которому не свойственны мелочность и
предвзятость, жадного до всего нового и обладающего блистательным чувством юмора, доходящего до сути вещей за какуюто сотую долю секунды, встретить человека, равносильного себе, — это огромный и редкий подарок судьбы. Достаточно
было нескольких слов, одной улыбки, чтобы Жонас понял: ум
месье Же мог объять собой все, вероятно, он был таким же
“универсальным”, как и пресловутая бомба.
Жонас был счастлив. Он забыл все подробности своего
появления в кабинете месье Же. Какое они теперь имели значение... Он забыл, как поспешно возвращался из Сиднея к жене, которая должна была вот-вот родить. Он вообще забыл,
что женат...
— Я проверил, — сказал месье Же.
Он сидел на краю своего рабочего стола напротив Жонаса и водил розой по внутренней стороне левой руки, сомкнувшейся вокруг цветка.
— Вы?
— Конечно, никто, кроме меня, во всем белом свете не смог
бы это сделать. Я располагаю средствами... Мои сотрудники изготовили микро-бомбы размером в один карат. Мы взорвали
одну бомбу в бункере со свинцовыми стенами трехметровой
толщины. Больше нет ни бункера, ни горы, где он находился.
Ко-и-Баба, так она называлась, в Афганистане. Вторая микробомба, погребенная под пятнадцатиметровым слоем бетона в
девяноста километрах от первой, взорвалась пятью секундами
позже... Весь регион немного встряхнуло. Было это в апреле
прошлого года...
— Землетрясение двенадцатого апреля?.. Так это было?..
— Именно...
Жонас немного удивленно взглянул на месье Же. Неожиданно он предстал перед ним в новом свете. Жонас прошептал:
— Сто двадцать тысяч погибших...
— Не поддавайтесь эмоциям, месье Жонас... Или тогда уж
идите до конца. Представьте, что будет, когда взорвутся бомбы “У”. Причем все вместе. Ведь То-Ху прав...
Жонас побледнел. Он снова почувствовал, что он не один:
рядом опять была жена и дети — пусть не родившиеся, но та-

[ 46 ]
ИЛ 7/2023

кие близкие. Он провел руками, словно хотел прижать их к
себе и защитить.
Ужасная опасность не просто нависла над человечеством.
Она касалась и его родных, всех тех, кого он любил...
Если кого-то любишь по-настоящему, кажется, что беда
всегда обойдет его стороной. Несмотря ни на что, он обязательно выживет. Вот только на этот раз никому спастись не
удастся. Никому...
— Не останется ни росточка травы, ни одного муравья... Но
почему взорвутся бомбы? Нужно же быть полным идиотом!
— Дураков всегда хватает, — спокойно ответил месье Же. —
Вы прекрасно это знаете... Да, даже если такой не отыщется —
достаточно одного несчастного случая... По законам вероятности, чем больше появляется бомб, тем неизбежнее грядущая катастрофа. Но всемирное бедствие, которое рисует ваше воображение, — это еще не самое страшное... Если бомбы взорвутся
сегодня, все признаки жизни на Земле исчезнут. От континентов в том виде, в каком мы их знаем, ничего не останется. Их поверхность застекленеет, вода в океанах начнет закипать, кипящие воды обрушатся на землю, а парижан сначала поджарят, а
потом проварят в пряном бульоне. Но кто-то все-таки выживет...
— И кто же это?
— Земля, — сказал месье Же. — Истертая, выжженная, опаленная кипящими водами, она может качнуться, сделать несколько пируэтов, изменить вектор своего движения. Но всетаки она выживет. И однажды, когда планета усвоит свой
новый небесный маршрут, океаны и континенты снова займут
положенные им места, а воздух над ними охладится, когда уровень радиации уменьшится, жизнь на Земле сможет возродиться... Но очень скоро и этой возможности у нас не останется.
Количество бомб с каждым днем растет. Если так будет продолжаться и дальше, мы подойдем к черте, когда Земля как планета может прекратить свое существование — она развалится на
части, разлетится на куски, сотрется в порошок, оставшись на
прежней орбите. Завтра австралийский завод ЖПА запускает
серийное производство... Смотрите...
Месье Же указал в сторону стены. Зажегся экран, и на первом плане появилось нечто мягкое, похожее на красный анус
или зад огромной курицы, сделанной из пластика. Устройство выбрасывало вниз с выверенными интервалами зеленоватые шары размером с человеческую голову. Они выходили с
непристойным хлюпаньем — пфшлуит-пфшлуит, — а падали
на покрытие из эластичного пеноматериала и катились в сторону темно-синей дыры, всасывавшей их с присвистом —
фххуп-фххуп...

Мадам Жонас спала. Двое мужчин в белом провели ее через
диспетчерскую комнату сначала до лифта, а потом до вертолета “скорой помощи”. На все расспросы они отвечали, что
выполняют указания мужа мадам Жонас и везут ее в роддом,
где он будет ее ждать. По крайней мере, они так думали.

[ 47 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Бомбы? — спросил совершенно растерявшийся месье
Жонас.
— Пустышки, — сказал месье Же, — тестирование поточной линии. Но завтра в шесть часов по местному времени начнется настоящее производство. Потребуется каких-то двенадцать часов, чтобы бомб стало достаточно для полного
уничтожения Земли. И жизнь никогда больше не возродится.
Завтра вечером уже будет слишком поздно... Поэтому я решил
взорвать бомбы сегодня.
Жонас подпрыгнул на кресле. Месье Же положил розу ему
на плечо, чтобы усадить его обратно.
— И только не говорите мне, что я сошел с ума, я это уже много раз слышал... Все как раз наоборот: я действительно был бы
сумасшедшим, если бы, имея возможность спасти Землю, дал ее
уничтожить... В прошлом месяце Независимая республика острова Тасмания на юге Австралии приобрела для меня бомбу
“У”... Эта бомба взорвется, когда я нажму сюда...
Месье Же достал из кармана пиджака предмет, похожий
на портсигар из очень гладкого золота. Он открыл его и поставил на письменный стол. Вместо сигарет Жонас увидел
две прямоугольные кнопки, зеленую и красную, обрамленные черным бархатом.
— На вот эту кнопку, — сказал месье Же.
И положил палец на красную кнопку.
Смертельно побледневший Жонас вскочил со своего места.
— Осторожно!..
— Дело сделано, — очень спокойно сказал месье Же. — Бомба
взорвалась... Волна взрывов распространится со скоростью,
приблизительно равной тысяче километров в минуту. Мы находимся на противоположных концах земного шара, нас разделяет двадцать тысяч километров, если проложить прямую...
— Кривую!.. — уточнил Жонас.
Месье Же, улыбаясь, согласился:
— Для пресмыкающихся вроде нас с вами такие погрешности
несущественны, когда речь идет об огромных расстояниях...
Бомба архиепископства спрятана в сокровищнице Сакре-Кёр,
вместе с мощами Иоанна XXIII и выполненной из чистого шелка хоругвью воспитанниц католического приюта для девочек.
Она взорвется через двадцать минут...

[ 48 ]
ИЛ 7/2023

Мадам Жонас успокоилась. Ее ждал Жонас, ее Анри. Он
подумал о ней и все предусмотрел, он такой замечательный...
Аааа! Она почувствовала острую боль в животе — начиналась
новая схватка. Она задышала по-собачьи, как учили на курсах
подготовки к родам, и постаралась подумать о чем-то другом.
Но о чем? Легко сказать, пока не началось! Аааа!
— Я сделаю вам укол, — сказал мужчина в белом с большими черными бровями и красным носом, — чтобы немного замедлить процесс...
— Очень хорошо... Ааа!.. — вскрикнула мадам Жонас. — Я
не хочу... рожать здесь!..
На ней было платье без рукавов. Мужчина в белом приставил шприц-пистолет к ее руке выше локтя: шума почти не было
слышно, она ничего не почувствовала, но ей вдруг стало легче.
Живот отпустило, боль как рукой сняло. Она заснула под гудение мотора, жужжащего, как огромное насекомое.
Вертолет высадился на вершине башни Монмартр. Двое
мужчин вкатили больничную койку в лифт, принадлежащий месье Же, и закрыли двери, не заходя внутрь. Потом они сели обратно в самолет, не подозревая о грядущей беде, и полетели навстречу судьбе. Пока лифт спускался на пять этажей вниз, мадам
Жонас безмятежно спала.
— Я не понимаю, зачем я здесь нужен, — сказал Жонас. — Но коль
уж вы так могущественны, сделайте одолжение, отвезите меня
как можно скорее домой. Я хочу умереть рядом со своей женой...
— О вашей смерти разве шла речь, месье Жонас? Да, я привез вас сюда без спросу, прошу еще раз меня простить. Но вовсе не затем, чтобы позволить вам умереть. Наоборот, речь
идет о вашем спасении...
— Моем спасении? Я? Почему я?
— В Ковчеге понадобится ваша помощь...
Жонас с беспокойством посмотрел на месье Же. Рука Анри болталась в воздухе, изображая корабль, раскачивающийся на волнах. Он удивленно воскликнул:
— В Ковчеге?..
— Нет, — ответил месье Же, — в другом...
Месье же пальцем правой руки указал вниз.
— В подземном Ковчеге!.. Спрятанном на глубине трех тысяч метров под толщей камней, песка, стали и золота... Вы даже представить не можете, во сколько мне это обошлось!.. Ни
одному правительству не по карману то, что построил я...
— Они же все понастроили убежищ...
— А что такое их убежища? Несколько метров бетона, несколько тонн консервов и груда камней, чтобы ветер унес радиа-

[ 49 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

цию соседям! Даже если они и успеют туда войти, через несколько месяцев им придется вернуться на поверхность, и там уж их
припечет, как следует!.. Это не серьезно!.. Государственные чиновники не привыкли смотреть вперед — у них на это просто
нет времени. Они живут сегодняшним днем. Все, что происходит, для них — полнейшая неожиданность. Они безуспешно
бьются над решением вчерашних или даже позавчерашних задач. Кто же тогда сможет позаботиться о завтрашнем дне, чтобы
нам хоть как-то удержаться на плаву? Тут нужна частная инициатива... Ковчег, оставаясь неподвижным, отправится в долгое путешествие. На его борту все автоматизировано. Это корабль, которому не нужна команда. Тем не менее ему нужен капитан —
человек с опытом, способный справиться с возможными неполадками. Когда Ковчег выполнит свою миссию, капитан возьмет бразды правления в свои руки. Под его руководством Земля
будет вновь заселена, и ростки жизни взойдут среди пустыни и
хаоса... Интересная роль, не правда ли?
Жонас едва заметно, но утвердительно кивнул, по его лицу пробежала легкая тень: предложение его заинтересовало,
но он все еще взвешивал все “за” и “против”.
— На какой срок вы рассчитываете? — спросил он.
— Вы проведете в Ковчеге двадцать лет с момента посадки...
— Мне кажется, времени будет достаточно... Примерно
столько и потребуется...
Двадцать лет... Он вдруг осознал, что у него осталось каких-нибудь десять минут, чтобы найти жену...
— Моя жена!
...и умереть вместе с ней...
Он закричал:
— Да плевать мне на ваше убежище! Отведите меня к жене!
Где здесь выход?.. Вертолет!.. Вы... Что вы сделали?.. Если бы
не вы, я был бы сейчас... Люси!!!
Он кричал, шарил по стенам, пытаясь найти несуществующий выход... Слишком поздно!.. Он не успеет к ней приехать,
она умрет без него, ее парализует от страха... Ублюдок! Гад! Торгаш! Он искал какое-нибудь орудие, чтобы проломить мерзавцу
голову. Но, кроме роз, вооружиться было нечем...
— Неужели, — спокойно начал месье Же, — собрав в ковчеге
каждой твари по паре, взяв осла с ослицей и петуха с курицами,
человека я обделю и оставлю одного? И вы, и ваша жена одинаково важны... В ее теперешнем положении, она стала еще ценнее...
Он прислонил правую руку к стене за письменным столом. Она
приоткрылась, и показалась маленькая прямоугольная комната,
отделанная ярко-желтым сатином. Над бирюзовым цветочным
горшком, выполненном в стиле модерн, возвышался филоденд-

[ 50 ]
ИЛ 7/2023

рон: его большие резные листья почти полностью покрывали две
стены. На полу лежал китайский ковер, который мягко освещало
солнце, подчеркивая нежные цвета шелка. На ковре стояли носилки. На них лежала мирно спящая мадам Жонас: ее губы были едва
тронуты улыбкой, руки скрестились на подсолнухе на платье.
Жонас уже готов был выкрикнуть имя жены, но месье Же
его вовремя остановил.
— Шшш! — прошептал месье Же. — Не будите ее...
— Но нужно же ее отвезти! Спрятать в убежище! Времени
совсем не осталось! Где же Ковчег?
— Мы как раз туда и направляемся, — сказал месье Же. —
Пожалуйста, проходите. Это лифт...
Едва Жонас переступил порог маленькой комнаты, позади
него вспыхнула огненная вспышка. Он обернулся к стеклянной
стене. На юго-востоке огромный пожар охватил весь горизонт.
Зеленое зарево кипело. Тысячи сфер разных цветов — зеленые,
белые, бледные, пунцовые — напоминали насекомых, копошащихся в огромном муравейнике. Они медленно кружились, надувались, проникали друг в друга, беззвучно лопались, порождали маленькие сферы, которые, в свою очередь, росли, роились,
кружились, разрывались... Ад затмил половину неба. Кабинет
наполнился зеленым светом и стал похож на огромный изумруд, испещренный кровавыми вспышками. Краем глаза Жонас
наблюдал за месье Же, который то зеленел, как растение, то
краснел, будто с него содрали кожу. Жонас повернулся к нему,
потрясенный происходящим:
— Уже!.. — сказал он. — Орли?
— Нет, — ответил месье Же, — Иерусалим.
Легким движением он втолкнул Жонаса в желтую комнату
и вошел туда следом за ним. В правой руке он по-прежнему
держал розу. Сначала одна сирена завыла над Парижем, затем к ней присоединилась другая, и вот уже целая свора сорвавшихся с цепи железных собак, обезумевших от ужаса,
возвещала о скорой гибели. Стремительно приближался час,
о котором столько пророчествовали.
Укрепленная стена сомкнулась, отрезав их от внешнего мира:
больше не было слышно ни звука. Войдя в комнату, месье Же
ласково провел по листьям филодендрона, и они зашелестели, как чистые страницы. Жонаса всего трясло — дрожали
кости, зубы, руки, волосы. Сотрясалась и голова. Он чувствовал, как с каждым движением вздымался хаос его мыслей —
они кипели и кружились, напоминая о небесной катастрофе,
свидетелем которой он только что стал. Нет, в нем родился не
просто страх. Или леденящий ужас. Каждая клеточка его тела

Ярко-желтая стена расступилась. За ней находилась большая
комната со сводчатыми стенами, похожая на перевернутый корабль из золота. По крайней мере, материал, из которого были
сделаны стены, смыкающиеся, как сложенные вместе руки, по
цвету и внешнему виду больше всего напоминал матовое золото
с розоватым отливом.
Слева рядом с кипарисом пела вода в провансальском фонтане с тремя высеченными из камня дельфинами. Острая вершина дерева упиралась в перекрестье арок.

[ 51 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

ужаснулась происходящим. И не существовало слов, которые
могли бы описать это всепоглощающее, властное чувство.
Ведь никто еще не видел, как начинается конец света...
Кабина качнулась у него под ногами и стала спускаться
вниз. Жонас вдруг почувствовал себя в полной безопасности.
Так цыпленку снится, что он затворился в яйце в тот самый
миг, когда кошка почти до него добралась.
Он сделал глубокий вдох, повернулся к жене, опустился рядом с ней на колени, крепко сжал бортик носилок — руки еще немного дрожали, наклонился и прижался губами к ее щеке. Люси
во сне вздохнула от счастья. Ее губы растянулись в улыбке и потревожили толпу веснушек. Жонас поморщился, втянул несколько раз воздух и слегка отодвинулся от кровати: вокруг жены еще
витали ароматы демонстрации. Желтая кабина летела вниз с головокружительной, непрерывно возрастающей скоростью. Жонасу показалось, что в животе у него все опустело, и бездна разверзлась под ногами. Люси почувствовала то же самое,
проснулась, закричала и хотела удержать свой живот, собравшийся неизвестно куда.
— Люси... Я здесь... Ничего не бойся... Я здесь!..
Она повернула голову, увидела мужа, сидящего рядом с ней
на коленях, и расцвела от счастья.
— Анри!..
Потом она увидела мужчину в белых одеждах: он улыбался ей
и держал в руках розу. Она увидела красивое зеленое растение,
бегущее по стенам желтого, радостного цвета, и полностью успокоилась. К тому же исчезло и странное ощущение в животе.
Спуск закончился, кабина мягко встала в самом конце пути. Над
мадам Жонас бесшумно сомкнулись двадцать одни ворота из бетона, воды и семи сплавов стали, весящие не меньше, чем целая
гора. А над всеми этими воротами, на поверхности земли, Париж превратился в огромную яму, наполненную огнем и яростью. Смерть подкралась к Силфрид незаметно: все жемчужины
вокруг девушки расплавились и слились в единое целое, в одну
большую жемчужину, в которой отражалось солнце.

[ 52 ]
ИЛ 7/2023

— Анри, куда ты меня привез? — спросила мадам Жонас. —
Что-то не похоже на больницу конгрегации сестер милосердия Нотр-Дам Оксилиатрис!
— Не волнуйся, я тебе все объясню, все хорошо...
— Ах, — воскликнула мадам Жонас, вцепившись в края носилок, — не уходи! Анри, не оставляй меня!
— Я буду рядом! Дорогая, все хорошо! Все очень хорошо!
— Оооо!
— Дыши, как тебе показывали! Дыши! Расслабься!
— Расслабься! Ты шутишь! Оооо! Не оставляй меня! Дай мне
руку!..
Он протянул ей правую руку. Она вцепилась в его ладонь,
пустив в ход все десять ногтей.
И тут они закричали вместе:
— Ооооооо!
Жонас отдышался, потом повернулся к месье Же и тихо
спросил:
— Вы пригласили акушера?
— Вы же врач... — ответил месье Же, склонившись к носилкам. Он нажал на кнопку, и носилки плавно покатились из
желтой кабины в золотой зал.
У фонтана носилки остановились.
— Это стерильная вода, — сказал месье Же, — она чище, чем
кипяченая... Когда женщины рожали во всех фильмах, что я
видел, воду кипятили. Я не знаю, зачем все это нужно, но думаю, такая вода может вам пригодиться. Мне уйти, или я могу
вам понадобиться?
— Кто это? — жалобно спросила мадам Жонас. — Это же не
врач? Где доктор Сезам?
Потом она закричала:
— Анри! Куда ты меня привез? Оооо!
Жонас облизал кровоточащую руку и с ужасом посмотрел
на жену, которая изогнулась дугой на носилках. Он почувствовал себя совершенно несостоятельным, безмозглым, ни на
что не годным полезным ископаемым.
— Анри! — закричала мадам Жонас. — Вот-вот! Помоги мне!
Он... сейчас появится!..
Жонас набрал в легкие воздух, опустился на колени, механически взял ножницы, которые ему протягивал месье Же,
разрезал платье с подсолнухом до самого подбородка, потом
настала очередь трусов в цветочек и бюстгальтера.
Мать больше не нуждалась ни в чьей помощи. Ей вообще
больше был никто не нужен. Теперь она знала, что делать: в ней
проснулся природный инстинкт, остающийся неизменным уже
миллионы лет. Она тужилась, останавливалась, набиралась сил,

Сначала новорожденные превратились в грудных младенцев,
сосущих молоко матери: один — из левой груди, другой — из
правой, и наоборот. Потом они стали поглотителями каши,
которую выдавал им Распределитель. И, наконец, перешли
на взрослый режим питания — жареную курицу.
Они росли в Ковчеге и знали только то, что было внутри него. Ведь построить воображаемый мир можно, только используя опыт, полученный в реальности. Воображение сначала меняет наши воспоминания до неузнаваемости, а потом
воскрешает их, собирая причудливые мозаики. Человек, который был с детства окружен одним красным цветом и смотрел
на мир сквозь красные стекла, никогда не сможет представить
себе синий цвет. И как ни старались родители, и особенно
мать, рассказать Жиму и Жиф о жизни за пределами Ковчега,
дети понятия не имели о том, что такое внешний мир и пространство, не ограниченное четырьмя стенами. Размеры их
вселенной никогда не менялись — она полностью умещалась за
незыблемой границей полукруглого свода.
— А что там, за стеной? — спрашивал Жим.
— Земля, — отвечала мадам Жонас.
— А что такое “земля”?

[ 53 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

потом снова тужилась. И когда младенец замирал в нерешительности, не зная, покидать ли ее лоно, она мягко выталкивала его
наружу, в жизнь, она подбадривала его, не сказав ни единого слова, они понимали друг друга, он больше не боялся... и решился...
В тот самый миг, когда появилась голова ребенка, и отец,
стоящий на коленях, взял ее в руки, месье Же нажал на одну из
кнопок на клавиатуре, проступающей на стене. Из кипариса,
плакучей ивы, фонтана и стен полилось пение птиц. Трели соловья в ночи и далекого жаворонка, партия черного дрозда поутру и воркование горлицы, серенады самки певчего дрозда и
других птиц сливались с шумом ветра в кронах деревьев и радостным журчанием ручьев, ароматами липы, вербены, разогретых на солнце листьев чабреца и влажного мха, лугов со скошенной травой и грибных лесов. Так первый крик ребенка влился в
многоголосую партию самой жизни, раздающуюся со всех сторон, и не принес в мир страдания.
Перед тем как посмотреть на ребенка самому, Жонас поднял
его, чтобы показать матери. Мадам Жонас успела разглядеть, что
это девочка, волосы у нее светлые, а лицом она похожа на отца.
Сердце ее наполнилось счастьем, и глаза закрылись сами собой.
Через пятнадцать минут она проснулась и родила второго ребенка. Мальчика, который оказался даже красивее девочки. И ни на
кого не был похож.

[ 54 ]
ИЛ 7/2023

Мадам Жонас не знала, что ответить. Показать бы ему горсть
плодородной земли. Или ком, лежащий на свежей борозде, блестящий на солнце и еще помнящий прикосновение плуга. В Ковчеге не было земли. Зато были искусственная трава и мох, пластиковые деревья, ненатуральная вода, неподвижные
животные, перегородки и укрепленная металлическая стена, за
которой скрывался весь известный детям мир. Все остальное
было для них лишь сном, мифом, чем-то невероятным, несмотря на расплывчатые описания матери, прерывающиеся ее нетерпеливыми замечаниями, и технические уточнения отца.
Чтобы проиллюстрировать свои рассказы, мадам Жонас
хотела показать детям картинки, гравюры и фотографии, на
которых была бы запечатлена жизнь “вне”. Но в Ковчеге не
нашлось ни одного такого изображения. У месье Же и на это
было свое объяснение:
— Когда мы откроем Ковчег, они увидят совсем не тот мир, о
котором вы могли бы им рассказать. Ничего из того, что они узнали бы по вашим картинкам, уже нет! Нет ни городов, ни пейзажей... Дома стерты в порошок, горы пущены по ветру, реки
раздроблены, вода испарилась, а то, что осталось, — раскалилось до предела... Куда ни глянь — одна равнина, голь, осевший
пепел и больше ничего, понимаете? Вот какая их, возможно,
ждет встреча... Или останется одна глина, если пойдут дожди,
что весьма вероятно. Я, по крайней мере, очень на это надеюсь... Без дождей не будет новой жизни. Может быть, где-то уже
прорастут уцелевшие семена, спрятавшиеся в толще земли. И
среди пустыни дети увидят куст, цветок или молодое деревце...
Поэтому я и поместил в Ковчеге копии кипариса и плакучей
ивы...
Жиф быстро наскучивали рассказы матери об ее прошлой
жизни и исчезнувшем мире. Они нужны были, прежде всего,
самой мадам Жонас. Она закрывала глаза и говорила, воскрешая утраченное прошлое... О Париже, метро, Оверни, ее самолете, области Бос, океане, электрической плите, о рагу из
ягненка и вишнях...
Когда она снова открывала глаза, Жиф уже не было рядом. Зато Жим слушал с раскрытым ртом — о дожде, облаках,
путешествиях на самолете, поднимавшемся в небо.
— А что такое небо?
Мадам Жонас, сдерживая слезы, качала головой и хлюпала носом. Что такое небо? Вот как найти слова?..
Однажды утром — утро наступало, когда выключался синий свет и загорался белый, — захлебывающийся от радости
Жим, которому тогда было четырнадцать лет, прибежал к матери:

[ 55 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— О, мама, теперь я знаю, что там, наверху! Я видел сегодня ночью во сне!..
— О, мой дорогой, — сказала потрясенная мадам Жонас, —
ну и что же там такое, что ты видел?
— Ну, я был наверху, снаружи, и потолок там оказался таким высоким! Если бы я даже забрался на стол, мне все равно
было бы до него не достать — так он далеко!
— Потолок? Какой еще потолок?
— Потолок наверху!.. А стена была далеко-далеко!.. По
крайней мере, раза в три дальше, чем у нас в гостиной!..
— Какая еще стена?
— Ну, наверху же есть своя стена!..
— Наверху нет никакой стены! Если вокруг тебя стены,
значит, ты находишься внутри чего-то! А наверху все не так...
Конечно, и там есть стены... Но не везде... И можно просто
пройти рядом!..
— Рядом?
Жим испуганно посмотрел на мать.
— Конечно! Иначе куда бы ты пошел? А в деревне вообще
простор!
— Но что же тогда в конце?
— В конце чего?
— В конце!.. В конце всегда упираешься в стену!..
— Наверху, там — бесконечность!..
Услышав подобное предположение, Жим стал сам не
свой. Мать даже испугалась за него. Пересказывая сцену мужу, мадам Жонас поделилась своими опасениями:
— Когда мы выберемся отсюда, и наши крошки оглядятся
вокруг, а там ни стен, ни границ, у них закружится голова.
Они будут страдать от “горизонтального” головокружения!
Придя в себя, Жим вернулся к рассказу о своем сне.
— Стена была так далеко, я все бежал и бежал к ней, вдруг
солнце погасло, и наступила ночь...
Мадам Жонас всегда поправляла детей, если они делали
ошибки и использовали неправильные слова.
— Солнце не гаснет, — сказала она, — оно садится...
— Садится? А как оно садится? — спросил озадаченный
Жим.
— Солнце садится, вот и все! Солнце садится! Что же ему,
по-твоему, еще делать?
— Но ты мне сказала, что солнце — это большое светило!..
— Да... И... И это большое светило садится! Что может
быть проще?
Жим сдался. Он уже привык к тому, что жизнь наверху состоит из множества тайн, для него непостижимых. А мать все

[ 56 ]
ИЛ 7/2023

повторяла: “Ты увидишь... ты все увидишь своими глазами...
Все очень просто... Вот увидишь...”
Желание увидеть все своими глазами возрастало у него
день ото дня. Ему не терпелось выйти из Ковчега. “Нужно подождать, — твердили ему, — вот исполнится тебе двадцать лет,
и Ковчег откроют”. Но разве мог он вести счет времени, когда
между зимой и летом не было никакой разницы: откуда же ему
было знать, закончился ли год и сколько лет прошло с тех пор,
как он родился? Его мечты о воле доходили до настоящего исступления. Он представлял, как врезается головой в потолок,
превращается в резец, крошащий стену и все, что за ней, ту самую неизвестную землю и камни, отделявшие его от удивительных радостей мира по ту сторону всяких преград.
Тогда он убеждал мать:
— Мама, мне двадцать лет! Клянусь, мне двадцать лет! Я же
лучше, чем ты, знаю!..
Она крепко обнимала его, прижимая к самому сердцу.
— Потерпи, мой дорогой... Нет, до двадцати лет тебе еще
далеко, но, подожди, время пролетит, оглянуться не успеешь...
Вооружившись цветными карандашами и бумагой, месье
Жонас однажды попробовал объяснить сыну, что такое Солнце, Земля и другие планеты... Но когда Жим увидел рисунок —
огромный желтый круг, обозначавший Солнце, а под ним —
совсем маленький коричневый кружок Земли, — он так и не
смог понять, почему такая большая штуковина до сих пор не
придавила коричневый шарик.
Отец осознал свое поражение — не стоило так привязываться к научным фактам. Тогда он решил опереться на то,
что можно было увидеть своими глазами. Он провел почти
ровную длинную линию, обозначавшую землю, и над ней нарисовал маленький желтый фонарик солнца.
— И все-таки Солнце большое или маленькое? — спросил
Жим.
Оно большое, но мы видим его маленьким, потому что
оно очень далеко...
И снова Жим впал в замешательство. Он привык смотреть
на все с близкого расстояния. Эффекты перспективы были
ему незнакомы: он никогда не видел, как теряется вдали какой-нибудь предмет или животное. И не мог понять, как можно ни с того ни с сего вырасти или уменьшиться. Отец вздохнул и в который раз повторил: “Увидишь...”
А Жиф все твердила свое: “Там видно будет!” Ее беззаботность была всего лишь проявлением здравого смысла, который позволяет женщинам не терять связи с реальностью.

Ковчег представлял собой стальной цилиндр, вертикально
погруженный в землю. Его высота равнялась ста двадцати

[ 57 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Она не создавала себе проблем — зачем расстраиваться, если
еще ничего не случилось...
Мужчины предаются мечтам, творят себе богов и идеальные миры. Женщины же защищают мир от разрушения и не
дают прерваться вечному течению жизни.
В отличие от брата, Жиф не боготворила месье Же. Детям
постоянно повторяли, что по велению месье Же был создан и
сам Ковчег, и все, что находилось внутри него, — деревья, Распределитель, Дыра, Часы, Святая Анна. Иногда они приходили
посмотреть, как работала Святая Анна: за стеклом машинного отделения двигались необычайно сложные, блестящие и дымящиеся механизмы.
Жиф не задавалась вопросами, откуда все это взялось. Жим,
конечно, не мог и предположить, что части сложного организма
Святой Анны были изготовлены на ста различных предприятиях,
потом привезены в одно место и собраны, сколько специалистов
в самых разных областях, ученых и рабочих, приложило руку к
созданию этого чуда. Поэтому он решил, что Святая Анна — это
творение месье Же. Жим не знал, как месье Же справился с такой
сложной задачей, он не находил этому никаких объяснений. Но
других версий происхождения Святой Анны у Жима не было.
Однажды он спросил у матери:
— Месье Же сотворил Солнце и весь мир наверху?
— О! — воскликнула возмущенная мадам Жонас. — Только не
надо делать из него Господа Бога!
— А Господь Бог — это что?
Мадам Жонас опешила от такого вопроса, но потом собралась с духом и ответила:
— Если честно, я не смогу тебе объяснить...
Вдруг ей стало ясно, что всемогущий месье Же для ее сына и
вправду был богом, а мир за пределами Ковчега — Раем, чудесным местом, полным необъяснимых явлений, которые нельзя
себе даже вообразить. Рай был обещан Жиму, и он стремился туда всей душой, хотя иногда сомневался, достигнет ли его пределов. А бог во плоти был совсем рядом: Жим мог его видеть, слышать, говорить с ним. Иногда он даже решался прикоснуться к
создателю мира, от которого зависела жизнь каждой твари. С
той поры мадам Жонас изо всех сил боролась с чудовищной ересью, угнездившейся в голове ее сына. Разве можно такое вообразить: месье Же — Господь Бог! Смех, да и только... Но что может
поколебать веру истинно верующего? У которого к тому же бог
всегда под рукой...

[ 58 ]
ИЛ 7/2023

метрам, диаметр — тридцати метрам. Строение состояло из
многочисленных, идущих друг за другом этажей. На самом
верхнем этаже жили люди.
В центре верхнего этажа располагалась большая круглая
гостиная — место для встреч, общая комната, куда выходили
Дыра и Распределитель. Гостиная редко пустовала. Круглые
сутки она была открыта для всех обитателей Ковчега: кто-то
проводил здесь время, кто-то просто проходил через гостиную в другие комнаты. Из мебели выделялся просторный диван ярко-фиолетового цвета, изогнутый в форме рогалика и
повторяющий изгиб стены вместе с большими подушками с
ромбами из искусственной кожи — приятными на ощупь, мягкими, добротными и прочными. Остальная мебель составляла странный, но хорошо подобранный и согласованный ансамбль, в котором были представлены самые разнообразные
стили. Гостиную окружало кольцо коридора. К коридору примыкали пять жилах комнат, а также мастерская месье Жонаса, фонтан с газоном и спортивный зал. Всего — восемь комнат, расходящихся по кругу, как зубцы короны.
Все эти помещения окружало кольцо второго коридора. К
коридору примыкали лифты, лестницы и спуски, соединяющие верхний уровень с другими этажами.
Под этажом, где жили люди, располагался этаж с животными. Каждый квадратный метр был здесь на счету. Животные —
одиночки, пары или целые семейства — лежали в изолированных, герметичных клетках, погруженные в глубокую спячку. Каждая клетка представляла собой куб с гранями, равными десяти
метрам. Потолки в некоторых клетках были прозрачными, чтобы жители Ковчега могли наблюдать за спящими зверями.
Под уровнем животных находилось круглое хранилище,
где размещался огромный запас зерен, клубней, побегов, черенков, косточковых плодов, стручков, семян, ядер орехов,
корневищ, привоев, почек и всех остальных компонентов,
необходимых для размножения растений и появления новых
деревьев, кустарников, растений и молодых всходов. Форма
хранения соответствовала специфике каждого образца: некоторые из них быстро замораживали, другие — высушивали,
третьи — помещали в инертный газ, четвертые — в пластиковую оболочку или просто оставляли в темном сухом месте. До
пробуждения зверей эта безмолвная армия должна была выполнить свою миссию — отправиться на завоевание Земли и
снова сделать ее цветущей.
Машинное отделение находилось в основании Ковчега. Оно
было полностью в ведении месье Жонаса. Работа не отнимала у
него много сил. Главный компьютер и все связанные с ним сис-

В тот день месье Же вышел из своей комнаты, одетый, как
обычно, во все белое: его внешний вид был таким же безупречным, как и в самый первый день, когда затворились двери Ковчега. Из-за жары месье Же все же позволил себе ходить с голыми ногами — единственная поблажка, которую он сделал за все
это время. Белоснежная, застегнутая наглухо одежда по-прежнему скрывала все его тело до самого подбородка.
Мадам Жонас поговаривала, что месье Же, должно быть,
меняет свои одеяния, по меньшей мере, два раза в день. Не мог
же он совсем не потеть, не собирать пыль и не ставить пятен?
Может, он переодевался и по три раза в день. Или даже чаще.
Никто из жителей Ковчега, включая саму мадам Жонас, ни разу не видел, чтобы месье Же жал на Кнопку. Поэтому мадам
Жонас решила, что у месье Же есть свой личный Распределитель, которым он пользовался в одиночку. Ей бы очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на его комнату. Мадам Жонас не раз пыталась приоткрыть туда дверь — когда точно
знала, что месье Же нет поблизости. Казалось, дверь была не
заперта, ведь ни замка, ни задвижки на ней не было. Но, как бы
ни старалась мадам Жонас, дверь не открывалась ни на миллиметр.
Месье Же вошел в гостиную, где уже собрались месье и мадам Жонас с детьми. Он хотел им что-то объявить. Они при-

[ 59 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

темы — электронные, механические и физико-химические — работали превосходно. Месье Жонасу оставалось только следить
за их состоянием и время от времени менять износившуюся деталь на новую. Благо запаса доверенных ему деталей хватило бы
и на сто лет. У всех основных механизмов и систем было по три
копии на случай поломки — замена происходила автоматически.
Универсальный реактор — реактор У или просто — реакту — вырабатывал энергию без всяких ограничений. Он был центром
Ковчега. Ядра бомб, разрушивших Землю, были сделаны из того же материала, что и ядро реактора. Сверхмощный реакту
Ковчега был размером с арбуз.
Наконец, под машинным отделением находился склад с
различными орудиями и хозяйственными приспособлениями — плугами, телегами, пилами, лопатами, лодками, палатками, хижинами, предназначенными для первых поколений переселенцев. Все устройства были без двигателей.
Время в Ковчеге текло, как река. Святая Анна бренчала и
тарахтела, своевольно дробя его бесконечный поток. Мадам
Жонас рассказывала свои истории и вязала, месье Жонас возился с машинами, месье Же улыбался, дети росли.
Так все и повелось до шестнадцатилетия близнецов.

[ 60 ]
ИЛ 7/2023

шли и спокойно ждали его появления — ведь впереди еще
столько времени...
Мадам Жонас вязала, месье Жонас что-то мастерил, близнецы галдели.
Месье Жонас сидел на ковре перед низким столиком, на
котором лежали три маленькие детали от Святой Анны: плоская деталь в форме буквы “т”, круглая деталь с ореолом из
проволоки и квадратная деталь с отверстиями, в которой месье Жонас ковырял отверткой.
Мадам Жонас сидела в желтом кресле и вязала очередную
вещицу розового цвета. Время от времени она недовольно
поглядывала на подростков, резвящихся на диване. Нет,
больше она этого не выдержит!
— Жим! Оставь сестру в покое! — закричала мадам Жонас.
— Слишком поздно, — сказал месье Же с едва заметной
улыбкой на губах.
— С чем мы там опоздали? — спросил Жим.
— Скоро поймешь, несчастный ты мой! — ответила ему
мать.
— Несчастный? Это почему?
— О! — воскликнула разгневанная мадам Жонас. — Я из-за
тебя петлю пропустила!.. Придется весь ряд переделывать!
Раз-два-три, раз-два-три-четыре-пять...
Жим опустился на колени рядом с матерью и ласково
спросил:
— Что ты сегодня вяжешь? Что-то большое. Не то, что вчера...
— Вчера был носок, а сегодня — свитер...
— Никогда мне не узнать, что же такое носок! — сказал расстроенный Жим. — Ты их никогда не довязываешь...
— А что нам с ними делать? Ходим-то мы босиком... Вяжу,
чтобы хоть чем-то себя занять... Готовить тут нельзя, посуду
мыть — тоже. Ни телевизора, ни телефона, ни соседок!.. Без вязания я с ума схожу!.. Вяжу — а потом все распускаю. Кому здесь
нужны теплые вещи? Круглый год — двадцать восемь градусов
тепла! Глотнуть бы свежего воздуха, а не носки со свитерами натягивать!..
Зазвучала песня Распределителя: “У меня хороший табак...” По этому сигналу жители Ковчега узнавали, что скоро
Святая Анна выдаст им курицу.
— Отлично! Я проголодался! — воскликнул Жим.
Он вскочил, перепрыгнул через низкий китайский столик
и оказался у стены. Окно Распределителя раскрылось, как птичий глаз: сомкнутые створки разъехались в разные стороны.
В зависимости от параметров и размеров предмета, который нужно было доставить, отверстие принимало разнообраз-

[ 61 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

ные формы — круга, квадрата или треугольника. Курицу окружало полукруглое углубление с плоским основанием, на котором стоял поднос. Выемка для клубники по размерам была не
больше рта. Правда, Распределить за все время выдал всего одну клубничину по запросу мадам Жонас. Получив пластмассовую ягоду, больше она с подобными просьбами не обращалась.
В остальном, меню Распределителя было неизменным: кофе с
молоком и круассаны — на завтрак, жареная курица — в любое
время дня и ночи.
Жим взял поднос, отнес его на низкий столик и поставил
перед отцом. На подносе стояло серебряное блюдо с дымящейся курицей с золотистой корочкой. Она была приготовлена на
славу и источала приятный аромат. Рядом с блюдом лежала небольшая стопка белых салфеток. Всего их было четыре штуки,
для каждого члена семьи. Месье Же никогда не ел.
— Он не ест. Вот вам и доказательство, что он не такой,
как мы!.. — сказал Жим, и взгляд его выражал глубокую преданность месье Же.
— Жареную курицу он не любит — вот и все доказательство! — отвечала мадам Жонас. — Курятина сгодится для таких,
как мы! Сегодня — жареная курица, завтра — жареная курица,
послезавтра — опять жареная курица! Снова и снова, одна жареная курица! Как тут не взбеситься! В свою комнату он, наверно, отправляет бараньи ножки, рагу из дичи, колбасу, картофель фри!
При воспоминании обо всех этих вкусностях у мадам Жонас потекли слюнки.
— А что такое карто...
— Замолчи!
Ее пыл угас. Она сглотнула слюну и вновь позабыла, что,
кроме жареной курицы, существует другая еда.
— Дай мне ножку, я проголодалась, — сказала она, протягивая Жиму руку.
Он оторвал ножку и передал ее матери на сложенной салфетке, раздал оставшееся мясо и выкинул кости, блюдо и поднос в Дыру.
Дыра отозвалась: Плюх! А потом добавила: Уррр... Первый звук подтверждал, что отходы получены, второй — что
Дыра их заглотила. Переработка материала проходила на
нижних уровнях, в недрах Святой Анны.
Никто больше не садился за стол. Ни завтракать, ни обедать, ни ужинать. Жареная курица появлялась, когда ей заблагорассудится. Если никто не хотел есть, курицу выбрасывали
в Дыру. Проголодавшись, ели наспех, потом выкидывали кости и салфетки. Курица в любое время выдавалась и по запро-

[ 62 ]
ИЛ 7/2023

су — для этого существовала специальная Маленькая Кнопка.
Она располагалась отдельно над Главной Кнопкой и служила
только для заказа жареной курицы.
Жиф сидела на краю дивана и с отвращением поглядывала
на салфетку с куриным крылышком, лежащую на ее голых ногах. Убедив себя в том, что все-таки стоит поесть, она поднесла
курицу к губам. И тут же почувствовала тошноту, положила
крылышко обратно на салфетку и вытерла пальцы о лифчик.
— Как же тошно на тебя смотреть! — сказала мать. — Что за
дурацкая привычка вытирать пальцы об одежду! У тебя что,
салфетки нет? А зачем же тогда нужны салфетки?..
Прошло несколько секунд, и мадам Жонас спросила:
— Есть не будешь?
— Я не голодна, — сказала Жиф жалобным голосом, — кофе комом стоит в горле...
— Неудивительно, несчастная ты моя!
— Несчастная? Это почему же? — спросил Жим.
— Помолчал бы лучше!..
Мадам Жонас оставила на ковре начатый кусок куриной
ножки, завернутый в салфетку. Она встала, подошла к дивану,
остановилась напротив Жиф и посмотрела на нее. Жиф рассматривала куриное крылышко на коленях, словно ей в жизни ничего отвратительнее не приходилось видеть. Она завернула курицу в салфетку и отдала матери. Мадам Жонас, качая
головой, выкинула отходы в Дыру.
Плюх, уррр.
Жиф не могла оторвать взгляд от своих теперь уже ничем
не прикрытых коленей. Ее по-прежнему тошнило. Мадам Жонас стояла перед дочерью и все так же смотрела на нее с изумлением, любовью и укором. Но тут в ней снова проснулась материнская нежность. Она села рядом с Жиф и поцеловала ее,
обхватив голову дочери руками.
— Пташка моя, мой бедный цыпленочек!..
Мадам Жонас всхлипнула и смахнула с глаза слезинку.
Плюх, уррр. Дыра проглотила кость от куриной ножки,
которую выкинула мадам Жонас. Строение жареных куриц
было упрощенным. И в ножке, и в крыле было всего по одной
кости.
Дыра находилась прямо напротив Распределителя. Она
была встроена в круглую стену гостиной и никогда не закрывалась. Размером Дыра была с открытое окно. И выглядела
также. Внутри нее ничего не было видно, кроме коричневатой обивки из искусственной кожи, всегда чистой и безупречной: даже не верилось, что об этот материал ударялись отходы, спускаясь во чрево Святой Анны.

[ 63 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Дыра и Распределитель были двумя полярными центрами
в структуре Синтезатора-Анализатора. Месье Же называл его
сокращенно Синт-Ана. А потом мадам Жонас придумала Святую Анну...
Было и вправду что-то волшебное в этом изобретении —
почти живом организме, способном мыслить, дышать, переваривать и творить. Святая Анна не только перерабатывала
отходы, обеспечивала подачу свежего воздуха и света, но и вырабатывала энергию, для того чтобы ходили Часы, снабжала
бассейн водой и воспроизводила любые искусственные объекты. Иногда ее творения, доставленные Распределителем, не
отличались от оригиналов. Но они только выглядели, как настоящие. Так называемая жареная курица вовсе не была курицей. Хотя то, из чего она была сделана, точно жарили...
Имитация по вкусу и консистенции полностью повторяла
жареную курицу. В то же время рацион жителей Ковчега был
специально разработан с учетом жизни в замкнутом пространстве. Питание семьи Жонасов было вполне сбалансированным:
в искусственной птице содержались все необходимые витамины, энзимы, олигоэлементы и бактерии. И никаких лишних калорий... Неудивительно, что мадам Жонас не пополнела. То
есть почти не пополнела.
Искусственную основу можно было спрятать под видом
практически любой еды — каши, рубленого мяса или мармелада. Но месье Же решил, что блюдо должно быть достаточно простым, узнаваемым и приятным для глаз, чтобы легко
возбуждать аппетит.
— Разговор нам предстоит очень серьезный, — сказал месье Же. — Но сначала мы отпразднуем день рождения. Правда, немного раньше времени. Часы, который сейчас час?
Часы зажглись почти в самом центре сферического потолка. Они никогда не появлялись в одном и том же месте. Путь
от Распределителя до Дыры они проходили за двенадцать часов и, если никто их не тревожил, оставались невидимыми.
Если же вопрос поступал в так называемое дневное время,
Часы загорались и излучали ярко-желтый свет. В “ночное время”, когда в Ковчеге царили голубые сумерки, свет Часов становился белесым и тусклым. На круглом циферблате не было
ни цифр, ни стрелок. На экране появлялось лицо какого-нибудь персонажа — вещала то Венера Боттичелли, то герои с
полотен Дюрера или Иеронима Босха. Святая Анна выбирала рассказчика в зависимости от темы своего сообщения.
На этот раз с месье Же беседовала любезная Джоконда.
— Точное время — одиннадцать часов двадцать три минуты, месье, — ответила она.

[ 64 ]
ИЛ 7/2023

— Нет, я сейчас о другом... Я хочу точно знать, сколько
времени прошло с тех пор, как мы оказались в Ковчеге...
— Хорошо, месье...
Джоконда исчезла. Вместо нее возник автопортрет Леонардо да Винчи с окладистой бородой — воплощение покоя и
безмятежности. Да Винчи сказал басом:
— Мой друг, с тех пор как я потерял сигнал, точности в секундах не обещаю...
— Ничего страшного.
— Итак... Прошло ровно пятнадцать лет, девять месяцев,
четыре дня, пятнадцать часов и тридцать две минуты. А секунды я...
— Я знаю, спасибо!.. — ответил месье Же.
Леонардо да Винчи погас.
— Да, почти через три месяца, — продолжил месье Же, — будет уже шестнадцать лет, с тех пор как мы вошли в Ковчег и двое
детей появились на свет. Из-за сложившихся обстоятельств я
вынужден перенести празднование этих событий на более ранний срок. После появления на свет двух близнецов Ковчег стал
зерном жизни, предназначение которого — прорасти на Земле и
снова сделать ее обитаемой. Но теперь выполнение главной
миссии Ковчега поставлено под вопрос из-за поведения двух невинных, поведения вполне естественного, которое я, увы, не
предусмотрел...
— Рассказывайте! — сказала мадам Жонас. — Знать бы наверняка!..
Месье Же уже привык к язвительным замечаниям мадам Жонас. Сразу же после рождения детей, узнав обо всем, что произошло, ее благодарность месье Же не знала границ. Но только
поначалу. Потом, столкнувшись со всеми тяготами заточения в
замкнутом пространстве, мадам Жонас стала во всем винить месье Же — теперь он был в ответе не только за их плачевное положение, но и за тысячи маленьких неудобств, которые были частью затворнической жизни.
— И кто же они, эти невинные? — спросил Жим.
— Вы... Ты и Жиф... Вы двое...
— Но что же мы такого сделали?
— То, чем вы каждый день занимаетесь над львом и газелью...
— О! — сказала Жиф, вновь заулыбавшись. — Это тааак
приятно!..
— Бесспорно, — сказал месье Же.
— Маленькая негодница! — обрушилась на нее мадам Жонас. — С братом!.. Какая мерзость!..
Она зарыдала и беспомощно опустилась в желтое кресло,
обхватив лицо руками. Жим и Жиф с удивлением смотрели

[ 65 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

на мать. Месье Жонас присел на подлокотник кресла и нежно
произнес:
— Дорогая, успокойся... Ведь если немного подумать...
— Подумайте, мадам Жонас, — сказал месье Же, — здраво
оцените ситуацию: скоро ваши дети выйдут из заточения и
окажутся на поверхности Земли, одни на всем белом свете, и
размножение станет их первостепенной задачей...
— Ну и ну! — сказала мадам Жонас.
— Как же они справятся? Как, по вашему мнению, поступали
дети Адама и Евы? Братьям и сестрам пришлось “познать” друг
друга, как сказано в Библии, чтобы продолжился род человеческий...
— Да неужели?
— Конечно, дорогая, — ласково сказал месье Жонас.
— Бесспорно, — сказал месье Же.
— И нашим крошкам придется пойти той же дорогой?
— Придется, а что же еще делать... Других партнеров им
не найти...
— Не похоже, чтобы новые обязательства их обременяли!.. — проворчала мадам Жонас.
Мадам Жонас вытерла нос и глаза платком мужа и повернулась к детям: теперь, зная всю правду, она должна посмотреть на них другими глазами.
Они сидели бок о бок на краю дивана. Блондинка и шатен. Их волосы отливали одним и тем же светлым тоном, тела были стройны и еще до конца не сформировались. Пройдет совсем немного времени, и они расцветут, достигнув
физического совершенства. А пока они так невинны. И так
прекрасны. Широко раскрыв глаза, с легким удивлением и
волнением они следили за взрослыми, пытаясь уловить суть
их диалога. Детям было непонятно, о чем шла речь, хотя
этот разговор их явно касался. Жиф задрожала от волнения.
Она придвинулась поближе к Жиму и прижалась к нему.
Жим обнял сестру за плечи.
Мадам Жонас испустила жалобный стон.
— Никогда мне с этим не смириться!..
— Привыкните, — сказал месье Же. — Когда мы выйдем на
поверхность, вам придется столкнуться и с более серьезными
ситуациями... Особенно, если это произойдет раньше, чем
планировалось...
Жим тут же вскочил.
— Когда?
— Может быть, и скоро... Решать вам... Ваши родители уже
знают, что произошло. Теперь вам предстоит узнать, что же
вы натворили. Потом все вчетвером вы примете решение...

[ 66 ]
ИЛ 7/2023

— Решено! — закричал Жим. — Завтра же выходим! Нет —
сейчас! Выходим! Выходим!..
Он перепрыгивал через мебель, скакал на ковре, а потом
поднял мать с кресла и изо всех сил прижал ее к себе.
— Выходим, мама! Выходим!..
— Ой! Больно же! Отпусти меня! Что за грубиян!.. Ну и силища... Сокровище мое...
Он подошел к месье Же и спросил, из уважения к нему стараясь не закричать:
— Когда мы выходим?.. Когда?..
— Посмотрим... Держите... Освободите меня... Вот ваш подарок на день рождения...
— Подарок?
Месье Же протянул ему сверток, который держал под
мышкой, обернутый в подарочную бумагу с рождественскими
мотивами и перевязанный широкой закрученной лентой с
бантом, от которого расходились витые ответвления.
— О, спасибо! А что это?
— Лучше посмотри!
Жим взял сверток и стал аккуратно развязывать ленту,
чтобы нигде ее не повредить.
— Балда! — воскликнула Жиф. — Разрежь ее!..
Ликование Жима вызвало у нее лишь легкую гримасу осуждения. Выберутся они наверх, хорошо, а что потом? Тоже
мне, повод прыгать до потолка!..
Ей и вправду было нехорошо. Она встала, нахмурившись,
сняла испачканный бюстгальтер и бросила его в Дыру.
Плюх, уррр.
Потом Жиф направилась к Распределителю, чтобы заказать себе новый бюстгальтер. Когда она проходила мимо месье Же, он нежно позвал ее:
— Жиф...
— Да?
— У меня для вас тоже подарок...
Она остановилась и повернулась к нему.
— Жиф, — заворчала мать, — иди сначала оденься!
— Да, мама...
Она подошла к стене со встроенной клавиатурой, набрала по привычке “одежда Жиф”, нажала на Кнопку, расстегнула шорты, которые носила со вчерашнего дня, и они соскользнули вниз вместе с трусами. В это время открылось
окно Распределителя. Внутри лежал маленький пакет из золотистой бумаги. Жиф достала оттуда персиковый бюстгальтер, сочетающиеся с ним по цвету шорты и белоснежные
трусики.

[ 67 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Она переоделась, перешагнула через горку использованной одежды и, не торопясь, направилась к месье Же. Мысль
о подарке ничуть ее не окрыляла.
— Жиф, — закричала мать, — ну и бардак! Дыра вообще для
чего существует?
— Поняла, мама, — сказала Жиф.
Она вернулась, подобрала одежду и смятый пакет, бросила их
в Дыру — плюх, уррр, — возвратилась обратно к месье Же, встала
перед ним, как истукан, и спокойно ждала. Короткие светлые
пряди, гладкие и прямые, закрывали уши и лоб. Блестящие и мягкие волосы струились, как река, воды которой окрасились в тона
меда и липового цвета. За неровной завесой волос скрывались
голубые глаза. Ее взгляд, обращенный к месье Же, был спокоен:
она не сгорала от нетерпения или жгучего желания. Глаза были
чисты и прозрачны, как горное озеро: нужны ли ему еще какието радости, кроме вечного слияния с небом? Мадам Жонас подошла к Жиф. Любопытство мучило ее сильнее, чем дочь.
Месье Же медленно вынул правую руку из кармана белого
пиджака. Его бледные пальцы были такими длинными, что, казалось, никогда не закончатся. И тут появилась тонкая золотая
цепочка — месье Же сжимал ее кончиками указательного и среднего пальцев. На цепочке висел золотой крест необычной формы: верхнюю вертикальную перекладину заменило кольцо, сужающееся к низу. Пропорции и вся композиция изделия были
безупречны. Несмотря на то что длина креста равнялась примерно семи сантиметрам, он казался одновременно массивным
и легким, устойчивым и утонченным.
— О! Как же красиво!.. — воскликнула Жиф.
— Египетский крест!.. — прошептала мадам Жонас.
Крест, без сомнения, был очень старым. Со временем его
края сточились, а поверхность утратила былой блеск. К нему
так и хотелось прикоснуться, как к лицу близкого человека, с
которым знаком целую вечность...
Жиф просияла. Глаза у нее заблестели, она уже почти улыбалась и протянула руку...
— Не так, — сказал месье Же, — повернитесь спиной.
Он застегнул ей на шее цепочку. Длина цепочки была рассчитана так, чтобы крест оказался на уровне груди, в ложбинке между двумя чашечками бюстгальтера.
— Это крест с петлей, — сказал месье Же, — древнейший
символ жизни и возрождения. Кому, как не вам, его носить?
Ведь вам суждено возродить жизнь на Земле. Кресту больше
пяти тысяч лет. Его носили три царицы Египта, которые, как
и вы, состояли в браке со своими братьями. Еще один аргумент в пользу того, что он вам подходит...

[ 68 ]
ИЛ 7/2023

Жиф его не слушала. Она опустила голову и рассматривала
крест: ей была видна лишь его верхняя часть. Она взяла крест
в руки и подняла его повыше, чтобы лучше разглядеть, и тихо
сказала:
— Он горячий...
Жиф резко обернулась и расцеловала месье Же в обе щеки.
— Лафонтен! — кричал торжествующий Жим. — Лафонтен!
Он справился с премудростями упаковки, распутав все
узелки и петли, и теперь размахивал подарком, захлебываясь
от восторга.
Он прибежал к матери, чтобы показать ей свое драгоценное приобретение. Он и думать забыл об освобождении из
Ковчега.
— Лафонтен! Посмотри, какой он большой!..
— Глупышка, не все же книги на свете — Лафонтены!.. Это
словарь...
Она с первого взгляда узнала иллюстрированный словарь “Малый Лябрусс” — желанный гость в домах почтенных семейств и верный помощник школьников. Но ни школьников,
ни почтенных семейств больше нет. Нет ни гор, ни домов, ни
сардин... Сварились, и точка. Лучше об этом не думать... Мадам
Жонас присела в желтое кресло, Жим устроился у ее ног.
— Иллюстрированный словарь! Ты наконец-то увидишь
картинки!.. Смотри, Париж!..
Снова увидеть Париж... Как можно было не поддаться такому искушению! Она схватила “Лябрусс” и, сгорая от нетерпения, резко раскрыла словарь. И сразу же стало ясно: во всей
книге вместо иллюстраций зияли белые прямоугольники.
Снова месье Же... Как же он был ей отвратителен! Мадам
Жонас посмотрела на месье Же испепеляющим, полным негодования взглядом, словно хотела уничтожить его на расстоянии, превратив в горстку дымящегося, источающего яд
пепла.
— А, это все вы!..
Месье Же улыбнулся в ответ...
Он обратился к Жиму, снова взявшемуся за книгу:
— Здесь вы найдете ответы на большинство вопросов, которые без конца задаете себе и окружающим. Слова расположены в алфавитном порядке. Вы знаете алфавит?
В ответ Жим гордо прочитал скороговоркой стишок:
А, Б, В, Г, Д, Е, Ж
Прикатили на еже!
П, Р, С, Т, У, Ф, Х
Оседлали петуха,

Ц, Ч, Ш, Щ, Э, Ю, Я —
Вот и все они, друзья!
— Вы забыли “З, И, К, Л, М, Н, О / Дружно вылезли в окно!” — заметил месье Же. — Это ничего не меняет. Найдите,
например, слово “камешек”. Вы же сто раз спрашивали, что
же оно означает. Ищите!
Счастливый Жим неумело и торопливо листал словарь.
Наконец, он добрался до буквы “к”.
— Кактус, кишка, капилляр. А, вот: “Камешек: камень небольшого размера...”
Жим опять разволновался, поднял голову и спросил мать:
— А что такое камень?
Мадам Жонас пожала плечами.
— Большой камешек. Что же это еще может быть?

[ 69 ]
ИЛ 7/2023

— Мы оказались в непростом положении, — сказал месье Же. —
Обрисовать его, правда, несложно. Ковчег проектировался с
учетом того, что в нем будут жить пять человек. Святая Анна,
как окрестила ее ваша мать, перерабатывает отходы и производит новую одежду и еду, а также регулярно насыщает воздух кислородом только для этих запланированных пятерых. Сколько
использовано — столько и восполнено, получено взамен. Ни-

Рене Баржавель. Роза в раю

— Поищу-ка я что-нибудь еще! — закричал Жим. — Море! Сейчас найду — море!..
Смотрю... Море... Море... Ну где же “море”?..
Вот: “Море: ср. Очень большое водное пространство с соленой водой”.
Водное пространство... Почему оно распространилось?.. И
как? С помощью чего?.. И почему соленое? Кто его посолил? В
Ковчеге стоят солонки, можно посолить жареную курицу, если
захочется. Я лично не солю... Зачем солить водное пространство?.. Чтобы выпить?.. Мы не солим воду в фонтане... Может, она
стала бы лучше... Нужно попробовать... Большое пространство... Очень большое пространство... Распространяющееся до
чего?.. До стены там, наверху?.. Или даже за пределами стены?
Море?.. Распространившееся море... Море, окруженное стеной... Море, стена...
— Хватит уже мечтать! — сказал месье Же. — Дела наши обстоят следующим образом...
Жиф лежала на боку на диване. Она сжала крест между ладонями, приложила их к щеке и смотрела вниз, на золотой
свет, струящийся сквозь пальцы и озарявший всю ее изнутри.
Потом она открыла глаза и стала слушать.

[ 70 ]
ИЛ 7/2023

что не теряется и не создается. Равновесие хрупкое... С тех пор,
как затворились двери Ковчега, Святая Анна прекрасно справлялась со своими задачами. Сейчас нормальное функционирование системы под угрозой. Скоро оно станет невозможным...
— Почему? — спросил Жим.
— Потому что нас будет уже шестеро...
— Шестеро?
— Кто?
— Где?
— Как?
Дети вскочили от удивления.
— Откуда же возьмется этот шестой человек? — спросила
Жиф.
— Он явится к нам с Земли! С неба! — закричал Жим. — И
окажется за стеной!
— Успокойтесь, — сказал месье Же, — никто не может пройти сквозь стену. На самом деле, шестой человек уже с нами...
— Так я и знала! — сказала Жиф. — Вчера я проходила мимо мастерской и слышала, как папа повторял: “Маргарита, ответь!.. Маргарита, ответь!..”
— ЧТО? — завопила мадам Жонас, вскочив с кресла.
Она несколько раз перевела взгляд с мужа на дочь. Лицо
ее стало красным, она задыхалась.
— И она ответила?
— Да!
— И что же она ответила?
— Она сказала: “Анри, не так быстро!”.
— Аааа!..
Мадам Жонас опять упала в кресло. Она задыхалась и уже
не кричала, а пищала, как мышь. Месье Жонас кинулся к жене и присел рядом с ней.
— Дорогая, что ты там себе вообразила?.. Чепуха какая...
Мадам Жонас встрепенулась, снова обретя былую решимость.
— И кто же это создание?
— Я...
— Замолчи! Почему ты ее торопил? А? Чем тебе так не терпелось с ней заняться? И вы друг с другом на “ты”!.. Ты ее
здесь уже шестнадцать лет прячешь?.. Какой ужас! Поверить
не могу! Сначала — они, а потом — ты! Ты, мой Анри! Ты!..
Хм-хм-хм...
Мадам Жонас тихо зарыдала. Он хотел ее обнять, но она
резко оттолкнула его от себя.
— Отправляйся за ней!
— Но...

Обгладывая куриное крыло, мадам Жонас вновь обрела душевное спокойствие. Месье Же заверил ее, что робот, созданный
мужем, скорее напоминает газовую плиту, чем телезвезду.
— Если робот — это тот самый шестой, которого мы должны так бояться, разберем его — и точка, — сказал Жим и прицелился.
Кость от куриной ножки, проделав немалое расстояние,
свалилась в Дыру. Плюх, уррр.
— Конечно, робот — это не тот шестой, — ответил месье
Же.
— Ну и где же он тогда? — спросила Жиф.
И тут все разом посмотрели на нее — и мать, и отец, и месье Же, и Жим, последовавший их примеру. Месье Же стоял
рядом с Жиф. Он протянул к ней свою белоснежную руку и
положил кончики двух тонких пальцев на ее юный живот. Он
мягко сказал:
— Он здесь...
— Здесь?
Не скрывая удивления, она тоже прикоснулась к своему
животу.

[ 71 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Веди ее сюда, я хочу с ней поговорить! Ты же ее торопил! Вот она у меня и попляшет!..
— Мадам Жонас, — сказал месье Же, — я могу вас заверить...
— А вы не вмешивайтесь! Это мое дело!..
— Маргарита — это робот! Ваш муж, чтобы немного развлечься, мастерит робота из износившихся деталей от Святой Анны...
— Робот?
— Да, — сказал месье Жонас с робкой улыбкой.
— И почему же ты мне об этом не рассказывал?
— Ну... Я думал...
— И почему ты ее назвал Маргаритой?
— Потому что я...
— Почему не Альфредом?
— Я не знаю...
— А я знаю! Так звали твою двоюродную сестру, с которой
в пятнадцать лет у тебя были шуры-муры!.. И ты мне рассказывал, что вы вроде ходили с ней цветочки собирать. Вот эти
самые маргаритки! Что, делаешь себе такую же? Здесь! Прямо у меня под носом!..
— А что такое двоюродная сестра? — спросил Жим.
“У меня хороший табак”, — завел свою шарманку Распределитель. В отверстии в стене появилась курица.

