[7]
2018
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

Литературный гид
Патрик Модиано

Литературное наследие
Документальная проза
NB
Статьи, эссе
Трибуна переводчика
Ничего смешного
БиблиофИЛ

Библиография
Авторы номера

Франция: повестка дня
3 Эрик Вюйяр Повестка дня. Рассказ. Перевод
Тимофея Петухова
61 Людовик Жанвье Что нового под мостами.
Поэма. Перевод и вступление Екатерины Каневской
66 Жан-Кристоф Рюфен Потерпевшие крушение.
Рассказ. Перевод и вступление Ирины Дмоховской
83 Анни Сомон Рассказы. Ирины Дмоховской
95 Жюль Сюпервьель Стихи. Перевод и
вступление Александра Давыдова
101
102 Патрик Модиано Время. Рассказ. Перевод
Марии Аннинской
112 Патрик Модиано Жизнь в коллективе. Из
дневника. Перевод Татьяны Чугуновой
115 Патрик Модиано Ворваться в замок Спящей
красавицы. Эссе. Перевод Татьяны Чугуновой
116 Робер Галлимар Писатель, родившийся в
издательстве “Галлимар”. Перевод Татьяны
Чугуновой
118 Доминик Зерфюсс П. М. Очерк. Перевод
Татьяны Чугуновой
120 “Чем я обязан кинематографу ”. С Патриком
Модиано беседует Антуан Годмар. Перевод
Татьяны Чугуновой
131 Фредерик Лепле Путешествия по России
(1844, 1853 гг.). Перевод Алсу Губайдуллиной.
Вступление и комментарии Игоря Кучумова
180 Пьер Жоаннон Они бродили по улочкам
Антиба и Жуанле-Пена. Перевод Ирины Волевич
210 Александр Мелихов Легко ли быть Селином?
234 Вера Калмыкова Посох слепого
242 Жорж Нива Всеядный перевод. Гейне и Байрон в
русской поэзии. Перевод Марии Аннинской
257 Бернар Пиво На помощь! Слова меня съели.
Отрывки из книги. Перевод Ирины Дмоховской
265 Среди книг с Ирене Сушек и Владимиром
Новиковым
276 По материалам зарубежной прессы. Подготовила
Мильда Соколова
280 Французская литература на страницах “ИЛ”
282

© “Иностранная литература”, 2018

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Т. Я. Казавчинская
Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
А. Г. Битов
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
М. Л. Салганик
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Эрик Вюйяр
[ 3 ]
ИЛ 7/2018

Повестка дня
Рассказ
Перевод Тимофея Петухова

Лорену Эврару

Тайное собрание
ОЛНЦЕ — холодная звезда. Сердце его — ледяные шипы. Свет беспощаден. В феврале все деревья мертвы, и
река застыла, будто исток перестал изрыгать воду, а
море больше не в силах ее глотать. Время стоит. С утра ни шороха, ни птичьей песни, ничего. Вдруг автомобиль, затем второй, и внезапно — чьито шаги, фигур не различить. Три звонка, но занавес не поднялся.
Сейчас понедельник, и за ширмой тумана город начинает
шевелиться. Люди идут на работу как и в любой другой день,
садятся в трамваи, в автобусы, протискиваясь к империалу, и
там, несмотря на жуткий холод, грезят в полудреме. Но 20
февраля того года был день не обычный. И все же большинство людей в то утро усердно вкалывали — в плену великой

С

© Тимофей Петухов. Перевод, 2018
Рассказ будет опубликован в издательстве “ЭКСМО” в 2018 году.

[ 4 ]
ИЛ 7/2018

лжи про добродетельный труд, — будто в этих мелких действиях и заключается правда, немая и удобная, и всю эпопею
нашего существования можно свести к одной старательной
пантомиме. День так и шел дальше — мирно, обыкновенно.
Все мотались, кто от дома до завода, кто от рынка до дворика,
где сушат белье, и, под вечер, — от конторы до пивной и, наконец, снова до дома, а вдали от добродетельной работы и
обыденной жизни перед дворцом на берегу Шпрее из огромных черных автомобилей выходили господа. Им угодливо открывали дверцы, и они следовали один за другим мимо тяжелых колонн желтосерого камня.
Их было двадцать четыре, среди мертвых деревьев на берегу; двадцать четыре пальто черного, каштанового и коньячного цветов; двадцать четыре пары шерстяных подплечников; двадцать четыре костюматройки (брюки с защипами
и широким отворотом). Вот тени проникли в просторный
вестибюль дворца председателя парламента; хотя скоро не
будет ни заседаний парламента, ни рейхспрезидента, а через
несколько лет — не будет и самого рейхстага, только груда дымящихся развалин.
А пока что двадцать четыре фетровых шляпы покидают
головы, обнажив двадцать четыре лысины и бахромки седых
волос. Обмен учтивыми рукопожатиями, прежде чем подняться на сцену. В вестибюле собрались почтенные патриции; слышатся шутки, строго в рамках приличия; будто мы на
несколько церемонной прелюдии к “gardenparty”.
Двадцать четыре фигуры старательно преодолели первый
пролет, затем одну за другой осилили остальные ступени,
временами останавливаясь, чтобы не перетруждать старое
сердце, и карабкаясь дальше, точно на гору невидимых сухих
листьев, цепляясь за медные перила и не глядя ни на красоту
сводов, ни на изящество балюстрады изпод отяжелевших
век. Через боковую дверь их провели направо; несколько метров шахматного пола, а дальше — еще тридцать ступеней, ведущих на третий этаж. Не знаю, кто шел первым в связке, да
это, в сущности, и неважно, так как всем двадцати четырем
пришлось проделать один и тот же путь, все поворачивая направо, и, наконец, обогнув лестничную площадку войти в широко распахнутые двери гостиной по левую руку.
Говорят, в книге можно все. Я бы мог заставить их вечно ходить по лестнице Пенроуза, и они бы уже никогда не смогли ни
подняться, ни спуститься, потому что делали бы то и другое
одновременно. На самом деле, книги так и действуют на нас в
какомто смысле. Словесное время, сжатое ли, текучее, непроницаемое или густое, плотное, растянутое, зернистое, — превра-

1. Фасции — символ исполнительной власти (как мантии — власти судебной), и до сих пор сохранились в геральдике: на гербах некоторых регионов и государственных органов. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 5 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

щает движения в камень, навроде медузы. Наши герои навсегда
останутся во дворце, точно в заколдованном замке. Вот они, застывшие, окаменевшие, — чары настигли их еще на пороге. Двери закрыты и распахнуты одновременно, фрамуги сразу и истерты, и выбиты, и вырваны, и восстановлены. Лестницы
блестят, но они пусты, люстра сверкает, хотя уже мертва. Мы
повсюду во времени. Итак, Альберт Феглер поднялся по ступеням до первой площадки, и, весь в поту, в ручьях пота, чувствуя,
как закружилась голова, потянулся к пристежному воротничку.
Стоя под огромным позолоченным плафоном, освещающим
ступени, он одергивает жилет, расстегивает пуговицу и расслабляет воротник. Возможно, и Густав Крупп тоже остановился передохнуть здесь, обронив сочувственное замечание или отпустив дежурную шутку про старость, словом, както выразив
Альберту свою солидарность. Потом Густав двинулся дальше, а
Альберт Феглер еще пару секунд постоял один под люстрой, огромным позолоченным кустом с гигантским шаром света посередине.
Наконец, они вошли в малую гостиную. ВольфДитрих,
личный секретарь Карла фон Сименса, на секунду замешкался у балконной двери, пока его взгляд блуждал по тонкому
слою инея, покрывшему перила. На какойто миг он ускользает от низменной кухни этого мира, затерявшись среди тех белых комочков хлопка. И пока остальные судачат, рассеянно
теребя золоченые сигарные кольца, и закуривают свои “Монтекристо”, разглагольствуя о кремовом или почти черном
цвете покровного листа, — ктото любит мягкий вкус, ктото
пряный, но все они сторонники чудовищной толщины, с лошадиную кость, — замечтавшийся у окна ВольфДитрих качается среди голых ветвей и скользит по глади Шпрее.
А в нескольких шагах от него Вильгельм фон Опель восхищенно разглядывает изящные гипсовые фигурки, украшающие потолок, то приподнимая, то опуская толстые круглые очки. Вот еще один, чей род тянется к нам из глубины веков, от
скромного землевладельца из браубахского прихода постепенно продвигаясь сквозь ворох мантий и фасций1, хуторов и
должностей, сперва членов магистрата, потом бургомистров,
пока однажды Адам — покинув ничего не предвещавшее материнское чрево, а затем освоив все премудрости слесарного дела — не придумал чудесную машинку для шитья, которая и по-

[ 6 ]
ИЛ 7/2018

ложила истинное начало их славе. Впрочем, он ничего не изобретал. Он нанялся к одному фабриканту, высмотрел все, потом выждал немного и слегка улучшил модель. Затем женился
на Софии Шиллер, что обеспечило его значительным приданым, и назвал свою первую машинку в честь жены. Производство с тех пор шло только в гору. Всего за несколько лет швейная машинка прочно вошла в употребление, вписалась в
кривую истории и в привычки людей. Истинные ее изобретатели появились слишком рано. Как только успех его машинкам
был обеспечен, Адам Опель принялся за велосипед. Но однажды ночью сквозь приоткрытую дверь к нему проник странный
голос; он почувствовал, как холодеет, стынет его сердце. Но
это не изобретатели швейной машинки пришли клянчить отчисления и не рабочие с заводов требовать доли от прибыли —
это Бог призывал его душу; и еето пришлось отдавать.
Но предприятия, в отличие от людей, не умирают. Это загадочные, неуязвимые существа. Компания “Опель” продолжила продавать велосипеды, затем автомобили. На момент
смерти своего основателя фирма насчитывала уже полторы
тысячи работников. И только продолжала расти. Фирма — это
такая особа, у которой кровь постоянно приливает к голове.
Это свойственно лицам или стыдливым, или юридическим.
Последние живут гораздо дольше простых смертных. Так, 20
февраля, когда Вильгельм витает в своих мыслях в малой гостиной дворца председателя рейхстага, компания “Опель” —
дама уже почтенного возраста. А сегодня она всего лишь царство внутри другой империи и утратила практически всякую
связь со швейными машинками старика Адама. И хотя компания “Опель” очень богатая дама, она так стара, что мы ее почти не замечаем, она стала частью привычного ландшафта.
Вплоть до того, что сегодня “Опель” старее, чем многие страны, старее Ливана и даже самой Германии, старее большинства африканских государств, старее Бутана, где сами боги спрятались на облачных горных вершинах1.

Маски
Так, по очереди, мы могли бы подлететь к каждому из двадцати четырех господ, входящих во дворец, коснуться отлетов во-

1. В Бутане действует законодательный запрет туристам подниматься в
горы выше определенной высоты; этот запрет мотивирован традиционными верованиями.

[ 7 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

ротничка, скользящего узла на галстуке, на секунду затеряться
в шевелении усов, замечтаться среди тигриных полосок на их
пиджаках, нырнуть в печальные глаза, и там, на самом дне
этих желтых и колких цветов матьимачехи, мы нашли бы у
каждого одну и ту же дверцу; и дернув за шнурок колокольчика, мы бы вновь понеслись во времени вспять, где на нас сыпались бы все те же наборы уловок, выгодных браков, сомнительных операций — скучный рассказ об их подвигах.
В то 20 февраля под ногтями Вильгельма фон Опеля, сына
Адама Опеля, нет уже и следа машинной смазки, велосипед
он запер в чулан, про швейную машинку и не вспоминает, а
появившаяся в его имени частица подводит краткий итог семейной саге. Глядя на часы, он покашливает с высоты своих
шестидесяти двух лет. Осматривается, недовольно поджав губы. Ялмар Шахт хорошо поработал, скоро его назначат президентом рейхсбанка и министром экономики. Вокруг стола
собрались Густав Крупп, Альберт Феглер, Гюнтер Квандт,
Фридрих Флик, Эрнст Тенгельманн, Фриц Спрингорум, Август Ростерг, Эрнст Бранди, Карл Бюрен, Гюнтер Хойбель,
Георг фон Шницлер, Гуго Стиннесмладший, Эдуард Шульте,
Людвиг фон Винтерфельд, ВольфДитрих фон Вицлебен,
Вольфганг Ройтер, Август Дин, Эрих Фиклер, Ганс фон унд
цу Левенштайн, Людвиг Грауэрт, Курт Шмитт, Август фон
Финк и доктор Штайн. Вот она, нирвана промышленности и
финансов. Все хранят молчание мудрецов, слегка раскиснув
от почти двадцатиминутного ожидания; дым собственных сигар толщиной с оглоблю щиплет им глаза.
Некоторые тени останавливаются перед зеркалом как бы в
задумчивости и теребят узел на галстуке; все както осваиваются в малой гостиной. В своих “Четырех книгах об архитектуре”
Палладио в одном месте пространно определяет гостиную как
комнату для приемов, сцену под водевили нашей жизни; и в знаменитой вилле ГодиМалинверни, пройдя через зал Олимпа,
где нагие боги резвятся среди подобия руин, и зал Венеры, где
мальчик с пажом сбегают через нарисованную фальшивую
дверь, оказываешься в главной гостиной, и там над центральным входом можно прочесть на архитраве окончание молитвы:
“...и избави нас от лукавого”. Но напрасно мы бы искали такую
надпись там, где проходит наш небольшой прием, во дворце
президента рейхстага; здесь другая повестка.
Под высоким потолком минуты текли медленно. Собравшиеся переглядывались, улыбались. Открывали кожаные
портфели. Шахт время от времени снимал свои тонкие очки
и тер нос, едва удерживаясь от реплики. Все гости благоразумно расселись, уставив на дверь рачьи глаза. Стоял шепот,

[ 8 ]
ИЛ 7/2018

прерываемый чиханием. Тогда извлекался платок, и после
пары трубных звуков чихнувший приводил себя в порядок и
продолжал терпеливо ждать начала собрания. А в собраниях
приглашенные знали толк, все они входили в различные
правления и наблюдательные советы, были членами какихто
союзов предпринимателей. Не говоря уже о встречах на невыносимых семейных торжествах, этих повинностях унылого, но строгого патриархального уклада.
Густав Крупп, в первом ряду, обтер перчаткой багровое
лицо и прилежно откашлялся в платок, у него насморк. С возрастом его тонкие губы стали походить на уродливый полумесяц уголками вниз. У него печальный и тревожный вид; пальцами он машинально крутит изящное золотое кольцо, а
мысли его витают в тумане надежд и расчетов — и, очень может быть, эти два слова уже значат для него одно и то же, точно они постепенно срослись.
Вдруг раздается стон петель, скрип половиц; в передней звучат
голоса. Двадцать четыре ящерицы встают на задние лапки и вытягиваются. Ялмар Шахт прикусил язык, Густав поправил монокль. За дверными створками слышен приглушенный разговор, потом свистящее дыхание. И наконец, улыбаясь, в дверях
появляется председатель рейхстага; это Герман Геринг. Что
нас, конечно, не удивляет, да и в целом такое в порядке вещей,
обычная рутина. В мире деловых людей подковерная борьба —
привычное дело. Политики и промышленники видятся часто.
Вот Геринг обходит всех собравшихся, с каждым перекидываясь парой слов, добродушно пожимая руки. Но глава
рейхстага пригласил их не просто так, и, пробурчав короткое
приветствие, он сразу же переходит к надвигающимся выборам, они состоятся 5 марта. Двадцать четыре сфинкса внимательно слушают. Эта избирательная кампания станет решающей, заявляет председатель рейхстага, пора покончить с
непостоянством режима; для экономической деятельности
нужны покой и стабильность. Двадцать четыре головы истово кивают. Люстра мерцает электрическими свечами, нарисованное на потолке солнце сияет ярче прежнего. И если нацистская партия получит большинство, продолжает Геринг,
эти выборы будут последними на ближайшие десять лет; и даже, добавляет он со смешком, на все сто лет.
По рядам прокатился одобрительный шорох. Тут снова
скрипнули двери, и в зал вошел новый канцлер. Те, кто никогда
его раньше не видел, смотрели с любопытством. Гитлер улыбался и держался легко, совсем не так, как того ожидаешь, был
приветлив и даже любезен, да, гораздо любезнее, чем можно

1. Концерн “И. Г. Фарбениндустри” производил газ “Циклон Б”, который
использовался в концлагерях для массовых убийств; а также был передаточным звеном в схеме теневого спонсирования нацистской партии изза
рубежа (США).

[ 9 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

предположить. Каждого он поблагодарил лично, энергично пожал руку. Когда со знакомствами было покончено, все уселись
обратно в удобные кресла. Крупп сидел в первом ряду, чтото
нервно выискивая пальцем в усах; прямо за ним с умным видом
скрестили ноги двое руководителей “И. Г. Фарбен”1, а также
фон Финк, Квандт и ктото еще. Раздался глухой кашель, чуть
слышно звякнул колпачок авторучки. Тишина.
Все внимали. Суть выступления сводилась к следующему:
нужно покончить со слабым режимом, дать отпор коммунистической угрозе, подавить профсоюзы и позволить каждому
владельцу быть фюрером на своем предприятии. Речь длилась полчаса. Когда Гитлер закончил, Густав поднялся, сделал шаг вперед и от имени всех приглашенных поблагодарил
его за то, что он, наконец, прояснил им политическую ситуацию. Прежде чем уйти, канцлер снова быстро обошел всех по
кругу. Его поздравляли, старались быть любезными. Похоже,
старые промышленники выдохнули. Едва он удалился, Геринг взял слово, и, бойко перефразируя некоторые тезисы,
снова вернулся к мартовским выборам. Вот она уникальная
возможность выйти из тупика, в котором все оказались. Но
на агитацию нужны средства; вот только у нацистской партии
не осталось ни гроша, а предвыборная кампания приближается. Тут Ялмар Шахт встал, улыбнулся собравшимся, и скомандовал: “А теперь, господа, достаем кошельки!”
Такой, разумеется, несколько дерзкий призыв был для
этих господ не в новинку; смазать колеса или дать на лапу —
для них привычное дело. Коррупция — для любого крупного
предприятия это статья расходов, которая не подлежит сокращению, она носит много имен: лоббирование, подарки к
праздникам, финансирование партий. Так что большинство
приглашенных сразу же внесли по нескольку сотен тысяч марок, Густав Крупп сделал пожертвование в один миллион, Георг фон Шницлер — в четыреста тысяч, и так набралась кругленькая сумма. Собрание 20 февраля 1933 года, которое
может казаться нам беспрецедентным случаем в истории
предпринимательства, чудовищной сделкой с нацистами и
неслыханным позором для Круппов, Опелей и Сименсов —
всего лишь рядовой эпизод деловой жизни, простая инвестиция. Все они переживут этот режим и в будущем станут финансировать уже другие партии, соответственно их успехам.

[ 10 ]
ИЛ 7/2018

Но чтобы лучше понять значение собрания 20 февраля,
ухватить самую его непреложную суть, впредь нужно называть этих людей их настоящими именами. Уже не Гюнтер
Квандт, Вильгельм фон Опель, Густав Крупп и Август фон
Финк собрались здесь, во дворце председателя рейхстага вечером 20 февраля 1933 года; тут нужны другие имена. Потому
что Гюнтер Квандт — это только псевдоним, под ним скрывается вовсе не этот дородный господин, который скромно сидит за почетным столом и будто приглаживает невидимые
усы. Прямо за ним, за самой его спиной, встает нечто куда более внушительное — холодная, непроницаемая как каменная
статуя, покровительственная тень. Да, прямо над головой
Гюнтера Квандта, затеняя лицо так, что оно превращается в
жесткую маску, такую, что пристает лучше собственной кожи, нависла всем своим могуществом хищная, безымянная, —
мы узнали ее, это “АккумуляторенФабрик А. Г.”, будущая
“Варта”, так знакомая нам, ведь у юридических лиц есть свои
аватары, как у древних богов, которые принимали разные обличия, временами сливаясь с другими богами.
Вот истинное имя Квандтов, их демиургово имя, потому что
сам Гюнтер — всего лишь мешок костей и плоти, как и мы все, и
после него его сыны, и сыновья его сынов сядут на трон. Но сам
трон остается, даже когда мешок костей и плоти увозят гнить в
земле. А потому эти двадцать четыре — это не Шницлер, не
Вицлебен, не Шмитт, не Финк, не Ростерг, не Хойбель, как уверяют нас записи актов гражданских состояний. Их зовут
“BASF”, “Байер”, “Afga”, “Опель”, “И. Г. Фарбен”, “Сименс”,
“Алльянц”, “Телефункен”. Мы знаем их под этими именами. И
знаем очень хорошо. Они здесь, с нами, среди нас. Это наши автомобили, стиральные машины, стройматериалы, будильники,
это страховка наших домов, батарейки в наших часах. Они
здесь, повсюду, в обличии вещей. Наш быт принадлежит им.
Они нас лечат, одевают, дают свет, возят по дорогам всего мира, укладывают спать. А двадцать четыре господина, собравшиеся 20 февраля во дворце председателя рейхстага — не более
чем их представители, духовенство великой промышленности;
это жрецы Птаха. И вот они здесь, бесстрастные, как счетные
машины у ворот Ада.

Визит вежливости
Темная тяга влекла нас, пассивных и полных страха, под уклон, в руки врага. С тех самых пор книги по Истории все мусолят страшное событие, когда импульсивность и расчет, похо-

1. Имеется в виду лордпредседатель британского Тайного совета.
2. На самом деле, эти должности назывались “Имперский лесничий
Германии” (рейхсфорстмейстер) и “Имперский егерь Германии” (рейхсегермейстер).
3. Вскоре после ранения в ходе “Пивного путча” Геринг первый раз оказался в шведской лечебнице. Позже он регулярно обследовался в психиатрической клинике, так как страдал от последствий морфинизма (морфий он
стал принимать как обезболивающее после ранения).

[ 11 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

же, нашли общий язык. Таким образом, когда высшее промышленное и банковское духовенство было обращено в нужную
веру, а следом и оппонентам заткнули рты, единственным
серьезным противником режима оставались иностранные державы. Тон общения с Англией и Францией постепенно крепчал, превратившись в некую смесь любезностей и насильственных действий. Так, в ноябре 1937го, между парой размолвок,
после нескольких чисто формальных протестов по поводу
присоединения Саара, ремилитаризации Рейнской области и
бомбардировки Герники легионом “Кондор”, сам Галифакс,
лордпредседатель Совета1, лично приехал в Германию по приглашению Германа Геринга, министра авиации, главнокомандующего люфтваффе, министра лесного и охотничьего хозяйства рейха2, председателя уже покойного рейхстага, — и
основателя Гестапо. Один этот список — уже чересчур, однако
Галифакс и бровью не ведет — восторженноразвязный, увешанный орденами отъявленный антисемит вовсе его не удивляет. Нельзя сказать, будто Галифакса обвели вокруг пальца,
тайно использовав в своей игре, и что он не обратил внимания
на щегольские наряды, бесконечные звания, мутнобезумное
красноречие, раздавшуюся фигуру; нет. Времена того февральского собрания остались далеко позади, нацисты уже распоясались вовсю. К тому же они вместе охотились, смеялись, ужинали; и Герман Геринг, наверняка мечтавший стать актером, — и
в итоге ставший им на свой лад, — должно быть, хлопал лорда
Галифакса по плечу, будучи всегда щедр на проявления симпатии, и даже подтрунивал над ним, стариной Галифаксом, отпуская сомнительные комплименты, от которых адресат краснеет, как от непристойных намеков.
Неужели придворный егермейстер заморочил ему голову,
напустив тумана и пыли? Хотя, как и двадцать четыре жреца
немецкой промышленности, лорд Галифакс должен был неплохо разбираться в Геринге, знать в общих чертах его биографию, его прошлое путчиста, страсть к вычурным мундирам, морфинизм, психлечебницу в Швеции3, мрачные
диагнозы: аффективные состояния, душевные расстройства
и депрессии, а также суицидальные наклонности. Не мог он

[ 12 ]
ИЛ 7/2018

остановиться на его героическом прошлом времен покорения воздуха, прошлом пилота Первой мировой, торговца парашютами1, старого солдата. Галифакс — не простак и не дилетант и потому наверняка знал даже больше, чем нужно,
чтобы заметить нечто странное в этой прогулке, когда они
вдвоем, точно в фильме, любовались парком с бизонами под
вызывающе развязные лекции Геринга о том, как надо жить.
Он не мог не обратить внимания на странное перо на шляпе,
меховой воротник, причудливый галстук. Возможно, он тоже
любил охоту, как его старикотец, да и наверняка наслаждался Шорфхайде, но не мог не заметить странного кожаного
полупальто Геринга и кинжала на ремне, как не мог не услышать за сальными шутками зловещих намеков. Возможно, он
видел Геринга в костюме циркача или стреляющим из лука;
наверное, тот показывал ему прирученных диких зверей и
как львенок радостно лижет лицо хозяину. Но даже если ничего из этого он не видел, даже если был у Геринга не дольше
четверти часа, наверняка до него доходили слухи о гигантской игрушечной железной дороге в подвале дома, дороге,
про которую он точно уже наслушался всяких сплетен. Так
что старый лис2 Галифакс не мог не замечать его маниакальной самовлюбленности; может даже, Геринг прямо при нем
вдруг отпускал руль кабриолета и кричал навстречу ветру! Да,
он не мог не разглядеть за этой дряблой одутловатой маской
страшной сердцевины. И потом он встречался с фюрером; и
снова ничего не заметил, вот так лорд Галифакс! Не считаясь
с инструкциями Идена3, он дошел до того, что дал Гитлеру
понять: правительство Его Величества не склонно будет считать притязания Германии на Австрию и часть Чехословакии
противозаконными, если все пройдет мирно и путем соглашений. Галифакс не был наивен, но случай ниже придает его
портрету определенный оттенок. Когда его доставили в окрестности Берхтесгаден, он заметил, что рядом с автомобилем появилась чьято фигура, как ему показалось, выездного
лакея. Он решил, что этого человека послали встретить его и
помочь подняться по ступеням крыльца. Поэтому, когда двер-

1. В 1920 г. в Швеции Геринг действительно подрабатывал тем, что продавал парашюты фирмы “Хейникен”, предназначавшиеся для летчиков
небольших самолетов.
2. Возможно, обыгрывается прозвище Галифакса Holly Fox (Святой Лис),
данное ему Черчиллем.
3. Энтони Иден, министр иностранных дел, поддерживал встречу, но считал, что нужно дать Гитлеру понять, что захват Австрии и Чехословакии
будет расценен Британией отрицательно.

ца открылась, он протянул ему свою накидку. Но тут же фон
Нейрат или ктото другой, скажем, настоящий лакей, хрипло
прошептал ему на ухо: “Фюрер!” Лорд Галифакс поднял глаза.
Действительно, это был Гитлер. А он его за лакея принял!
Как сам Галифакс напишет позже в небольшой книжке воспоминаний “Полнота жизни”, он даже не соблаговолил задрать
нос: сперва увидел только брюки и ниже — пару ботинок. Тон
его рассказа ироничен, лорд Галифакс пытается нас рассмешить. Но мне это не кажется забавным. Английский аристократ, дипломат, гордо стоящий за спинами небольшой череды предков, глухих как тетерев, глупых как пробка и, как
английские луга, недалеких — все это меня ни капли не трогает. Не здесь ли присутствует достопочтенный Первый виконт Галифакс, который все время, пока был канцлером казначейства, оставался непримиримым противником любой
помощи Ирландии? А ведь там миллионы умирали от голода.
А вот и достопочтенный Второй виконт, отец нашего Галифакса, камердинер короля и собиратель рассказов о призраках, которые после его смерти напечатал один из его призраковсыновей1. Да разве за такими спрячешься? Впрочем,
оплошность нашего Галифакса не так уж и удивительна, это
не промах старого ветрогона, это светская слепота, снобизм
того общества. Но что касается взглядов, тут Галифакс вовсе
не ханжа. Напишет же он Болдуину2 по поводу свидания с
Гитлером: “Национализм и расизм — мощные силы, но я не
могу назвать их ни противоестественными, ни аморальными!”; и несколько позже: “У меня нет никаких сомнений, что
эти люди искренне ненавидят коммунистов. И я уверяю вас,
будь мы на их месте, мы бы чувствовали то же самое”. Из таких вот реплик сквозило то, что мы по сей день называем
“Политикой умиротворения”.

[ 13 ]
ИЛ 7/2018

Меры запугивания

1. Лорд Галифакс был четвертым и единственным сыном, кто пережил
своего отца, остальные трое умерли в юном возрасте. Именно он и издал
сборник историй, записанных отцом, в 1936 г.
2. Стенли Болдуин — премьерминистр Великобритании до мая 1937 г.,
предшественник Чемберлена на этом посту, также сторонник “умиротворяющей” Гитлера политики.

Эрик Вюйяр. Повестка дня

Итак, мы говорили о визитах вежливости. А меж тем 5 ноября, всего за какихнибудь пару недель до того, как лорд Галифакс приехал разговаривать с немцами о мире, Гитлер пове-

[ 14 ]
ИЛ 7/2018

дал высшим военным чинам свои планы по насильственному
захвату части Европы. Сперва нужно будет вторгнуться в Австрию и Чехословакию. Потому что в Германии стало слишком тесно, и потому что желания неисчерпаемы по природе
своей, и взгляд всегда стремится за горизонт, и потому что
зерно мании величия на фоне параноидальных расстройств
еще вернее влечет под откос, да и после Гердеровских экзальтаций, речей1 Фихте, после пресловутого национального духа у Гегеля и мечтаний Шеллинга об общности сердец понятие “жизненного пространства” звучало не в новинку.
Конечно, эта встреча осталась в секрете, но мы можем представить, какой была обстановка в Берлине накануне приезда
Галифакса. И это не все. Восьмого ноября, то есть за девять
дней до его визита, Геббельс торжественно открыл художественную выставку, посвященную теме “Вечного жида”. Вот вам
примерные декорации. Планы нацистов, дерзость их намерений были понятны всем, и давно. Поджог Рейхстага 27 февраля 1933 года, открытие Дахау — в тот же год, стерилизация душевнобольных — в тот же год, “Ночь длинных ножей” —
годом позже, законы о защите германской крови и германской чести, обязательное указание расовых характеристик —
в 1935м; всего этого уже хватало с лихвой.
В Австрии, куда вскоре обратятся амбиции рейха, в 1934
году местными нацистами был убит канцлер Дольфус, подмявший под себя — при всего полутора метрах роста — всю
власть в стране. Его приемник Шушниг продолжил авторитарный курс. В целом, в течение нескольких лет, двуличная
дипломатия Германии представляла собой этакий винегрет
из покушений, шантажа и обольщения. Но вот и трех месяцев
не прошло после визита Галифакса, как Гитлер наконец повышает тон. Шушниг, маленький австрийский деспот, был
вызван в Баварию, пробил час ставить условия; время тайных
маневров миновало.
Итак, 12 февраля 1938 года Шушниг отправляется в Берхтесгаден на встречу с Адольфом Гитлером. На вокзал он прибывает в одеянии лыжника — это алиби для поездки, он якобы
едет на горный курорт. И пока в поезд заносят горнолыжное
снаряжение, в Вене полным ходом идет праздник. Потому что
это время карнавала; роковые встречи в истории часто выпадают на самые радостные дни. Фанфары, кадриль, и — финальный залп. Сто пятьдесят вальсов Штрауса, проникнутых изя-

1. Имеются в виду “Речи к немецкой нации”.

С утра на Зальцбургском вокзале никого, только полицейский кордон. Погода сырая, холодная. Машина, встречавшая
Шушнига, едет вдоль аэродрома, затем сворачивает на автомагистраль; огромное серое небо настраивает на задумчивый
лад. Мысль его отдается автомобильной качке, мешается с
клочьями инея. Всякая жизнь ничтожна и одинока; всякая дорога несет печаль. На подъезде к границе Шушнига вдруг охватывает дурное предчувствие; ему кажется, что он стоит на
пороге, за которым момент истины; он смотрит в затылок
своего шофера.
На границе Шушнига встречает фон Папен. Его красивое
длинное лицо ободряет канцлера. Когда он садится в машину,
фон Папен сообщает, что на встрече будут также присутствовать три немецких генерала: “Надеюсь, это вас не смутит?” —
небрежно бросает он. Тут налицо попытка запугать. Но настолько грубые уловки будто лишают нас дара речи. Мы не
смеем открыть рот. И вместо нас отвечает какоето слишком
деликатное, слишком робкое существо, живущее внутри; и говорит обратное тому, что мы бы хотели сказать. В итоге
Шушниг не возражает, и машина едет дальше как ни в чем не
бывало. И пока его мертвый взгляд скользит по обочине, их
обгоняет военный фургон, а за ним два бронированных автомобиля СС. Австрийский канцлер чувствует глухую тревогу.
Зачем он полез в это осиное гнездо? Машина медленно начинает карабкаться вверх, к Берхтесгадену. Шушниг не спускает глаз с сосновых вершин, стараясь совладать с дурнотой.
Он молчит. Фон Папен тоже не говорит ни слова. И вот машина въезжает в Бергхоф, дверца открывается, затем захлопывается за ним. Шушниг чувствует, будто попал в чудовищную западню.

1. Отсылка к формулировке из Конституции, принятой при Дольфусе.

[ 15 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

ществом и обаянием, звучат под град всевозможных сластей.
Венский карнавал, конечно, не так известен как карнавалы в
Венеции или РиодеЖанейро. Здесь не носят таких роскошных масок и не предаются неистовым танцам. Нет. Это всего
лишь серия балов. И все же это нескончаемый праздник. Организуют торжества официальные органы власти этой небольшой сословнокатолической1 страны. И вот пока Австрия
бьется в агонии, а ее канцлер, переодевшись лыжником, под
надуманным предлогом исчезает в ночи, австрийцы заняты
праздником.

Встреча в Бергхофе
[ 16 ]
ИЛ 7/2018

Около одиннадцати часов утра, после всех положенных ритуалов, двери кабинета Адольфа Гитлера захлопнулись за
спиной канцлера Австрии. И началась одна из самых невозможных и гротескных сцен всех времен. О ней мы знаем
лишь по свидетельствам. Самого Курта фон Шушнига.
Речь о самой мучительной главе его мемуаров, “Реквиема
по Австрии”, где после эпиграфа, не без претензии взятого из
Тассо, он начинает рассказ с вида из окна в Бергхофе. Канцлер только что сел по приглашению фюрера, он скрещивает
ноги, то так то эдак, ему немного не по себе. Он скован, он
будто лишился сил. Давешняя тревога снова здесь, витает под
кессонами на потолке, прячется под креслами1. Не зная толком, что сказать, Шушниг поворачивается к окну и восхищается видом; увлекаясь, он замечает, что эти стены, должно
быть, видели немало судьбоносных переговоров. Адольф
Гитлер одергивает его: “Мы здесь не для того, чтобы обсуждать вид из окна или говорить о погоде!” Шушниг оцепенел;
тогда он начинает плести чтото про несчастный австрогерманский договор 1936 года, как если бы явился сюда лишь за
тем, чтобы прояснить мелкие временные затруднения, но выходит неловко и натянуто. Наконец, в порыве отчаяния, он
как за спасательный круг цепляется за свою добросовестность, заявляя, что все последние годы он, канцлер Австрии,
вел прогерманскую, решительно прогерманскую политику!
Этого Адольф Гитлер и ждал.
“А! Вы называете это прогерманской политикой, господин Шушниг? Вы сделали все, чтобы, напротив, избежать такой политики! — вскрикивает он. И после неловких оправданий Шушнига, Гитлер, вне себя, заходит еще дальше: — И
вообще, Австрия никогда ничего не делала на благо рейха.
Вся ее история — это бесконечная череда измен”.
У Шушнига вспотели ладони; и какой же огромной кажется ему комната! Хотя у всего здесь такой мирный вид. Кресла
обиты пошленьким гобеленом, диванные подушки слишком
мягкие, стены аккуратно обшиты деревом, и на лампах абажуры с кисточками. И вдруг Шушниг один в холодной траве,

1. Здесь и далее в описании кабинета Гитлера, повидимому, есть некоторые неточности. Кессоны, как и большое панорамное окно, были не в кабинете, а в большой гостиной в Бергхофе. Многое другое (например, абажуры на лампах) также выглядело в кабинете иначе, судя по сохранившимся
фотографиям тех лет. В то же время кресла и стены кабинета описаны
точно.

под огромным зимним небом, перед громадой гор. Окно вырастает до бесконечности. Гитлер смотрит на него своими
бледными глазами. Шушниг меняет скрещенные ноги и поправляет очки.

[ 17 ]

1. От рождения у Бетховена был смуглый цвет кожи, изза чего в детстве он
даже имел прозвище “испанец”; есть мнение, что у него был врожденный
цирроз: отец злоупотреблял алкоголем.

Эрик Вюйяр. Повестка дня

ИЛ 7/2018

Гитлер сейчас называет его “господин”, а Шушниг невозмутимо продолжает обращаться к нему “канцлер”; Гитлер плюет
ему в лицо, а Шушниг, оправдываясь, хвалится своей прогерманской политикой; вот немецкий канцлер уже оскорбляет Австрию, вплоть до того, что кричит, будто ее вклад в немецкую
историю равен нулю, и тактичный, великодушный Шушниг,
вместо того чтобы развернуться и уйти, кончив разговор, как
прилежный ученик начинает торопливо вспоминать пример
того самого австрийского вклада в историю. В спешке и полном смятении он шарит по карманам столетий. Но память его
пуста, мир пуст, Австрия пуста. А глаза фюрера все буравят его
в упор. Что же находит он, подгоняемый отчаянием? Бетховена. Старину Людвига ван Бетховена, глухого ворчуна, республиканца, безнадежного отшельника. Это Бетховена, “черныша”1 и сына алкоголика, он хочет призвать из его последнего
приюта; вот кого Курт фон Шушниг, канцлер Австрии, мелкий
аристократ и робкий расист, вдруг достает из кармана истории и машет им перед носом Гитлера как белой тряпкой. Бедный Шушниг. От безумства он хочет заслониться музыкантом,
“Девятой симфонией” — от военной угрозы, а тремя первыми
нотами “Аппассионаты” доказать роль Австрии в истории.
“Бетховен не австриец, — возражает Гитлер, вот внезапный укол. — Он немец”. И это правда. Шушниг даже не подумал об этом. Бетховен немец, тут не о чем спорить. Он родом
из Бонна. А Бонн, как ни подступись, как ни ройся в анналах
истории, какие трюки не выдумывай, никогда не был австрийским городом; совершенно однозначно. До Бонна из Австрии — как до Парижа! Это как если бы Бетховен был румын
или даже украинец. Раз уж так, почему он вообще не хорват,
не марселец, ведь, в сущности, до Марселя от Вены немногим
дальше.
“Это так, — бормочет Шушниг, — но Австрия его усыновила”. Определенно все это крайне далеко от встречи двух глав
государств.

[ 18 ]
ИЛ 7/2018

Погода стояла мрачная. Встреча окончена. Теперь предстоял
обед. По лестнице они спустились бок о бок. Уже входя в обеденный зал Бергхофа, Шушниг был внезапно поражен портретом Бисмарка: левое веко великого канцлера неумолимо
сползало на глаз, в холодном взгляде читалось разочарование; кожа казалась дряблой. В зале все расселись по местам;
Гитлер по центру стола, австрийский канцлер напротив.
Обед шел вполне обычно. Гитлер вел себя непринужденно,
был даже болтлив. В какомто ребяческом порыве он сообщил, что собирается построить в Гамбурге “самый большой в
мире мост”. А затем, видимо уже не в силах сдержаться, добавил, что скоро построит и “самые высокие дома”, — вот тогда
американцы увидят, что в Германии строят и выше, и лучше,
чем у них в Штатах. После чего все перешли в гостиную. Молодые эсэсовцы подали кофе. Наконец, Гитлер вышел, и австрийский канцлер стал курить — жадно, как сапожник.
На доступных нам фотографиях Шушнига мы видим два
разных лица: одно — собранное, суровое, а второе более робкое, как бы в себе, почти мечтательное. На одном известном
снимке губы у него сжаты, а вид потерянный, и во всем теле
какаято беспомощность, будто чтото оборвалось. Этот снимок был сделан в 1934 году, в Вене, у него дома. Шушинг стоит, он как будто взволнован. В его чертах есть чтото рыхлое,
неопределенное. Можно предположить, что в руке он держит
лист бумаги, но снимок с дефектом, и черное пятно скрывает
низ фотографии. Если присмотреться, можно заметить, что
клапан на кармане пиджака чуть задрался рукавом, а справа в
кадр попал какойто странный предмет, возможно, цветок. Но
такой, как я ее описал, эту фотографию никто не знает. Чтобы увидеть ее, нужно пойти в Национальную библиотеку, в отдел гравюр и фотографий. А известный нам снимок был обрезан, перекадрирован. Так что за вычетом нескольких
архивных работников, в чьи обязанности входит сортировка
и уход за документами, никто никогда не видел ни приоткрытого кармана Шушнига, ни странного предмета в правом углу — цветка или чегото еще, — ни листа бумаги. После перекадровки фотография создает совсем иное впечатление. У
нее теперь благопристойный, официальный вид. Стоило обрезать несколько ничего не значащих миллиметров, тонкую
полоску правды — и вот канцлер Австрии уже выглядит серьезнее, не таким оробевшим, как на негативе; как будто, сузив немного видимую область, устранив несколько нарушающих порядок деталей, все внимание сосредоточили на нем самом,
что придало Шушингу некоторую плотность. В том и искусство рассказчика, чтоб не было ничего случайного.

1. Историческое наименование поместного дворянства в Германской
империи и Пруссии.

[ 19 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

Но сейчас, в Бергхофе, ни плотность, ни благопристойность роли не играют. Только верное кадрирование, только
искусство убеждать решают дело и только один способ получить желаемое — страх. Да, тут верховодит страх. Нет уже ни
вежливых намеков, ни осторожных проявлений власти, ни
внешних приличий. И вот скромный юнкер1 дрожит. Во первых, он не может прийти в себя оттого, что с ним, Шушнигом, смеют так говорить. Впрочем, он позже признается одному из своих людей, что был оскорблен. И все же он не
уходит прочь, и не выказывает ни малейшего недовольства;
он курит. Сигарету за сигаретой.
Проходят два долгих часа. И вот к четырем пополудни
Шушнига и его советника приглашают в приемную, где их
ждут Риббентроп и фон Папен. Им показывают несколько
пунктов нового соглашения между двумя странами, уточняя,
что это единственные уступки, на которые готов пойти
фюрер. Но чего же требует это соглашение? Для начала оно
требует — в пространных и малосодержательных формулировках, — чтобы Австрия и рейх советовались по вопросам
внешней политики, касающимся интересов обеих сторон.
Оно требует — и тут все принимает серьезный оборот, — чтобы идеи националсоциализма были разрешены в Австрии и
чтобы нацист ЗейссИнкварт был назначен министром внутренних дел со всей полнотой власти — неслыханное вмешательство. Оно также требует, чтобы доктор Фишбёк, откровенный нацист, тоже получил пост в правительстве. Требует
амнистировать всех осужденных в Австрии нацистов, включая преступников. А также — восстановить в прежних правах
всех чиновников и должностных лиц из числа националсоциалистов. Оно требует немедленного обмена сотней офицеров между двумя армиями и назначения нациста Глайзе фон
Хорстенау военным министром Австрии. И наконец, оно требует — вот явное скорбление — отставки руководителей австрийской пропаганды. Все эти условия должны быть выполнены в течение восьми дней, в обмен на что Германия — вот
снисходительная уступка: “подтверждает независимость Австрии и ее верность соглашениям июля 1936 года”, которые теперь теряют всякое значение. И в довершение совершенно
нереальный после всего прочитанного пункт, согласно которому “Германия отказывается от всякого вмешательства во
внутриполитическую жизнь Австрии”. Невероятно.

[ 20 ]
ИЛ 7/2018

Разгорается дискуссия, и Шушниг старается смягчить требования немецкой стороны; но прежде всего он хочет сохранить лицо. Они разбирают по косточкам каждую формулировку. Точно те три старых жабы у пруда, у которых на всех только
один глаз и зуб, и они передают их по кругу1. Под конец Риббентроп соглашается исправить три пункта, внеся по итогам
тяжелых переговоров ничего не значащие изменения. Вдруг
обсуждение прерывается: Гитлер послал за Шушнигом.
Кабинет утопает в свете ламп. Гитлер меряет комнату быстрым шагом. И вновь австрийскому канцлеру не по себе. Едва
он садится, Гитлер снова атакует его, заявляя, что согласен
на последнюю попытку примирения. “Вот проект, — говорит
он, — и никаких переговоров не будет. Я и запятой здесь не
исправлю! Или вы подпишете, или нам с вами больше не о
чем разговаривать. Свое решение я приму ночью”. Вид у фюрера в ту минуту самый серьезный и зловещий.
Канцлер Шушниг стоит на пороге, переступить который можно или с позором, или с честью. Поддастся ли он на эту второсортную махинацию, примет ли ультиматум? Тело создано для
наслаждения. У Гитлера же оно движется исступленно. Напряженное, как агрегат, злобное, как плевок. Оно, должно быть,
проникало в сны и помыслы людей и все еще мерещится в сумраке времен, на стенах тюрем, в темноте под койками, везде,
где люди привыкли различать образы, не дающие им покоя. И,
быть может, в тот момент, когда Гитлер швыряет в лицо Шушнигу свой ультиматум, и на какойто краткий миг прихотливая
игра пространства и времени вверяет судьбу мира в руки Курта фон Шушнига, в нескольких сотнях километров отсюда, в
балегском приюте, Луи Суттер водит пальцем по бумажной
скатерти, рисуя очередной дремучий танец. Жуткие, уродливые марионетки беснуются на мировом горизонте, где катится
черное солнце. Они бегут во все стороны, вырастая из тумана, — скелеты, призраки. Бедный Суттер. Он прожил в этом
приюте уже пятнадцать лет, пятнадцать лет рисуя на грязных
клочках бумаги и старых конвертах свои страхи и складывая
их в корзину. Но в миг, когда в Бергхофе решается судьба Европы, эти маленькие, смутные, спутанные, как проволока, фигурки кажутся мне знамением.

1. Имеется в виду легенда про Грай (Грайи — три сестры из архаической
древнегреческой мифологии, родившиеся старухами), встречающаяся у
Гесиода, Эсхила и других авторов.

[ 21 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

Когда Суттер вернулся, много лет прожив вдали от дома, за
границей, за тридевять земель, он был в весьма плачевном, внушающем беспокойство состоянии. С тех пор он жил чем придется. В туристический сезон играл на танцевальных вечеринках, и слух о его сумасшествии начал следовать за ним, где бы он
ни появлялся. Глубокая тоска печатью легла на лицо. И его поместили в приют в Балеге. Время от времени он сбегал; его находили вконец отощавшим, полумертвым от холода и возвращали назад. В его комнате на верхнем этаже вырастали
гигантские стопки рисунков, аккуратно сложенных друг на друга набросков черных уродливых существ, огромных беснующихся калек. Да и собственное его тело было страшно худым,
изможденным долгой ходьбой по полям. Впалые, ввалившиеся
щеки; зубов уже не осталось. Наконец, когда артроз скрутил руки так, что он не мог держать ни кисть, ни перо, он стал, почти
слепой, рисовать пальцами, как раз к 1937 году. Ему было под
семьдесят. И он создал лучшие свои работы — писал полчища
черных фигур, мятущихся в буйстве, в исступлении. Как кровавые гроздья. Как летящая саранча. Эта неистовая толчея жила
внутри Луи Суттера навязчивой идеей, была его кошмаром. Но
если вспомнить все то, что происходило вокруг, в Европе, за
долгие годы его заточения в Балеге на краю Юрских гор, то бесконечный поток кривых, страдающих, машущих руками черных тел и все его гирлянды из мертвецов кажутся неким пророчеством. Будто несчастный Суттер, наверное, и не осознавая
того в темнице собственного безумия, рисует пальцем кинохронику долгой агонии мира вокруг. Будто хочет, чтоб весь мир,
призраки целого мира прошли процессией за нищенским катафалком. Все превращается в клубы дыма и всполохи. Макнув
скрюченные пальцы в банку чернил, он являет нам мертвую
правду своего времени. Грандиозную пляску смерти.
Но в Бергхофе ничто не напоминает ни о Луи Суттере, ни
о его странной робости, ни о больничной столовой в Балеге.
Здесь заняты делами куда более приземленными. И в ту минуту, когда Луи Суттер макает в чернила скрюченные пальцы,
Шушниг не сводит с Адольфа Гитлера глаз. Он напишет позже в своих мемуарах, что Гитлер обладал какойто магической властью над людьми. И добавляет: “Фюрер притягивал
других к себе как магнитом, а затем отталкивал с такой свирепостью, что разверзалась бездна, которую уже ничем было не
заполнить”. Как видим, Шушниг не скупится на мистические
объяснения. Что оправдывает его слабость. Рейхсканцлер —
это сверхъестественное существо, каким его и хочет представить геббельсовская пропаганда; нечто химерическое, пугающее, вдохновенное.

[ 22 ]
ИЛ 7/2018

В конце концов, Шушниг сдался. И даже хуже. Начал чтото
бормотать. А затем объявил, что готов подписать, но выдвинул
робкое, вялое, самое нерешительное возражение: “Должен
лишь заметить, — сказал он одновременно хитро и малодушно,
от чего лицо его, должно быть, сильно подурнело, — что эта
подпись ничего вам не даст”. Наверняка в тот миг он наслаждался удивлением Гитлера. Наслаждался единственной искоркой превосходства над Адольфом Гитлером, которую удалосьтаки выкрасть у рока. Да, он наверняка торжествовал, но
только посвоему, вроде улитки, гордящейся студенистыми рогами. Да, он должен был торжествовать. Молчанье после его
слов тянулось вечность. Шушниг почувствовал, что его робкое
возражение непобедимо. И заерзал в кресле.
Вид у Гитлера был озадаченный. Что он намеревался этим
сказать? “Согласно нашей Конституции, — продолжил Шушниг менторским тоном, для важности, — назначать министров может только высшее должностное лицо государства, то
есть президент. Амнистия также является его прерогативой”.
Вот оно что, мало ему было уступить Гитлеру, нужно еще
спрятаться за чьейто спиной. Этот маленький автократ готов делиться властью, едва в ней показалась течь.
Но еще удивительней была реакция Гитлера. Теперь забормотал он: “Ну ведь вы же в праве...”, как будто не понял, что
только что произошло. Конституционное право — к таким помехам он готов не был. И так как ради пропаганды ему важна
была видимость соблюдения норм, это наверняка сбило его с
толку. Конституционное право — как математика, тут не смухлюешь. Он снова забормотал: “Вы должны...” Тут уж Шушниг
точно должен был торжествовать; всетаки он одержал победу!
Благодаря праву, благодаря своему образованию, своему диплому юриста! Вот так талантливый адвокат проучил дерзкого
невежду. Да, конституционное право существует, и писано оно
не для крыс и книжных жучков, а для канцлеров, да, для настоящих государственных мужей, потому что конституционная норма, милостивый государь, перекрывает путь так же властно, как поваленное дерево или полицейский кордон!
И Гитлер в крайнем раздражении распахнул дверь кабинета и заорал на весь коридор: “Генерал Кейтель!” Затем, обернувшись, бросил Шушнигу: “Я пошлю за вами позже”. Шушниг вышел, и дверь за ним захлопнулась.
На Нюрнбергском процессе генерал Кейтель описал последовавшую за этим сцену. Он был единственным ее свидетелем. Когда он вошел в кабинет, Гитлер просто попросил его
сесть и сел сам. За таинственными деревянными дверьми фю-

Наконец, Гитлер вызывает Курта фон Шушнига. И вот по законам загадочного искусства обольщения, когда холод вдруг сменится теплом, когда на каждый акт уже придуман новый тон, —
шипов как не бывало. “Первый раз в жизни я решил пересмотреть свое решение” — Гитлер начал так, будто дарует невероятную привилегию. Возможно, тут Адольф Гитлер улыбнулся.
Трудно противиться улыбке бандита или буйнопомешанного;
хочется побыстрее покончить с тем, что его беспокоит, хочется мира. К тому же улыбка между двумя душевными испытаниями, должно быть, обладает особым очарованием, как проблеск
солнца. “Единственное, я повторяю, — добавил Гитлер, вдруг
примешав к доверительному тону серьезный, — это действительно последняя попытка. Я жду исполнения этого договора
в течение трех дней”. И хотя ничего не изменилось в условиях
и даже в формулировках никакие согласования не учтены, да
еще и срок ультиматума без объяснений сокращен на пять
дней, — на этот раз Шушниг все принимает, не моргнув и глазом. В изнеможении он, словно и правда добился какойто уступки, соглашается на второй договор, который куда чудовищнее первого.
Едва бумаги унесли к секретарю, разговор продолжился крайне любезно. Теперь Гитлер обращается к Шушнигу “господин

[ 23 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

рер объявил, что никакой сверхурочной информации для
Кейтеля у него нет, затем он какоето время сидел молча и неподвижно. Гитлер был погружен в свои мысли, а Кейтель сидел рядом и ничего не говорил. Получается, Кейтель был для
канцлера всего лишь пешкой, простой пешкой, не более, и
пользовался им канцлер соответственно. Вот почему, каким
бы странным это ни казалось, в течение всего того долгого
совещания ничего не происходило, решительно ничего. Так,
по крайней мере, утверждает Кейтель.
Все это время Шушниг и его советник готовились к худшему. Они думали даже, что их арестуют. Сорок пять минут ползут медленно... Они продолжают машинально обсуждать с Риббентропом и фон Папеном условия договора; только какой в
этом смысл, раз Гитлер сказал, что не изменит в нем ни запятой. Должно быть, это помогает Шушнигу собраться, во что
бы то ни стало нужно придать происходящему самый обыкновенный вид. И потому он продолжает вести себя так, будто это
и вправду совещание между главами государств, будто он все
еще является представителем суверенной страны. На самом
же деле он просто не хочет официально признавать свое плачевное положение, после чего пути назад уже не будет.

[ 24 ]

канцлер”, и это верх учтивости. Наконец оба подписывают
перепечатанные на машинке экземпляры, и рейхсканцлер
приглашает Шушнига и его советника остаться на ужин. От
чего они вежливо отказываются.

ИЛ 7/2018

Как тут не решиться?
Последующие несколько дней германская армия занималась
откровенным запугиванием. Гитлер приказал лучшим своим
генералам симулировать подготовку к вторжению. И что любопытно, ведь каких только обманных маневров мы не видели в военной истории, но этот — особой природы. Тут речь
не о стратегии или тактике, нет, никто еще не воюет. Это
чисто психологический прием, банальные угрозы. Сложно
представить себе немецких генералов, разыгрывающих театральную постановку наступления. Наверное, они распоряжались, чтоб тарахтели моторы, рокотали винты, а потом, посмеиваясь, посылали к границе пустые грузовики.
Страх зреет в Вене, в кабинете президента Микласа. Маневры возымели эффект. Австрийское правительство решает, что
немцы и вправду готовятся их завоевать. И начинается поток абсурдных предложений. Они думают, что можно умилостивить
Гитлера, подарив ему его родной город, БраунаунаИнне, вместе с десятью тысячами жителей, фонтаном, больницей и пивными. Да, отдать ему родной город, его родной дом с симпатичной лепниной в форме ракушек над окнами. Отдадим кусочек
дорогих ему воспоминаний, и пусть оставит нас в покое! Шушниг уже не знает, что и придумать, чтобы сохранить свой скромный трон. В страхе перед неминуемым немецким вторжением
он упрашивает Микласа принять соглашение и назначить
ЗейссИнкварта министром внутренних дел. Этот ЗейссИнкварт ведь тоже не чудовище, уверяет Шушниг, нацист он вполне умеренный, к тому же настоящий патриот. И тогда у власти
попрежнему будут люди из уважаемых семей; ведь нацист
ЗейссИнкварт и маленький диктатор Шушниг, которого так тиранит Гитлер, почти что друзья. Оба учились на юристов, листали “Институции” Юстиниана, когда готовили, один — научную
заметку о бесхозяйном имуществе, загадочной юридической категории, унаследованной от римлян, другой — полемичный доклад о каноническом праве, уж не знаю чем, но обративший на себя внимание. А еще они оба безумно любят музыку. Оба —
почитатели Брукнера и иногда начинают на пару сыпать музыкальными терминами в кабинетах государственной канцелярии, где некогда проходил Венский конгресс, и в ее коридорах

1. По одной из версий, жену Шушнига и водителя убили агенты Гитлера,
когда она везла портфель с компрометирующими нацистов бумагами.
2. Вероятно, речь о периоде с 8 мая по 8 августа 1867 г., когда Брукнер
лечился водами в БадКройцене. Хотя это не психиатрическая лечебница,
а скорее курортный санаторий.

[ 25 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

было слышно, как Талейран подволакивал свой остроносый
башмак и распускал змеиный язык. В тени Меттерниха, еще одного специалиста по миру, Шушниг и ЗейссИнкварт обсуждают
Антона Брукнера; говорят о его жизни, скромной и благочестивой. На этих словах голос Шушнига дрогнул, у него запотели очки. Наверное, он вспоминает о своей первой жене, о страшной
автокатастрофе1, о годах скорби и мучений совести. ЗейссИнкварт, приподнимая кругленькие жукоподобные очки, идет
вдоль окон зала и бормочет путаные фразы. Он шепчет с чувством, что Брукнер — бедолага — три месяца провел на психиатрическом лечении2; тут Шушниг опускает голову; у ЗейссИнкварта на лбу бьется жилка, и он задумчиво рассказывает, как во
время долгих, ужасно долгих и однообразных прогулок Антон
Брукнер считал листья на деревьях, с какимто тайным, обреченным упорством переходя от дерева к дереву и беспокойно
следя за мучительно растущим числом листьев. Но считал он и
камни брусчатки, и окна домов, а когда разговаривал с дамой, не
мог удержаться, чтобы мимоходом не сосчитать, сколько жемчужин у ожерелья. Он пересчитывал шерстинки своего пса, волосы прохожих, облака в небе. У него выявили невроз навязчивых
состояний; невроз, пожиравший его, как огонь. “Поэтому, — добавляет ЗейссИнкварт, вглядываясь в люстры большого зала, —
между музыкальными темами Брукнер, как бы посмеиваясь,
вставляет паузы. Может даже сложиться впечатление, что его
симфонии вырастают из умелой компоновки, размеренной последовательности тем. В них мы находим, — бормочет ЗейссИнкварт, касаясь перил главной лестницы безвольной рукой, —
очень характерный способ сцепления частей, в основе которого всегда непоколебимый логический фундамент, настолько жесткий, что изза него закончить Девятую симфонию было едва
ли возможно. Он, должно быть, два года откладывал последнюю
часть; а в результате его бесконечной правки для некоторых пассажей сохранилось чуть ли не семнадцать вариантов”.
Этот безумный метод, строящийся на сомнениях и исправлениях, должно быть, восхищал Шушнига. Возможно, поэтому
они с ЗейссИнквартом — согласно свидетельству — больше всего любили беседовать именно о Девятой симфонии Брукнера,
где вслед за величественными духовыми пауза ошеломляет тишиной, а затем следует вздох кларнета, и вот скрипки потихонь-

[ 26 ]
ИЛ 7/2018

ку начинают кашлять мелкими кровавыми искрами. Еще они
часто вспоминали о Фуртвенглере, отмечали его удивительно
высокий лоб, мягкие повадки музыканта и как он держит дирижерскую палочку, будто сучок. Наконец, они переходили к Никишу; и после Артура Никиша, который играл Бетховена в оркестре под управлением Рихарда Вагнера; после Никиша, очень
простыми дирижерскими жестами, тем не менее, добивавшегося от оркестра поразительного богатства звука, скупыми и точными движениями выпускавшего наружу само нутро произведения, сами чернильные значки на партитуре; так вот, после
Никиша, которым както дирижировал Лист, провидение подсовывало им Бетховена и Моцарта, а в самом конце их общего
бреда проступал Гайдн и с ним — беспросветная нищета. Потому что прежде, чем стать неиссякаемым сочинителем опер, симфоний, месс, ораторий, концертов, маршей и танцев, каким мы
его и знаем, он был простым сыном каретника и кухарки, жалким оборванцем на улицах Вены, которому порой удавалось подзаработать на похоронах и свадьбах. Но такая нищета не попадает в поле зрения Шушнига и ЗейссИнкварта, они предпочитают свернуть в другую сторону и пройтись, вслед за Листом,
по салонам прекрасной Европы.
И все же для ЗейссИнкварта прогулка завершится плачевнее,
чем для Шушнига, и после постов в Кракове и Гааге его невзрачная карьера злодея второго плана найдет конец в Нюрнберге.
Где он, разумеется, будет от всего отпираться1. Он сыграет одну
из главный ролей во вхождении Австрии в состав Третьего рейха, но — ничего не делал; будет возведен в группенфюреры СС,
но — ничего не видел; будет министром без портфеля в правительстве Гитлера, но — ничего ему не говорил; в бытность заместителем генералгубернатора Польши будет участвовать в жестоком подавлении польского сопротивления, но — не отдавал
никаких приказов. А когда станет рейхскомиссаром Нидерландов, снимет евреев со всех ответственных постов и, по данным
обвинения, пошлет на казнь более четырех тысяч человек. Вместе с тем этот искренний антисемит, погубивший около ста тысяч голландских евреев — ничего не знал. И хотя трубы уже трубят, и на этот раз по его душу, он вспоминает свои адвокатские
уловки, ведет тяжбу, ссылается на один, потом на другой документ, педантично пролистывает папки с материалами дела.
Но 16 октября 1946 года, в возрасте пятидесяти четырех
лет, он, сын школьного директора Эмиля Зайтиха, позже сме-

1. Кажется, это не совсем верно, ЗейссИнкварт частично признал свою
вину.

[ 27 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

нившего фамилию на более немецкую, он, чье детство прошло
в Стонаржове, в Моравии, пока в девять лет семья не переехала в Вену, — вот он, в Нюрнберге, стоит над пропастью. Здесь,
на эшафоте, после долгих недель в одиночной камере, под круглосуточным наблюдением, под невыносимым, точно ледяное
солнце, светом лампы, после того как ему сообщили среди ночи, что его час пробил, и он, спускаясь в колонне с конвойными по обе стороны, преодолел нетвердым шагом несколько ведущих во двор ступеней; после того как он последним взошел на
эшафот, а остальные девять осужденных уже были мертвы, —
тогда пришел его черед спотыкаясь идти к петле. Первым, кто
вошел в похожую на обшарпанный склад постройку, где стояли
виселицы, был Риббентроп. Вошел без спеси, часто ему свойственной, без той твердости, с какой вел переговоры в Бергхофе;
вошел подавленный близостью смерти. Ковыляющий старик.
За ним вошли восемь других, и вот уже очередь Артура ЗейссИнкварта. Он делает шаг к палачу. Его последним
свидетелем будет Джон Вудз. И вот в свете прожекторов
ЗейссИнкварт, как мотылек, ослепленный лампой, внезапно
видит его мясистое лицо. Медицинские справки сообщают на
путаном жаргоне из иностранных слов, что у Вудза было некоторое умственное отклонение — ну а кому еще такая работа по
силам? По другим свидетельствам, это был жалкий тип, брехун и алкоголик. Рассказывают, например, как под конец своей
карьеры палача, он, влив в себя с десяток стопок виски, хвалился тем, что за пятнадцать лет безупречной службы провел
триста сорок семь казней через повешение; цифра очень сомнительная. Но как бы то ни было, к 16 октября на его счету
было уже немало повешенных, несмотря на пока еще скромный опыт. Так, на другой фотографии, тоже 1946 года, мы видим, как он вместе с Йоганом Райхгартом, как и он знатным
висельником, приступает к казни примерно тридцати приговоренных; шеренга слева — для Вудза, справа — для Райхгарта,
тот уже казнил тысячи людей за годы Третьего рейха, американцы наняли его от безвыходности. И так как выбор у смерти небогат, ЗейссИнкварта у люка ждало вот это красное,
одутловатое лицо.
Итак, ЗейссИнкварт ищет слова; но где они, эти слова?
Кончена салонная болтовня, приказы, судебные прения, осталась только одна фраза. Фраза, не значащая ничего. До того стертые слова, что их видно на просвет, и странный набор
слов в конце: “Я верю в Германию”. Наконец, Вудз надевает
ему на голову капюшон и затягивает веревку, а затем раскрывает люк. И ЗейссИнкварт — посреди лежащего в руинах мира — проваливается в дыру.

Отчаянная попытка
[ 28 ]
ИЛ 7/2018

Но пока еще только 16 февраля 1938го. За несколько часов
до истечения ультиматума сдается и Миклас, уединившийся в
своем президентском дворце. Убийцы Дольфуса помилованы, ЗейссИнкварт назначен министром внутренних дел, и
штурмовики маршируют по улицам Линца под большими знаменами. На бумаге Австрия уже мертва; ее отдали под опеку
Германии. Но мы не увидим нигде ни густого кошмара, ни
вспышек ужаса. Кругом только липкая ложь и уловки. Нет ни
надменной жестокости, ни ужасающих бесчеловечностью речей, только дерзкая угроза, только заурядная пропаганда, повторяемая до бесконечности.
И все же через несколько дней Шушниг вдруг срывается;
навязанный договор стал ему поперек горла. В последнем порыве он объявляет парламенту, что Австрия останется независимой, и больше уступок не будет. Это только подливает
масла в огонь. Члены нацистской партии выходят на улицы и
сеют страх. Полиция не вмешивается, ведь нацист ЗейссИнкварт уже министр внутренних дел.
Что может быть хуже, горше, чем эти толпы, эти дружины
с повязками на рукавах, молодые ребята, втянутые в ложные
споры и расточающие свой пыл на мерзкую авантюру. И вот
теперь Шушниг, маленький австрийский диктатор, решил
выложить последний свой козырь. Эх, а ведь должен был понимать, что в любой партии есть такой момент, после которого отыграться уже никак невозможно. Остается лишь смотреть, как противник выбрасывает старшие козыри, и
забирать взятки: дам, королей, свои же карты, которыми не
сумел сыграть вовремя; судорожно зажав в руке и боясь потерять. Ведь Шушниг — никто. У него нет ни друзей, ни тех, кто
в него верит, — ничего. Да еще и недостатков немало: этот
Шушниг — высокомерный аристократ с совершенно отсталыми политическими взглядами. Восемь лет назад он возглавил
одну из военизированных организаций околокатолической
молодежи1, а когда пляшешь на костях свободы, то нечего надеяться, что она вдруг прилетит тебе на помощь! Ни лучика
солнца не проглянет в этой ночи, ни тени улыбки не мелькнет на ее призрачном лице, чтобы вдохновить его на последний долг. Ни слова, твердого как камень, ни крупицы милосердия, ни капельки света, ничего. Слезы не оросят ее лица.

1. “Австрийские штурмовые отряды” в Тироле.

День на телефоне
Примерно в десять утра, как раз когда президент Франции
Альбер Лебрен подписывает постановление о присвоении вину марки “жюльена” сертификата Контроля подлинности про-

[ 29 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

Шушниг — всего лишь картежник, и с расчетами у него
паршиво; кажется, он даже поверил в искренность своего немецкого соседа, в его верность соглашениям, которые у него
только что вырвали силой. Поздно он спохватился; тщетно
взывает он к богам, над которыми сам же и глумился, тщетно
рвется в защитники уже покойной независимости. Прежде
он не хотел смотреть правде в глаза. И вот теперь она, эта
правда, прет на него сама, жуткая, неизбежная. И швыряет в
лицо горькую суть всех его компромиссов.
И вот как тонущий в последнем рывке, он ищет поддержку
у профсоюзов и социалдемократической партии, а ведь они
уже четыре года как запрещены. Перед лицом такой угрозы
социалисты соглашаются его поддержать. Шушниг тут же
предлагает провести референдум о независимости страны.
Гитлер в бешенстве. В пятницу, 11 марта, камердинер Шушнига будит его в пять утра, и начинается самый длинный день в
его жизни. Он спускает ноги на пол. Паркет холодный. Нашаривает тапки. Ему сообщают о масштабных передвижениях
немецких войск. Под Зальцбургом граница перекрыта, прервано железнодорожное сообщение между Германией и Австрией. Будто змея скользнула в темном углу. Как же надоело
жить! Он вдруг чувствует себя стариком, дряхлым стариком;
но у него будет время все обдумать, семь лет он проведет в
тюрьме Третьего рейха, семь лет, чтобы решить, прав ли он
был, создавая свой военизированный отряд католиков; семь
лет, чтобы понять, в чем настоящий католицизм, а в чем нет,
и отделить зерна от плевел. Тюремное заключение — всегда
страшное испытание, какими бы ни были послабления. Поэтому после того, как союзные войска его освободили, он зажил спокойной жизнью. И — как если бы у каждого из нас был
шанс прожить две жизни, как если бы в водовороте смерти мы
забывали все наши мечты, как если бы в безвестности тех семи лет он спросил Бога “Кто я есть?”, а Бог бы ответил: “Ты —
другой”, — бывший канцлер обосновался в Соединенных Штатах и стал примерным американцем, примерным католиком,
примерным профессором в СентЛуисском католическом университете. Еще немного, и он обсуждал бы “Галактику Гутенберга” с Маклюэном, сидя в домашнем халате!

[ 30 ]
ИЛ 7/2018

исхождения1 (знаменитое постановление от 11 марта 1938 года). И пока его взгляд скользит вниз по оконным рамам кабинета, он спрашивает себя, действительно ли вина из Эмеренжа и Прузийи заслуживают такого сертификата, а за окном
дождь, и мелкие капли стучат по стеклу, будто неопытная рука
наигрывает фортепианную пьесу — представляет Альбер Лебрен в поэтическом порыве. И вот когда он кладет постановление обратно в груду бумаг (чудовищный беспорядок!) и берет
оттуда следующее, устанавливающее бюджет Национальной
лотереи на этот год — должно быть, он подписывает его уже
пятый или шестой раз за время своего президентства2, но некоторые бумаги каждый год возвращаются на стол, как стрижи после зимовки на высокие деревья набережной, И пока
Альбер Лебрен без конца витает в мечтах, закрывшись от мира непомерным абажуром, — в Вене канцлер Шушниг получает ультиматум от Адольфа Гитлера. Или он отзывает свой референдум, или Германия захватывает Австрию. Обсуждению
не подлежит. Конец доблестным мечтам, пора смывать грим и
снимать костюм. Четыре часа тянутся целую вечность. В два
часа дня Шушниг, швырнув на пол обед, все же отменяет референдум. Уф! Теперь снова можно будет жить как прежде:
прогулки по берегу Дуная, классическая музыка, пустые разговоры, кондитерские “Демель” или “Захер”.
Но нет. Аппетит у изверга куда больше, чем у Шушнига.
Теперь он уже требует — не больше, не меньше — его отставки и назначения ЗейссИнкварта канцлером Австрии. “Какой
кошмар, это никогда не закончится!” Много лет назад, когда
Шушниг еще юношей в годы Первой мировой войны находился в итальянском плену, он наверняка читал статьи Грамши, а не любовные романы, а если так, то, возможно, ему
встретились следующие строки: “Когда говоришь с противником, старайся влезть в его шкуру”. Но он никогда не пытался влезть в чужую шкуру, разве что напялил на себя костюм
Дольфуса, после того как несколько лет лизал ему пятки. Ставить себя на место другого? Это еще зачем! Он не влезал в
шкуру избиваемых рабочих, арестованных членов профсоюзов, демократов под пытками; не хватало, чтобы он теперь
примерял шкуры всяких извергов! Он колеблется. Идут по-

1. Appellation d’origine contrmlеe (AOC) — сертификат, присваиваемый
сельскохозяйственной продукции, гарантирующий, что она произведена в
соответствии с традиционной технологией и в строго определенном
регионе с использованием местного сырья.
2. Национальная лотерея после перерыва вновь проводилась с 1833 г. до
начала войны.

[ 31 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

следние минуты его последнего часа. И вот он сдается — по
обыкновению. Он, сила и вера, он, порядок и власть, — он соглашается на все, о чем его ни попросят. Стоило только попросить погрубее. Он сказал твердое нет социалдемократическим свободам. Он бодро сказал нет свободной прессе. Он
сказал нет избранному парламенту. Он сказал нет праву на забастовку, на свободу собраний, отказал всем партиям, кроме
его собственной, в праве на существование. И это тот же человек, который после войны займет должность профессора
политологии в благородном СентЛуисском университете,
штат Миссури! Конечно, в политических науках он, сумевший запретить все гражданские свободы, коечто смыслит. И
вот после минутного колебания — когда свора нацистов уже
проникла в государственную канцелярию — этот непреклонный Шушниг, привыкший говорить “нет”, диктатор именем
отрицания, обращает к Германии раскрасневшееся лицо и
сдавленным, влажным от слез голосом шепчет робкое “да”.
Наконецто! Ничего другого уже не оставалось, говорит он
нам в мемуарах. Каждый утешает себя, как может. Шушниг едет
в президентский дворец, глубоко в душе он рад, раздавлен, но
рад. Свою отставку он передает президенту Австрийской республики Вильгельму Микласу. Но вот сюрприз, этот Миклас,
сын простого почтового служащего, которого президентомто
оставили для проформы как символ законности и который во
время церемоний обычно ограничивался тем, что скромно стоял рядом с Дольфусом, а потом и с Шушнигом, — так вот этот
чертов Миклас не принимает его отставки. Дьявол! Звонят Герингу. Как же надоели Герингу эти кретины австрийцы! Лишь
бы уже отвязались! Но Гитлер так не считает; Миклас должен
принять отставку, вопит он в телефон, в каждой руке по трубке;
фюрер этого требует. Любопытно, как самые прожженные тираны до последнего стараются следовать формальностям, будто хотят создать видимость соблюдения всех церемоний, даже
когда уже открыто попирают любые устои. Им как будто мало
одного могущества, они находят особое наслаждение в том,
чтобы заставить своих врагов в последний раз совершить ритуалы той власти, которую они же и свергают.
Определенно долгий выдался день 11 марта! Тиктак,
тиктак, стрелка часов над рабочим столом Микласа ползет вперед, невозмутимо, как древесный червь. Миклас вовсе не из героевборцов, он позволил Дольфусу развернуть в Австрии его
диктатурку и сохранил президентский пост только потому, что
молчал. Рассказывают, что в разговорах с глазу на глаз он отзывался о нарушениях Конституции довольно критично — вот уж
подвиг! И в то же время этот Миклас — удивительный человек,

[ 32 ]
ИЛ 7/2018

ведь в самую страшную минуту, 11 марта, около двух пополудни,
когда у всех уже начинают трястись поджилки, когда Шушниг
говорит “да”, да, и еще раз да на все подряд, — Миклас говорит
“нет”. И не какимнибудь трем профсоюзным деятелям, не паре
газетных главредов, не кучке вежливых депутатов от социалдемократов; он говорит нет Адольфу Гитлеру. Что за человек этот
Милкас? Ведь был же серой мышкой, простым статистом, президентом уже пять лет как покойной республики, и тут вдруг заартачился. Этот господин с тросточкой, котелком, карманными часами и брыластым лицом почетного гражданина — он
больше не может соглашаться. Никогда не знаешь человека до
конца; и последний олух может ни с того ни с сего начать копаться в себе и вдруг обнаружить в глубине души упрямый протест, какуюто занозу, торчащий гвоздь. И вот он, у кого никогда и не было особых принципов, простак без самомнения,
внезапно встает на дыбы. Нет, ненадолго, но все же. Для Микласа день закончится еще не скоро.
Сперва, после того как на него давили несколько часов, он
сдается. Нацисты выдохнули; тем, перед чьими танками стелят
красные дорожки, позарез нужно согласие Микласа. “Да, хорошо, Шушниг может уходить, и больше я это обсуждать не намерен”. Неожиданная смена курса. Тем более что, едва в семь тридцать вечера он дал свое согласие, отправив Шушнига на свалку
истории, а нацисты уже вскрывали бутылки с искрящимся шампанским, чтобы отпраздновать коронацию ЗейссИнкварта,
Миклас вдруг дергает их за рукав и в семь тридцать одну заявляет, что свое согласие на отставку этого клоуна Шушнига он дал,
но уж назначать ЗейссИнкварта канцлером отказывается категорически.
Давно минуло восемь. И вот немцы, которым, как утверждают учебники, важнее всего было сохранить формальную законность происходящего, чтобы не вспугнуть международное сообщество (которое, конечно же, ни о чем не догадывалось), устав
уже давить на Микласа, решают пойти другим путем. Ну и пусть
ЗейссИнкварт пока еще не канцлер, сойдет и министр внутренних дел. Чтобы приказ войскам вермахта пересечь границу не
выглядел слишком уж противозаконно, они решают попросить
ЗейссИнкварта пригласить доблестных немцев в его прекрасную страну, сделав это официально и как можно скорее. О! Разумеется, он всего лишь министр, но раз уж президент Миклас не
хочет назначать его канцлером, придется немножко упростить
протокол. Нечего пытаться следовать каждой запятой в Конституции, обстоятельства выше нас, против них не попрешь.
И вот все ждут вызова от ЗейссИнкварта, коротенькую телеграмму, где он попросит нацистов оказать силовую под-

Прощальный обед на Даунингстрит
На следующий день, в Лондоне, Чемберлен пригласил Риббентропа на прощальный обед. После стольких лет работы в

[ 33 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

держку. Восемь тридцать, ничего не происходит. Шампанское выдыхается в фужерах. Да где уже этот ЗейссИнкварт?
Рассчитывали, что все пройдет быстро, что он живо набросает несчастную телеграмму и можно будет, наконец, пойти
ужинать. Гитлер вне себя, он ждет уже столько часов! И
столько лет, надо полагать! Наконец, взвинченный до предела, ровно в восемь сорок пять он отдает приказ захватить Австрию. Черт с ним, с приглашением ЗейссИнкварта. И без
него обойдемся! Черт с ним, с правом, с хартиями, конституциями, трактатами, к черту законы, ох уж эти мелкие паразиты, абстрактные нормы, всеобщие и безличные, эти наложницы Хамурапи, потаскухи, “единые для всех”, так их и зовут!
Свершившийся факт — вот самый твердый закон, верно? Они
захватят Австрию без всякого разрешения, и сделают это по
любви.
Но когда вторжение началось, сочли, что всетаки с формальным предлогом в виде приглашения было бы надежнее.
И тогда сами составили телеграмму, которую так хотелось получить; так и в любовных делах: некоторые не прочь сами надиктовать своей пассии вожделенную записку. Спустя три минуты ЗейссИнкварт получает текст той телеграммы, которую
ему следует послать Адольфу Гитлеру. Чутьчуть поколдовать с
обратной силой законов, и вторжение превратится в приглашение. Хлеб должен стать плотью. Вино — кровью. Но вдруг —
очередной сюрприз — всегда услужливый ЗейссИнкварт, кажется, не спешит делиться шкурой еще не убитой Австрии.
Минуты идут, а телеграммы все нет.
В конце концов, пройдя через нескончаемые лабиринты
переговоров, усталый, наверняка сытый всем этим по горло
старик Миклас пожал обширными плечами и к полуночи, когда все ключи от власти уже в руках нацистов, а ЗейссИнкварт
все так же упрямо не хочет пересылать телеграмму, когда в Вене уже творятся безумства, кругом мятежи, убийства, поджоги, вопли, евреев тащят за волосы по улицам, полным отбросов, а великие демократии ничего не хотят замечать, Англия
уже легла в постель и мирно сопит, и Франция видит седьмой
сон, и всему миру плевать, — старик Миклас, скрепя сердце,
назначает в итоге нациста ЗейссИнкварта канцлером Австрии. Величайшие беды приходят мелкими шагами.

[ 34 ]
ИЛ 7/2018

Англии посол рейха недавно получил повышение. Отныне он
министр иностранных дел. Он вернулся в Лондон на несколько дней, чтобы проститься и сдать ключи от дома. Потому
что, говорят, Чемберлен, владевший несколькими апартаментами, до войны сдавал жилье и Риббентропу. И никто не
обратил внимания на этот факт, на забавный контраст между
человеком и его репутацией, на простой договор, по которому Невилл Чемберлен, именуемый “арендодателем”, обязывался предоставлять Иоахиму фон Риббентропу, в обмен на
так называемую арендную плату, право наслаждаться его домом на Итонсквер. Должно быть, Чемберлен получал квартплату как раз между плохими новостями, между ударами ниже
пояса. Но что поделаешь, бизнес есть бизнес. Никто не углядел здесь никакой странности, не придал этому явлению римского права ровным счетом никакого значения. Бедняк, пойманный на краже, начинает корить себя за прежние грехи, и
ему вдруг становится очевидно, куда вели все его действия.
Но говоря о действиях Чемберлена, нужно быть осторожнее.
Ведь общеизвестно, что его политика умиротворения — всего
лишь плачевная ошибка, а сдача жилья войдет в историю
лишь как сноска мелким шрифтом.
Поначалу обед шел в самом искреннем оживлении. Риббентроп принялся рассказывать про свои спортивные подвиги, а затем, сострив пару раз над собой, заговорил о прелестях
тенниса; сэр Александр Кадоган вежливо слушал. Почти сразу
последовало долгое лирическое отступление о подаче, и об
этой маленькой каучуковой планетке, покрытой белым войлоком, о мячике, чья жизнь так коротка, уверял он, даже короче
матча! Затем он вспомнил великого Билла Тилдена, который
был вроде полубога и в двадцатые годы безраздельно правил в
теннисе, как никому впоследствии не удавалось. За пять лет
Тилден не проиграл ни одного матча, семь раз подряд брал кубок Дэвиса. У него был “пушечный удар” с подачи, и телосложение будто специально для таких феерических побед: высокий, жилистый, широкоплечий, с невероятно длинными
руками. Риббентроп щедро сдабривал свой нескончаемый
рассказ разными свидетельствами и занимательными случаями; так, например, в самом начале его обширной серии побед
ему ампутировали фалангу среднего пальца; он очень неудачно содрал кожу о решетку ограды. После операции он стал играть еще лучше, как будто этот кончик пальца был ошибкой
естественного отбора, которую современная хирургия исправила. Но Тилден был еще и стратегом, настаивал Риббентроп,
вытирая салфеткой губы, и его книга “Искусство лаунтенниса” — это настоящий кладезь наблюдений по теннисной дис-

1. “Номер один” (англ.).
2. Вероятно, намек на его гомосексуальность и скандалы изза домогательств
(включая тюремный срок).

[ 35 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

циплине, как книга Овидия о науке любви. Но самое главное —
вот за этото друзья юности и прозвали его Риббенсноб —
Билл Тилден всегда был расслаблен, в высшей степени расслаблен. И элегантен: его реверс похож на реверанс. Всетаки
на теннисном корте он был абсолютным монархом, никто не
мог его одолеть, и, даже когда ему было уже за сорок, проигрывая сопернику, он все равно оставался на первом месте, такое впечатление было от матчей изза его гордого стиля. Затем Риббентроп немного рассказал о себе и о своей игре. У
сэра Кадогана, по правде сказать, эти теннисные истории уже
в печенках сидели, и он слушал рейхсминистра с улыбкой.
Миссис Чемберлен тоже попалась в эту западню в самом начале обеда и теперь вежливо терпела его словесный поток. А
Риббентроп уже рассказывал о своих юных годах в Канаде, когда он, в белых рубашке и брюках, не щадя теннисных туфель,
бегал по кортам, с легкостью выдавая неберущиеся подачи.
Он даже встал и принялся изображать, как бьют свечу, при
этом чуть не опрокинул бокал, но нет, вовремя подхватил его,
так что все сошло за грубоватую шутку. На секунду он вновь
вернулся к Тилдену, к тому, как в 1920 году двенадцать тысяч
зрителей пришло смотреть на его игру, в то время это был абсолютный рекорд, и даже сегодня — цифра впечатляющая. Но
главное, что он остался “number one”1, повторял Риббернтроп, и оставался “number one” долгие годы. Слава богу, принесли главное блюдо.
Дыню во льду, поданную в качестве закуски, Риббертроп
проглотил, даже не заметив. Главным же блюдом была курица полуански аля Люсьен Тандре. Черчилль похвалил ее, и,
может, чтобы подшутить над Риббентропом и позлить Кадогана, снова вернул рейхсминистра к теме тенниса. Не тот ли
это бродвейский актер, Билл Тилден, который еще написал
два дрянных романа, один назывался “Призрачная дорога”, а
второй — “Нерешительный удар”, или чтото в этом духе?
Риббентроп не знал. Впрочем, он много чего не знал о Тилдене2.
Обед продолжался. Посол рейха, похоже, чувствовал себя
совершенно непринужденно. К слову, Гитлер как раз и приметил его изза обаяния, несколько старомодного лоска и
прекрасных манер, что выгодно отличало его от сброда бандитов и уголовников, составлявшего нацистскую партию.

