7

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 24 , № 7, 1 – 2 8 8

2024

РОМАН
ДЖЕЗУАЛЬДО
БУФАЛИНО
“QUI PRO QUO”

7
2024

“НЕВИННАЯ
ДЕВУШКА
ИЗ ЧИПСАЙДА”
ТОМАСА МИДЛТОНА

СТИХИ
ЭДМОНА АРОКУРА
В РУБРИКЕ
“ТРИБУНА
ПЕРЕВОДЧИКА”

[7]

2024

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

В малом жанре

Литературное наследие

Трибуна переводчика
Статьи, эссе
Переперевод
Круговая порука
О романе Габриэля
Гарсиа Маркеса
“Увидимся в августе”

БиблиофИЛ

Авторы номера

3 Джезуальдо Буфалино Qui pro quo. Роман.
Перевод с итальянского Геннадия Федорова
86 Ласло Вари Фабиан Стихи. Перевод с
венгерского и вступление Юрия Гусева
94 Джайлс Фоден Водоносный горизонт. Перевод
с английского Михаила Грачева
104 Эдмундо Пас Сольдан Семейные узы.
Перевод с испанского Екатерины Скворцовой
110 Энтони Дорр Замок иллюзий. Перевод с
английского Анастасии Даниловой
121 Томас Мидлтон Невинная девушка из
Чипсайда. Комедия. Перевод с английского Сергея
Радлова. Комментарии Владимира Макарова
201 Дмитрий Иванов Томас Мидлтон и его
комедия “Невинная девушка из Чипсайда”
222 Эдмон Арокур Стихи. Перевод с
французского и вступительная статья
Владимира Ослона
243 Александр Мелихов Финляндия: поэзия и
правда
261 Роберт Льюис Стивенсон Стихи.
Перевод с английского и вступление Наталии
Корди
272 Александр Ливергант Сон издателя, или
Три вопроса
273 Константин Львов Паломничество на
Киферу
274 Артем Серебренников Чудо, которого не
произошло
276 Александр Ливергант Памяти Марка
Гринберга
279 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
282

© “Иностранная литература”, 2024

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская
А. О. Филиппов-Чехов

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Клаудио Магрис
Андрес Неуман
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Общественный
редакционный совет:

К. Н. Атарова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
А. В. Гладощук
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Джезуальдо Буфалино
[ 3 ]
ИЛ 7/2024

Qui pro quo
Роман
Перевод с итальянского Геннадия Федорова

Действующие лица
Медардо Аквила — издатель
Чиприана Маймоне — его жена
Эстер Скампоррино, она же Агата Сотби — его секретарша,
рассказчица
Гиго Маймоне — его шурин и компаньон
Аполлоний Бельмондо — адвокат
Матильде Гарро — его жена
Лиетта — дочь Матильде от первого брака
Лидия Ориоли — директор издательства
Джанни (Джакомо?) Ориоли — сын Лидии
Амос Содду — скульптор и художник
Дафна Дюваль — гравер и художница
Дон Джулиано Нистико — поп-расстрига, писатель
Массимилиано Курро — комиссар полиции
Хайле Салассие — цветной слуга
Казабене — капрал карабинеров
Эсхил — бюст
Несветящийся телохранитель Криадос, журналисты,
фоторепортеры, любопытствующие
© 1991 Gruppo Editoriale Fabbri, Bompiani, Sonzogno, Etas S.p.A.
© Геннадий Федоров. Перевод, 2024

I. Морской пейзаж с фигурами
[ 4 ]
ИЛ 7/2024

И

ДЕЯ о том, что ход истории может зависеть от формы
носа, высказанная Паскалем, обычно заставляет историков морщить нос. Они заблуждаются. Но, в отличие
от них, меня очень мало волнуют Судьбы Мира, а моя собственная судьба сложилась бы совсем иначе, если бы банальная
неотложность — кариес малого коренного зуба — однажды утром не привела меня в приемную доктора Кончапелли. Там, угнетенная мучительным ожиданием, я попыталась отвлечься
объявлениями в “Мессаджеро”, и мне приглянулась вакансия
секретаря в издательстве “Медардо Аквила и компаньоны”,
что на виа Клеопатра, 16, Рим.
Скажем сразу, у меня диплом с отличием факультета искусств, музыки и зрелищ, я знаю толк в кино и театре, в джазе и
классической музыке, в семиологии... Я (полагаю) умна, проворна, у меня хорошо подвешен язык, и я не лишена чувства юмора.
Красотой не блещу. Скажу точнее, если вам угодно: я страшная,
страшненькая, страшновата. Кроме того, пользуюсь репутацией
женщины фригидной, что может быть козырной картой для соискательницы, если шеф женат, а приемом на работу ведает его
супруга. Так что через несколько часов меня приняли, а через
несколько месяцев я обрела постоянное место работы и обязательный отпуск с блокнотом и шариковой ручкой в руках в легендарной приморской резиденции босса, то есть на вилле, а
точнее на виллах, известных в Венеции под названием “Недовольные”.
Рвение в работе прямо стахановское, если угодно. Повод
побеспокоиться для профсоюза. А также счастливая оказия
для тридцативосьмилетней одиночки (ни кола ни двора), смирившейся с пустой тратой времени между менструациями и несчастной неделей отдыха в августе в кишащем курортниками
пансиончике на Адриатике, в вечном сомнении: а нужно ли и
надолго ли выставлять свою бледную кожу под солнечные ожоги и пренебрежительные взгляды молодых людей...
Но в этот раз никаких сомнений: с гримасой робкой зависти я оглядывала из-под зонта гостий, в большинстве своем до
обидного привлекательных, проходивших мимо меня к морю
с флегматичностью циркового зверья. И еще плотнее запахивала халат, прячась в нем, как в сторожевой будке, и противопоставляя осмотрительное безразличие их безжалостным топлесс.
А что еще делать в таких обстоятельствах существу подчиненному и пришлому? Не говоря уже о том, что в графе неудач
моей личной книги учета стоял ноль на фоне множества удач:

[ 5 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

отпуск, как говорят сегодня, по первому разряду; приличная и
хорошо оплачиваемая работа в постоянном тесном общении
с шефом; возможность таять в улыбке при виде его расшитого
черными драконами малайского халата, гавайских рубашек,
калифорнийских шорт; упрямая надежда однажды излить на
страницы моего блокнота роман (предварительное название
“Qui pro quo”) об анаморфозах и метаморфозах, который я
вынашивала годами в своем патронташе, надеясь однажды зарядить ружье и выпалить... Да, все так, я пишу, причем пишу
детективные романы. Пока они все не изданы и обречены пылиться, кроме того, что сейчас у вас перед глазами; я в нем рассказчица и значусь под псевдонимом, которым меня окрестили коллеги по редакции при первом же знакомстве: даже не
знаю, чего в этой кличке больше — их злорадства или моей
гордости. Хотя здесь, на вилле “Недовольная”, меня несколько шокировали элегантные заглавные литеры АГАТА вместо
ласкательного Агатушка всякий раз, когда кто-то подзывал меня узнать телефонный номер, расписание поездов или найти
в видеотеке старую пленку... Без слов ясно, что мужчины (женщины не снисходили: они меня даже не замечали) не пытались со мной сблизиться, поскольку я свалилась в это столетие
по воле слепого случая и твердо следую правилу не сворачивать с тропы моего сословия...
А вот к самому этому месту и времени года я была куда более расположена. После разбора почты и выполнения прочих поручений у меня оставалась куча времени на скалы, волны, птиц, облака и ветер. Мне никогда не надоедало
любоваться виллами, этим решительным смешением по крайней мере трех стилей: магрибского, каприйского и стиля “дома над водопадом” с вкраплениями южного подобия неоклассики... Живописное нагромождение строений, беззаконно
разраставшееся по казенному, усеянному обрывистыми скалами побережью по воле денежных успехов и изменчивых
вкусов издателя.
Так просто вилла превратилась в виллы, а затем едва ли не
в виллоселение, по многократному и бессистемному их расползанию. Таким манером на окраинах появляются целые
кварталы, обособленные, но не имеющие ни скелета, ни мышечной массы настоящего города.
Как ни назови это место — вилла, виллы или виллоселение, — оно впервые явилось моему взору с борта частного вертолета, доставившего меня сюда: “Недовольные” экспонировали свою живописность сардонически нечистого рисунка.
— Они похожи на меня, — заметил Аквила с пилотского
кресла, не оборачиваясь, и мне вспомнился подслушанный

[ 6 ]
ИЛ 7/2024

недавно на Франкфуртской ярмарке шепоток, будто по желанию заказчика этот агломерат строений воспроизводит черты его лица: вертолетная площадка — лоб и плешивую тыкву;
два бассейна миндалевидной формы — монголоидные глаза;
освещенные лоскуты вечнозеленой листвы — ореолы проплешин во мраке эспаньолки; череда коттеджей с их неоспоримой белизной — оскал зубов в привычной ухмылке...
Да, пришлось поднапрячься, что есть, то есть, однако в
итоге из разбросанных фрагментов мне удалось скомпоновать фоторобот гуманоида, некий огромный лунный череп,
отнюдь не внушающую спокойствия маску. Так сплетники из
Франкфурта были правы? Местная архитектура действительно стремится быть персональным откровением и потехой? И
кто знает, искренна она или лжива, направлена на добро или
на зло... Слишком большое усилие для моих диоптрий, несмотря на помощь морского бинокля, поэтому поиск подтверждений я отложила на потом. Не представляя, насколько
раньше этого “потом” скандал, кровь и — особенно — экстравагантность ворвутся в это селение...
А тем временем я оглядывала окрестности. Взору открылся
возвышающийся на скалистых буграх ряд виллочек, соединенных несколькими мостиками; от каждой с целью защиты от раскаленного песка особо чувствительных ножек спускались
вплоть до выхода на берег ступени из серого бетона. Чуть в стороне от лестниц — отдельное строение, мое жилище: изначально врытое в отроги холма помещение функционировало как
“комната сирокко”, а позже было переделано в жилище для одиночки и идеальный наблюдательный пункт. Настоящая сторожка соглядатая, как я сразу отметила для себя: на полпути между рощицей алеппских сосен, освященных утренним чтением
босса, и верхней видовой площадкой. Последняя представляла
собой отвесно нависающую над садом-рощей, окруженную балюстрадой площадку в форме подковы, украшенную семью
бюстами великих мыслителей древней Греции, судя по выбитым греческими угловатыми буквами именам: Клеобула, Питтака, Бианта, Эсхила, Мисона, Хилона и Солона...
Отсюда взор охватывал морские и небесные дали и несколько жилых строений, каждое из которых имело свое особое искривление: косые стены, ложные или асимметричные двери,
безжалостно косоглазые окна, которые выходили на прекраснейшую панораму в мире, и только этот фон мог подойти архитектору для внедрения в него таких косо и наклонно оформленных сооружений. Таких строений, одинаковых по содержанию
и разных по стилю, было шесть, по два на каждый бугор, все
приземистой постройки, за исключением двухэтажного здания

[ 7 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

с изолированными этажами, точно предоставляющими свободу
действий каждому из четы Аквила... Намного больше было служебных построек и мест для отдыха, рассыпанных по участку
почти до самого шоссе и слабо защищенных от городского шума
изгородью из карликовых пальм. Будучи ярким примером
последствий необузданной фантазии, почти все постройки
лишались своей изначальной функции и возвышались в самых
невообразимых местах: склад навигационного оборудования,
превращенный в помещение для отдыха после купания; холодильная камера, когда-то возведенная в поддержку местной рыболовной активности и затратно содержавшаяся в рабочем состоянии для хранения запасов провизии на пропитание
сообщества; возведенная по обету часовня, позже низведенная
до прачечной; предназначенная для развлечений и игр современная беседка, превратившаяся в столовую; наконец, большой
солярий, косо пристроенный к бельведеру, как будто специально чтобы закрыть обзор на семь бюстов и туманный горизонт за
ними. Что же касается двух бассейнов, украшенных мозаикой в
стиле Виллы дель Казале позднего Рима, с девицами в бикини и
чешуйчатыми монстрами, то они располагались в лесу, и добираться до них было так сложно, что ими почти не пользовались.
Подводя итоги: этого оказалось достаточно, чтобы убедить
публику в наличии виллоселения-автопортрета (после происшествия это стало общим местом, из которого пресса выжала
все доступные соки). И не только потому, что издателю явно
захотелось создать виллы по своему образу и подобию, что было самой простой из его задумок, но и потому, что он позволил
этому месту стать едва ли не собственным воплощением: таким
же манером в пятнах на стенах или очертаниях облаков усматривают дьявольское зло или божественную благодать...
К этому мне нечего добавить, разве только то, что даже сегодня, когда я пишу эти строки, а мои ум и чувства успели успокоиться, меня продолжает трогать воспоминание о тех террасах и
территориях, чудных галереях и мостиках, стенах из грубого туфа, кровлях из водонепроницаемой глины, тропинках, которые
должны бы вести к конкретной цели, а приводят к песку... не
прекращает поражать эксцентричность этой резиденции, которая, как некоторые композиции для одноруких пианистов, была
специально лишена по меньшей мере половины своих возможных применений, но, несмотря на свою ущербность, превратилась в огромный улей или скопление ульев со множеством пчеломаток, пчелобатек, трутней и грациозных пчелок... пастбище
из тысячи и одной ночи для энтомолога человеческих нравов,
нижеподписавшейся Эстер Скампоррино по прозвищу Агата
Сотби; ненасытной в страстном изучении индивидуумов, начи-