[ 72 ]
ИЛ 7/2023

— Ты что, не понимаешь? — сказала мать, вытирая руки
салфеткой. — Тебе нужно еще что-то объяснять?
— А как она должна догадаться? — спросил месье Же. — Вы
же никогда не говорили на эти темы ни с ней, ни с ее братом...
— Мне мама тоже ничего не рассказывала, но я же как-то
обо всем узнала!..
— Подружки... Они вас просветили... Чуть ли не в детском
саду... А здесь, где их взять?
Жиф занервничала и оттолкнула руку месье Же, слишком
долго лежавшую на ее животе.
— Вы мне в конце концов объясните, что все это значит?
— Ты беременна — вот, что это значит! — закричала мать. —
Вот теперь ты все знаешь!.. Довольна? Гордишься собой?..
Для Жиф это были пустые слова.
— А что это значит — беременна?
Спроси у брата, пусть он посмотрит в словаре... — сказала
измученная мадам Жонас.
Жим сел на диван и тут же стал перелистывать страницы.
— Предок...Палтус... Прежний...
— Нет, — сказала мадам Жонас, — начинается не с “пэ”, а
“бэ”...
— С чего?
— С “бэ”. БЕременна, а не ПЕременна...
— А, хорошо...
— Давай быстрее! — торопила Жиф.
Она села рядом с братом, склонилась над книгой, потом
подняла голову и повернулась к отцу:
— Папа, а ты знаешь, что это значит?
— Да, конечно...
— А с тобой такое было?
— Нет!.. Ну, вообще-то, в каком-то смысле, да, было... Но
было не со мной, но все-таки не без моего участия.
— И что же это было?
— Ты!..
— О, вы сегодня все с ума посходили!..
— Вот, нашел! — закричал Жим. — “Шутл. Готовый к завершению, созданию чего-л.”.
— Что же я создам? — спросила испуганная Жиф.
— Несчастный мой цыпленочек, беда в том, что вы уже все
сделали... — сказала мать. — Ну что, Жим, дальше разве ничего нет?
— Подожди... Там вот что: “БЕРЕМЕННАЯ: женщина, вынашивающая ребенка...”
Напуганная Жиф поднялась с дивана.

[ 73 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Мама, где же я могу что-то носить? Может, в груди? В какой? Это заметно?
Жиф расстегнула бюстгальтер и осмотрела каждую грудь.
Мать быстро надела ей лифчик обратно.
— Прикройся! В любом случае, ты не там ищешь... Теперь
ты не должна вот так оголяться перед всеми!..
— Почему?
— Потому что ты уже не ребенок, не маленькая девочка!
— Я уже не ребенок, но вынашиваю ребенка?
— Точно.
— Так ребенок — это он или она?
— Пока это особого значения не имеет.
— И какой же он?
— Похож на тебя, когда ты была маленькой.
— Когда я была маленькой, у меня не было груди!
— Тебе она была не нужна.
— Она мне и сейчас не нужна!
— Скоро она тебе пригодится.
— Чтобы вынашивать ребенка?
— Нет, чтобы его кормить.
— Ну, не курицей же?
— Не курицей. Вскармливают другим.
— И чем же?
— Молоком.
— А что такое молоко?
— Оооо!!..
Мадам Жонас в отчаянии воздела руки к небу и закричала:
— Я с ума сойду! Спроси у брата! Посмотри в словаре! Я
сдаюсь!..
— Я полагаю, — спокойно сказал месье Же, — что нужно начать с азов.
Месье Же им все объяснил. Свои рассказы он проиллюстрировал рисунками на белом экране, который по его запросу
выдал Распределитель. Месье Же показал им расположение
мужских и женских половых органов, рассказал о яйцеклетке — одинокой невесте, томящейся в уютном замке, и о восьмистах миллионах сперматозоидов — многочисленной армии
претендентов, отправлявшихся на покорение сердца избранницы каждый раз, когда Жим и Жиф занимались любовью
над львом и газелью.
— О! — сказал восхищенный Жим.
— О! — сказала напуганная Жиф.
— И яйцеклетка выбирает только одного сперматозоида.
Почему именно его — неизвестно. Она зовет и завлекает его,
раскрывается перед ним, чтобы потом поглотить. Отныне они

[ 74 ]
ИЛ 7/2023

становятся единым целым. В материнском животе этот “союздвух-ставших-одним” начинает расти, чтобы потом превратиться в нового человека. Он появится на свет, когда придет
время...
Жиф, как зачарованная, смотрела на свой маленький плоский живот. Там уже жил загадочный зародыш, которого, как
сказал месье Же, нельзя увидеть невооруженным глазом. Не
спросив ее разрешения, он рос у нее внутри...
Жиф медленно обхватила руками живот, чтобы установить
с ребенком связь. Чтобы он знал, что теперь и она знает...
Мадам Жонас тихо простонала. Она все еще не могла поверить в случившееся.
— Вы уверены? — спросила она месье Же.
— Сомнений быть не может... В целях санитарного контроля Святая Анна ежедневно проводит анализ жидких и твердых выделений каждого жителя Ковчега. День за днем, вот
уже три недели подряд она подтверждает факт оплодотворения яйцеклетки. Шестой житель Ковчега уже здесь. И через
восемь или девять месяцев, а может, и раньше, он начнет дышать... Ни я, ни мои инженеры при планировании расхода кислорода не брали в расчет долю младенца. Объем воздуха, израсходованный ребенком, никогда не восстановится. Вначале
это будет едва ощутимо, но равновесие уже нарушится. Мы так
долго рассчитывали все до мелочей и экономили, что, если бы
сегодня проснулась даже мышка и ее легкие начали работать,
баланс всей системы Ковчега был бы нарушен. Сначала пойдут легкие трещинки, потом обнаружатся разломы, а затем все
рухнет...
“У меня хороший табак”...
— Черт! — сказала мадам Жонас. — Анри, выкини курицу в
Дыру!
— А я вот хочу есть! — запротестовал Жим.
Он ел. Они ели. Механически. Механическая курица. Месье Жонас сыпал много соли. Плюх уррр. Плюх уррр. Месье
Же все говорил. Дети слушали его внимательно, родители —
обреченно: раз так, что можно сделать...
— Через несколько дней после рождения шестого, жить в
Ковчеге станет трудно, а потом и вовсе невозможно. Нарушение равновесия в системе обработки воздуха скажется и на
других системах. Они тоже будут выведены из строя...
— Неужели вы не могли предвидеть такой поворот событий, с вашим-то умом? Как-то глупо получается! Месье Же,
который такие дела проворачивал, умник из умников, и не
подумал о шестом? А если бы я хоть раз забыла принять мою
таблетку?

[ 75 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Вы бы все равно приняли лекарство во время завтрака,
ни о чем не догадываясь... Можно я закончу свое сообщение?
Поговорим после, если хотите...
— В моем зав... Какая наглость!.. А если бы я не позавтракала?
— В воде, которой вы пользовались, когда принимали ванну, содержался противозачаточный препарат. Им также была
пропитана ткань платьев, которые вы носили. А ваш муж был
стерилизован — сам он, конечно, ничего об этом не знает. Во
всех этих предосторожностях, естественно, исчезнет необходимость, когда Ковчег будет открыт. И вы тоже сможете внести свой вклад в заселение Земли.
— Слишком поздно, — со вздохом сказала мадам Жонас.
Со “слишком поздно” она немного поторопилась, ведь ей
было всего сорок девять лет. Но, может, она недополучает какой-нибудь хитрый витамин...
— Исходные данные понятны и ясны, — продолжил месье
Же. — После рождения ребенка жить в Ковчеге мы больше не
сможем. Решения только два: уничтожить шестого или уничтожить Ковчег и, следовательно, открыть ворота...
— Оба решения никуда не годятся, — сказал месье Жонас. — По вашему первоначальному плану, из-за радиации мы
должны были провести в Ковчеге двадцать лет. Вредные излучения не ослабнут за одну минуту. Даже на то, чтобы их интенсивность снизилась, нужно время, не говоря уже о полной
победе над радиацией. По мне, отсрочка в двадцать лет — не
такой уж большой срок, скорее — оправданный...
— Более чем, — заметил месье Же.
— Значит ли это, что, открыв ворота сейчас, мы все можем
погибнуть? Ведь прошло меньше шестнадцати лет...
— Такая опасность существует... Вся надежда на проливные дожди, которые, вне всяких сомнений, уже омывают
Землю.
— Возможно, омывают... Что касается второго решения —
устранить нашего внука еще до его рождения...
— НИКОГДА! — закричала мадам Жонас.
— К сожалению, третьего решения не дано, — сказал месье
Же.
Он подошел к клавиатуре, встроенной в стену, и нажал по
очереди на несколько кнопок.
— Чтобы вы уяснили себе всю серьезность положения, я
вам сейчас покажу, что вас ожидает...
Он нажал на Кнопку.
Послышалось тревожное “Оооо!..”, как будто кричала испуганная и потрясенная чем-то женщина. Казалось, голос

[ 76 ]
ИЛ 7/2023

поднимался со дна глубокого колодца, в котором царили сырость и пронизанная ужасом тьма. Под потолком открылась
крышка люка. Заскрипели зубчатые рельсы, и сверху начал
опускаться непонятный предмет. Когда он проделал путь
примерно в четверть метра, движение прекратилось. Теперь
до объекта, к которому были прикованы все взгляды, можно
было дотянуться рукой. Это была красная ручка, висящая на
цепи. Похожие ручки, только раз в десять меньше, когда-то
стояли в железнодорожных поездах — пассажиры пользовались ими, чтобы сообщить об опасности. Но за такую громадину можно было уцепиться хоть двумя руками и повиснуть
на ней в воздухе.
— Что это такое? — спросил Жим.
— Это ручка “У”... Она спасет нас и приблизит конец. Если
станет совсем нестерпимо... Положим, мы окажемся запертыми здесь. Закончатся кислород, вода и еда. И нельзя будет
выйти. Так, по крайней мере, наша агония не будет долгой.
Если сильно дернуть за ручку, “пилю” превратится в бомбу,
которая почти тут же взорвется. Ковчег разлетится на мелкие кусочки, и откроется выход на поверхность...
— Вы сумасшедший! — закричала мадам Жонас. — Он спятил! Можете подавиться своей ручкой! Нам она не нужна! И
оба ваши предложения — тоже! Мой Жонас придумает чтонибудь еще! У него — талант! И теперь он дедушка! А я — бабушка! И убить нашего внука мы вам не позволим!
— Если ваш муж предложит что-то новое, тем лучше... Но
нужно поторопиться...
— У нас уйма времени! Восемь месяцев в запасе! Ребенок
пока еще не отбирает ваш кислород!
— Не отбирает, но с каждым днем вам будет все сложнее
принять взвешенное решение... Вами овладеют чувства... Уже
сейчас вы говорите о вашем внуке, а ведь речь идет даже не
об эмбрионе, а о какой-то горошине, невесомой и невидимой. Избавиться от нее не представляет никакого труда. Ведь
этот недочеловек еще и жить-то не начал...
— УБИЙЦА! — закричала мадам Жонас.
— Отсчет начался. Даю вам двадцать четыре часа на то,
чтобы принять решение.
— А если мы ничего не решим, тогда решать, как всегда, будете вы?
— Нет. Я вмешиваться не буду. Решать будет Святая Анна —
машины беспристрастны. Она уже загрузила все данные на
девятый сервер. Святая Анна взвесит все “за” и “против” и определит, в пользу какого решения больше аргументов, и никакие чувства или переживания на нее не повлияют. Скоро она

Трагедия уже готова была разыграться. Все ее принципы были соблюдены: единство времени, места и действия. Четыре
человека оказались в замкнутом пространстве, в металлическом ящике без единой лазейки. Им предстояло решить свою
судьбу — выбрать из двух зол, или найти третье, возможно,
еще более опасное решение...
За обсуждениями и словесными битвами было съедено
три курицы. Для Жима существовало только одно верное решение — покинуть Ковчег. Одна мысль об освобождении наполняла его сердце восторгом победителя. Мадам Жонас наотрез отказалась принять оба предложения Же. Месье
Жонас колебался, просчитывал шансы на выживание и тянул
с ответом. Жиф раздирали противоречия: она чувствовала
связь с маленьким, растущим в ней существом и, одновременно, боялась его. Ей бы хотелось узнать, как жилось на Поверхности, но и в Ковчеге она неплохо устроилась.
Часы загорелись в самой высокой точке сводчатого потолка, хотя никто их ни о чем не спрашивал. Теперь с ними говорил Эйнштейн.
— Сейчас полдень, — сказал он. — Мне кажется, вы ни на
шаг не продвинулись. Хотите узнать точное время с начала
отсчета?
— Хватит! — закричала мадам Жонас.
Она швырнула в глаз Эйнштейну добрую четверть курицы.
— О! — только и вымолвил Эйнштейн и исчез.
Около двух часов дня месье Же, отсиживавшийся в своей
комнате, снова явился в гостиную.
— Если хотите, я помогу вам разобраться, — сказал месье
Же. — Как идут дела?

[ 77 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

начнет свою работу. Но вы можете представить ваше предложение раньше, если, конечно, захотите. Часы, начинайте отсчет с ноля!
— Да, месье...
Часы загорелись почти на середине сводчатого потолка, и
появилась каменная голова Бальзака Родена. Вид у Бальзака
был суровый, как и подобает глашатаю неумолимой судьбы.
— Ноль часов, ноль минут, десять секунд... Бип! Ноль часов, ноль минут, пятнадцать секунд... Бип! Ноль часов, ноль
минут, двадцать секунд... Бип!
— Не забудьте, что ровно через двадцать четыре часа ноль
минут Святая Анна начнет действовать, — сказал месье Же,
повернувшись к мадам Жонас.
Бальзак умолк, вздохнул и исчез.

[ 78 ]
ИЛ 7/2023

— Вы все прекрасно знаете! — проворчала мадам Жонас. —
У вас тут везде микрофоны...
— Выходим! Выходим! — воскликнул Жим.
— Никуда мы не выходим! — сказала мадам Жонас. — Подождем четыре года, десять, двадцать лет, если потребуется! Я
не хочу, чтобы мой внук нахватался радиации и родился с утиными лапками или ухом, свисающим с кончика носа! Но и детоубийства я не одобряю! Умертвить здесь, в Ковчеге, бедное
дитя! Я хочу, чтобы ребенок жил, и он будет жить!
— А вы, что думаете, Жиф?
Она замешкалась и качнула головой — непослушные пряди дрогнули в ответ.
— Я не знаю...
— Ты пойдешь со мной, решено — выходим! — сказал Жим.
Левой рукой Жиф сжимала крест и, опустив голову вниз,
смотрела на живот — растерянно и немного тревожно.
— Ты все время торопишься!.. Сразу видно, что не ты вынашиваешь ребенка! Дай мне время подумать!.. А ты, мама,
почему так переживаешь из-за одного внука? Мы тебе подарим и других! У Жима же такие запасы!..
— Восемьсот миллионов, и еще раз восемьсот миллионов,
и еще!.. У меня там миллиарды миллиардов!.. Будет у тебя
столько внуков, сколько захочешь! Пойдем, Жиф, сделаем
еще ребеночка!..
Он взял ее за руку, и они выбежали из гостиной. Он втолкнул ее на спуск и уехал вместе с ней. Они смеялись... И газели
снова приснился приятный сон: повсюду распускались почки
и всходили нежные, сочные побеги. А лев во сне захотел поваляться в горячем песке и почесать спину о жесткую траву
саванны, закинув вверх лапы...
Потом заснула и Жиф, спокойная и счастливая. Она была
также желанна, как трава и песок, листья и почки...
— А вы, месье Жонас?
— Я вот думаю, если Жим ошибается...
— Анри! Ушам своим не верю!
— Дорогая!.. Я думаю, что, если мы решим остаться, нам
придется пожертвовать эмбрионом...
— Это еще даже не эмбрион, месье Жонас... Несформировавшийся зародыш, размером не больше яйца блохи...
— Согласен... Но, сдается мне, он станет для нас непосильной ношей, если мы умертвим его ради спасения собственных жизней и закроемся здесь, помня о том, что мы с ним сделали. Это будет невыносимо... Мы сгнием... Лучше уж
рискнуть... Ах, если бы мы знали, что происходит на поверхности Земли. Неужели, это невозможно?

[ 79 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— По моей просьбе были установлены измерительные приборы, связанные с Ковчегом. Но от них в первый же день ничего не осталось. Даже самые надежные аппараты полетели...
— Да... Да... Тогда, видимо, нужно выходить. Пусть ничего
и неизвестно...
— Анри, ты с ума сошел!.. Так не пойдет!..
— Хорошо! Тогда дай мне подумать!.. У нас еще есть немного времени... Может, найдется другое решение...
Встревоженный месье Жонас, чуть сгорбившись и механически поглаживая длинную куцую бороду, поплелся к себе
в мастерскую. Закрывшись в комнате, он принялся доделывать Маргариту. Он придумывал новые решения, заранее
зная, что никакой пользы от них не будет.
Месье Же нарисовал очень условный портрет Маргариты, сравнив ее с газовой плитой. На самом деле, она была похожа на электрическую плиту.
В основу Маргариты лег корпус от нагревателя мастерской.
Жонас водрузил его на две короткие, массивные ноги на колесах, круглые и широкие, как у мамонта. Сверху на месте конфорок возвышались четыре блестящие металлические шеи, длинные и гибкие. Каждая из них завершалась головой Маргариты.
Обладая выдающимися техническими способностями, месье
Жонас был посредственным художником. Он решил, что не будет долго возиться с лицами, моделируя форму, и поступил просто: из подручной пластмассы изготовил четыре шара размером с человеческую голову, покрасил шары в розовый цвет и,
совсем как школьник младших классов, пририсовал всем Маргаритам глаза, носы, уши и рты. Каждая голова обладала своим
органом зрения — вместо зрачка правого глаза был вставлен
объектив. Месье Жонас позаботился и о волосах: одну даму он
сделал брюнеткой, другую — блондинкой, третью — шатенкой,
четвертую — рыжей. Все лица получились детскими и очаровательными, но у каждого из них было особое выражение. Блондинка предавалась мечтам, брюнетка плакала, шатенка улыбалась, а рыжая заливалась смехом — из открытого до ушей рта,
как зубья граблей, торчали нарисованные Жонасом зубы. В зависимости от меняющегося настроения Маргариты говорила
то мечтательница, то плакса, то оптимистка, то хохотушка.
— Маргарита! Маргарита, наведи меня на мысль!..
— Ты же знаешь, у меня столько мыслей в голове крутится... — сказала блондинка.
— Знаю, знаю... — сказал со вздохом Жонас. — Я всерьез думал, не создать ли дополнительный запас кислорода, ведь это
нетрудно. Но тогда пришлось бы отобрать кислород у другого
живого существа, и оно бы навеки исчезло. А ведь в общей мо-

[ 80 ]
ИЛ 7/2023

заике жизни, которую нам предстоит возродить, важен каждый
элемент. Потеряв даже одно звено, мы можем все испортить...
— Если вам нечем дышать, не дышите больше, вот и все! —
сказала рыжая.
— Ну вот видите, как все просто!.. — сказал с горечью месье Жонас.
Но вдруг его лицо просветлело.
— Ну да, просто! Ты права!..
Он позвал:
— Месье Же!.. Месье Же!..
— Да, месье Жонас... — раздался голос месье Же.
— Все просто! Вам нужно погрузить одного или двоих из
нас в состояние анабиоза до истечения двадцатилетнего срока! Тогда всем хватит кислорода, включая шестого!..
— Поверьте, месье Жонас, я думал об этом... Но Ковчег не
смог бы вместить все необходимое для погружения в состояние анабиоза оборудование. Тут нужен целый завод! Он остался наверху. И сварился...
— А, ничего не поделаешь... Маргарита, не прошло твое
предложение!
— Мне жаль, Анри...
— Ничего, моя девочка... Не плачь...
Он пару раз нежно похлопал ее по боку. В ответ раздалось:
“Бум-бум”.
Все внутренние силы Жонаса были брошены на то, чтобы
найти выход из сложившейся ситуации. Но пока на глубинном
уровне сознания и подсознания решались судьбы Ковчега, семьи и всего человечества, его занимал и еще один, будничный
вопрос — нужно было подобрать Маргарите четвертый головной убор.
Голову мечтательницы он украсил зубчатым колесом, которое окружало ее величественным нимбом. К макушке улыбчивой барышни Жонас привинтил поршень от нагревателя,
наклоненный набок: со стороны его можно было принять за
круглую шапочку посыльного. На ее каштановые волосы он
водрузил тройную корону, сплетенную из веток плакучей
ивы. Но для рыжей так ничего и не нашлось.
— А ты останешься без головного убора, — сказал ей месье
Жонас. — Тебе очень идет.
— Я протестую! Все остальные при параде, у всех трех на голове какое-нибудь украшение, а мне — ничего! Раз у меня всегда
хорошее настроение, тебе и дела до меня нет! Все достается одним плаксам! Посторонись, я сама найду себе шапочку!..
И Маргарита покатила к двери, как лыжник-гонщик, преодолевающий длинную дистанцию: левая-правая... Фррр-

[ 81 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

фррр, — скрипели колеса, и четыре головы качались на подвижных шеях.
Месье Жонас открыл дверь, и Маргарита проследовала в
коридор. Фшшш-фшшш... По ковру ей было тяжелее ехать...
Месье Жонас вернулся обратно, уселся на железный стул и
замер перед черной доской с кусочком мела в руках. На математическом языке нельзя было описать случай с Ковчегом...
Сидя в желтом кресле, мадам Жонас разрабатывала свой
план действий. Временами руки у нее опускались. Оба решения, предложенные месье Же, отвергла только она одна. Все
остальные сдались и готовы были пожертвовать бедной, милой крошкой, любимым и бесценным сокровищем... Даже негодная мать! А малыш-то думал, что под сердцем у матери он
в безопасности...
Мадам Жонас запылала от гнева. К ней тут же вернулся боевой дух. Нужно для начала убедить остальных, что выходить не
стоит. Потом, чтобы выиграть время, вытребовать у месье Же
более длительную отсрочку, дней на восемь, прежде чем план
с устранением ребенка будет приведен в исполнение. И, наконец, за восемь дней придумать, как спасти ангелочка. Даже если мужчины с их великими способностями ничего не изобретут, уж она-то найдет выход, хоть ума у нее не палата!.. Слабая
надежда затеплилась в дальнем, темном уголке ее сердца. Она
пока не знала, как поступить. Но теперь нужно было лишь дождаться подходящего момента, чтобы снова все крепко обдумать, и решение будет найдено. Оно уже ждало ее, как платье в
шкафу, — надо было лишь распахнуть дверцу.
Она поднялась и схватила хозяйственную сумку. Начнем с
самого главного... С Анри все должно пойти как по маслу: она
легко убедит его не выходить из Ковчега. Займемся детьми.
Где они прячутся? Она не хотела застать их врасплох, когда
они... Им-то все нипочем, они же не видят в этом ничего такого, но ей... Нет, никогда она не сможет привыкнуть!..
У входа в гостиную мадам Жонас неожиданно столкнулась
лицом к лицу с Маргаритой, которая катила вперед, вшшшвшшш...
Мадам Жонас вытаращила глаза, подалась назад, наткнулась на какой-то предмет, свалилась как подкошенная, и опустилась на низкий столик.
Маргарита доехала да нее, остановилась и склонила к незнакомке все четыре головы. Мадам Жонас хотела позвать на
помощь, но от страха лишилась дара речи. “Ба-ба... ба-ба”, —
еле слышно бормотала она. Но монстр дружелюбно сказал:
— Здравствуйте! Меня зовут Маргарита. А вы кто?
— Мар... Мар... Маргарита? Так это вы?

[ 82 ]
ИЛ 7/2023

— Да, мадам.
— О!.. Могли бы и посигналить!.. У вас что, нет гудка?
— Это слово мне неизвестно. Я не знаю, что оно означает.
Кто вы? Я вас уже об этом спрашивала.
— Я мадам Жонас.
— А! Жена Анри? Как я рада с вами познакомиться! Анри
говорит мне о вас без умолку!.. Вы сможете мне помочь... Я
ищу головной убор... О, вот то, что мне нужно!
Дверца духовки открылась внутрь, и появились две руки
на пружинах с щипцами вместо кистей. Одна из щупалец схватила вязание мадам Жонас, высовывающееся из сумки. Непокрытая голова опустилась вниз, потянув за собой длинную
шею. Руки обмотали вокруг головы изделие мадам Жонас на
манер тюрбана, закрепленного двумя булавками.
Довольная голова поднялась наверх. Остальные рассматривали ее.
— А тебе идет!
— Красотка!
— Лучше не придумаешь!
Руки подтянулись обратно, хлопнула дверца плиты, и все
четыре головы одновременно произнесли:
— Спасибо, Луиза!
— Спасибо, Луиза!
— Спасибо, Луиза!
— Спасибо, Луиза!
— Меня зовут Люси! — закричала мадам Жонас, выйдя, наконец, из оцепенения. — Верните обратно вязание!
Мадам Жонас попыталась вернуть свое добро назад, но голова увильнула от нее, а потом они все вчетвером стали над
ней потешаться:
— Догони меня! Давай, Луиза! Что, никак? Беги за мной!
Маргарита покатила к двери коридора, огибая мебель, как
лыжник во время слаломного спуска, фшшш... фшшш, ударилась
о дверной косяк, бум, потом мужским голосом выдала несколько
отборных ругательств, сделала поворот на одной ноге и исчезла.
Мадам Жонас не стала преследовать беглянку. Впрочем,
нужды в этом не было: с Маргаритой ее связывала шерстяная
нить. Мадам Жонас достала клубок, лежавший в ее сумке, и
стала дергать за нить и наматывать ее обратно.
Жим был в своей комнате. Когда мадам Жонас вошла, он лежал на животе на ковре и выводил на грифельной бумаге слова и определения из словаря. С горящими глазами он проглатывал страницу за страницей. Нет, не он — слабое звено...
— А где Жиф?

[ 83 ]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Не знаю... Может, внизу... — ответил Жим, не отрываясь
от книги.
Жиф лежала на траве и наблюдала сверху за бабочками.
Месье Же выбрал самых красивых самцов и самок разных
видов: когда бабочки оживут, они больше не смогут размножаться. Месье Же не хотел смотреть на то, как гусеницы
уничтожают листья на молодых деревьях нового мира. После освобождения бабочки проживут всего несколько часов.
Жители Ковчега увидят, как они взметнутся ввысь и разлетятся по небу, словно искры легчайшего, красочного, изящного фейерверка. Радость будет быстротечной, но память о
ней — долгой.
Перед глазами Жиф были тысячи застывших бабочек.
Прозрачная жидкость, охлажденная до температуры абсолютного нуля, удерживала их в полете. Свет играл то тут то там,
оживляя цвета: казалось, бабочки вот-вот взлетят. Жиф что-то
тихо им говорила. Мать села рядом с ней.
— С какой бабочкой ты сейчас разговариваешь, дорогая? —
спросила мадам Жонас.
— Вот с этой... — прошептала Жиф, указывая матери на бабочку.
Бабочка была размером с детскую ладонь. Спереди и в
центре крылья были окрашены в синий цвет. Его окружал
шлейф из белоснежных пятен. Сзади и по бокам синий цвет
переходил в черный, а пятна становились темно-красными.
И завершался наряд бабочки двумя розовыми крапинками на
конце крыльев.
— Какая же она красивая! О чем ты с ней говорила?
— Я показала ей крест и попросила о нем спеть...
— Спеть?
— Ну да, когда она проснется, я попросила спеть мне песню. Как ты поешь “Жаворонка”... Думаешь, она споет мне?
— Знаешь, у бабочки голосок тихий!
— Если бы они запели все вместе, правда было бы здорово!.. Как ты думаешь, а “Жаворонка” они знают?
— Если честно, я бы сильно удивилась...
— Ну, тогда они еще что-нибудь споют... Я вот что только
ни пою...
— Да, мой птенчик... Как птичка...
— О, мама, ты знаешь, мы с Жимом снова любили друг друга, и у нас будет еще один ребенок!.. Ты себе не представляешь, как это при-и-иятно!..
— Да-да... Очень даже хорошо представляю!.. Но не стоит
каждый раз сообщать о том, что у вас это случилось!..
— Почему?..

[ 84 ]
ИЛ 7/2023

— Ну, потому что... Как сказать?.. Ну, не будем об этом...
Или раз уж ты сама заговорила... Ты бы хотела, чтобы Жим и
другим женщинам делал детей? Если бы вокруг него крутилось столько же девиц, как внизу — бабочек, пришлось бы тебе такое по душе?
— Это невозможно! Тут ведь только я и ты!
Но что бы Жиф ни говорила, голос ее звучал иначе, в нем
появились тревожные нотки, от прежней беспечности не осталось и следа. Изменения, произошедшие с дочерью, не ускользнули от мадам Жонас. Она ликовала: план сработал...
— Только я и ты? А что мы об этом знаем? Так говорит месье Же, но ведь ему известно не больше нашего! Снаружи все
его приборы полетели! Если мы откроем Ковчег, нас там, может, встретит целая толпа!..
— Толпа? Толпа мужчин?.. Много мужчин?
— Да нет же — женщин! За очень редким исключением.
Женщины — они гораздо живучее! Работы на них валится в
два раза больше — давай паши и дома, и в конторе. И всё они
вытерпят: беременности, метро, посуду, мужа!.. Не удивлюсь,
если и “Бомбю” их не возьмет!.. Наверху, наверно, сколько
угодно женщин всех мастей — азиатки, негритянки, парижанки!..
Страх все ближе и ближе подступал к Жиф. Азиатки? Негритянки?.. Парижанки?
— А кто такие парижанки?
— Вампиры! Как только увидят мужчину, сразу же кидаются на него, а потом днем и ночью требуют, чтобы их любили
без передышки!
— Так не пойдет! Он мой! — закричала Жив и вскочила,
как разъяренная тигрица.
Мадам Жонас облегченно вздохнула. Наконец Жиф повела себя как настоящая женщина! Теперь можно на нее положиться...
— Ну, котеночек, если не хочешь, чтобы другие женщины
растащили Жима по кусочкам или украли целиком, держи его
лучше дома! Лучшее место для мужа — в шкафу. Правда, придется нелегко, ведь ему надо ходить на работу... Отпустишь
мужа за сигаретами, и только он занесет ногу на пешеходный
переход, как вокруг него тут же вырастут, как грибы, женщины — одна, вторая, третья. А потом — раз — и прыгнут на него.
Бывает, что всё, мужа ты больше не увидишь!
Многое в рассказе матери осталось для Жим непонятным.
Она не знала, что такое пешеходный переход и сигареты. Но основную мысль она прекрасно уловила: где-то там, наверху, живут
голодные женщины, которые хотят отобрать у нее Жима!..

— Нужно остановить его! — сказала мать. — Не стоит открывать Ковчег! Здесь тебе нечего бояться, им сюда не пробраться...
— Но у него же только одно в голове — выходим, выходим!
Он все их слова переписывает, из словаря...
— Послушай, мой птенчик, мужчина думает, что он командует, но на самом деле все решает женщина... Вот и ты решишь, что вам не надо выходить... Но необходимо одно условие — он должен тебя любить и знать об этом. А чтобы он
узнал, ему нужно признаться... Да не волнуйся же ты так!..
Сядь сюда, рядом со мной... Ты попросишь, чтобы он сказал,
что любит тебя...
Жиф сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и снова
улеглась на искусственной траве, рядом с матерью.
— И если он признается, — продолжала мадам Жонас, — то
проси у него что хочешь, — он уже не откажет...
— Это и есть любовь?
— Да, это и есть любовь...
— Но как же я его об этом попрошу?
— Ничего сложного... Попросишь, мол, Жим, признайся,
что любишь меня... Не сказал, значит, не знает. Не знает —
значит, не любит... Повторяй за мной, нежно: “Жим, скажи,
что любишь меня!..”
Мадам Жонас вспомнила, как Анри в первый раз сказал ей
эти слова ранним утром, после жаркой ночи в отеле на берегу Луары, и сердце ее наполнилось нежностью. Она заснула,
устав от любви, испив до последней капли обрушившееся на
нее счастье, а потом ее разбудил голос, нежно шептавший на
ушко: “Люси, я люблю тебя... Я люблю тебя... Я люблю тебя...”.
Забрезжил рассвет, из окна торжественно падал свет...
Слезы выступили на глазах у мадам Жонас. Жиф посмотрела на мать с удивлением, потом прокашлялась и заорала,
как иерихонская труба:
— Жим! Скажи, что любишь меня!
— О нет, нет! — сказала расстроенная мадам Жонас. — Ну,
не так же!..
После пятнадцатиминутной репетиции дела пошли лучше. Жиф стала догадываться, что же такое любовь.
Окончание следует

[ 85 ]
ИЛ 7/2023

[ 86 ]

Из антологии
“Итальянское хайку ”

ИЛ 7/2023

Составление, перевод с итальянского и вступление
Павла Алешина

Публикуемые переводы выполнены мною в рамках большого международного проекта “Итальянское хайку” (я являюсь куратором его русской части). Проект, объединивший тридцать современных итальянских авторов,
был изначально задуман мной и болгарской переводчицей Эмилией Миразчийской, сейчас к нему подключились английские и испанские переводчики. В подборке, предлагаемой вниманию читателей, представлена лишь небольшая часть стихотворений, переведенных мною для антологии
современного итальянского хайку, которую я надеюсь издать отдельной
1
книгой в будущем . В антологию вошли также хайку живущей в Италии и
пишущей на итальянском языке японки Джунко Номуры, и хайку, специально написанные для проекта Эмилией Миразчийской.
Интерес к японской культуре в Италии, как и в других европейских
странах, вспыхнул на рубеже XIX—XX веков. Важным событием стал выход
в 1915 году книги “Ноты для сямисэна” — одной из первых публикаций
переводов японской поэзии на итальянский язык. Автором переводов был
поэт, искусствовед и художественный критик Марио Кини (1876—1959),
много сделавший для популяризации японской культуры в Италии. Поэтику хайку оценили футуристы, ее влияние исследователи находят в отдельных произведениях таких крупных поэтов XX века, как Джузеппе Унгаретти, Сальваторе Квазимодо, Умберто Саба. Но хайку как самостоятельный
жанр национальной литературы стал активно развиваться в Италии начиная со второй половины XX столетия. В 1961 году была посмертно издана
книга хайку Марио Кини “Мгновения”. Среди поэтов-“пионеров” итальян-

© Павел Алешин. Составление, перевод, вступление, 2023
Публикуется с любезного разрешения авторов стихотворений.
1. Вот список итальянских авторов, принявших участие в проекте: Коррадо
Аиелло, Паскуале Аспреа, Марина Беллини, Пьер Франческо Верлато,
Фабиа Гендзович, Массимо Говетто, Рафаэль д’Абдон, Фабрицио
Далл’Альо, Мария Беатриче Ди Кастри, Анна Мария ДомбургСанкристофоро, Риккардо Дуранти, Федерико Иелусич, Анджола Инглезе,
Франческа Инноченти, Анджелика Костантини, Антониетта Лозито,
Хайко Х. Кайми, Сальваторе Кутрупи, Альфонсо Марино, Кармела
Марино, Уго Мауте, Валентина Мелони, Даниэла Миссо, Симоне
Пансолин, Тони Пиччини, Джованна Рестуччиа, Альфредо Риенци, Данте
А. Ристори, Антонелла Филиппи, Лучия Фонтана.

ского хайку следует также отметить Андреа Дзандзотто (1921—2011), Маргериту Гвидаччи (1921—1992) и Эдоардо Сангвинети (1930—2010).
Современное итальянское хайку — яркое явление. Многие поэты обращаются к этому жанру поэзии, среди них есть и хайдзины — те, кто пишут
исключительно хайку, например Лука Ченизи (родился в 1987 году), который также является одним из ведущих европейских исследователей японского хайку. В Италии хайку пишут не только на итальянском языке, но и на
различных итальянских диалектах (представленные в подборке стихотворения Фабиа Гендзович написаны на венецианском диалекте, а стихотворения Альфонсо Марино — на неаполитанском). Одни итальянские авторы
придерживаются классических канонов жанра, другие экспериментируют с
ним, причем переосмыслению, в том числе с учетом национальной поэтической традиции, подвергаются не только формальные аспекты хайку, но и его
темы, и общие принципы создания образов. Однако всех поэтов объединяет желание с помощью немногого сказать многое, сделать так, чтобы привычные и знакомые слова зазвучали по-новому, чтобы обрели смысл и сами паузы между словами.

[ 87 ]
ИЛ 7/2023

Фабиа Гендзович
***
Грустно лепестки
лежали все на земле —
плакала роза.

***

***
Великой иль нет
поэзия приходи
посидеть со мной.

Из антологии “Итальянское хайку”

Словно дети
в карманах лежат камни —
воспоминанья.

Рафаэль д’Абдон
[ 88 ]
ИЛ 7/2023

***
кто-то заблудился на снежной равнине,
и вдруг — заячьи следы,
тропа надежды

Фабрицио Далл’Альо
***
Ветер играет
книжными страницами —
время читает

***
Солнце прыгает
среди деревьев в лесу
а тень — вдогонку

***
Станет тишиной
или голосом тихим
это роптанье?

Мария Беатриче Ди Кастри
***
Лезвие солнца
режет пыль и красоту
с равным усердьем.

Риккардо Дуранти
***
Большое стадо
размышлений любовных
кормится тобой...

[ 89 ]
ИЛ 7/2023

***
Мы засоряем
собой все поры мира —
мы, люди-мины...

***
Лишь для соловья
Удвоение горя —
почти что радость...

Федерико Иелусич
***
я только стрелка,
что вечно колеблется
меж двух полюсов

***
Груды земли —
у твоей опустевшей могилы
умирающий кипарис
Дно оврага
замшелый глаз
что манит меня.

Из антологии “Итальянское хайку”

Хайко Х. Кайми

Сальваторе Кутрупи
[ 90 ]
ИЛ 7/2023

***
вот две осени —
сорвавшийся лист упал
около палки

***
ветреная ночь —
обветшалых качелей
одинокий скрип

Альфонсо Марино
***
дерево молчит,
но при внезапном ветре
подает голос

***
я словно цветок,
которому подлили
немного воды

Валентина Мелони
***
у цветка беру
я самый прекрасный дар:
вверяться ветру

***
поле пшеницы
ветром согбенное как
и мое сердце

[ 91 ]
ИЛ 7/2023

***
меланхолия —
блуждающие тучи
в огромном небе

Эмилия Mиpaзчийcкaя
***
коль звездой ее
назовешь Вифлеемской,
ночью заблестит

Джунко Номура
***

Симоне Пансолин
***
первые шаги —
ребенок встречается
с собственной тенью

Из антологии “Итальянское хайку”

Плоды осени
лунный серп убывая
ласкает оливы

***

[ 92 ]

сломанные карандаши:
головокружение
завершает стихотворение

ИЛ 7/2023

***
снесенные здания —
еще больше теперь
небо

***
голая стена —
некролог
о пропавших без вести

***
болельщики на стадионе:
сколько ударов —
не по мячу

Альфредо Риенци
Ночь исчезает
в прозрачном безмолвии:
сорока рада.

Из будущей книги

Иштван Орос
[ 93 ]
ИЛ 7/2023

Дублер
Из книги “Записки Юлии Рев”
Перевод с венгерского Юрия Гусева

Д

ОКУМЕНТАЛЬНЫЙ фильм “Дублер”, снятый в конце
80-х — начале 90-х годов, по просьбе одного из интервьюируемых не был выпущен в прокат. Машинописные тексты включенных в фильм интервью впервые публикуются здесь.
Позвольте представиться: я — Юлия Рев, журналист. В 1989 году я работала в должности редактора и репортера в телестудии одного провинциального города. Журналистская судьба случайно свела меня с Илонкой К.; ей тогда было 64 года. Свою
фамилию она попросила не обнародовать; более того, она поставила условие, что беседу, которая у нас с ней состоялась,
можно опубликовать не ранее чем через 30 лет. Вначале она даже не хотела вставать перед камерой — и вообще согласилась
дать мне интервью лишь после долгих уговоров, когда я ее убеди-

© Orosz Istvаn, 2022
© Юрий Гусев. Перевод, 2023
Текст публикуется с любезного разрешения автора.

ла, что ей известны такие важные и удивительные подробности венгерской истории недавнего прошлого, которые, кроме
нее, не известны более никому.

[ 94 ]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

— Как я могу вас называть?
— Можно просто Илонкой.
— А еще?
— Я бы не хотела...
— О, я не фамилию имела в виду, а ваше другое имя...
— Ах да... Эуфразия, об этом уже можно говорить, это теперь значения не имеет... В общем, такое имя мне предстояло принять. Я была послушницей в монастыре, но орден как
раз распустили, так что...
— Послушницей?
— Да, это что-то вроде испытательного срока. После него
я должна была стать монахиней, и тогда бы меня звали сестра Эуфразия. Это у монахинь — сестер Искупления.
— Искупления?
— Ну да, в ордене Искупления. Да, так их называли. Орден
сестер Господа Искупителя, или, по-другому, Нидерброннские сестры. Летом 1950 года нам сказали, что орден будет реформирован, и велели собирать вещички, потому что мы переезжаем в другое место, но потом оказалось, что нас не
реформировали, а просто упразднили. Хотя из Пилишчабы
всем нам пришлось уехать.
— Вы из тех мест?
— Нет-нет, там монастырь находился, а сама я из задунайских краев, комитат Зала, Озманбюк. Это между Кёрмендом и
Эгерсегом.
— И при чем тут Матяш Ракоши?
— Ракоши-то? Он ни при чем...
— А кто тогда?
— Ну, это как смотреть. Можно сказать, что все-таки Матяш Ракоши, хотя и не совсем...
Остановимся на минутку: возможно, для нынешней молодежи
это имя, Матяш Ракоши, мало что говорит. А ведь он был самым известным политическим деятелем послевоенного десятилетия, периода между 1945 и 1956 годами. Период этот так и
называют — эпоха Ракоши, а еще — период культа личности. Самой известной формой этого явления был культ личности советского генералиссимуса, Сталина. Само это выражение, культ
личности, первым использовал, говоря о Сталине, пришедший
ему на смену новый первый секретарь партии, Никита Хрущев.
В Венгрии же выражение это было тесно связано с именем Ма-

— Да, странно. А ведь сколько твердили, что из всех искусств
для нас главным является кино! Слышали мы это и от самого
Ракоши, да и Партия постоянно следила за кинопромышленностью, на каждом форуме провозглашалось, что это — стратегическое направление нашей работы. Главным подарком
ко дню рождения Ракоши должен был стать шестидесятиминутный художественный фильм, который рассказывал бы о
его жизни. Теперь я уже спокойно могу об этом сказать: такой
фильм, разумеется, фигурировал в планах. На 70летие Сталина был снят фильм “Сталинградская битва”, прославляющий
роль Сталина в войне; о Ракоши тоже хотели сделать биографический фильм, к тому же, в соответствии с исключительной важностью темы, цветной. Цветные фильмы в те времена у нас только-только начинали снимать, фильм о Ракоши
стал бы лишь второй цветной полнометражной лентой, снятой в Венгрии.
— Это и стало бы главным подарком ко дню рождения?
— Такой фильм, да еще цветной, требует слишком больших расходов, чтобы его можно было бы снять втайне от
юбиляра, как сюрприз. Поэтому перед тем как приступить к
работе над ним, мы решили... точнее, решило руководство
Партии, потому что Реваи и его люди, разумеется, были в курсе дела, — словом, решили поставить в известность об этом
самого Ракоши. Когда мы собрались это сделать, все уже было на мази: готова заявка, готов в основном сценарий, в драматургическом отделе, тогда его называли “сценарной редакцией”, замысел получил высокую оценку, и, хотя режиссер
еще не был назначен, чаще всего назывались имена Фридьеша Бана и Мартона Келети, потому что мы не сомневались,
что, при такой исключительной важности фильма, вопрос о
режиссере все равно будет решаться в Министерстве, в отде-

[ 95 ]
ИЛ 7/2023

Иштван Орос. Дублер

тяша Ракоши. Культ личности в Венгрии достиг кульминации
в 1952 году, когда Ракоши исполнилось 60 лет. Венгерская студия новостных и документальных фильмов подготовила к этому событию документальный фильм на 22 минуты. Кадры для
нашей программы мы как раз и брали в основном из этого документального фильма, сохранившегося в Киноархиве. Кроме изданных к этой дате книг, альбомов, организованных выставок,
кроме обязательств, включенных в договоры о трудовом соревновании, для Матяша Ракоши было приготовлено невероятное количество всяческих подарков. Однако полнометражного художественного фильма о его жизни, как это ни удивительно, снято
не было. Почему? Об этом я спросила Яноша Хайо, сотрудника
Киноархива.

[ 96 ]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

ле кино, а также в центральном руководстве Партии, так что,
хотя режиссера пока не было, самая щепетильная часть подготовки к съемкам, подбор актеров, была уже позади. Мы считали, не нужно ставить перед Ракоши вопрос, снимать ли
фильм, мы сделаем немного по-другому: после того как будет
показан материал, связанный с подбором актеров, мы его
спросим, кого он в наибольшей степени представляет в главной роли, кто, по его мнению, способен сыграть так, чтобы
на экране перед зрителями предстал настоящий, живой Матяш Ракоши? Мы подготовили материал на девять минут, три
трехминутных фрагмента: в каждом из них зритель видел
приземистого, лысого мужчину средних лет. А чтобы выбрать было проще, во всех трех роликах были представлены
одинаковые эпизоды. Актер в форме наркома смотрел в бинокль, изучая обстановку на фронте; одетый в полосатую тюремную робу, ободрял товарищей по заключению; в ушанке
на голове раздавал в лагере для военнопленных листовки; в
накинутой на плечи шинели пожимал руки каким-то неизвестным товарищам; в рубашке, сняв пиджак, разминал в
пальцах колосья пшеницы; в расстегнутом жилете дегустировал новое вино; и наконец, в костюме, при галстуке произносил речь с украшенной серпом и молотом трибуны. Тут были
не только панорамные кадры: некоторые сцены мы снимали
с самого близкого расстояния. Мы говорили актеру: теперь
будь задумчивым и озабоченным, теперь скептически ухмыльнись, теперь изобрази доброжелательную улыбку, теперь — ненависть к империалистам, теперь — сострадание к
огромным жертвам советского народа, — и актеры все эти
указания выполняли с максимальной добросовестностью.
Ну, конечно, еще мы показывали им все доступные новостные выпуски, чтобы им легче было входить в роль. Иной
раз актер казался едва ли не лучшим Ракоши, чем сам Ракоши.
Весь материал был снят здесь, поблизости, в киностудии на
Пашарете; съемки заняли десять дней, плюс два или три
дня — монтаж; но перед этим, что говорить, мы занимались
поисками и отбором подходящих типажей, Матяшей Ракоши, на это ушло несколько месяцев.
— Как вы их искали?
— Такого рода мероприятие нельзя проводить в открытую:
не могли же мы кричать на каждом углу, дескать, пускай приходят те, кто похож на Ракоши внешне и к тому же чувствует, что
обладает актерским талантом, но при этом нас интересуют
только такие кандидаты, которые и по своей идеологической
подготовке подходят на эту роль, да еще чтобы прошлое у них
было соответствующим. Приходилось искать в театрах, в домах

1. МОМ (Мадяр оптикаи мювек) — венгерская фирма по производству
оптических приборов. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 97 ]
ИЛ 7/2023

Иштван Орос. Дублер

культуры, посещать выступления культурных бригад, самодеятельных коллективов на предприятиях, просто опрашивать
людей, хорошо знающих эту среду, а главное — надеяться на удачу. Да, я думаю, нам еще и везло. Вы знаете, кто такой Алексей
Дикий? Вернее, кем был в свое время Алексей Дикий?
— Не знаю.
— Для нас он служил примером для подражания, но мы его
обскакали. Дикий, Алексей Денисович, это советский актер,
он играл Сталина в “Сталинградской битве”, а потом и в других
пропагандистских фильмах. Ну так вот, если бы мы сделали
фильм, любой из наших девяти Ракоши был бы куда лучше, чем
этот знаменитый Дикий. Но теперь это уже не имеет значения.
Когда тот девятиминутный ролик, со всеми девятью кандидатами, был смонтирован, мы пошли с ним к Ракоши. Сначала он
был с нами любезен, показывал свою новую фотолабораторию — подарок МОМ1, свои фотоаппараты. Особенно лейку,
которую ему вроде бы прислал Сталин. На первом этаже его
особняка, что на улице Лорант, был и кинозал с 35миллиметровым проектором. Принесенный нами материал мы начали
смотреть в приподнятом настроении, но в какой-то момент все
вдруг изменилось. Не вдаваясь ни в какие объяснения, он просто встал, сообщил нашей группе, щурившейся от внезапно
включенного света, что фильма о Ракоши не будет, и ушел,
хлопнув дверью.
— И на этом все закончилось?
— Не совсем. Прошло несколько недель... Дело было летом 1952 года, скорее даже к концу лета. Вдруг в секретариате Пашаретской киностудии звонит телефон. В трубке — голос Йолан Шимон, которая руководила канцелярией
Ракоши: товарищ Ракоши хотел бы еще раз взглянуть на материал, он просит привезти ему всё, причем не только смонтированные фрагменты, но и весь подготовительный материал, вместе с негативами и с документацией, касающейся
актеров. Мы принялись было объяснять, что на просмотр
всего этого потребуются часы, а то и целый день, но Йолан
Шимон — она, кстати говоря, была женой Габора Петера, ну,
знаете, который руководил Госбезопасностью, — в общем,
все это ее не интересовало. Завтра в полдень, и точка. Не
помню уж, где мы взяли черный “шевроле”... На нем мы поехали к Ракоши, с нами был парторг студии, директор, автор
сценария, ну, и я — как будущий оператор. Все были в припод-

[ 98 ]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

нятом настроении, думали, наконец-то получим добро, — но
самого Ракоши мы не увидели. Все, что мы привезли, охранники забрали, сложили на тележку и увезли, даже бумаги об
этом никакой не дали, так мы и уехали, не солоно хлебавши.
— А позже что-нибудь выяснилось? Вы узнали, что стало с теми материалами?
— Пробовали, конечно, спрашивать, но получали уклончивые ответы, так что спустя какое-то время мы и сами больше
не напоминали об этой истории. Да и времени не оставалось
уже, ко дню рождения фильм все равно не успели бы снять.
— Сколько, должно быть, труда и средств зря пропали.
— Начатые и остановленные фильмы — это огромные затраты. Фильм Макка, “Пионеры”, был уже почти готов,
“Звездные дороги” Раноди тоже шел хорошо, когда его запретили... Я мог бы еще продолжать и продолжать. По сравнению с этими двумя фильмами наша работа еще не потребовала огромных расходов, мы скорее не могли взять в толк,
почему ее остановили. Если вы думаете, что выявились какието идеологические погрешности, то ничего подобного.
— Словом, отснятый материал...
— О, я, наверное, слишком много говорю... А суть в том,
что там были двойники Ракоши. Некоторых даже без всякого
грима от него было не отличить, а поскольку в основном это
были актеры с профессиональной подготовкой и с немалой
практикой, то они просто виртуозно имитировали вождя
партии, его движения, жесты, даже его интонации.
— То есть... если бы ему понадобился двойник, то ему было из
кого выбрать.
— Да.
— И что, он выбрал?
— Когда я смотрел в кино выпуски новостей, у меня иногда
возникало чувство, что Матяша Ракоши там изображает один
из наших актеров. А на одном приеме, куда я по какой-то случайности получил приглашение, наши взгляды на мгновение
встретились, и мне показалось, что в глазах у него мелькнуло
что-то вроде смущенной усмешки. Конечно, вполне может
быть, мне только показалось, что меня узнал один из наших
актеров, который на том приеме заменял Ракоши.
— Из девяти двойников вы помните кого-нибудь, кто подошел
бы на роль постоянного, на всю жизнь, дублера?
— Их было десять.
— Вы же вроде говорили о девяти.
— Ну да, мы сделали девять роликов, но в одном из них Ракоши изображали двое...
— Там что, были два Ракоши?

Интервью с господином Хайо было сделано в 1988 году, в конце эпохи Кадара. В то время уже можно было открыто говорить об
ошибках социализма, о перегибах культа личности. Я как раз готовила этот материал для эфира — не помню уж, по какому случаю, — тут мне и довелось встретиться с женщиной, которую я
выше упоминала как Илонку К. или, под другим именем, как сестру Эуфразию. Зрителей обычно не интересует, откуда репортер
знает человека, с которым делает интервью, так что я рассказываю об этом только по той причине, что это относится к нашей
теме. Я ехала из Фюреда в Будапешт, когда на станции Чаяг в вагоне вдруг стало тесно. Оказалось, что состав, идущий с южного
берега Балатона, из Шиофока, почему-то не смог идти дальше,
так что пассажиров пересадили к нам. Догадаться, откуда они
едут, было нетрудно: у большинства на футболках красовался
один и тот же логотип — все они были участниками проходившего в Шиофоке и закончившегося накануне Международного сорев-

[ 99 ]
ИЛ 7/2023

Иштван Орос. Дублер

— Нет, дело сложнее. Мы нашли двух братьев, однояйцевых близнецов, оба — вылитые Ракоши. Но они настояли,
чтобы мы их считали не каждого отдельно, а за одного человека. Вроде бы у них были какие-то другие важные дела, а потому свободное время находилось то у одного, то у другого.
Нам они не рассказывали, по крайней мере, я о таком не помню, что там за работа у них была, но мы согласились: ладно,
пускай сегодня приходит один, завтра — другой. Важно, что
оба были очень хороши, мы в самом деле не видели между ними разницы. Причем до такой степени, что, если бы они нам
не сообщили, мы бы ни за что не заметили, что по нечетным
дням приходит Элиас, а по четным — Товий.
— Элиас и Товий?
— Как их звали на самом деле, я уже не помню. Это наш звукорежиссер их так называл, а потом так и осталось. Они были совершенно одинаковые, буквально как два яйца. Ну и, конечно, оба — копии Ракоши.
— Значит, двойников было десять. А все-таки — кто из них
лучше всех подошел бы на роль дублера?
— Видите ли, когда мы отбирали двойников, у нас и мысли
не возникало, что кто-то из них в самом деле может заменять
Ракоши. Мы искали актера для съемок на несколько недель,
пускай месяцев. А можно ли ему доверять в политическом
смысле, это было не так важно... Не более важно, чем при
подборе главного персонажа для любого другого фильма... Ну
хорошо, в этом случае, может, чуть-чуть более важно, но не в
той же степени, в какой необходимо, если речь идет о настоящем дублере.

[100]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

нования двойников. Правда, в мое купе попали дамы, которые сами в соревновании не участвовали: это были гримерши и парикмахерши, обслуживающие участников. В коридоре толпились,
сильно подвыпившие, их подопечные: Элвисы Пресли и Мэрилин
Монро, трое или четверо тех и других; у них, как выяснилось из
слов перебивающих друг друга гримерш, никаких шансов не было
на победу, потому что жюри получило указание, что победить
должен кто-то из венгров, какая-нибудь Шаролта Залатнаи или
какой-нибудь Янош Колош. Разговор перешел на тему о парикмахерском обслуживании двойников, и тут я не смогла удержаться и тоже включилась в беседу. Я привела в пример Ракоши: уж онто точно мог бы тут иметь огромное преимущество, его-то
физиономии не помогла бы никакая прическа. Все засмеялись, потом кто-то показал на сидевшую возле двери немолодую даму: дескать, вот уж ей об этом есть что порассказать. Это — Илонка,
она в свое время брила самого дублера Ракоши. Выяснилось, что когда-то ее обязанностью было следить за тем, чтобы у двойника Ракоши не было волос. Но дальше пускай говорит она, мы продолжим
наш записанный в 1989 году разговор.
— Вы лично встречались с Матяшем Ракоши?
— Видеть, конечно, видела, но главным образом я разглядывала его фотографии и смотрела новостные киновыпуски,
в которых его снимали.
— А зачем вам нужно было все это смотреть?
— Чтобы добиться стопроцентного сходства.
— Сходства? Сходства кого с кем?
— Сходства Йошки.... Это был дублер, который заменял
Ракоши.
— А фамилия была у этого Йошки?
— Не помню, да, думаю, он и не должен был мне ее говорить.
— У Ракоши это был единственный дублер?
— Да, единственный. По крайней мере, я только с ним
имела дело. Я должна была его брить каждый день, причем не
только лицо, но и голову. А если у него вечером ожидалось какое-то мероприятие, то даже два раза, потому что, хотя он
был вылитый Ракоши, волосы у него все-таки росли быстрее,
так что щетина к вечеру становилась заметнее.
— Какой он был, расскажите! Внешне-то его представить легко, но как вообще...
— О, просто само обаяние! Душевный и очень непосредственный...
— Вы знали заранее, на каких мероприятиях дублер должен
был заменять Ракоши?

[101]
ИЛ 7/2023

Иштван Орос. Дублер

— Знала, конечно, еще бы!.. То есть знать мне об этом не
полагалось, но когда меня вызывали... чаще всего это случалось неожиданно, — чтобы я отправлялась брить и готовить
его, я, разумеется, догадывалась, что его везут на какую-то
встречу или выступление. А потом из новостных выпусков
или из газет выяснялось, куда именно.
— И вы узнавали его в тех выпусках?
— Вообще узнавала, особенно если показывали вблизи. Но
даже для меня это было непросто. Если узнавала, то потому,
что знала, на что нужно обращать внимание.
— И на что же нужно было обращать внимание?
— У Ракоши уши были оттопыренные, а у Йошки — прижатые к черепу, поэтому Йошке нужно было класть за уши такие
подкладки телесного цвета, которые оттопыривали ему уши.
— Значит, вы на уши смотрели?
— Ну, подкладки эти были совсем незаметные, но летом,
когда он потел, а потел он довольно сильно, что очень даже
понятно в его положении, — в общем, когда подкладки становились влажными, они могли выпасть, поэтому я тонкой проволочкой укрепляла их на ушной раковине. Те, кто об этом
знал, говорили, что это похоже на какой-то совсем новый слуховой аппарат... Я, правда, таких не видела, но, говорят, в
Америке глухие такие аппараты носят.
— А другим это было заметно?
— Только если совсем с близкого расстояния. Но к Ракоши
никого близко не подпускали, рядом только телохранители
находились. Потому что у него, хоть он и двойник, тоже
должны были быть телохранители, чтобы иллюзия была полной.
— Значит, заранее вы никогда не знали, когда дублер должен
заменять Ракоши?
— Официально я вообще не должна была знать, зачем он
должен походить на Ракоши. Конечно, я не настолько была
наивная, чтобы об этом не догадываться. Мне было всего двадцать с чем-то, но соображать я как-нибудь соображала, ну и
потом...
— Что потом?
— Потом, спустя какое-то время, когда мы стали немного
ближе друг другу, он мне говорил кое-что, чего, наверное, не
должен был говорить.
— Стали ближе друг другу?
— О, не в том смысле, что вы, что вы!.. Этого только не
хватало! Просто что-то вроде симпатии, чтобы разговаривать, пока я голову ему брею. Голос у него был такой мягкий,
бархатный... Ему очень приходилось стараться, когда он Ра-

[102]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

коши изображал. И речь тогда становилась более грубой и более медленной. А вместо “коммунист” он говорил: комонист.
— Интересно, он сам-то знал заранее, где должен выступать
вместо Ракоши?
— Ну да, ему это надо было знать. А если предстояло говорить речь, то приходилось еще и немножко готовиться, хотя
от себя, я думаю, он говорить не мог, на мероприятиях он всегда должен был говорить по бумажке... Бывали и случаи непростые... особенно во время юбилея, когда Ракоши шестьдесят
лет исполнилось: по всей стране торжественные заседания,
приветствия... Случалось, он и настоящий Ракоши выступали
сразу, я имею в виду: в одно и то же время, только он — где-нибудь в Сабольче, а настоящий — может, в комитате Зала. Конечно, там, может, тоже был двойник... Только другой...
— И долго вы при нем оставались?
— На нем испробовали какое-то средство, чтобы волосы
сами выпадали, так что через какое-то время мне уже не нужно было его брить, а морщины и прочий грим он сам мог себе делать. Слишком много мы были вместе, кто-то, видно,
стал опасаться, что он скажет мне что-нибудь такое, о чем
должен молчать. Короче, отослали меня в Таб, в парикмахерский кооператив. Перед этим взяли расписку, что я никогда,
никому... В общем, могло бы и хуже кончиться.
— А что стало с Йошкой?
— В июле 1956 года, когда Ракоши увезли в Москву, Йошка
тоже исчез. Ходил даже слух, что это он улетел в Москву с женой Ракоши, а настоящий Ракоши тайно остался здесь. Ну, в
это поверить трудно.
— Из-за жены Ракоши?
— Да нет, не из-за нее. Ну, немножко и из-за нее тоже.
— И вы никогда его больше не видели?
— Нет, не видела.
— И не слышали о нем?
— Нет, не слышала... Вот разве что...
— Ну-ну...
— Знаете, случилось мне быть при разговоре с одним человеком, который вроде бы встречался там с Ракоши и его женой. Так вышло, что ему можно было задавать вопросы. Это
было что-то вроде беседы со слушателями, а человек, о котором я говорю, называл себя журналистом или репортером и
очень гордился тем, что в Союзе, в городе под названием Арзамас, его однажды принял сам Ракоши. Рассказывал этот
журналист много о чем, я запомнила только, что вокруг супругов Ракоши были слепые. Жили они в каком-то доме, вроде
приюта или лечебницы, где все, кроме них, ходили с белой

тростью. Здесь, по крайней мере, за мной слежки нет, с кислой улыбкой сказал этому журналисту Ракоши. Помню еще,
репортер пошутил, дескать, посадили к слепым глухого.
— Глухого?
— Да, так он сказал, а я потом, когда можно было задавать
вопросы, встала и спросила, почему он сказал: глухого? А потому, что у него за каждым ухом был слуховой аппарат. Такой,
знаете, телесного цвета, добавил этот репортер, такие в Америке носят, их почти невозможно заметить, но он все-таки
увидел.

[103]
ИЛ 7/2023

— Помните, в прошлый раз, год назад, мы говорили о несостоявшемся фильме о Ракоши и о двойниках, которых вы тогда нашли? Вы еще упомянули близнецов, которых даже по имени никто не знал.
— Да-да, Элиас и Товий, так мы их звали, когда с ними работали.
— Вы не против, если я еще порасспрашиваю о них. Вы помните, как их обнаружили?
— Сорок лет прошло или что-то около того...
— Бывает, какие-то очень давние вещи помнятся лучше, чем
вчерашние...
— Мы долго этим занимались. Трое или четверо коллег ходили по городу, по окрестностям, а в конце недели собирались и показывали друг другу фотографии, на которых были
люди, подходившие на эту роль. Помнится, на близнецов мы
набрели не сразу. Сначала нам попался один — допустим, Элиас, — но неважно, как его звали, потому что отличать одного
от другого мы все равно не могли. В общем, появился Элиас...

Иштван Орос. Дублер

После того как я познакомилась с Илонкой К. и записала разговор с ней, я, естественно, снова попросила господина Хайо встретиться со мной для разговора. Это было уже после смены режима. Его послали на пенсию — по его словам, потому, что он
слишком много знал о коллегах, которые хотели бы почистить
свое прошлое. Сначала он подумал, что я об этом собираюсь его
расспрашивать, ну, и об изменениях, происшедших в киноиндустрии, к подобным вопросам он, чувствовалось, подготовился, но
в конце концов ответил и на мои новые вопросы, связанные с
фильмом о Ракоши. Эта встреча состоялась уже не в здании Киноархива, а недалеко от него, в Буде. Мы сидели в кафе, рядом с
трамвайным депо, он приехал туда как раз из Киноархива: он
сказал, его все еще иногда, чаще всего неофициально, приглашают, потому что он отлично помнит монтажный ряд каждого
новостного киновыпуска.

[104]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

Кажется, он и актером-то настоящим не был, просто очень уж
был похож. Да, теперь вспоминаю, наткнулись мы на него в
какой-то корчме недалеко от киностудии, чисто случайно.
Сказали ему: будет такой-то фильм, он должен играть Ракоши. Как он к этому относится? Сначала он решил, это какойто розыгрыш, да и вообще почти каждый из наших двойников сначала думал, что это всего лишь дурацкая шутка, —
короче, сначала он смеялся, а потом испугался. Ни за что не
хотел соглашаться, а мы настаивали, говорили про деньги,
про славу. В конце концов он сказал, что должен подумать,
попросил дать ему время хотя бы до завтра. Ладно, сказали
мы, завтра позвоним, но он не хотел, чтобы мы звонили, он
сам объявится... Не помню, сколько времени прошло, два дня
или три, а может, больше, мы уже готовы были поставить на
нем крест, и тут он появился и сказал: так и быть, он согласен,
но человек он занятой, каждый день не может на съемки приходить, даже на кастинг — в лучшем случае через день, но есть
у него одно предложение...
— Брат-близнец?
— Да, тогда он так нам и сказал: есть у него брат, абсолютно такой же, как он, даже знакомые их путают, в общем, этот
брат может его иногда подменять. Видно, с братом он уже дома договорился, потому что выглядел куда увереннее. Видно
было, он определенно хочет получить эту роль; он сказал, не
беспокойтесь, мы будем попеременно работать.
— И потом привел брата?
— Не привел, а прислал. На другой день в киностудии появился близнец, и если бы он не сказал, что он — не тот, а другой, и, конечно, если бы не попросил объяснить ему снова,
что мы делаем фильм о Ракоши и он — один из возможных
двойников, и не сказали ему, сколько денег он получит за
столько-то дней, то мы бы ни за что не заметили, что разговариваем с другим человеком.
— А вместе они никогда не приходили?
— Кажется, нет. Думаю, если бы я их увидел вдвоем, я бы
такого не забыл.
— Что еще помните?
— Не много. Сначала мы решили, что это какие-то ловкачи, что они двойную плату надеются получить, но нет: когда
выяснилось, что договор будет один и плата только одна, они
не стали спорить.
— Значит, и договор был?
— Был, конечно, но на имя одного из них. О том, что их
двое, администрация и не подозревала, а мы помалкивали,
чтобы начальство не всполошилось.