[ 36 ]
ИЛ 7/2018

Гордые манеры в сочетании с рабской преданностью в итоге
привели его на столь желанный пост, в кресло министра иностранных дел; так что 12 марта 1938 года на Даунингстрит он
был на вершине того, что уготовила ему жизнь. Свою карьеру
он начал как импортер шампанских вин “Мумм” и “Поммери”, и в Англию Гитлер послал его как раз для продвижения
рейха, чтобы он втирался в души и собирал всевозможные
сведения, где придется. И все это неспокойное время Риббентроп не переставал уверять Гитлера, что англичане совершенно не способны на ответные действия. Он постоянно потакал Гитлеру, советуя и дальше действовать самым дерзким
образом, подогревая его манию величия и жестокости. Так
шел к своей славе нацист, которого Гитлер порой звал за глаза “торговец шампанским”, — вот, оказывается, как крепки
предрассудки даже среди тех, кто рубит под корень все устои.
Прямо посреди обеда, как пишет в мемуарах Черчилль, прибыл посыльный из Форинофиса. Возможно, как раз тогда,
когда они доедали куриную ногу, или корниотты с домашним
сыром, подаваемые с лимонадом, или только собирались попробовать пирог “Шион”: двести граммов муки, сто граммов
сливочного масла, однодва яйца, щепотка соли, немного сахара, четверть литра молока и манка с водой для нужной консистенции. Гарнир и способ приготовления я опускаю. Дело
в том, что на Даунингстрит часто готовили блюда французской кухни; премьерминистр Невилл Чемберлен ее обожал.
Да и потом, отчего же не вмешиваться в меню? Гдето в “Истории Августов” говорится, что в былые времена римский сенат часами совещался, каким должен быть соус к тюрбо. Так
вот, под звон вилок посыльный из Форинофиса украдкой передал конверт сэру Кадогану. Воцарилась неловкая тишина.
Сэр Кадоган внимательно читал. Разговор понемногу возобновился. Риббентроп продолжал вести себя как ни в чем не
бывало; прошептал дватри комплимента хозяйке дома. Тут
Кадоган встал и передал записку Чемберлену. Кадоган, казалось, не был ни удивлен, ни огорчен прочитанным. Он размышлял. Чемберлен тоже прочел, с озабоченным видом. Тем
временем Риббентроп продолжал фонтанировать. Только
что подали десерт: земляника с кардинальской подливкой,
как у Эскофье. Пальчики оближешь. Все накинулись на нее, и
Кадоган вернулся на место вместе с запиской. Но Черчилль,
пошире приоткрыв один песий глаз и взглянув им на Чемберлена, заметил у того суровую складку между бровей, из чего
заключил, что новость его встревожила. Но Риббентроп ничего не замечал. Ему было весело, наверное, он радовался то-

Внезапно Чемберлен, решивший взять удар на себя, говорит
Риббентропу: “Прошу меня простить, но неотложное дело вынуждает вас оставить ”. Немного резковато, но другого спосо-

[ 37 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

му, что теперь он — министр. По приглашению миссис Чемберлен гости перешли в гостиную.
Подали кофе. Риббентроп тут же принялся говорить о
французских винах, ведь это по его части, и так долгое время
поддерживал вялый разговор. Чтобы проиллюстрировать
очередной рассказ, он схватил с вершины невидимой пирамиды самый верхний бокал и помолодецки предложил тост.
Невидимый бокал был прохладным, невидимое шампанское
охлаждено до шести градусов — идеальной температуры. Десертным ножом Риббентроп стучит о край бокала; он улыбается, качает головой. Снаружи кончился дождь, деревья мокрые, тротуары блестят.
Чемберлены выказывают нетерпение, но вежливо. Прием
такого рода, да еще с министром европейской величины, не
заканчивают на полуслове. Нужно быть тактичным, найти
момент, чтобы уйти. Вскоре, вероятно, даже гости почувствовали, что чтото не так и что между Чемберленом и его женой
происходит какойто незримый разговор, постепенно затягивающий и Кадогана, и Черчилля с супругой, и коекого еще.
Прокатилась первая волна прощаний. Но Риббентропы остались, не замечая царившей неловкости, особенно он, будто
бы этот прощальный день опьянил, лишив простейшего чувства такта. Хозяева начинали терять терпение. Все еще не подавая виду, крайне вежливо. Разумеется, выставить вон почетного гостя — об этом и речи быть не может; нужно, чтобы
он сам сообразил, что пришло время покидать гостиную, надевать пальто и садиться в свой огромный “мерседес” со свастикой.
Но Риббентроп ничего не понимал, решительно ничего;
он болтал. Его жена тоже завязала оживленный разговор с
миссис Чемберлен. Происходящее все больше напоминало
дурной сон; хозяева старались выразить свое нетерпение интонациями — о, едва уловимо, но действительно вежливый
человек не мог этих интонаций не заметить. В такие минуты
начинаешь думать, то ли это с тобой чтото не так, то ли ты
слишком щепетилен, но неужели он не чувствует этого, висящего в воздухе напряжения; но нет, не чувствует. Чужой мозг
непроницаем. Глаза не выдают наших мыслей, и смысл едва
уловимой мимики недоступен другим; можно сказать, все наше тело — это поэзия, которой мы горим и из которой соседу
не понять ни строчки.

[ 38 ]
ИЛ 7/2018

ба вырваться из этого круга он не нашел. Все встали, многие
гости поблагодарили хозяев и покинули Даунингстрит. Но
Риббентропы задержались вместе с теми, кто остался. Разговор продолжался еще долго. Никто не упоминал о записке, которую прочли за обедом Кадоган и Чемберлен и которая витала в воздухе как бумажный призрак, как невысказанная
реплика, которую каждый ждал и которая, по правде, и была
подлинным текстом этого водевиля. Наконец, все разошлись,
но не раньше, чем Риббентроп исчерпал свой арсенал светских пошлостей. Просто бывший актер любительского театра
разыгрывал перед ними одну из своих тайных ролей на сцене
истории. Бывший конькобежец, гольфист, скрипач — чего
только не умеет этот Риббентроп! Все! Даже затягивать официальный обед насколько возможно долго. Это действительно был забавный тип, этакая смесь невежества и эстетства. Кажется, он делал чудовищные ошибки на письме; и, когда
отчеты, подготовленные лично Риббентропом для фюрера,
попадали к фон Нейрату1, тот, желая Риббентропу насолить,
намеренно не исправлял в них ни буквы.
Последние гости ушли, и чета Риббентропов, наконец, снялась с якоря. Шофер открыл им дверцу. Фрау Риббентроп аккуратно подобрала платье и супруги уселись в автомобиль.
Уехали они в искреннем оживлении, они от души веселились
оттого, как ловко они всех провели. Разумеется, они прекрасно видели, каким озабоченным, крайне озабоченным, сделалось лицо Чемберлена, когда посыльный из Форинофиса передал ему конверт. И, конечно же, они совершенно точно
знали содержание записки, потомуто Риббентропы и сделали все возможное, чтобы задержать Чемберлена и всю его команду — затягивали, сколько могли: сперва обед, затем кофе,
затем беседы в гостиной. И все это время Чемберлен не мог
заняться возникшим срочным делом, ведь должен был болтать о теннисе и лакомиться французскими десертами. Риббентропы, играя на его излишней вежливости, граничащей с
ненормальностью — ведь эта вежливость шла вразрез с интересами государства, очень успешно отвлекли премьера от его
прямых обязанностей. Потому что таинственная записка из
Форинофиса, не дававшая покоя присутствовавшим на этом

1. Будучи министром иностранных дел до Риббентропа, фон Нейрат был
отстранен как раз изза несогласия с агрессивным курсом внешней политики Германии.

нескончаемом обеде, содержала страшную новость: немецкие войска только что вторглись в Австрию.

Утром 12 марта австрийцы нетерпеливо, с небывалым ликованием ждали появления нацистов. На многих кадрах того
времени мы видим, как люди тянутся к прилавкам киосков, к
повозкам на рынках за флажками со свастикой. Все встают на
цыпочки, забираются на карнизы, заборы, на фонари, куда
угодно, откуда “видно”. Но немцы заставляют себя ждать.
Прошло утро... затем и вечер наступил; странно. Время от
времени над полями проносился рев мотора, тут же начинали махать флажками, на лицах расцветали улыбки, “Едут!
Едут!” Глаза жадно пожирали асфальт... нет, пусто. Какоето
время еще ждали, потом опускали руки, и через пятнадцать
минут все уже снова были внизу, сидели на корточках по обочинам и разговаривали.
На вечер 12 марта венские нацисты запланировали факельное шествие, чтобы приветствовать Гитлера. Все должно было пройти впечатляюще и с размахом. Ждали до самой
ночи, но никто так и не появился. Венцы не понимали, в чем
дело. Мужчины пили пиво и пели, пели, но вскоре и петь уже
не хотелось, наступило некоторое разочарование. Когда, наконец, трое немецких солдат высадились из поезда, ненадолго вспыхнуло веселье. Немецкие солдаты? Вот чудо! Они стали хозяевами целого города; никто никогда не любил их так,
как венцы в ту ночь! Вена! Им поднесли весь твой шоколад,
Вена, все еловые ветки1, всю воду Дуная, все ветра с Карпат,
твое кольцо Рингштрассе, твой Шенбруннский дворец с китайской гостиной и комнатой Наполеона, труп короля Рима2,
саблю из Битвы у пирамид3. Все! Хотя это были всегонавсего
трое солдат, присланных подготовить расквартировку армии. Но всем так нетерпелось, чтобы их поскорее завоевали,
что солдат с триумфом провели по улицам Вены. Бедные парни никак не могли понять, почему они вызывают такой восторг. Они и не подозревали, что их могут так любить. Им даже стало не по себе... Любовь порой пугает. Но вот им начали

1. Еловая ветка, висящая над хойригером (небольшим питейным заведением), означает, что в нем наливают молодое вино.
2. Тело Наполеона II, похороненного в Вене, будет впоследствии перевезено Гитлером в Париж.
3. Легендарная сабля Наполеона, с которой он якобы сражался в Египте.

[ 39 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

“Блицкриг”

[ 40 ]
ИЛ 7/2018

задавать вопросы. Где военная машина Германии? — спрашивали их. Чем там заняты танки? А бронеавтомобили? И все те
обещанные сказочные чудища; где же они? Что, фюрер разлюбил свою родную Австрию? Нет, нет, что вы, просто... Побежали слухи, никто не осмеливался говорить в голос. Всетаки надо остерегаться нацистов, они же все слышат... Но
рассказывают, — правда, это не точно, хотя все как будто подтверждает эти сплетни, — что долетев до границы в стремительном порыве, легендарная военная машина Германии
вдруг безнадежно забуксовала.
Действительно, границу немецкая армия пересекала с огромным трудом. Все делалось в неслыханном беспорядке, чудовищно медленно. Да и сейчас она стояла гдето под Линцем, продвинувшись всего километров на сто. А ведь погода
12 марта вроде бы стояла прекрасная, даже сказочная.
А как замечательно все начиналось! В девять утра подняли
шлагбаум на границе, и — рраз, — вот мы уже в Австрии! Даже не нужно применять силу, стрелять, нет, тут все влюблены
и покоряются без труда, одной улыбкой. Танки, грузовики,
тяжелая артиллерия — все медленно движется в сторону Вены, на огромный свадебный парад. Невеста согласна, ее не
силой берут, как все ожидали, а ведут под венец. Австрийцы
надрывают горло, приветствуют нацистов изо всех сил; они
уже пять лет тянулись к ним. Но дорога на Линц дается тяжело, машины задыхаются, мотоциклы кашляют, как газонокосилки. Эх, лучше бы они и правда занялись садоводством, эти
немцы, объехали бы разок Австрию и скромно вернулись в
Берлин, наделали тракторов бы из этих груд металла и сажали бы себе капусту в Тиргартене. Потому что на подступах к
Линцу все портится. И только небо ясное, без единого облачка, небо редкой красоты.
Гороскоп на 12 марта обещал удачный день для Весов, Раков
и Скорпионов. Зато к остальному человечеству небеса были
неблагосклонны. Европейские демократии встретили вторжение c зачарованной покорностью. Англичане, знавшие о
его неизбежности, предупредили Шушнига. Вот и все, что
они сделали. А во Франции правительства не было, там как
раз шел правительственный кризис.
Что до Вены, то утром 12 марта только в газете “Нойе
Винер тагблатт” появилась статья ее главреда Эмиля Лебля в
память о маленьком диктаторе Шушниге — крошечный акт сопротивления; и практически единственный. Вскоре в редакцию ввалится шайка штурмовиков и выгонит всех вон. Вот
они ходят по кабинетам, избивают служащих, журналистов,

Гитлер выехал из Мюнхена в автомобиле, холодный ветер
хлещет его по лицу. “Мерседес” едет сквозь глухие леса. Он собирался сначала заехать в Браунау, его родной город, затем в
Линц, где прошла юность, и уж потом в Леондинг, на могилу
родителей. Словом, намечалось приятное путешествие. К четырем часам дня Гитлер подъехал к Браунау; было солнечно,
но морозно, его сопровождали двадцать четыре автомобиля и
еще двадцать легких грузовиков. Тут были все: СС, штурмовики, полиция, армейские корпуса. Они заговаривают с местными жителями, на минуту останавливаются перед домом, где
родился фюрер, но нужно торопиться! И так уже порядком задержались. Девочки протягивают букеты, толпа машет флажками со свастикой, все идет прекрасно. К вечеру процессия
проехала уже немало деревень, Гитлер улыбается, машет рукой, лицо его светится от восторга; он поминутно вскидывает
1. Гора на левом берегу Дуная, возвышающаяся прямо над городом.
2. Концертный зал в Париже.

[ 41 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

редакторов. Хотя сотрудники “Нойе Винер” — это не какиенибудь левые, они и не пикнули, когда парламент исчез в
небытие, они благоразумно поддержали католический авторитаризм нового режима, приняли цензурные чистки при
Дольфусе; да и гонения на социалдемократов — аресты,
запрет на профессию — их в целом устроили. Но героизм —
штука странная, относительная; видеть, как Эмиль Лебль —
единственный, кто высказал в то утро недовольство, — одновременно и трогательно, и жутко.
В Линце было то же самое. Там уже прошли чудовищные
чистки, и теперь город был полностью нацистским. Повсюду
пели; пели и ждали, что с минуты на минуту покажется фюрер. Кажется, тут собрался весь город, солнце сияет и пиво
льется рекой. Но утро проходит, люди дремлют по углам пивных, и, так как время неостановимо, внезапно наступает полдень, солнце уже в зените, прямо над Пестлингбергом1. Фонтаны умолкают, австрийцы идут домой обедать, Дунай несет
свои волны. Знаменитая коллекция кактусов в ботаническом
саду усыпана конфетти, и пауки принимают их за мух. А в Вене за прилавком кафе “Централь” шепчутся, что немцы, мол,
еще даже не доехали до Вельса, а то, может, и до Меггенхофена! Злые языки острят, что они, верно, ошиблись дорогой и
катят кудато на Сузы или Думьят, а через годик мы их увидим
на сцене “Бобино”2! Идут втихую разговоры о поломках, об
огромной нехватке топлива, чудовищных проблемах со снабжением.

[ 42 ]

руку в нацистском приветствии, когда мимо проплывают толпы крестьян, молодых девушек. Но чаще он ограничивается
тем странным жестом, который так удачно пародировал Чаплин: рука небрежно согнута в локте, немного поженски.

ИЛ 7/2018

Бронетанковый затор
“Блицкриг” — всего лишь клише, рекламный заголовок, который пресса прилепила к катастрофе. Сторонником такой захватнической стратегии был Гудериан. В книге под кратким
и цепким названием “Внимание, танки!” он раскрывает свою
теорию молниеносной войны. Разумеется, он читал Джона
Фредерика Чарльза Фуллера1; и обожал его скверную книжку
по йоге, а также с жаром пролистывал его безумные пророчества с надеждой найти в них страшную тайну мира; но главным, что на многие и многие ночи лишило его сна, были статьи о механизации армии. Изза них Гудериан подолгу
просиживал над томами Фуллера, ему нравилась горячность
этих заклинаний, призывающих дерзкую, героическую войну. Ведь Джон Фредерик Чарльз Фуллер был так горяч, что
позже даже вошел в стан Мосли2, ему претила вялость парламентских демократий, он всей душой жаждал режима, который будоражил бы кровь. Так, он станет членом организации
“Nordic Leagre”, занимающейся пропагандой нацизма. Они
тайно собирались в какомнибудь типично английском особняке и часами говорили о евреях. Но круг их сторонников не
исчерпывался торговцами с Мейфэйр; нетнет, им сочувствовала и леди ДугласГамильтон, так любившая зверей; а мы же
знаем, душа человека — вотчина всех бед. Был там и Артур
Уэлсли, герцог Веллингтон, любимчик салонов, выпускник
Итонского колледжа, уже успевший изведать все прелести
мира, так что даже нечем оправдать этого знатока Проперция и Лукиана, который наверняка прогуливался на заре по
парку своего особняка, поигрывая на свирели среди феокритовских пастушек, этого коллекционера произведений искусства — пусть и не самых лучших. Нижняя губа у него безвольно отвисала, взгляд был пуст, да и череп маловат, так что
родись он в какомнибудь пригороде Лондона, мы бы сейчас
о нем не говорили.

1. Теоретик танковых войск как новой военной силы; первым осуществил
на практике танковый прорыв. Увлекался эзотерикой.
2. Основатель “Британского союза фашистов”.

Похоже, в великолепную военную машину Германии попала
песчинка. Сперва на обочине показалась целая колонна неисправных танков. “Мерседесу” пришлось взять левее, Гитлер
брезгливо окинул их взглядом. Но дальше, посреди дороги,
стояли уже тяжелые машины; и сколько ни сигналь, ни кричи
“дорогу фюреру”, ничего не поделаешь, встали они намертво.

[ 43 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

“Внимание, танки!” 12 марта 1938 года бронетехника открывала парад; наконецто ехавший во главе Шестнадцатого армейского корпуса Гейнц Гудериан воплотил свою мечту. Первый немецкий танк был построен в 1918 году в количестве
около двадцати экземпляров; это были тяжелые ящики из металлолома, гробы в двести лошадиных сил, огромные неповоротливые чемоданы на колесиках, с утомительным управлением. В конце Первой мировой один из них столкнулся
лицом к лицу с английским танком и был мгновенно уничтожен. И хотя после того боевого крещения танкостроение
както развивалось, многое еще было недоработано. Так, знаменитый “PanzerIV”, которой станет королем танковых баталий, на тот мартовский день еще только делал первые шаги.
Этот производившийся у Круппа небольшой танк был тогда
довольно посредственной боевой машиной. Слишком легкая
броня не выдерживала бронебойных снарядов, да и пушка
позволяла атаковать только слабозащищенные цели. А “PanzerII” был совсем крошечным — просто консервная банка.
Быстрый, легкий, но совершенно неспособный пробить броню противника, сам же очень уязвимый. Он устарел еще на
заводском конвейере, да и задумывался он с самого начала
лишь как тренировочная модель, но производство запаздывало; война началась быстрее, чем думали, и его поставили на
поток. Что до “PanzerI”, то это была и вовсе почти танкетка,
в нее влезали только двое и сидели прямо на металлическом
дне, как йоги. Этот танк был слишком хрупким, плохо вооруженным, но зато очень дешевым, немногим дороже трактора.
По Версальскому договору Германии запрещалось производить бронетехнику, поэтому немецкие предприятия делали это
через подставные зарубежные фирмы. Как видим, финансовые
инженеры всегда охотно способствовали самым пагубным махинациям. Вот так, в тайне, войска Германии, по слухам, превратились в колоссальную боевую машину. И этуто новейшую
армию, предмет стольких разговоров, явленную наконец на
свет, австрийцы и поджидали, высыпав к обочинам 12 марта
1938 года. Пребывая в некотором волнении, возбуждении, под
лучезарным небом.

[ 44 ]
ИЛ 7/2018

Мотор — какая тонкая вещь, настоящее чудо, если подумать.
Немного горючего, искра, и — алеоп! — давление растет, толкает поршень, он начинает вращать коленчатый вал, и поехали! Но все просто и красиво на бумаге, а когда мотор ломается,
дело дрянь! Черт ногу сломит. Нужно лезть руками в мерзкую
грязную смазку, отвинчивать, завинчивать... А ведь 12 марта
1938 года, несмотря на яркое солнце, холод был лютый. Так
что распаковывать ящик с инструментами на обочине — то еще
удовольствие. Гитлер в бешенстве, то, что замышлялось как
триумф, бодрый, завораживающий пробег, превратилось в какойто бардак. Не скорость, а застой; не бодрость, а паралич;
не полет, а затор.
Австрийская молодежь с синими от ветра лицами все ждет
их в Альтхайме, Риде, да и в других городках. Ктото плачет
от холода. А на рынке знаменитостей того времени французы
хотят урвать Тино Росси в “Галери Лафайет”1, а американцы
свингуют под кларнет Бенни Гудмана. Но австрийцам дела
нет ни до Росси, ни до Гудмана; они требуют Гитлера. И то и
дело на въезде в деревни слышится крик “Der Fthrer
kommt!”2 Но когда ничего не происходит, все снова принимаются судачить о том о сем.
Потому что тут не пара танков вышла из строя, не отдельные машины, нет, речь о подавляющем большинстве техники
великой немецкой армии; и дорога теперь перегорожена полностью. Эх! Все это напоминало комедию: фюрер вне себя от
ярости, механики бегают по дороге под вопли торопливых
приказов на жестком и нервном языке Третьего рейха. Вообще, когда армия катит прямо на вас, идет колонной на скорости тридцать пять километров в час в лучах яркого солнца —
это ошеломляет. Но армия на ремонте — ни на что не похожа.
Полная нелепость. И все шишки падают на генерала! Крики,
оскорбления; в этом фиаско Гитлер винит его. Пришлось разгружать грузовики, буксировать несколько танков, толкать
автомобили, чтобы фюрер мог проехать. В итоге в Линце он
был уже затемно.
В это время под ледяным светом луны немецкие войска спешно грузили танки на вагоныплатформы. Крановщиков и железнодорожников, наверное, вызывали из Мюнхена. И вот

1. В те годы в этом торговом пассаже Тино Росси выступил перед бастующими (его песни были популярны среди сторонников левого “Народного
фронта”).
2. “Фюрер едет!” (нем.)

поезда тянут танки, точно цирковой реквизит. Ведь во что бы
то ни стало нужно добраться до Вены, успеть на официальные торжества, на этот грандиозный спектакль! Странно
должны были выглядеть те поезда, среди ночи везущие через
всю Австрию бронетехнику и танки, словно гробы.

[ 45 ]
ИЛ 7/2018

13 марта, на следующий день после аншлюса, британские
спецслужбы стали свидетелями любопытной телефонной
пьесы с участием Англии и Германии: “Господин Риббентроп, — жаловался в трубку Геринг, присматривающий за
Рейхом, пока Гитлер летит навстречу родине, — все россказни про ультиматум, которым мы якобы грозили Австрии, —
это гнусная ложь. ЗейссИнкварт, пришедший к власти благодаря народной поддержке, просит у нас помощи. Если б вы
видели всю жестокость режима Шушнига!” И Риббентроп отвечает: “Невероятно! Нужно, чтобы об этом узнал весь мир”.
Разговор продолжался в таком духе с полчаса. Можно представить, с какими лицами сидели те, кто записывал эти странные реплики, — они наверняка чувствовали себя за кулисами
спектакля. Наконец, диалог подходит к концу. Геринг говорит о прекрасной погоде. Голубом небе. Птицах. Он сейчас
на балконе, о чем сообщает в трубку, — и по радио слышно ликование австрийцев. “Как чудесно!” — восклицает Риббентроп.
Семь лет спустя, 29 ноября 1945 года, этот диалог прозвучит снова. Теми же словами, разве что уверенней, уже по писаному; но это были ровно те же непринужденные, будто насмешливые реплики. И прозвучат они в Нюрнберге, на
заседании международного трибунала. Американский обвинитель Сидни Олдермен, намереваясь документально подкрепить обвинение в заговоре против мира, достает из папки
стопку листов. Этот разговор между Риббентропом и Герингом кажется ему очень показательным; в нем виден некий
“двойной язык”, говорит он, и цель его — ввести в заблуждение третьи государства.
И Олдермен приступает к чтению. Он читает этот короткий диалог, как читают пьесу. Когда он произнес имя Геринга, обозначая первого персонажа, настоящий Геринг хотел
было встать со скамьи подсудимых. Но быстро понял, что его
не вызывают, а просто собираются разыграть перед ним его
же роль, зачитав реплики. Всю сцену Олдермен прочел монотонным и значительным голосом.

Эрик Вюйяр. Повестка дня

Записи телефонных разговоров

[ 46 ]
ИЛ 7/2018

Геринг. Господин Риббентроп, как вы знаете, фюрер доверил мне заботу о рейхе в его отсутствие. И вот я хотел уведомить вас об охватившем Австрию ликовании, которое вы
можете слышать по радио.
Риббентроп. Да, потрясающе, не правда ли?
Геринг. ЗейссИнкварт опасается, что страна может погрязнуть в терроре и гражданской войне. Он попросил нас
срочно прийти на помощь, и мы тут же выступили к границе,
чтобы избежать беспорядков.
Но о чем Геринг не догадывался в тот день, 13 марта 1938 года, так это о том, что самые достоверные записи его звонков
однажды попадут в чужие руки. Он попросил своих подчиненных записывать все его важные разговоры; они должны
остаться для истории. Как знать, может, в старости он напишет свою собственную “Войну с галлами”1? И тогда сможет
опираться на записи, сделанные прямо по ходу главных эпизодов его карьеры. Но он и помыслить не мог, что эти записи
под конец окажутся не на его письменном столе, когда он уйдет на покой, а в руках прокурора, здесь, в Нюрнберге. Могли
мы услышать и другие сцены, например, те, что разыгрывались между Берлином и Веной двумя днями раньше, ночью 11
марта, когда Геринг был уверен, что никто его не услышит,
кроме ЗейссИнкварта или Домбровского, советника из немецкого посольства, выступавшего посредником, и, конечно
же, того, кто записывал их гениальные разговоры для будущих поколений. Он и не подозревал, что на самом деле его
слушал весь мир. Нет, не сию же минуту, но в том самом будущем, о котором он столько пекся. Все разговоры того вечера
с участием Геринга прекрасно сохранились и доступны в архивах. Бомбежка чудом обошла их стороной.
Геринг. Когда ЗейссИнкварт планирует сформировать
правительство?
Домбровский. К 21:15
Геринг. Правительство должно быть сформировано к
19:30.
Домбровский. ...к 19:30.
Геринг. Кепплер передаст вам фамилии. Вы знаете, кто
должен стать министром юстиции?
Домбровский. Да, да...
Геринг. Назовите фамилию.

1. Имеются в виду “Записки о галльской войне” Юлия Цезаря.

Домбровский. Ваш зять1, верно?
Геринг. Да, именно.

В Нюрнберге Геринг, подперев кулаком подбородок, слушает, как Олдермен читает. Иногда улыбается. Герои этой сцены сидят теперь в одной комнате. Они уже не в Берлине, Вене или Лондоне, они в нескольких метрах друг от друга:
Риббентроп и его прощальный ужин, ЗейссИнкварт и его услужливость капо2, Геринг и его бандитские замашки. В завершение своего доказательства, Олдермен возвращается к 13
марта. Он зачитывает конец короткого диалога. И делает это
все тем же монотонным голосом, лишающим реплики всякого лоска и обнажающим их истинную природу — природу банальной низости.

1. Доктор Гюбер.
2. Заключенный концлагеря, сотрудничающий с администрацией.

[ 47 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

И час за часом Геринг диктует свою повестку дня. В краткости его реплик слышится властный, презрительный тон. Кумовство этой аферы бросается в глаза. Буквально через двадцать минут после вышеприведенной сцены перезванивает
ЗейссИнкварт. Геринг велит ему идти обратно к Микласу и
втолковать ему, что если он не назначит его канцлером к семи тридцати, то вторжения в Австрию не миновать. Как непохоже все это на церемонный диалог Геринга и Риббентропа, предназначавшийся английским шпионам, как непохоже
на освободителей Австрии. Но здесь есть еще коечто достойное внимания; это выбранное Герингом выражение “угроза
обрушиться на Австрию”. Перед глазами тут же встают страшные картины. Но нужно отмотать пленку назад, нужно забыть
все, что мы, как нам кажется, знаем, забыть войну, выкинуть
из головы хронику тех лет, геббельсовский монтаж, всю его
пропаганду. Нужно вспомнить, что на тот момент “Блицкриг” — это ничто. Всего лишь пробка из танков. Всего лишь
масштабная авария на австрийских автомагистралях, всего
лишь приступ ярости, всего лишь название, пришедшее задним числом, чтобы всех провести. В этой войне поражает то,
каких небывалых успехов достиг блеф, из чего стоит извлечь
урок: весь мир ведется на блеф. Даже самый серьезный, самый
суровый мир, даже старый порядок, не уступавший ни требованиям справедливости, ни народным протестам, склоняет
перед блефом голову.

[ 48 ]
ИЛ 7/2018

Геринг. Погода здесь прекрасная. Небо голубое. Я сижу
сейчас на балконе, под пледом, на свежем воздухе. И пью
кофе. Птицы щебечут. И по радио слышно, как ликуют австрийцы.
Риббентроп. Как чудесно!
В этот миг на скамье подсудимых, под часами, время замирает; происходит нечто необычное. Весь зал смотрит туда. Как
рассказывает Кессель, специальный корреспондент газеты
“Франссуар” на Нюрнберском процессе, после слова “чудесно!” Геринг вдруг рассмеялся. Вспомнив то наигранное восклицание, и, возможно, почувствовав, насколько эта театральная реплика не вяжется с глобальной историей, с ее
высоким тоном, с тем, как мы представляем себе великие события, Геринг взглянул на Риббентропа и захохотал. В ответ
Риббентроп тоже затрясся от нервного смеха. Перед лицом
международного трибунала, перед лицом своих судей, перед
лицом журналистов со всего мира они хохотали среди руин,
не в силах сдержать смех.

Магазин бутафории
Правда рассеяна во всякой пыли. Так, прежде чем стать Андерсом, “Другим”1, эмигрировавший в США немецкий интеллектуал Гюнтер Штерн, еврей, без гроша в кармане, живущий на случайные заработки, в сорок без малого лет нанялся
реквизитором и работает в Hollywood Custom Palace, чьи залы всю историю человечества запечатлели в одежде. Этот самый Hollywood Custom Palace занимается тем, что сдает на
прокат костюмы для фильмов, скажем, Клеопатры или Дантона, средневековых менестрелей или мещан из Кале. Здесь
найдется все, любые обноски рода человеческого, пышная
шелуха, рассыпанные по полкам крошки его славы, симулякры памяти. Здесь хранятся и деревянные мечи, и картонные
короны, и стены из папьемаше. Все фальшивое. Следы угля
на воротнике шахтера, прорехи на коленях попрошайки,
кровь на шее приговоренного. История здесь — спектакль. В
Hollywood Custom Palace найдешь все, что когданибудь было:
обноски мучеников сушатся на тех же веревках, что и тоги
патрициев. Здесь различий не делают. Кажется, что изобра-

1. Anders в переводе с немецкого — другой, иной.

1. Богато снятый исторический фильм про античность, название жанру
дала древнеримская женская одежда.
2. Французский курортный город на побережье ЛаМанша.

[ 49 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

жения, фильмы, фотографии это не про мир — и тут я теряюсь. Все двенадцать этажей нагромождения эпох оставляют
впечатление какогото абсурда, какогото безумия. Как будто
мы в самом сердце великого, но загнаны в угол, сжаты в размерах, и пыль — всего лишь пудра, следы носки — иллюзия,
пятна — грим, а внешность — правда вещей. Слишком много
тряпья собрал Hollywood Custom Palace на своих стеллажах,
слишком много видов, слишком много эпох. Здесь найдутся и
римские накидки, шитые для пеплума1, и египетские с дешевыми побрякушками, и вавилонские, из цирка, и контрабандные греческие; и, конечно же, всевозможные парео и набедренные повязки, разноцветные сари гуджарадских женщин,
богатое бенгальское балучари, легкий хлопок из Пондичерри;
можно тут откопать разные малайские саронги и все, что накидывают на себя — пончо, плащи, пенулы; первые одежды с
рукавами, туники, халаты и рубахи, кафтан, шкуру доисторического зверя и все предки брюк. Этот Hollywood Custom
Palace — прямотаки сказочная пещера. Конечно, работа
здесь пыльная, кому охота складывать костюм убитого Панчо
Вильи, поправлять воротник Марии Стюарт, относить шляпу
Наполеона назад на полку. И все же какова честь: ты — реквизитор истории.
В дневнике Гюнтер Штерн настаивает: здесь вся одежда,
даже то, во что одевают цирковых мартышек и щенков в Довиле2; от фигового листочка Адама до сапог штурмовиков, абсолютно все. Но больше всего удивляет не то, что здесь есть
костюмы со всех уголков земли, а то, что здесь уже появились
костюмы нацистов. И, как отмечает Гюнтер Штерн, ирония
судьбы в том и остоит, что именно еврей чистит их сапоги.
Ведь нужно содержать все это барахло в порядке! И, как и всякий другой служащий Hollywood Custom Palace, Гюнтер
Штерн должен натирать сапоги нацистов так же прилежно,
как он это проделывает с сандалиями гладиаторов или японскими гэта. Настоящая драма здесь никого не волнует, главное, чтобы костюмы были готовы к съемкам, к постановке
грандиозной мировой драмы. А они будут готовы; правдивее
настоящих, точнее музейных экспонатов; идеальные копии,
ни пуговицы не потеряно, ни нитки, и как в модных бутиках — все есть на любой размер. Но совершенных копий мало, вещи должны быть поношены, запачканы, протерты. Да,

[ 50 ]
ИЛ 7/2018

мир — это не показ мод, а кино должно обманывать зрителя.
Значит, нужно обеспечить ложные дыры, пятна, следы ржавчины. Нужно сделать вид, что время уже прошло.
Так, задолго до Сталинградской битвы, до того, как план
“Барбаросса” был намечен, продуман и утвержден, до французской компании, до того даже, как сама мысль о ней могла
зародиться в головах немцев, — война уже лежит здесь, на
стеллажах, в качестве реквизита для спектаклей. Похоже, великая американская машина уже взяла в оборот ее дикий сумбур. Подавать войну она будет исключительно как подвиг. И
превратит ее в прибыль. В большую тему. В славное дело. В
конечном счете вовсе не танки, не “штуки”1 и не “катюши” меняют ход вещей, перекраивая и сминая все подряд. Нет.
Именно там, в предприимчивом сердце Калифорнии, гдето
на сетке параллельных бульваров, между пончиковой и автозаправкой, плотность наших жизней перенимает язык общих
убеждений. Там, в первых супермаркетах, перед экранами
первых телевизоров, между тостером и микрокалькулятором, мир изъясняется на своем истинном языке, который и
усвоит навсегда.
И пока фюрер еще только готовится к нападению на
Францию, а его штаб мусолит старые тезисы Шлиффена2, и
механики продолжают чинить танки, Голливуд уже отвел их
мундирам место на стеллажах прошлого. Они уже висят на
плечиках с номеромбиркой, уже аккуратно уложены в стопки на полках с прочим старьем. Да, война еще и не началась,
Лебрен, ничего не слыша и не видя, подписывает постановление о лотерее, Галифакс играет в заговорщиков, растерянный австрийский народ решает, что в облике безумца узрел
свою судьбу, — но мундиры нацистов уже сданы в реквизит.

Звуки музыки3
15 марта вся площадь перед императорским замком4, вплоть
до конной статуи эрцгерцога Карла, была забита толпой, несчастной толпой обманутых, обиженных, но в итоге все про-

1. Немецкие пикирующие бомбардировщики “Юнкерс”.
2. Разработанный фельдмаршалом Альфредом Шлиффеном (1839—1913)
план молниеносной войны предполагал возможность нападения на
Францию и принуждение ее к капитуляции раньше, чем Россия успеет
открыть Второй фронт.
3. Название бродвейского мюзикла “Sounds of Music”, посвященного аншлюсу Австрии.
4. Имеется в виду резиденция Хофбург.

1. Так близкие звали Елизавету Баварскую, австрийскую императрицу.

[ 51 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

стивших и пришедших рукоплескать австрийцев. Если приподнять мерзкие лохмотья истории, под ними будет одно и
то же: иерархия противостоит равенству, порядок — свободе.
И вот эта несметная толпа, сбитая с пути примитивной и
опасной идеей нации, идеей без будущего, не в силах забыть
прошлый разгром, тянет вверх руки. Там, с балкона дворца
императрицы Сиси1, таким странным, лиричным и волнующим голосом, под конец срывающимся на хриплый крик, вещает сам Гитлер. Он чтото ревет на немецком, похожем на
придуманный Чаплином язык, состоящий из одних проклятий, где разобрать можно только отдельные слова: “война”,
“евреи”, “всемирный”. Здесь, внизу, беснуется неисчислимая
толпа. Фюрер только что объявил с балкона об аншлюсе. Возгласы одобрения настолько дружные, мощные и бурные, что
невольно спрашиваешь себя, уж не одна ли и та же толпа кричит на кинохронике тех лет, везде будто одинаковая звуковая
дорожка. Ведь то, что мы смотрим, — это фильмы, информационные или пропагандистские, и все события нам известны
по ним, они и сформировали наши представления; и все размышления проходят поверх их единого задника.
Нам никогда не найти ответа. Уже неизвестно, кто говорит. По какомуто поразительному колдовству пленки тех лет
стали нашими воспоминаниями. Мировая война и ее пролог
заключены в этот бесконечный фильм, где уже не отделить
правду от лжи. И так как из главных героев этой драмы именно рейх нанял больше всех киномехаников, монтажеров, операторов, звукооператоров и водителей, то можно сказать, что
до вступления в войну русских и американцев, все имеющиеся
у нас кадры войны — это бессмертная картина Йозефа Геббельса. У нас перед глазами история предстает, как снятый им
фильм. Просто невероятно. Немецкая кинохроника становится образцом художественного кино. И аншлюс выглядит
фантастическим успехом. Но овации явно добавлены к картинке задним числом; она, как говорится, переозвучена. И
вполне возможно, что во всех других случаях фюрера встречали вовсе не теми овациями, какие мы слышим в хронике.
Я пересмотрел все записи. Да, нет никаких сомнений в
том, что они согнали нацистских сторонников со всей Австрии, арестовали оппозиционеров, евреев, так что толпа была
уже отобранная, очищенная; но ведь они, австрийцы, и
вправду стоят там, не только на пленке. Вот самые настоящие

[ 52 ]

девушки, веселые, со светлыми косами, а там вон парочка,
кричат, улыбаются — ах, эти улыбки! эти жесты! мельканье
флажков, когда проезжает кортеж! И ни единого выстрела.
Как это прискорбно!

ИЛ 7/2018

Однако все пошло не так, как планировалось; и “лучшая армия мира” только что продемонстрировала, что пока она всего лишь груда металла, пустых жестянок. Тем не менее, даже
несмотря на плохую подготовку и скверные материалы, несмотря на то что совсем недавно дирижабль “Гинденбург”
взорвался, унеся жизни тридцати пяти пассажиров, когда
заходил на посадку в Нью-Джерси; несмотря на то что большинство генералов люфтваффе пока что ничего не смыслят
в истребительной авиации, а Гитлер назначил себя главнокомандующим, не имея никакого опыта, — все равно в кинохронике создан образ беспощадной машины. На искусно кадрированных планах мы видим, как немецкие танки идут вперед
в окружении ликующей толпы. Кто бы мог подумать, что они
пережили колоссальную аварию? Кажется, будто немецкая
армия вот так запросто прошла с триумфом по ковру из цветов и улыбок. Светоний пишет, что римский император Калигула так же повел свои легионы на север и в минуту колебаний или вдохновения выстроил их перед морем и приказал
собирать ракушки. Сходным образом, если смотреть французские репортажи, то складывается впечатление, будто немецкие солдаты только и делали, что целый день пожинали
улыбки.
***

Иногда кажется, будто то, что происходит прямо сейчас, ты
уже видел в газетах полугодичной давности, будто это кошмар, который уже снился прежде. Так, спустя какихнибудь
шесть месяцев, 29 сентября 1938 года, через шесть месяцев
после аншлюса, мы уже в Мюнхене, на той самой конференции, где Гитлеру по дешевке уступят Чехословакию, как если
бы его аппетит мог этим ограничиться. Французская и английская делегации прибывают в Германию. Их хорошо
принимают. В большой гостиной позвякивает люстра, ее
хрустальные подвески, точно колокольчики на ветру, наигрывают воздушную мелодию над головами чудовищ. Команды Даладье и Чемберлена стараются вырвать у Гитлера пикрохолевы уступки.
Мы валим все на историю, якобы это она заставит главных героев наших мытарств так отыграть свою роль. Нигде
нам не покажут ни грязного манжета, ни выцветшей скатер-

ти, ни корешка от чека, ни кофейного пятнышка. События
повернут к нам лишь парадной стороной. И все же, если присмотреться к фотографии, на которой Чемберлен и Даладье
стоят рядом с Гитлером и Муссолини перед подписанием бумаг в Мюнхене, оба премьерминистра не кажутся довольными собой. Но подписи всетаки ставят. Проехав по улицам
Мюнхена под нацистские приветствия и возгласы встречавшей их несметной толпы, они ставят свои подписи. И вот мы
видим их: один, Даладье, неловко машет рукой, натянув шляпу на лысину, другой, Чемберлен, держит свой “хомбург” в
руке и широко улыбается. Этот неутомимый миротворец,
как зовет его новостная хроника тех лет, взбирается по ступеням меж двух рядов нацистских солдат, навечно в чернобелом цвете.
Тут комментатор, воодушевившись, гнусавит, что четверо
глав государств, Даладье, Чемберлен, Муссолини и Гитлер,
движимые единым желанием мира, фотографируются для будущих поколений. История покажет, что комментарии эти —
глупейший вздор, что они отбрасывают досадную тень на всю
будущую новостную хронику. Кажется, тогда в Мюнхене родилась великая надежда. Те, кто так считают, не понимают
значения слов. Они говорят на ангельском языке, где все слова равны себе. Чуть позже по “Радио Париж”, на длинных волнах, после нескольких мелодичных нот выступит Эдуар Даладье. Он с уверенностью заявляет нам, что смог спасти мир в
Европе. Но сам не верит в это ни капли. “Эх, глупцы, если б
они только знали!..” — прошепчет он, выходя из самолета и
спускаясь по трапу перед приветствующей его толпой. Загадочным образом на этом жалком базаре, где уже готовятся
страшнейшие события, ложь ценится так высоко. Уловки
сбивают факты с ног; но заявления глав наших государств
скоро будут сметены, как ржавая кровля первой грозой.

[ 53 ]
ИЛ 7/2018

Чтобы узаконить присоединение Австрии, назначили референдум. Арестовали остатки оппозиции. На проповедях священники призывали паству голосовать в поддержку нацистов, а церкви украсились флагами со свастикой. Даже
бывший лидер социалдемократов призывал голосовать “за”.
Практически все пели в унисон. И 99,75 % австрийцев проголосовало за присоединение к рейху. И пока двадцать четыре
господина, с которых начинался наш рассказ, жрецы великой
немецкой промышленности, прикидывали, как будут делить

Эрик Вюйяр. Повестка дня

Смерти

[ 54 ]
ИЛ 7/2018

новую страну, Гитлер отправился в так называемый триумфальный тур по Австрии. И всюду его встречали овациями в
честь чудесного воссоединения.
Но в то же время, буквально накануне аншлюса, только за
одну неделю в Австрии произошло более тысячи семисот самоубийств. Вскоре сообщение о самоубийстве в газете стало
равносильно протесту. Какието издания еще имели смелость
писать “скоропостижно скончался”; но репрессии быстро заткнули им рот. Стали искать другие формулировки, более
обыденные, неопасные. Поэтому истинное число тех, кто покончили с собой, остается неизвестным, как и их имена. На
следующий день после аншлюса еще можно было прочесть
четыре некролога в “Нойе фрайе прессе”: “Утром 12 марта
сорокалетняя чиновница Альма Биро перерезала себе вены
бритвой, а затем включила газ. Одновременно с этим писатель Карл Шлезингер выстрелил себе в висок, на пятидесятом году жизни. Также с собой покончила шестидесятидевятилетняя домохозяйка Хелена Кюхнер. После полудня в окно
выбросился Леопольд Бьен, чиновник тридцати шести лет.
Мотивы его поступка неизвестны”. Стыд охватывает, когда
читаешь эту краткую рядовую заметку. Потому что 13 марта
мотивы уже были понятны каждому. Каждому! Так что и говорить надо было не о мотивах, а о причине, причем только
одной.
Наверное, Альма, Карл, Леопольд и Хелена просто увидели в окно, как по улице тащат евреев. Одного взгляда на их обритые головы хватило им, чтобы все понять. Хватило увидеть мельком, как мужчине рисуют на затылке костыльный
крест, какой еще час назад носил на лацкане канцлер Шушниг. Даже если ктото им рассказал, или они сами догадались,
или предположили, только представили себе, пусть оно еще
и не случилось — этого все равно было бы достаточно. Даже
улыбок на лицах прохожих.
И неважно, видела ли Хелена в то утро, как под улюлюканье толпы еврея заставляют драить тротуар, стоя на корточках, на четвереньках, а вокруг все с любопытством глазеют.
Неважно, была ли она рядом, когда некоторых заставляли
есть траву. Ее смерть свидетельствует лишь о том, что она почувствовала страшную беду, уродство действительности, отвращение к миру, явившему ей свою убийственную наготу.
Потому что злодейство на самом деле уже здесь, во всех этих
флажках, улыбках девушек, в этой растленной весне. Наверняка Хелена Кюхнер уловила и в смехе, и в безудержном восторге толпы какоето злобное удовольствие. И в приступе
жуткого наваждения за тысячами лиц прохожих ей вдруг при-

1. Созданный в 1938 г. близ Линца концлагерь; позже — система концлагерей по всей Австрии.

[ 55 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

виделись миллионы узников лагерей. За пугающим общим весельем она угадала гранитные карьеры Маутхаузена1. И поняла, что пришла смерть. В окружении улыбок молоденьких
венок, 12 марта 1938 года, среди криков толпы и благоухания
незабудок, в самом центре необъяснимого, горячечного ликования ее, должно быть, щемила черная скорбь.
Конфетти, серпантин, флажки. Что с этими девушками,
безумными от восторга? Что с их улыбками? Что с их беспечностью? С их искренними, радостными лицами! Откуда это
мартовское ликование 1938 года? И если сегодня одна из них
вдруг увидит себя на экране, о чем она подумает? Подлинная
мысль сокрыта всегда, от начала времен. Мы мыслим осекаясь, сдерживая дыхание. Жизнь течет внутри, медленно, незаметно, как сок под корой. Но сегодня, когда морщины иссекли ее губы, разукрасили веки, заглушили голос, — а взгляд
блуждает по поверхности вещей, от архивных съемок по шипящему телевизору к баночке с йогуртом, и санитарка, такая
далекая от мировой войны, ходит вокруг и понятия не имеет
о поколениях, сменяющих друг друга, как караульные в ночной тьме, — как же прожитую юность, благоуханье ее плодов
и вешние соки, бурлящие так, что перехватывает горло, отделить теперь от кошмара? Я не знаю. И когда, сидя в доме престарелых, вдыхая тусклый запах эфира и йода, этот хрупкий,
как птица, потрепанный жизнью ребенок узнает себя в мелькающих на холодном прямоугольнике экрана кадрах, все еще
живая, после стольких лет войны, разрухи, американской
или русской оккупации, — на ногах шлепанцы, от которых
стонет линолеум, а дряблые руки в пятнах вяло падают с подлокотников плетеного кресла, когда санитарка открывает
дверь, — вздыхает ли она, вынимая из формалина тяжкие воспоминания?
Альма Биро, Карл Шлезингер, Леопольд Бьен и Хелена
Кюхнер прожили куда меньше. Прежде чем выброситься 12
марта 1938 года из окна, Леопольду наверняка не раз пришлось столкнуться с правдой, а затем и со стыдом. Разве сам
он не такой же австриец? Разве не сносил он год за годом нелепые выходки националкатолицизма? Когда с утра двое австрийских нацистов позвонили в дверь, его молодое лицо
будто разом постарело. С недавних пор он искал новые слова,
слова, не связанные с властью, с ее жестокостью, и никак не
находил. Он целыми днями бродил по улицам, боясь столк-

[ 56 ]
ИЛ 7/2018

нуться с какимнибудь недобрым соседом или бывшим коллегой, который отведет взгляд. Жизни, которую он любил,
больше не существовало. От нее ничего не осталось: ни работы, требующей дотошности и доставляющей радость, если
все получается, ни скромного обеда в перерыв, перекуса на
лестнице старого здания, откуда можно смотреть на прохожих. Все разрушено. И вот утром 12 марта, едва зазвенел звонок, его мысли окутал туман, и на секунду он услышал тот слабый внутренний голос, который всегда остается, как бы
долго ни травили душу; услышал, открыл окно и прыгнул.
Вальтер Беньямин в письме к Маргарете Штеффин рассказывает с горячечной иронией, которая даже после стольких лет
и всего, что вскрылось после войны, смотрится совершенно
дико, о том, что в какойто момент венским евреям перекрыли газ; компания, мол, терпит убытки. Ведь выходит, что основные потребители не платили по счетам, добавляет он. Тут
письмо Беньямина к Маргарете принимает странный тон.
Мы не уверены, что поняли его верно. Мы сомневаемся.
Смысл его слов клубится гдето среди ветвей, в бледном небе,
и когда он вдруг проливается лужицей посреди пустоты, то
уж вряд ли найдется чтото безумнее и горше. Ведь если австрийская газовая компания отказалась тогда снабжать евреев
газом, то именно потому, что самоубийства они совершали, в
основном, с помощью газа и оставляли счета без оплаты. Не
знаю, правда ли это — столько ужасов изобрел сумасшедший
прагматизм той эпохи — или это только шутка, чудовищная
шутка, сочиненная при слабом свете траурных свечей. Но даже если это самая горькая шутка, если юмор тянет на такую
гнусность, значит, в нем звучит правда.
В подобном несчастье все теряет свои имена. Все ускользает.
И уже нельзя говорить о самоубийстве. Альма Биро не убивала
себя. Карл Шлезингер не убивал себя. Леопольд Бьен не убивал
себя. И Хелена Кюхнер — тоже не убивала. Ни один из них. В их
загадочных рассказах о личных бедах эти смерти никак не уместны. Даже сказать, что они выбрали достойную смерть — нельзя. Нет. Не собственное отчаяние погубило их. Их боль — всеобщей природы. И их самоубийства — вина другого.

Кто все эти люди?
Порой всего одно слово — и фраза схватилась, слово — и нас
уже уносит в далекие грезы; но времени все нипочем. Оно невозмутимо продолжает свое паломничество среди хаоса. Так,

[ 57 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

весной 1944 года Густав Крупп, один из жрецов промышленности, который в начале этой истории на наших глазах вносил свою лепту в поддержку нацистов на самой заре их режима, ужинал вместе со своей супругой Бертой и старшим
сыном Альфредом, наследником “Концерна”. Это их последние часы на вилле Хюгель, где они всегда жили, — огромном
дворце, воплощении их мощи. Но теперь дела приняли дурной оборот. Немецкие войска отступали повсюду. Нужно было решиться покинуть имение и уехать в горы, подальше от
Рура, в Блюнбах, куда не достанут бомбы, и жить в белом, холодном покое.
Внезапно старик Густав поднялся со стула. Он уже давно и
безнадежно впал в слабоумие. Страдая недержанием и маразмом, он многие годы провел в молчании. Но в тот самый
вечер он вдруг вскочил посреди ужина и, испуганно прижимая салфетку к груди, уставил длинный тощий палец кудато
вглубь комнаты, за спину сына, пробормотав: “Кто все эти люди?”. Его супруга оглянулась, сын развернулся всем телом. Их
пробрал страх. В углу густела темнота. Казалось, чтото клубилось там, чьито фигуры медленно шевелились во мраке. Но
не призраки виллы Хюгель леденили его душу, не ламии и не
лярвы — это были самые настоящие люди, и их настоящие лица глядели на него. Он видел, как их огромные глаза, все их
черты выступают из тени. Неизвестные. Ужас сковал его. Он
так и стоял, оцепенев. Домашние замерли. Занавески, казалось, сковал лед. И ему подумалось, что он и правда видит, видит так, как никогда еще не видел до этой минуты. И то, что
он увидел, что постепенно выступило из темноты, — были десятки, тысячи мертвецов, рабочие, которых СС силой загоняли на его заводы. Они возникали из небытия.
Он годами брал заключенных в Бухенвальде, Флоссенбюрге, Равенсбрюке, Заксенхаузене, Освенциме, во многих других концлагерях. В среднем их хватало на несколько месяцев.
Если узника миновали инфекции, то он умирал от голода, в
самом прямом смысле. Но Крупп — не единственный, кто
пользовался такой услугой. Его сообщники по встрече 20 февраля также к ней прибегали; они не упускали собственной выгоды от преступных желаний и громких речей политиков.
Война приносила доход. “Байер” закупала рабочую силу в Маутхаузене. “БМВ” — в Дахау, Папенбурге, Заксенхаузене, НацвейлерШтрутгофе и Бухенвальде. “Даймлер” — в Ширмеке. “И. Г. Фарбен” набирала рабочих в ДораМиттельбау,
ГроссРозен, Заксенхаузене, Бухенвальде, Равенсбрюке, Дахау, Маутхаузене, а также выстроила огромный завод прямо в
Освенциме: “И. Г. Аушвиц”, который очень опрометчиво

[ 58 ]
ИЛ 7/2018

упомянут в бумагах концерна. “Агфа” брала людей в Дахау.
“Шелл”1 — в Нойенгамме. “Шнайдер” — в Бухенвальде. “Телефункен” — в ГроссРозене, а “Сименс” — в Бухенвальде,
Флоссенбюрге, Нойенгамме, Равенсбрюке, Заксензаузене,
ГроссРозене и в Освенциме. На такую дешевую рабочую силу набросились все. Так что это не у Густава были видения в
тот вечер, за семейным ужином, а Берта и его сын не хотели
ничего видеть. Потому что все те, кто умер, и правда были
здесь.
Из шестисот заключенных, прибывших в 1943м на заводы Круппа, к концу года осталось не больше двадцати. Одним
из последних деяний Густава на посту, прежде чем передать
бразды правления сыну, было создание концентрационного
завода “Бертаверк”, по имени жены, — таким способом он,
как видно, выразил жене свои чувства. Рабочие жили там черные от грязи, изъеденные вшами, и каждый день, хоть в зной,
хоть в стужу, шагали по пять километров в башмаках на деревянной подошве от лагеря до завода, а потом обратно. В четыре тридцать их будили эсэсовцы с собаками, били их, истязали. А вечером прием пищи длился до двух часов; и вовсе не
для того, чтобы спокойно поесть, просто надо было ждать:
мисок под суп на всех не хватало.
Теперь же вернемся ненадолго в самое начало нашей истории и снова взглянем на них — двадцать четыре господина
за столом. Точьвточь конференция глав предприятий. Те
же костюмы, те же темные и полосатые галстуки, те же шелковые карманные платочки, те же очки в золотых оправах,
те же лысины и те же значительные лица, что и сегодня.
Мир ничуть не изменился в своей сути. Пройдет время, и
вместо золотого партийного знака2 ктото будет с гордостью
носить крест “За заслуги перед Германией”, как у нас — орден
Почетного легиона. Власти все так же продолжают награждать этих господ. Взглянем, как 20 февраля они степенно,
чинно ожидают Геринга, а прямо за их спинами дьявол крадется на цыпочках. Они болтают; их маленький конклав не
отличить от сотен других. Не надо думать, будто все происходящее — дело далекого прошлого. Это не какието допотопные чудища, твари, бесславно вымершие в пятидесятые,
канувшие в руинах Берлина, в нищете из фильмов Росселли-

1. Немецкие и австрийские филиалы этой британской компании использовали принудительный труд заключенных концлагерей.
2. Одна из высших наград, вручаемая лично Гитлером за особые заслуги
перед рейхом, либо — старейшим членам НСДАП.

1. Вероятно, отсылка к детективному роману БуалоНарсежака “Лица из
сумрака”, где крупный промышленник лишается зрения изза несчастного
случая, и семья обманывает его в своих интересах, скрывая действительность.

[ 59 ]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюйяр. Повестка дня

ни. Их фамилии все еще живы. Их богатства несметны. Их
компании сливаются во всемогущие корпорации. На сайте
группы компаний “ТиссенКрупп”, одного из мировых лидеров по производству стали, чья штабквартира попрежнему
в Эссене, а на повестке теперь лозунг “гибкость и прозрачность”, — можно найти краткую заметку о Круппах. До 1933
года Густав никогда активно не поддерживал Гитлера, говорится там, но после назначения его канцлером Крупп проявил преданность своей стране. В НСДАП он вошел только в
1940 году, уточняется дальше, на свой семидесятилетний
юбилей. Глубоко веря в социальные традиции компании,
Густав и Берта, несмотря ни на что, поддерживали обычай
наносить визиты самым верным работникам по случаю их
золотой свадьбы. И кончается биографическая справка трогательным анекдотом: долгие годы Берта самоотверженно
заботилась о мужеинвалиде, живя в небольшом доме близ их
поместья Блюнбахе. И ни слова ни о концентрационных заводах, о подневольных рабочих — ни о чем.
Когда за ужином на вилле Хюгель страх наконец отпустил
Густава, он спокойно сел на место, и “лица вернулись в сумрак”1. Они выйдут из сумрака еще раз, в 1958 году. Тогда
бруклинские евреи потребуют компенсации. На встрече 20
февраля 1933 года Густав выдал нацистам астрономические
суммы, не моргнув и глазом, но теперь оказалось, что его сын
Альфред не настолько расточителен. Его заявления, что американские оккупанты обращались с немцами, “как с неграми”, не мешали ему оставаться в числе самых могущественных людей Общего рынка, а также угольным и стальным
королем, столпом европейского миропорядка. Заплатить он
решился лишь после переговоров, которые затягивал целых
два года. И каждая встреча с адвокатами “Концерна” сопровождалась антисемитскими репликами. Но все же стороны пришли к соглашению. Крупп обязался выплатить каждому выжившему по тысяче двести пятьдесят долларов; что, как ни
считай, маловато для жалованья. Но пресса встретила жест
Круппа единодушным одобрением. Что стало еще и неплохой для него рекламой. По мере того как объявлялись новые
выжившие, сумма становилась все скромнее. Перешли на
семьсот пятьдесят долларов, а потом и на пятьсот. Под конец

на новые обращения от бывших заключенных “Концерн”
отвечал, что, к сожалению, больше не в состоянии осуществлять добровольные выплаты: евреи обошлись слишком дорого.

[ 60 ]
ИЛ 7/2018

***

Мы не падаем два раза в одну яму. Но падаем всегда одинаково — нелепо и жутко. И ведь так не хочется падать опять, мы
упираемся, вопим. Но нам давят каблуками пальцы, выбивают зубы, выклевывают глаза. Огромные дворцы нависают
над ямой. И история, рассудительная богиня, тоже здесь —
стоит застывшей статуей посреди площадей, раз в год ей подносят венки сухих цветов, и каждый день — хлебные крошки
для птиц — вместо чаевых.

Людовик Жанвье
[ 61 ]
ИЛ 7/2018

Что нового под мостами
Поэма
Перевод и вступление Екатерины Каневской

Литературная судьба Людовика Жанвье, французского поэта, автора романов, новелл, эссе, со всеми ее поворотами и неожиданностями, в некотором
смысле эмблематична для литературного пейзажа Франции второй половины XX столетия. “Внебрачный сын века”, как называет себя писатель в одноименном автобиографическом романе, внук гаитянского политика ЛуиЖозефа Жанвье, унаследовал европейскую внешность отца, оставшегося
неизвестным. Детство, проведенное на островах с кормилицей, переезд к
матери в Париж, подробности их непростых отношений можно считать частью огромной панорамы центростремительного движения из бывших колоний в сердце метрополии. В отличие от большинства писателей, переходящих от поэзии к прозе в зрелости, Людовик Жанвье начинает
публиковать прозу в конце 60-х годов (роман “Купальщица”, 1968) и лишь
позднее в 80-х — поэзию. Именно тогда к нему пришло признание.
Остро ощущая абсурдность современности, Людовик Жанвье с большим интересом изучает произведения Сэмюэла Беккета и посвящает ему
два эссе, которые сразу привлекли внимание читателей и критиков.
Первым публикациям Жанвье, его вхождению в литературные круги,
знакомству читателей с ним способствовал лирический певец урбанизма

Ludovic Janvier © Editions Gallimard, Paris, 1987
© Екатерина Каневская. Перевод, вступление, 2018

[ 62 ]
ИЛ 7/2018

Жак Реда. И это неудивительно, ведь Людовик Жанвье тоже своего рода — городской поэт, парижский лирик. Он впускает в свой стих конкретику деталей: любую мелочь, выхваченную из потока современной жизни
острым поэтическим взглядом. Он сканирует мгновение и свой отклик на
него — его впечатление; всего лишь одна деталь или неожиданное редкое
слово становятся подтверждением аутентичности зарисовки с натуры:
Липа — душистый настой он для всех
его пьют глазами
заваривается он прямо в воздухе
где подвешена осень.

Жак Реда ценил в Людовике Жанвье именно это умение остановиться
и замереть перед красотой обыденного момента жизни.
Поэма “Что нового под мостами?”, предлагаемая вниманию читателей,
позволяет услышать совсем иной голос “внебрачного сына века”. Это попытка осмыслить одну из темных, малоизвестных страниц новейшей истории,
трагические события, случившиеся в Париже 17 октября 1961 года. В истории каждой нации есть моменты, о которых больно и стыдно говорить, —
вступает в действие самоцензура. Но поэзия ХХ века научилась обходить ее,
порой она прикидывается неудобочитаемой, трудной, чтобы говорить о том,
о чем иначе не получается. Эта поэзия — прививка чужого пережитого опыта, мгновенный вплеск ритмом в кровь, в дыхание. Чтобы помнили. И — чтобы никогда больше.
1
Во вторник 17 октября 1961 года по призыву партии ФНОА (FLN) алжирцы в Париже и его пригородах вышли на манифестацию против введения комендантского часа, объявленного двенадцатью днями ранее префектом полиции Морисом Папоном.
Десятки тысяч арабов вышли на улицы Парижа и пригородов. Вопреки
официальным призывам организаторов, многие были вооружены, а лозунги носили экстремистский характер.
Действия манифестантов были встречены жесткими ответными мерами:
несколько десятков жертв в ту ночь и в последующие дни. В официальном
коммюнике значилось лишь двое убитых, отчет не отражал масштаба событий.
Эти события замалчивались на протяжении многих десятилетий, они не
получили широкой огласки ни в Европе, ни в Советском Союзе. В 2000 году в Париже была установлена мемориальная доска на мосту Сен-Мишель.
К моменту описываемых Людовиком Жанвье событий война в Алжире
длится уже семь лет. Ее основными участниками являются две конкури2
рующие организации FLN и MNA . Обе требовали независимости для Алжира, при этом вели кровавую борьбу между собой за право контролировать

1. FLN (Front de libеration nationale) — Фронт национального освобождения, левая политическая партия в Алжире.
2. MNA (Mouvement national algеrien) — общественно-политическое движение алжирских националистов.

400 000 алжирских мигрантов, живущих во Франции. В книге “Битва за Париж” правозащитник Ж.-Л. Эноди собрал подробную информацию об этих
событиях, равно как и об убийствах, происходивших в Париже до и после
17 октября.
Французы говорят об этом вечере, используя русское заимствование
pogrom anti-algiеrien (антиалжирский погром), на родном языке слова для
произошедшего не нашлось...
Французский писатель Жан-Мишель Генассия комментирует: “Я думаю,
что речь идет о стечении обстоятельств и взаимодействии многих факторов,
независящих друг от друга: префект полиции хотел показать силу, набрать
очки в глазах общественности, доведенной до ручки покушениями ФНОА,
полиция применила насилие, видимо, в первых рядах оказались расисты,
ФНОА подлил масла в огонь, ему нужны были жертвы, организаторы отправили алжирцев на демонстрацию, прекрасно зная, что за этим последует, но
они считали, что это сплотит их ряды, после того, как был устранен Мессали
1
2
Хадж и его сторонники, нужно было предстать единым движением” .
Имен, которые упоминаются в поэме, нет в списках жертв. Так что же
перед нами не документальное свидетельство, но и не вымысел. Попытка
осмысления. Искусство памяти.
В тот день в Париже шел дождь.

[ 63 ]
ИЛ 7/2018

Ах, их сбросили в Сену.

Неизвестный
Был день 17 октября. И
все дни до. И все дни после. И трупы
в Сене, и трупы в лесах. Никакого серьезного
расследования
не было, никакие меры не были приняты.

Вы просто говорите октябрь 17е,
а я думаю о 17 октября.

I
Париж 61го семнадцатое октября серое время
когда страна садится за стол приговаривая вот и
осень
1. Алжирский политик (1898—1974), создатель Алжирского национального
движения (АНД, MNA).
2. Письмо к автору статьи от 2.11.2017.

Людовик Жанвье. Что нового под мостами

Е. А. И. В.

[ 64 ]
ИЛ 7/2018

а те пришли молча из трущоб и хибар
французские алжирцы сегодня вечером затопили
своей толпой упрямо бульвары им не нравится
комендантский час он делает из них виновных
слишком уж много арабов повсюду
Власть отправляет полицейских ищеек под все мосты
чтоб нам показать что в Париже порядок
дождь льет на прохожих и будет стучать по каскам
скоро будет лить дождь на крики на кровь

2
И на Асена Булануара
избитого сброшенного в реку
в одной рубашке без сознания
темно около НотрДама
от удара он приходит в себя пытается плыть
Франция приступает к супу
И на Башира Айдуни
схваченного вместе с прочими с теми кто вышел на
улицы
брошен в холодную воду вот билет им в один конец
от их дуаров до самой Сены
Башир единственный кто снова на набережной
Франция приступает к сыру
И на Хебаша с ним еще трое
они все упали с моста
в Альфорвиле якобы били
не так сильно поэтому он выплыл
братья куда они делись
Франция приступает к десерту
И на четырех рабочих
от Аржантея до Нового
моста чтобы там бултыхнуться
в черную воду в память
из нас выживет лишь один
Франция сыто рыгает
И на тех тридцать в Нантерре
торопливыми ударами их били всех скинули
с моста так называемого Замка

пятнадцать сразу пошли ко дну
а по тем кто пытался выплыть опять открывали огонь
Франция сладко спит

3
Париж земля обетованная для всех мечтателей из
алжирских домишек
их Ханаан сегодня вечером в темной воде
они взвыли под дождем закинув руки за голову
а у других руки скручены за спиной
несколько дней они плывут по теченью реки
ну и рыбалка клюет так клюет
их вылавливают под мостом Аустерлица
их вылавливают на набережных Аржантея
их вылавливают у моста Безон Франция спит
в канале СенДени вылавливают женщину
теперь плывут не только рыбы кверху брюхом
дохлые крысы башмаки
не только старые картонные коробки
обычные утопленники бьются о сваи
можно сказать что есть коечто новенькое под
мостами
Сена теперь несет по теченью арабов
с осколками черного солнца в воде по которой бьет
дождь

[ 65 ]
ИЛ 7/2018

Жан-Кристоф Рюфен
[ 66 ]
ИЛ 7/2018

Потерпевшие крушение
Рассказ
Перевод и вступление Ирины Дмоховской

Жан-Кристоф Рюфен (р. 1952), автор многочисленных романов и эссе, —
человек необычной судьбы. Врач по профессии, он в молодости вступил в
организацию “Врачи без границ” и побывал с гуманитарными миссиями во
многих горячих точках планеты (Афганистан, Руанда, страны бывшей Югославии и другие). Рюфен окончил Институт политических исследований
(Париж), был президентом организации “Борьба против голода”, администратором французского Красного Креста, дипломатом (французский консул в Ресифе (Бразилия), посол в Дакаре (Сенегал). В 2008 году его избрали во Французскую академию.
В возрасте тридцати четырех лет Ж.-К. Рюфен написал свое первое эссе, в сорок пять лет — первый роман “Абиссинец”, получивший Гонкуровскую премию за дебютный роман. (Еще одной Гонкуровской премии писатель был удостоен в 2001 году за роман “Красная Бразилия”.) На русский
язык переведены его книги “Глобалия” (Екатеринбург: Ультра.Культура,
2007) и “Не бойся Адама!” (М.: Иностранка, 2009).
Во Франции Жан-Кристофа Рюфена можно назвать одним из самых читаемых авторов. Этому способствует и увлекательность, острота сюжета
большинства его книг, и то, что в них отразился его богатейший опыт, и то,
Jean-Christophe Rufin © Editions Gallimard, Paris, 2011
© Ирина Дмоховская. Перевод, вступление, 2018

ВОЕ открытие я сделала на рассвете. Я давно представляла себе эту минуту, не сомневаясь, что это произойдет. Только не знала, как именно, и со страхом ждала.
Вот уже больше сорока лет каждое утро я купаюсь в океане.
Я выхожу из дома на рассвете — в наших краях он всегда наступает приблизительно в одно и то же время. На мне парео, белое
с голубым. Берег возле дома скалистый, до песчаного пляжа
нужно пройти метров пятьдесят. Это место называется Пиратской бухтой. Когда я оказываюсь у кромки воды, солнце едва
успевает подняться над горизонтом. Пальмы и все, что растет
вокруг, медленно тянутся к небу, а облака (когда они есть),

С

[ 67 ]
ИЛ 7/2018

Жан-Кристоф Рюфен. Потерпевшие крушение

что за перипетиями сюжета просматриваются вопросы, волнующие многих
наших современников, — в первую очередь, противостояние Севера (развитые страны) и Юга (все прочие). “Знакомство с миром, встреча цивилизаций,
осознание своего ’я’ через открытие другого, я всегда ощущаю себя на этой
демаркационной линии между Севером и Югом”, — пишет Рюфен в автобиографической книге “Леопард на загривке. Записки врача-кочевника”. Эти
слова подтверждает и рассказ “Потерпевшие крушение”.
Действие рассказа происходит на некоем экзотическом острове. Его
названия в тексте нет, но французский читатель легко догадается, что речь
идет о Маврикии, поскольку именно там в свое время “жили” упоминаемые
героиней рассказа Поль и Виржини — персонажи знаменитой повести
французского писателя, мыслителя и путешественника Жак-Анри Бернардена де Сен-Пьера (1737—1814), который сам провел два года на Маврикии (тогда называвшемся Островом Франции). Герои повести, молодые люди, росли вместе и нежно любили друг друга, но их жизнь трагически
оборвалась: Виржини погибла при кораблекрушении, Поль вскоре умер.
Долгие годы повесть “Поль и Виржини” пользовалась огромным успехом не только во Франции (где она до сих пор входит в школьную программу), но и за ее пределами, в том числе и в России. Она множество раз переиздавалась; сцены из жизни ее героев изображались на посуде, обоях,
сувенирах. Некоторые предприимчивые экскурсоводы до сих пор показывают легковерным туристам “могилу” двух литературных персонажей.
Маврикий — остров в юго-западной части Индийского океана. В конце XVI века он был занят голландцами, позже перешел во владение Франции, а затем стал британской колонией. Туда во множестве завозили рабов
из Африки и с Мадагаскара. В 1835 году рабство было отменено, и на острове появились сельскохозяйственные рабочие из Индии и Китая. К 1968 г.
(провозглашение независимости Маврикия) на острове жили десятки тысяч негров, мулатов, мальгашей, индийцев. Что стало с потомками белых
первопоселенцев, с потомками, условно говоря, Поля и Виржини? Об этом
рассказывает героиня “Потерпевших крушение”.

[ 68 ]
ИЛ 7/2018

уставшие всю ночь гоняться за луной, укладываются вдоль линии горизонта, чтобы немного подрумяниться на медленном
огне восходящего солнца. Я сбрасываю парео на песок и, обнаженная, иду в море. Вот тогдато в момент я ее и заметила.
Я увидела ее со спины: она стояла лицом к морю. Ростом немного ниже меня, широкоплечая, с оттопыренными локтями.
В ужасе я отскочила назад. Против солнца невозможно было
понять, какого она цвета: только черный силуэт выделялся на
фоне пылающего горизонта. Когда первый испуг прошел, я
медленно вошла в воду и даже решилась обойти фигуру спереди. Малопомалу я осознала, что это всего лишь статуя. Сверхъестественная тревога первого момента уступила место более
обычному человеческому ужасу, вполне рациональному, и этот
ужас делался все сильнее.
Осмелюсь ли сказать, что она была красива, несмотря ни на
что? Руки согнуты в локтях, ладони сложены, пальцы вытянуты, словно для молитвы. Голова, правда, слеплена коекак. Но
все классические признаки налицо: остроконечный убор, расплющенный нос, большие миндалевидные глаза. Словом, бог
Шива, но грубый, простонародный, только подтверждающий
все суеверия. Впрочем, материал, из которого он был вытесан,
не предполагает тонкой отделки. Скульптор воспользовался серой лавой, из которой состоит почва нашего острова. По мне,
уж лучше бы статуя была деревянной, металлической, да хоть
бы и пластмассовой. Но, выточенная из лавы, она казалась частицей нашего маленького клочка земли, и это словно смягчало
впечатление от присутствия чегото чуждого, незаконного и
возмутительного.
Солнце быстро поднялось над горизонтом. Я еще рассматривала индийского бога, причалившего сюда ночью, а весь
берег уже сиял. К югу от нас, у мыса Потерпевших крушение,
пенились волны. За пляжем и скалами тень рисовала причудливые узоры на блестящей зелени кустов и деревьев. Оттуда
за мной вполне могли следить чьинибудь любопытные глаза.
Пора было возвращаться. Я обвязалась парео, вся дрожа. До
чего же холодно — прямо как зимой, когда дуют антарктические ветры. А ведь я даже не окунулась.
Вот и наш дом. Мой дальновидный отец построил его для
меня в шестидесятых, когда мне было лет десять. Это простая
одноэтажная вилла. Мы всегда держим двери открытыми,
чтобы ветер веял прохладой даже в самые жаркие дни. Иногда он благоухает солеными брызгами, иногда наполнен цветочной пыльцой. За пределами дома природа неистовствует:
море, бьющее в скалы, солнце, которое круглый год давит
всей своей мощью, влажная жара. Но эти противоборствую-

[ 69 ]
ИЛ 7/2018

Жан-Кристоф Рюфен. Потерпевшие крушение

щие силы словно уравновешивают друг друга, поэтому ощущение покоя достигает здесь небывалой насыщенности. Вернее, достигало — ведь теперь появилась она.
Обычно после купания я первым делом иду на кухню, расположенную между салоном и террасой и открытую с обеих
сторон. Пью в одиночестве кофе, чтобы снять возбуждение
после моря. Потом бужу мужа, и мы завтракаем вместе. Он у
меня француз, родом из города Обань недалеко от Марселя.
Все свое детство он купался в средиземноморских бухточках,
но при этом совсем не понимает, что такое остров.
Я очень хорошо помню тот день, когда впервые физически ощутила, что значит жить в замкнутом пространстве.
Отец подогнал к дому огромную машину марки “симкаверсаль” с хромированными крыльями и сиденьями из синего
кожзаменителя. Мы с сестрой и братом залезли внутрь. Это
был великий день — наконецто мы собрались полностью объехать наш остров. По узким дорогам, петляющим между плантациями сахарного тростника, мы двинулись к северу и малопомалу осмотрели все бухты, все мысы, ни разу не повернув
назад. Дома мы оказались только к вечеру. В этот день нам стало ясно: мы живем на замкнутой территории, со всех сторон
окруженной водой. С тех пор мы стали относиться к морю и
нашему острову попеременно то с горячей любовью, то со
столь же горячей ненавистью.
Иногда мы задыхались в этой водной тюрьме, отделяющей нас от всего мира. Тогда нам хотелось путешествовать,
покинуть остров, соединиться с остальным человечеством.
Все мы через это прошли. А иногда нам казалось, что океан
защищает нас от невзгод внешнего мира. Каждый из нас долго колебался между этими двумя крайностями; потом движения маятника замедлились, и наконец он остановился вовсе.
Уехавшие вернулись. Оставшиеся благодарили небеса. Меня
это счастье настигло лет двадцать тому назад. И именно оно
разбилось вдребезги сегодня утром.
Я не слышала, как мой муж вошел на кухню: оцепенев, я
стояла как вкопанная и не могла оторвать глаз от бухты. Когда он меня обнял, я вздрогнула от неожиданности.
Эрик — человек мягкий. Мы женаты уже больше четверти
века, и все наши дети разъехались учиться за границу. Он единственный, кто понимает меня без слов. Точнее, хорошо меня
знает. Хотя он угадывает мои чувства, заботы, желания, но я
убеждена, что окружающее он воспринимает иначе, чем я.
Остров для него — лишь часть огромного мира, который в двадцать лет ему захотелось объехать. Совершенно случайно среди морских приключений он встретил любовь, то есть меня.

[ 70 ]
ИЛ 7/2018

Эрик остался на острове и завел свое дело, хотя вообщето мог
бы жить и гденибудь еще. В отличие от меня. Мои предки приплыли сюда в восемнадцатом веке. Среди них имелись французы, англичане, голландцы, прибалты, но решающим было не
место рождения, а та часть острова, где они селились. Обитатели западного побережья считали жителей восточного берега или центрального плато настоящими иностранцами.
Эрик сразу заметил, что чтото не так. Обычно утром у меня полно дел, а тут я застыла на месте, как парализованная.
Не было даже сил объяснить ему, что случилось. Я сказала
только: “Сходи на пляж”. Он натянул шорты и вышел.
Что бы мы ни решили, сегодня уже ничего не изменишь.
Я перешла в салон и села спиной к морю. Тут вернулся Эрик.
— Когда они только успели? — бросил он.
Кажется, он рассердился. Но, как бывало уже не раз, я почувствовала: вот оно, недоразумение — потихоньку проскальзывает между нами. Конечно, мы говорим об одном и том же,
но я не сомневалась: он относится к событию иначе, чем я. Для
Эрика появление статуи — нечто вроде конфликта между соседями или нарушения закона об охране окружающей среды, как
случается, скажем, на Лазурном берегу, да и где угодно. Понимает ли он, что для меня это попросту конец света?
Вообщето правильнее и точнее было бы сказать: конец
конца. Потому что если подвести итог жизни на острове — моей и даже моих предков, — то невозможно не признать: мы все
время подспудно ощущали упадок, связанный с ограниченностью нашего жизненного пространства. Один исторический
период сменялся другим, население острова росло, он принимал все новых жителей, приближая тем самым неизбежный конец. Это трудно понять тем, кто родился на континенте. Для
нас, островитян, пустое пространство означает природу, богатство и жизнь, а наполненность, скученность — истощение,
бедность и смерть.
— Я как следует посмотрел, — продолжал Эрик, возвращаясь в салон с двумя чашками кофе. — Эта штука просто стоит
на песке.
Я сразу поняла, что он имеет в виду. Хоть мы и отнеслись
к событию поразному, оба пришли к одному решению.
— Как ты думаешь, она тяжелая? — спросила я.
— Нет, это же пористая лава. Вдвоем справимся.
— Сегодня ночью?
Эрик улыбнулся. Я поднялась, села рядом с ним и обняла
его за шею. Конечно, мы далеко не молоды, я бы даже сказала: мы старимся. Наша взаимная нежность приобрела какойто чуть ли не болезненный оттенок, но сделалась оттого

[ 71 ]
ИЛ 7/2018

Жан-Кристоф Рюфен. Потерпевшие крушение

лишь прекрасней. В юности нас объединяли здоровье, красота и сила; теперь мы делим возрастные недуги, тревогу перед
будущим и воспоминания, хорошие и дурные, обо всем, из чего складывалась наша жизнь.
От нашего острова неотделим великий миф — миф Поля и
Виржини. Все здешние влюбленные неизбежно думают о них.
И мы не сумели бы о них забыть, даже если б захотели: в нескольких десятках метров отсюда им поставлен памятник. В сезон циклонов, когда ночами за стеной грохочет буря, я крепко
прижимаюсь к Эрику. Весь дом трещит, кругом свистит ветер,
вырванные с корнем пальмы обрушиваются на террасу. Я воображаю себя на корабле вместе с Полем, я сама — Виржини, я испытываю их чувства. То, что пережито во время бури, врезается в память, таких сильных ощущений не найдешь больше
нигде: страх смерти, горький вкус морской пены, острый запах
земли. Все белые на острове — дети кораблекрушения.
С той минуты, как мы приняли решение, на душе у меня
стало легче. Но никогда еще день не тянулся так медленно.
Мы пообедали на террасе. Чтобы отвлечься, я приготовила
карри по особо сложному рецепту.
В середине дня на пляже появились купальщики, но, как
всегда, их было немного. Поблизости от нас нет селений, добираться сюда довольно долго. Словом, мы живем вдалеке от
большинства жителей острова.
Когдато я знавала это место совсем пустынным. Обычно
нас привозил сюда отец. Иногда на пляже оказывалась другая
креольская семья, но это всегда были знакомые. Мужчины
приподнимали шляпы, одергивали жилеты, обменивались
несколькими словами, после чего оба семейства располагались на разных концах пляжа.
Наша семейная усадьба находится в нескольких километрах
отсюда. После смерти родителей ее унаследовала старшая сестра. Это большой дом с колоннами. Муж сестры, страстный
охотник, разместил в погребе свои трофеи и коллекцию ружей.
Конечно, сразу же пришлось установить сирену и бронированные двери. Когда мы были маленькие, дом вообще не запирался. Если мы шли на пляж, то брали с собой всех обитателей, от
поваров до горничных, и дом оставался пустым. Надо сказать,
что от приусадебного парка почти ничего не осталось, город
обступил его со всех сторон; а ведь раньше кругом расстилались
поля.
Наверное, может показаться, что я жестоко тоскую по старым добрым колониальным временам. Очень трудно описать
сейчас то общество — высококультурное и в то же время построенное на насилии и рабстве. Рафинированное и варвар-

[ 72 ]
ИЛ 7/2018

ское, четко разделенное на касты и притом эгалитарное, связанное тысячей законов и обычаев, которые невозможно было нарушить, и всетаки более свободное, чем нынешнее. Современное молодое поколение не понимает общества,
которое ему предшествовало.
После рождения младшего ребенка мне захотелось написать роман о той безвозвратно ушедшей эпохе, чтото вроде
“Унесенных ветром”. Но дальше сотни страниц дело не пошло,
они так и лежат в ящике стола. Не только и не столько потому,
что мне трудно сочинять; самое сложное оказалось — говорить
о том мире в прошедшем времени. Да, он исчез, но мыто никуда не делись. Мы — это те, кто родился на острове. И я втайне
все еще принадлежу старому миру. Мы постарались восстановить его как могли. Мы запирались в своих родовых поместьях, возводили высокие заборы, мы бежали в безлюдные места
до самого побережья, покуда нас не остановил океан. Вот он,
наш одинокий дом лицом к морю. Устремив взгляд к горизонту, мы позволили себе роскошь воображать, что на острове ничего не изменилось. На самом деле, мы просто отсрочили крушение. И вот однажды утром, на рассвете, мы столкнулись с
реальностью...
Хотя Эрик уже на пенсии, он продолжает вести свое дело:
небольшой магазин электронных приборов для прогулочных
катеров и яхт. Контора находится при въезде в столицу. Как
раз сегодня ему пришлось отлучиться на совещание. Оставшись одна, я решила, что не стоит сидеть дома и предаваться
грустным мыслям. В нескольких километрах от нас — большая гостиница, где можно пообедать или зайти в парикмахерскую. В таких дворцах останавливаются туристы. Они
ровно ничего не знают об острове и получают свое представление о нем исключительно через гостиницу — а там все устроено так, чтобы гостям было незачем выходить за ограду.
Чего там только нет: от массажного салона до библиотеки, не
говоря уже о всех мыслимых и немыслимых видах спорта.
Раньше мне иногда случалось заговаривать с туристами. Но
их невежество отбило у меня всяческую охоту. Ладно бы они
ничего не знали об острове! Но им ведь даже и не любопытно — они довольствуются банальностями из туристических
справочников и в один голос выдают вам заезженную песенку про “гармоничное сосуществование разных народов”. Не
дай Бог признаться, что принадлежишь к старой касте плантаторов! Они с умным видом покачают головой и воскликнут:
“Ну да, ну да, два десятых процента населения, которые цепляются за свои привилегии!” Спасибо, хоть не спросят, остались ли еще у вас рабы.