[ 8 ]
ИЛ 7/2024

ная с самого верха — с пары Медардо и Чиприаны, затем постепенно нисходя до свиты гостей и заканчивая рядовой прислугой
и персоналом мелкого калибра...
Что касается владельцев, то здесь пока достаточно намека:
их брак еще держался... на бельевой прищепке. Супруга, женщина бесноватая, со злыми глазами — о них шептались в городских салонах и во время укладки у парикмахера Гаэтано; в пиковые любовные моменты она вопила так, будто ее убивают, так
что патрули ночных полицейских поднимались по тревоге... и
он, очаровательный фигляр полемического склада и коварного
напыщенного ума, готовый продаться за аплодисменты. Человек, нуждающийся в публике и любящий вызовы. Однако неутомимый упрямец в работе (одна из его фраз: “У меня никогда не
найдется пяти свободных минут на то, чтобы умереть”). Не случайно даже в разгар отпуска он предписывал мне прилежно ассистировать ему в общении с кучей томных дам и джентльменов, отстраненных от него кто подальше, кто поближе, памятуя
об обидах давних и недавних. Прикинувшись глупышкой в контактных линзах, я быстро выделяла среди них самых полезных
для справок в той или иной области людей, или — по мере сил
и воле обстоятельств — вынюхивала их тайные недовольства.
Аполлоний Бельмондо, адвокат за пятьдесят, с красивыми
чертами лица и любезной речью. До такой степени любезной,
что у слушателей создавалось впечатление, будто их водят за
нос. Так бывает, когда фотограф просит тебя сказать “Сыр!”
или врач закрепляет на руке тонометр, и ты понимаешь, что
его болтовня о дожде и хорошей погоде — всего лишь предлог,
дабы ласковым враньем снять лишнее напряжение.
Его жена Матильде (в девичестве Гарро; именно так он ее
звал, бог знает почему) — женщина удивительной красоты, по
мнению некоторых — невероятной. Перламутровая молчаливая богиня, казалось, неуязвимая для посяганий солнца на ее
кожу, она с величественной тоской выгуливала паросский
мрамор своих телес под летним зноем.
Не меньшей красоты Лиетта, ее дочь от первого брака, в
отличие от матери, была темна кожей и неспокойна нравом.
Приехавшая к нам из ссылки неизвестно в какую терапевтическую общину, где ее организм облегчали от токсинов, она
проводила весь день у телефона, оповещая все стороны света, где имелись друзья (а их у нее было в избытке любой расы
и цвета кожи), о своем сожалении и едва ли не угрызениях совести по поводу излечения. Насколько можно было заметить,
из последствий болезни осталось только одно: мания движения, не оставлявшая ее в покое ни на минуту, заставлявшая то
лазить по деревьям, то бесноваться под звуки радиоприемни-

1. “Новейшие” (“Novissimi”) — в католической доктрине — последние события земной жизни человека: смерть, Страшный суд, ад и рай. “Патрология”
Миня — многотомный труд о жизни и творчестве отцов церкви. (Здесь и
далее — прим. перев.)

[ 9 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

ка с наушниками, то бегать босиком взад-вперед до потери
пульса по влажной кромке пляжа...
Неотделим от девушки по гуманитарным и чрезвычайно гуманным соображениям был Джулиано Нистико, теософ и святоша, звезда частной телесети и автор бестселлера о ипохондрическом чувстве, называемом также акедией, в монастырях
Средневековья. Приглашенный издателем, предполагаемо, чтобы вырвать у него еще один контракт. Почти всегда в поповском
одеянии, что позволяло благосклонно полагать, что он человек
церковный (хотя повсеместно поговаривали, что он всего лишь
отчисленный из семинарии семинарист). Образованный и говорливый, сильный и пугливый, его коньком — я краснею при
упоминании о нем — было выставлять себя на публичные, неудержимые и немотивированные эрекции. В исправлении такой импульсивной возбудимости не помогал ледяной душ, а для
сокрытия этой очевидности не хватало и фиговых листов крупных периодических изданий. Все к этому быстро привыкли,
только я одна настойчиво отводила от него взгляд, тогда как он
в своей черной шелковой сутане, отчаявшись, ударялся в цитирование “Новейших” или “Патрологии” Миня1...
Джулиано и синьорина Лиетта — один из самых двусмысленных дуэтов, какие могут случиться, откуда с великой стремительностью вытекали взаимные терзания душ и плоти.
Еще одна пара, тоже не оформленная браком, состояла из
скульптора Амоса Содду и гравировщицы Дафны Дюваль.
Амос — высокий плотный сардинец, крепкий в кости; Дафна — тонкая, как тростинка, малокровная уроженка Женевы:
трудно вообразить, как она выживала при попадании в любовные объятия такого циклопа. Который, между прочим,
своими огромными руками высекал подвижные легкие фигурки убогой малости, трепещущие на ветру, как перышки,
локоны или стрекозы, тогда как его эфемерная подруга погружала в пластину резец с рвением ножевой убийцы... За неимением на виллах удобной по городским меркам студии, в
свободное от поисков натуры для этюдов время пара баловалась живописью, орудуя на досуге огромными флейцами по
прибитым к стене простыням, после чего приглашала прохожих на внушительную зимнюю экспозицию под названием
“Плащаницы”...

[ 10 ]
ИЛ 7/2024

Далее следовал компаньон босса и его шурин по имени Гиго,
помимо Чиприаны, единственный из ныне здравствующих членов знатной семьи. Вы припоминаете профиль Джона Барримора в “Гранд-отеле”1? Любопытно, что профиль Гиго повторял
очертания актера, несмотря на несколько карикатурных извилин. Извилистой была и душа Гиго, при одном появлении которого начинало попахивать подлой мерзостью. Каждое его слово ранило, каждое его молчание отравляло (“тофанова водица”2 — так
звали его на предприятии). Так что никого не удивило, и об этом
болтали во всех коридорах издательства, намерение Медардо не
мытьем так катаньем скупить на бирже его акции и таким образом
отделаться от него. Хотя всех удивило, и серьезно, что он оказался приглашенным в виллоселение.
В завершение парада не хватает молодой матери. Она и вышеупомянутый Гиго — единственные, кого я знала раньше: имела с
ними дело в редакционных кругах. Оттуда же я вынесла впечатление, что эта женщина высокомерная гадюка. Она, Лидия Ориоли, национального значения знаток полицейской литературы, с
тех пор как защитила диплом на тему “Хронос и топос у второстепенных полицейских писателей Англии тридцатых годов”. Ныне
директор издательства “Кот и канарейка”, а в это досужее время —
небезутешная вдова умершего в тюрьме депутата. О ее сыне — не
помню, то ли Джакомо, то ли Джанни, — не могу сказать ничего,
разве только то, что на его безбородом подбородке больше прыщей, чем на мне — веснушек, и что он пахнет лакрицей...
Вот и все игроки этой партии. И, как мне показалось, игра
здесь велась согласно правилам, церемониалам и расписанию: купание, или солнечные ванны, или лодочные прогулки на исходе
утра; завтрак по возвращении, в основном попарно: каждая пара
в своей виллочке; ужин общий. На вечер самый широкий выбор.
Кто погружался в приятности сиесты, кто в сведение карточных
счетов — в бесконечные партии канасты на террасе в замогильной тишине и кабацком накале страстей, в то время как под деревьями начинались шахматные баталии между Аполлонием и
Медардо. Последний, как более опытный, безусловно выигрывал
с более чем высокомерным гандикапом, играя вслепую (“Почти
как Господь Бог”, — злобно комментировал Аполлоний).
Отдельный случай — Лиетта с ее пешими нарезаниями
кругов вокруг беседки наподобие бега белки в колесе: одинокое и бессмысленное хождение перед стоявшим рядом по1. Голливудский оскароносный фильм 1932 г.
2. “Тофанова водица” — сильный яд, названный по имени изобретательницы Тофании ди Адамо из Палермо, продавался и широко использовался в
конце XVII — начале XVIII вв.

пом, наблюдавшим за ней и время от времени подбегавшим
вытереть ей пот большим носовым платком, как это делают
тренеры чемпионов у края дорожки.
P. S. Забыла о прислуге. Все цветные: три женщины и двое
мужчин. Статисты, из которых лишь один заслуживает крещения: слуга на все случаи жизни, африканец с непроизносимым
именем, которого с общего согласия все звали Негус Негести
или даже Хайле Салассие... Ах да, о безымянном телохранителе
издателя я забыла по понятной причине: я его почти не видела.
Заподозрив — то было общее мнение, — что он излишне поглядывал на жену босса, а она на него — еще чаще, Метардо немедля отправил телохранителя в город.

[ 11 ]
ИЛ 7/2024

В зависимости от сезона Медардо Аквила имел вид татарского
воина или танцующего циркового медведя. В холода он ежеутренне появлялся в издательстве в балаклаве, шарфе, тренче и
теплых сапогах; столь монументальная варварская фигура с порога наводила смертельный ужас на ожидающих ходатаев... Летом же, поскольку ему сильно нравилось обнажаться и значительно меньше — бронзоветь, он являл под сводами тента свои
грубые приземистые телеса, обильно покрытые светящимися
завитками преждевременно поседевшей растительности. Я тоже ютилась в тени, и такого общения хватало бы для нашего
единения в летний полдень, если бы наши встречи не начинались ни свет ни заря, а именно неизменно в семь. Мы оба поднимались к этому часу, в какое бы время ни легли спать накануне. Включая отпуск (одно название), и хотя в последние месяцы
у моего работодателя наблюдались явные нелады со здоровьем,
он требовал от меня придерживаться обычного рабочего распорядка. Разумеется, это не то чтобы огорчало меня. Мне даже
нравилось в утренней прохладе, когда большинство еще летаргически нежилось в постели, выходить из моего врезанного в
склон жилища, дабы в несколько шагов подойти к наружной лестнице, на секунду засомневаться, подняться ли на террасу ротонды в общество великих умников в виде бюстов и насладиться видами или сразу быстренько сбежать в рощицу, где, без
сомнения, на своем троне уже ждал нетерпеливый издатель, готовый составлять документы, выдавать поручения и диктовать.
В любом случае какой же вкусный терпкий запах морской соли
пощипывал ноздри, какой необъятный единосущный горизонт
неба и моря распахивался перед моими глазами! Из осторожности и суеверия я не осмеливалась признаться, однако перед той

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

II. Танец медведя

[ 12 ]
ИЛ 7/2024

палитрой светло-зеленого, изумрудного и едва прихваченного
легкой сединой голубого я чувствовала себя счастливой и, возможно, была счастлива на самом деле. Не зря с тех пор, когда
меня спрашивают, каков цвет счастья, я всегда отвечаю: голубой и белый. Голубой — только что упомянутый, плюс белый
цвет “Недовольных” вилл, не менее величественный, чем тот
голубой. И действительно, все виллы, включая все, что на них
находилось, и даже обитателей, светились белым; белизной были окрашены не только стены и обрамления дверей и окон, но
и стволы деревьев с средины и до низа; колониальный лен покрывал, которые гостеприимный хозяин настойчиво предлагал на ночь сотрапезникам; снежно-белыми были и купальные
полотенца, в которые закутывались дамы для просушки волос
перед тем, как упасть в песок на манер ищущих отдохновения
привидений...
Все это происходило, когда солнце окончательно вставало, а
я уже какое-то время была на ногах. Для меня мир ежедневно открывался с первыми запахами рассвета; так было и в тот день,
четырнадцатого августа, в день начала этой истории.
Предшествующий кануну Феррагосто день прошел в весьма
утомительной праздности. Я провела его на катамаране в открытом море вместе со всеми гостями вилл, занятыми рыбалкой и купанием. При редком отсутствии босса, который впервые предпочел спокойно провести время на виллах, позволив мне
присоединиться к компании. Согласно статусу подчиненной я
послушалась, но не без внутреннего сопротивления и боязни,
что придется пострадать, с одной стороны, от самонадеянной
снисходительности мужчин, с другой — от всегдашнего кривляния женщин. Так и вышло, но это не помешало мне насладиться
двойным зрелищем природы и человеческого стада, пасущегося
на ограниченной территории, где лучшие и худшие черты характера видны без купюр. Это развлекло, но и утомило меня. По возвращении, ночью мне приснился тяжелый сон, из которого я вышла наутро в хорошем настроении и с желанием принарядиться.
Уместно ли признаться, что мне, глядящейся в зеркало перед выходом, впервые понравилось мое отражение? На мне был наряд
из цветастого индийского газа, на ногах — золоченые купленные
на весенней распродаже босоножки, какие сейчас уже не носят;
тканевый уплотнитель симулировал на груди две многообещающие выпуклости; губы отмечал росчерк помады, четкий и достаточный, чтобы скрыть их непривлекательную тонкость...
Именно в тот момент зазвонил телефон (портативный аппарат, подаренный Медардо, чтобы ему было проще меня находить).
— Алло, — протянула я, как обычно делают в фильмах.

[ 13 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

— Тебя плохо слышно, — произнес хозяйский голос, — подойди поближе к базе.
Я послушалась и отошла в угол комнаты.
— Раз, два, три, как слышно? — произнесла я.
Было забавно изображать ведущую, однако Медардо тотчас же перебил меня.
— Теперь лучше. Немедленно спустись в лес, мне нужно
переговорить с тобой.
Бросив еще один контрольный взгляд в зеркало, довольная
собой, я поспешила к леску, поляну на окраине которого издатель выбрал для своего прибежища и назвал “кабинетом”, тогда
как для всех нас то был “тронный зал” из-за приставленного к
стене ротонды внушительного кресла, с которого он и правил.
По дороге (и как его угораздило встать в такую рань?) я
встретила Гиго Маймоне.
— Эй! — окликнул он меня, смирившуюся с его несдержанными едкостями. Он на самом деле (повторюсь) от природы был
зол, и получал удовольствие, преследуя тех, кто меньше огрызается. Например, Амоса, чьи миниатюрные работы, такие покорные ветру, он называл оскорблением и отрицанием стабильности мироздания и сам возгорался от такого претенциозного
заявления, хоть и недостаточного для понижения самомнения
скульптора. Лучше у него получалось с доном Джулиано, излюбленной мишенью: Гиго доставляло наслаждение сравнивать того с защитниками Святой Гробницы, сонными охранниками
ныне уже порожней клетки...
В такие моменты на скулах прелата появлялась прельстительная багровость, тогда как стоявшая рядом Лиетта откровенно выходила из себя. Все это еще больше веселило синьора
Гиго... Но не такими понятными были отношения с шурином,
его компаньоном и хозяином дома. По словам Гиго, между ними было badmen’s agreement — соглашение плохих парней,
или договор между канальями, в котором имели место и обоюдный время от времени затухавший шантаж, и банковские
недоимки, и двойная бухгалтерия, и срочные ипотеки, будто
черти, способные добраться до любого даже сквозь трещины в
стенах... Все это сообщалось посредством незаметных сигналов, усеченных фраз, туманных намеков, околичностей и игры
слов, которые временами удивляли меня, зачарованно следившую за извивами тех великолепных арабесок.
Так обстояли дела, а между тем я добралась до босса и подошла к нему, испытывая некую тревогу и, несомненно, не
ожидая, что на мое запинающееся “Добрый день” последует
безобидное “Добрый, Эстер” (обратите внимание: Эстер, а
не Агатушка), обескураживающее и успокаивающее.