— Но ведь в договоре должна стоять фамилия — по крайней
мере, одного из них.
— Надо думать, там все было как положено. Но когда нам
приказали собрать и отвезти Ракоши все материалы, бумаги
тоже потребовали: договоры, ведомости по оплате, расписки, даже диспо.
— Это что такое?
— Так называют приглашение на участие в съемках. В общем, мы собрали всё, даже экземпляры, распечатанные под
копирку, телеграммы, в общем — всё.

[105]
ИЛ 7/2023

— Ты не против, Илонка, если я еще поспрашиваю тебя о том человеке, Йошке, двойнике Ракоши, которого ты гримировала.
— Конечно. Если смогу, отвечу.
— Я недавно узнала случайно, что был задуман художественный фильм о жизни Ракоши, для него собирали двойников, всего
их было, говорят, десять, чтобы можно было выбирать. Ты слышала что-нибудь об этом фильме, или, вернее, о подборе актеров,
потому что сам фильм в конце концов так и не был сделан?
— Нет, не слышала.
— Тогда спрошу иначе: если бы на этого твоего Йошку, двойника, фамилия которого нам неизвестна, случайно наткнулись киношники, пока искали людей, похожих на Ракоши, — ты бы знала об этом?
— Если бы решили, что я и там должна его гримировать,
тогда, наверное, да... Но нет, пожалуй, все-таки нет. Йошку
так оберегали, чтобы, не дай бог, никто не узнал, что он заменяет Ракоши... В общем, вряд ли.
— Я имею в виду, что его могли бы ведь просто встретить на
улице или где-нибудь еще, и увидели бы, что он очень похож, и
спросили бы, не хотел ли бы он участвовать...
— Нет, это вряд ли. Йошка ходил в шляпе или в парике, носил темные очки, — в общем, заботились, чтобы сходство не
бросалось в глаза, когда он не на работе. И вообще следили за
ним, один он никогда почти...
— Почти?
— Ну, я имею в виду... очень редко случалось, чтобы мы с
ним, он и я, оставались вдвоем. Хотя мне кажется, он был бы
не прочь...

Иштван Орос. Дублер

Следующая беседа у меня состоялась опять же с Илонкой К. После нашего первого разговора прошло три года, многое за это время изменилось, причем не только в стране, техника тоже стала
другой, так что интервью мы снимали не на пленку, а делали видеозапись. Как вы здесь увидите, мы перешли на “ты”.

[106]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

— А ты?
— Что скрывать, я тоже. Пару раз мы в самом деле, так получалось, сидели где-нибудь в кафе, но и тогда были под наблюдением.
— Расскажи хотя бы об одном таком случае.
— Однажды, помню, мы даже испугались: я уже сделала
грим, полностью, и вдруг всё отменили.
— Отменили мероприятие, где он должен был заменять Ракоши?
— Да. Вроде того. А может, Ракоши сам решил поехать. Помоему, так и было, потому что телохранители тоже вдруг исчезли. А мы с Йошкой пошли в кафе одно, здесь, в Буде. Кажется, “Вероника”. Ему вообще надо было много есть, потому
что он на три-четыре кило отставал от Ракоши, а он жаловался, что не может столько съесть один.
— Чего же вы испугались?
— Он был не в парике, темных очков на нем тоже не было, а
соломенную шляпу он иногда снимал, чтобы промакнуть макушку: было лето, под гримом он сильно потел, да еще пиво, запивал
лапшу со шкварками... В общем, вдруг подходят к нам двое, в
спортивных туфлях, до этого они в нашу сторону и не смотрели,
в карты играли где-то в сторонке, или уж не знаю что, в общем,
говорят, выйдите с нами на минутку. Разговаривали они вежливо, но ведь гэбэшники тоже вежливо начинают разговор...
— Так. И что?
— Он вышел с ними, но потом, слава богу, вернулся.
— И что сказал?
— В том-то и дело, что ничего. А когда он должен был молчать, я точно знала: дело связано с тем, что он очень похож
на Ракоши. Это была самая главная тайна.
— Как, ты сказала, называлось кафе?
— “Вероника”. Проспект Красной Армии.
— Те двое, в спортивных туфлях, должно быть, были киношники.
— Почему ты так думаешь?
— “Вероника” — это недалеко от киностудии.
— Ну, да, может быть.
— Еще один вопрос. Довольно важный. Не знаешь, был у твоего Йошки брат-близнец?
— Близнец?
— Да.
— Нет, ничего такого не знаю.
— А если бы был, ты бы знала?
— Вряд ли. Видишь, мне даже фамилию его нельзя было
знать, только имя, Йошка. И нельзя было расспрашивать о

личной жизни. Хотя я чувствовала, он бы, пожалуй, рассказал
что-нибудь, но не мог понять, как ему со мной держаться. Такие это были времена.
— А сама ты его не расспрашивала?
— Если бы расспрашивала, это выглядело бы подозрительно. Мне кажется, я ему немного нравилась, ну и все такое...
Но он вел себя очень сдержанно.

[107]
ИЛ 7/2023

— Он служил примером для подражания и Матяшу Ракоши. Это
как бы напрашивалось само собой, раз уж он получил при рождении имя Матяш. Еще в детстве он прочел все сказания про короля Матяша и старался во всем быть на него похожим, что, конечно, не очень-то у него получалось: у короля были пышные
волнистые волосы, ниспадавшие на плечи (на тысячефоринтовой купюре они вообще — синего цвета), в то время как Ракоши
уже в молодости начал лысеть. Но если во внешнем виде подражать королю — дело совсем безнадежное, то можно ведь копировать характер. Постоянным эпитетом короля Матяша было — Справедливый. Чтобы оправдывать это свое прозвище, то
есть чтобы слыть справедливым, он забирал добро у богатых и
отдавал его беднякам. Такой метод не казался Матяшу Ракоши
неосуществимым; более того, он был созвучен великому революционному учению Маркса, Ленина и Сталина. Ракоши тоже
всеми возможными средствами старался насолить капитализму. Едва ли не все сказания о короле Матяше начинались с того,
что справедливый король переодевался в простонародное платье и шел в народ. Разумеется, Ракоши тоже с радостью смешался бы со своим народом, — увы, ему нелегко было оставаться неузнанным по причине специфических особенностей его лица и
фигуры, — эти его особенности, благодаря выпускам новостей,
демонстрируемым во всех кинотеатрах, были известны всем и
каждому. Тем не менее он продолжал искать возможности для
общения с народом, выискивая всякого рода схожие с народными сказками ситуации, — конечно, делал он это осмотрительно,
чтобы не оказаться в дурацком положении и не быть разоблаченным. Осмотрительность чаще всего выражалась в том, что,

Иштван Орос. Дублер

Матяш Справедливый. Вы увидите небольшой фрагмент из
мультипликационного сериала Венгерского телевидения: король
Матяш, переодевшись простолюдином, ходит по стране. Этот
популярный мультфильм Венгерское телевидение вновь включило в свою программу в середине 90-х годов. Тому, кто, как в то время я, собирал материал о Матяше Ракоши, легко мог прийти в
голову другой Матяш, персонаж нашей истории. Сейчас вы слышите голос историка Элемера Аги.

[108]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

пока он расхаживал среди народа, его окружали одетые в цивильную одежду телохранители; случалось и так, что народ, с
которым ему предстояло смешаться, тоже состоял из заранее
подобранных людей. Сейчас, задним числом, трудно, а может
быть, и вообще невозможно сказать, сам ли Ракоши во время таких романтических экскурсий в народ выражал потребность в
защите или просто с недостаточным упорством сопротивлялся
бдительной заботе Партии.
— Эти его выходы в народ, что это такое — чистое подражание королю Матяшу или нечто, вытекающее из его собственных
потребностей?
— Он любил подшутить над людьми, а когда удавалось разыграть кого-то, сам смеялся громче всех. Он не был полностью лишен актерских способностей, любил необычные ситуации, обожал всякого рода сюрпризы, театральные
эффекты. Достаточно вспомнить хотя бы дело Райка, чтобы
увидеть, какое значение он придавал театральности. Он сам
распределял роли в этом спектакле (например, защитником
Райка должен был быть уродливый, смешной еврей), инструктировал участников (прокурор должен был читать обвинительное заключение так, словно это были его собственные
слова!), заранее планировал ход судебного заседания (в свидетельских показаниях не должна была измениться ни одна
запятая!), заботился не только о содержании речей, но и о
продолжительности пауз между ними. Судебное заседание он
слушал в прямой трансляции, сидя в здании руководства Партии, и давал по телефону режиссерские указания. Но даже в
тех случаях, когда для этого не было никаких оснований, он
любил создавать эффектные ситуации. Представьте только:
Габора Петера он позвал к себе в гости и приказал арестовать, когда тот сидел у него за столом...
— У него был человек, который в какие-то моменты мог его заменять?
— Да, наверняка был. Как и у Сталина, как и у других. Знали об этом немногие, это была тайна за семью печатями. Тому, кто знал, тоже нужно было делать вид, будто он ничего не
знает. Теперь, конечно, о них уже можно говорить. Двойника Сталина, например, звали Феликс Гаджиевич Дадаев. После инсульта, случившегося у Сталина в 49 году, вместо вождя
на всех публичных мероприятиях появлялся Дадаев. В общем, у Ракоши тоже был абсолютный двойник, актер или,
можно сказать, пародист, который, кажется, не был бездарным, но не смог сделать себе карьеру в театре.
— Когда это случилось? Я имею в виду: когда вы поняли, что
у Ракоши появился двойник?

Да, это естественно, что историк берется делать выводы только на основании фактов, а предположения комментирует не-

Иштван Орос. Дублер

— После покушения на Тольятти, в 48 году, Сталин сказал,
что нужно более тщательно заботиться о безопасности коммунистических лидеров. Надо, чтобы у каждого первого секретаря партии был дублер. В 1949 году, во время предвыборной
[109]
кампании, дублер у Ракоши уже наверняка был. Он заменял Ра- ИЛ 7/2023
коши главным образом на митингах в провинции, где безопасность трудно было обеспечить должным образом.
— Если дублер был уже в 1949-м, то должен был быть и через
три года, в 1952-м, когда киношники искали актера, похожего
на Ракоши, и случайно могли наткнуться на уже существовавшего дублера. Можно ли предположить, что появившийся в этой ситуации двойник, тот самый “близнец”, и был сам Матяш Ракоши, который, как известно, любил шутки и розыгрыши?
— Гипотеза, я бы сказал, достойная авантюрного романа.
Как историк я бы не хотел отвечать на этот вопрос.
— А как обычный человек?
— Если бы Ракоши действовал в духе сказок о короле Матяше, то в конце такой истории должен был бы следовать соответствующий финал, который всегда в общем один и тот же:
герой снимает маску, сообщает, кто он на самом деле, и наказывает тех, кто заслуживает наказания. Здесь нет ни того, ни
другого: ни соответствующего финала, ни, кажется, наказания.
— У меня еще вопрос: одно время ходили слухи, что летом
1956 года в Москву улетел не Ракоши, а его альтер эго.
— Слухами я не люблю заниматься. По воспоминаниям разных людей, ранним утром 26 июля 1956 года из Будаэрша вылетел правительственный самолет, на котором, кроме экипажа,
находились Матяш Ракоши, его жена, телохранитель по имени
Пал Хеди и д-р Миклош Полицер, врач Матяша Ракоши. Пишут еще о каком-то пятом пассажире, которым, скорее всего,
был еще один телохранитель или кто-то от русских. Как вспоминает Полицер, в течение полета, который продолжался
семь часов, Ракоши все время говорил про Белу Куна, про какие-то дела, о которых мог знать только он, так что наверняка
это был сам Ракоши; к тому же кто-кто, а личный врач как-нибудь заметил бы, что рядом с ним сидит другой человек.
— Ракоши догадывался, что никогда больше не вернется в
Венгрию?
— Нет. С собой у них было два чемодана, словно они в отпуск отправились; прислуге в будайском особняке оставили
указания — натирать паркет, чистить ковры, не забывать поливать фикусы...

[110]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

охотно. Другое дело — психолог, он анализирует душевные процессы и с их помощью способен определить характер личности. Следующее интервью я сделала с д-ром Аранкой Сий, которая специализируется на политической психологии.
— Спасибо, что согласились на это интервью. Сначала я спросила бы вас о вашей специализации. Не каждый, наверное, знает,
что это за штука — политическая психология.
— По диплому моя специальность — социальная психология,
в какой-то момент меня стала интересовать историческая психология, а тема моей диссертации — психологический анализ
личности общественных деятелей. Готовясь к этому интервью,
я предполагала, что речь зайдет о чем-то в этом роде.
— Да, и вот вопрос, который, на основании некоторых фактов, возник у меня, а также у тех, кто работал над этим фильмом: можно ли допустить, что Матяш Ракоши, первый человек
в коммунистической партии и в стране, решил сыграть собственного двойника? Можно ли вообще представить, что он способен пойти на такое?
— Поскольку у меня было время подготовиться к интервью,
я собрала некоторые факты, на основании которых можно рискнуть дать ответ. Актерское прошлое, склонность к игре, к лицедейству — все это у него как раз было. Уже о прадеде его известно, что он был актером: он создал свой театр в городе
Топола, и предки Ракоши регулярно бывали в этом театре. Маленький Мати — извините, что я так его называю, — уже в четырехлетнем возрасте знает наизусть “Встань, мадьяр!”1, декламирует большие отрывки из речей Кошута, причем так
выразительно, что ему поручают выступления по случаю торжественных дат 15 марта и 6 октября2. Он не только декламирует, не только с пафосом произносит речи, но и спеть может:
например, поет дуэтом в водевиле “Доброй ночи, Муки!” (там
он играет сына фабриканта); позже не без успеха пробует себя
в выступлениях на иностранных языках. По сохранившимся
воспоминаниям, он охотно играл всякие роли, даже клоуном
выступал, или, во всяком случае, хорошо изображал веселье,

1. Имеется в виду стихотворение Шандора Петефи “Национальная песня”,
первая строка которой: “Встань, мадьяр! Зовет отчизна!” (перевод
Л. Мартынова).
2. 15 марта 1848 г. началась Венгерская революция, вылившаяся в войну за
национальную независимость 1848—1849 гг . 6 октября 1849 г. в городе Арад
(ныне в Трансильвании) были казнены 13 генералов революционной армии, боровшейся за независимость Венгрии. Обе даты ежегодно отмечаются в Венгрии.

[111]
ИЛ 7/2023

Иштван Орос. Дублер

даже, может быть, действительно обладал некоторым чувством юмора. Много ценных сведений дает нам и биография
пришедшего к власти Ракоши, где приводятся примеры, свидетельствующие о его актерских наклонностях. Слышали вы, например, о том, кто такой Филд?
— Филд?
— Наверняка слышали, если занимаетесь Ракоши, разве что
имя не запомнили. Речь идет о человеке, полное имя которого —
Ноэль Хэвиленд Филд. Убежденный коммунист, агент, работавший на русских, он обожал Сталина — и, конечно, был большим
идиотом, выступив в роли главного свидетеля и заявив, что ведущие чешские, польские, восточногерманские коммунисты —
все они агенты Запада. В Венгрии ему пришлось дать показания,
на основе которых был осужден Ласло Райк. Филд “признался”,
что был американским шпионом и завербовал Райка в агентуру
ЦРУ. Правда, не только Райку и его подельникам, но и самому
Филду не всегда удавалось говорить такие вещи, какие были
нужны, хотя в застенках госбезопасности с ним работали истинные мастера своего дела. Тогда и появилась у Ракоши мысль
взять дело в свои руки. Приклею-ка я накладную бороду и пойду
к Филду, и вы увидите, он скажет все, что надо.
— Вы это серьезно?
— Абсолютно серьезно. Ракоши, скорее всего, не просто грозился, а в самом деле, с накладной бородой, в парике, или с тем
и другим, принимал участие в допросах. В том числе, вероятно,
и в допросах Габора Петера, главного гэбиста, из воспоминаний
которого мы и узнали, что Ракоши занимался подобными вещами... Факт тот, что Филд быстро сломался и подписал все, что
требовалось, чтобы Райка и его сотоварищей приговорили к повешению. То есть Ракоши не просто пользовался тем или иным
подвернувшимся случаем, но и, совершенно определенно, сам
искал возможности, чтобы вволю полицедействовать.
— А ведь если на него посмотреть, он совсем не выглядел бонвиваном.
— Если долго себя уговаривать, то в конце концов сам поверишь, что лысина и отсутствие даже намека на талию — это
огромное преимущество. “Знаете, долговязые, тощие, ‘мефистоподобные’ типы вроде Райка — чаще всего злобные, недоброжелательные люди с черной душой. Это уже давно подметил один греческий философ, Аристотель”, — сказал он в
49 году Габору Петеру.
— Отсюда, видимо, должно следовать, что толстые коротышки — люди сплошь добрые, а душа у них — ангельская?
— Само собой. Но я, если можно, продолжу. У Ракоши на
столе стоял телефонный аппарат, который, в отличие от всех

[112]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

других аппаратов, предназначался исключительно для важных звонков из Москвы. Когда он звонил, в трубке звучал голос, который сообщал: на проводе товарищ Филиппов. Этот
неведомый и загадочный товарищ Филиппов спрашивал мнение Ракоши иногда по важным, иногда по каким-нибудь пустяковым вопросам, в других случаях давал указания или сообщал
о намечающихся мероприятиях.
Ракоши не скоро догадался, и то с чьей-то посторонней
помощью, что таинственный абонент — не кто иной, как сам
товарищ Сталин, в разговоре менявший голос. Возможно, таким образом он отдавал дань традициям конспирации, сохранившимся от нелегального прошлого; а может, просто хотел
пошутить, причем Ракоши, будь он гораздо смелее, все равно
не решился бы посмеяться. Он воспринимал это как не слишком остроумный, унизительный розыгрыш, хотя старался
сделать хорошую мину, с нетерпением ожидая случая, чтобы
подобным же образом подшутить над своими подчиненными
или унизить кого-нибудь, пускай неизвестного. Короче говоря, если он принял игру, согласился на участие в съемках под
маской инкогнито, то, надо думать, перед ним и здесь маячил
пример великого Сталина.
— Великого учителя.
— Но я нашла еще кое-что. Летом 1951 года супруги Ракоши дали интервью одному журналисту из газеты “Сабаднеп”,
позволив ему спросить их и о некоторых личных моментах.
Журналист выразил вежливое восхищение тем, как хорошо
супруга Ракоши говорит по-венгерски, потом спросил, есть
ли венгерские слова, которые звучат на якутском языке похоже, — дело в том, что супруга Матяша Ракоши была якутка. Феничка тут же ответила, что слово “икер” (близнец) по-якутски — “игире”. Наверняка они много говорили меж собой о
каких-то близнецах, иначе почему ей пришло в голову именно это слово: ведь есть, скорее всего, много гораздо более
обыденных и одинаково звучащих слов. Ракоши спохватился
и стал перечислять другие примеры: “мачка” (кошка) по-якутски — “машка”, “хомок” (песок) — “кумах”, ну, и еще что-то из
финно-угорских и тюркских языков, но пара “икер-игире” так
и осталась в итервью, так что тот, кто над этим задумается,
может расслышать тут и еще кое-что...
У меня была возможность поговорить с одним известным психиатром и спросить его мнение о личности Матяша Ракоши. Особенно меня интересовало, мог ли он сниматься в фильме и играть
самого себя.
Вы слышите мнение профессора-эмеритуса д-ра Элека Тени.

[113]
ИЛ 7/2023

Иштван Орос. Дублер

— В профессиональных кругах многим известно, что одна из
самых известных психологов нашего времени, Флора Козмутца (несостоявшаяся любовь Аттилы Йожефа и жена Дюлы Ийеша), в свое время, в конце сороковых годов, попросила Ракоши пройти тест Роршаха.
— Вы говорите о тех чернильных кляксах, в которых пациент должен был увидеть нечто осмысленное? Кажется, этот
тест был очень модным в начале и середине прошлого века.
— Да, это метод психологической диагностики, комплексного тестирования. Он представляет собой набор из десяти
листов; цель его в том, чтобы определить структуру личности
обследуемого. Между прочим, то, что Ракоши, человек крайне недоверчивый, вообще согласился пройти этот тест, уже
говорит о многом. Его легендарное тщеславие оказалось
сильнее, чем мания преследования. Я посмотрел ответы Ракоши, прочел выводы психологов, анализировавших эти ответы до меня, и выписал все, что дает основания сказать: появись у Ракоши возможность встать перед камерой в качестве
собственного двойника, он, можно быть уверенным, пошел
бы на это. “Из-за своей параноидальной подозрительности
он постоянно испытывает потребность контролировать все
и вся”, то есть его очень устроила бы возможность, оставаясь
инкогнито, узнать, что о нем говорят другие. “Это человек,
сильно зависящий от мнений окружения, человек, которого
легко обмануть лестью, который страстно жаждет позитивной информации о себе”. Для меня это означает, в частности,
то, что он взялся бы за такую роль. “Он обладает незаурядной
способностью убеждать, заставлять поверить во что-то, он
определенно получает удовлетворение в возможности повлиять на кого-то или на что-то”. Вы понимаете, почему я это выписал? “Он не может представить, чтобы по его вине, из-за
его ошибки возникла какая-то проблема, какое-то негативное
следствие”, то есть у него и мысли не возникает, что он может
быть разоблачен. Вероятно, у нас нет времени пройтись по
всему материалу, но вот особенно часто встречающийся и,
надо думать, самый важный вывод: “Его развитие в подростковом возрасте по какой-то причине затормозилось”; это тоже говорит в пользу того, что он мог пуститься в эту игру.
Пройти тест Роршаха не каждый соглашается охотно, у меня,
например, тоже есть сомнения относительно этого метода,
но можно быть уверенным, что Ракоши — личность нарциссическая. А самая главная черта характера личности, которая
в психологии определяется как нарциссическая, это именно
навязчивое желание играть какую-то роль.
— Нарциссизм — это болезнь?

[114]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

— Нет, я бы не назвал это даже таким уж сильным расстройством, это скорее естественная черта, которая в какойто мере присуща любому человеку. Здоровый нарциссизм
подразумевает любовь к самому себе, а значит, веру в себя,
способность оценить себя по достоинству, потребность добиться успеха, признания; об этой черте как о болезненном
расстройстве можно говорить лишь в том случае, когда она
становится доминирующей в поведении. Тем, кто страдает
нарциссическим расстройством, свойственно преувеличение собственных талантов, собственной важности, возведение их в ирреальные масштабы, такие люди часто предаются
фантазиям о невероятных успехах, о безграничной власти и
могуществе, они убеждены в том, что они — совершенно особые существа, и ожидают от всех остальных безусловного
обожания и восхищения. Нарциссизм обычно развивается в
младенческом и раннем детском возрасте, такими нередко
становятся избалованные дети, а то, что мы знаем о Ракоши,
о его детстве, вполне объясняет появление нарциссизма.
— Что вы имеете в виду, господин профессор?
— У него были три старших сестры и три младших. Можно
представить, как к нему относились в семье! Шесть дочерей и
мать, которая наконец-то дождалась сына. Таких ярких примеров мало даже в специальной литературе.
— В самом деле, великолепный пример...
— Мне кажется, годы, проведенные Ракоши в тюрьме, тоже можно связать с его нарциссической жаждой играть важную роль. Показательные судебные процессы он воспринимает как возможность продемонстрировать свою роль, он
собирает газетные вырезки и знает, что после каждого его
выступления в суде его авторитет в рабочем движении резко
возрастает. Неудивительно, что долгое тюремное заключение почти совсем его не подкосило.
Итак, можно принять то, что подкрепляется и мнениями специалистов, с которыми я беседовала, то есть не считать невозможным, что Ракоши вполне мог бы решиться играть самого себя в снимающемся фильме. Тогда неизбежно возникает вопрос:
почему же фильм не был снят, почему Ракоши остановил работу, прежде чем дело дошло до съемок? Я снова звоню Яношу Хайо,
который сначала выражает изумление, считая мысль, что Ракоши мог участвовать в съемках в качестве собственного двойника, абсурдной, — но постепенно склоняется к тому, чтобы принять мои аргументы.
— Словом, вы считаете, что это он был одним из близнецов?

Иштван Орос. Дублер

— Да, Товием. Это он присоединился к другим двойникам позже, это его посоветовал вместо себя “брат”. Помните, вы рассказывали: сначала первый “близнец” испугался, потом, спустя несколько дней, уже с большой гордостью порекомендовал брата.
[115]
Так вот, первый “близнец”, пускай он будет Элиас — вообще-то ИЛ 7/2023
его имя было Йошка, — действительно был дублером Ракоши, его
альтер эго, который регулярно его заменял, а второй, тот, которого он к нам прислал, это и был сам первый секретарь.
— Ну, знаете... Я даже вспотел.
— Теперь-то к этому можно спокойно относиться. Но все-таки вот, выпейте еще стакан воды.
— Ух... Спасибо.
— Потом не мешает еще вспомнить, как проходил кастинг.
Какие мучения пришлось вытерпеть Ракоши.
— Мучения? Ну да... Кто немного знаком с этой процедурой, знает, что члены команды не держат язык за зубами.
Мнение свое высказывают откровенно, в выражениях не
стесняются... Скорее всего, наш случай тоже не был исключением. Да и с чего ему быть исключением? Ясно же, ни у кого
и в мыслях такого не было, в дурном сне никому не могло присниться, что один будда — сейчас я вспоминаю, что тех десятерых коротышек мы меж собой звали буддами, — словом,
что один будда из них — вовсе не двойник, а настоящий.
— Если действительно он был deus ex machina, возникший откуда-то близнец — такое предположение, судя по всему, вы уже можете принять, — то можно пойти и дальше... Словом, если он в
самом деле, подобно своему тезке, королю из фольклорных сказаний, инкогнито спустился в мир киношников, тогда в чем была
его цель? Вряд ли он просто воспользовался подвернувшимся случаем, вряд ли с его стороны это была всего лишь причуда, безобидная шутка. Наверняка у него была какая-то цель.
— Что касается Ракоши, то фильм действительно его интересовал. Не только этот конкретный фильм, но и все, что связано с производством фильмов. Например, Феликса Мариашши он несколько раз заставил переписывать сценарий
“Красного Чепеля”, три или четыре раза даже вызывал его в
свой особняк, а в конце концов все кончилось ничем. С ним же
он делал документальный фильм о событиях 1919 года, они
вместе сидели за монтажным столом, копались в архивах, чтобы найти те два кадра, на которые попал он, и убрать те, на которых появляются Бела Кун или Дёрдь Лукач. В общем, если
вы спрашиваете, интересовался ли он, какова работа киношников изнутри, то можно ответить: очень даже интересовался.
— А вы можете вспомнить, когда именно вы работали с ним,
с Ракоши... Нет, спрошу лучше так: с Элиасом и Товием?

[116]

Из будущей книги

ИЛ 7/2023

— Как я уже говорил, никаких бумаг у нас не осталось, даже дневника съемок... А приблизительно можно сказать.
Фильм должен был быть показан 8 марта 1952 года, для этого
съемки должны были идти на полную катушку уже летом 51
года. В начале 51го мы подбираем актеров, то есть в конце
апреля, а скорее, в мае готовим пробы.
— Я тоже примерно так прикидывала. Мне даже удалось просмотреть расписание Ракоши, проверить, мог ли он вообще найти
время на ваш кастинг. Смотрите, я тут выписки сделала. Конец
апреля — время довольно беспокойное: самоубийство Шандора Зёльда, арест и допросы Кадара и Каллаи. Собственно, в стране об
этих вещах мало кто знал. О том, что с Кадаром что-то не так,
догадывались разве что по тому, что на плакатах, подготовленных
к первомайской демонстрации, его портреты уже не подновлялись.
Кроме того, Ракоши должен был заниматься подготовкой межправительственного соглашения с США, выпустить на свободу Фогелера, американского фигуранта дела Стандарда, в обмен на которого
он надеялся получить венгерскую корону — проект, достойный короля Матяша, не правда ли, — но так и не получил; зато в Америке были открыты два консульства. К тому же в это время проходит первый съезд писателей, от которых всегда можно ожидать чего
угодно... Словом, в конце апреля дел у него было невпроворот. Май куда более свободный: 21-го начинается большая кампания по выселению из городов чуждых элементов, но этим он занимается не то
чтобы вплотную; готовится дело Миндсенти, судебный процесс запланирован на конец июня; а тут еще Сталин где-то в середине лета вызывает его к себе на грузинскую дачу, в Боржоми.
— Тогда да, май возможен. Первая треть или первая половина мая. Я помню, было тепло, съемки шли при солнечном
свете. Мы даже пива где-то смогли добыть.
— Если бы речь шла о сказании про короля Матяша, то в финале он должен был бы раскрыть свое инкогнито, верно?
— То-то поднялся бы хохот: никто бы ему не поверил.
Представляешь: выходит один актеришка и заявляет, что он
не актер вовсе, а настоящий Первый секретарь!
— Наверное, он не только подобного позора хотел избежать.
Легко можно угадать, почему он не раскрыл свое инкогнито: ведь
если он бы себя разоблачил, тогда был бы разоблачен и двойник,
который его туда порекомендовал, а двойника еще ждали важные задачи. Скорее можно догадаться, почему он вообще остановил съемки. Если он собирался уйти (в самом деле, трудно представить, что он участвует в съемках инкогнито с начала и до
конца), ему нужно было бы всего лишь сказать на той встрече,
когда ему принесли результаты кастинга, мол, ему больше нравится тот, другой близнец.

— Ну а если дело было как раз в том, что тот, другой, действительно был лучше? Что кто-то мог быть лучшим Ракоши, чем
сам Ракоши? Потому что, помню, очень даже хорошо помню:
нам больше нравились другие, а не эта пара, Элиас и Товий.
— Вот как?
— Да, были актеры лучше, чем близнецы, и даже не один.
Настоящие профессионалы, с которыми приятно было работать. Быстрее запоминали текст, точнее выполняли указания
режиссера. У них даже были свои прекрасные находки. В общем, с ними фильм просто получился бы лучше.
— И вы прямо так ему это и сказали?
— Конечно! Наверное, не в глаза: ведь материал мы привезли ему с тем, что он сам выберет того, кто лучше, но все-таки тактично пытались повлиять на него, чтобы ему не понравился какой-нибудь дилетант.
— Да уж, неприятно было бы, если бы его назвали дилетантом! Вполне достаточно, чтобы он обиделся и остановил съемки... Но я тут записала себе одну мелочь: вы еще в первом интервью сказали, что фильм о Ракоши должен был стать вторым
венгерским цветным фильмом. А каким был первый?
— Ага, это тот фильм, с Имре Шоошем и Тери Хорват, как
бишь его название... “Мати Лудаш”!
— Лудаш Мати?
— А-а-а... Ух ты! Мати... Теперь я понимаю... Наверно, потому он и оскорбился. Что стал вторым после Мати Лудаша.
В основном мой материал был готов к эфиру. Я имею в виду, что
из взятых интервью я удалила лишние, мешающие пониманию
фразы и вставила те фрагменты и отдельные кадры, благодаря
которым подобные материалы становятся более живыми. В
просмотровый зал в студии я пригласила сотрудников, а также
сообщила объектам интервью. Все выглядело так, что материал
готов. Но накануне прогона я получила от главного редактора
сообщение: ему кажется, не хватает какого-то финала. (Вывода? Размышления?) Поскольку никаких идей у меня не было, я
быстро пробежала выброшенные фрагменты и наконец, во втором разговоре с Илонкой К., увидела одну оборванную фразу. И поняла, что она действительно хорошо будет звучать в конце, уже
после титров с участниками. В этот момент Илонка вытирает руки фартуком: она как раз закончила раскатывать тесто:
— Да, быть Кем-то — нелегко. Особенно, если Кто-то — вовсе
и не Кто-то, а кто-нибудь другой!..

[117]
ИЛ 7/2023

Шекспир
[118]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир
Трагическая история
Отелло, венецианского мавра,
как она была многократно представлена в театрах
“Глобус” и “Блэк-Фрайерз” слугами Его Величества
Перевод с английского и вступление Виталия Поплавского

“...А зрелый возраст — пытка для любви”
Наименее разрешимой для шекспироведов на протяжении уже нескольких
столетий остается проблема мотивации поступков главных героев. Почему
Гамлет, уже в конце первого акта трагедии поклявшийся отомстить убийце
отца, так долго тянет с выполнением обещания, в том числе упуская удобные моменты, которые ему предоставляются? Почему Лир, потребовавший
от дочерей публичных деклараций своей любви к нему, их престарелому
отцу, верит лицемерным словам Гонерильи и Реганы и лишает наследства
Корделию за отказ участвовать в этом заведомо фальшивом состязании?
За что Яго так ненавидит Отелло? Сам он приводит два мотива. Первый:
генерал не назначил его своим заместителем. Второй: ходят (или ходили)
слухи, что у Отелло было что-то с женой Яго, Эмилией. Любого из названных мотивов было бы достаточно для смертельной ненависти, если бы он,
этот мотив, был единственным. Но когда их два, оба начинают вызывать сомнения и заставляют предположить, что Яго просто ищет повод оправдать
свою подлость, истинную причину которой скрывает.
Почему Отелло верит Яго, когда тот намекает на возможность любовной связи Дездемоны с лейтенантом Кассио? Какие у генерала основания
верить человеку, которого он почему-то упорно считает другом, а не своей
юной жене, ради сомнительной чести брака с иноземцем разорвавшей все
отношения с отцом, влиятельным сенатором? Тем более что в ее измену
Отелло верить не хочет. И при этом ему даже в голову не приходит заподозрить Яго в клевете. В чем дело, что за чудеса?
Каким образом Отелло, который в первой половине пьесы преисполнен
сдержанного достоинства и абсолютно уверен в себе, во второй части, заподозрив жену в неверности, превращается в мнительного ревнивца, те-

© Виталий Поплавский. Перевод, вступление, 2023

1. Впервые трагедия была опубликована в отдельном издании формата
“кварто” в 1622 г.; альтернативная версия текста вошла в посмертное собрание сочинений Шекспира — “фолио” 1623 г. В предлагаемом переводе учтены разночтения в этих изданиях.

[119]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

ряющего самоконтроль и способного публично ударить любимую женщину, а в финале убивающего ее? Неужели это один и тот же человек?
От этих вопросов невозможно отмахнуться, даже посчитав их надуманными. Возможно, читатель и зритель не задерживаются на этих “мелочах”,
торопясь за бурным развитием действия. Но актерам-то, играющим шекспировские роли, надо понимать логику поведения своих персонажей?
Впрочем, есть мнение, что не надо. Мол, это все намудрил Станиславский, а настоящая актерская профессия, по аналогии с пушкинским суждением о поэзии, “должна быть глуповата”.
Но даже если и так, от этого не легче. Актер при желании может быть
сколь угодно “глуповат”, но, если дураком оказывается его герой, это уже
концепция, как минимум превращающая трагедию в комедию, чаще и скорее всего черную. Герой-дурак сочувствия не вызывает. Он может вызвать
только жалость, близкую к презрению.
Предлагаемая вниманию читателей новая русскоязычная сценическая
версия “Трагической истории Отелло, венецианского мавра” (с небольшими сокращениями, не влияющими на развитие действия) является попыткой найти ответ на поставленные вопросы. Не окончательный, разумеется:
такие вопросы окончательных ответов не имеют. Сколько будет актуальным творчество Шекспира, столько времени и будут возникать различные
варианты ответов на них.
В данном случае переводчик, сам неоднократно ставивший трагедию
как режиссер, исходил из следующих предпосылок.
Разгадку всех неясностей следует искать в репликах персонажей, точнее — в речевых нюансах. В конечном счете мы верим персонажу пьесы,
если верим каждому его отдельному высказыванию. Грубо говоря, никто
из действующих лиц не имеет права сказать откровенную глупость — иначе это будет игрой в поддавки.
Данный “драматургический” метод предполагает перевод текста не
“слово в слово”, не “строчка в строчку” (как у А. Радловой и М. Лозинского) и даже не “мысль в мысль” (как у Б. Пастернака), а “реплика в реплику”. При этом общее количество строк, при всех разночтениях в англоязыч1
ных версиях “кварто” и “фолио” , в целом сохраняется. Принципиальная
вольность выражается в том, что своеобразным микроэлементом перевода
становится не отдельное слово (хотя лексические лейтмотивы намеренно
обыгрываются), а целая реплика, являющаяся необходимой реакцией на
предшествующую реплику другого персонажа и предполагающая, в свою
очередь, неизбежную реакцию с его стороны. Только таким образом строится драматический диалог (по крайней мере, у Шекспира; в переводах он

[120]
ИЛ 7/2023

часто разрывается на отдельные высказывания, не всегда монтирующиеся
друг с другом с точки зрения психологической убедительности).
Одним из проявлений допускаемой переводчиком вольности является
осознанное смещение акцента с расовой природы конфликта между Отелло и Дездемоной (в наше время межнациональным браком мало кого можно удивить — в этом плане, как и во многих других, перевод намеренно модернизирован) на ощутимую разницу в возрасте между супругами. Мотив
“кризиса среднего возраста” в трагедии очевидно присутствует, но традиционно оттесняется на второй план пресловутой проблемой “черноты”
мавра Отелло.
Надо отметить, что мотив разницы в возрасте занимает важное место и
в микроцикле шекспировских сонетов, посвященных таинственной “смуглой леди” и являющихся одним из возможных ключей к расшифровке основного конфликта трагедии “Отелло”:
Сонет 138
Она клянется, что она моя, —
Считает, видно, стерва молодая,
Что я, любовных игр не понимая,
Не разбираюсь в тонкостях вранья.
Я притворяюсь полным идиотом
И верю в правду лживых нежных слов,
Не занимаюсь лет своих подсчетом:
На этот счет закон любви суров.
Она мне правды говорить не станет,
А я не стану душу ей травить.
Судьба любви — держаться на обмане,
А зрелый возраст — пытка для любви.
Мы на вранье партнерство наше строим:
Обман взаимный выгоден обоим.

И еще один существенный момент. Непосредственным проводником
экспрессии — как в стихах, так и в прозе — является живая разговорная
интонация, которую невозможно формализовать — можно только “услышать”. Поиск интонации, в каждый конкретный момент выражающей эмоциональное отношение персонажа к другому персонажу или к общей ситуации, в которой он находится, и составляет главную задачу
“драматургического” перевода.

Шекспир

Действующие лица:
Отелло — мавр
Брабанцио — отец Дездемоны
Кассио — благородный лейтенант

Яго — злодей
Родриго — одураченный дворянин
Дож Венеции
Сенаторы
Монтано — губернатор Кипра
Кипрские дворяне
Лодовико, Грациано — благородные венецианцы
Герольд
Придурок
Дездемона — жена Отелло
Эмилия — жена Яго
Бьянка — проститутка
Офицеры и слуги

[121]
ИЛ 7/2023

Первое действие происходит в Венеции, остальные — на Кипре.

Действие первое
Сцена первая

Родриго. Молчи: мне жаль, что кошельком моим
Ты, Яго, как своим, распоряжался
И, зная все, обманывал меня.
Яго. Вы, черт возьми, оглохли? Я такого
И в мыслях допустить не мог — клянусь.
Родриго. Ты раньше клялся мне, что ненавидишь
Его.
Яго.
Конечно, ненавижу: он
Меня лишил очередного званья.
Я мог быть лейтенантом и уже
Давно нацелился на это место,
Оно мое по праву, за меня
Просили уважаемые люди,
Но он легко запудрил им мозги
Терминологией и в заключенье
Сказал: “Я должен был остановить
Свой выбор на другой кандидатуре”.
И кто же это? Кандидат наук
Микеле Кассьо, видный теоретик,
По проституткам крупный специалист,
В любовных битвах накопивший опыт

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входят Родриго и Яго.

[122]

Шекспир

ИЛ 7/2023

И никогда не нюхавший войны.
А я, обученный ходить в атаку
И профессионально убивать
Врагов различного происхожденья
И вероисповеданья, теперь
Обязан уступить ему дорогу
И ничего не требовать взамен.
Интеллигент задрипанный, бухгалтер,
Умеющий подсчитывать доход
С расходом, ходит в лейтенантах мавра,
А я — поздравьте — личный адъютант
Их черной светлости.
Родриго.
Я б эту светлость
Прикончил собственной рукой.
Яго.
Зачем
Без толку биться головой об стену,
Когда повсюду протекционизм
И званья получают по знакомству,
А не с учетом выслуги? Теперь
Вы видите, насколько черномазый
Моей любви достоин?
Родриго.
Я в его
Подручных не остался бы.
Яго.
Спокойно!
В его подручных я не стал ручным,
И если я ему не плюнул в рожу,
То не из-за того, что я его
Люблю, а только чтоб не подставляться.
Пусть думает пока, что я ему
Служу и верен воинскому долгу, —
Тем временем, чтоб время не терять,
Себе я будущее обеспечу.
Я не могу рассчитывать на то,
Что кто-то по достоинству оценит
Мои заслуги и позволит мне
Закончить жизнь свою не под забором,
А так, как я бы сам того желал,
Поэтому я сам себе обязан
Помочь, ведь обо мне никто другой
Не позаботится, так как другому
Нет никакого дела до меня.
Но, находясь у мавра в подчиненье,
Естественно, я должен делать так
Свои дела, чтоб это было скрыто
От посторонних глаз, а выставлять

Свои мотивы всем на обозренье
Способен только полный идиот —
Скажите, я похож на идиота?
Родриго. Везет же толстогубому — ему
Все нипочем, уроду.
Яго.
Разбудите
Ее отца, кричите обо всем
Случившемся — пусть все узнают правду
О черномазом: надо отравить
Его блаженное самодовольство;
Он думает, что он всего достиг, —
Пусть потеряет все, что заработал.
Родриго. Вот дом ее отца. Ну, я кричу.
Яго. Смелей: орите, словно при пожаре.
Будите, не стесняйтесь: он уже
Проспал все то, что только мог, — орите.
Родриго. Ау! Синьор Брабанцио, ау!
Яго. Кто ж так кричит? — Брабанцио, проснитесь!
Ау, Брабанцио, где ваша дочь?
Брабанцио, ау! Вас обокрали!

[123]
ИЛ 7/2023

Брабанцио. Какого черта? Кто здесь так орет?
Что происходит?
Родриго.
Я прошу прощенья,
Синьор, у вас все дома?
Яго.
Дверь никто
Не взламывал?
Брабанцио.
А вам какое дело?
Яго. Да, черт возьми, проснитесь наконец:
У вас забрали главное богатство.
Овечку вашу белую сейчас
Со страстным стоном кроет старый черный
Баран, и если это не пресечь,
То быть вам дедом чертовых отродий.
Брабанцио. Тебе мозги отшибло?
Родриго.
Вы, синьор,
Мой голос узнаёте?
Брабанцио.
Нет. А кто ты?
Родриго. Родриго.
Брабанцио.
Ну, тем хуже для тебя:
Ведь я сказал, чтоб ты не появлялся
У моего порога, я сказал,
Что дочери моей ты не годишься

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

В окне наверху появляется Брабанцио.

[124]

Шекспир

ИЛ 7/2023

В подметки, — так какого черта ты
Сюда явился в непотребном виде
И не даешь мне спать?
Родриго.
Синьор, синьор!
Брабанцио. Не сомневайся: моего влиянья
Достаточно, чтоб пригасить твою
Активность.
Родриго.
Но, синьор, я умоляю...
Брабанцио. А кто рискнул бы обокрасть меня,
Тот горько бы за это поплатился.
Родриго. Синьор Брабанцио, я лишь пекусь
О ваших интересах!
Яго (Брабанцио). Синьор, побойтесь Бога, если не боитесь
дьявола! Мы пришли сюда, чтобы оказать вам помощь, а
вы в ответ нас только оскорбляете — что ж, в таком случае примите поздравления: ваша дочь сошлась с жеребцом арабской породы, так что внуки ваши будут ржать,
а при беге переходить с рыси на иноходь.
Брабанцио. А это еще кто?
Яго. Синьор, я тот, кто пришел сообщить вам, что в данный
момент ваша дочь и мавр составляют одно животное,
имеющее две спины.
Брабанцио. Ты гнусный клеветник.
Яго.
А вы — сенатор.
Брабанцио. Ну, ты, Родриго, вляпался всерьез.
Родриго. Синьор, я не намерен с вами спорить,
Коль сами вы отправили свою
Родную дочь в ночное время суток
Одну, в сопровожденье одного
Лишь гондольера, в лапы гамадрила,
Которого тут мавром все зовут.
Что ж, если так, то я прошу прощенья
За то, что мы вас отвлекли по столь
Незначащему поводу. Но если
Вы ничего не знали о ее
Ночном побеге, то тогда упреки,
Которые вы высказали нам,
Беспочвенны, поскольку мы на вашей,
Синьор, — прошу заметить, — стороне,
В отличие от непослушной дочки,
Которая свой долг и красоту,
Как сами видите, приносит в жертву
Бездомному бродяге. Если я
Ошибся и она не покидала
Родительского дома, я готов

Нести ответственность.
Брабанцио.
Огня, скорее!
Огня, несите свечи! Мне кошмар
Приснился, а реальность оказалась
Кошмарней сна. Я, кажется, просил
Огня! Огня! (Скрывается за окном.)
Яго.
Я ухожу: мне должность
Не позволяет показанья дать
На мавра. Да и толку: руководство
Принять не сможет радикальных мер
Против него — ну разве что внушенье
Для виду сделает, — сейчас, когда
На Кипре обострилась обстановка
И только он один руководить
Военной операцией способен
На должном уровне. И хоть его
Я ненавижу всей душой и телом,
Я должен симулировать любовь —
Уж извините. А засим — прощайте.
Хотите побыстрей его найти —
Ведите всех к “Стрельцу”. Я сам отправлюсь
Туда и буду с нетерпеньем ждать. (Уходит.)

[125]
ИЛ 7/2023

Брабанцио. Все так, как ты сказал: она сбежала,
И жить мне больше незачем. Так где
И с кем ее ты видел, а, Родриго?
Вот дура! С мавром, говоришь? И кто
Захочет быть отцом после такого?
И я ведь даже не подозревал
Об этом! Что она тебе сказала?
Свечей! Они обвенчаны уже?
Родриго. Боюсь, что да.
Брабанцио.
Вот ужас-то. Но как же
Она из дома выбралась? Отцы,
Не верьте дочкам: ангельская внешность
Обманчива. Скажи, Родриго, ты
Читал о том, как можно одурманить
Сознанье девушки?
Родриго.
Читал, синьор.
Брабанцио (слугам). Зовите брата. — Лучше бы я отдал
Ее тебе. — Идите: вы сюда,
А вы сюда. — Где их искать, ты знаешь?
Родриго. Да, только хорошо бы взять с собой
Оружие, и мы его повяжем.

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входят Брабанцио и слуги с факелами.

[126]

Брабанцио. Я как сенатор ставить под ружье
Могу любого встречного — веди же. —
Оружье захватите! Я тебе,
Родриго, заплачу за все услуги.

ИЛ 7/2023

Все уходят.

Сцена третья

Шекспир

Входят Дож, Сенаторы, Брабанцио, Отелло, Кассио,
Яго, Родриго и слуги.

Дож. Отелло, турки начали войну —
Вам надлежит командовать войсками.
А это вы, Брабанцио? Без вас,
Я думаю, мы тут не обойдемся.
Брабанцио. Как я — без вас. Прошу меня простить,
Но, ваша светлость, не сознанье долга
И не дела заставили меня
Прийти сюда, а личные заботы.
Мое несчастье слишком велико,
Чтоб дать возможность заниматься чем-то,
Помимо собственных проблем.
Дож.
Но что
Случилось?
Брабанцио.
Дочь моя...
Первый сенатор.
Она погибла?
Брабанцио. Да — для меня. Ее свели с ума,
Подвергли психотропной обработке,
Отняв возможность здраво рассуждать
И принимать разумные решенья.
Без внешнего воздействия она
Не впала бы в такое состоянье.
Дож. Кто б ни был тот подлец, что вашу дочь
Похитил у нее самой, заставив
Вас так расстроиться, — вы для него
В кровавом кодексе законов сами
Найдите подходящую статью —
Виновный не уйдет от наказанья.
Брабанцио. Благодарю вас, ваша светлость. Вот
Виновный — мавр, который, как я понял,
Сюда был вызван вашим именным
Приказом.
Все.
Очень жаль, что так случилось.
Дож (Отелло). Что вы на это скажете?

[127]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Брабанцио.
Лишь то,
Что то, что я сказал, — святая правда.
Отелло. Прошу у всех достойнейших особ
Внимания на некоторое время.
Я признаю, что я похитил дочь
У этого почтенного синьора
И что вступил с ней в брак, — лишь в этом я
Виновен и готов ответить. Также
Считаю долгом вас предупредить
Заранее о том, что не умею
Публично выступать, поскольку был
Обучен лишь военному искусству,
Где в основном употреблял слова
Из непарламентского лексикона,
А для того, чтоб защитить себя,
Вообще без слов старался обходиться,
Но расскажу, при помощи каких
Нетривиальных способов влиянья
На психику — ведь это мне в вину
Вменяют — дочь его завоевал я.
Брабанцио. Порядочная девушка, — никто
Ее в развязности не упрекнул бы, —
Свой возраст и приличия забыв,
Влюбилась в то, на что взглянуть боялась!
Нет, если совершенство создано
Природой, совершенно непонятно,
Зачем ему кощунство совершать
И брать себе в любовники урода.
То, что не сочетается никак,
Никак не может сочетаться браком,
И всякому понятно, что мы здесь
Имеем дело с уголовным делом.
Дож. “Понятно всякому” — еще не факт:
Вам не хватает веских аргументов.
Что толку голословно обвинять,
Пока у вас нет явных доказательств?
Первый сенатор. Отелло, как сумели покорить
Вы сердце девушки? Каким-то хитрым,
Нечестным способом или путем
Установленья тесного контакта
Двух ищущих сближенья душ?
Отелло.
К “Стрельцу”
За ней пошлите — пусть она расскажет
В присутствии отца все, что сочтет
Необходимым. Если в происшедшем

[128]
ИЛ 7/2023

Вы и тогда найдете криминал,
То смело предъявляйте обвиненье
И выносите смертный приговор —
Я подчинюсь.
Дож (слугам).
Найдите Дездемону.
Отелло. Мой адъютант покажет, где она.

Шекспир

Яго и посланные дожем уходят.

Пока мы будем ждать ее прихода,
Я вам доступно объясню, за что
Я полюбил ее и как добился
Взаимности.
Дож.
Да, изложите все
Как есть.
Отелло.
Я пользовался уваженьем
Ее отца, он приглашал меня
К себе, любил расспрашивать подробно
О том, что повидать мне довелось
За годы жизни, полной приключений,
От юности до нынешнего дня:
О том, как я участвовал в походах
И долго странствовал в чужих краях,
Как в плен попал, и как был продан в рабство,
И как затем обрел свободу вновь;
О дальних странах, вымерших пустынях,
Пещерах, что таятся среди скал,
И о горах, до неба достающих;
Я говорил о диких племенах,
Питающихся человечьим мясом,
И о пигмеях ростом с обезьян.
На Дездемону с самого начала
Рассказ мой впечатленье произвел,
И, с явной неохотой отвлекаясь
На всякие домашние дела,
Она старалась поскорей вернуться,
Чтобы как можно меньше пропустить;
Когда мы с ней наедине остались,
Я без труда навел ее на мысль
О том, что мог бы рассказать с начала
Сюжет, известный ей лишь по частям, —
Она сама об этом попросила.
Я начал и увидел, что она
Переживает все перипетии
Моей истории, как если бы

Сама была участницей событий,
А досказав, услышал от нее
Наполненное вздохами признанье:
“Впервые в жизни я узнала быль
О жизни настоящего мужчины,
И, если бы мужчина захотел
Меня завоевать, пусть он расскажет
Так о себе, как рассказали вы”.
И я сказал, что если я достоин
Любви за то, что испытал я, то
Она — за то, что понимает это.
Так я завоевал ее любовь.
Вот пострадавшая — теперь спросите
Ее.

[129]
ИЛ 7/2023

Дож.
Столь романтический сюжет
Любую не оставит равнодушной.
Синьор Брабанцио, похоже, что
С такими доводами не поспоришь.
Брабанцио. Пускай сама расскажет, как дошла
До этого, и, если сговорились
Они друг с другом, я молчу. Пойди
Сюда, красавица: ты здесь не видишь
Кого-нибудь, кому бы ты должна
Была повиноваться?
Дездемона.
Вижу сразу
Двоих: отца, который воспитал
Меня, и моего супруга. Вам я,
Отец, признательна за все, что вы
Сумели сделать для меня; но так же,
Как мать моя со своего отца
Перенесла свой долг повиновенья
На вас, так я должна перенести
Свой долг на мужа моего, на мавра.
Брабанцио. Смотри, тебе видней. Почтенный дож,
Простите, что у вас я отнял время.
Я б лучше вовсе не имел детей.
Мавр, подойди ко мне: тебе вручаю
Я то, что, если б не было твоим
По факту, никогда б тебе не отдал.
Тебе, моя жемчужина, скажу,
Что благодарен за урок, и если б
Еще имел детей, то я б на них

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входят Дездемона, Яго и сопровождающие.

[130]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Надел колодки. Я молчу, синьор мой.
Дож. А я вас постараюсь примирить
С влюбленными, напомнив ряд сентенций.
Чему случиться было суждено,
Назад не отмотаешь все равно.
То, что прошло, уже неактуально —
Забудь об этом и живи нормально.
Не надо прошлое тащить с собой:
Смирись с потерей и не спорь с судьбой.
Тот, кто с усмешкой пережил утрату,
Вернул себе все то, что было взято.
Брабанцио. Тогда давайте туркам Кипр сдадим
И посмеемся, распрощавшись с ним.
Легко поверит умному совету
Тот, у кого беды и горя нету,
Того ж, кто изнывает от забот,
Совет ваш не излечит, а добьет.
Твердить, что зло с добром — одно и то же, —
Скорей на издевательство похоже,
Ведь, в сущности, слова — сплошной обман:
Они не вылечат сердечных ран.
Поэтому я предлагаю закрыть тему и перейти к обсуждению насущных государственных вопросов.
Дож. Турки всерьез нацелились на Кипр. Вам, Отелло, этот
район военных действий знаком лучше, чем кому бы то
ни было, и, при всех превосходных качествах нынешнего командующего, ваш авторитет, этот непреложный гарант успеха, существенно выше и явился решающим аргументом в вопросе о вашем назначении. В связи с этим
мы вынуждены настоятельно просить вас отложить ваш
медовый месяц до окончания этой, прямо скажем, небезопасной экспедиции.
Отелло. Синьоры, я привык к походной жизни
И сплю в палатке крепче, чем в своей
Постели дома. Для меня проблемы
В том, чтобы на войну собраться, нет
И быть не может. Я прошу вас только
Урегулировать один вопрос —
О новом статусе моей супруги.
Надеюсь, что она получит все,
На что претендовать имеет право
И что всегда предписывало ей
Ее происхожденье.
Дож.
Поначалу
Пусть у отца живет, как раньше.

[131]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Брабанцио.
Нет,
Спасибо!
Отелло.
Да, не стоит.
Дездемона.
Мне бы тоже
Все время не хотелось раздражать
Отца, напоминая постоянно
О неприятном. Милостивый дож,
Позвольте, я скажу...
Дож.
Что, Дездемона?
Дездемона. О том, что для меня цель жизни — в том,
Чтоб быть с любимым, мой шальной поступок
Оповестил весь мир, и я люблю
В Отелло то, что составляет сущность
Отелло, — то, что он в любой момент
Готов пойти опасности навстречу;
И если для него вся жизнь его —
В его сраженьях и его победах,
То для меня вся жизнь теряет смысл
При мысли, что я сразу потеряю
То, что я только что приобрела, —
Возможность быть с ним рядом неотлучно.
Отелло. Синьоры, я бы взял ее с собой —
Не потому, что свой медовый месяц
Приправить развлеченьями хочу,
И не из-за того, что я сгораю
От нетерпенья: я уже не в том,
Как всем понятно, возрасте, — мне просто
Хотелось бы, чтобы она сама
Могла принять свободное решенье —
Оставьте право выбора за ней.
Я вам клянусь: она не помешает
Мне долг служебный выполнять — скорей,
Наоборот — прибавит вдохновенья
И смелости присутствием своим.
Дож. Ну, вы между собой договоритесь
Без нас. Вопрос желательно решить
Оперативно.
Первый сенатор. Отправляться надо
Сегодня ночью.
Дездемона.
Ночью?
Дож.
Ночью.
Отелло.
Я
Готов.
Дож.
Отелло, кто из офицеров
Останется, чтоб завтра отвезти

[132]
ИЛ 7/2023

Вам наши новые распоряженья?
Отелло. Я думаю, мой личный адъютант:
Он честный и надежный исполнитель.
Пускай захватит и мою жену —
Надеюсь, он в сохранности доставит
Все, что ему доверят.
Дож.
Хорошо.
А вам, Брабанцио, хочу заметить,
Что, если красота души — не миф,
Ваш черный зять не черен, а красив.
Первый сенатор (Отелло). Внимательней смотрите за супругой.
Брабанцио. Вот-вот, а то поступит, как со мной.
Кто предал раз, предаст и во второй1.
Дож, Брабанцио, сенаторы, офицеры и слуги уходят.

Отелло. Неправда, не предаст. Мой честный Яго,
Пусть Дездемона будет при тебе
И при твоей жене, и не тяните
С отъездом — отплывайте поскорей.
Пойдем, любимая: мне час остался
Один всего лишь, чтоб побыть с тобой
И в путь собраться, — время поджимает.
Отелло и Дездемона уходят.

Шекспир

Родриго. Яго.
Яго. Говори.
Родриго. Как думаешь, что я сейчас сделаю?
Яго. Думаю — ляжешь в кровать и заснешь.
Родриго. Утоплюсь немедленно.
Яго. Пожалуйста, но, если ты это сделаешь, между нами все
кончено. Ничего умнее не придумал?
Родриго. Если жизнь — мучение, а смерть — единственное
лекарство, то гораздо умнее предпочесть последнее.
Яго. Ты знаешь, я живу на свете двадцать восемь лет, но, с
тех пор как начал разбираться в том, что на пользу человеку, а что во вред, еще не встретил ни одного, кто бы
сам себе не создавал проблем. Чтоб я из-за неутоленного влечения к истекающей жидкостью самке решил утопиться — да никогда в жизни: я человек или гиббон?
1. Вариант: Будь осторожен, мавр, и будь глазаст: / Отца отринула — тебя
предаст. (Здесь и далее — прим. перев.)

[133]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Родриго. Я сам в ужасе от того, что попал в такую сильную
сексуальную зависимость, но освободиться от нее — не в
моей власти.
Яго. Не в твоей власти? Позволь с тобой не согласиться. Мы
сами делаем себя такими, какие мы есть. Мы, как садовники, растим в самих себе все то, что нам хотелось бы,
чтобы расцветало пышным цветом, и выкорчевываем
сорняки, которые этому мешают. Для того нам и дан разум, чтобы мы сами управляли собственными чувствами
и решали, какие из них культивировать, — иначе чувства
руководили бы нами. И твое любовное помешательство — всего лишь одно из чувств, подвластных твоей воле.
Родриго. Да ладно.
Яго. А ты как думал! Любовь владеет тобой, пока ты сам ей это
позволяешь. Мужик ты или нет? Топиться? Топят щенков
и котят, и то пока они слепые, — а ты что? Я ведь, кажется, обещал, что помогу тебе, и не намерен отказываться
от своих слов, тем более что сейчас я, как никогда, мог бы
быть тебе полезным — были б деньги в кошельке. Загримируйся слегка, чтобы тебя не узнали, и двигай с нами в
район боевых действий. Говорю же, были б деньги в кошельке. Любовь Дездемоны к черномазому не сможет
продолжаться долго — были б деньги в кошельке, — как и
его к ней. Что со скандала началось, скандалом и закончится — были б только деньги в кошельке. Эти черномазые неспособны хранить верность — был бы кошелек не
пуст. Он нажрется ею досыта, и с него хватит. А она в своей жизни вообще еще ничего не видала — утолит первое
любопытство и поймет, что зря поторопилась. Ее потянет на свеженькое, обязательно потянет. Так что — были
б деньги в кошельке. Хочешь отдать душу дьяволу — пожалуйста, но для этого не обязательно топиться, лучше запастись деньгами. Если взаимная привязанность приблудного мужлана и избалованной венецианочки не
перетянет в состязании с моей сообразительностью, опирающейся на поддержку нечистой силы, ты получишь
объект своего вожделения в долговременное пользование — были б деньги под рукой. На кой хрен тебе топиться: это не самый перспективный вариант. Лучше получить то, что ты хочешь, и быть повешенным за это, чем
утопиться, ничего не получив.
Родриго. Я могу рассчитывать на твою помощь?
Яго. Во мне не сомневайся, иди лучше деньги собирай. Я сто
раз тебе говорил и снова повторяю: я ненавижу черномазого. У меня к нему свой счет, у тебя свой — давай объеди-

[134]

Шекспир

ИЛ 7/2023

ним усилия для нашей общей мести. Если ты наставишь
ему рога, ты получишь физическое удовлетворение, а я —
моральное. Время покажет, что нам уготовано, наше дело — действовать. Иди добывай деньги. Завтра обсудим
детали. Бывай.
Родриго.
А где обсудим?
Яго.
На моей квартире.
Родриго. С утра приду к тебе.
Яго.
Ну все, пока.
Да, вот еще, Родриго...
Родриго.
Что?
Яго.
Топиться
Не будешь?
Родриго.
Нет, не буду. Я продам
Недвижимость. (Уходит.)
Яго.
Продай, и подороже —
Лишь только были б деньги в кошельке.
Я на придурке этом наживаюсь
По-крупному: пусть платит мне за все
То время, что я на него потратил.
А мавру не прощу того, что он
Часть моего супружеского долга
Взял на себя, как рассказали мне
Доброжелатели. Я им не верю,
Но меры я приму, раз был сигнал.
Воспользуюсь его расположеньем
Ко мне, чтоб место Кассио занять, —
Одним ударом отомщу обоим.
А сделать это можно будет так:
Отелло намекнуть, что заместитель
Его с его супругой состоит
В интимной связи. Кассио подходит
На роль любовника, как мало кто,
А мавр — на роль обманутого мужа:
О честности он судит по себе
И с легкостью поверит проходимцу,
Который будет врать ему в глаза.
Да, я затеял подлую интригу,
Чтоб Богу показать большую фигу. (Уходит.)

Действие второе
Сцена первая
Входят Кассио в сопровождении Офицера, Дездемона,
Яго, Эмилия и Родриго.

[135]
ИЛ 7/2023

Кассио. Синьора, да хранят вас Небеса
Как ныне, так и впредь. С благополучным
Прибытием!
Дездемона.
Благодарю. Что вам
Известно, Кассьо, о моем супруге?
Кассио. Синьора, он еще в пути, но с ним,
Ручаюсь, все в порядке.
Дездемона.
Как случилось,
Что он отстал?
Кассио.
Борьба стихий внесла
Поправку в график. Что там?
Крики за сценой.
Парус, парус!
Пушечный выстрел.

Офицер. Из наших кто-то: слышали салют?
Кассио. Узнайте поточнее.

Адъютанту
Командующего — привет. И вас,
Сударыня, приятно видеть (целует Эмилию). Яго,
Мне долг велит галантность проявлять
Ко всем без исключенья.
Яго.
Берегитесь
Ее: хоть губы — сладкие на вкус,
Зато язык — на редкость ядовитый.
Дездемона. Да? Я не замечала.
Яго.
Я сказал
То, что по опыту семейной жизни
Мне одному известно. При других
Она казаться хочет деликатной
И тихо матерится про себя.
Эмилия. Ты все придумал — как тебе не стыдно!
Яго. Ну да, вы все святые — напоказ
И грешницы, когда никто не видит;
Умеете вы лишь тарелки бить,

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Офицер уходит.