[ 73 ]
ИЛ 7/2018

Жан-Кристоф Рюфен. Потерпевшие крушение

В глазах приезжих мы воплощаем систему, которую они
безоговорочно осуждают. Но почемуто их не смущает, что в
отелях все организовано по образцу наших усадеб времен доминиона. Белые руководят, африканки в форменных халатах
убирают комнаты, улыбчивые индийцы заняты в обслуге, китайцы работают на кухне. На пляжи возле отелей вход местным жителям воспрещен. Лишь нескольким официально зарегистрированным рыбакам в старинных лодках позволено
оживлять своим видом лазурную гладь моря, добавляя к пейзажу яркие штрихи местного колорита.
Если бы я вздумала рассказать комунибудь из туристов,
встреченных сегодня в гостинице, что мы собираемся предпринять, — они бы лопнули от негодования! Эти жалкие поли
и виржини — онито и есть главные враги подлинных жертв
кораблекрушения, нас, коренных островитян.
Около пяти вечера, по дороге домой, я видела толпы индийцевкупальщиков, возвращавшихся с моря. Я приехала перед самыми сумерками. Все восхищаются великолепными закатами на нашем берегу, и недаром. Лично я это зрелище
терпеть не могу. Насколько я люблю рассвет с его льдистым
блеском, предвкушением нового дня, с солнцем, словно очищенным после ночного омовения, — настолько закат кажется
мне какойто смехотворнофальшивой драмой. Я ненавижу
красное. У нас в саду нет ни одного красного цветка.
Пока солнце садилось, я приняла душ и переоделась. Тут
вернулся Эрик. Он тоже сменил городской костюм на одежду,
больше подходящую для нашего замысла: черные джинсы,
темную футболку и кроссовки.
— Я заглянул в лунный календарь, — крикнул он мне в ванную. По его голосу чувствовалось, что он бодр и спокоен.
— И что?
— До двух часов ночи луны не будет.
— Замечательно!
Впервые за долгие годы мы готовились к преступлению —
пожалуй, самому страшному, какое только белый в наши дни
может совершить на острове. Но несмотря на это (а может,
именно потому), Эрик был счастлив. Я так любила в нем эту
энергию, смелость, энтузиазм. Утонченному островному неврозу он противопоставлял чистую и наивную силу человека,
твердо знающего, что такое добро и зло.
Мы наскоро поужинали, время от времени поглядывая на
бухту. Ветра почти не чувствовалось, море было спокойно —
что ж, тем лучше для нас. Эрику захотелось посмотреть заголовки телевизионных новостей. Президент, индиец с безупречной британской выправкой, выступал на митинге в цен-

[ 74 ]
ИЛ 7/2018

тре страны. В толпе выделялись яркими пятнами женщины в
красных сари. Я попросила Эрика переключить на другую
программу. Изза красного.
В десять часов Эрик вывел наш внедорожник. Не самый
лучший вариант, чтобы остаться незамеченными в ночи. Но
нужно ведь подъехать к самой кромке моря, не увязнув в песке. Задним ходом Эрик сумел продвинуться по воде метров на
пятнадцать. Мы немного обождали, чтоб убедиться, не скрываются ли во тьме какиенибудь подозрительные тени. Иногда
ночью на пляже могут припоздниться влюбленные или пьяные. Но сегодня — ни малейшего движения.
Мы разулись, засучили брюки и вошли в воду. Море было
теплым и спокойным. В темноте Шива выглядел еще внушительнее, чем при свете дня. Он казался таким огромным, что
я на минуту усомнилась: сможем ли мы его поднять? Но Эрик
уже схватил его за плечи и без труда накренил. И вот статуя
уже лежит в воде, как ствол дерева или труп.
— Бери за ноги, — скомандовал Эрик.
Глыба лавы оказалась тяжелой, но все же не настолько.
Оступаясь и увязая в мягком песке, мы в несколько приемов
дотащили ее до машины. Эрик снял задние сиденья, так что
места, чтобы уложить статую, было достаточно.
— Давай быстрее, — торопливо выдохнул он.
Мы ехали молча: нас как будто стесняло безмолвное присутствие статуи бога. Дорога, удаляясь от берега, пересекала поля
сахарного тростника, где сейчас, разумеется, никого не было.
Время от времени я поглядывала на Эрика, на его плотно сжатые губы и напряженные челюсти. Когда он ждет встречи с
опасностью, то бывает похож на молодого бычка.
С первой трудностью мы столкнулись на подъезде к большому поселку, разросшемуся у пересечения приморской дороги и главного шоссе. Когда я была маленькой, тут стояла всего
лишь небольшая церквушка, куда ходили молиться сельские
работники, бар, торговавший спиртным из сахарного тростника, и вулканизатор для шин.
Сейчас здесь индийский поселок. Дорога змеится между рядами одно и двухэтажных домов, убогих блочных сооружений,
выстроенных и отделанных коекак. Гдето стены выкрашены
в кричащие цвета, гдето выложены кафельной плиткой,
гдето вообще оставлен голый бетон. На крышах торчат вертикальные железные балки — словно волосы дыбом. Это чтобы
легче было надстроить этаж, когда в семье появятся еще дети.
Мы всякий раз удивляемся: поздно вечером, когда у нас
уже темно и пустынно, поселок сверкает огнями и на улицах
полно народу. Похоже, что жизнь никогда не замирает. Одно

[ 75 ]
ИЛ 7/2018

Жан-Кристоф Рюфен. Потерпевшие крушение

из примечательных качеств индийцев: они как будто не знают отдыха. Несмотря на поздний час, мы оказались в центре
оживленной толпы.
Машину ярко освещали неоновые огни фасадов. Мы не догадались прикрыть статую. Если бы нам, не дай Бог, пришлось остановиться, любой прохожий, заглянувший внутрь,
легко бы ее заметил. К счастью, деревню мы проехали благополучно. При свете последнего фонаря я увидела на лбу у
Эрика капли пота, хотя ночь была довольно прохладной.
На главном кольцевом шоссе, огибающем остров по периметру, Эрик погнал машину на предельной скорости. Мотор угрожающе ревел. Не замедляя хода, мы проехали еще несколько деревень. В одной из них на окраине стояло обширное
здание — бетонный параллелепипед, освещенный голубым неоновым светом и увенчанный гигантским крестом. Это был
лютеранский храм “Братья последнего дня”. Эрик взглянул на
меня и улыбнулся. Мы с ним часто шутили по поводу этого храма. Я говорила, что “братья последнего дня” — это мы, отдаленные потомки первых островитян, и нам выпала печальная привилегия положить конец трехвековому пребыванию в раю.
Эрик смеялся над моими рассуждениями, идущими вразрез
с христианским учением. “Для тебя, — отвечал он, — Земля
вечна, а рай конечен”. Он был не так уж неправ. Я бы сказала,
на этом даже можно построить метафору. Именно в раю мы
совершили нечто вроде первородного греха: ввели рабство.
Поль и Виржини не сумели бы создать царившее на острове
блестящее общество белых, не прибегнув к этому преступлению. Если сравнить их кораблекрушение с историей Сотворения мира, следует признать, что на этом клочке земли в распоряжении Бога было не два создания — мужчина и женщина, —
а три. Третьим был раб. За гармонией, покоем, процветанием
того золотого века таилась тщательно скрываемая изнанка. И
эта теневая сторона все больше разрасталась, заслоняя нам
свет. Подневольный мир всегда имел два лица: одно материнское, хорошо нам знакомое, доброе — лицо наших нянь, кухарок, домоправительниц, и другое, таящее в себе насилие и угрозу, беглых рабов, кровавые бунты и международное
осуждение. В конце концов рабство сменилось наемным трудом, все столь же нищим и убогим. Мы привезли на остров китайцев, малайцев, индийцев из Бихара; малопомалу они вытеснили всех остальных. И жизнь снова покатилась по
привычным рельсам.
Я родилась в конце праздничносчастливой эпохи. Помню, как мы ездили в двуколке от усадьбы к усадьбе; молодые,
беспечные, богатые, красивые — белые. Мы были господами,

[ 76 ]
ИЛ 7/2018

и в упорядоченном мире, над которым мы властвовали, каждый знал свое место. Касты не смешивались. За пределами нашего круга для нас не существовало ничего. Индийцы оставались на полях или в деревнях, и никто из нас не обращал на
них внимания. Они были там, где им положено, как коровы в
стойлах, инструменты в сараях, урожай в амбарах.
Всякий раз, когда они объединялись, чтобы бороться за
свои права, мы уступали им еще немного пространства. Это
как если вы сидите на скамейке, а ваш сосед решает устроиться поудобнее, и вы отодвигаетесь, не проронив ни слова. Их
становилось все больше и больше, мы уже превратились в смехотворное меньшинство, но тем упорнее не желали их замечать. Как будто, отводя от них глаза, мы лишали их возможности подлинного существования, — такого, какое было принято
в нашем кругу и представлялось нам единственно достойным.
Эрик молчал, но я уже догадывалась, куда мы едем. Истинный француз с разнообразными корнями (в его роду смешивались в разных пропорциях мавры и каталонцы, баски и бретонские моряки), Эрик не имел никаких предубеждений
против других сообществ. Он ими даже интересовался. Эрику
случалось брать на работу индийцев, китайцев, всякого рода
африканцев, в том числе занзибарских мусульман. В его отношениях с ними не было и следа холодной вежливости, за которой кроется страх и презрение, — обычные чувства островных
аристократов к подневольным кастам. Эрик умел выслушивать
других, смеяться над их анекдотами, сочувствовать их горю,
участвовать в их церемониях. Ему были интересны их верования, история, языки. У меня ничего подобного не было, и
Эрик знал, что это выше моих сил. Но я спокойно относилась
к его увлечениям, — как родители терпят нелепые детские игры. Тем более что Эрик и сам со временем поостыл. Отношения внутри острова накалялись, а когда власть перешла к индийцам, всех белых безоговорочно зачислили в категорию
бывших рабовладельцев. Эрику пришлось пережить несколько неприятных моментов. Малопомалу его отношение стало
напоминать мое, и он стал, подобно мне, искать уединения. А
ведь раньше он не был особенно привязан к нашему дому: ему
не нравилось, что мы живем обособленно, посреди дикой природы. Теперь он начал ценить домашний покой, реже ездит по
делам и чувствует себя хорошо только дома.
Однако, пообщавшись в свое время с индийцами, Эрик
близко познакомился с их обычаями и священными местами.
Похоже, что к одному из них мы и направлялись.
Эрик свернул с кольцевого шоссе на дорогу, ведущую
вглубь острова. Вокруг было пустынно и темнымтемно. По

1. Индийские монахи. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Род индийского хлеба.

[ 77 ]
ИЛ 7/2018

Жан-Кристоф Рюфен. Потерпевшие крушение

шуму мотора я поняла, что мы взбираемся на холм. Мы приближались к гористой, поросшей лесом местности, которую
я знаю очень плохо. Аристократия удостаивала вниманием
лишь отдельные участки на морском или речном берегу, иногда в столице. Холмы, утонувшие в дремучих лесах и непригодные для земледелия, никого не интересовали. Когдато
там прятались беглые рабы. А потом в этих чащах возникли,
как говорят, тайные святилища, где азиатские эмигранты поклоняются своим многочисленным божествам.
Хотя сейчас на острове повсюду, даже в самых маленьких селениях, официально разрешено отправление любых культов,
эти укрытые от глаз места не потеряли своего значения, скорее
наоборот. Особенно усердно посещают их индийцы. Я думаю,
там они просят об исполнении самых сокровенных желаний,
ищут помощи у первобытных божеств, еще более могущественных, чем те, что прозябают у всех на виду в бетонных храмах по
обочинам.
Я вспомнила, как лет пятнадцать назад, когда Эрик еще увлекался индийской культурой, он возил меня в одно из этих
тайных святилищ. Тесно растущие деревья походили на колонны, а их кроны на высоте примерно двадцати метров образовывали свод, едва пропускавший солнечные лучи. Под
этой зеленой крышей там и сям стояли, как выставочные экспонаты, статуи индийских богов.
Может быть, из желания общаться со своими божествами
на лоне природы, но в местах более доступных, индийцы в
последние годы начали строить святилища на побережье и
даже прямо в море. Не исключено также, что они хотели показать: на острове теперь для них не существует запретных
уголков. Начиналось все обычно, как у нас: с небольшой,
скромной статуи на песке. Потом к ней добавлялись другие, и
постепенно весь пляж превращался в святилище, куда стягивались все более многочисленные людские толпы. Чтобы
жить и умереть рядом с божествами, поблизости начинали селиться старики, больные, садху1. Тут же, не желая упустить
такого шанса, строили свои палатки и продавцы шапати2.
Очень скоро пустынный прежде пляж превращался в берег
Ганга. Дом одной из моих двоюродных сестер, находившийся
на южном побережье, оказался в центре такого места паломничества. В конце концов сестра уехала в Европу. Но она гораздо моложе меня и у нее куда больше душевных сил...

[ 78 ]
ИЛ 7/2018

Эрик молчал. О чем он думал, пока машина с натугой подымалась в гору? Уж конечно, не об отвлеченных проблемах.
У Эрика ум практический: он всегда продумывает детали, в
которых, по его мнению, кроется успех любого предприятия.
Вот и сейчас он вспомнил об одной такой детали.
— Давайка прикрой его. Там слева внизу старый плед.
Я протиснулась между сиденьями в поисках пледа, зажгла
карманный фонарик. Лежащая на спине статуя загадочно
улыбалась. Внезапно на меня накатила тревога. В обстановке
глухой враждебности между различными сообществами на
нашем острове, любой мелкий инцидент мог вызвать пожар.
Представительницу самой древней семьи островных плантаторов уличили в краже индийского божества (да, это непременно назовут “кражей”, если только журналисты не предпочтут “осквернение”) — какой невообразимый скандал!
Умело поданная, эта история может привести к вспышкам
насилия, оправданию грабежей или еще худших преступлений.
Статуя была уже спрятана под пледом, и я снова сидела на
своем месте, когда нас остановил патруль.
Их было двое — старик с морщинистым лицом и редко поставленными зубами и молодой. Первым к нам обратился старик. Он говорил с изысканной вежливостью человека, привыкшего к нормам старого порядка, — слуги, испытывающего
страх перед хозяевами.
— Госпожа, господин, добрый вечер. Вы не могли бы показать документы на машину, пожалуйста? И ваши документы
тоже, будьте любезны.
Пока Эрик вытаскивал бумаги, старый полицейский заглядывал в машину. Я, конечно же, забыла взять паспорт.
Здесь, на острове, носить с собой удостоверение личности
для меня просто немыслимо. Наша семья в этих краях так
давно, она настолько известна, что я с детства привыкла: меня узнают повсюду. Потомуто я и чувствовала: здесь я у себя
дома. В любом другом месте мое существование зависело бы
от соизволения других, именуемого “личностью”. А здесь я
была сама собой так же естественно, как естественны море,
холмы и поля сахарного тростника. Но все изменилось, а я
этого не учла.
Эрик, как всегда, оказался предусмотрительнее. Из кармана рубашки он вынул оба наших паспорта. Рассмотрев их, старик слегка склонил голову в приветствии. Моя девичья фамилия явно была ему знакома, и он выражал уважение к тому,
что она символизировала. К сожалению, в ту же минуту мы услышали неприятный резкий голос молодого полицейского.

[ 79 ]
ИЛ 7/2018

Жан-Кристоф Рюфен. Потерпевшие крушение

Он обошел машину со всех сторон, светя фонариком в окна,
и теперь, обращаясь к старшему коллеге, произнес чтото на
хинди.
У меня отчаянно заколотилось сердце. Ну как можно быть
такой легкомысленной? Не подумать ни о патрулях, — а они
встречались на дорогах все чаще, с тех пор как в деревнях стали бесчинствовать банды хулиганов, — ни о том, как объяснить, что мы делаем здесь среди ночи, вдали от дома. Все равно что самим броситься волку в пасть!
— Куда вы направляетесь? — спросил старый полицейский. Агрессивность младшего коллеги вынуждала его заговорить строгим тоном.
Что мы могли сказать? Я взглянула на Эрика. Вид у него
был спокойный, без малейших признаков напряжения. Меня
охватило чувство бесконечной нежности. Эрик сумел предвидеть все.
— Тут неподалеку есть церковь. Вы ее знаете?
— Нет.
— Понятно, ее не сразу найдешь. Это скорее часовня, она
стоит на скале в глубине леса. До нее хороших полчаса пешего
хода.
Старик дышал открытым ртом. Торчащие зубы придавали
ему вид большого безобидного кролика.
— Эта часовня не простая, — продолжал Эрик (он был великолепен!). — Говорят, она помогает при женских болезнях.
Только нужно прийти туда ночью, до восхода луны, и помолиться.
Старик перевел взгляд на меня. У него хватило такта не задавать дальнейших вопросов.
— Понимаю, — сказал он, медленно прикрыв веки.
Эрик просто гений! Так бы его и расцеловала, но меня тут
же отрезвил голос молодого полицейского. Он подошел поближе и грубо, в полном соответствии с нынешними нравами
острова спросил:
— А что это у вас в машине, сзади?
Вот оно! Струйки пота поползли у меня по спине. Бесчестье. Моя семья, — вернее, те, кто от нее остались, — мне этого не простит. Я тут же представила себе судебное разбирательство, статьи в газетах, ненависть.
Даже Эрик на мгновение растерялся. Но это была всего
лишь великолепная уловка.
— Ничего... пробормотал он недоуменно.
— Как это ничего? А здоровенная штуковина под одеялом?
Эрик повернулся и принялся невозмутимо рассматривать
“штуковину”. “И что это мои голубчики опять мне тут остави-

[ 80 ]
ИЛ 7/2018

ли?” — проворчал он и, обернувшись к полицейским, с улыбкой пояснил:
— Понимаете, это моя служебная машина. Я решил взять
ее, потому что это внедорожник, а при таких ухабах пока доберешься до часовни...
— То есть вы не знаете, что везете в собственной машине? — иронически переспросил полицейский презрительным
тоном.
— Правда ваша: я, должно быть, неважный хозяин, раз разрешаю работникам использовать служебные машины для своих нужд. Я так и думал, что они обделывают какието свои делишки, но мне в общемто все равно. Работа не страдает, и
ладно.
— Что производится на вашем предприятии? — спросил
тот, что постарше.
— Мы ничего не производим, мы импортируем и продаем.
Корабельную электронику — гидролокаторы, навигаторы, радио, всякое такое.
— У меня племянник занимается тем же самым. Сын младшей сестры. Его зовут Кумар.
— Откройте багажник, — нетерпеливо рявкнул младший
полицейский.
— Кумар... Погодитека, у нас есть один Кумар. Знаете, у
меня работает много индийцев, иногда я путаю их имена. Ему
лет сорок, да?
— Нет, это другой. Мой племянник еще мальчишка.
Не прерывая беседы, старый полицейский бегло просматривал наши бумаги. Наконец, улыбаясь, вернул их Эрику.
— Спасибо, что больше нас не задерживаете. Нам ведь надо успеть до восхода луны.
— Багажник...
— Поезжайте, — отрезал старший полицейский и вытянул
руку, словно останавливая молодого коллегу.
Тот был в ярости, но, видимо, субординация не позволяла
ему перечить старшему. Мы тронулись в путь немедленно, не
дожидаясь дальнейших обострений. Какоето время мы оба
молчали. Примерно через километр Эрик съехал на обочину,
уронил голову на руль и глубоко вздохнул.
— Ты был великолепен, — сказала я.
Эрик улыбнулся. Придя немного в себя, он тронулся дальше. Нам оставалось совсем немного. Дорога петляла по горе.
Вдруг впереди показался длинный уступ и нечто вроде деревянной триумфальной арки; видимо, это и был вход в храм.
Дальше все пошло очень быстро. Страх удвоил наши силы. Наступил самый отчаянный момент. В крайнем случае мы

[ 81 ]
ИЛ 7/2018

Жан-Кристоф Рюфен. Потерпевшие крушение

еще могли бы объяснить присутствие статуи у нас в машине,
свалив все на подчиненных Эрика. Но что мы своими руками
тащим ее в храм... Шива показался мне куда легче, чем на пляже. Да и холодный горный воздух бодрил. Мы оставили бога
в хорошей компании — вместе с пятью или шестью другими
фигурами, черты которых скрывала темнота. Эрик накрепко
вкопал статую в грязную землю, и никому не пришло бы в голову, что ее поставили на скорую руку. Все сочтут ее новым
приношением по обету.
Мы вернулись домой в четыре часа утра. В машине мы без
конца шутили и смеялись. И хотя мы легли в постель, но
спать даже не собирались. На рассвете я, как обычно, пошла
купаться. В бухте снова было пустынно, от неожиданного визита индийского бога не осталось и следа. Поль и Виржини
одержали победу.
Поймите меня правильно: я не защищаю старый порядок,
при котором мы были хозяевами острова. Мне хотелось бы
только одного: сохранить вокруг себя последние остатки прошлого, чтобы дышать тем воздухом, без которого я не могу
жить. Мой дом и наша бухта — это мой кокон. Больше мне ничего не надо.
Наша короткая экспедиция меня будто возродила, теперь я
жила более интенсивно. Прошло десять дней. Десять дней
прежнего счастья — как затишье перед бурей. Повидимому,
наша вылазка не имела ни малейших последствий. Полиция
нас не беспокоила — значит, к ним не поступало никаких жалоб. Не было сборищ на пляже, в воздухе не чувствовалось напряжения. Я полностью успокоилась. И, видимо, слишком
расслабилась. Недели шли, а я не замечала, что купальщиков
на пляже все больше, что они возбуждены и вечером задерживаются дольше, чем раньше. Я не видела грузовиков, подъезжавших ночью к пляжу. Много раз мы ужинали на террасе —
ни один подозрительный звук нас не побеспокоил. Той роковой ночью я мирно спала, убаюканная западным ветром, свистящим в кронах пальм и вздымающим пену высоко в воздух.
Лишь в самый последний момент, выбежав на песок, я все
поняла. На том самом месте, где раньше стоял изгнанный нами Шива — за несколько часов, но несомненно после долгой
предварительной подготовки, — был воздвигнут настоящий
храм. Основанием ему служили прибрежные камни. На них
держались блочные стены, покрытые едва высохшей штукатуркой и уже забрызганные волнами. Свет проникал внутрь
через окошко, выходящее на море, и лучи рассвета озаряли
нового Шиву, который пришел на место прежнего, а с ним
Ганеша, Брахма, Вишну и четверопятеро других.

[ 82 ]
ИЛ 7/2018

И я уже слышала, как в глубине острова бьют барабаны,
видела сияние сотен факелов. Огромная процессия приближалась, чтобы отпраздновать рождение дня и освятить новый храм. Отовсюду надвигалась толпа индийцев — спокойная, решительная, победоносная...
Я пишу эти строки в пустой комнате. Мебель уже отправлена.
Окна заколочены досками. Эрик уехал в аэропорт регистрировать багаж. К счастью, в предотъездной суете он не заметил, что я спрятала один из его револьверов. Когда к восьми
часам он вернется за мной, будет уже поздно.

Анни Сомон
[ 83 ]
ИЛ 7/2018

Рассказы
Перевод Ирины Дмоховской

Читай и помалкивай

Н

У хорошо, читай. Скажем, до одиннадцати, не позже.
Я беру ключи, никому не открывай.
Волосы у нее собраны на затылке, их удерживает
повязка. Она подходит к зеркалу, рассматривает лицо, массирует веки, слюнит палец и проводит им по бровям. Выдавливает на ладонь розовый крем, мажет нос, щеки и подбородок,
вытирает губы бумажным носовым платком.
О чем ты думаешь? — говорит она. Не стой с таким мрачным видом. У тебя же есть твои книжки. Нет, подайка мне
сначала щипчики для эпиляции.
На улице ночь. На улице снег. Бэк1 ведет упряжку. Измученные собаки двигаются рывками, сани заносит в сторону,
они опрокидываются. Ну конечно, я на машине, нет, вернусь
не очень поздно, но ты ложись спать раньше. Обещаешь лечь
к одиннадцати?
Она снимает повязку, встряхивает головой и начинает
расчесывать волосы. Сегодня вечером она идет в гости. Там

© Ирина Дмоховская. Перевод, 2018
1. Бэк — ездовая собака, персонаж романа Джека Лондона “Зов предков”.

[ 84 ]
ИЛ 7/2018

встретится с человеком, который недавно приходил, она показывала ему квартиру и говорила: верно, тут не очень подходящее место для твоего письменного стола, но малыш хочет
остаться в своей комнате. Да знаю, знаю, ему не нужно так
много места. После школы он же не играет, а забивается в
угол с книжкой.
Мистер Мердстон с мрачным выражением задумчиво поглаживает черные бакенбарды и заявляет: мальчику особенно нужно, чтобы с ним обращались строго, вы, моя дорогая,
должны бы проявлять гораздо больше твердости.
Отложив книгу, он спрашивает, придет ли сегодня мистер
Мердстон1. Добавив: Пеготти2 его не любит, это сразу видно.
Она удивляется: Пеготти, мистер Мердстон? О чем это ты? Она
кладет щетку и берет гребенку. На щетке остается несколько кудрявых рыжих волосков. Позже он их снимет и спрячет в коробку с сокровищами, которая хранится у него в шкафу. Когда
ктонибудь умирает, у него отрезают прядь волос. Она жива. Но
умрет. Как Клара, невинная жертва мистера Мердстона. Или
вдруг она встретит пирата Джона Сильвера3, и тогда...
Если магазин еще не закрылся, я куплю тебе подарок, говорит она. Чтонибудь механическое, да? Ракету или танк? Он молчит. Ну давай, решай. Если я сама выбираю, ты всегда недоволен. В конце концов, восклицает рассерженная мадам Лепик,
“если любишь трубы, незачем говорить, что любишь пистолеты”4. В конце концов, отвечает он, я люблю и танки, и ракеты.
Она сбрасывает с плеч полотенце, которым прикрывала
платье, разглаживает шелковистую ткань. Мне идет этот цвет?
Ты красивая, говорит он. Она смеется. Знаешь, никто не верит, что у меня такой большой сын. Ты красивая. Как принцесса в сказках.
Я готова, говорит она. Он, послюнив палец, переворачивает страницу и чтото бормочет. Она не понимает. Это могиканский язык. Если тебе встретятся Соколиный Глаз, Великий Змей и Быстроногий Олень, передай им: час близится,
пусть ждут меня5. Что, что? — переспрашивает она. Он вздыхает. Я сказал, мама, что желаю тебе приятно провести вре-

1. Мистер Мердстон, черствый и жестокий человек,
2. Пеготти — персонажи романа Чарльза Диккенса “Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим”.
3. Джон Сильвер — персонаж романа Роберта Луиса Стивенсона “Остров
сокровищ”.
4. Цитата из повести Жюля Ренара “Рыжик”. Мадам Лепик — матьсадистка,
которой сын вынужден безропотно подчиняться.
5. Соколиный Глаз, Великий Змей, Быстроногий Олень — персонажи книг
Фенимора Купера.

1. Матушка Барберен — приемная мать Реми, героя повести Гектора Мало
“Без семьи”, добрая, заботливая женщина.
2. Редьярд Киплинг. Отважные мореплаватели.
3. Эрнест Хемингуэй. Старик и море.

[ 85 ]
ИЛ 7/2018

Анни Сомон. Читай и помалкивай

мя. Она касается губами его щеки. Спасибо, милый, я уж не забуду своего сыночка.
И опять: ложись не позже одиннадцати, не то замерзнешь.
Я отрегулировала термостат. Она надевает туфли на высоких
каблуках. Уберика мои тапочки. Потом берет меховое манто
и сумку. Оборачивается: знаешь, надень свитер и пойдем, закроешь за мной гараж.
У меня мало бензина, но на сегодняшний вечер хватит.
Она садится за руль. Осторожно, в тундре волки, кричит он,
но его слова заглушает шум мотора. Она машет рукой и отъезжает. Он закрывает гараж, возвращается домой, бросает в чулан тапочки из беличьего меха и зажигает всюду свет.
Раньше, когда он еще не умел читать, она, если вечером куданибудь уходила, отвозила его к домработнице, в дальний
район. Ну вот, искупался и поужинал, теперь иди спать. Каждый раз после ужина его рвало. Домработница требовала платить еще и за чистку дивана.
С тех пор как он научился читать, его больше не рвет. Перед
последней ночевкой у домработницы он назвал ее матушка Барберен. Это было на Масленицу. Он сказал тогда: матушка Барберен приберегла масла и муки, чтобы маленький Реми мог поесть блинов, как все дети1. Домработнице это не понравилось.
Что ты мелешь? Барберен — вот еще новости! Ты прекрасно
знаешь, как меня зовут. Хоть ты из богатой семьи, это не основание, чтобы смеяться над другими. Почему твоя собственная
мамаша не напекла тебе блинов? Нет, отправилась на карнавал.
Раз твой отец от нее ушел, так уж, наверно, не без причины.
Ладно, не мое это дело, закончила, смягчаясь, домработница и
положила ему на тарелку горячий хрустящий гречишный блин.
Сейчас он уже большой. Мама говорит, что, когда она уходит, он может оставаться один. Он остается один. Нет. Он тоже уходит и никогда не бывает один. Она не знает, что в книгах заключен целый мир, полный приключений, и он
уплывает в этот мир вместе с отважными капитанами на шхуне “Диско Трупа”2 или на ветхой лодке неудачливого старика.
Он читает и заводит себе друзей. Сантьяго, хочешь, я наловлю тебе сардин для наживки?3
Он очень привязался к старику, которого она часто приводила прошлой зимой. Тот говорил: читай, но это не значи-

[ 86 ]
ИЛ 7/2018

ло “и оставь нас в покое” или “читай и помалкивай”. Старик
всегда приносил с собой книги: читай, потом мне расскажешь. Старик смеялся, когда добрый Торнтон наклонялся к
Бэку и шептал ему: ах ты, бедняга, а прирученный Бэк лизал
ему руку. Но однажды утром она сказала, что с нее хватит.
Этот старикашка больше не появится. Слишком старый, того
и гляди, потребует, чтобы она весь день сидела дома.
Сегодня она пошла в гости, сказав ему: у тебя есть твои
книжки. Он уселся за стол и начал читать. Читает и сосет лакричный леденец. Он засучил рукава свитера, господин супрефект скинул мундир и растянулся в траве, покусывая фиалки1.
Одиннадцать часов. Стало холоднее, он дрожит. Сколько
хватает глаз, равнина покрыта снегом, на ней царит великое
степное безмолвие. Волки сбиваются в стаи. У ее машины заглох мотор, волки приближаются, они уже рядом. Ей от них
не спастись. На горячем коне он мчится на помощь, в разинутой пасти волков сверкают устрашающие клыки, мальчик
умоляет человека с черными бакенбардами: прошу вас, не
бейте меня. Мистер Мердстон с яростью ударяет его снова и
снова, мальчик стонет, внезапно впивается зубами в сжимающую его руку и кусает ее до крови. Раздается крик — такой
ужасный, что даже волки пугаются.
Она спасена. И он мирно засыпает, уткнувшись лбом в
книгу.
То ли во сне, то ли наяву он слышит скрип шин по гравию.
Он вскакивает, а она тем временем хлопает дверцей машины,
поворачивает ключ в замке. Вот уже и вошла, вся розовая, и
волосы растрепались. Он идет ей навстречу, и тут же: слушай,
я тебе скажу чтото важное. Взгляд на стенные часы: как, ты
еще не лег? Помнишь знакомого, который приходил в воскресенье? Он теперь будет жить с нами. Видишь, как удачно
все складывается. Он тебе будет вместо отца.
Не поднимая головы, он отвечает: мой отец умер. Ваконда
призвал его2. Ему вырыли могилу в тени величественных дубов. Никто его не заменит.
У нее на лице появляется гневное выражение. Где ты это
выискал? Ладно, сейчас ты устал, поговорим завтра. Иди быстрей ложись. Только сначала зайди ко мне в комнату, хочу
стереть косметику, на туалетном столике кусочки ваты, принеси их сюда.

1. Альфонс Доде. Супрефект на лоне природы (Письма с моей мельницы).
2. Ваконда — в мифологии индейцев сиу магическая животворная сила, или
“великий дух”.

В ее комнате он садится на кровать. На которой с ней снова
будет спать мужчина. Да, он очень устал. По щеке скатывается
слеза, он смахивает ее кончиками пальцев. Конечно, Соколиный Глаз поднял бы его насмех — нечего разнюниваться. А с
другой стороны, если бы Михаил Строгов1, оказавшийся в руках палачей, не заплакал, увидев мать, раскаленная сабля, которой его ударили по глазам, ослепила бы его. Но слезы, защитив
от жара, принесли спасение! И пока он неуверенно пробирается к матери — скорей обнять ее и поведать свою тайну, она кричит: ну где ты там? Кусочки розовой ваты... Он вздрагивает, но
она уже на пороге. Миленький, да ты спишь на ходу. Вон и глаза опухли. Кончится тем, что я отберу у тебя книги. Нет, не
спорь, молчи. Мне только не хватало дома очкарика!

[ 87 ]
ИЛ 7/2018

Сотворение мира
НАЧАЛЕ Земля была безвидна и пуста, да, именно так сказано в Книге. А потом Бог дал свет. Нука закрой глаза, зажми нос и глотай. Это для твоей же пользы. Он чувствует
приступ тошноты. Не может проглотить. Нет, проглотил. А потомто что, ба? Только свет над этой безвидной дрожащей пустотой, и больше ничего, это же просто издевательство! Ну чего ты
раздражаешься? Что было дальше, узнаешь за обедом. А сейчас
иди играй. Иди, самое время.
На дворе роса, на каждой травинке мерцает капля. По крыше сарая прогуливается серый голубь. В кадке у вчерашних головастиков сегодня — хвала Господу — должны выскочить по
две новенькие лапки.
Тропинкой, вьющейся среди папоротников, он спускается к
ручью. Но она сказала: смотри не промочи ноги, добавив, не то
твоя мама будет меня ругать. И еще: Бог приказал, чтобы на Земле выросли трава и зелень. А потом: и был вечер, и было утро.
Сейчас как раз утро, летнее, жаркое. Через проем в живой
изгороди он видит соседафермера, тот в каскетке и полосатой синей майке. Сосед окликает его: глядика, опять приехал, значит, уже каникулы начались, а ты, сынок, подрос. Он
отвечает: спасибо, и вы тоже.

1. “Михаил Строгов” — роман Жюля Верна, действие которого происходит в
России. Герой (курьер царя Александра II) попадает в руки татарского хана,
обвинившего его в шпионаже. Согласно татарским законам Строгова
должны ослепить раскаленной саблей. При этом присутствует его мать, ее
вид вызывает у героя слезы, защитившие глаза от ожога. Но Строгов решает
притвориться слепым и сообщает свой секрет только матери.

Анни Сомон. Сотворение мира

В

[ 88 ]
ИЛ 7/2018

Берег ручья. Вода почти неподвижна, едва колышется. Между
камышами тянется паутина — словно сеть, которую ктото бросил в глубину отраженного в ручье неба. Трудно поверить, что
в прошлом году над выступающими из воды камнями свешивалось столько белых цветочных зонтиков. Он перепрыгивает с
камня на камень, пропуская те, что обросли скользким мхом;
голову можно поднять только на другом берегу. В проеме живой изгороди, там, где раньше сверкала круглая металлическая
пряжка на ремне фермера, сейчас виднеются спадающие до
бровей золотистые волосы, а под ними черные глаза, скривившиеся в гримаске губы и подбородок с ямочкой.
Он (протяжно): здравствуй, Фанни. Она в ответ: здрасть... —
и поворачивается к нему спиной.
Так, где я остановилась?
Жуй как следует. Стало быть, мир создан, твердь земная создана. Посреди воды, так Бог отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью, еще немножко, тут полно
витаминов. Если ты не будешь есть, твоя мама скажет... Потом
Бог сотворил рыб и всяких пресмыкающихся. А небо потемнело от множества птичьих крыльев. Запей водой, так легче проскочит.
Он проглотил последний кусок пирога из манки, а она как
раз кончила со скотом, и гадами, и прочими земными тварями, всеми созданными по роду их, и Бог увидел, что это хорошо (да не пирог, а Божье творение). Про человека оставим до
вечера. Вытри рот и дай мне салфетку.
Перед ним открыта дверь в завершенный мир (так она говорит, но это еще надо доказать), в эту природу, до краев наполненную ароматами и красками лета, а ведь когдато Земля
была пуста и безвидна. Какое счастье, что он появился на
свет в подходящий момент, а не во время жуткого беспорядка
начала начал.
Если пойдешь в лес, захвати с собой полдник, кричит ба. Вечно боится, что он оголодает и что в конце каникул — через сто
лет — останется худющим, и тогда... Твоя мама скажет, что не
стоило отправлять тебя сюда, тем более, поезд так дорого стоит, да еще иногда сходит с рельсов. Соседфермер спрашивает,
не хочет ли он помочь пригнать коров с верхнего пастбища. И
хотя ни один человек еще не создан, — Бог произведет существо по своему образу и подобию только после того, как за ужином помолишься, чтобы справиться с гороховым супом, — он
соглашается и по солнечной дороге идет вслед за фермером.
Фермерские резиновые сапоги тихонько скрипят на каждом

Ешь. Ничего ты не обжегся, не выдумывай. Когда Земля была
окончательно устроена, Бог решил поселить на ней разумное
существо. Смотри, как бы Бог не передумал, если будешь так
вертеться. Значит, взял Он земли и вылепил человека, да, может, из глины, смочил ее водой, которая уже существовала.
Ну как лепят горшки, но человек, ясно, сложнее. Потом —
пфф — вдунул свое дыхание прямо в нос человеку, и тот ожил.
Если и правда горячо, подуй.
И был вечер. Он все съел, сказал: спокойной ночи, ба, конечно, почищу зубы, но потом забыл. И была мансарда, и
сны, белизна рассвета в окошке, ленивый крик петуха на ферме, и было утро.
Едва проснувшись, он вспомнил: сегодня день, когда Бог решил, что человеку нехорошо быть одному. Ба обещала рассказать об этом подробно, если он съест, по крайней мере, два бутерброда, окунув их сначала в большую чашку кофе с молоком.
Тень от живой изгороди — кустов боярышника — еще широкая,
но все же меньше, чем спозаранку. Нет, говорит ба, она подумала и решила, что не стоит рассказывать про Падение. Лучше она
будет рассказывать про райский сад. И так до конца каникул. Каждый день она будет говорить об одном из уголков рая, об этих
божественных местах, которые напоминают то берега ручья, то
голубую кленовую аллею по дороге на верхнее пастбище, может
быть, яркую клумбу герани у колодца на ферме.
Он и ба сидят за кухонным столом, и — хвала Господу — лето
только начинается. Когда он почти кончил завтракать, уронил

[ 89 ]
ИЛ 7/2018

Анни Сомон. Сотворение мира

шагу, и хвала Господу, который вотвот снова примется за работу. Потому что когда человек наконец появится, можно будет делать вид, что он, мальчик, — старший сын этого здоровенного, затянутого ремнем бородача в полосатой майке, Бог
ведь ко всему еще и хотел, чтобы у детей был отец.
На верхнем пастбище фермер щелкает кнутом, чтобы загнать коров в коридор, образованный барьерами. Приходится
еще повозиться с Рыжухой, она упорно продолжает щипать сорняки, потом задерживается в тени боярышника — правда, тень
боярышника приносит несчастье, но только если об этом не знаешь. Наконец, коровы на привычном пастбище, среди густой
травы, далеко от яблонь. Они с фермером возвращаются домой
по равнине, которая вся топорщится кустами, черными от ежевики. Фермер говорит, что Фанни набрала ее полную миску, еще
и сама налопалась, так что губы у нее стали фиолетовые, он боялся, что она съела какойто ядовитый гриб. Фанни все тащит в
рот. А ты паренек разумный, ты уж остерегай ее.

[ 90 ]
ИЛ 7/2018

кусок хлеба в чашку — ладно уж, не доставай, — ба напомнила,
что накануне Бог вылепил человека из глины. Потом он подумал (Бог, не человек), что в одиночестве очень грустно. Что
ему нужна компания (человеку, не Богу, дурачок). Открой рот,
да, горько, но ведь только полложки. Раз — и готово. Потом —
не смей выплевывать! — Бог навел на человека крепкий сон. И
пока человек спал — мне, когда я была маленькая, приходилось
еще хуже, мы принимали рыбий жир, — да, так пока человек
спал, Бог разрезал ему кожу и вынул одно ребро. А после опять
соединил края. Да, наверно, сшил. Само собой, прочно, перекидным швом. Твои ребра на месте, можешь потрогать. Но ты
уж очень худой. Намазывай на хлеб побольше масла. Значит,
Бог взял ребро первого человека и сделал из него женщину. Теперь их стало двое. Он и она. В этом саду.
Что они делали? Ну что, это же был рай. Потом я тебе расскажу про нежные краски, про сладкие запахи и про музыку
сфер. А сейчас иди на воздух. На солнце, оно придает сил, тебе это очень нужно.
Всего несколько шагов, и он во дворе соседней фермы. Фермер около хлева, косит крапиву. Останавливается и машет
ему рукой. Фанни начертила рядом с колодцем классики. Она
нисколько не похожа на кость, даже и переделанную. Она вся
розовая и гладкая, ее хочется потрогать. На лоб и на шею падают густые спутанные волосы. Она чтото напевает, подпрыгивает, вертит головой. Поднимает глаза и на этот раз улыбается и говорит: что, скучно тебе одному? Ну не стой как
вкопанный, давай сюда, охота побаловаться.
Он неуверенно протягивает вперед ладонь, она падает, и
он скрещивает руки на груди. Поверх связанного бабушкой
свитера осторожно поглаживает кончиками пальцев оставшиеся ребра. Внутри сердце бьется с такой силой, что становится даже немного больно.

Колдовство
баре “Надеждa” маленький мальчик, чернокожий и черноволосый, пускает по бильярдному столу игрушечный
грузовик. Иногда красный грузовичок падает в лузу. Это
катастрофа. Они все умирают, те, что были в кузове. Лежат неподвижные, застывшие, с еще открытыми глазами.
Перед стойкой на высоком табурете сидит женщина. Она
пьет вино и говорит: для моего сына гренадин. Мальчик ворчит: я не хочу пить или — вытаскивая игрушку из мешочка для

В

шаров — тогда уж апельсиновый сок. Официант подносит ему
стакан, на три четверти наполненный пурпурной жидкостью:
пожалуйста, молодой человек. Ребенок гримасничает. Не хочу. Это она велела. Потом цедит сквозь зубы: онанемоямама.
Молчи, отвечает женщина неуверенным голосом. Она пьет
вино. Тоже красное, из рюмки.
Грузовичок прокатывается по столу, ударяется о борт, и
хозяин бара кричит: хватит, ты мне все испортишь, сукно порвешь, лак поцарапаешь, зря я, что ли, столько денег ухлопал.
У женщины измученный вид, она бормочет: Мункаль, пойди
сюда. Мальчик крепко прижимает к себе игрушку, опускает
голову, но не двигается с места.

[ 91 ]
ИЛ 7/2018

Вечером в спальне, такой же большой, как комната с серыми
стенами и земляным полом, где спала вся семья, Мункаль
больше не ложится на кровать в ботинках. Раньше он боялся,
что иначе их отберут, хотя она над этим смеялась. Но потом
уступил и стал снимать ботинки на ночь, иначе лодыжки
очень уж болели. Ноги нужно беречь, особенно если он когданибудь захочет отсюда смыться.
Мункаль не верит в доброго Бога, о котором рассказывали
монахини в сиротском приюте. Он верит в то, что сказал колдун, перед тем как эти люди его увезли — увезли, потому что
ребенок без семьи и племени нуждается в помощи. Мункаль,
ты вернешься, это ничего, что будешь расти среди белых,
они не хотят тебе зла. Но помни о своем народе, Мункаль, не
забывай нас. Забудешь, сказала она. Он слушался женщину,
которая пообещала, что он забудет, теперь эта женщина

Анни Сомон. Колдовство

Из бара выходишь на улицу, там дома и машины. Настоящие
машины, говорит мальчик. И люди, здешние. Продавцы, туристы. Церковь с тетрадкой, лежащей на деревянной подставке, — в эту тетрадку каждый записывает свою молитву. Одна
молитва наклеена на стену, розовая бумага, и там на разных
языках: “Отче наш”, “Notre Pfre”, “Onze Vader”, “Padre Nuestro”,
“Our Father”. Мальчик вполголоса читает, коверкая слова. В
школе учитель уже говорил, что нужно уметь читать, только
вот никто не знает, как сказать “Отче наш, иже еси на небесех”
на языке родной деревни Мункаля, так что Богнемойотец, говорит он. В тетрадке, где можно писать все, что хочешь, полно
орфографических ошибок. Богу на них наплевать, говорит
женщина, которая сейчас Мункалю как мама. Она даже готова
доказать, что у нее есть бумаги от правительства (республики),
против этих бумаг никто ничего не может, на них куча печатей
и подписей.

[ 92 ]
ИЛ 7/2018

должна стать ему матерью. А этот мужчина — отцом. Он руководит транспортной конторой и смеется, говоря, что вот
усыновил негритенка, тото будут удивлены его приятели и
клиенты, но раз она так захотела... Правда, это было раньше,
до их ссор. Тогда, по воскресеньям, они вместе ходили гулять
и его с обеих сторон держали за руки. Дома, в своей стране,
он никогда не видел, чтобы дети прогуливались, им не до того, они должны пасти стадо. И конечно, никто их не держит
за руку.
В новом доме у Мункаля есть игрушки и всякая одежда. Полно
еды. Она, правда, ему не оченьто нравится, но он ничего не
говорит, каша из сорго бывает очень редко. Иногда они ходят
в ресторан. Когда месье транспортный директор (папа?) на
какоето время уходит с работы и решает, что его жена (мама?) сегодня не будет готовить. В ресторане они встречают
разных людей, и папа, улыбаясь, говорит им: моя супруга и
сын. Люди удивляются, и это забавляет его (месье из дорожного транспорта).
Так было раньше. Когда месье директор мог на некоторое
время освободиться от дорожного транспорта. Сейчас он дома почти не бывает. Слишком занят. Или у него есть другая
жена. На родине Мункаля это было бы нормально, там у всех
мужчин по нескольку жен. Она (мама?) не хочет понять, надо
бы ей объяснить. Он уже неделю не приходил, говорит она.
Ну и что? На родине Мункаля мужчины в поисках работы тоже уходят далеко и не возвращаются месяцами и годами, ведь
поездки стоят дорого — и самолет, и поезд, и такси в джунглях. Нет, ее истории и разные штуки для успокоения нервов — все это уж слишком.
Вчера в школе после уроков учитель подозвал Мункаля и
сказал: проявляй побольше внимания к маме, ей сейчас нелегко. Ты уже большой. Позаботься о ней. Мункаль не спросил,
как сделать, чтобы она не пила столько вина.
В бар “Надежда” приходят шоферы грузовиков, съедают
дежурное блюдо и тоже запивают его вином, но им много
нельзя изза алкотестера. Все смотрят на женщину у стойки и
вполголоса переговариваются: чего ей надо, этой бабе? Ишь,
надирается. Кончится тем, что хозяин выставит ее вместе с
черномазым ублюдком, чтобы зря бильярд не портил. Написано ведь, что клиенты несут ответственность за причиненный ущерб.
Мункаль кончил играть, подошел к ней и шепчет: не слушай их, я ничего не испортил. Ну их, пойдем в церковь, напи-

шем в тетрадке, что у нас плохо, и придумаем молитву, чтобы
стало лучше. Женщина, которая ему как мама, слабо улыбается и требует еще рюмку вина.

[ 93 ]
ИЛ 7/2018

Анни Сомон. Колдовство

Както вечером Мункаль решился и спросил: почему отца нет
дома? Она ответила: молчи, о чем люди болтают, это не для
детей. Он еле разобрал ее шепот. У него в деревне, когда
чтото было не в порядке, матери громко обсуждали это между собой, даже кричали, словно в гневе, пока толкли сорго. И
дети все слышали. А здесь отдельно существует то, что для детей (гренадин, игрушечные грузовики), и то, что их не касается (мужчины, уходящие по своим делам, и их жены, которые остаются стеречь дом и жалуются на судьбу).
Месье владелец грузовиков — если бы Мункаль постарался
называть его папой чаще, может, он остался бы дома? В церкви стены покрыты плитами белого мрамора и сверху золотыми буквами написано “милосердие” (или “благодарность”?).
Мункаль хорошо знает: он должен быть благодарен за то, что
не погиб под ударами мачете, но как забыть родителей и
братьев, разве можно быть понастоящему благодарным за
то, что сам спасся, разве можно всерьез благодарить ту, что
приехала с мужем, директором дорожного транспорта, изза
того, что на родине Мункаля нужен был транспорт (а еще
сорго, и ткани, и постройки), — благодарить эту даму за то,
что оторвала его от привычной жизни, и тогда его семья как
будто умерла во второй раз.
Здесь, в начале учебного года, над ним смеялись, норовили потрогать его курчавые волосы. Учитель сказал: это Мункаль, ваш новый товарищ. А потом к нему привыкли. Патрик,
светловолосый и весь розовый, пообещал: я приглашу тебя
на день рождения. И Лиза: ты придешь к нам на Рождество.
Здесь тоже дети любят праздники. Но женщина (мама), которая молча пьет вино, она ненавидит, когда поют, она ненавидит, когда танцуют, она говорит: сиди тихо. Она слушает шум
проезжающих грузовиков и ждет. Она надеется когданибудь
услышать, что у двери остановился тяжелый грузовик, а может, она надеется на чтото совсем другое, она рассказывает
неестественным голосом, что ее муж за рулем тяжелого грузовика попал в аварию.
Она идет в бар “Надежда” и пьет сначала одну рюмку, потом вторую, потом третью. После этого говорит: пусть твой
отец хоть околеет, мне наплевать. Мункаль не хочет, чтобы
разбитый грузовик месье директора оказался гденибудь на
дне пропасти, а сам он лежал бы рядом застывший с еще открытыми глазами. Как будто его ударили мачете. Она не пред-

[ 94 ]
ИЛ 7/2018

ставляет, как будет плакать. Мункаль берет ее за руку, чтобы
отвести домой. Если в субботу он принесет хорошую отметку
или рисунок, она улыбнется. Мама. Красный игрушечный грузовичок свалился в дырку. Тяжелый грузовик месье транспортного директора пробивает перила моста, падает вниз и
исчезает в реке. Про это не написано в газете, это увидел, закрыв глаза, восьмилетний мальчик. Одной рукой он крепко
сжимает мамину руку, другой держит ее сумку — иначе потеряет — и еще ухитряется выловить свой грузовичок, скорей, чтобы не случилось ничего плохого. Чтобы злая доля, которой
вы надеялись избежать, вас не настигла. Не свалилась на вас.
Мальчик старается не думать обо всем этом, потому что на родине колдун может понять превратно и сказать как раз те слова, что навлекут беду. На родине ведут себя осмотрительно.
Не думают долго о том, о чем думать опасно. Иногда это помогает.

Жюль Сюпервьель
[ 95 ]
ИЛ 7/2018

Стихи
Перевод и вступление Александра Давыдова

Сначала скажу о себе, разумеется, в связи с Жюлем Сюпервьелем. Я узнал
это имя лет в десять, услышав от своего отца Давида Самойлова предвоенную ифлийскую байку. Один студент ИФЛИ, в последствии известный
филолог, чтобы произвести впечатление своей эрудицией на Бориса Слуцкого, юного, но уже прославленного в студенческой Москве поэта, неосторожно заявил, что его стихи напоминают Сюпервьеля. Дотошный Слуцкий
пошел в Ленинку и выяснил, что лишь единственный перевод из Сюпервьеля опубликован в книге Бенедикта Лифшица “От романтиков до сюрреалистов”. Затем состоялось краткое публичное дознание:
— Ты читаешь по-французски? — сурово спросил его Борис, учившийся в Юридическом институте.
— Нет.
— Тогда откуда ты знаешь, что я похож на Сюпервьеля, если на русский
переведено только одно его стихотворение?
В результате репутация будущего литературоведа была подмочена.
Ерунда, конечно, с кем не бывает по молодости? Но его мистификация ему
аукалась очень долго.
Это рассказано еще к тому, что и в последующие годы стихи Сюпервьеля мало переводились, в России так и не вышло ни одного его поэтического сборника, тогда как это несомненный классик французской литературы,
во Франции величина безусловная в качестве и поэта, и прозаика. Уж не

© Александр Давыдов. Перевод, вступление, 2018

[ 96 ]
ИЛ 7/2018

говоря о том, что он лауреат литературных премий, включая премию Французской академии за совокупность творчества (1955), и даже в 1960 году
был избран “королем поэтов”. Сейчас во Франции вручается и премия Жюля Сюпервьеля.
А родился он в Монтевидео, став вторым после Лотреамона “урагвайцем” среди больших французских поэтов. В раннем детстве потерявшего
родителей, его воспитывал дядя — не слишком удачливый предприниматель. Однако учился он в Сорбоне, в 1912-м окончательно перебравшись в
Париж, где и жил до самой смерти с перерывом на военные годы (1939—
1946), которые провел в Уругвае, там создав свой знаменитый цикл “Стихи
о Франции в беде”.
Публикация стихов Сюпервьеля в 1919-м была замечена мэтрами —
Андре Жидом и Полем Валери, и он вошел в круг постоянных авторов лучшего в ту пору литературного журнала “Нувель ревю франсез” (“Новый
французский журнал”). А широкую известность ему принес выпущенный
спустя три года поэтический сборник “Дебаркадеры”.
Возможно, не только эстетика Сюпервьеля, но и латиноамериканское
происхождение, привлекало к нему интерес Х.-Л. Борхеса, написавшего в
своем эссе, так и названном “Жюль Сюпервьель”: “Язык логики принадлежит дню и бодрствованию, язык мифа — ночи, детству и озарениям сна.
1
Сюпервьель признавал над собой власть второго” . И действительно многие его стихи напоминают фантастические, иногда грозные видения, возникающие на грани сна и яви:
Лихие рыцари — отряд бессонной ночи,
Беспамятные, что ликуют, суетятся,
Сбиваются в толпу о чем-то пошептаться,
Вновь сердца нашего задумав истребленье...
Но как же их сдержать, проклятые творенья,
На смятую постель вершащие набег?
Кровь запускает во все жилы исступленье,
Трепещет сердце, сбив свой равномерный бег.
Бессонница

Притом, сам Сюпервьель утверждал, что больше боится быть непонятым, чем банальным. По крайне мере его поэтика выглядела консервативной по сравнению с безудержным новаторством модных в годы его дебюта сюрреалистов. Однако именно он во многом указал путь крупнейшим
поэтам следующего поколения, таким, как Рене Шар, Анри Мишо, Франсис
Понж.
Эту свою подборку переводов мне хотелось бы посвятить памяти Бориса Слуцкого и Аркадия Белинкова, с надеждой, что она хотя бы отчасти по-

1. Перевод Б. Дубина.

может решить вопрос, кто из русских поэтов больше всего похож на Жюля
Сюпервьеля. Возможно, аналог стоит искать в поэзии уже последних десятилетий. Впрочем, некоторое его влияние испытал один из самых известных поэтов первой эмиграции Борис Поплавский, посвятивший Сюпервьелю стихотворение “Поэт из Монтевидео”.

[ 97 ]
ИЛ 7/2018

Рождение пальмы
Душа невидима, и все же бремя,
Но алчет пальмы эта пустота,
В душе изгибами, ветвями всеми
Играет горделивая мечта.
Душа, уже уставшая таиться,
Однажды встрепенется, и тогда
На то пространство вдруг распространится,
Куда и пальма будет принята,
Что от пьянящей истины хмельна;
Украшенный цветами ствол лоснится,
Ей в почве удалось укорениться,
Помахивая кроною, когда
В ее густых ветвях присядет птица
Для созиданья счастья и гнезда.
***

Не мной ли порожден пес обликом надменный,
Растерянный, под стать создателю Вселенной?
К тому же я и сам отчасти этот пес,
В чьих преданных глазах читается вопрос:
Доволен ты собою,
И мною, и судьбою?

Скоротечное рождение
Где лишь привычен розоватый свет,
Где облака просторны и летучи,
Вдруг объявился, в небеса воздет,
Ребенка образ, что слагают тучи.

Жюль Сюпервьель. Стихи

Я слышу бодрый лай и хриплое дыханье;
Он — я, но для речей не созданной гортанью.
Не может он найти страстям своим исход,
Такой, чем одарен весь человечий род.
Пусть для него и все мы
Так и пребудем немы.

[ 98 ]
ИЛ 7/2018

Остатки тьмы в руке сжимает он,
Закрыв глаза, чтобы предаться свету;
От солнечных лучей или кометы
Он только своей шкуркой защищен.
Там через небо львица пролегла
Затем, чтобы лизнуть его ресницы.
В его сиянье меркнут все тела
Небесные, чтоб после возродиться.
Очнувшись, дерзко он лучи простер
К виденью сказочного исполина;
Блеск робких глаз собравши воедино,
Он канул в сон, что образ его стер.
Лизнувши пустоту, сквозящую дыханьем,
Зверь не спешил стать лишь воспоминаньем.

Видение
Ваш одинокий лик мне видится сквозь стужу.
Он в чистом воздухе явился предо мной:
Из тьмы кромешной вдруг он выступил наружу,
Закончив долгий путь пустыней ледяной.
Ваш лик отринул и свой век, и мирозданье,
Всегда кровавые, всегда в броне.
Заиндевевших кос явились очертанья
С забвением пространств, где улыбнулись мне!
На вашу ласку все ж напрасны упованья,
Я знаю: мой удел отвага и страданье!
Любовь, которая нас держит в своей власти,
Ты делаешь сердца усладой для богов,
Желающих взирать, когда бурлит любовь,
На исступленье пар, сгорающих от страсти.
Ожоги наших чувств, их, как вино, пьянят,
Их столь приветен гул и вдохновенен взгляд;
Они ликуют, что в глухое наше сердце
Бурлением страстей теперь открыта дверца,
Чтоб на обочине нам, рухнув наугад,
Подобно мертвецу во прахе простереться.

***

Той розе, что должны сегодня обрести,
После мучительных блужданий в зоне мглистой,
Знать вовсе ни к чему, ростку с душою чистой,
Хитросплетений всех свершенного пути;
Вострит она шипы в ответ любым угрозам,
Их вовсе не тая, как и привычно розам.
Вы станьте розой, те, кто Богом осужден,
Нарушивши Его и тайну, и закон.
Тогда, свидетели такой метаморфозы,
Впадут в смятение все остальные розы.
Поверьте розы, что и ваш удел таков.
Не стоит женщину таить средь лепестков.

[ 99 ]
ИЛ 7/2018

Кровь
Для крови сердце предстает горою,
В дол человеческий струит каскад,
Туда, где не цветет фруктовый сад,
Чтоб телу одному искать другое.
Когда бы кровь лишь для себя текла,
Тогда б как саван сделалась бела;
Удачи ищет вдалеке, слепая,
Лишь цвет волос умело различая.
Но безошибочный прицел она
Дает истокам бытия бурливым,
К сраженьям ласковым устремлена,
Сбегающая к берегам счастливым.

Мне требуется лик, чтоб спорить с небесами,
Похожий на меня одним сияньем глаз,
И ночь преодолеть, в которой я погряз,
Могу лишь памятью о солнце и о маме;
Ее ресницами сжимаю потесней,
Чтоб вовсе никому не думалось о ней.
В меня вживается она с таким стараньем,
Что вся сливается моим непониманьем;
Любому невдомек: теперь не я один,
А рухнуть в небеса на пару мы хотим.
О, как я виноват пред ласковым слияньем,
Что с ним ни кротостью не схож я, ни молчаньем.

Жюль Сюпервьель. Стихи

Лицо

Accademia
[100]
ИЛ 7/2018

Из окна музея, где нагота богинь
Томно припадала к телесам богов,
В светлом доме напротив, не позлащенном,
Я наблюдал руку, что гладила в сумраке
Простыню наших дней,
Ее заставляя лосниться,
Вверяя ее белоснежность пыланью металла
И повергая в полную слепоту,
В исключительное смиренье.
Вопреки Тинторетто, Веронезе и Тициану,
Всему, что одухотворяет художество итальянцев,
Мир застыл, схваченный жесткими рамами,
Тогда как рука в доме напротив
Всё разглаживала простыню и тот восхитительный
день,
Что мы проживали совместно в пространстве от окна
до другого окна.
В столпотворенье людском вовсе не было фальши,
Как в оцепеневших страстях
И укрощенных сраженьях,
Где пролитая кровь
Всего лишь киноварь и марена
В беззвучных глубинах былого,
Куда не доносится городское бурленье.

Литературный гид Патрик Модиано
[101]
ИЛ 7/2018

Нобелевская премия
2014 года

[102]

Патрик Модиано
Время

ИЛ 7/2018

Перевод Марии Аннинской

Ги Шеффером мы были знакомы в шестидесятые годы,
но после кризиса, разразившегося в семидесятые, я больше о нем не слышал. Его исчезновение странным образом ознаменовало конец моей юности. Одновременно исчезла
модель “ситроэна DS 19”, остановился экономический рост, изжило себя понятие “модерновый”. Это словечко обесценилось,
и в наши дни иначе, чем шепотом, его уже не произносят.
И вот теперь, пятнадцать лет спустя, я вновь стою на пороге квартиры Шеффера. Все здесь осталось как прежде: буклированный ковер в прихожей, двери и стены шоколадного
цвета, оранжевый навесной потолок, с которого струится
свет трубчатых люминесцентных ламп. Свет мигает, временами гаснет, как дыхание, готовое прерваться.
В углу — стул, который Ги Шеффер называл “champagne
chair”, потому что он похож на бокал для шампанского: полукруглая спинка и прозрачная чаша сидения из оргстекла, металлический стебель ножки, круглый цоколь. Как выглядит
“шампанский стул”, постаревший на пятнадцать лет? Время
не пощадило его: прозрачная спинка треснула посередине и
искривилась... От электрического света заметней проплешины на ковре и струпья шоколадной краски на дверях.
А вот большая гостиная. Раздвижные широкие окна выходят на Булонский лес. Тут чудесным образом сохранилась вся
“модерновая” обстановка конца шестидесятых. Гладкие стальные стены. Гигантских размеров белый виниловый диван. Табуреты из плексигласа. Справа камин, загороженный стеклянным экраном, перед ним — круглый столик и низкие стулья из
родоида. По углам гостиной — спаянные друг с другом железные трубы различной длины и толщины, они образуют “тепловую защиту” для обогрева в зимнее время. Кресларакушки
из белой искусственной кожи “скай”... Както вечером Шеффер с небрежным видом перечислил мне все эти диковинные
“современные” материалы, к которым надо было привыкать,
чтобы не отстать от времени.

Литературный гид Патрик Модиано

С

© Мария Аннинская. Перевод, 2018

[103]
ИЛ 7/2018

Патрик Модиано. Время

Поднимаю глаза: под потолком на кронштейне все те же
прожекторные минилампы. Одна из них включилась и ярким всполохом зажгла оранжевый ковер. В лучах вечернего
солнца стены и мебель сверкают так, что больно смотреть.
Вверху, между кронштейном и потолком, паук сплел паутину.
Дальше — комната хозяина. На невысоком подиуме, как и
прежде, стоит кровать под стальным балдахином, только матраца нет. От ярких желтобелых, искусственной кожи панелей,
косо перечеркивающих спальню от пола до потолка, от жестких, вощеного ситца белых занавесок во мне поднимается дурнота. Ванная: здесь горит свет. Над головой — черный лакированный потолок. Стены обшиты яркокрасным пластиком
“формика”. На полу черный нейлоновый ковер. Ни мыла, ни
полотенец, ни бритвы. Возвращаюсь в гостиную. Не похоже,
чтобы Шеффер все еще тут жил.
И что мне вздумалось звонить ему через пятнадцать лет?..
Все, кто бывал здесь в те далекие времена, давно забыли его
или полагали, что его уж нет в живых. А мне вот захотелось
знать наверняка.
В телефонном справочнике Шеффер не значился, но я нашел его координаты в моей старой записной книжке. У телефона поменялся только префикс: вместо “Жасмин” — три цифры. Я позвонил. Долго и томительно звучали гудки, и я совсем
было поверил, что Шеффер больше там не живет. Да и вспомнит ли он меня?
И тут, после нескольких минут ожидания, трубку наконец
сняли. Молчание.
— Можно мне поговорить с Ги Шеффером?
— У телефона. Кто это?
Я назвался.
— Вам повезло... На звонки я больше не отвечаю...
— Я был бы рад с вами встретиться.
— В самом деле?
Голос показался мне далеким, отделенным от меня толщей лет и расстояний... Если бы он удивился моему нежданному звонку, если б мне пришлось напоминать, кто я такой, —
это было бы вполне естественно. Но нет — его голос звучал
учтиво, устало и как будто ничему не удивлялся...
— Приходите в субботу, к шести вечера. Я, возможно, задержусь немного. Ключ оставлю под половиком. Входите и
чувствуйте себя как дома. До встречи.
Молчание. Потом чтото похожее на щелчок. Я повесил
трубку с неприятным чувством, что слышал не живой голос, а
магнитофонную запись. Если это и вправду голос Шеффера,
то когда он был записан? Жив ли этот человек или оставил

[104]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

распоряжение, чтобы ктото создавал видимость? Я помню,
как он вел себя в давние времена: его присутствие было почти эфемерным; он мог вдруг кудато отлучиться, а то и вовсе
исчезнуть, мог назначить несколько встреч одновременно;
он мог оставить вас одного с той же кошачьей непринужденностью, с какой принимал гостей у себя дома.
“Входите. Чувствуйте себя как дома”. Когда же он самто появится? Сильно ли постарел? Узнаю ли я его? Мне не по себе в его
комнате от всех этих пластиков и нейлонов. Но в гостиной еще
хуже. Кажется, у меня аллергия на все эти искусственные материалы, которые во времена моей юности являлись олицетворением “современности” и “модерновости”. На виниловый диван
или стул из родоида и сестьто страшно. Не хватает воздуха.
По винтовой лестнице поднимаюсь на второй этаж. Шеффер устроил там гостиную, которую называл пляжем. Я часто
приходил сюда вместе с другими гостями: мне было двадцать,
кажется, я был счастлив. Эта комната, сегодня пустынная и
безмолвная, в те времена была полна смеха и музыки. Два розовых дивана стоят на прежнем месте, их цвет, как и было задумано, гармонирует с медовым оттенком бетонных стен —
это чистый, некрашеный бетон, который, по словам Шеффера, напоминал ему песчаные пляжи Ямайки. Над террасой —
навес. Стекла в раздвижных стенах гостиной темные, как в
солнечных очках, и затянуты белыми хлопчатобумажными
шторами. На потолке в те времена беспрестанно вращались
зеленые лопасти вентилятора. “Это дает ощущение лета”, —
сказал он мне тогда своим рассеянонебрежным тоном.
Включаю вентилятор, ложусь на один из диванов. Лопасти
медленно вращаются и гоняют по комнате жаркий воздух летнего вечера. Пытаюсь мысленно перенестись на пятнадцать
лет назад. Странные это были вечеринки, странные времена
моей юности. Поиски нирваны. Комбинезоны, напоминающие
скафандры космонавтов, кашемировые шали. Путешествия в
Азию и высадка на Луну. Случалось, в гостях у Шеффера мы уже
не знали, где находимся: то ли на мысе Канаверал, то ли в Катманду. Реостатные лампы отбрасывали на стальные стены иллюзорные проекции облаков, играющие всеми цветами спектра. Почемуто пахло ладаном, тихо всхлипывала индийская
кифара. Шеффер как тень проскальзывал между гостей, развалившихся на подушках и шарящих в пространстве вытянутой
рукой в поисках сигареты с марихуаной. Сам он задумчиво курил сигары, замерев на пороге террасы, похожий на капитана,
наблюдающего с мостика за отплытием судна.
Мы гадали, сколько Шефферу лет. На вид ему было около
пятидесяти: среднего роста, бледноголубые глаза, светлые

[105]
ИЛ 7/2018

Патрик Модиано. Время

усы, начинающая лысеть голова. Смуглая от загара кожа и
светлые костюмы. Все, кто его окружал, были молоды, возможно, он общался с нами, чтобы забыть прошлое и убедить
самого себя, что мы ровесники.
Действительно ли он сколотил состояние на пресловутом
“патенте”, про который никто толком ничего не знал? Этот человек возник из ниоткуда в начале шестидесятых: “новый человек”, принимающий “молодежь” в своей двухэтажной, “супермодерновой” квартире, оснащенной по последнему слову техники.
Его приемы порождали слухи и пересуды, гул и шепот: “Вы сегодня вечером идете к Шефферу?..” “А не заглянуть ли нам к Шефферу?..” “Вы званы к Шефферу?..” “Вы знакомы с Шеффером?..”
Не могу оторвать глаз от зеленых лопастей вентилятора.
Скорость их вращения постепенно снижается. Они утомились гонять паркий воздух. День клонится к закату. Да, Шеффер казался живее всех на свете, он жил в ногу со временем,
от него веяло неистовым оптимизмом эпохи. Сегодня все это
нам кажется наивным и допотопным — вера в удивительные
свойства оргстекла, галлюциногены, отороченные мехом афганские безрукавки... Авангард, одним словом...
Однажды вечером мы стояли с ним на одной из террас. Вечеринка была в разгаре. Из гостиной долетал аромат восточных курений и аккорды “Пинк Флойд”, проносились тени оптических облаков, проецируемых лампами. На Шеффере
была туника и индийский шарф, по моде тех лет. Я высказывал ему комплименты по поводу того, что он вечно молод, и
спрашивал, чем ему так нравится “современный” интерьер. В
ответ он пожал плечами:
— Современная обстановка? Она дает ощущение, что вы
заново родились. Вы не находите? — Он задумчиво смотрел
на меня. — А вы предпочитаете стиль Людовика XVI? Мне
лично он както не очень нравится. Другое дело, когда вокруг
сталь, пластик, яркие цвета... С ними молодеешь, жизнь будто начинается заново... Мы живем в потрясающую эпоху!
Прошлого больше нет... Только настоящее и будущее...
Помню, в ту июльскую ночь космонавты высаживались на
Луну. Перед тремя телевизорами, стоявшими в квартире, расселись гости, внимательно следившие за трансляцией. Когда
ноги космонавтов коснулись лунной поверхности, восторженные вопли заглушили музыку “Пинк Флойд”.
— Ну вот, — сказал Шеффер. — Цель достигнута... Луна наша...
Его лицо озарилось странной радостью. Он вдруг стал совсем юным. Хлопнув меня по плечу — что было ему не свойственно, — он вдруг сказал:
— А пошли выпьем шампанского по такому случаю...

[106]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

От этой ночи, от высадки на Луну, от изысканного шампанского, марихуаны и гашиша всех охватило упоительное
чувство, будто мы находимся в эпицентре современности. Я
начал понимать Шеффера: если живешь в ногу с таким замечательным, богатым событиями временем, то окунаешься в
источник молодости и новизны, что для человека его лет равноценно пластической операции, тотальному лифтингу.
Но меня лично больше интересовало прошлое, мне хотелось,
чтобы Шеффер рассказал о себе.
Кончилось тем, что в один прекрасный день я спросил его,
что он делал в юности и чем занимался до 60х годов. Он поднял на меня свои голубые глаза, и в них на мгновение мелькнула угроза.
— Это не интересно. Жить надо настоящим.
— Вы уверены, что не интересно?
— Абсолютно. К тому же я ничего не помню. Меня до 60х
вообще не было. — Он улыбнулся и вновь стал благодушным и
вежливым. — Я постепенно все забываю. Представьте, я даже
не помню, что делал вчера. Очень эффективный метод. Рекомендую вам на будущее.
Никто из его знакомых не мог ничего про него рассказать:
самому старшему не было и тридцати.
Почему же всетаки Шеффер так упорно цеплялся за “современность”? Почему поселился на бульваре РишарВаллас,
а не в Марэ или не на левом берегу — ведь это были модные
тогда кварталы? Мне в этом чудилась подозрительная тяга к
старине, и я без обиняков спросил, чем ему так дорог квартал
Багатель? Он ничего не ответил, но я почувствовал, как он насторожился.
Если бы я знал тогда то, что знаю сегодня, возможно я сумел бы выбить Шеффера из колеи, и он, что называется,
“раскололся” бы и поведал мне о своих тайнах...
На прошлой неделе — такой эпизод. Я подвозил некоего
П. Л., человека лет шестидесяти, с которым познакомился в
тот вечер на ужине у друзей. Мы ехали по бульвару РишарВаллас.
— Всякий раз, как здесь проезжаю, — сказал мой спутник, — вспоминаю одного любопытного субъекта. Он жил в
одном из этих домов и устраивал грандиозные приемы. Лет
тридцать назад это было...
Я притормозил около дома 3бис.
— Случайно не в этом?
— Хм, именно тут.
— В двухэтажной квартире на последнем этаже?

[107]
ИЛ 7/2018

Патрик Модиано. Время

— Да... С террасами. Вы чтонибудь знаете о нем? Хотя вы
слишком молоды...
— Его звали Ги Шеффер?
— Нет. Пьер Пачеко... Уроженец Чили, кажется... Он
както неожиданно исчез...
— А когда это было?
— В начале 50х.
— Среднего роста, со светлоголубыми глазами?
— Да, глаза у него действительно были голубые... Помню,
стены квартиры были затянуты кожей акулы...
— И сколько ему было лет?
— Около сорока.
— А чем он занимался?
— Бизнес. Судя по всему, какието дипломатические связи
или поручения: ему возили чемоданами американские сигареты... Еще он занимался аргентинскими пони... Я не знал его
близко... Бывал изредка в гостях...
— А где бы разузнать про него поподробней?
— Тридцать лет прошло, многие поумирали... Надо найти
тех, кто еще жив... Женщин, к примеру... Я знаю нескольких
дам, которые наверняка его помнят... Но женщины вряд ли
что расскажут... Я, наверно, покажусь идиотом, но что меня
больше всего поразило в этом человеке, так это стены его
квартиры... Представьте, всё сплошь акулья кожа...
Лопасти вентилятора на мгновение остановились, потом
вновь закружились в хороводе. Интересно, был ли здесь вентилятор, когда Шеффер звался Пачеко. Все переменилось за
тридцать лет — акулья обивка стен, обстановка, имена, лица.
Только этот вентилятор у меня над головой: он будет разгребать воздух своими лапамилопастями до скончания времен.
Скоро придет Шеффер, и тогда я медленно выйду ему навстречу и, обняв его, произнесу:
— Как я рад вас видеть, дорогой Пачеко... Сколько зим,
сколько лет...
Вздрогнет ли он от неожиданности, чуть заметно встревожившись, как это уже было, когда я спросил его однажды, ни
с того ни с сего:
— А чем вы, собственно, занимаетесь?
— Бизнесом, — коротко ответил он.
Как всегда, в тот вечер в квартире на бульваре РишарВаллас
толпился народ. Шеффер праздновал свою помолвку. У него
был пунктик: ежегодно, в июне месяце, он обручался с какойнибудь юной особой, причем каждый год со все более юной.
— Хотите знать, что за бизнес? Вы, однако, любопытны...
Ну что ж, я вам объясню...

[108]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

По случаю “помолвки” он был одет во все белое: курткасафари, штаны, мокасины. Белый цвет подчеркивал загар и голубизну глаз.
— Я основал музыкальное издательство и фирму, которые
пишут и продают фоновую музыку... На нее спрос главным образом в Америке и Японии... Это та музыка, что можно услышать в лифтах, в гостиничных холлах, в супермаркетах, на
парковках... Очень мягкая, приглушенная... Звуковой фон...
Прислушайтесь...
Гости перешли из залы на террасу, и до меня донеслась тихая мелодия. Она вполне соответствовала родоиду и винилу,
“шампанским стульям” из плексигласа, лампам с реостатом и
всей “современной” обстановке — словом, атмосфере моей
юности и всей квартире Шеффера. Я мог различить пение
скрипки, звуки саксофона и трубы, но все равно было ощущение, что их производит машина, а не человек, и от этого на
меня накатила какаято щемящая тоска.
— Я подписал договоры, чтобы эта музыка звучала в нескольких международных аэропортах.
Он пристально смотрел мне в глаза.
— Вы чтото очень бледны. Вам не нравится? Я думаю, в
XXI веке такая музыка будет звучать повсюду...
Пока что она денно и нощно звучала в его доме. В конце концов я к ней привык. А сейчас — вот они, эти пластинки, горой свалены на полу у розового дивана... Встаю и начинаю рассматривать поочередно каждый диск. Их конверты покрыты золотистой пылью — цвет песка ямайских пляжей, сказал бы Шеффер.
Некоторые пластинки искорежены — потому что валяются на
солнце. Мне нет надобности ставить их на проигрыватель: эта
музыка попрежнему звучит у меня в ушах. Она пуста и холодна,
эта безликая музыка аэропортов, что, впрочем, указано на одной
из обложек: “White airport in Engadine”1. Она гладкая и скользкая,
как мраморный лик, вечно сохраняющий молодость...
По странному стечению обстоятельств как раз в те дни, когда
Шеффер рассказал мне про аэропортовую музыку, я листал какойто старый журнал и натолкнулся на статью про некоего летчика. Имя его не упоминалось, но зато страницы пестрели его
фотографиями анфас и в профиль, и этито фотографии и привлекли мое внимание. Очень светлые глаза... Еще не тронутое
одутловатостью лицо... Атлетическое сложение, форма командира самолета. Мне показалось, я узнал Шеффера, только этот был
моложе лет на двадцать, и журнал датировался 1950 годом.

1. Белый аэропорт в Энгадине (англ.). (Прим. перев.)

Клуб баскской пелоты. Лифт медленно, неслышно полз вверх,
останавливался на террасе, окруженной перекрещенными зелеными балками. Как выйдешь — белая стена на фоне яркоголубого неба. Слева — бар под увитым зеленью навесом: игроки
в пелоту потягивали там аперитив, и Шеффер, звавшийся еще
Пачеко, приходил туда посидеть. На запястье — чистера, молодое лицо, белозубая улыбка... Под ним лежал Париж, шелестящий летней листвой, зовущий далекими гудками автомобилей. Шеффер надолго не задерживался: надо было спешить
домой. Там, на террасах двухэтажной квартиры, он расхаживал среди своих гостей, а ввечеру сидел с ними в гостиной, затянутой акульей кожей. Ничего не скажешь: человек умел
жить! Вот встречу его — и сразу скажу:
— А не будете ли вы столь любезны записать меня в ваш клуб
любителей баскской пелоты? Я, конечно, понимаю, что опоздал
на пятьдесят лет, но для вас это, без сомнения, сущий пустяк...

[109]
ИЛ 7/2018

Патрик Модиано. Время

Товарным знаком музыкальной фирмы был феникс — феникс, постоянно восстающий из пепла...
Вскоре мне позвонил П. Л.:
— Алло... Я думаю, вам это будет интересно... У меня есть
коекакие дополнительные сведения о Пачеко.
— Вот как?
— Одна моя знакомая общалась с ним оченьочень давно.
Просила не называть ее имени. Она была знакома с Пачеко в
34—35м годах. Тогда ему было лет двадцать пять, наверное...
Он был директором клуба баскской пелоты, в Париже...
— Клуб баскской пелоты?
— Да... Клуб находился в большом шиномонтажном гараже,
в 7м округе, на улице Кавалерии... Над гаражом — спортзал,
площадки для игры в теннис и в пингпонг, а на террасе — стенка для баскской пелоты... Я вам уже говорил, что Пачеко — чилиец. Он принадлежал к старинному баскскому роду, семья
эмигрировала в Чили. В те годы он уже жил в своей квартире на
бульваре РишарВаллас...
— В 1934м?
— Ну да. Акулья кожа явно сохранилась с тех времен. А потом, в 36—37м Пачеко кудато пропал. Я с ним познакомился
в 47 или 48м...
— А что было в промежутке?
— Понятия не имею. Этот человек имел обыкновение внезапно исчезать.
— Само собой.
— Так или иначе, если узнаю чтонибудь новое, дам знать.
Счастливо!

[110]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

Ведь судя по тому, что я успел уразуметь, Шеффер со временем на “ты”. Его внезапные исчезновения, по мнению П. Л., не
столько особенность поведения, сколько вынужденная мера.
Временами он уходил на дно, затаивался, впадал в анабиоз, но
потом вновь пробуждался к жизни — с лицом гладким и свежим,
словно отдохнувшим. Возможно, так он экономил жизненные
силы. Вместо того чтобы жить и тратить себя день за днем, подчиняясь монотонному будничному ритму, он чередовал краткие
периоды интенсивного существования с долгими периодами
спячки, во время которых успевал восстановить жизненные силы. Прямотаки Спящая красавица.
Непременно выспрошу у него секрет его исчезновений, а
главное, сколько ему на самом деле лет: ведь ему запросто может
оказаться под сто. Как же меня завораживает эта пунктирная
жизнь с ее циклами: вспышки яркого света, перемежающиеся с
черными провалами... все эти друзья, женщины, свидетели событий, неожиданно теряющие его из вида, а после, когда двадцать лет спустя он вновь появляется под другим именем, уже
либо сами не существующие, либо не узнающие его в новом обличье. Единственное, что оставалось неизменным, это квартира
на бульваре РишарВаллас, хотя стены и мебель в ней менялись,
как по мановению волшебной палочки...
Значит, надо просто дождаться Шеффера. Я выключил
вентилятор, от которого у меня начала кружиться голова, и
перешел в комнату, соседнюю с “пляжем”, где я часто укрывался от всех в дни шумных тусовок. Розоватобежевые стены, низкая кровать, застеленная белой простыней. Круглый
иллюминатор выходил на одну из террас, огороженную балюстрадой в форме леера: казалось, что стоишь на борту парохода, занесенного течением в просторы Булонского леса.
Когда я здесь бывал, в этой комнате жила очередная невеста Шеффера, брюнетка с голубыми глазами. Они обручились летом 66го. Несколько месяцев спустя она кудато исчезла, и никто никогда больше о ней не слышал. В комнате с
иллюминатором от нее остался огромный платяной шкаф. Я
отстегнул крючок, и холщевая филенка взвилась к потолку,
пустив мне в глаза облако пыли.
Весь гардероб красотки на месте. Одну за другой перебираю
вешалки с нарядами. Миниюбки с оборками и в цветочек; серебристые брюки с низкой талией; прямое белое платье под кожу;
белое пальто с полукруглым отложным воротничком “клодина”;
крепоновые блузки в белорозовую полоску; брючный костюм —
клеш от колена. И несметное количество сапог: замшевые сапоги до середины бедра всех мыслимых цветов, короткие сапожки
с ремешками, прозрачные сапоги, полусапожки из белой кожи с

острым носом... Она даже забыла на тумбочке сумку, в которой
так и лежит ее паспорт пятнадцатилетней давности. Машинально сую его в боковой карман своей куртки.
Трижды позвонили у входа. С бьющимся сердцем по винтовой лестнице сбегаю вниз. Увы, это не Шеффер. Почтальон подсунул под дверь телеграмму. Голубой квадратик четко
выделяется на фоне бежевого пола. Телеграмма адресована
мне, “на адрес гна Шеффера”.
“Весьма сожалею, что обманул ожидания. Пришлось срочно уехать. Три года живу на Гавайях, в Париже бываю наездами. Обитаю неподалеку от ВайкикиБич, в большом доме, где
надеюсь однажды Вас увидеть. Вот мой адрес и телефон: Гаваи,
Гонолулу, КальяРод, Пьонаканасхаус, гн Шеффер. 74—22—11.
Благодарю, что вспомнили обо мне. Ключ оставьте под ковриком. Алоха. Ги”.
Алоха. Один из дисков Шеффера так и назывался “Blue
Aloha”. Музыка для аэропорта, как и все остальные диски,
только более певучая, более воздушная благодаря перебору
гавайских гитар.
Я сел в гостиной на плексигласовый табурет, и мелодия
“Blue Aloha” зазвучала у меня в ушах, как будто принесенная
издалека порывами теплого ветра. Вот так, наслушавшись ее
и провожая глазами тающие завитки сигарного дыма, вероятно, Шеффер и замыслил начать на Гавайях все с нуля.
Восемь вечера. Предзакатное солнце бросает на стальные
стены и прозрачную пластиковую мебель красноватые отблески, которые чуть светлее оранжевого ковра. За стеклянной
стеной в жарком мареве колышется море Булонского леса. Я
не нахожу в себе сил уйти из этой пустынной, безмолвной гостиной, где я, двадцатилетний, провел столько вечеров. Мне
мерещится гдето в небе, против света, силуэт Шеффера, как
будто скользящий в сумерках по водам. То он исчезает в провалах между валов, то взлетает на гребень и снова дает себя
увлечь отливу в последних лучах садящегося солнца. То ли
юноша, то ли мумия, он ловко скользит между волн, неуловимый, как само время.

[111]
ИЛ 7/2018

Патрик Модиано. Время

Июль 1983 г.