[ 14 ]
ИЛ 7/2024

Тогда я несколько более поспешно, чем обычно, прилетела на свидание с моим величавым чародеем, тем временем задаваясь вопросом — одна мысль влечет другую, — как я к тому
времени все еще не влюбилась в него. Поскольку, по моему
разумению, он отличался качествами, которые я больше всего ценю в мужчине: великодушием, театральностью и иронией... С кисло-сладкой добавкой капельки заносчивости...
— Оставь блокнот, — сказал он, едва увидев меня. — Диктовать нечего, сегодня утром мы закрываем лавочку. Все на яхту и в море, хоть раз хочу выйти в плавание и я...
Ладно, но вызвать меня в такой спешке, чтобы сообщить
это... да еще и лично... Разве недостаточно телефона?
Я украдкой полоснула его взглядом. В лучах утреннего
солнца издатель показался мне более уставшим и задумчивым, чем обычно. Даже голос срывался на выдающие печаль
тона.
— А еще хотел предупредить тебя, — после паузы добавил
он. — Скоро здесь произойдут серьезные события. Я бы хотел, чтобы ты держалась от них подальше, ты не должна пострадать... А пока на всякий случай держи чек. Это твоя зарплата за двенадцать как бы сверхурочных месяцев... В виде
компенсации...
— Но за что? — смущенно пробормотала я. — За что?
— Скажем, в возмещение твоей преданности в настоящем и
будущем, — уклончиво ответил он и улыбнулся. Затем встал с
трона, приблизился ко мне, наклонился к уху, хотя в окрестностях не было ни души, и, прежде чем уйти, шепнул мне: — Найди себе мужчину. Одиночество не есть хорошо. Вот я во избежание одиночества был вынужден раздвоиться и выносить
вечную гражданскую войну между двумя своими половинами...
Ну и фраза, черт побери! В самом деле, одна из тех фраз,
какие перед важным приемом он обычно набрасывал карандашом на манжете... Странно, что он так расщедрился в разговоре с простой секретаршей. Да еще и в сочетании с той загадочной болтовней...
В ступоре я села на большой камень, который, казалось,
пришелся как раз кстати. Злополучный камень, которого я
раньше даже не замечала, а лучше бы и в этот раз не заметила. С него еще не сошла ночная роса, на нее налипли всевозможные соломинки. Каково же было женское огорчение, когда, собираясь на прогулку на яхте, я заметила, что все мои
ягодицы (а я точно не Венера Каллипига — прекраснозадая)
усыпаны соломинками, как карнавальным конфетти. Короче
говоря, на посадку я прибежала последней, когда раздосадованный коллектив уже был готов отчалить без меня...

1. Ежегодный фестиваль мистических кинофильмов в итальянском городе
Каттолика.

[ 15 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

Море и солнце примирили нас. Яхта зыбко, как колыбель,
покачивалась на поверхности живописнейших волн в радующем сиянии солнца, которое мы впитывали, прикрыв глаза; в
ловушку истомы попадал каждый, кто свешивал за борт руку,
разрезая ею путаные струи воды. Мы плыли бы так до самой высадки, если бы Лидия Ориоли с ее вечной беззастенчивостью не
прервала молчание, самозабвенно высказав свое мнение о последнем “Мистфесте”1 и о природе криминальных тайн. Чтобы
заставить ее замолчать, Аквила из-под спасавшего его от палящих лучей мексиканского сомбреро выдал одну из своих обычных импровизаций, которую я прослушала с каменным лицом,
изо всех сил стараясь сохранять спокойствие на лице. Меня сводят с ума речи не прямые, как полет стрелы, а крученые и путаные, спиралевидными путями достигающие бесполезного центра лабиринта.
Так было и в тот раз, вот только в конце нас ждала неожиданность, которая, как станет ясно вскоре, и перевернула все
с ног на голову.
— Я издатель, — начал Аквила, — мне не хочется совать нос в
дела специалистов, однако я верю в бессмертие литературных
жанров. Я слишком часто видел, как их выставляли за дверь и как
они вновь влезали через окно... Вместе с тем я считаю, что все
жанры можно свести к единой схеме, одному жанру — загадки.
— Все? — вежливо усомнилась Дафна Дюваль.
— Да, все, — ответил Медардо. — По моему мнению, нет ситуации, воображаемой или реальной, которая не укладывалась бы в эту парадигму
— Даже сказка про Золушку? — не успокаивалась Дафна,
разводя тощие руки в стороны. — И даже война роз?
— Даже моя жизнь? — тихо подала голос Лиетта.
— Да, именно, — гнул свое издатель. — Рано или поздно обнаружится явная точка пересечения. Реальность состоит в том,
что с пещерных времен человек оказывается перед решением
своих насущных проблем выживания: от дел соития до охоты;
актером в пьесе на три действия, первое из которых включает
тревогу, второе — схватку и последнее — удовлетворение. Та же
диалектика неизвестности, напряжения и разгадки, которая,
по моему мнению, составляет суть детективного романа...
В тот момент наше внимание привлекла чайка: она села на
крышу каюты и выкрикнула что-то вроде приглашения. Никто не отозвался, и она, разочарованная, улетела.

[ 16 ]
ИЛ 7/2024

— Так вот почему, — вступила Лидия Ориоли, — греческая
трагедия начинается кризисом, а заканчивается примирением.
— Как и Эмпедокл в своей работе “О природе”, — робко
вставила я, однако Гиго с улыбкой до ушей перебил меня:
— Как и я, при всей моей малости. Когда по утрам борюсь
с завязыванием шнурков на ботинках и узла на галстуке, тоже
стремлюсь, чтобы все противоречия свелись к счастливому
концу.
— Шнурки, узлы, — передразнивал с кормы Бельмондо. —
Говорит, будто речь о рукопашной с вышибалами...
Однако издатель прервал его:
— Ты льешь воду на мою мельницу. Мне нравится, что тебе тоже приходится сводить счеты с тысячами тревожных неудовлетворенностей, чтобы удовлетворить себя. Это как голод, рождаемый от состояния чрезмерной пустоты, как
страсть, рождаемая от состояния чрезмерной полноты...
Настала очередь Амоса вмешаться:
— Но так ли это? — усомнился он. — Верно ли, что все в
природе силится обратить войну в мир, перейти от неравенства к равенству? Или, скорее, верно обратное? Принцип энтропии...
— Ради бога, давайте не усложнять, — подала голос Дафна. — Какое это имеет отношение к детективу?
Но Медардо был не из тех, кто поджимает хвост.
— Я говорю о том, что вижу и понимаю. Созидание — это
уравнение с миллионами неизвестных, решением которого
мы забавляемся до тех пор, пока ластик, пройдя над нами, не
стирает все. А среди неизвестных — смерть, мать всех неизвестных, загоняющая в тупик больше всех. Особенно смерть
насильственная, автор которой неизвестен... Разве не главный из наших инстинктов — желание вывести ее из произвола тайны, дабы вернуться в русло привычной логики, восстановить свое мироздание?
Он на секунду задумался.
— Разумеется, временно. Разум всегда побеждает в мелких
стычках, но никогда не выигрывает важных сражений.
На этих словах я наивно захлопала в ладоши. Но тут вмешалась Лидия Ориоли:
— Я ошибаюсь или, внеся этот диалектический момент в
политику, мы получаем то, что называют реставрацией? Выходит, детективные романы из правых?
— И то, что называют революцией, тоже. Ведь ею, в первую очередь, движет мечта о смене хаоса на порядок, о превращении несправедливости в равенство. А полицейское расследование, хоть и более скромно, но не более и не менее чем

1. Сыщик Рультабийль — герой детективных романов Г. Леру (1868—1927).

[ 17 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

медицинская или религиозная практика, оно тяготеет к предотвращению страдания, удостоверяя его или, если это невозможно, фальсифицируя его...
Все это он рассказал сам себе: никто не слушал. Мы все
глазели на Лиетту, которая, дабы бежать от тоскливых заумных речей, вот уже несколько минут как ускользнула в воду и,
не добившись нашего внимания, начала кричать, чтобы ее
подняли на борт. Вернувшись на яхту, мокрая и обнаженная,
она улеглась у ног Нистико, который не без неловкости укрыл ее двумя листами газеты “Коррьере делла Сера”, а затем,
чтобы отвлечь нас от этой сцены и от себя самого, произнес:
— Медардо говорит pro domo sua — в пользу дома своего, где
domus означает издательство, которое специализируется на
детективах и нуждается в их сбыте.
Издатель в ответ рассмеялся, мы так и не поняли, чему
именно. Ему вдруг понадобилось протереть губы и нос платком, как будто он не смеялся, а только что чихнул.
— Не в пользу дома, а против него! — воскликнул он, рассыпая вокруг взгляды веселого помешанного. — Объяснюсь: сегодня детективный роман не выполняет свойственной ему ранее
миссии, средней между гражданской и терапевтической. Сегодня сыщик уже не представляет собой Длинную Руку Господа,
Глаза на Лбу Его. Сегодня он полон мыслей туманных, летучих,
как твои, дорогой Амос, скульптуры; невротичных, как твои,
почитаемый Джулиано, монахи. Не говоря уже о том отягчающем обстоятельстве, что ему приходится ввязываться в драки.
Коме того, он слишком много ходит, у него потеют ноги...
— О, знакомая песня. Он не выносит Марлоу, — подтолкнув меня под локоть, заметила Лидия Ориоли, но недостаточно тихо, чтобы остальные не услышали.
Ощутив поддержку, я осмелела:
— Постойте, постойте. Может, он имел в виду...
— Да, я имею в виду Марлоу, — перебил Аквила, — хотя
этим не собираюсь признать правоту худшей из двух Агат...
Он взглянул на меня с неожиданной улыбкой и добавил:
— Марлоу — несчастный забияка; Пуаро и Шерлок — два
шарлатана. Ни с одним из троих я не хотел бы оказаться в одном лифте ночью при отключении электричества. Мои герои — это Задиг, Дюпен, Рультабийль1... Правда, я подозрительно смотрю на Кристи с тех пор, как одноименная
аукционная фирма всучила мне комод стиля Второй империи
как вещь в стиле Регентства...

[ 18 ]
ИЛ 7/2024

— Посмотри на этого красавца, — пробормотала мне Лидия, тогда как я наконец поняла, почему все в редакции звали
меня Сотби. — Он душу отдаст за удачную игру слов. На самом
деле он никогда не посещал антикварные лавки. А коллекционирует только офорты Велли и темперы Гуччоне.
Медардо продолжал:
— Я уже не говорю о том, что в своих романах старушенция
постоянно ухищряется создавать ситуацию, когда множество людей желает смерти одному человеку, что очень редко случается в
жизни; так же редко бывает (если вообще бывает), чтобы обвиняемые помнили свои действия в момент убийства, не ошибаясь
ни на секунду; тогда как ни я, ни вы не сможем ничего сказать, например, ни о длительности, ни о меню вчерашнего ужина... Что
уж говорить про смехотворные оправдания такой хорошей памяти типа: только что послышался гудок ночного поезда из Брайтона... по телевизору шел сериал, который начинается в девять
часов двадцать две минуты... в тот момент постучал молочник, а
он, как все знают, пунктуальнее полуденной пушки... Ха!
— Кстати, уже давно перевалило за полдень, а здесь нас
кормят одними баснями.
Чиприана даже в море не забывала, что она хозяйка дома.
Она подала знак Хайле, Негус сунул руку в мешок со съестными
припасами и, слегка покачиваясь, пошел раздавать свертки и
напитки. В разговоре возникла пауза, и Бельмондо воспользовался ею:
— Держу пари, что на грани жизни и смерти каждый из нас
сможет восстановить в памяти мельчайшие подробности...
Бормотание полных ртов признало его правоту.
— Держу пари, что нет! — ответил издатель. — Вот бы мы
посмеялись, если бы назавтра нам пришлось рассказывать о
том, что мы делали сегодня. — Похоже, эта мысль ему понравилась. — А эту игру стоило бы запатентовать. Она могла бы
называться “А где ты был вчера в четыре семнадцать?” или
“Содержимое мусорной корзины в качестве алиби”...
Он попросил у Салассие бумажную салфетку, карандашом
набросал на ней правила игры и назначил меня ее секретарем, кассиром и рефери.
— Любой день подходит для начала. Я призываю вас в качестве эксперимента запоминать ваши ежедневные перемещения и их время в часах и минутах...
Мы уже возвращались, тускнеющее солнце освещало тела
и лица, превращая нас в золоченых идолов. Все снова улеглись и лежали молча. И только издатель, подкатившись ко
мне сбоку, с необъяснимым упорством продолжал твердить о
правилах игры.