[136]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Зато в кровати вы — в своей тарелке.
Дездемона. Но ты ведь знаешь сам, что это ложь.
Яго. Не ложь, а правда: вы встаете с ложа
На отдых, а работаете лежа.
Эмилия. За комплимент спасибо.
Яго.
Ерунда.
Дездемона. А для меня не будет комплимента?
Яго. Меня об этом лучше не просить:
Я вам скажу не комплимент, а гадость.
Дездемона. Скажи, я не обижусь. Кто-нибудь
Пошел узнать на пристань?
Яго.
Да, синьора.
Дездемона. Мне неспокойно на душе, и я
Стараюсь хоть на что-нибудь отвлечься.
Ну, где же комплимент?
Яго.
Да-да, сейчас:
Он на подходе, но еще не прибыл.
Его все время что-то тормозит,
Но он прорвется, в этом я уверен.
Да, я был прав — формулировка есть:
Красотка, наделенная мозгами,
Смекнет, как мужа наградить рогами.
Дездемона. Вот это комплимент! А что ж сказать
Об умной, но не очень-то красивой?
Яго. Будь баба некрасива, но с умом —
Сообразит, как сладить с мужиком.
Дездемона. Еще почище.
Эмилия.
Хорошо; а если
В красотке недостаточно ума?
Яго. Когда красотка — форменная дура,
На что ей ум, коль хороша фигура?
Дездемона. Типичный взгляд мужчин на нас. Но что
Сказать о некрасивой и неумной?
Яго. Коль дура красотой обделена,
Беречь не станет девственность она.
Дездемона. Ты все сводишь к одному, поэтому оцениваешь
всех женщин одинаково. Но если бы могла существовать идеальная женщина, такая, что даже у тебя не вызвала бы желания разоблачить ее скрытую сущность, —
ее ты как бы охарактеризовал?
Яго. Красавица, которая нимало
Самовлюбленностью бы не страдала,
Имела бы подвешенный язык,
Но рот не открывала б каждый миг,
Умела сдерживать свои желанья,

Входит Отелло со свитой.

Отелло (Дездемоне). О мой прекрасный воин!
Дездемона.
Мой любимый,
Отелло!
Отелло.
Как ты оказалась здесь
Так быстро? Если после каждой бури
Даруется такая благодать —
Пусть ветры обдают дыханьем смерти,
Корабль взметая на морской Олимп
И опуская в бездну глубже ада.
Коль суждено мне умереть сейчас,
То более удачного момента,
Боюсь, не подобрать: когда еще
Судьба пошлет такое просветленье
Моей душе?

[137]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Но им бы не искала оправданья,
Была б строга, но не таила месть
И в авантюры не спешила влезть,
Всегда бы у мужчин успех имела,
Но до него ей не было бы дела, —
Ей право было бы тогда дано...
Дездемона. Какое ей было бы дано право?
Яго. Рожать дебилов и глушить вино.
Дездемона. Странная награда за такой изысканный набор.
Эмилия, тебе не стоит руководствоваться столь циничной философией, хоть ее и исповедует твой муж. Кассио, а вы что молчите? Вам не противно это слушать?
Кассио. Синьора, чего вы хотите от военного человека? Он
говорит то, что думает.
Яго (в сторону). Глядите: он берет ее за руку! Отлично! Давай-давай, шепчи ей на ушко всякие любезности: в эту
тонкую паутину ловятся даже такие огромные мухи, как
Кассио. Улыбайся ей, улыбайся: ты сам не заметишь, как
запутаешься в собственной обворожительности. Клянусь: ты бы не целовал так страстно пальчики, демонстрируя свою галантность, если б знал, что это лишит тебя лейтенантства. Боже, какой нежный поцелуй! Ну
давай, активней облизывай пальцы, чтоб тебе их вместо
клизмы вставили. (За сценой звук трубы.) Это позывные
мавра — похоже, он сошел на берег.
Кассио. Да-да, это его сигнал.
Дездемона. Скорей идемте все к нему!
Кассио. Вот он.

[138]
ИЛ 7/2023

Дездемона.
Пусть Небеса дадут
Нам долгий срок, чтобы в любви взаимной
Могли прожить мы много дней.
Отелло.
Аминь.
Мне радостью перехватило горло —
Я неспособен дальше говорить.
Пускай сердца между собой поспорят,
Которое из двух стучит быстрей. (Целует Дездемону.)
Яго (в сторону). Вы спелись, но со временем я в стройность
Дуэта вашего внесу разлад.
Отелло. Ну а теперь, друзья, идемте в замок.
Есть новости: окончена война,
Турецкий флот потоплен. Я уверен,
Любимая, нас примут хорошо
На Кипре: у меня знакомых много
Здесь, с прежних лет оставшихся. Но я
Разговорился свыше всякой меры —
Командующий должен быть всегда
Солиден, собран и немногословен.
Будь другом, Яго, вещи с корабля
Мои на берег выгрузи и в замке
Получше капитана размести:
Он — человек, достойный уваженья.

Шекспир

Отелло, Дездемона, Эмилия, Кассио и свита уходят.

Яго (кому-то из свиты). Встретимся в гавани — жди меня там.
(Родриго.) Поди сюда. Если в тебе есть хоть немного решительности — а любовь, как говорят, излечивает даже
полных импотентов, — слушай внимательно. Лейтенант
сегодня ночью осуществляет контроль над караульными
постами. Но прежде я тебе должен сказать, что Дездемона положила на него глаз.
Родриго. На него? Не может этого быть!
Яго. Тихо, тихо; я сказал: слушай, а не ори. Вспомни, как
стремительно она увлеклась черномазым — и только
лишь из-за того, что он ей навешал лапши на уши. Как
думаешь, надолго хватит этого запаса? Глаза тоже требуют насыщения. А чем она может насытиться, глядя на
этого черта? Когда первый голод будет утолен, что потребуется, чтобы заново возбудить ее аппетит? Обходительная манера поведения, близость по возрасту и воспитанию, наконец, внешняя привлекательность — все,
что у черномазого напрочь отсутствует. Как бы она ни
убеждала себя в правильности собственного выбора,

[139]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

природу не обманешь: рано или поздно ее начнет тошнить от одного его вида и волей-неволей ей придется остановить свой выбор на ком-то другом. На ком? — возникает вопрос. Понятное дело, на Кассио: кто еще, как он,
умеет облечь свои примитивные низменные желания в
элегантную упаковку и выдать свою животную природу
за изысканность воспитанного человека? Никто! Он —
виртуоз в умении воспользоваться ситуацией и прихватить то, что при нормальных обстоятельствах ему бы
никогда не перепало. Жулик, причем обворожительный, красивый, молодой, то есть обладающий всем набором качеств, способных потрясти воображение юной
и неопытной мечтательницы. Классический аферист; и
эта наивная женщина уже попала в его сети.
Родриго. Я тебе не верю: эта женщина — святая.
Яго. Святая? Святая невинность! Вино, которое она пьет, —
того же сорта, что пьют все остальные грешные. Будь она
святая, как бы она полюбила черномазого, святая простота? Ты не заметил, что она только что с мужской рукой
проделывала?
Родриго. Ничего особенного: это просто светская любезность.
Яго. Блудливость это, вот этой вот рукой клянусь, прелюдия,
вступление к поэме сокровенных помыслов и тайных вожделений. Они так сблизились губами, что два дыхания
слились в одно. Это был любовный сговор, Родриго! Когда начало положено, дело обязательно дойдет до завершения, можете не сомневаться. Но, синьор, еще не все потеряно: раз уж вы последовали за мной из Венеции сюда,
следуйте и дальше моим указаниям. Ночью станьте в караул — это я обеспечу. Я буду неподалеку от вас; Кассио вас
не знает, спровоцируйте его чем-нибудь — громким смехом, замечанием не по делу, неуместным вопросом или
чем-нибудь еще, — в общем, действуйте по обстановке.
Родриго. Ну, предположим, а что дальше?
Яго. Он как человек взрывной и в раздражении склонный к
импульсивным действиям, неизбежно перейдет к рукоприкладству, что нам и нужно, поскольку, если он вас
тронет, мы раздуем скандал на весь остров, и Кассио вынуждены будут понизить в должности. Это существенно
приблизит вас к заветной цели, в окончательном достижении которой я буду рад оказать вам в надлежащее время необходимую поддержку. Во всяком случае, не взяв
это препятствие, мы не сможем продвинуться дальше.
Родриго. Я все сделаю, если представится возможность.

[140]
ИЛ 7/2023

Яго. Представится: завязать драку — дело нехитрое. Иди потренируйся. Увидимся в крепости: мне еще предстоит
заняться разгрузкой багажа. Счастливо.
Родриго. Ладно, пока. (Уходит.)
Яго. Что Кассио влюблен в нее — возможно;
Не удивлюсь, что и она — в него,
А черномазый — будем объективны —
Всего сильнее в жизни дорожит
Своей порядочностью, и по сути
Своей он — идеальный муж. Но ведь
И я неравнодушен к Дездемоне —
И сознаюсь в грехе, хоть этот грех
Был вызван изначально не любовью,
А жаждой мести. Черномазый сам
На это напросился, дав мне повод
Подозревать, что он имел контакт
С моей женой, — пускай свою супругу
Теперь за это предоставит мне,
А то я буду вынужден заставить
Его так сильно ревновать ее,
Что у него совсем поедет крыша.
Достаточно ему поверить в то,
Что Кассио не так уж безупречен, —
А я и сам готов подозревать
Свою супругу в шашнях с лейтенантом, —
И дело сладится само собой,
А черномазый будет благодарен
За то, что я открыл ему глаза,
И не поймет, что сам остался с носом.
Надеюсь, мой проект осуществим, —
Пора на практике заняться им. (Уходит.)

Сцена вторая

Шекспир

Входит Герольд.

Герольд. Наш благородный и доблестный генерал Отелло
доводит до общего сведения, что в связи с полной ликвидацией турецкого флота и в ознаменование этого события объявляется проведение массовых мероприятий:
танцев, фейерверков, народных гуляний и прочих увеселений — по усмотрению местных жителей, тем более
что, помимо этой, счастливой для всех, новости, одновременно отмечается также его свадьба, о чем он рад со-

общить. Все государственные учреждения открыты для
посетителей с данного момента, то есть с пяти часов,
вплоть до того, когда пробьет одиннадцать. Да благословят Небеса остров Кипр и нашего благородного генерала Отелло. (Уходит.)

[141]
ИЛ 7/2023

Сцена третья
Входят Отелло, Кассио и Дездемона.

Отелло. Микеле, этой ночью уделите
Особое вниманье часовым:
Не время расслабляться.
Кассио.
Яго будет
Их контролировать: я поручил
Ему.
Отелло. На Яго можно положиться.
Микеле, утром жду вас у себя.
Идем, любимая: мы заключили
Наш договор священный для того,
Чтоб выполнять условия его.
Спокойной ночи.

Кассио. А, Яго! Как раз вовремя: пора заступать на дежурство.
Яго. Куда спешить-то, лейтенант: еще и десяти часов нет.
Это генералу некогда, но у него на то есть причина — безумная страсть к Дездемоне. Ему не терпится остаться с
ней наедине — оно и понятно: у него еще не было возможности провести с ней ночь, а от такой женщины и
сам Юпитер бы не отказался.
Кассио. Да, женщина потрясающая.
Яго. И темпераментная, надо думать.
Кассио. Сказочное существо.
Яго. А взгляд какой! Она так смотрит на тебя, как будто ждет,
что ты ее тут же начнешь раздевать.
Кассио. Да, взгляд откровенный, но в нем нет распущенности.
Яго. А ее голос — как любовный стон сирены.
Кассио. Конечно, она — идеальное создание.
Яго. Дай Бог, чтобы и в постели у них все сложилось как надо. А для вас, лейтенант, я приберег бутылочку хорошего вина: тут, за дверью, собрался цвет местной аристо-

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Отелло и Дездемона уходят. Входит Яго.

[142]
ИЛ 7/2023

кратии, желающий принять определенную дозу зеленого змия за здоровье черного Отелло.
Кассио. Яго, умоляю, только не сегодня. Мне противопоказан алкоголь, и я никогда не понимал, почему общение
обязательно предполагает выпивку.
Яго. Ну что вам стоит поспособствовать установлению неформальных отношений с кипрской знатью — всего
один бокал, я выпью за ваше здоровье.
Кассио. Один бокал вина я уже выпил сегодня, причем разбавленного, и все равно должен себя контролировать,
чтобы твердо стоять на ногах, — видишь? Это мое самое
уязвимое место, и я не хочу лишний раз подставляться.
Яго. Да ладно вам: этой ночью весь остров гуляет — как мы
можем отказать благородным жителям Кипра в удовлетворении их законного желания?
Кассио. А где они?
Яго. Да прямо тут, за дверью, пойдите пообщайтесь с ними.
Кассио. Видимо, придется, хоть мне все это и не нравится.
(Уходит.)
Яго. Достаточно ему один стакан
Прибавить к предыдущему стакану,
И он начнет кидаться на людей,
Без повода на драку нарываясь;
Родриго, пропивающий свое
Здоровье за здоровье Дездемоны,
На боевом посту копытом бьет;
И плюс к тому — три здешних отморозка,
Убить готовых, если только им
Покажется, что честь слегка задета,
Изрядно подогретые вином,
Стоят сегодня ночью в карауле.
Пусть эти пьяницы между собой
Передерутся — мне того и надо:
Куда бы дальше ни свернул сюжет —
И мне туда же, вариантов нет.
Входят Кассио, Монтано, Офицеры, а также слуги
с вином.

Шекспир

Кассио. Ну вот, еще бокал в меня влили.
Монтано. Какой бокал — стопку несчастную, слово офицера.
Яго. Стопка — это несерьезно. (Поет.)
Наполни стакан — он не слишком глубок —
И пей, позабыв все заботы:
Неведом нам жизни отпущенный срок,
А выпив, заплатишь по счету.

(Слугам.) Ну-ка, ребята, добавьте нам!
Кассио. Да, песня — что надо, клянусь Богом.
Яго. Еще бы: я ее выучил в Англии, а англичане — специалисты по этому делу. Датчане, немцы и пузатые голландцы — ну что, пьем? — им в подметки не годятся.
Кассио. Неужели англичане так продвинуты в алкоголизме?
Яго. Не то слово: они кого хочешь задвинут. Англичанин
пьет, когда датчанин уже умер, он пьет, когда немец еще
жив, но сдался и просит пощады, и продолжает пить, когда голландца давно вырвало.
Кассио. Ну, пусть наш генерал будет здоров! (Пьет.)
Монтано. Лейтенант, я с вами, догоняю. (Пьет.)
Яго. О Англия, любовь моя! (Поет.)

[143]
ИЛ 7/2023

Выпьем по этому поводу.
Кассио. Надо же, а эта песня еще лучше, чем та.
Яго. Хотите послушать ее еще раз?
Кассио. Нет, поскольку я считаю, что королю не к лицу
быть героем анекдотов. Впрочем, Бог нам всем судья, а
мы определенно знаем только, что есть души, достойные спасения, и есть души, недостойные его.
Яго. Это чистая правда, лейтенант.
Кассио. И лично я, к примеру, намерен спастись — заранее
прошу прощения у генерала и прочих вышестоящих
персон.
Яго. Скажу по секрету: я тоже.
Кассио. Пожалуйста, только при условии соблюдения служебной иерархии, то есть после меня. Но хватит о вечном: вернемся к нашим насущным проблемам, — прости, Господи, наши грехи. Итак, к делу, господа, и не
тешьте себя надеждой, что я пьян. Я полностью контролирую ситуацию: вот адъютант командующего, он мой
помощник, моя, так сказать, правая рука, а вот моя, так
сказать, левая рука — как видите, всё на месте. Я не пьян:
я в состоянии стоять на ногах и внятно изъясняться,
правда же?
Все. Правда, правда.

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Король английский Стивен гордо
Носил дешевые штаны
И мог набить портному морду,
Чтоб тот не завышал цены.
Тебе не быть аристократом,
Так соответствовать изволь:
Казаться не стремись богатым
И одевайся, как король.

[144]
ИЛ 7/2023

Кассио. Вот и замечательно. И даже не думайте, что я пьян.
(Уходит.)
Монтано. Ну, господа, на выход: надо часовых расставить.
Яго. Вот этот парень, что, шатаясь, вышел,
По службе мог бы далеко пойти,
Когда бы свой талант не обесценил
Невинной слабостью любви к вину.
Он, пользуясь доверием Отелло,
Не чувствует опасности, но я
Боюсь, нам эта слабость выйдет боком
Когда-нибудь.
Монтано.
И часто это с ним?
Яго. Ежевечерне. Он, пока не выпьет,
Не спит, и для него бутыль вина —
Как сказка на ночь.
Монтано.
Надо генерала
Проинформировать: возможно, он
Не в курсе или думает, что степень
Угрозы не настолько велика,
Чтобы принять решительные меры.
Входит Родриго.

Яго (тихо). Родриго, не зевай: сейчас как раз
Момент, чтоб прикопаться к лейтенанту.
Родриго уходит.

Монтано. Да, мавр неосторожно поступил,
Назначив заместителем такую
Сомнительную личность, — вы ему
Доложите все то, что вам известно?
Яго. Нет, я не донесу на своего
Товарища — скорее...
Родриго (за сценой).
Помогите!
Яго. ...с ним разделю вину. Что там за крик?

Шекспир

Вбегает Родриго, его преследует Кассио.

Кассио. Ах ты скотина!
Монтано.
Лейтенант, в чем дело?
Кассио (Родриго). Решил мне указанья дать? Сейчас
Я укажу тебе такое место...
Родриго. Какое место?
Кассио.
Замолчи, урод!

Монтано. Синьор, я умоляю, успокойтесь!
Кассио. Синьор, хотите в рыло получить?
Монтано. Да вы пьяны!
Кассио.
Я пьян, а вам завидно?
Кассио и Монтано сражаются на шпагах.

[145]
ИЛ 7/2023

Яго (Родриго). Беги и бей во все колокола.
Родриго убегает.

Синьоры! Лейтенант! Синьор Монтано!
Остыньте и опомнитесь: что вы
Устроили из караульной службы?!
Звон колокола.

Набат разбудит остров, из-за вас
Поднимется народное восстанье —
Вам это надо?

Отелло.
Что тут за возня?
Монтано. Да черт возьми, я ранен!
Отелло.
Прекратите
Немедленно, кто жизнью дорожит!
Яго. Синьоры, как не стыдно? Вы слыхали,
Что генерал вам приказал? Вы что,
Оглохли? Прекратите потасовку!
Офицеры разнимают Кассио и Монтано.

Отелло. В чем дело? Вы решили перебить
Друг друга, оказав услугу туркам, —
За них проделать то, что не смогли
Они проделать с нами? Тот, кто первый
С оружием поднимет руку, тот,
Клянусь, руки уж больше не поднимет.
Скажите, чтобы прекратили звон:
И так весь остров переполошили.
Кто-то из офицеров уходит; через некоторое время колокольный звон прекращается.

Так что стряслось? У Яго на лице —

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входит Отелло в сопровождении нескольких Офицеров.

[146]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Сплошная скорбь. Рассказывай подробно.
Яго. Я сам не понял: все произошло
В одно мгновенье. Мирная попойка —
Все было как положено, и вдруг —
Как будто сдвиг какой-то в атмосфере —
Выхватывают шпаги и давай
Колоть друг друга. Я, поняв, что дело
Приобрело серьезный оборот,
Подумал, что мне лучше провалиться,
Чем выяснять, кто прав, а кто неправ.
Отелло. Вы что, Микеле, белены объелись?
Кассио. Мне нечего сказать, я промолчу.
Отелло. А вы, Монтано, как вы опустились
До этого? Вы славились всегда
Своим рациональным поведеньем
И не были замечены ни в чем
Предосудительном, чтобы сегодня
Испортить репутацию и стать
Банальным нарушителем режима?
Монтано. Отелло уважаемый, я вам
Скажу одно: я только защищался,
Ну а поскольку в тонкости входить
Мешает мне тяжелое раненье, —
Вы уж простите, — остальное пусть
Расскажет вам ваш подчиненный, Яго.
Ему известно все, что знаю я.
Он врать не будет.
Отелло.
Честно вам признаюсь,
Что сдерживаться больше не могу:
Мое терпение не безгранично —
Прошу, не доводите до греха
И объясните, что у вас случилось
И кто виновник. Даже если им
Окажется мой брат-близнец, он будет
Наказан в назиданье остальным.
Как? Остров — на военном положенье,
А офицеры ночью на посту
Устраивают пьяные разборки,
Вгоняя в ужас мирных горожан!
Еще раз, Яго: кто затеял драку?
Монтано (Яго). Заложишь друга или навсегда
Утратишь славу честного солдата?
Яго. Я лучше откушу себе язык,
Чем в чем-то обвиню Микеле Кассьо,
И то, что я скажу, примите как

Входит Дездемона с сопровождающими.

Вы тут всех перепугали! (Кассио.)
Раз виноват, ты должен отвечать.
Дездемона. Какие-то проблемы?
Отелло.
Все нормально,
Не обращай внимания. Я вас
Перевяжу, Монтано, не волнуйтесь.
Ты, Яго, населенью объяви,
Что инцидент исчерпан. Дездемона,
Пойдем. Прости, таков армейский быт:
Солдат всегда в бою, когда не спит.
Все, кроме Яго и Кассио, уходят.

Яго. Вы что, ранены, лейтенант?
Кассио. Да, и медицина тут бессильна.

[147]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Весомый аргумент в его защиту.
Короче, генерал: с Монтано мы
Ведем беседу, вдруг вбегает парень,
Кричащий: “Помогите!”, а за ним
Со шпагой — Кассио. Синьор Монтано
Пытается его остановить,
А я бросаюсь вслед за тем кричащим,
Боясь, что он разбудит город, — как
И вышло в результате, потому что
Он убежал. Я кинулся назад,
Услышав звон клинков и крики Кассьо
Истошные, каких я от него
Не слышал раньше. Возвратившись, вижу —
Прошло всего лишь несколько секунд —
Их в той же фехтовальной мизансцене,
В какой чуть позже их застали вы.
Вот факты в чистом виде, но ведь люди
Есть люди — что поделать, иногда
Они теряют самообладанье.
Конечно, Кассио не должен был
Срывать свой гнев спонтанный на Монтано,
Но тот, кто убежал, его, как я
Предполагаю, вывел из терпенья.
Отелло. Ты, Яго, как умел, смягчил его
Вину, но нам от этого не легче.
Я, Кассио, тебя ценил, но ты
Уволен.

[148]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Яго. Упаси Господь!
Кассио. Не упас, как видишь. Я проморгал ту часть собственной сущности, которая остается после смерти: у меня была безупречная репутация, а теперь ее нет. Теперь
я — обыкновенная скотина.
Яго. Ей-богу, я уже решил, что вы серьезно пострадали. Какая, к черту, репутация! Безупречная репутация — это
заведомый обман. Она есть у того, кто ее не заслужил, а
тот, кто заслужил, никогда ее не удостаивается. Так что
вы запятнали свою репутацию только в собственных
глазах. Если вся проблема в том, что генерал изменил к
худшему свое мнение о вас, то это можно поправить:
есть разные способы. Вы попали под горячую руку: должен же он был кого-то наказать, но это не значит, что он
на вас поставил крест. Поговорите с ним откровенно, и
он вас простит.
Кассио. Я лучше откровенно поблагодарю его за то, что он
меня уволил, чем буду стараться подсунуть в подчинение хорошему командиру безвольного алкоголика. Неправда, что у духа вина нет имени: его просто не принято произносить вслух, потому что его имя — черт.
Яго. Кстати, в чем провинился тот несчастный, которого вы
преследовали, выхватив шпагу?
Кассио. Если бы я знал!
Яго. Вот это здорово.
Кассио. Я кое-что помню, разумеется, но очень смутно: мы
повздорили, но я уже не помню, из-за чего. Ты мне скажи: ради какой такой радости мы принимаем внутрь
сильнодействующее средство, отключающее мозги и
превращающее нас в зверей?
Яго. Но сейчас-то вы в порядке. Как вам удалось так быстро
прийти в себя?
Кассио. А я из себя и не выходил: буйство в пьяном виде
или благородное негодование в трезвом — один черт.
Оба они свидетельствуют о человеческом несовершенстве, чтобы я не питал иллюзий относительно своей
природы.
Яго. Ну-ну, не надо обобщать: это только частный случай.
Он, конечно, не ко времени, но, раз все так сложилось,
надо как-то выпутываться.
Кассио. Как? Стоит мне заговорить с ним о восстановлении
меня в должности, он просто скажет мне: “Ты алкоголик”, — и я заткнусь в ту же секунду, потому что знаю,
что он прав. Нормальный человек не может за каких-то
пять минут превратиться в идиота, а за десять — в зверя.

[149]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Это и понятно: спиртное — дьявольский напиток, поэтому да будет проклят каждый выпитый нами бокал.
Яго. Ну, хватит клеветать-то: алкоголь полезен, надо только
знать меру, как и во всем остальном. Например, вы, лейтенант, я полагаю, знаете, как безмерна моя преданность вам.
Кассио. Конечно, знаю, и отплатил вам за нее сегодня, напившись до одури.
Яго. Опять вы за свое! Говорю вам: тут нет ничего сверхъестественного, периодически все через это проходят. Я
не об этом, а о том, какие шаги вам следует неотложно
предпринять. Так вот. Вы знаете, кто сейчас наш истинный генерал? Жена нашего генерала. Да-да, не смейтесь: это именно так, потому что он стал рабом ее прекрасного тела. Действуйте через нее: вверьте свою
судьбу ее заботам. Она женщина чуткая, отзывчивая и
не сможет остаться равнодушной к чужой беде. Скажите
ей, что вы очень остро переживаете перемену отношения ее мужа к вам, — держу пари, он очень скоро вернет
вам свое расположение.
Кассио. А что? Это хорошая идея.
Яго. Я бы ее не высказал, если бы не переживал за вас.
Кассио. Я так и понял и, не откладывая, займусь ее реализацией: если дело не выгорит, моя песенка спета.
Яго. Выгорит — не сомневайтесь. Спокойной ночи, лейтенант, пойду проверю посты.
Кассио. Спокойной ночи, Яго. Ты настоящий друг.
(Уходит.)
Яго. Я вовсе не играю роль злодея —
Наоборот: как честный человек,
Я честно предлагаю честный способ
На честность мавра честно надавить
Настойчивостью честной Дездемоны.
Она не сможет не пообещать,
Что сделает, что сможет, и не сможет,
Пообещав, не сделать: такова
Ее предельно честная натура.
А благородный мавр, боготворя
Свою жену, считает, что нечестно
Не сделать то, о чем она его
Попросит. В чем же тут злодейство, если
Я честно Кассио веду туда,
Куда ему и надо? Если честность
Сама же делает все для того,
Чтоб ей же было хуже, — пусть все будет

[150]
ИЛ 7/2023

Как складывается: пусть лейтенант
Поплачется в жилетку Дездемоне,
Она доложит мавру обо всем,
Я намекну ему, что отношенья
У тех двоих между собой отнюдь
Не платонические, и, чем больше
Она усилий будет прилагать
Для достиженья благородной цели,
Тем он быстрей решит, что цель ее
Не слишком благородна.
Входит Родриго.

Что, Родриго?
Родриго. Ничего, просто я понял, какая роль мне отведена
в этом спектакле, — она называется “крик за сценой”.
Мало того, что я спустил все свое состояние, так меня
еще измордовали; максимум на что я теперь могу рассчитывать, — что приобрету определенный жизненный
опыт и, оставшись без денег, но поднабравшись ума, в
результате буду вынужден вернуться обратно в Венецию.
Яго. Ну что ты дергаешься, потерпи:
В одну секунду не залечишь рану.
Чтоб своего добиться, мы должны
Все делать постепенно, а не сразу.
За то, что Кассио тебя избил,
Он с должности своей слетел мгновенно,
А я тебе тут должен объяснять,
Что все случившееся — нам на пользу.
Растенье не начнет расти быстрей,
Как сильно ни тяни его за стебель.
Все, утро наступило — отвали:
Я не намерен больше пререкаться —
Потом договорим.

Шекспир

Родриго уходит.

Моя жена
О Кассио расскажет Дездемоне;
Когда же та решит его принять,
Я позабочусь, чтобы черномазый
Увидел их на месте встречи. Что ж,
Пора за дело, коли план хорош. (Уходит.)

Действие третье
Сцена третья

Дездемона. Конечно, Кассио, я постараюсь
Помочь вам, чем смогу.
Эмилия.
И мой супруг
О том же просит вас: он весь извелся,
Как будто сам в опасности.
Дездемона.
Могу
Себе представить. Кассио, все будет
Нормально, я уверена.
Кассио.
Я вам
Клянусь, синьора, в том, что не останусь
В долгу.
Дездемона.
Да ладно вам! Вы моего
Супруга изучили и могли бы
Понять, что он решил вас наказать
Лишь из тактических соображений.
Кассио. Но тактика ведь может завести
В такие лабиринты, из которых
Мне самому не выйти, а пока
Я в них блуждаю, мне найдут замену,
И генерал забудет обо мне.
Дездемона. Эмилия — свидетель: обещаю,
Что я не дам ему забыть о вас.
Я мозг ему проем напоминаньем
О том, что вас он должен возвратить
На ваше место прежнее: я буду
Твердить ему об этом за едой,
В постели перед сном и на прогулке —
Он у меня забудет обо всем,
Но будет помнить о Микеле Кассьо.
Пускай умру, но своего добьюсь.
Входят Отелло и Яго.

Эмилия. Синьора, ваш супруг.
Кассио.
Я исчезаю.
Дездемона. Куда, зачем? Останьтесь!
Кассио.
Не сейчас:
Я не готов вступать в переговоры.
Дездемона. Ну, как хотите. Жаль.

[151]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входят Дездемона, Кассио и Эмилия.

Кассио уходит.

[152]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Яго.
Что за дела?
Отелло. О чем ты?
Яго.
Я? Нет, ни о чем. Не знаю.
Отелло. Ты не заметил, кто это ушел,
Не Кассио?
Яго.
Не Кассио. Нет, вряд ли.
Нет, Кассио не стал бы убегать,
Едва завидев вас.
Отелло.
Мне показалось,
Что это он.
Дездемона.
Привет. А у меня
Тут был прием по личному вопросу.
Отелло. Да? И какой же был вопрос?
Дездемона.
Вопрос,
Касающийся лейтенанта Кассьо.
Мне кажется, что если ты его
Простишь, то ты поступишь справедливо,
Ведь он, насколько я могу судить
По лицам, искренне переживает,
Что совершил ошибку.
Отелло.
Это он
Ушел отсюда только что?
Дездемона.
Конечно —
Такой несчастный, что и я сама
Расстроилась. Позвать его?
Отелло.
Не надо —
Когда-нибудь в другой раз.
Дездемона.
А когда?
Отелло. Чуть позже.
Дездемона.
Вечером?
Отелло.
Нет, не сегодня.
Дездемона. Так, может, завтра днем?
Отелло.
Я завтра днем
Иду обедать к офицерам в крепость.
Дездемона. А завтра вечером? Или с утра
Во вторник? Может, днем во вторник? Или
Во вторник вечером? А в среду? Пусть
Он знает, что ты ждешь для разговора
Его в один из трех ближайших дней.
Он пострадал сильней, чем провинился.
Хоть правду говорят, что на войне —
Как на войне, но рано или поздно
Война кончается, ведь так? Что ты
Молчишь, Отелло? Я не понимаю,

Что происходит: я тебя прошу
О Кассио, твоем ближайшем друге,
Который мне не раз твердил о том,
Какой ты замечательный, — и, вместо
Того, чтоб снисхожденье проявить...
Отелло. Считай, что проявил: пускай приходит —
Я разберусь.
Дездемона.
Благодарю, но мне
Не надо одолжений. Я с таким же
Успехом попросить тебя могла
О чем угодно, что к твоей же пользе:
Чтоб ты питался вовремя, носил
Одежду по погоде, без причины
Не нервничал, — а испытать твою
Любовь на прочность я еще успею.
Отелло. Успеешь, дорогая, а сейчас,
Ты извини, мне надо поработать.
Дездемона. Работай, дорогой, я ухожу.
Отелло. Не обижайся: это ненадолго.
Дездемона. Да ладно, мне не привыкать. Идем,
Эмилия: нас просят удалиться.

[153]
ИЛ 7/2023

Отелло. Любовь на прочность испытать? Я так
Люблю тебя, что, если потеряю,
Мир распадется на куски.
Яго.
Синьор!
Отелло. Что, Яго?
Яго.
Кассио был в курсе ваших
Ухаживаний за синьорой?
Отелло.
Да,
Конечно, а к чему вопрос?
Яго.
Я думал...
Отелло. Что?
Яго.
Я не знал, что Кассьо был знаком
С ней раньше.
Отелло.
И оказывал нам часто
Посреднические услуги.
Яго.
Да?
Отелло. А что, по-твоему, он не подходит
Для этой роли?
Яго.
Для какой, синьор,
Простите, роли?
Отелло.
Преданного друга.

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Дездемона и Эмилия уходят.

[154]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Яго. Я думаю, подходит.
Отелло.
Ну, так в чем
Проблема?
Яго.
В чем проблема?
Отелло.
В чем проблема?
Ответь членораздельно — перестань
Прикидываться умственно отсталым.
Сказавши “а”, изволь сказать и “б”.
Тебя интересуют отношенья
Моей супруги с Кассио, но я
Имею основанья в этом деле
Быть заинтересованным лицом —
Надеюсь, с этим ты не будешь спорить
И все-таки поделишься со мной
Своими мыслями?
Яго.
Я слишком сильно
Вас уважаю...
Отелло.
...чтобы говорить
Со мной, как с безнадежным пациентом,
Спасти которого уже нельзя,
А он еще надеется на что-то.
Скрывая правду, чтоб не волновать
Меня, ты заставляешь волноваться
Еще сильней, чем если б объяснил,
В чем дело.
Яго.
Дело в том, что я считаю
Микеле Кассьо честным.
Отелло.
Как и я.
Яго. А чтоб казаться честным человеком,
Казаться мало: честным надо быть.
Отелло. Да, честным надо быть, чтобы казаться.
Яго. Тогда я, значит, не ошибся в нем.
Отелло. Не понимаю: в чем ты не ошибся?
Ты выдаешь готовый результат,
Не объясняя хода рассуждений, —
Так будь любезен — объясни.
Яго.
Синьор,
Простите, я вам должен подчиняться
Практически во всем, но объяснять
Ход рассуждений — это, согласитесь,
При всем к вам уваженье — перебор.
Да мало ли о чем я рассуждаю
Наедине с самим собой? Закон
Не предусматривает наказанья
За то, что я подумал про себя.

[155]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Отелло. А обо мне ты, Яго, не подумал?
Что, если щепетильностью своей
Ты только навредишь мне?
Яго.
Я считаю
Необходимым вас предупредить,
Что знаю за собой привычку видеть
Опасность там, где, может быть, ее
Нет и в помине, — я на всякий случай
Перестраховываюсь, чтоб не быть
Застигнутым врасплох, но вам не стоит,
Мне кажется, вникать в мои весьма
Сомнительные умозаключенья,
Тем более — пока я сам ни в чем
Не убедился.
Отелло.
В чем не убедился?
Яго. Страшнейшая из наших бед, синьор, —
Потеря репутации. Потеря
Богатства по сравненью с ней — ничто,
Как говорится, дело наживное,
А репутация дается нам
В бессрочное владенье и без права
Замены на другую.
Отелло.
Продолжай.
Яго. Нам лучше обойтись без продолженья,
А то мы слишком далеко зайдем.
Отелло. Нестрашно.
Яго.
Страшно оказаться в лапах
Зеленоглазой ревности: она
Играет с жертвой, точно кошка с мышью.
Счастливец тот, кто может разлюбить
Изменницу, но тот, кто продолжает
Любить, ревнуя, тот неизлечим.
Отелло. Да.
Яго.
Кто доволен тем, что он имеет,
Во много раз счастливей богача,
Трясущегося над своим богатством.
Не приведи Господь сойти с ума
От ревности!
Отелло.
Да это все понятно,
Но я-то тут при чем? С чего ты взял,
Что мне грозит душевное расстройство
На почве ревности? Супруге я
Не собираюсь предъявлять претензий
И не хочу отстаивать права,
Не подкрепленные взаимным чувством.

[156]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Да и с чего мне ревновать жену?
Она красива, молода, здорова,
Общительна, прекрасно говорит,
Поет, танцует — разве это плохо?
Я рад, что это нравится другим —
Не только мне. А что я по сравненью
С женой не столь эффектен — так она
Всегда об этом знала: не слепая,
И если бы решила изменить —
Что ревновать? Насильно мил не будешь.
Яго. Вполне логично. Я надеюсь, вы
Запомните, что мне сейчас сказали.
А я могу порекомендовать
Вам лишь одно — плотнее присмотреться
К своей супруге в тот момент, когда
С ней рядом Кассьо будет находиться.
Обидно, что порядочных людей,
Подобных вам, обманывают жёны,
Уверенные в том, что им за все
Их похожденья ничего не будет:
Их совестливость состоит не в том,
Чтоб не грешить, а в том, чтоб не попасться.
Отелло. Ты думаешь, моя жена...
Яго.
Она
Возникшее к вам чувство утаила
От своего отца.
Отелло.
Да.
Яго.
И когда
Все выплыло наружу, он подумал,
Что вам пришлось ее приворожить,
Чтоб завладеть ее любовью. Впрочем,
Не надо было мне напоминать
Об этом вам — простите.
Отелло.
Не волнуйся.
Яго. Я, как обычно, лишнее сболтнул.
Отелло. Да все нормально!
Яго.
Нет, я понимаю:
Я снова поступил как эгоист
И поделился с вами беспокойством,
Которым мучился уже давно.
Но я надеюсь, вы не придадите
Моим словам значенья.
Отелло.
Не придам.
Яго. Не придавайте, я вас умоляю, —
А то я в жизни не прощу себе,

[157]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Что вам напрасно голову морочил,
Ведь Кассио — мой друг.
Отелло.
Да я и сам
Хотел бы доверять своей супруге.
Яго. И правильно: совет вам да любовь.
Отелло. Хотя, конечно, женская природа...
Яго. ...как ни крути, всегда берет свое.
Сначала девушке неинтересно
Общаться с юношами одного
С ней возраста и круга — любопытство
Ее способен удовлетворить
Пока лишь зрелый, опытный мужчина,
Но вот оно удовлетворено —
Ей невтерпеж скорее поделиться
Приобретенным опытом с другим,
А рядом столько молодых красавцев,
Что рано или поздно...
Отелло.
Все, пока.
Узнаешь что-нибудь еще — расскажешь
В подробностях. Пожалуйста, уйди.
Яго. Да-да, конечно.
Отелло.
Стоило жениться,
Чтоб слушать сплетни о своей жене.
Яго. Синьор, не принимайте близко к сердцу
Всего того, что я тут наболтал.
Клянусь, вам очень скоро станет ясно,
В чем я был прав, а где переборщил, —
Я сам хотел бы в этом разобраться.
Отставка Кассио поможет нам
Установить, что связывает вашу
Супругу с ним и в честь чего она
О нем решила проявить заботу.
Пока что исходите из того,
Что факт ее вины не установлен,
И не спешите обвинять ее.
Отелло. А я и не спешу.
Яго.
Вот и прекрасно. (Уходит.)
Отелло. Конечно, он темнит, но он не врет.
Он в людях разбирается и знает,
Что говорит, и если вправду ей
Настало время поменять партнера,
Не стану я удерживать ее —
Пусть будет счастлива. Так мне и надо:
Я черен, не обучен мастерству
Изысканного флирта и немолод,

[158]
ИЛ 7/2023

Хоть и не стар еще, — но все равно
Она меня отринула, и нужно
Послать ее к чертям. Законный брак
Не может гарантировать стабильность
Взаимных чувств, и, если чувство вдруг
Остынет, узы брака превратятся
В наручники, которыми двоих
Сковали, чтоб они не разбежались.
Нет, лучше вовсе не иметь того,
Что дорого тебе, чем, насладившись
Им в полной мере, сразу потерять.
Но вот и Дездемона. Если правда,
Что лжет она, то правды нет вообще —
Есть только ложь.
Входят Дездемона и Эмилия.

Дездемона.
Ну что же ты, Отелло?
Обед почти остыл, тебя все ждут,
А ты так увлечен своей работой.
Отелло. Я виноват перед тобой.
Дездемона.
Ая
Тебя почти не слышу — что случилось?
Отелло. Не беспокойся: что-то с головой.
Дездемона. Закономерно: ты не спал две ночи.
Давай перевяжу, чтобы сдавить
Сосуды. (Вынимает платок.)
Отелло.
Нет, для перевязки нужен
Платок побольше твоего. Идем.
Дездемона (роняет платок). Не нравится мне, что с тобой
творится.

Шекспир

Отелло и Дездемона уходят.

Эмилия. Ну вот, платок забыли — подберу:
Мой муж давно им интересовался. (Подбирает платок.)
Мавр подарил его своей жене;
Она, как видно, дорожит подарком —
Практически не расстается с ним,
Считая чем-то вроде талисмана.
Скопирую рисунок и отдам
Супругу. Для чего ему все это,
Мне невдомек — Господь ему судья:
В его затеи не вникаю я.

Входит Яго.

Яго. Тебе чего тут надо? Кыш отсюда.
Эмилия. Не заводись, тут для тебя сюрприз.
Яго. Сюрприз? Ну да, нетрудно догадаться.
Эмилия. Ну, говори.
Яго.
Безмозглая жена.
Эмилия. Да? А какую премию ты выдашь
Мне за платочек этот?
Яго.
За какой
Еще платочек?
Эмилия.
За какой платочек?
За тот, который ты меня просил
Достать, — подарок мавра Дездемоне.
Яго. И ты стащила у нее платок?
Эмилия. Она его случайно обронила,
А я подобрала.
Яго.
Давай сюда.
Эмилия. Зачем тебе? Что ты еще задумал?
Скажи, что ты задумал?
Яго (забирая платок).
Не скажу.
Эмилия. А может, он тебе не очень нужен?
Отдай назад: синьору огорчит
Его потеря.
Яго.
Не трепись об этом —
Я разберусь. Иди, не до тебя.

[159]
ИЛ 7/2023

Подсуну лейтенанту незаметно —
Пусть мавр узнает, где его платок,
А для ревнивца всякая улика —
Прямое доказательство вины,
И черномазый заглотал наживку:
Начав подозревать свою жену,
Остановиться он уже не сможет,
А будет медленно входить во вкус
По мере насыщенья жажды мести.
Входит Отелло.

Вот, полюбуйтесь. Ну давай, смелей!
Не сомневайся: ни одно лекарство
Уже не в силах возвратить тебе
Спокойствие.
Отелло.
Зачем ты это сделал?

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Эмилия уходит.

[160]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Яго. О чем вы, генерал? Я не пойму.
Отелло. Доволен, что довел меня до ручки?
Ведь без тебя я б так и не узнал,
Какой я идиот.
Яго.
Синьор, о чем вы?
Отелло. Меня не волновало, что она
С другим сожительствует: я не видел,
Не чувствовал и не подозревал,
Спокойно спал и был безмерно счастлив,
Как счастлив обворованный, пока
Еще не знает он, что обворован.
Яго. Какой кошмар.
Отелло.
Пускай бы взвод солдат
Ее упругим телом насладился —
И на здоровье, лишь бы я не знал!
Теперь все то, что раньше помогало
Поддерживать уверенность в себе
И крепко связывало с внешним миром, —
Походы, битвы, пушки и войска,
Победы, приносившие мне славу,
Парады, конный строй и звуки труб,
Знамена на ветру, бой барабанов —
Все, чем я в жизни раньше дорожил
И что считал своей судьбой, — все к черту:
Отелло выработал свой ресурс.
Яго. Вы что, синьор?
Отелло.
Теперь тебе придется
Доказывать мне, что моя жена —
Безнравственная женщина, и если
Ты не сумеешь убедить меня,
То пожалеешь, что не умер в детстве.
Яго. Ах, даже так?
Отелло.
Но ты ведь сам себе
Отрезал все пути для отступленья —
Пора ответить за свои слова.
Яго. Синьор...
Отелло.
А если ты меня дурачишь —
С какой-то целью или просто так,
Чтобы развлечься, — то тебе же хуже:
Какую подлость ты б ни совершил
В дальнейшем, эта будет самой гнусной
Из всех.
Яго.
О Господи! Прости мою
Осточертевшую тебе правдивость!
Конечно, честность создает одни

[161]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Проблемы, а нечестность их решает,
И лучше врать иль, на худой конец,
Молчать, а честным быть — себе дороже.
Я увольняюсь: не хочу опять
Вам честностью своей надоедать.
Отелло. Как трогательно! Я сейчас расплачусь.
Яго. Да, смейтесь надо мной за то, что я
Сказал вам то, что думаю.
Отелло.
Я верю,
Что ты не врал мне и не врешь теперь,
Но верю также, что моя супруга
Мне тоже не врала. Ее считал
Я идеалом чистоты, а ныне
Готов подозревать во всех грехах,
Но мне нужны не домыслы, а факты,
Которых ты пока не предъявил.
Яго. Синьор, да вы и вправду перегрелись,
А виноватым снова буду я.
Вы требуете фактов?
Отелло.
Я намерен
Их получить.
Яго.
И согласитесь быть
Свидетелем чужой любви?
Отелло.
Проклятье!
Яго. Довольно трудно организовать
Мероприятие такого рода:
Я думаю, участники его
Не выказали бы энтузиазма
И вряд ли согласились бы для вас
Устроить показательную случку,
Чтоб их не приняли за обезьян
Или каких-нибудь других животных;
И, чтобы истину установить,
Вам, если вы настроены серьезно,
Придется во внимание принять
Всю совокупность косвенных свидетельств.
Отелло. Ну так свидетельствуй, а не болтай!
Яго. Ох, носом чую: не к добру все это,
Но коли уж я, по уши в дерьме,
Расхлебываю собственную честность,
Пойду ва-банк: я как-то ночевал
В одной палатке с Кассьо и услышал —
Мне не давала спать зубная боль —
Его отчетливое бормотанье
Сквозь сон. Во сне мы говорим о том,

[162]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Что нас сильней всего волнует. Кассьо
Промямлил: “Дездемона, мы должны
Скрывать свою любовь”, — потом, воскликнув:
“О дорогая!”, начал целовать
Мне руку так, что я боялся вырвать
Ее, чтоб пальца он не откусил,
А он, лягнув меня ногой, прибавил:
“Что в этом черномазом ты нашла?”.
Отелло. Ублюдок.
Яго.
Это все ему приснилось!
Отелло. Ему могло присниться только то,
Что было, или то, чего хотелось.
Яго. Хотите — сопоставьте этот факт
С другими.
Отелло.
Я порву ее на части.
Яго. За что? У нас же нет ни одного
Прямого доказательства измены.
Да, кстати, у супруги вашей был
Платок с рисунком земляничных ягод?
Отелло. И есть, я сам ей подарил его.
Яго. Не знаю, кто кому дарил, но только
Сегодня я случайно видел, как
Им Кассьо утирался.
Отелло.
Ты уверен?
Яго. Уверен, что платок принадлежал
Супруге вашей в недалеком прошлом.
Отелло. А в недалеком будущем того,
Кому платок достался, ждет расплата.
Я убедился, Яго: ты был прав —
Мне надо от любви освободиться
И всем продемонстрировать, что я
Не так уж безобиден, как кому-то
Могу казаться, и умею мстить
Не хуже, чем другие.
Яго.
Подождите!
Отелло. Нет, крови, Яго, крови.
Яго.
Вы еще
Сто раз измените свое решенье!
Отелло. И не надейся: можешь ты себе
Представить, что подводное теченье
Захочет поменять свой курс, ему
Предписанный, на противоположный? (Становится на
колени.)
Вот так и я намерен до конца
Пройти тот путь, который предначертан

Мне свыше, и обратно не сверну,
Пока не отомщу за поруганье
Моей любви, — клянусь.
Яго (встав на колени).
Тогда и я
Клянусь вам, что отныне не отстану
От вас и должен буду выполнять
Беспрекословно ваши приказанья,
Пока вы не оправитесь вполне
От нанесенного вам оскорбленья.
Прикажете убить кого-нибудь —
Убью, не сомневайтесь.

[163]
ИЛ 7/2023

Оба встают с колен.

Отелло и Яго уходят.

Сцена четвертая
Входят Дездемона, Эмилия и Придурок.

Дездемона. Простите, вы не знаете, где проживает лейтенант Кассио?
Придурок. Я не могу говорить об этом публично.
Дездемона. Почему?
Придурок. Он военнослужащий, а рассуждать о том, где военнослужащий проживает то, что накопил, — значит
рисковать жизнью.
Дездемона. Ну, хорошо. Где он ночует?
Придурок. Сказать о том, где он ночует, означало бы сказать вам неправду.
Дездемона. Как это?

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Отелло.
Я нисколько
Не сомневаюсь и даю тебе
Возможность доказать свою лояльность:
В теченье трех ближайших суток ты
Прикончишь Кассио.
Яго.
Да ради бога —
Кого угодно, лишь бы не ее.
Отелло. Что ты жалеешь эту потаскуху?
Суду все ясно — будем выносить
Ей обвинительное заключенье.
Расслабься: ты теперь мой лейтенант.
Яго. Я ваш всегда, как это ни прискорбно.

[164]
ИЛ 7/2023

Придурок. Он может ночевать в разных местах, поэтому с
уверенностью утверждать, что он ночует там-то или тамто, было бы с моей стороны в высшей степени безответственно.
Дездемона. Но найти его как-нибудь можно?
Придурок. Можно. Путем задавания вопросов и получения
ответов на них.
Дездемона. Тогда задаю вопрос: вы можете найти его и попросить прийти сюда? Я говорила о нем с генералом и
надеюсь, что все уладится.
Придурок. То, о чем вы просите, кажется мне доступным
человеческому разуму, поэтому я сделаю все от себя зависящее, чтобы исполнить вашу просьбу. (Уходит.)
Дездемона. Как думаешь, Эмилия, где я
Могла платок оставить?
Эмилия.
Я не знаю.
Дездемона. Уж лучше б я забыла кошелек
С деньгами где-нибудь. Но, слава богу,
Мой муж способен думать головой
И ревновать не станет понапрасну
Меня, хотя и мог бы.
Эмилия.
Мог бы, да.
Дездемона. Нет-нет, его от ревности удержит
Уверенность в себе.
Эмилия.
Вот он идет.

Шекспир

Входит Отелло.

Дездемона. Отлично: попрошу его скорее
Назначить встречу с Кассьо. (Отелло.) Как дела?
Отелло. Прекрасно. (В сторону.) Хуже просто не бывает.
А ты как, Дездемона?
Дездемона.
Хорошо.
Отелло. Пожалуйста, дай руку. Почему
Она такая влажная?
Дездемона.
Наверно,
От старости не высохла еще.
Отелло. Да, молодость цветет в ней пышным цветом.
Такая благодарная рука
Своим обильным потоотделеньем
Невольно может приманить к себе
И совратить того, кто потеряет
Контроль над чувствами. Такой руке
Свою не вверить невозможно.
Дездемона.
Этой

[165]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Рукой тебе я сердце отдала.
Отелло. Нет, это раньше отдавали сердце —
Сейчас в ходу лишь руки, не сердца.
Дездемона. Я не пойму, о чем ты. Лучше вспомни,
Что ты мне обещал.
Отелло.
Я обещал?
Тебе?
Дездемона. Что Кассьо примешь для беседы.
Отелло. Меня замучил насморк. Можешь дать
Мне свой платок?
Дездемона.
Возьми.
Отелло.
Нет, тот, который
Я дал тебе.
Дездемона. Я не ношу его
С собой.
Отелло.
Серьезно?
Дездемона.
Да, серьезно.
Отелло.
Жалко.
Его когда-то матери моей
Одна цыганка подарила. Эта
Цыганка нагадала, что, пока
При ней он будет, — и отец мой будет
Ее любить, но, если вдруг она
Платок, не дай бог, потеряет или
Кому-нибудь подарит, — тут любви
Супружеской конец. Мать, умирая,
Мне отдала платок, чтоб я его
Когда-нибудь вручил своей супруге.
Теперь он у тебя, и, потеряв
Его, ты можешь потерять не только
Его.
Дездемона. И ты не шутишь?
Отелло.
Не шучу.
Его ткала в пророческом экстазе
Сивилла в возрасте ста с лишним лет,
Макая нить священных шелкопрядов
В тягучий воск, добытый из сердец
Невинных девушек.
Дездемона.
Ты в это веришь?
Отелло. Я верю, так что береги его.
Дездемона. За что же мне такое наказанье!
Отелло. Вот-вот: за что, не знаешь?
Дездемона.
Что ты так
Завелся?
Отелло.
Отвечай мне: он потерян?

[166]
ИЛ 7/2023

Дездемона. О Господи, спаси нас!
Отелло.
Отвечай!
Дездемона. Да нет! А даже если бы...
Отелло.
Что — если б?
Дездемона. Да не потерян он!
Отелло.
Тогда давай
Его сюда.
Дездемона. Да ради бога, только
Чуть позже. Ты уводишь разговор
От Кассио. Что ты решил? Скажи мне.
Отелло. Я повторяю: принеси платок.
Дездемона. Да ты пойми, что из твоих знакомых
Он лучше всех.
Отелло.
Платок.
Дездемона.
Я говорю
Тебе о Кассио.
Отелло.
Платок.
Дездемона.
Он честно
Служил тебе все время, что ты с ним
Знаком.
Отелло.
Платок.
Дездемона.
Да что с тобой?
Отелло.
Иди ты!.. (Уходит.)
Эмилия. И это что, не ревность?
Дездемона.
Я его
Таким впервые вижу. Надо ж было
Платок тот пресловутый потерять.
Эмилия. Мужчина раскрывается не сразу:
Сначала упивается тобой,
Потом блюет от передозировки.

Шекспир

Входят Яго и Кассио.

Смотрите: Кассьо и мой муж.
Яго (Кассио).
Как раз
Она. Настойчивей ее просите.
Дездемона. Ну, милый Кассьо, как дела?
Кассио.
Никак.
Я вас прошу, синьора, постарайтесь
Воздействовать на мужа, чтобы он
Скорей определился в отношенье
Того, чего мне ждать в дальнейшем. Я
Согласен на любой из вариантов,
И, коль проступок мой несовместим
С дальнейшем исполненьем службы, значит,

Яго уходит.

Конечно, что-то важное могло
Случиться — то, о чем мы не имеем
Понятия, а он обязан знать
По должности, но нам сказать не может, —
И он и так расстроен, а еще
Я лезу с приставаньями своими.
Нельзя от мужа требовать, чтоб он
Во всех поступках был подобен богу:
Всегда спокоен и невозмутим.
Какая-то несчастная заноза
Ни спать, ни думать не дает, пока
Ее не вынут из больного места.
Я не имею права обвинять
Его за то, что он не так любезен
Со мной, как был до свадьбы.
Эмилия.
Хоть бы он

[167]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Пусть так и будет. Я готов уйти
В отставку и искать себе другое
Занятие в надежде, что судьба
Ко мне проявит милосердье.
Дездемона.
Кассьо,
Я, к сожаленью, не могу ничем
Обрадовать вас. Все мое влиянье
На моего супруга в миг один
Исчезло. Я старалась, как умела,
Его настроить в вашу пользу, но
Ответом было только раздраженье.
Не понимаю, что с ним. Я его
Не узнаю. Но вам я обещаю,
Что буду вас и дальше защищать.
Яго. Он раздражен?
Эмилия.
Он вылетел отсюда,
Как ненормальный.
Яго.
Да? Ты ничего
Не путаешь? Я видел, как однажды
Снаряд разнес в клочки десятка два
Солдат элитного подразделенья,
И среди них был брат его родной,
Но он и бровью не повел. Похоже,
Сейчас случилось что-то поважней.
Пойду узнаю.
Дездемона.
Да, иди, конечно.

[168]
ИЛ 7/2023

Так нервничал из-за проблем по службе,
А не из ревности.
Дездемона.
Да я ему
Не подавала повода!
Эмилия.
Ревнивцу
Не нужен повод — нужен лишь объект,
Чтоб самолюбие больное тешить.
Дездемона. Пусть Бог хранит Отелло от такой
Безумной страсти.
Эмилия.
Было бы неплохо.
Дездемона. Попробую найти его. Вы здесь
Побудьте, Кассьо. Если я сумею
Смягчить его, он выслушает вас.
Дездемона и Эмилия уходят.

Кассио. Благодарю, синьора.

Шекспир

Входит Бьянка.

Бьянка.
Здравствуй, Кассьо.
Кассио. Ты почему не дома, Бьянка? Я
К тебе зайти сегодня собирался,
Любимая.
Бьянка.
А я пришла сама.
Не появлялся целую неделю.
Семь суток. Умножаем на часы
И получаем сто шестьдесят восемь.
А час в разлуке — все равно что год.
Кассио. Ах, Бьянка, знала б ты, как мне погано.
Вот полегчает — мы тогда с тобой
Отметим это дело. Кстати, Бьянка (вынимает и дает ей
платок),
Ты вышьешь мне такой же?
Бьянка.
Это что?
Подарок новой пассии, с которой
Ты коротал тут время без меня?
Тогда мне нечему и удивляться.
Кассио. Да прекрати! Отправь ко всем чертям
Ту ревность, что они тебе внушили.
Ты вбила в голову, что мне платок
Достался от любовницы? Неправда.
Бьянка. Неправда? А откуда он?
Кассио.
Да я
И сам не знаю: я в своей квартире

Его нашел случайно. И пока
Его назад не просит потерявший,
Иди домой — снимай с него узор.
Бьянка. Домой? С чего бы вдруг?
Кассио.
Я с генералом
Здесь должен встретиться и не хочу,
Чтобы меня тут с женщиной застали.
Бьянка. Ах, значит, так?
Кассио.
Да, но не потому,
Что не люблю тебя.
Бьянка.
Ну да, не любишь.
Тогда хоть проводи меня чуть-чуть.
Скажи, когда я вновь тебя увижу?
Кассио. Я провожу тебя — недалеко.
Но мы увидимся, и очень скоро.
Бьянка. Ну да, ну да. Спасибо и на том.

[169]
ИЛ 7/2023

Кассио и Бьянка уходят.

Действие четвертое
Сцена первая

Яго. Вы думаете...
Отелло.
Думаю!
Яго.
...что тайно
Поцеловаться...
Отелло.
...значит изменить.
Яго. И полежать в постели в голом виде
С другим мужчиной ей запрещено?
Отелло. С другим мужчиной в голом виде, Яго?
Ты при желанье можешь оправдать
Все что угодно, зная, что при этом
Обманываешь самого себя.
Яго. Да это всё невинные забавы,
И, если я дарю жене платок...
Отелло. То что?
Яго.
...она теперь его хозяйка
И может передать его кому
Захочет.
Отелло.
И супружескую верность
Кому захочешь можно передать?
Яго. Супружеская верность — из разряда

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входят Отелло и Яго.

[170]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Незримых сущностей, и есть она
Иль нет ее, проверить невозможно.
Платок — другое дело.
Отелло.
Я о нем
Забыть пытаюсь, но не удается
И, видно, не удастся. Ты сказал,
Что у него платок мой видел?
Яго.
Видел.
И что с того?
Отелло.
Да то, что ничего
Хорошего.
Яго.
А если б я сказал вам,
Что слышал, как он говорил, — а он
Из тех мужчин, что любят похваляться
Тем, как умеют женщину склонить
К интимной близости, не прибегая
К насилию...
Отелло.
И что же он сказал?
Яго. Да ничего такого, от чего бы
На очной ставке не отрекся он.
Отелло. Но что конкретно?
Яго.
Ну, что он... не знаю.
Неважно.
Отелло.
Что он — что?
Яго.
Что он имел...
Отелло. Имел?
Яго.
Что он имел с ней связь. Неважно.
Отелло. Имел. Имел с ней связь. Имел с ней связь — значит,
он имел ее... эту связь. Каждый имеет то, что он заслуживает. Имел с ней связь — это неприятно. Потом еще платок. Он признался. Платок. Значит, пусть признается
перед судом и будет повешен. Иначе он сначала будет
повешен, а потом признается перед судом. Что-то меня
лихорадит. Видно, неспроста. Но что меня привело в такое состояние? Всего лишь слова? Носы, уши и губы?
Тьфу ты, черт! Нет, дело не в них. А в чем тогда? Признавайся! Платок! О дьявол! (Падает в обморок.)
Яго. Что ж, средство действует: так дураки
Доверчивые ловятся в капканы,
А женщины порядочные вмиг
Теряют репутацию. Эй, как вы?
Ау, Отелло!
Входит Кассио.

Кассио, привет!
Кассио. Что с ним?
Яго.
Эпилептический припадок,
Второй по счету. Первый был вчера.
Кассио. Виски ему потрите.
Яго.
Не пытайтесь
Вмешаться в органический процесс,
А то еще, не дай бог, повторятся
Конвульсии и пена изо рта
Пойдет. Он, кажется, пошевелился.
Вам лучше удалиться, но, когда
Уйдет он, возвращайтесь, и мы с вами
Поговорим спокойно.

[171]
ИЛ 7/2023

Генерал,
Вы не ушибли голову?
Отелло.
Все шутишь?
Яго. Нет, я уверен: вы принять судьбу
Готовы как положено мужчине.
Отелло. Мужчинам не к лицу носить рога.
Яго. Однако ж носят. Это нынче модно —
По крайней мере, в городах.
Отелло.
Так он
Признался?
Яго.
Но и вы тогда признайте:
Любой из нас, женатых, может быть,
Как вы, женой обманут. Миллионы
Не знают, что их брачная постель —
Общественная собственность, и страстно
Целуют женщин, изменивших им,
Как девственниц нетронутых. Нет, лучше
Узнать всю правду о себе, чем жить
В неведенье блаженном, я считаю.
Отелло. Да, мудрая позиция.
Яго.
Теперь
Я вас прошу укрыться ненадолго
От посторонних глаз. Пока вы здесь
Лежали без движенья (для мужчины,
Я вам скажу, не самый лучший вид),
Тут Кассьо появился. Я отправил
Его, придумав что-то на ходу
Про ваш припадок, но просил вернуться.
Он обещал. Смотрите на его

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Кассио уходит.

[172]
ИЛ 7/2023

Лицо. Я расспрошу его подробно,
Где, как, как часто, как давно он был
В интимной связи с вашею супругой.
По мимике и жестам вы легко
Увидите, с каким пренебреженьем
Он отзывается о ней. Но что
Опять неладно с вами?
Отелло.
Знаешь, Яго,
Я понял, что, чем дольше я терплю,
Тем жестче буду мстить.
Яго.
Святое дело.
Но прячьтесь, остальное все потом.
Отелло прячется.

Я с Кассио заговорю о Бьянке,
Дешевой шлюхе, что себя продать
Всегда готова за еду и шмотки.
Она его безумно любит, как
Любить умеет только проститутка,
Изголодавшаяся по любви,
А он смеется над ее любовью.
Вот он идет.

Шекспир

Входит Кассио.

Когда в его лице
Лишь промелькнет ирония, Отелло
Ее начнет превратно толковать
Себе на горе. Лейтенант, ну, как вы?
Кассио. Как тот, кто званья этого лишен.
Яго. Его вернет вам Дездемона. (Тихо.) Если б
Его могла вам Бьянка возвратить,
Пошло б быстрее дело.
Кассио.
Это точно.
Отелло (в сторону). Уже смеется, надо же!
Яго.
Она
Вас любит так, что страшно и подумать.
Кассио. И я не силах ей ничем помочь.
Отелло (в сторону). Сперва смеялся, а потом признался.
Яго. Да, Кассио...
Отелло (в сторону). Он хочет уточнить
Детали. Ну, пускай.
Яго.
Она трезвонит,
Что вы на ней жениться собрались.

Входит Бьянка.

Кассио. Хорек, пропитанный духами и изнемогающий от
вожделенья. Ты что, шпионишь за мной, что ли?
Бьянка. Дьявол и его мать пусть за тобой шпионят, больно
ты мне нужен! И на черта мне этот долбаный платок, который ты мне дал? А я, дура, взяла его — зачем? Чтобы
такой же вышить? Нашел в своей квартире и не знаешь,
чей он и откуда? Совсем за идиотку меня держишь? Сказать тебе, откуда он? От шлюхи твоей новой, а я с него
узор должна снимать! Еще чего! Засунь его ей сам знаешь куда, а ко мне не лезь больше!
Кассио. Эй, эй, Бьянка, ты чего разбушевалась?
Отелло (в сторону). Судя по всему, это мой платок.