[112]

Патрик Модиано
Жизнь в коллективе

ИЛ 7/2018

Из дневника
Перевод Татьяны Чугуновой

Литературный гид Патрик Модиано

Патрик Модиано написал этот текст в школьной тетради, в мае
1961 года, будучи пансионером коллежа СенЖозефдеТон в Верхней
Савойе.
Пятница, 5 мая
Жизнь в коллективе гнетет. Она ломает, превращает в
быдло. Все время одни и те же лица, одни и те же реакции.
Чем больше с ними общаешься, тем труднее их выносить.
Я думаю, когда попадаешь в коллектив, подобный школьному, надо прежде всего сберечь свою личность, не позволить другим себя сожрать, чего бы это ни стоило оставаться
собой. Я справился с этой задачей, выработав в себе полнейшее равнодушие ко всему, что связано со школой, за исключением самой учебы.
Преподаватели не приветствуют такую позицию, и я их
понимаю. Они считают, что каждый должен быть полноценным членом коллектива, принимать активное участие в его
жизни. Для них и речи не может идти о том, чтобы ктото существовал сам по себе. “Горе тем, кто ставит личные интересы выше общественных” — таков коммунистический принцип, который они взяли на вооружение и который применим
к любым разновидностям жизни в коллективе.
Я не враг коллективизма и восторгаюсь теми, кто не выпячивает свое Я, кто жертвует собой ради всеобщего блага. Но
жизнь в учебном заведении — иное. Тут не существует настоящей солидарности людей, объединенных единой целью и
готовых умереть друг за друга. Прежде всего, здесь собраны
дети разных возрастов: между учеником старшего, философского, класса и учеником начальной школы семь лет разницы.
И при этом старшеклассник, изучающий психологию и основы морали, ведет в точности такой же образ жизни, что и ученик младших классов, едва научившийся читать. Они встают

© Татьяна Чугунова. Перевод, 2018

Суббота, 6 мая
Я бы тоже хотел, как и он, принять духовный сан. Этот
мальчик от всего готов отречься ради других и верит, что зла
не существует. Он мечтает стать миссионером. По всем предметам он первый в классе. Каждый день причащается.
Смог бы я когданибудь уподобиться ему? Чтобы обрести
веру в Бога, надобно оказаться в атмосфере, способствующей
этому, и, по сути, это вопрос стечения обстоятельств. Хотел
бы он стать миссионером, если бы его отец был членом компартии?
Среди прочих ребят один увлекается футболом, у другого
слабый характер, и он ничем не интересуется; третий честолюбив и воображает себя центром мира (оттого что никогда
не испытывал страданий); четвертый так и остался “мальчиком в коротких штанишках”, не созрел ни морально, ни физически. Приходится терпеть всех, и порой это нелегко.
В те дни, когда в коллеже ничего не происходит, когда
встаешь и ложишься в один и тот же час, свыкаешься со скукой.
У меня есть товарищи, но нам нечего сказать друг другу.
Мы напоминаем пожилых супругов, которые все уже друг другу сказали и теперь ссорятся с утра и до вечера — но не потому, что у них “дурной характер”, а потому, что ссоры лучше,
чем молчание.
Вместо того чтобы ссориться, мы режемся в карты, ругаем все подряд и придумываем разные истории, якобы с нами
случившиеся.
***

Позавчера, не знаю почему, вспомнился один грустный случай.
Я был тогда в пятом, а Леви был старше и учился то ли в
третьем, то ли во втором. У него на руке выше локтя был номер, память о концлагере, куда он попал вместе со своими родителями — евреями. Я все думал, как ему удалось выжить. В
годы войны ему было года дватри.

[113]
ИЛ 7/2018

Патрик Модиано. Жизнь в коллективе

и ложатся в один и тот же час, подвергаются одинаковым дисциплинарным наказаниям.
А каковы одноклассники?
Один хочет стать священником. Он с молодых ногтей проникся духом католицизма, его родители несколько раз в неделю посещают церковь. Можно ли в этом случае всерьез говорить о призвании? Что этот мальчик знает о жизни?
Коллеж — вот его родина.

[114]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

Он заикался, это тоже было одним из последствий перенесенного в лагере.
Както вечером он заглянул к нам в комнату с томиком
“Плеяды” в руках. Не помню, что это был за том. Придя в восторг от прочитанного он испытал потребность поделиться с
нами своими переживаниями. Ему невмоготу было держать
все в себе. Хотелось поговорить с кемто. И вот, заикаясь, он
принялся рассказывать нам о “потрясающей” книге; было так
трогательно слышать его неловкие фразы, слова, которые он
с трудом выговаривал, пытаясь излить переполнявшее его
восхищение. Потом он ушел, чтобы продолжить чтение. Едва
за ним закрылась дверь, как мои товарищи, смеясь, бросились передразнивать его заикание. Я был не в силах разделить их веселье, мне казалось, что взрывы смеха звучат странно и неправдоподобно. Я был взволнован появлением Леви и
думал о номере на руке, который ему придется носить всю
жизнь. Я сказал им, что нельзя смеяться над ним, и еще не закончил говорить, как дверь открылась. Я окаменел, увидев на
пороге Леви, который смотрел мне прямо в глаза. “Спасибо,
Модиано”, — медленно проговорил он, и дверь снова закрылась.
Мне кажется, это “спасибо” никогда не изгладится из моей
памяти. Иногда человеческий голос способен передать такое
глубокое отчаяние, что его невозможно забыть. До сих пор в
ушах звучит горькая ирония этих простых слов, которые выразили так много всего. Страшный упрек, брошенный Леви
этому миру, терзавшему его плоть и его душу, униженную жалостью окружающих. Я представляю себе, что он чувствовал,
когда, излив восторг, вернулся к себе с томиком “Плеяды”: он
встретил со стороны себе подобных лишь пренебрежение и
жалость.

Патрик Модиано
Ворваться в замок
Спящей красавицы
Эссе
Перевод Татьяны Чугуновой

В 1968 году в литературном мире Франции все оставалось неизменным, таким же, как в 1930е годы. Большинство критиков
дебютировали еще до начала войны, достаточно было однойдвух статей, чтобы привлечь внимание к новому имени в
литературе. Часто выходила первая книга того или иного автора, а статья на нее запаздывала, поскольку тогда критики читали книги не в процессе подготовки к выходу в свет, в корректуре, месяца за два до появления тиража, как это происходит
сегодня, а только тогда, когда книга попадала на книжный прилавок. Сами критические статьи были более объемистыми (частенько они располагались на двух газетных полосах), оттого
что литературные еженедельники весьма ценились и отличались друг от друга (“Нувель литерер”, “Ар”, “Летр франсез”,
“Фигаро литтерер”, “Монд де ливр” и т. д.). Телевизионных передач, посвященных литературе, не было: передача “Чтение
для всех” прекратила свое существование в 1967 году, а “Апострофы” Бернара Пиво начались лишь в 1975 году. Писатели 1920
и 1930х годов (Жионо, Монтерлан, Мориак, Мальро, Сименон, Жюльен Грак, Арагон) регулярно выпускали свои книги и
занимали все литературное пространство. Несколько дам, например, МариЛор де Ноай1 и Флоранс Гулд2, все еще играли
роль покровительниц искусств и изящной словесности. Словом, в мае 1968 года, у молодого человека двадцати трех лет,
только что опубликовавшего свою первую книгу, сложилось
впечатление, что он вышиб дверь и ворвался в замок, который
смахивал на замок Спящей красавицы, в то время, как снаружи,
на улице ГейЛюссак, взрывались “коктейли Молотова”.

© Татьяна Чугунова. Перевод, 2018
1. МариЛор де Ноай (1902—1970) — французская меценатка. (Здесь и далее —
прим. перев.)
2. Флоранс Гулд (наст. фам. Лаказ, 1895—1983) — американская писательница, вышедшая замуж в 1923 г. за американского миллиардера Фрэнка Джея
Гулда. Основательница многих литературных премий (Роже Нимье, Макса
Жакоба и др.), меценатка, влиявшая на выборы во Французскую академию.

[115]
ИЛ 7/2018

[116]
ИЛ 7/2018

Робер Галлимар
Писатель, родившийся
в издательстве “Галлимар”
Записано Рафаэль Гиде и Мэрилин Хек

Литературный гид Патрик Модиано

Перевод Татьяны Чугуновой

Начиная с 1949 года я руководил литературным отделом издательства “Галлимар”: именно я стоял во главе комитета по отбору, чтению произведений, раздаче рукописей, благодаря
чему и познакомился со многими писателями, в том числе и с
Патриком Модиано.
В 1968 году Жан Ко, один из моих друзей юности, знакомый с матерью Патрика, принес мне рукопись под названием
“Площадь звезды”, сопроводив это словами: автор — молодой
человек, “книга потрясающая, прочти, сам увидишь!” Я прочел, нашел книгу бесподобной, рассказал о ней Гастону Галлимару, и она была принята к изданию. Я был заворожен выразительной силой произведения, и в то же время оценил,
насколько сложны темы, которые затрагивал автор. Довольно впечатляющим было видеть совсем еще молодого человека, пишущего о войне и антисемитизме. С той поры и до моего ухода из издательства я был его издателем, следил за всем,
что он писал, и мы очень сблизились. Для меня Патрик стал
членом семьи, словно родился у Галлимаров. Он, прежде всего, обладал собственным почерком, что, на мой взгляд, и является фирменным знаком фабрики “Галлимар”.
Работа по изданию книг Патрика Модиано была несложной, поскольку его рукописи были очень хорошо отработаны. Порой я ловил какието мелочи, касающиеся, к примеру,
местонахождения той или иной улицы. Но это большой писатель, и я никогда не вмешивался в композицию или систему
образов. С годами оттачивается его стиль, как в тематике его
книг все более полно отражается его жизнь.
Поскольку он был очень стеснительным и держался особняком, я поддерживал его и слегка покровительствовал во
всем, что касалось продвижения его книг. Был посредником
между ним и журналистами, помогал выбрать приглашения,

© Татьяна Чугунова. Перевод, 2018

[117]
ИЛ 7/2018

Робер Галлимар. Писатель, родившийся в издательстве “Галлимар”

которые нельзя не принять. Когда он в 1978 году получил
Гонкуровскую премию, он был рад этому, конечно, но избегал интервью, боясь шумихи в печати. Патрик, этот верзила,
такой странный, он много времени проводит в ночных прогулках по парижским кварталам, ищет, чтобы такое взять на
заметку, а потом зарывается в “Боттен” в поисках имен людей, которые его заворожили. В литературном мире он держал себя не так, как другие писатели “Галлимара”, которые
обменивались текстами, поддерживали дружеские связи. Недолгое время он входил в издательский комитет по чтению,
но это была катастрофа, потому как его невозможно было заставить высказаться по поводу прочитанного! Он говорил:
“Это хорошо, хорошо, ну не совсем... но все же неплохо”. В
конце концов, он сам предпочел выйти из игры. Но у него
есть чувство юмора, он и на себя, и на мир смотрит как бы со
стороны, что чувствуется в его романах.
5 ноября 2010

[118]

Доминик Зерфюсс1
П. М.

ИЛ 7/2018

Очерк

Литературный гид Патрик Модиано

Перевод Татьяны Чугуновой

Я знаю П. М. сорок лет. Когда мы встретились, мне было восемнадцать, и сразу показалось заманчивым стать сообщницей этого метафизического детектива.
Я наблюдала за тем, как он предавался бесконечной погоне за кемто. Когда одна дорога приводила его к раскрытию
тайны, он тотчас избирал другую.
Для него места, люди, имена являются бесконечной чередой тайн, которые требуется раскрыть, причем безотлагательно.
Ему непременно нужно получить все сведения о комто,
кто его интересует, и он обязательно вытащит на свет божий
такую подробность (либо биографического плана, либо касающуюся физического облика человека), которую потом во
много раз увеличит, чтобы она была видна, как под микроскопом, и стала отличительным знаком этого человека. <...>
Для П. М. имя — тайна, в которую он пытается проникнуть. Чем более необычно его звучание, тем больше, как заклинание, будет он его повторять, на манер речитатива, пока
оно тоже не превратится в некий символ:
“Мерове, Мерове, Мерове...
Анни Мурай, Анни Мурай, Анни Мурай...
Копоринде, Копоринде, Копоринде...”
Вскоре достаточно будет произнести это имя, чтобы оно
соединилось с чьейто биографией.
Если речь идет об адресе, ему подавай все топографические детали местности, если речь о жилом доме, ему нужны
имена всех его обитателей, с их профессиями и жизненными
историями.
Труд муравья, осуществляемый с помощью различных
справочников и ежегодников, коммерческих и прочих.
Гуляя по какомуто парижскому, римскому, лондонскому,
берлинскому и стокгольмскому кварталу с определенной це-

© Татьяна Чугунова. Перевод, 2018
1. Доминик Зерфюсс — жена Патрика Модиано. (Здесь и далее — прим перев.)

1. Cвингующий Лондон — молодежно-ориентированное явление второй
половины 1960-х гг., придававшее особое значение новому и современному
в тот период оптимизма и гедонизма, культурной и сексуальной революций. Появился в журнале “Time” 15 апреля 1966 г., прославлен в названии
радиостанции “Swinging radio England”. Однако само слово “свингующий” в
значении “модный” использовалось с начала 1960х.
2. Родословная (англ.).

[119]
ИЛ 7/2018

Доминик Зерфюсс. П. М.

лью, которую он не выпускает из виду, он все подмечает,
словно речь идет о фильме...
П. М. может подолгу стоять с задранной головой, не сводя
глаз с какогонибудь многоквартирного дома, грезя о том, как
бы извлечь оттуда, словно призраков, на свет божий всех, кто
когдалибо проживал в нем.
Мне часто приходило в голову, а не медиум ли П. М.? И я
не раз в шутку называла его Дельфийским оракулом, настолько завораживающим было наблюдать, как он часами, замерев, созерцает нечто, напоминая при этом этакий радар,
улавливающий дуновения времени, которые бесконечным
потоком стекаются к нему.
От своего деда, фламандского геометра, он унаследовал
долготерпение и необыкновенную тщательность, с которыми неустанно регистрирует людей, их имена, времена, в которые они проживали, нанося их, как энтомолог, на гигантскую
паутину, так что от этого скопления имен и мест начинается
головокружение, настолько ярко в нем проявляется метафизическая пустота, которую никогда не удастся заполнить.
Меня удивляет, когда творчество П. М. сводят к тому или
иному историческому событию или факту: оккупация, шестидесятые, Алжирская война, Swinging London1, путая факты
его биографии с его романами.
Если и верно, что в начале его творчество помечено его
собственной “pedigree”2, то верно и то, что, чем более, роман
за романом, оно отстраивалось, тем больше увеличивалась в
размерах штабная карта Модьяно, тем непоправимей воцарялась пустота, тем неизбежней сбрасывалась земная оболочка,
и все это ради почти безмолвной поэмы, в которой случайные факты прошлого не более, чем кучка пепла; эпюр оставляет место лишь для эмоции, а мы сами не более, чем бедные
звезды, затерянные в бесконечности.

“Чем я обязан кинематографу”
[120]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

С Патриком Модиано беседует Антуан Годмар
Перевод Татьяны Чугуновой

Антуан Гомар. Театр и кино давно стали неотъемлемой
частью вашей жизни. Ваша мать, Луиза Кольпейн, была актрисой.
Патрик Модиано. Моя мать приехала работать в Париж
во время войны. Она родом из Бельгии, из Антверпена. К тому времени уже сыграла в нескольких фламандских комедиях. В Париже играла в театре, снималась в кино, в частности,
в небольшой роли в фильме “Июльские свидания” Жака Бекера1. А также в фильме “Посторонние” Годара2, одна из сцен
которого запечатлена прямо из окна моей комнаты. Речь
идет об эпизоде на набережной Конти. Анна Карина3, Клод
Брассер и Сами Фрей бегают по набережным Сены, а Рауль
Кутар, оператор, снимает их из моего окна. Это было в конце
1963го или в начале 1964 года, мне было 18 лет. Фильмы “новой волны” были первыми, которые я увидел в отроческие годы. И вдруг ЖанЛюк Годар оказался в моей комнате, вымысел стал действительностью.
Моя мать была знакома с Анной Кариной. Они вместе играли в пьесе Жироду “Для Лукреции”, представленной на одном странноватом фестивале, проходившем в провинции в
какомто замке. Там играл Годар, а ставил пьесу, кажется, Антуан Бурсейе4. Анна Карина не раз брала меня на съемки.
Помню посещение студии в СенМорисе, расположенной в
предместье, на берегу Марны, где снимался римейк “Карусели” Макса Офюльса5.
Но в детстве я больше посещал театры, в которых играла
моя мать. В те редкие разы, когда я вырывался из коллежа,
где был пансионером, я шел в театр. Ждал ее в гримуборной.

© Татьяна Чугунова. Перевод, 2018
1. Жак Бекер (1906—1960) — французский кинорежиссер и сценарист.
2. “Посторонние” (“Банда аутсайдеров”) — фильм ЖанаЛюка Годара
(1964). (Здесь и далее — прим. перев.)
3. Анна Карина (наст. имя Ханна Карин Бларке Байер, р. 1940) — датская и
французская актриса театра и кино, кинорежиссер.
4. Антуан Бурсейе (1930—2013) — французский актер и театральный режиссер.
5. Макс Офюльс (псевд. Максимилиана Оппенхаймера, 1902—1957) — немецкий кинорежиссер, работал в Германии, США и Франции.

1. “Четыреста ударов” — дебютный фильм 1959 г. Франсуа Трюффо, один
из первых и ключевых фильмов “новой волны”.
2. Пабст (1885—1967) — австровенгерский режиссер, сценарист, продюсер,
монтажер, актер.
3. Орсон Уэллс (1915—1985) — американский кинорежиссер, актер, сценарист.

[121]
ИЛ 7/2018

“Чем я обязан кинематографу”

Театральная атмосфера, актерские гримерные, кулисы, сцена, красный бархат... Я попадал в другой мир. Я также сопровождал мать, когда она работала на студии ЭпинесюрСен, на
севере Парижа. Она много занималась дубляжом, сначала
дублируя кинофильмы, позже — телефильмы. Говорили, что
у нее легкий балканский акцент, хотя она была уроженка
Фландрии, и потому приглашали, когда требовался женский
голос с сильным акцентом.
А. Г. Каковы Ваши первые впечатления от кинематографа?
П. М. Я находился под большим впечатлением от фильма
“Четыреста ударов”1. Я ощущал странную связь с этим фильмом, мне казалось, что я смотрю кино в режиме реального
времени, словно произошло какоето совпадение. Герой был
моим сверстником, а сам фильм в трагическом, мрачном свете передавал мои собственные переживания той поры. В пятнадцать лет на меня также произвели большое впечатление
фильмы “Сладкая жизнь” Феллини, “Приключение” Антониони, “Германия, год нулевой” Росселлини и фильмы Хичкока. С начала 1960х я стал посещать синематеку. Там я открыл для себя все довоенное французское кино, в частности,
поэтический реализм Превера и Карне.
А. Г. Вы в какойто степени дитя кинематографа. Но стали
романистом.
П. М. Думаю, это както связано. В шестнадцать лет я мог по
несколько раз смотреть один и тот же фильм, делая пометки,
отмечая различные планы, последовательность кадров. Но,
странное дело, за этим всегда стояли мысли о романе. В противоположность любителю кино, который хотел бы снимать кино, я обращал внимание на работу камеры, кадрирование, технику монтажа, обратные кадры, различные эффекты, смену
освещения, думая при этом вовсе не о кино, а о романах, которые когданибудь напишу. Так было, например, когда я смотрел
“Лулу” Пабста2. Или перед моими глазами проплывали титры
“Великолепных Эмберсонов” в прочтении самого Орсона Уэллса3: я думал, как использовать тот или иной прием в романе.
Нельзя сказать, что кинематограф научил меня писать, но он
научил меня технике романного ремесла.
А. Г. И вам никогда не хотелось снимать кино?

[122]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

П. М. Никогда. Я лишь делал заметки по поводу увиденного. Моя любовь к кинематографу необычна: она подчинена
литературе. Я всегда скептически относился к писателям, увлекавшимся режиссурой. Меня это никогда не убеждало. Для
меня кино являлось лабораторией, в которой вырабатывались приемы литературного произведения, как для других таковой становились живопись или музыка.
А. Г. Но вы все же работали для кино?
П. М. Да, это случилось задолго до того, как я взялся за свою
первую книжку. А произошло это случайно, надо было зарабатывать. В двадцать лет я помогал готовить документальную основу фильмов продюсеру Карло Понти, офис которого находился в Париже; во Франции он был продюсером Годара и
Мельвиля1, а также “Фотоувеличения” и “Доктора Живаго”.
Карло Понти купил права на “Удел человеческий” Мальро. Несколько месяцев я занимался тем, что составлял психологические портреты всех персонажей романа и собирал досье на тему: положение дел в Китае в ту эпоху, когда происходит
действие романа. Тогда еще даже сценарист не был приглашен.
Я написал чтото около 150 страниц. Позднее Луи Маль2 сказал
мне, что ему было предначертано снимать этот фильм, но он не
очень этого хотел, поскольку романистка, которой поручили
адаптировать роман, не пришлась ему по нраву. На этом первом опыте дело не закончилось. Я трудился на братьев Хаким3,
Робера и Рэмона, которые до войны являлись продюсерами таких фильмов, как “Пепе Моко” и “Зверь человеческий” с Жаном Габеном в главной роли, а также фильмов “новой волны” и
“Затмения” Антониони. Они покупали права на многочисленные романы, но, поскольку не больното читали, я готовил для
них специальные тематические карточки. Помню, в частности,
что расписал на карточках роман Малькольма Лаури “У подножия вулкана”4. Трудился я и еще для одного продюсера — Шарля Люмброзо5, чей старший брат Фернан занимался выездом

1. ЖанПьер Мельвиль (наст. фам. Грумбах, 1917—1973) — французский
режиссер, сценарист, продюсер, актер, монтажер, художник. Режиссер
фильма “Армия теней” (1969).
2. Луи Маль (1932—1995) — французский режиссер, оператор, продюсер,
сценарист. “Лакомб Люсьен” — 1973, “До, свидания, дети” — 1987.
3. Братья Хаким, Робер (1907—1992) и Рэмон (1909—1980), — кинопродюсеры, работавшие во Франции и других странах.
4. Малькольм Лаури (1909—1957) — англоканадский писатель, сценарист
вместе с Фицджеральдом фильма “Ночь нежна”, работал в Голливуде. “У
подножия вулкана” (1947) — его автобиографический роман, одно из самых
пронзительных литературных произведений XX в.
5. Шарль Люмброзо — французский продюсер. “Старший Фершо” — 1963,
“Второе дыхание” — 1966.

1. Саша Гордин (1910—1968) — французский продюсер.

[123]
ИЛ 7/2018

“Чем я обязан кинематографу”

театров на гастроли. Он хотел адаптировать для кино “Жюстину, или Несчастную судьбу добродетели” Сада. Но этот проект
не осуществился.
А. Г. В Ваших романах не раз появляются кинематографисты.
П. М. Они возникают в моих книгах, подобно теням.
Шарль Люмброзо, к примеру, был человеком необычной
судьбы, бывшим узником Аушвица; я черпал в его образе
вдохновение, когда писал “Семейную хронику”. Он жил в
квартире за Домом радио, в которой, за исключением трех садовых стульев, не было ничего. Может быть, на мебель был
наложен арест? Когда мы у него встречались, в этом было
чтото от подпольных собраний. У моего отца в юности были
друзья, которые занялись продюсированием. В те времена
это ремесло считалось рискованным. Их существование, их
мир казались мне химерическими. Они носили выразительные имена: Шарль Люмброзо, Саша Гордин1. В 1950е им было под сорок, они жили в Париже несколько на эмигрантский
лад. На одном фильме они сколачивали “состояние”, на другом все спускали. У них выходили как прекрасные, так и неудачные фильмы. Коекто из них переехал в Соединенные
Штаты, другие разорились. В 1960е годы с приходом настоящей индустрии кино и увеличением роли телевидения этот
мир окончательно ушел в прошлое.
А. Г. Парижские кинотеатры 1960х годов не имели ничего общего с современными.
П. М. Когда я был подростком, у меня была собака, и мне
приходилось ходить в те кинотеатры, куда пускали с собаками. Таких было несколько. Например, кинотеатр “Дракон”
на улице Дракон, который прекратил свое существование.
Помню также кинотеатр на улице Атен в квартале СенЛазар
под названием “Сельскохозяйственные рабочие”. Я любил
бывать как в кинотеатрах на ШанЗелизе, так и в тех, что располагались в кварталах, отдаленных от центра, где можно было посмотреть старые фильмы, в частности, вестерны, так
что, когда я выходил из просмотрового зала, мне мерещилось, будто Аризона была продолжением Клинянкурской или
Орлеанской заставы. В то время новые фильмы сначала демонстрировались исключительно в центральных кинотеатрах и только потом в более отдаленных районах, на бульваре
Орнано, в Бельвиле или Алезиа. Ныне этих кинотеатров нет
и в помине. Многие превратились в супермаркеты. На улице

[124]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

Севр был кинотеатр “Пакс”, в котором в антракте проводились всякие увеселительные мероприятия. Ребенком я видел
там “Самый большой шапито мира” Сесила Блаунта Демилля1. Некоторые сцены этого фильма меня пугали: происшествие с автомобилем, застрявшим на железнодорожных путях,
гримасничающие клоуны, то, что сегодняшним детям покажется пустяком.
А. Г. От тогдашнего кинематографа исходило романическое сияние.
П. М. Да, верно, взять, к примеру, студии. Некоторые из
них были расположены по берегам Марны, другие неподалеку от Сены, в Бийанкуре, рядом с заводами “Рено”. Странное
соседство студий и заводских помещений. Словно их чтото
роднило. Некая социальная фантастика, ныне не существующая. В те времена кинематографисты были людьми скромного происхождения — как технический персонал, так и актеры. В буржуазной среде на занятия кино смотрели косо. У
иных актеров судьба сложилась странным образом, их звезда
лишь мелькнула, их так и звали “старлетки”. Я встречал таких. Например, некая Белла Дарви, конец которой был трагическим. Порой кино совпадало с разного рода происшествиями. В 1959 году дочь актрисы Ланы Тернер убила
любовника матери, который был чемто вроде гангстера; она
была моего возраста, лет четырнадцати. Все это приобретало
почти метафизическое измерение: “старлетки” напоминали
бабочек, которые летели на свет прожекторов, гибли или быстро сходили со сцены.
А. Г. В “Августовских воскресеньях” вы вспоминаете Рэмона Эмоса2, игравшего роли второго плана, которые делали
французское кино таким неповторимым.
П. М. Он проживал на берегах Марны, ближе к ЛяВаренСентИлер. Это был человек загадочный, погибший на
парижских баррикадах в 1944 году, у Северного вокзала. Точно неизвестно, окончил ли он свои дни героем или стал жертвой сведения счетов. Одна читательница, которая работала в
Красном Кресте, написала мне, что видела, как он выпрашивал деньги якобы на освобождение военнопленных. Эти “вторые роли” более подходят для романов, чем “звезды”, которые в реальной жизни часто разочаровывают, поскольку

1. Сесил Блаунт Демилль (1881—1959) — американский режиссер и продюсер.
2. Рэмон Эмос (наст. имя Рэмон Артюр Кодрийе, 1891—1944) — французский актер, один из самых популярных актеров “вторых ролей” Золотого
века французского кино.

1. “Белая лошадь” — фильм 1953 г. Альбера Ламорисса (1922—1970).

[125]
ИЛ 7/2018

“Чем я обязан кинематографу”

одержимы собственным имиджем. А есть и такие, которых
камера выхватила всего на миг, а потом они кудато подевались. Что с ними сталось? Что стало, например, с ребенком,
который снялся в фильме “Похититель велосипедов” Витторио де Сика? А Фолько, гарсон из “Белой лошади”1? А приятель ЖанПьера Лео из “400 ударов”? Все они навечно запечатлены на кинопленке, иногда всего в одном кадре, но
никому не известно, как их отыскать.
А. Г. Вам выпал случай поработать с Луи Малем, ведь вы
вместе с ним написали сценарий “Лакомба Люсьена”. Как это
было?
П. М. Однажды Луи Маль позвонил мне и назначил встречу. Я несколько оробел, ведь он принадлежал к поколению
кинематографистов “новой волны”, а я в возрасте четырнадцатипятнадцати лет посмотрел почти все фильмы этого направления. Они все еще сами были молоды и не прибегали к
услугам более молодых. Мне было лет двадцать семь, я не
знал, смогу ли быть на высоте, у меня не было никакого опыта в области написания сценариев. Луи Маль познакомил меня с чемто вроде синопсиса, в центре его замысла был молодой крестьянин по имени Люсьен. Луи объяснил, что этот
проект — результат долгого вызревания идеи. Сперва он хотел поместить действие фильма в Мексику. Он был поражен
тем, что, для того чтобы усмирить студенческий бунт начала
1970х годов, мексиканское правительство создало милицию,
в которую вошли исключительно молодые крестьяне. Но ему
не удалось поставить этот фильм. Он переориентировал свой
проект на войну в Алжире изза того, что в одном из военных
репортажей открыто сообщалось о применении пыток. В
конце концов он остановил свой выбор на периоде оккупации, чтобы рассказать историю заурядного мерзавца.
А. Г. Почему он прибег к вашим услугам?
П. М. Он прочел мои первые три книги, в которых оккупация показана в слегка остраненном свете, словно в сновидении. Я не жил при оккупации, но она навсегда оставила
след в моей душе, будто бы моя память существовала задолго
до моего рождения. Я думаю, это было ему интересно, и потом, Луи Маль был человеком, любящим экспериментировать, он был эклектичен, обожал приключения. Он мне рассказал, что ребенком пережил оккупацию и был потрясен
арестом прямо в школе в 44 году одного своего приятеля, еврея, а также — поступком директора школы, имевшего муже-

[126]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

ство спрятать его, Луи Маля. Я тогда не мог знать, что пятнадцать лет спустя он на основе этой истории создаст фильм
“До свидания, дети”.
А. Г. Об этом времени было поставлено совсем немного
фильмов.
П. М. Люди, пережившие его, долго о нем не вспоминали,
это было так тяжело, что они предпочитали забыть. Сразу после войны Рене Клеман в фильмах “Битва на рельсах” и “Благонадежный папаша” прославлял ценности Сопротивления; в
начале этих фильмов показаны обычные люди, которые постепенно преображаются и становятся героями. Тогда ни у кого не было желания погружаться во чтото темное, подозрительное, и потому вольно или невольно чтото предавалось
забвению. Это вполне объяснимо, жизнь брала свое. Даже евреи, больше всего пострадавшие, хотели вновь стать полноправными французами, поскольку они были исключены в годы войны из национального сообщества. Они тоже не
слишком распространялись обо всем об этом. Все или почти
все, и голлисты, и коммунисты, сходились в том, что Франция
сопротивлялась врагу. И только с 1970х годов люди моего возраста, родившиеся сразу после войны, начали задаваться вопросами, подвергать пересмотру официальную историю, и
взгляд на период оккупации стал более сложным. Уже в 1969
году фильм Мельвиля “Армия теней”, который превозносил
Сопротивление, отличался определенной мрачностью, участники Сопротивления были представлены скорее мучениками,
чем героями, порой даже жестокими — они, не колеблясь,
убивали предателей. Затем, в 1970 году, как гром среди ясного
неба, — документальный фильм Марселя Офюльса “Горе и жалость”1. В нем берут интервью у людей из провинции, в фильме возрождается серая реальность петеновской Франции. И
сразу вслед за этим выходит книга американского историка
Роберта Пакстона “Вишистская Франция”2, в которой впервые показана подлинная природа петеновского режима. Когда я ехал в Лот на встречу с Луи Малем, помнится, я читал в
поезде как раз эту книгу.
А. Г. “Лакомб Люсьен” вызвал громкую полемику. В этом
фильме выведена незрелая и грубоватая личность, переметнувшаяся из Сопротивления к коллаборационистам, человек

1. Марсель Офюльс (р. 1927) — режиссер, сценарист, актер, продюсер, сын
Макса Офюльса. “Горе и жалость” — его фильм (1970).
2. Роберт Пакстон (р. 1932) — американский политолог и историк, специализирующийся на истории вишистского периода Франции. “Вишистская
Франция” (1972).

[127]
ИЛ 7/2018

“Чем я обязан кинематографу”

двойственный, охотящийся за участниками Сопротивления
и в то же время влюбившийся в юную еврейку.
П. М. В такие периоды, как оккупация, приходится сосуществовать с оккупантами, дышать тем же воздухом, что и они,
пользоваться теми же поездами метро, ходить по тем же улицам, отсюда и двойственная атмосфера... Происходят встречи
людей, которые, возможно, не встретились бы, не будь того исторического потрясения, ввергшего людей в полное смятение, каким была оккупация. Я родился сразу после окончания
войны и часто ощущал себя неким плодом одной из подобных
случайных встреч, плодом смутного времени. Об этом и
фильм.
А. Г. Известна мода на ретро в середине 1970х годов в литературе, кино и даже в моде. Высказывалось даже мнение,
что тяга к этому периоду, периоду оккупации — нечто нездоровое.
П. М. До тех пор большинство фильмов об оккупации и нацизме были чернобелыми, фильмы же, снятые в 1970е годы,
стали сниматься цветными, как, например, “Проклятые” Висконти или “Ночной портье” Лилианы Кавани. Ктото счел, что
в этих фильмах, воскрешающих мрачный период истории,
есть чтото “эстетствующее”, изза цвета. “Лакомб Люсьен” вышел примерно в то же время, а поскольку он был цветной, то
был формально приобщен к этим фильмам, хотя не имел с ними ничего общего. Получилась некая амальгама. В “Лакомбе
Люсьене” нет ничего “эстетствующего”. Чернобелые фильмы
вызывали ощущение некой дистанции, а ведь они были созданы творцами, пережившими оккупацию, и чернобелая картинка придавала нереальность этому страшному периоду, тогда как цвет, такой, какой был использован Луи Малем, не нес
никакой эстетической нагрузки, как это было в фильмах Висконти или Кавани. Напротив, в этом просматривалось чтото
антиэстетическое, даже грубое: все как в жизни, ведь в жизни
все окрашено в цвета. Цвет придавал фильму документальность и создавал ощущение, что это происходит в настоящем
времени. Неосознанно люди, может быть, и были этим смущены. Тоже самое было в 2000е годы, когда впервые были показаны цветные кадры, снятые американскими военными корреспондентами 1940х годов. Например, то, как американские
солдаты, спокойно продвигающиеся на своих джипах по ярко
освещенной солнцем дороге, пролегающей среди мирных полей, еще не знают, какое открытие их ждет: лагерь Дахау, находящийся от них всего в нескольких километрах.
А. Г. Вы написали совместно с Катрин Денёв книгу о ее сестре Франсуазе Дорлеак. Расскажите об этом.

[128]

Литературный гид Патрик Модиано

ИЛ 7/2018

П. М. Я очень любил Франсуазу Дорлеак и ее талант. Мне
было восемнадцать лет. Я часто наведывался в аэропорт Орли. В начале 1960х в Орли ощущалось какоето очарование,
это было начало воздушного туризма, все мечтали забраться
кудато подальше и побыстрее. Там снималось немало фильмов: “На последнем дыхании” Годара, “Нежная кожа” Трюфо,
в котором Франсуаза Дорлеак играет стюардессу. Я присутствовал на съемках этого фильма в Орли. До того я наблюдал,
как она играла в театре. Ее отец Морис Дорлеак был актером.
Моя мать играла в театре “Фонтен”, а он в “Театр ан Рон”, что
находился неподалеку. Мне давно было известно, что у него
есть две дочки, мои сверстницы, Франсуаза и Катрин, и что с
двенадцатитринадцати лет они занимались дубляжом. Моя
мать часто сталкивалась с ними в Эпинэ.
А. Г. Некоторые из ваших романов были экранизированы. Принимали ли вы участие в работе над этими фильмами
в том или ином качестве?
П. М. Пять моих романов были экранизированы1. Еще
пять, кажется, чуть было не удостоились этой участи, но этого не случилось по причинам того или иного порядка. У меня
никогда не возникало желания принимать участие в этих проектах. И ни один из фильмов меня полностью не удовлетворил. Адаптировать роман — задача не из легких. Необходимо
избегать излишней привязки к произведению. Нужен такой
постановщик, у которого достанет сил и индивидуальности
спроецировать свое миросозерцание на роман, который он
адаптирует для кино. Ему надо, так сказать, “каннибализировать” роман. Это логично, ибо кинематографист прежде всего читатель произведения, и, как всякий читатель, он все видит посвоему. Каждый читатель читает и интерпретирует
прочитанное на свой лад. Автор, к сожалению, никогда не может являться читателем своей книги.
А. Г. В чем, на ваш взгляд, по большому счету фильм отличается от романа?
П. М. Роман — это череда внушений. Фильм — это череда
весьма определенных картинок. Фильм предполагает наличие технических задач, которых не существует в романе, роману присуща большая свобода. Вот почему романы часто

1. Фильмы по романам Модиано — “Молодость” Мойше Мизрахи (1981),
“Запах Ивонны” Патриса Леконта (по роману “Вилла тристе”; 1994), “Te
quiero” Мануэля Пуарье (по роману “Августовские воскресенья”; 2001),
“Charell” Михаэля Херса ( по роману “Такие смелые мальчики”; 2006) и
“Люди, которые проходят” Алена Наума ( по роману “Цирк проехал”; 2009).

1. “Черный фильм”, или “фильм нуар” — стиль в кинематографе, приобретший популярность с середины 40х гг. в американском кино (криминальный сюжет, мрачная атмосфера и т. д. ). “Черные фильмы” использовали детективные сюжеты, заимствуя их у таких авторов, как Р. Чандлер,
Д. Хэмметт, Д. М. Кейн, Э. Хэмингуэй и др.

[129]
ИЛ 7/2018

“Чем я обязан кинематографу”

трудно поддаются экранизации, даже романы Сименона, которые, на первый взгляд, кажутся очень “кинематографичными”. Это иллюзия. Никому не удалось переложить Пруста на
кинематографический язык. Я однажды листал альбом с фотографиями реальных персонажей, вдохновивших Пруста на
создание своих героев. Было так странно рассматривать их...
вид этих толстых господ и дам 1900х годов, скованных платьями или рединготами, убивал магию книги. Так вот, Пруст,
воплощенный в кино, производит то же впечатление. Но
Пруст — это нечто совсем иное... Существуют и великие экранизации, в частности, в жанре “черного фильма”, по Чандлеру, к примеру1. Но иные из великих фильмов этого направления поставлены на основе неизвестных и даже скверных
романов. Хороший режиссер может уловить в таком романе
какуюто сцену, атмосферу. Часто приводят в пример “Даму
из Шанхая” Орсона Уэллса. Это народный роман, который
случайно попался ему в телефонной кабинке, если я не ошибаюсь, и который он решил перенести на экран, не читая,
чем бросил определенный вызов.
А. Г. Вы написали “Белокурую куклу”, рисунки к ней сделал Пьер ЛеТан. В ней воспроизводится театральная среда.
А вам никогда не хотелось попробовать себя в этой форме самовыражения?
П. М. Я пробовал однажды, но это было чтото самоубийственное, я словно доказывал себе, что это невозможно. В театре все не просто: артисты вынуждены произносить так,
чтобы их было слышно, декорации и пространство ограничены сценой, все неподъемно, тяжело. Для романиста это занятие зачастую губительно. Мечту труднее воплотить в театре
изза сложностей с перемещением в пространстве... Правда,
существует магия лож и кулис, единственных мест, где мне
понастоящему хорошо.
А. Г. Зато вы всегда придавали большое значение фотографии. Это явственно ощущается в ваших книгах, чьи сюжеты порою прямо навеяны какимто одним снимком.
П. М. В молодости я часто рассматривал альбомы с фотографиями. И всегда с мыслями о романах. Мне очень нравились фотографии Кертеза, я был знаком с еще очень молодым Брассаем. Нравился мне и Эрвин Блюменфельд с его

[130]
ИЛ 7/2018

цветными снимками. Одна какаято фотография может
явиться стимулом взяться за перо. Особенно если речь идет
об анонимной фотографии. Вот, к примеру, мне попался альбом, который меня очаровал, он назывался “Загадочные картинки неизвестных фотографов”. Раньше по улицам бродили
уличные фотографы, которые вручали вам талончик на получение готового снимка в фотоателье. Но многие не забирали
свои снимки, и мне выпал случай разглядывать сотни таких
невостребованных фотографий в фотоателье на улице Шоссед’Антен. Они притягивали меня, как магнитом: каждая была такая четкая, и при этом человеку, представленному на
ней, навсегда суждено было остаться безымянным, о нем было известно только то, что в такойто день и час он сфотографировался в такомто месте, заказав фотографию того или
иного размера, и был одет в тот день такто или такто. Это сочетание почти антропометрической точности и полной неизвестности не давало мне покоя и очень меня вдохновляло.

Литературное наследие

Фредерик Лепле
Путешествия по России
(1844, 1853)
Перевод Алсу Губайдуллиной
Под редакцией Игоря Кучумова
Вступление и комментарии Игоря Кучумова

Французский ученый-энциклопедист и государственный деятель Фредерик
Пьер Гийом Лепле (1806—1882) считается основоположником прикладной социологии. В то же время он был одним из самых известных металлургов первой половины XIX века, именитым экономистом и увлекался антропологией. Его перу принадлежат фундаментальные труды, оказавшие
большое влияние на развитие общественных наук. В последние годы интерес к творческому наследию Ф. Лепле возрос, ему сейчас посвящен ряд
публикаций в нашей стране.
Имя Ф. Лепле тесно связано с Россией. Уральский заводчик А. Н. Демидов обратился к ученому с просьбой провести анализ технологий и методов обработки металлов, использовавшихся на уральских заводах, чтобы
оценить возможности их последующей модернизации. Первая поездка
Ф. Лепле на Урал состоялась в 1844 году, а вторая, уже чтобы оценить результаты сделанных улучшений, — летом 1853 года. Во время этих путешествий Ф. Лепле преследовал двоякую цель — как инженер он проводил
исследования по техническим вопросам в области металлургии и сталелитейного производства, а как экономист-социолог — собирал материалы по
социальной статистике местного населения. Он не был кабинетным ученым, а активно изучал язык, быт, нравы различных народов, ему удалось
познать тяготы их жизни и проникнуться искренним сочувствием к их страданиям.
Публикуемые письма Ф. Лепле жене написаны во время его путешествий по России в 1844 и 1853 годах. Они содержат богатые географические
и этнографические сведения.

© Алсу Кубайдуллина. Перевод, 2018
© Игорь Кучумов. Вступление, комментарии, 2018

[131]
ИЛ 7/2018

Поездка по России (1844)
[132]
ИЛ 7/2018

Кёльн, 27 апреля 1844 г. — Дорогая Огюстина1, мы встретились
в Мехелене2 с СенЛеже3, который провел, как и мы, спокойную ночь в несущейся как ветер почтовой карете. Выехав в 7
часов утра в Кёльн, мы прибыли туда только в четыре, так что
даже засомневались, по железной ли дороге движемся. Скорость их здесь такая же, как во Франции у карет.
Я с сожалением думаю, что мне еще 8—10 дней придется
ехать в кукушках4. Понимаю, что это будет во всех отношениях самая трудная часть моей поездки, но чем же мне ее облегчить?

Литературное наследие

Берлин, 2 мая 1844 г. — Вчера мы совершили прелестную экскурсию в Потсдам, этакий берлинский Версаль.
Потсдам — это по большей части создание великого Фридриха5, о котором здесь еще помнят. Его библиотека, рукописи, спальня и рабочий кабинет сохраняются такими же, как
при нем. Мы видели восхитительные картины, красивые сады и прелестное озеро6. Иностранцу было бы интересно пожить здесь несколько дней. Теперь расстояние в 7 льё7, которое отделяет Потсдам от Берлина, по железной дороге
можно преодолеть за три четверти часа.
СанктПетербург, 11 мая 1844 г. — Вчера в 6 утра мы прибыли
из Берлина в СанктПетербург, затратив на это 7 суток. До
этого в Тильзите, что на прусской границе, мы сели в прусскую почтовую карету, которая доставила нас в Тауроген8, —
первую русскую деревушку на нашем пути. Здесь благодаря
распоряжению, полученному из СанктПетербурга от генералпочтдиректора, нам сразу дали два места в почтовой карете, отправлявшейся в русскую столицу.
Мы опасались, что в России очень скверные дороги, но, к
нашему изумлению, они оказались даже лучше прусских. Почтовая карета представляет собой двойное купе на 4 места, где
у каждого путешественника есть свой отдельный угол. Нам
досталось переднее купе, что позволяло созерцать окрестности.
Край, который мы пересекали, в основном по Курляндии
и отчасти Ливонии, восхитителен благодаря великолепному
строевому лесу и березам. Казалось, что половина нашего пути прошла по английскому парку. Вдоль дороги деревья срублены, чтобы грунт был сухим. То тут то там в лесу виднеются
прелестные лужайки и ручьи.

[133]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Маленво9 и я нисколько не устали и спали ночью так же
прекрасно, как дома, хотя форма повозки и не позволяет
прилечь. В СанктПетербург мы прибыли в том же бодром
расположении духа, в каком ты провожала нас на улице
Ж.Ж. Руссо10.
Нам достались весьма приятные попутчики: польская дама с двумя детьми — девушкой лет шестнадцати или восемнадцати и мальчиком, которому предстояло учиться в СанктПетербурге. Беседуя с ними, мы узнали коечто интересное для
парижанок. Вопервых, выяснилось, что танец под названием
“полька”, несмотря на свое название, полякам неизвестен.
Оказывается, это французское изобретение11, а наши танцовщицы думают, будто исполняют чужеземные пируэты. Тото
закружились головы у всех парижан, а у аристократов и финансистов обоих пригородов — ноги: все наперебой принялись разучивать “иностранный танец”... придуманный, повидимому, на улице СенДени к большой пользе его автора.
Вовторых, я узнал, что у Эжена Сю12 в Пруссии и Польше
не меньше поклонников, чем во Франции. “Парижские тайны”13 были проглочены в этой части Европы всеми дамами,
знающими французский язык, и переводились на немецкий.
Как и в Париже, здесь все восхищаются чистосердечностью
Певуньи, кулаками и человеколюбием герцога Герольштейнского, а также впечатлительностью Поножовщика. Девушка
была прекрасно осведомлена о содержании всей этой длинной эпопеи. Она с восхищением отзывалась об особенностях арго “Белого кролика” — притона на улице Фев, резко
осуждала легкомысленность мадмуазель Сесили и упрекала
гна Сю за то, что он не рассказал о ее дальнейшей судьбе. Я
позволил себе предположить, что эта героиня закончила
дни в покаянии и ее настигло возмездие.
В этих краях еще не знают о выходе “Вечного жида”14, и я
очень обрадовал моих попутчиков, сообщив им о новом произведении столь любимого прекрасным полом автора. Они
же, не желая отставать, поведали мне, что он в настоящее
время работает над “Венскими тайнами”, “Берлинскими тайнами”, “Варшавскими тайнами”, и в Курляндии надеются, что
изпод его пера со временем выйдут и “Рижские тайны”15.
СанктПетербург — огромный город с широкими улицами,
роскошными домами и дворцами с позолоченными колоннами. Все его жители, кроме простолюдинов, передвигаются в
каретах, изза чего на главных улицах бывает очень шумно, а
движение, как в Лондоне и Париже.
Различия между этими столицами заключаются главным
образом в одежде. Все петербуржцы носят военную форму, и

[134]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

встретить на улице штатского можно редко. Поэтому внешне
все выглядит там весьма эффектно. Я провожу время, посещая людей, которые могут быть полезными, а также осматривая памятники. Везде меня принимают очень тепло, но я не
могу ужинать по тридцать раз в неделю. Сегодня я провел вечер у занимающего высокую должность дяди гна Анатоля16 и
получил там представление о роскоши и учтивости русского
дворянства. Однако на этом приеме почти не обсуждали политические вопросы, и мне показалось, что это было само собой разумеющимся, а не вынужденным. Ужинаем мы с 17.00
до 18.30, затем полчаса беседуем, а потом группами идем гулять. Такой распорядок дня очень привлекателен для иностранцев, имеющих по вечерам свободное время.
Отзывчивость, выказываемая всеми местными жителями
к приезжим или, по крайней мере ко мне, дошла до того, что
один из уральских заводчиков, собиравшийся ехать домой,
предложил мне составить ему компанию. Сложно отвечать на
такие предложения отказом — можно ведь и обидеть.
Он принял меня с распростертыми объятиями, и теперь
мне ни к кому не придется более обращаться. Люди здесь гостеприимные и ни за что не отпустят вас без ужина.
Я велел приготовить для этой поездки экипаж. Все советовали мне тарантас — нечто вроде коляски без сидений: внутри разложены подушки и матрацы, на которых ночью можно
спать лежа, а днем — собрать и ехать сидя. Короб для пассажиров установлен на двух деревянных осяхрессорах 15ти футов длиной, концы которых крепятся ко всем четырем колесам. Уверяют, будто такой способ крепежа весьма податлив
по причине длинной деревянной оси. Если рессоры ломаются, их можно быстро починить прямо в пути. Еще два короба
располагаются на обоих концах этого транспортного средства — в переднем помещается кучер, а в заднем слуга.
На должность последнего я выбрал своего бывшего привратника Акима, которого специально выписал из Москвы.
Он не сказать чтоб выдающийся повар, но готов ездить со
мной по полям и лесам, и, думаю, нам пригодится.
Забыл сказать тебе, что русское правительство дало мне
еще и попутчика — работника горных заводов17, который поедет рядом в отдельной повозке. Для меня это, конечно, большая честь. Думаю, мы найдем общий язык.
СанктПетербург, 27 мая 1844 г. — Наш тарантас уже готов к отъезду. Не знаю, будет ли в нем удобно, но уверен, что в остальном он нас не разочарует. Эта повозка состоит из крытого короба с двумя дверцами, закрепленного на двух длинных

[135]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

деревянных балках длиной 3,5 м, к концам которых прикреплены колесные оси.
Уверяют, что эти шесты очень гибкие, но, главное, сии
странные рессоры можно быстро заменить с помощью топора, без которого поездки по русским лесам совершенно невозможны.
Весь день нам придется ехать, сидя на четырех сложенных, набитых конским волосом больших тюфяках. За спиной
и под локтями у нас будут четыре превосходные пуховые подушки. Спереди у тарантаса деревянная полка, придающая
дополнительную прочность его конструкции; на нейто и сложены, да еще и привязаны ремнями, дабы не упали нам на ноги, наши матрацы и одеяла. На одном ее конце закреплены
два чемодана, а на другом — ящичек с кухонными и столовыми принадлежностями. Здесь же, возле сиденья для кучера,
находится коробочка с различной домашней утварью. Они
отделены от нас плотной занавеской, поэтому мы как бы находимся в “купе”. По всей внутренней обивке тарантаса нашиты карманы для книг, карт, стаканов, бутылок и т. д.
Сзади расположен другой ящик, в котором хранятся жестяная плитка с раковиной, чугунок для жаркого, медная и железная кастрюли, чайник и т. д. Аким сидит высоко сзади, на
откидывающемся пологе; мы общаемся с ним через окошечко
в задней стенке нашего купе.
Наша кухонная утварь просто великолепна: восхитительный большой чайник из сплава цинка и сурьмы, две суповые
тарелки, две мелкие тарелки, одно блюдо и две солонки. У
нас полно варенья, меда, шоколада, чая, манной крупы, нантских сардин, колбасы и копченых языков. Перед отъездом
мы еще запасемся жареным мясом. Кроме того, мы прихватили двадцать ливров сахара и шесть бутылок рома, а также, на
всякий случай, таким же количеством бордоского вина.
Вот с каким богатством нам предстоит ехать до самой Москвы и даже до Казани, по местам вполне цивилизованным; и
горе нам, если мы не сумеем все это съесть, тем самым подтвердив, что мы настоящие гурманы.
Предложенный нами план поездки все еще рассматривается. Сопровождающий нас готов выехать с нами в любую минуту. Нам выдадут паспорта, точнее, путевой лист, так называемую подорожную, — с нею почтмейстеры станут к нам
почтительнее.
В ней сказано, что мы едем по высочайшему повелению,
поэтому нам, видимо, сразу будут предоставлять лошадей, и
не пройдет и двенадцати дней, как мы достигнем Перми, куда
стремимся попасть в первую очередь.

[136]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

Москва, 3 часа утра 5 июня. — Я смог выехать из СанктПетербурга только в 3 часа пополудни 31 мая. В Москву мы прибыли
в это же время 4 июня. Таким образом, примерно за четверо суток мы преодолели около 700 верст. (Верста — это почти наш
километр, точнее 1,10 км, то есть 100 верст — приблизительно
110 километров.)
Мы правильно выбрали тип экипажа. Тарантас, конструкцию которого я ранее тебе описал, очень неудобен, если им
пользуешься поевропейски, но бесподобен, когда лежишь в
нем на подушках, матрацах и перинах. Мы спим там, как в
собственной постели, и за две недели путешествия я ничуть
не устал. Конечно, было бы лучше, будь дорога выложена щебенкой или хотя бы покрыта глиной, но, к сожалению, большинство здешних дорог застилают уложенными поперек
бревнами, и нашим родным пружинам не выдержать такой
тряски, которую и кости путешественниковто терпят с трудом, несмотря на подушки, матрацы и перины. За Нижним18
деревянная дорога кончается, и я думаю, что в такое время года нам вряд ли грозит увязнуть в грязи, когда мы теплыми ночами поедем по насыпным дорогам, земляным или песчаным.
В итоге, как я и предвидел, езда в просторном тарантасе и
на мягких постелях вполне сносная, и можно было бы взять
тебя с собой, если бы Альбер не удерживал тебя во Франции19. В другой раз, когда у меня будет больше времени, я расскажу и о том, насколько комфортна наша повозка.
Москва — великолепный, совершенно потрясающий город.
Он превосходит СанктПетербург уникальностью архитектуры,
извилистыми улицами, благодаря которым кажется возникшим
естественным путем, как Париж, Лондон и Вена, а не создан по
воле одного человека, как Берлин, Карлсруэ и СанктПетербург.
Если бы столицей империи была Москва и здесь располагались бы глава государства, большой гарнизон и правительство, она по значимости и самобытности не уступала бы Лондону и Парижу.
Основное отличие Москвы от СанктПетербурга заключается в том, что Москва стоит на двух холмах, между которыми течет Москварека. С них видны сотни городских колоколен, как
виден весь Париж с высот Бельвиля и Пантеона20. В СанктПетербурге же разница в уровне всех улиц не превышает двух метров, поэтому во время разливов Невы все городские здания бывают затоплены водой вплоть до второго этажа.
Наибольший интерес в Москве представляет Кремль и
храм Василия Блаженного; он размером с часовню. Будь эта
церковь величиной с наши крупнейшие соборы, и она была
бы в первом ряду европейских памятников.

[137]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Казань, 11 июня 1844 г. — Мы прибыли сюда только сегодня в 7
утра. Хотя ехали круглосуточно, приходилось подолгу задерживаться на ямских станах. Наш тарантас обыкновенно запряжен шестеркой лошадей, причем довольно сложным способом. Иногда сбруя рвется и поневоле останавливаешься
починить ее. Колесам и оглоблям тоже порой требуется ремонт.
Больше всего наше движение замедляли переправы через
огромные реки, поскольку средств для этого часто не хватало. Переправляются здесь с крутых и заиленных речных берегов на маленьких паромах, которые тянут 20 человек. Они
оглушительно орут, подзадоривая друг друга и добиваясь слаженности действий. Вчера с девяти вечера нам пришлось
трижды пересекать реку, каждый раз затрачивая на это по
два часа. В Казань мы прибыли по Волге и речке Казанке, на
которой стоит этот город.
Хотя мы ехали из Москвы без передышки, я совершенно
бодр и часто проезжал 60 км, даже не просыпаясь.
С питанием у нас все хорошо, и мы не зря взяли с собой продукты, ибо здесь ничего не достанешь, кроме молока и питьевой воды. Утром мы варим в огромной кастрюле молочный шоколад с манной крупой, а вечером — суп с манной крупой из
кубиков Шеве21, которые вкусны. Днем едим хлеб с вареньем.
Проезжая большой город (Москву или Нижний), мы добавляем к этому рациону дичь, которой здесь сколько угодно, но в
это время года она не очень вкусна. Только что мы прикупили
двух бекасов, мандаринку22, тетерева и курицу.
Сейчас мы, бесспорно, совершаем самую трудную часть
нашего путешествия.
На обратном пути я буду уставать меньше, потому что мне
предстоит останавливаться в разных местах, в которые я сейчас
не заезжаю, стараясь поскорее добраться до конечного пункта.
На нашем пути встречается великое разнообразие ландшафтов и людей.
Вчера мы пересекли столь же хорошо обработанные, как
и в Босе23, пшеничные поля — но раз в двадцать обширнее; а
затем очутились в восхитительных зарослях дуба, орешника,
клена, рябины и вяза. Потом наш отряд прибыл в прекрасную
долину Волги, где река в десять раз шире, чем Сена в Руане,
хотя ее устье очень далеко отсюда.
Сейчас мы пребываем в городе, где живут плосколицые и
желтокожие тартары24; они, уже триста лет как покоренные
Россией, до сих пор исповедуют магометанство.
Меня поражают различия между ними и русской расой.
Вчера, въехав в Казанскую губернию, я на первом же ямском

[138]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

стане попросил представить нам дочь хозяина дома в праздничном наряде. Мне, всегото шесть недель как прибывшему
из Парижа, это было очень интересно. Наконец предо мною
явилась богатырского сложения девица, коренастая и в одной рубахе с рукавами, ниспадавшими ниже колен и вышитыми красной шерстяной ниткою, так же как подол и ворот. В
уши вдеты серебряные украшения весом не менее 300 граммов. Голова, которую она не успела причесать, обернута
чемто вроде расшитой серебром повязки. Поверх рубахи,
прямо под подбородком, висит огромный нагрудник, тоже
окаймленный красной вышивкой, а на нем цепочкою нанизано великое множество мелких монет величиной с наши 25
сантимов25. Второй нагрудник надет под первым, спускается
до живота и на нем тоже монеты покрупнее (некоторые древнее XVII века). Обувью девушке служили сапоги до колен с голенищами, собранными в гармошку. В холода она надевает
халат мехом внутрь и носит его как пальто.
Пока же, дорогая, прощаюсь с тобой, ибо иду осматривать
мечеть.
Казань, 11 июня 1844 г. — Триста лет тому назад Казань была
столицей могущественной империи, на борьбу с которой ушла большая часть древней истории России. После завоевания
Казани тартары утратили государственность. Однако здесь,
как и у крымских тартар, религия сохранила совершенно особый характер народа, который исчезнет не скоро.
Сегодня я посетил одну из главных мечетей города и обнаружил там строгое соблюдение всего, что связано с магометанским культом. Очень поражает важный и благородный
вид муфтиев, отправляющих обряды. Они сохранили неизменным восточный костюм: белый искусно собранный тюрбан, кафтан, широкие брюки и туфли, которые правоверные,
войдя в свой храм, держат в руках или оставляют на пороге в
чемто, похожем на прихожую.
Казань — последний настоящий город на нашем пути на
восток. Поэтому здесь нам пришлось запастись провизией,
чтобы в дальнейшем не умереть с голоду. Аким с самого утра
готовит мясо и домашнюю птицу на плитке, специально купленной нами в СанктПетербурге. За один раз она окупила все
расходы по ее приобретению.
На городском рынке мы закупили провизии почти на 3
франка. На так называемом постоялом дворе это обошлось бы
более чем в 20 франков. Стоимость съестного в России едва составляет четверть стоимости их во Франции, но в номерах они
продаются путешественникам в четыре раза дороже, чем у нас.

Пермь, 4 часа утра 16 июня. — На подходе к Перми у нас вновь
появились ямщики того склада, с которыми мы так хорошо
ладили в южной России27. Поэтому за последние 24 часа мы
проехали более 200 верст.
Приехав в Пермь вчера в час ночи, мы встретили солдата,
выделенного нам управляющим в качестве адъютанта. Несмотря на неурочное время, в доме нас уже ждали.
Вчера я весь день провел на Мотовилихинском заводе28,
что было мне очень интересно, а вечером посетил добрейшего управителя, чтобы отблагодарить его за помощь.
Вот бы провести здесь все лето! Русские, особенно те, кому поручено опекать меня, столь гостеприимны, что мне незачем беспокоиться о крыше над головой и еде. Расскажу тебе, как я провел вчерашний день.
В 8 часов утра я со своими двумя спутниками отправился
на завод. Управитель и его люди были в полном нашем распоряжении. Позавтракали и поужинали мы у него, и это произошло до того естественно, что ему даже не пришло в голову специально приглашать нас. Объезжая окрестности заво-

[139]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Ямские лошади здесь очень дешевы, иначе столь долгие
поездки были бы мне не по карману. Стоимость лошадей при
поездке из СанктПетербурга в Москву составляет 10 сантимов за версту на одноконной повозке, а значит, 30 сантимов
за версту на тройке. За переезд от одного ямского стана до
другого, а это в среднем 20 верст26, ямщик брал с нас по 40
сантимов за версту и еще дополнительно 32 сантима за версту
(приблизительно 29 сантимов за километр) за пробег лошадей. Восточнее Москвы и в Сибири стоимость проезда одной
версты на одноконной повозке составляет 6 сантимов, но для
поездки по труднопроходимым дорогам мы обычно запрягаем четверку лошадей, и это составляет лишь 23 сантима за километр, причем вместе с наймом ямщика.
Во Франции для такой тяжелой повозки, как наша, для
двух человек и одного слуги пришлось бы брать трех лошадей, что вместе с оплатой труда ямщика составило бы 80 сантимов за километр. Это в три раза больше, чем мы платим
здесь. Однако не всякому путешественнику приходится преодолевать по Франции 14 000 км, которые нам предстоит
проехать по России. Ямщик, если ему дать 40 сантимов за 20
верст (более 5 льё), падает перед путником на колени, благодаря его за щедрость, а ведь возничему часто приходится преодолевать по 30 верст под холодным дождем и поминутно
спрыгивать в грязь, чтобы подвязать злосчастные крепления
повозки. Нелегко достаются чаевые от путников!

[140]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

да, мы пользовались принадлежавшими ему тарантасами, а в
8.30 вечера на двух его повозках отправились к пермскому губернатору, взяв с собой и остановившегося в этом городе
Дрю29.
Статус местного губернатора аналогичен положению
префекта департамента с той лишь разницей, что губернатор возглавляет территорию в десять раз большую и представляет власть намного сильнее и бесконтрольнее нашей.
Он30 живет один — его жена занимается воспитанием детей в
СанктПетербурге — в принадлежащем ему доме, отстроенном вновь после недавнего пожара31, который уничтожил
весь город.
Нас, естественно, сразу пригласили к столу. Свой огромный дом губернатор полностью предоставил нам, уверяя, что
это его нисколько не стеснит. Мы договорились, что если в
ходе экспедиций нам придется проезжать Пермь, то всегда
будем останавливаться в его особняке.
Желая полностью завершить исследование этой части
Пермской губернии, я намереваюсь проехать по Прикамью до
Соликамска, севернее которого населения уже нет, и осмотреть тамошние многочисленные металлургические заводы.
Узнав об этом, любезнейший губернатор сразу же отправил туда своего человека, чтобы тот заранее подготовил для
нас лошадей. От Перми до Соликамска ямщиками служат крестьяне, которые часто отпускают в лес лошадей, так что требуется определенное время, чтобы их оттуда вернуть. Благодаря содействию губернатора мы за короткое время многое
сумеем сделать. Соликамск находится в трех ямских станах
отсюда. Ночью будем ехать, а днем изучать тамошние металлургические предприятия и рудники.
Сегодня в 7 часов вечера мы вместе с Дрю отправимся в
путь. С нами хочет поехать его жена, но при медленной скорости и скверных дорогах такое путешествие вряд ли покажется коренной парижанке увеселительной прогулкой. Для
трех тарантасов мне, Дрю и Перетцу понадобится 12 лошадей, и без любезной помощи нашего губернатора, заранее
оповестившего об этом крестьян, эту поездку невозможно
было бы осуществить. .....................................................................*
Вернувшись обратно в Пермь, я намереваюсь отправиться на
восток, в сторону Екатеринбурга, чтобы побывать на Урале.
..............................................................................................................

1. Отточия от оригинала. (Прим. перев.)

Нижнетагильский завод, 6 июля 1844 г. — .......................................
До сих пор мне вообще не удавалось отдохнуть, что меня
сильно раздражало. Я преодолевал огромные расстояния, наспех осматривал заводы, собирал и разбирал багаж, загружал
и разгружал повозки. Но уже с прошлого воскресенья у меня,
слава Богу, все иначе.
Я стремился быстро осмотреть рудники и заводы Уральского пояса, а также и предприятия, находящиеся между Екатеринбургом и Пермью, как уже удалось сделать в Прикамье.
Однако чтобы хорошенько изучить их, мне придется коегде
задержаться подольше.
Для этого я выбрал нижнетагильские рудники и заводы.
Поскольку сие огромное хозяйство принадлежит господам

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Екатеринбург, 29 июня 1844 г. — .....................................................
Мы с супругами Дрю проехали довольно долгий путь от
Перми до Екатеринбурга, и теперь все вместе собираемся побывать на нижнетагильских заводах.
[141]
Края, которыми мы едем, все так же восхитительны. Будь ИЛ 7/2018
Западная Европа поближе, сюда хлынул бы поток туристов.
Пермскую губернию можно сравнить с английским парком
размером с Нормандию и Бретань вместе взятыми, в котором природа расположила лес, лужайки и водоемы не хуже
самого опытного садовника. Мы не перестаем любоваться
здешними красотами, хотя и видим их изо дня в день, а продолжительность и дальность поездок не идут ни в какое сравнение с теми, что у нас на родине.
..............................................................................................................
Наш экипаж, с которого мы вынуждены были сойти, чтобы быстрее преодолеть крутые дороги и безлюдные леса
Верхнего Прикамья, снова верно служит нам на пути в Екатеринбург.
Я постоянно жалею, что ты не смогла поехать со мной.
Госпожа Дрю очень довольна путешествием, но тебе ехать
было бы намного удобнее, потому что ее транспорт — типичная для этих мест открытая повозка с кожаным пологом, в то время как моя напоминает наглухо закрытый дом.
Ты нашла бы в ней хорошую постель, кухонную плитку,
стол, столовый прибор, тарелки, стакан, чайную чашку, бутылки вина и рома, сосуд с молоком. Утром у тебя всегда
был бы чай, днем — шоколад, ну а вечером, неплохой ужин
и выбор вин. Конечно, здешние дороги не назовешь удобными, но к ним быстро привыкаешь, так что сегодня ночью
я, несмотря на ухабы, грохот и смену лошадей, проспал целых семь часов.

[142]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

Демидовым, я был уверен, что найду там культурных людей,
которые помогут мне в работе и скрасят отдых. Видимо, меня
ожидает особливый прием, ибо размах здешнего гостеприимства не идет ни в какое сравнение с Западной Европой. Сейчас расскажу тебе об этом.
В Нижнетагильском заводе, как и в остальных центрах
уральской металлургии, имеется господский дом. Это огромное жилище напоминает благотворительное заведение, поскольку здесь осуществляют ремонт транспортных средств
путешественников, предоставляют им жилье, кормят и всячески ухаживают за ними, если те, конечно, не простолюдины.
Домом заведует управляющий Нижнетагильскими заводами
Демидовых любезный гн Данилов32 — он долго жил в Париже и свободно говорит пофранцузски.
Я со своими людьми мог бы расположиться у него, но попросил предоставить нам жилище поскромнее, однако вблизи
предприятий, которые мне предстоит изучать. Гн Швецов33,
если ты помнишь, ужинавший у нас в 1839 г., узнав о моем желании, уступил мне свой зимний трехэтажный особняк34.
На первом этаже здесь кухня, дровяной чулан, ледник,
кладовки и комната прислуги. На втором, который занимаем
мы с Маленво, — прихожая, кабинет, гардероб и комнаты.
Первая из них площадью 14 # 20, вторая — 18 # 24 футов, рабочий кабинет размером с первую из них. Рядом моя спальня
с большой туалетной комнатой и просторная спальня Маленво. На третьем этаже часть комнат отвели гну Перетцу. Наши
апартаменты прекрасно меблированы, их стены увешаны неплохими копиями картин Рубенса, произведениями французских, итальянских и фламандских художников.
В этом доме мы и питаемся, и я нахожу, что лучше уж самим готовить еду, чем есть за счет хозяев. У знаменитого на
всем Урале купца, который является местным Шеве, Делилем, Пти СенТомасом, Сюс, Жеру, Марки и т. д. в одном лице35, мы покупаем уксус, горчицу, оливковое масло, чай и бордоское вино по 2,25 франка за бутылку.
У Бребана36 такое стоило бы четыре — вот как плохо во
Франции с виноторговлей! Мне становится стыдно за наших
продавцов, когда наше же вино стоит в этих азиатских горах,
в городе, совершенно неведомом в Европе, дешевле, чем во
французской столице.
Гн Данилов предоставил нам повара, привратника, стерегущего пальто в прихожей и встречающего гостей, посыльного и двух кучеров — здесь, как и везде в России, никто не передвигается пешком. Кроме того, с нами попрежнему мой
Аким, и он неплохо справляется со своими обязанностями.

[143]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Наш человек каждый день ходит на рынок за провизией,
которою частично нас снабжает и гн Данилов, он присылает
превосходное молоко, сливки, несоленое масло, яйца, рябчиков, куропаток, диких уток, тетеревов, салатлатук, лесную
землянику и широко распространенные здесь съедобные грибы. Помимо этого, вчера гн Швецов прислал нам лопатку барашка английской породы и отбивные, вкус которых напомнил нам баранину из Западной Европы, крайне редкую в
России.
Мои занятия и распорядок дня, как видишь, вполне сносные. Выпив в 6 часов утра чашечку чая, я отправляюсь на металлургический завод, расположенный в 60 шагах от моего
дома, затем в десять возвращаюсь домой, завтракаю и снова
иду работать. Ужинаю я в шесть вечера, спустя час пью чай в
господском доме, после чего прогуливаюсь с многочисленной компанией по окрестностям. Такой променад может продолжаться до одиннадцати, поскольку в это время года ночей
здесь не бывает. Впервые за все время экспедиции у нас появились нормальные постели для сна.
Медеплавильных и железоделательных заводов здесь превеликое множество. Рудники находятся в самом городе рядом друг с другом, и, насколько мне известно, им нет равных
в мире. Железную руду добывают открытым способом, как
камень в обычном карьере. Диаметр главного карьера составляет более 500 м, как расстояние между мостами Руаяль
и Согласия37.
Главный завод, на котором установлено свыше 60 водяных
колес, приводящих в движение механизмы и молоты, черпает
воду из огромного озера длиной 12 км, которое возникло после постройки плотины в долине Тагила; ее высота составляет приблизительно около шести метров. На рудниках и заводах ежедневно трудятся тричетыре тысячи рабочих, а все
здешнее население насчитывает 22 000 душ. Так как у каждой
семьи есть свои двор и сад, город занимает огромное пространство — 7—8 км в длину и 4—5 км в ширину, — половина Парижа. В нем 10—12 добротных церквей и часовен. На постройку одной из них38, вблизи могилы гна Демидовастаршего,
ушло полмиллиона рублей. Удивительный вид открывается с
вершин соседних гор, возвышающихся над этим огромным городом, окруженным зеленеющими лесами и раскинувшимся в
восхитительной долине на берегу прекрасного озера. Не верится, что все это принадлежит одной семье. На семи других
заводах, расположенных в этих живописных местах, тоже
проживают люди, но их там намного меньше, чем на Нижнетагильском. Всего же в этих местах живет 50 000 человек.

[144]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

Нижнетагильский завод, 12 июля 1844 г. — .....................................
Сегодня вечером я отправляюсь далеко на север — хочу попасть на Богословский завод... Наша здешняя жизнь мало отличается от парижской: кухня окончательно упорядочилась, мы
живем распрекрасно, у нас изобилие превосходной земляники
и всевозможной дичи. Иногда ходим на званые обеды. .............
Вчера главный управляющий устраивал большой прием, на
котором мы провели один час. На приеме было множество
мужчин и прелестное общество нарядных дам в декольтированных платьях с короткими рукавами и красивыми лентами.
Все это выглядело великолепно и напоминало такие же вечера
в какойнибудь небольшой французской префектуре. Я даже
сомневаюсь, встречается ли в Менде, Гере и Оше39 столь же
элегантное общество с такими же хорошими манерами, как то,
что мы вчера видели в Нижнетагильском заводе.
Погода здесь сейчас такая же теплая, как на юге Франции,
и стоят те же светлые ночи, как там. Если бы такая погода
длилась три месяца, а не шесть недель, то можно было бы с
легкостью получить урожай всего, что растет в Южной Европе, просто защитив деревья от зимних морозов. Я не только
изучаю огромные Нижнетагильские заводы, но и езжу по окрестным лесам, где имеется множество мелких золотых приисков, поскольку этот металл в изобилии присутствует в местных недрах.
Обычно под слоем почвы здесь лежит очень твердая порода вроде той, что есть в Апеннинах возле Генуи, а на ней песок
и глина с частичками золота и платины. Очень любопытно
смотреть, как, образно говоря, опустошают эти долины, и как
с помощью химических реактивов извлекают драгоценный металл, которого здесь полнымполно. Обыкновенно требуется
промыть 4 млн кг песка, чтобы получить 1 кг золота. В этих
местах за неделю добывают приблизительно 10 кг золота. Отсюда легко судить о значении этих приисков, которых сейчас
насчитывается более тридцати; однако всё это времянки.
Прииски, как правило, расположены в очень живописной
местности посреди великолепных лесов. В конце несколько
утомительного дня нас всегда ждет превосходный ужин, приготовленный заботливым Акимом или поваром, приезжающим в маленькой фуре с провизией. У нас же с собою всегда
есть лед и земляника.
В Сибири таких приисков не счесть. В центре ее, в частности, в окрестностях Томска, десять лет назад нашли месторождения золота, столь обильные, что люди делают на его добыче колоссальные состояния: есть старатель, сейчас
добывающий там за неделю по 30—40 кг. Тамошние места бо-

Кушвинский завод40, 12 июля 1844 г. — .............................................
Я вновь еду к границам обитания людей, чтобы побывать
на нескольких рудниках и заводах, представляющих для меня
большой интерес. Вчера в восемь вечера мы выехали с Дрю,
Перетцем и Маленво. Госпожа Дрю отправилась вместе с мужем. Мимо промелькнули принадлежащие гну Демидову два
прекрасных Лайских завода41. Здесь мы покинули нижнетагильские владения и оказались на землях казенных Кушвинских заводов42.
На самом Кушвинском заводе нас по обыкновению тепло
встретили приказчики; они были полностью к моим услугам.
Полковник, который управляет этим округом43, располагает
более чем двадцатью тысячами человек, и стоит мне только
чегото попросить, как все сразу бегут исполнять мое желание. Мы, как обычно, остановились у управляющего, любезно позаботившегося о нас и наших слугах и даже изменившего время завтраков, обедов и ужинов, чтобы нам было удобно.
Восхищенный столь отменным приемом парижанин, прибывший сюда недавно, непременно поразился бы отсутствию
кроватей. Но по русским обычаям кровать — это совершенно
бесполезный предмет, и потому в жилищах ее просто нет. Нередко ее не найдешь даже у самых зажиточных людей, которые ложатся спать там, где им удобно.
Пока я пишу эти строки, Аким стелет мне постель. Сейчас
уже час ночи, мы прибыли сюда в 11 часов вечера, преодолев
за три часа 14 льё. В отведенной для меня комнате Аким присмотрел большой диван. Он бросил на него мой набитый конским волосом матрац, а под голову положил большую подушку, которую я обычно кладу за спину в тарантасе. Мое пальто
он разместил у меня в ногах; мне не остается ничего иного,
как спать в одежде.
Богословский завод44, 16 июля. — Сейчас я нахожусь в 80 льё севернее Нижнего Тагила, на шестидесятом градусе широты.
Здесь меня интересуют богатейшие месторождения меди и
еще более богатые золотые прииски. Устроился я, как и на
Кушвинском заводе, у полковника, начальника округа45. По-

[145]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

гаче нижнетагильских — для получения 1 кг золота довольно
промыть лишь 200 000 кг песка.
Эти открытия взволновали всю округу. Теперь все, в ком
проснулся дух поисков удачи и богатства, отправляются в эти
места промывать песок; кругом кипят находчивость и предприимчивость, как во времена освоения Америки.
..............................................................................................................

[146]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

стоянное место службы этого человека — Златоустовский горный округ на Южном Урале, а здесь он временно. Его жена
как раз приехала в один день со мной, чтобы навестить мужа.
У них шестеро детей46, и она привезла с собой двух крошек. Ей пришлось проехать с ними одной 200 льё вдоль всего
Уральского хребта, по местности, где нет гостиниц. Не всякая француженка решится на такое. Здесь проходит граница
обитания человека. Эти места представляют собой настоящий девственный лес с самой удивительной растительностью, которую я когдалибо видел. Могучие лиственницы и
кедровые сосны, которые здесь все называют кедром, соседствуют с привычными нам елями и соснами.
На лесных лужайках, по берегам реки и по краю дороги
растут восхитительные цветы и чудесные ягоды.
Среди цветов, которые я буду перечислять по порядку их
красоты и изобилия, встречаются кипрей волосистый с большими красными цветками, лабазник вязолистный, вероника
колосистая, герань кровавокрасная и т. д. Из ягод можно назвать исключительно ароматную землянику, лесную малину и
маленькую ягоду княженику, которую здесь называют северной малиной, — ее мелкие плоды превосходны и показались
мне пригодней для приготовления варенья, чем наша смородина. Наконец, есть еще две ягоды, похожие на княженику,
но с другим вкусом.
Эти цветы и ягоды образуют настоящий густой лес, прекраснее которого я не видел даже в Испании. Если бы мне
предстояло сделать выбор, то, думаю, я бы предпочел Южной Европе жизнь в этих прекрасных горах, покрытых вечнозелеными лесами, которым не страшны ни солнце, ни даже
мороз.
Вчера мы видели множество следов лесных пожаров.
Умершие и рухнувшие наземь деревья со временем образуют
густой слой горючего вещества, и в засуху, еще до появления
травы, то есть с апреля по июнь, молнии и костры, разведенные путниками на обочине, могут вызвать пожар. На ветру он
распространяется столь быстро, что за пару часов пожирает
до 2—3 льё поверхности.
Вчера мы проезжали лес, выгоревший на площади 15 # 7
верст. Смолистые деревья под корой не горят и долгие годы
продолжают стоять полностью обугленными, но с сохранившимися ветвями. Когда валежник, служащий огню топливом,
сгорает, пожар прекращается сам собой, но затронутые им
деревья уже не растут, образуя сухостой. На пожарище, удобренном сгоревшими деревьями, позднее появляются восхитительные поля красного кипрея.

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Нижнетагильский завод, 27 июля 1844 г. — Я вновь устроился в
этой маленькой горнозаводской столице, которую рад был
опять увидеть, вернувшись с Богословского завода на севере
Урала. Я побывал в местах, которые не с чем даже сравнить в
[147]
Западной Европе, и получил большое удовольствие от зрели- ИЛ 7/2018
ща высоких гор, дремучих лесов, пышной тропического вида
растительности, пустошей и от местной цивилизации с ее хорошей кухней и шампанским, которое здесь течет рекой, хотя и стоит по 20 франков за бутылку.
Но у всякой, даже самой распрекрасной местности есть
свои изъяны. На севере Урала они проявляются в изобилии
комаров, которые за две ночи, проведенные нами в лесу, просто съели бы нас заживо, если бы мы предусмотрительно не
укрыли свои головы и руки. Правда, кончик носа приходилось оставлять снаружи, чтобы дышать, поэтому к утру нос
распухал и приобретал свекольный цвет.
Во время поездки в Верхотурье с нами случилось маленькое приключение. В этом городе есть часовня с прахом святого, почитаемого по всей России, а его мощи привлекают
паломников со всех концов Урала47. Одна девица с Екатеринбургского завода, государственная крестьянка, приехавшая
им поклониться, уже две недели не могла уехать из Верхотурья, потому что все здешние лошади были заняты на сенокосе.
Узнав, что мы запросили для себя восемь лошадей, она попросила довезти ее к родственникам в Нижнетуринский завод48.
Перетц сразу же ей отказал. Увидев, что девушка сильно расстроилась, я все же уговорил его взять ее в один из тарантасов
рядом с ямщиком, хотя это и был довольно необычный груз
для нас, геологов. Мы с интересом выслушали рассказ девушки о ее паломничестве и при прощании были очень тронуты
ее признательностью. Я недостаточно владею русским языком, и потому не смог задать девице деликатный вопрос, какой грех она совершила, чтобы испрашивать прощения у святого. Бедняжка, привыкшая к здешним маленьким повозкам,
так называемым телегам, чуть не умерла со страху, когда мы
мчались по тракту со скоростью паровоза.
Но вернемся к комарам. С ними жители Северного Урала
борются весьма странным способом. Так как отпугнуть этих
насекомых можно только дымом, крестьяне всегда носят при
себе глиняный горшок с тлеющими сухими грибами, выделяющими густейший дым. Косари с дымящимися горшками
являют собою очень занимательное зрелище.
На околице деревень с подветренной стороны всегда горит костер из навоза и гнилушек, который защищает селение от комаров. Все лошади и коровы к ночи приходят сю-

[148]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

да, спасаясь от этих насекомых. Вернувшись на Нижнетагильский завод, мы с радостью обнаружили, что здесь этой
напасти нет, и, к счастью, в тот год комаров действительно
не было.
На этой неделе мы три дня провели в восточной части
владений господ Демидовых. На этот раз гн Швецов сопровождал нас, и при нем был превосходный повар. Мы много
работали и хорошо питались.
Маленво впервые за время поездки использовал ружье, и
ему хватило без малого четырех часов, чтобы добыть с его
помощью десять тушек птицы (диких уток, гагар, бекасов,
мандаринок и т. д.) Впрочем, дичи здесь очень много и она
до того непуганая, что однажды Аким запросто поймал утку
руками. Одного бекаса мы убили, когда он залетел в наш дом,
другого прогнала курица, гоняя его по саду. На будущей неделе мы хотим съездить на западную окраину демидовских владений, на высокогорье, отделяющее Европу от Азии, чтобы
изучить месторождения платины — здесь их производят вдесятеро больше, чем во всем остальном мире.
Черноисточинский завод49, 10 августа 1844 г. — Сейчас я завершаю крупную экспедицию в ту часть Уральских гор, которая
принадлежит Нижнетагильским заводам. ..................................
Цель ее заключалась в посещении трех металлургических
предприятий. Первое, Черноисточинский завод, стоит посреди гор на реке, несущей свои воды в Тагил, то есть в Азию.
Водяные колеса этого предприятия тоже вращаются водой
из искусственно образованного плотиной гигантского пруда;
такой пруд в Западной Европе считался бы озером. Его площадь составляет 4—5 на 2—3 льё, и он просто восхитителен,
потому что со всех сторон окружен высокими горами, поросшими лесом, чем очень напоминает швейцарские озера.
По дороге из Черноисточинского в ВисимоШайтанский
завод50 мы пересекли Уральский хребет. Там установлен памятный столб, символизирующий границу Европы и Азии.
Выплесните в этом месте стакан воды — и одна ее часть присоединится к Волге и потечет в Каспийское море, а другая через Тобол — в Ледовитый океан, а ведь разделяет их более
1500 льё.
ВисимоШайтанский и ВисимоУткинский51 заводы — еще
два больших предприятия, расположенные на огромных озерах посреди гор. Именно здесь, на берегах Чусовой, заканчиваются демидовские владения. На реке стоит порт, где ежегодно строят по 40 барок, каждая водоизмещением 180 тонн;
на них продукцию заводов вывозят во все части света. Боль-

[149]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

шую часть отправляют в СанктПетербург за 3200 км отсюда.
..............................................................................................................
На тарантасе можно добраться только до УстьУткинского52, дальше по горам приходится ехать верхом, а в самых непроходимых местах идти пешком. Иногда мы передвигаемся
на одноконных двуколках, вес которых практически равен
человеческому.
Так как у нас мало времени и скоро наступят холода, мы
работаем без отдыха. У нас всегда наготове 20 лошадей, 20 человек и 8—10 тарантасов, которые едут с нами или ожидают
нас впереди — иногда со стороны Европы, а иногда — Азии.
За день мы дватри раза пересекаем горные хребты в местах,
где еще не ступала нога человека, для чего приходится часто
менять лошадей.
С нами прекрасный повар, а с ним — полный набор кухонной утвари и всевозможная провизия. В населенных пунктах
мы отправляем в лес охотников, которые добывают нам диких уток, тетеревов, глухарей, рябчиков, бекасов и дупелей.
Кроме того, нарочный, периодически отбывающий с нашими поручениями на Нижнетагильский завод, привозит оттуда говяжью вырезку, суповую говядину, телятину и баранину.
Время от времени нам удается полакомиться превосходной
лосятиной (это такой большой олень, чье мясо просто великолепно). По утрам мы пьем чай, в 11 часов или в полдень
обильно завтракаем в лесу, а ужинаем в восемьдевять вечера
на какойнибудь стоянке, употребляя тричетыре сорта вина,
преимущественно шампанского. За исключением вин и некоторых европейских продуктов, вся провизия достается нам
почти даром.
Однако у этого безбедного существования есть и оборотная сторона. Прежде всего, как я и говорил выше, спать приходится редко и мало, временами поездкам по лесам препятствует дождь, да и ехать верхом через высокие и крутые горы,
покрытые дремучим лесом, который великолепен, но полон
непроходимых куч гниющего валежника, бывает непросто.
Лошади идут с трудом; но более удобный путь был бы в десять
раз длиннее. Кроме огромных павших деревьев, через которые приходится перелезать, здесь повсюду множество полусгнивших стволов, за многие века превратившихся в перегной, и кони вязнут в нем по колено.
К числу неудобств лесных путешествий надо еще добавить
комаров и слепней, не оставляющих нам и лошадям ни минуты
покоя. Наконец, лесные избушки для ночевок невероятно грязны и кишат насекомыми, но благодаря москитным сеткам, которыми мы накрываемся на ночь, они нам не страшны.