[ 19 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

— Завтра с утра, — прошептал он, — позаботься записывать
все, что происходит с каждым из нас: кто во что одет, чем занимается, в какое время, вплоть до минут, приходит и уходит.
В свое время этот отчет пригодится. Вот увидишь, будет весело! — сказал он, однако слова звучали фальшиво.
Лидия Ориоли встала и подсела к нам.
— Согласна, — сказала она, — но если все так, как ты говоришь, вся жизнь — это тайное обиталище за семью печатями,
в котором помещается вся литература; если, немного перефразируя прекрасного Стефана, “все в мире существует, чтобы войти в триллер”, разве не было бы целесообразно поместить собрание наших книг в Библиотеку классики, своего
рода издательскую подборку лучших детективов?
— Нет! — едва ли не прокричал Медардо, и мы сразу поняли,
что он выбрал этот момент, чтобы выдать некую эффектную
фразу: так триумфально сверкали его глаза. Даже Негус, начавший подавать освежающие напитки, замер, как черный слуга в
мультфильме о Лесной Принцессе. — Нет! — повторил Аквила. — Если каждое наше движение может стать частью расследования, то зачем придумывать что-то несуществующее? Достаточно жизни, а искусство излишне, вероятно даже вредно. В
общем, отныне и впредь я отрекаюсь от веры в искусство и закрываю свою лавочку. Последняя книга уже в печати, три главы
недавно получены из типографии “Аврал”, это будет последний
том, с тем чтобы выйти из игры на высокой ноте...
В подтверждение своих слов он принял вдохновенный вид.
— Это будет, — произнес он, — как последняя месса антипапы перед тем, как выброситься из окна Ватикана...
“Эх, — первым делом эгоистично подумала я. — И как же
теперь мой несчастный ‘Qui pro quo’, и именно сейчас, когда
я решила украдкой подсунуть роман в текущую корреспонденцию, как мать-одиночка подкладывает плод своего греха под
двери монастыря...” Но больше меня удивило раздавшееся рядом протяжное сипение Лидии Ориоли, нечто среднее между стоном и воем.
— Как так? — выпалила она, заламывая соломинку двумя
смуглыми тонкими пальцами. — У меня же подписан контракт! — Выкрикнув это, она опрокинула себе на бедро полстакана какого-то напитка. — Так не пойдет.
Гиго также поднялся с места и пробормотал:
— Вы что, не понимаете, что он блефует? Даже я ничего о
закрытии не слышал, а ведь я миноритарный акционер...
Мы уже причаливали, на общее возмущение издатель отвечал молчанием. И только когда он первым сошел по трапу
на берег, не без труда обернулся, что было верным призна-

ком усталости и снова делало его похожим на медведя-танцора, и произнес, обращаясь к остальным:
— Пари остается в силе. Как и гостеприимство, разумеется.

[ 20 ]
ИЛ 7/2024

III. Предчувствие неминуемых сейсмических
потрясений
По правде говоря, я люблю вздремнуть после еды. Однако мое
жилище не замедлило превратиться в морской порт, куда один
за другим, будто корабли, заходили с вопросами заинтересованные, знавшие, что я была и правой и левой рукой шефа. Все
требовали от меня подтверждений, а лучше опровержений, а я
в ответ выдавала только бесполезную правду, что сама не в курсе и сильно тревожусь за свое место. Все прикидывались, что
верят, и, бросив на меня ненавидящий взгляд, уходили.
Особо высокомерно настроены ко мне были обе Бельмондо, украдкой прилипавшие носами к оконным стеклам и шарившие взглядом по углам моего жилища. Я встала открыть и
сразу узрела обеих, обеспокоенно жаждущих новостей, но
прежде унюхала их новый, характерный и кровожадный, парфюм, скорее всего, напоминавший запах раздавленных клопов или гниющих кувшинок.
Обе отчаянно красивы, не отрицаю: дочка с ямочкой на подбородке и копной волос, собранных на затылке и покачивающихся, как мешок с трофеями; держащая веер на манер скипетра мать будто сошла с метопы из Селинунта. А я, хоть и мало
склонная к удовольствиям (что подтверждают разочаровывающие манипуляции, которым я предаюсь в одиночестве), питаю
к красоте — безразлично, к мужской или женской — безумную
страсть. Так что я смотрела на парочку, впервые удостоившую
меня столь близким с собой общением, с ненасытностью крестьянки, впервые оказавшейся перед городской витриной...
Однако не без удивления, что в шпионаже принимала участие и
младшая Бельмондо: мне казалось, она далека от подобного любопытства.
Задержались они ненадолго.
— А правда ли, — спросила мать, — что речь идет не только
о закрытии издательства “Кот и канарейка” и Медардо решил
покончить со всем разом? Он действительно на пороге банкротства? Не веришь же ты в басню, которую он нам рассказал утром...
— Она слишком отвратительна, чтобы быть правдой! —
воскликнула Лиетта, на этот раз достаточно адекватно для девушки, коньком которой было искажать сравнительную сте-

[ 21 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

пень в виде абсурдных трюизмов, как это нравится делать студентам: “Он слишком плешив, чтобы быть блондином”, “Он
слишком волк для ягненка” и так далее.
Что я могла ответить? Я молчала, пока разъяренная мать
не ушла. Лиетта задержалась и, похоже, тоже собиралась уходить, но быстренько вернулась и тихонько спросила, сильно
меня удивив:
— У тебя не найдется немного дури?
Затем, устав дожидаться ответа, удалилась как сомнамбула. “Черт знает что за лечение”, — подумала я про себя, но тут
почти без перерыва на пороге появился еще один визитер,
еще более неожиданный. Этот явился скорее излить душу,
чем задавать вопросы; речь о Гиго Маймоне, присмиревшем
от неприятностей. Его монолог был менее всего направлен
на облегчение моих волнений о собственном будущем.
— Первое: без моего согласия он не может ничего продавать. Второе: даже в случае продажи его мажоритарной части
я останусь в компании, имея достаточно власти, чтобы обеспечить тебе...
В кои-то веки я услышала от него что-то человечное. Но
насколько мало убедительными были его слова! И тем более
бормотание:
— Но никакая катастрофа не остановит меня.
Гиго не врал, и тому были свидетельства: нотка решительного отчаяния в голосе; мешки под глазами и щетина (он не
то плохо побрился, не то не побрился совсем), налагавшая на
щеки синеватые тени.
Речь священника была наивно холерической:
— А мои роялти? Он заморозит их? Да я убью его. Я же должен жениться, я... Да здесь все летит в тартарары...
Жениться? Ну и ну... Так значит, не такими уж самаритянскими и педагогичными были разговоры в беседке или на мысе Меццо с заблудшей Лиеттой... Заблудшей и исцелившейся,
однако, как стало ясно теперь, не совсем исцелившейся... И
если, как утверждают, Джулиано отказался от сана и повесил
облачение на гвоздь, почему же тогда он, расстрига, упорно
продолжает носить его? Разве только праздная сутана служит
ему прикрытием, как в игре в прятки... Как гасильник при тушении свеч...
Охваченная этим неблаговидным подозрением, я сказала
себе: “Стыдись, Эстерина” — и рысью бежала от этих предположений.
Уже поднимаясь по лестнице, я столкнулась с парой художников-соратников, бродивших, по их словам, в поисках
подходящего вида для этюда.

[ 22 ]
ИЛ 7/2024

Меня радовали встречи с ними, ведь они такие разные.
Меня забавляло представлять их героями комиксов: воскресными ловцами бабочек, ее — суфражисткой под ручку с сержантом Иностранного легиона; его — моряком Попаем со
своей, как ее звали-то? Олив...
Наконец-то, слава богу, мне удалось ускользнуть, чтобы побыть одной. Хотелось отдохнуть от навязчивых посетителей, а
главное — систематизировать все составляющие картины вертепа, сытой по горло созерцательницей которой я оказалась. “И
надолго теперь это?” — подумала я, озаботившись вдобавок грозящими предприятию бедами, на которые до сих пор ничто не
намекало ни в обрывках фраз, ни в копиях банковских запросов,
случайно попадавшихся мне на глаза. Ничего сомнительного: на
предприятии все шло хорошо, даже отлично. К тому же, ну
пусть я, Гиго-компаньон, Ориоли-директриса, дон Джулиано-автор имели законные основания опасаться крушения издательства, но какое до него дело остальным, чего они-то так скулили?
Ладно, время покажет, а пока я решила пройтись.
Вокруг ни души, все угнездились высиживать новости. Я
шла по дорожкам и тропам, путям сообщения между наполнявшими резиденцию второстепенными персонажами, шла большую часть времени спиной к морю, но иногда останавливалась
полюбоваться на его бесполезное предвечернее сияние. На горизонте — парус, все более размытый и далекий; внизу на пляже — порхание оранжевого полотенца, брошенного на лежанке
игрушкой бриза... Во вселенской бездеятельности — всего два
эти исключения. Если не считать моего сердца, которое билось
чаще при мысли, что каникулы закончились и других таких нам
пережить не доведется; что костры на пляже августа 1990го никогда больше не разгорятся...
С этими мыслями я добрела до барака, или сарая, или склада, или как там его называли, любимой остановки во время всех
моих вылазок — самого экзотичного караван-сарая, какой только можно себе представить. У входа в барак я неожиданно
столкнулась с глупым выражением лица юнца Джанни (?) Ориоли, чем-то средним между лицом эфеба из Моти1 и клубнем белой свеклы. Он любил самые уединенные места (и порочные,
намекал Медардо на его опухшие глаза), я привыкла обнаруживать его за каждым деревом в лесу, видеть, как его губы произносят “бу!” и прямо на меня направляется дуло игрушечного

1. Мраморная статуя юноши древнегреческого классического периода,
найденная в древнем финикийском городе Моти на острове Сан-Панталео
возле Сицилии.

1. Фалес — главная фигура в семерке древнегреческих мудрецов.

[ 23 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

пистолета. Он ничего не сказал мне, я ничего не сказала ему, зашла в прохладу склада, где вокруг остова сельской кровати валялся всякий хлам: старые наряды с костюмированных балов,
древний граммофон с трубой, шляпные картонки, пустые обувные коробки, а еще ржавая печка, две-три пачки давних газет
“Доменика дель Коррьере”, бюст философа Фалеса1, которому
не нашлось места у парапета ротонды.
Я растерянно разглядывала философа, когда мое внимание привлекла прислоненная к стене кукла в человеческий
рост — может, пугало, а может, портновский манекен. Любопытное явление: его будто специально сварганили бестолковым и расхлябанным, почти без пакли, так что голова в виде
бесформенного пука соломы с трудом держалась на шее. Я едва успела рассмотреть венчающее фигуру навершие из грязной соломы, когда передо мной неожиданно возник непонятно где таившийся Медардо.
— Привет, весталка, — поприветствовал он меня обращением, обычно означавшим, что он в хорошем настроении. —
И что ты тут делаешь?
Как бы прочтя на моих губах такой же вопрос, он от него
уклонился, прикинувшись, что прочел другой, и ответил:
— Закрываю лавочку насовсем и всех отправляю к черту. —
Он отечески положил руку мне на плечо. — Но тебя — нет. Если
б не твой почерк, ты была бы ангелом с головы до пят.
— Что поделать, — ответила я, — по крайней мере, моя
мать попыталась...
Аквила посерьезнел.
— После каникул все, вероятно, изменится. Так давай сейчас воспользуемся этим последним фейерверком.
Он несколько призадумался, а потом добавил:
— Черт, совсем забыл.
В его руках был небольшой пакет, стянутый накрест двумя
резинками.
— Это документы предприятия, очень важные. Просмотри
их. А когда вернешься в город, спрячь в сейф. Да, боюсь, в это
время я буду в отъезде, ты сможешь заняться ими вместо меня.
Он направился к выходу, выкрикнув по пути:
— Да здравствует Агата Сотби, долой Агату Кристи!
Порыв отваги подтолкнул меня броситься ему вслед.
— Агата Сотби написала роман! — выпалила я, извлекла рукопись из сумки, в которой обычно держала вверенные мне
бумаги, сунула ему в руки и убежала.