[173]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Кассио. Ха-ха-ха-ха-ха-ха!
Отелло (в сторону).
Ты торжествуешь,
Отважный римлянин? Давай, давай.
Кассио. Чтоб я женился на какой-то шлюхе?
Я что, на сумасшедшего похож?
Ха-ха!
Отелло (в сторону). Смеешься? Хорошо смеется,
Кто, отсмеявшись, остается жив.
Яго. Нет, правда, говорят, что вы женитесь на ней.
Кассио. Ну, хватит уже издеваться!
Яго. Да я сам слышал, клянусь.
Отелло (в сторону). А я, значит, уже не в счет? Замечательно.
Кассио. Я не отвечаю за фантазии этой обезьяны. Если она в
меня влюбилась и ей приятно думать, что я на ней женюсь,
я в этом не виноват: я не обещал ей ничего подобного.
Отелло (в сторону). Яго предупреждает меня жестами, что
начинается самое главное.
Кассио. Недавно она сюда приходила. Она везде меня преследует. Как-то я разговаривал на набережной с несколькими венецианцами, вдруг заявляется эта безмозглая
кукла и вот так вот запрыгивает ко мне на шею.
Отелло (в сторону). “О мой дорогой Кассио”, — говорит его
жест. Вот, значит, как оно было.
Кассио. Висит на шее, тянет меня вниз, трясет, дергает и
визжит при этом. Потеха — одно слово.
Отелло (в сторону). Это он изображает, как она затаскивает
его в мою спальню. Я вижу твой нос, но не вижу собаки,
которой я его брошу на съеденье, когда оторву.
Кассио. Да, видимо мне придется с ней расстаться.
Яго. Кстати, вот и она.

[174]
ИЛ 7/2023

Бьянка. Если ты придешь сегодня ужинать со мной, то приходи, а если не придешь, то приходи, когда придешь в
следующий раз. (Уходит.)
Яго. Теперь догоняйте ее.
Кассио. Да, пока народные волнения не начались.
Яго. Ужинать к ней пойдете?
Кассио. Да, вероятно.
Яго. Я тогда тоже, возможно, загляну туда: мне надо поговорить с вами.
Кассио. Приходите, ладно?
Яго. Хорошо, приду. Не теряйте времени.

Шекспир

Кассио уходит. Отелло выходит из укрытия.

Отелло. Ну, и как мне убить его, Яго?
Яго. Обратили внимание, как он упивается своим похабством?
Отелло. Ох, Яго...
Яго. А платок рассмотрели?
Отелло. Это был мой?
Яго. Ваш, конечно. И видите, до какой степени он не уважает эту наивную женщину, вашу супругу: она дала ему платок, а он всучил его своей любовнице.
Отелло. Я бы его убивал девять лет. Красивая женщина, прекрасная женщина, ослепительная женщина.
Яго. А вот это сейчас уже неважно.
Отелло. Да, пусть она сгниет, пусть сдохнет и провалится в
ад этой же ночью, потому что жить она не имеет права.
Нет, мое сердце окаменело: я бью в него кулаком и отшибаю себе руку. Но мир еще не видел создания более
совершенного. Она могла бы делить постель с высшим
правителем, руководя его действиями.
Яго. Вас опять несет куда-то не туда.
Отелло. Да, разумеется, ее надо повесить; я просто говорю
о том, какая она потрясающая женщина. Редкий талант
к вышиванию и музыке, ее пенье не оставит равнодушным и медведя, а какой тонкий ум и проницательность!
Яго. Тем обиднее.
Отелло. Да, в тысячу раз. А сколько в ней нежности!
Яго. Похоже, с избытком.
Отелло. Да, правда, но ведь как жалко, Яго, как же жалко!
Яго. Ну, если вы так высоко цените ее положительные качества, то позвольте ей свободно проявлять и отрицательные, потому что если ее скверные поступки не затраги-

вают вас, то остальным до них, строго говоря, вообще
нет никакого дела.
Отелло. Я ее искрошу в мелкую нарезку. Наставить мне рога!
Яго. Некрасиво с ее стороны.
Отелло. С моим же офицером!
Яго. Это вообще неприлично.
Отелло. Яго, достань мне сегодня к ночи какой-нибудь быстродействующий яд. Я не буду выяснять с ней отношения, чтобы ее тело не заставило меня пойти против моей души и передумать. Сегодня же, слышишь, Яго?
Яго. Яд-то вам зачем? Задушите ее в постели, которую она покрыла грязью своей измены.
Отелло. Да, хорошо, я так и поступлю.
Пожалуй, это будет справедливо.
Яго. А с Кассио я разберусь и сам.
Примерно в полночь ждите сообщенья.
Отелло. Я буду ждать. (Звук трубы за сценой.) А в честь кого
трубят?

[175]
ИЛ 7/2023

Яго. Да вон — посланник дожа, Лодовико,
И с ним супруга ваша.
Лодовико.
Генерал,
Мое почтенье.
Отелло.
Очень рад вас видеть.
Лодовико. Дож и сенаторы вам шлют привет. (Передает
пакет.)
Отелло. Готов исполнить все их указанья. (Вскрывает пакет
и разворачивает письмо.)
Дездемона. Что скажете хорошего, кузен?
Яго. Синьор, мы рады видеть вас на Кипре.
Лодовико. Спасибо. Что вы можете сказать
О лейтенанте Кассьо? Он в порядке?
Яго. На первый взгляд — скорее жив, чем мертв.
Дездемона. У лейтенанта с генералом вышла
Размолвка. Помирите их!
Отелло.
Зачем?
Дездемона. Что, милый?
Отелло (читает).
“Исполнять беспрекословно”.
Лодовико (Дездемоне). Не отвлекайте: пусть прочтет приказ.
Так что, он недоволен лейтенантом?
Дездемона. К несчастью, да. Но Кассио к себе
Не заслужил такого отношенья.
Отелло. Ах, даже так?

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входят Лодовико, Дездемона и свита.

[176]
ИЛ 7/2023

Дездемона.
Не поняла.
Отелло.
Совсем
Сдурела?
Дездемона (Лодовико). Что с ним?
Лодовико.
Он прочел в приказе,
Что отстранен от должности. Его
Заменит Кассио.
Дездемона.
Какое счастье!
Отелло. По крайней мере, честно.
Дездемона.
Что?
Отелло.
Я рад,
Что ты не притворяешься.
Дездемона.
О чем ты?
Отелло. Да все о том же. (Дает Дездемоне пощечину.)
Дездемона.
Это-то за что?
Лодовико (Отелло). В Венеции такое поведенье
Не принято. Просите у жены
Прощенья, генерал: она рыдает.
Отелло. Рыдает? Крокодиловым слезам
Давно никто не верит. Вон отсюда!
Дездемона. Пойду, пожалуй, чтоб не раздражать
Тебя еще сильнее. (Направляется к выходу.)
Лодовико.
Что за кротость?
Сюда ее верните, генерал.
Отелло. Синьора!
Дездемона.
Да?
Отелло (Лодовико).
Еще какие будут
Распоряженья?
Лодовико.
У меня?
Отелло.
Ведь вы
Вернуть ее просили — получите
И распишитесь: ходовой товар
Имеет свойство пользоваться спросом.
Вы можете гонять туда-сюда
Ее — она послушно все исполнит. —
Иди отсюда. — Может плакать. — Плачь. —
Рыдает. — Я сказал: пошла отсюда!

Шекспир

Дездемона уходит.

Как только с Кассио я все дела
Здесь завершу, в Венецию отбуду.
А вас сегодня приглашаю к нам
На ужин. Поздравляю: вы попали
На Кипр — в страну козлов и обезьян. (Уходит.)

Лодовико. Вы объясните мне, что это было?
Его считать привыкли образцом
Невозмутимости и благородства,
И он еще ни разу до сих пор
Не подставлялся так.
Яго.
Все в этой жизни
Меняется.
Лодовико.
Он что, с ума сошел?
Яго. Он то, что из себя он представляет, —
Не более того. И если то,
Что из себя он представляет, — это
Не то, чего бы нам хотелось, то
Мы все равно на это не влияем.
Лодовико. На что мы не влияем — что он бьет
Свою жену?
Яго.
Да, это некрасиво.
Но это лишь цветочки.
Лодовико.
Вы о чем?
Вы что-то знаете?
Яго.
То, что я знаю,
Я не имею права предавать
Огласке. Вы за ним понаблюдайте
Внимательно, и, может быть, тогда
Вы сами всё поймете без подсказок.
Лодовико. Как видно, я ошибся в нем. А жаль.

[177]
ИЛ 7/2023

Сцена вторая
Входят Отелло и Эмилия.

Отелло. Так, стало быть, вы ничего такого
Не видели?
Эмилия.
Да говорю же: нет.
Отелло. Но ведь она встречалась с лейтенантом?
Эмилия. Да не встречалась, а общалась с ним.
Вот я общаюсь с вами — это плохо?
Отелло. А шепотом они между собой
Не говорили?
Эмилия.
Нет.
Отелло.
И не просили
Вас выйти по каким-нибудь делам?
Эмилия. Ни разу.
Отелло.
Что, ни разу не просили

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Все уходят.

[178]
ИЛ 7/2023

Вас что-нибудь им принести?
Эмилия.
Увы.
Отелло. Но это даже странно, согласитесь.
Эмилия. Синьор, я так отвечу: если вам
Угодно обвинить жену в распутстве,
То знайте, что причина — в голове
У вас, а не в характере супруги.
А если вам подбросил эту мысль
Доброжелатель, вы ему не верьте,
А просто вырвите ему язык,
Чтоб он не клеветал на честных женщин.
Отелло. Ну, пусть тогда она придет сюда.
Эмилия уходит.

Нет ничего надежней женской дружбы.
Из солидарности они всегда
Друг друга выгораживать готовы,
Пока мужчину не пришлось делить.
Входят Дездемона и Эмилия.

Дездемона. Ты звал?
Отелло.
Иди сюда.
Дездемона.
Чего ты хочешь?
Отелло. В глаза смотри.
Дездемона.
И больше ничего?
Отелло (Эмилии). А вы что тут забыли? Интересно?
Нельзя: у нас интимный разговор.
Я попрошу вас подождать за дверью
И никого сюда к нам не впускать.

Шекспир

Эмилия уходит.

Дездемона. Ты можешь объяснить, что происходит?
Я понимаю только то, что ты
Взволнован чем-то.
Отелло.
Кто ты?
Дездемона.
Я супруга
Твоя — и в радости, и в горе.
Отелло.
Да?
А что сегодня — радость или горе
По расписанью? Ты сегодня мне
Верна или не помнишь?
Дездемона.
Я сегодня,
Как и всегда, верна тебе.
Отелло.
Тебе
Не надоело врать?

[179]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Дездемона.
Кому врала я?
Когда? Зачем?
Отелло.
Да черт тебя возьми!
Дездемона. Что ты кричишь? Ужасный день сегодня.
Чем ты расстроен? Думаешь, отец
Мой руку приложил к твоей отставке?
Возможно, да, но я-то здесь при чем?
Он мстит тебе, но ведь и я страдаю
От этого не меньше твоего.
Отелло. О Господи, ты мог бы ополчиться
За все мои проступки на меня,
Облить дождем из бедствий и несчастий,
Втоптать меня в болото нищеты,
Сгноить меня в тюремном заточенье —
Мне кажется, я смог бы не роптать
И где-то в глубине души смирился.
Я даже у позорного столба,
Униженный плевками проходящих,
Стоял бы и не клял свою судьбу.
Но быть жестоко выгнанным из рая
Душевного, в котором помещен
Источник моего существованья,
Или узнать, что там, где раньше бил
Источник этот, вырыли канаву
И развели семейство скользких жаб, —
На это мне смиренья не хватает.
Дездемона. Скажи, ты хоть немного веришь мне?
Отелло. Как мухам, что откладывают яйца
На бойне в мясо жарким летним днем.
Как сорная трава, чей пряный запах
С ума сведет любого, ты цветешь
На зависть всем, а пользы не приносишь.
Дездемона. Да в чем я виновата? Объясни!
Отелло. Ты так чиста, как белая бумага,
Чтоб черным цветом крупно написать,
Как на заборе, слово “потаскуха”?
Я превращу свой рот в помойный бак,
Когда отвечу, в чем ты виновата.
Отвечу я, и небо, чтобы вонь
Не чуять, нос зажмет, луна закроет
Свое побагровевшее лицо,
А ветер, что целует все, что встретит,
Смутится от потока грубых слов,
Среди которых “шлюха” — детский лепет.
Дездемона. Все, что ты говоришь, — не про меня!

[180]
ИЛ 7/2023

Отелло. Серьезно? Ты не шлюха?
Дездемона.
Перед Богом
Клянусь, что, если верность сохранять
Законному супругу — это значит
Не то, что ты сказал, то, значит, я
Не соответствую обозначенью.
Отелло. Не соответствуешь?
Дездемона.
Вообще никак.
Отелло. И что, такое может быть?
Дездемона.
О Боже!
Отелло. А я, как идиот, подозревал
Свою супругу в легком поведенье —
Прошу меня простить. Эй, как вас там,
Кто открывает двери в ад, — входите.
Входит Эмилия.

Свидание окончено — прошу
О нем особо не распространяться. (Дает Эмилии деньги
и уходит.)
Эмилия. Кошмар! Что он вам тут наговорил?
Я в шоке, честно вам скажу. Ну, как вы?
Дездемона. Как под наркозом.
Эмилия.
Не могу понять,
Что с господином.
Дездемона.
С кем?
Эмилия.
Да с господином!
Дездемона. А кто твой господин?
Эмилия.
Тот, кто и ваш,
Синьора.
Дездемона. Я ему не подчиняюсь.
Эмилия, сейчас я не могу
Ответить что-то внятное. Постелешь
Нам свадебные простыни. Твой муж
Мне нужен — позови его.
Эмилия.
Однако! (Уходит.)
Дездемона. Нет, что-то здесь не то. Я не могу
Понять, где совершила я ошибку.
Но что же, что я сделала не так?

Шекспир

Входят Яго и Эмилия.

Яго. Синьора, я вас слушаю. Что с вами?
Дездемона. Да я б сама хотела знать. Когда
Детей отчитывают за проступок,

[181]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Им надо объяснить, в чем их вина,
А мне не объяснили.
Яго.
Я не понял.
Эмилия. Да он ее тут так обматерил,
Что я себе не очень представляю,
Кто это может выдержать.
Дездемона.
Меня
Так можно называть?
Яго.
Как — так, синьора?
Дездемона. Так, как она сказала, — можно так,
Да?
Эмилия. Шлюхой — неужели не понятно?
Бродяга спившийся не назовет
Свою сожительницу этим словом.
Яго. С чего бы это он?
Дездемона.
О том и речь,
Что не с чего.
Яго.
Вы, главное, не плачьте.
Эмилия. Как не заплакать: стольких женихов
Отринула, с папашей разругалась,
Чтоб муж любимый шлюхой обозвал?
Дездемона. Судьба такая, значит.
Яго.
Что могло с ним
Случиться?
Дездемона.
Это знают Небеса.
Эмилия. Да ясно что: какой-нибудь подонок,
Желающий возвыситься путем
Интриг и устраненья конкурентов,
Синьору попросту оклеветал.
Яго. Да нет, таких мерзавцев не бывает.
Дездемона. А если есть такой, мне жаль его.
Эмилия. Повесить гада: черти пусть жалеют
Его в аду, чтоб он не распускал
Подобных слухов о моей синьоре.
Какие у него против нее
Улики? Никаких, а муж поверил
Тем небылицам, что ему напел
В развешанные уши информатор.
Я подлеца раздела б догола,
Взяла бы кнут и погнала с востока
На запад!
Яго.
Что ты так орешь? Уймись.
Эмилия. А ты не помнишь, как такой же сплетник
Тебе про мавра насвистел, что я
С ним состою в интимных отношеньях?

[182]
ИЛ 7/2023

Яго. Все рассказала, дура? Отдыхай.
Дездемона. Не знаю, Яго, что мне сделать, чтобы
Мой муж поверил мне. Ты можешь с ним
Поговорить? Клянусь, я не имею
Понятия о том, с чего он взял,
Что я могу его предать. Ни в мыслях,
Ни в действиях своих я ничего
Подобного себе не позволяла
Не потому, что верность соблюдать
Мне долг супружеский велит, а только
Лишь потому, что я люблю его,
И если он меня совсем разлюбит,
Я буду продолжать его любить —
Пусть даже он решит со мной расстаться.
Ругательство, которым он меня
Унизил, не имеет отношенья
Ко мне настолько же, насколько мне
Произносить противно это слово.
Яго. Да не берите в голову: его
Задергали служебными делами —
Он и сорвался.
Дездемона.
Может, ты и прав.
Яго. На сто процентов прав — не сомневайтесь. (Звук трубы
за сценой.)
Вам предстоит торжественный прием
Послов венецианских — не грустите
И помните: все будет хорошо.

Шекспир

Дездемона и Эмилия уходят. Входит Родриго.

Что нового, Родриго?
Родриго. Мне кажется, ты меня обманываешь.
Яго. Каким образом?
Родриго. Ты каждый день рассказываешь мне, Яго, что скоро все закончится с выгодным для меня результатом, а у
меня складывается впечатление, что ты просто тянешь
время. Я решил, что пора это прекращать: ты долго дурил мне голову — хватит.
Яго. Можно я скажу, Родриго?
Родриго. Ты уже столько наговорил, что я не верю ни одному твоему слову.
Яго. Ваше обвинение бездоказательно.
Родриго. Нет, абсолютно доказательно: ты меня разорил.
Половины драгоценностей, которые ты должен был передать от меня Дездемоне, хватило бы для того, чтобы

[183]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

растлить монашку. Ты говорил, что она их принимала с
благодарностью и на словах поощряла мои ухаживания,
а результат при всем том нулевой.
Яго. Отлично, едем дальше.
Родриго. Дальше некуда, приехали. И ничего отличного я в
этом не вижу. Все это очень мерзко, и я вынужден признать, что я полный кретин.
Яго. Отлично.
Родриго. Я уже сказал: ничего отличного. А с Дездемоной я
намерен лично пообщаться. Если она возвратит мне
драгоценности, я перестану ее домогаться, и мы останемся при своих. А если не возвратит, я выставлю тебе
счет на всю сумму.
Яго. Теперь всё?
Родриго. Всё. И всё это не шутки.
Яго. Да я уж понял, что с тобой шутки плохи. Ты парень серьезный, я тебя как-то даже зауважал. Позволь пожать
твою крепкую руку. Должен признать, что твои подозрения не лишены оснований. И все же они ошибочны: я
на твоей стороне.
Родриго. Это не очевидно.
Яго. Разумеется, не очевидно, кто бы спорил. И ты, как всякий умный человек, имеешь право мне не верить. Но
сейчас как раз такой момент, когда ты можешь проявить те качества, которые в тебе открылись, — смелость и решительность. Прояви их этой ночью, и уже в
следующую Дездемона будет твоей, чтоб мне сдохнуть.
Родриго. Это реально? Что я должен делать?
Яго. Да будет тебе известно, что из Венеции прибыла специальная делегация, имеющая полномочия сместить Отелло с его должности и поставить вместо него Кассио.
Родриго. Да ладно! Черт, значит, Отелло с Дездемоной вернутся в Венецию.
Яго. Не угадал. Он уедет к своим маврам в Мавританию и
прихватит с собой свою ненаглядную Дездемону, если
только его не задержит на Кипре какое-нибудь чрезвычайное происшествие — например, нейтрализация Кассио.
Родриго. Нейтрализация? А каким образом его можно нейтрализовать?
Яго. Самым простым: путем отшибания мозгов, которое существенно затруднит для него возможность эффективного исполнения обязанностей на столь ответственном
посту.
Родриго. В смысле — чтоб я их у него отшиб?

[184]
ИЛ 7/2023

Яго. Ну да, если ты намерен защитить собственные интересы. Он сегодня ужинает у своей любовницы, я к ним
присоединюсь. Он еще не в курсе того, какой карьерный скачок ему уготован, и не заботится о личной безопасности. Между двенадцатью и часом он двинется в
сторону своего дома — я об этом позабочусь — и нарвется на тебя, я буду на подхвате — от нас двоих он никуда
не денется. Что ты застыл? Пошли, детали обсудим по
дороге: мне еще надо на ужин успеть. Вперед.
Родриго. Мне потребуются подробные инструкции.
Яго. Не сомневайся: все, что тебе полагается, ты получишь
сполна.
Яго и Родриго уходят.

Сцена третья
Входят Отелло, Лодовико, Дездемона, Эмилия
и свита.

Лодовико. Прошу вас, генерал, не беспокойтесь.
Отелло. Полезно прогуляться перед сном.
Лодовико. Благодарю, синьора. Доброй ночи.
Дездемона. Нет, это вам спасибо, что зашли.
Отелло. Ну, мы пойдем. Да, кстати, Дездемона...
Дездемона. Что, дорогой?
Отелло. Я ненадолго, так что отпусти прислугу и ложись, хорошо? Я скоро буду.
Дездемона. Да, конечно.

Шекспир

Отелло, Лодовико и свита уходят.

Эмилия. Ну что? Он адекватней стал себя
Вести, я не ошиблась?
Дездемона.
Он велел мне
Прислугу отпустить и лечь в постель.
Эмилия. А я-то чем ему не угодила?
Дездемона. Я даже вдумываться не хочу
И выяснять причину. Я разденусь
Сама, а ты иди.
Эмилия.
Да пусть он сам
Пойдет подальше!
Дездемона.
Нет, я слишком сильно
Его люблю, чтоб променять любовь —
Тут расстегни — на мелкие обиды.

Как ива склонилась к потоку.
За что, не пойму я, за что же со мной
Ты так обошелся жестоко?
К тебе напоследок ладони прижму,
Как ива к ручью приникает.
За что, не пойму, не пойму, почему
Судьба мне досталась такая?

Вот эти вещи убери: вдруг он
Увидит их и будет недоволен. (Поет.)
Я вся целиком растворялась в тебе,
Как ива в воде отражалась.
Коль ты разлюбил, так уж лучше убей:
На что мне нужна твоя жалость?
А он говорит: “Ты к другому иди...” —

Тут как-то по-другому надо петь.
К нам кто-то постучал?
Эмилия.
Нет, это ветер.
Дездемона (поет). А он говорит: “Ты в другого вглядись,
Как ива засмотрится в омут.
Я выбрал другую, и ты не стыдись —
Смелей отдавайся другому”.

[185]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Эмилия. Я свадебные простыни, как вы
Просили, постелила.
Дездемона.
Да, и, если
Вдруг что со мной, — из этих простыней
Сооруди мне саван.
Эмилия.
Да типун вам
На ваш язык!
Дездемона.
У матери моей
Была служанка, Барбара, с которой
Любовник некрасиво поступил,
И Барбара с тех пор все утешалась
Наивной песней, где звучал рефрен
Про иву, и скончалась, напевая
Ее, не в силах заглушить тоску.
И мне пришла пора запеть про иву.
Поможешь?
Эмилия.
Надо что-то принести?
Дездемона. Нет, расстегни вот здесь. А Лодовико —
Мужчина видный.
Эмилия.
Да еще какой!
Дездемона. И изъясняется интеллигентно.
Эмилия. Я знаю в Венеции одну женщину, которая ради того, чтобы только прикоснуться к его нижней губе, пошла бы босиком в Палестину.
Дездемона (поет). К тебе на колени склонюсь головой,

[186]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Ну все, иди. Спокойной ночи. Что-то
Глаза на мокром месте — не к добру.
Эмилия. Да все нормально будет!
Дездемона.
Я надеюсь.
Нет, все-таки нам не понять мужчин.
Эмилия, ну кто б из нас решился
Так откровенно мужу изменить?
Эмилия. Да много кто б решился, без вопросов.
Дездемона. И ты — когда бы целый мир тебе
Пообещали в качестве награды?
Эмилия. А вы бы не решились?
Дездемона.
Видит Бог,
Я б не решилась!
Эмилия.
Нет, ну я бы тоже
Не стала, если б видел Бог, а так,
Когда стемнело бы, чтоб Он не видел...
Дездемона. Ты б изменить смогла?
Эмилия.
За целый мир?
Да — и не стала б даже торговаться.
За целый мир огромный наш
Ты душу дьяволу продашь.
Дездемона. Нет, я не верю, ты бы этого не сделала.
Эмилия. А я верю, что вполне могла бы сделать. Конечно, я
не пошла бы на столь радикальную меру всего лишь ради
каких-нибудь дорогих побрякушек или модных тряпок,
но, когда на кону целый мир, почему бы не изменить мужу с явной перспективой сделать его в результате такого
обмена всевластным монархом? Ради такого приза не
жалко и в чистилище попасть.
Дездемона. За целый мир со всем его богатством
Я не пошла бы на такой позор.
Эмилия. Но вы учитывайте, что этот позор считался бы таковым только в системе этого мира, завладев которым,
вы легко могли бы изменить ее, саму эту систему, чтобы
он, этот самый позор, больше таковым не считался.
Дездемона. Раз так, то почему же до сих пор
Никто из женщин этого не сделал?
Эмилия. Да потому что желающих слишком много, конкуренция высокая — теснят друг друга, прохода не дают.
Но виноваты все равно мужья
В том, что им жены изменяют: это
Они не могут удовлетворить
Как следует законное желанье,
Расходуя энергию свою
Любовную на посторонних женщин,

При этом ревностью терзают нас
И запрещают выходить из дома,
Забыв, что и у нас, как и у них,
Есть чувства, и что мы переживаем
Всё точно так же, как они, и мы
Способны на такие же поступки.
Что их толкает на измену? Страсть,
Возникшая спонтанно, для которой
Запретов нет, охотничий инстинкт
Или потребность в новых впечатленьях?
Мы все того же, что они, хотим —
Поэтому и изменяем им.
Дездемона. То, что такие случаи известны,
Еще не повод поступать нечестно.

[187]
ИЛ 7/2023

Дездемона и Эмилия уходят.

Действие пятое
Сцена первая

Яго. Жди за углом. Как только он пройдет,
Вонзай клинок и ничего не бойся:
Я рядом. Помни: если мы его
Не ликвидируем, пиши пропало.
Родриго. Ты только далеко не уходи.
Яго. Да не переживай: все под контролем.
Родриго (в сторону). Послать бы все к чертям и убежать.
Но это значит — расписаться в полной
Никчемности, а так — убью, и все. (Прячется.)
Яго. Я мотивировал его — настолько,
Насколько он для этого вообще
Пригоден. Даже если не сумеет
Он Кассио прикончить, не беда:
Пусть Кассио тогда его прикончит.
Мне оба надоели: возвращать
Те драгоценности, что Дездемоне
Предназначались, мне расчета нет,
А наблюдать, как Кассио срывает
Цветы успеха, тошно. Если мавр
Меня ему раскроет, мне могила —
Уж лучше пусть ему. А вот и он. (Прячется.)

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входят Яго и Родриго.

Входит Кассио.

[188]
ИЛ 7/2023

Родриго. Его шаги. Ну, с богом: сдохни, сволочь! (Наносит
Кассио удар шпагой.)
Кассио. Я сдох бы, если б ты своим клинком
Сумел пробить мою экипировку.
Давай твою проверим. (Вынимает шпагу и наносит удар
Родриго.)
Родриго (падая).
Я убит.
Яго сзади ранит Кассио в ногу и убегает.

Кассио (падая). О черт! Вот это плохо. Помогите!
Входит Отелло.

Отелло (в сторону). Кто это? Кассьо? Яго обещал
Решить его вопрос.
Родриго.
Так мне и надо!
Отелло (в сторону). Ну, разумеется.
Кассио.
Огня! Врача!
Отелло (в сторону). Да, это он. Спасибо, честный Яго,
За то, что ты мне показал пример
Решимости. Вот, лярва, твой любовник
Расплачивается за все грехи,
И ты, как он, еще на этом свете
Должна за все грехи свои ответить. (Уходит.)
Входят Лодовико и Грациано.

Кассио. На помощь! Помогите, кто-нибудь!
Грациано. Кричат. Случилось что-то?
Кассио.
Помогите!
Лодовико. Вы слышите? Где это?
Родриго.
Я кретин!
Лодовико. Кричат, и сразу двое — это больше
Похоже на ловушку. Я б не стал
В сплошную тьму соваться без подмоги.
Родриго. Кровь вытечет, пока я дозовусь.
Лодовико. Прислушайтесь.

Шекспир

Входит Яго с факелом.

Грациано.
А это кто — со шпагой
И факелом?
Яго.
Эй, кто здесь и кто звал

Входит Бьянка.

[189]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

На помощь?
Лодовико.
Сами не поймем.
Яго.
Но крик-то
Вы слышали?
Кассио. Сюда, на помощь!
Яго.
Что
Случилось?
Грациано.
Это адъютант Отелло,
Я не ошибся?
Лодовико.
Да, похоже, он.
И не боится же!
Яго.
Да кто кричал-то?
Эй!
Кассио.
Яго, это вы? Меня слегка
Подбили.
Яго.
Лейтенант? Что за уроды
На вас напасть посмели?
Кассио.
Одного
Из них я приложил — он где-то рядом.
Яго. Вот сволочи! (Лодовико и Грациано.) А вы, простите,
кто?
Поможете нам?
Родриго.
Помогите!
Кассио.
Вон он —
Тот, кто напал.
Яго.
Какая мразь! (Наносит Родриго удар шпагой.)
Родриго.
Ты сам
Такой! Вонючий пес, ублюдок Яго!.. (Теряет сознанье.)
Яго. Не будешь нападать из-за угла.
Где соучастники его? Все тихо,
Как в мертвом городе. На помощь, эй! (Лодовико
и Грациано.)
А вас к какому ордену причислить?
Лодовико. К любому.
Яго.
Лодовико, вы, синьор?
Лодовико. Он самый.
Яго.
Извините: тут напали
На Кассио.
Грациано.
На Кассио?
Яго (Кассио).
Вы как?
Кассио. Нога рассечена.
Яго.
Кошмар! Синьоры,
Держите факел — я перевяжу. (Отдает факел.)

[190]
ИЛ 7/2023

Бьянка. Кто тут кричал, и что вообще случилось?
Яго. Ой, кто же тут кричал-то?
Бьянка.
Кассьо, ты?!
Мой дорогой, любимый, Кассьо, Кассьо!
Яго. Шалава! Кассио, а кто бы мог
Быть заинтересован в покушенье?
Кассио. Не знаю.
Грациано (Кассио). Жаль, что застаю вас в столь
Печальном положенье. Я искал вас.
Яго. Для перевязки дайте что-нибудь!
Эй, кто-нибудь, носилки принесите!
Кассио теряет сознанье.

Бьянка. Он отключился. Кассьо! Кассьо!
Яго.
Я
Вас уверяю: эта дрянь причастна
К случившемуся. Так, а это кто?
Позвольте факел? (Берет факел.) Господи, Родриго,
Мой друг и соотечественник? Да,
Родриго.
Грациано. Из Венеции?
Яго.
Он самый.
Вы были с ним знакомы?
Грациано.
Да, знаком.
Яго. Синьор Грацьяно, я прошу прощенья
За то, что в этой жуткой кутерьме
Не сразу вас узнал.
Грациано.
Я рад вас видеть.
Кассио приходит в себя.

Яго. Эй, Кассио! — Носилки поскорей
Сюда!
Грациано.
Родриго, значит?
Яго.
Да, Родриго.

Шекспир

Вносят носилки.

Вот и носилки. Раненого в дом
Внесите, а врача я обеспечу.
Вам, девушка, я слова не давал.
Убитый был мне другом — в чем же, Кассьо,
Конфликт был между вами?
Кассио.
Да ни в чем!
Я незнаком с ним.

Яго (Бьянке).
Несите в дом.

Что вы побледнели? —

Кассио и Родриго уносят на носилках.

Синьоры, я прошу
Не уходить. (Бьянке.) Вам страшно? — Округлились
Зрачки, заметили? — Мы по лицу
Всё понимаем. — Видите, синьоры,
Как явственно читается в ее
Глазах чистосердечное признанье?

[191]
ИЛ 7/2023

Эмилия. Что тут случилось? Яго, расскажи.
Яго. На Кассьо группа во главе с Родриго
Напала в темноте. Родриго мертв,
А Кассьо ранен. Остальные скрылись.
Эмилия. Синьор Родриго, Кассио! Как жаль!
Яго. А все разврат. Эмилия, сходи-ка
Узнай, где Кассьо ужинал. (Бьянке.) Ага!
Дрожите?
Бьянка.
Нет. Мы ужинали вместе —
И что такого?
Яго.
Следуйте за мной.
Эмилия. Тьфу, проститутка!
Бьянка.
Я не проститутка,
А женщина ничем не хуже вас.
Эмилия. Чего, ничем не хуже? Ах ты сука!
Яго. Синьоры, нам пора взглянуть, как там
Перевязали Кассьо. (Бьянке.) Вы подробно
Изложите нам версию свою.
Эмилия, ты в замок поскорее
Беги и расскажи про это все.
Пойдемте. (В сторону.) Это ночь большого риска:
Победа или смерть — и обе близко.
Все уходят.

Сцена вторая
Дездемона в постели. Входит Отелло со свечой.

Отелло. Да, есть за что — ручаюсь, и хотя
Вам, звезды целомудренные, лучше
Не знать подробностей, но есть за что.

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входит Эмилия.

[192]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Нет, кровь не запятнает кожи, гладкой,
Как алебастр, но только смерть ее
Положит навсегда конец обманам.
Задую свет — на время, а потом
Задую навсегда. Когда погаснешь
Ты, верный осветитель темноты,
Я вновь тебя зажгу; когда ж померкнет
Твой лучезарный свет, о мой венец
Творенья, — даже Прометей не сможет
Своим огнем зажечь его опять.
Сорвать недолго розу, а цветенья
Не возвратить. Я надышусь тобой,
Пока цветешь ты. (Целует ее.) Под таким дурманом
Тебя бы оправдал любой судья.
Еще раз. (Целует.) Я убью тебя и буду
Все так же целовать. Последний раз. (Целует.)
Как сладко и убийственно! Я должен
Рыдать от состраданья, как Господь,
Карающий того, кого возлюбит.
Я разбудил ее.
Дездемона.
Отелло, ты?
Отелло. Да, я.
Дездемона. Ты спать ложишься?
Отелло.
Дездемона,
Ты перед сном молилась?
Дездемона.
Как всегда.
Отелло. Ты не забыла ничего, в чем надо
Покаяться? Еще есть шанс.
Дездемона.
О чем
Ты говоришь?
Отелло.
Покайся. Я не буду
Тебе мешать. Молись: пускай умрет
Лишь тело, а душа спасется.
Дездемона.
Тело
Умрет? Ты что, убьешь меня?
Отелло.
Убью.
Дездемона. Господь меня прости!
Отелло.
И я о том же.
Дездемона. Ты не способен на такое!
Отелло.
Хм!
Дездемона. Но я боюсь: ты так сверкнул глазами,
Что, хоть я и не знаю, в чем моя
Вина, мне страшно.
Отелло.
Все грехи припомни.
Дездемона. Что там припоминать: мой грех — любовь.

[193]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Отелло. Вот за нее ты и умрешь.
Дездемона.
Не может
Любовь караться смертью, это бред.
Ну что ты нижнюю губу кусаешь
В остервененье? Я не знаю, в чем
Его причина, но не я же, правда?
Отелло. Да помолчи ты!
Дездемона.
Я молчу. Но ты
Мне объяснишь, в чем дело?
Отелло.
Мой подарок,
Платок, которым так я дорожил,
Ты Кассьо отдала.
Дездемона.
Не отдавала,
Клянусь душой: у Кассио спроси.
Отелло. Да не клянись душой на смертном ложе!
Дездемона. Пусть будет смертным, только не сейчас!
Отелло. Нет, именно сейчас, так что признайся,
Пока не поздно, а чем больше ты
Упорствуешь, тем больше убеждаешь
Меня в своей виновности.
Дездемона.
За всё
Прости меня, Господь!
Отелло.
Аминь.
Дездемона.
Ты тоже
Прости! Я в жизни никогда тебе
Не изменяла, не питала к Кассьо
Запретных чувств и никаких ему
Подарков не дарила!
Отелло.
Я своими
Глазами видел у него в руке
Платок, и ты враньем усугубляешь
Свою вину, хотя, признав ее,
Могла б рассчитывать на снисхожденье:
Улика налицо.
Дездемона.
Ну, значит, он
Нашел его! Его я не дарила
Ему: спроси его — он подтвердит.
Отелло. Он подтвердил уже.
Дездемона.
И что сказал он?
Отелло. Что связь имел с тобой.
Дездемона.
Какую связь,
Любовную?
Отелло.
Ну, а еще какую!
Дездемона. Он повторить не сможет это.
Отелло.
Да, —

[194]

Шекспир

ИЛ 7/2023

Поскольку рот его закрыт навеки —
Спасибо Яго.
Дездемона.
Боже мой, он мертв?
Отелло. Имей в запасе он и сотню жизней,
Сто раз бы умер.
Дездемона.
Господи, его
Оклеветали — мне не оправдаться!
Отелло. Его жалеешь, шлюха? А себя
Тебе не жалко?
Дездемона.
Жалко — может, лучше
Ты выгонишь меня, но не убьешь?
Отелло. Убью.
Дездемона.
Хотя бы завтра — не сегодня!
Отелло. Не рыпайся.
Дездемона.
Хотя бы полчаса!
Отелло. Решенье принято — к чему отсрочка?
Дездемона. Прочту одну молитву!
Отелло.
Не прочтешь. (Душит ее.)
Дездемона. О Господи! О Господи, помилуй!
Эмилия (за сценой). Синьор! Синьор! Вы здесь? Синьор!
Синьор!
Отелло. Кто там еще? Жива — да неужели?
Я не садист, чтоб заставлять тебя
Так долго мучиться, — вот так-то лучше. (Закалывает
Дездемону.)
Эмилия (за сценой). Синьор, вы слышите меня?
Отелло.
Кто там?
Эмилия (за сценой). Впустите: у меня есть сообщенье!
Отелло. Эмилия. Сейчас! Ну, все, мертва.
Пришла, чтоб сообщить о смерти Кассьо.
Какой-то шорох? Нет, все хорошо:
Все тихо, как в могиле. Пусть заходит?
Что, снова шорох? Лишь она войдет,
С моей женой поговорить захочет.
С женой? Была жена — и нет жены.
Так тягостно, как будто время жизни
Остановилось, солнце и луна
Померкли, и земля от удивленья
Разверзла пасть в томительном зевке.
Эмилия (за сценой). Синьор, послушайте, что я скажу вам!
Отелло. Совсем забыл. — Секунду, я сейчас. —
Задерну занавески над кроватью. —
Прошу. (Открывает дверь.)
Входит Эмилия.

[195]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Что вы хотели сообщить?
Эмилия. Синьор, совершено убийство.
Отелло.
Прямо
Сейчас?
Эмилия. Да только что.
Отелло.
Немудрено:
Когда луна к земле подходит близко,
У всех расстройство.
Эмилия.
Кассио убил
Венецианца знатного, Родриго.
Отелло. Убиты оба, Кассио и он?
Эмилия. Нет, Кассьо жив.
Отелло.
Тогда зачем все это?
Дездемона. За что, за что?
Эмилия.
Кто это стонет?
Отелло.
Вы
О чем?
Эмилия. А где синьора? Боже правый!
Синьора! Помогите! Что вы нам
Сказать хотели?
Дездемона.
Я не виновата
Ни в чем.
Эмилия.
Ну, да. А кто...
Дездемона.
Никто. Сама.
Супруг мой пусть не держит зла. Ты тоже. (Умирает.)
Отелло. Как думаете, кто ее убил?
Эмилия. Кто ж это знает!
Отелло.
Ведь она сказала:
“Сама”, не правда ли?
Эмилия.
Сказала, да,
Я как свидетель подтвердить готова.
Отелло. Она вас обманула, и теперь
Ей только в ад дорога: я убийца.
Эмилия. Тогда тебе — дорога в ад, а ей —
На небо за ее великодушье.
Отелло. Я думал, небо — место не для шлюх.
Эмилия. При чем тут шлюхи? Что ты сочиняешь?
Отелло. Она была, к несчастью, как вода,
Изменчива.
Эмилия.
Она не изменяла,
А ты, к несчастью, как огонь, горяч.
Отелло. Она была подстилкой лейтенанта.
Не веришь — мужа своего спроси.
Я б не пошел без явных доказательств
На крайний шаг. Их предоставил мне

[196]
ИЛ 7/2023

Твой муж.
Эмилия.
Мой муж?
Отелло.
Твой муж.
Эмилия.
Ее в измене
Он обвинил?
Отелло.
Да, с Кассио. Когда б
Она была верна мне, я за целый
Из хризолита сотворенный мир
Ее не отдал бы.
Эмилия.
Мой муж?
Отелло.
Он первый
Мне сообщил об этом, так как он
Способен сострадать чужому горю.
Эмилия. Мой муж?
Отелло.
Мне что, еще раз повторить?
Диктую по слогам: твой муж.
Эмилия.
Синьора
Моя была оболгана. Мой муж
Ей приписал неверность долгу?
Отелло.
Разве
Я непонятно выражаюсь? Да,
Мой друг, твой муж, наш добрый честный Яго.
Эмилия. Он все наврал, и пусть его душа
Испытывает вечные мученья.
Наоборот: твоя жена тебя
Ценила слишком высоко.
Отелло.
Ты шутишь?
Эмилия. Я — нет, а ты, похоже, отшутил
Свое.
Отелло. Молчи уже.
Эмилия.
Нет, я продолжу.
Ты думаешь, что можешь запугать
Меня после всего, что ты наделал?
Ты рот мне не заткнешь, тупой болван.
Сюда! Сюда! На помощь! Помогите!
На помощь! Помогите! Мавр убил
Мою синьору! Все сюда! Скорее!

Шекспир

Входят Монтано, Грациано и Яго.

Монтано. В чем дело? Что случилось, генерал?
Эмилия. И ты здесь, Яго? На тебя навесить
Хотят чужое преступленье.
Грациано.
Что

[197]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Случилось?
Эмилия (Яго). Кое-кто здесь утверждает,
Что ты его в неверности жены
Уверил — опровергни, если хочешь
Позора избежать.
Яго.
Я сообщил
Лишь то, что знал, и что он самолично
Впоследствии проверил.
Эмилия.
Что ему
Супруга изменила?
Яго.
Да.
Эмилия.
Но это
Сплошная ложь! И с Кассьо? Ты сказал,
Что с Кассьо?
Яго.
С Кассьо! Прекращай кудахтать.
Эмилия. Не прекращу: вон там стоит кровать,
А в ней лежит убитая синьора.
Все. Спаси нас, Господи!
Эмилия (Яго).
Вот результат
Твоих художественных изысканий.
Отелло. Ну что вы смотрите: все так и есть.
Грациано. Какой кошмар!
Монтано.
Немыслимый поступок.
Эмилия. Я так и знала! Я должна была
Предвидеть! Как же я не догадалась!
Ведь я могла бы все предотвратить.
Яго. Совсем взбесилась? Ну-ка марш отсюда!
Эмилия. Синьоры, я должна вам сообщить
По делу что-то важное, а мужу
Я больше подчиняться не хочу.
Отелло. Когда же это кончится?! (Падает на кровать.)
Эмилия.
Валяйся,
Реви и корчись: ты убил саму
Невинность из-за глупых подозрений.
Отелло (вставая). Нет, не невинность. (Грациано.) Дядя, я
почти
Не знал вас. На племянницу взгляните:
Ее дыханье эти две руки
Прервали — понимаю, как вам больно
И тяжко.
Грациано. Дездемона, твой отец
Скончался, так и не сумев смириться
С твоим замужеством, а будь он жив
И здесь сейчас, он вытворил бы что-то
Такое, что ему бы никогда

[198]
ИЛ 7/2023

Господь не смог простить.
Отелло.
Все это грустно,
Но Яго мне не даст соврать: моя
Жена и Кассьо были в отношеньях
Интимных — Кассьо это подтвердил.
В его руках я видел мой подарок
Моей жене на свадьбу — мой платок,
Подаренный мне матерью моею,
А матери моей — моим отцом.
Эмилия. Да нет, не может быть.
Яго.
Молчи, сказал же.
Эмилия. Нет, поздно мне молчать — пускай теперь
Все, что я знаю, выльется наружу.
Теперь меня не смогут удержать
Ни человек, ни зверь, ни черт, ни дьявол.
Яго. Побереги себя: иди домой.
Эмилия. Нет, не пойду! (Яго пытается заколоть Эмилию.)
Грациано (Яго).
Вы что, совсем сдурели:
С оружием — на женщину?!
Эмилия (Отелло).
Так вот
Послушай, малахольный: я платок твой
Подобрала случайно и отдать
Решила мужу: он меня с завидной
Настырностью просил его украсть —
Я, дура, и купилась.
Яго.
Проститутка.
Эмилия (Отелло). Ну что, теперь усвоил? Я нашла
И мужу отдала.
Яго.
Ты врешь, скотина.
Эмилия. Синьоры, я клянусь вам: я не вру.
Но как, скажите, женщине прекрасной
Такой — достался этот идиот?
Отелло бросается к Яго. Монтано отнимает у него шпагу.
Яго убивает Эмилию.

Отелло. Ну неужели гром не грянет с неба,
Чтоб гада этого испепелить?
Грациано. Смотрите: он жену свою зарезал!
Эмилия. С синьорой рядом умереть хочу.

Шекспир

Эмилию кладут на кровать рядом с Дездемоной. Яго убегает.

Грациано. Убил жену и скрылся.
Монтано.
Я мерзавца
Попробую догнать. Возьмите, вот:
Я эту шпагу отобрал у мавра —

Снаружи охраняйте дверь, а я —
За этим негодяем.
Монтано и Грациано уходят.

Отелло.
Докатился:
Оружие забрали. Но зачем
Права отстаивать, когда я правду
С неправдой спутал? Вижу: был неправ.
Эмилия. Синьора, вы допели вашу песню,
Которая вам предвещала смерть,
А я продолжу: ива, ива, ива...
Ты слышишь, мавр: твоя жена была
Верна тебе, она тебя любила —
Ну вот, теперь спокойно на душе. (Умирает.)
Отелло. Но в комнате есть и другая шпага (снимает шпагу со
стены):
Клинок испанский закален в ручье,
Как лед, холодном, — выпустите, дядя!
Грациано (голос за дверью). Не выпущу. И шпагой не пугай.
А дернешься — получишь по заслугам.
Отелло. Тогда войдите внутрь: есть разговор, —
А то прорвусь и с голыми руками.

[199]
ИЛ 7/2023

Грациано. Ну что еще?
Отелло.
Взгляните: ни один
Из воинов не обладал оружьем,
Превосходящим это, — были дни,
Когда я с этой шпагой прорывался
Через преграды, в двадцать раз прочней,
Чем эта дверь, — но кто же пересилит
Изменчивость судьбы? Не смог и я.
Теперь я и с оружьем неопасен.
Здесь мой предел, загон, тупик, причал,
И мой корабль вернулся в порт приписки.
Вы уступаете дорогу? Зря:
Соломинку направьте в грудь Отелло —
Он дальше не пойдет: куда идти?
Вот девочка, судьбу которой звёзды
Так исковеркали. Когда тебя
Я встречу в день последнего расчета
И загляну в глаза, тогда моя
Душа с небес сорвется к бесам в лапы.

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Входит Грациано.

Ну где вы, черти, дьяволы: я ваш
Послушный раб, я ваш слуга покорный —
Хватайте, жгите, рвите на куски
Меня и жрите с хлебом на здоровье
За то, что Дездемона умерла!

[200]
ИЛ 7/2023

Входят Лодовико и Монтано; за ними на носилках вносят
Кассио и вводят арестованного Яго.

Лодовико. Где тот, кто сделал сам себя несчастным?
Отелло. Кто в прошлом был Отелло? Это я.
Лодовико. А тот, кто всем нагадил? Подведите.
Яго подводят к Лодовико.

Отелло. Ну, если это дьявол, значит, смерть
От смертного ему не угрожает. (Ранит Яго.)
Лодовико. Сейчас же отберите шпагу!
У Отелло забирают шпагу.

Кровь
Течет, синьор, но я еще не умер.
Отелло. Ну и не надо умирать — живи
Подольше: умереть — большое счастье.
Лодовико. Отелло, бывший образцом для всех
И ставший жертвой мелочной интриги,
Как мне теперь назвать тебя?
Отелло.
Да как
Желаете — убийцей ради чести:
Я честь свою пытался отстоять.
Лодовико. Да, негодяй сознался, но вы также
Планировали Кассио убить?
Отелло. Да.
Кассио.
Генерал, я разве дал вам повод?
Отелло. Как вижу, нет, и искренне прошу
Простить. Но для чего в свою ловушку
Меня подонок этот заманил?
Яго. Достаточно того, что вам известно,
А я ни слова больше не скажу.
Лодовико. А как же исповедь?
Грациано (Яго).
Тебе под пыткой
Придется исповедаться.
Отелло.
Вот-вот.
Лодовико. Ну, кое-что мы знаем. У Родриго
В кармане два письма нашли — в одном

Шекспир

Яго.

1. Вариант: Не лучше и не хуже, без прикрас / И очернений…

[201]
ИЛ 7/2023

Уильям Шекспир. Трагическая история Отелло, венецианского мавра

Прописан план ночного нападенья
На Кассио: Родриго должен был
Стать исполнителем. (Показывает письмо.)
Отелло.
А кто заказчик?
Кассио. Все тот же Яго.
Лодовико (показывая второе письмо). Да, и во втором
Письме Родриго отвечал отказом
От соучастия, но не успел
Его отправить адресату: Яго
Его, как видно, переубедил.
Отелло. Да, этот дьявол убеждать умеет.
Но как, скажите, Кассьо, к вам попал
Платок моей жены?
Кассио.
Я обнаружил
Его в своей квартире, а подлец
Сейчас сознался в том, что он подбросил
Платок умышленно.
Отелло.
Какой же я
Дурак!
Кассио. А чтоб меня лишили званья,
Родриго спровоцировал меня
На драку, в чем он укоряет Яго
В своем письме. Родриго сам сейчас,
Очнувшись, подтвердил все обвиненья,
И Яго от ответа не уйдет.
Лодовико. Ну что ж, Отелло, следуйте за нами:
От руководства вы отстранены,
Отныне Кипром правит Кассьо. Что же
Касается мерзавца, — мы его
Подвергнем казни медленной — он будет
Молить о смерти. Вы должны пока
Под стражей находиться: ваше дело
В Венеции рассмотрят. Ну, идем.
Отелло. Позвольте пару слов. Мои заслуги
В Венеции известны хорошо —
Я не о них: когда вы в донесенье
Изложите события, прошу
Меня представить тем, чем я являюсь,
Без преувеличений — как в дурном,
Так и в хорошем1, — тем, кто безрассудно,
Но всей душой любил; не ревновал,
Но, выйдя из себя, с цепи сорвался;

[202]
ИЛ 7/2023

Кто, как туземец, выкинул своей
Рукой бесценный жемчуг; кто, доныне
Не знавший слез, рыдает без стыда,
Как плачут аравийские деревья
Своей смолой целебной. И еще
Добавьте: как-то раз в Алеппо турок
Венецианца подло избивал
И оскорблял Республику — схватил я
За глотку пса поганого и так
Его прикончил. (Закалывается.)
Лодовико.
Да, финал кровавый.
Грациано. Что тут сказать!
Отелло (упав на кровать, Дездемоне). Я убивал тебя,
Целуя, и теперь умру, любя. (Целует Дездемону и
умирает.)
Кассио. Кинжал прошляпили: понятно ж было,
Что он не сможет дальше с этим жить!
Лодовико (Яго). Смотри, шакал, на то, что ты наделал.
Глаза отводишь? Вид того, что ты
Не хочешь видеть, отравляет зренье —
Пусть лучше будет скрыто, так и быть.
Кровать с Отелло и Дездемоной закрывают пологом.

Грацьяно, вы теперь хозяин дома,
Как и всего, чем раньше обладал
Отелло: вы наследник. Вы же, Кассьо,
Как губернатор, вынести должны
Свой приговор преступнику. Надеюсь
На вас и тороплюсь отплыть домой —
Подать в сенат отчет печальный мой.
Все уходят.

Людмила Егорова
Annus mirabilis 1599,
или Все года важны по-своему?
Джеймс Шапиро. Один год из жизни Уильяма Шекспира.
1599. Перевод с английского и послесловие Елены Луценко. —
М.: Центр книги Рудомино, 2022. — 432 с.
Джеймс Шапиро родился (1955) и вырос в Бруклине. Степень бакалавра получил в Колумбийском университете
(1977), магистра (1978) и доктора (1982) — в Чикагском. В настоящее время он — профессор английского языка и сравнительного литературоведения в Колумбийском университете,
где преподает с 1985 года. В 2011м был принят в Американскую академию искусств и наук.
Шапиро издается с завидной регулярностью — книга в
пять лет: “Соперники-драматурги: Марло, Джонсон, Шекспир” (“Rival Playwrights: Marlow, Jonson, Shakespeare”, 1991);
“Шекспир и евреи” (“Shakespeare and the Jews”, 1996); “Обераммергау: тревожная история самой известной в мире пьесы
о страстях Христовых” (“Oberammergau: The Troubling Story
of the World’s Most Famous Passion Play”, 2000); “Один год из
жизни Уильяма Шекспира. 1599” (“1599: A Year in the Life of
William Shakespeare”, 2005; премия Сэмюэла Джонсона за лучшую книгу non-fiction, опубликованную в Великобритании; театральная книжная премия); “Оспоренное завещание (или
Оспоренный Уилл): кто написал Шекспира?” (“Contested Will:
Who Wrote Shakespeare?”, 2010; мемориальная премия Джорджа Фридли Ассоциации театральных библиотек); “Год ‘Лира’:
Шекспир в 1606 году” (“The Year of Lear: Shakespeare in 1606”,
2015; премия Джеймса Тейта Блэка и премия Шеридана Морли); “Шекспир в разделенной Америке” (“Shakespeare in a
Divided America”, 2020; книга вошла в десятку лучших книг
2020 по версии “New York Times”; финалист Национальной
премии круга книжных критиков за non-fiction).
Рецензируемая книга — первая из двух микробиографий,
написанных Шапиро. Во вступительной статье он отмечает,
что, заинтересовавшись 1599 годом, постепенно прочел все
© Людмила Егорова, 2023

[203]
ИЛ 7/2023

[204]

Шекспир

ИЛ 7/2023

книги, которые мог держать в руках Шекспир. Шапиро работал в архивах Фолджеровской библиотеки в Вашингтоне,
Библиотеки Хантингтона в Сан-Марино (Калифорния), Британской библиотеки. Он ознакомился с письмами, имевшими
отношение к жизни и творчеству драматурга, проповедями
того времени, дневниками, записками путешественников,
официальными документами: “Меня интересовало все — от
слухов до фактов: чему верили современники Шекспира, чего опасались и о чем историки впоследствии стали писать как
о реально имевшем место”1. Шапиро читал о климате, политике, религии, искусстве, архитектуре, судебных делах. В результате мы получили динамичное повествование с богатейшей информацией. Сам же автор в интервью отмечал, что за
третью микробиографию он бы не взялся: слишком много
времени отнимают такого рода исследования (десять лет ушло на 1599 год, 25 лет — на обе микробиографии). Он рад, что
вдохновил тех, кто идет ему на смену, и отметил, что знает работающих над 1594 годом, 1603м, 1613м: “Все это увлекательнейшие годы”2.
Критики расценивают книгу как нацеленную, прежде всего, на студенчество и широкий круг читателей (“a fresh
attempt on the undergraduate-and-general-reader market”)3. Увлекательный рассказ Шапиро с яркими запоминающимися
картинами обычно сопоставляют с лучшими страницами
Вальтера Скотта.
Эффектный пролог переносит читателя в морозное утро
28 декабря 1598 года, когда Темза покрылась тонким слоем
льда, а Лондон засыпало снегом — нечастое для этих мест зрелище. Нужно было перенести “Театр” (the Theatre — первое и
самое знаменитое театральное здание Лондона, отстроенное
Джеймсом Бербеджем в 1576 году в Шордиче) с одного берега Темзы на другой (из-за разногласий с несговорчивым владельцем земли Джайлзом Алленом). “Театр” следовало разобрать на бревна, пометив каждое для постройки будущего

1. Джеймс Шапиро. Один год из жизни Уильяма Шекспира. 1599. Перевод
с английского и послесловие Елены Луценко. — М.: Центр книги Рудомино,
2022. — C. 13. (Далее при цитировании этого издания страницы указываются в
тексте в скобках.)
2. Robert Faires. Unraveling Shakespeare’s Life // The Austin Chronicle. 23
March 2012. URL: https://www.austinchronicle.com/daily/books/2012-03—
23/unraveling-shakespeares-life/ (дата обращения: 25.01.2023). Текст: электронный.
3. Michael Dobson. A Furtive Night’s Work // London Review of Books. Vol. 27.
No. 20. 20 October 2005. URL: https://www.lrb.co.uk/the-paper/v27/
n20/michael-dobson/a-furtive-night-s-work (дата обращения: 25.01.2023).
Текст: электронный.

[205]
ИЛ 7/2023

Людмила Егорова. Annus mirabilis 1599, или Все года важны по-своему?

“Глобуса”. Байку о том, что бревна перевезли на другой берег
в ту же ночь, Шапиро опровергает: “вряд ли труппа отважилась бы везти тяжелый груз на санях по тонкому льду; плата за
проезд груза по Лондонскому мосту оказалась бы для труппы
непосильной...” (c. 20). В интервью Шапиро рассказывает,
как он, знакомясь с документами, все глубже погружался в
практические проблемы. Опыт в укладке стен у него был, а
вот по поводу фундамента пришлось обратиться к специалистам Вермонта. Выяснилось, что в холодное время (при отсутствии современного антифриза) фундамент не заложить,
и единственное, что остается, — ждать оттепели. Детально
прояснив для себя ситуацию, Шапиро нарисовал эту незабываемую картину. “Только после укладки фундамента каркас
старого театра перевезли по воде в Саутуорк, где в конце лета старый театр возродился, словно феникс, и был наречен
Глобусом” (с. 20—21).
Концентрация информации максимальна. Читателю легко представить, скажем, театральный Лондон 1600 года. В
Лондоне проживало примерно двести тысяч человек (население Англии — около четырех миллионов). За неделю (спектакли шли в разных театрах пять раз в неделю) регулярно покупали билеты пятнадцать тысяч лондонцев. Завсегдатаям
(чаще других это были молодые люди, обеспеченные студенты юридических иннов) удавалось посмотреть десятки пьес,
но в среднем больше трети лондонцев ходили в театр примерно раз в месяц. Поскольку писать приходилось для искушенных зрителей, в драматурги шли люди талантливые, и
пятнадцать драматургов Лондона друг друга хорошо знали. За
1599 год они сочинили около шестидесяти пьес, до нас дошло двенадцать (три из них — шекспировские). Примерно половина пьес писалась в соавторстве: два, три и более авторов,
каждый отвечал за те сцены, стилистика которых ему удавалась больше всего. Шекспиру в тот год исполнилось тридцать
пять лет: около двадцати пьес уже написано, и примерно
столько же предстояло написать. При дворе Слуги лорда-камергера выступали чаще, чем другие труппы: пятнадцать
спектаклей за последние три года.
Книга состоит из четырех частей, согласно временам года.
На первой я остановлюсь чуть подробнее. Первая дата “Зимы” — 26 декабря 1598 года: шекспировская труппа отправляется в Уайтхолл дать представление для Ее Величества в первый
вечер рождественских празднований. Исполняли вторую
часть “Генриха IV”, и Шекспир тогда переработал эпилог. Шапиро показывает, как в новом варианте Шекспир проводит
мысль о партнерстве зрителя и драматурга. Публика — “любез-

[206]

Шекспир

ИЛ 7/2023

ные кредиторы”, и творческие намерения Шекспира — новаторские. Он готов требовать большего от себя (воспитывать
своими пьесами публику, способную оценить глубину и широту его мысли), от актеров (новый принцип шекспировского театра — главенство драматурга, а не актера, каким бы популярным он ни был), от публики (зрителям предстояло прилагать
усилия, напрягать воображение, развивать вкус). Шапиро обращает внимание на то, как — при издании “Генриха IV” два года спустя, а затем при подготовке Первого фолио — наборщики оставляли оба варианта эпилога, отделив их друг от друга
несколькими пробелами. О кардинальной смене взглядов драматурга-новатора они не задумывались.
Осознав творческие намерения Шекспира, мы лучше понимаем, что стояло за разладом его отношений с Уильямом
Кемпом, уходом Кемпа из труппы. Первая глава так и называется “A Battle of Wills” (борьба Уиллов / воль). В переводе
“Уилл против Уилла” — попытка передать эту явную в английском языке игру слов: конфликт/борьба Шекспира против
Кемпа, ведущего комика труппы, мастера импровизации,
джиг, морисовой пляски (новаторского против славного прошлого), одной воли против другой, “нового” Шекспира против “прежнего”... Год спустя Кемп все еще называл оставленную им труппу “шекспировскими оборванцами” (shakerags), а
Шекспир пытался “изгнать дух Кемпа, преследовавший его”
(с. 59).
Вторая глава первой части рассказывает об истоках конфликта Англии с Ирландией, о серьезном военном поражении англичан в Ирландии, о взаимных претензиях Елизаветы и графа Эссекса.
Третья глава — о возвращении в Лондон Эдмунда Спенсера (на протяжении двадцати лет он жил в Ирландии, был личным секретарем лорда Грея), его смерти (13 марта 1599 года
в возрасте 46 лет), погребении в Вестминстере, рядом с Чосером, возможных чувствах Шекспира. “Подобно королевским
доспехам, висящим в Вестминстере, мир рыцарства, воспетый им в ранних хрониках и Спенсером в “Королеве фей”, тускнел все больше и больше” (с. 91).
Четвертую главу “Проповедь в Ричмонде” Шапиро тоже
начинает с конкретной даты. 20 февраля, в последний день
работы театров перед закрытием на время Великого поста,
шекспировская труппа отправилась в королевский дворец в
Ричмонде, и спектакль состоялся, скорее всего, вечером. 21
февраля (в Пепельную среду — накануне похода графа Эссекса в Ирландию) проповедовал Ланселот Эндрюс. Шапиро показывает связь идей самого яркого проповедника той эпохи и

[207]
ИЛ 7/2023

Людмила Егорова. Annus mirabilis 1599, или Все года важны по-своему?