[150]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

Скоро мы возвращаемся на Нижнетагильский завод, где
собираемся пожить еще несколько дней жизнью, полной отдыха и комфорта и не оставляющей желать ничего прекрасней. Слуги полностью освоились с нашими привычками, и
мы теперь живем лучше, чем в самой цивилизованной европейской стране. Снабженец господского дома покупает для
нас на рынке все самое добротное.
Вот цены на основные продукты питания. Говяжья вырезка стоит 22 сантима за фунт, обычная говядина без костей —
12 сантимов, телятина — 10 сантимов, пара цыплят — 50 сантимов, пара дичи — по 40—60 сантимов, яйца — по 2 сантима
за штуку. Европейские продукты дороже, но не так, как у нас,
за исключением шампанского — на него в России установлены огромные ввозные пошлины. .................................................
Нижнесалдинский завод, 13 августа 1844 г., утро. — ......................
Я окончательно покинул Нижнетагильские заводы, чтобы
исследовать восточную часть владений, граничащую с великой сибирской степью.
Сейчас у меня уже не будет столь прекрасных условий, о которых я писал ранее. Кстати, рассказывая тебе о наших превосходных обедах, я забыл упомянуть о десерте. Он просто великолепен, в этих местах вообще нет ягод с косточками. Дветри
недели мы в огромном количестве поглощали лесную землянику, которой здесь изобилие — леса буквально кишат ею. Позже
подоспела малина, она все еще плодоносит, и два вида желтых
ягод, похожих на малину и ежевику одновременно. Наконец,
мы лакомились превосходными маленькими черными ягодками. Ежедневно директор заводов посылал нам чудесные ананасы, выращенные в господских оранжереях. За месяц я съел их
больше, чем за всю жизнь.
Нижнесалдинский завод, откуда я пишу тебе это письмо,
находится на восточной окраине демидовских владений. Отсюда мы и ездим в разные стороны, изучая край, богатый месторождениями золота. Когда дороги заканчиваются, нам приходится пересаживаться на лошадей и ехать верхом. А коль
скоро при этом трудно везти с собой провизию и все, что нужно для постелей, то и поездки наши превратились в кратковременные выезды. Приходится всегда возвращаться домой, чтобы отдохнуть и пополнить запасы провизии, а уж потом
отправляться в другие места.
Через дватри дня мы проведем последнее исследование,
на сей раз на расположенных к юговостоку Алапаевских заводах, принадлежащих другому владельцу53, и оттуда двинемся в Екатеринбург.

Алапаевские заводы, 21 августа 1844 г. — Я только что прибыл
сюда после очень трудной поездки по болотистым лесам,

[151]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Того же дня, вечером. — Сейчас я целыми днями занят исследованиями в лесу. В мире нет ничего прекраснее окружающей
меня дикой природы, но продвигаться по этим местам крайне трудно, ибо они представляют собой густые дебри, редеющие лишь вблизи деревень. Несмотря на массовую вырубку
для заводских нужд и строительства жилья, лес быстро восстанавливается и разрастается все шире и шире.
Мои изыскания требуют, чтобы я шел в определенном направлении по прямой; поэтому впереди меня идет дюжина
человек, которые топорами прорубают просеку примерно в 3 м
шириной. Ради меня им пришлось срубить более 3 000 деревьев, но никто не считает это вредом.
Местные жители вовсю используют дерево для строительства и отопления своих изб, а также ремонта оград, тоже
сплошь деревянных.
Впрочем, здешние крепостные крестьяне, особенно демидовские, намного зажиточнее своих французских собратьев.
Каждая семья владеет домом и садом, размер которых определяет сама, двором, сараем для скота и хранения провизии, ледником и т. д. В радиусе 2—3 км от деревни располагается множество пастбищ. Жители постоянно расчищают их от деревьев,
хотя администрация заводов запрещает им уничтожать леса.
У всех семей в 8—12 км от деревни имеются пойменные луга. На них крестьяне заготавливают столько сена, что его хватает для прокорма скота в течение всей зимы. В хозяйстве каждой семьи есть, по крайней мере, 2 коровы, 1—2 лошади и
обычно 5—6 десятков кур, несколько баранов и овец. Все демидовские крестьяне ежедневно едят мясо и пьют напитки,
полученные путем брожения.
Главным событием года в этом краю металлургов является
сенокос, когда закрываются и заводы, и кузницы, а население
уходит в леса на косьбу. После тяжелых заводских работ, на
которых люди трудились целый год, сенокос для них — настоящий праздник. Соседи помогают друг дружке, и тот, у кого сейчас косят, кормит и угощает пришедших косарей, а те,
в свою очередь, будут потчевать его, когда помогать им косить будет он. В это время все ночуют в лесу: и если подняться на гору, то можно увидеть вереницу костров, тянущихся
вдоль луговых ручьев. В деревню люди возвращаются с песнями и смехом, сидя на огромных копнах сена, которыми нагружены маленькие возы. Все это напоминает картину Леопольда Робера “Прибытие жнецов”54.

[152]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

где европейская карета не смогла бы проехать. После отправки моего последнего письма мы, пускаясь в экспедицию в низовья реки Тагилки, в последний раз ненадолго заехали на Нижнетагильский завод, чтобы попрощаться и
поблагодарить за столь теплое гостеприимство. В честь нас
был дан великолепный ужин, на который директор пригласил всех своих управляющих, и шампанского на нем было
выпито больше, чем употребляют в подобных случаях у нас
за 10 лет.
Теперь наша дорога идет по болотам некоего очаровательного парка. Я не устаю восхищаться здешними ландшафтами, которые в эти дни действительно очень напоминают
самые красивые английские парки. Маленькие лужайки по
обочинам, уходящие в лес, весной покрыты прекраснейшими
цветами. Сейчас, по завершении сенокоса, эти поляны превратились в восхитительные газоны как в лучших садах Франции и Англии. Взгляд так и устремляется следом за ними, бегущими вместе с течением ручейков, тянущихся вдоль дорог.
Коегде на них растут редкие осины, ивы и березы, а гдето их
сменяет густой лес, начинающийся от самой дороги. Эти восхитительные пейзажи с богатой растительностью тянутся на
сотни льё, и, бесспорно, они — самое прекрасное зрелище из
всех, какие я видел за всю мою жизнь.
Попав на земли Алапаевских заводов, мы сразу оказались
в глухом лесу, который сохранился — поскольку здесь, в отличие от нижнетагильских предприятий, нет залежей железа.
На сухих участках произрастают деревья огромных размеров: основания сосен здесь нередко достигают до 3—4 м в диаметре. Одновременно можно обнаружить молодняк и множество огромных стволов старых деревьев, раскинувших
высохшие ветви и стоящих столь плотно, что для прокладки
здесь дороги, ширина которой не превышает колею повозки,
обычно требуется двадцать человек, да и те могут рубить
лишь один километр в день. То посреди дороги лежит дерево, рухнувшее накануне; то путь преградят нам стоячие воды;
и повсюду навстречу ощетиниваются павшие стволы, не убранные при прокладке пути, и экипаж поневоле подпрыгивает так, что этого не в силах долго выдерживать даже рессоры
из лучшей стали.
Такая езда, как сказал бы Александр Дюма, “создает путевое впечатление”, которое возможно только в России. Мы
ехали по горным тропам, вымощенным положенными в ряд
поперек пути и едва присыпанными землей большими бревнами. Колеса повозки с чудовищной силой бьются об них,
особенно на большой скорости.

Режевской завод 56, 22 августа 1844 г. — ...........................................
Режевской завод еще ближе к центру Урала, и это великолепное предприятие ежегодно выпускает 1 600 000 кг железного листа. Оно, как и восемь остальных заводов этого края,
принадлежит одному из самых богатых россиян57.
Здесь я столкнулся с удивительным примером русского
гостеприимства. В СанктПетербурге я не взял рекомендательное письмо от заводовладельца, а директор уральских заводов забыл сообщить сюда обо мне, как всегда делал прежде.
Поэтому о моем прибытии здесь не знали. Но когда сегодня в час ночи мы заявились прямо в господский дом, назвав
себя, нас сразу впустили и предоставили лучшие комнаты и
постели. Утром подали чай, яйца и масло. Управляющий пришел к нам за распоряжениями, и мы сообщили ему, что хотели бы пообедать в два часа, а пока пойдем осматривать завод.
В два часа нам подали суп с рисом (конечно, неважный, как
большинство русских супов), рыбу, отбивную телятину с консервированным зеленым горошком, яйца со щавелем, жареного цыпленка, салат с французским маслом, превосходное
вино из Медока, Мадейры и Сотерна, как всегда шампанское,
а на десерт — арбуз. В комнату, где нас поселили, никто не заходит, мы обходимся только своими слугами, но в случае надобности им могут помочь еще двадцать человек. При этом
самого управляющего, его жену и дочь мы не видим.
Мы живем, как в Париже, но при этом у нас почти нет бытовых забот и расходов, хотя заводчик, у которого мы квартируем, как говорят, весьма строго следит за расходами.

[153]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Особенно эти ухабы опасны при переезде мостов, которые, как и дороги, сложены из бревен диаметром 30—40 см.
Местные ямщики, чтобы приободрить своих лошадей перед
подъемом, следующим сразу после мостов, на спусках всегда
пускают их в галоп. Поэтому повозка прибывает на мост со
скоростью 8 льё в час, при этом невообразимый грохот, подобный раскатам грома, слышен на целое льё вперед, а испытываемые ею при этом перегрузки могут выдержать только
наши сибирские тарантасы55.
Дороги, которые я только что описал, часто имеют крутизну
до 20 см на метр, ширина их, как правило, не превышает 2,5 м,
и, разумеется, по ним не проедешь на четверке лошадей, как
бывало в СанктПетербурге. Поэтому нам пришлось оставить
тарантас на Нижнетагильском заводе, заменив его легкой повозкой, на которой мы в Верхнем Прикамье ездили на рынок.
Размеры ее соответствуют здешней колее, и именно на ней мы
прибудем в Германию, а возможно, поедем и дальше.

[154]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

Россия, бесспорно, самая гостеприимная страна в мире. Я
уже смирился с заботой о себе, но, будучи западным человеком, все же предпочел бы за это платить, однако у нас здесь
даже слуги бесплатные. Их 40—50 человек, и ни у кого нет
конкретных обязанностей, поэтому в случае надобности можно обращаться к любому. Вздумай мы одарить их всех, каждому достались бы крохи.
Уже чувствуется, что зима близка; в горах выпал снег. Мы
уже собрались в обратный путь, но хотим еще немного поработать. В путешествиях одинаково хороши как их завершение, так и начало, но возвращаться к семье с памятными
подарками приятнее, чем покидать ее, поскольку при расставании радость от предвкушения нового омрачается грустью
разлуки.
..............................................................................................................
Екатеринбург, 30 августа 1844 г. — Нам вновь достался очень
красивый каменный дом, который принадлежит Нижнетагильским заводам. В нем расположен склад продукции, которую прямо здесь же и продают.
Я забыл тебе рассказать об одной особенности гостеприимства местных жителей. На первом же Алапаевском заводе
нас встретил управляющий, коренной сибиряк, сразу же
предложивший распить с ним бутылку шампанского. При каждом приеме пищи этот напиток течет здесь рекой, и добрый
малый раз двадцать просил нас осушить стаканы. На прощальном ужине его настойчивость уже перешла всякие границы. Когда мы встали изза стола, он приставил к нам двух
слуг, и, пока мы собирались в дорогу, они беспрестанно наливали нам сей напиток.
При посадке в тарантас каждому из нас опять пришлось
выпить по полному стакану. Двинувшись в путь, мы решили,
что, наконец, избавились от слишком навязчивого радушия,
и вскоре забыли о нашем хозяине. Однако примерно в одном
льё от завода, когда мы грузились на паром, перед нами откуда ни возьмись вновь вырос этот чертов управляющий с четырьмя бутылками шампанского, две из которых он уже откупорил. В конце концов, устав объяснять, что все это мне
порядком надоело, я решился на хитрость. Когда люди управляющего отвлекались, я незаметно выливал содержимое своего стакана или просил Акима выпить его за меня. В итоге заводчане остались довольны. Таким способом можно было бы
выпить хоть сотню бутылок.
В этом горном краю мне пришлось заменить мой тарантас
на очень удобную и обладающую хорошим ходом маленькую

повозку. Мы заранее отправили весь багаж и теперь можем
ехать галопом по самым высоким горам на тройке лошадей.
Для тарантаса их потребовалось бы с десяток. Правда, места
в этой коляске меньше, но зато накануне сезона дождей мы
сможем проехать по самым плохим дорогам, не опасаясь увязнуть в грязи. Мы легко будем преодолевать за сутки триста километров, и надеемся прибыть из Оренбурга в Варшаву, по
крайней мере, дней на десять раньше, чем предполагали.
В Париже наш экипаж бросились бы разглядывать с превеликим изумлением. Расстояние между парой осей 3,60 м, а
соединены они четырьмя тонкими и гибкими шестами, на которых установлен кузов для пассажиров, и он наверняка весит менее 100 кг.
..............................................................................................................

[155]
ИЛ 7/2018

НижнеКыштымский завод, 5 сентября 1844 г. — ...........................
Дорога из Сысертского на Полевский завод61 проходит
через большой горный хребет. Она представляет собой
обычную просеку длиной 48 км, проложенную посреди совершенно безлюдных лесов в краю, ощетинившемся корягами и
скалами. Поразительно — как удалось нам проехать по ней на
двух экипажах, запряженных тройками лошадей! Луна показалась только в 8.30 вечера, так что до этого мы двигались в
полной темноте. Но и при Луне, продержавшейся с 8.30 до
11.00 вечера, не видно почти ни зги изза густых сосновых
дебрей; продираясь сквозь них, мы часто цеплялись за коряги и сухие ветви; их треск и звуки камнепада вкупе со скрежетом наших рессор и стуком копыт сливались в поистине чудовищный грохот. ................................................................................
Мы уже привыкли к плохим дорогам и хорошо спим в пути. Во Франции же при такой езде мы точно бы свернули се-

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Нижнеисетский завод 58, 1 сентября 1844 г. — Сегодня я отправляюсь в Оренбург.
..............................................................................................................
Расстояние от него до Екатеринбурга больше, чем от Парижа до Марселя. В поездке меня будет сопровождать один
из высокопоставленных сановников империи генерал Глинка59. Он управляет всей этой частью Урала и сам выразил желание быть рядом со мной и засвидетельствовать мне свою
дружбу, мне одновременно и приятную, и полезную, особенно в глазах прислуги, которая суетится и старается во всем
мне услужить с воодушевлением, трудновообразимым в Западной Европе. Наш визит завершен, мы простились со всеми; сейчас полдень — уезжаем в Сысертский завод60.

[156]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

бе шею. И все же я был очень удивлен, что прибыл целым и
невредимым, а наша повозка не получила никаких повреждений, в чем мы убедились, тщательно осмотрев ее на следующий день. До чего же искусно изготовлены и сколь надежны
эти легкие экипажи!
Должно быть, постоянное расхваливание мною наших
средств передвижения тебе уже изрядно надоело, но ведь они
для нас, как корабль для моряка. Посуди сама, что стало бы с
нами, если бы наша повозка сломалась посреди здешних лесов и болот, которые, конечно, являются одним из самых живописных мест на земле, но практически безлюдны.
Выехав в 3 часа пополудни из Полевского завода, мы, к
счастью, вечером того же дня прибыли на затерянные в лесах
Уфалейские заводы. Получив 10 лошадей (по 5 для каждого
экипажа), мы в одиннадцать утра отправились в путь, чтобы
вновь пересечь Уральский хребет, который здесь состоит из
трех огромных скалистых гребней, располагающихся параллельно друг другу; а меж ними проложена такая же дорога,
как между Сысертским и Полевским заводами, но только 55
км длиной. Немыслимо, но лошади неслись по ней на большой скорости — с недолгими передышками, только если мне
приходилось по дороге дробить камни. Несмотря на это, мы
прибыли в Касли в 4.30 дня и вечером отправились в Кыштымский завод, добравшись до него к одиннадцати часам.
Господский дом являл собой восхитительный дворец.
Квартира для меня и двух моих спутников уже была приготовлена. Она состоит из восхитительной спальни с кроватью и
уставленной редчайшими цветами гостиной с пятью окнами
и потолком в 5 м. Во всех углах горят высокие, настоящие
церковные свечи в красивых канделябрах, повсюду горшочки с благовониями и т. д. ..... Как приятно жить в таких условиях после изнурительной поездки на Полевский и Уфалейские заводы. Утром я полюбовался видами на Уральские
горы, огромный работающий завод и почти такое же прекрасное, как в Тагиле, озеро, хотя и чуть меньшее по размеру.
Златоустовский завод, 10 сентября 1844 г. — Я прибыл сюда вечером в субботу. Это самый большой завод на Южном Урале,
который я должен посетить. Время нас уже поджимает.
Мы уехали из Кыштымского завода вместе с управляющим
в пятницу утром, чтобы посетить расположенные почти на
40 км южнее многочисленные золотые прииски этого предприятия в поселке Соймоновский62.
На следующий день в горах выпал снег, и в 6 часов утра мы
отправились в Златоустовский завод, до которого было 95 км.

Златоуст, 11 сентября 1844 г. — .......................................................
В тот же день мы завершили обследование Миасского завода. Это была наша последняя поездка в Азию. Расскажу тебе о том, что мы проделали в ходе нее. Мы оставили Златоуст
только в 8.30, в сопровождении управителя Златоустовского
горного округа генерала Аносова65, который возил нас в три
места на запряженном пятеркой лошадей тарантасе. Миасский завод находится в 45ти верстах от Златоуста; мы посетили и рудник у самой дороги, хотя и пришлось для этого сде-

[157]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Начиная с Соймоновского, Урал становится совершенно
иным, чем в Кушвинском заводе. Три четверти нашего пути
прошло по долине Миасса. С обеих сторон высились покрытые соснами и снегом высокие хребты, достигающие 1200—
1500 м, а в долине, по которой мы ехали, стояла погода, прекрасней которой нельзя даже вообразить. Нам всюду
встречаются прекрасные озера с прелестнейшими маленькими островками и множеством водоплавающих птиц.
Местные жители оказались столь же необычны, как и сама местность: это башкиры, чьи земли были завоеваны только в прошлом веке. Когда 80 лет назад, в 1766 г., по этим местам путешествовал Паллас, здесь было еще мало русских
заводов, и это были настоящие крепости с пушками наготове.
Сегодня в этом нет никакой нужды.
Башкиры — магометане и очень напоминают крымских
тартар, изображения которых ты можешь увидеть в альбомах
Раффе63, но, в отличие от них, башкиры до сих пор остаются
кочевниками. Мы видели их зимние поселения, сейчас почти
опустевшие, — летом этот народ со своими стадами коней и,
главное, кобылиц, живет в горах.
Еще мы видели их шалаши из дерна и войлочные палатки,
обитатели которых уже готовились спускаться обратно на равнины, и наблюдали, как эти дикари перед охотой собирают в
стадо своих кобылиц, которых доят, как коров. Ради одного
этого зрелища стоит побывать на Южном Урале. Земля вблизи
ручьев и лесов была тщательно обработана, урожай еще не собран и, несомненно, ждет, когда башкиры спустятся с гор.
В 25ти км от златоустовских заводов, сделав остановку на
последнем ямском стане, мы покинули красивую долину Миасса, чтобы пересечь высокий хребет, отделяющий Европу от
Азии. С его вершин открывается чудный вид. На берегу огромного пруда, в окружении лесистых гор, стоят многочисленные заводы Златоустовского горного округа. Над сей местностью возвышается заснеженная гора Таганай примерно
2000 м высотой64...............................................................................

[158]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

лать крюк в 5 верст. На Миасском заводе мы наездили примерно 10 верст, побывав на нескольких золотых приисках.
Наконец, под вечер вернулись в Златоуст, второй раз преодолев разделяющий два этих предприятия Уральский хребет и
проделав в целом 105 верст, то есть 116 км или 29 почтовых
льё. По крайней мере шесть с половиной часов мы провели в
интересовавших нас местах. Следовательно, в пути туда и обратно мы пробыли восемь с половиной часов, ибо, уехав в
8.30 утра, вернулись в половине одиннадцатого вечера. Для
здешних скалистых мест это невероятная скорость, которой,
казалось, невозможно двигаться, не повредив экипаж и не
разбившись. Но, слава Богу, у нас все обошлось!
Теперь мы направляемся в сторону Франции, но прежде я
хочу в последний раз заехать в Оренбург и совершить короткую прогулку по местам южнее Уфы, — а до этого города отсюда 100 льё. Потом сразу же в Казань. Оставаться на Урале
больше нельзя: погода стоит хоть и хорошая, однако ночью
бывают заморозки, а в горах уже выпал снег.
Покидая Урал, я запишу один маленький здешний анекдотец, случившийся лет восемь назад с нашим славным попутчиком в поездках по югу России, графом СентАльдегондом66
на том самом Кыштымском заводе, где мы нашли столь горячий прием. Этим предприятием тогда руководил один русский бородач, обильно поивший шампанским, как, впрочем,
и остальные русские, всех, кому желал удачи. Граф выпил
сколько смог в себя влить; и, когда поневоле вынужден был,
перед тем как сесть в тарантас, отказаться от последнего возлияния, Зотов (так звали заводского управляющего)67, которому выпитого всетаки показалось мало, вылил по бутылке
шампанского на каждое из четырех колес графской повозки,
твердя, что это на счастье. Для сих славных людей возлияние шампанским равноценно древним ритуалам возлияний
вообще. Для путешественника, проведшего много дней в пути и лишениях, уральские попойки, разумеется, были бы
весьма приятны, не будь они столь обильны, да к тому же, если уж они начались, их никак невозможно прекратить.
Златоустовский горный округ был нам особенно интересен по причине производства здесь великолепной стали.
Именно тут изготавливается холодное оружие для всей русской армии. Кроме того, искусный управляющий этими заводами наладил здесь выпуск дамасской стали, технология которой была давно утеряна.
Когда мы пересекли Урал и направились на Миасский завод, то видели по пути вереницу прелестных долин, почва
которых буквально пропитана золотоносным песком, поэто-

Уфа, 14 сентября 1844 г. — С отправки последнего письма я уже
проехал 400 верст.
Сейчас мы преодолели горы и едем по бескрайним равнинам европейской части России. Климат здесь теплый, погода
прелестна, а урожай еще не собран, и жатва в самом разгаре.
Уже чувствуется приближение зимы. Перелетные птицы — вороны, жаворонки и скворцы — уже собираются в крупные стаи, чтобы лететь на запад. Помногу их видно вдоль дорог, как и диких уток, мандаринок и гагар. Вороны и сороки
представляют забавное зрелище. На обочинах через каждые
4—5 м стоят столбы трехметровой вышины — зимой, когда
вся земля покрыта снегом, они указывают путь. С нихто на
нас с невозмутимой важностью взирают эти птицы, напоминающие чучела. Их внимательный и любопытный взгляд часто вызывает у нас безудержный хохот. Какое счастье находить повод для смеха в столь долгой дороге!
..............................................................................................................
Троицкие заводы69, вблизи Бугульмы, 15 сентября 1844 г. — Перед
отъездом из Уфы я всерьез подумывал изменить маршрут
дальнейшей поездки. Дело в том, что мне рассказали о прекрасных дорогах в оренбургских степях и о тракте, проложенном вдоль Волги к Азовскому морю. Я думал воспользоваться им, чтобы вернуться домой через Крым и Константинополь. Действительно приятно ежедневно преодолевать
300 верст по мягкому дерну на тарантасе, да и посмотреть на
Константинополь, Смирну и Грецию в целом было бы неплохо, но для этого пришлось бы проделать 800—1000 льё по воде и просидеть с десяток дней в карантине на Мальте. Поэто-

[159]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

му ее верхний драгоценный слой срезан примерно на метр в
глубину, деревья же часто нетронуты, ибо у основания их
корней золота почти не бывает. Два года тому назад примерно на метровой глубине здесь нашли золотой самородок весом 30 кг, причем прямо под углом дома; его сумели извлечь,
не повредив самого строения. Эта крупнейшая в мире находка такого рода хранится в санктпетербургском музее и оценивается в 100 000 франков68. Примерно за пятнадцать лет
на здешнем прииске добыто 8 500 кг сего благородного металла общей стоимостью 26 млн золотых франков.
Но все это не идет ни в какое сравнение с недавно открытыми в 800 льё восточнее, на Алтае, месторождениями золота. Я очень сожалею, что не побывал в тех местах, но меня
утешает, что я, вопервых, выполнил свою задачу, а вовторых — что скоро увижу тебя, наших родителей и друзей.

[160]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

му, все тщательно взвесив, я решил возвращаться по суше, хотя и знал, что в конце сентября может выпасть снег, и тогда я
застряну в польской грязи.
Однако я до сих пор не раскаиваюсь в этом. Дорога прекрасна, на небе ни облачка, земля мягкая и без пыли. Тракт,
по которому мы следуем, проходит по совершенно ровному
плоскогорью с ухоженными полями, — их возделывают башкиры, живущие от Уфимской провинции до долины Миасса.
Уфимские башкиры носят очень живописную одежду —
подпоясанную рубаху, вышитую цветными нитками, а то и серебром и золотом. Их широкое верхнее платье напоминает
халат. На затылок бритой головы они, как наши кюре, надевают маленькие, расшитые золотыми и серебряными нитями
тюбетейки, а поверх них — белую фетровую шляпу; не имей
она разреза сбоку, в точности походила бы на колпаки наших
карнавальных Пьеро. Обувью им обычно служат ботинки, на
которые спадают широкие штаны желтого или красного цвета. Облик всего края восточный и азиатский.
Казань, 18 сентября 1844 г. — С отъезда утром 12 сентября из
Златоуста мы уже проехали 925 верст.
Местность между Уфой и Казанью весьма интересна. К
6ти часам вечера 16 сентября мы прибыли на ямской стан в
тартарской70 деревне, как раз когда мужчины выходили из бани, а женщины и девушки только туда собирались. Нас очень
позабавило, как заботливо они прикрывали свои носы: показывать нос мужчинам считается у тартарок верхом непристойности.
Но особенно нас удивило, как эти люди взирали на заход
солнца, словно надеялись увидеть чтото необычное. Нам
рассказали, что они, живя без календаря, ждут новолуния,
чтобы начать мусульманский пост, который на языке этих
тартарских башкир называется “ураза”. Кстати, так же именуют его и крымские тартары. Узнав, что я профессор из Европы, они окружили тарантас, наперебой спрашивая, в какой
фазе сейчас луна, и были очень признательны, когда я сообщил им, что новолунию уже три дня.
Эту картину дополнило прибытие с охоты одного башкира в богатой одежде; он подскакал к нам. На руке у него, как у
средневекового рыцаря, сидел беркут, который только что
поймал хозяину луговую утку и теперь, привязанный за лапы
к его кулаку, пожирал часть дичи, отданной ему в качестве поощрения. Выяснилось, что охотник поймал беркута всего
лишь три недели назад и за это время полностью его выдрессировал. Перед охотой он несколько дней не кормит свою

Выксунский завод, 25 сентября 1844 г. — Кроме семи или восьми
прекрасных металлургических заводов, которые привлекли
меня в этих местах, здесь есть много такого, ради чего стоило
приехать из Парижа. Эти земли, площадь которых превышает 100 000 га, принадлежат двум братьям Шепелевым, причем
старшему не более 28ми лет71. Один из них постоянно живет
в поместье; такое редко встречается среди уральских заводовладельцев — обыкновенно они бывают на своих предприятиях в лучшем случае раз в жизни.
Хозяева Выксунского завода позаботились о том, чтобы
их здешняя жизнь ничем не уступала жизни в столице империи. Приведу лишь один пример.
Дедушка нынешних заводчиков72 полсотни лет назад организовал у себя с помощью иностранных артистов театр.
Это дело продолжили его наследники и особенно — нынешние владельцы завода73, так что сегодня он уже не уступает
лучшим театрам Европы. В репертуаре не менее дюжины
опер: “Вольный стрелок”, “Севильский цирюльник”, “Багдадский калиф”, “Сомнамбула”, “Пираты”, “Отшельник”, “Луг
писцов”, “РобертДьявол” и т. д. ... У театра есть свой руководитель труппы, преподаватель вокала, мастерская по изготовлению декораций и костюмов, оркестр из сорока музыкантов, две примадонны, две певицы второго плана,
пятьшесть солистов и второстепенных певцов, два мужских
и женских хора, и т. д. ... За исключением двухтрех человек,
все они являются крепостными. Работают слаженно, как будто живут в Москве. Сам театр чудесен: зал вмещает около пятисот человек, великолепно освещается газовыми светильниками и украшен красивой люстрой, а реквизит и костюмы
очень богаты. Для получения различных эффектов и смены
декораций имеется целый комплекс механизмов. Неслыханно, чтобы частное лицо смогло организовать театр столь высокого уровня.

[161]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

птицу, затем, привязав за лапы, едет с нею охотиться. Увидев
дичь, которой здесь изобилие, он указывает на нее беркуту и
бросает его в ту сторону. Беркут взлетает, некоторое время
кружа над своей жертвой, а потом молниеносно падает на
нее, хватает когтями и замирает. Подъехавший к добыче
охотник забирает и ее, и беркута. По нашей просьбе охотник
подбросил беркута невысоко в небо — и тот сразу же вернулся к нему на кулак. В этой единственной в своем роде местности можно успешно вести исследования и проводить досуг.
Для путешественника, интересующегося народными обычаями, материала здесь в изобилии.

[162]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

Господский дом — это целый городок, и его меблировка
такая же странная, как жизнь хозяев. Апартаменты старшего
брата состоят из четырех комнат, обставленных на турецкий
манер: в них нет ни стульев, ни привычной нам мебели, а
вдоль стен и посреди помещений стоят низкие, на 30 см от
пола, широкие диваны. Само собой разумеется, что роль кровати досталась расположенному в углу дивану, до которого не
доходит дневной свет.
К этому домузамку прилегает парк, хотя его впору бы назвать настоящим лесом. От замка он в трех верстах, и именно
в нем располагается театр со служебными помещениями... Замок и дветри церкви являются главной достопримечательностью поселка, состоящего, как и все русские частные поселения, из множества деревянных домов, в которых живут работные люди завода. Город стоит на плотине большого, как устье
Сены в Гавре, пруда. В этом населенном пункте имеется еще
несколько сообщающихся водоемов, а тот из них, что рядом с
Выксунским заводом, занимает несколько тысяч гектаров.
Как обычно, город, его пруды и завод окружены лесом, который здесь повсюду и начинается прямо на окраине.
Старшего заводчика, Ивана Шепелева, в Выксунском заводе тогда не было — он уехал развлекаться в Нижний Новгород, и я познакомился с ним уже там. Его увеселительная прогулка оказалась такой же необыкновенной, как и жизнь
Выксунского завода. Гн Шепелев построил для себя два судна: одно с паровым двигателем в 30 лошадиных сил, а второе
как вспомогательное, предназначенное для размещения людей и вещей. Когда мы приехали в Нижний, оказалось, что гн
Шепелев только что прибыл туда на своих кораблях с сорока
музыкантами.
Познакомил нас нижегородский генералгубернатор
князь Урусов74, опекавший меня в этом городе. Я не жаждал
посетить гна Шепелева на борту его водной эскадры с видом
на дворец, вздымавшийся одновременно и над Окой, и над
Волгой, и тогда князь был столь любезен, что вечером пригласил его к себе в губернаторский дом, где мы с ним и встретились. На этом приеме заводчик предложил мне осмотреть
земли Выксунского завода, обещав, что и там нас примут достойно.
Когда в одиннадцать вечера мы встретились у губернатора, мне стоило большого труда отказаться от настойчивых
предложений гна Шепелева, непременно желавшего отвезти
меня после полуночи на борт своего судна в километре от города, чтобы пить там до утра шампанское и наслаждаться игрой оркестра и пением выксунских примадонн.

[163]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Не меньшего труда стоило мне отклонить и другое его приглашение. Назавтра на борту того же парохода он давал большой ужин для губернатора, его жены и всего городского
начальства. Подавать на ужин предполагалось блюда, приготовленные из столичных продуктов тремя опытными поварами французской школы — все это, а также роскошные интерьеры, обещало быть весьма интересным, и мне пришлось
проявить решимость, чтобы не отвлечься от основной цели
моей поездки и пренебречь возможностью полюбоваться местным колоритом.
Братья Шепелевы не женаты75. В их уральском особняке
нас встретила не первой молодости вдова, их кузина, которая
управляет их домашним хозяйством получше всякого приказчика76. Эта интересная женщина не менее оригинальна, чем
ее родственники и среда, в которой она живет. Пофранцузски она говорит неплохо, но быстрой, невнятной скороговоркой и с гасконским акцентом. В ее манерах есть чтото
восточное, азиатское. Весь день она, не переставая, курит турецкий табак из полутораметровой трубки, которую ей постоянно набивает карлик, и не смогла скрыть удивления, когда мы отказались разделить с ней это ее пристрастие.
Я с удовольствием выслушал ее рассказ о зимних месяцах,
когда все сидят по домам. Обитатели господского дома встают между десятью часами и полднем, а то и после двух. С утра
и до вечера они курят и пьют чай, а пищу принимают только
за ужином, то есть часов в шесть. Столь беззаботное существование на восточный манер действительно отбивает аппетит и делает желудок невосприимчивым к голоду. Старшего
брата в доме всегда сопровождает слуга, в любую минуту готовый поднести ему чай и табак. Этот распорядок дня в некоторой степени затронул и нас. Конечно, мы не ограничены в
питании, но сытной еды явно недостаточно, притом что дополнительные порции нам все же дают.
Выксунские заводы заслуживают того, чтобы на них побывать. Кажется, они производят все на свете. Помимо изделий
из железа, составляющих основу дохода заводчиков (сортовая сталь, чугунные отливки, простая сталь, напильники, проволока, всевозможные листы, гвозди и сельскохозяйственные инструменты), на заводе делают детали железных
мостов, паровые машины, пароходы, снаряды, газовые светильники, предметы из бронзы, обои, зеркала, цветные витражи, эмали, холодное оружие и ружья. Именно огромные запасы сырья в местах, где без провизии легко умереть с
голода, позволяют содержать столичного уровня театр, который обходится в сумму порядка 45 000 франков в год.

Сегодня вечером мы уезжаем в Москву, до которой отсюда всего лишь 300 верст.

[164]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

Москва, 28 сентября 1844 г. — Этим утром я прибыл сюда из поездки, которую пришлось прервать, ибо погода резко ухудшилась. Мы правильно сделали, что не поехали дальше; но даже
несмотря на это, я опасаюсь, как бы непрекращающиеся дожди, размыв дороги, всерьез не затруднили преодоление тех
1270 верст, что отделяют Москву от Варшавы. Все только и
говорят об ужасах этого тракта и советуют нам ехать в Варшаву через СанктПетербург.
Этим вечером мы имели удовольствие присутствовать на
гастролях французского театра в Москве и посмотрели три
водевиля: “Актердоктор”, “Протеже” и “Муж хористки”.
После стольких дней, проведенных среди башкир, тартар
и прочих народов, почти ничего не знающих о французской
литературе и цивилизации, нам было приятно встретиться с
родной культурой. Эти пьесы были хорошо сыграны и очень
понравились зрителям. Зал театра очень красивый, просторный, вмещает 1200 зрителей, но сегодня их было не более
ста пятидесяти.
В Англии, во многих городах Германии, да и здесь театр,
очевидно, не столь интересен для публики, как в Париже. ......
Варшава, 10 октября 1844 г. — Я не раз хвалил себя за то, что не
отправился в Варшаву прямиком из Москвы, ибо воочию убедился, по каким дорогам нам пришлось бы ехать.
Покинув Москву в 5 часов 1 октября, мы в час ночи 4го
числа прибыли в Новгород. Чтобы сократить путь, мы отправились в СанктПетербург не по Варшавскому тракту, а
по проселочной дороге, которая соединяется с ним недалеко от Пскова. В этом направлении тракт продолжается еще
две станции, а затем на 120 верст сменяется грязной колеей,
ужаснее которой нет ничего на свете. Ее пытались улучшить,
уложив поперек пути бревна, но из этого мало что вышло.
И вот наш экипаж, погружаясь на 30 см в грязь, при полном
обороте колеса подскакивал на этих проклятых бревнах раз десять, угрожая рассыпаться и причиняя страдания костям пассажиров. Когда на пути встречались сгнившие бревна настила,
колеса повозки примерно на метр увязали в распутице, и тогда
около часа уходило на то, чтобы с помощью пятерки лошадей и
всех, кто тут был, вытащить экипаж из трясины. Иногда ехали
через полуразвалившиеся мосты, казалось, готовые обрушиться даже под нашим довольно легким транспортом. Но это еще
пустяки по сравнению с проездом через деревни, где грязь,

бревна, ямы и глубокие лужи (в которых полностью увязают колеса) доставляют тяготы уже просто невообразимые.
Невероятно, как люди в этих селениях могут по три месяца
в году жить в черной и зловонной грязи? Вот и подтверждение
того, что человек привыкает ко всему. Мы же к такому столь
неприспособлены, что, в конце концов выбравшись под Псковом на Варшавский тракт, подумали, что попали в рай.
Мы преодолели эти 80 верст бездорожья, не сделав ни одной остановки, но, несмотря на всю нашу растопоропность и
пятерку лошадей, за час осиливали не более одного льё. Нам
рассказывали, что дорога из Москвы в Варшаву через Смоленск еще хуже этой, и только теперь я осознал, что бы с нами стало, решись мы проехать по ней 1300 верст!
Вчера в пять вечера мы прибыли в Варшаву; за все восемь
дней и ночей, проведенные нами в экипаже, мы никогда не
покидали его более чем на час. Однако он так удобен и мягок,
что в нем можно спать лежа, и приехал я, совершенно не устав. Но все же как приятно было, наконец раздевшись, проспать десять часов на белых простынях!

[165]
ИЛ 7/2018

Тарновиц77, 22 октября 1844 г. — .....................................................
В связи с событиями 1831 года78 иностранцам, а уж французам тем паче, не разрешается путешествовать по Польше без
чьихлибо рекомендаций. Поэтому я решил заручиться письмом от министра финансов России79 к его польскому коллеге.
Я полагал, что смогу легко получить сию бумагу, но не
тутто было. Министр не осмелился сам принять это решение.
Он посоветовал мне испросить аудиенции у наместника Царства Польского князя Паскевича80. На это ушло два дня, затем
еще два на подготовку нужных бумаг, причем мне пришлось
посетить пышный церемониальный обед, где я увидел всех
важных сановников Царства Польского. Впрочем, эти дни были потрачены не зря: князь сделал для нас все, что требовалось, предоставил в мое распоряжение инспектора шахт, показавшего мне польские заводы вплоть до самых границ
Силезии, и долго уговаривал в следующий раз посетить именно Польшу, заранее обещая свое покровительство.

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Варшава, 11 октября. — Наведя справки, мы решаем добираться до Кракова на общественных каретах, а оттуда отправиться в Прагу, чтобы попасть в Богемию, где я еще не был и хочу
ее хотя бы мельком увидеть.
Мы отсылаем Акима в СанктПетербург, потому что у него
нет разрешения на въезд в Германию, и путешествие без слуги в почтовой карете становится невыносимым.

[166]
ИЛ 7/2018

В итоге, хотя я рассчитывал, задержавшись в Варшаве,
проехать Польшу за четыре дня, это заняло неделю. В Силезии я посетил две группы заводов, которые представляли для
меня интерес. Теперь же еду самым коротким путем во Францию лишь с одной недолгой остановкой в Тюрингии около
Фульды81.
Предполагаю прибыть во Франкфурт через шесть дней, и
тогда к 29 ноября окажусь в Лилле, а оттуда сразу в Париж.

Поездка по России (1853)

Литературное наследие

СанктПетербург, 10 июня 1853 г. — Уезжая откуданибудь, непременно возвращаешься: и вот я с Леже сейчас в СанктПетербурге, оба в добром здравии. Дорога из Варшавы в
СанктПетербург занимает 94 часа, но мы останавливались
только на пару часов, чтобы дважды поесть горячего. Остальное время ехали со скоростью 3—5 льё в час. ..............................
Завтра в одиннадцать утра уезжаем в Москву и прибудем
туда утром 19го. Подготовив за три дня наши экипажи, мы
отправимся в долгий путь через несколько городов, которые
я тебе назову, чтобы ты могла следить за моими передвижениями по карте: Коломна, Рязань, Муром, Нижний Новгород, Казань, Пермь, Екатеринбург. ..............................................
Казань, 2 июля 1853 г. — Мы быстро движемся к нашей цели.
Нам пришлось ненадолго задержаться в Москве, чтобы подготовить тарантас. Он тяжелее и крепче обычного, но и такой едва вмещает наш багаж вместе с постелями, провизией
и кухонной утварью.
..............................................................................................................
Дороги здесь до того плохи, что мы часто проваливаемся
в грунт по самую ось. К тому же с каждым ямским станом путь
становится все хуже: по некоторым участкам мы можем продвигаться только на шести лошадях, больше запрячь невозможно, ибо так будет почти невозможно управлять тарантасом. ......................................................................................................
Добираясь через Рязань из Москвы до Нижнего Новгорода, мы оказались в местах, где развиты земледелие и промышленность; давно уже я хотел их посетить. Пробыли там три
дня все с тем же Акимом, который вновь сопровождает меня
в этой поездке, и остались весьма довольны. В Нижнем Новгороде мы были лишь один день; осматривали место проведения знаменитой ярмарки, на которую ежегодно съезжается
300 000 человек со всех концов света. Дальше, в Казань, от-

Нижний Новгород, 12 июля 1853 г. — Наконец, в добром здравии мы прибыли в конечный пункт нашего путешествия, и я
спешу рассказать тебе о том, чему мы были свидетелями.
После Москвы ехали долго, миновав Рязань, Нижний
Новгород, Казань и множество населенных пунктов, которых ты не найдешь на карте. Проскакали через Пермь, совершили прекрасный и трудный подъем на гору Вишерский
камень82 в великолепных поместьях Петра Голицына83, которого я имел честь видеть этой зимой в Париже. Затем наша
экспедиция, поднявшись по реке Чусовой, наконецто прибыла сюда, миновав большие Кушвинские заводы; онито, думаю, нанесены на все карты.
Самым интересным в этой поездке был сплав по Чусовой
в маленьких лодках, выдолбленных, словно суденышки дикарей, из древесных стволов. Край этот исключительно живописный и почти столь же дикий, как прерии Северной Америки. Я не буду подробно рассказывать об этом, поскольку за
меня это делает СенЛеже в письмах к своей семье, и я полагаю, что его дамы поделятся сведениями с тобой. ....................
Нижнетагильский завод, 2 августа 1853 г. — Ну вот наконецто в
нашей переписке установилось равновесие. ...... Распорядок
дня у нас следующий: встаем в 6 часов утра и пьем чай или кофе, в 11 часов завтракаем, в 11.30 едем изучать заводы, затем
работаем в кабинете, в шесть вечера ужинаем, в полседьмого
выезжаем в коляске или на дрожках на прогулку в лес или в чудесные окрестные горы. Время от времени нас приглашают к
себе какиенибудь заводские начальники. Например, вчера
мы весь день праздновали у Беккера, как в Крёзо84 в 1851 г.,
танцевали и пили чай. Обед состоял из яиц и мяса с овощами,
а на ужин подавали суп, кашу, закуски, жаркое с салатом, перед десертом сладкое легкое блюдо, землянику, которой
здесь в избытке, и множество всяких ягод. По вечерам, воз-

[167]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

плыли на пароходе, рассудив, что он лучше, чем тарантас. К
сожалению, наше судно оказалось грузовым буксиром и тащилось медленнее почтовой кареты.
......... Сегодня начинается последний, а точнее — предпоследний этап нашей поездки. Мы отправляемся на большой казенный завод по производству железных изделий, расположенный на Каме немного ниже Перми, почти в 120 льё отсюда.
Это один из тех заводов, которые я намеревался посетить.
Здесь, в Пермской губернии, ко мне приставят инспектора,
который покажет мне все что нужно, как в предыдущую поездку, гна Перетца. ..........................................................................

[168]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

вратившись с работы, мы выпиваем по чашке чая из непрестанно кипящего самовара.
В нашем доме на каждом этаже по 16 окон с одной стороны и по 4 с другой, всего их 40, а в моей комнате — 6.
Мы располагаем тремя экипажами и тремя же кучерами. У
всех молодых людей, сопровождающих нас на вечерних прогулках, имеется свой экипаж, так что обычно собираются 6—8
карет, галопом несущихся по окрестностям. ................................
Нас всюду сопровождает верный Аким, присоединившийся к нам еще в Варшаве. Сейчас у нас с десяток слуг, а он за
старшего, причем выполняет свои обязанности с достоинством и, как всегда, безукоризненно.
Я прошу тебя отдать вложенное в это письмо маленькое
растение Эжену де Фурси85. Здешняя растительность намного красивее нашей, поэтому из нее можно составить великолепный гербарий. За два месяца в этих местах появляется на
свет столько флоры, сколько во Франции за полгода. Цветы
очень быстро сменяются ягодами. ................................................
Нижнетагильский завод, 2 августа 1853 г. — Французские газеты, приходящие сюда, подолгу задерживает цензура. Сейчас
дни стали немного короче, поэтому мой сон улучшился. Можно проснуться в 3 часа дня, и солнце уже не бьет в глаза, как
месяц назад.
СенЛеже не устает восхищаться красотой этого края. Город имеет почти парижские пропорции, раскинувшись километров на шесть вокруг. Он стоит на берегу двух красивых
озер, расположенных у трех гор средней высоты. Мы легко
поднимаемся на них и любуемся восхитительным видом на
поселок, озера, рудники и два больших дымящих завода.
Эти горы покрыты рощами, которые вместе с близлежащими жилищами напоминают Париж, опоясанный Монмартром и Бельвилем86.
С макушек гор в направлении Сибири до самого горизонта простираются леса и холмы, а на западе можно увидеть покрытые великолепными лесами вершины Урала.
Посреди города, между озерами, несет свои воды широкий и могучий Тагил, по берегам окруженный красивыми лужайками, скалами и прекрасными лесами.
Город со всех сторон обступает лес, который становится
реже только вблизи жилищ. На лесных лужайках днем пасутся многочисленные стада коров, вечером они возвращаются
домой и ночуют возле изб.
Участки леса имеются даже в центре, и даже на трехчетырех кладбищах на его окраинах полно деревьев.

Нижнетагильский завод, 16 августа 1853 г. — .................................
Сейчас у нас самое лучшее время, какое только можно
представить. Лишь долгота дня продолжает стремительно сокращаться. Ягод и овощей изобилие, так что питаться мы стали значительно лучше: прекрасно завтракаем и ужинаем в те
же часы и теми же продуктами, что и в Париже. На столе всегда есть рыба, мясо, дичь и домашняя птица, не говоря уж о
масле, молоке, яйцах и всем прочем.
Обычно мы пьем бордоское вино, хотя я предпочитаю местный напиток из прожаренного зерна под названием “квас”,
который есть в каждой избе. Он лучше пива — не горький и
легкий. Обилие льда для охлаждения напитков делает их особенно приятными в жару. Самый бедный здешний крестьянин питается лучше многих парижских буржуа. Аким продолжает верно служить мне: он главный распорядитель нашего
дома и командует двумя посыльными, одним конюхом и парой кучеров, а также пятьюшестью временными работниками — мойщиками полов, дворниками, прачками и т. д. ..... Он
держит себя с ними очень важно. ................................................
..............................................................................................................
Нижнетагильский завод, 28 августа 1853 г. — C моего последнего письма я совершил с гном Карамзиным87 одну из двух поездок, которые хотел предпринять до отъезда. .........................
Первая из них — в восточную, или, иначе, сибирскую
часть края, — оказалась весьма живописной и увлекательной. Нам предстояло осмотреть место для будущего завода.
Сей поселок расположен в дремучем лесу, в том месте, где
сливаются две большие реки. Сначала мы ехали до него на
тарантасе по дороге, где крутизна склонов иногда превышает 45 см на метр, к тому же они так обрывисты, что нам приходилось удерживать повозку за борт. Затем добирались до

[169]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

На улицах повсюду торчат пни, на которые обычно ставятся избы.
Город до того обширен, что даже на соседнюю улицу приходится добираться на повозке; на ней же я ехал от основания печи, где течет расплавленное сырье, до ее верхнего выхода наружу — отверстия, куда загружают руду.
Рабочие тоже редко ходят пешком, и, отработав свои 12
часов, как правило, уезжают домой на телегах.
Сейчас настроение у них разгульное: наступила пора сенокоса, и всем дали три недели отпуска. Почти в каждой семье
имеются две коровы, четыре барана и лошадь. А всего в городе насчитывается не менее 6 000 коров и 5 000 лошадей. ........

[170]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

цели верхом, по густому лесу, проскакав туда и обратно около 30 км.
Часто приходилось пробираться через не знавшие топора
лесные заросли, чья почва покрыта многовековым метровым
слоем полусгнившего валежника.
Впрочем, поездки эти необременительны, если не считать отсутствия нормального сна. Благодаря заранее принятым властями мерам нас везде ждало обильное угощение. Например, прискакав верхом туда, где сливались две реки, мы
неожиданно обнаружили там всевозможные припасы, два горячих мясных блюда, вино со всех концов света, а также шампанское. Рядом горел чудесный костер, который уменьшал
влажность и отпугивал мух. О, как нам было хорошо! Можешь
себе вообразить, каким веселым и оживленным был этот караван из 60ти грузовых и верховых лошадей.
В 6 часов вечера мы прибыли на маленький заводик, затерянный в тагильских лесах, и встретили теплый прием. Толпа жителей во главе со старостой преподнесла хозяину этих
земель подарки, преимущественно хлебсоль, лесные орехи,
ягоду и всякую дичь. В свою очередь, заводчик одарил деревенских детишек конфетами, вначале давая всем поровну, а
потом просто бросая их горстями ватаге мальчишек, которые сразу же устроили шумную потасовку.
Сейчас мы отправляемся в поездку по западному склону
европейской части Урала. Вернемся через два дня и начнем
готовиться к отъезду домой. ..........................................................
Екатеринбург, 4 сентября 1853 г. — ..................................................
Сейчас мы едем на юг, где климат помягче. Сезон дождей
пока не начался, хотя прошло несколько сильных ливней.
Днем здесь еще жарко, но вечером и утром бывает весьма
свежо.
Ночи тоже стали прохладными, листья берез начали желтеть. Близится осень. Мы отправляемся в Троицк88, город
вблизи Тобола89, у границ России и земель кочевых киргизов.
Мы собираемся изучить местные обычаи, которые я опишу в
будущей книге. Затем, вернувшись назад, мы в последний раз
перейдем через Уральский хребет и побываем на некоторых
металлургических заводах, в частности, Миасском и Златоустовском. После этого вместе с Перетцем, ожидающим нас
вместе со своей женой90, отправимся на заводы Казани и, если в нашей программе ничего не изменится, оттуда поедем с
ним на большое Уфимское плато.
А посему думаю, что мы вряд ли успеем добраться до Парижа к концу этого месяца. .................................................................

Долина Миасса, 8 сентября 1853 г. — Пишу тебе из маленькой
азиатской деревушки, расположенной на восточном склоне
Южного Урала, в краю кочевых башкир92. Мы далеко продвинулись на азиатский юг. Места эти очаровательные.
Путь наш лежит по широким долинам меж высоких гор, а
долины состоят из холмистых равнин чернозема, столь плодородных, что для обильных жатв их даже не требуется
удобрять навозом. Поэтому основная забота для привыкших
к хорошим урожаям местных жителей — куда навоз вывозить. Башкиры, которых мы приехали изучать, — это мусульмане, верные последователи Пророка, которые, став пахарями, отчасти сохранили кочевую традицию своих предков.
Каждую весну они наглухо запирают свои зимние жилища,
и, взяв с собой деньги и ценные вещи, на все лето отправляются со своими стадами на безлюдные пастбища. Примерно
четыре месяца они живут в войлочных шатрах с отверстием
наверху — через него выходит дым от вырытого посередине
очага.
Их шатры располагаются рядом друг с другом, словно домишки маленького селения. Войдя в один такой шатер, мы увидели, что земля в нем, покрытая ковром и циновками, уставлена деревянными кадками для молока. Главным предметом в
жилище является огромный мешок из добротно сшитой коровьей шкуры, в котором хранят кобылье молоко. Пропитанный дымом, этот своеобразный сосуд вызывает брожение,
превращающее молоко в спиртной напиток, который башкиры называют “кумыс” и с наслаждением пьют. Попробовав сию
жидкость, мы нашли ее похожей на кисловатую грушевую настойку. Для кочевых башкир кумыс — единственный продукт
питания, они употребляют его в огромных количествах и поэтому постоянно дремлют, что, кажется, им весьма приятно,
поскольку вызывает видения как при употреблении опиума.
Все это выглядит очень колоритно.
Уфа, 13 сентября 1853 г. — С тех пор как я отправил тебе последнее письмо, мы пересекли Уральский хребет и спусти-

[171]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

Инспектор рудников, который по поручению русского
императора обязан находиться при мне, как в предыдущей
поездке Перетц, приехал в Екатеринбург заранее, чтобы поправить здоровье после довольно серьезной болезни. Узнав,
что он еще не выздоровел, я решительно не хочу брать его с
собой. Мы уезжаем с нашим верным Акимом и с одним русским юношей, который жил в Париже, а теперь сопровождает меня и гна Ландсберга91 на Южный Урал.

[172]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

лись на равнину, с трудом продвигаясь по ужасному бездорожью.
Ты знаешь, насколько плохи и утомительны переезды между Кенигсбергом и Таурогеном, но они ничто по сравнению
с горными переправами между Златоустом и Уфой. Мы быстро движемся по океану грязи, покрытому бревнами, на которых повозки подскакивают по сто раз в минуту, так что все
сложенные внутри вещи то и дело перемешиваются. Потоки
грязи так и брызжут изпод колес.
Но куда ужасней езда по огромным глыбам скал, когда трение железного обода колеса о кремний издает пронзительный скрежет. Экипаж непрестанно трясет, да так сильно, что
он, кажется, вотвот рассыплется на части.
Но не иначе как нас и нашу повозку пока что оберегает
Бог — покровитель путешественников. Сейчас нужно подготовиться к тому, чтобы наши кони поскорее доставили нас в
Оренбург, а оттуда отправимся на родину.
Несмотря на все страдания, которые я тебе описал, мы
полны здоровья и сил, питаемся и отдыхаем на многочисленных ямских станах, хотя о нормальном сне при таком темпе
езды думать не приходится.
Самара, 22 сентября 1853 г. — Несчастный случай, неожиданно
произошедший с нашим верным Акимом, вынуждает нас изменить планы и вернуться домой через Москву и СанктПетербург. Вчера вечером, выйдя из гостиницы за покупками,
бедный малый поскользнулся в темноте, упал и ударился головой. К счастью, рана легкая и быстро заживет, но без слуги
мы сможем ехать только по тракту, поэтому будем возвращаться через Симбирск, Ардатов, Муром, Владимир, Москву,
СанктПетербург и Варшаву. ..........................................................
Финал нашего путешествия был прелестен: мы остановились в очаровательной усадьбе Тимашевых93, с которыми познакомились, когда плыли на пароходе от Нижнего до Казани. Владения этой семьи расположены между Уфой и
Оренбургом, в Башкирии, одном из наиболее удивительных
мест России и Европы. Хотя Тимашевы никогда не покидали
своей страны, они говорят пофранцузски и знают о Париже
и Франции лучше большинства парижан. Особенно хочется
поблагодарить госпожу Тимашеву94 за ту помощь, которую
она оказала нам при изучении положения крестьян на ее землях. Я получил великолепный материал для своей книги, которую издам в Императорской типографии. Земли Тимашевых составляют примерно 170 000 га и столь плодородны,
что их не нужно удобрять навозом. Единственная проблема

Москва, 1 октября 1853 г. — Мы, наконец, прибыли сюда после
всех перипетий, большинство которых я описал тебе в письме из Самары. Целую неделю пришлось нам добираться до
Москвы через Симбирск, Ардатов, Арзамас, Муром и Владимир. Никто на Западе не представляет себе трудностей, выпавших на нашу долю, пока мы преодолевали эти почти 1000
верст, или понашему 1100 км. Неоднократно нам приходилось намертво застревать в грязи и спешиваться, чтобы вызволить лошадей и дать людям соответствующие указания.
Однажды в полночь гн СенЛеже до того завяз в месиве земли и грязи, что был вынужден обратиться за помощью к одному богатырского телосложения мужику, который легко
поднял его на руки и перенес туда, где было посуше. Это приключение немного развеселило нас.
Осталось преодолеть до Варшавы 1200 верст через Бобруйск и БрестЛитовск. Нас уверяют, что мы доберемся туда за пять дней, если, конечно, будем ехать круглосуточно.
В этом случае у нас есть шанс добраться до Парижа к 10 октября. ............................................................................................
Варшава, 6 октября 1853 г. — Мы, как и планировали, прибыли
сюда сегодня в 3 часа пополудни, потратив на дорогу пять суток. В пути с нами случилось множество мелких происшествий, которые кажутся на первый взгляд серьезными, но вскоре быстро забываются. В конце концов, мы живыми и
невредимыми добрались до железнодорожной станции, откуда поезда отправляются в Париж. Иными словами, наши дорожные приключения закончились. ............................................

[173]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

заключается в том, куда этот навоз, в изобилии лежащий вокруг деревень, девать, поскольку никакого применения ему
нет. Люди живут здесь столь зажиточно, что нам и не снилось. Кстати, мы выяснили, что крестьянская семья среднего
достатка за год потребляет дюжину свиней из своего домашнего хозяйства, не считая другого мяса.
Попрощавшись с Тимашевыми, мы через места обитания
полукочевых башкир, которые я уже описал тебе в предыдущем письме, доехали до границы земель киргизов — кочевников, живущих в шатрах.
Мы рассчитываем отправиться отсюда через 2 часа, из
Москвы — 28го, из СанктПетербурга — 1го, а из Варшавы —
5 октября, и 10 октября планируем прибыть в Париж. А пока
я с тобой прощаюсь, поскольку мне нужно собираться в дорогу. ..................................................................................................

[174]
ИЛ 7/2018

Брюссель, 12 октября 1853 г. — Как я тебе уже писал, мы не смогли
приехать сегодня в Париж. Прибыв в Брюссель, почувствовали
сильную усталость — и теперь, переночевав здесь, доберемся до
Парижа поездом в 5 часов пополудни. Спустя час надеюсь увидеть тебя. Гн СенЛеже тоже чувствует себя прекрасно.

Литературное наследие

Комментарии
1. Огюстина Лепле (1819—1892) — жена Ф. Лепле с 1837 г.
2. Мехелен — город в Бельгии.
3. Альбер СенЛеже (1801—1890) — спутник Ф. Лепле, специалист в области агрономии и экономики сельского хозяйства.
4. Кукушка — одноконная плохая повозка.
5. Фридрих II Великий (1712—1786) — король Пруссии с 1740го
по 1786 г.
6. Речь о так называемом Святом озере, расположенном в Потсдаме.
7. Льё — старинная французская единица измерения расстояния. При указании расстояний между населенными пунктами автор, видимо, пользовался сухопутным льё (4444,4 м). Когда речь
идет о расстоянии при путешествии на повозках, применялось почтовое льё (3898 м).
8. Тауроген — ныне г. Таураге на западе Литвы.
9. Маленво — спутник Ф. Лепле.
10. Маленькая улочка ЖанЖака Руссо располагается в историческом центре Парижа.
11. Полька появилась в середине XIX в. в Богемии (современная Чехия).
12. Эжен Сю (1804—1857) — французский писатель.
13. “Парижские тайны” (опубл. 1842—1843 гг.) — роман Э. Сю.
14. “Вечный жид” (“Агасфер”) — роман Э. Сю, публиковавшийся
в 1844—1845 гг.
15. Роман Э. Сю “Парижские тайны” имел большой успех во
всей Европе и вызвал многочисленные подражания. Но перечисленных произведений у Э. Сю не было: речь только о пожеланиях
и ожиданиях.
16. Речь идет об Анатолии Николаевиче Демидове (1812—1870),
русском и французском меценате.
17. Этим попутчиком был Александр Абрамович Перетц (1812—
1872) — горный инженер, сыгравший видную роль в промышленном развитии Урала, в 1861—1866 гг. начальник штаба Корпуса горных инженеров.

[175]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

18. Имеется в виду Нижний Новгород.
19. Альбер Лепле (1842—1937) — сын Ф. Лепле, которому в то
время было два года.
20. Бельвильский холм находится на востоке французской столицы, в 20м округе. Пантеон (усыпальница знаменитых французов) водружен на вершине холма Святой Женевьевы.
21. Кубики Шеве — название полуфабриката.
22. На самом деле уткимандаринки обитают на Дальнем Востоке.
Ф. Лепле, скорее всего, имел в виду похожую на них самку кряквы.
23. Бос — историческая область на севере Франции, сельскохозяйственная житница страны.
24. “Тартары” — Ф. Лепле использует старинное европейское
название жителей Азии, в данном случае — казанских татар.
25. 25 сантимов — серебряная монета, выпускавшаяся во Франции в 1803—1845 гг., в описываемое время имела диаметр 15 мм и
весила 1,25 г.
26. Ямские станы (станции) в Центральной России располагались на расстоянии от 18 до 25 верст.
27. Речь идет о путешествии Ф. Лепле в 1830е гг. по югу России
и Крыму с целью исследования их хозяйственного потенциала.
28. Ныне Мотовилихинский район Перми.
29. Дрю — спутник Ф. Лепле.
30. Имеется в виду Илья Иванович Огарёв (1780—1854), пермский губернатор в 1837—1854 гг.
31. Пожар случился 14 (26) сентября 1842 г.
32. Павел Данилович Данилов — в 1839—1847 гг. управляющий
Нижнетагильских заводов.
33. Фотий Ильич Швецов (1805—1855) — российский горный
инженер, управляющий Тагильским металлургическим заводом.
34. Во время пребывания в Нижнем Тагиле П. Ф. Лепле жил в здании на Александровской (центральной) улице, у самого подножия храмового холма, известном как дом А. А. Любимова (Иванова Д. С. Лепле П. Ф. и геологические исследования Нижнетагильского горнозаводского округа в 1839—1853 гг. // Общественные практики: уроки
истории и современные тренды: сборник тезисов докладов Всероссийской научной конференции студентовстипендиатов Оксфордского Российского фонда (Екатеринбург, 20—22 апреля 2016 г.). — Екатеринбург, 2016. — С. 157).
35. Имена французских поставщиков продовольствия, кулинаров и рестораторов.
36. Известный французский ресторатор того времени.
37. Руаяль и Согласия — мосты в Париже.
38. Каменная четырехпрестольная церковь ВыйскоНикольская церковь в Нижнем Тагиле, существовавшая в 1865—1963 гг.
39. Менд, Гер и Ош — провинциальные города Франции.

[176]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

40. Кушвинский завод — ныне город Кушва в Свердловской области.
41. НижнеЛайский и ВерхнеЛайский заводы располагались в
поселке Лая (ныне в Горноуральском городском округе Свердловской обл.).
42. Имеются в виду металлургические предприятия Гороблагодатского горного округа.
43. Имеется в виду Федор Иванович Фелькнер (1802, по др. данным 1803—1877) — в 1842—1847 гг. горный начальник Гороблагодатских заводов, полковник.
44. Богословский завод — ныне город Карпинск в Свердловской
области.
45. Павел Ефимович Ахматов (1799—1854) — горный инженер, в
марте 1844 г. командирован в Богословские заводы для присутствия там в главной конторе на время годичного отпуска горного начальника, полковника М. И. Протасова. Во время пребывания
Ф. Лепле имел звание подполковника (полковником стал в 1846 г.).
46. Дети П. Е. Ахматова: Надежда (1825—1851), Владимир
(1830—1847), Вениамин (1833—1847), Любовь (1834—?), Анна
(1836—?), Александра (1840—1851), Анатолий (1846—1847).
47. В описываемое время рака с мощами святого Русской православной церкви и небесного покровителя уральской земли Симеона Верхотурского (Симеона Меркушинского; ок. 1607—1642) была
установлена в приделе Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы
Николаевской церкви (ныне не сохранилась) СвятоНиколаевского монастыря. Мощи святого привлекали в монастырь многочисленных паломников, число которых в начале XX в. достигало 60
000 человек в год.
48. Нижнетуринский завод — ныне город Нижняя Тура в Свердловской области.
49. Ныне поселок Черноисточинск в Горноуральском городском округе Свердловской области.
50. Ныне поселок Висим в Горноуральском городском округе
Свердловской области.
51. Ныне поселок ВисимоУткинск в городском округе “город
Нижний Тагил” Свердловской области.
52. Ныне деревня УстьУтка в городском округе “город Нижний
Тагил” Свердловской области.
53. Алапаевские заводы принадлежали наследникам С. С. Яковлева (1763—1818).
54. ЛуиЛеопольд Робер (1794—1835) — швейцарский художник.
Речь идет о его картине “Прибытие жнецов в Понтийские болота”
(другое название “Жнецы на Понтийских болотах”, 1800 г., Лувр).
55. Ф. Лепле и его спутники путешествовали по Уралу на крупных
и прочных тарантасах сибирского типа, так называемых долгушах.

[177]
ИЛ 7/2018

Фредерик Лепле. Путешествия по России (1844, 1853 гг.)

56. Режевский завод — ныне город Реж в Свердловской области.
57. Имеется в виду Алексей Иванович Яковлев (1768—1849) — с
1806 г. владелец ВерхИсетских заводов.
58. Нижнеисетский завод — ныне территория Чкаловского рна
Екатеринбурга.
59. Владимир Андреевич Глинка (1790—1862) — генерал от артиллерии, главный управляющий горных заводов Уральского хребта.
60. Сысертский завод — ныне город Сысерть в Свердловской
области.
61. Полевский завод — ныне город Полевской в Свердловской
области.
62. Поселок Соймоновский — ныне город Карабаш в Челябинской области.
63. ДениОгюстМари Раффе (1804—1860) — выдающийся французский художниклитограф. Речь идет, в частности, о книге:
Voyage dans la Russie Meridionale et la Crimеe par la Hongrie, la
Valachie et la Moldavie, executе en 1837, par Mr. Anatolе de Demidoff.
Edition illustrее de soixantequatre dessins par Raffet. Dediе a S. M.
Nicolas Ier Empereur de toutes les Russies. — Paris, 1840.
64. Гора Круглица (Таганай) — высшая точка хребта Большой
Таганай, высота 1178 м. Расположена в 15 км от города Златоуста.
65. Павел Петрович Аносов (1796—1851) — горный инженер,
ученыйметаллург, крупный организатор горнозаводской промышленности, исследователь природы Южного Урала.
66. Карл Францевич Альдегонд деСент — французский металлург, с 1828 г. на русской службе.
67. Григорий Федотович Зотов (1775—?) — уральский мастеровой, заводской управляющий, организатор горного дела, создатель
каслинского художественного литья.
68. Речь идет о самом крупном российском самородке “Большой треугольник” весом 36 кг, найденном 8 октября 1842 г. в долине реки Миасс. Хранится в Алмазном фонде.
69. Троицкие заводы включали Верхне и НижнеТроицкий
(ныне на территории Туймазинского района Республики Башкортостан) и УсеньИвановский (ныне на территории Белебеевского
района Республики Башкортостан) медеплавильные заводы.
70. Поскольку в тексте не назван населенный пункт, трудно определить, о ком идет речь. Это могли быть собственно башкиры. В
этом случае следует заметить, что Ф. Лепле, как и многие его современники, считал башкир частью татар. Кроме того, в то время к татарам относили многие азиатские народы. Но, возможно, это было
селение сословных башкир.
71. Имеются в виду Шепелевы Иван (1814—1865) и Николай
(1818—1872) Дмитриевичи.
72. Речь идет об Иване Родионовиче Баташове (1741—1821).

[178]

Литературное наследие

ИЛ 7/2018

73. И. Д. Шепелев увлекался крепостным театром, за что недоброжелатели прозвали его “Нероном Ардатовского уезда”.
74. Михаил Александрович Урусов (1843—1855).
75. Оба брата умерли холостыми.
76. Мария Ивановна СуховоКобылина (урожденная Шепелева)
(1789—1862) — мать известного драматурга А. В. СуховоКобылина.
77. Тарновиц — ТарновскеГуры (Тарновские Горы), город в
Польше.
78. Речь идет о Польском восстании 1830—1831 гг.
79. Имеется в виду Федор Павлович Вронченко (1779—1852) —
министр финансов России с 1 мая 1844го по 1852 г.
80. Иван Федорович Паскевич (1782—1856) — наместник Царства Польского в 1832—1856 гг.
81. Фульда — ныне город федеральной земли Гессен в ФРГ.
82. Вишерский камень — на самом деле, горный хребет, ныне на
северовостоке Красновишерского района Пермского края.
83. На тот момент указанная уральская вотчина принадлежала
князьям Сергею Михайловичу (1774—1859) и Михаилу Александровичу (1804—1860) Голицыным.
84. Крёзо — город в центральной части Франции, промышленный центр.
85. МишельЭжен Лефебр де Фурси (1812—1889) — французский
инженер и картограф.
86. Монмартр — округ Парижа (вошел в состав города в 1859 г.),
расположенный на одноименном холме, высочайшей точке французской столицы. Бельвиль — квартал Парижа, находится на Бельвильском холме. Оба они во времена Ф. Лепле были окружены виноградниками.
87. Андрей Николаевич Карамзин (1814—1854) — один из сыновей русского историка Н. М. Карамзина, гусарский полковник,
управлявший нижнетагильскими заводами в 1849—1853 гг.
88. Троицк — ныне город в Челябинской области.
89. Тобол — город расположен на слиянии рек Уй (приток Тобола) и Увельки.
90. Имеется в виду Елизавета Густавовна Перетц (урожденная
фон Бёттихер) (1821—1905).
91. Ландсберг — спутник Ф. Лепле.
92. Ф. Лепле прибыл в эту деревню 7 сентября 1853 г. (Документы
и материалы по истории башкирского народа (1790—1912) / сост.
А. З. Асфандияров, Р. Н. Рахимов, Ф. Г. Хисамитдинова. — Уфа, 2012,
с. 256.) Материалы, собранные им здесь, были включены в его фундаментальный труд, посвященный социологии семьи: Le Play F. Les
ouvriers europеens. Paris, 1878. Т. 2. P. 1—46 (рус. перев.: Документы и
материалы по истории башкирского народа (1790—1912)). Это до сих
пор непревзойденное в мировой историографии микросоциологиче-

ское исследование башкирского дореволюционного села. Название
деревни исследователями, в том числе издателями вышеуказанного
русского перевода фрагмента из труда Ф. Лепле, установлено не было. Сам автор обозначает ее в оригинале как Moshmet. Современный
американский исследователь его творчества К. Мондей дает порусски вариант Моглет. На самом деле, Ф. Лепле побывал в деревне Махмутово (ныне в Салаватском районе Республики Башкортостан), но
есть версия, что это была деревня Мухаметово, ныне в составе Карабашского городского округа Челябинской области (Ш. Исенгулов.
Башкирская семья в описании французского ученого Ф. Лепле и по
архивным документам //Ватандаш, 2018, № 3).
93. Усадьба Тимашевых — ныне село Ташла Тюльганского района Оренбургской области.
94. Имеется в виду Екатерина Александровна Тимашева (Загряжская) (1798—1881).

[179]
ИЛ 7/2018

Документальная проза
[180]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон
Они бродили по улочкам
1
Антиба и ЖуанлеПена
Перевод Ирины Волевич

НТИБ долго был Золушкой французской Ривьеры, миражом с неясными очертаниями, маячившим над безмятежными водами залива Жуан, между английскими
Каннами и русской Ниццей.
Острослов Лео Ватрипон, автор путеводителя по Капу и
его окрестностям, опубликованного в 1868 году, сомневался
даже в его существовании: “Это город, где были войны, город, о котором говорят географы, но который не видел ни
один смертный, город, бесконечно более загадочный, нежели Тимбукту, город, который так же трудно отыскать, как истоки Нила”, — таким он представлял себе, да и то с трудом,
эту спящую красавицу в корсете из каменных укреплений.
По его словам, город дает решительный отпор любопытствующим туристам и бесстрашным исследователям.
Вы едете из Ниццы и замечаете какуюто цитадель: “Кучер, что это там — Антиб?” — “Нет, сударь, это ФорКарре”.
Вы проезжаете мимо, оставив по левую руку входные ворота,
экипаж мчится дальше, и взгляд путешественника, ищущий
Антиб в конце концов обнаруживает Канны. На обратном пути вы минуете те же ворота — на сей раз они справа — и вновь
замечаете цитадель. “Кучер, так где же Антиб?” — “Сударь, мы
его уже проехали”. Ответ неизменен с тех пор, как по этой дороге катят экипажи. А что касается железной дороги, дело обстоит еще хуже: тут уж вы и вовсе ничего не увидите.
Стендаль не знал о нем. Не знал и Шатобриан, хотя верность этого маленького городка Бурбонам могла бы согреть
его сердце легитимиста. Александр Дюма, проведший в нем

А

© Ирина Волевич. Перевод, 2018
1. Вступление к антологии “Антиб, возвращенный рай”. (Здесь и далее —
прим. перев.)

[181]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

ночь, был внезапно разбужен хором кающихся в масках и
длинных синих одеждах. Если не считать этого повода к бессоннице, он ровно ничего не запомнил о нем. Хуже того, на
вопрос: “Каким вы нашли Антиб?” отец “Трех Мушкетеров”
решительно отвечал: “Да я вовсе не нашел его!”
Факт налицо: неудача преследует всех, кто посвящает свое
время и деньги желанию сделать из этого города третью жемчужину Ривьеры.
В 1863 году граф Поль Ферсен, полковник и адъютант Российского императора, обосновался в Антибе, в замке Рейнард, который переименовал в виллу “Ферсен”. Здесь он создает Общество землевладельцев, скупает по двадцать пять
сантимов за квадратный метр все земельные участки, которые хозяева соглашаются ему продать, прокладывает дорогу
в Кап и объезжает Англию и Голландию, делая рекламу этому
“курорту будущего”. Но умирает, так и не став лордом Броухэмом Антиба и Капа.
В ноябре 1864 года в Антибе высаживается сэр Джеймс
Клоуз, бывший банкир неаполитанского короля Франциска
II. Он приобретает участок земли площадью семьдесят тысяч
квадратных метров и растрачивает свое состояние на постройку замка, над возведением которого трудятся не менее
двухсот дорожных рабочих и каменщиков. Он лелеет надежду выстроить здесь около тридцати вилл и проложить в Антибе ирригационный канал, как вдруг внезапно умирает 8 октября 1865 года, так и не осуществив свои многообещающие
проекты.
В ноябре 1865 года бывший главный губернатор нидерладских колоний в Индии Гай Хоуп Лоден в свой черед поселяется на Кап д’Антиб, где строит себе великолепный дворец в
классическом стиле, дав ему пророческое название “Eilen
Roc” (анаграмма имени Cornelie, так звали его супругу). Он
тоже строит грандиозные планы благоустройства города, но
вскоре умирает, унеся в могилу свои честолюбивые замыслы.
В 1865 году здесь появляется гениальный основатель “Фигаро” Ипполит де Вилльмессан. Кап д’Антиб кажется ему подходящим местом для строительства дома отдыха для уставших от работы литераторов, о котором он давно мечтает. “Не
подлежит сомнению, — пишет он в своих “Мемуарах журналиста”, — что существуют такие категории личностей, чьи привычки, образ жизни и природа занятий подвергают их опасности стать жертвами определенных болезней, которые,
возникнув по одним и тем же причинам, имеют один и тот
же, почти всегда роковой, исход. Для литераторов и других
творческих личностей это, например, чахотка, гипертрофия

[182]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

сердца, раннее психическое истощение, словом, такие немощи, которые требуют сложного и дорогостоящего лечения,
притом, с непременным условием удаленности от бурных
столичных удовольствий и парижских соблазнов”. Намеренно или невольно (возможно, его альтруизм не исключал осторожности) он остерегся включить в этот список сифилис,
сгубивший в артистической среде куда больше людей, нежели гипертрофия сердца или артериальное давление...
Вилльмессан становится президентом комиссии, куда
включены также Адольф Деннери, Дюмон и Сироден, представляющие авторовдраматургов, Поль Феваль — от Общества литераторов, Виктор Массе — от композиторов, Рошфор и Адриен Макс — от журналистов. Вся эта веселая
компания объезжает Ривьеру и останавливает свой выбор на
мысе Кап д’Антиб. “Место было выбрано очаровательное, —
пишет автор этого великого проекта. — Море, горы, оливковые и апельсиновые рощи предлагали такие пейзажи, такой
благотворный воздух, о которых можно было только мечтать. Красота этих мест не позволила бы литераторам и художникам считать здешнее пристанище богадельней. Нужно
было сделать так, чтобы каждый из них чувствовал себя тут
как дома и действительно был у себя дома. Поблизости предполагалось выстроить казино, которое в летнее время должно было способствовать проведению плодотворных вечеров. Все артисты, в том числе и Патти, предоставили себя в
наше распоряжение. Нашим больным предлагались бы бесплатные поездки по железной дороге; те из них, кто мог заплатить за свое пребывание, делали бы это сами, те же, кто
не располагал такими средствами, могли воспользоваться самой тактичной и полной материальной поддержкой. Мы все
тщательно обдумали, вплоть до омнибусов, вплоть до телеграфа, вплоть до самых незначительных мелочей”. Вилла
“Солнце” — так должен был называться этот приют покоя и
уединения, таким он виделся во всех подробностях своему
создателю, который и в самом деле предусмотрел решительно все, кроме одного: человеку рано или поздно надоедает
его дело, особенно, если это помощь ближнему. То ли Вилльмессан разочаровался в своем проекте, то ли ему надоели постоянные обвинения в жульничестве, но он все бросил и
уехал в Монако, где и окончил свои дни среди игорных столов. Его партнер и собутыльник Адольф Деннери, автор
“Двух сироток” и множества прочих литературных и театральных произведений, оказался более предусмотрительным. Невдалеке от того места, где должны были воздвигнуть
пресловутый дом отдыха для хворых творцов, он выстроил

[183]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

на просторном участке над заливом виллу “Зеленые дубы”,
где даже не думал принимать чахоточных литераторов. Направив благотворительность прежде всего на себя самого,
Деннери собирался наслаждаться местными красотами и
благотворным воздухом самолично, в приятной компании.
Он был слишком занят собственной персоной и потому не
строил никаких планов расширения своей “фиваиды”.
В 1865 году шурин графа Ферсена, Алексей Плещеев, высокопоставленный офицер русской армии, выходит в отставку по случаю кончины в Ницце наследного принца и поселяется в замке Рейнард, собираясь воплотить в жизнь
доставшиеся ему в наследство амбициозные планы своего
усопшего родственника, дабы обеспечить процветание Антиба. Объединившись с несколькими знатными горожанами, он основывает компанию “Кап д’Антиб”, которая начинает строительство гостиницы “Грандотель дю Кап” в том
самом месте, которое Вилльмессан некогда выбрал для своего дома отдыха. 26 февраля 1870 года состоялось торжественное открытие нового “каравансераля”, как об этом свидетельствует корреспондент “Иллюстрасьон”, “в присутствии
самых красивых дам и самых изысканных господ многонациональной колонии этого побережья”. Проспер Мериме,
прикованный к постели болезнью, велит прочесть себе программу этого роскошного празднества, исходя бессильной
яростью, оттого, что не может принять в нем участие. Бесконечные тосты, затянувшийся банкет, оборки и кринолины
на фоне солнечного, лазурного пейзажа — все это заставляет
присутствующих забыть о тучах, уже собиравшихся на политическом горизонте. Увы, меньше чем через полгода залпы
франкопрусской войны прозвучали похоронным звоном
для “Отель дю Кап”. Компания, управляющая им, объявлена
банкротом; Плещеев разорен.
Семнадцать лет спустя Стефан Льежар, супрефект и по совместительству поэт (которому мы обязаны пятьюдесятью
тысячами нечитабельных стихотворных строк и двумя бессмертными словами — “лазурный берег”), печально свидетельствует о запустении этого владения. Он пытается пророчествовать: “Этот дворец останется заброшенным среди
сорняков вплоть до того дня, когда какойнибудь лорд в окружении своей семьи и верных слуг не явится сюда, как в сказке, дабы вдохнуть жизнь в этот каменный труп”.
А пока, за невозможностью наслаждаться чудесами космополитизма, Антиб ведет размеренное существование скромного провинциального городка, зябко затаившись в своих
пределах.

[184]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

В своем романе “Карагёз” стоимостью три с половиной
франка, опубликованном в издательстве Жювена в последней четверти девятнадцатого века, писатель Жан Фюгерон,
ныне совершенно забытый, довольно образно описывает
нам этот городок, так же прочно изолированный от современности, как деревушка Астерикса, осажденная легионами
Цезаря. Путешественники, которых кучера из Ниццы и Каннов не смогли убедить, что Антиб существует, открывают
для себя город, так и не изменившийся с прошлого века. Их
взгляд окидывает “полуостров, на котором теснятся старинные квадратные постройки романского стиля, крытые рыжеватой черепицей; домишки эти наподобие потока низвергаются с холма к морю, остановленные в последний миг
двухсотлетними деревьями и грандиозной крепостной стеною, обязанной своим появлением гению господина де Вобана. Дорога приводит их к живописному порту, украшенному
белыми аркадами, где во время штормов укрываются малотоннажные суденышки, которые матросы пришвартовывают к давно вышедшим из употребления пушкам, расставленным вместо причальных тумб вдоль набережной”. Если
взглянуть на город с моря, можно увидеть “над скоплением
крыш две величественные сарацинские башни, сложенные
из камней разрушенных римских памятников и испещренные латинскими надписями; их шафранножелтые или охряные силуэты, четко вырисовывающиеся на густой небесной
лазури, напоминают древние сооружения, уже виденные
нами в Арле и на афинском Акрополе... Старое фиговое дерево, невесть как выросшее на верхушке одной из башен, свешивает с нее свою листву, точно густую шевелюру, неподвластную даже безжалостным порывам неумолимого мистраля,
заполняющего воздух солоноватой пылью”. Много лет спустя, воспевая те же укрепления, Жак Одиберти вспомнит дерево, проросшее сквозь трещины в стене: “В эту башню намертво вцепилось фиговое дерево”. Он превратит его в
символ “величия времени”, в образ прошлого, почитаемого
“старым молодым человеком” в поисках самого себя.
Наиболее бесстрашные исследователи рискуют углубиться в старинные улочки, “над которыми нависают полукруглые арки; в извилистых проулках, залитых, однако, ярким светом, раздаются голоса прачек и скрип оливковых давилен,
витают пряные запахи местных яств”. Прямо посреди этих
улочек рачительные владельцы домов, презрев требования
властей, “понастроили ступенек, дабы преградить путь повозкам и спокойно дышать ‘добрым воздухом’, как они выражаются, под сенью молочаев, алоэ, фиговых деревьев и финико-

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

вых веерных пальм; все эти деревья, имеющие форму то копья, то канделябра, укореняются в любой каменной трещине
и, кажется, растут прямо из крепостной стены”.
Город дышит размеренной и достойной скромностью;
[185]
солнце и впрямь скрывает многие его изъяны: “Голые убогие ИЛ 7/2018
стены старинных кварталов не выглядят, тем не менее, печальными и монотонными благодаря этому ослепительному
свету, украшающему все, на что он падает; здесь, под красным
навесом, вы видите круглое оконце в форме горлышка биотского кувшина; дальше терраса, увитая ажурными плетями
дикого винограда; здесь простая стена с облупившейся местами штукатуркой, обнажившей охрянокрасный кирпич; там,
вдали, на углу улицы, Мадонна в нише, выкрашенной синькой, какой пользуются прачки, и усеянной золотыми звездочками; вот растет в глиняном черепке цветок с жирным стеблем; сохнет тряпье на веревке под солнцем; рыбак выходит
изза угла с веслами на плече; старуха в белом чепце вяжет, сидя под фиговым деревом; портовая красотка шествует, виляя
на ходу бедрами, на манер марсельских девок; чьято любопытная рука приподнимает соломенные жалюзи — все эти
сценки способны пробудить воображение художника и послужить передним планом картины, фоном которой будут корабельные мачты и зеленый ковер мха и растений, укрывших
под собой каменные крепостные стены”.
Через этот скромный и скрытный город в 1868 году проезжает Жорж Санд. И хотя достойная дама из Ноана не проявила интереса к живописным улочкам маленького порта,
она не устает восхищаться аллеями ботанического сада, творения господина Гюстава Тюре: “Я испытала истинное потрясение при виде величественных природных красот, проезжая этот парк на Антибском мысе, превосходно расположенный и превосходно обустроенный. И в том и в другом
отношении это самый прекрасный сад, какой мне довелось
видеть... Он подобен раю, он словно парит над бесконечным простором... Можно представить себе, что вы попали в
рай для поэтов”.
Шесть лет спустя Жюль Верн звонит в дверь виллы “Зеленые дубы”. Этот миг знаменует собой начало бурного сотрудничества создателя Капитана Немо и автора “Двух сироток”.
В благотворном уединении дома на Кап д’Антиб Жюль Верн
и Адольф Деннери пишут тексты инсценировок по романам
“Вокруг света за восемьдесят дней”, “Дети капитана Гранта”,
“Михаил Строгов” и “Путешествие в Невозможное”. В течение долгих лет, невзирая на успех, сопутствующий этим спектаклям, и деньги, которые текут рекой, отношения между дву-

[186]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

мя авторами будут омрачаться частыми ссорами, грозящими
разрывом. Но сейчас, в самом начале, атмосфера (в буквальном и переносном смысле) еще безоблачна, и Жюль Верн,
полный энтузиазма, пишет своему издателю: “Мой дорогой
Этцель, вот уже неделя, как я нахожусь в вашем зимнем краю,
на этой восхитительной вилле, которую вы знаете снаружи.
Внутри же это настоящий музей. Из своего окна я вижу побережье залива Жуан. Дом расположен между озером, вернее,
заливом, и морем, которое зовется Средиземным. Пейзаж великолепен, здесь он гораздо красивее, чем в Ницце или Каннах. Впрочем, вам это все хорошо знакомо. Погода прекрасная — двадцать градусов тепла, повсюду лазурь, и сверху и
снизу, и зелень, ее оттеняющая. Меня приняли здесь в высшей степени гостеприимно, и мы усиленно работаем”. Именно об этом замечательном симбиозе счастливых дней и свидетельствует Бертолл.
Через несколько лет один уроженец Прованса с сердцем,
согретым южным солнцем, изгнанный в туманы столицы, делился своим открытием с приятелеммазилой, сидя с ним за
рюмкой водки:
“Можешь мне поверить, что это самый красивый маленький порт во Франции, в уголке голубого залива, на фоне заснеженных Альп, с двумя могучими сарацинскими башнями,
построенными из обломков римских сооружений; эти башни
высятся над крепостными стенами, которые, если не считать
патины веков, выглядят такими же незыблемыми, как в то
время, когда их возвел Вобан.
Прогулка вдоль этих стен, окруженных рвами, заросшими
вязами и эвкалиптами, стала любимым моим занятием. Воображая себя, не без удовольствия, старым отставным воякою,
я время от времени спокойно ходил, опираясь на трость, бок
о бок с полковниками и капитанами (все они были в той или
иной степени инвалидами) полюбоваться, как на окрестных
холмах муштруют солдат гарнизона.
Иногда там проходили и маневры моряков, и каждая рота
десанта усердно тащила за собою на лямках свои пушчонки.
То был настоящий праздник; в такие дни на куртинах, на
верхушках бастионов, возле сторожевых башен всегда стояли
четырепять женщин в ярких пеньюарах. Один из них был розового цвета, но какого розового!..”
Грезя об этом “Заведении Телье”, приникшем к крепостным стенам, и об этой “каменной зрительнице” в розовом
пеньюаре, Поль Арен с восхищением констатировал, что
осмотрительность не принадлежала к числу достоинств антибцев:

[187]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

“Скромные обитательницы домика с глухими ставнями,
примостившегося в безлюдном уголке в тени укреплений, раз
в неделю выходили наружу, чтобы поприветствовать издали
вереницу своих друзей и знакомых, служивших на флоте.
Милые девушки, это их так развлекало!
Городские буржуа не роптали, находя такое явление вполне естественным; что же до меня, наделенного поэтическим
воображением, то я вспоминал главу из “Саламбо”, в которой
Флобер так образно описал рыжых и темнокудрых гетер, поджидавших на стенах Карфагена прихода наемников”.
Этот город, чье имя автор книги “Жан из фиговой рощи”
предпочитал в начале своей истории замалчивать, был не чем
иным, как “античным Антиполисом, который собственные
его обитатели до сих пор именуют Антибулом, а варвары, по
словам Гюго, называли на своем нечистом языке Антибом”.
Поль Арен “перенесет туда свои пенаты” и отдаст Богу душу в этом городе 17 декабря 1896 года, успев перед кончиной
посвятить своей новой малой родине прелестную сказку под
названием “Шхуна шести капитанов”.
Те старые капитаны, что греют косточки на жарком солнце, вспоминая свои, часто придуманные, высадки на сушу во
всех частях света, весьма красочно описаны бароном Рене
Жаном Туссеном, иначе говоря, писателем Рене Майзеруа.
Похоже, что этот бывший военный, хроникер, автор фривольных романов, бретер, игрок и бабник (говорили, что он
послужил Мопассану прообразом Милого Друга), мечтал сбежать от своих долгов, дуэлей и любовных интрижек куданибудь подальше, например, в Антиб, дабы провести там
остаток дней, по примеру благоразумного Поля Арена. Те несколько страниц, что мы выбрали из его сборника “Ощущения”, свидетельствуют, по крайней мере о том, что такие соблазнительные мысли временами посещали его.
В предисловии к “Бескрайней лазури” своего друга Майзеруа Ги де Мопассан поверяет нам, что и он сам влюбился в Антиб, “этот маленький рыбацкий городок, некогда воинственный... а ныне надежно укрытый, заключенный, затерянный в
своей двойной ограде из монументальных каменных стен,
возведенных Вобаном”.
Будучи и сам любителем водных прогулок, он, как и многие другие, мечтает оказаться среди “медлительного сообщества старых морских волков, что посиживают бок о бок на
берегу, вспоминая былые плаванья. Их лица изрезаны морщинами и похожи на дерево, растрескавшееся под солнцем и
от дождей; дубленая кожа потемнела, как вяленая рыба, черты искажены гримасою старости”.