[ 24 ]
ИЛ 7/2024

Оставшись в одиночестве, я продолжила бродить по лесу. Я
чувствовала облегчение. Эта томившаяся между двух упаковок
“Тампакс” рукопись, болтавшаяся в сумке как образчик товара
бродячего торговца... Да, мне очень хотелось пристроить ее.
Жаль, что издательство закрывается; жаль, что я не осмелилась
раньше...
В любом случае я испытывала удовлетворение, хотя не без тараканов в голове, которые шуршали и шипели... Как если бы я
увидела краем глаза нечто, чего здесь не должно быть, как и не
должно существовать вообще... Смутное сомнение тревожило меня: призрак истины прощупывал мой мозг, искал в нем трещину...
Я остановилась как-то отметить для себя это простое ощущение на будущее, но не смогла отметить никаким другим знаком, кроме знака вопроса. Впрочем, я была уверена, что в конечном итоге найду ответ, что сумею решить эту загадку и, как
сыщик в романе, соберу все недостающие части головоломки.
Думая об этом, я присела на перила мостика между двумя буграми, и какое-то время мне не хотелось вставать. Было так спокойно, так светло. В зените висело лишь одно рваное облако,
края которого цеплялись за небо, как стая улетающих голубей.
Второй раз на протяжении нескольких часов я задалась вопросом: почему я не влюбилась в Медардо, вспомнила его сусальную
обольстительность, внешность некоронованного монарха, саркастическое красноречие, склонность к шуткам и сюрпризам,
скабрезности во время диктовки, заставлявшие заразительно верещать видавших виды стенографисток... Мне снова виделась небесная голубизна его глаз, лабиринт линий на ладони, по которым читалась история давних ласк, умерших привязанностей,
затерянных во времени под прахом лет... его несколько скованная рыцарская походка, которой, не смутив меня этим случайным открытием, он был обязан поясу доктора Жибо...
Я от души рассмеялась. Хотя и чувствовала себя как центральная кегля, когда шар соперника медленно подкатывает к
ней и на последнем перед остановкой вымученном дыхании
сбивает ее; и вот она лежит меж четырех больших свеч, меж четырех бесполезных гвардейцев поверженного величества...
Ужин, по традиции организованный Медардо под крышей беседки-ротонды, поначалу протекал согласно нормам застолья:
в болтовне о температуре песка и воды сегодня, о напитках и
блюдах, о масле для загара, о сновидениях прошлой ночи... Казалось, цензура с общего согласия закрыла тему намерения издателя (если то была не шутка) покончить с издательством. Никто не допускал ни малейшего намека, как если бы известие,
моментально запечатленное на пленке памяти, выветрило по-

[ 25 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

током последующих образов и звуков. Так что мир и благость
царили вдоль всех трех накрытых сторон стола. Однако вскоре выяснилось, что достаточно и пустяка, чтобы порох вспыхнул и началась мировая война в миниатюре.
Все началось с того, что отпрыск Ориоли пролил немного
соуса на летнюю рясу Нистико. Тем самым он спровоцировал
оскорбительные насмешки и насмешливые оскорбления Гиго,
что, мол, жирное пятно — самая подходящая медаль на незаконно носимой форме; и что если вояка дезертирует и продолжает носить военную форму, то тем хуже для него...
— Semel abbas, sеmper abbas — единожды аббат, всегда аббат, — возразил Джулиано, оставив меня в сомнении, а так ли
это, с учетом его брачных намерений, которые отказ от сана
мог сделать реальными...
По правде говоря, не мое это дело, скорее дело синьорины
Передозировки; к тому же на удивления не было времени: внезапный звук пощечины перетянул внимание на себя, заставив
всех нас одновременно оторвать головы от тарелок. Сомнений
относительно личности того, на кого пришелся удар, не было,
если не врала правая щека адвоката Бельмондо, все еще пурпурно пылавшая явно не от воздействия солнца.
— Но синьора Гарро! — воскликнул он, как человек, мягко
журящий неуклюжую девочку, затем взял ложку и снова начал
бесстрастно погружать ее в кремовый пудинг.
— Молодец! — зааплодировала Лиетта матери, дувшей на руку, чтобы остудить ее. Это “молодец” прозвучало как удар гонга, враждебность вспыхнула всюду личными дуэлями, множеством одновременных схваток, нападениями одного на всех
при временных альянсах; неожиданными предательствами,
громогласными оскорблениями, перемежающимися с шепотками, произнесенными с улыбкой на ухо. Поначалу суматоха
меня развеселила, потом огорчила, а затем напугала до такой
степени, что мне стало казаться, будто крики хлещут как розги,
с каждым ударом рассекая кожу и обнажая густые интриги давних обид. Я уже не ориентировалась в группировках, пораженная коллективным лицемерием, о котором я даже не догадывалась, однако еще больше меня поражало то, что никому не
мешало мое нескромное присутствие.
Вполне блаженными в той буче выглядели оба художника.
Они поели быстрее остальных и теперь курили глубокими затяжками, наблюдая за происходящим из своей ложи с серафимским блаженством обладателей бесплатных контрамарок.
Медардо тем временем, казалось, ждал момента, когда и
ему можно будет выступить. Наконец дождавшись, он указал
пальцем на Бельмондо.

[ 26 ]
ИЛ 7/2024

— Слишком много рвения, адвокат. Дипломатия нужна
всегда, особенно в любви.
“Какое еще рвение?” — спросила я себя. Все говорят непонятными загадками. Еще меньше понятного осталось после
эффектного вступления Лидии Ориоли.
— Убирайся отсюда! — для начала прикрикнула она на сына и, схватив за плечи, вытолкала его вон. Затем, вернувшись,
вся бледная, она накинулась на издателя: — А он все еще играет, ему лишь бы играть! Трусливая бессердечная тварь!
На это Чиприана встала со стаканом ледяного лимонада в
руке, неторопливо подошла к кричавшей даме и выплеснула
содержимое стакана ей в декольте. Разнимать их пришлось
мускулистому и волосатому дону Джулиано Нистико, внешне
походившему на семинариста...
Что это было? Кинокомедия? Представление пантомимы?
Когда Негус принес поднос с кофе, все, мигом утихомирившись, разбились на группы по два-три человека и вернулись на
свои места.
Я ушла одной из первых. Всезнайке, какой я была или каковой считалась, мне не нравилось чувствовать себя привязанной
к телеге собакой, которая между спиц колеса улавливает лишь
обрывки пейзажа... Мне не терпелось броситься в постель и подумать. Мало того: я достала из сумки дневник, серебряный
ключик от которого болтался у меня на шее, и приготовилась
черным по белому доверить ему секреты моих мыслей, умозаключений, гипотез и фантазий.
А именно:
что заявление Медардо относительно издательства имело
эффект взрыва на болоте, обнажившего всех змеюк и жаб...
что, это стоит отметить особо, оно вывело на свет божий
две очевидные для всех, кроме меня, начавшиеся давно и,
возможно, до сих пор имевшие место связи между Аполлонием и Чиприаной и между самим Медардо и Лидией...
что не вошедшая в эту четверку Матильде (или синьора
Гарро, as you like it), стремящаяся выглядеть дамой ледяной,
на самом деле наэлектризована и не склонна к сдержанности
даже под угрозой скандала (отсюда и пощечина при обнаружении — полагаю — неких адюльтерных заигрываний ногами
под столом)...
что Лиетта с ее голиардскими манерами солидарна со своей матерью; а вместе с ней и святоша Джулиано, разумеется...
что Аквила, сама пунктуальность или цинизм, пока для сведения счетов ограничивался тем, что отвечал неверностью на
неверность, а в итоге оказался не совсем бесчувственным к любовному “рвению” Бельмондо по отношению к Чиприане...

что Чиприана, весьма либеральная по отношению к самой
себе, не терпела, что супруг платил ей той же монетой, считая его своей собственностью...
что Лидию Ориоли, подталкивавшую Медардо к разрыву с
женой, возмущало его очевидное сопротивление...
что ее сынок по имени Джакомо или Джанни, кажется, немного похож на Медардо...
что... что... что...
Я устала, сунула в уши два шарика из розового воска и заснула с ручкой в руке.

[ 27 ]
ИЛ 7/2024

Тем вечером все рано легли спать, поэтому на следующее утро
встали тоже рано. Все, за исключением меня: вопреки привычке, я все еще нежилась в постели, когда прозвучал звонок Медардо. Я взглянула на будильник: восемь, нужно было поторапливаться, хотя по случаю Феррагосто можно было надеяться
на освобождение от повседневных дел. Почти так и вышло:
пусть и не совсем оправдав ожидания, Медардо уведомил меня
об отсрочке нашей обычной встречи.
— Я читаю твой роман, — произнес его далекий голос. Я
улыбнулась. — Увидимся позже, в одиннадцать. А ты пока приступай к наблюдениям. Битва за алиби начинается с сегодняшнего утра.
Боже мой, чуть не забыла... “Титаник тонет, а он танцует”, —
напевала я под душем... Разумеется, я не уклонялась от задания,
да оно многого и не требовало. Мое окно представляло собой
идеальный наблюдательный пункт, из него можно было следить и за теми, кто спускается и поднимается по лестнице, ведущей к площадке бельведера и к солярию, и за теми, кто направляется на пляж или возвращается оттуда. И все же само задание
казалось мне бессмысленным, тем более что все мы были охвачены куда более судьбоносными переживаниями. Разве Медардо мог не осознавать этого? Может, таким образом он пытался
погасить всеобщее недовольство друг другом? Кроме того... неужели это его “хватит, закрываемся” правда? Или это очередная выдумка с целью отвлечь других от их же действий, не дать
зафиксировать им на бумаге время с точностью до минуты?..
Такое допущение, подвергая сомнению банкротство издательства, открывало перспективы публикации моей книги.
Окрыленная ими, я с гораздо большим усердием взялась за
наблюдение, вооружившись биноклем, бумагой и ручкой, стаканом лимонада и пачкой сигарет с фильтром...

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

IV. Удар головой греческого трагика

[ 28 ]
ИЛ 7/2024

— Это игра, — повторяла я, будто подталкивая себя включиться в нее осознанно. — Вряд ли можно представить более
впечатляющую игру. Выслеживать, не будучи выслеживаемой, — какие ощущения это дарит, какую неуязвимость! Как я
теперь понимаю терпеливого фотографа, выглядывающего
из-за угла; наблюдателя, спрятавшегося за планками жалюзи;
охотника, укрывшегося в листве. — Так я говорила себе, не
прекращая слежку из-за штор моего жилища.
И что же я увидела? Ниже представлены мои заметки, которые я позже, как положено, передала комиссару Курро.
8:32. Этот день открывает Лиетта. Я вижу, как она выходит
из своего коттеджа в подобии тюремной робы, полосатой тоге
до самых пят, которая метет песок, как шлейф подвенечного
платья. Она направляется к скале на мысе Меццо, садится полюбоваться морем, сидит не более десяти секунд; затем в мгновение ока раздевается догола, ныряет в воду в чем мать родила,
через некоторое время выходит на берег и падает ничком на
песок. В 8 часов 47 минут я снова вооружилась биноклем и, закурив сигарету, стала искать Лиетту взглядом, но не нашла:
должно быть, она скользнула в одну из трех лодок, пришвартованных на берегу; или вернулась в море и вплавь добралась до
края пирса (приятно смотреть, как она плавает).
8:48. Пара Содду — Дюваль выходит из дома. Одетые с иголочки, неразлучные, они напоминают буржуазную парочку на
прогулке из фильма “Каникулы господина Юло”. В отличие от
персонажей фильма, вид у них настороженный, но, как мне кажется, невинный; особенно если обратить внимание на папки
с бумагой “Фабриано” под мышкой и карандаши “Фабер”, заткнутые за ухо на плотницкий манер. Выйдя на природу, они
бродят в поисках материала для своих будущих скульптур, гравюр и картин, набросков и эскизов греховной изысканности,
тонких, как нити паутины, которую крестьяне называют вуалью Мадонны...
8:57. Внизу появляется сам Медардо. Он смотрит в моем
направлении; ясно, что он не видит меня, просто не может
увидеть, однако все равно машет сомбреро в знак приветствия, держа в другой руке знакомую рукопись. Затем он исчезает в леске. Не проходит и минуты, как вновь звонит телефон.
— И снова добрый день, дражайшая. Подтверждаю твое
полубезделье. Продолжай наблюдение и ничего больше. А я
тем временем погружусь в твой роман. Услышимся через двадцать минут.
Мы поговорили не через двадцать, а через тридцать минут.
— Я на четвертой главе, — сказал он. — Пока ничего не скажу, кроме того, что название мне не сказать что не нравится.

[ 29 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

Несмотря на то что это название — омнибус: все детективы
могли бы так называться.
Меня это немного задело: я-то воображала себя открывателем Америки. Он считал это в моем молчании и решил педагогично утешить меня чем-нибудь другим.
— Видишь ли, смена лица рассказчика лежит в основе не
только любого рассказа, но и любой уважающей себя загадки.
Начиная с сотворения мира, которое было результатом колоссального недоразумения, апокалиптической ошибки, и
никто не выбьет этого из моей головы... Сказать по правде,
эти “один вместо другого” — “qui pro quo” — проходят перед
нашими глазами каждый день, и очень часто мы путаем одного с другим. Знала бы ты, сколько мельниц вблизи оказываются великанами, сколько светлячков — фонарями!
Медардо неотразим, когда так разглагольствует, это моя
слабость. Я задерживаю дыхание из опасения, что он вернется к самой банальной прозе.
К сожалению, это происходит почти сразу.
— Что там, наверху, происходит? — спрашивает он меня.
— Все нормально, — отвечаю я.
— Я тебя плохо слышу. Какие-то помехи, попробуй отойти
от окна к кровати.
Я отхожу.
— Теперь слышу. Громко и четко. Прочти мне, пожалуйста, результаты наблюдений на это время.
Я читаю, а он:
— Окей. Конец связи. Пока.
9:30. Почти одновременно на пороге своих жилищ появляются три дамы, три героини вчерашней вечерней потасовки. Они, как обычно, подходят друг к другу, болтают с доброжелательным видом, договариваются о чем-то — именно эта
троица, в такой час! О великая добродетельность дам давних
времен!.. Подозреваю, что они хотят помириться подальше
от возможных недружественных ушей и, закопав топор войны, поделить зоны влияния и добычу, то есть мужчин... “Как
в Ялте, — подумала я, — разве что дам три, а кавалеров — Аполлония и Медардо — всего двое... Впрочем, Берлин в свое время поделили даже не на троих, а на четверых...”
9:37. К ротонде поспешно поднимается Гиго с сумкой в руке, он выглядит задумчивым. При виде него у меня мурашки
бегут от отвращения: как будто я на жвачку наступила или волосы задело полотном зонта.
9:39. В третий раз раздается телефонный звонок:
— Ну как там?
Рапортую.