“Генриха V”, над которым работал Шекспир. Нет, Шапиро не
настаивает на однозначности интерпретации: “(а может, по
чистой случайности Шекспир и Эндрюс пришли к одним и
тем же выводам независимо друг от друга?)” (с. 100).
Пятая глава “Горсточка счастливцев” — о хронике “Генрих V” с ее острой современной направленностью: “Это не
пьеса за или против войны, но пьеса, написанная в преддверии войны” (с. 111). Опубликуют ее только в 1600 году, сильно сократив и вырезав появление Хора, упоминания об Эссексе, Ирландии, Шотландии, тайном сговоре государства и
церкви.
В “Весне” рассказано о том, как строился “Глобус”, как по
приказу властей сжигали книги сатирической направленности (начиная с книги юриста Джона Хейворда “Первая часть
жизни и царствования короля Генриха IV” (John Haywards’s
“The First Part of the Life and Reign of King Henry IV”), которая
могла быть столь важной для Шекспира). Подробно — о пьесе “Юлий Цезарь”, написанной для открытия “Глобуса”, желании драматурга столкнуть две традиции (древнеримскую и
елизаветинскую), подчеркнув их различия.
Летом (вернее, весной, но рассказано об этом уже в части
“Лето”) выходит пиратское издание Уильяма Джаггарда — поэтический сборник “Страстный пилигрим” под именем Уильяма Шекспира, хотя произведения принадлежали разным авторам. Сам драматург, закончив комедию “Как вам это
понравится” (“самая современная пьеса Шекспира” (c. 236)),
отправляется в Стратфорд решать дела, связанные с семейным наследством и фамильным гербом.
Осенью немилость королевы по отношению к самовольно
оставившему Ирландию графу Эссексу возрастает. Шекспир
изучает эссе Монтеня, вышедшие в английском переводе, эссе Уильяма Корнуоллиса — одного из первых подражателей
Монтеня в Англии. Идет работа над “Гамлетом”. “До 1599 года жанр трагедии был ему скорее чужд, — исключение составляет лишь ‘Тит Андроник’, ранняя трагедия мести, и сонетная трагедия ‘Ромео и Джульетта’ (обе были горячо приняты
зрителем); однако ни одна из них так и не приблизила Шекспира к пониманию этого жанра” (с. 325—326). Эссе подсказало драматургу путь развития трагедии через внутренний конфликт и жанр монолога.
В рассказе о “Гамлете” и далее в эпилоге Шапиро виртуозно переплетает все нити, за которыми мы следили прежде.
Характеризуя работу Шекспира над второй редакцией “Гамлета” (внесено около тысячи изменений), Шапиро вспоминает разборку “Театра”, его деревянного каркаса: “...разобрав

[208]

Шекспир

ИЛ 7/2023

по составляющим старый остов пьесы, он целиком собрал
пьесу заново” (с. 314).
Кроме того, в эпилоге подведены итоги. Очевидно, что
1599 год был насыщенным и тяжелым. Шекспиру (и его зрителям) не оставалось ничего, кроме как переживать и осмыслять такие события, как “Невидимая армада” (так назвали панику из-за предполагаемого приближения испанской
армады — тревоги не меньшей, чем во время реального кризиса 1588 года), неудачная ирландская компания, цензурные
запреты и сожжение книг, запрет на свободу слова для проповедников и ограничения для остальных. За пределами книги — ибо это уже будущее — восстание Эссекса и его казнь (в
Пепельную среду 1601 года), смерть Елизаветы и восшествие
на престол Якова. За пределами жизни Шекспира — гражданская война, казнь сына и наследника Якова Карла I, закрытие
лондонских театров по указу пуритан...
Традиция минибиографий, безусловно, продуктивна. Минибиография расширяет возможности традиционной биографии (“от колыбели до могилы”), позволяет внимательно
вчитаться в “жизнь и творчество” в пределах крупного плана,
предоставляемого форматом одного года. Важно не делать
рассматриваемый год решающим, не усматривать в нем все
“концы и начала”, а оставлять его одним из многих в чреде
лет — тоже по-своему много чего определяющих, много к чему ведущих. Придут новые исследователи — напишут новые
книги — в целом получится более пристальная работа, чем в
формате одной традиционной биографии.
Привлекательны наследование традиции исторических
романов Вальтера Скотта, двойной взгляд (изнутри и с позиции сегодняшнего дня), мастерский показ политической, социальной, литературной, бытовой сфер жизни. Шапиро удается не мелодраматический, а исследовательский подход,
скажем, он имеет в виду палимпсест, говоря о закрашивании
католических фресок в церкви и часовне Стратфорда: когда
краску снимут, появятся фрески. Важно, что их не отбили —
не уничтожили, более того, кое-где их можно было различить
(они проглядывали), что эмблематично само по себе.
Интересна работа с вариантами и прочтениями. Выразительный пример — две версии сонета “Когда она клянется, что
верна”. Точная и лаконичная правка, внесенная Шекспиром в
издание 1609 года, кардинально меняет суть любовной ситуации в сборнике “Страстный пилигрим”. Там, где перед нами
был обман: “Когда она клянется, что верна, / Я верю ей, хоть
знаю — ложно это...” (с. 216). Во втором варианте (сонет 138) —
благословенная игра, высшая правда, доступная лишь влюб-

ленным, суть которой оба участника понимают и принимают:
“Доверьем мнимым держится любовь, / А старость, полюбив,
стыдится лет. / Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне, / И, кажется, довольны мы вполне!” (перевод С. Маршака; c. 218).
Читая англоязычные рецензии, обращаешь внимание на
один откровенный упрек: Шапиро повторяет известную историю о том, что сторонники Эссекса накануне восстания,
дабы прибавить себе сил, заказали Слугам лорда-камергера
шекспировский спектакль о свержении короля. Майкл Добсон напоминает о статье в “Лондонском книжном обозрении” от 10 июля 2003 года, где Блэр Уорден (Blair Worden, р.
1945, историк, один из ведущих авторитетов в области периода гражданской войны в Англии и отношений между литературой и историей в ранний современный период) указывал
на то, что это была не шекспировская пьеса, а упомянутая
драматизация по уже упомянутой книге Джона Хейворда1.
Книга, опубликованная в феврале 1599 года, начиналась с
правления Ричарда II. К началу лета тысяча экземпляров была распродана — напечатали второе издание (еще 1500 экземпляров). В начале июня они уже горели2.
Не могу не отметить качество перевода и “постскриптум
переводчика”, а по сути — исследовательскую статью Елены
Луценко, кандидата филологических наук, доцента кафедры
истории и теории литературы РАНХиГС.

1. См.: Blair Worden. Which Play Was Performed at the Globe Theatre on 7
February 1601? // London Review of Books. Vol. 25. No. 13. 10 July 2003. URL:
https://www.lrb.co.uk/the-paper/v25/n13/blair-worden/which-play-was-performed-at-the-globe-theatre-on-7-february-1601 (дата обращения: 25.01.2023).
Текст: электронный.
2. См. там же.

[209]
ИЛ 7/2023

“Россия—Лузофония”
[210]
ИЛ 7/2023

Инна Мусина
Говорить и читать
на одном языке
О Школе молодого переводчика “Россия—Лузофония” в
Библиотеке иностранной литературы

Нет одного португальского языка, есть
множество португальских языков.

Жозе Сарамаго

В год своего столетия Библиотека иностранной литературы
им. М. И. Рудомино запустила специальный проект под названием “Мировая билингвальная библиотека современной литературы”. Новый проект вышел основательным, разноплановым и получил поддержку Министерства культуры
Российской Федерации, что дало широкую свободу в воплощении всех творческих идей.
Всю “Мировую билингвальную библиотеку” можно разбить на несколько тематических составляющих — это и различные творческие конкурсы, и курсы повышения квалификации, и перевод иностранных произведений с последующей
публикацией, в том числе и в двуязычном формате. Мы хотели, чтобы проект получился настоящим, живым. А еще мы хотели показать молодежи, какая она, современная библиотека — наполненная интересными встречами и цифровыми
технологиями, продвигающая современных писателей и говорящая с молодыми людьми на одном языке. Мы запустили
целый ряд программ, “заточенных” именно под молодых специалистов. Одной из таких программ и стала Школа молодого переводчика.
2022 год вместил три сезона Школы. В первые два было
довольно просто и интуитивно понятно, как отразить в названии языковую пару, по которой будет вестись работа: “Россия — Беларусь” и “Россия — Сербия”. А вот третий, завер-

© Инна Мусина, 2023

[211]
ИЛ 7/2023

Инна Мусина. Говорить и читать на одном языке

шающий сезон мы решили посвятить португальскому языку,
на котором говорят целых девять стран. Это давно любимые
в России Бразилия и Португалия, братские Ангола и Мозамбик, островные Кабо-Верде и Сан-Томе и Принсипи, похожие по названию, но даже не соседние друг с другом ГвинеяБисау и Экваториальная Гвинея и диковинный Восточный
Тимор. Как тут выбрать одну-единственную страну? Кого указать в названии Школы?
На помощь нам пришел весьма непривычный для русского слуха термин — лузофония. Он объединяет все португалоязычное: страны, культуры, истории и, конечно же, людей.
Людей самых разных: тех, кто говорит на португальском с рождения, и тех, кто начал изучать этот язык самостоятельно
или в университете, и даже тех, кто еще ни слова не знает попортугальски, но уже безумно в него влюблен через ангольские танцы, бразильский футбол или португальскую кухню.
Так мы и окрестили нашу Школу — “Россия — Лузофония”.
Португальский язык в России явление все еще редкое, по
популярности он заметно уступает другим романским языкам
и особенно своему собрату — испанскому. Но в такой картине
есть свои плюсы: все португалисты друг друга отлично знают,
профессиональные достижения одного — гордость за общее
дело и радость для всех, а каждое тематическое мероприятие
сразу заносится в записные книжки и разносится по “сарафанному радио”.
Так у нас довольно быстро определился состав жюри и
лекторов Школы. К проекту с радостью присоединились многие именитые португалисты, переводчики с богатейшим
опытом работы: Мария Врагова, Мария Десятова (ПСТГУ),
Владимир Култыгин, Мария Мазняк (СПбГУ), Варвара Махортова (МГЛУ), Ольга Овчаренко (ИМЛИ РАН), Елена Тейтельбаум, Екатерина Хованович. Подключились и бразильские эксперты-русисты — Эрика Батиста, Габриеле Коста,
Жоау Медина, Суэллен Медина, Флавиа Стукки.
Местом проведения Школы решили сделать ответственное за “лузофонный профиль” подразделение Библиотеки —
Ибероамериканский культурный центр. И хотя ему всего три
года (почти два из которых пришлись на суровый для сектора культуры период ковидных дистантов), с задачей организовать и провести Школу Центр справился на “отлично”. Команда Татьяны Краузе, руководителя Центра, бережно
переняла вековые традиции Библиотеки, но слегка приправила их яркими красками и заразительными ритмами португалоязычных культур — беспроигрышный рецепт для любого
проекта!

[212]

“Россия—Лузофония”

ИЛ 7/2023

Участников Школы отбирали традиционным способом —
через конкурсный перевод на свой родной язык. Для участников из России мы выбрали два рассказа — “Капля дождя” ангольца Онджаки и “Духw” мозамбиканца Миа Коуты. Ребята
из португалоязычных стран переводили отрывок из романа
“Небесный почтальон Федя Булкин” российской писательницы Александры Николаенко.
По правилам проекта можно было отобрать лишь десять
лучших работ из России и еще десять — из португалоговорящих стран. И вот двадцать ребят и девушек, объединенных
любовью к своему родному языку, литературе и переводу, получили “путевку” в Москву на Школу молодого переводчика.
Волею судеб (и с легкой руки членов жюри) в итоговый список участников попали граждане трех лузофонных стран —
Анголы, Бразилии и Сан-Томе и Принсипи. Многие из них
оказались в России впервые, чем вызвали неподдельный восторг всех остальных: решиться приехать в северную страну,
да еще и в разгар ноябрьских холодов способен далеко не каждый южанин. Залы Библиотеки сразу же наполнились веселым гомоном: бразильское “ой женчи” вперемешку с классическим португальским “кому эшта”, ангольское звонкое “ше!”,
и где-то на фоне всего этого родное “здрасьте”. Португальский язык, рассеянный по всему земному шару, настолько отличается от региона к региону — по произношению отдельных звуков, интонациям, значению слов и грамматическим
конструкциям, что действительно можно подумать вслед за
Жозе Сарамаго, будто “нет одного португальского языка,
есть множество португальских языков”. Но мы справились!
Рабочая неделя в рамках Школы выдалась очень насыщенной. Старшее поколение португалистов охотно делилось советами, курьезными случаями, своими решениями как переварить сложные обороты и каверзные слова. Здесь никто не
устанавливал жесткие тематические рамки, никто не ограничивал полет фантазии. Шла работа “на земле” — все вместе
обсуждали заранее переведенный отрывок, и тут же начинались разговоры “о высоком” — миссии художественного перевода и самих переводчиков. Кто-то в переводчиках видел
строгих людей науки, кто-то — причудливых деятелей искусства, но все согласились, что переводчики, прежде всего, —
проводники в мир других культур и народов. Переводчик должен быть зорким сердцем и пытливым умом, уметь читать не
только между строк, но и в самой душе людей, даже если люди эти пишут справа налево, живут за экватором и ходят
вверх ногами — и все у них вообще не так, как у нас. Переводчик должен налаживать связи, строить “мосты” и доносить

[213]
ИЛ 7/2023

Инна Мусина. Говорить и читать на одном языке

одну простую истину — что во всем действительно важном
люди похожи, мы все любим жизнь, все переживаем за близких и все верим в лучшее. Культурные различия и национальная неповторимость — наше сокровище, но никак не причина
для споров.
Признание важности общечеловеческих ценностей стало
главным. Сделать так, чтобы каждый участник ощутил себя
частью общего культурного пространства, почувствовал себя
причастным к мировому литературному наследию. Посеять,
как завещал классик, разумное, доброе, вечное.
Один из девизов нашей Библиотеки иностранной литературы — “мы говорим с вами на одном языке”. С появлением
Школы молодого переводчика его можно дополнить — “мы
говорим и читаем с вами на одном языке”.

Онджаки
[214]
ИЛ 7/2023

Капля дождя
Рассказ
Перевод с португальского Марии Бондаревой
под редакцией Варвары Махортовой

“Россия—Лузофония”

К

АЖЕТСЯ, я никогда никому этого не говорил, разве
что Румине, но в моей голове всегда таилась мысль: у
прощаний есть свой запах. И это не запах чая с лемонграссом и не аромат цветов, когда они распускаются ранним
утром, а на листьях еще блестит роса. Нет. Прощания пахнут
дружбой, обратившейся в пепел. Не знаю толком, что бы это
могло значить, и знать не хочу. Да и вообще не люблю прощаться.
Однажды мы с ребятами из нашей компании без лишних
слов договорились встретиться у школы после обеда. Называлась наша школа в духе времени — “Юность в борьбе”. Бруну
и Клаудиу, как всегда, опаздывали. Девочки уже пришли, и
мы сидели на футбольном поле, глядя на почти пустую школу.
Со мной часто бывает так: смотрю на что-нибудь и представляю грустную музыку, как в кино, а потом мое воображение заполняет пустое пространство картинками из детства.
Вот прямо на этом поле начинается игра, и мяч летит как в

© 2009 Ondjaki
© Мария Бондарева. Перевод, 2023

[215]
ИЛ 7/2023

Онджаки. Капля дождя

сцене из фильма. Схожу как-нибудь к врачу: постоянно представляю все в замедленной съемке и стыжусь дать волю слезам рядом с друзьями. Так вот, я воображал, как в школу приходят учителя и дети, те, с кем я учился во втором и в третьем
классах. А потом мне вспомнился экзамен в четвертом классе и даже текст, который мне достался: “Ориана и рыба”. Но
тут кто-то хлопнул меня по плечу, все образы рассеялись, а в
мир вернулись его настоящие краски, громкие звуки и пыль в
придачу.
— Эй, ты вообще здесь?! — спросил кто-то.
Пришлось притвориться, что я все слышал, и проглотить
слезы. В школе не было ни души, и все мы молчали, думая об
одном и том же. Седьмой класс позади, и неизвестно, с кем
мы встретимся снова в следующем году. Экзамены прошли,
все получили хорошие отметки, и многие радовались летним
каникулам. Многие, но не я.
Меня позвали, пора идти. Все уже собрались. Мы договорились о встрече у школы, чтобы вместе пойти к учителям,
товарищу Анхелю и товарищу Марии. Воздух был насквозь
пропитан запахом прощания.
— Чувствуете, чем пахнет? — спросил я.
— От тебя, что ли, воняет? — пошутил Бруну.
Все рассмеялись. И я тоже. Прикрывшись этим смехом, я
разглядывал моих однокашников. Многих я знал еще с начальной школы. Хорошие были времена. Одни приносили с
собой обед, другие — нет, у кого-то был мячик и красивые машинки, у других — нет; но все мы носили одинаковую синюю
форму, и на большой перемене школа превращалась в синее
море детей, жаждущих взять все от двадцати минут безудержной свободы. Астматики, такие как я, запыхавшись, прибегут
обратно в класс, раскашляются, нас отругает учительница
Берта. А на следующий день все по новой.
Мы подошли к дому учителей. На Анхеле вместо привычной формы были узкие джинсы и рубашка вроде гуаяберы.
Мария накрасилась ярче обычного, даже слишком ярко, но
мне не хотелось, чтобы кто-то шутил по этому поводу, ведь в
ее взгляде читалось простое желание выглядеть красиво и
скрыть свою грусть.
— Вы прекрасно выглядите, — сказала ей Петра. Другие девочки кивнули в знак согласия. Я тоже. Бруну ухмыльнулся,
но все-таки сдержался, не засмеялся и не съязвил.
Вечер был очень даже хорош. Маленькую квартирку учителей наполняли желто-каштановые лучи солнца. Нас угостили чаем, некрепким, но сладким, приготовленным с любовью. Ни наши учителя, ни мы долго не могли найти слов.

[216]
ИЛ 7/2023

Потом Анхель в не самых простых выражениях объяснил
нам, что их миссия в Анголе завершена, и скоро они возвращаются на Кубу.
Бруну почесывал шею и смотрел в окно, завороженный
оранжевым солнцем. И я, и девочки заметили, как Мария тихонько плачет на кухне. Мы сами едва сдерживали слезы. Анхель продолжал говорить и, сам того не зная, сказал вещи, которые нас очень тронули. Когда люди прощаются, нежность,
радость, светлая печаль и слезы сменяют друг друга, и мы,
школьники, не знали, как уместить все эти чувства в своих
сердцах.
Румина достала из рюкзака большую банку клубничного
варенья. И тут Анхель словно потерял дар речи. Мы знали,
что учителям понравится этот прощальный подарок. Мама
Румины просто, но красиво его завернула, и только крышка
выдавала, что это домашнее варенье. Самое вкусное. Руки Марии дрожали, когда она приобняла мужа, и этим жестом они
будто обнимали всех своих учеников в Анголе.
Когда мы спустились, солнце уже зашло за горизонт, попрощавшись с землей. Небо решило, что ему пора окраситься в темный цвет, и только вдали за облаками виднелись последние всполохи заката.
Наверху у окна Анхель, обнимая Марию за плечи, целовал
ее в щеку, чтобы она не плакала.
Одинокая капля дождя упала мне на макушку. В тот день
мы видели наших кубинских учителей в последний раз.

Carte blanche

Геннадий Евграфов
Эрих Мария Ремарк
Время любить и время умирать
Любовь — это высшая гармония, созвучие умов и сердец, рожденное плотью.

Эрих Мария Ремарк
Из “Дневника ”
Он был убит в октябре 1918 года, в один
из тех дней, когда на всем фронте было
так тихо и спокойно, что военные сводки состояли из одной только фразы: “На
Западном фронте без перемен”.

Эрих Мария Ремарк
На Западном фронте без перемен

“Земную жизнь пройдя до половины...”
Человеку свойственно подводить итоги. Особенно, если ему
за пятьдесят. И прежде всего писателю, по составу души и
крови склонному к рефлексии и самоанализу. Тем более такому, как Эрих Мария Ремарк, автору прославленных романов
“На Западном фронте без перемен”, “Три товарища”, “Триумфальная арка”, романов, в которых повествовалось об ужасах
войны, о верной мужской дружбе и трагедии любви...
Он вступал в тот возраст, когда позади уже было больше,
чем впереди. Он возвращался с “ярмарки” и по дороге хотел
понять, от чего ушел и к чему пришел. Он был богат, известен
и знаменит. Его книги издавались миллионными тиражами
во всем мире, каждый новый роман вне зависимости от того,
хвалили его или ругали, становился не только литературным — мировым событием. У него было много друзей, его любили женщины, а он не чувствовал себя спокойным и счастливым. И по-прежнему, как и в молодые годы, был один, как
всегда — одинок, и от этого щемило сердце и саднило душу.

© Геннадий Евграфов, 2023

[217]
ИЛ 7/2023

[218]

Carte blanche

ИЛ 7/2023

В Швейцарии, в Понто-Ронко, в доме, который он купил
двадцать лет назад, еще до прихода к власти на его родине нацистов, и который станет на долгое время его единственным
убежищем в этом давно ставшем сумасшедшим и опасным мире, Ремарк, “склонившись над своим прошлым”, заносит в дневник мысли и чувства, которые непрестанно мучили его все последние годы. Это был и беспощадный суд над самим собой —
он судил себя как писателя и как человека. 15 августа 1950 года
он записывает в дневнике: “Две вещи в моей жизни — казаться,
вернее, желать казаться лучше, чем ты есть на самом деле, и
почти ‘morbid dependecy in love’1 вкупе с чрезмерной чувствительностью, актерством, стремлением пустить пыль в глаза,
быть светским человеком, кавалером, homme а femme2 а также
ощущение, что ты плутоват и нескромен из-за желания прихвастнуть и что ты действительно таков; что никуда не годишься
как писатель и что однажды тебя разоблачат, — всему этому (и
многому другому) есть причина — мое детство. Первые три года, до смерти брата Тео. Слова матери о том, что я был очень
ласковым ребенком, но меня обошли вниманием из-за того, что
брат ‘умер через три года’. Отсюда: 1. Неуверенность, одиночество, уязвленное самолюбие и т. д.; 2. Ощущение, что я не
‘lovable’3 А потому желание быть другим, а не собой, чтобы
стать ‘lovable’. И то, что соединяет обделенность любовью с
одиночеством, миробоязнью, хаосом, безутешностью, сознанием бессмысленности существования — чрезмерная гиперболизация любви, которая всем этим не является, в которой все это
растворяется и с потерей которой все опять тебе грозит: миробоязнь, хаос, бессмысленность бытия. Как следствие, привязанность к этому чувству, постоянные попытки вернуть утраченное, все, что выглядит скверным мазохизмом, — извинения
за поступки других, нарастающий отказ от себя и в результате
неизбежная потеря другого человека... Моя критикомания —
элемент невроза. Антипатия к людям. Сарказм... Колебания в
принятии решений — из-за общей неуверенности в себе”.
Через три дня — новый виток, появляется другая запись. Теперь он исследует свою зависимость от пристрастия к алкоголю,
от любви к женщине: “Годы пьянства, преднамеренная гульба
после первой книги... Пил, чтобы быть ‘не собой’... считал, что
пью не с горя, а от наслаждения жизнью, — да, но чтобы как бы
витать над ней и — над собой. Не углубляя себя жизнью... Нежела-

1. Болезненная зависимость от любви (англ.).
2. Дамским угодником (фр.).
3. Милый, привлекательный (англ.).

Любовь и слава
Он прославился стремительно и мгновенно только лишь после
четвертого по счету написанного романа “На Западном фронте
без перемен”, вышедшего в свет в 1929 году, буквально испытав
на себе, что такое проснуться знаменитым. Жесткая и жестокая, не оставляющая иллюзий книга о войне, напрочь лишенная героического и националистического пафоса, всколыхнула
не только послевоенную Германию — всю Европу. Он рассказал
о войне такой, какой она была, о войне, несущей боль, страдания и смерть, уничтожающей в человеке человеческое. Все высокие слова — “долг”, “патриотизм”, “служение родине” — были
ложью, враньем, лозунгами, под которыми тысячи и тысячи
людей посылали умирать. Война была и всегда будет преступлением, злом, какими бы словами ни прикрывались те, кто отправил его героев кормить своими телами вшей на передовой,
мерзнуть в драных шинелях в наспех вырытых траншеях, вжиматься от каждого разрыва снаряда в мерзлую, ледяную землю,
ежеминутно испытывая животный страх смерти. Единственное, что могло противостоять этому ежедневному хаосу, —

[219]
ИЛ 7/2023

Геннадий Евграфов. Эрих Мария Ремарк. Время любить и время умирать

ние трудиться; такое частое. Разрыв между вдохновением и исполнением. Неестественное протрезвление... Порой худосочное, стесняющее унижение. Чувство импотенции, боязнь импотенции в сексе. Похоть поэтому оборачивается честолюбием и
желанием работать”. И затем, ниже, испытывая неизбывное
чувство вины перед родными, задает беспощадные вопросы самому себе, на которые сам же и отвечает жестко и откровенно:
“Что дал ты, любвеобильный и щедрый, своей семье?.. Ты стыдился своих близких... И мало заботился о них”.
Чувство вины мучило, как зубная боль, и не давало покоя ни
днем ни ночью, депрессия, как любящая женщина, прочно держала в своих цепких объятьях — прошлое нельзя было исправить, будущее — предвидеть, настоящее — принять. Настоящее,
правда, можно было изменить — но на это у него уже не хватало
сил. Часами он беседовал с жившей неподалеку Карен Хорни,
известным психоаналитиком, почти каждое лето после войны
снимающей дачу неподалеку от Порто-Ронко. Она часто приезжала разделить его одиночество. Карен влюблена в него, она
помогает ему выбраться из душевного психологического тупика, посмотреть на себя, на отношения с другими людьми, на
свою зависимость от алкоголя, от женщин, в которых он был
влюблен, со стороны. Отстраненно — на все свои жизненные
удачи и неудачи...

[220]

Carte blanche

ИЛ 7/2023

окопное братство. И он написал об этом — ужасу войны противостояла верная фронтовая дружба. И еще он первый написал
о том, что по ту сторону фронта были такие же люди, как и его
герои Мюллер, Кропп, Кеммерих. “Врагам” было также больно
и страшно умирать и убивать себе подобных, тех же “мюллеров”, “кроппов” и “кеммерихов”.
Роман ругали слева, роман поносили справа. В Германии
нацисты заявили, что своей книгой Ремарк “нанес пощечину
всем немецким фронтовикам”. В Австрии военное министерство не разрешило приобретать книгу солдатским библиотекам. Муссолини запретил ее распространение в Италии. Разнузданная брань и идиотские запреты привели к еще большей
популярности романа, сделали его имя известным, роман —
знаменитым. Он начал понимать, что такое успех и слава.
Книгу издавали и переиздавали, к 1932 году ее перевели на
двадцать девять языков, тираж достиг нескольких миллионов
экземпляров. Вместе с тиражами росли гонорары, но разбогател он и почувствовал себя независимым только тогда, когда за право на экранизацию ему заплатили сто тысяч долларов — огромную по тем временам сумму.
К славе, как и к неожиданно нахлынувшему на него богатству, он отнесся спокойно и довольно-таки хладнокровно. Конечно же, слава приятно щекотала самолюбие, а пришедшие
за нею деньги помогли бросить журналистскую поденщину и
целиком отдаться творчеству. Единственное, что выбивало
из колеи, — отношения с Юттой...
С Ильзой Юттой Цамбоной он познакомился в Ганновере
в пору своей молодости и безвестности. Сотрудник рекламного издания “Эхо Континенталь”, иногда публиковавший рецензии, заметки и новеллы в газетах и журналах, искал любовь в Англии и Бельгии, на Балканах и Апеннинах, а нашел,
как это часто бывает, в нескольких шагах от дома. Двадцатидвухлетняя актриса подрабатывала в соседнем заведении —
пела и танцевала перед сытыми бюргерами. Знакомство было
случайным: как всегда, перед сном, он зашел чего-нибудь выпить, она оказалась рядом, отдыхала после работы у стойки
бара. Они разговорились, он угостил ее своим любимым коктейлем “Баккарди” и предложил проводить домой. Она согласилась...
Он всегда любил красоту, Ютта была ее воплощением,
она как будто сошла с картин старых немецких мастеров —
под внешней холодностью чувствовалась жгучая эротичность. Он любил ее молодое тело, он любил ее тогда еще неиспорченную душу, он любил ее миндалевидные глаза, чуть
тронутые помадой губы, ее мягкий, завораживающий голос —

Он не рассказывал о своей жизни Карен, он исповедовался.
Она слушала внимательно, не перебивая, лишь изредка, всегда
уместно, вставляя нужное, подходящее моменту слово, фразу.
Карен была больше женщиной, чем психоаналитиком. Она любила этого еще не старого, но смертельно уставшего, много пережившего и много повидавшего на своем веку человека. И чтобы облегчить его мучения и страдания, ненавязчиво, умно и
мягко просила еще и еще, давая ему возможность выговориться, выплеснуть то, что не легло на бумагу...

Жизнь с Юттой продолжалась вплоть до 1930 года. В 30м
семейная лодка наскочила на очередной риф и разбилась.
Оба вывались из лодки, он начал “плыть” без нее, она не смогла... Понять женщину иногда бывает труднее, чем Шопенгауэра. После развода, потеряв Ремарка-мужа, Ютта не захотела
терять Ремарка — мужчину, покровителя и друга. Она ревновала его к другим, прибегала к уловкам — упрекала, что он покинул ее, взывала к его совести, просила помочь. Она вела себя, как капризный ребенок, не привыкший уступать ни в чем,
привыкший добиваться своего любой ценой. Он старался закрывать на это глаза, но ее поведение порой вызывало у него
чувство горечи и досады. Он не испытывал чувства вины, но
продолжал оказывать ей всяческую поддержку. Он только
просил ее не вмешиваться в его личную жизнь...

[221]
ИЛ 7/2023

Геннадий Евграфов. Эрих Мария Ремарк. Время любить и время умирать

он любил в ней все. 14 октября 1925 года они уехали в Берлин
и там поженились. Но совместная жизнь была далека от идиллии — она ему изменяла. Он терпел, лишь бы она была с ним,
он был привязан к ней, как верный пес к своему хозяину, и
прощал ей все. Потом зависимость ослабла — у него тоже стали появляться влюбленности на стороне.
Брак был для него способом “бросить вызов безумствам
бытия”, стремлением уберечь любимую женщину от всего
“мерзкого и безобразного”, чем так перенасыщен мир. И еще
он хотел упорядочить и свою жизнь, жизнь свободного, одинокого мужчины, внести в нее смысл и гармонию. Он старался за себя и за нее, но у него не получилось. Но даже спустя несколько лет, когда брак распадется, он не отступит от своего
обета ни на шаг — защищать и оберегать Ютту в этом безумном и неустроенном мире. Он не только будет помогать ей
чем может — деньгами, письмами, советами, но и спасет от
гибели — в 1938 году женится на ней второй раз, чтобы ее не
могли выслать из Швейцарии обратно в Германию. Он не
мог поступить иначе с той, которую когда-то любил самой
сильной — первой любовью...

О Марлен!
[222]

Carte blanche

ИЛ 7/2023

Нацисты взяли власть в Германии, как площадную уличную девку, валявшуюся в пыли, в январе 1933 года. В феврале загорелся
рейхстаг, вину свалили на коммунистов, и это позволило открыть “охоту на ведьм” — на всех, кто инако мыслил, по-другому
чувствовал. Начались аресты, допросы, пытки. Многие известные немцы спешно уезжали кто куда. За день до марша штурмовиков, приветствовавших в едином порыве своего фюрера, он
успел пересечь немецко-швейцарскую границу. Еще год назад он
приобрел дом в одном из красивейших мест “итальянской
Швейцарии” — Порто-Ронко. Он понимал, что у нацистов были
не только “длинные ножи”, которыми они расправлялись с евреями, но и “длинная память” о собственных неугодных гражданах, и нисколько не сомневался, что они не забудут и про него,
написавшего самое антивоенное произведение 20-х годов. И он
не ошибся. Наци, не сумев уничтожить его, решили предать огню его роман. Вместе с романами Цвейга и Фейхтвангера, политическими и экономическими сочинениями Маркса и Энгельса,
исследованиями по философии и психологии Эйнштейна и
Фрейда. В мае огромный костер взвился над Берлином. В огонь,
пылавший над городом несколько дней, бросали книги коммунистов и некоммунистов, евреев и неевреев, немцев и всех тех,
кто придерживался антифашистских взглядов. Он пережил эту
чудовищную варварскую экзекуцию. Он не разделял взгляды
многих своих соотечественников, чьи книги были преданы огню, но он не мог не отметить, что все-таки попал в недурную
компанию. За свои произведения он боялся меньше всего. В
конце концов, по приказу колченогого гауляйтера могли сжечь
все его книги, изданные на родине, но они не могли уничтожить
ни один из его романов, которые были переведены и изданы по
всему миру и жили своей, отдельной, независимой не только от
воли Геббельса, но и от его, авторской, воли жизнью. Его тревожило другое. Слова Гейне “там, где жгут книги, со временем сожгут и людей” могли стать пророческими. Но как бы тревожно
ни было на душе, он не мог не отдать должное новому немецкому юмору — день уничтожения человеческой мысли, заключенной в кожаных и иных переплетах, был объявлен торжественным днем и назывался “Праздником костра”...
Германия все больше и больше погружалась в коричневое безумие, вся Европа переживала кризис, все жили ощущением неминуемой войны. Его все чаще и чаще одолевала тоска, он много
думал о неумолимом беге времени, о смерти, о тщетности всех
человеческих усилий. Из этого состояния его вытащила Марлен.
На долгие годы она станет его болью, его горечью и печалью...

О Марлен! Когда он вспоминал о ней, он всегда задавал себе
одни и те же вопросы: кто может объяснить человеку, что такое
судьба, случай, рок? Кто ведет его по океану, называемому жизнью? И кто сумеет ему объяснить, почему он оказался именно в
тот сентябрьский день 1937 года в Венеции, на пляже в Лидо, и
почему она читала именно его любимого Рильке? Он не смог
скрыть своего удивления — актриса, пусть и Дитрих, читает не
кого-нибудь, а одного из самых сложных европейских поэтов
ХХ века? А она, закрыв изящно изданный томик, поблескивая
на солнце черными очками, потянулась к нему и наизусть продекламировала “Пантеру”:

[223]
ИЛ 7/2023

Ее глаза усталые не в силах
Смотреть, как прутья рассекают свет, —
Кругом стена из прутьев опостылых,
За тысячами прутьев — мира нет.
Переступая мягко и упруго,
В пространстве узком мечется она —
Танцует сила посредине круга,
В котором воля заворожена.

И еще она читала ему “Детство”, “Леду” и “Осенний день”,
но он и слышал и не слышал ее — в ушах стояло только одно:
“за тысячами прутьев — мира нет”.
Он был удивлен, растерян, смущен. Это было началом их нелегкой любви, любви-притяжения, любви-отталкивания, которая длилась долгие годы. С этого дня он стал называть ее Пумой.
Они то встречались, то расставались, жили то в Европе, то в
Штатах, и у него, и у нее были связи на стороне, но их все равно
тянуло друг к другу. В Венеции он украл ее у американского режиссера фон Штеренберга и увез в Париж. В Париже был карнавал любви, блаженства и счастья. Они везде появлялись вместе —
знаменитый писатель и известная актриса часами просиживали
в кафе-шантанах, шлялись по кабаре, таскались по ночным клубам и были постоянными героями светских новостей — Париж
оставался Парижем и жил своей особенной жизнью, несмотря
на то, что в воздухе пахло грозой. Он научил ее разбираться в

1. Перевод Е. Витковского.

Геннадий Евграфов. Эрих Мария Ремарк. Время любить и время умирать

И лишь порой поднимется несмело
Над глазом пленка тонкая, тогда
Внезапно тишина пронзает тело
1
И гаснет в сердце без следа .

[224]

Carte blanche

ИЛ 7/2023

марках вин, она пыталась приучить его к мысли, что он у нее не
один. Он страдал и терпел, как терпел и страдал когда-то с Юттой. И ничего не мог поделать ни с собой, ни с Марлен.
Они полюбили гулять вместе по парижским бульварам, он
покупал ей роскошные букеты роз, наслаждался их чувственным
ароматом, ощущал себя свободным и счастливым — самая красивая женщина в мире в самом красивом городе мира принадлежала ему. Пусть не навсегда и не насовсем, но принадлежала. И он
был счастлив, как ребенок. Временами казалось, что обретенному счастью не будет конца. Ночи были нежны и коротки, они не
могли оторваться друг от друга, дни тянулись долго и медленно
и были заполнены приятной никчемной суетой.
Когда упоение прошло, они начали ссориться. Так, по мелочам, пустячным поводам. Его все это начало раздражать, жизнь
вдвоем не получалась, да и не могла получиться, он это понимал,
но от этого легче не становилось. Однажды он собрался с силами,
собрал вещи и уехал к себе, в Порто-Ронко, ему не терпелось написать книгу о любви в Париже, о любви трагической и безысходной. Она села на пароход и отправилась в Голливуд, продюсер
Джо Пастернак пригласил ее сниматься в очередном фильме.
Весной 1938 года его лишили немецкого гражданства. Гестапо официально уведомляло рейхсфюрера СС: “При поддержке
еврейской ульштейновской1 прессы Эрих Ремарк годами самым
низким и подлым образом глумился над памятью о павших в мировой войне и уже тем самым поставил себя вне сообщества, называемого немецким народом”. Гиммлер передал мнение могущественной тайной полиции в Министерство иностранных дел.
Заодно лишили немецкого гражданства и Ютту, как его жену. Но
за год до этого они приобрели панамские паспорта и могли свободно разъезжать по всему миру. Кроме того, состоятельных
эмигрантов швейцарское правительство немцам не выдавало.
Накануне 1939го — он отправил Марлен телеграмму: “Дивным был старый год, дивным будет и новый. Веселись, Пума, и
ничего не бойся. Счастье улыбается бесстрашным. Радуй меня
по-прежнему. Равик”.
Но выносить одиночество без Марлен, его Марлен, становилось все труднее и труднее, и в марте он бежит в Америку. Бежит
не от войны, вот-вот готовой вспыхнуть в Европе, бежит к Пуме,
без которой больше не может прожить и дня. Через Лозанну,
Париж, через океан, Нью-Йорк и Чикаго — в Лос-Анджелес, в
Голливуд, где его ждет встреча с любимой женщиной.

1. Впервые роман “На Западном фронте без перемен” вышел в издательском концерне “Ульштейн”.

В Америке все только и говорили о лучшем романе Ремарка — романе с Марлен. Они встретились — то, что их разъединяло, растворилось, ушло, как будто и не было, — и поселились в Беверли-Хиллз. Она снималась в кино, он дописывал
историю любви врача-эмигранта Равика и певицы Жоан Маду. Ни для кого не было секретом, кто скрывался за главными
героями. “Триумфальную арку” он посвятит Марлен Дитрих
и поставит точку, когда закончится их любовь.
В жизни Марлен появится Жан Габен, Ремарк же в последний день 1940 года познакомится с Наташей Палей...

[225]
ИЛ 7/2023

Любить по-русски

Эта русская с неспокойной и мятущейся душой и бледным
аристократическим лицом сумела вытеснить из его жизни
Пуму. Ему казалось, что это невозможно, что Пума, какая бы
она ни была, что бы между ними ни происходило, что бы ни
разъединяло — это навсегда. После встречи с Наташей у него
возникло ощущение, что можно влюбиться и после Пумы. В
январе ощущение стало уверенностью и совсем скоро чувством. Наташа отвечала ему взаимностью...
Ей было тридцать пять лет, она происходила из дома Романовых, ее отец был родным братом русского царя Александра III. Ему она напоминала мальчишку, озорного сорванца,
хотя была замужем второй раз и второй раз неудачно — муж
больше внимания уделял мужчинам, чем ей. Она страдала, но
терпела, вечная черта русских женщин, но в отношении Наташи он ошибся — она терпела до поры до времени, потом от
мужа ушла. В 30е — она была известна как манекенщица и актриса, снялась в нескольких французских фильмах с Морисом Шевалье и Кери Грантом. Как и Марлен, была интеллектуалкой, много читала, дружила с Жаном Кокто и Антуаном
де Сент-Экзюпери. Он был пленен ею — ее точеной фигуркой, ее серыми глазами, ее мягкой грациозной походкой. Его
всегда тянуло к женщинам кошачей породы, русская была
“кошкой” с головы до ног. В дневник он записал: “Красивое,

Геннадий Евграфов. Эрих Мария Ремарк. Время любить и время умирать

Карен становится частым гостем в Порто-Ронко, но она чувствует, что уже ничем не может помочь ему. Все мысли его о другой женщине, с которой он разлучен, а он не может долго находиться в разлуке с той, которую любит. Он не может больше
поверять Карен свои тайны, он задыхается в Порто-Ронко, ему
тесно и душно, он рвется в Нью-Йорк, к Наташе. Умная, тонкая, все понимающая Карен даже не пытается его удержать...

[226]

Carte blanche

ИЛ 7/2023

чистое, сосредоточенное лицо, длинное тело — египетская
кошка”.
Легкий, поначалу ни к чему не обязывающий флирт —
встретились-разошлись, незначительные слова, так, ни о чем
и обо всем на свете, ухаживание на грани вот-вот готовое перейти границу, превратилось в сильное и глубокое чувство, и
их потянуло в объятия друг к другу...
В Америке ему все время было не по себе, он был угрюм, боли в сердце не давали покоя, он постоянно хватался за лекарства. В мае 1942го вместе с Лионом Фейхтвангером, Томасом
Манном, Францем Верфелем и другими видными немецкими
эмигрантами он подписал обращение к американским интеллектуалам с просьбой оказать помощь эмигрантам — бедным и
безвестным, влачившим в Америке жалкое существование. От
любой другой политической и общественной деятельности он
уклонялся, как уклонился от уговоров вице-президента США
Генри Уоллеса принять участие в пропагандистской работе против рейха. Он мог зависеть от своего ремесла, от любви к женщине, но не от политики. При всей своей нелюбви к фашизму,
которая прорывалась в его книгах, политикой предпочитал не
заниматься. Не участвовать значило быть независимым.
В Америке Наташа была для него “лучиком света среди кукол
и обезьян”, с которыми ему иногда приходилось общаться. Он
был романтик и никак не мог изжить этот романтизм. Но чувства эти всегда сдерживал, волю давал только в письмах и дневнике. Только там он мог написать: “Наташа, Твой голос был слышен по телефону так ясно, будто Ты находилась в соседней
комнате — еще тут, еще со мной, еще в моей голове. Я слегка
прикрываю уши, дабы продлить его звучание там, в моих мечтах, и вижу Твои серые, дивные, вопрошающие кошачьи глаза.
И я беру свое сердце, и бросаю его в ночь, и подхожу к окну, и
гляжу вниз на запретный город, и ощущаю на лице дыхание ветра, и вдруг снова и снова думаю о том, как это чудесно — жить и
быть в Твоих мыслях и Твоем сердце”. Только в дневнике и
письмах — в романах нет. В романах все было жестче и беспощадней, они были, как и сама жизнь, трагичны и печальны, его
герои страдали, мучились и умирали, но избегали высоких слов.
Себе он мог их позволить, они шли из самого сердца, он выплескивал, не боясь расплескать, то, что чувствовал, чем жил в ту
или иную минуту. Но своенравная неврастеническая Наташа показывала характер, и, как когда-то с Марлен, он часто ссорился
с нею, а, поссорившись, топил печаль и тоску в вине. И никогда
не был националистом. Еще до войны в одном из своих парижских интервью заявил: “Нет, я не еврей... Вопреки распространенному мнению, евреи в Германии были самыми истовыми

[227]
ИЛ 7/2023

Геннадий Евграфов. Эрих Мария Ремарк. Время любить и время умирать

патриотами... Для меня национальное чувство приемлемо, если
оно питает культуру и прогресс, а не отражает абсурдное представление о превосходстве над всеми народами”. Когда на его
родине вышел роман “На Западном фронте без перемен”, националисты обвиняли его в антипатриотизме и распространяли слухи, что он никакой не Ремарк, а Крамер, ну а кто такие
“крамеры”, известно всем — настоящий немец никогда бы не
мог написать роман “против немцев”.
Одновременно у него завязались отношения с Сандрой
Рамбо. Наташа ревновала, как может ревновать неистовая русская женская натура — устраивала сцены, плакала, обвиняла
его во всех грехах — она не хотела делить его ни с кем. Его продолжали мучить сильные боли в сердце, временами он испытывал ужасные головокружения, не знал, куда себя деть, пьянство и отношения с двумя женщинами заводили в тупик. Он не
мог писать, не мог заставить себя сесть за машинку — какое там
вдохновение! Наташа упрекала его в лени и пристрастии к алкоголю. Его мучило ничегонеделанье, но ему не писалось, и он
продолжал жить как жил.
Тем временем самая ужасная война подошла к своему логическому концу и закончилась тем, чем заканчиваются все войны, — победой одних и поражением других. В Москве торжествовали крушение Берлина, Европа постепенно приходила в
себя, но бывшие союзники продолжали побаиваться “дядюшки
Джо”. Он неожиданно ожил, воспрял духом, собрался с силами
и сел за стол, ему пришла идея написать “русскую книгу”. В 1945
он вставил чистый лист бумаги в машинку и вывел: “Время жить
и время умирать”.
Неожиданно в Нью-Йорке объявилась Марлен. Жизнь в
Париже с Габеном продолжалась недолго и разлетелась вдребезги, она вернулась в Штаты, хотела начать все с начала, но
ему это уже не было нужно. Они все же провели одну ночь
вместе, но он уже не был тем сходящим от нее с ума Равиком,
да и у нее, от той Пумы, которую он когда-то безумно любил,
мало что осталось. Они расстались разочарованные и недовольные друг другом — все разбилось, склеить осколки было
нечем. Он и до этой ночи — после того, что между ними было,
после того, что между ними стало, — понимал это. Уходя, поймал себя на мысли, что любит память о любимой женщине,
но не женщину, от которой когда-то сходил с ума.
Узнав о том, что случилось, Наташа устроила ему скандал,
сказала, что все, хватит, ей это надоело, она уходит... и осталась.
Его всегда восхищала непоследовательность женщин, Наташина непоследовательность умиляла. Роман с этой не вписывавшейся ни в какие рамки русской был мучителен, сладостен и

[228]
ИЛ 7/2023

прекрасен. Все его мысли, где бы он ни был, были о ней. Она похитила его свободу, она поработила все его существо. Так долго
продолжаться не могло, но освободиться от нее сразу и бесповоротно он не мог. Как и с Марлен, они жили то вместе, то порознь, то в Париже, то в Нью-Йорке, он изменял ей с другими
женщинами, но ни одна не могла вытеснить ее из его сердца.

Carte blanche

Тени в раю
Это удалось сделать только Полетт Годдар в апреле 1951го.
Все произошло, как в кино. Случайная встреча, обед в ресторане, она подарила ему свою фотографию. Один из вечеров
они провели вместе, она осталась у него. Он думал, что на одну ночь, а оказалось — на всю оставшуюся жизнь. Через несколько дней Полетт объявила: летим в Париж. Он сомневался и нашел предлог, чтобы уклониться. Он не знал, что будет
дальше, он не знал, как будет дальше, а она уже все взяла в
свои руки. В дневнике он назовет это “мягкой петлей”. “Мягкая петля” вяжет сильнее, чем жесткая, все развивалось столь
стремительно, что он, как всегда, нерешительный и колеблющийся, не мог противостоять ее напору и энергии, тем более
что все чаще и чаще ловил себя на мысли, что и не хочет. Полетт — “откровенный человек, от которого веет теплом”, записывает он в дневнике. Именно этого ему и не хватало все
последние годы. Ни Марлен, ни Наташа не сумели дать ему
то, что дала Полетт, — любви-тепла, любви-ласки, любви, обволакивающей, как мягкая воздушная паутина...
Ему уже было пятьдесят три, ей шел сорок второй год.
Свой путь к славе она проложила через сцену, танцевала в ревю, затем покорила Голливуд, снималась в великих фильмах
своего великого мужа Чарли Чаплина — “Новые времена” и
“Великий диктатор”. Расставшись с ним, уехала в Европу. Ее
считали одной из самых красивых актрис в мире. Он, уставший, опустошенный человек и знаменитый писатель, завоевал мир своими искренними, исповедальными, пронзительными книгами, которыми зачитывались на Западе и на
Востоке. Он не исключал, что у них все может получиться, но
продолжал сомневаться, избегал встреч, сознавая, что, если
потеряет ее, это будет одна из самых больших потерь в его
жизни, и ничего не мог с собой поделать.
Она приехала в Порто-Ронко в один из не по-августовски холодных дней того же заканчивавшегося лета 1951 года и осталась с ним навсегда. Лил проливной дождь, спускались сумерки,
в камине потрескивали дрова. Вокруг все исчезло, они были од-

ни в этом промокшем мире, пили его любимое французское вино, и ему никогда не было в жизни так хорошо, как сейчас...
Он и не предполагал, что счастье еще возможно. С Полетт ему
было хорошо. В ней не было эгоизма и требовательности Марлен, в ней не было неврастенической распущенности и несдержанности Наташи. Она терпеливо сносила все изъяны его трудного, нерешительного характера и не пыталась бороться с его
меланхолией и разъедающей душу рефлексией. С ней он переносил действительность легче, чем без нее. Его человеческая драма
завершалась тихо и мирно. Его любили, ценили, им искренне восхищались — что еще нужно было для семейного счастья?
Они прожили вместе почти двадцать лет. Он не утратил дара
творить, и что бы ни выходило из под его пера — “Искра жизни”,
“Ночь в Лиссабоне” или “Жизнь взаймы” — все продолжало пользоваться неизменным успехом.

[229]
ИЛ 7/2023

Почти все, кто писал, пытались дать жизни свое определение, всегда сравнивали ее с чем-то. Он не был исключением —
сравнивал жизнь с вином, что тоже не было ни исключением,
ни оригинальностью. Просто ему так хотелось, а он уже давно делал то, что ему хотелось.
В молодости жизнь была молодым “Божоле”. Бодрила,
пьянила и возбуждала. Пьешь взахлеб, быстро пьянеешь и не
обращаешь большого внимания ни на крепость, ни на собутыльников — сегодня одни, завтра другие.
В зрелые годы она напоминала ему “Кампари”. Горчила,
но отдавала сладостью, переливалась на солнце всеми красками. Еще наслаждаешься, но уже понимаешь, что наслаждаться осталось не так уж и долго. Поэтому наслаждение остро,
боишься не успеть. Пьешь быстро и помногу, но все равно не
успеваешь, все чаще и чаще накатывает похмелье, которое с
каждым днем становится все тяжелее и тяжелее.
В конце жизни жизнь была похожа на выдержанный коньяк, хороший старый “Мартель”. Вдыхаешь терпкий аромат,
пьешь медленно, глоточками, смакуешь, наслаждаешься вкусом, стараешься удержать привкус и продлить послевкусие, и
хочется еще и еще. А на донышке совсем ничего, но ты продолжаешь смаковать, стараясь растянуть, как можно дольше
то, что осталось, пьешь и все равно не пьянеешь...

1. Строка из стихотворения Рильке “Одна новинка, да, всего одна…”

Геннадий Евграфов. Эрих Мария Ремарк. Время любить и время умирать

“Жизнь — это жизнь... ”1

[230]
ИЛ 7/2023

В 1969 году у него стало резко сдавать сердце. Стенокардию
усугубляли приступы страха. Он боялся не своего земного исчезновения, а того, что стоит за ним. На ночном столике лежал том
Шекспира с закладкой на известном монологе Гамлета — акт
третий, сцена первая. Старик был прав: “Кто бы согласился /
Кряхтя под ношей жизненной плестись, / Когда бы неизвестность после смерти”. Действительно — “мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться”. Но он
понимал, что “плестись” дальше — зависит не от него, что дни
его сочтены, и, как всегда, подводил итоги.
Жизнь была прожита. Так или иначе, но прожита. И теперь стремительно уходила неизвестно куда и превращалась
в неизвестно что. Он брал у Всевышнего ОДНО, а возвращал
совершенно ДРУГОЕ. Но он сознавал, что это — един Закон
для всех. Единственное, что не давало ему покоя, — все ли он
сделал? Он постоянно мучил себя одним и тем же вопросом —
все ли ему удалось?
Его отец переплетал книги, он их писал. В этом он видел иронию судьбы. Отца интересовало, что снаружи, книга была для
него вещью, ее должно было приятно взять в руки. Для него книга была самой жизнью, на ее страницах любили и умирали, страдали и наслаждались, дружили и ненавидели.
Одну из своих книг он назвал “Жизнь взаймы”. Единственную пьесу — “Последняя остановка”. Ему вообще удавались названия — “Возлюби ближнего своего”, “Земля обетованная”,
“Черный обелиск”. Названия всегда выражали нечто большее, чем сами книги. Сейчас он думал о символичности названия романа, который написал десять лет назад. Все мы берем
жизнь взаймы. Но всегда и ко всем приходит время возвращения долгов. После тяжелых сердечных приступов, после тягостных болей в сердце, он отдавал себе отчет, что близится
его время...

Carte blanche

Ошибка Бога ?
Он понимал, что мир несовершенен, потому что несовершенен человек. Но так захотел Господь. Значит, для чего-то Ему
это было нужно. В конце концов, зачем создавать подобное
себе? По образу и подобию — да. Но всемогущим и совершенным — зачем? Не может же быть у Творца родного близнецабрата. Творец — один, потому он и Творец.
Но одна крамольная мысль не давала ему покоя. Он гнал
ее от себя, пытался думать о другом — ничего не помогало.
Она сверлила его мозг, причиняла физическую боль, он бо-

Конец пути
Он никогда не судил этот мир, он старался его понять, а понять — значит простить. В меру своих сил и способностей он
старался описать его и человека. Сделать это было чертовски
трудно — и мир, и человек были многолики, имели не одну
тысячу лиц, скрывали их под разными масками. Что-то ему
удалось, что-то нет. Что — пусть об этом рассуждают другие.
Он никогда не чувствовал себя демиургом, он был летописцем и свое писательское дело старался делать правдиво,
честно и объективно, в меру отпущенного ему таланта, — кроме умения владеть словом, он был таким же человеком, как и
все остальные, сотворенным из плоти и духа, легко впадающим в искушения и соблазны, подверженным пристрастиям
и гневу, сомневающимся и ошибающимся, больше порочным, нежели добродетельным — грешником, а не святым.

Геннадий Евграфов. Эрих Мария Ремарк. Время любить и время умирать

ялся поделиться ею с Полетт. Мысль — не есть ли человек
ошибка Бога? — пугала, Бог ошибаться не может. Тогда он
шел дальше — может быть, Всевышний сознательно позволил вкусить человеку плоды от древа познания добра и зла,
[231]
ведь не мог же ОН не знать, что змей будет искушать Еву? ИЛ 7/2023
Несовершенство человека — от свободы воли. Господь, создав человека несовершенным, переложил на его плечи тяжкую ношу — дал возможность выбирать, что делать: вершить
зло или творить добро, переступать существующий в нем изначально нравственный закон или нет. Поэтому он оставлял
мир таким же неустроенным и неблагополучным, каким и
пришел в него семьдесят лет назад. Конечно, многое изменилось вокруг, но человек остался человеком — праведником и грешником, гением и злодеем, героем и трусом. Способным на любовь и ненависть, на дружбу и предательство,
творящим и добро, и зло. Гертруда Стайн много лет назад
нашла точное определение для тех, кто уцелел в начале века
во всемирной мясорубке, для тех, кому повезло вернуться с
Первой мировой, — “потерянное поколение”. Он тогда написал об этом поколении роман “Три товарища”. Поколению надо было научиться выживать в мирной жизни. Локамп, Кестнер и Линц, герои его романа, сумели в ней
выжить, благодаря верной мужской дружбе, прошедшей испытания войной, и любовью к женщине — только это и помогает примириться со злом и несправедливостью жизни.
Именно эти ценности этого мира он как писатель и ценил
больше всего.

[232]
ИЛ 7/2023

Он хорошо знал, что, вырвавшись из одной ловушки, люди тотчас же попадают в другую. Путь человека — из небытия
в бытие, от надежды к отчаянию, от отчаяния к сопротивлению, от сопротивления к безысходности. Через заблуждения, искушения и соблазны — к раскаянию, от раскаяния к покаянию. Но будь ты самый отъявленный грешник или самый
праведный праведник, жизнь все равно всегда и для всех заканчивается одним и тем же — глубокой или неглубокой
ямой, а яма — всегда бездной, Вечностью без времени и воли.
Однако на своем пути человек встречается с любовью и красотой, которые примиряют его с миром и себе подобными.
Но только примиряют — отношения с миром и другими людьми можно выдержать только потому, что они не вечны, и, может быть, поэтому Господь даровал человеку смерть как завершающий драму жизни финал.

Carte blanche

Примирение
Он также знал, что самое трудное для человека — научиться
жить со своим прошлым. Прошлое не роман — его нельзя переписать. Переписать можно роман, но это уже будет другая
книга; как писатель он хорошо это понимал. Прошедшую
жизнь не вернешь, не перепишешь и не переделаешь. Ее можно принимать или не принимать, она все равно останется такой, какой была. Остается только одно — примириться со своим прошлым, каким бы оно ни было. Он примирился...
Постепенно он примирился и со своим настоящим, его
все меньше и меньше волновали мирские радости, он становился все более и более равнодушным к тому, что больше всего любил в жизни, — к творчеству, женщинам и вину.
Он находил утешение в том, что был любим, любил сам,
уцелел во всемирной бойне, писал, свидетельствуя о мире, —
для мира. Он объездил его вдоль и поперек, видел его несовершенство и восхищался его красотой. Наверное, мир не
был бы столь красив и прекрасен, если бы был совершенен.
Он считал, что ему повезло, он застал мир в его роковые минуты, он сумел запечатлеть эти минуты, выразить и красоту,
и несовершенство мира в слове. Может быть, поэтому его
книги читало и перечитывало уже не одно поколение. И теперь, в очередной раз подводя итоги, он мог, не покривив душой, сказать себе, что итоги, несмотря ни на что, были весьма и весьма утешительны. Да, он не раз заблуждался в своих
выводах и оценках, не раз совершал ошибки, но он сумел не
заблудиться в жизни, которая сейчас стремительно двигалась

к своему концу. И ему было не только с чем предстать перед
Всевышним, ему было и чем ответить перед Ним. Единственное, что нагоняло на него тоску, которую не могла развеять
даже Полетт, это что на этот раз он подводил окончательные
итоги.
В тот день, когда погиб герой его самого известного романа Пауль Боймер, в официальной сводке сообщалось: “На Западном фронте без перемен”. Интересно, что напишут, когда
умрет он...

Сквозь узкие врата...
...и в разворошенную землю, в обитом бархатом узком деревянном челне вплываешь в вечность, будь ты папа римский
или английская королева.
Писатель Ремарк умер в Лозанне 25 сентября 1970 года.
Рядом с ним была верная Полетт. На следующий день все газеты мира сообщили, что скончался автор самого антивоенного романа “На Западном фронте без перемен”... Сообщения были сухи и бесстрастны, как газетные листы, на
которых говорилось о его смерти. Мир продолжал жить своей жизнью — без перемен. Люди любили и ненавидели друг
друга, рожали и воспитывали детей. Кто-то сходил с ума и
прыгал с Бруклинского моста в черную воду Гудзона, кто-то
радовался безоблачному счастью. Писатели по-прежнему писали книги, режиссеры снимали кино и ставили спектакли.
Где-то воевали, где-то договаривались о мире. Одни немцы
стреляли на границе меж двумя государствами в других. Все
было как всегда — много лет назад его любимый Рильке в одном из стихотворений написал: “Жизнь — это жизнь”...
Панихиду отслужили в старой церкви в Порто-Ронко, на похоронах не было ни одного Schriftsteller1. Ни одного официального лица. Правда, соболезнование вдове выразил президент Федеративной Республики Германии Густав Хайнеманн.
Хорошо умирать сухой нежаркой осенью в тихой зеленой
Швейцарии под неугомонное пение птиц и мягкий шелест
листвы...

1. Писателя (нем.).

[233]
ИЛ 7/2023

NB

Михаил Любимов
[234]
ИЛ 7/2023

Памяти Джона Ле Карре
Смайли Майк — Смайли Дэвиду
“Уважаемый мистер Ле Карре! Сначала о себе. Мне 55 лет, в 1958
году окончил Московский институт международных отношений
и с тех пор находился на дипломатической службе (Лондон,
1961—1965, последний раз был советником в советском посольстве в Дании, 1976—1980)”. Далее я рассказал, что с 1980 года занимаюсь журналистикой и драматургией, поставил две пьесы, в частности одна о ЦРУ (“Убийство на экспорт”), но быстро взял
быка за рога. “Я беру на себя смелость направить Вам свой фарс
о шпионаже. Предлагаю соавторство в литературном переводе с
учетом вкусов британской и американской публики”. Деликатно
объяснил, что мое обращение продиктовано тем, что я поклонник творчества писателя и храню в своей библиотеке все его
книги, включая ранний прекрасный роман “Наивный и сентиментальный любовник”, увы, не имевший успеха. На дворе стояло лето 1989 года, самый разгар перестройки. Разумеется, в открытом письме я не написал, что являюсь полковником разведки
КГБ и даже курировал советский шпионаж в Великобритании. У
меня не было никаких сомнений, что кадровому сотруднику
контрразведки известны все мои деяния в туманном Альбионе, в
любом случае он может снять трубку и навести справки у бывших
коллег. Сейчас удивляюсь своей дерзости, даже наглости: шутка
ли, предложить маститому автору соавторство в сомнительной
пьесе?! Однако желание славы сильнее правил приличия. Это
письмо было направлено 20 июля 1989 года и получено адресатом 9 сентября того же года. Уже на следующий день Дэвид1 написал ответ. Почему так спешно? Был возмущен предложением
от какого-то незнакомца? Или наоборот: захлебнулся от счастья,
что заполучил такого соавтора? Не угадали, леди и джентльмены! Дэвид Корнуэлл принадлежал к исчезающей породе идеаль-

© Михаил Любимов, 2023
1. Ле Карре — псевдоним Дэвида Корнуэлла.