[188]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

У одного из таких капитанов дальнего плаванья Мопассан
снимает в 1885 году виллу “Роща”, уединенный дом в провансальском стиле, неподалеку от дороги Песков, где и обустраивается вместе со своей матерью и верным слугой Франсуа
Тассаром.
По утрам он запирается у себя, чтобы писать, или же,
нахлобучив на глаза серую шляпу и взяв крепкую, обитую
железом трость, бодрой походкой шагает осматривать Кап
д’Антиб, “этот мыс, пустынный, как бретонские ланды”. Там
он с веселым удивлением наблюдает за сбором оливок: “Женщины, одетые в мужскую одежду, забирались на раскидистые
ветви олив и, вооружась длинным шестом, изо всех сил колотили по ним; плоды бесшумно сыпались на зеленый покров
земли. Другие собирали урожай в корзины, а затем ссыпали в
мешки”.
Но совсем счастливым Мопассан чувствует себя только в
море. Убаюкиваемый волнами, он ощущает, как отступают
острые, терзающие его боли, как забывается грызущая роковая болезнь. После “Луизетты”, маленького белого китобойного суденышка, которое снимается с якоря в порту Обернон, он приобретает “Милого друга” — одномачтовую яхту
длиной одиннадцать метров и водоизмещением в девять
тонн. Спустя несколько лет он заменит ее вторым “Милым
другом” — английским одномачтовиком с черным корпусом,
обведенным золотой каймой, из великолепного шотландского дуба, длиной четырнадцать метров и водоизмещением в
тринадцать тонн.
В октябре 1886 года Мопассан снимает шале “Альпы” на
Бадинской дороге; здесь он проживет семь месяцев. Страшное землетрясение в феврале 1887 года разрушает домик, но
его обитатели, к счастью, отделываются легким испугом.
Антиб, где Ги де Мопассан заканчивает свой роман
“МонтОриоль”, дает ему богатый материал для атмосферы
забавного рассказика “Госпожа Парис”, в котором комендант
крепости приказывает запереть на ночь городские ворота,
чтобы утолить свою страсть к жене местного чиновника; солдаты прогоняют беднягу прочь, так что, в результате, тот вынужден дожидаться утра на вокзале.
Маленький безмятежный порт обрел бессмертие на первых же страницах цикла “На воде” — самой интимной, самой
трогательной и, без сомнения, самой прекрасной книги автора “Милого друга”. Поль Моран написал об этих грезах под
журчание волн: “Это уже не дневник пессимиста, но ежедневник ипохондрика!” В действительности несчастье заключается не в ипохондрии, а в сифилисе, подтачивающем организм

[189]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

писателя, терзающем его мозг, лишающем воли к сопротивлению; эта роковая болезнь неумолимо ведет его во мрак безумия, от которого его избавит только смерть в 1893 году.
Проходит несколько лет, и Антиб встряхивается, словно
решив вырваться из долгого сонного забытья. Этому пробуждению способствуют три взмаха волшебной палочки — строительство ЖуанлеПен, вторичное открытие “Отель дю Кап”
и, наконец, разрушение крепостных стен, которое, лишив город былой живописности, позволило ему взамен вдохнуть
вольный воздух морских просторов.
Идея обустроить сосновый бор, который находился к западу от Антиба, оказалась плодотворной. В 1881 году создается
Новое земледельческое общество. Его цель: создать между Капом и мостом Полковника Дюли зимний курорт, ни в чем не
уступающий своим именитым соседям. Как же его назвать?
Мэр предлагает “АнтиблеБэн”, любители солнца настаивают
на “Гелиополисе”, отдельные англоманы подсказывают “ОлбанилеПен (по имени сына королевы Виктории, брата будущего короля Эдуарда VII). Но этим последним крупно не повезло: герцог Олбани неудачно падает с лошади и умирает.
Исходя из того, что будущий курорт расположился в сосновом
лесу, омываемом водами залива Жуан, мэр, господин Видаль,
выдвигает другой вариант — “ЖуанлеПен”. Итак, курорт будет зваться ЖуанлеПен. Невзирая на сопротивление местных жителей, распри акционеров, бесцеремонное вмешательство государственных инстанций, денежные проволочки
мэрии и невиданный размах землеустроительных работ, ЖуанлеПен растет малопомалу, с разумной неторопливостью.
Марьетон описывает “пир Фелибров” (провансальских писателей и поэтов) с участием Луи Бертрана; он проходит в
самые блистательные годы космополитического “Пижамаполиса”, под сенью опятьтаки провансальских сосен, “на пустынном пляже”, где загорают и резвятся Марис Пра, Сирил
Коннолли и Морис Сакс. Но уже с 1888 года Мопассан, проплывая мимо Кап д’Aнтиб на своем “Милом друге” предсказывал, что скромное селение ЖуанлеПен “быть может, станет
впоследствии самым красивым курортом на всей Ривьере”.
Он зорко провидел будущее, хотя пришлось прождать еще добрую четверть века, прежде чем это пророчество осуществилось во всей полноте.
Однако, согласно мнению супрефекта Стефана Льежара,
только какойнибудь английский лорд с богатым воображением мог бы вдохнуть жизнь в этот замок Спящей красавицы,
которым стал в результате бесконечных закрытий “Отель дю
Кап”, этот “каменный кадавр”. И прекрасный принц в самом

[190]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

деле явился — только не из туманного Альбиона, а из Пьемонта, в лице Антонио Селлы, молодого хотельера, полного передовых идей, талантов и энтузиазма. Он берет заброшенный дворец в аренду, и в 1889 году отель открывается вновь.
Предприятие крайне рискованное: вначале всю клиентуру
гостиницы составляют две старые девыангличанки, они платят каждая по двенадцать франков в день, тогда как отель насчитывает сорок служащих, пять экипажей с лошадьми и маленький омнибус, который ежедневно спускается с холма на
Антибский вокзал в ожидании постояльцев. А их все нет и
нет. Но вот наконец в результате упорных усилий и разумных
мер, клиенты начинают появляться. Первыми отель удостаивают своим визитом князь Мекленбургский и Гордон Беннетт, эксцентричный владелец “НьюЙорк геральд”; вслед за
ними приезжают богатые зимние постояльцы — русские аристократы и английские лорды. Именно один из этих последних, лорд Онслоу, чей номер и поныне благоговейно сохраняется в своем первозданном виде, позволил Антонио Селле
стать полноправным владельцем заведения, подписав ему чек
на пятьсот тысяч франков прямо на перроне Антибского вокзала. “Грандотель дю Кап” родился на свет. Под управлением Антонио Селлы, а затем, после 1928 года, его сына Андре,
он стал излюбленным местом пребывания аристократии со
всего света. По сравнению с его “Золотой книгой” “Bottain
mondain” и “Debrett’s” выглядят как телефонные справочники провинциального городка.
Антиб буквально задыхался в тесном кольце крепостных
стен. Мог ли он развиваться и процветать, не сбросив с себя
эти древние оковы?! В 1880 году военный министр генерал
Фарр произвел инспекцию укреплений Антиба и постановил,
что “они утратили оборонное значение и подлежат сносу”. В
1889 году Сенат проголосовал за утверждение этого проекта.
Началась ожесточенная полемика между “пассеистами”, которые протестовали против разрушения “этих живописных
укреплений, выдержавших столько вражеских осад”, и “модернистами”, которым не терпелось взорвать каменный корсет, душивший торговое развитие города. Вторые одержали
победу. В 1895 году начались работы по разборке и сносу крепостных сооружений, которые практически завершились 13
декабря 1899 года. Отныне “Антибул” мог уповать на иную
судьбу, нежели военная, и он не лишал себя этого удовольствия в течение последующих пятнадцати лет...
В последнем году истекающего столетия рождается Жак
Одиберти — к этому имени нам придется постоянно возвращаться, говоря об Антибе, ибо никто не вложил больше стра-

[191]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

сти и таланта в восхваление своего родного города, в создание мифа — романтического, поэтического, театрального мифа, абсолютно уникального в истории французской литературы двадцатого века. Чтобы убедиться в этом, достаточно
открыть на любой странице его “Монорельс”, “Ла На”, “Крепостную стену”, “Могилы плохо скрыты”, “Воскресенье ждет
меня”.
Любовь к городу выливается во вдохновенные заклинания: “Камни Антиба... Антиполис... неприступный город... каменный город... город за крепостной стеной, город хладного
Севера, город Мраморной Афродиты, Порта, Песка, город в
осаде башен, городримлянин, городкладбище, город каменного солдата и святого Роха, я твой сын!”
Одиберти хорошо изучил полную лишений жизнь ремесленников, земледельцев, солдат и рыбаков, составлявших
патриархальное население старого Антиба. Он получил в
удел иерархическую тайну античного города: “Антиб дарует
мне в своем каменном царстве неизлечимый голод человека,
крепко связанного старинным католическим и юридическим
законом, под звуки пляски смерти Септентриона”. Он был
свидетелем того, как Антиб и ЖуанлеПен перешли из восемнадцатого века прямо в двадцатый, со всеми его достоинствами и пороками.
“В 1905 году, — рассказывал он одному журналисту, — Антиб казался мне необъятной вселенной, да он и есть целая
вселенная со своими восемнадцатью километрами побережья, галькой бухты Ангелов, утесами с воздвигнутыми на них
укреплениями, душистыми зарослями кустарника на мысе
Кап, укромными особнячками и пляжем ЖуанлеПен, куда
мать водила меня, шестилетнего, на прогулки в августе месяце, нарядив в матроску и нитяные перчатки; тогда эти места
были настолько пустынными, что по наступлении сумерек
мой отец приезжал за нами на велосипеде, и мы издали слышали дребезжание его колес”.
В 1914 году Антонио Селла, предвидя, что недалеки те времена, когда летние постояльцы сменят зимних, затеял новые
большие работы в “Грандотеле”: строятся павильон “Eden
Roc” с чайным салоном, вошедшим в историю благодаря прославившему его Лартигу, термы с горячей водой и бассейн,
выдолбленный прямо в скале — сверхсовременное сооружение, свидетельствующее о провидческом таланте пьемонтского хотельера.
Но, увы, летом того же года разразилась война, самая
ужасная война на европейском континенте, которая изуродовала эту землю, отдав ее во власть свирепых демонов. Короли

[192]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

и императоры прячутся по углам. Писатели бегут прочь, если
не считать старика Анатоля Франса, который, оставшись в
одиночестве в опустевшем “Отель дю Кап”, оплакивает самоубийственную участь старой Европы, предрекая, что она никогда уже не оправится от этой безумной бойни. Английские
лорды надевают военную форму. Русские князья исчезают,
унесенные ветром революции. Лазурный Берег превращается в лазарет для тысяч раненых, изуродованных, обезображенных и отравленных газом в гнусной мясорубке войны.
Антонио Селла сдал “Грандотель дю Кап” американской
армии, которая устроила там дом отдыха для медицинских
сестер, работавших на фронте. Второй отель был реквизирован и предоставлен в распоряжение Ассоциации военных сирот. Казино ЖуанлеПена переоборудовали в военный госпиталь. Частные виллы и семейные пансионы приняли сотни
тяжелораненых. Это был далеко не тот вид туризма, о котором мечтали на туристическом рынке Антиба, в тени жуанских сосен, на богатых виллах Капа.
Когда самое страшное кончилось, люди поспешили забыть о нем. И именно это лихорадочное и почти безнадежное стремление забыть ужасы войны стало причиной внезапного возрождения и процветания Антиба и ЖуанлеПена.
Страшные воспоминания о траншеях, о миллионах погибших, о разрушенных городах и обескровленных народах внушили выжившим ненасытную жажду жизни. То, что назвали
“Roaring Twenties”1, век джаза и прочие безумства — не что
иное, как пир во время чумы, бал спасшихся от общеевропейской бойни. Теперь на Лазурный Берег приезжают не умирать, а жить, жить и развлекаться с утра до ночи, не заботясь
о завтрашнем дне. Ривьера, еще вчера служившая санаторием, превратилась в ночное кабаре; недавно там ходили слабыми шажками, нынче дергаются в чарльстоне. И это не перемена декораций, это наступление нового века. Вот главный
признак новых времен: здесь задают тон уже не англичане, а
американцы.
Фрэнк Джей Гульд, богатейший наследник американского
магната, владельца железных дорог Джея Гульда, влюбляется
в ЖуанлеПен и строит там отель “Провансаль”. Вместе со
своей женой Флоренс, красивой, эксцентричной, умной, образованной и жадной до удовольствий, он привлекает сюда
сливки общества и задает тон новой, блестящей жизни, сменившей суровые годы Великой войны.

1. “Ревущие двадцатые” (англ.).

[193]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

И они не одиноки. Другая пара — символ этой эпохи наслаждений — отмечает своим присутствием Антиб и ЖуанлеПен, которые превращаются в столицу этих сумасшедших лет с привкусом джаза и джина.
Скотт и Зельда Фицджеральд приезжают в Антиб следом
за Джеральдом и Сарой Мерфи, богатой американоирландской парой, ведущей блестящий, богемный образ жизни. Летом 1922 года Джеральд и Сара снимают у Антонио Селлы
весь первый этаж в “Отель дю Кап”, где тотчас же появляются Гертруда Стайн и Алиса Токлес, неразлучные музы литературного и живописного американского авангарда в Париже;
почти сразу же вслед за ними прибывает Пикассо со своей матерью, сыном Паоло и женой Ольгой. Отель полностью в их
распоряжении, сам Антонио Селла запирает верхние этажи и
уезжает на пляжи Севера. Дос Пассос описал нам, как писатели “потерянного поколения” открыли для себя этот “маленький провансальский порт в стороне от цивилизации”; вы найдете отзвуки этого рассказа в коротком отрывке из его
воспоминаний “Прекрасная жизнь”; этот отрывок мы включили в эту книгу.
Приходится разгребать лопатой водоросли, завалившие
песчаный пляж в ЛаГаруп. Рыбаки громко насмехаются над
сумасшедшими американцами, которые плещутся в воде, тогда как всем жителям старого города хорошо известно, что
“морские купанья вредны для почек”...
Очарованные красотой здешних мест, супруги Мерфи покупают на Муженской дороге дом, окруженный апельсиновыми и лимонными деревьями и мимозой; они дают ему новое
имя — естественно, вилла “Америка”. Пока дом ремонтируют,
они принимают своих многочисленных гостей в “Отель дю
Кап” и продолжают жариться на солнышке в ЛаГаруп. Скотт
и Зельда, выбравшие местом жительства СанРафаэль, присоединяются к этой жизнерадостной компании. И это любовь с первого взгляда. Сара и Джеральд Мерфи тут же проникаются очарованием волшебной пары. “Вместе они
выглядели потрясающе, — записывает Гертруда Стайн. —
Они так заряжали друг друга, что лишь при одном взгляде на
них все чувствовали себя наэлектризованными”. Скотт и
Зельда, со своей стороны, пылко полюбили чету Мерфи, которая являла собой идеал всего того, чем они хотели бы
стать: красивые, богатые, беззаботные, искушенные и недоступные никаким бедам на свете.
Стараясь ослепить это избранное общество, Фицджеральды пускаются на всевозможные эксцентричные выходки. Но
сквозь невинные игры этих бездельников, ищущих сильных

[194]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

эмоций, уже видится смертельный душевный надлом двух существ, исступленно стремившихся к саморазрушению — сегодня, сейчас, пока не кончилась молодость. Однажды августовской ночью 1924 года Зельда проглатывает содержимое
пузырька со снотворным. Скотт и супруги Мерфи до самого
рассвета заставляют ее шагать по коридорам “Отель дю Кап”,
чтобы избежать самого худшего.
На террасе “Золотой голубки” в СенПоле Скотт бросается к ногам Айседоры Дункан; Зельда перешагивает парапет и
падает вниз, в пустоту. Но отделывается лишь несколькими
синяками. Возвращаясь в Антиб в сильном подпитии, они отстают от остальной компании и засыпают в своем “Рено” прямо на железнодорожных рельсах. На заре какойто крестьянин обнаруживает их там и откатывает машину с путей за
несколько минут до прохождения поезда.
За рулем они ведут себя, как настоящие демоны. Скотт
весьма посредственно водит машину, но выжимает скорость
до предела на сумасшедших виражах, восхищая своим безрассудством Зельду, которая сияет от радости, глядя на своих перепуганных попутчиков. Когда же она сама садится за руль,
никогда нельзя знать, не уступит ли она соблазну ринуться в
пропасть. Однажды она легла под колеса “Рено” и скомандовала: “Скотт, раздави меня!” Скотт не заставил себя просить,
тут же запустил мотор и включил первую скорость; к счастью,
чьято милосердная рука успела нажать на тормоза.
Темной непроглядной ночью Зельда в коротких трусиках,
забравшись на крышу “Eden Roc”, заставляет Скотта, дрожащего от страха, несколько раз подряд прыгнуть вместе с ней
в море, посреди острых утесов. Саре Мерфи, которая кричит, что они сломают себе шею, мокрая Зельда небрежно
бросает: “Разве вы не знаете, что инстинкт самосохранения
не относится к числу наших достоинств?”
Да и благовоспитанность — тоже. Хроника их пьяных разгулов предваряет роскошные беспутства пьяниц Блондена.
Пока Зельда с сияющей улыбкой извергает самые непристойные ругательства, Скотт крайне учтиво приветствует незнакомых людей словами: “Счастлив познакомиться, месье, позвольте представиться: я алкоголик”.
Он является в казино ЖуанлеПен в соломенной набедренной повязке, задирает посетителей, с наглой усмешкой
разглядывает пары за столом и сыпет пепел на головы тех, кому это не нравится. Вместе с одним из своих собутыльников
он пытается насильно распилить пополам бармена, который
не согласился подвергнуться этому интересному эксперименту добровольно, за пачку долларов.

[195]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

Во время одного приема на вилле “Америка” Скотт переходит все границы. Он швыряет пригоршню шербета в декольте княгини КараманШиме, награждает здоровенным апперкотом Маклея, который пытается исправить ситуацию, и,
наконец, принимается выбрасывать в море, через изгородь
дома, венецианские золоченые бокалы, которые Сара берегла как зеницу ока. В наказание Джеральд отлучает его от дома
на целых три недели, каковое требование неуклонно соблюдается обеими сторонами.
В начале осени Фицджеральда охватывает меланхолия.
“Все веселые интересные люди разъехались, — пишет Зельда, — унеся с собой атмосферу карнавала и неминуемых скандалов, которые так украшали это лето. Скотт работает и предается унынию, думая о войне. Какоето время здесь прожил
Эрнест Хемингуэй, эдакий мистический материалист”.
Роман, над которым, как проклятый, трудится Скотт, называется “Ночь нежна”; это самое болезненное из его автобиографических произведений. В первом же абзаце описан
“большой отель, облицованный розовой штукатуркой”, — разумеется, это “Грандотель дю Кап” тех сумасшедших лет.
Весной 1926 года Фицджеральды поселяются на вилле
“Пакита”; позже они предоставят ее Хемингуэю, а сами переберутся на виллу “СенЛуи”, на месте которой ныне стоит
отель “Бель Рив”. Скотт находится в лучшей форме, нежели
раньше. “Сейчас я счастлив так, как не был уже много лет. Я
переживаю один из тех странных, драгоценных, но таких мимолетных периодов, когда кажется, что все идет прекрасно”.
Курорт уже ничем не напоминает Спящую красавицу 1922
года: летний сезон в разгаре, “Отель дю Кап” переполнен постояльцами, пляж ЛаГаруп заставлен купальными кабинками.
Это время, когда Скотт с юмором пишет: “Здесь, в Антибе,
этим летом никого нет, если не считать меня, Зельду, чету Валентино, супругов Мерфи, Мистангет, Рекса Ингрема, Дос
Пассоса, Алису Терри, Маклеев, Чарли Брекера, Мод Кан, Эстер Мерфи, Маргерит Намара, Э. Филипса Оппенгейма, виолончелиста Манна, Флойда Делла, Макса и Кристель Фастман,
бывшего премьерминистра Орландо и Этьена де Бомона. Идеальное местечко для скромной уединенной жизни”.
И, конечно, они попрежнему пьют до бесчувствия, даже
если им временами изменяют силы. Однажды в конце ужина
на террасе “Eden Roc”, устроенного в честь Уолкотта и Элизаги, жениха Грейс Мур, Зельда вскакивает с места и объявляет, что такой повод заслуживает большего, чем эти непрерывные тосты и дурацкие речи. Подтверждая слова делом, она
стаскивает с себя черные кружевные трусики и бросает их

[196]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

гостям в знак прощального подарка. Элизага кланяется, благодарит Зельду и ныряет прямо в костюме в море. Тучный великан Уолкотт тотчас сбрасывает с себя всю одежду и в одном
канотье, попыхивая сигарой, медленным шагом входит в
отель, проследовав по холлу в чем мать родила без малейшего смущения.
Антиб и ЖуанлеПен переживают свой первый золотой
век.
“Теперь пляж был сплошь покрыт голыми людскими телами, — пишет Одиберти. — Море заменило мораль. Каждый почитал только соленый запах собственной плоти”.
Опадают листья эфемериды. Вот уже и 1932 год. Сименон
снял виллу “Серые скалы” на Кап д’Антиб. Он проводит там
четыре месяца, чтобы проникнуться атмосферой этих мест и
послать своего знаменитого комиссара полиции в очередное
увлекательное расследование: “Это началось с радостного
ощущения каникул, — пишет он на первых страницах романа
“Liberty Bar”. — Когда Мегре сошел с поезда, половина антибского вокзала купалась в таком ослепительном солнечном
свете, что суетившиеся на перроне люди выглядели темными
силуэтами. Силуэтами в соломенных шляпах, белых брюках,
с теннисными ракетками в руках. Воздух гудел, точно пчелиный улей. Вдоль перрона росли пальмы и кактусы, вдали, за
линией привокзальных огней, виднелся кусочек голубого моря”. Мегрэ, измученному жарой, предстоит распутать сложный клубок мотивов преступления, тогда как он мечтает
лишь об одном: “забыться дремотой под сенью зонтичной сосны, под стрекотание цикад”. Расследование приходит его в
средоточие полусветских обитателей курорта: “Сотни женщин, подстерегающих богатых гуляк. Сотни крупье, подстерегающих игроков. И сотни жиголо, наемных танцоров, официантов, подстерегающих женщин... Кроме того, сотни
мужчинбизнесменов, таких как месье Петифис, с их списками вилл на продажу или сдающихся, — эти подстерегают зимних посетителей”. Одиберти, в своем “Монорельсе” также
описал, в свойственной ему неподражаемой манере, атмосферу Жуана в том же достопамятном 1932 году.
Отовсюду съезжаются писатели — эти сейсмографы эпохи; Стефан Цвейг и Джозеф Рот, оплакивающие габсбургскую старушку Европу, Тристан Тцара и Поль Элюар, напротив, повернувшиеся спиной к прошлому, и многие другие
вихрем проносятся через Кап д’Антиб.
Легко понять, что этот безумный вихрь, эти полчища
обожженных солнцем тел, этот подозрительный мир искателей приключений, жадных до удовольствий и легкой пожи-

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

вы, были противны людям с изысканным вкусом. Сирил Коннолли, Жионо, Валери откровенно выразили свое отвращение по этому поводу. 9 сентября 1926 года Луи Арагон возмущается в письме, написанном из Антиба Эмманюэлю Берлу:
[197]
“Я ненавижу этот регион, грязный, жаркий, зловонный. По- ИЛ 7/2018
думать только: здесь на каждом шагу встречаешь весь Париж!
Слава богу, мои сиесты не совпадают с их досугом; в результате, мне удается не видеть этот ‘весь Париж’, на который мне
плевать, плевать, плевать! Нужно быть ненормальным, чтобы растрачивать свои молодые годы на пребывание в этом
мерзком южном аду”.
Но годы безумств безвозвратно проходят. Зеркало наслаждений меркнет. Теперь безумие охватило весь мир. Крах на
Уоллстрит, грохот военных сапог, призрак надвигающейся
войны заглушают последние отзвуки умирающего празднества. Конец тридцатых годов. Ушли далеко в прошлое неуемная
погоня за скорыми утехами, безнадежные попытки удержать
проходящую молодость, не сдаться подступающей старости.
Все главные участники этого спектакля обратились в призраки. Скотт Фицджеральд погряз в алкоголизме, Зельда впала в
безумие. Они слишком многого хотели от жизни, а она всегда
наказывает за эту жажду наслаждений, и им суждено будет
умереть в разлуке, обнищавшими, больными и полузабытыми.
Роман “Ночь нежна” — это поминальная молитва по тому
вихрю безумств, который стал легендой Антиба и ЖуанлеПен, прежде чем трагически сгинуть во мраке и ужасах
грянувшей войны.
“Золотой кубок, конечно, разбит, но он был из чистого золота”, — пишет Скотт Саре и Джеральду Мерфи в 1937 году.
Он живет среди поблекших воспоминаний об ушедшем счастье, не зная, что до смерти ему осталось всего несколько лет.
Почти столько же, сколько старой Европе — перед тем, как
пойти на самоубийство во второй раз.
Измученный, угасший, лишенный сил и надежды, Скотт
Великолепный скончается в 1940 году, одновременно с крушением мира и триумфом войны.
Война. Люди еще пытаются не верить в ее реальность,
цепляются за иллюзии былых времен. Патрик Модиано в
своем романе “Свадебное путешествие” уловил атмосферу
тех мрачных дней, когда мир в глазах будущих жертв, пока
еще ослепленных южным солнцем, выглядел обманчиво незыблемым.
Менее доверчивые бежали в Антиб, выбрав его в качестве
временного пристанища. В их числе был Андре Сюарес. Баг-

[198]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

ровая завеса пламени от горящих лесов на горизонте кажется
ему идеальной метафорой Европы, отданной во власть огня и
варварства.
И это варварство, против которого они восстают, будучи
практически безоружными, побуждает людей, укрывшихся в
тени, вновь обратить свои взоры к морю. Они уже не надеются разглядеть там в солнечные дни роскошные яхты миллиардеров, нет, они высматривают в безлунные ночи перископы
английских подводных лодок, которые выныривают в нескольких кабельтовых от укреплений Антиполиса, чтобы высадить или, наоборот, взять на борт новую разновидность туристов. Назовем нескольких из этих людей, выбравших для
себя столь оригинальный способ путешествия: Питер Черчилль, Эмманюэль д’Астье де ла Вижери, Жан Мулен, Ивон
Моранда, Жюль Мок...
Одиберти старался не замечать страх, голод, лишения,
стыд и озлобление людей, чтобы не уступить отчаянию, омрачавшему облик его родного города. Он пишет: “В 1943 году
зима легла ослепительным голубоватым покровом на крепостные стены, творение властного гения. Временами упавшая
бомба нарушала покой этого слепого и слепящего чуда. Но
шуму взрыва отвечал стук шаров. Война продолжалась. Игра
в шары тоже”.
Его друг Гастон Бутуль, также укрывшийся в Антибе, описал эту странную атмосферу крошечного провансальского
княжества, зажатого между наступавшими варварами и пустым, голым морем: “Одиберти говорил, что крепостная стена
Антиба — одно из тех редких мест, откуда можно было видеть
море, — стала чемто вроде балкона, где кончалась Европа,
окончательно отрезанная от остального мира. Так во времена
Карла Великого победившие сарацины запрещали христианам выходить в Средиземное море хотя бы на доске. Нынешняя странная эпоха кажется все более и более фантастической в этом невероятном смешении ясных солнечных дней,
мрачных ночей, комендантского часа и топота сапог немецких патрулей на старинных улочках Гримальди и Вобана, ужасов и энтузиазма, грандиозных событий и мелких повседневных забот”.
Но и в эти ужасные времена творчество не сдает позиций.
“Как и всегда в дни бедствий и общемировых событий, — пишет дальше Гастон Бутуль, — слово оставалось за поэтами. Сопротивление и поэзия шли рука об руку. По вечерам мы
попрежнему собирались у Рене Лапорта. В столовой — то
есть в бывшем каземате античной крепости, выдолбленном в
скале, — выступали по очереди наши временные гости и ли-

[199]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

рические посланцы Сопротивления — Арагон, Орик, Кокто,
Элюар, Пьер Эмманюэль, Жак Превер, Клод Руа, Пьер Сегерс, Андре Веде и многие другие”.
Но вот приходит Освобождение с его ликованием и с его
перегибами. Саперы разминируют “Грандотель дю Кап”, отведенный под дом отдыха для офицеров Генерального штаба
американского Верховного командования, во главе с генералом Эйзенхауэром; впоследствии здание вернут Андре Селле.
Приморский бульвар в ЖуанлеПене восстановлен, пляжи
вновь засыпаны песком, руины разобраны.
Понадобилось два или три года, чтобы очистить город и
придать местности былой блеск. Труба Сиднея Бекета и кларнет Клода Лютера возвещают о возврате былых сумасшедших
лет.
И наступает второй золотой век ЖуанлеПена с его главными заведениями — это и городское казино, средоточие
светской элегантности, и “Кристалл” и “Ла Потиньер” и
“ПамПам”, основанный Чарли Лебано, бывшим артистомтанцором. По вечерам принято показываться в ресторане “У
Максима” — модном ночном заведении братьев Джорданенго
или в находящемся неподалеку клубе “ВьёКоломбье”, где
кишмякишит всякая шваль, точьвточь как в СенЖермендеПре. Безумные, лихорадочные, неистовые ночи не могут, однако, развеять меланхолию героя романа “Бледный
бог”, который Мишель Деон выпускает в свет в 1954 году: “Он
приезжал в Антиб, чтобы отправиться в ЖуанлеПен. Толпы
полуголых людей расхаживали по улицам, ярко освещенным
огнями летних кафе, ночных кабаре, баров с мороженым. Машина продвигалась с черепашьей скоростью, небрежно отталкивая со своего пути, то левым, то правым крылом, людские зады в слишком коротеньких шортах или слишком узких
брючках. Оливье отыскал парк, где можно было оставить машину, и со всех ног бросился в толпу. Красивые девушки
встречались на каждом шагу. Он насчитал их добрую дюжину,
перед тем как остановиться возле открытой террасы ночного
кафе. Оттуда неслась джазовая музыка, то и дело застревая на
синкопах, совсем как в Новом Орлеане. Эти кошачьи завывания соблазняли его не больше, чем другие подобные звуки,
но ему не терпелось напиться, потолкаться среди людей. Кафе было полно, под завязку. Тем не менее ему удалось отыскать маленький столик рядом с танцплощадкой. Пары танцевали на новый манер, не так, как он привык. Юбки
взметались, обнажая стройные загорелые ножки без капли
жира. Эти худенькие девушки не уставали порхать и извиваться в танце всю ночь”.

[200]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

Жюльетт Греко и Аннабел, в свой черед, без устали танцевали в “Клуб дю Бато”, который Пьер Дюдан и Клод Лютер
открыли на улице д’Орм, у крепостной стены Антиба, в двух
шагах от променада АмиральдеГрасс. Достаточно было перейти улицу, чтобы оказаться у Жака и Жанины Превер. Там
можно было встретить Пикассо, Марселя Дюамеля, отца
“черной серии”, Поля Элюара, Андре Виллье, Клода Руа, Ива
Монтана и Симону Синьоре, Жоржа РибемонДессеня, “близкого друга, друга всех наших сезонов”, Рене Лапорта, Пьера
Превера и его супругу Жизель, не считая пса Эрже и кошки
Агаты.
Превер в шортах, с окурком в уголке рта, в расстегнутой
рубашке вышагивал по знакомым улочкам старого Антиба,
зорко схватывая любую интересную мелочь своим насмешливым взглядом. Нас пленяло обаяние его простоты, его невозмутимого, наивного анархизма. От этих лет у меня сохранился растрепанный экземпляр “Слов”; дарственная надпись
украшена красным солнцем, начертанным так энергично,
что карандаш продырявил несколько первых страниц сборника.
2 июня 1948 года Никос Казандзакис, очарованный этим
городом, который напоминал ему Грецию, с той лишь разницей, что он не был заселен греками, обосновался в Антибе на
вилле “Роза”, стоявшей на Пальмовой аллее, у въезда на бульвар дю Кап. “Пугало” греческой литературы, автор “Грека
Зорбы” славится ужасающей репутацией. Предатель, коммунист, нечестивец — вот далеко не все эпитеты, которыми его
награждают во многих кварталах Афин. Страдает ли он от
этого или отвечает на поношения пожатием плеч? “Никогда
еще я не презирал греков так спокойно, иными словами, так
бесповоротно”, — признается он одному из друзей. Но если у
него есть столько смертельных врагов, то немало и тех, особенно среди его соотечественников с Крита, кто считает его
гением и готов во весь голос объявить это со всех крыш Гераклиона и Аттики.
Подгоняемый сроками и болезнью, угнездившейся гдето
внутри, Никос исступленно творит. Между 6 и 19 июня он заканчивает трагедию “Содом и Гоморра”. В начале июля приступает к написанию знаменитого “Христа распинают
вновь”. В начале 1949 года появляются первые страницы трагедии “Он хочет свободы? Убейте его!”, произведения, которое позже получит название “Братьявраги”. В апреле того же
года он создает еще одну трагедию под названием “Тесей”.
При этом он отнюдь не ведет отшельнический образ жизни.
К нему приезжают со всех концов Европы: из Греции — его

[201]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

верный друг Панделис Превелакис, с которым он ведет переписку, где без утайки поверяет ему самые свои сокровенные
помыслы, из Швеции — его переводчик Борье Кнёс, из Италии — эллинист Бруно Лаваньини.
В апреле 1949 года Никос и его супруга Элени переселяются на виллу “Манолита” в парке Сарамартель. Сам дом, по отзыву Банин, уродлив до слез, но зато он окружен благоуханным садом, где, словно нарочно, собрались вместе все
деревья Греции: лимонные, фиговые, миндальные, оливковые, мушмула и даже виноград: черные грозди зреют в изобилии.
Писатель устраивает кабинет в чемто вроде застекленной
башни, из которой видно море. Именно в этом “маяке”, раскаленном в летнее время, ледяном в зимнее — чего сам хозяин,
кажется, не замечает, — он и примет приехавшего к нему Юнгера. “Я все время сижу здесь полуголый на солнышке и пишу”, — говорит он. Результаты более чем внушительны: новая
трагедия “Христофор Колумб”, переписанная версия “Константина Палеолога”, неистовый по силе критский роман
“Капитан Михалис, Свобода или Смерть”, а также “Последнее искушение”, которое навлечет на него новые злобные нападки на родине.
“Изгнанник, живущий в антибском раю” — так он сам называет себя. Этот изгнанник не в силах забыть ни Крит, ни
Грецию: Антиб выглядит ее продолжением, ее копией, неустанно напоминающей об оригинале. Элени, верная подруга
писателя, набросала волнующий портрет этого человека,
всей душой стремящегося к своей утраченной отчизне: “У себя в бельведере, под порывами восточного ветра, под ударами мистраля, среди древних, дразнящих обоняние ароматов,
Казандзакис походил на старого морского волка, стоящего у
кормила своего суденышка и устремившего взгляд в морские
просторы”.
Среди посетителей бельведера можно было увидеть женщину лет сорока, с ярко выраженными восточными чертами,
это была Эмманюэль Банин Ассадулаева. Азербайджанка, родившаяся в 1905 году в шиитской семье богатейших нефтепромышленников, разоренных Октябрьской революцией,
она бежала из Азербайджана во Францию, занималась в Париже чем придется, и в конце концов начала писать, при
этом усердно общаясь с самыми видными писателями эпохи.
Так, ей удалось подружиться с Бетти и Гастоном Бутуль, которые радушно приглашают в Антиб эту “иноземную Шехерезаду”, с Жаном Поланом, с Жаком Одиберти и, разумеется, с
Казандзакисом. Элени пишет ей: “Редко бывает, чтобы чело-

[202]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

век, с которым только что познакомился, в короткое время
занял такое прочное место в нашем сердце”. Второе ее письмо подтверждает сказанное: “Николаки шлет вам записочку,
чтобы сказать, как он вас любит. Он часто думает о вас, а я
смотрю, как он думает о вас, и улыбаюсь — нежно и снисходительно”.
Однако главный кумир Банин — это Эрнст Юнгер, чей
“Мир” она переводит вместе с Арманом Петижаном. С тех
пор как она встретила Юнгера в Париже в 1943 году, она почитает, как Бога, этого немецкого офицера, чье творчество
озаряет аристократическихолодным огнем небосклон германской словесности. Она умоляет его приехать к ней на Лазурный Берег и готова свернуть горы, лишь бы раздобыть ему
необходимую визу.
Человек, который выходит из поезда на антибском вокзале, поставив на перрон огромный чемодан, — далеко не обычный гость в эти годы, когда еще свежа память о войне.
Этот образцовый прусский офицер получил четырнадцать
ранений во время Первой мировой войны и, наряду с Роммелем был удостоен креста “За заслуги”, которым награждают
крайне редко и только самых отчаянных храбрецов. В своих
книгах “В стальных грозах” и “Мы дети войны” он восславляет суровые окопные испытания. Сразу после поражения становится одним из виднейших теоретиков консервативной
революции, имеющей целью упразднение Веймарской республики. Но когда к власти приходит Гитлер, отвергает соблазнительные предложения Геббельса и держится в стороне
от режима, истинную природу которого бесстрашно обличает
в 1939 году в своем романе “На мраморных скалах”. Эта пророческая книга привлекает к нему внимание гестапо. Но репутация героя войны защищает Юнгера. После оккупации Франции он служит в Генеральном штабе вермахта в Париже. И
посещает салон Флоренс Гульд, давая повод хорошо информированным знакомым утверждать, что он ее любовник.
Здесь он встречает Морана, Гитри, Монтерлана, Леото, Жуандо, Кокто, Дриё и многих других писателей самых различных течений. Замешанный в заговоре против Гитлера, он остается в живых, но вынужден подать в отставку. После войны
этот побежденный герой предается самым разнообразным увлечениям: энтомологии, исследованию “искусственного рая”
(состояния наркомана после приема дозы), углублению времени и писательского стиля, восхвалению “лесного” образа
жизни и, наконец, занимает позицию одинокого “аристарха” — строгого критика и противника всех политических режимов на свете.

[203]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

У крепостных стен Антиба он быстро превращается в дикаря, выходит из дома полуголым, катается на велосипеде,
упивается красками и ароматами провансальского рынка, купается среди скал, коллекционирует насекомых, в изобилии
водящихся в лесах Капа, где царят безлюдье, тишина и покой,
приобщается к южной кухне с ее буйабесом и чесночными салатами, и каждый вечер боязливо вопрошает Банин, будет ли
завтра солнечная погода.
Однако для Никоса и Элени Казандзакисов он все же остается немецким солдатом, чьи товарищи по оружию терзали
их родную Грецию. Высокомерный донельзя, Юнгер усугубляет ситуацию, спутав Казандзакиса с другим греком — обитателем Антиба, Кастанакисом. За ужином, когда автор “Грека
Зорбы” произносит пылкую отличительную речь против нацистских зверств на его родине, Юнгер теряет дар речи. Воцаряется ледяное молчание. Казандзакис неохотно соглашается с тем, что Юнгер как физически, так и интеллектуально
личность весьма интересная, но описывает его в весьма нелестных выражениях: “Худой, подвижный, седоватый. Циничный и склонный к иронии, очень жесткий — типичный немец. Эгоист и остряк. Легко смеется, но только кончиками
губ, иронически и недобро”. Банин, считающая Юнгера и Казандзакиса двумя “одинокими существами”, глубоко потрясена этим отзывом.
Зато с другим антибским изгнанникомгреком, Трассо Кастанакисом, Юнгер ладит превосходно. Правду сказать, Кастанакис — полная противоположность его другу Казандзакису, чей стоицизм и яростное стремление к абсолюту он не
принимает всерьез. Францисканская бедность и буддистская
атараксия ровно ничего для него не значат. Он любит жизнь
как истый эпикуреец, наслаждается всем, что видит, шутит и
шалит, как школьник. В его обществе Юнгер хохочет от души. Они обмениваются кухонными рецептами и готовят
друг другу лакомые блюда. Бывший солдат, не согнувший головы под огнем пушек и пулеметов, сдается перед аппетитным жаром буйабеса, которым потчует его Кастанакис. Немеркнущее воспоминание об этом угощении он сохранит на
всю жизнь.
Антиб стал возвращенным раем для этого немца, влюбившегося, как Гёте, в Средиземноморье. Он изливает самые яркие свои впечатления в “Антибском полудне”; этот текст, напоенный одинокой радостью, позже войдет в его “Одинокого
созерцателя”.
Обитателям виллы “Манолита” в конце концов надоедает
неудобное расположение комнат и удаленность от парка Са-

[204]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

рамантель. В 1953 году Никос и Элени приобретают небольшой трехэтажный домик в старом городе — № 8 по улице
БаКастеле. В июне 1954го Казандзакисы переезжают в этот
“Кoukouli” (кокон), малюсенький, как спичечный коробок.
Никос располагается на втором этаже с балконом, увитым виноградными лозами, откуда видно море; здесь он пишет и
принимает посетителей, которые держат его в курсе того,
что о нем пишут и говорят. Изза нескольких страниц “Капитана Михалиса” греческая церковь решила предать его анафеме. Ватикан, не желая отставать, наложил запрет на его
“Последнее искушение”. Никос пишет из Антиба своему верному другу Панделису Превелакису: “Неужели Греция так
низко пала в интеллектуальном и моральном отношении, что
считает меня низким, бесстыжим предателем? Я думаю, христианская церковь изгонит меня из своих пределов; что ж, я
испытываю радость, гордость и чувство великой свободы;
мне приятно видеть, как они атакуют и изничтожают мою
тень”.
“Тень”... именно это слово напрашивается теперь при виде истаявшего Никоса Казандзакиса, уже почти бессильного
сопротивляться болезни. Тем не менее он находит в себе силы написать, сидя лицом к морю, еще две книги, такие же
прекрасные, как и все предыдущие, — “Ассизский бедняк” и
незабываемое “Письмо к Греку”, духовное завещание, истинная вершина его творчества. Он умирает 24 октября 1957 года, через два дня после того, как происки греческого правительства помешали присуждению ему Нобелевской премии.
Зато Юнгер, этот бессменный часовой века, сломится под тяжестью прожитых лет только 27 февраля 1998 года, отдав Богу душу в возрасте ста двух лет и десяти месяцев!
А тогда, в пятидесятые годы, нескончаемая вереница писателей пользуется щедрым гостеприимством Флоренс
Гульд, которая радушно открывает перед ними, по первой же
просьбе, двери “Вижи”, маленького особнячка в неоготическом стиле, построенного в 1912 году в ЖуанлеПене одной
англичанкой, пылкой почитательницей Вальтера Скотта.
Здесь живут — работая или бездельничая — Пьер Бенуа, Жан
Полан, Марсель Жуандо, Анри Тома, Жюль Руа (последний
называет Флоренс “жестокосердной женщиной, коллекционирующей любовников, как картины или комнатных собачек”), Доминик Ори, который тайком дарит ей с посвящением единственный экземпляр “Златой истории”, не говоря уж
об Андре Жиде, позволившем себе весьма вольно флиртовать с двумя местными юношами. Полагая себя надежно защищенным своей Нобелевской премией, он мало беспокоит-

[205]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

ся о последствиях. Нужно ли объяснять, что именно Флоренс
удержала его от рокового шага. К этой интимной компании
примыкают и другие писатели: в “Вижи” пососедски наведывается Кокто; Одиберти, лишившийся пристанища на прекрасной антибской вилле, охотно пользуется гостеприимством хозяйки; Доминик Ролен становится пансионером отеля.
Многие еще приедут сюда. Флоренс Гульд, обаятельная, энергичная, простая и безгранично щедрая, превращает ЖуанлеПен в интеллектуальную столицу — увы, эфемерную, как
все, что касается интеллекта. Флоренс Великодушная, как окрестил ее Джеймс де Кокет, ушла из жизни 18 февраля 1983
года, унеся с собой целый мир, о котором мы бесконечно сожалеем, — я имею в виду тех из нас, кому выпало счастье знать
эту нашу, действительно великодушную, хозяйку и повелительницу.
В некотором роде Большая литературная премия города
Антиба имени Жака Одиберти, утвержденная в 1989 году,
продолжает традицию, чьей щедрой и пламенной вдохновительницей была Флоренс Гульд. “Вижи” больше не существует, но “Зеленые дубы” и “Eden Roc” ежегодно принимают
множество писателей, членов литературных жюри, лауреатов или просто почетных гостей; здесь побывали Мишель
Деон, Луи Нюсера, Рауль Милль, Мишель Мор, Морис Дрюон, ЖанКристоф Рюфен, ЖанФилипп АрруВиньо, МариЛуиза Одиберти, Лоренс Даррелл, Жак Лакарьер, Жаклин де Ромильи, Патрик Ли Фермор, Ориана Фаллачи,
Фелисьер Марсо, Альбер Коссери, Фернандо Аррабаль, Антонио Табукки, Доминик Фернандез, Жан Распай, Амин
Маалуф. Все они сделали бы честь двору королевы Флоренс,
чья восторженная улыбка, чудится мне, временами озаряет
эти дружеские современные агапы.
И, наконец, коротко о моих дорогих англичанах, этих вечных Робинзонах, удалившихся от Альбиона и, однако, остающихся такими стопроцентными британцами, что не устаешь
восхищаться железной невозмутимостью соотечественников
старика Селкирка, вдохновившего Дефо на его знаменитый
роман.
В Антибе бывали проездом Арнольд Беннетт, Норман Дуглас и Сомерсет Моэм; этот последний останавливался в
“Грандотель дю Кап”, атмосфера которого вдохновила его на
саркастическую новеллу под названием “Три толстых дамы
из Антиба”.
Приступ астмы и эмфизема помешали Лоренсу Дарреллу
приехать и лично получить литературную премию, которую
мы ему присудили; автор “Александрийского квартета” напи-

[206]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

сал мне пофранцузски послание, которое я бережно храню до
сих пор: “В возрасте примерно пятнадцати лет, — пишет Даррелл, — мне довелось посетить ваш прелестный город; я сопровождал туда свою тетушку Мюриэл, единственную респектабельную особу среди прочих моих теток. Ницца и Антиб
славились в те времена великолепием своих парков. Моя тетушка желала любой ценой раздобыть черный пион для своей
цветочной коллекции. Она готова была пойти на кражу и даже привезла с собой для этой цели садовую лопатку. И хотя,
как вы догадываетесь, тетя не была профессиональной воровкой, она, подобно множеству респектабельных дам того времени, абсолютно теряла голову при виде цветочных клумб. К
великому счастью, мы так и не нашли черных пионов, что избавило мою тетушку от совершения преступного деяния. Однако эпизод этот запечатлелся в моей памяти наряду с любовью к цветам, как к величайшим драгоценностям, достойным
похищения. Я никогда не забуду эти минуты, и даже сейчас,
при всяком упоминании Антиба, вижу все так ясно, словно это
было только вчера... Следующая поэма, которую я напишу, будет посвящена Антибу”. Увы, смерть не позволила ему осуществить этот замысел. Ларри ушел в райские кущи, где его
встретят Жюстина, Клеа, Маунтлив и Балтазар1.
Не могу не упомянуть в этой пестрой веренице еще две в
высшей степени противоречивые фигуры — Грэма Грина и
Энтони Бёрджесса, поскольку имел честь дружить с ними
обоими.
В 1946 году Грэм Грин проводит несколько дней в Антибе, по приглашению своего друга, кинопродюсера и режиссера Александра Корда, у которого стоит здесь, в порту, яхта. Маленький городок очень нравится ему. Он собирается
купить домик за крепостной стеной. Эта мысль вновь посещает его, когда друзья, с которыми он познакомился в Африке, поселяются в ЖуанлеПене. В 1961 году врачи предписали ему теплый климат, чтобы залечить остатки пневмонии, подхваченной в России, и он принимает решение
каждый год проводить два зимних месяца в году в Антибе.
Затем, утомленный бесконечными переездами между Англией и Лазурным Берегом, автор “Силы и славы” покупает небольшую квартирку на пятом этаже “Rеsidence des fleurs”2 на
улице Пастера и переселяется туда из Лондона в декабре
1966 года.

1. Персонажи книг Л. Даррелла.
2. “Дома цветов” (франц.).

[207]
ИЛ 7/2018

Пьер Жоаннон. Они бродили по улочкам Антиба и Жуан-ле-Пена

В течение последующих двадцати пяти лет Грэм будет писать здесь, сидя лицом к морю и к ФорКарре, обязательные
триста слов в день (иногда больше, иногда меньше) своим
мелким неразборчивым почерком; в результате рождаются
интереснейшие, увлекательные книги, такие как “Одолжите
мне своего мужа!”, где действие двух первых новелл, изысканноаморальных, происходит в “Ройялотеле” и в ресторане “У
Феликса”, а также “Путешествия с тетушкой”, “Часть жизни”,
“Почетный консул” (который он считал своим лучшим романом), “Человеческий фактор”, “Пути спасения”, восхитительный “Монсеньор Кихот”, “Капитан и враг” и другие.
Его высокую, чуть сутулую фигуру часто можно было увидеть возле газетного киоска на улице Обернон или за окном
ресторана “У Феликса”, где он почти всегда обедал, увлеченно читая книгу или беседуя с бесчисленными посетителями,
невольно вызывавший вопрос: к какой части многослойной
жизни бывшего секретного агента они могли иметь отношение? Перед тем как покинуть “Rеsidence des fleurs” и уехать в
швейцарскую клинику, где он умер 3 апреля 1991 года, Грин
признался одному из друзей: “Я был счастлив в Антибе, это
единственный город, в котором я мог жить”.
Энтони Бёрджесс не был обитателем Антиба. Своим местом жительства он выбрал Монако. Но, несмотря на это, я
объединяю его и с Грэмом, и с Антибом. Уже не помню, под
каким предлогом я пригласил их обоих в Кап. Но вот передо
мной лежит фотография, сделанная в “Eden Roc”: Грэм чуть
заметно улыбается своей скупой, недоброй улыбкой, а Бёрджесс, с взлохмаченной шевелюрой, позирует, держа на виду,
между пальцами, свою вечную тонкую сигару; я же, стоя между ними, выгляжу вулканологом, с нарочитой беззаботностью
следящим за опасными дымками, возвещающими скорое извержение.
Трудно поверить, что Ривьера была слишком тесна для
двоих таких “священных чудовищ”. Тем не менее Грэм и Энтони искренне ненавидели друг друга и встречались крайне
редко. Марксист, конечно, объяснил бы эту вражду классовыми различиями. Этнолог постарался бы доказать, что Грэм,
этот чистокровный британец, был приверженцем литот и эвфемизмов, тогда как Энтони, более чем наполовину ирландец, очень любил, потехи ради, изображать фигляра и пускаться на самые рискованные лексические эскапады. Они
были литературными антиподами: первый молился на Генри
Джеймса, второй — на Джеймса Джойса. Грэм утверждал, что
книги Энтони невозможно читать без словаря под рукой; он
крайне подозрительно относился к лексическим вывертам и

[208]

Документальная проза

ИЛ 7/2018

словоизвержениям своего младшего собрата по перу, а экскурсы этого последнего в область науки казались ему и вовсе
не внушающими доверия. И хотя оба они были католиками,
даже религия разделяла их. Энтони очень нравилось заявлять, что он родился католиком, тогда как Грэм был новообращенным, со всей сопутствующей этому теологической
нетерпимостью; Бёрджесс обвинял Грина в том, что тот исповедовал янсенизм и в глубине души остался янсенистом.
Даже внешне они были совершенно разными. Грэм, похожий на стареющего Гэри Купера, со своей полуулыбкой в
уголке рта и скупыми жестами, напоминал обманчиво спокойный остров. Энтони же, всегда растрепанный, с бурной
речью и бешеной жестикуляцией, был подобен циклону, все
сметающему на своем пути.
И все же я соединяю их в одном общем воспоминании.
Разве не были они оба, наряду с Казандзакисом и Дарреллом, самыми знаменитыми литераторами, так и не получившими Нобелевской премии, каковой факт лишь доказал упрямую непоследовательность Нобелевского комитета по
литературе!
Оба они любили Францию, а еще больше — свободу, которую обрели, бежав из Англии. Этого им не простили до сих
пор, если судить по ядовитым насмешкам в адрес Грэма Грина; я уж не говорю о той пренебрежительной жалости, с которой ныне говорят о книгах Энтони Бёрджесса в некоторых
лондонских литературных кружках. И тот и другой были
одержимы постоянством зла. “Нашей страстью было стремление балансировать по самому краю сущего”, — говорил
Грин, цитируя Браунинга. И каждый из них описывал на свой
манер “человека последних дней”, возвещенного Ницше.
Последние представители славной когорты англоязычных писателей, которых Лазурный Берег в целом и Антиб в
частности могут с гордостью назвать в числе своих гостей,
так и не нашли достойных последователей на берегу этого
“животворящего моря, исторического будущего человечества”, о котором Бёрджесс говорит нам, что оно воплощает в
себе, еще и сегодня, последнюю надежду людей.
Я вдруг понимаю, что список тех, кто ушел из жизни и кто
был мне дорог, снова удлиняется: пока я писал эти строки, к
РенеЖану, Грэму и Энтони присоединился Луи Нюсера, погибший год тому назад под колесами автомобиля на дороге в
Каррос.
Вспоминаю, как он стоял у ворот отеля “Зеленые дубы” в
мерцающем, наподобие светлячка, спортивном костюме,
держа за руль свой велосипед, с широкой сияющей улыбкой.

Он приезжал, чтобы обнять нас, рассказать историю, услышанную тем же утром, и выпить стакан воды. Проходя по
паркету отеля, он ковылял, как краб, стараясь не поцарапать
полировку шипами спортивных башмаков. Однажды он сказал мне: “Кончено, больше я в Кап не приеду. Машины носятся как сумасшедшие, ездить на велосипеде стало слишком
опасно”.
Вспоминается мне, как одним дождливым мартовским вечером 1984 года несколько преданных друзей Жака Одиберти собрались на улице СентЭспри, чтобы отдать долг его памяти и открыть мемориальную доску на стене дома у
крепостной стены, где он родился. Нюсера произнес самую
прекрасную свою речь, настоящую речь антибца, чьи заключительные слова вполне в его характере, ибо он не ждал от
будущего ничего хорошего; эти слова постоянно всплывают в
моей памяти: “Должны ли мы быть счастливы, видя эти знаки
признательности города? Без сомнения. И все же нас гнетет
ностальгия, словно, что бы мы ни делали, печаль всегда оставляет за собой последнее слово”.

[209]
ИЛ 7/2018

NB
[210]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов
Легко ли быть Селином?
В знаменитом антивоенном романе Ремарка “На Западном
фронте без перемен” (перевод Ю. Афонькина) нет героев,
которые бы стремились творить какието подвиги за пределами приказа и требований минуты. Но там нет и трусов, которые бы пытались уклониться от требований фронтовой солидарности. Конечно, умотать в тыл, если бы так сложились
обстоятельства, был бы рад почти каждый, но дезертировать
решается лишь один крестьянин, да и то не из страха или
протеста, а просто не выдержав тоски по дому. Автор особо
отмечает храбрость новобранцев, “этих несчастных щенят,
которые, несмотря ни на что, все же ходят в атаку и вступают
в схватку с противником”. У героев Ремарка имеется и национальная гордость, только суженная до жестоких требований
минуты: “Национальная гордость серошинельника заключается в том, что он находится здесь. Но этим она и исчерпывается, обо всем остальном он судит сугубо практически, со своей
узко личной точки зрения”.
Зато в “Возвращении” (перевод И. Горкиной) с приближением мира откуда ни возьмись возникает самый настоящий
герой — ротный командир оберлейтенант Хеель, который
ходит в дозор с тростью. И когда еврей Вайль приносит газету, в которой пропечатано, что в Берлине революция, Хеель
комкает газету и кричит: “Врешь, негодяй!”. А потом, оставшись в одиночестве, сидит в солдатской куртке без погон и
плачет.
И наконец, прощаясь с однополчанами, поджав губы, говорит Вайлю:
“— Ну вот, Вайль, вы и дождались своего времечка.
— Что ж, оно не будет таким кровавым, — спокойно отвечает Макс.
— И таким героическим, — возражает Хеель.
— Это не все в жизни, — говорит Вайль.
— Но самое прекрасное, — отвечает Хеель. — А что ж тогда
прекрасно?
Вайль с минуту молчит. Затем говорит:

© Александр Мелихов, 2018

[211]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

— То, что сегодня, может быть, звучит дико: добро и любовь. В этом тоже есть свой героизм, господин оберлейтенант.
— Нет, — быстро отвечает Хеель, словно он уже не раз об
этом думал, и лоб его страдальчески морщится. — Нет, здесь одно только мученичество, а это совсем другое. Героизм начинается там, где рассудок пасует: когда жизнь ставишь ни во что.
Героизм строится на безрассудстве, опьянении, риске — запомните это. С рассуждениями у него нет ничего общего. Рассуждения — это ваша стихия. ‘Почему?.. Зачем?.. Для чего?..’ Кто
ставит такие вопросы, тот ничего не смыслит в героизме...
Он говорит с такой горячностью, точно хочет самого себя
убедить. Его высохшее лицо нервно подергивается. За несколько дней он както сразу постарел, стал желчным. Но так
же быстро изменился и Вайль: прежде он держался незаметно,
и у нас никто его не понимал, а теперь он сразу выдвинулся и с
каждым днем держит себя решительней. Никто и не предполагал, что он умеет так говорить. Чем больше нервничает Хеель,
тем спокойнее Макс. Тихо, но твердо он произносит:
— За героизм немногих страдания миллионов — слишком
дорогая цена.
— Слишком дорого... цена... целесообразность... Вот ваши
слова. Посмотрим, чего вы добьетесь с ними.
Вайль оглядывает солдатскую куртку, которую все еще не
снял Хеель:
— А чего вы добились вашими словами?
Хеель краснеет.
— Воспоминаний, — бросает он резко. — Хотя бы воспоминаний о таких вещах, которые за деньги не купишь”.
То есть при всем своем антивоенном пафосе Ремарк дает
слово и романтическим храбрецам. И уж тем более — певцам
фронтовой дружбы.
Оттогото Ремарк и был, да и есть, любим миллионами:
пусть его мир и ужасен, но мыто, люди, довольно трогательные существа, покуда какието сверхчеловеческие силы не натравливают нас друг на друга.
Хотя... Когда изголодавшаяся, оборванная немецкая армия уже после капитуляции сталкивается с сытыми, великолепно экипированными американцами, в проигравших пробуждаются совсем не трогательные чувства.
“Мы не знаем, что с нами происходит, но, если бы сейчас
ктонибудь обронил хотя бы одно резкое слово, оно — хотели
бы мы того или нет — рвануло бы нас с места, мы бросились
бы вперед и жестоко, не переводя дыхания, безумно, с отчаянием в душе, бились бы... Вопреки всему, бились бы...”

[212]

NB

ИЛ 7/2018

А вот как изображает первый бой в “Путешествии на край ночи” ЛуиФердинанд Селин (М., 1994, перевод Ю. Корнеева).
“Немцы, прижавшись к дороге, стреляли упрямо и плохо,
но зато патронов у них было завались: наверняка полные подсумки. Решительно, война и не думала кончаться. Наш полковник, это у него не отнимешь, демонстрировал потрясающую храбрость. Разгуливал по самой середке шоссе и поперек
него, словно поджидал приятеля на вокзальном перроне, разве что малость нетерпеливо.
Я — это надо сразу сказать — деревни не выношу: там тоскливо, вокруг одни канавы, в домах вечно ни души, дороги никуда не ведут. А уж если к этому еще войну прибавить, то и совсем нестерпимо становится. Вдоль обоих откосов подул
резкий ветер, шквальный шум тополиной листвы смешивался с сухим треском, долетавшим до нас от немцев. Эти неизвестные солдаты все время мазали по нам, но окутывали нас,
как саваном, тысячами смертей. Я шевельнуться боялся.
Ейбогу, мой полковник был сущее чудовище. Хуже собаки: уверен, он даже не представлял себе, что и до него смерть
добраться может. И еще я понял, что храбрецов вроде него
должно быть много в нашей армии и, конечно, не меньше у
противника. Сколько — этого уж никто не знает. Один, два,
может, несколько миллионов. С этой минуты страх мой стал
паникой. С такими типами эта адская чушь, того гляди, на целую вечность растянется. С чего ей прекращаться? Никогда
еще я отчетливей не сознавал, какой неумолимый приговор
висит над людьми и вещами.
‘Неужели я единственный трус на земле?’ — подумал я. И с каким ужасом подумал! Трус, затерявшийся среди двух миллионов
героических психов, сорвавшихся с цепи и вооруженных до зубов? В касках, без касок, без лошадей, на мотоциклах, в машинах, свистящих, стреляющих, хитрящих, летящих, ползущих на
коленях, идущих маршем, гарцующих по тропинкам, громыхающих, запертых на Земле, как в сумасшедшем доме, чтобы разрушить все — Германию, Францию, целые континенты, — разрушить все, что дышит, более бешеных, чем собаки, и обожающих
свое бешенство (чего за собаками не водится), в сто, в тысячу
раз более бешеных, чем тысяча бешеных собак, и во столько же
раз более злобных! Миленькие же мы, однако, типы!”.
МЫ, а не какието там тираны и эксплуататоры трудового
народа. Не ремарковские жертвы сверхчеловеческих сил, а
сами добровольные и бешеные убийцы!
И тут разрыв снаряда.
“Сразу после этого я подумал о вахмистре Баруссе, которого разорвало, как доложил связной. ‘Хорошая новость! Тем

[213]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

лучше, — тут же решил я. — Одной падлой в полку меньше!’
Он меня под военный суд за банку консервов подвести хотел.
‘Каждому своя война’, — сказал я себе. С этой стороны, надо
признать, и от войны польза бывает. Я знавал в полку таких
сучьих гадов, как Барусс, которым тоже от души помог бы
нарваться на снаряд.
А вот полковнику я худого не желал. Тем не менее он тоже
был мертв. Сперва мне было никак его не найти. Штука в том,
что взрывом его швырнуло на откос, растянуло на нем и бросило в объятия спешенного кавалериста, связного, тоже убитого. Они обнялись и вечно будут обниматься. Только у кавалериста была теперь не голова, а дырка на месте шеи, где
булькала кровь, как варенье в тазу. Полковнику разворотило
живот, отчего все лицо перекосилось. Ему, наверно, здорово
больно было, когда его шарахнуло. Тем хуже для него! Убрался бы, когда засвистело, ничего бы с ним не случилось.
Все это мясо прямотаки исходило кровью.
Справа и слева от сцены попрежнему рвались снаряды.
Я, недолго думая, дал оттуда деру и еще как был счастлив,
что у меня такой удачный предлог умотать. Я даже чегото напевал, хотя качался, как после хорошей гребли, когда ноги
становятся какието не свои. ‘Один снаряд! Быстро же все
улаживается однимединственным снарядом, — шептал я про
себя и знай твердил: — Ну и ну! Ну и ну!’
В конце дороги больше никого не было, немцы ушли. Однако я с одного раза усек, что двигаться можно только под тенью деревьев. Я торопился в лагерь: мне не терпелось узнать,
есть ли еще в полку убитые во время рекогносцировки. И еще
я повторял: ‘Наверно, наши уже доперли, как половчее в
плен угодить’. Там и сям за клочья земли цеплялись клочья
едкого дыма. ‘Может, они все уже мертвы?’ — спрашивал я себя. Раз они ничего не желают понимать, было бы выгодней и
практичней, чтобы их всех поскорей перебило. Тогда бы все
разом и кончилось”.
Такая вот фронтовая солидарность.
“Удирая, я заметил, что у меня кровоточит рука, только
слабовато. Слишком легкое ранение, пустая царапина. Начинай теперь все сначала”.
“Когда ты лишен воображения, умереть — невелика штука;
когда оно у тебя есть, смерть — это уже лишнее”.
“Я, конечно, был не больно умен, но оказался достаточно
практичен, чтобы стать законченным трусом”.
Но вот он встречает еще большего храбреца.
“Рванул я, значит, вдоль леска и, представляешь себе, напарываюсь на нашего капитана. Стоит он, прижавшись к де-

[214]

NB

ИЛ 7/2018

реву — зацепило его крепко: копыта откидывать собирается.
Вцепился себе в ногу обеими руками и плюется. Кровища отовсюду хлещет, глаза на лоб лезут. Рядом никого. Ну, думаю,
спекся. ‘Мама! Мама!’ — хнычет он, подыхая, и кровью ссыт.
‘Кончай! — говорю я ему. — Насрать на тебя твоей маме’.
Так просто сказал, мимоходом, все равно что сплюнул. Представляешь, как этой сволочи кисло стало! Что, старина? Не
часто ведь капитану правду в глаза сказать удается. Грех таким случаем не попользоваться”.
Послушать Селина, так патриотизм и жертвенность пылают исключительно в тылу. Вот его герой завязывает роман с
восторженной американкой.
“— Но нельзя же отказаться от войны, Фердинан. Только
сумасшедшие и трусы отказываются от войны, когда отечество в опасности.
— Тогда да здравствуют сумасшедшие и трусы! Вернее, да
выживут сумасшедшие и трусы. Помните вы, к примеру, как
звали хоть одного солдата, убитого во время Столетней войны, Лола? Хотелось ли вам когданибудь узнать хоть одно такое имя? Ведь нет? Никогда не хотелось? Они для вас так же
безымянны, безразличны, чужды, как последний атом вот
этого пресспапье перед вами, как ваши утренние экскременты. Выходит, они умерли зазря, Лола. Совершенно зазря, кретины они эдакие! Уверяю вас, это уже доказано. Значение
имеет одно — жизнь”.
Но вот Эрнст Юнгер, “В стальных грозах” без всякого пафоса изображающий войну ничуть не менее ужасной, так же просто рассказывает о том, как его привезли в тыл после ранения.
“Поезд привез нас в Гейдельберг.
При виде обрамленных цветущими вишневыми деревьями берегов Неккара меня охватило необычайно сильное чувство родины. До чего же хороша была эта страна, поистине
достойная того, чтобы проливать за нее кровь и жертвовать
жизнью. Я еще никогда так сильно не ощущал ее очарования.
Благие и строгие мысли пришли мне на ум, и я впервые начал
догадываться, что эта война была чемто большим, чем просто великой авантюрой”.
Однако тиражи Юнгера были несопоставимы с тиражами
Ремарка и Селина, решившего защищать уже всю белую расу
целиком, в результате чего к концу войны ему пришлось драпать вместе с прочими “коллаборационистами”, ибо под горячую руку его вполне могли и поставить к стенке. В чем заключалось его “пособничество” оккупантам, я толком не
знаю, но ясно, что такой яростный нонконформист и несгибаемый циник ни на кого “работать” не мог. Но что он мог ра-

Книга первая, “Из замка в замок” (СПб., 2003, перевод М. Климовой и В. Кондратовича). Как сказано в издательской аннотации, “ЛуиФердинанд Селин (1894—1961) — классик литературы ХХ века, писатель с трагической судьбой, имеющий
репутацию человеконенавистника, анархиста, циника и крайнего индивидуалиста. Автор таких знаменитых романов, как
“Путешествие на край ночи” (1932) и “Смерть в кредит” (1936),
а также не менее скандальных расистских и антисемитских
памфлетов. Обвиненный в сотрудничестве с немецкими оккупационными властями в годы Второй мировой войны Селин
вынужден был бежать в Германию, а потом в Данию, где проводит несколько послевоенных лет: сначала в тюрьме, потом в
ссылке... События этих лет нашли свое отражение в трилогии:
“Из замка в замок” (1957), “Север” (1960) и “Ригодон” (1969)”.
Вся эта трилогия переведена теми же М. Климовой и
В. Кондратовичем и переведена, насколько я могу судить, хорошо. Селин вполне узнаваем, каким он предстает в “Путешествии
на край ночи” и в “Смерти в кредит” (М., 1994, перевод Т. Кондратович, она же, впрочем, и М. Климова). Любопытно только,
что тираж “Путешествия” 25 тысяч, тираж “Смерти” 50 тысяч, а
тираж трилогии упал до двух. Хотя, явись она в перестройку,
сотни тысяч были бы гарантированы. Про кондовую советскую
пору и не говорю. В “Краткой литературной энциклопедии”
1971 года статья о Селине завершается так: “Хаотичносумеречное сознание Селина излучало до конца дней истерическую ненависть к человечеству” — не захочешь, а прочтешь.
Действие первого романа происходит в Зигмарингене.
Это действительно замок и прилегающая к нему баварская деревня, где в сентябре сорок четвертого нацисты собрали ядро коллаборационистского правительства Виши и примкнувших к ним отверженцев со всего света.
“Действительность грубо напоминала о себе перепуганными жителями Страсбурга, бывалыми вояками Landsturm, дезертирами армии Власова, беженцами из разбомбленного Берлина, охваченными ужасом литовцами, теми, кто успел
выпрыгнуть из окон в Кёнигсберге, ‘рабочими по найму’ со все-

[215]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

доваться унижению своего главного врага — истеблишмента, — это более чем вероятно; мог он и опередить свое время,
мысленно приравняв коммунизм нацизму, — сегодня эта точка зрения вполне респектабельна. Так или иначе, истории
своего бегства Селин посвятил целую трилогию, и приключения он пережил действительно захватывающие.
Другой вопрос — какие литературные блюда он из них изготовил.

[216]

NB

ИЛ 7/2018

го света, эшелон за эшелоном, какимито тартарскими дамами в
вечерних платьях, артистами из Дрездена... все щели и канавы
вокруг Замка были переполнены... берега Дуная тоже... страх
согнал сюда людей со всех концов Франции, из Тулузы, Каркассона, БуаКоломб...” — закружились бесы разны... Подобными
перечислительными извержениями заполнены десятки, если
не сотни страниц. Эффектно, ничего не скажешь, но если ты
хочешь побольше узнать об участниках этой финальной драмы,
то найдешь только отдельные, правда, яркие вспышки.
Вот ктото из СА неизвестно с чего прямо у вокзала убивает
неизвестного “фрица”. “Рана пульсирует... Кровь льется еще и
изо рта... фриц с вокзала, с бронепоезда... в хаки, как и все, правда, теперь его хаки стало совсем красным... кровь хлещет прямо
на шоссе... он и глазом моргнуть не успел!.. выстрел в спину!.. я
подошел, нащупал его пульс, прислушался... все ясно! Тут мне
делать нечего... а вокруг уже шумят! Переговариваются!.. и все
громче, громче! СА подвергается всеобщему осуждению! Мол,
это скоты, а не люди! и сколько еще можно терпеть этих душегубов”, — таким извергающимся потоком написан и весь роман.
Готовую раскрутиться мясорубку останавливает самолично
глава вишистского правительства Пьер Лаваль: “Он знал, что
такое смерть, в него ведь тоже однажды стреляли в Версале, и
не просто, чтобы попугать, а покушались всерьез. С рацией... та
пуля еще долго давала о себе знать... это был смелый человек...
он терпеть не мог насилия, причем не только по отношению к
себе, он, как и я, испытывал непреодолимое отвращение к любому насилию вообще... я его всячески поносил, называл евреем. И он знал об этом, я ведь повсюду трезвонил, что он жид.
Так что отношения у нас были весьма натянутые, поэтому теперь я могу говорить о нем вполне объективно... Лаваль по натуре своей был очень кроток... добряк!.. патриот! Пацифист!..
везде и всюду я вижу одних садистов... но к нему это не относится! Нет!.. он был другим... бывало, я заходил к нему, и мы дни напролет очень мило беседовали с ним о Рузвельте, Черчилле или
Интеллидженс Сервис”, — жаль, о содержании этих бесед мы
не узнаем ни слова. “Лаваль всей душой желал, чтобы на земле
установился долгий и прочный мир, он ведь Гитлера совсем не
любил...” — кто бы в этом сомневался.
Из громокипящего потока существительных, прилагательных, глаголов, предлогов и местоимений всетаки можно
выхватить довольно много интересных подробностей (правда, хотелось бы раз в десять больше), которыми обычно пренебрегают историки.
“Де Голль?.. Здрасьте! Приплыли! Возомнил себя Наполеоном! Еще в военном училище!.. сучье отродье, шкура про-

[217]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

дажная!..” “Здесь за столиками знали все! И обсуждали с такой
неподдельной горячностью, что просто поразительно... теперь такого уже нигде не встретишь...” “Теперь и франтато
настоящего увидеть... это все равно что встретить Людовика
XVI на площади Конкорд... кругом одни косоглазые, они, как
мухи, вьются вокруг места, где был эшафот...” — проклятиями
по адресу “косоглазых” и “черномазых” этот бурный поток будет приправлен еще не раз и не двадцать.
Выхвачу наудачу еще один любопытный эпизод: “коллабосам” в поезде кажется, что они попали к русским: “А вдруг они
нас решили сдать? Когда имеешь дело с бошами, надо быть готовым ко всему! Весь вагон начинает вопить, предвкушая встречу с русскими! Товарисч! Товарисч! ‘они не хуже немцев!’, таково единодушное мнение!.. новый франкорусский альянс?.. ну и
что! Отлично! А почему бы и нет?.. запросто!”. “Интересно, а
можно у них будет поесть?.. русские ведь любят поесть!.. они вообще едят очень много!.. в вагоне сразу обнаруживаются сведущие люди!.. борщ, красную капусту и т. п.! еще соленое сало! Да,
пожрать они не дураки! Да и я бы тоже не отказался!.. тут, ко
всеобщему изумлению, я обрушиваю на головы членов делегации сообщение о том, что именно я являюсь автором единственного понастоящему коммунистического романа из всех,
что когдалибо были написаны... больше такого никто не напишет! Никогда!.. кишка тонка!.. русским об этом надо будет сразу
же объявить!.. и пусть не сомневаются: меня переводили Арагон и его жена, чтобы те знали, с кем имеют дело!..”
“Путешествие” в переводе Луи Арагона (Обрыгона) и Эльзы Триоле (Мадам Труляле) в качестве антибуржуазного романа с большими купюрами действительно выходило в Советском Союзе, власть колонизаторов в романе и впрямь
представлена в самом отвратительном виде — впрочем, не намного более отвратительном, чем жизнь в метрополии.
“Чтобы жрать, богатым не нужно убивать самим. На них,
как они выражаются, работают другие. Сами они не делают
зла. Они платят. В угоду им люди идут на все, и все довольны.
Жены у них прелестны, у бедняков — уродливы. Это — результат столетий и лишь во вторую очередь зависит от одежды.
Упитанные, холеные красоточки. Сколько времени ни существует жизнь, это все, до чего она поднялась.
Что касается остальных, то как они ни лезут из кожи, а все
равно скользят, опрокидываются на поворотах, ищут спасения в пьянстве — спирт, он ведь консервирует и живых и мертвых — и ничего не добиваются. Это убедительно доказано. Из
века в век мы наблюдаем, как на наших глазах рождаются, надрываются, подыхают домашние животные и с ними никогда

[218]

NB

ИЛ 7/2018

не случается ничего из ряда вон выходящего — они лишь снова и снова впрягаются в нелепое ярмо, которое досталось им
в наследство от стольких прежних животных. Так что давно
следовало бы понять, как устроен мир. Из глубины столетий
беспрерывно накатываются волны ненужных существ, умирающих на наших глазах, а мы продолжаем жить и на чтото
надеяться. О смерти мы и то не способны задуматься”.
“Больные мои в большинстве своем были из Зоны, этой
своего рода деревни, которая никак не разделается с грязью
на улицах, зажата помойками и окаймлена тропинками, и по
ним сопливые, но не по возрасту развитые девчонки смываются из школы, чтобы подцепить какогонибудь сатира, заработать под забором двадцать су, кулек чипсов и гонорею.
Страна из авангардистского фильма, где грязное белье отравляет деревья и субботними вечерами с каждого салатного
листика скатывается моча”.
“Хозяину всегда спокойней, когда его персонал страдает
какиминибудь недостатками. Раб должен любой ценой внушать некоторое и даже глубокое презрение к себе. Набор
хронических нравственных и телесных пороков оправдывает злополучность его судьбы. Земле удобней вращаться, когда
каждый на ней занимает место, которое заслужил”.
В благодарность за подобные эскапады Селин был удостоен упоминания Горького на Первом съезде Союза писателей в
1934 году: альтер эго автора Бардамю “не имеет никаких данных, чтобы примкнуть к революционному пролетариату, зато
совершенно созрел для приятия фашизма”. (И как в воду глядел.) Но всетаки Селин осенью 1936го успел скататься в Советскую Россию, написавши после этого нового путешествия
на край цивилизации памфлет “Mea culpa”, главная мысль которого сводилась к тому, что, как друзья вы ни садитесь, свиньи останутся свиньями, волки волками, шакалы шакалами, а
овцы овцами. И волки при любом социальном строе всегда будут задирать и обдирать овец. В лучшем случае — прибегая к
образной системе самого Селина — драть их во всех позициях.
Судя по его непрестанным проклятиям по адресу едва ли
не всех, кто попадался ему в его жизненных скитаниях (исключениями, кажется, служат только жена да любимый кот,
заботы о котором волнуют повествователя чуть ли не наравне с заботами о собственной жизни), Селина обдирали и драли решительно все, с кем ему приходилось иметь дело.
Начинается роман с жалоб или, вернее, проклятий своим
пациентам, которых он в свои “63 с гаком” вынужден обслуживать в качестве врача (удивительно, как Селин при своем бешеном нонконформизме ухитрился склониться перед догматами

[219]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

анатомии и физиологии): “Я врач... и скажу вам по секрету, пациенты ценят во враче не столько знания или опыт... но прежде всего, в первую очередь, личное обаяние... а какое, к черту,
обаяние, когда тебе за 60?.. для мумии или китайской вазы в музее... это еще куда ни шло... какихнибудь маньяков, любителей
старины это, может быть, и заинтересует... но дам? Этих вечно
расфуфыренных, размалеванных, надушенных баб?.. дохлый
номер! Подобный субъект, неважно, пациент он или врач, способен у них вызвать только отвращение”.
В “Путешествии на край ночи” Селин изображал начало
своей медицинской карьеры в более кротких выражениях:
“Больных хватало, но лишь немногие могли и хотели платить. Медицина — дело неблагодарное. Если добился уважения у богатых, ты похож на холуя; если у бедняков — смахиваешь на вора. Гонорар! Тоже мне словечко! У пациентов не
хватает на жратву и кино, а тут я вытягиваю их гроши на гонорар! Да еще когда они чуть ли не загибаются. Неудобно.
Вот и отпускаешь их так. Тебя считают добрым, а ты идешь
ко дну”. “Гонорар!.. Пусть мои коллеги продолжают прибегать к такому красивому слову. Имто не противно! Они находят его вполне естественным и само собой разумеющимся.
Мне же было стыдно употреблять его, а как без него обойдешься? Знаю, объяснить можно все. Тем не менее тот, кто
принимает сто су от бедняка или негодяя, сам изрядная
дрянь. Именно с тех пор для меня стало несомненно, что я такая же дрянь, как любой другой”.
Селин уже и тогда был мизантропом: “Смерть взрослого
не слишком огорчает — просто одной сволочью на земле становится меньше; ребенок — другое дело: у него еще есть будущее”. Будущее сволочи? И его стоит изза этого жалеть?
Однако вернемся в будущее самого Селина, в роман “Из замка в замок”. Через десять страниц — новый гейзер проклятий
миру, на склоне лет оставившему писателя без поддержки, а
ведь жизнь очень дорога! “Конечно, если тебе никто не помогает! Никто не поддерживает!.. ни мэрия, ни пенсионный фонд,
ни партия. Ни полиция... но таких нет! смею вам заметить...
просто нет!.. всем, кого я знаю, ктото помогает... они все живут
у когото на содержании... коекак... так себе... получше... похуже... питаются объедками... с чужого стола!”
Такие упреки и жалобы вроде как не к лицу нонконформисту, который всегда плевал обществу в физиономию. Бунтуешь,
так уж храни гордое терпенье, однако терпенье никак нельзя отнести к добродетелям “правого анархиста”, как Селин довольно
метко окрещен в предисловии В. Кондратовича. И больше всего его бесят те, кто преследовал его за коллаборационизм.