[ 30 ]
ИЛ 7/2024

— Я на последних страницах. Надеюсь увидеть, как ты разыграешь финал. Детектив оценивают по концовке, как женщину — по фигуре.
Звук пропадает, но после бульканья возвращается:
— Снова этот шум. Смени дислокацию.
Я слушаюсь, он доволен.
— Окей. Возвращайся к окну. Через полтора часа встречаемся в обычном месте. Я закончу чтение и выскажусь.
Через полтора часа... Сердце стучит в груди. О, если бы он
решился поддержать издательство на плаву, хоть ненадолго,
на время, нужное чтобы отдать мою книгу в печать! Это могло бы быть началом... не решаюсь домыслить и с покорной
решительностью возвращаюсь к наблюдениям.
9:45. Консилиум окончен. Матильде и Чиприана расходятся по домам. Лидия поднимается в мою сторону, проходит
мимо, не заметив меня, и направляется, как я понимаю, к солярию, что позади бельведера. На ней два слоя пудры, всего
восемь квадратных сантиметров ткани, пять и еще пять колец — по числу пальцев; она что-то мурлычет себе под нос, несет надувной матрас, кучу кремов, флаконов, гребней, мочалок... спускается ниже и пропадает из вида.
9:50. Вижу Чиприану, выглядывающую меж дверных створок своей виллы в ожидании не знаю кого. Точнее, знаю:
Бельмондо выскакивает как черт из табакерки.
Они негромко разговаривают, похоже, ссорятся. Внезапно и резко отскакивают друг от друга при стуке жалюзи ближайшего жилища, то есть жилища самого адвоката. Но оттуда никто не выходит, даже Матильде.
9:57. Выходит дон Джулиано в древнейшем купальном костюме, напоминающем костюмы велосипедистов тридцатых
годов, Леарко Гуэрра или Ди Пако. Его сорокалетние мускулы довольно спортивно играют под красной, цвета вареного
рака, кожей.
Недобрые мысли посещают меня, когда я вижу, как он машистым шагом удаляется в сторону мыса Меццо.
10:20. Бельмондо проходит мимо моего дома, у него вид
охотничьей собаки. Я успеваю спрятаться за шторой, не хочу
дать себя обнаружить за шпионажем. Кто знает, зачем его несет к бельведеру, никогда бы не подумала, что его могут интересовать виды природы.
10:30. Паломничество продолжается. Сначала Чиприана,
затем Матильде, обе с полным комплектом необходимого для
загара. Что ж, хорошего дня!
11:05. Покидаю свое место и спускаюсь в лесосад. Наблюдение на сегодняшнее утро закончено, мой архив перепол-

нен данными — банальной чепухой, вдруг начинающей казаться мне пыльцой, которую сито времени неизбежно рассеивает в воздухе, миг за мигом приближая то, что останется
в итоге, после полного просеивания.

[ 31 ]

1. Реймон Руссель (1877—1933) — французский поэт и драматург, живший в
палермском отеле “Дес Палмес” до самоубийства барбитуратами.

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

ИЛ 7/2024

Я спустилась в сад. Медардо сидел на своем троне и ждал, сжимая большим и указательным пальцем предпоследний лист
моего романа. Увидев меня, он выпрямился, как бы вдохновляясь, и проговорил, скривив губы:
— Как я уже говорил, тебе нужен любовник. И лучше любовник-глупец. Глупцы снимают напряжение, — объявил он
и, будто отвечая на мои смущение и немой протест, добавил: — Извини, но, когда читаешь твою прозу, становится понятно, что ты пишешь, чтобы тем самым восполнить отсутствие любви.
— Да что вы говорите! — набралась сил возразить я.
— Я еще не прочел последней страницы, однако уже знаю,
догадываюсь, что виновник — не женщина. В убийце ты ищешь
мужчину, которому хочешь покориться. За неимением настоящего во плоти...
Должно быть, он заметил возмущение на моем лице.
— Извини меня, забудь, что я сказал, — поправился он. — С
другой стороны, в этом сила романа...
Я обиделась, нисколько не признала его правоты, но молча слушала. Тогда он продолжил:
— Финал обещает быть хорошим, хотя мог бы быть лучше,
у меня есть для тебя один бесплатный совет с эффектом Русселя1...
— Какого Русселя? Того самого, из отеля “Дес Палмес”?
— Да, его самого. Известный шахматист, ты не знала? Он
придумал систему комбинаций для концовки с королем, слоном и конем против одного короля, которая ведет к шаху без
возможного ответа, когда король погибает, задушенный в углу. Так вот, я рекомендую твоему сыщику аналогичную последовательность ходов, покажу ее тебе по учебнику...
— Я не играю в шахматы, — холодно ответила я, — зато мой
герой действует, как Кутузов. Не создает препятствий для маневров противника, даже наоборот, прикидывается, что потворствует ему, а потом неожиданное содействие превращается в атаку и толкает того к ошибке.

[ 32 ]
ИЛ 7/2024

Медардо даже не взглянул на меня.
— А ты знаешь, что французы, вводя в бой слона, напяливают на него дурацкий колпак и, что справедливо, называют
его Fou — Безумцем? Именем, которое больше пошло бы охромевшему коню, — он сделал паузу, — и которое хорошо подошло бы и мне самому.
Признаюсь: я слушала его с беспокойным, чтобы не назвать тревожным, восхищением. Не столько из-за его предрассудков относительно меня и суждений о моем тексте,
сколько потому, что чувствовала, что и я, и страницы моего
романа — всего лишь предлог для его эрудированного хамства и пустого краснобайства... Которые, что еще хуже, похоже
скрывали его собственную метафору, в которой мне, не разумеющей ее смысла, довелось участвовать.
Наконец он замолк и уставился вперед, его глаза вдруг печально постарели, как бы предвещая ужас.
— Ты когда-нибудь чувствовала себя безупречной? — продолжил он, будто в бреду. — Сегодня я чувствую себя совершенством в паре метров от святости. Небольшое усилие, еще
один ход конем, и я зашагаю по водам...
— Как красиво вы говорите сегодня, — сыронизировала я
и посмотрела на манжеты его сорочки.
Не отреагировав на бесцеремонность, он резко сказал:
— Я забыл сигареты в доме, сходи принеси их, пожалуйста. — И, не ожидая ответа, бросил на землю свое сомбреро аля Панчо Вилья, большим платком вытер с лица пот и подставил свою плешь под солнечные лучи. — Который час? —
спросил он у меня, когда я уже отошла на несколько шагов.
— Сейчас... — начала я считывать с циферблата время, однако ответ замер на губах при виде тени как бы от крыльев стервятника и звуке расколовшейся со щелчком ореха головы. Секундой раньше она мыслила и говорила со мной, а теперь
раскололась от сокрушительного удара предметом, который я
поначалу даже не опознала: только когда он подкатился к моим
ногам, я рассмотрела бесстрастный скульптурный образ бородатого трагика Эсхила.
— А-а! — вскрикнула я со всем накатившим на меня ужасом.
Я подскочила к телу, из которого фонтаном хлестала кровь: лицо превратилось в омерзительную отбивную, руки были раскинуты в стороны, замаранные пятью красными пятнами страницы “Qui pro quo” выскользнули на землю.
— И что теперь? — спросила я труп, рыдая.
Тот, с присущей трупам вялой сдержанностью, не ответил.

V. Ложный аукцион

Чтобы отмыть кровь издателя, шлангов не понадобилось, вечером хлынул ливень, из тех летних ливней, когда кажется,
что настал конец света, а потом, не заметишь как, снова сияет солнце. Так случилось и в этот раз, но несчастий не стало
меньше. Оползень разрушил дорогу и дощатый мост, предоставлявшие второстепенный подъезд к возвышенности, мост

[ 33 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

Каким бы несуразным и постыдным это ни показалось, но
сразу после первой панической реакции мне в голову пришло
школьное воспоминание: Эсхил, убитый упавшей на голову
черепахой... И вот спустя многие сотни лет трагику удалось
отомстить вслепую первому встречному...
Еще любопытнее было то, что, вполмозга вспоминая о
той античной легенде, я не переставала верещать, взывая о
помощи.
Все гости находились на пляже, куда поодиночке спустились после солярия. За три минуты сбежались обнаженные,
как были, мужчины и женщины; от той сцены в памяти остались громкие крики и кричащие цвета: красная кровь, густая
бронза загара множества роящихся у трупа тел; мой монотонный, не намеревавшийся затихнуть вой, который тянулся над
хором остальных причитавших, как сигнализация обобранной машины. Пока Матильде не прикрыла мне рот рукой. Тогда я ретировалась на бельведер подумать. Я должна была понять, как это случилось, стремление понять всегда было для
меня выше иллюзорных переживаний и чувств.
Да, я хотела понять, как если бы таким образом можно было предотвратить несчастье и заставить стрелки часов переместиться на несколько миллиметров назад — в то время, когда
Медардо был еще жив. А может, я просто хотела освободиться
от угрызений совести, самообвинений в непредусмотрительности, доказать даже не остальным, а самой себе фатальность
случившегося...
В первый момент меня посетило болезненное восприятие
отсутствия, лакуны на месте упавшего с парапета бюста. Так
бывает, когда видишь пустоту стены вместо картины, висевшей там раньше; или когда во сне (это мой постоянный сон)
зрачок слепого глаза буравит тебя... Однако при более плотном изучении места, откуда сорвался бюст, остатки гравия
пьедестала оказались мягкими и влажными на ощупь, как бы
наводя на мысль, что чуть ранее здесь теплота победила влагу.
И каков бы ни был смысл этой подсказки, я на всякий случай
присовокупила ее к содержимому моей черепной коробки.

[ 34 ]
ИЛ 7/2024

рухнул в воду и в балетных пируэтах унесся с течением. Слухи
получасовой давности утверждали, что комиссар Курро не
приедет в виллоселение.
Но он таки прибыл в сопровождении капрала карабинеров, оба походили на мокрых цыплят, обоим пришлось сменить костюмы и обувь. В итоге подчиненный нормального телосложения нашел кое-что удобоваримое, тогда как щуплый
начальник, не найдя никого близкого к своему размеру, вышел из ванной комнаты в обвисших брюках и с затерянными
в широченных рукавах руками. То было отнюдь не фееричное явление, и, хотя явившийся не претендовал понравиться
всем, мне он понравился. После множества описанных на бумаге это был первый полицейский, встреченный мной вживую, и я внимательно разглядывала его. Лет ему было скорее
под пятьдесят, возможно сорок пять; скромный, неброской
внешности человек, уже распрощавшийся с надеждой на повышение, однако хитринка, если не назвать ее интеллектом,
в его глазах на смуглом средиземноморском лице позволяла
полагать, что он не совсем разочаровался в своей неблагодарной работе и им движет если не стремление к истине и справедливости, то по крайней мере строгая щепетильность.
Наконец, голубая книга карманного формата, которую по
пришествии он достал из папки, протер и положил поближе
к камину, выдавала в нем читателя, и читателя хорошей литературы.
Едва он начал ритуальный опрос, для определения сути дела
созвав всех нас, родственников умершего и гостей виллоселения, за круглый стол беседки, адвокат Бельмондо поднял руку, прося слова.
— Давайте обговорим это, — пояснил он, помахивая вверенным ему покойником незадолго до инцидента документом, предъявление которого адвокат считал обязательным.
— Что-что? — удивился Курро, его глаза смотрели все острее — чем не иглы плодов опунции.
— Несколько дней назад, — продолжил адвокат, — Аквила
явился ко мне, передал пакет и попросил придержать его какое-то время. А вскрыть только в случае его серьезного увечья. Я попросил объяснений, но он отказал. Вот пакет, его содержимое мне неизвестно.
Высказавшись, он достал песочного цвета папку, запечатанную тремя сургучными печатями.
Опустился вечер, однако в беседке по-прежнему было жарко после бури, и атмосфера отнюдь не охлаждалась карбидными лампами, которые по случаю отключения электричест-

ва зажгла прислуга. В небе виднелась окруженная черными
тучами луна.
— Так вперед, — сказал Курро, и Бельмондо, проверив
цельность, вскрыл пакет. В нем был большой белый конверт,
заклеенный как обычное почтовое отправление. Комиссар
взял его, вскрыл и, вместе с несколькими машинописными
листами, извлек страничку с коротким рукописным текстом,
которую через стол передал мне для прочтения вслух.
Вот какой текст я прочла, прервавшись, чтобы несколько
раз высморкаться (от волнения из носа так и текло):

[ 35 ]
ИЛ 7/2024

Аполлоний, вверяю тебе запечатанные тремя сургучными
печатями завещательные бумаги, которые наказываю вскрыть
и публично прочесть в течение двадцати четырех часов после
моей кончины. Тебя не удивит, что я избрал тебя своим нотариусом. Мы недолюбливаем друг друга, поэтому между нами не
может быть дружеских чувств. Кроме того, ты предал меня (по
этому поводу сразу подчеркиваю, что не упрекаю: ты не первый
и не последний мужчина в жизни моей жены, было бы глупо ей
сопротивляться. В конце концов, она женщина красивая, а уж
какой темперамент). Учитывая все это, к кому еще я мог обратиться? Я знаю тебя как блюстителя закона, ты не подведешь.
Благодарю тебя и, если это позволено призракам, обнимаю.
Медардо.

Синьор комиссар, или сержант, или судья, или нотариус, или
кто-то еще, имеющий на то полномочия, в общем, кто окажется
первым, увидевшим эти бумаги, с которыми обращается к вам
уже превратившийся в труп заявитель. Если этот документ находится у вас перед глазами, значит, я уже мертв. Не вследствие несчастного случая, заметьте, а вследствие умышленного убийства.
Как я себе представляю, оно произошло одним из двух способов:
поражение зарядом электрического тока в наполненной водой
ванне или удар упавшим на голову камнем. Слишком дотошное
пророчество, скажете вы. Но есть одно объяснение, и оно самое

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

Глухой шум сопровождал чтение, за ним последовал галдеж
протестов и осуждений. Аполлоний, казалось, окаменел, Чиприана была в бешенстве, Матильде бросала на обоих разгневанные взгляды. Остальные, несмотря на прискорбные обстоятельства, едва скрывали позыв веселья перед таким заявлением
мужа любовнику жены. Я смущенно ждала продолжения. У Курро не дрогнул ни один мускул. Это он настоял на молчании,
взял оставшиеся листы и не без родного акцента прочел их.