[235]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

ных английских джентльменов, предельно вежливых, пунктуальных, свято блюдущих свою и чужую честь. Именно по этой причине он первым делом указал на задержку с получением, а потому и с ответом: “Дорогой мистер Любимов, я не могу принять
Ваш проект, поскольку у меня полна моя собственная тарелка, да
и голова забита планами на годы”. Однако он не бросил бывшего
врага посреди дороги и утешил тем, что передал пьесу известным драматургам Алану Беннету и Майклу Фрейну. Последний
вскоре прислал мне по-английски изящный отказ: высоко оценил перевод фарса (именно перевод, а не саму пьесу), пожаловался, что десять лет пробивал на английскую сцену популярного советского драматурга Арбузова и что это безумно трудно. Короче,
поставил на моем творении крест. Впрочем, в отчаяние это меня
не повергло, я написал Ле Карре благодарственное письмо с наилучшими пожеланиями и углубился в чтение его последних романов. Особенно поразил меня своей искренностью автобиографический роман “Идеальный шпион”, где писатель беспощадно
выводит своего отца — мошенника и сумасброда и описывает
свою жизнь без матери, покинувшей семью, когда мальчику было всего пять лет. Это тяжелое детство, на мой взгляд, развило в
писателе сострадание к людям, ненависть к напыщенным бонзам и преступным олигархам. В 1989 году журнал “Огонек”, выходивший тиражом пять миллионов, три месяца печатал мой первый роман о советском разведчике в Англии “И ад следовал за
ним”. Об этой приятной сенсации я не преминул сообщить Джону Ле Карре, заодно поделившись своим восхищением его романом “Идеальный шпион”. Вскоре у меня завязались дружеские
отношения с английским журналистом и писателем Кристофером Роббинсом, вынашивающим планы сделать фильм о КГБ с
моим участием; он пригласил меня в Лондон и добился визы для
персоны нон грата. Как мне потом сообщил в письме Ле Карре,
он тоже содействовал получению для меня визы. В 2004 году Роббинс присутствовал на ужине по поводу моего 70летия, где среди гостей находились бывшие глава разведки КГБ Леонид Шебаршин и правая рука главы контрразведки КГБ Виталий
Бояров. Я в шутку представил Криса всем гостям как сотрудника
“Сикрет Интеллидженс Сервис”; присутствующие восприняли
это спокойно.
Крис организовал мою встречу с Ле Карре в Лондоне. Сначала мы заехали на такси за писателем в его дом в Хэмпстеде,
где я познакомился с самим Дэвидом и его очаровательной,
очень английской женой Джейн. Там мы выпили по бокалу
шампанского “Мумм” и в сугубо мужской компании отправились в знаменитый “Симпсон” на Стрэнде, где с утра до позднего вечера лучшие джентльмены Великобритании жуют не-

[236]

NB

ИЛ 7/2023

дожаренные бифштексы с кровью. За такси заплатил Дэвид,
причем дал водителю крупные чаевые. Увы, бесподобные ростбифы вытеснили из моей несчастной головы детали этой
эпохальной встречи, однако мы с Крисом стояли на ногах (пили виски + дорогой шабли) и проводили на такси писателя,
спешившего на встречу с литературным агентом. Осталось общее впечатление о Дэвиде Корнуэлле: очень приятный, обходительный, сдержанный человек, истинный английский
джентльмен. Более того, на следующее утро мы обнаружили в
почтовом ящике Криса, жившего недалеко от автора в том же
Хэмпстеде, новый роман Ле Карре “Ночной менеджер” с его
собственноручной дарственной надписью; он уже в 6 утра
(sic!) бросил его в ящик во время прогулки с собакой.
О предстоящем приезде Джона Ле Карре в Москву я узнал
совершенно случайно от переводчика его романа. То был уже
второй визит писателя в столицу с целью сбора материалов для
нового романа “Сингл и Сингл”. Тут стоит вспомнить, что при
советской власти Джона Ле Карре в Советский Союз не пускали как бывшего кадрового сотрудника коварных английских
спецслужб, что совсем неудивительно, ведь даже у Сомерсета
Моэма, всего лишь агента СИС, не все печатали. Горбачевская
перестройка встряхнула и расконсервировала Россию, жадно
вдохнувшую ветры свободы и демократии (вместе со всеми миазмами). Само собой разумеется, внезапно ставшие вольнолюбивыми советские писатели официально пригласили Ле Карре
посетить Советский Союз и, естественно, встречали с чрезмерной помпой, свойственной нашей интеллигенции, изголодавшейся по “реакционным” писателям. Впрочем, для одних бывший кадровый сотрудник враждебных спецслужб считался
исчадием ада, для других — “изюминкой” и светочем добра.
Джон Ле Карре был по-джентльменски корректен, никаких политических демаршей не предпринимал, и хозяева остались им
довольны. Еще существовавший тогда КГБ держал писателя в
поле зрения через свою агентуру и остался удовлетворенным
тем, что Ле Карре не закладывал тайники в подъездах и не пытался вербовать политически неустойчивых советских писателей. Итак, второй визит — уже в капиталистическую Россию.
Весть об этом привела меня в чрезвычайное возбуждение, как
не упасть лицом в грязь после прославленного на весь мир лондонского “Симпсонс” на Стрэнде? Уж многие годы я был всей
душой привязан к ресторану Дома литераторов, уютному заведению с пропускной системой, со сравнительно интеллигентной, хотя и драчливой публикой и кухней, не уступающей bloody Simpson’s. Джон Ле Карре прибыл с сыном и
остановился в аристократическом отеле “Савой” со знамени-

[237]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

тым зеркальным потолком и фонтаном в центре ресторанного
зала, где плавали карпы, извлекаемые время от времени для
жарки (были случаи, когда в фонтане купались пьяные посетители). Без всяких проблем мы договорились о встрече на следующий день. В те годы Москва, по-своему усвоив законы рыночной экономики, напоминала восточный базар, где
торговали чем попало на каждом углу. Прямо у входа в ресторан
Дома литераторов я купил бутылку виски “Тичерс” за шесть (!)
долларов (польского происхождения, несомненно паленого).
Вскоре появился и маститый писатель, мы радостно миновали
швейцара в шубе с норковым (!) воротником и ввалились в дубовый зал ресторации. Конечно, я не могу воссоздать высокие
чувства, обуревавшие нас в процессе поглощения местных изысков, вроде трюфеля из козьего сыра с чатни или тартара из говядины с мозговой косточкой, но не могу забыть ощущения истинного братства при поглощении бутылки “Тичерс”, причем
градус братства возрастал с каждой каплей! Это живо напомнило мне студенческие годы, когда мы лихо врывались в подъезд,
раскладывали на подоконнике любимую газету “Правда”, клали
на нее нарезанную колбасу и дули водку стаканами, запивая ее
пивом. Это было единство душ, нирвана, всеобщий кайф, мир
во всем мире, и Дэвид (мы уже перешли на “ты”) ничуть не уступал в своей прыти отчаянным русским медведям. За бутылкой
фальшивого “Тичерс” можно обсудить все мировые проблемы,
как говорится, “от Бисмарка до насморка”; правда, потом восстановить разговор не так-то просто. Во всяком случае, по
просьбе Дэвида, на следующий день я познакомил его с генералом Калугиным, тогда пребывавшим на вершине славы. Калугин принял нас в своей квартире в ведомственном доме КГБ в
Филях, рассказывал о своем участии в деле диссидента Маркова, убитого болгарами (КГБ, по его словам, изготовил вошедший уже в историю зонтик с ядом), хвастал своим участием в самых важных операциях и показал пепельницу, подарок от
афганского президента Амина, который погиб во время штурма его дворца Тадж-Бек спецназом КГБ в 1979 году. Дэвид был
отнюдь не в восторге от Калугина, о чем прямо мне и сказал.
Без моего участия Дэвид встретился с новым шефом КГБ В. Бакатиным, который, как следует из мемуаров Ле Карре, его тоже
далеко не очаровал. Дэвид считал, что Калугин и Бакатин слишком быстро “перекрасились” в демократов, слишком рьяно осудили коммунизм, которому служили всю жизнь, и это никак не
могло честному писателю понравиться. Дэвид также делился
другими своими наблюдениями: наш варварский капитализм
привел его в ужас, потом он написал, побывав во многих злачных местах: “Москва оказалась подороже Нью-Йорка. Гостини-

[238]

NB

ИЛ 7/2023

ца обошлась мне в шестьсот долларов за ночь. Пара порций
скотча в баре стоила официальной месячной зарплаты московского врача. Мы попивали виски, прислушиваясь к разговору
молодых, похожих на убийц англичан с изрытыми оспой лицами, пивными животами и костюмами от Гуччи”. Потом ему удалось встретиться с русским бандитом-мультимиллиардером,
ему он неосторожно сказал: “ОК, в стране — бардак, и ты этим
пользуешься. Ну а когда же вы начнете приводить страну в порядок для ваших же детей и внуков? Ты — барон-грабитель, Григорий. Так у нас называли Карнеги, Моргана, Рокфеллера. Но
они все же кончили строительством больниц и картинных галерей. Когда же ты начнешь что-то возвращать обществу?”
Джону Ле Карре повезло, его не избили и не убили, а просто послали очень далеко. Вообще вид Москвы его поразил:
“На Красной площади прекрасное старое здание ГУМа захвачено ‘Галери Лафайет’, ‘Эсте Лаудер’ и другими знаменитыми
фирмами. Вереница “мерседесов” и “роллс-ройсов” ждала у
входа, а внутри жёны русских миллионеров болтали и делали
покупки. Их водители расплачивались стодолларовыми банкнотами, пятидесятидолларовые — не принимались. Я ощутил в
себе озлобленного коммуниста, а вовсе не западника”. Но Ле
Карре нашел, что русские умны, культурны и отзывчивы. “Никто из тех, кто приезжает в Советский Союз в эти необыкновенные времена и удостаивается привилегии вести такие беседы, которые посчастливилось вести мне, не может избежать
непреходящей любви к его народу и трепета перед масштабом
стоящих перед ним проблем”, — написал он в предисловии к
“Русскому дому”.
В 2004 году Крис Роббинс пригласил меня и сына вместе с
женами на свое шестидесятилетие, которое пышно отмечал в
“Артс-клубе” на Довер-стрит, где оказались Дэвид с супругой
Джейн, сидевшие рядом с виновником торжества. Меня же с
моей Татьяной усадили, не без намека, за один столик с исполнителем роли Джеймса Бонда Тимоти Далтоном и его русской
спутницей Оксаной (к счастью, я его помнил по роли Рочестера из фильма по роману Джейн Эйр). В “Артс-клубе” пообщались с Ле Карре, а на следующий день прибыли двумя семьями
в его хэмпстедский дом и там продолжили веселиться. Вскоре я
получил приглашение погостить у Дэвида в родном Корнуолле.
Он радушно встретил меня на вокзале в Панзансе, однако заметно нервничал, поскольку за ним охотилась некая молодая
поклонница в надежде заполучить автограф, а он этой встречи
не желал и пытался улизнуть. Там я и запечатлел его на фото,
гостеприимного и радостного, с бутылкой в руке. На его “лендровере” мы проследовали прямо в Треффиджиан, в поместье

[239]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

писателя, где я был гостеприимно помещен в гостевой дом. Все
предельно просто, уютно, без излишеств, которые до сих волнуют некоторых внезапно разбогатевших русских, влюбленных в золотые унитазы. Хозяйский и гостевой дома высились
на каменистом холме, внизу хмурилось серо-зеленое море, видимо, недовольное визитом бывшего чекиста. Из окна гостевого дома я увидел ограду из колючей проволоки, это привело меня в замешательство, однако я постеснялся спросить у Дэвида о
назначении этого концлагерного артэффекта. Успокоил меня
лишь вальяжный кот, проскользнувший через проволоку. Домик был чрезвычайно уютен, и вспомнилась моя ночевка в Банбери у выдающегося политика и великого человека Дика Кроссмана. Было это в 60е годы, когда я активно работал в
лондонской резидентуре КГБ, и тогда в Банбери я боялся, что
ночью в мою постель внезапно заберется (или прыгнет) голая
англичанка в сопровождении фотографов и контрразведчиков
МИ-5. Однако Дэвид приготовил мне иные дьявольские искушения, которым позавидовал бы святой Антоний: весь холодильник забит был вкусной едой и вином, причем не какой-нибудь дешевкой из супермаркета, а великолепным французским
“Пуи Фюме” и “Пуи Фюиссе”, истинной усладой бывшего советского шпиона! В тот же вечер имел быть горячий ужин, приготовленный собственноручно милой Джейн, супругой и голубой
мечтой любого писателя, закрывающей его грудью от любых
посягательств на его драгоценное время, не говоря уже о секретарской и прочей технической работе. Постепенно я понял,
что оказался гостем трудоголика, который после утренней прогулки с собакой садится за письменный стол и пишет от руки (!)
до самого ленча, а то и позже; Джейн тем временем перепечатывает на компьютере плоды предыдущего дня и дает их мужу
на доработку. Ритм жизни — напряженный: один раз в два года
Ле Карре считает необходимым выпустить роман, это обеспечивает ему постоянный свет рампы: первый год читают роман
в твердом переплете, второй год в пейпербэке, а тем временем
на подходе следующий роман. Параллельно идут фильмы, как
правило, с лучшими актерами, сделанные по его книгам, иногда
он выступает в печати и очень редко дает интервью. Именно
поэтому он один из немногих в мире писателей, живущих лишь
на доходы от своих сочинений. Дэвид был чрезвычайно любезен и пообещал показать мне Корнуолл, при этом извинился,
что раньше трех часов дня от трудов праведных оторваться не
может, таков строгий режим, однако утром роль экскурсовода
может взять на себя Джейн. Я рассыпался в благодарностях и
заметил, что люблю выпить рано утром бутылку водки и поговорить по душам (это моя англо-русская шутка). Лицо писателя

[240]

NB

ИЛ 7/2023

на миг застыло, видимо, он представил пьяного полковника,
возможно даже, в офицерских кальсонах, и как тот ломится к
нему в кабинет, разрушая хрупкое творческое вдохновение.
Впрочем, знаменитое чувство англосаксонского юмора тут же
одержало верх над секундной растерянностью. Трапезу мы завершили к одиннадцати часам (а ведь так хотелось покейфовать часиков до четырех!), хозяин любезно довел меня до дома
и оставил наедине с бутылкой “Пул Фюме”, в компании которой я стал забывать о содержании наших философских бесед.
И правильно сделал: писателя надо читать, а не вылавливать
мысли, оброненные случайно за ужином или за рулем! Меня абсолютно потряс и остается любимым романом Ле Карре “Идеальный шпион” — произведение автобиографическое, проникнутое предельным трагизмом. Нужно иметь очень честную
душу, чтобы правдиво описать собственного отца — профессионального мошенника, вытягивающего деньги из уже богатого
сына, и мать, бросившую семью, когда Дэвиду было всего пять
лет! Причем сделать это беззлобно, с уважением и даже с любовью — все же папа Ронни дал сыну образование и даже оплачивал его университет в Берне. На мой взгляд, приобщение Дэвида к МИ-6 для доносов на прокоммунистически настроенных
сокурсников в университете не могло не развить у него чисто
человеческий скепсис в отношении высоких целей разведки,
да и использование его в качестве подставы для советской разведки какое же это грязное и неприглядное занятие! Мне кажется, именно из-за тяжелой юности у Джона Ле Карре и сложилась святая вера в добро и справедливость, которая сквозит
в большинстве его произведений, критическое отношение к
деятельности спецслужб в целом, отвращение к предательству.
При этом Ле Карре всегда оставался британским патриотом,
хотя некоторые его соплеменники — историки спецслужб весьма скептически относились к его критике британских спецслужб. Увы, почти во всех странах есть люди, считающие собственные спецслужбы “священной коровой”.
Самые прославленные книги Ле Карре, где фигурируют
Смайли и русский Карла — это хорошо закрученные, психологические романы, где англичане побеждают русских. Однако в
это же то время мы имели в Англии “великолепную пятерку” с
Кимом Филби, и в реальности все было наоборот. Но ведь это
художественное, а не документальное произведение! У нас в
России разведчик-победитель Штирлиц, любимый герой русских читателей, выдуман от начала до конца писателем Юлианом Семеновым, и это вполне нормально, как и придуманный
Смайли. Джон Ле Карре использует “шпионский сюжет” для
привлечения читателя, как Достоевский в “Преступлении и на-

[241]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

казании” использовал криминальную канву. На самом же деле
для него важны человеческие характеры, хитросплетения судеб, неожиданность завязки и развязки, в этом он преуспел как
никто, стал писателем мирового масштаба. В беседах с Дэвидом проблемы разведки, советской или английской, практически не обсуждались, это было своего рода табу. К Киму Филби
он относился резко отрицательно, так же как и я отношусь к
предателям, перешедшим на сторону Запада. Филби я знал довольно близко по работе в Москве, часто с ним виделся, но Ле
Карре, по-моему, он не читал, признавал только своего друга
Грэма Грина, а остальных писателей шпионских романов игнорировал. Очень сомневаюсь, что он мог “выдать” и вообще
знал начинающего сотрудника Корнуэлла из другой секретной
службы (МИ-5), ибо уже после бегства Маклина и Берджесса в
Москву в 1951 году (!) был отстранен от дел. В гостях у Дэвида я
не только наслаждался изысканными французскими винами.
Он нашел время повозить меня на “лендровере” по Корнуоллу,
даже показал места, где жил известный писатель Дэвид Герберт
Лоуренс, которого подозревали в связи с немецкой разведкой
из-за того, что его немецкая жена Фрида вывешивала сушиться
белье — это мог быть некий шпионский сигнал. Заехали к друзьям-соседям: художнику, жившему и работавшему в Египте и других живописных местах, а по возвращении сбывающему свои
полотна на родине. Запомнился мне и визит к его другу, бывшему контрразведчику, а ныне 75летнему холостяку и редактору
журнала о садоводстве. У него отведали виски, и Дэвид представил его как дамского угодника. Кстати, и сам Дэвид, на мой
взгляд, пользовался большим успехом у женщин, об этом мне не
раз говорила его переводчица на русский язык Татьяна Кудрявцева. Запомнилась мне и история, рассказанная Дэвидом о его
службе в Австрии: однажды, еще во времена аншлюса, он с коллегой заскочил в венскую пивнушку, и у коллеги случайно выпал из плаща “кольт”. Завсегдатаи, почуяв опасность, стали панически покидать заведение...
Из Панзанса я вернулся в отличном настроении, наша переписка продолжалась.
Джон Ле Карре не с неба свалился, он продолжатель великолепной английской традиции, в соответствии с которой разведчики нередко превращаются в крупных писателей. Пальма
первенства в шпионском романе, бесспорно, принадлежит англичанам, на Альбионе разведка всегда считалась делом сугубо
патриотическим и благородным (это у нас ее путают со стукачеством), она отлично вписывалась в имперское сияние нации, и
в определенном смысле эту шпионскую страсть вполне можно
считать частью национального характера. Из этого, впрочем,

[242]

NB

ИЛ 7/2023

вовсе не следует, что шпионская деятельность закладывает основы литературного мастерства, скорее, наоборот — прибавляет самомнения и шапкозакидательства. Вместе с тем нужны острый нюх и талантливый глаз, чтобы отыскать в этой груде
человеческой руды истинные блестки, причудливые повороты
судеб, трагедии взлета и падения личности. Если литературно
отфильтровать оперативные записи бесед в постели, то можно
создать диалоги, которым позавидовал бы сам Шекспир.
Последние годы мы редко общались, но активно переписывались. Вскоре после переворота на Украине в 2014 году Ле
Карре прислал мне черновой вариант главы обо мне для своих
мемуаров. Вот отрывок в моем переводе:
“В 1980 году Любимов ушел в отставку и использовал свое
перо, как не лишенный юмора хроникер шпионажа... Жизнерадостный, трижды женатый и не чуждый бутылке, Михаил остается хорошим другом, щедрым на встречи и на обилие смачных
анекдотов”. Далее Дэвид коснулся обстоятельств моей высылки
из Англии в 1965 году, в целом они соответствовали действительности. Однако он утверждал, что заведующий отделом коммуникаций Форин Офиса Айвор Винсент был фиктивной фигурой, подставленной мне контрразведкой. Если это так, то
англичане шли на большой риск — ведь было совсем несложно
установить живого Винсента (впоследствии посла в Никарагуа), и вообще зачем таким образом компрометировать Форин
Офис? А вот второе его утверждение, будто я пытался обольстить жен английских парламентариев, меня крайне удивило:
зачем советской разведке жены депутатов парламента, если от
мужей, не посвященных в государственные тайны — никакого
проку? Разве только если я — сексуальный маньяк?
Мне так и не удалось угадать политических пристрастий Дэвида. Кто он, этот великолепный писатель, ушедший из разведки во имя творчества? Лейборист или консерватор? Либеральный демократ? Боюсь, что я не в силах ответить на этот
вопрос. Меня не удивили резкие выступления писателя против Брекзита и Бориса Джонсона, ибо европейское сообщество, на мой взгляд, все же предпочтительней для Англии,
чем одиночное плавание в Европе, где разрастаются националистические страсти, часто приводящие к войне. Европейский Союз — своего рода “меньшее зло”. Однако я не ожидал,
что в своем последнем романе Джона Ле Карре “Агент на передовой” главный герой, английский разведчик, пойдет на
сотрудничество с российской разведкой ради подрыва позиций приверженцев Брекзита. И это написал писатель, всегда
резко осуждавший Кима Филби как предателя родины!

[243]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

Я очень удивился, когда один известный английский историк спецслужб, с которым я встречался в Лондоне, заметил,
что встречи с Ле Карре не делают мне чести, ибо он — критикан спецслужб своей страны. Мне это показалось, по меньшей мере, странным: я считаю, что для писателя спецслужбы
не являются “священной коровой”.
Ле Карре верил в идеалы добра и справедливости, хотя у
каждого человека свое понимание этих идеалов. Он впитал и
левые идеи, осознавал язвы капиталистического общества,
сочувствовал обездоленным, не выносил акул с человеческими мордами. В интервью газете “Эль Паис” в 2010 году он осуждал международные схемы отмывания денег, лондонскую
плутократию и безнаказанность российских олигархов.
Ле Карре считал, что деньги не пахнут, “они смердят торговлей наркотиками, оружием, заказными убийствами, насилием и чудовищной коррупцией. Я считаю, что банки в значительной степени несут ответственность за международное
отмывание денег. Особое беспокойство вызывает эта проблема
в России, где вообще нет чистых денег”. Джон Ле Карре признает, что во времена холодной войны “как минимум половина
проблем была другой”. “11 сентября повлекло за собой изоляцию США и демонизацию ислама. В отличие от европейцев,
американцы считают, что от войны есть какой-то прок. Честно
говоря, я этого не понимаю, потому что они проиграли (или не
выиграли) все войны, в которые ввязывались. Вторую мировую
войну выиграл Советский Союз, американцы не победили ни в
Корее, ни во Вьетнаме. Из Ирака они ушли, не доведя дело до
конца, в Афганистане им тоже не победить”, — подчеркнул писатель. А вот Ле Карре в 2017 году: “Одержимость российской
стороны Европой безгранична. С одной стороны, они хотят,
чтобы и в них видели европейцев, а с другой, хотят показать европейцам, что они представляют собой нечто лучшее. Но в действительности мы платим, я уверен, огромную цену за то, что
мы не протянули руку России, когда Советский Союз лежал в
руинах. Никакого плана Маршалла, никакого нового мира. Тогда управляла лишь алчность: схватить то, что удастся схватить,
растерзать падаль. Мы унизили Россию, что было фатально.
Мы оскорбили медведя”. Я активно поддерживал перестройку
Горбачева, но увы и ах, она переросла в революцию Ельцина с
его клятвами верности США в Конгрессе, сменой общественно-политического строя, варварской приватизацией и распадом СССР. Все это поставило нас в зависимость от Запада, принесло много бедствий народу, создало ориентированную на
Запад элиту, готовую под лозунгами свободы и демократии продолжать разваливать Россию. Так писал начальник разведки

[244]
ИЛ 7/2023

Леонид Шебаршин: “Страна вновь на подъеме — мучительном,
долгом, ведущем к голой вершине”.
Наши отношения с Дэвидом в 90е годы были достаточно
солнечными: мы радовались сближению России с Западом и
концу холодной войны, однако, как мне думается, по-разному
представляли место России в “новом, лучшем мире”. Переписывались весело и откровенно. Вот письмо от Джона Ле Карре 2 июля 2001 года:
Дорогой Майкл,
Чем старше я становлюсь, тем меньше я верю каждому своему
слову. Это прекрасно, что ты предложил мне решать мировые
проблемы, но единственная привилегия возраста — это возможность сказать “нет” с добрым сердцем... Я нежно люблю тебя и
буду рад принять тебя по приезде в Лондон. С наилучшими пожеланиями,
Дэвид.

Приключения полковника Карлы
в Сарратте 1
Дружеская пародия Михаила Любимова на Ле Карре от
лица героя его романов, советского полковника Карлы

NB

В ту ночь, как обычно перед сеансом радиосвязи с Центром,
я спал ужасно. Проклятый лондонский туман просачивался
сквозь окна, в глотке першило, временами налетал ветер, завывая, словно голодный шакал. Боясь разбудить жену (будучи
“совой” она сидела по ночам у телевизора, ложилась поздно,
спала чутко и бурно реагировала на все мои телодвижения и
особенно на храп), я тихо придвинулся к краю нашей железной кровати, бесшумно приподнялся, осторожно спустил ноги и босиком пробрался на кухню, где находился радиоприемник, замаскированный под стиральную машину “Минутка”.
Шифртелеграмма из Центра была выдержана в строго
приказном тоне:
“Совершенно секретно. Полковнику Карле. Вам предписывается под надлежащей легендой выехать в деревню Сарратт
1. Как ни смешно, но этот незатейливый рассказ был высоко оценен солидным журналом “Спектейтор”. За продажу книг сарраттовцы выручили сто
тысяч фунтов стерлингов, крышу отремонтировали, и я таким образом
вошел в историю Англии.

[245]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

(графство Хертфордшир) для срочного изъятия контейнера с
ценными материалами из тайника “Вельзевул”. Тайник расположен на кладбище приходской церкви Святого Креста, в
двух футах к северу от могилы семьи Клаттербаков, известных
сквайров, проживавших в этой деревушке. Одновременно наведите справки о некоем мистере Эдмондсе, жителе Сарратта, который подозревается нами в связи с английской разведкой. Операцию следует провести с принятием максимальных
мер предосторожности, с самой тщательной проверкой, в
воскресенье, когда английская контрразведка отдыхает и расслабляется. Об исполнении доложите немедленно. Пушкин”.
О, если бы то был великий поэт Александр Сергеевич! Нет,
Пушкин был моим непосредственным начальником в Москве,
генералом с жутким характером, обожавшим снимать стружку
со своих подчиненных. Он устраивал такие разносы, что некоторых наших сотрудников уносили прямо с совещаний с инфарктом, а в его секретариате всегда стояли бутылочки с валерьянкой или валидолом, которые подчиненные, ожидавшие
аудиенции, истребляли в огромном количестве, словно водку.
Еще одно угробленное воскресенье! Все нормальные англичане на уик-энд выезжали на пикники или мирно тянули свой
виски дома, естественно, и английская контрразведка также
строго соблюдала эти святые для англичанина дни, и тут Пушкин был, наверное, прав. Но главным было то, что по натуре
Пушкин являлся типичным разгильдяем, не умел строить работу планомерно и потому тянул весь воз до конца недели. Переть
в Сарратт при моих остеохондрозе, камнях в печени, геморрое
и диких мигренях! Десять лет на нелегальной работе в Англии
не прошли даром, работать приходилось и днем и ночью, придумывая самые неимоверные трюки, дабы запутать вездесущую
английскую контрразведку. С самого начала мне не повезло с
“прикрытием”: Пушкин приказал мне открыть маленькую сапожную мастерскую, чтобы не привлекать внимания властей, —
кого интересует убогий сапожник-одиночка? Во время подготовки в Центре я неплохо освоил сапожное дело и даже для
практики ремонтировал обувь почти всех сотрудников нашего
отдела — к сожалению, бесплатно. В то время я предполагал,
что это прикрытие даст мне массу свободного времени не только для проведения разведывательных операций, но и для размышлений в пабе за кружкой пива или для визитов в КовентГарден, однако работа закрутила меня на все сто. Мы сняли
помещение в полуподвале старого дома в бедном районе Спайтфилдс, что в знаменитом трущобном Ист-энде (конечно, я хотел арендовать что-нибудь поприличнее, но Центр, как всегда,
экономил народные деньги), зарегистрировали свое частное

[246]

NB

ИЛ 7/2023

предприятие и приступили к работе. Жена Татьяна занималась
закупкой клея, гвоздей, кожи, каблуков и прочих аксессуаров,
необходимых в сапожном деле, я же был хозяином и работником в одном лице. О, этот Спайтфилдс, район иммигрантов и
голодранцев, которых я возненавидел уже в первый год своих
трудов! Богатые хороши тем, что просто выбрасывают на помойку изношенные туфли, что же касается бедных... Целый
день мне приносили обувь; дырявые подметки и сломанные
каблуки заменить было несложно, но вот треснутая, покоробившаяся кожа, изорванные дырки для шнурков, косые и кривые туфли десятилетней давности, которые часто приносили
невымытыми! На свою беду я никому не отказывал, боясь жалоб в полицию и скандалов, это сделало мою сапожную мастерскую чрезвычайно популярной среди местных жителей, народ
валом валил ко мне целый день, и я не успевал разогнуть спину.
Вначале Татьяна помогала оформлять мне заказы, но уже через
полгода увлеклась верховой ездой и регулярно гарцевала на белом в яблоках коне около Кенсингтонского дворца рядом с
Гайд-парком. На это уходила изрядная часть зарплаты, которая
после перестройки не только была скудной, но и выплачивалась Центром нерегулярно с обычной ссылкой на сложное экономическое положение в России. Вырученные за работу деньги
я был обязан оприходовать и сдать в местный банк — мой счет,
разумеется, строго контролировался специальными эмиссарами Центра, временами наезжавшими в Лондон. Но все это —
мелочи по сравнению с огромной грудой обуви, которая громоздилась в углу мастерской! Груда эта так душераздирающе воняла, что очень скоро у меня начались мигрени, иногда кончавшиеся рвотой, я убить хотел всех бедняков, которые
бесконечно латают свою обувь, изнашивая ее до дыр! От постоянного сидения в сгорбленном состоянии у меня развились радикулит и остеохондроз, иногда я вообще не мог разогнуться и
выползал после работы на четвереньках. Нерегулярное питание привело к язве, порой перегрузки приводили к потере координации, и однажды я пробил себе гвоздем палец и угодил в
больницу.
Но нужно думать о выполнении приказа грозного Пушкина — тут на меня навалился такой невроз, что, еле дотащившись
до постели, я залез под одеяло и накрыл голову подушкой...
“Шпионы!” — кричали все вокруг. И шпионы просачивались через щели в окнах, просовывали длинные носы в двери, выпадали из паутины на потолке, выпрыгивали из капель,
падающих в умывальнике, помахивали хвостами через дырки
в паркете, щекотали меня своими усами, впивались в бока маленькими клыками. “Шпионы”! — кричали стены, пожелтев-

[247]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

шие фикусы в горшках на подоконнике, фаянсовые чашки,
громыхавшие в буфете. Я сорвал подушку с головы и увидел
Татьяну в стареньком, еще московском халатике, который из
экономии мы прихватили с собой на “нелегалку”.
— Шампиньоны! — кричала она. — Сгорели шампиньоны!
И все потому, что ты, дурень Карла, пожалел денег на хорошее подсолнечное масло, и опять пришлось жарить на дешевом маргарине...
Боже, я проспал все утро! И не шевельнул ни одной извилиной по поводу предстоящей сложной операции! Где расположен этот чертов Сарратт? Имеется ли его план? Как я найду старинную церковь и кладбище? Как туда добираться, не
потянув за собою “наружку”? А вдруг это глухая деревушка,
где каждый незнакомец вызывает подозрения у местных аборигенов? И какой-нибудь деревенский пьяница, завидев неизвестного, тут же стукнет в полицию! Пушкину до этого нет
никакого дела, сидит себе в своем кожаном кресле и рассылает приказы. Вот сейчас он уже, наверное, пройдясь пешком
по лесочку (забота о драгоценном здоровье), миновал пропускные кордоны нашей штаб-квартиры, строго взглянув на вытянувшихся во фрунт охранников, поднялся к себе в кабинет
на персональном лифте, игриво ущипнул за бедро милую секретаршу (он их меняет каждые семь месяцев, отправляя в декрет), выслушал рапорт дежурного...
— Карла! — нарушила строй моих мыслей супруга. — Уже
приперлись какие-то негритосы и принесли в починку груду
сапог! Двигай своей ревматической задницей и принимайся
за работу!
Сапоги оказались резиновыми, а негритосы — говорливыми пакистанцами, которых я был готов растерзать. Увы, в
этом жутком “цветном” районе мы с Татьяной превратились
в отъявленных расистов, и порой мне бывало стыдно, что я
отошел от интернационального учения Карла Маркса. Одно
дело великая теория, а совсем другое — вонючие резиновые
сапоги и полное нежелание пакистанцев усвоить, что кожа и
резина не одно и то же, и что эти сапоги больше напоминают
разодранные автомобильные камеры. Пакистанцы галдели,
как гуси, и брызгали слюной, и в результате я принял заказ —
не дай бог, прихватят на улице и устроят “темную”!
Пакистанцы вымотали меня, хотелось пропустить полстаканчика водки с пивом и забыть о предстоящей операции. О,
как я любил сто грамм с прицепом еще в бытность курсантом
спецшколы! Как пели мы все вместе патриотические песни, а
потом выползали из засекреченного объекта в ближайшую
деревушку, где водили хороводы юные колхозницы!

[248]

NB

ИЛ 7/2023

— Что с тобой, Карла? У тебя такой изможденный вид,
словно ты всю ночь корову доил! (Татьяну подбирали мне в
жены по рабоче-крестьянскому признаку, до этого она работала дояркой в колхозе “Заветы Ильича”).
— Пришло задание от Пушкина, нам придется поработать
в воскресенье...
Я схватил атлас, нацепил очки и нашел Сарратт, затаившийся рядом с Уотфордом, к северо-западу от Лондона. Миль
сто, не больше.
— Но в воскресенье утром у меня верховая езда...
— И чудесно! Это прекрасная легенда для выхода в город.
Я тоже проедусь с тобой.
— А как же твой радикулит?
Я с укоризной взглянул на Татьяну и промолчал: нам ли,
профессиональным разведчикам, думать о здоровье при исполнении служебного долга?! Да если бы Родина потребовала, я пополз бы в Сарратт на брюхе, плюнув на приступы печени и такую мелочь, как остеохондроз. А Пушкин все равно
сволочь, ему плевать на здоровье своих подчиненных.
Всю субботу я изучал схему Сарратта в читальном зале районной библиотеки, правда, схема была составлена в пятнадцатом веке, через двести лет после появления этой деревни.
К счастью, церковь Святого Креста уже была тогда воздвигнута, и, соответственно, открылось приходское кладбище. Что
ж, могилу Клаттербаков и оперативную обстановку вокруг определим на месте. Поздно ночью я вывел из гаража свой подержанный “фиат”, после тщательной проверки доехал до
метро “Северный Хэрроу”, припарковал машину недалеко от
станции и благополучно вернулся домой.
Рано утром в воскресенье Татьяна упорхнула на верховую
езду, я же придал себе облик истинного английского джентльмена в выходной день: бриться не стал, нацепил на себя изношенный пуловер, мятые вельветовые брюки и истоптанные
замшевые туфли — что поделаешь, если англичане любят выглядеть в воскресные дни как бомжи? В Вене или Цюрихе в
таком виде меня тут же заграбастала бы полиция за бродяжничество, но только не в Англии. Опасаясь приступа гастрита, я съел лишь тарелку омерзительной овсянки (сейчас бы
любимого борща с чесночком или котлету по-киевски), нашел две большие сумки и поперся на рынок Портабелло, изображая из себя мужа, озабоченного домашним хозяйством.
На рынке я отчаянно торговался, купил двух разделанных
кроликов, пару кило огурцов, арбуз, картошки, набил обе сумки до отказа и двинулся пешком домой. Расчет был тонок: ес-

[249]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

ли бы за мной велась слежка, они тут же отстали бы, увидев,
как я увлечен хозяйством.
С двумя набитыми до отказа сумками, покачиваясь, прихрамывая и потирая свой радикулит, я тащился по улице. Иногда
мой острый глаз падал на витрины, в которой отражалась публика на другой стороне улицы, порой я наклонялся якобы зашнуровать ботинок и в это время высматривал всех идущих сзади. Важнейший этап операции: поворот за угол и тут же — вниз
по лесенке в общественный туалет. Пустота и тишина. Никаких подозрительных стуков каблуков. Я залез в кабинку и просидел там добрые двадцать минут, дабы взять возможную наружку на измор: у кого хватит выдержки, чтобы не заглянуть?
А вдруг я закладываю тайник? Оставив обе сумки в туалете (до
боли в сердце было жалко кроликов, которых я не ел уже лет
десять), я выскочил наружу и остановил кэб.
— Гайд-парк! Метро “Найтсбридж”!
— Йес, сэр! — пророкотал таксист голосом, чрезвычайно
напоминавшим заместителя генерала Пушкина полковника
Белинского. Я даже вздрогнул от неожиданности, но, внимательно рассмотрев физиономию водителя, понял, что ошибся. Эх, батенька, нервы совсем расшалились, пора в отпуск
подлечиться в Пицунде или в Паланге, впрочем, во время
этой грабительской приватизации все расхищено, предано,
продано, подарено националистам, а нам, слугам народа, остался лишь один санаторий в Сочи, доступный в хорошее
время лишь зажравшемуся начальству...
Прибыл на точку тютелька в тютельку, вдали на песчаной
аллее уже вырисовывался туманный силуэт Татьяны в широкополой шляпе и высоких ботфортах, она изящно покачивалась в седле, как Жанна д’Арк перед боем, только обнаженного меча не хватало. Спешившись, она бросилась в ожидавший
кэб, и мы помчались к метро “Эджвер-роуд”. Татьяна прихорашивалась в зеркальце (на самом деле следила, не идут ли за
нами подозрительные машины); мы расплатились, нырнули в
“тьюб”, вышли через остановку из вагона и перед самым закрытием дверей вбежали обратно. Добрались до “Северного
Хэрроу”, а там излюбленный трюк: подъем вверх по эскалатору, идущему вниз. Это тяжело и сердце выскакивало из груди,
но работа есть работа и требует жертв. В подобных случаях
наружка теряется, мечется, не знает, как действовать: бежать
ли следом и выдать себя или поехать по эскалатору вверх с
риском потерять объект слежки. Вырвавшись на улицу, мы
попетляли по переулкам и проходным дворам, пока не добрались до моего “фиата”. Три часа интенсивно петляли по дорогам на пути к Сарратту. Только бы эта сука-контрразведка не

[250]

NB

ИЛ 7/2023

следила за нами из-под земли через прорытые шахты или на
легких истребителях, укрываясь за облаками!
Вскоре мы очутились в городишке Рикмансверт недалеко
от Сарратта. В машине мы договорились с Татьяной встретиться в 8 часов вечера в сарраттском пабе “Петух”, на повороте я быстро выпорхнул на улицу и заскочил в нон-стоп, где
крутили боевик. Даже если бы наружка и висела на хвосте,
она не смогла бы засечь мой выход и потянулась бы за Татьяной... Ну а у моей боевой подруги глаз как ватерпас, она мгновенно расколола бы слежку. Выйдя из кинотеатра, я схватил
кэб, и мы взяли курс на Сарратт. Боже, после всех этих треволнений я чувствовал себя как лошадь, на которой целый
день таскали воду, а ведь операция только начиналась...
Сарратт живо напомнил мне пушкинские места (не генерала Пушкина, нет!), которые в юности, до работы в разведке, я
обошел с рюкзаком, ночуя на берегу Сороти в тригорском парке и питаясь свиной тушенкой, подогретой на портативном
примусе “Шмель”. Живописная речка Чесс, зеленые, девственные луга, лесные фиалки, примулы и анемоны. По покойно текущим водам плавали утки и гуси, вдали я заметил даже
несколько белоснежных лебедей. Солнце уже прощалось с
уходящим днем и медленно опускалось за горизонт. Достать
бы сейчас спиннинг и порыбачить, а не тащиться на кладбище
с тяжелейшим заданием! Я шел вдоль речки, притворяясь любопытствующим туристом: в деревнях все жители прекрасно
знают друг друга, и любой незнакомец может вызвать подозрение.
Вот и старинная церковь Святого Креста, за железной оградой виднелись могилы. В этот час ворота уже были на замке, и я обошел ограду, надеясь найти щель. Сонное царство
и, увы, никаких щелей. Что делать? Но, как учил товарищ
Сталин, нет крепостей, которые не могут взять большевики!
Вперед, полковник, на абордаж! Я собрался с силами, ухватился за верх ограды, подтянулся (о, мой радикулит!), занес
одну ногу, отжался и прыгнул вниз. Раздался треск — это были мои джинсы, зацепившиеся за шпиль ограды, — и я повис
над землей как беспомощная сосиска. Еще одно движение —
и я рухнул вниз, прямо на многострадальный зад. Подняв голову, я увидел лоскут джинсов, развевающихся на ограде под
легким ветерком, словно королевский флаг в Виндзоре. Судорожно ощупав себя, я обнаружил лохмотья, прикрывавшие
сатиновые трусы еще советского производства (никакие другие я носить не могу!). Ничего не поделаешь, пришлось
сбросить то, что осталось от джинсов, и приступить к работе в исподнем.

[251]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

Не могу сказать, что кладбища всегда притягивали меня,
более того, я их боюсь как огня: там со мною происходят
странные вещи вплоть до обмороков. И это при том, что в работе разведки кладбища играют важнейшую роль: где еще оборудовать тайничок, засунув руку в склеп (часто моя рука покрывалась холодным потом в предчувствии неожиданного
клацанья мертвых челюстей, норовящих отхватить палец),
где еще провести встречу с агентом, усевшись на скамейке и
скорбно поливая слезами могилу? Совсем недавно, в день Октябрьской революции, я по старинке посетил кладбище Хайгейт, дабы возложить букет цветов к памятнику Карлу Марксу
(огромная бородатая голова). Постояв у монумента, я мирно
зашагал по тропинке к выходу и вдруг увидел, что навстречу
мне идет Карл Маркс — величественный и энергичный шагает сам Карл, зажав под мышкой том “Капитала”. Я решил, что
это обыкновенный бродяга, не мытый и не стригшийся много
лет, обыкновенное случайное сходство — и вдруг прохожий,
поравнявшись со мной, наклонился и чуть пощекотал меня
своей бородой. От неожиданности я брякнулся на землю и потерял сознание, а когда очнулся, то увидел, что лежу рядом с
могилой философа Герберта Спенсера, а рядом из земли торчит длинный белый палец с огромным желтым ногтем и грозит мне... грозит! Стыдно признаться, но почетный чекист
мчался со всех ног, словно перепуганный заяц, к выходу.
Но за работу! Я легко нашел могилу Клаттербаков, обкрутил разорванными джинсами поясницу (радикулит), достал
складную лопатку и компас, отмерил два фута от могилы на
север и начал копать. Ночь уже окутала кладбище, я полностью пришел в себя и даже почувствовал блаженный покой,
какой обычно наступает после блестяще проведенной операции (так бывало после удушения двух-трех диссидентов).
Вдруг я почувствовал пристальный взгляд из-за кустов, зеленый и пронзительный, как у собаки Баскервилей. На миг я
окаменел от страха, но тут же взял себя в руки и поднял лопатку. Раздался треск кустов, и жирная кошка мелькнула в лунном свете и скрылась в кромешной мгле. Что делает тут кошка? Ищет кости мертвецов? От этой мысли мне стало безумно
весело, я развязал джинсы, достал из заднего кармана фляжку с виски и сделал затяжной глоток.
Виски приятно обжег пищевод, докатился до желудка и даже, по-видимому, прошел в ноги; лишь до колен прикрытые
трусами, они внезапно потеплели.
— Что вы тут делаете? — раздалось как гром среди ясного
неба, хотя это был человеческий и даже, пожалуй, интеллигентный голос.

[252]

NB

ИЛ 7/2023

Я закашлялся, виски вперемешку со слюной сочилось изо
рта, глаза слезились, но сквозь темноту я смог различить маленького священника с фонариком в руке, миролюбивого на
вид, но вполне грозного в текущий момент.
— Кто вам дал право забираться сюда без разрешения?! —
Он решительно взмахнул фонарем. — Я немедленно вызову
полицию!
— Извините, отец мой, я пришел сюда по личному делу, у
меня тут похоронен родственник... К сожалению, ворота были закрыты...
— Какой еще родственник?! Тут лежит семья Клаттербак!
Почему вы говорите с иностранным акцентом? Кто вы такой?
Шпион? — вопросы сыпались на меня, точно камни с неба.
— Я поляк, отец мой, но в Лондоне живу всю жизнь. Мой
отец эмигрировал из Польши перед вторжением Гитлера и
служил в армии генерала Андерса. Боролся и с фашистами, и
с коммунистами. Произошло экстраординарное событие...
позвольте объяснить...
К счастью, фонарик падре осветил порванные джинсы и
добрался до моих трусов — весь этот натюрморт заставил его
несколько смягчить тон.
— Давайте зайдем в приход, у нас не принято бегать голым
по кладбищу... Вы католик?
— Формально — да. Но здесь я хожу в англиканскую церковь, она свободнее и не так ритуальна, как католическая.
Разница не так велика, все мы ведь верим в Христа. Правда
же? — И я униженно заглянул в глаза священнику.
Тем временем мы оказались в небольшой пристройке рядом с церковью.
— Вот вам иголка и нитка! — деловито сказал патер. — Зашейте джинсы! Что вы делали на могиле?
Я сбивчиво объяснил, что мой больной дядя попросил меня приехать на могилу к своему брату — моему отцу и поставить свечку в день его рождения. Видимо, я что-то напутал, не
туда попал — и вот результат. Священник слушал рассказ
идиота и покачивал головой, а я тем временем наскоро скрепил ниткой обрывки джинсов, натянул их и почувствовал себя истинным джентльменом. Тем более что в другом кармане
нащупал еще одну фляжку виски.
— Когда-то Клаттербаки жили на Миклефилд-хилл, в доме,
где сейчас проживает Дик Эдмондс...— задумчиво заметил
опиум для народа. — Может, ваш дядя с ним знаком?
Имя пронзило меня насквозь: вот она удача! Вот она плата
за разорванные джинсы и страдания на изгороди! И так всегда: поругаешься с негритосами в мастерской — неожиданно

[253]
ИЛ 7/2023

Михаил Любимов. Памяти Джона Ле Карре

тебя приласкает Татьяна, брякнешься, спускаясь вниз по лестнице, — наутро Пушкин присылает благодарность за успехи в
работе. Баланс несчастья и счастья, движущий стержень моей
жизни, единство противоположностей, как учили классики.
— Дорогой отец, — сказал я, растягивая до боли улыбку и,
видимо, напоминая пожившего Чеширского Кота из знаменитой книги. — Дорогой отец мой, не окажете ли вы мне
честь? Не могли бы вы выпить со мной немного виски в память о моем усопшем папане?
Враг трудового народа опустил глаза, но явно заколебался.
Симпатичный человек. Может, его завербовать? Священники ведь всегда нужны нашей службе, через них можно получить доступ к церковным книгам, где регистрируется день рождения граждан, а потом — свидетельство о рождении и
паспорт, причем совершенно законно. Помнится, таким образом мне добыли документы на фамилию новозеландца, который давным-давно умер. Надежный поп — находка для
шпиона.
Патер отошел к буфетику, достал стаканчики, поставил их
на стол и начал копаться в холодильнике в поисках легкой закуски. Тем временем я разлил виски, бросил в его стакан специальную психотропную пилюлю, которая могла вогнать в
сон даже слона. Мы подняли стаканы и тяпнули за папаню.
— А кто такой господин Эдмондс? — еще шире улыбнулся я.
— О, это замечательный человек, это гордость нашей деревушки!
— Он случайно не работает в английской разведке?
— Было бы странно, если бы он не трудился в этом почтенном учреждении, —заметил мой поп, начиная засыпать.
— У него есть слабости?
— Огромная шумная семья, он любитель охоты на лис, прекрасный рыболов. Единственная его слабость — это то, что
он здоров как бык! — И патер, уронив голову на стол, засопел.
Половина задания выполнена, Пушкин будет счастлив.
Я выбежал на кладбище и начал копать. По описанию,
контейнер с материалами изготовлен в виде камня, моя лопатка работала так энергично, словно я снова превратился в
юного курсанта и осваивал целину в Казахстане. Неожиданно
нечто липкое коснулось руки, и холодный пот прошиб меня:
неужели это та самая гробовая змея, что ужалила вещего Олега? Лягушка! Тьфу! Между прочим, генерал Пушкин обожает
лягушек и постоянно просит меня, когда я иду в отпуск, привезти ему несколько упаковок этих обработанных французских тварей. Я представил, как его секретарша и любовница
Людка жарит их на сковородке, а он толчется рядом и пуска-

[254]
ИЛ 7/2023

ет голодные слюни. Какая гадость! И тут звонкий удар лопатки по камню — ура, вот он, контейнер! Единство противоположностей.
Быстро бросил его в рюкзачок вместе с лопаткой и на радостях легко перемахнул через ограду — воистину удача окрыляет человека. Нажал на кнопку радиосигнального аппарата,
и через пять минут появился “форд” с моей супругой за рулем — все это время она поджидала меня около мусорной
свалки, вонь там стояла жуткая, но — не привыкать! Не случайно за боевые заслуги ее наградили саблей с дарственной
надписью от руководства. И мы помчались к Лондону, словно
два Шумахера на “Формуле-1”, сердца наши бились в унисон,
и я уже прикидывал, какую бравурную телеграмму направлю
генералу Пушкину. Дома, не теряя времени, я начал возиться
с камнем, который, как ни странно, не имел кнопки, открывающей контейнер. Черт побери! Вечные накладки! Я схватил молоток и с силой ударил по камню, он раскололся, и моему взору предстала небольшая железная шкатулка явно
старинного происхождения. Я открыл ее.
— Танечка, иди сюда!
Мы завороженно смотрели на крупные бриллианты, мерцавшие загадочным и многообещающим огнем. Тане вдруг
стало плохо, она мягко опустилась на пол, и пришлось влить
ей в нос нашатырного спирта.
— Мой дорогой Карла! Это же бесценный клад! Нам этого
хватит до конца жизни!
— Как тебе не стыдно! Мы должны сдать все это в Фонд мира, разве ты не знаешь инструкций?
— И сидеть с голой задницей на пенсии в пятьдесят долларов?
Но политического убежища мы не попросили. В первый
же отпуск я представил генералу Пушкину рапорт об отставке, мы купили дачу в Барвихе и с тех пор регулярно поднимаем бокалы в честь семейства Клаттербаков. Но все же порой
налетает грусть, и хочется хоть на миг вернуться в сапожную
мастерскую и немного поработать молотком.

Антиутопия

Татьяна Баскакова
Ахилл на Александерплац
О романе “Арго. Иномирье” Альбана Николая Хербста1
Альбан Николай Хербст (р. 1955) — известный (но не мейнстримовский) немецкий поэт, прозаик и теоретик литературы, автор нескольких экспериментальных романов, повестей, рассказов, пьес, радиоэссе о важных для него писателях
и композиторах, рецензий на оперные постановки, организатор литературного веблога “Джунгли. Иномирье”.
Смесь фантастики и реализма — отличительный признак
всех произведений Хербста, но особенно — его романного цикла, состоящего из пяти книг и создававшегося на протяжении
большого промежутка времени: “Душевная смута” (“Die
Verwirrung des Gemtts“, 1983), “Вольпертингер, или Синева”
(“Wolpertinger oder Das Blau“, 1993), “Тетис. Иномирье” (“Thetis.
Anderswelt“, 1998), “Буэнос-Айрес. Иномирье” (“Buenos Aires.
Anderswelt“, 2001) и “Арго. Иномирье” (“Argo. Anderswelt“, 2013).
Романы можно читать и по отдельности, и я хотела бы рассказать только о последнем из них, завершающем, но прежде —
несколько слов о содержании цикла как целого. Первый роман
рассказывает о молодом человеке, который мучительно пытается осмыслить связь своей семьи и вообще старшего поколения немцев с нацистским режимом, придумывает не вполне
похожего на него двойника, который пытается разобраться с
теми же проблемами, а тот, в свою очередь, придумывает двойника для себя... и в конце концов рассказчик отбирает у своих
двойников добытый одним из них поддельный паспорт, намереваясь уехать в другой город и начать там новую жизнь, став
писателем (сам Хербст, настоящее имя которого Александр ф.
Риббентроп, дальний родственник Иоахима фон Риббентропа, повешенного по решению Нюрнбергского суда, не мог найти для себя издателя, пока не взял псевдоним). В романе “Вольпертингер” тот же человек, именуемый по новому паспорту

© Татьяна Баскакова, 2023
1. Alban Nikolai Herbst. Argo. Anderswelt. Epischer Roman. — Berlin: Elfenbein
Verlag, 2013.

[255]
ИЛ 7/2023

[256]
ИЛ 7/2023

Ханс Детерс, по дороге из Бремена во Франкфурт-на-Майне
внезапно сходит с поезда и, оказавшись в заброшенном отеле
городка Ганноверш-Мюнден, можно сказать, проходит там посвящение в поэты, знакомясь с (современными) воплощениями Оберона, Титании и множества других персонажей кельтской мифологии. Три последних романа представляют собой
нечто вроде “классической” фантастики, антиутопии, разворачивающейся в неопределенное время в некоем “Иномирье” —
с той разницей, что рассказывается в них, помимо прочего, об
Альбане Хербсте, который в современном Берлине пишет эти
романы и периодически сам попадает в их пространство (или
же в этом пространстве оказываются его двойники, в том числе и придуманный им Ханс Детерс).
Для понимания последних трех романов важно прежде
всего иметь в виду следующее.
Немецкий термин “Иномирье” (die Anderswelt) — общепринятое соответствие английскому the Otherworld, пространству, которое определяется, скажем, так (курсив мой. — Т. Б.):
Die Anderswelt... <...>, в кельтской мифологии, — существующее на другом уровне место обитания мифических существ и
мифических персонажей. Иномирье располагается непосредственно рядом со знакомым нам миром людей — внутри холмов, на
островах и на дне озер и моря. Доступ туда — например, через
пещеры — возможен для нормальных смертных только при определенных условиях, с согласия жителей Иномирья или без такового (немецкая “Википедия”).
В кельтской мифологии the Otherworld — это место обитания
божеств и, возможно, также мертвых. <...> Оно описывается либо как параллельный мир, рядом с нашим, либо как блаженная
страна за морем или под землей. Иномирье обычно недосягаемо, но различные герои мифов попадают туда либо случайно,
либо по приглашению одного из тамошних жителей. <...> Иногда они внезапно оказываются в Иномирье при появлении магического тумана, сверхъестественных существ или необычных
животных (английская “Википедия”).

Антиутопия

Иномирье — кельтский мир умерших и духов, куда человек
1
может неожиданно попасть в ночь Самайна . Часто туда ведут

1. Самайн — праздник начала нового года у кельтов. Он начинался в ночь с
31 октября на 1 ноября, когда, по поверьям, упразднялись границы между
миром живых и миром мертвых и становилось возможным общение с обитателями Иномирья.

Если применить эти сведения к романам Хербста, то окажется, что его Иномирье — это мир фантазии, существующий
параллельно с реальным миром, и что в фокусе его внимания
не просто традиционные для фантастики сюжеты, но именно
соотношение фантазии (и литературы в частности) с реальностью. Его герои-двойники легко и мгновенно переходят из
одного мира в другой именно в те моменты, когда — скажем,
находясь в кафе (реальном, но ныне уже не существующем артистическом кафе “Зильберштайн” в центре Берлина, напротив синагоги, в Иномирье именуемом “Самайн”) — слишком
глубоко задумываются о сочиняемом ими романе. Они сочиняют роман, отталкиваясь от сегодняшних жизненных впечатлений, и этот роман влияет на них.
Романы Хербста автобиографичны.
Автобиографичность выражается не только в реальных
бытовых подробностях. Романы отражают меняющееся со
временем мировидение Хербста, его озабоченность актуальными политическими, социальными, экологическими проблемами.
Поскольку “Иномирье” в романах Хербста — это его собственная фантазия или сознание, разные времена и пространства там перемешиваются и сливаются. В трех “иномирных”
романах он описывает мир после природной катастрофы —
после того, как море, которое теперь называется Тетис1, затопило большую часть Азии и часть Европы. На Западе люди
отгородились от моря стеной; пространство их обитания
превратилось фактически в единый гигантский город, распадающийся на кварталы-аркологии2 (бывшие города) и строго

1. Тетис (немецкоязычная форма имени греческой богини моря Тефиды) —
древний океан, существовавший в эпоху мезозоя между древними континентами Гондвана и Лавразия. Богиню Тефиду еще в древности иногда смешивали с Фетидой — морской нимфой и матерью Ахилла.
2. Аркология — самодостаточная многоуровневая архитектурная конструкция, вмещающая в себя население целого города. Термин образован путем
слияния двух слов, “архитектура” и “экология”; он был предложен в 1969 г.
итало-американским архитектором Паоло Солери, разработавшим основные принципы такого рода архитектуры.

[257]
ИЛ 7/2023

Татьяна Баскакова. Ахилл на Александерплац

устроенные в неправильных местах двери или озера и пещеры.
Время там течет по-другому... <...> Сегодня туда попадают особенно часто через такие места пересечения, как кибернетические пространства — так называемые тряпичные шлюзы, как Детерс
уже успел узнать; такими тряпичными шлюзами могут служить
также кинотеатры, туалеты железнодорожных вокзалов или
секс-клубы (Хербст “Арго. Иномирье”).

[258]

Антиутопия

ИЛ 7/2023

разделенный на три части. Центральная часть, Буэнос-Айрес, — место проживания специалистов по компьютерным
технологиям и других высококвалифицированных профессионалов; восточная часть — эксплуатируемая полудикая земля, где добываются полезные ископаемые, строятся фабрики, вербуются рабочие и все еще проживают бродячие
сектанты и прочие отщепенцы; Западный город (располагающийся за Рейном, на сохранившейся части прежней Франции) — территория с государственными учреждениями и роскошными виллами элиты. Естественную природу, которая
отчасти сохранилась лишь на Востоке (не перекрытом, как
остальная часть бывшей Европы, защитной крышей), в Западном городе заменили голографические конструкции — симулякры лесов, полей, лошадей, даже доброжелательных и
счастливых крестьян, которыми можно любоваться лишь издали, из машины.
Если созданный Хербстом образ разделенного на три части гигантского города представляется мне отражением вполне реальной проблемы диспропорций в экономическом и
культурном развитии как между отдельными регионами внутри одной страны, так и между большими регионами (скажем,
развитыми странами и странами третьего мира), то другой
сюжетный мотив “иномирных романов”, связанный с “холоморфами”, соотносится с проблемой мигрантов и других неравноправных меньшинств. Холоморфы — саморазвивающиеся компьютерные программы, голограммы, внешне не
отличающиеся от обычных людей. Они не считаются полноценными людьми, но жители Буэнос-Айреса заказывают себе
холоморфов с нужными (приятными) качествами, чтобы те,
например, ходили вместо них на работу или были их сексуальными партнерами. Холоморфы преданы своим хозяевам,
так как запрограммированы на любовь к ним и полностью от
них зависимы (их можно в любой момент на время или навсегда “отключить”, воспользовавшись управляющей ими флешкой, они зависимы и от источников подпитывающей их энергии, отсутствующих на Востоке), но все же, поскольку это
программы саморазвивающиеся, в романе описываются случаи, когда холоморфы освобождаются от власти хозяев и
присоединяются к мятежникам, которые снабжают их автономными источниками питания.
Наиболее впечатляющая из такого рода историй — история о холоморфянке Долли. Джон Брольер, брачный аферист, однажды влюбляется в случайно встреченную на улице
женщину, женится на ней и некоторое время наслаждается ее
ответной любовью. В романе “Арго” он, вернувшись домой по-

Первая часть романа “Арго” (2013), “Нулевой уровень”, представляет собой большое, на десять страниц, и очень впечатляющее описание серии взрывов в центре Буэнос-Айреса:
взрывается мост (и гибнут находящиеся там люди и машины), взрывается почти достроенный гигантский торговый
центр “Экономиа”, который должен был стать символом благосостояния Иномирья, а также ряд близлежащих зданий;
очень много погибших. Где президент, неизвестно. Только
когда все заканчивается, передают запись его видеообращения: “Портеньос!1 Мы найдем виновных!” Опустошенную
взрывами территорию позже назовут “Нулевым уровнем”.
Складывается впечатление, что этот эпизод отсылает к
террористическим актам 11 сентября 2001 года, повлекшим
1. Портеньос (от исп. porte…os — портовые) — испанское название жителя
или уроженца портового города; а также — самоназвание жителей БуэносАйреса. В романе Хербста так называют себя жители фантастического
Буэнос-Айреса, занимающего всю центральную часть Европы.

[259]
ИЛ 7/2023

Татьяна Баскакова. Ахилл на Александерплац

сле долгой вынужденной отлучки, застает любимую жену при
смерти. Дорота (как выясняется позже) — одна из семи клонированных дочерей программиста Шпиннена, создавшего
этих детей, чтобы над ними потом проводились медицинские
эксперименты. После смерти Дороты безутешный Брольер
заказывает ее холоморфную копию: Долли, или Дороту-2. Но
их квази-семейная жизнь превращается в настоящий ад, потому что заменить Бройлеру умершую жену холоморфянка не
может. Хербст, как персонаж и автор романа, в какой-то момент лично встречается с одним из своих персонажей, шофером Калле Уиллисом, чтобы рассказать ему о причине болезни и смерти Дороты, в которую тот был влюблен. К этому
моменту (в истории написания “Арго”) Хербст уже представляет себя программистом в еще одном воображаемом мире,
Гаррафффе, и теперь Иномирье для него является своего рода компьютерной игрой — точнее, не игрой, а смоделированным им саморазвивающимся процессом, за которым он наблюдает, но ради чистоты эксперимента не вправе что-либо в
нем менять. И все-таки в решающий момент (когда Калле Уиллис решается из жалости к Долли убить ее, стерев ее компьюторную программу) он спасает холоморфянку, тем самым направляя судьбу своих персонажей по кардинально другому,
непредусмотренному пути. Как ни странно, такое произвольное вмешательство автора в обусловленное внутренней логикой сюжета развитие событий не лишает историю Долли “взаправдашности”, не делает ее менее трагичной.

[260]

Антиутопия

ИЛ 7/2023

за собой значимые международные последствия, — тем более
что именно в третьей части трилогии большую роль играют
мусульманские террористы, объявляющие джихад жителям
Иномирья и потому вызывающие ассоциацию с “Аль-Каидой”.
С другой стороны, огромный огороженный пустырь в
центре (романного) Буэнос-Айреса ассоциируется и с пустырем на Потсдамерплац в Берлине. Берлинская стена проходила через эту площадь, и во времена ГДР почти все здания на
ней по обе стороны от Стены были снесены. После же объединения Германии, до конца 1990-х годов, площадь представляла собой крупнейшую внутригородскую строительную площадку в Европе.
Но в романе на карту Берлина как бы накладываются известные места других европейских городов, в которых
Хербст бывал и которые кажутся ему функционально близкими к разным берлинским локациям1. Так, например, во второй части романа, которая представляет собой указатель персонажей и встречающихся в тексте реалий, говорится: “Парк
Ретиро в Иномирье — это берлинский Тиргартен в реальном
мире”. Парк Ретиро — мадридский парк. Логически такое наложение объясняется тем, что в Иномирье возможно создание любых голографических иллюзий (например, можно
воспроизвести древнегреческий Парфенон). Но в результате
получается, что “Арго” допустимо читать двояко: как роман
(в основном все-таки) о Берлине и как роман о Европе.
Сюжетный стержень романа “Арго” — новый политический проект президента Европы Тони Унгефуггера, стремящегося создать рациональное, высоконравственное, “санированное” общество, функциализировать человеческое
поведение. Он с самого начала разрабатывал проект Собора
Света2, предусматривающий замену жизни компьютерными
программами. То есть каждый человек будет существовать
как программа, без телесной оболочки, — и обретет бессмертие. Президент начинает популяризировать свои идеи, ис-

1. О своем замысле Хербст рассказывает: “Обдумывая в 1995—1996 гг. концепцию иномирной трилогии, я в одной заметке соединил кино с фантастическим городским пространством. Когда я фланировал по Берлину и малопомалу заполнял пустыри и строительные площадки своими воображаемыми архитектурными сооружениями, которые заимствовал из других городов
и монтировал по-новому, кинотеатры представлялись мне интерфейсами,
ведущими в другие миры…” (Alban Nikolai Herbst. Oh dieser mbchtige Raum!
Ftr eine Poetik des Phantastischen, in: Die Horen, 2005, № 27).
2. Собор Света должен был существовать только как проекция (голографическая иллюзия).

1. Понтарлье — город во Франции, в регионе Франш-Конте, на швейцарской границе. В романе — резиденция правительства европейского
Иномирья.

[261]
ИЛ 7/2023

Татьяна Баскакова. Ахилл на Александерплац

пользуя лозунг “Боль — никогда больше!”. Эксперимент должен начаться в Штутгарте, где расположен Центральный
компьютер. Сначала новую технологию опробуют на солдатах-добровольцах, потом весь Штутгарт — как первый из городов, коим предстоит такая же судьба, — будет “дигитализирован” (а с поверхности земли исчезнет). Цель президента —
“новая христианская мировая империя, дигитализация мира
как практически осуществленная окончательная победа аристотелевского, связанного с монотеизмом идейного и творческого движения, которое сделает своим символом возведенный на месте ‘Экономии’, теперь именуемом ‘Нулевым
уровнем’, Собор Света — и одновременно исчезновение
Штутгарта из известного материального пространства”.
Тем временем в Иномирье, где уже распространились слухи о судьбе, ожидающей Штутгарт, начались беспорядки:
“половина бессмертных бежала в Буэнос-Айрес, половина
пряталась в Понтарлье1”. Наоборот, жители Буэнос-Айреса
теперь, воспользовавшись беспорядками, стремятся попасть
в запретный для них Западный город, а массы людей с менее
развитого и менее кибернетизированного Востока — в Буэнос-Айрес. Маркус Гольц (шеф полиции Буэнос-Айреса) оказывается под подозрением, его преемником становится другой человек, преданный президенту, генерал-лейтенант
Европейской армии, шеф военной полиции Рикберт фон Айдельбек. Президент Унгефуггер раздваивается — он уже существует как программа внутри Собора Света (и оттуда транслируются его видеообращения к народу), но одновременно
продолжает жить на своей вилле в Понтарлье, все меньше интересуясь происходящим в реальности и, собственно, готовый в любой момент — как реальный человек — покончить с
собой. Собор Света вбирает в себя (уничтожая в реальности)
все новые части территории, и хаос в Иномирье усиливается.
Ситуацией пытаются воспользоваться к своей выгоде разного рода “вандалы: мародеры, рокеры, неонацисты, автономы”. Европа мало-помалу скатывается к гражданской войне.
Шеф полиции Буэнос-Айреса Маркус Гольц еще задолго до
этих событий, занимаясь расследованием террористического акта, описанного в начале романа, приходит к выводу, что взрывчатые вещества были заложены на стадии возведения фундаментов “Экономии”. То есть взрывы произошли по воле самого
президента, желавшего таким образом инициировать свой про-

[262]
ИЛ 7/2023

ект и поддерживавшего тайные отношения с мусульманскими
террористами через эмира Скамандра1 (таинственного персонажа, живущего на Востоке и способного принимать как человеческие, так и животные обличья). Президента прежде всего интересует перемещение в Собор Света элиты и необходимых для
обслуживания системы специалистов: “Что случится с миром потом, имело для него вторичное, третичное значение. С оставшимися [теми, кто не попадет в Собор. — Т. Б.] разберется Скамандр. Согласно их договору”. В конце романа, уже после гибели
(земной ипостаси) президента Унгефуггера, Кордес, двойник
Хербста, дает такую оценку его деятельности:
Унгефуггер был, так же как любой верующий, человеком
убеждений — как руководители инквизиции, как конкистадоры,
как Ленин — Сталин — Гитлер, как Джордж Буш [в качестве организатора “войны против терроризма”. — Т. Б.] и Шейх Ессин
[предполагаемый организатор мусульманского джихада в романе. — Т. Б.]. Его убежденность сделала его пророком и преобразователем миров, которого, как он полагал, именно его миссия,
а не, скажем, значимость собственной личности, вознесла в качестве строгого отца над людьми, чтобы указывать им, наивным, правильный путь. С Меняющим-обличия [=Скамандром]
он заключил своего рода Конкордат: тем, чем для Пия XI был
Конкордат [с нацистской Германией], для Унгефуггера стал
пакт со Скамандром; “Нулевой уровень”, думал Кордес, стоя у
кухонного окна дома на Шёнхаузер-аллее, был унгефуггеровским вариантом поджога Рейхстага.