[220]

NB

ИЛ 7/2018

“Все это было бы смешно, если бы не было так грустно...
(Вопрос к переводчикам: дозволительно ли цитировать Лермонтова французскому писателю? — А. М.)...меня обвинили в
расизме и обобрали до нитки! За эти десять лет, поверьте
мне!.. за эти долгие десять лет... я испил чашу человеческой
подлости до дна!” “Не скоро еще на моем доме вывесят мемориальную доску с надписью: ‘Здесь был ограблен...’, я знаю
людей: все, что не касается непосредственно их самих, их желудка, для них просто не существует!” “Вы будете смеяться!..
но они воспользовались тем, что я отбывал срок по этой блядской 75й статье, и растащили буквально все!” “Блядская” статья была принята прямо перед войной и сулила смертную
казнь за сотрудничество с врагом, однако ненавидели Селина
не только по закону, но и по совести, коллегиписатели в первую очередь, однако “пособник оккупантов” принимал их ненависть без тени смирения, награждая их кличками, которые
в переводе звучат, к примеру, так:
“Этот провокатор Тартр, например!.. при фрицах он был
готов лизать подошвы моих ботинок, стареющий кумир прыщавых юнцов, вонючий Сартир!.. лоснящийся, с двойным подбородком, с разъебденной (так! — А. М.) задницей, в очечках, с
запахом изо рта, в общем, полный букет! Помесь Мориака и
маньяка!.. нечто среднее между хилым Клоделем и бурливой
Роной! Уродливый гибрид!.. соединивший в себе ослиную тупость и прилипчивость чумы!.. готовый ради денег на все!..”
“Надо сказать... будь я из Профячейки, Синагоги, Ложи
Партии, Полиции, Церкви... неважно какой! Если бы я вылез
из складок какогонибудь ‘железного занавеса’... все бы устроилось! Конечно! В натуре! Заметано!.. главное, все время быть на
Арене!.. как это делают Моруа, Мориак, Торез, Тартр, Клодель!.. и им подобные!.. аббат Пьер... Швейцер... Барнум!.. никакого стыда!.. без возраста! Нобель и Большой Крест вам гарантированы!” “Вам позволено все, если только вы всеми
признанный клоун! если вы точно из какогото Цирка!.. вы не
такой? Горе вам! Вы не из шапито? Плаха, топор!..”. А ведь когдато “я затмил самого Барбюса! Своей персоной! Дворцы,
Крым, Пенсия! СССР раскрывал мне свои объятия! Мне было
отчего прикусить язык!.. ладно, что сделано, то сделано!..”.
“Будь я натурализованным монголом... или феллахом, как
Мориак, я бы разъезжал теперь в собственной машине и делал все, что мне заблагорассудится, абсолютно все. И у меня
была бы обеспеченная старость... я был бы обласкан, окружен
вниманием, уж можете мне поверить!.. а какой был бы у меня
дом! О, я взирал бы на мир с высоты своего Холма... и служил
примером для подражания подрастающему поколению... апо-

[221]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

фигей, разрази меня гром! Мистика!.. из телевизора бы я ваще не вылезал, мою физиономию знали бы все!.. в Сорбонне
бы передо мной расстилались!.. старость — не гадость! А родись я в КрыжополенаДону, я бы сшибал по двести кусков в
месяц за одно свое ‘Путехшесвие’...”
“С тех пор как у нас установился своеобразный красный
террор, лучше не высовываться!.. Пикассо!.. Фрикассо! Срочно перекрасившийся Тартр!.. ворочают миллиардами! А вы
прокляты!.. вычеркнуты из списка живых! обречены на голодную смерть...”
Подобные извержения, постоянно заслоняющие “минуты
роковые”, сначала забавляют, а потом начинают надоедать.
Ничего удивительного, если писателя его личная судьба волнует больше, чем судьбы мира. Но если читателя судьбы мира
волнуют всетаки больше, чем судьба автора, то перечисление обид довольно скоро начинает утомлять, принимаешься
перелистывать в поисках чегото более интересного и находишь до оторопи мало. Яркого выше головы, точнее, не яркого в книге просто нет. Но одной яркостью дела не спасешь,
если сколь угодно восхитительная брань слишком долго изливается на головы тех, до кого тебе нет ни малейшего дела. Тогда как рядом буквально рушится мир.
В “Севере” минуты роковые тоже занимают едва ли не
меньше места, чем ругательства. Роман, собственно, с них и
начинается. Уже с четвертой строки автору “жаль только потерянного времени и титанических усилий, потраченных на
всю эту гнусную разнузданную свору безмозглых вертожопых
лакеев”. Так и мне жаль, может, лучше расскажете о ваших безумно интересных скитаниях по рушащейся Германии? Вы
же это делаете очень здорово, когда реальность наконец привлекает ваше внимание? Но нет, нас снова втягивают в разборки с воображаемыми недругами.
“Безумно жаль, мадам!.. ‘ах, помолчите, вы же продаете
свою ненависть’!.. черт, я не прочь!.. пожалуйста, но кому?..
похоже, покупателям мой товар не по вкусу... они предпочитают авторов более близких им по духу, они ищут, обратите
внимание, это очень важно, некоего неуловимого родства
душ... маститые халдеи, маститые жополизы, лизоблюды,
шушушу, рясы, кропильницы, биде, виселицы, гильотины,
анонимки... читателю хочется чувствовать рядом с собой брата, все понимающего и готового на все...”
Да, читатель вроде бы действительно хочет понимания и
сострадания. Но на самомто деле чего жаждет его душа?
“Конечно, все это старо как мир... Но никто ведь и не сомневается, что это началось не вчера, этот порядок установился за-

[222]

NB

ИЛ 7/2018

долго до Рождества Христова!.. нашу болтовню никто не слушает!.. на театральных постановках все зевают! кино, телевизор...
и вдруг, бац — катастрофа! и верхи, и низы жаждут одного: Крови!.. циркового представления!.. с предсмертными хрипами,
стонами, полной ареной внутренностей!.. нет, шелковые гольфы, накладные сиськи, вздохи, усы, Ромео, Камелии, Рогоносцы... их больше не устраивают!.. им подавай Сталинград!.. горы
оторванных голов! Героев с членами во рту! победители грандиозного фестиваля возвращаются с тележками полными окровавленных глаз... миниатюрные программки с золотым обрезом им тоже больше не нужны! они предпочитают более
впечатляющие кровавые цвета... долой надуманные спортивные состязания!.. кровавый Цирк грядет на смену театру... новое веянье из глубины веков... триста лет до Р. Х.! ‘вот оно! самоесамое!’ вы думаете, это роман! не спешите!.. может быть,
строгий вечерний туалет? куда там! нет! ‘вивисекция раненых’!.. вот! все искусство, все веками создававшиеся так называемые шедевры побоку! подлость! и преступления!”
Но кого, пожалуй, Селин ненавидит более всего — это
всплывающие наверх при всех режимах сливки общества.
Мир рушится, но в тыловом фешенебельнейшем отеле царит
прежняя изысканность.
“Трудно сказать, сколь убежденными голлистами были все
эти активные антигитлеровцы, обитатели «Бреннера” в БаденБадене… с таким ли уже нетерпением ждали они прихода
союзников!.. истинные арийцы до мозга костей… и не какиенибудь там жалкие скукоженные лавочники… отнюдь!.. а из
тех, что привыкли себе ни в чем не отказывать… две-три дамы
в номере с залитым солнцем балконом и видом на Lichtenthallallee… долина Oos, этой утопающей в зелени редчайших деревьев и ласкающей своим нежным журчанием слух речушки…
ландшафтец весьма и весьма изысканный… серебряные
шевелюры плакучих ив… двадцать… тридцать метров над
водой… тонкое кружево, сплетенное руками садоводов в
течение трех веков… двери “Бреннера” были открыты только
для членов очень хороших семей, принцев крови или рурских
магнатов… владельцев металлургических заводов на сто…
двести тысяч рабочих мест… так что в то время, о котором я
вам рассказываю, а это был июль 44-го, перебоев с едой там
еще не наблюдалось… хватало и им самим, и их слугам… масло,
яйца, икра, мармелад, лосось, коньяк, ‘Вдова Клико’... парашютами сбрасывались на Вену в Австрии... прямиком из Ростова,
Туниса, Эперней, Лондона... на суше и на море полыхает война, но икре она не помеха... пусть все летит к чертям, однако

[223]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

delikatessen на столах высокопоставленных особ не страшны
ни праща, ни мухобойка, ни бомба Z... Хрюхрющев ‘мясными
консервами’ в ближайшем будущем питаться явно не будет! так
же как и Никсон — лапшой на воде или Милламак — сырой морковкой... столы высокопоставленных особ — это ‘Дело государственной важности’... вот ‘Бреннер’ и был таким делом, обставленным соответствующим образом!.. на всех этажах
переодетые слугами головорезы разносили компот мараскин...
возможно, само происхождение этих типов заставляет их вести себя вызывающе... они могут позволить себе спускать по десятьпятнадцать миллионов марок за одно блюдо из меню... к
изумлению других посетителей и лакеев... они спускали все
деньги столь стремительно, что это походило на фарс!.. покупалось все подряд!.. однако как туда попадало барахло?.. да все
оттуда же!.. из Швейцарии... точнее, через нее, с Востока, из
Марокко... и по бросовой цене!.. за марки, целыми тележками!.. прекрасно... замечательно... но ведь надо же было гдето
все это еще и продать!.. целый этаж ‘Бреннера’ был приспособлен под рынок... с настоящими торговцами!.. курчавыми темнолицыми, прилипчивыми, вкрадчивыми, как нельзя лучше
подходившими для этой роли... любезность ягуара, обнаженные в улыбке клыки... родственники Нассера, Лаваля, Мендеса, Юсефа... ‘не проходите мимо, любезные покупатели!’ вы не
представляете, какое количество валюты было там у заезжих
магнатов!.. на рынке ‘Бреннера’ торговля шла бойко!.. самый
что ни на есть восточный базар! как в Бухаре: пять кило ‘Шишбанка’! продано!.. заверните!.. завтра те же самые личности будут ошиваться на рынках Кремля в России или Белого дома в
США... очередная война в разгаре... десять, двадцать Хиросим
в день, а жизнь идет своим чередом, просто кругом все грохочет... только и всего!.. флирт, громкие скандалы... и конечно
же, вездесущий Меркурий!.. главное!.. будь то в сибирских рудниках, в Бухенвальде или еще худших местах заключения, да
хоть под атомным пеплом, Меркурий присутствует везде! есть
там его храмик?.. значит все в порядке!.. жизнь продолжается...
к Нассеру с его каналом это тоже относится!.. мармелад!.. настоящие осетры из Ростова!.. все парашюты должны быть
укомплектованы... и не чемнибудь, а исключительно ящиками
отборного доброго ‘Кьянти’, да еще кубками и гранеными зеркалами, желательно ‘венецианскими’!.. ансамбли нейлонового
дезабилье, ‘фасон Валансьенн’... высокая мода, ваше высокоблагородие!.. надушенные идолы слишком пресытились пытками и виселицами... хочется немного отвлечься на рубашечки
‘ратафиянейлон’, так что все парашюты должны быть укомплектованы!.. имейте это в виду!.. сегодня эти лицемерные ти-

[224]

NB

ИЛ 7/2018

пы способны одним махом стереть с лица земли сразу пять
провинций! щепотки нейронов достаточно, чтобы от СенЛазара не осталось и следа!.. даже гайки от локомотива не найдешь!.. они привыкли удовлетворять все свои прихоти!
Уверяю вас, что в БаденБадене, Brenner Hotel было достаточно материала для подобных обобщений! там ведь были люди
не только из Рура, из Koncern’a, но и из всех центральноевропейских и балканских банков, а также и раненые генералы, всего несколько, но зато со всех фронтов, особенно за столом министра Шульце, представлявшего Канцелярию... и никто из них,
клянусь вам, не отказывал себе ни в чем... великолепная кухня,
интриги, заговоры и часовые!.. вы думаете, я преувеличиваю...
вовсе нет!.. просто констатирую факты!.. нужно, конечно, все
это было видеть самому... в деталях! всего ведь не расскажешь...
трапезы с жарким, тяжелыми яствами и бургундским... такое меню, что глаза разбегаются!.. сплошь одни деликатесы, десерты с
земляникой и взбитыми сливками... мороженое с фруктами... сироп?.. еще?.. поменьше?.. вы уверены?.. и персонал, слуги, вышколенные, внимательные, ловящие на лету любой жест, ja и вздохи... обслуживавшие матерых подпольщиков, товарисчей,
‘сынков’, гестаповцев, обитателей Вильгельмштрассе, tutti frutti... кого угодно!.. та же самая рука, что подносит фазанов, лангуста под двумя соусами и сельдерей, успевает подсунуть сразу четыре ‘жучка’! в то же самое мгновение! каждому из двенадцати
едоков... безукоризненность, внимание, обходительность!.. многие из них обслуживали еще Петэна и Геринга в ‘Рице’ в Париже... да что там Герман! всех высших нацистских чинов и баронессу Ротшильд... в пику всей этой неудавшейся, оборванной,
очумелой расистской шантрапе!.. элита остается элитой всегда и
везде!.. а остальным — митинги и дерьмо! собирайтесь, треплите
языками, размахивайте кулаками, оттопыривайте мизинцы, ползайте на коленях, корчитесь в сортирах, жалкое отродье!.. у халдея из Белого дома, Кремля, Виши или ‘Бреннера’ такая манера
передавать вам салатницу, что ошибиться невозможно... у обычного недоноска после красной или цветной капусты, борща или
потофе даже урчание в животе какоето тоскливое... и неважно,
выпил он божоле или водки!.. в Виндзоре, Кремле, Елисейском
дворце пищеварительные процессы проходят совсем иначе!.. о
каких проклятьем заклейменных так печется ‘intelligentzia’ в
‘Юманите’?.. о чем с таким пафосом мечтает?.. о пищеварении,
как у Хрюхрющева или Пикассо!.. быть такими же проклятьем заклейменными, как они!.. но не тутто было!.. стиль, традиции,
толстые ковры, вкрадчивые манеры!.. оляля, мужланы!
— Не желаете ли, прошу прощения, чуточку консоме?..
превосходный соус!..

[225]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

— Тысяча благодарностей, Ваше Высочество! Вот!.. можно и с тюрбо!.. да что там говорить!..”
Я не прошу прощения за столь длинную цитату, напротив,
я жду благодарности, ибо роман с его двухтысячным тиражом
прочтут немногие. Но, что характерно для большинства мизантропов, в этих потоках обличительной лавы невозможно
найти ни словечка упрека по отношению к себе. Селин не допускает и мысли, что его могут ненавидеть за какието его реальные слова или дела — нет, его преследуют из простой кровожадности или просто жадности, он всегда только жертва.
“К чему было опять покидать Монмартр? да все изза страха, что после четырехлетней передышки тебя разорвут на
части на проспекте Жюно... о, жалкие людишки! все друзья и
родственники только и ждали, когда меня замочат, все были
заодно, готовились наброситься на меня, растащить всю мою
мебель, стащить с меня последние штаны, а ненужное спустить с молотка... что они в результате и сделали, ейбогу! да
что там говорить, я сам виноват... я сам принес себя им в
жертву!..” Видимо, Селин и в самом деле во время бегства
французской армии отказался загнать вверенную ему машину
скорой помощи и эвакуироваться в Англию, и тем в своих глазах навеки за все расплатился.
“Вот если бы я загнал машину за бабки, которые мне тогда
предлагали, вместе с младенцами, санитарками и старухами в
придачу, я был бы сейчас героем Сопротивления, и мне бы тоже воздвигли вот такой монументище! а теперь, батюшки мои,
повсюду слышится улюлюканье!.. вас обвиняют во всех смертных грехах! все возмущены тем, что вы недостаточно покорно
подставляете свою вонючую шею под нож!.. жалкий трус!..
миллионы зрителей в амфитеатре требуют вашей смерти!..”
Да, во всех трех томах ему решительно не в чем себя упрекнуть. Зато он вполне мог бы повторить вслед за Пушкиным: чему, чему свидетели мы были!
Он видел оргию пьяных заговорщиков, преждевременно
празднующих гибель Гитлера. Он видел раздолбанные берлинские дома, пронумерованные обломки которых были аккуратно сложены, достигая второго или третьего этажа. Он
видел бюргеров, пытавшихся устраивать новый уют под бомбами среди развалин. Он едва не сделался жертвой бдительных сопляков из гитлерюгенда. Он дружил с веселым эсэсовским врачом, умеющим запастись жратвой и напитками, с
аппетитом употребляя их среди погибающей Германии (оба
доктора сетуют, что нынешние санитарные нормы никак не
позволяют разгуляться какойнибудь хорошенькой эпидемии, кои в старые добрые антисанитарные времена всегда

[226]

NB

ИЛ 7/2018

клали конец всем войнам). Хотя солдаты уже не те, предпочитают наблюдать сражения из амфитеатра. “А вот для русских,
кажется, все еще не кончился 14й год... у них не солдаты, а какието сомнамбулы... позволяют себя убивать, не понимая
этого... потом, на следующей войне, увидите... и до них наконец дойдет!..”
Однако и среди всех бурь и гроз Селин не упускает случая
пройтись по сильным мира сего: “Настоящий ‘железный занавес’ существует только между богачами и нищими... а в среде богачей никаких идейных разногласий не бывает... зажравшийся нацист, обитатель Кремля, администратор Гнома и
Роны, в сущности, прекрасно находят общий язык”. “И насрать им на остальных!..”
Но если даже второе верно, то первое совсем не похоже
на правду — уж слишком часто именно сильные мира сего стараются отправить друг друга на тот свет.
Пересказывать приключения “Севера” слишком долго,
про них нужно читать. И Селин, когда перестает тонуть в отступлениях, пишет здорово.
Впрочем, как еще должен писать классик? Да, пишет он здорово, но уж никак не лучше Гамсуна, Фолкнера, Хемингуэя или
Томаса Манна, а его мироздание уж тем более никак не богаче. Это только нобелевская лавочка сумела нам внушить, что в
классическую литературу можно попасть через нужность, как
это пытались проделать с такойто “Матерью” Горького. А Селин как будто нарочно и “Ригодон” (законченный в 1961м) начинает с расистских эскапад. Впрочем, ригодон — “бурлескный” народный танец — таким, очевидно, и должен быть.
“— Да поймите вы, чертов смертник! кровь всех цветных
рас является ‘доминирующей’... желтых, красных, фиолетовых... а кровь белых является ‘доминируемой’... всегда! дети
от ваших замечательных смешанных браков будут желтыми,
черными, красными, но только не белыми... белыми они уже
не станут никогда!.. фокуспокус! вот вам ваши благословения!
— Но христианская цивилизация!
— Выдумки, Пуле! миф! мошенничество! обман!
— И все же! великое изобретение!
— Скрещивание пород! разрушение идет уже двадцать веков, Пуле! и ничего другого! для этого и выдумано! изобретено! любое изобретение несет в самом себе с самого своего рождения и свой собственный конец, свою смерть!
— Так что же, церковь убивает, Селин?
— Именно! и вас вместе с собой! она только этим и занимается, эта ваша Церковь! в задницу ее!

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

— Вы слишком любите парадоксы! Селин! китайцы никогда не были расистами!.. и негры тоже!
— Бросьте вы эту туфту! стоит им заявиться сюда всего на
какойнибудь годик, как они тут всех опустят! шутка ли! белые
[227]
исчезнут навсегда! как будто этой расы никогда и не сущест- ИЛ 7/2018
вовало... ‘слабый оттенок на лице’, и все! остаться должны
только черные и желтые! а белого человека скрещивает сама
его религия! религии! иудейская, католическая, протестантская... белый человек обречен! он уже не существует! так можно ли во чтонибудь верить?”
И через три страницы снова трехтысячный ответ всем своим хулителям — письмо его друга Баржавеля (это в романе).
“Для меня во всем двадцатом веке до сегодняшнего дня существует лишь один новатор — это Фердинанд. Скажу больше,
единственный писатель. Я надеюсь, что это тебя не обидит.
Настолько он выше нас всех. То, что его мучат и преследуют,
нормально. Но это все же ужасно, потому что он живой человек, однако он настолько велик, что ты невольно рассматриваешь его как бы вне времени и обстоятельств, которые давят на него. Я убежден, что, чем более велик человек,
тем больше он подставляет себя своим мучителям. Спокойствие — удел посредственностей, тех, кто не выделяется в толпе... Селин хотел бы вернуться в Париж или во Францию,
и ты делаешь все, что можешь, чтобы ему помочь, но запомни: где бы он ни был, его будут преследовать. Его желание обрести покой в любом другом месте, а не там, где он находится — это лишь мечта. Он не найдет покоя нигде. Его будут
травить до самой смерти, куда бы он ни отправился. И он это
хорошо знает. Он ничего не может с этим поделать, мы тоже.
Мы можем только при каждом удобном случае напоминать
всем о его величии, однако, поступая так, мы навлекаем на него удесятеренную ненависть мелких и посредственных кастратов, всех тех, кого начинает корежить от злобы и зависти,
как только их заставляют поднять голову и посмотреть
на вершины. Имя им Легион”.
Прием неотразимый: всех, кто посмеет критически высказаться о божестве, заранее объявить посредственными кастратами, подобно тому, как марксисты объявляют буржуазными наймитами всех, кто смеет им возражать. Но ято про
самого себя знаю точно, что я обожаю смотреть на вершины,
и в том числе и Селином не могу не восхищаться — его неустрашимым остервенением. И всетаки мне никак не удается
разглядеть в нем большего новатора, чем Кафка, Джойс,
Фолкнер или Платонов. Согласен, это существенное расширение сферы художественного — решимость изображать ли-

[228]

NB

ИЛ 7/2018

рического героя, воспринимаемого как альтер эго автора,
жалким и противным. Но для тех, кто внимательно прочел
“Записки из подполья”, это вовсе не революция, но разве
лишь ее углубление.
Конечно, углубление существенное, когда герой еще и физически смердит (“Смерть в кредит”), поскольку его неприспособленная к вульгарному миру натура не позволяет ему тщательно, пардон, подтираться — но ведь эта откровенность не его
личная заслуга. Допущение в литературу всех и всяческих ароматов — это, так сказать, веяние века. А вот изобразить в той же
“Смерти” жалкими и противными отца и мать — тут новаторство Селина, пожалуй, трудно оспорить, и совершенно неуместно
поминать при этом его библейского предшественника, тоже не
устрашившегося рассказать о наготе своего отца. Селин создал
потрясающий образ и нелепого несчастного папаши, и почти
столь же пронзительный образ юного бунтаря: “Настоящая ненависть идет изнутри, из молодости, растраченной на непосильную работу. Такую, от которой сдыхают. Только тогда она
будет так сильна, что останется навсегда. Она проникает всюду,
ее достаточно, чтобы отравить все, чтобы истребить всю подлость среди живых и мертвых”.
Судя по “Смерти в кредит”, подлости Селин наглотался за десятерых. Убедив меня, что самым несчастным в мире классом
является средний класс — не рабочий или крестьянин, не имеющий особых амбиций, а именно маленький торговец или приказчик, из последних, поистине героических сил старающийся
сохранить незапятнанным свой белый воротничок (мать героя,
ковыляющая по клиентам на почти гангренозной ноге, иной раз
приводит на память буквально Алексея Мересьева).
“Мне купят пиджак и двое брюк сразу... Но только в следующем месяце... Сейчас на это не было средств... Их едва хватало
на жратву... Платить надо было восьмого, а счет за газ запаздывал! И еще налоги! И машинка отца!.. Из этого было не выбраться!.. Всюду попадались предупреждения о налогах! Их находили на всей мебели, фиолетовые, красные или голубые!..
Отсрочку я все же получил! Не мог же я ходить к хозяевам
в изношенном, залатанном, обтрепанном костюмчике, с рукавами до локтей... Это было невозможно! Особенно в магазинах модных товаров и розничной торговли, где все они одеваются франтами”.
“Что же дальше, маленький человек?” — Селин не пожелал
оставаться маленьким. Он уважать себя заставил — ведь ненависть одна из высших форм уважения. Скорее всего, ему, как и
всякому смертному, хотелось любить и быть любимым, но жил
он по обратной формуле: ненавидеть и быть ненавидимым.

[229]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

Зачем он подписывается на респектабельную “Фигаро”?
“Я ведь зря не подписываюсь... каждый день — пять колонок
назидательных смертей... и обратите внимание, за несколько
лет... ни одного грязного коллаборациониста, похороненного,
как они... с почестями, благословениями... глухо!.. таких жмуриков зарывают в вонючей земле без святой воды и хора детишек... чудовища... Поклэн едва избежал подобной участи... а я...
у меня уже все повычеркивали... соскребли с наших плит
на ПерЛашез, папу, маму, меня...”
“И не только некрологи! еще одна маленькая радость!..
вести из бывших колоний... недавние избиратели набрасываются, обезглавливают и зажаривают задержавшихся там белых... о, да у них и в мыслях нет ничего расистского и антигуманного! в сыром виде с солью!.. в Тимбукту нет свастик!
коричневая чума навсегда поселилась в Германии!..” Европа
же “погибла под Сталинградом”.
Но всетаки главное бедствие это скрещивание. “Кровь белых не способна устоять перед скрещиванием!.. они становятся
черными и желтыми!.. и это конец! белый — это материал
для скрещивания, он обречен на исчезновение! его кровь подавляется! Азенкур, Верден, Сталинград, линия Мажино, Алжир — всего лишь жалкие мясорубки!.. для белого мяса!”
Иногда его клокочущий сарказм становится прямотаки
пророческим.
“Вот богатым — тем нужно лишь одно... чтобы ничего не менялось!.. а коммунисты?.. емое! да скоро все сольются с ними
в экстазе! вот увидите!.. суперплутократы, прошедшие через века естественного отбора... однажды они все облачатся в вечерние наряды и соберутся на большую вечеринку... какнибудь, попомните мое слово, руководители крупных банков совместно
с мастерами живописи, звездами эстрады и хлопковыми и цинковыми магнатами проведут мастеркласс в Москве...”
Этот мастеркласс не отменит войн, но даже во время
атомной войны власть имущие будут доставлять друг другу ракетами клубнику из Финистера в Крыжополь.
Подобными сарказмами неотступно перемежаются бомбежки и бредоподобный абсурд беженского ада, в который
вплетаются еще и прокаженные и умственно отсталые дети,
выдав которых за шведских сирот, а себя за их сопровождающего, Селину в конце концов и удалось пробраться в Данию.
Где он и отсидел в тюрьме, и несколько лет промучился в
ссылке, но всетаки сохранил жизнь.
Чтобы до конца дней оплакивать свою независимость.
“Вот я, например, никому ничего не должен: ни Ахиллу, ни
Гитлеру, ни Нобелю, ни Сталину, ни Папе! И вот результат: я

[230]

NB

ИЛ 7/2018

уже едва волочу ноги на свои доходы...” (Ахиллом Селин именует издателя Галлимара).
Однако певец трусости держится героем: “Скоро я добьюсь того, что их вообще перестанут читать... всех прочих!
Расслабленных импотентов! Погребенных под премиями и
манифессами!”
Нужна ведь тоже своеобразная храбрость, чтобы до такой
степени не скрывать зависти к лауреатам и кавалерам! Впрочем, это все та же храбрость откровенности (я намеренно не
употребляю оценочного выражения “храбрость бесстыдства”).
“Когда я смотрю на всех этих знаменитых писателей, какие они сколотили себе состояния... Бог знает, на каких Потопах! И не замочились, а?.. ни волоска!.. от такой хитрожопости!.. у меня просто руки опускаются!.. это не укладывается
у меня в голове! Я им завидую”. “Я завидую этим ловким бездарным писателям так сильно, что и не передать!..”
Он завидует даже евреям, которых ТельАвив собирает повсюду: “в Патагонии, на Аляске, в Монтре, в Кейптауне — еще
бы, ведь всех их так ужасно преследовали, они все так утомились, возделывая целину в банках при помощи серпа и молота... как они там, в ТельАвиве радеют о своих рассеянных по
миру братьях! С какой помпой их там встречают: реки слез,
охапки азалий, подношения натурой и деньгами, хоровое пение, поцелуи... черт! А вот у нас так не принято... ‘а, это ты,
проклятый ублюдок!.. ну давай, приезжай поскорей, мы тебя
добьем!’... причем все сливаются в едином порыве: родственники, друзья, судьи, палачи!”
Но писатель сам свой высший суд. “Я никогда не давал себе
ни малейшей поблажки и никогда не дам... да другие, думаю, не
станут со мной церемониться!.. вокруг ведь одна подлость... а
вообщето я собой доволен... мне не в чем себя упрекнуть...”
Не то что всех прочих. “В прежние времена люди дышали
полной грудью, купались в грязи как свиньи, наставляли друг
другу рога, постоянно совершали кровосмешения, только
этим и занимались, а какие изощренные убийства они готовили — даже боги исходили слюной от зависти... ну а теперь, даже если вы вознамеритесь стереть с лица земли целый континент... на это уйдет две... от силы три минуты! Вот так! стоит
ли удивляться, что люди утратили вкус к жизни?..”
“Но больше всего меня во всей этой истории смущает способность людей держать нос по ветру... когда об этом думаю, меня так всего и передергивает... если бы, к примеру, чаша весов
склонилась в сторону Гитлера, ну хотя бы самую малость, вы бы
сейчас сами увидели, как все превратились бы в его сторонников... начали бы соревноваться, кто повесил больше евреев, кто

И всетаки в великолепной остервенелости Селина есть какоето особое, заставляющее поеживаться обаяние, и, дочитав
изрядно поднадоевшую трилогию, через некоторое время обнаруживаешь, что тебе жаль расставаться с ее ощетинившимся
против всего света автором.
И до боли жаль его самого. Ведь какого рода скромность
уже на склоне лет он ставил себе в заслугу? Он никогда не выходил на публику, предварительно не измазавшись дерьмом.
И заплатил за это очень дорого. Это сегодня оплевывание святынь сделалось выгодным и безопасным бизнесом, а в довоенные простодушные времена для этого требовалось иной раз
идти на серьезные жертвы.
И Селин их не убоялся. Многие ли из сегодняшних профессиональных эпатажниковбизнесменов согласились бы обрести (огрести) его славу, заплатив за нее селиновской судьбой?
Да и среди его современников истинные циники уже понимали: скандалы нужны для того, чтобы вызывать к себе интерес,
но не подлинную ненависть могущественных социальных сил.
Потомуто Дали окончил жизнь в собственном замке, а Се-

[231]
ИЛ 7/2018

Александр Мелихов. Легко ли быть Селином?

самый преданный нацист... кто первым выпустит кишки Черчиллю, вырвет из груди сердце Рузвельта, поклянется в любви
Герингу... стоит ситуации резко измениться в ту или другую сторону, как все сразу же, отталкивая друг друга, кидаются лизать
зад победителям... о, с каким рвением сейчас бы все поддерживали Адольфа, уверяю вас, так тоже могло бы быть!..”
Но вот это таки и неправда: да, и поддерживали бы, и лизали бы, но значительная часть лизала бы без рвения, а менее, а может быть, и более значительная, и вовсе бы не лизала, а только старалась не попадаться на глаза.
И у меня есть серьезное подозрение, что Селина, писателя, разумеется, очень мощного, но отнюдь не гениального,
гением считают именно те, кому по душе не его правда, а его
неправда. Те, кому мало реальных и огромных пороков человеческого рода, кому требуется их зачемто еще и преувеличить.
Только преувеличенные пороки почемуто кажутся им настоящей правдой, которую будто бы первым швырнул в лицо
человечеству именно Селин: “Быть может, непомерная тяжесть существования как раз и объясняется нашими мучительными стараниями прожить двадцать, сорок и больше лет
разумно, вместо того чтобы простонапросто быть самими собой, то есть грязными, жестокими, нелепыми. Кошмар в том,
что нам, колченогим недочеловекам, с утра до вечера навязывают вселенский идеал в образе сверхчеловека”.

лин — нищим врачом для бедных. Дошел, можно сказать, до
полной гибели всерьез. И умер нераскаянным.
Странное, однако, поведение для циника...

[232]

NB

ИЛ 7/2018

Теперь, когда он уже давно пропутешествовал за край ночи,
прочитываются как загадочное завещание его слова из “Путешествия на край ее же”: может быть, мы ищем в жизни именно это, только это — нестерпимую боль, чтобы стать самими
собой перед тем, как умереть.
Казалось бы, боль — такая штука, которой всегда в избытке,
однако для Селина это не так просто. Вот что чувствует его лирический герой у постели смертельно раненого приятеля.
“В такие минуты малость неудобно, что ты так беден и равнодушен. В тебе уже нет почти ничего, чем бы ты мог помочь
другому умереть. В тебе осталось только то, что полезно для
жизни изо дня в день, для жизни с комфортом и ради самого себя, — короче, одно хамство. Доверие потерялось по дороге.
Мы старательно гнали оставшуюся в нас жалость, выталкивали
ее из себя, как противную пилюлю. Выжали ее вместе с дерьмом к самому выходу из кишечника, да еще думали при этом:
‘Туда ей и дорога!’
Я стоял над Леоном, чтобы соболезновать ему, и никогда
еще не чувствовал себя так неловко: у меня ничего не получалось. Он не мог меня обрести, только пена на губах пузырилась. Он искал другого Фердинана, разумеется, совсем другого
масштаба, чем я, искал, чтобы легче умереть, вернее, чтобы
тот помог ему легче умереть. Силился отдать себе отчет, не сделал ли мир успехи. Вечный неудачник, он добросовестно подбивал итог. И если люди, пока он жил, стали хоть чутьчуть лучше, не был ли он невольно несправедлив к ним? Но рядом был
только я, подлинный Фердинан, которому недоставало того,
что возвышает человека над собственной жизнью, — любви к
чужой. Этого во мне не было, вернее, было настолько мало,
что не стоило и показывать. Что я перед величием смерти?
Так, мелочь. Не было во мне великой идеи человечности. Я,
пожалуй, больше расстроился бы, подыхай при мне собака, а
не Робинзон, потому как у собаки нет хитринки, а в Леоне она
всетаки была. Я тоже был с хитринкой: все — такие. Все остальное было растеряно по пути; даже гримасы, которые могут
сгодиться у постели умирающих, я и те растерял по пути, все
растерял и не находил ничего такого, что нужно, чтобы сдохнуть, ничего, кроме хитростей”.
Вот так.
“Что ни говори, что ни проповедуй, а мир уходит от нас
много раньше, чем мы уходим от мира.

Однажды вы начинаете все меньше говорить о вещах, которыми больше всего дорожили, а уж если говорите, то через
силу. Вы по горло сыты собственными разговорами. Всячески стараетесь их сократить. Потом совсем прекращаете. Вы
же говорите уже тридцать лет. Вы даже не стараетесь больше
быть правым. У вас пропадает желание сохранить даже капельку радостей, которую вы сумели себе выкроить. Все становится противно. Теперь на пути, ведущем в никуда, вам достаточно всего лишь малость пожрать, согреться и как можно
крепче уснуть. Чтобы возродить в себе интерес к жизни, следует изобрести новые гримасы, которые вы будете корчить
перед другими. Но у вас уже нет сил менять репертуар”.
Селин его никогда и не менял. С самого первого и самого
знаменитого своего путешествия. На край ночи, где он и прожил всю свою жизнь.

[233]
ИЛ 7/2018

Статьи, эссе
[234]
ИЛ 7/2018

Вера Калмыкова
Посох слепого
Симона Вейль Тетради 1933—1942: В 2 тт. / Пер. с
франц., сост. и примеч. П. Епифанова; статьи П. Епифанова и О. Панкратьева. — СПб.: Издательство Ивана
Лимбаха, 2016
Симона Вейль (1909—1943) была парижанкой, дочерью состоятельных родителей, французской еврейкой, философом,
преподавателем, внепартийной участницей политической
и профсоюзной борьбы 1930х
годов, искавшей свой путь между марксизмом и анархосиндикализмом, агностиком, мистиком, христианкой вне церкви.
Легенда гласит, что она умерла
оттого, что стала потреблять
столько пищи, сколько узники
концлагерей, и при этом очень
много работала. Факты свидетельствуют, что в 1930е годы
она пошла рабочей на завод,
чтобы прочувствовать механику и воздействие неквалифицированного труда, и не раз отправлялась на сбор винограда
вместе с обычными крестьянами, чтобы понять также и сущность труда сельского. Когда
она уехала на Испанскую войну,
за нею в ужасе бросились родители; им удалось найти ее и в буквальном смысле спасти — близорукая, она обварила ногу и
вышла из строя, толком не приняв участия ни в одном сраже-

© Вера Калмыкова, 2018

нии против Франко и его фалангистов.
Свой духовный опыт она
фиксировала в записных тетрадях. После ее смерти Гюстав
Тибон, которому она фактически завещала рукописи, издал
книгу “Тяжесть и благодать”
(вариант перевода — “Сила тяжести...”), составленную из отдельных записей, сгруппированных тематически. В 1950—
1960е годы книга привлекла
широкое внимание (по всей
Европе и не только); в ряд почитателей Симоны Вейль встали Андре Жид, Франсуа Мориак, Томас Стернз Элиот, Габриэль Марсель, Альбер Камю, Чеслав Милош, Янош Пилинский, Филипп Жакоте, римский папа Павел VI и другие.
Но все это современники,
представители той же культуры. И как удивительно, что в
2008 году издательство “Русский путь” предприняло издание выдержек из “Тетрадей”
Симоны Вейль в переводах
Н. В. Ликвинцевой и с комментариями Н. В. Ликвинцевой и
А. И. ШмаинойВеликановой!
Могло ли оно оказаться важным интеллектуальным или духовным событием для широко-

интерпретации Ветхого Завета. Четвертые по той причине,
что у нее стойкая репутация
юдофобки (см. пункт три). Пятым не понравится ее поведение: они назовут ее истеричкой, ибо самопожертвование,
равно как и рахметовские эксперименты над своим человеческим телом, как упражнение
воли, ныне не в чести.
Еще ктото не захочет читать “Тетради” изза того, что
как социальный мыслитель
Симона Вейль слишком умозрительна. А его противник —
поскольку в своем изучении
форм общественной жизни
она оказалась слишком конкретна: зачем самойто на завод, право слово...
Список тех, кому неинтересна и даже неприятна Симона Вейль, можно продолжать:
на сегодняшний день она удивительно неполиткорректна,
неугодна ни правым, ни левым. И все же появление ее
трудов порусски — событие, а
уж вид его каждый определит
для себя. То, что сейчас изданы два тома ее “Тетрадей” в
переводе и с комментариями
Петра Епифанова, важно во
многих аспектах. Приведу несколько соображений.
Родственное отношение русской культуры к западным авторам имело место всегда. В этом
проявляется некоторая жалостливость, что ли, нашего национального когнитивного аппарата; обратим внимание, что во
вступительной статье и комментариях П. Епифанов почти
не называет автора по фамилии, но почти исключительно
по имени, как если бы она была
близким ему человеком. Но ладно переводчик — нередки слу-

[235]
ИЛ 7/2018

Вера Калмыкова. Посох слепого

го русского читателя? Даже если под “широтой” понимать
представителей узкого круга тех,
кому интересна и философия
первой половины XX века, и
французская философия помимо или около экзистенциализма, и философия религиозная,
и история Интернационала, и
левые социальные движения,
и...? О да, могло и оказалось!
Резонанс, вызванный личностью и философией Симоны
Вейль, невозможный без блистательной работы переводчика, получился настолько серьезным, что вышедший в начале
2013 года сборник “Формы неявной любви к Богу”, включавший статьи последних лет жизни автора (СПб.: Свое издательство), был раскуплен моментально, в течение нескольких дней.
Надеюсь, намек понятен.
То, что написано Симоной
Вейль, запросто может оттолкнуть, а не привлечь: эти тексты
представляют собой точку соединения слишком многих векторов, ее мысль не предстает
перед читателем готовой, как
это обычно бывает в ученых
трудах, а оттачивается по мере
чтения, и сложно следить за
тем, как одна идея проходит
становление в кругу других,
также растущих. Ктото отвернется, потому что система
взглядов Симоны Вейль предстает в “Тетрадях” фрагментированной и нуждается в реконструкции. Ктото — потому что
автор приходит к христианству, а у нас нынче в моде площадной афеизм. Третьи оттого,
что как христианский мыслитель Симона уж слишком далека от ортодоксии и, кажется,
чрезмерно вольно подходит к

[236]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2018

чаи, когда толмач психологически действительно почти сливается с первоисточником, едва ли не становясь им, — то же
самое делает и философ Олег
Панкратьев, задача которого,
кажется, объективна и не допускает такого рода сближений.
Так нет же, и у него — Симона!
Феномен обаяния женщины, которая не имела намерения быть обаятельной и сжигала себя в беспрерывной работе
(сбор винограда представлялся
ей адом, но хозяин виноградника сделал ей комплимент, сказав, что она могла бы стать крестьянкой), едва ли не намеренно уничтожая собственную физическую красоту, и которая не
желала быть даже опрятной, —
странная, непостижимая вещь.
В общении она была трудна, в
мышлении беспощадна, в материальном плане — несносна:
право, трудно сосуществовать
с человеком, раздающим все
свои заработки и ничего не желающим для себя, кроме книг.
Боюсь, что никто, так или иначе соприкоснувшись с Симоной
Вейль, не сможет жить дальше
так, как будто незнаком с нею.
В чем природа этого мистического взаимодействия мертвой
с живыми, объяснять не берусь.
Но вот свидетельство самого
П. Епифанова, приведенное в
раннем издании, “Формы неявной любви к Богу”, 2012 года:
“Имя Симоны Вейль я впервые
услышал в мае 2007 года; тогда
же мне дали прочесть и киевский, на то время единственный, сборник ее сочинений на
русском языке. Книга оставила
у меня чувство неудовлетворенности и даже досады; но лицо
Симоны с фотографии, помещенной на задней обложке, ее

глаза — привлекли необычайно. Вскоре я попал на семинар,
где Наташа Ликвинцева рассказывала о своей работе над переводом книги ‘Тяжесть и благодать’ и, конечно, о жизни ее автора. Я, как помнится, только
слушал, за весь вечер не произнес ни слова. После семинара
ко мне подошел человек, с которым мы не были прежде знакомы, и подарил книгу Ангелики Крогман о Симоне Вейль.
Эта книга, вышедшая в Челябинске четырьмя годами раньше, к тому времени успела стать
редкостью. Протянув ее мне,
он сказал: ‘Возьмите, пусть будет ваша; мне кажется, она вам
еще пригодится’.
Следующей зимою, вовсе не
зная французского, я отправился в Париж. Моей целью было
найти книги Симоны и побывать в местах, какимто образом
связанных с ней. Здесь я задержался на два месяца с лишним.
Около половины переводов,
включенных в эту книгу, сделано именно тогда, в маленькой мансарде дома у церкви
СенЖермендеПантен, и сразу
по возвращении в Россию. Понятно, что они были далеко не
удовлетворительны и с тех пор
неоднократно правились. Так
или иначе, начало было положено. Потом были и другие поездки, встречи и переводы”.
Но дело, конечно, не только в мистике встречи двух людей через время и смерть, не в
неожиданном узнавании чужого языка через родственное
чувство с давно погибшим его
носителем. Мать Симоны — раз
уж в русскую культуру она входит так — происходила из России, близким другом семьи был
Илья Мечников, сокровенной

В то время, когда взаимодействие людей в социальной,
интеллектуальной и духовной
сферах привело к возникновению идеи “дегуманизации искусства”, Симона Вейль пришла
к выводу, что искусство — едва
ли не единственный фактор “гуманизации” человека, едва ли
не единственная возможность
для него быть — как в истории,
так и в частной жизни.
И последнее. Для Симоны в
любой фазе ее внутреннего развития существовала одна ценность, причем непреходящая:
другой человек. Философия Другого началась, кажется, с Руссо
и продолжилась в учении великих мыслителей XIX—XX столетий, но для Симоны это была
не только категория мышления. Это была ее тревога, это
была ее боль, ее абсолютная
ценность. О том, какая мера
контакта с другим дозволительна, она размышляла очень много. “Существуют два способа изменить у другого человека тот
способ, которым он прочитывает ощущения, [и тем самым
изменить] его отношения с мирозданием: сила... и обучение.
Два действия, направленных
на воображение... Может быть,
так: использованием силы можно принизить других, а можно
воспрепятствовать их принижению; возвысить же их можно
только обучением. Есть и третий способ: прекрасное”.
Вот что в ее “Тетрадях” воистину прекрасно и может
быть названо и древнегреческим словом “
” (прекрасное, отсюда “калокагатия” —
прекрасное и благое), так и
словом из иврита “ ” (тов), о
значении которого П. Епифанов пишет как о содержащем

[237]
ИЛ 7/2018

Вера Калмыкова. Посох слепого

любовью и единственным авторитетом в левом движении для
самой Симоны — Борис Суварин. Симона Вейль была знакома с целым рядом русских эмигрантов, живших во Франции, и
с французскими коммунистами, членами Интернационала,
оказавшимися в СССР и попавшими в сталинский передел. Чудом вернувшиеся, они рассказали, что такое социалистический рай при ближайшем рассмотрении. На Симону это произвело сильнейшее воздействие; ей вообще было трудно переносить свою сытую и благополучную жизнь и знать, что
гдето есть голод. И, между прочим, она явила редкий пример
смены мировоззрения под воздействием фактов: для неето
уж точно никакое гипотетическое светлое будущее неких неопределенных народных масс
не стоило страданий одногоединственного узника ГУЛАГа.
Однако отказ от коммунистической идеологии и приход к
Христу — не измена старым
идеалам, а поиск путей, по которым идет любовь к людям.
Фрагментарность записей,
не собранных автором, за исключением нескольких статей,
в единый концептуализированный текст, — яркий пример
построения дискурса (в собственном смысле понятия, по
Э. Бенвенисту), характерного
исключительно для XX века. В
таком строении авторского речевого потока можно при желании усмотреть модель массового клипового мышления.
Нравится оно нам или нет, но
это факт, и понять данный феномен можно, проанализировав аналоги из высоких интеллектуальных миров.

[238]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2018

одновременно и “1) нравственную и 2) эстетическую оценку”.
Разгадка тайны личности Симоны — в единстве этического
с эстетическим, в соединении
красоты, соразмерности с
нравственной ценностью.
И здесь мы подходим к
очень важному пункту, о котором не принято говорить применительно к философским
системам. Каждое положение у
Симоны, будь то размышление
о природе труда и о рабстве или
парадоксальное противопоставление геометрии и алгебры
(первая для нее имеет божественную природу, а вторая весьма сомнительна, искусственна и
даже опасна как метод), не
столько выдумано или промыслено, сколько выстрадано. В ее
способе думать есть чтото от
старохристианского паломничества времен Средневековья,
когда до истины стремились
дойти в самом буквальном, физическом, смысле. Постоянное
возвращение к одним и тем же
любимым мыслям, рассматривание их под тем ли, под другим
углом, при разном, кажется,
свете — этакое интеллектуальное топтанье на месте, но каждый раз в другую погоду; возникает стойкая ассоциация с опытами Клода Моне в изображении Руанского собора в разное
время дня. Только это не какоето отвлеченное или даже
просто удаленное “место”. Это
собственная душа, это она сама,
Симона Вейль, со своей высочайшей требовательностью к
себе, со своим чудачеством, со
своей почти анекдотической
неспособностью к тому, что называется практической жизнью, и со своей почти физической потребностью испытать

эту жизнь, параллельно проверяя саму себя на прочность.
Конечно, дневник у такого
человека и должен представлять собой не изложение внешних событий (тудато поехал и
тото увидел), а тот путь, который проходит мысль, движущаяся далеко не всегда линейно. Кстати говоря, идея Симоны о том, что время не может
быть линейно, возможно, как
раз и навеяна ходом, рисунком
ее размышлений с его вечным
возвращением к одним и тем
же пунктам, с боковыми ответвлениями, с внезапными катастрофическими прыжками в новые области, в неосвоенные
языковые и культурные пространства, каковыми, например, стали Упанишады, “БхагавадГита”, “Рамаяна” и другие.
Вчитываясь в эти отвлеченности, внезапно ловишь себя на
физическом ощущении переступания, пробы ногой — устойчива ли почва, нащупывании,
напряжении мышц и кожи... но
ведь речь идет о мысли, только
о ней и ни о чем более. Островками, надежными, как скалы,
служат на этом пути переводы,
цитирование любимых поэтов,
почти обязательные обращения к античным авторам, особенно к предмету любви и восхищения в течение всей жизни — Платону. Кстати сказать,
Симона в моменты самых тяжелых головных болей читала
стихотворение английского поэтаметафизика Джорджа Герберта. Для нас оно таково:
Любовь меня звала — я не
входил:
Я грешен был пред ней,
Но зоркий взгляд Любви за мной
следил

В первый том “Тетрадей”
входят записи 1933—1941 годов. Начальная “Тетрадь I”
(1933—1935) содержит заметки
о социальной проблематике и
отражает опыт работы Симоны на заводах “Альстом” и “Карно”. Далее следует “Испанский
дневник”, написанный в августе—сентябре 1936 года Симона отмечала поверхностность
соратников, их кровожадность
и безответственность. В “Неизданной тетради I” она размышляла о сущности войны, обесценивающей бытие, и о категории прекрасного как выражении общечеловеческих ценностей. Философская мысль становится для нее способом
сформировать и выразить уважение к человеку: “Философия
должна учитывать... любую
мысль и придавать каждой ее
законный статус... Философия — размышление над ценностями... Слово ‘прекрасное’ как
выражение ценности. Философия есть определенный способ
постижения мира, людей и себя”. “Неизданная тетрадь II”
изобилует размышлениями о
науке и труде. “Тетрадь II” содержит отголоски разговоров с
отцом ЖозефомМари Перреном, об общении с которым
П. Епифанов пишет: “Но ей
пришлось обнаружить, что молодой миссионер, уже достаточно известный в католической жизни Юга Франции, не
был до конца чужд специфическому честолюбию ‘ловца человеков’. Симона отмечала про

себя, с каким удовольствием в
разговорах о. Перрен приводит точные цифры обращенных им ко Христу, и понимала,
что этот список с еще одним
вписанным именем — ее именем — видится ему и тогда, когда он беседует с нею... Симона
поняла, что о. Перрен, находя
себя вполне реализованным
внутри церковного строя мысли и поведения, не намерен обсуждать, исследовать, искать с
нею чтото совместно и на равных”. В “Тетради III” много места уделено индийским источникам, помогавшим Симоне утвердиться в мысли об отождествлении себя с мирозданием.
“Тетрадь IV”, описывающая ее
опыт сельской рабочей, содержит размышления о труде как
способе “испытывать время и
пространство”.
Второй том включает в себя
записи с октября 1941го по
февраль 1942 года “Тетрадь V” —
читательская рефлексия сочинений Галилея, Д’Аламбера,
Платона, Гераклита, средневековых католических мистиков.
“Тетрадь VI” полнится размышлениями над евангельскими
текстами и над пределами человеческих возможностей, не позволяющими достичь совершенного отказа от себя и, следовательно, абсолютного приятия мира (“Усилия без цели —
единственно чисты, но они выше человеческих сил”). Наконец, “Тетрадь VII”; всего тетрадей около двадцати, и мы надеемся, что третий том в будущем
все же увидит свет. В седьмой
тетради поставлено множество
точек в раздумьях о страдании и
несчастье, о сущности труда, путях воображения, боли и характере действия, реальности и

[239]
ИЛ 7/2018

Вера Калмыкова. Посох слепого

От самых первых дней,
Я слышал голос, полный
доброты:
— Чего желал бы ты?..
Перевод Д. С. Щедровицкого

[240]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2018

благодати и другом. Также в
том входят “Комментарии к пифагорейским текстам” и трагедия “Спасенная Венеция”.
Оба тома снабжены тщательно разработанным справочным аппаратом, как помогающим ориентироваться во
внешних источниках (французские и русские издания сочинений Симоны), так и позволяющим находить аналогии тех
или иных записей в других местах. Нет нужды сообщать, что в
каждом из томов имеется подробнейший комментарий, позволяющий окунуться в мир Симоны, так сказать, в подтексты
ее мышления.
Порой ее размышления
приобретают афористический
характер: “Каждый человек рождается с правом собственности на все мироздание: в этом
смысле все люди равноправны.
Любой ребенок знает, что у него есть право собственности на
луну. Ни один человек не имеет
такого права над другим человеческим существом: в этом
смысле все люди рождаются
свободными” (I, 165). “Существовать для человека — значит
быть подчиненным необходимости. Прочитывать необходимость сквозь все ощущения —
это и есть постигать реальность, это и значит освободиться от грез” (I, 172—173). Симона
умела, точнее, научилась удерживаться в пределах только себя, отказавшись от присвоения
других; однако при этом она ценила мышление как таковое, а
не как свое. “Закат солнца [тоже] делает ощутимым время и
пространство. Ощутимым определенным образом. Каким?
Чувство реальности” (здесь и далее курсив автора. I, 189). “Фи-

зические боли. Есть такие, от
каких не помнишь окружающего мира, покуда они длятся. Например, зубная. Другие устанавливают контакт с миром: тащить охапку хвороста, полную
колючек. Так же и усталость от
работы бывает двух видов. Так
же и наслаждение. Есть и два
вида наслаждений (удовольствия). Критерий: чувство реальности. Два вида голода. Два вида послушания. Два вида смерти” (I, 192). “Добро и зло. То,
что придает больше реальности существам или вещам, есть
добро; зло — то, что ее у них отнимает”(I, 196).
Важнейшее понятие в философской системе Симоны — посредство. “Посредство для нее —
универсальная категория, характеризующая отношение мыслящего человеческого “я” со всем
существующим... Евангельское
учение о БогеЛогосе... будет помыслено ею как утверждение
закона божественного посредства. Истинная религия — та,
что учит о посредстве Бога с Самим Собой... и о посредстве Бога с миром... Это посредство, в
глазах Симоны, соединяет
все — небесное и земное, вечное и временное, самое прекрасное и самое отвратительное. Его же выражением и инструментом оказывается и человеческое страдание в своей самой полной и непреодолимой
форме — форме несчастья”
(П. Епифанов). Единственной
реальностью для нее, таким образом, оказывается ощущение
связей между явлениями мира,
ощущение вполне конкретное,
телесное, если угодно: “Пусть
же все мироздание станет для
меня, по отношению к моему
телу, тем, чем является для сле-

пого его посох по отношению к
руке. Фактически его восприимчивость теперь [сосредоточена] не в его руке, а на конце
посоха” (I, 236).
Какой ответ Шопенгауэру!
Какой ответ солипсизму! Даже
экзистенциализму, если угодно...
Процесс отказа от себя, от
того, что мы в повседневной речи зовем эгоизмом (хотя эгоисткой в нашем понимании Симона, вероятно, не была даже в
школе), шел в Симоне постепенно, по мере накопления
ощущений — не знаний, не “информации”, а именно результатов чувственного освоения действительности. Интересно наблюдать (текст это позволяет),
как в область “эгоистического”
отходил для нее социальный пафос — притом что ощущение
несправедливости устройства
капиталистического общества
она до конца ощущала как нечто
недолжное, невосприимчивое
к духовному, а значит, не имеющее права на существование.
“Придавать ценность в себе
только тому, что трансцендентно, то есть сокрытому от меня
во мне самой, [тому], что не
есть я — и ничему другому, без
исключения” (II, 191). Конечно,
для человека, воспринимающего целое мироздание как орган
чувств, такой поворот органичен. Но “свои” чувства для Симоны парадоксально оказываются не своими, а разделенными с другими через посредство. В

его свете двойственность бытия, его извечная антиномичность — радостьстрадание, н а полненностьпустота,
жизнь-смерть и другое — для [241]
нее совершенно естественна, ИЛ 7/2018
поскольку иначе посредство не
осуществлялось бы и связи не
выстраивались. Отказ от “я” необходим, чтобы человек сумел
преодолеть страдание, силу его
разрушительного воздействия,
и научился бы чистой радости — той самой, которую порождает мироздание. “Чистота”
радости и боли заботила Симону в высочайшей степени: “Если бы в мире не было несчастья, мы могли бы уверить себя,
что обитаем в раю. Жутко представить такое. Надо стараться
избегать несчастья, но только
для того, чтобы несчастье, когда мы с ним встретимся, было
для нас совершенно чистым и
беспримесно горьким. Надо
стараться избегать несчастья
других, но только для того, чтобы несчастье других было для
нас чистым и горьким несчастьем” (II, 221).
Отказ от собственного “я”
для лучшего ощущения Другого и для ощущения мироздания как органа “собственных”
чувств был для Симоны критерием человечности. Свою философию она окупила собственной жизнью.
В наше меркантильное время появление “Тетрадей” Симоны Вейль — знак, что вскоре социальный порядок изменится.

Трибуна переводчика
[242]
ИЛ 7/2018

Жорж Нива
Всеядный перевод.
Гейне и Байрон в русской версии
Перевод Марии Аннинской

“Возьмите пример хоть с нашего языка. Петр Великий наводнил его тысячами чужеземных слов, голландских, французских, немецких: слова эти выражали понятия, с которыми
нужно было познакомить русский народ; не мудрствуя и не
церемонясь, Петр вливал эти слова целиком, ушатами, бочками, в нашу утробу. Сперва — точно вышло нечто чудовищное,
а потом — началось именно то переваривание, о котором я
вам докладывал. Понятия привились и усвоились; чужие формы постепенно испарились, язык в собственных недрах нашел чем их заменить — и теперь ваш покорный слуга, стилист
весьма посредственный, берется перевести любую страницу
из Гегеля... дас, дас, из Гегеля... не употребив ни одного неславянского слова”. Так один из персонажей тургеневского
“Дыма” рассуждает о способности русского языка переваривать чужие языки. Зовут его Созонт Иваныч — имя, которое
заключает в себе целую историю. Имя Созонт — это намек на
призыв русских к варягам (так звались норманны или викинги, которых русские когдато звали на царствование). “Каждый из нас, хоть раз в жизни, непременно чемунибудь чужому, не русскому сказал: ‘Иди владети и княжити надо мною!’”.
Так, перевод вошел в плоть и кровь русского организма. Он
стал частью русской цивилизации — больше, чем где бы то ни
было в Европе. Все тот же Созонт говорит, что он “западник”
и всем сердцем любит ЦИВИЛИЗАЦИЮ! “Ну а Россию,
свою родину, вы любите?” — спрашивает его собеседник. “Я ее
страстно люблю и страстно ненавижу!” — отвечает Созонт. Русская литература, поздно присоединившаяся к пиршеству европейской литературы, долгое время была у нее в услужении.
Петр Великий, чья тяга к знаниям — знаниям вообще, не важ-

© Мария Аннинская. Перевод, 2018

[243]
ИЛ 7/2018

Жорж Нива. Всеядный перевод. Гейне и Байрон в русской поэзии

но каким, — является притчей во языцех, велел переводить все
подряд; более того, он собственноручно правил переводы и
был в этом деле столь суров, что один из его переводчиков наложил на себя руки, увидев государеву правку. Позже философ
Лев Шестов написал в своей первой книге, посвященной критическому опусу датского литературоведа Георга Брандеса о
шекспировском “Гамлете”, что “Шекспир не мешал тому спать
спокойно”. Переводчик — это читатель и соавтор одновременно; если дело, которому он себя посвятил, не мешает ему спать,
это значит, что он плохой переводчик! Критерий погружения
в перевод с головой стал краеугольным камнем русской переводческой школы. Особенно это было актуально в годы сталинских репрессий, когда многие известные писатели и поэты
“спрятались” в перевод. Это было убежище в полном смысле
слова, бомбоубежище в стране, обстреливаемой бомбардировщиками. Убежище от свирепствующей цензуры, от преследований за собственные произведения. В России перевод — больше, чем перевод, как поэт — больше, чем поэт. Перевод умеет
ловко обойти цензуру, дает второе дыхание, третье легкое.
Но прежде, в конце XVII века, сформировался русский
язык, который отмежевался от своей няньки, церковнославянского языка, давшего ему великолепное синтаксическое и
лексическое облачение, несколько чересчур помпезное,
правда, потому что церковнославянский — это все же другой
язык, грамматически более сложный, много взявший от греческого, в то время как русский может быть и грубым языком
улицы. Что касается двойного регистра, то он был и в английском эпохи Возрождения, — языке Чосера, который и сам
был, кстати, виртуозным переводчиком, — и в немецком, и во
французском. В русском же языке регистров было целых три:
церковнославянский, просторечье и бытовой, по наблюдению Ломоносова сочетавший в себе заимствования из соседних двух регистров. В результате русский, при своих трех
уровнях, всегда готов изобрести новые слова и присвоить чужие, благо он близко соприкасается с французским и может
соотнести себя с ним (пушкинская Татьяна говорила на французском как на родном), а также с немецким (Ленский учился
в Германии, в Гёттингене). И именно сопоставляя себя с другими языками, русский стал русским.
Все помнят, какой энтузиазм вызвала речь Достоевского,
произнесенная 8 июня 1880 года на заседании Общества любителей российской словесности по поводу открытия памятника Пушкину в Москве. “Пушкин лишь один изо всех мировых поэтов обладает свойством перевоплощаться вполне в
чужую национальность”. В числе прочих примеров Достоев-

[244]
ИЛ 7/2018

ский приводит песнь Мери из “маленькой трагедии” “Пир во
время чумы”, которая является, по сути, переводом IV сцены
первого акта пьесы шотландского поэта Джона Вильсона, вышедшей в 1816 году. Кроме того, две известные песни, песня
Мери (Мери Грей у Вильсона) и песня Председателя не имеют ничего общего с изначальным текстом: деление на строфы у Пушкина другое, его песни отличает сжатость. Что не
мешает Достоевскому восклицать: “В этих фантастических
образах слышен гений Англии; эта чудесная песня о чуме героя поэмы, эта песня Мери со стихами:

Трибуна переводчика

Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,

Это английские песни, это тоска британского гения, его
плач, его страдальческое предчувствие своего грядущего”.
В речи, которая заставила плакать всех присутствующих,
Достоевский называет Пушкина пророком и добавляет:
“Стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце
концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите”.
Пушкин “перевел” Вильсона со своей “афинской” точностью (выражение Мериме), иначе говоря, он миниатюризировал как “Фауста” Гёте1, так и “Путь паломника” Джона Беньяна.
Связь его с Мериме, исключительно текстовая, была отмечена
эпизодом псевдоперевода: русский классик принял за чистую
монету иллирийские песни “Гусли”, сочиненные Проспером
Мериме, затем осознал это и добавил предисловие к дивным
поэмам, которые у него получились: “Песни западных славян”.
В этих поэмах его привлекла эпическая составляющая сербского фольклора, которой недоставало русской средневековой поэзии. Эпоха, впрочем, была богата вымышленными эпическими поэмами, в первую очередь песнями Оссиана. Для
Достоевского этот перенос поэзии от нации к нации виделся
как истинное предназначение русской словесности, как призыв “внести примирение в европейские противоречия уже
окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей”.
Русское дворянство читало пофранцузски и не нуждалось в
переводах Пушкина, но сам Пушкин вместе с друзьями, среди

1. Имеется в виду пушкинская “Сцена из Фауста”, по замечанию Сергея
Аверинцева — “нечто среднее между подражанием, пародией и вольной
вариацией на гётевскую тему”. Что касается Беньяна, то у Пушкина это стихотворение “Странник”. (Здесь и далее — прим. перев.)

[245]
ИЛ 7/2018

Жорж Нива. Всеядный перевод. Гейне и Байрон в русской поэзии

которых в первую очередь следует назвать князя Вяземского,
решили заняться переводом, чтобы обогатить русскую поэзию,
а также чтобы приобщить к европейской литературе более широкий круг читателей. Переводить роман Констана “Адольф” —
значило придумать язык, который Пушкин окрестил “метафизическим”, а мы бы назвали психологическим, потому что если
русская литература уже имела свою поэзию, то собственной
прозы она пока что не имела, ведь “свет” между собой говорил
пофранцузски, оставляя русский для челяди. Итак, “Адольф”
был почти одновременно переведен Вяземским и Полевым;
первый хотел обогатить русский язык, второй — заинтересовать новых читателей, не владеющих свободно французским.
Стремление круга Пушкина создать из ничего утонченный и
светский язык проанализировала Анна Ахматова. Это был “метафизический” язык в том смысле, в каком Коринна, героиня
Жермены де Сталь, характеризует его как язык “осмысленных
чувств, требующих более метафизического выражения”. Тут мы
присутствуем при становлении искусства перевода, которое в
большей степени ставит себе целью обогатить русский язык,
нежели перевести чтолибо с одного языка на другой; цель —
создать новый язык в любовном единении с другим языком. Вяземский заявлял, что переводит “con amore”, любовно. Одновременно он породил скучающего героя, который станет соперником байроновского Чайльд Гарольда, воплотится в
поверхностно образованного Евгения Онегина, затем перекочует в лермонтовского антигероя, закончит в тургеневском
“лишнем человеке” и умрет в карикатуре на человека из подполья Достоевского. Ахматова показала, что “Каменный гость” содержит цитату, заимствованную из “Адольфа”; иначе говоря,
русская поэзия переварила “Адольфа”, как переварила “Чайльд
Гарольда”. Она увлекла его за собой в вихрь неудобопроизносимых шипящих, о которых Батюшков говорил, что они портят
русский, а намного позже Крученых и другие футуристы увидели в них язык будущего и, более того, аналог эсперанто, прекрасный именно своей непроизносимостью.
Первым изданным трудом Достоевского был перевод “Евгении Гранде” Бальзака. Второй его переводческой работой стало “Слово верующего” католического автора Ламенне. Для будущего автора “Бедных людей” это упражнение оказалось
полезным, оно помогло ему выработать свой жанр (воображаемую переписку) и свою собственную веру (бунт во имя Евангелия). В “Братьях Карамазовых” Дмитрий, старший из братьев,
пламенный мечтатель, широкой души беспутник, осужденный
и приговоренный за отцеубийство, характеризуется как “шиллерианец”. В сущности, Шиллер — один из самых “впитанных”

[246]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2018

русским читателем немецких поэтов; наряду с Гейне и, позже,
но чуть меньше, с Бодлером. Русские их переварили до такой
степени, что могли читать наизусть, забыв, что это не русские
поэты. Понятно, что такое вбирание в себя зарубежной поэзии могло происходить только при полном перерождении в
другую национальную культуру, в другую систему, при переводческой стратегии, порой неосознанной, направленной на устранение в переводе любой инаковости. Богатейший арсенал
русских рифм, не перестающий обновляться по сей день (во
многом благодаря Бродскому), значительно превышает потенциал нашего французского стихосложения. Русская поэзия освоила все возможные жанры, все виды строфики — в том числе сонет (как мы видим из многочисленных переводов сонетов
Шекспира); на редкость музыкальный поэтический язык перешел от силлабической системы французов и поляков к силлаботонической системе, свойственной немецкой поэзии. Есть
у этого языка и средства для вживания и в античную поэзию
(как это удалось Вячеславу Иванову, в частности, в его переводах Эсхила); русский язык приручил также дольник, эту еще более свободную силлаботоническую систему (которую, кстати,
любил Блок); и наконец — тоническую систему стихосложения, канонизированную Маяковским. В конечном счете весь
этот инструментарий, весь этот огромный орган русской поэзии обеспечивает ей богатейшую вариативность перевода,
тесное родство с оригиналом, верность рифме и ритму. Статистика в этой области весьма впечатляет. С другой стороны, это
объясняет также полное непонимание русскими поэтами, в
особенности поэтамипереводчиками, таких французских авторов, как Поль Клодель, Рене Шар или Анри Мишо. Иначе говоря, не обращать внимание на каркас формы — это с первых
шагов взять не то направление. В своей работе “Кризис одного искусства” Ефим Эткинд обвиняет французскую поэзию в
предательстве начиная с эпохи классицизма. Прекрасно справившись в XVI веке (“пока язык был молод” — по выражению
Ронсара) с переводом античных авторов, французская поэзия
с течением времени становится все более беспомощной, а заимствования из чужеродной, нефранцузской поэзии все реже.
Исключением является переведенное Бодлером стихотворение Эдгара По “Ворон”.
Обратимся теперь к Цветаевой с ее пылкой, зародившейся
еще в детстве любовью к Германии и немецкому романтизму.
“Моя страсть, моя родина, колыбель моей души!” В своем дневнике 1918 года, в разгар Гражданской войны, она пишет: “Гейне! Книга, которую я бы написала. И — без архивов, вне роскоши личного проникновения, просто — с глазу на глаз с шестью

[247]
ИЛ 7/2018

Жорж Нива. Всеядный перевод. Гейне и Байрон в русской поэзии

томами ужаснейшего немецкого издания конца восьмидесятых
годов”. Совершенно очевидно, что Цветаевой переводы были
не нужны! В то время существовало два Полных собрания сочинений Гейне в переводах, выполненных до 1917 года, и в придачу к ним многочисленные отдельные издания его произведений. Тем не менее Блок в 1919 году писал: “Русский язык еще
почти вовсе не знает Гейне. <...> Перед работающим, не просто
чистая доска, на которой можно писать сызнова, но доска исчерченная, исштрихованная скрипучим грифелем: надо сначала мыть, скоблить, счищать”. В этих словах звучит ответственность поэта и его поколения за переводы Гейне. Меж тем Гейне
переводил Лермонтов (стихотворение “Ein Fichtenbaum”, в
русском варианте “Сосна”), его переводили Аполлон Григорьев
и Афанасий Фет, а молодой революционер Михаил Михайлов,
прежде чем тайными путями передать за рубеж прокламацию
“Молодому поколению” и трагически погибнуть в сибирских
рудниках, напереводил на целый сборник. Однако Блоку Гейне, равно как и Вагнер со Стриндбергом, видится жертвой европейской цивилизации, еще при жизни спеленутой саваном.
При этом Гейне, который мог бы стать художественным воплощением “эпохи великих реформ”, погрузнел в педантичных переводах, не передающих ритм оригинала, оказался придавлен
“либеральными” комментариями, превратившими его в народолюбца. В выразителя борьбы творческого духа с буржуазностью. И после всего этого, несмотря на то что изданы многочисленные сборники поэта, несколько его Полных собраний и
великолепные, хотя и вольные переводы страдальца Михайлова, — русский язык почти не знает Гейне! Поэту в русском языке не хватает напряжения, электрического накала, которые
могли бы и должны были бы привлечь русскую молодежь. “Гейновская традиция” увязла в русской “кровной, очень благородной и чистой грязи — но все-таки грязи” тяжеловесного гражданского пафоса, “гражданственного отношения к поэту” со
стороны русской интеллигенции. Взять Фета: этот “чудесный
лирический поэт” обошелся с Гейне “с какойто помещичьей
или офицерской неуклюжестью”. Майков был Гейне “слишком
чужой”; Полонский — тоже. Остальные переводчики Гейне
Блоком отметаются как и не переводчики вовсе, а “подражатели”. Что касается Льва Мея и, наконец, Алексея К. Толстого, то
к Гейне они обратились случайно. И вот Гейне, облаченный в
скафандр русских либералов, пошел ко дну и превратился в
“Гейне из Тамбова”, тиражированного в сотнях тысяч экземпляров, но оболганного суконным языком прессы. В июне 1919
года на заседании редколлегии издательства “Всемирная литература” Блок делает доклад “Гейне в России” и заявляет, что

[248]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2018

пробил час и Гейне должен возродиться, что “наконец может
быть услышан голос подлинного Гейне <...> среди того взбаламученного моря, которое представляет из себя европейский
мир, где трещит по швам гуманистическая цивилизация”. Этот
“кризис гуманизма” был благоприятен для возрождения Гейне,
поэтому Блок предложил Горькому издать немецкого поэта в
“Библиотеке мировой литературы”. Он подготовил и отредактировал один из томов Гейне и сам взялся за перевод некоторых его стихотворений, дополняя то, что начал в 1909 году. В
результате мы имеем его переводы из “Книги песен”. По российской традиции то, что он перевел, собрано в рубрику “Поэтические переводы” и представлено в Собрании сочинений
поэта наряду с его собственными стихами. Рассмотрим стихотворение “Die Heimkehr” (“Возвращение домой”): и Рейн, и Лорелея — все на месте, но мелодика стихотворения совершенно
русская. Блок чередует хорей и ямб, периодически разбавляя
их дольником, что вносит неожиданную танцевальность в и без
того сложный размер. Временами он также пытается улучшить
оригинал незначительными лексическими вольностями. Переводы Блока можно читать про себя, можно вслух, можно декламировать их нараспев, как исконно русские стихи. В них не чувствуется, что они пересажены с другой почвы.
В советскую эпоху продолжалось то, что Блок называл “Гейне из Тамбова”. Так, в роскошном академическом издании
1931 года можно прочесть цитату из Гейне, датированную 1855
годом: “Коммунисты — самая сильная партия, но их время еще
не пришло”. Этато фраза и дала повод для новой книги, хотя
сопровождалась оговоркой, что Гейне так и не сумел стать
пролетарским поэтом. В этом издании собраны, в сущности,
все переводчики, которые раньше обращались к Гейне, но наряду с ними появляется несколько новых имен: теоретик русского формализма Юрий Тынянов, сатирик двадцатых годов
Саша Черный, а главное — Вильгельм Зоргенфрей, математик
и поэт, друг Блока, впоследствии расстрелянный в подвалах
Лубянки. Гейне настолько популярен в России, что его неоднократно издают для детей, перепечатывая ставшие каноническими переводы и дополняя их работами Вильгельма Левика,
поэта и переводчика, обладавшего огромным талантом. Он
принадлежал к многочисленной когорте поэтовпереводчиков, которые весьма котировались в советские годы. Принадлежал не только потому, что крупные писатели, такие как Пастернак, “прятались” в перевод, и не потому, что “дружба между
народами”, старательно культивируемая советской властью,
требовала переводить все литературы мира и, в частности, литературы народов Советского Союза. Поэтовпереводчиков

[249]
ИЛ 7/2018

Жорж Нива. Всеядный перевод. Гейне и Байрон в русской поэзии

щедро снабжали подстрочниками. Кроме того, давняя всеядность русской литературы по отношению к другим литературам требовала создания школ и мастерских перевода, среди которых одной из самых значительных была мастерская Ефима
Эткинда в Ленинграде. Переводы вообще хорошо оплачивались, а поэтические переводы и подавно: платили и построчно,
и за стихотворение, неважно, коротким оно было или длинным. На гонорар за перевод “Родогуны” Корнеля Эткинд сумел
построить себе дачу. Оказавшись на Западе, он был немало
удивлен, что гонорары переводчиков там гораздо скромнее. Я
усадил его на “диван Солженицына”, купленный на деньги, полученные за перевод романа “Раковый корпус”... Что касается
Левика, то он знал все европейские языки, переводил Гейне и
Ленау, Байрона и Камоэнса, “Трагические поэмы” Агриппы
д’Обинье... Сейчас переводческая традиция не утрачена; так,
виртуозный переводчик с французского Михаил Яснов снова
взялся за Ронсара, которого переводили до него такие прославленные писатели, как Эренбург и Набоков, а также Левик
и многие другие — не все, конечно, но коечто из его стихов, в
частности, знаменитое стихотворение “Старушкой дряхлою...”. Яснов познакомил русского читателя также со всеми
другими поэтами Плеяды, забытыми во Франции, и учит детей
читать стихи нараспев.
Поэзия в России приходит к детям с пеленок. Корней Чуковский, один из асов литературного перевода, был также асом
детской поэзии. Иначе говоря, в СССР было две литературные
“гильдии”, умело обходивших вездесущую цензуру и давших целые континенты блистательных текстов. Чуковский, кроме того, написал вдохновенное и проницательное исследование об
искусстве перевода: “Высокое искусство”. В этой книге он, в частности, вспоминает, как был возмущен грузинский поэт Чиковани, когда увидел свои стихи в переводе на русский, — вплоть
до того, что стал требовать перестать его переводить: всевозможные кинжалы и шашлыки, которых он старательно избегал
в своих текстах, просочились в русские переводы... Кроме того,
Чуковский, профессионал высокого класса, подтрунивал над
иными переводчиками: например, над Бальмонтом, щедро
“бальмонтизировавшим” Шелли, которого он перевел почти
всего. Похоже, точно так же обошелся он и с грузинским классиком Шотой Руставели, автором “Витязя в тигровой шкуре”.
Впрочем, этот колоссальный труд лишний раз доказывает переводческую “всеядность” русского языка.
Одно из ключевых направлений российской переводческой политики — тяготение в Востоку, ориентализм. У нас на
Западе ориентализм проявляется иначе — это нескончаемые

[250]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2018

перепереводы “Тысячи и одной ночи”. Для России же XIX века
Грузия была тем же, чем Италия — для Европы шестнадцатого.
Русские отправлялись воевать на Кавказ, Грузией восхищались, Грузию боготворили, это был настоящий культ. Бальмонт признается в своей любви к Грузии с первых же строчек
предисловия к поэме Руставели, которого он сравнивает одновременно с Гомером и с Терезой Авильской. 1553 строфы “Витязя в барсовой шкуре” (так у Бальмонта) состоят из катренов
по 16 слогов в каждом стихе с четырехкратным повторением
одной и той же рифмы. Бальмонт их передает восьмистопным
трохеем. В месте цезуры он добавляет внутренние рифмы в
первую и третью строчки, иначе говоря, в каждом двустрочии
рифма повторяется трижды, в то время как вторая и четвертая
строки звучно рифмуются между собой. “Я перевожу поэму Руставели размером подлинника, лишь с некоторым изменением
в порядке рифм. <...> В шести тысячах строк всего текста Руставели, в русском ее лике, будет двенадцать тысяч рифм, — торжествует Бальмонт в своем предисловии к поэме. — Эта добровольно наложенная на себя тяжесть выполнения вызвана не
произвольной прихотью, а желанием дать в русском стихе достойное отображение пышной красоты, мною увиденной, звуковую равноценность, которой Руставели достигает, опираясь
на большую звучность грузинских слов, построенных на мужественной силе согласных. Быть может, это — задача невозможная, но старинные испанцы говорили: ‘Los imposibles me
gustan’ (‘Невозможное мне нравится’)”.
На Западе я не знаю более монументального свершения,
чем перевод “Божественной комедии” Андре Пезаром на некое подобие старофранцузского, изобретенного им самим, и
снабженного подробным комментарием к собственным архаизмам. Бальмонт же в своем переводе не использует архаизмов как таковых, зато употребляет архаичные обороты; иначе говоря, у него все дело в просодической звучности и в
синтаксическом оформлении. В русском существует пять полных переводов поэмы Руставели, не считая отдельных отрывков, первый из которых появился в 1845 году. К этому надо
добавить подстрочник, предназначенный для поэтов, которые, возможно, еще пожелали бы взяться за этот грузинский
шедевр XII века. Последним, кто решился на эту авантюру,
был Заболоцкий, страстный поклонник Грузии, чей перевод
был бережно отредактирован его другом, уже упомянутым нами грузинским поэтом Симоном Чиковани. Первая редакция
этого текста вышла в Москве в 1936м, за три года до того, как
Заболоцкого арестовали и сослали в лагерь на Дальнем Востоке.

[251]
ИЛ 7/2018

Жорж Нива. Всеядный перевод. Гейне и Байрон в русской поэзии

Еще одним крупным переводчиком был Иван Бунин, но он
выступал против чрезмерной русификации иностранного текста, против так сказать аннексий и колонизации. Бунин решил
взяться за “Песнь о Гайавате”, индийскую эпическую поэму
Лонгфелло. Для этого перевода он позаимствовал строфику и
размер знаменитого текста карельских (финских) эпических
песен “Калевала”, переведенных на русский в 1888 году Леонидом Бельским. Таким образом Бунин участвовал в создании
корпуса “гомеровских” текстов, как античных, так и современных, сформировавших русскую культуру. Корпус открывается
переводом из “Илиады”, выполненным малоросским поэтом
Гнедичем, посвятившим этой работе с десяток лет, изменившим по ходу дела размер собственного перевода и переписавшим заново шесть первых песен. Он перешел от строгого и монотонного александрийского стиха к вольному гекзаметру, в
котором шесть стоп могут быть как ямбом, так и трохеем (хореем). Россия бурно отреагировала на смену размера и выбор гекзаметра; Министр образования граф С. С. Уваров даже написал
Гнедичу письмо в защиту канонического гекзаметра. В конечном счете гекзаметр, придуманный Гнедичем, стал рассматриваться как аналог гомеровского размера. Это было в 1813м. А в
1855м тем же размером Жуковский перевел “Одиссею”. Вместе
с “Калевалой” и “Песней о Гайавате” (1896) этот текст образовал эпический корпус, и античный, и “новый”, заметно повлиявший на всю русскую литературу. Однако Бунин жаловался,
что ему с трудом удалось сохранить краткость строф Лонгфелло, записавшего индейские сказания. (Заметим, кстати, что в
1943 году Шаламову, отбывавшему наказание в лагерях, удвоили срок за то, что он похвалил бунинский перевод “Гайаваты” —
маленькая деталь, свидетельствующая о роли перевода в России.) К списку шедевров можно добавить и другие переводческие удачи, такие как “Энеида наизнанку” помалоросски Ивана
Котляревского, переведенная затем на русский Верой Потаповой, принадлежавшей уже к советской школе перевода. Тут мы
видим двойную работу: в 1795м Котляревский написал поукраински бурлескную “Энеиду” в духе Скаррона, переплетя сюжет
Вергилия с украинскими мотивами. И хотя позже Фет и Брюсов целиком перевели поэму Вергилия, особым успехом эта поэма так и не пользовалась: пародия сильно ей навредила...
Корней Чуковский рассматривает русские переводы “Энеиды” в своей книге; среди них версия Брюсова представляет особый интерес. Брюсов заявляет, что наиглавнейшим достоинством Вергилия является акустическая составляющая. Сам он
начал переводить “Энеиду” еще в гимназии, но запретил публиковать эти первые переводы, создав впоследствии версию,

[252]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2018

очень близкую к оригиналу, с точки зрения синтаксиса и просодики, и вследствие этого малопонятную и порой гротескную.
Аналогичную попытку перевода на французский предпримет в
1948м Пьер Клоссовский, но его отважная “Энеида”, как и версия Брюсова, вызовет град насмешек. Брюсов отвергает русификацию, обычную для русской “всеядной” переводческой традиции. Он считает, что оригинал должен просвечивать сквозь
русский текст, иначе говоря, русификацию должна сменить
“иноземнизация”. Эту странную эволюцию Брюсова объяснил
Михаил Гаспаров. В молодости Брюсов верил в единое человечество, состоящее из бесконечного количества человеков и
небольшого количества личностей. Он был классиком и о мировой литературе судил как Лабрюйер1. Первая русская революция была для него катастрофой, нашествием гуннов, сметающих на своем пути культуры и цивилизации, сталкивающих их
друг с другом. Два его больших романа, посвященные Древнему
Риму — “Алтарь Победы” и “Юпитер поверженный”, — для русского уха полны странностей, максимально погружающих нас в
античность. Его “Энеида” оказалась поэмой странной, чужеродной, непостижимой. Иначе говоря, она идет вразрез с традицией всеядности перевода. В “Энеиде” Брюсов проявляет себя как
почитатель Древнего Рима, — но только Рима, ни в коем случае
не Греции, — империи, способной управлять целым континентом, тысячами разных народов. Отсюда прямой переход к Коммунистической партии, управляющей мировыми культурами
как обширной империей, заказывающей переводы целых поэтических континентов (например, армянскую поэзию или еврейскую). В переводе “Еврейской антологии”, вышедшей в
1917м, участвовали, кроме Брюсова, еще Самуил Маршак и
Владислав Ходасевич. Как переводчик Брюсов неутомим, но
тут он возвращается к своей прежней манере безжалостной русификации оригинала: ритма, стиля, образов. Другими словами, “Энеида” оказалась лишь этапом его пути — и провалом, но
провалом величественным.
Маршак, Левик, Эткинд — вот лишь некоторые имена блистательной когорты советских переводчиков, оставивших после себя многочисленные тома “Библиотеки всемирной литературы”, среди которых “Поэзия и проза Древнего Востока”,
завершающаяся отдельными главами из Библии, поданными

1. Жан де Лабрюйер (1645—1696) — французский писатель, автор единственной книги “Характеры, или Нравы нашего века”, отражающей менталитет XVII в. Проявил себя как тонкий стилист, придающий огромное значение ритмической организации фразы, и имел много последователей в
последующие эпохи.

1. Святой Николай Флюсский или фон дер Флюэ, он же брат Клаус (1417—
1487) — почитаемый в Швейцарии святой.
2. Мартин Бодмер (1899—1971) — швейцарский библиофил и меценат; с
1930 по 1943 гг. выпускал в Мюнхене журнал “Корона”, в котором печатал
тексты многих своих современников, в частности, Поля Валери, Бенедетто
Кроче, Томаса Манна, Вячеслава Иванова, который с первого же года появления журнала стал его постоянным сотрудником.
3. “Вячеслав Великолепный” — название статьи Льва Шестова, посвященной анализу книги Вячеслава Иванова “Борозды и межи”.
4. Вячеслав Ив. Иванов в Берлине в 1896 г. под руководством немецкого историка античности и лауреата Нобелевской премии по литературе Теодора
Моммзена (1817—1903) пишет на латыни диссертацию о государственных
налогах в древнем Риме.