[ 36 ]
ИЛ 7/2024

убедительное в мире: я собственной персоной коварно, с дальновидной зловредностью продумал свой конец; я сам вооружил
злодея. Не удивляйтесь. Никому не нравится лишать себя столь
сладкого, столь укоренившегося порока, как жизнь. И раз уж я
сделал это, у меня была на то причина, как вы скоро узнаете, если хватит терпения выслушать меня.
Однажды утром месяц назад я придумал для жены обычную
отговорку — дела на работе — и направился к врачу, дабы успокоить себя по поводу некоторых тревоживших меня расстройств
организма. По истечении двух часов на анализы я узнал, что у меня неоперабельная опухоль, от которой я вот-вот умру в страшных муках. Это был удар ножом в спину, меня охватили такие
страх и ярость, что словами не описать. Страх перед тем, что само по себе внушает страх; ярость от мысли о радости, которую я
доставлю своей смертью двум самым ненавистным мне людям —
жене и шурину Чиприане и Гиго. Целый поток золота на ее голову: солидный страховой полис, пакет акций, виллы, мои типографии и книги, плюс свобода лелеять свои пороки сколько захочется... Тогда как компаньон, до сих пор вынужденный
униженно пресмыкаться, сможет сравняться со мной: занять
мое кресло и курить мои сигары...
Эта мысль разубедила меня искать быстрой и безболезненной смерти, как я хотел поначалу, и я стал думать о механизме,
который сможет обеспечить мне, пусть лишь в фантазиях, хоть
какое-то посмертное жестокое удовольствие.
Так я придумал заставить их убить меня, одного или обоих, побудив их к действию тайной магией и вовремя предложив удобную возможность с полной уверенностью в безнаказанности...
Для начала я никому не сказал о моей болезни, чтобы все и
дальше боялись моего долгожительства, зная, что моим родителям перевалило за восемьдесят. Затем дал наживке покачаться
перед их носами. Теперь же, находясь в черном небытии, не могу знать, которая из рыбешек, если не обе разом, клюнула; однако все равно могу принять участие в вашем расследовании. Не в
качестве простого свидетеля, а в качестве заместителя следователя, из тех, что в детективных романах делает решающую для
исхода дела работу, но великодушно отдает благодарности за заслуги полицейским.
Поэтому сообщаю вам, что было наживкой перед носами моих потенциальных убийц: я дал им две привлекательные возможности, назовем для простоты первую — убийством горячим,
а вторую — холодным. Под горячим я разумею мое умерщвление
в ванной при омовении. Во время мытья я имею опасную привычку ставить рядом на столик электрический инфракрасный
обогреватель. И летом тоже, я мерзлявый. Вторая привычка —

отрыжка давних неразборчивых любовных игр, превратившаяся сегодня в вульгарную рутину, это обязательное намыливание
спины приглашенной для этого женой. Естественно, в последнее время я постоянно твердил ей: “Только не задень обогреватель: если он рухнет в воду, меня убьет током”.
Так было и три дня назад, когда она нехотя мыла и вытирала меня. Я сказал, что решил все продать и перевести капитал за
границу. И что мы с ней разведемся. Ясное дело, по ее вине.
Стало быть, она останется на скромном пособии, которого хватит, чтобы сводить концы с концами. А об излишествах пусть
позаботятся любовники.
Не привожу здесь последовавшую сцену и не пишу, какой
огонь решительности вспыхнул в ее взгляде...
Суду: если меня найдут рядом с шипящим обогревателем в
ванной мертвым, голым, обугленным с головы до пят и съежившимся... если это случится, задержите ее и не верьте ее слезам:
меня убила именно она...

[ 37 ]
ИЛ 7/2024

Но это лишь первый план. Не в добрый час отданный на откуп фривольному, слабому и бездарному созданию. Поэтому, если оно окажется неспособным, нужно разыграть другую карту,
более вычурную, театральную и подходящую, как по мне. Я решил называть ее, вы скоро узнаете почему, холодной смертью;
и она посадит на скамью подсудимых моего компаньона. Я подхватил эту идейку в одном рассказе, не помню, прочитанном
или приснившемся много десятков лет назад. В нем говорилось
о преступлении, совершенном с использованием некоторых
принципов физики и термодинамики. Я бы не обратился к нему, если бы под рукой не было нужных для этого дела составляющих, их три: лед, солнце и камень.

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

Курро прервал чтение, ему пришлось сделать это. Комнату так и разрывало воем. Чиприана лезла на стену, Матильде,
хотя и по другой причине, не отставала от нее. Бельмондо
был бледен и, похоже, того и гляди мог потерять сознание.
Пришлось вмешаться комиссару:
— Ладно, ладно вам, Аквила ведь умер иначе!
В тот момент все, естественно, посмотрели на Гиго.
Компаньон был спокойнее, чем можно было ожидать при
таких обстоятельствах; едкая улыбочка на мясистых губах угрожала сведением счетов.
— Дочитаем до конца, — предложил он, жестом призывая
всех успокоиться.
Курро собрал рассыпанные по столу листы и возобновил
чтение:

[ 38 ]
ИЛ 7/2024

Лед, вы знаете, как его много в морозильных установках,
что внизу за каретным сараем. Все видели, как его вырабатывают установки (получше, чем обычные холодильники), затем через пресс лед выходит в виде блоков или слитков, которые грузовичок развозит засыпанными соломой и накрытыми старым
тряпьем. Еще мальчишкой — тогда на месте виллоселения было
простое рыбацкое селение, и мы всей семьей славно проводили
здесь лето — я любил взять кусок льда, выставить его под полуденное солнце и засечь время до того момента, пока он полностью не растает. Такая вот недорогая игрушка со сменой состояний, заставляющая задуматься о жизни; впрочем, я всегда
предпочитал размышлять о ее возможных смертоносных последствиях. А для них, помимо тающего на солнце льда, нужен
был ухватистый и мощный камень... Что более подходящее, чем
стоящие на ротонде бюсты, можно было найти? Установленные на пьедесталах, они держались лишь под собственным весом — достаточно было небольшого усилия плеча и предплечья,
чтобы сдвинуть один из них, а затем вернуть на место, предварительно измельчив зубилом часть основания, а вместо нее
вставив не большой слиток, тяжелый и нетранспортабельный,
а небольшую ледяную пластину, которая образуется в холодильнике и ждет, когда ее уберут. Действуя таким манером, ты подготовишь машину для убийства, бомбу с часовым механизмом,
управляемым не будильником, а фатальным ходом светила.
В этом и заключается план: поставить мой стул точно туда, где
упавший с потерей опоры бюст безошибочно ударит меня прямо
по голове. Затем, используя уклончивые речи, внушить эту идею
избранному врагу, давая ему увидеть все ее преимущества: наличие надежного алиби (достаточно в момент трагедии показаться
в другом месте); отсутствие улик (вину за случившееся можно возложить на рассыпавшийся раствор пьедестала); наконец, мою
точность в установке стула в одном и том же месте и сотрудничество точного до секунды солнца, сообщника, на молчание которого можно полностью положиться. Первоклассный план, разве не
так? Однако оставалось убедить Гиго стать его исполнителем.
Понемногу я достал его. Но негоже рубить сук, на котором
сидишь. На мою ненависть он отвечал своей. Но этого могло оказаться недостаточно, если бы я не напугал его неминуемым крахом, творцом которого мог стать я. Тогда я собрал ряд просроченных векселей, неоплаченных чеков, заложенных акций, полный
набор его промахов в сумме, грозившей сорвать с него маску. Более того, я coram populo, при всем народе, объявил о закрытии издательства, о котором ранее лишь намекал ему частным порядком
во время бесед на бельведере, как раз рядом с бюстом Эсхила, которого не забывал в шутку называть Дамоклом, отмечая, как опас-

но он нависает прямо над моим черепом. Позже мне удалось во
время беседы как бы случайно отвести Гиго в морозильник и там,
изобразив из себя жертву прилива воспоминаний, завести речь о
моих детских развлечениях со льдом на солнце и о способе убийства, о котором я где-то прочитал. С помощью этих и прочих словес, которых я здесь не привожу, и происходил посев семени мысли об убийстве в его мозгах.
Итого: если я, как хотел и предвидел, умру от удара каменным бюстом, не ищите виновного, это Гиго. В этом трюкаческом квазиаукционе он — неосмотрительный победитель...
Теперь ваша задача схватить его. Если недостаточно этого
свидетельства, спросите его самого, пусть опишет свои перемещения в предшествующий преступлению час. Готов биться об заклад, что он не сможет отрицать своего посещения ротонды. С
другой стороны, мой секретарь, которой я доверил эти бумаги,
сможет предоставить доказательства этого. Я также не сомневаюсь, что его отпечатки найдутся на долоте из ящика с инструментами и на какой-нибудь ручке, или кто-то из прислуги видел его за
подозрительным занятием...
Пока это все. Мне хочется верить, что какая-то добыча все
же попадется на два приготовленных мной крючка. Я умру от чужой руки и буду побудителем и главным виновником своего
убийства. А это признание огорчит преступника еще сильнее: теперь-то он узнает, что стал жертвой продуманного розыгрыша.
Что до меня, то я сожалею лишь о том, что не смог живьем
насладиться этой сценой. И все равно знайте, что моим последним чувством была радость, когда я представлял ее себе.

[ 39 ]
ИЛ 7/2024

Ныне покойный Медардо Аквила.

Помните стоящего на коленях дарителя со сложенными за
спиной руками на некоторых картинах Ренессанса? Внешне
далекий от человека, занимающего место на переднем плане,
он является, так сказать, движущей силой спектакля, как говорят сегодня, его спонсором...
Таким манером, думала я, и Медардо, хоть и присутствовал при этой сцене отрешенный и молчащий, накрытый простыней и уложенный Хайле на столе для пинг-понга, оказался
двигателем всего. Молчащий? До поры до времени, если
взять в расчет закупоренное в бутылке и оставленное в назидание послание, которое заставило нас прилипнуть к стульям — кого от злости, кого от изумления, кого от страха, а ко-

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

VI. Навалы и привалы

[ 40 ]
ИЛ 7/2024

го-то просто от любопытства. Однако всех нас объединяла
смутная враждебность к умершему таким нескромным способом. Умерший, вместо того чтобы, как ему подобает, оставаться пассивным объектом общественного сочувствия, посмел так унизить нашу доверчивую гордость — гордость
оставшихся в живых...
Медардо Аквила... мы едва успели уловить слетевшее с уст комиссара имя, которым как пощечиной припечатывались бумаги, а повсеместно уже провозглашались разные междометия,
включая богохульство, произнесенное (если я правильно расслышала), как это ни прискорбно, расстригой Джулиано.
Посреди таких страстей лишь двое сохраняли спокойствие:
я — из врожденной сдержанности, хотя и потрясенная судьбой
преставившегося и расстроенная его посмертными обвинениями, и комиссар с его профессиональным лукавством — маской
игрока в покер, столкнувшегося с исключительным противником. Прельщенный этой историей, как ребенок — гранатом, он,
хотя и сохранял спокойствие в голосе, выдал себя тем, что, бестрепетно оторвав взгляд от бумаг, описал ими круг в воздухе и
спросил:
— Есть комментарии?
Вопрос не адресовался никому конкретно, однако, очевидно, ответ ожидался в первую очередь от Гиго и, по нисходящей, от вдовы. А поскольку те молчали — от негодования или
из растерянности преступников, — многословную перепалку
пришлось начинать Лидии Ориоли.
— Мне только этого не хватало! Дорогой покойник дирижирует расследованием, он провозглашает себя детективом и
видит, предвидит, ведет. Хотя намного или не намного, но
выходит за рамки. Все знают, я любила его, однако в его последней выходке я вижу лишь экстравагантную странность и
не вижу ни намека на настоящие доказательства.
Похоже, Курро кивнул в знак ободрения, и она, вспыхнув
лицом и глядя только на него, возможно не без толики чисто
женского интереса, дала волю своим талантам патентованной болтуньи:
— Отчасти благодаря роду занятий, а больше из увлечения,
я специализируюсь в криминальных шарадах. Они встречаются не только в книгах, их можно прочесть повсюду как фрагменты высшей тайны о природе вселенной и человека...
Этого вступления оказалось достаточно, чтобы Курро
вдруг отбросил уважительную вежливость, которой до сих
пор жаловал ее, и скривился:
— Извините, я не понял вашей концепции. И не знаю вашего имени. Представьтесь, пожалуйста.