Сам Собор Света, возводимый по инициативе президента
Унгефуггера, напоминает — по крайней мере, внешне, но также и по своему идеологическому значению — Собор Света,
созданный личным архитектором Гитлера Альбертом Шпеером (1905—1981) для партийных съездов НСДАП в Нюрнберге (1936—1938 годов). По периметру поля Цеппелинфельде,
где должно было происходить вечернее празднество, Шпеер
предложил поставить сто тридцать зенитных прожекторов.
О том, что в итоге получилось, сам архитектор рассказывает
в своих “Воспоминаниях” так:

Антиутопия

Эффект значительно превзошел мою фантазию. 130 резких
лучей, расположенных вокруг всего поля на расстоянии всего

1. Скамандр, в греческой мифологии, — бог одноименной реки около Трои;
сын Океана и Тефиды.

12 метров друг от друга, достигали высоты в 6—8 километров и
там соединялись в сияющую плоскость. Так возникал эффект
огромного помещения, причем отдельные лучи смотрелись как
огромные пилястры бесконечно высоких внешних стен. Иногда через этот световой венец проходило облако и придавало
грандиозному эффекту сюрреалистический оттенок. Я думаю,
что этот “световой собор” стал родоначальником световой архитектуры такого рода, и для меня он остается не только прекраснейшим, но и единственным в своем роде пространствен1
ным творением, пережившим свое время .

[263]
ИЛ 7/2023

Террористический акт (взрыв) происходит и в реальном
Берлине, поблизости от синагоги на Ораниенбаумштрассе.
Хербста, который что-то предчувствует и успевает вывести
свою спутницу из кафе на улицу, подальше от места взрыва,
полиция задерживает и несколько раз допрашивает — подозревая в том, что он и есть террорист Абу Масуд (он же Красный Махмут). Основанием для подозрений служат старые
публикации Хербста о террористических актах 11 сентября,
об афганской и Иракской войнах, то есть не скрываемые им
симпатии к мусульманам, попытки оградить их от огульных
обвинений. Хербст в романе: “Я мог бы возразить ему [полицейскому], что на нашу страну, на нашу собственную культуру
Восток повлиял не меньше, чем эллинизм; что именно ему мы
в конечном счете обязаны изобретением и распространением алфавита; далее, что семитическое пространство в любом
случае является одним из наших истоков и уже поэтому — частью нашей культуры; я мог бы сослаться на Тысяча и одну
ночь и на астрономию, на [арабские] цифры, которыми мы
пользуемся...”
Но Альбана Николая Хербста интересуют тенденции именно
современного общества, связанные с попытками навязать
людям какое бы то ни было единое, “черно-белое” мировиде1. Альберт Шпеер. Воспоминания. — Смоленск: Русич; Москва: Прогресс,
1998 (гл. 5).
2. Albert Speer. Architektur: Arbeiten 1933—1942. — Frankfurt a. M. — Berlin —
Wien: Propylben Verlag, 1978. — S. 8.

Татьяна Баскакова. Ахилл на Александерплац

Шпеер и через много лет после окончания войны, уже после отбытия им двадцатилетнего срока заключения, считал
“световой собор” своим наивысшим достижением и характеризовал его как “одну из ‘вершин’ в искусстве воздействия на
людей”2.

[264]
ИЛ 7/2023

ние. Какое бы то ни было — даже связанное с идеями политкорректности или, скажем, здорового образа жизни. В Техническом музее сегодняшнего Берлина, перед камерой Вильсона, Кордес/Хербст объясняет своему маленькому сыну и
случайным слушателям замысел романа “Арго”:
Собор Света и Новое кибернетическое христианство, за которое ратует этот президент, так ужасны не потому, что они лишают людей свободы — мы в любом случае не свободны. Но потому, что это изымает нас из Природы, отделяет от рождения и
секреций, производства потомства и смерти. Лишившись обмена веществ, мы утратим способность испытывать удовольствие,
сладострастие, взволнованность. Сколь бы утопическим ни
представлялось вам мое повествование, оно все же реально рассказывает об этом процессе чудовищного одухотворения (в буквальном смысле). Собор Света делает из нас привидения, даже
еще хуже: превращает нас в единый Дух.

Антиутопия

Или, как говорит в романе проститутка и мятежница Деидамия: “Мы, Ханс Детерс, не хотим жить корректно. Мы хотим идти на риск. Хотим принимать опьяняющие ядовитые
вещества и ездить с превышением скорости. Хотим переживать бессонные ночи и напиваться, хотим страдать, потому
что потом радость бывает еще большей”.
Главной темой цикла романов Хербста все же является роль
фантазии, поэзии, мифологической традиции в современном меняющемся мире (и странно, что эту тему никто из литературоведов и рецензентов, писавших о Хербсте, не затрагивал).
Не только Хербст и его двойники в “иномирной трилогии” периодически показываются в ситуации, когда они пишут или объясняют свой роман. В романе “Арго”, например,
шеф полиции Маркус Гольц отправляется на Восток (чтобы
проанализировать тамошнюю ситуацию с террористами) и
странствует, переодетый в женское платье, вместе с амазонками, которые для прикрытия возят по деревням “ахейца”
(так называются в Иномирье странствующие поэты) Эриссона, декламирующего написанные гекзаметром стихи. Гольц
становится свидетелем того, как некий человек — Брем по
прозвищу Желтый Нож, наемный убийца, прежде служивший Скамандру, — неожиданно убивает Эриссона (потому
что тот имел влияние на “остлеров”, жителей Востока, “возвращал людям гордость и волю”, то есть способствовал мятежным настроениям, сам же Брем, будучи как бы уже не у

дел, хотел только покоя: “Он склонялся к мнению, что действительная действительность сперва возникает в фикции. Если та хорошо подготовлена. Всякая действительность связывалась в его представлении с тем, что воздействует”).
Один из главных персонажей всей “иномирной трилогии” — Ахилл Нищеброд: человек, бежавший в Буэнос-Айрес
с Востока, по слухам сын (богини?) Тетис, знаменитый поэт
и союзник амазонок. Он оставляет граффити — стихотворные отрывки — на стенах домов. Отрывок, повторяющийся
очень часто, оказывается образцом древнейшей кельтской
поэзии, который цитируется в книге Роберта Грейвса “Белая
богиня”1:

[265]
ИЛ 7/2023

А некимрские менестрели ходили из деревни в деревню и из
дома в дом и развлекали жителей, останавливаясь под деревьями или возле печки в зависимости от времени года. Это они сохранили живой немыслимо древнюю литературную традицию,
в основном в жанре сказки, содержавшей фрагменты не только
докимрских, но и догаэльских мифов, возможно, еще каменного века. Их поэтические принципы сформулированы в триаде в
2
“Llyfr Coch Hergest” [“Красной книге Хергеста” ]:

Поэзия в цикле романов Хербста — субверсивная сила, противостоящая “закону исключенного третьего”, то есть чернобелому вwдению мира. Так, в романе “Буэнос-Айрес. Иномирье” есть эпизод, когда скучающая Карола Унгефуггер, супруга
президента Европы Тони Унгефуггера, давно исполняющая
при муже исключительно представительские функции, начинает увлекаться поэзией и устраивает первые в Иномирье “сеансы” с чтением стихов, на которые приглашает представителей элиты и однажды — единственного местного поэта,
скрывающегося от властей Ахилла Нищеброда.
Ко времени начала романа “Арго” Ахилл Нищеброд уже исчезает, с некоторыми вариациями повторив судьбу своего древнегреческого прототипа: он когда-то скрывался у мятежных

1. Роберт Грейвс. Белая богиня. — Екатеринбург: У-Фактория, 2007. — С. 20—21.
Перевод Л. И. Володарской.
2. Рукопись на валлийском языке, составленная в конце XIV или начале XV в.
Сейчас находится в библиотеке Колледжа Иисуса в Оксфорде. В “Красной
книге” содержится цикл повестей, известный как “Мабиноги”.

Татьяна Баскакова. Ахилл на Александерплац

Поэт богат тремя вещами:
Мифами, даром своим и чужими стихами.

[266]

Антиутопия

ИЛ 7/2023

женщин и вступил в связь с одной из них, Деидамией1; она родила ему сына — Ясона (сына Ахилла и Деидамии в греческих
мифах зовут Неоптолем, “небывало воюющий”, но Ясон в романе Хербста получит это имя позднее). Поскольку оба родителя Ясона живут на нелегальном положении, Ахилл отдает
сына на воспитание Кароле Унгефуггер. Потом Ахилл Нищеброд влюбляется в прекрасную мулатку Елену Гольц, жену
шефа полиции Маркуса Гольца, и похищает ее, чтобы отвезти на остров блаженных Левку, — достигают ли они этого острова или гибнут, остается неясным. (Сказание о посмертном
существовании Ахилла и Елены на острове Левка в Черном
море — теперь он называется остров Змеиный — существовало еще до создания “Илиады”2.)
В романе “Арго” главным героем становится сын Ахилла
Ясон, которому его мать, Деидамия, передает наказ, когда-то
полученный Ахиллом от Одиссея: “Верни людям то, что
они — люди. Верни им их стихи”. И — что Ахилл просил сказать сыну: тот, на корабле “Арго”, должен разыскать остров
Левку. Возмужавший Ясон, покинув дом своей покровительницы Каролы Унгефуггер, становится продолжателем дела
отца (он, правда, оставляет на стенах не стихотворные, а рисованные граффити), присваивает раннее отцовское прозвище Аисса-Бродяга (Аисса — от греч. быстрая, проворная, —
прозвище Ахилла в то время, когда он, переодевшись в женское платье, скрывался у царя Ликомеда) и в какой-то момент, в разгар катастрофы, решает покинуть Иномирье на корабле “Арго”, отправившись на поиски утопического острова
Левка. В долгий и опасный путь к кораблю, ожидающему их в
гавани возле Клермон-Феррана3, пускаются вместе с Ясоном
пятьдесят аргонавтов: возлюбленная Ясона Микаэлла (дочь

1. Деидамия — в древнегреческой мифологии дочь царя острова Скирос
Ликомеда, у которого Фетида перед началом Троянской войны скрывала
своего сына Ахилла, нарядив его в женское платье, надеясь таким образом
избежать предсказанной гибели сына под стенами Трои.
2. См.: Х. Хоммель “Ахилл-бог” в: Вестник древней истории, 1981, № 1, с. 64:
“Ахилл первоначально был владыкой мертвых, поселенных в обители блаженных в далеком море, и только затем в традиции рапсодов превратился в
героя Троянского цикла”. Данные о Прекрасной Елене как царице мертвых
рассматриваются там же, с. 65—66.
3. Корабль “Арго” когда-то обещала подарить Ясону его приемная мать,
Карола Унгефуггер, но в условиях разразившейся в Иномирье катастрофы
она уже не может выполнить обещание. В конце концов сам Хербст — как
программист в Гаррафффе — создает такой корабль (по модели китайской
джонки): он будет ждать аргонавтов в гавани возле Клермон-Феррана. О
том, что корабль готов и передается в ее распоряжение, Кароле сообщает
программистка Сабина Цойнер, являющаяся ей так, как в древние времена
могла бы явиться Афина Паллада или Гера.

президента), бывший наемник Кигнчр, шофер Калле Уиллис, получивший теперь прозвище Калле Бернский (Дитрих
Бернский — герой германского цикла эпических сказаний,
восходящих ко времени Великого переселения народов) со
своей Долли, Джон Брольер (друг Калле и в прошлом муж Дороты), некоторые амазонки и мятежные холоморфы, даже
жена президента Карола Унгефуггер. Объясняя цель этого
плавания, Хербст (персонаж романа) говорит:

[267]
ИЛ 7/2023

В романе не рассказывается ни о разрешении европейской катастрофы (хотя, очень кратко, упоминается, что люди
ее все-таки пережили), ни о плавании корабля “Арго” — а
только об отправлении аргонавтов в путь. Заключительная,
шестая часть романа, “И погрузились в волнами кипевшее море”1, представляет собой десятистраничный эпилог, написанный гекзаметром, но без разделения на стихотворные
строки. Тетис (богиня-море) успокоилась: она не враг аргонавтам. Но холоморфы, мужчины и женщины, один за другим гибнут (поскольку они оказались вдали от источников
подпитывающей их энергии). Они, однако, заранее знали,
что их судьба будет такой, и счастливы, что перед смертью
видят уже не “Европейскую Крышу”, а настоящие звезды. Одновременно мы читаем, как Хербст, проведший полночи в
берлинском кафе “Зильберштайн”, возвращается на такси домой. Дома его встречают два кота, которые давно умерли, но
теперь бегут за ним на кухню и требуют корма.
Когда ты дочитываешь “Арго” (и “иномирную трилогию” в
целом), складывается впечатление, что кто-то создал повествование о нашей современности (с очень узнаваемыми реалистическими деталями), придав этому повествованию форму
древнего мифа. В первой книге “иномирной трилогии”, “Те-

1. Хербст здесь использует чуть-чуть измененную фразу из Пятой песни
“Одиссеи” Гомера. В переводе В. В. Вересаева: “Так сказавши, ему отдала
покрывало богиня / И погрузилась обратно в волнами кипевшее море”.

Татьяна Баскакова. Ахилл на Александерплац

И мне стало очевидно — здесь ли, в Бамберге, или позже, когда я вернулся в Берлин, — что для меня все время речь шла и
идет именно об этом: перенести — все, что достойно этого или
было достойно, что относится к культуре и искусству, перенести это в то Новое, что сейчас так устрашающе, винно-красно
[“винно-красное море” — выражение из “Одиссеи” Гомера. —
Т. Б.], раскрылось перед нами.

[268]
ИЛ 7/2023

тис”, это впечатление странной неоднородности того, с чем
мы сталкиваемся в романе, выражено так: “Детерсу показалось, будто он заснул и обрезки реальности перемешались со
сном, а сон — с фильмом. Боснийская война и Руанда, адаптированные Дэвидом Линчем, который и сценарий сам написал”.
Автор как будто воплощает в самой текстуре романов то
понимание поэзии (в немецком языке “поэзия” и “(высокая)
литература” обозначаются одним словом: Dichtung, букв. “уплотнение”), которое было выражено еще в кельтской “Красной книге Хергеста”: “Поэт богат тремя вещами: / Мифами,
даром своим и чужими стихами”.
Хербст верит в суггестивность (даже для современного
читателя) традиционных — прежде всего мифологических —
образов и потому “скрещивает” в своих романах элементы
двух основополагающих для европейского сознания мифологий: древнегреческой и кельтской1. Он даже не боится включать в эти романы чисто сказочные сюжеты.
Так, дочерью Ахилла в “иномирной трилогии” становится
Ниав Золотоволосая — в ирландско-кельтской мифологии
Ниав Цинн-Шир (дочь Мананнана мак Лира, бога моря и правителя Иного мира), правительница блаженной “Страны
[вечной] Юности” Тир на Ног2, отождествляемой в романе с
островом Левка, на котором почитался Ахилл (почитался как
бог, под именем Ахилл Понтарх, то есть “Ахилл Владыка моря”3). В романе Хербста Ниав — воплощение поэтической
фантазии. Во всяком случае, об отношении к ней Ахилла говорится так:

Антиутопия

Значит, думал он снова и снова, это моя дочь. И все же она
не была ею, ибо вообще не была человеком, даже если бы десятикратно была зачата людьми. Тем не менее он любил ее. Любил как свою дочь и одновременно — как Нездешнюю (eine
Fremde). Случилось что-то настолько чудесное: он зачал ребенка, который старше своего зачатия. Девочку и все же старуху.

1. Две эти мифологические традиции, впрочем, скрещивались еще в
Средние века. Так, среди памятников кельтской литературы из Ирландии
мы находим и “Скитания Уликса [то есть Улисса, Одиссея], сына Лертиса”
(“И был явлен им остров…”: острова иного мира в древнеирландской традиции. Тексты и исследования. М.: Издательский Дом ЯСК, 2023, с. 105—144),
и “Повесть о Минотавре” (там же, с. 145—150), а в “Похищении быка из
Куальнге” упоминаются столь значимые для романа Хербста амазонки (там
же, с. 327).
2. О Ниав Золотоволосой см., например, раздел “Ойсин в Стране Юности”
(там же, с. 153—200).
3. Х. Хоммель “Ахилл-бог”, с. 53—54.

Неопытную и знающую. Во всем этом, понял он, понять ничего
нельзя, как бы ты ни старался.

[269]
ИЛ 7/2023

Татьяна Баскакова. Ахилл на Александерплац

Для такой интерпретации образа Ниав у Хербста имеются
основания: в поэме У. Б. Йейтса “Странствие Ойсина”, написанной по материалам старинных сказаний, Ниав выбирает
своего возлюбленного, Ойсина, именно потому, что он бард,
поэт, и сама она, уже в Стране Юности, поет ему песни... Однако в романе Хербста Ниав, когда-то прелестное, невзрослеющее “священное дитя”, в какой-то момент превращается в
страшную гарпию, которая убивает президента Унгефуггера,
а потом опять становится прекрасной “белочкой” — ребенком, воплощающим в себе силу поэзии.
Сказочными чертами в романе наделен и Скамандр, или
эмир Скамандр, живущий на Востоке, — таинственное существо,
поддерживающее контакт и с террористами, и с президентом
Унгефуггером. Он может принимать разные обличия — приезжать в резиденцию президента как высокопоставленный военный, а потом, покинув резиденцию, вдруг превратиться в жабу...
Амазонки выслеживают Скамандра в его логове — на берегу озера Лох-Лейн (в переводе с ирл. — Озеро Познания, крупнейшее
из трех озер Килларни в Ирландии). Это озеро, в кельтских преданиях о Ниав Золотоволосой описываемое как вход в иномирную Страну Юности, в романе располагается где-то на территории нынешней Австрии, тоже обладает волшебными
качествами, но в результате человеческой деятельности (по добыче из этих вод серебра) превратилось в трясину. Вступивший
в союз с амазонками бывший наемный убийца Брем первым
приходит к мысли, что Второй Одиссей — это прозвище Скамандра (присвоившего такое имя из зависти к первому Одиссею) и что искать это чудище следует возле озера Лох-Лейн.
Брем разговаривает со Скамандром (сначала предстающим в образе крокодила, потом льва, потом вновь принимающим “получеловеческий” образ), слышит из его уст подтверждение существованию договора между ним и президентом (суть в том, что в
Собор Света попадут далеко не все, а только избранные, оставшаяся же часть Иномирья с ее жителями будет отдана на разграбление Скамандру и его варварам). В конце концов Брем убивает Скамандра. Победить его (и вообще вступить с ним в
переговоры) помогает одно странное обстоятельство. Оказывается, Скамандр не может противостоять силе поющего Орфея,
подпадает под ее колдовское очарование и боится ее. Юноша
Андреас-Орфей, когда-то живший в районе Чернобыля, в результате совершенного им предательства (он стал как бы приемным сыном Брема, но на самом деле шпионил за ним по поруче-

[270]
ИЛ 7/2023

нию амазонок) уже утратил способность к пению, однако Скамандр этого не знает, и его удается обмануть. В связи со смертью
Скамандра в романе говорится: “Скамандр был персонификацией бесчувственности Природы; именно это делало его чудовищным, а не его внешний облик”.
Вспомним девиз кельтских менестрелей: “Поэт богат тремя
вещами...”. “Чужие стихи”, упоминаемые в этом девизе, тоже
становятся неотъемлемой частью цикла романов Хербста. В
этих романах встречается множество стихотворных цитат
(особенно в “Вольпертингере”, которого Хербст поэтому считает единственной из своих книг, не поддающейся переводу
на иностранные языки). Для Хербста, по мировосприятию
скорее “гражданина мира”, чем немца, литературная традиция — неотъемлемая часть его мышления. И он сознательно
пытается оживить эту традицию также и в сознании своих читателей.
Его фантастические романы — своего рода медитации. Так, в
романе “Арго” в Техническом музее Берлина один из случайных слушателей, собравшихся вокруг Кордеса, рассказывающего сыну содержание своего романа (этого самого “Арго”),
говорит: “Все в целом звучит... Вы уж простите, но... как теологическая медитация. Или как спекуляция, если вам угодно”.
(Этот слушатель Хербста/Кордеса потом окажется Хансом
Детерсом, еще одним alter ego Хербста.)
С той же мысли начинался доклад Хербста 2004 года “О это
грандиозное пространство! В пользу поэтики фантастического”, прочитанный им на симпозиуме по фантастической литературе в Линце и позже опубликованный в журнале “Оры”1:

Антиутопия

Уважаемые дамы, уважаемые господа,
фантастическая литература — это ветвь метафизики, непосредственно относящаяся к теории познания: и в фантастических пространствах она находит свое чувственно-воспринимаемое воплощение, в котором Внутреннее (психическое) и
Внешнее (материальное) пространства, трансцендентное и имманентное, накладываются друг на друга. Возникает впечатление, что последнее является объективацией первого. Поэтому
некоторым реципиентам неизбежно представляется, что не
они вступают в такое пространство, а скорее оно вступает в нас,

1. Alban Nikolai Herbst. Oh dieser mbchtige Raum! Ftr eine Poetik des
Phantastischen, in: Die Horen, 2005, № 27.

выстилает нас изнутри, завладевает нами, становится нашей частью — или, если выразить то же математически, мы становимся его функцией либо одной из многих его функций.

По Хербсту, как он говорит в том же докладе, “фантастическое произведение представляет собой ответ на индивидуальные и/или коллективные травмы”. И далее:

[271]
ИЛ 7/2023

Почти неизбежно каждое фантастическое пространство эклектично или, как это видится мне, синкретично. Оно не может
быть “чистым”, поскольку не являются таковыми страхи, с которыми оно заговаривает и/или на которые реагирует... <...>
Неслучайно искусство фантастики cовершенно особым образом связано с концом предпрошедшего и началом прошедшего столетия: оно начинает развиваться вместе с изобретением,
или конструированием, или появлением воображаемого образа
Бессознательного. Фантастические пространства — всегда внутренние; я бы даже сказал: в отличие от реальных пространств,
они непредставимы без того, кто в них вступает.

В киберпространстве тоже внутренняя и внешняя фантазия
сливаются в одно. Это, правда, не ново, но между тем уже вписалось в наш повседневный жизненный мир и воздействует на него как самостоятельная программа, как кибернетический, мутирующий вирус, который прокапывает ходы сквозь реальность
и — выражаясь осторожно — разрыхляет ее. В самом деле, разница между реальностью и воображаемым давно исчезла... <...>
Еще моя бабушка при просмотре художественных фильмов, когда ее слишком тревожил какой-то эпизод, всегда говорила:
“Это всего лишь фильм”. Такое “всего лишь” теперь на все времена утратило свое значение; иногда даже напрашивается
мысль, что фильм уже стал более энергетически нагруженной
действительностью, чем то, что когда-то называлось реальным
и, может быть, все еще остается таковым, пусть и в ограниченном для нашей (западной) повседневности смысле.

Татьяна Баскакова. Ахилл на Александерплац

Одним из главных своих предшественников (в сфере научно-фантастической литературы) Хербст считает американо-канадского писателя-фантаста Уильяма Гибсона (р. 1948),
разработавшего концепт “киберпространства”, — неслучайно
в романе “Арго” Гибсон упомянут как “первый из семи архитекторов, определивших стиль Буэнос-Айреса и Западного
города”. Наличие “киберпространства”, по Хербсту, значительно усилило воздействие фантазий на жизненную реальность. В докладе о поэтике фантастического он говорит:

[272]
ИЛ 7/2023

Хербст верит в то, что литература дарит нам переживания, сопоставимые с действительным жизненным опытом и
способные изменить наше поведение. Поэтому в романе
“Арго” Кордес говорит своему маленькому сыну, что “было
бы бессмысленно проводить разграничение между фальшивым и подлинным, воображаемым и реальным. Важно только одно — обращать внимание на интенсивность каждого
момента”.
Сам Хербст в книге “Кибернетический реализм. Гейдельбергские лекции” пишет о своем художественном методе1:
То, что я называю кибернетическим реализмом, приходит
на смену постмодернистской эстетике, собирая в пучок ее поэтические достижения и соединяя их со (все еще) жизнеспособными теоремами модернизма; по крайней мере, такова цель, на
которую этот метод держит курс: из его осознанности и возни2
кает понятие “управления” (собственно, “штурманского дела” ),
и оно, как поэтика, подразумевает среди прочего один прин3
цип, сформулированный Эрнстом Геккелем , который впервые
понятийно определил эволюцию как экологический процесс;
решающим в поэтологическом смысле является такой его принцип: “Не бывает никакого движения в одной сфере без того,
чтобы оно отразилось в других (сферах)”.

Закончить этот обзор я хотела бы одним стихотворением Хербста из его поэтического сборника “Ангельские иерархии”
(2008)4, создававшегося одновременно с романом “Арго”:
Ахилл на Александерплац

Антиутопия

Я — ветер, в подземке пахнущий плотским
Я — зуб больной у прохожего человека
Я — радость, я — путь назад к древним грекам,
к судьбе на слезных волнах, хочу ее обонять,

1. Alban Nikolai Herbst. Kybernetischer Realismus. Heidelberger Vorlesungen. — Heidelberg: Manutius Verlag, 2008. — S. 81.
2. Термин “кибернетика” означает “искусство управления” и восходит к
древнегреческому слову, означавшему управление судном (искусство навигации). Так, еще Гомер употреблял выражение “κυβερνήτης”, имея в виду
“управляющего кораблем” капитана или штурмана.
3. Эрнст Геккель (1834—1919) — немецкий естествоиспытатель и философ;
ему часто приписывается авторство термина “экология”.
4. Achilles am Alexanderplatz. In: Alban Nikolai Herbst. Der Engel Ordnungen.
Gedichte. — Frankfurt am Main, 2008. — S. 15.

защитную маску мне носить не пристало,
я — парус, ванты и шкоты шаланды-шалавы,
жар к утесу ее бросает, эрегирующему на ветру, —
ветер тоже я: в парусе; гложущий рельсовое
железо; ждущий, что хлеб в поцелуях найдется,

[273]
ИЛ 7/2023

им просить не придется, прежде чем будут даны.
Вот подступает скрежет подземки все ближе
к ждущей толпе и в самое сердце кричит
станции, что перекрыта, низко, сводчатой мутью.
В нем, вошедшем, запах булочек теплых и масла
колесного уже умер — затих, застыл
Ахилл.

вихрь в далеком море Я
волны бьются в берег Я
гром прибоя это Я
бык семи сражений Я
бык утеса это Я
капля росная это Я
я прекрасный это Я
вепрь могучий это Я
Он в заливе это Я
озеро в долине Я
слово Бога это Я
пламя песни это Я
возглавляю войско Я
Бог главы горящей Я
главы гор сравняет Кто
ход луны исчислит Кто
место солнца знает Кто

Татьяна Баскакова. Ахилл на Александерплац

Стихотворение, кажется мне, — о том, как Альбан Николай Хербст перевоплощается в Ахилла: Ахилла Нищеброда,
образ которого, следовательно, допустимо интерпретировать как еще одно alter ego писателя. Почему именно в Ахилла Нищеброда? Потому что, как и Ахилл из романа “Арго”, Я
этого стихотворения опирается на традицию кельтских менестрелей, варьирует образную структуру стихотворения основоположника этой традиции — “Песню Амергина”. В переводе Владимира Тихомирова это стихотворение VI—VII веков
звучит так:

[274]
ИЛ 7/2023

стадо Темры кличет Кто
песнопенье это Кто
Бог путей подземных Кто
ветра речь и речь копья
Я!

Впрочем, оба поэта способны, кажется, перевоплощаться
в кого угодно...
Выделенные курсивом строки из кельтского стихотворения
(приведу их в другом, буквальном переводе Л. И. Володарской, более близком немецкому тексту) пронизывают всю
“иномирную” трилогию как лейтмотивы: “Я — слеза солнца”
(так говорит о себе Ниав1); “Над кем смеется скот Тетры?”
(под скотом Тетры, владыки подводных земель, имеются в
виду рыбы или, согласно другому толкованию, звезды2).
Так могут ли фантазии повлиять на реальность? Во всяком
случае, самому Альбану Николаю Хербсту удалось стать современным эпическим поэтом, продолжателем и хранителем
европейской мифологической традиции. Как в свое время, к
1927 году, высоко ценимому им Альфреду Дёблину удалось
“единолично” создать основанную на индийской мифологии
и его личном опыте времени Первой мировой войны современную эпическую поэму “Манас”.

1. Ср. описание Ниав в “Песни о странствии Ойсина в Страну Юности”:
“...не знали тени глаза ее синие, сияли они, как капли росы” (“И был явлен им
остров…”, с. 163; перевод Т. А. Михайловой).
2. Роберт Грейвс. Белая богиня, с. 264—265.

БиблиофИЛ

Среди книг

[275]
ИЛ 7/2023

c Анной Ямпольской
Карло Гольдони Дачная трилогия. Переводы с итальянского. — М.: Институт перевода. Центр книги Рудомино,
2022. — 192 с.
(Дачная лихорадка. — Перевод Н. Н. Соколовой; Дачные
приключения, Возвращение с дачи. — Перевод Р. Раскиной.).

“Центр книги Рудомино” продолжает знакомить отечественного читателя с произведениями Карло Гольдони, расширяя наше представление об
авторе хрестоматийных пьес
“Трактирщица” и “Слуга двух
господ”. “Дачная трилогия”
была впервые сыграна в старейшем венецианском Театре
Сан-Лука осенью 1761 года, незадолго до отъезда Гольдони в
Париж, и, возможно, поэтому,
несмотря на комедийность, на
ней лежит отпечаток грусти.
Итальянские знатоки творчества Гольдони полагают,
что смысл дачных комедий в
разоблачении буржуа, которые лезут из кожи вон, подражая аристократам и пытаясь
жить летом за городом на широкую ногу, однако тем, кто
воспитан на Островском и Чехове, подобные социальные
коллизии вряд ли покажутся
чем-то оригинальным и занимательным. Зато, какова бы ни
была наша собственная дачная
жизнь, в персонажах Гольдони
мы узнаем себя без труда. Дамы, щеголяющие нарядами,
пошитыми по парижской мо-

де, отцы семейства, заводящие
нужные знакомства и подыскивающие дочерям хорошие партии, прогулки, обмен визитами, долгие застолья и игра в
карты, сон до обеда, интрижки, сплетни, дружба соседок,
каждая из которых “любит другую, как волк ягненка”... Все
это можно было бы рассказать,
к примеру, про советских писателей в Переделкине, а, с поправкой на масштаб, — и про
всех прочих дачников. Перед
нами проходят знакомые персонажи: влюбленные пары, истории которых после неизбежных метаний заканчиваются
вполне счастливо, слуги, не уступающие
сообразительностью своим господам и, как и
они, наслаждающиеся дачной
свободой, престарелая кокетка и зарящийся на ее состояние альфонс...
Как нередко у Гольдони,
женские персонажи оказываются куда глубже и выразительнее — прежде всего, это
относится к Джачинте, единственной, кому Гольдони дарит пространные монологи.
Мы не только следим за ее пе-

[276]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2023

реживаниями, наблюдаем, как
прелестная девушка проходит
школу воспитания чувств, превращаясь в добродетельную
супругу. Реплики Джачинты
завершают все три пьесы, ей
дарована привилегия обращаться к зрителю напрямую —
в последних строках “Дачных
приключений” это производит невероятное впечатление,
как будто марионетка обрывает нити и начинает двигаться
и говорить, независимо от воли кукловода: “Господа мои
любезные, в этом месте автор,
напрягая всю свою фантазию,
сочинил длинный монолог об
отчаянии и о борьбе чувств, в
котором героическая стойкость мешается с искренней
нежностью. Однако я решила
этот монолог пропустить, чтобы вам не докучать. Представьте, как может чувствовать себя женщина, которая
слышит голос чести и одновременно находится в плену
самой неодолимой страсти.
Вообразите, как она упрекает
себя за то, что не сберегла своего сердца, а потом пытается
оправдать себя случайными
обстоятельствами дачного отдыха. Комедия может показаться неоконченной, однако
она окончена, сюжет ‘Дачных
приключений’ завершен”.
Если две предыдущие книги Гольдони, выпущенные издательством “Рудомино”, воспринимаются скорее как часть
истории литературы, нынешнее издание переносит нас в
мир театра. Не случайно в качестве предисловия использован отрывок из книги Джорд-

жо Стрелера, поставившего
“Дачную трилогию” в миланском Театро Пикколо. Размышления великого режиссера, который, по собственному
признанию, не любит шуток с
интерпретацией классики, неожиданно перекликаются с сопровождающими книгу иллюстрациями — сценами из спектакля-импровизации “Под другим небом” по мотивам трилогии Гольдони, поставленного
в 2012 году в московской “Школе драматического искусства”
режиссером Алессио Бергамо.
Театральному, а не сугубо
литературному восприятию
пьес Гольдони соответствует
и выбранный переводчиками
подход. Наталья Соколова, автор перевода первой части
трилогии, обучалась в Драматической студии Веры Комиссаржевской, приятельствовала со Станиславским, была заядлой театралкой. Чувствуется, что она знала мир сцены и
переводила так, чтобы комедию было удобно играть, не забывая про актеров и зрителей.
Наша современница Раиса
Раскина, также не понаслышке знакомая с миром театра,
подхватила интонацию, выбранную ее предшественницей, и перевела вторую и третью части так, что по языку и
стилю трилогия составляет
единое целое. Возможно,
именно поэтому после прочтения книги возникает желание
увидеть “Дачную трилогию”
на сцене: русский текст оказывается не самодовлеющим, а
служит канвой, по которой вышьют рисунок ролей актеры.

Новая итальянская поэзия с 1980-го до наших дней. Составление и вступительная статья Андреа Африбо. — М.: Итальянский институт культуры в Москве, 2023. — 295 с.
Поэтическая антология — пожалуй, самый удобный инструмент
для того, чтобы составить общее представление о поэзии
той или иной страны, той или
иной эпохи. В арсенале поклонника итальянской лиры есть несколько подобных изданий —
прежде всего, фундаментальная
антология “Итальянская поэзия
в русских переводах. XIII-XIX
века”, составленная Романом
Дубровкиным (“Радуга”, 1992), а
также “Итальянская поэзия в переводах Евгения Солоновича”
(“Радуга”, 2000). Обе они представляют итальянскую поэзию
от истоков и на протяжении
многих столетий (последние из
авторов, вошедшие в персональную антологию Е. Солоновича, — наши современники) и,
что немаловажно, служат наглядными учебниками поэтического перевода — особенно
снабженная солидным филологическим аппаратом антология
Р. Дубровкина, которая включает приложения с дублирующими, вольными переводами и
прочими текстами, позволяющими проследить восприятие
итальянской поэзии в России.
Нельзя не упомянуть и антологию “Итальянская лирика XX
век”, составленную Е. Солоновичем (“Прогресс”, 1968): открывают ее сумеречные поэты
Гвидо Гоццано и Серджо Кораццини, а завершает неоавангардист Эдоардо Сангвинети. В
книгу вошли стихи прекрасных
поэтов прошлого столетия (Умберто Саба, Эудженио Монтале,
Аттилио Бертолуччи, Андреа
Дзандзотто — всего пятьдесят

пять имен), к которым приложили руку блестящие поэты-переводчики — Сергей Шервинский, Илья Голенищев-Кутузов,
Николай Заболоцкий, Леонид
Мартынов, Борис Слуцкий,
Асар Эппель и др. Наконец, после длительного перерыва в
2022 году издательство Ивана
Лимбаха выпустило небольшую
антологию “Итальянская поэзия между XX и XXI веком”, составленную поэтом и директором Фонда Леопарди Умберто
Пьерсанти и переведенную живущей в Италии поэтессой Александрой Петровой. В нее включены произведения восьми авторов, включая самого Пьерсанти. По словам составителя, он
выбрал авторов одного поколения — тех, кто родился в середине XX века, а также тех, кто не
увлекается экспериментами и
мыслит себя в лоне традиции.
Новая антология, подготовленная Итальянским институтом культуры в Москве по инициативе и при деятельном участии ее директора, филологаслависта Даниелы Рицци, во
многом не похожа на перечисленные выше издания, с которыми ее вольно или невольно
будут сравнивать. Отчасти это
был принципиальный выбор,
отчасти — следствие непростых
обстоятельств, в которых рождалась эта книга. Прежде всего,
ее составитель Андреа Африбо — не поэт и не переводчик, а
преподаватель Падуанского
университета, крупнейший специалист по современной итальянской поэзии, стилистике и
метрике. Как подчеркивает в

[277]
ИЛ 7/2023

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2023

предисловии Даниела Рицци,
благодаря его отстраненному,
объективному взгляду ученого
антология “ближе к возможному канону, нежели совокупность текстов, которые мог бы
предложить, скажем, критик,
непосредственно вовлеченный
в литературную жизнь” (с. 11).
Семнадцать поэтов, их сто девяносто стихотворений, охватывают период с 1980 по 2021 год,
собранные в книге авторы принадлежат к поколению бумеров, все они начали издаваться
или появились на свет после
1968 года. В обстоятельной
статье “Черты и лица новой
итальянской поэзии” (с. 21—29)
Андреа Африбо рассказывает
об эволюции итальянской поэзии, начиная с герметиков, поколения Унгаретти, Квазимодо
и Монтале. Он подчеркивает,
что до 1968 года ее история —
богатая, сложная, то ускоряющаяся, то замедляющаяся — была непрерывной: “Поэты, писатели, интеллектуалы, рожденные между десятыми и началом
тридцатых годов прошлого века, могли стоять на диаметрально противоположных позициях, однако все они играли на одном и том же поле. То был важнейший коллективный опыт,
связанный с одной из мировых
войн — или с обеими сразу; то
были высокие идеи, связанные
с Литературой и Культурой; то
была более или менее органичная связь с Традицией — даже в
попытках ее трансформировать... или же подвергать осмеянию, а то и вовсе упразднять”. В
1968 году все это “неумолимо и
травматично” прервалось, “отцы и дети перестали друг друга
узнавать”, наступил период радикального
поэтического
творчества, эпоха, которую

Пьер Паоло Пазолини и Итало
Кальвино связывали с триумфом “массового гедонизма”,
“конформизма”, с “обвалом” и
“крахом”. На сцену вышли поэты, для которых писать плохо, не заботясь о стиле и даже
безграмотно, было признаком
подлинности и антибуржуазности. Образцами для них служили не Монтале, Луци и Серени, а американские сочинители поп-песен или поэты-битники вроде Аллена Гинзберга,
“поэтические вечера все более
напоминали хэппенинги и
рок-концерты”.
С этого бурного, революционного периода и начинается
антология — впрочем, Андреа
Африбо говорит о том, что
“дикие” семидесятые годы в
свою очередь стали точкой отсчета, а попиратели авторитетов со временем сами стали авторитетами для тех, кто пришел им на смену. Свидетелем
переломного момента оказался первый из представленных
авторов, Мило Де Анжелис —
по мнению Африбо, “самый
важный и харизматичный” поэт тех лет. За ним следуют те,
кто дебютировал в восьмидесятые, — Валерио Магрелли, Вивиан Ламарк, Патриция Вальдуга, Фабио Пустерла, Умберто Фиори, Сильвия Бре, Марио Бенедетти, Стефано Даль
Бьянко, Антонелла Анедда,
Гвидо Маццони, Стефано
Страццабоско, Массимо Джецци, Герардо Бортолотти,
Франка Манчинелли, Итало
Теста, Стефано Каррай. Все
они уже писали в эпоху возвращения к Традиции и Стилю,
повышения внимания к языку,
внутренней дисциплины. Каждый из включенных в антологию авторов обладает яркой

индивидуальностью, голос каждого звучит по-новому, тем
не менее Африбо обращает
внимание читателя на просматривающиеся тенденции —
например, на отказ некоторых
поэтов от верлибра и возращение к строгим формам. Так,
Патриция Вальдуга использует
классические формы, наполняя их остро современным содержанием и достигая таким
образом комического, попили треш-эффекта, а Стефано
Страццабоски в “Плаче по
Пьеру Паоло Пазолини” опирается на образцы старинной
провансальской поэзии. Впрочем, у большинства из представленных в антологии авторов прослеживается связь с не
столь далекими предшественниками — с герметиками и символистами у Антонеллы Анедды, с Джорджо Капрони и Сандро Пенной — у Вивиан Ламарк, с Эудженио Монтале — у
Массимо Джецци, с экспериментаторами и неоавангардистами — у Гвидо Маццони и Герардо Бортолотти. При этом,
как считает Африбо, “следы
архаики и Традиции... не затемняют современную поэзию, а только подчеркивают ее
способность к обновлению,
продвижению новых форм и
стремлению к новым целям”.
Получившаяся пестрая, но в то
же время цельная картина
вполне соответствует тому,
что описывает в своей книге
“О современной поэзии” один
из авторов антологии, филолог Гвидо Маццони1: сегодняшняя поэзия — это огром1. Guido Mazzoni. Sulla poesia moderna. — Bologna: Il Mulino, 2005.
Русский перевод книги выйдет в
издательстве “НЛО”.

ная территория, у которой
есть центр и периферия, в ней
давно не действуют единые
строгие правила, преобладают
крайняя субъективность и индивидуализм, требующие от
читателя особой чуткости и готовности настроиться с поэтом на одну волну. Надо отметить, что в этом смысле очень
помогают сведения, которые
предваряют подборку каждого
автора: давая ключ к прочтению текстов, Африбо непременно указывает на связь поэта с предшественниками, которая иначе вряд ли могла
быть понятна даже знакомому
с языком оригинала читателю.
С некоторыми из авторов
этой книги российский любитель итальянской поэзии уже
встречался — например, стихи
Антонеллы Анедды, Фабио
Пустерлы, Массимо Джецци,
как и многих других современных итальянских поэтов, печатались на страницах журнала
“Иностранная литература”, —
кроме того, настоящая антология отчасти пересекается с антологией, выпущенной издательством Ивана Лимбаха, хотя одни и те же поэты представлены в них разными произведениями. Впрочем, здесь они показаны в ином контексте и к тому же в большинстве случаев
переведены совсем иначе.
Действительно, еще одна
примечательная особенность
новой антологии заключается
в том, что только три вошедших в нее автора имеют конкретного переводчика: стихотворения Антонеллы Анедды
и Вивиан Ламарк перевел Евгений Солонович, стихотворения Франки Манчинелли —
филолог Вера Казацева. Остальные переводы — результат

[279]
ИЛ 7/2023

[280]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2023

работы своеобразного семинара, в котором приняли участие
сотрудники Итальянского института культуры в Москве
Дмитрий Бассалыго, Сергей
Пирковский и Наталья Жученко, прекрасно знающие язык,
но не занимающиеся художественным переводом. Вместе с
Даниелой Рицци они читали и
обсуждали тексты, их язык и
стиль, возможные интерпретации, стремясь, как сказано в
предисловии, “создать русский
перевод, который, не превращаясь в подстрочник, бережно
сохранил бы смысловую структуру” (с. 9). Отчасти подобный
подход напоминает итальянскую лицейскую традицию чтения и перевода текстов древних авторов, которая не приветствует отступление от оригинала и попытки придать переводу нарочитую художественность, и в любом случае он
далек от отечественной традиции, когда переложением стихов занимались поэты-переводчики или просто талантливые русские поэты. Здесь мы
имеем дело с отступлением от
принципа, который Евгений
Солонович сформулировал
как “переводить с одного поэтического языка на другой”
(что означает, в том числе, хорошо знать и учитывать контекст современной русской
поэзии и читательские ожидания). Насколько убедительным оказался результат — решать читателю антологии,
впрочем, нужно учесть, что к
получившимся русским текстам все-таки приложили руку
опытные стихотворцы — мэтр
поэтического перевода Евгений Солонович, нередко принимавший участие в обсуждении стихотворений, а также

не знающий итальянского языка поэт и переводчик с узбекского Санджар Янышев, который выступил в роли редактора книги. Те же, кто захотят
упрекнуть создателей антологии в буквализме, должны помнить, что участники семинара
менее всего стремились сделать свой почерк узнаваемым
(как узнаваем, к примеру, почерк переводчиков антологии
“Итальянская лирика XX века”) и уж тем паче превратить
перевод в вариацию на тему,
чем порой грешили и переводчики итальянской поэзии. Как
объясняет в предисловии Даниела Рицци, задача этой двуязычной антологии — “познакомить с современной поэзией, помочь тем, кому захочется
прочитать итальянский оригинал, а не собрать образцы переводческого мастерства и
оригинального прочтения”
(с. 10). Тем не менее в русских
текстах нельзя не почувствовать, что все они написаны с
любовью, с трепетным уважением к автору и будущему читателю, что и для начинающих
переводчиков работа над ними оказалась не столько языковым упражнением, сколько
уроком медленного, вдумчивого чтения, способом понять
другого и открыть нечто новое
в самих себе.
За уважительное отношение к русской аудитории хочется поблагодарить и составителя этой книги Андреа Африбо,
изящно вписавшего в нее отсылки к русской поэзии — к Марине Цветаевой, Осипу Мандельштаму и Иосифу Бродскому, а также и к Евгению Солоновичу, которому посвящено одно из стихотворений Вивиан Ламарк.

Книги вразнос. Что у нас
переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
В этот раз “на узком перекрестке мирозданья” сошлись у меня три книги —
совершенно случайно, но иллюзия неслучайности настолько велика, что
это даже требует некоторой преамбулы. Все три вышли весной 2023 года,
и все три — об одном и том же: о взаимоотношениях человека со временем и о том, как причудливо может исказить их война. Созвучность этих
книг друг другу совершенно меня поразила. Повторю: нет, я не подбирала
их нарочно, не составляла никаких “букетов”. Уже около года несколько
издательств любезно предоставляют мне книги для рецензий — так вот,
все остальные присланные тексты были тоже об этом. И поэтому у меня
складывается ощущение, что мы очень близки к какой-то новой и чрезвычайно важной формулировке. Судите сами.

Георги Господинов Времеубежище. Перевод с болгарского Наталии Нанкиновой. —
СПб.: Polyandria NoAge, 2023
Начнем с ударного. Роман Георги Господинова “Времеубежище” вышел победителем в
гонке за Международный Букер — 2023, а самого писателя
уже прозвали “болгарским Прустом” (бедные мы бедные, люди эпохи пост-постмодерна,
никогда-то нам простыми словами не объяснят, только одно
через другое: болгарские прусты, ирландские набоковы...).
Впрочем, от Пруста тут и
впрямь много — и тематика, и
густой, наполненный деталями
певучий поток сознания. Правда, чтобы его оценить, русскому читателю, увы, приходится
буквально вгрызаться между
строк: видно, очень торопились в издательстве выпустить
“прогремевшую” книжку, и в
итоге перевод производит впечатление недоредактированного и читается очень скверно;

“глас божий звучал как русский
танк”, “пожилая дама с абсолютно невыразительным лицом без всяких эмоций”, “приемник, на шкалу которого нанесены разные города”... И так
весь роман. Но, пускай даже в
сыром переводе, он стоит того, чтобы его прочли. Рискну
предположить, что, если бы автор счел возможным сделать
свою книгу чуточку менее замысловатой, чуточку более
“популярной”, у него получилось бы поистине краеугольное произведение о человечестве начала XXI века. Написав
об обществе, в котором никто
не хочет жить в настоящем и
люди на полном серьезе отказываются от будущего и выбирают “золотое десятилетие”
XX века, куда они хотели бы
вернуться навсегда, Господинов, на мой взгляд, прямо-таки
вскрыл золотую жилу. Как
обычно это бывает: ведь идея,
простая и гениальная, лежит
на поверхности — а никто до
него ее не замечал. И, как во

[281]
ИЛ 7/2023

[282]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2023

всех антиутопиях высшего образца, ничего фантастического в абсурдном мире, описанном Господиновым, в сущности, нет. Положа руку на сердце, кто бы из нас не захотел переселиться в какой-нибудь уютный, очищенный от невзгод
счастьем молодости, любимыми кинолентами или книгами
уголок времени, где все еще
живы, веселы, и в пепельницу
Ахмадулиной на переделкинской даче опадают мокрые после дождя черемухины лепестки? Стоит же всем разом признаться в этом — и кто нам запретит отвернуться от мрачного, суетного, ошалелого XXI
столетия, выбросить на помойку смартфоны, от которых, как
от насекомых, нет покою ни
днем ни ночью, — и сделать
вид, что ничего этого и не было. Потрясающая по точности
история о нашем времени, о
нашем душевном состоянии. К
сожалению,
Господинова,
умеющего так пронзительно
описать эту тоску по прошлому, нередко даже не основанную на личном опыте, в какойто момент сносит в политический памфлет в духе “Войны с
саламандрами”; это забавно,
местами очень метко, в сердцевине же — самый главный,
страшный вопрос: а захочет ли
какое-нибудь государство вернуться не в задорные шестидесятые или пробивные восьмидесятые, а в сороковые? Но я уверена, что сосредоточься автор
на личной, человеческой истории — не прогадал бы. Впрочем, победителей не судят. А в
литературе, не в пример многим другим сферам нашей жизни, в конечном счете побеждает тот, кто говорит правду.

Юкио Мисима Дом Кёко.
Перевод с японского Елены
Струговой. — М.: Иностранка, 2023
Да, тут у нас книжка не новая,
написана аж в 1959 году, но этой
весной вышла впервые по-русски, и переводчице было над
чем поработать — настолько это
плотный, насыщенный акцентами и мелочами текст. При этом
в нем — видимо, от природы, а
не из-за перевода — чувствуется
эдакая легкая деревянность (назовем ее лучше сдержанностью), при том что от внутреннего психологизма так и распирает каждую строчку, — как не
задуматься о трехмерном мире
иероглифов, там-то, наверное,
всем этим бесчисленным нюансам дышалось попривольнее.
Это, видимо, одна из отличительных особенностей восточной литературы, да и авторская
мисимовская тоже. Что ж, писатель знаменитый, и премьера,
соответственно, громкая. Вдобавок именно сейчас, в 2023 году, дошла до нас история о послевоенном поколении, чья
жизнь — в частностях, кажется,
наполненная смыслом, красками, всякими оттенками чувств и
отношений — по существу, всякого смысла лишена. Все надвинувшееся на людей этого поколения грядущее мнимое благополучие, пухнущее год от года,
не то чтобы кажется химерой —
им его попросту не видно. Роман обвиняют в затянутости,
бессюжетности, вялости, в том,
что Мисима использует устаревший еще со времен средневековых моралите прием и вместо
того, чтобы вывести живых объемных персонажей, устраивает
какой-то кукольный театр, в ко-

тором каждое ходульное существо знай талдычит свое: а я боксер, мне хочется постоянно чувствовать свои мускулы! а я женщина, которая терпеть не может собак и обожает ощущать
себя коварной соблазнительницей! а я писатель, мне вообще
все по барабану! Все это и вправду как-то безжизненно, сколько
ни набей между строк всяких
звуков и запахов, как ни “воздействуй разом на все пять читательских чувств”. Ну так может,
потому и тянется этот роман как
канитель, потому и ноет, как
разболевшийся зуб, что мир его
героев именно такой? Так ли уж
нам это не знакомо?

Вернер Херцог Сумерки
мира. Перевод с немецкого
Егора Зайцева. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха,
2023
А вот у Херцога история именно что личная, камерная — и
это при том что жизнь японского лейтенанта Хироо Оноды,
этого Робинзона от войны, тридцать лет проведшего на острове Лубанг в полной уверенности, что Вторая мировая продолжается, будоражит воображение настолько, что даже както не сразу и веришь, что все
это было на самом деле, — а потому давно стала предметом
журналистских сюжетов, художественных и документальных
фильмов, книг. Эта притча наяву — вопрос ко всем нам, так и
остающийся пока без ответа:
ведь не только из верноподданнического безумия сидел Онода на этом острове до 1974 года,
прятался в джунглях, учился у
птиц и зверей секретам маски-

ровки, сверял время по луне и
звездам, отказывался верить
попадавшимся время от времени газетным листкам, в которых говорилось, что война давно окончена. Нет: он видел военные самолеты, военные корабли. Прибывший на остров
путешественник объясняет: так
это была уже другая война, Корейская. Или Вьетнамская. И
не столько даже у Оноды,
сколько у нас возникает законный вопрос: а какая разница? С
острова, из джунглей, все войны одинаковы, сливаются в одну, точно так же как в самих
джунглях без каких бы то ни
было вех, названий, датировок
и карт идет от века непрерывная война за выживание.
Историю Оноды можно
рассказать по-разному. Херцог
выбирает самый зыбкий и самый увлекательный путь: конкретные события описывает
по-сценарному кратко, сухо,
динамично, зато сам остров,
его природу, тот полувыдуманный мир, в который погружен
Онода, расписывает густо,
страшно, местами бессвязно;
сами эти описания — как джунгли. И притча наяву наконец-то
превращается из резонансной
газетной статьи в притчу литературную, в историю о каждом
из нас. Кто-то скажет, что у
Херцога получился то ли сценарий, то ли пообкусанная
книжка, книжка-недоделка, а
по мне — так хорошо, что это
не кино. Как только мы увидим
на экране эти зеленые вершины, замызганные бинокли,
бинты, костры — это снова станет про кого-то другого, экранного. А нам еще рано смотреть
на эту историю со стороны.

[283]
ИЛ 7/2023

Авторы номера
[284]
ИЛ 7/2023

Рене Баржавель
Renе Barjavel
[1911—1985]. Французский писатель, журналист, киносценарист.
Лауреат литературной
премии Дома прессы
[1973].

Павел
Алексеевич
Алешин
[р. 1990]. Поэт, переводчик с испанского и
итальянского языков,
кандидат искусствоведения, научный сотрудник музеев Московского Кремля.

Иштван Орос
Orosz Istvаn
[р. 1951]. Венгерский
поэт, прозаик, художник-график. Представитель школы европейского импоссибилизма [искусства невозможного].
Обладатель многих международных и венгерских наград и премий, в
том числе Gold medal at
the Annual Exhibition of
Society of Illustrators [НьюЙорк, 2001], Plakat Kunst
Hof Ruettenscheid Prize
[Эссен, 2007], премии
Кошута [2011] и т. д.

Автор романов Опустошение [Le Ravage, 1943;
рус. перев. 2017], Неосторожный путешественник [Le Voyageur imprudent, 1944; рус. перев. 2017],
Тарандоль [Tarendol, 1944], Черт его побери [Le
Diable l’emporte, 1948], Лунный Колумб [Colomb de
la Lune, 1962; рус. перев. фрагмент 1995], Ночь
времен [La Nuit des temps, 1968], Шкура Цезаря [La
peau de Cesar, 1985] и др.
Перевод романа Роза в раю выполнен по изданию Une rose au paradise [Presses Pocket,
1998].
Автор сборников стихов Танцы Атиктеи [2016],
Ветер [2018], книг переводов Лудовико Ариосто:
лирика [2017], Неизвестный Лорка: “Впечатления
и пейзажи” и другие произведения [2018], Альфонсина Сторни: потерянная нежность [2018], а также книги Россыпи звезд: стихи и переводы [2017].
Переводил произведения Ф. Петрарки, Л. Ариосто, Микеланджело, А. Бронзино, Ф. Гарсиа Лорки, Х. Л. Борхеса, А. Сторни и др. Публиковался
в журналах Наше наследие, Носорог, Слово, Вестник РХД, Новый берег, Prosodia, Искусство кино,
Вестник Европы. В ИЛ в его переводе опубликованы стихи Р. Гуиральдеса [2020, № 5].
Автор сборников стихов Вода, нарисованная циркулем [Knrzpvel rajzolt vyz, 2008], Письма от чрезвычайного и полномочного [Levelek a nagyknvettpl,
2021], повести Шахматы на острове [Sakkparti a
szigeten, 2015; рус. перев. 2018], романа Патерностер [Pаternoszter, 2021], сборника рассказов Добавочный рог [Pоtszarv, 2020] и др. В ИЛ опубликованы его стихи [2023, № 4].
Публикуемый рассказ Дублер [A dublpr] открывает готовящуюся к изданию в Будапеште книгу Записки Юлии Рев [Rеv Julia yrаsai]. Рассказ взят из
будапештского журнала Hitel [февраль 2019].

Виталий
Романович
Поплавский
[р. 1964]. Театральный
режиссер, критик, искусствовед, переводчик c английского,
член Шекспировской
комиссии при Научном
совете История мировой культуры РАН.

Людмила
Владимировна
Егорова
Доктор филологических наук, профессор
кафедры английского
языка Вологодского государственного университета.

Инна Мусина
Африканист, ведущий
библиотекарь Ибероамериканского культурного центра Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы
им. М. И. Рудомино.

Онджаки
[Ндалу
ди Алмейда]
Ondjaki
[Ndalu
de Almeida]
[р. 1977]. Ангольский
писатель. Лауреат ряда
ангольских, португальских и бразильских премий, в том числе Большой премии Каштелу
Бранку за новеллистику
[2007], премий Жабути
[2008], Жозе Сарамаго
[2013] и др. Живет в
Рио-де-Жанейро.

В его переводе выходили произведения У. Шекспира Гамлет [2002; новая редакция — 2014] и избранные сонеты [2004, 2005, 2016]. Составитель
книг “Гамлет” Бориса Пастернака: Версии и варианты перевода шекспировской трагедии [2002],
Гамлет: Антология русских переводов: 1828—1880
[2006], Гамлет: Антология русских переводов:
1883—1917 [2006], У. Шекспир Великие трагедии
в русских переводах: Гамлет [2014]. Автор книги
Театр Шекспира в истории культуры [2004], 18-ти
статей в двухтомнике Уильям Шекспир. Энциклопедия [2022], многочисленных работ о творчестве Шекспира и проблемах перевода.
В ИЛ публиковалась его статья Жанр шекспировского “Гамлета” в российских постановках второй
половины ХХ века [2016, № 5].
Автор статей, учебных пособий Англосаксонская
литература [2003], Английская литература Средних веков [2004], Литература английского Возрождения [2005] и др., монографий Английская Библия в культурной перспективе [2009], “О героическом энтузиазме”, или Рождение метафизического
стиля [2009], Эквивокация в “Макбете”: речевая
природа трагедии [2018], Все свои: избранная вологодская литература сегодня [2021].
В ИЛ публикуется впервые.
В ИЛ публикуется впервые.

Автор книг Доброе утро, товарищи [Bom Dia
Camaradas, 2001], Свистун [O Assobiador, 2002],
Сколько у ночи рассветов [Quantas Madrugadas
Tem A Noite, 2004], Бабушка Девятнадцать и советский секрет [Avо Dezanove e o segredo do soviеtico, 2008] и др. В ИЛ опубликован фрагмент его
романа Прозрачные [2022, № 6].
Публикуемый рассказ Капля дождя [O pingo de
chuva] взят из книги Ребята с моей улицы [Os da
minha rua. Rio de Janeiro: Lyngua geral,
2007].

[285]
ИЛ 7/2023

Геннадий
Рафаилович
Евграфов

[286]
ИЛ 7/2023

[р. 1950]. Литератор.
Лауреат премии журнала Огонек [1989]. Один
из организаторов и редакторов редакционноиздательской экспериментальной
группы
Весть, которую возглавлял Вениамин Каверин
[1986—1989].

Михаил
Петрович
Любимов
[р. 1934]. Писатель,
публицист. Сотрудник
внешней разведки КГБ
[1959—1980].

Татьяна
Александровна
Баскакова
Переводчик с немецкого, французского и
итальянского языков.
Лауреат премий Андрея
Белого [2008], имени
Жуковского [2010], Немецкой переводческой
премии [2014], премии
имени Фридриха Гундольфа Немецкой академии языка и литературы
в Дармштадте [2020].

Анна
Владиславовна
Ямпольская
Переводчик с итальянского, кандидат филологических наук, PhD, доцент Литературного института имени А. М.
Горького. Лауреат премии области Тоскана Серебряный гонфалон [2007]
за исследования по
итальянистике и Премии
имени Н. В. Гоголя [2009],
Государственной премии Италии в области художественного перевода

Автор эссе о поэтах и писателях Серебряного века — Александре Блоке, Зинаиде Гиппиус, Иване
Бунине и др. Составитель, редактор, автор предисловий и комментариев к книгам Н. Тэффи,
Е. Шварца, Д. Самойлова, Ю. Левитанского, к
собранию сочинений С. Есенина и др. Публиковался в Советском Союзе, России, США, Франции, Германии и Австрии.
В ИЛ публикуется впервые.

Автор пьес Убийство на экспорт [1984] и Легенда о
легенде [1990], книг И ад следовал за ним [1990], Записки непутевого резидента, или Will-o’-the-wisp
[1995], Шпионы, которых я люблю и ненавижу
[1997], Декамерон шпионов [1998], Гуляния с Чеширским Котом [2001], Выстрел [2012], Вариант шедевра [2012], Как убивали Бандеру [2018], С бомбой в постели [2018], Раненый ангел [2021], Гуляния с чудесной Алисой и Чеширским Котом [2023] и др.
В ее переводе издавались произведения Жан-Поля, Р. Сафрански, П. Фон Матта, К. Крахта,
А. Шмидта, А. Дёблина, Т. Бернхарда, Г. Йонке,
Х. Х. Янна, Р. Йиргля, Х. Плешински, Х. Фихте,
Х. Волльшлегера, А. Н. Хербста и др. Составитель [вместе с М. Белорусцем] и переводчик книги Пауль Целан. Стихотворения. Проза. Письма
[2008]. Составитель и переводчик специальных
номеров ИЛ — Немецкий экспрессионизм [2011,
№ 4] и Немецкие литературные премии [2021,
№ 3]. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Автор работ по истории итальянской литературы, стилистике, теории перевода, составитель антологий рассказов итальянских писателей. Переводила произведения М. Банделло, А. Банти,
Л. Да Порто, А. Де Карло, А. Дельфини, М. Джецци, П. Джордано, Р. Калассо, Л. Литтиццетто,
Дж. П. Лучини, К. Малапарте, К. Магриса, М. Мари, Ф. Т. Маринетти, А. Палаццески, Р. Пацци,
П. Соррентино, М. Л. Спациани, М. Терцаги,
Э. Ферранте и др., эссеистику, кни ги и статьи по
истории искусства и литературы. Составитель и
переводчик специальных номеров ИЛ — Итальянская литература в поисках формы [2008, № 10],
Италия: времена года [2011, № 8], Сказки об Италии [2018, № 12], Италия: женские голоса [2022,
№ 5], составитель рубрики Современный итальянский рассказ [2016, № 3], Составитель рубрики

[2016], Инолиттл [2019]
и др., награждена золотой медалью Общества
имени Данте Алигьери
[2017, 2019].

Пьер Паоло Пазолини: 100 лет со дня рождения
[2022, № 4].

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская

В ее переводе опубликованы романы Германа
Мелвилла Марди и путешествие туда [2020] и
Шервуда Андерсона Свадьба за свадьбой [2021]. В
ИЛ в ее переводе опубликованы очерки К. Джейми и А. Боннетта и интервью с ними [2018,
№ 10], отрывки из романа Германа Мелвилла
Марди и путешествие туда [2019, № 7], рассказы
Д. Кольера [2020, № 7], роман А. Дэшли Теорема
тишины [2023, № 6]. Составитель и переводчик
рубрики Реверсивное движение. Путешествие американцев в первой трети ХХ века [2021, № 10].
Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что
у нас переводят. И как.

Филолог, переводчик.

[287]

Пе ре во дчи ки
Ев ге ния Реч ка ло ва

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с французского.

Юрий Пав ло вич
Гу сев
[р. 1939]. Литературовед,
переводчик с венгерского,
доктор филологических наук. Лауреат премии Дери Тибора [1997], международной литературной премии
Памятный меч Балинта Балашши [2008], премий Инолит [2011], Милана Фюшта
[2011], национальной премии имени Балашши [2020],
кавалер ордена Золотой
Почетный Крест Венгерской Республики [2009].

Ма рия Бон да ре ва
Переводчик с португальского. Студентка магистратуры
МГИМО МИД РФ по направлению Теория и практика
синхронного перевода для
международных организаций. Победитель конкурса
художественного перевода с
португальского языка на
русский Россия — страна
полиглотов и участник Школы молодого переводчика
Россия—Лузофония [2022].

Переводил Л. Немета, М. Сабо, К. Микеша, Д. Конрада,
И. Кертеса, Я. Хаи, П. Фаркаши, Ш. Мараи, М. Корниша,
Л. Дарваши, Л. Краснахоркаи, С. Эрдега, Д. Ийеша,
Д. Драгомана, И. Силади, Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши, Ф. Кёльчеи, Л. Сабо, П. Фаркаша и др. Неоднократно
публиковался в ИЛ.

В ИЛ публикуется впервые.

ИЛ 7/2023

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

Журнал выходит
один раз в месяц.

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины венгерского
художника и писателя
Иштвана Ороса
[р. 1951].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
28.06.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 12195/23.
Тираж 1600 экз.

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
Отпечатано
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный в Акционерном обществе
“Можайский
просп., д. 57);
полиграфический
в интернет-магазине “Лабиринт”
комбинат”
(http://www.labirint.ru)
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Ozon”
ул. Мира, 93.
(https://www.ozon.ru)
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Присланные рукописи не
Наш блог “ВКонтакте”:
возвращаются и не
https://vk.com/journalinostranka
рецензируются.