[253]
ИЛ 7/2018

Жорж Нива. Всеядный перевод. Гейне и Байрон в русской поэзии

под видом эталонов мировой литературы. “Песнь Песней” перевел Игорь Дьяконов, “Книгу Иова” — Сергей Аверинцев; в
дальнейшем он будет переводить мистерии Шарля Пеги и
“Псалмы”. Аверинцев будет не только поддерживать “русификацию” переводимых текстов, но также рационализацию и завышение стиля, когда речь будет идти о священных текстах,
беря за основу переводы на церковнославянский, — тяжеловесные, изобилующие деепричастными и причастными оборотами и такими древними индоевропейскими отглагольными
формами, как супин. Цель, которую ставил перед собой Аверинцев, — сделать перевод вневременным, чтобы в дальнейшем не возникло нужды делать его заново под тем предлогом,
что язык изменился. Перевод не должен быть “рабским”, слишком близким к тексту. Если брать за основу бесконечный спор
о двух переводах Гомера, — “рабски” следующем оригиналу в
переводе Гнедича и вольном переводе Жуковского, создавшего самостоятельный шедевр, — то Аверинцев явно на стороне
Жуковского. Он также утверждает, что переводчик не должен
выпячивать себя в переводе, но произносить вслед за святым
Николаем фон дер Флюэ1 следующие молитвенные слова:
“Господи, освободи меня от меня самого!” Тот же девиз мы находим у друга Мартина Бодмера2, “Вячеслава Великолепного”3 — замечательного поэта, соучредителя журнала “Корона”
Вячеслава Ивановича Иванова, написавшего в Берлине под руководством Теодора Моммзена4 диссертацию на латыни, а затем обратившегося к переводу Эсхила. В этих переводах Иванов смело сочетает эллинизмы со славянизмами и, как пишет
редактор тома “Литературных памятников” Н. И. Балашов, не
просто переводит, а ведет своего рода диалог с отцом трагедии. “У читателя может невольно возникнуть мысль, что воскресни Эсхил через две с половиной тысячи лет <...> и живи он
в соприкосновении со стихией русской поэзии, он перевел бы
свои трагедии так, как это ‘за него’ сделал Вячеслав Иванов”.

[254]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2018

По поводу своего перевода Иванов пишет следующее: “...самый перевод устроен с таким расчетом, чтобы подразумеваемая в подлиннике связь мыслей и образов была обнаружена,
намеки раскрыты или опрозрачены, чтобы передача слов поэта включала в себя, в границах того же числа таких же по размеру строк, в некоторой мере и их существенносмысловое истолкование”1. Иначе говоря, надо, чтобы перевод был столь
же убедителен, как и оригинал. Сам Иванов блестяще справился с этой задачей, но для других переводчиковэкспериментаторов это довольно рискованное предприятие...
Собственно говоря, советская переводческая школа, давшая нам Маршака, Пастернака, Левика, Лозинского и многих
других мастеров этого искусства, не имеет себе равных. “Сонеты” Шекспира, переведенные Самуилом Маршаком, утратили характерную для оригинала истерическую вычурность
и приобрели некое вневременное величие. Это великолепно
написанные порусски стихи, благозвучные и певучие. Переводчик их “переварил”. Эту метаморфозу Шекспира экзегеты
поэтического перевода отметили давно, и в 1948году2 Маршак был награжден Сталинской премией. Эти сонеты переиздаются до сих пор и фигурируют во всех Полных собраниях
сочинений Маршака.
Обратимся напоследок к не менее замечательному примеру Бориса Пастернака. После 1935 года, когда поэт попадает
в опалу, перевод становится для него главным заработком.
Он погружается в Шекспира: в общей сложности он перевел
три сонета и семь пьес. Метафорический стиль Шекспира является для Пастернака “естественным следствием недолговечности человека и надолго задуманной огромности его задач”3. Эта недолговечность порождает жизнелюбие, близкое
по духу кисти Рембрандта. “При ненасытной жадности написать по целой вселенной, которая их обуревала, у них не было времени писать подругому”. Пастернак как переводчик
Шекспира тоже был подхвачен этим шквалом, он “объединил
в себе далекие стилистические крайности”, как будто “в нем
живет несколько авторов”. Кроме того, он чередовал поэзию
и прозу: поэзия была своего рода подготовительным этапом,
а проза завершала формирование персонажа. Все заметки о
переводе, написанные Пастернаком, применимы к нему самому, в особенности то, что он называет “могучей, не знаю1. “Эсхил”, Литпамятники, “Предисловие переводчика” 1926 г.
2. На самом деле Маршак был четырежды награжден Сталинской премией:
в 1942, в 1946, в 1949 (за переводы Шекспира) и в 1951 гг.
3. Здесь и далее — цитаты из статьи Пастернака “Замечания к переводам из
Шекспира”.

1. Софья ЮнкерКрамская (1867—1933) — дочь Крамского, известная по
картине “Незнакомка”, придворная художницапортретистка, после сибирской ссылки умершая в Ленинграде при странных обстоятельствах.
2. Heautontimorumenos — сам себя карающий (греч.).

[255]
ИЛ 7/2018

Жорж Нива. Всеядный перевод. Гейне и Байрон в русской поэзии

щей удержу и разметавшейся в беспорядке эскизностью”. Порядок вопросов и ответов в диалогах определяется ритмом:
отсюда театральность переводов Пастернака, который писал
для театра с легкостью Шекспираактера, писавшего для
“Глобуса”. “Это ритм свободной исторической личности, не
творящей себе кумира и благодаря этому искренней и немногословной”. “Гамлет”, — пишет Пастернак, — это не драма бесхарактерности, не игрушка в руках случая, но ‘судья своего
времени’”. И перевод Пастернака дышит этой подспудной
энергией, которой не было ни в одном из допастернаковских
переводов, включая перевод великого князя Константина
Николаевича Романова, подписывавшего свои публикации
инициалами К. Р., за которыми его угадывала вся читающая
Россия. Великий князь и сам любил играть эту роль, о чем
свидетельствует его знаменитый портрет кисти Софьи ЮнкерКрамской1, запечатлевшей его в костюме Гамлета. Его перевод вполне читабелен, но перевод Пастернака, не знавшего, что ждет его завтра, не пополнит ли он список сталинских
жертв, гораздо ярче и по ритму, и по выбору лексики, и по
тревожности неведенья своей судьбы. В “Замечаниях к переводам из Шекспира” поэт комментирует ярость упреков, которыми Гамлет осыпает Офелию сразу после своего знаменитого монолога. Горечь, звучащая в этих строках, по мнению
поэта, сродни отчаянью Христа, молящего о чаше. Первое
стихотворение Юрия Живаго в эпилоге одноименного романа соединяет фигуры Гамлета и Христа. Наглядное доказательство того, насколько переводчик в данном случае идентифицирует себя со своим переводом. Тут уже не тургеневский
Гамлет: по теории Тургенева, русские делятся на Гамлетов и
Дон Кихотов; одни парализованы отсутствием воли, другие
сражаются с ветряными мельницами. Пастернака же перевод
“Гамлета” подвел к совершенно иному пониманию персонажа.
Горькие упреки Гамлета в свой адрес, когда он видит слезы
актера, играющего Гекубу, блестяще переведены Пастернаком
и обращены к самому себе и к его поколению. Всеядный перевод превращается тут в “самоедский” перевод, в heautontimorumenos2. Почти все русские поэты, кроме разве что Андрея Белого, наперебой стремились вписать европейскую литературу в
огромный корпус русского поэтического перевода (исключе-

[256]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2018

ние составляет “Энеида” Брюсова), образуя чтото вроде Парнаса номер два по отношению к русскому Парнасу. Тургеневский Созонт был бы доволен, обнаружив, что такое переваривание иноязычной поэзии нисколько не повредило блеску
русской. Советские читатели, равно как и поэты — кто на время, кто навеки, — нашли в этих переводах ублаготворение. Даже Библия, как мы уже писали выше, была частично переведена и опубликована в “Антологии” — правда, без того блеска,
который своим библейским стихам сумел придать французский классик Поль Клодель. Заметим, что поэзия, “самая онирически щедрая из животворных источников”, как писал в
предисловии к своей книге переводов “Planche de vivre”1 поэт
Рене Шар, обогатила и французский язык переводами из русской поэзии, чем не могут похвастаться другие европейские
страны.

1. “Planche de vivre” (“Доска спасения”. Галлимар, 1995) — книга поэтических переводов Рене Шара и Тины Жолас; из русских поэтов в ней представлены Тютчев, Гумилев, Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Цветаева
и Маяковский. Все переводы выполнены белым стихом.

Ничего смешного

Бернар Пиво
На помощь! Слова меня съели
Отрывки из книги
Перевод

Ирины Дмоховской

АКОЙ отдых для души время от времени позволить себе предаться фантазиям, причудам, необычному восприятию действительности! “На помощь! Слова меня
съели” — жалоба писателя, всегда считавшего себя рабом, а
не хозяином слов. Их подчиненным, а не распорядителем.
Но, по правде говоря, разве не испытывают подобное же чувство и многие другие авторы, просто у них не хватает смелости в этом признаться? Конечно, приятнее воображать себя
свободным графоманом, нежели закабаленным писакой!
Слова, их выбор, свободное владение ими, их использование, взаимодействие между ними — все это держит писателя в
постоянном напряжении. Масса слов столь огромна, что вызывает ужас. Доступность слов рождает впечатление полной
власти над ними, между тем их безмятежное спокойствие —
чистый обман. Ловкие, проворные слова беспрерывно проникают в головы писателей и тем легче управляют их сознанием,
чем скорее поддаются человеческой логике и размышлениям.
В борьбе слова никогда не кричат о своей победе. Они молчаливы и скромны. Похвалы, связанные с гонкуровскими и нобелевскими премиями, достаются тем, кто пользуется словами. Вы когданибудь слышали, чтобы лауреат благодарил
слова за сотрудничество?
Писатель, который рассказывает о своей жизни вплоть до
финальной встречи с Богом, близок мне лишь по возрасту, да
еще нас объединяет любовь к словам и страх перед ними. Выпускник Эколь нормаль, агреже по литературе, лауреат Гонкуровской премии, он участвовал в одной из моих передач
“Апострофы”. Не могу сказать, что это мой любимый автор,
но все же я решил на некоторое время занять его кабинет, так
как ценю его умение играть словами и понимание того, что и

К

© Ирина Дмоховская. Перевод, 2018

[257]
ИЛ 7/2018

сам он — их игрушка. Возможно, вас тронут муки, пережитые
им на творческом пути, отмеченном иногда блеском, а иногда
комичностью.

[258]

Ничего смешного

ИЛ 7/2018

***

Итак, мой первый роман издан, и я теперь считаюсь писателем. Я заметил, что это повлияло и на мою устную речь. Она
должна быть на высоте, то есть соответствовать представлению обо мне как о человеке, способном умело сочетать слова,
о творческой личности. Слова, вылетающие из моего рта,
должны быть достойны тех, что слетают с моего пера. Я больше не могу позволить себе произносить банальности, пошлости, общие места. Дело идет о моей репутации, о моем писательском статусе.
Приведу пример. Я обедаю с друзьями. Нам подают баранье рагу, весьма аппетитное. Но выразить свое впечатление
словами “Удивительно вкусное рагу” я не могу.
Ведь сказать то же самое способны все сидящие за столом.
От меня, писателя, ждут, чтобы я охарактеризовал это блюдо
одним или несколькими прилагательными более оригинальными, чем вечное “удивительно вкусное” или надоевшее “замечательное”. Нужно оценить еду коротко, но необычным
образом, употребив слова, которые никогда не пришли бы в
голову моим сотрапезникам. Чтобы сразу стало ясно, кто
здесь писатель!
И я говорю: “Неопровержимое рагу”.
Или: “Хрестоматийное рагу”.
Или еще лучше: “Бокюзианское рагу” (всем известен знаменитый кулинар Поль Бокюз, но кто додумается до такого
определения?).
Другой пример. Лето, вся семья на отдыхе. Мы выходим
на террасу. Голубое небо, яркое солнце. Ктонибудь непременно скажет: “Какая чудесная погода!” Конечно, чудесная,
это же ясно, всем видно, невозможно не заметить. Единственный из всей семьи, кто не может позволить себе произнести
“хорошая погода” в хорошую погоду или “идет дождь” во время дождя, — писатель. Прописные истины, тавтологии, бессодержательные фразы — все это для него недопустимо.
Между тем высказывать какието простые банальные мысли, в сущности, очень приятно и успокоительно. Но я не мог
опуститься до того, чтобы пойти по легкой дорожке. Мои слушатели (естественно, требовательные) были бы разочарованы. А возможно, изумлены. Поэтому я постоянно настороже.
Вот уже пятьдесят лет я строго слежу за тем, что говорю, запрещаю себе избитые слова и фразы, не поддерживаю пустя-

ковых разговоров. Утомительно, очень утомительно. Зато какое моральное удовлетворение!
Ночью со словами тяжелее, чем днем.
Есть слова, с которыми я пытаюсь заснуть, и другие, те,
что без моего ведома водворяются в мозгу, пока я сплю.
К первой категории относятся слова, которые я перенес на
бумагу, перед тем как сам перенесся в царство сна. Все эти слова я захватил с собой. Не следовало бы, но выгнать их из головы так же невозможно, как выгнать мух из кухни. Слова перелетают с нейрона на нейрон. Садятся на лобные доли и
нахально допытываются: ты уверен, что я то самое слово, которое ты так долго искал? Тебе не кажется, что для твоей сладенькой прозы я слишком сильное, слишком ученое слово или
вообще не подхожу по стилю? Ты меня не перепутал с чемто
другим? Ты уверен, что поставил меня на правильное место?
Все эти вопросы, как будто невинные, приобретают в темноте трагическую силу. Ночью слова подобны гранатам с вынутой чекой; пока я пытаюсь заснуть, они разрушают созданное днем. Я как ночной господин Журден: помните, он
задавался вопросом, не лучше ли “Смерть ваши прекрасные
глаза, прекрасная маркиза, от любви мне сулят”, нежели банальное “Прекрасная маркиза, ваши прекрасные глаза сулят
мне смерть от любви”.
Наконец я засыпаю.
И тогда в мою бедную голову врываются другие слова. Не
знаю, откуда они выскакивают, прячутся гдето у черта на куличках, а потом у меня в мозгу начинают ссориться, драться
и обзывать друг друга, как школьники на перемене. Вынести
это невозможно!
Но случается также, что некоторые слова симпатизируют
друг другу, собираются вместе, выстраиваются одно за другим и образуют фразу. И она кажется такой неожиданной,
прекрасной, необыкновенной, что я просыпаюсь. Скорей,
скорей записать ее, пока не удрала. Я зажигаю ночник. Это будит жену, она ворчит и протестует.
— Прости, лапочка, эта фраза сочинилась сама, во сне. Не
записать ее было бы преступлением против литературы.
— И будет как всегда, ты прекрасно знаешь. Утром увидишь, что она ничего не стоит.
— Нет, нет, эта фраза просто великолепна!
На моем ночном столике всегда лежит специальный блокнот. Записываю, потом, исполненный блаженства и гордости, гашу свет и снова засыпаю.

[259]
ИЛ 7/2018

Бернар Пиво. На помощь! Слова меня съели

***

[260]

Ничего смешного

ИЛ 7/2018

Утром, едва проснувшись, жадно перечитываю фразу, чьи
достоинства ночью разбудили меня. Ох, ну конечно, жена
права! Вычурно, претенциозно, никуда не годится.
Ночью все слова, как и кошки, серы.
Ночью меня подстерегает и другая опасность. В спальне
стоят книги, большей частью романы и пьесы. Можно подумать, что они пассивны и не таят никакого подвоха. Ничего
подобного! В них полно зловредных персонажей, всяческих
негодяев, преступников, бандитов и прочих гнусных личностей, которые, особенно ночью, стараются убежать из под обложек, хотя авторы их там якобы заперли.
Этих типов так и притягивают спящие поблизости невинные люди. Злодеи забираются в их мозг или под одеяло — специально чтобы вызвать кошмары. Если они к тому же знают,
что имеют дело с писателем, собратом знаменитых авторов,
вызвавших к жизни их мерзкие личности, их месть оказывается еще более жестокой!
Сколько раз я просыпался весь в поту изза того, что горло
мне сжимали ледяные пальцы статуи Командора!
Я собственными глазами видел, как отравительница Тереза Декейру из романа Мориака добавляет в мой стакан вина
какието подозрительные капли. А другая Тереза, Ракен, дьявольское создание Золя, пыталась утопить меня в моем же
бассейне.
Кто спускал мои пижамные штаны, готовясь меня отшлепать? Злобная мадам Макмиш из повести графини де Сегюр.
Я умолял безжалостного Креона пощадить мою невесту,
отважную красавицу Антигону.
Я страдал во тьме, без хлеба и воды, будучи пленником мерзкого Растапопулоса из приключений Тинтина.
Я был Раскольниковым. Прикончив банкиршу, отказавшуюся выдать кредит для создания моего стартапа, я бродил
по улицам, растерянный, отчаявшийся, изнемогающий под
тяжестью своего преступления.
И сколько еще других противных персонажей мучили меня
во сне! Придуманная Сименоном вдова Кудер, Тенардье, Мерсо, Фантомас, маркиза Мертей, Макбет, Атриды, предатель Ганелон, Носферату, американские бандиты братья Дальтон.
Как неразумно я поступил, допустив в спальню всех этих
зловредных типов! Жена тоже страдала от их преступных
деяний. Само собой, от них нечего ожидать деликатности по
отношению к супруге писателя. В конце концов, я решился: в
спальне больше ни одной книги! Даже Жития святых, даже
героическую эпопею Первой мировой, даже мемуары Шарля
де Голля — все это из спальни вон!

***

Бернар Пиво. На помощь! Слова меня съели

Когда я подвожу итоги своей писательской жизни (около тридцати изданных книг, не считая брошенных рукописей,
мною же отвергнутых глав, вычеркнутых фраз и слов), когда
[261]
я подвожу также итоги своей читательской жизни (сотни и ИЛ 7/2018
сотни книг, тысячи журналов и газет), я прихожу в ужас от количества слов, которые прошли у меня перед глазами. Сколько их было — миллионы, миллиарды?
Все эти слова находились в моем распоряжении, были у меня на службе, в моем подчинении. Я мог эксплуатировать их,
как хотел. Днем и ночью они удовлетворяли мое любопытство
и мои желания, доставляли удовольствие и подстраивались
под мое настроение. Прочитанные или написанные, все они
принадлежали мне — хотя бы тогда, когда я открывал их в творчестве коллег или заносил на бумагу сам.
Писатели — деспоты, правящие особым народом, неизмеримо огромным народом слов.
Все это очень мило, но это неправда.
Писатели — не более чем бумажные тигры.
Они вовсе не правят словами. Наоборот, это их территория оккупирована, захвачена, затоплена тысячами крохотных существ, то неподвижных, как пауки, то ползающих, подобно гусеницам, то бросающихся на людей, как саранча.
Слова заполонили все. Их можно увидеть в татуировках на
коже мужчин и женщин. И хорошо, если только на коже! Ведь
подчас они разбивают сердце и ударяют в голову. Есть слова,
которые ранят, есть те, что убивают. Словатабу и крепкие
слова. Иногда считаешь, что за тобой осталось последнее слово, а оно оказывается посмертным.
Разумеется, мы смакуем фразы. Наслаждаемся текстами.
Впиваем слова. Пожираем книги. До краев напитываемся
словами. Чтение и письмо — наша пища. Но правда в другом:
это нас грызут слова, жует синтаксис, пожирает грамматика,
глотают книги.
Что такое роман, биография, автобиография, мемуары,
записки, дневники как не результат поглощения и переваривания человека книгой?
На помощь! Слова меня съели... Книги — безжалостные захватчики. Как полчища улиток в романах Патриции Хайсмит, они
взбираются по стенам до самого потолка, застревают на каминах, столах, ночных столиках, устраиваются в любом углу, проникают в шкафы, комоды, сундуки, а если остаются на полу, тут
же начинают размножаться, образуя неустойчивые штабеля.
Потому что книги не довольствуются книжными шкафами
и библиотеками, где им положено находиться по закону.

[262]
ИЛ 7/2018

Чем больше писательчитатель стареет, тем больше книги
проявляют свою натуру жестоких колонизаторов. Они поглощают все больше пространства. Между тем никто не замечает
их растущей прожорливости, ведь медленное продвижение
книг совершается под успокоительным прикрытием культуры, при благословении преподавателей, одобрении критиков и содействии всех нас, писателейграфоманов, страдающих словесным поносом.
На помощь! Слова меня задушили...

Ничего смешного

***

Существует одно слово, в котором писатель не имеет права
ошибиться, — это последнее. Последняя фраза, которую он
произносит, прежде чем испустить последний вздох. Может
быть, эта фраза войдет в сборник предсмертных высказываний великих мира сего, особенно писателей.
Бальзак призывал Бианшона. “Один Бианшон может меня
спасти!” Это был врач, но врач воображаемый, один из персонажей “Человеческой комедии”.
Мне больше нравятся последние слова Чехова: “Давно я
не пил шампанского”. И после этого он умер. Достойно восхищения!
Возникает вопрос: должен ли писатель заранее приготовить последнее слово, которое произнесет на смертном одре,
или положиться на импровизацию? Надо ли заблаговременно сочинить свое последнее высказывание, которое, может
быть, войдет в историю, или понадеяться на искренность и
спонтанность единственного в жизни неповторимого мгновения?
Один большой писатель приготовил свое последнее слово
за двадцать лет до смерти. Сообщил об этом близким, но, разумеется, не стал раскрывать содержания.
И вот роковой день наступил. Вся семья собралась у постели умирающего в ожидании его заключительных слов. Крайнее напряжение. Впечатляющее молчание.
Наконец великий писатель в последнем усилии приподнимается и произносит: “Не помню”. И отдает Богу душу.
Родные смотрят друг на друга, смущенные, озадаченные,
растерянные. Наконец племянник говорит: “Нда... Я ожидал
большего”.
В последний момент память великого писателя отказала.
Да, существует риск забыть фразу, которую лелеял с такой
любовью и нежностью...
Невзирая на этот риск, я подготовил три варианта последнего слова. Выберу в последнюю минуту. Но на случай, если я

все забуду, хочу сегодня же сообщить вам о них. По крайней
мере, всем станет известно, что я хотел сказать и чего, возможно, не скажу.
Это будет: “Вы не знаете, пароль нужен?” Вот так!
Или: “Я надеюсь, у меня еще появится возможность подыскивать слова”. Вот так!
А может быть: “Я уношу с собой одноединственное слово — ‘завтра’”. Вот так!
Как видите, все три слова обращены к будущему... Я большой оптимист!

[263]
ИЛ 7/2018

И однажды, если Бог существует, я окажусь перед Ним.
Сразу возникает вопрос протокола: должен я приветствовать Его первым или ждать, пока Он сам обратится ко мне?
Я искал ответ в лучших руководствах. Прочел “Светские
обычаи” баронессы Стафф, “Подлинные правила этикета”
графини де Буасье, книги о хороших манерах Надин де Ротшильд.
И представьте себе: ни слова о том, как вести себя при
встрече с Богом, ни одного совета, как предстать перед Ним.
В головном уборе или без? В галстуке или без? Руки опущены
или соединены? Баронесса Стафф, графиня де Буасье и Надин де Ротшильд не жалеют усилий, объясняя, как разместить за столом гостей — академика, архиепископа, посла, герцога и министра, но ни словом не упоминают о правилах
поведения перед лицом Создателя. Хотя более чем вероятно,
что рано или поздно мы предстанем перед Ним, тогда как
шансы собрать у себя за столом академика, архиепископа, посла, герцога и министра стремятся к нулю...
Пожалуй, я подожду, пока Господь ко мне обратится. И
скажет:
— Ах, я очень рад вас видеть. Просветите меня по вопросу
грамматики. Глагол “довлеть” — он ведь всегда требовал дательного падежа: “довлеть кому, чему”. Но теперь обычно пишут “довлеть над”. Как правильно?
— И так, и так, Господь. Конечно, изначально было “довлеть кому, чему”. Но люди почемуто стали писать “довлеть
над”. Пришлось и это объявить нормой.
Но если первому придется заговорить мне, я скажу:
— Господь... Ох... Господь... Господь... (тут нужно выразить
удивление, даже сильное изумление, во всяком случае, некую
эмоцию, нужно проявить смущение, разумеется, вполне объяснимое, примерно, как Патрик Модиано, когда он отвечает на
вопросы журналистов). Господь... оказаться здесь... так стран-

Бернар Пиво. На помощь! Слова меня съели

***

[264]
ИЛ 7/2018

но... Благодарю Вас за все слова... за все слова, которые Вы
мне... я их использовал в своих книгах... Но может быть... дада,
может быть... мне следовало... их использовать больше... чтобы
больше говорить о Вас, Господь...
Бог читает Модиано. Бог любит Модиано. Бог умен и
добр. Но Бог немного постарел.
Поэтому я с удивлением услышу Его обращенные ко мне
слова:
— Добро пожаловать, дорогой Патрик Модиано. Все лауреаты Нобелевской премии по литературе получают входной
билет в рай. Гонкуровские лауреаты — нет, я делаю отбор,
есть более достойные и менее достойные... A нобелиатам дорога открыта!
И вот таким образом, поскольку Бог принял меня за Модиано, я войду в рай...
Да будет так.

БиблиофИЛ

Среди книг

[265]
ИЛ 7/2018

с Ирене Сушек

Эле мен тар но, Бай яр!
Laurent Binet. La septifme fonction du langage, 2015
Он разделял убеждение Генриха Гейне в
том, что слова Руссо обернулись кровавой
машиной Робеспьера, что Кант и Фихте будут пострашнее армий.

Сол Беллоу Герзаг
Все разочарование мира концентрируется
и искупается в слове, действование опустошается, язык наполняется.

Ролан Барт
Симон почувствовал, как под ним деконструировался пол.

Лоран Бине Cедьмая функция языка

Возвращаясь с обеда c никому
не известным кандидатом в
президенты от социалистической партии Франсуа Миттераном, известный охотник за
мифами Ролан Барт попадает
под машину. Авария не вызвала бы особых подозрений, но

выясняется, что манускрипт,
который у него был с собой,
пропал, да и у водителя не то
болгарррский, не то ррруский
акцент. В Елисейском дворце
намекают, что пропавший документ имеет политическое
значение. Мишель Фуко уверя-

[266]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2018

ет, что Барта уже давно убила
система. Барт медленно умирает в больнице, последнее
слово, которое он произносит: София. И тут же выясняется, что его убили. Начинается расследование. На дворе
1980 год.
Критика уже назвала новый роман Бине “Седьмая функция
языка” академическим, структуралистским, философским и
политическим
детективом
и/или триллером. Я добавлю
одно важное определение: это
еще и риторический детектив.
Политика — важная сфера применения риторики, и это один
из тех векторов, на перекресте
которых зиждется остросюжетный и темпераментный роман Лорана Бине — неожиданно остросюжетный для подчеркнуто медленной дискурсивности французской интеллектуальной литературы.
Если увидеть в “Седьмой
функции языка” сугубо академический, кампусный роман,
то он оказывается в одном ряду с “Герзагом” Солa Беллоу,
университетской трилогией
Дэвида Лоджа (у него даже
есть общие с Бине персонажи,
вроде Мориса Цаппа), “Обладать” А. С. Байет, “Страдающий галлюцинациями Фуко”
Патрисии Данкер.
Бэкграунд интеллектуального детектива значительно
богаче, но как минимум два романа находятся непосредственно на орбите “Седьмой
функции языка” Бине, а именно “Имя розы” Умберто Эко и
“Смерть в Византии” Юлии
Кристевой — в той же мере, в
какой их авторы являются
персонажами его романа.

Ну и классика детектива —
Конан Дойл с вечными Холмсом и Ватсоном. Инверсия
этих двух сыщиков — Герзаг и
Байяр — расследует убийство
и у Бине.
Байяр — типичный полицейский, туповатый, но хорошо подготовленный, крепкий
обыватель среднеправых взглядов — Ватсон. В начале расследования он, пытаясь втуне понять, о чем толкуют его подозреваемые, покупает книгу “Роланбартовский легко”, где дается перевод с “роланбартовского” на французский. Я думаю,
это “Le RolandBarthes sans
1
peine” тех самых M.A. Бернье
и П. Рамбо, которым Фуко вменяет желание убить Барта собственными руками при первой
возможности. Байяр начинает
ее читать прямо в Сорбонне в
кафе напротив маленького кинотеатра “Шампо”, закурив
свой вечный “Житан”. Но образцы перевода с роланбартовского на литературный французский ему мало помогают и
озадачивают еще больше. Почему Уильям означает на роланбартовском L.? И тогда Байяр, воспользовавшись правом
силы, добывает себе волшебного помощника. Так, вторым сыщиком поневоле оказывается
Симон Герзаг — интеллектуал,
структуралист, доцент университета, вырванный Байяром из
научной парадигмы и внедренный в ряды сыщиков, расследующих убийство автора, утверждавшего, что автор мертв.
Симон Герзаг сдает экзамен на Шерлока Холмса, отыскав легионерские медали в ка-

1. “РоланБарт без осложнений”.

бинете президента Франции,
ему достаточно одного пристального взгляда на Байяра,
чтобы понять значительные
вехи его биографии — разведен, воевал в Алжире (сравни
военное прошлое Ватсона),
две дочери и т. д., с чего он и
начинает знакомство с полицейским.
Логос становится Праксисом
и замещает собою Праксис. Ролан Барт умирает и становится персонажем своей теории.
Интерпретация — это (при)знак
Симона Герзага, таким же (при)знаком будет отмечен и Умберто Эко, с ходу выдающий
Байяру факты его биографии,
точьвточь, как это проделывает Холмс к неизменному удивлению Ватсона. Только Байяр
быстро перестает удивляться,
слишком много холмсов на одного Ватсона.
В структуралистском детективе Лорана Бине все герои
помечены неким репрезентирующим их знаком: хиппи в
сандалях, человек в перчатках, бородач, девушка в очках,
человек с портфелем, плохооде тыйбол га ринсуса ми,
человек с шерстяным галстуком и копной волос и только
политик — без знака, то есть с
нулевым знаком — и это тоже
опытному структуралисту о
многом говорит. Симон, идя
по улице, везде видит не события, а значения событий. Конечно, и Байяру как типичному европейцу тоже достаточно
малейших намеков, чтобы
правильно определить политическую ориентацию собеседника. И он легко может
идентифицировать профессора, который выглядит как сту-

дент, только старше. Совершенствуясь, он начинает последовательно мыслить, как
структуралист. Постоянно наталкиваясь на болгарскую тему (Тодоров, Кристева, София), он спрашивает себя, не
является ли переменная “Болгария” константным критерием? Этим вопросом мог бы задаться и Симон Герзаг.
Игра с означаемыми и означающими идет как в философском, так и в комическом регистрах: философ БАЛ, то есть
БернарАнри Леви, всегда (всегда!) одет в костюм с расстегнутой белой рубашкой без галстука. Поэтому когда он хочет остаться неузнанным, он просто
надевает черную рубашку. Несоответствие означаемого и означающего, соответственно,
наказывается. К хранящему
молчание в бурлящей drogheria бородачу подходит хиппи в
сандалях и мочится на него. “Я
же не говорил о политике!” —
1
“Appuntto!” Комическое вообще щедро представлено в этом
щедром романе.
“Седьмая функция языка” Бине — это, конечно, классиче2
ский whodunit . Все, что с самого начала нас интересует —
кто убил Ролана Барта и украл
манускрипт (записи Романа
Якобсона о седьмой функции
языка), — и это выясняется
еще в предфинальных главах
романа. Однако останется второй, не менее важный, во3
прос — pourquoi? — который
разрешится, как и положено,
уже в самом конце после умо1. Вот именно (итал.).
2. Детектив (англ.).
3. Почему? (франц.)

[267]
ИЛ 7/2018

[268]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2018

помрачительных сюжетных
поворотов и вызовет гамму
сложных чувств.
Дискурс о дискурсе о дискурсе Лорана Бине вьется в основном в меандрах своей исторической реальности. Но некоторые спорадические выпады
из истории выдают в нем контрафактический роман. Это дает автору возможность не ерничать с историей, изобретая
различные трюки, чтобы уложиться в правду жизни, как, например, в отличном романе
Фернандо Мариаса “Волшебный свет” (Гарсия Лорка жив,
но в итоге записи об этом на касете чудесным образом не оказывается).
А 1980 год выдался в Европе и вправду примечательным:
скромный социалист Франсуа
Миттеран неожиданно начинает победную политическую
кампанию против Жискара
д’Эстена за президенсткое
кресло; непобедимый Бьёрн
Борг проигрывает теннисную
партию малоизвестному американцу Джону Макэнрою; в
автокатастрофе погибает культовый мифолог Ролан Барт;
весной умирает ЖанПоль
Сартр; железнодорожный вокзал в Болонье силами левых
экстремистов взлетает в воздух; Чеслав Милош получает
Нобелевскую премию по литературе; философ, марксист и
структуралист Луи Альтюссер
в припадке безумия убивает
свою жену (а может, и не в припадке); Мишель Фуко неоднократно замечается в мастурбировании под постером Мика
Джаггера; кубик Рубика начинает победное шествие по миру; Серж Генсбур снимается в
рекламе дорогой марки муж-

ской одежды “Bayard”, и баннеры с его неожиданно солидным портретом в элегантном
костюме с надписью “Байяр
сделает из тебя мужчину. Не
правда ли, месье Генсбур?” заполоняют Париж; в столице
терра инкогнита Москве открывается 22я Олимпиада, сопровождаемая скандалом и
бойкотом.
Но временами синкопированный ритм истории дает
сбой и реальность истончается до нулевой отметки, обрастая заплатками фикциональности: бог умер уже давно, автор умер, даже бес и тот сдох, осталась одна СофияЛогос.
Весь роман, как и все расследуемое дело, вращается вокруг
Логоса.
Продвинутый читатель романа Бине, конечно, с самого начала оказывается интуитивно
готов к перелету в Корнелльский университет.
Само имя главного героя Симон Герзаг заставляет вспомнить роман Сола Беллоу “Герзаг” (“Herzog”), главный герой
которого тоже искусственно вырван из академической среды.
Он пытается расследовать свою
сложную семейную ситуацию,
погрузившись в “дискурс письма”, через написание всевозможным адресатам писем, чемодан которых и составляет его
главное состояние. И старенький томик Блейка, закладкой в
котором служит полоска бумаги
с выписанной симптоматикой
паранойи. Мозес Елкана Герзаг
увлечен считыванием и интерпретацией знаков, но он плохой
интерпретатор, и именно ошибочное прочтение и влечет его

к катастрофе. (“Тормозя ногой
уходящую ступеньку пешеходного эскалатора, Герзаг ощутил
сквозь тонкую подошву поднявшееся стальное ребро — как азбука Брайля. Но этого знака он
не расшифровал”.)
Симон Герзаг из романа Лорана Бине, словно новая инкарнация Мозеса Елканы, успешнее, профессиональнее, он хороший интерпретатор, но цепь
ошибок и невнимательность обходятся и ему очень дорого, он
проходит свою инициацию с
большими потерями.
Роман Беллоу отсылает нас,
в свою очередь, к “Улиссу”
Джойса: Мозес Герзаг — это
один из дублинских торговцев,
Герзаг I, так сказать. “Блум, павший духом, плотно спеленатый
для жертвоприношения, рыдает, упав ничком. Слышится похоронный звон. У Стены Плача
темные фигуры обрезанных, в
пепле и вретищах, М. Шуломовиц, Джозеф Голдуотер, Моше
Герзаг, Харрис Розенберг,
М. Мойсел, Дж. Цитрон, Минни Уотчмен, О. Мастянский,
преподобный Леопольд Абрамовиц, кантор. Размахивая руками, они пронзительно и протяжно оплакивают вероотступника Блума.”
Эта сцена гротескно повторится и в романе Бине, где
спеленутым для жертвоприношения на кладбище окажется
уже Герзаг III — Cимон Герзаг.
Не считая политиков: Мишель
Фуко, Жак Деррида, Джон
Серл, Морис Цапп, Гаятри
Спивак, Юдит Батлер, Элен
Сиксу, Луи и Элен Альтюссер,
Жиль Делез, Жак Лакан, Феликс Гваттари, Цветан Тодоров, Юлия Кристева и Филипп
Соллер, Б.А. Леви (БАЛ), Ум-

берто Эко, Ноам Хомски,
ЖанПоль Сартр, Франсуаза
Саган, Симона де Бовуар, Микеланджело Антониони и Моника Витти, Серж Моати,
Джейн Биркин, Изабель Аджани. И человек с копной волос в
шерстяном галстуке. И это еще
не все.
Итак, Итака. Сатирический регистр этой кампусной, американской, части романа несколько меняется, акценты перемещаются с персонажей на сам
научный дискурс. Симон Герзаг, прилетевший вместе с Байяром на конгресс в Корнелльский университет, с удивлением замечает, что не только его
английский оставляет желать
лучшего, но и саму философскую дискуссию, превратившуюся в философскую франкоамериканскую войну, он понимает не то чтобы очень хорошо. Теперь и ему самому уже нужен переводчик. Но всетаки Симон понял, что Серл придерживался мнения, что нужно быть полным придурком, чтобы не различать итерацию и перманентность, письменную и устную формы языка, серьезное и ложное высказывание. Проще говоря, послание Серля было: Fuck Derrida.
Своего знаменитого кота
Деррида назвал Логосом, а
американский враг Деррида
Джон Серль называл своих собак именами философов:
(Бертран) Рассел, Людвиг
(Витгенштейн), (Готлоб) Фреге, Гилберт (Райл). Собакифилософы и затравили котологос Деррида во время одной
из кульминационных сцен романа на итакийском кладбище
в лесу за кампусом Корнелльского университета — в непо-

[269]
ИЛ 7/2018

[270]
ИЛ 7/2018

средственном присутствии человека с копной волос и в шерстяном галстуке.
Опытный читатель детективов, конечно, сразу понимает, что уютной предсказуемости романа с элегантным финтом в финале в духе Конан Дойла здесь не будет. Но и холодной благородной теории как
кулисы сложных взаимоотношений героев здесь тоже нет —
теория бурлит, как в жерле
вулкана, и активно влияет на
ход действия романа. Теория —
структурализм и семиотика —
это и есть главные герои романа. Роман требует читателя, с
одной стороны, подкованного
в семиотике и структурализме,
да и биографии действуюших
лиц знать неплохо, чтобы понять, например, почему Сартр
выглядит в Итаке так странно,
или какие отношения связывают Барта и Японию, а Кристеву с Китаем, и почему Кристеву
называют белочкой. С другой
стороны, читатель сам автоматически становится сыщиком,
берущим след авторской мысли. Это упоительный криптороман, лихо шифрующий дискурсы 60—80х. Коды умеренно
сложны, но палитра их представлена очень репрезентативно.

БиблиофИЛ

Башунг, Гейнсбур, Dire Straights
“Sultan of Swings”, Дайана
Росс, “The Cure — killing an
1
arab” , Роберт Смит... музыкальный фон активно включается в текст романа, в котором
нет ни одного лишнего слова.

1. “Султаны свинга” [группы] “Dire
Straights”... “Средство — убить араба” (англ.).

Понятно, что после знаменитого эссе Барта о “богине” —
культовом “ситроене DS” (читается, как “Dеesse” — франц.
богиня), которая быстро стала
героиней бульварной литературы и кино, не в последнюю
очередь благодаря покушению
на де Голля в ПтиКламар,
Бине не мог избежать автомобильной темы. В “Седьмой
функции языка” сыщиков, которые ищут пропавший манускрипт, преследует легендарный черный “ситроен”, который, в свою очередь, преследует новехонький синий “ренофуэго”. Когда будет совершено первое покушение на Симона Герзага, спасение прибудет, понятно, в класcическом
образе deus ex machina.
А Байяр ездит на ничем не
примечательном “пежо” — совершенно как лейтенант Коломбо.
Удовольствием от текста роман
дышит на всех возможных
уровнях. Можно наслаждаться
политической риторикой, а
можно ее пролистнуть и насладиться живописным изложением философии Деррида.
Можно увидеть персонализацию теории Барта, словно по
его статьям сняли кино (детектив, да). А можно получить
удовольствие от текста и в буквальном смысле — все виды
секса во всевозможных комбинациях (кто, с кем, где, как и
кто тому свидетель) представлены в смачных описаниях
разнообразных сцен с упоительными подробностями. Автор “Истории сексуальности”
наслаждается минетом, когда
его находят в гейсауне, Симон
Герзаг постоянно отвлекается

от расследования во всех его
географических точках, и даже хладнокровный Байяр, несмотря на свой инквизиторский габитус, ударяетсятаки в
сексуальные дигрессии по ходу расследования.
В романе демонстративно не
упоминается одно, напрашивающееся в романный контекст, имя — Михаил Бахтин.
Причем именно Юлия Кристева ввела его в культурный
оборот в 60е годы во Франции. В закулисье романа Бине
Бахтин присутствует как незримый кукловод, проявляясь
в контрапункте, полифонии
ключевых сцен.
Полилог Соллера и белочки
Кристевой с третьими лицами
идет в гротескном контрапункте
с Кашперльтеатром. Допросы
Мишеля Фуко наши сыщики
проводят прямо в разгоряченной атмосфере сауны, и контрапунктом идут сексуальные стоны
и крики и доносящийся из дина1
миков I am the stranger Роберта
Смита. Беседа с Делезом происходит у него дома под включенный ТВ и теннисный матч, диалог перемежается спортивными
комментариями и ударами мячика. К этому диалогу нас позднее вернет высказывание Мориса Цаппа на конференции в
Корнелльском университете:
“Разговор — это не что иное,
как игра в теннис пластилиновыми мячиками, каждый раз,
когда он перелетает через сетку, он принимает другую форму”, отсылающее, в свою очередь, к Дeррида: “Переводчиков полно везде. Каждый гово1. Я — чужак (англ.).

рит на своем языке, даже если
владеет другим. Для мошенничества открывается широкое
поле, и никто не забывает про
самого себя”.
Согласитесь, в такой философской кармине буране скромному полицейскому довольно
трудно расследовать преступление.
Несмотря на то что автор умер, у
романа есть автор — Лоран Бине. О нем коечто известно: парижанин, жил и работал некоторое время в Праге, где познакомился с впечатлившей его историей чешского Сопротивления, за роман о которой получил Гонкуровскую премию. На
этом обычно и заканчиваются
биографические сведения о Бине, хотя есть и другие небезынтересные факты. Например, в
начале президентства Франсуа
Оллана вышла его работа о президенте, достаточно нелицеприятная, основанная на многолетних наблюдениях за его
карьерой и анализе его политической риторики. Об этом нельзя забывать, читая “Седьмую
функцию языка”, за которую
Бине получил “Prix Interalliе” и
“Prix du Roman Fnac”.
Есть в романе еще и некое
“я”, которое время от времени
позволяет себе высказывания о
героях и ситуациях, в которых
они оказываются, заботится об
аутентичности атмосферы романа и любезно сообщает некоторые квази дополнительные
детали. И есть симметричная
неизбывная тоска персонажа
об авторе: Симон Герзаг частенько воображает себя героем
романа и мысленно конструирует эпизод по законам художественного жанра. Но в жизни

[271]
ИЛ 7/2018

[272]
ИЛ 7/2018

(в его романной жизни), так,
конечно, не происходит — по
его ощущениям. Хотя Симон
Герзаг как персонаж проходит
все круги волшебной сказки, переживает инициацию и в конце
концов с трудом, с некоторыми
потерями, становится мужчиной. Всем этим он обязан полицейскому Байяру, втянувшему
его в расследование. Un Bayard
“a vous change un homme. N’est
1
ce pas Mr. Herzog?
Некоторым персонажам
этого романа повезло, между
прочим, с инициацией значительно меньше.
“Лирический семиотик”
только недобро усмехается.

логических, философских и политологических факультетов.
Желательно в начале соответствующего курса — чтобы наглядно показать, насколько нескучной может быть философия и насколько прагматичным ее применение.
1
Убийца всегда l’еtrangfr , но
дивиденды достаются крысолову.

Детектив или триллер? Эти два
жанра успешно контаминируются в романе. Часть событий
валится сыщикам просто на голову, часть обусловлена их разысканиями и особенно структуралистской дедукцией Герзага. Но главным детективом романа является, конечно, читатель, который от первой страницы до последней занят интерпретацией и осмыслением
происходящего на страницах,
поиском подтекста и интертекста, расшифровкой аллюзий и
намеков, перечитыванием списка литературы по курсу американской и французской философии ХХ века.

БиблиофИЛ

Я думаю, этот роман заслуживает не только места в истории
французской и мировой литературы ХХI века, но и статуса
2
must read для студентов фило1. Байяр сделает из вас мужчину.
Не правда ли, мистер Герзак?
(франц.)
2. Обязательного прочтения (англ.).

1. Чужак (франц.).

Среди книг
с Владимиром Новиковым

Оф ран цу жен ный Вы соц кий
Ив Готье Владимир Высоцкий: крик в русском небе / Перевод с французского Елены Клоковой. — М.: Центр книги Рудомино, 2018. — 240 с.
Можно сказать, что между Высоцким и Францией был долгий роман. Из всех иностранных языков поэт владел только французским: говорил и даже пел некоторые свои песни
в переводе. Франция была для
него, как и для многих его соотечественников, символом
западной жизни и культуры.
“Она была в Париже” — и этим
все сказано. Полушутливая
песня с таким рефреном была
сложена еще до встречи с Мариной Влади и задолго до первого приезда поэта в желанную и волшебную страну.
Франция дала Высоцкому
многое. Здесь вышли его большие виниловые диски, которые
были мечтой для миллионов соотечественников, но доставались только тем номенклатурным начальникам, которые запрещали Высоцкому выступать
и печататься в СССР. Здесь он
играл Гамлета на гастролях Театра на Таганке. Здесь он выступал с сольными концертами в
театре “Элизе” на Монмартре —
на родине подобное было заведомо невозможно.
Франция помнит о Высоцком поныне, чему свидетельство — книга Ива Готье, вышедшая сначала пофранцузски в парижском издательстве “Transborеal”, а затем в переводе на
русский язык, выполненном

Еленой Клоковой, в московском “Центре книги Рудомино”. Во французском издании
обширные цитаты из Высоцкого (а то и полные тексты песен)
переведены самим Ивом Готье,
а в русском переводе они, естественно, даются в оригинале.
Не видел парижского издания,
но рискн у предположить, что
переводы там адекватные.
Вопервых, потому что Ив Готье учился у самого Ефима Григорьевича Эткинда — гроссмейстера литературного перевода.
Вовторых, книга повсеместно
обнаруживает глубокое понимание автором самого духа поэзии Высоцкого.
Свое обращение к русскому
читателю Ив Готье начинает
цитатой, прямо скажем страшноватой и шокирующей: “В
свое время Флобер жаловался
Тургеневу: ‘До чего же он заурядный, этот ваш Пушкин!’”.
И тут же поясняет: Пушкин оказался не понят творцом “Мадам
Бовари”, поскольку не был в
достаточной мере “офранцужен”. И речь здесь не только о
трудностях перевода в лингвистическом смысле. Речь о переводе с одного менталитета на
другой. Мне самому не раз доводилось рассказывать о Высоцком “с нуля”, поанглийски, зарубежной аудитории, которая о
нем слышит впервые. Здесь

[273]
ИЛ 7/2018

[274]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2018

очень важно найти эффективный алгоритм: с чего начать,
как продолжить...
Ив Готье начинает с подробного рассказа о ранних годах
жизни героя, вдохновенно интерпретируя написанную в 1975
году “Балладу о детстве”. Детство — феномен общечеловеческий, здесь можно нащупать ту
общую почву, которая даст контакт с читателем. Затем идет
разговор о работе Высоцкого в
кинематографе с убедительным
выводом: “Большой артист умеет оставаться собой и быть одновременно другим человеком”.
Так же коротко и стремительно — о театре в жизни Высоцкого. После такой подготовки
можно перейти и к разговору о
Высоцкомпоэте, в контекст которого органично вписываются
и обширная российская география выступлений Высоцкого, и
тема любви, и рассказ о зарубежных странствиях поэта, после
того как в 1973 году для него открылось “окно на Запад”. Ив Готье предпочитает линейнохронологическому повествованию
композицию расширяющейся
картины.
А читательское внимание
удерживается благодаря авторскому темпераменту, эмоциональному напору. Ив Готье постоянно держит в уме (и в душе)
художественный мир Высоцкого как целое: о любой песне, о
любом биографическом эпизоде рассказывается с учетом той
индивидуальной и универсальной картины жизни, что создана поэтом. Ведь в чем неисчерпанная драма Высоцкого? Он
работал широко, адресуясь к самой широкой аудитории и говорил шутя: “чтобы каждому досталось по куску” (“каждой коло-

кольне свой Высоцкий” — такой
метафорический эквивалент
дает Ив Готье). Действительно
досталось, и какието песни,
строфы и строки Высоцкого
знает в России буквально каждый. Но беда, когда по “кускам”,
по осколкам люди (порой авторитетные) берутся судить о целом. И тут очень важна просветительская работа — и в России,
и за ее пределами.
Ив Готье вступает в спор
(корректный и уважительный)
с теми носителями “антисоветского менталитета”, которые
считали политическую позицию Высоцкого недостаточно
радикальной, выдвигая весьма
убедительные аргументы: “Он
прекрасно знал, что любая из
‘серьезных’ песен может стоить
ему лет этак восемь тюрьмы, но
писал, но пел. И это было больше, чем диссидентство”. Здесь
цитируется (с необходимой
оговоркой, что это взято из воспоминаний одного эссеистамонархиста) суждение А. И. Солженицына “Безусловно, это талант, но, к сожалению, он не
дал того, что должен был дать”
и еще более решительная реплика
Н. Д. Солженицыной:
“...Он всем нутром своим был
против этой власти, но он сделал много зла тем, что тематика
в очень большом проценте была блатная или приблатненная.
Он страшно действовал на молодежь. <...> Эту молодежь он
мог бы повести в совершенно
другом направлении”. (Легко
заметить, что такие высказывания основываются на фрагментарном, неполном, знании наследия Высоцкого, здесь явно
преувеличен процент “приблатненности”, которая к тому же,
как теперь поняли, кажется,

все, носит небуквальный, стилизационный характер.)
“В словах четы Солженицыных заметны сдержанность и
раздражение, зачастую присущие людям, порвавшим с советской системой”, — мудро резюмирует Ив Готье. А его формула
“больше, чем диссидентство” —
своеобразный ключ к пониманию Высоцкого. Ключ, вручаемый тем новым читателям, для
которых оппозиция “советское — антисоветское” уже не
столь значима.
Ив Готье рассказывает о Высоцком увлеченно и страстно.
Порой пристрастно, словно усвоив, помимо славной русской
литературной традиции, еще и
нашу отечественную традицию
мифотворчества и конфликтности. На мой взгляд, он слишком доверчиво воспринял версию Павла Леонидова о якобы
имевшей место встрече Высоцкого с Ахматовой.
Проводя очень нужную параллель между Высоцким и Галичем и высказывая верные
мысли о их творческом несходстве, Ив Готье сочувственно цитирует запальчивую оценку одного высоцковеда: “Галич был
заряжен ненавистью”. Несправедливо. Да и стоит ли из любви
к Высоцкому принижать бардасовременника и тем самым
разрушать общий контекст авторской песни? Не украшают
книгу и не очень оригинальные
нападки на Музей Высоцкого,
возглавляемый сыном поэта
Никитой.
Впрочем, книга о Высоцком
не может не быть полемичной,
так сказать, по определению.
Автор находит духовного союзника в Дмитрии Быкове, полностью цитируя его стихотвор-

ный памфлет и особенно акцентируя строки: “Не раем был
СССР. / Но в нем возможен
был Высоцкий”. Помоему, такая логика, увы, чревата оправданием того Левиафана, в непримиримом конфликте с которым выстраивал Высоцкий
свой мир — сложный многогранный, несводимый к голому
отрицанию, но изначально свободный от советской лжи. “Мы
не ушли бы далеко / От прежней Родины единой”, — такая
быковская ностальгия всетаки
не в духе Высоцкого.
К счастью, Ив Готье склонен смотреть не в прошлое, а в
будущее. Очень симпатичен
его спор со “злобным иконоборцем” Эдуардом Лимоновым: “Эпоха Высоцкого прошла? Молодым нет до него дела? Услышав эти высказывания, я озверел, мне захотелось
расколошматить приемник,
но я не молодой русский, и со
временем у меня появилось
другое жгучее желание — проверить”. Выбрав одну из школ
РостованаДону, Ив Готье
проводит опрос, после которого с материалами в руках доказывает: школьники достаточно знают о Высоцком, понимают его, ценят в нем прежде всего поэта. Это дает автору
основания для простого и неотразимого вывода: “Россия
по нему скучает”.
А нынешние школьники,
думается, могут стать реальными читателями русского перевода книги Ива Готье. Книги
живой, темпераментной, проникнутой огромной любовью
к нашему легендарному поэту
и приглашающей “спуститься
в кратер его взрывного, вулканического творчества”.

[275]
ИЛ 7/2018

[276]
ИЛ 7/2018

По материалам зарубежной
прессы
Французская литература XXI века
в поисках идентичности

БиблиофИЛ

Пожалуй, звание самой читающей страны мира сегодня по
праву можно отдать Франции —
здесь, как нигде, книгам и литературе придается, можно сказать, государственное значение. Об этом свидетельствуют
и обилие читающих книги людей в транспорте, причем далеко не только в Париже, и клубы
любителей чтения в самых маленьких провинциальных городках, и специальные магазины, торгующие исключительно
поэзией или драматургией, и
огромные, по нашим меркам,
тиражи — 40 тысяч экземпляров считается вполне приемлемым тиражом для романа. Культура чтения поддерживается на
самом высоком уровне — цены
на книги во Франции регулируются активнее, чем в России
цены на аспирин и боярышник
для престарелых, книги и знания рекламируются не менее
широко, чем кино, мода или
еда. Литературой и просвещением во Франции занимается
множество фондов, для популяризации французской книги
действует Институт книги и
специальное Международное

Бюро французского книгоиздания BIEF.
Парадоксально, но французский читатель предпочитает бумажную книгу, изданную
максимально просто, в мягкой
обложке и на простой бумаге,
без иллюстраций даже на обложке, а продажи электронных
книг занимают лишь 2% рынка. Это объясняется и умелой
пропагандой чтения и наличием весьма развитой сети книгоиздания и книготорговли, обилием книжных магазинов, доступностью книги в самой глубокой провинции — приличного
размера книжный магазин есть
в любом, даже совсем небольшом, городе.
В Париже регулярно проводится Книжный салон, огромная книжная ярмарка, на которой издательства со всей Франции представляют свои новинки, от комиксов, чей литературный престиж “дорос” до серьезных авторов, до переизданий французской классики и
философии. Большим интересом читателей могут похвастаться не только романы, но и
издания научпоп и нонфикшн,

Журнал “Иностранная литература” и автор этого обозрения выражают огромную благодарность BIEF (Bureau international de l’еdition fran”aise) за
организацию русскофранцузских встреч и возможность посетить Книжный салон в Париже.

огромный стенд посвящен исследованиям космоса.
В марте 2018 года главным
гостем Французского салона
стала Россия — французы справедливо считают, что чем труднее политические взаимоотношения, тем активнее должны
развиваться культурные. Французские читатели охотно покупают Людмилу Улицкую, Евгения Водолазкина, других популярных и в России авторов.
О важности чтения для
Франции свидетельствует и
престижность Гонкуровской
премии, ставшей одним из
критериев качества современной литературы. Ежегодно
вручаемая с 1903 года, эта премия стала признаком литературы высшей пробы. Лауреаты премии неоднократно публиковались в “Иностранной
литературе” — Мишель Уэльбек, Пьер Леметр, Жан Эшноз. Двух лауреатов читатель
найдет и в июльском номере —
обладателя самой последней
премии, 2017 года Эрика Вюйяра и победителя 2001 года
ЖанаКристофа Рюфена.
В 2016 году премию получила писательница марокканского происхождения Лейла Слимани (Leїla Slimani), которую
отметили за роман “Нежная
песнь” (“Chanson douce”.— Gallimard, 2016): в романе реальная
трагическая история убийства
няней двух маленьких детей,
находившихся под ее опекой,
становится поводом для психологического анализа преступного инфантилизма современного человека, поиска им простых решений для ставшего
слишком сложным и неоднозначным мира, желания переложить ответственность за

свою жизнь и свои поступки на
другого.
Одна из основных проблем, волнующих сегодня
французов — поиск идентичности, своего места в мире, в семье, поиск национальной и
культурной принадлежности.
Гонкуровскую премию лицеистов (основанная в 1987 году
премия, вручаемая молодежным жюри) в 2017 году получила книга Алис Зенитер (Alice
Zeniter) “Искусство потери”
(“L’Art de perdre”. — Flammarion,
2017). В романе молодая женщина алжирского происхождения, воспитанная совершенной француженкой, вдруг сталкивается с кровавым прошлым
своей семьи и абсолютно чуждыми ей культурными традициями, которым подчиняются
люди, близкие ей по крови, но
не по духу. Это роман о понимании и праве быть собой, об
отвергаемом “другом”, который пытается стать “своим”, о
непреодолимых призрачных
границах, воздвигнутых между
людьми историей. Роман сложен, болезнен для многих
французов, чьи африканские
предки давно смешались с европейцами, забыв про боль и
кровь, сопровождавшую это
смешение, и актуален для Европы, страны которой практически все прошли через трагедии постколониализма.
Мэтр французской литературы Жан Эшноз (его роман
“Молнии” публиковался в номере “Иностранки”, посвященном современной французской
литературе, №11 за 2012 год)
выпустил новый роман “Специальный агент” (“Envoyеe
spеciale”. — Minuit, 2015). Главной героиней стала женщина,

[277]
ИЛ 7/2018

[278]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2018

попадающая из привычного
благополучного буржуазного
мира в мрачный мир Северной
Кореи. Тема романа способна
заинтриговать современного
европейского читателя как погружением в совершенно невероятный и непривычный для
него мир, так и модной политической актуальностью. “Я соскучился по действию и по современности”, — заявил сам автор о своем новом произведении, ставшем для него шагом в
сторону новых для него горизонтов после великолепной серии вымышленных биографий
известных исторических персонажей.
В “Специальном агенте”
есть все признаки популярных
жанров — любовь, роковые
страсти, погони, похищения,
метания по демилитаризованной зоне между двумя Кореями,
экспедиция в неизведанные глубины Африки. По мнению критиков, в романе Эшноз следует
лучшим традициям французского авантюрного романа, позволяя себе дать полную волю воображению, но умудряясь одновременно удержаться в рамках
современной острой реальности. Удивительные подробности и практические наблюдения придают роману фирменный эшнозовский блеск и неожиданный колорит, и создают
“струю свежего воздуха в современной литературе”. И еще
один новый момент в творчестве Эшноза: чуть ли не впервые
он поднимает тему взаимоотношений между мужчиной и женщиной, и женщина становится
активным героем с собственными желаниями и способностью
их выражать. Игра смыслов и
свобода самовыражения дела-

ют эту книгу воистину захватывающей.
Французские литературные
обозреватели обращают внимание также на произведения
молодых авторов. “Дети Тумаа” (“Les Enfants de Touma”. —
Albin Michel, 2015) совсем юного Тома Дитриха повествует о
“запретной” любви, соединившей мусульманку из Каира, из
многодетной религиозной семьи, эмигрировавшей в Париж, и студентамаоиста, родом из французской традиционной католической среды.
“Маленькой драгоценностью”
называют критики повесть
Марка Потреля “Молодость
Блеза Паскаля” (“Une jeunesse
de Blaise Pascal”). Это небольшая книга о становлении великого математика и философа.
Помимо Гонкуровской во
Франции ценится и другая литературная премия, “Ренодо”,
учрежденная в 1927 году журналистами и литературными
критиками в качестве временной замены Гонкуровской, чей
денежный фонд пострадал от
инфляции и ошибок управления. Эта премия вручается до
сих пор, и в 2017 году ее лауреатом стала знаковая книга
Оливье Гюэза “Исчезновение
Иосифа Мендела” (“La Disparition de Josef Mengele”. —
Grasset, 2017). Роман имеет документальную основу — попытки фашистского монстра Иосифа Менгеле спрятаться от правосудия в Южной Америке.
Книга впечатляет мастерски
описанным спуском в Дантов
ад, очень выразительно показан окончательный распад глубоко порочной души. Постепенное осознание миром того,
к чему стремились нацисты,

приводит преступника к изоляции на самом дне отбросов
общества, где даже самые гадкие и жалкие существа отшатываются в ужасе от бывшего
властителя концлагерей.
Русская тема, традиционно
популярная во Франции, представлена весьма своеобразным, тоже документальным,
романом юного (25 лет) журналиста Пьера Сотрея “Проигранные войны Юрия Беляева”
(“Les guerres perdues de Yuri
Beliaev”. — Grasset, 2017), действие которого происходит на
Донбассе, в Чечне, в Боснии и
в Москве. Европеец XXI века
пытается понять советского
военного века ХХ, проникнуть
в его мотивы, явно не исчерпывающиеся деньгами или
славой. Глазами юного француза мы видим и поиск смысла
жизни на останках рухнувшей
империи, и попытки оправдать свое существование, и даже проявление благородства в
самых диких и жестоких обстоятельствах у людей, от которых благородства никак
нельзя ожидать.
Во французской публицистике дают себя знать идеи
Джорджа Оруэлла, актуальность “1984” знаменуется сразу
целой серией книг, обнаруживающих признаки знаменитой
антиутопии Оруэлла в совре-

менном мире. По мнению авторов, борьба между варварством
и цивилизацией продолжается, она принимает все новые и
новые формы, и дело литераторов — разглядеть эти формы,
попытаться понять и предотвратить опасность. В качестве
примера можно упомянуть
“Новую ферму животных. Политическая и экономическая
басня в назидание человечеству” (“La nouvelle ferme des animaux. Fable politique et economique a l’usage des hommes”,
Olivier Babeau. Les belles
Lettres, “Manitoba”, 2015).
“Нельзя стать президентом
этой страны, не любя литературу”, — пишет в книге воспоминаний “Барочная сарабанда” (“Baroque sarabande”. — Philippe Rey, 2018) бывший министр юстиции Франции, депутат Национального собрания от Французской Гвианы
Кристиан Тобира. Она стала
автором закона, объявившего
рабство преступлением против человечности, и продолжает бороться с ним в своих
книгах. По ее мнению, литература и ее перевод на языки мира помогает “видеть мир незатуманенным взором и действовать прямо и честно”.

Подготовила
Мильда Соколова

[279]
ИЛ 7/2018

Библиография
[280]
ИЛ 7/2018

Французская литература
на страницах “ИЛ”
2012—2018
2012

Бассман Лутц
Бродо Мишель
Виар Доминик

Лакруа Алексис,
Лоран Малка
Мишон Пьер

Эшноз Жан

Специальный номер Роман и его автор [11]
Антуан Володин: “Изменить мир чуть слышным
шепотом”. Интервью Альетт Армель с писателем.
Перевод Аси Петровой [11]
Орлы смердят. Перевод Валерия Кислова [11]
Беседуя с Андре Жидом на пороге издательства. Перевод
Елены Леоновой [11]
Литература подозрения: проблемы современного романа.
Перевод Аси Петровой [11]
Жан Эшноз: “Я ищу новое пространство”. Интервью с
писателем. Перевод Юлии Романовой [11]
Сохранила ли Франция былую литературную мощь?
Перевод Александры Лешневской [11]
Рембо сын. Перевод Нины Кулиш [11]
“Мне нравится сотрясать смысл и самому трястись от
страха его потерять” . Избранные интервью с Пьером
Мишоном. Перевод Александры Лешневской [11]
Молнии. Перевод Ирины Волевич [11]

2013
Турнье Мишель
Ла Мармель Фастен
Мак-Орлан Пьер

Зеркало идей. Перевод и вступление Марии Липко [1]
Стихи. Перевод, вступление и примечания Валерия
Кислова [4]
Зверь торжествующий. Повесть. Перевод и вступление
Дмитрия Савосина [8]

2014
“Тоскливый голос взывает беззвучно”. Стихи. Перевод и
вступление Александра Давыдова [1]
Понж Франсис Четыре текста. Перевод и вступление Валерия Кислова
[6]
Невозможность речи: Жак Дюпен, Матьё Бенезе.
Перевод и вступление Бориса Дубина [7]
де Керангаль Майлис Ни цветов ни венков. Повесть. Перевод и вступление
Марии Липко [8]
Верлен Поль Шарль Бодлер. Перевод и вступление Елизаветы АльФарадж [10]
Камю Альбер Путевые заметки. Перевод и вступление Марии
Аннинской [12]
Фоллен Жан

2015
Деснос Робер
Модиано Патрик
Колетт

Из книги “Когда художник открывает глаза”. Перевод
и вступление Сергея Дубина [8]
Ночная трава. Роман. Перевод Тимофея Петухова [9]
В Бургундии. Пламя под пеплом. Перевод Марии Липко
[12]

2016
Паньоль Марсель
де Отклок Ксавье

Самен Альбер
Камю Жан-Пьер
Бегбедер Фредерик
Маркович Андре

Французский сонет XVI—XIX веков. Перевод Романа
Дубровкина. Вступление Натальи Ванханен [1]
Зачумленные. Повесть. Перевод Ольги Пискарёвой [3]
Коричневая трагедия. Главы из книги. Перевод Елены
Баевской, Натальи Мавлевич. Вступление Натальи
Мавлевич [6]
Стихи из книги “На чреслах вазы”. Перевод и
вступление Юлии Покровской [6]
Новеллы. Перевод и вступление Елены Морозовой [9]
Беседы сына века. Фрагменты книги. Перевод и
вступление Марии Аннинской [12]
Хроники: из дневника переводчика. Перевод Елены
Баевской и Алины Поповой [12]

2017
Дюжарден Эдуар
Верлен Поль
Топор Ролан
Данциг Шарль

Блие Бертран
ван Ковелер Дидье

Лавры срезаны. Роман. Перевод Даниила Лебедева [3]
“Все остальное в пределах текста”. Перевод и
вступление Михаила Яснова [4]
Рассказы из сборника “Кафе ‘Паника’”. Перевод Софии
Спиридоновой [4]
Эгоистическая энциклопедия всего и ничего. Очерки,
рассуждения, размышления. Перевод и вступление
Ирины Волевич [5]
Я иду по ковру... Пьеса. Перевод и вступление Нины
Хотинской [9]
Свидетели невесты. Роман. Перевод Юлии Рац [12]

2018
Касас Рос

Теорема Альмодовара. Роман. Перевод и вступление
Тимофея Петухова [4]

[281]
ИЛ 7/2018

Авторы номера
[282]
ИЛ 7/2018

Эрик Вюй яр
Еric Vuillard
[р. 1968]. Писатель, сценарист, кинорежиссер,
лауреат Гонкуровской
премии [2017].

Лю до вик
Жан вье
Ludovic Janvier
[1934—2016]. Поэт, романист, новеллист. Лауреат Большой премии
SACEM и поэтической
премии RogerKowalski.

Жан Кри стоф
Рю фен
Jean Christophe
Rufin
[р. 1952]. Писатель,
врач, дипломат. Дважды лауреат Гонкуровской премии [1997,
2001], член Французской академии с 2008 г.
Побывал с гуманитарными миссиями по линии Врачи без границ во
многих горячих точках
планеты [Афганистан,
Руанда, страны бывшей
Югославии и др.].

Ири на
Вла ди ми ров на
Дмо хов ская
Переводчик со скандинавских и французского языков.

Дебютировал в 1999 г., рассказом, а позже двумя
поэтическими книгами. Успех принесли ему исторические романы и повести, посвященные отдельным эпизодам в истории разных регионов —
от Конго до Северной Америки. Первый из них,
Конкистадоры [Conquistadors, 2009], удостоен премии имени Игнациуса Ж. Райлли, вручаемой за
незаслуженно обойденный вниманием роман.
Перевод публикуемого рассказа выполнен по изданию Повестка дня [L’Ordre du jour. Arles: Actes
Sud, 2017].
Автор романов Рождение [Naissance, 1984], Иди
монстр [Monstre, va, 1988], Исповедь сына века [La
Confession d’un batard du sifcle, 2012] и др., сборников стихов Между днем и сном [Entre jour et sommeil,
1992], Вроде бы глаз [Comme un —il, 1998], Тихонько
с ангелом [Doucement avec l’ange, 2001], Ладно, идите,
я остаюсь! [Bon d’accord, allez, je reste! 2003], Голос полный рек [Des rivifres plein la voix, 2004], Горсть мира
[Une poignеe du monde, 2006].
Публикуемая поэма взята из книги Выпить море
[La Mer ` boire. Gallimard, 1987].
Автор романов Абиссинец [L’Abyssin, 1997], Красная Бразилия [Rouge Brеsil, 2001], Не бойся Адама [Le
Parfum d’Adam, 2007; рус. перев. 2008], Глобалия
[Globalia, 2004; рус. перев. 2007] и др., автобиографической книги Леопард на загривке. Записки
врачакочевника [Un lеopard sur le garrot. Chroniques
d’un mеdecin nomade, 2008], сборников рассказов,
эссе.
Публикуемый рассказ Потерпевшие крушение [Les
naufragеs] взят из сборника Семь историй, явившихся издалека [Sept histoires qui reviennent de loin. Paris:
Gallimard, 2011].

В ее переводах со скандинавских языков выходили повесть К. Бойе Каллокаин, пьеса К. Мунка
Нильс Эббесен, стихи и радиопьесы норвежских
авторов, рассказы шведских, норвежских и исландских писателей. В переводе с французского — книга Ф. Лелора и К. Андре Он — шизофреник?! [ 2007], эссе в сборнике А. Моруа Литературные портреты [2013]; в журнале Семья и школа — сказки С. Каркен и Ф. Клоделя, рассказы
Б. Фрио, отрывки из книг Т. д’Ансембурга,

Н. Приер, Р.П. Друа, К. Андре и др. В ИЛ в ее переводе напечатан рассказ Б. Коммана Хозяин картотеки [2014, № 4].

Жюль
Сю пер вь ель
Jules Supervielle
[1884—1960]. Прозаик,
драматург. Офицер ордена Почетного легиона. Лауреат Премии критики [1949] и премии
Французской
академии за совокупность
творчества [1955].

Алек сандр
Да ви до вич
Да вы дов
[р. 1953]. Переводчик с
французского, прозаик,
поэт, издатель [культурологический журнал
Комментарии].

Ан ни Со мон
Annie Saumont
[1927—2017]. Писательница и переводчица.
Лауреат многих литературных премий, в
том числе Гонкуровской [2004].

Пат рик
Мо диа но
Patrick Modiano
[р. 1945]. Писатель,
сценарист, лауреат премии РожеНимье и Фенеона [1968], Большой
премии Французской

Автор поэтических сборников Дебаркадеры
[Dеbarcadfres, 1922), Тяга земная [Gravitations,
1925], Неизвестные друзья [Les Amis inconnus,1934],
Сказка мира [La Fable du monde, 1938], Трагическое
тело [Le Corps Tragique, 1959] и др. А также книг
прозы Похититель детей [Le Voleur d’enfants, 1926],
Дитя прилива [L’Enfant de la haute mer, 1931; в рус.
перев. Дитя волн, 1992 ], биографической прозы
Напиться из родника [Boire ` la source, 1951]. Порусски его стихи печатались в ИЛ [1992, № 2], а также в антологиях От романтиков до сюрреалистов
[1934], Западноевропейская поэзия ХХ века [1977],
Строфы века2 [1998], Семь веков французской поэзии в русских переводах [1999].
Публикуемые стихи взяты из книги Рождения,
продолженные Размышления о поэтическом искусстве
[Naissances suivie de En songeant ` une art poеtique.
Paris: Gallimard, 1951].
Автор книг Повесть о безымянном духе и черной матушке [2004], 49 дней с родными душами [2005],
Три шага к себе... [2005], Свидетель жизни [2006],
Гений современности [2009], Бумажный герой
[2015] и др. Переводил стихи Ж. де Нерваля,
Г. Аполлинера, А. Рембо, Ж. Превера, М. Жакоба и др., прозу М. Турнье, Ж. Полана и др. В ИЛ
опубликованы его переводы стихов М. СенМартена [1995, № 6], Ж.К. Пенсона [2004, № 8],
Ж. Тардьё [2010, № 2], Ж. Фоллена [2014, № 1],
а также статья Филипп Супо — путешественник без
багажа [2012, № 1].
Автор более тридцати сборников рассказов. В ее
переводе с английского вышли произведения
В. С. Найпола, Р. Гордимер, Д. Фаулза, Д. Сэлинджера.
Публикуемые рассказ Читай и помалкивай [Lis et
tais toi] взят из сборника Я детей не оченьто люблю
[Moi les enfants j’aime pas tellement. Editions Julliard, 2004], рассказ Сотворение мира [Genfse] —
из сборника Гаммы [Gammes. Editions Gallimard, 2008], рассказ Колдовство [Sortilfges] — из
сборника Это ничего, это пройдет [C’est rien, »a va
passer. Editions Julliard, 2001].
Автор около 30 романов, в их числе Площадь Звезды [La Place de l’Еtoile, 1968,], Бульварное кольцо [Les
Boulevards deceinture, 1972], Вилла Грусть [Villa
Triste, 1975], Улица темных лавок [Rue des Boutiques
obscures, 1978; рус. перев. 1987], Дора Брюдер [Dora
Bruder, 1997; рус. перев. 1999], Кафе утраченной молодости [Dans le cafе de la jeunesse perdue, 2007; рус.
перев. 2009], Горизонт [L’horizon, 2010; рус. перев.

[283]
ИЛ 7/2018

[284]
ИЛ 7/2018

академии [1975], премий Prix des libraires
[1975], Гонкуровской
[1978], Международной премии Чинно
дель Дука [2010] и Нобелевской премии по
литературе [2014] и др.

2012], Чтобы ты не заблудился в квартале [Pour que
tu ne te perdes pas dans le quartier, 2014] и др., среди
сценариев выделяется сценарий фильма Луи Маля Лакомб Люсьен [1974]. В ИЛ публиковались его
повести Смягчение приговора [1998, № 12] и Незнакомки [2001, № 7] и романы Маленькое Чудо [2003,
№ 7] и Ночная трава [2015, № 9].
Переводы текстов, включенных в литературный
гид Патрик Модиано, выполнены по изданию
???????? [L’Herne Modiano. Les Editions de
l’Herne, 2012].

Фре де рик
Ле п ле

Публикуемые письма к жене написаны во время
его поездок в Россию в 1844 и 1853 гг.
Перевод выполнен по изданию Путешествия по
Европе (1829—1854), письма к М. Ф. Лепле [Voyages
en Europe (1829—1854), extraits de la correspondence de
M. F. Le Play. Paris: librarie Plon, Nourrit
et Cie, imprimeurs-еditeurs, 1899].

Pierree
Guillaume
Frеdеric Le Play
[1806—1882]. Мыслитель, социолог, политический деятель, общественный реформатор,
экономист, горный инженер, педагог, профессор Политехнической
школы в Париже. Один
из зачинателей общественных и социологических исследований.

Игорь
Виль со вич
Ку чу мов

Научный редактор ряда сочинений русских и зарубежных исследователей нашей страны XVIII—
XX вв. Перевел с английского книги Дж. Александера Емельян Пугачев и крестьянское восстание
на окраине России в 1773—1775 гг. [2011] и Российская власть и восстание под предводительством
Емельяна Пугачева [2012], Х. Хадсона Первые Демидовы и развитие черной металлурги России в XVIII веке [2014], Дж. Ридли Записки о поездке в Россию:
Урал и Зауралье в 1897 году [2018], Дж. Брауна Горнозаводской Урал [2018], Э. В. Бретшнейдера Азия
и Европа в эпоху Средневековья [2018].

Пьер
Жо ан нон

Автор книг об Ирландии и о юге Франции, с том
числе История Ирландии [Histoire de l’Irlande,
1973], Зима коннетабля. Шарль де Голль и Ирландия
[L’Hiver du connеtable: Charles de Gaulle et
l’Irlande, 1991], Ривьера Мопассана [La Riviera de
Maupassant, 1997].
Публикуемый текст взят из книги Антиб, возвращенный рай. [Antibes, l’Eden retrouvе La Table
ronde, coll. La Petite Vermillon, 1991].

[р. 1968]. Историк, переводчик с английского,
кандидат исторических
наук, старший научный
сотрудник Института этнологических исследований им. Р. Г. Кузеева
Уфимского федерального исследовательского
центра Российской академии наук, член Союза
журналистов РФ.

Pierre Joannon
[р. 1943. Писатель, политический деятель,
историк, специалист
по истории Ирландии.
Кавалер ордена Почетного Легиона за заслуги в области французскоирландской дружбы.

Алек сандр
Ме ли хов
[р. 1947]. Прозаик, литературный критик, публицист, кандидат физикоматематических наук.
Лауреат Набоковской премии СП СанктПетербурга [1993], а также
премий петербургского
ПЕНклуба [1995], имени Гоголя [2003], правительства СанктПетербурга [2006], имени
А. М. Зверева [2015],
журнала Звезда [2017].

Ве ра
Вла ди ми ров на
Кал мы ко ва
Поэт, филолог, кандидат филологических
наук. Главный редактор издательства Русский импульс. Лауреат
премии имени А. М.
Зверева [2011].

Жорж Ни ва
Georges Nivat
[р. 1935]. Историк литературы, славист, переводчик. Академик Европейской академии
[Лондон], почетный
профессор многих европейских университетов, президент Международных женевских
встреч, на которые
ежегодно собираются
писатели, историки,
философы,
деятели
культуры. Обладатель
Золотой медали имени
В. И. Вернадского [Украина, 2007] и специального приза и диплома Оргкомитета и жюри литературного конкурса Русская премия за
вклад в развитие и сбережение традиций русской культуры за пределами РФ [2014].

Автор книг Исповедь еврея [1993], Горбатые атланты [1995], Любовь к отеческим гробам [2001], Чума
[2003], В долине блаженных [2006], Биробиджан —
Земля обетованная [2009], Колючий треугольник
[2013], И нет им воздаяния [2015], Свидание с
Квазимодо [2016], Заземление [2017] и др., многих
сборников рассказов и нескольких сот журнальногазетных публикаций. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Автор поэтической книги Первый сборник [2002],
книг по истории искусства и истории литературы, в том числе Венецианская живопись ХV—XVI вв.
[2008], XIX век. Национальные школы [в соавторстве с В. Темкиным; 2008], принимает участие в издании словарей, энциклопедий и других справочных изданий по вопросам теории и истории
литературы. Постоянно печатается в журналах
Нева, Октябрь, Юный художник, в одесском альманахе ДерибасовскаяРишельевская и др. Постоянный ведущий рубрики Среди книг с Верой Калмыковой ИЛ.
Автор многочисленных публикаций об истории
и современном состоянии русской литературы в
жанрах от трактатов до эссе. В своих многочисленных работах размышляет об искусстве и этимологии, глобализации и терроризме, о диалоге
между Россией и Западом и о месте религии в обществе. Переводил А. Солженицына, прозу
А. Белого.
Перевод публикуемого текта выполнен по изданию Пути перевода. Вавилон в Женеве [Le routes de la
tradution, Babet ` Genevf. Paris—Genevf, 2017].

[285]
ИЛ 7/2018

Бернар Пиво

[286]
ИЛ 7/2018

Bernard Pivot
[р. 1935]. Журналист,
писатель, литературный
критик и публицист.
Президент Гонкуровской академии с. 2014 г.
Работал в различных газетах и журналах, но особую популярность приобрел как телеведущий
литературной программы Апострофы [1975—
1990], среди гостей передачи были Ч. Буковски,
В. Набоков, А. Солженицын и др., программы
Бульон культуры [1991—
2001].

Организатор чемпионатов по орфографии —
знаменитые диктанты Пиво. Популярны его эссе
последних лет, посвященные богатствам французского языка.
Перевод публикуемого текста выполнен по изданию На помощь! Слова меня съели [Au secours! Les mots
m’ont mange. Paris: Allary еditions, 2016].

Ире не Су шек

Автор путеводителя Австрия и сборника рассказов и пьес Cтервятники не поют [Raubvngel singen
nicht, 2013]. Печатается в НЛО, Неприкосновенном
запасе, +972 и др. изданиях. В ИЛ публикуется
впервые.

Владимир
Иванович
Новиков

Автор книг Диалог [1986], Книга о пародии [1989],
В Союзе писателей не состоял… (Писатель Владимир
Высоцкий) [1991], Роман с языком: Три эссе [2001],
Любить! [2007], Литературные медиаперсоны ХХ
века: Личность писателя в литературном процессе и в
медийном пространстве [2017] и др. в серии ЖЗЛ —
Высоцкий [ 2002], Александр Блок [2012], Пушкин
[2014], многих статей по теории литературы.

Миль да
Со ко ло ва

Публиковала обзоры зарубежной науки и культуры в Аргументах недели и Сути Событий, а также
серию статей о репрессированных латышах в латышской прессе. В ИЛ публикуется впервые.

Филолог, культуролог,
прозаик, литературный
критик, издатель [литературный журнал +972
при Сохнуте]. Живет в
Австрии.

[р. 1948]. Критик, литературовед, прозаик. Доктор
филологических
наук, профессор МГУ.
Член Союза писателей
Москвы и российских
писателей. Лауреат премий журналов Знамя
[1995] Звезда [2000],
Новый мир [2002, 2015].

Менеджер по правам
журнала Иностранная
литература. Переводит
с французского и латышского языков.

Пе ре во дчи ки но ме ра

Переводчик с французского.

В его переводе опубликовано эссе А. Монье Привратница
в сборнике Французы, нарисованные ими самими. Парижанки [2014]. В ИЛ в его переводе опубликован романы и
П. Модиано Ночная трава [2015, № 9] и К. Роса Теорема
Альмодовара [2018, № 4].

Ека те ри на
Ка нев ская

Публикуется во французской периодике.
В ИЛ публикуется впервые.

Ти мо фей Пе ту хов

Поэт, переводчик с французского и итальянского
языков. Кандидат филологических наук. Преподавала в Эколь Нормаль Сюперьер [Париж].

Ма рия Львов на
Ан нин ская
Переводчик с французского
и итальянского языков.
Лауреат премии Инолит
[2012] и имени Мориса
Ваксмахера [2014].

Тать я на
Вла ди ми ров на
Чу гу но ва
Переводчик с французского
и итальянского языков.

Ал су Ша ги тов на
Гу бай дул ли на
Переводчик с французского.

Ири на Яков лев на
Во ле вич
Переводчик с французского, лауреат премий Инолит
[1997] и имени Ваксмахера
[2008], конкурса Книга года
[2006].

В ее переводе выходили произведения Б. Виана, Ж. Кокто, С. Де Бовуар, Р. Гари, Т. Ландольфи, П. Виллемса,
А. Жида, Алена [Эмиля Шартье], С. Греджио, Ф. Джиана. В
ИЛ в ее переводе печатались избранные новеллы Д. Буццати [1994, № 12], романы Б. Виана Осень в Пекине [1995,
№ 3] и П. Мишона Император запада [2012, № 3], фрагменты из Мемуаров А. Моруа [1998, № 6], главы из книги
О. Тодда Жизнь Камю [2000, № 4], пьеса Н. Саррот Иссм
[2006, № 9], поэтическая проза Э. Мартеля [2006, № 11],
новелла К. Пьерсанти Взрослая любовь [2008, № 10], главы из романа В. Делакруа Башмак на крыше [2011, № 7],
Путевые заметки А. Камю [2014, № 12], Беседы сына века Ф. Бегбедера [2016, № 12] и др., составитель и переводчик специального номер Желаний своевольный рой [2012,
№ 7].
Переводила Ф. Мориака, Колетт, Р. Радиге, М. Пруста,
П. Морана, П. Лене, Ж. Шессе, Ю. Кристеву, С. Карьера,
Л. Годе, Р. Витрака, О. Пи, Ж. Ануя, Ж. Лафонтена, Ришелье, Ж. П. Сартра. В ИЛ в ее переводе опубликован роман
С. Карвьера Давний спор [2007 № 4], рассказы Л. Годе
[2010, № 4] и пьеса Р. Витрака Виктор, или Дети у Власти [2010, № 8], Колетт [2012, № 7], стихи Жана де Лафонтена [2012, № 7].
Перевела записки французского путешественника Поля
Лаббе По дорогам России [ 2017]. В ИЛ в ее переводе
опубликован роман Каванна Сердце не камень [2000,
№ 6].
В ее переводе вышли романы А. д’Обинье, Ж. Верна, Веркора, Ж. Жироду, С. Жермен, П. де Мандьярга, Ж. Шессе,
К. Барош, Р. Кено, Ж. Эшноза, А. Гавальда, Д. Ван Ковеларта, Ф. Шандернагор, Ф Саган, Ф. Бегбедера, А. Нотомб
и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.

[287]
ИЛ 7/2018

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 12.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины
Виталия Комара
[р. 1943] и Александра
Меламида [р. 1945]
Жмурки [1982—1983]

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор
Анна Михлина.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Секретарь-референт
Ксения Жолудева.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
119017, г. Москва, Пятницкая ул., 41, стр. 1, 2
(почтовый);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт” (фактический).
Телефон (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в киоске “Москва” (ул. Арбат, д. 20);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностранной литературы им. М. И. Рудомино Николоямская ул., д. 1);
в книжном магазине “Русское зарубежье”
(Нижняя Радищевская, д. 2; м. Таганскаякольцевая);
в киоске “Книжные мастерские” (ул. Тверская, д.
23, в фойе Электротеатра Станиславского);
в Санкт-Петербурге:
в магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домофон);
в магазине “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3-й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в Пензе:
в книжном магазине “В переплете” (ул. Московская, д.12),
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.06.2018
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № .
Тираж экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.