[ 41 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

— Лидия Ориоли. — Лидия гордо хлопнула ресницами. — В
издательстве я веду серию детективов, я живу убийствами.
— Ближе к делу, прошу вас, — снова охладил ее пыл Курро.
— Боже меня упаси, комиссар, отнимать у вас кусок хлеба...
Повисла пауза. Лидия вернулась к своему любимому пороку — пустословию:
— ...однако в таком случае, как наш, мне хотелось бы, как и
всем, взять единственный из тысяч верный след, выпотрошить сговор и обнажить неизбежность, результатом которой
является любое преступление... А с другой стороны, что делаем мы, люди, на протяжении всей нашей жизни, если не отвечаем бормотанием на вопросы сфинкса?
Это было слишком, Курро рассердился всерьез:
— Я следователь этого района и со сфинксами не знаюсь.
Если у вас есть что сказать по существу, говорите. В противном случае ждите своей очереди.
Краска залила лицо Лидии, но она не уступала:
— Подхожу к сути дела, просто я хотела оправдать свою дерзость в отношении этого расследования. Перехожу к заключению, вот оно: меня раздражает эта смерть со множеством вопросов, ответы на которые дает сам труп. Некто уже не
способный противостоять никакому возражению, опровержению или неожиданному заключению и потому навсегда непогрешимый в своих аргументах. Никто не может одновременно
быть жертвой, свидетелем и следователем, и уж тем более Медардо, который, согласно общему мнению, с самого рождения
был фантазером и любителем театра. Вот я и говорю: обуздаемка пока его фантазии и театральщину, не склоняясь к его мании
мести и к его двойственным гипотезам, если, если и снова если.
Вместо этого продолжим в классической манере: что? кто? как?
почему?
Комиссар вздохнул, встал закрыть застекленную дверь беседки. Мощный морской шквал пригнул и чуть не потушил
пламя газовых светильников.
— Буду признательным, если здесь прекратят курить! — воскликнул он и вернулся на свое место. Затем помолчал, тяжело
сглотнул, словно чуть не поперхнулся последними словами Лидии Ориоли. — Не возражаю. И вместе с вами повторяю с нуля:
что? кто? как? почему? Можете себе представить, все это мне
преподавали в полицейской академии. Так начнем с вопроса
“что?”. Пусть это будет смерть, единственная неоспоримая реальность в этой истории. Имеем жертву, и никто ее у нас не отнимет. Знаем также ее имя, это Медардо Аквила, пятидесяти
двух лет, издатель. Как он умер, скажем откровенно, это в компетенции эксперта-медика, который, учитывая нашу изолирован-

[ 42 ]
ИЛ 7/2024

ность, явится неизвестно когда. В общем-то, тут и на вид несложно определить сильный удар от столкновения каменной массы с
хрупкой черепной коробкой. Остаются два неизвестных: кто
это сделал и почему. Которые не замедлят разрешиться, если мы
сочтем это несчастным случаем. Естественно, случайность не
требует ни злодея, ни мотива злодейства. Но только если в нашем деле нет доказательств того, что это не несчастный случай,
а преступное действие. Ведь Эсхил упал не сам по себе, судя по
тому, что покойник смог предугадать его падение с такой точностью. Тогда я возвращаюсь к обвинениям, которые выкладывает перед нами заветная памятная записка и которые невероятны, да, но в то же время очевидны. Точный во времени,
управляемый солнцем механизм устройства — это не небылица;
синьорина Скампоррино рассказала мне о некоторой влажности на балюстраде, она ничем ее не объяснила, однако происхождение этих остатков влаги теперь мне кажется ясным: кусочек
растаявшего льда подмыл и намочил песчаник под бюстом...
Он прервал речь: сзади появился капрал Казабене, он приблизился к комиссарскому уху и прошептал несколько слов.
Тот кивнул и продолжил свою речь:
— Я только что узнал, что, порывшись в домах и прочих
местах, мой помощник обнаружил в машине доктора Маймоне спрятанные в багажнике и завернутые в газету куски
грунта, а в них долото. Это доказательство могло бы оказаться решающим, если бы не было столь нагло очевидным, однако, без сомнения, судью оно безразличным не оставит.
Тут он замолк, и опять началась суматоха. Заговорили все
разом, никто никого не слушал. Комиссар снова громко призвал:
— Тихо! Тихо! У нас тут странная путаница, однако попробуем распутать ее. Зачитанный здесь документ обвиняет одного человека. Я прекрасно знаю, что должен точно придерживаться процессуальных правил, допросить его в присутствии
адвоката, судебного исполнителя или бог знает кого. Однако,
как я уже сказал, я полицейский старой школы. И пока откладываю на потом рассмотрение дела по правилам, а теперь, оставив церемонии, прошу вас помочь и просветить меня. Избегая вреда от будущих действий; почему, например, синьор Гиго
сразу не скажет нам, признает ли он себя виновным в смерти
своего шурина? Почему не оспаривает обвинения?
Гиго стукнул кулаком по столу.
— Я, этого червя? — воскликнул он. — Конечно, мне хотелось убить его, но своими руками — то ли смазанным чесноком ножом, то ли дубиной забойщика скота... Вы представляете меня несущим кусок льда под мышкой или, того лучше,

1. Рассылка веерных сообщений, когда каждый получивший одно, должен
размножить его и разослать копии всем своим знакомым.

[ 43 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

везущем его в тачке по лестницам и пескам?.. Господи, да если кто-то совершил убийство, то это точно не я. Я все более
склоняюсь, что это несчастный случай, и нужно сказать, благословенный и провидением посланный случай.
Курро скривил рот.
— Несчастный случай исключается. После произведенного
мной осмотра разрушение пьедестала представляется не следствием натуральной эрозии, а делом рук человеческих. Что же
касается слитка льда, то здесь я согласен. Однако можно вести
речь и о принесенных в ванночке кубиках или колотых кусочках, просто взятых из морозильника.
— Глупости, — настаивал Гиго.
— Не совсем так, — Курро тянул слова с несколько коварной нежностью. — У нас остается главное доказательство —
пророчество Медардо. Объясните-ка мне, синьор Гиго, как
Медардо удалось так пунктуально описать свою смерть? Конечно, мы беседуем с вами неофициально, не делая априорных предположений. Однако на вашем месте я бы чувствовал
себя не в своей тарелке.
Похоже, Гиго вынудили принять удар. Побледнев, он исходил потом, не мог связать два слова и бегающими глазками
искал у окружающих сомнительную поддержку.
В этот момент робко поднял руку скульптор.
— Синьор комиссар, — сказал он, — у меня тоже есть кое-что
предъявить вам: это документ в конверте, который покойник
передал мне за день до смерти, свалившейся, а иначе и сказать
нельзя, на него в область между головой и шеей. Он поставил
мне условие зачитать его посмертно, но только после обнародования первого послания. Я не совсем понял смысл условия,
оно показалось мне похожим на шутку с цепью Сан-Антонио1.
Ну да ладно, после всего случившегося я понял, что у меня в руках продолжение того свидетельства или заявления. На текущий момент, выполнив поставленные моим другом условия, я
готов предоставить конверт с документом. Не знаю, хлам это
или козырная карта, осуждает или оправдывает она кого-то. Но
все равно я обязан разыграть ее, и я это делаю.
При смутной растерянности в помещении установилась
атмосфера ожидания и надежды.
— Значит, Паганини на бис? — сыронизировала Лидия
Ориоли, когда в руках скульптора уже прозвучал колоколец,
которым обычно вызывали Хайле.

[ 44 ]
ИЛ 7/2024

Негус явился, как бог из машины, — очевидно, он стоял
где-то поблизости в ожидании. Образовалась пауза, во время
которой Содду передал ему ключ от своего коттеджа, прошептав на ухо несколько слов. Тем временем все мы оглядывали
друг друга взаимно и въедливо с выражением подозрительности, недоверчивости и уверенности. Какое множество бледных и пунцовых лиц, какая экспозиция восковых спесивых
фигур... И как мне нравилось осматривать фигуру за фигурой,
отмечая в мозгу их расположение для точного занесения в
мой протоколирующий блокнот...
Не помню, была ли у меня возможность сказать, что в домах виллоселения мебель была не менее экстравагантной,
чем их расположение. Так, стол, вокруг которого мы сидели,
имел форму равностороннего треугольника с комиссаром
Курро на вершине и со мной, сидящей посредине противоположной стороны. Таким образом, взгляд между его и моими
глазами проходил точно по биссектрисе, как на приложенной схеме, по которой лучше видно наше расположение. (Не
то чтобы схема нужна в этом случае, но она придает мне вид
настоящей писательницы классических детективов. С другой
стороны, в моем цирке, чтобы не сказать на моей кухне, сгодится все. Так что вот, смотрите схему.)

Распределение по парам, как видно на схеме, за исключением Лиетты и Джулиано, их рассадили по инициативе комиссара, который боялся, что они будут отвлекаться, если посадить
их слишком близко друг к другу. Так что мне пришлось расположиться между ними; между Джулиано, оказавшимся в беседке без газет и потому старавшимся сдерживать свои обычные
порывы, и Лиеттой, больше чем когда-либо похожей на французскую актрису, если не ошибаюсь, ее звали Миу-Миу1. Не успела я позавидовать ее смуглой щеке и опустившемуся на нее
темному локону в форме вопросительного знака, когда вернув-

1. Миу-Миу — сценическое имя французской актрисы Сильвет Эри (р. 1950).

[ 45 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

шийся Негус уже протянул Содду папку, точно такую же, как та,
что предъявил адвокат, разве что на этой не было печатей, и
она была накрест перевязана двумя веревками.
Неожиданно лицо Курро постарело и осунулось.
— Позвольте мне взглянуть.
Его голос звучал едко и казарменно. Очевидно две струны,
человечная и казенная, звучали в нем поочередно.
Побывав в руках скульптора, Гиго и Чиприаны, новое свидетельство попало к комиссару, эту быструю эстафету сопровождали всеобщие волнение и надежда. Без труда развязав узлы,
комиссар открыл папку и вынул из нее конверт, запечатанный
горячим сургучом. Курро взвесил его на ладони.
— Интересная упаковка, — заметил он. — Совершенно не такая, как у прошлого письма: там — герметично запечатанная
папка, а в ней открытый конверт, здесь — открытая папка с запечатанным конвертом. Интересно, к чему бы это? — Затем жестко добавил: — Пакет останется у меня, пока в запечатанном
виде.
Мы завозмущались, но комиссар был непреклонен.
— Во-первых, устанавливается перерыв для всех. Вам —
восстановить ясность ума, мне — пережить холодный душ и
немного подумать, не подчиняясь ритму, предложенному покойником. Во-вторых, я должен понять, кто наш убиенный,
союзник или противник, играет он против или за меня... Втретьих... это в интересах всех.
Он посмотрел на Бельмондо.
— Адвокат, вы на службе и поймете меня. Мое решение в
отсутствие судебного исполнителя, я сам не знаю, насколько
оно законно. Особенно если речь идет о завещании, как мне
сдается...
Затем он обратился к Чиприане и почтительно попросил
приюта на ночь для себя и для Казабене. И наконец заключил:
— Заседание закончено. Увидимся завтра.
Была почти полночь. После нескончаемого дня мы разбрелись по углам поужинать запасами еды при аварийном освещении — то и другое было предусмотрено в виллоселении
на случай непредвиденных ситуаций. Буря повредила все понемногу, превратив в тягучее болото вертолетную площадку
на эспланаде. Хотя умерший Аквила, лично управлявший вертолетом, все равно не смог бы взлететь на нем; вертолету оставалось томиться без дела в тростниковом ангаре. Курро попросил помощи по телефону, но мы остались в изоляции по
меньшей мере до следующего дня, и нужно было как-то переждать это время. Я пригласила его к себе поужинать хотя бы
парой яиц. Готовя их, я рассказала ему о споре на предмет

[ 46 ]
ИЛ 7/2024

алиби, о моих заметках, фиксирующих время перемещения
каждого в то утро, когда было совершено преступление.
Курро уважительно выслушал, изучил мои заметки, затем
устроился у окна, как бы оценивая место наблюдения. Стоит
ли говорить, что темнота плотно скрывала все, движения не
ощущалось, кроме волнения моря где-то там вдали, после ливня, издающего рык лишь для порядка, как сонный сытый мастиф. Небо время от времени прояснялось и затенялось легкой дымкой, напоминавшей кустики травы взъерошенного
бутсами поля стадиона Сан-Сиро.
Комиссар с неожиданной теплотой заговорил со мной:
— Я доверяю вам, у вас лицо порядочного человека. Это
то, что мне надо. Здесь в “Недовольных” я чувствую себя как
среди врагов. И вместе с Казабене держу оборону.
Он насторожился, крадучись приблизился к окну, резко
распахнул его и сразу же закрыл.
— Здесь что-то может случиться? — робко спросила я.
— Ничего и много чего, — ответил он. — Здесь эта бумагабомба, которую кое-кому хотелось бы прочесть первым.
Он пощупал свой правый карман.
— Вот он, рассадник обвинений и подозрений продолжающего вещать мертвеца. И я склонен оставаться здесь вплоть
до подхода подкреплений...
Он немного подумал, вернулся к окну и встал так, чтобы его
было видно за стеклом при хорошем освещении. Казалось, он
хотел предложить себя кому-то в качестве мишени или объекта наблюдения. Затем медленным движением достал сверток,
который вначале прятали от меня широкие рукава.
— Присмотрите-ка за ним вы, — решительно сказал он. — А
завтра утром вернете его мне.
Я посмотрела на него с бесконечным удивлением. То, что
он протягивал мне молча, убеждая принять без возражений,
была папка Амоса, однако в ней, как я сразу же обнаружила,
развязав шнурки, не было конверта, как раньше, его место заняла голубая книга, сморщившаяся после ливня.
— Что бы ни случилось, — шепнул он мне, уходя, — Казабене стоит на страже.

VII. Паганини солирует на бис
Какая ночь! Закрыть глаза было тяжело после стольких волнений и неожиданностей, последняя из которых оказалась
самой неудобоваримой. Было очевидно, что Курро, даже не
посоветовавшись со мной, назначил меня наживкой. Как еще

[ 47 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

назвать эту поддельную папку, которую он всучил мне в надежде, что пантомима не пройдет незамеченной в темноте. Чем
не кусок сыра, которым помахали у носа и зубов невидимой
крысы...
Было на что рассердиться, и я молча сердилась, когда ложилась в кровать, предварительно спрятав невинную папку
под подушку. Признаюсь, меня весьма сильно пугала необходимость защищаться от нападения возможного агрессора. А
что касается Казабене... Доверяй, но проверяй... Хотела бы я
увидеть в деле этого ветерана своего дела, которому пора бы
на покой... Его, конечно, приставили стеречь мой сон, но вот
долго ли он сможет воздерживаться от своего?..
Посреди этих страхов, так по-детски сжимая под простыней ножницы, под защитой москитной сетки я и встречала
опасности темноты той ночи.
Я шагала по пружинящему склону, нисходящему к морю. Летела мягкими движениями, невесомая, сквозь непонятное сияние психоделических сумерек. “Что это за место? Где я?” Я не
чувствовала тревоги от непонимания, где нахожусь, была лишь
спокойная уверенность, удовлетворение, какое бывает, когда
кидаешь монету в музыкальный автомат и ждешь. Кто-то должен был ответить, из эмпирея или с кафедры, и я летела к нему по воздушному коридору меж двух рядов скамеек, девочка —
бант в волосах, фартучек и пальцы испачканы красными чернилами, пальцы испачканы кровью, красной, удивительной и
новой, едва и впервые явившейся из постыдной раны.
“Где я? Что это за место?” Лечу над лесом, прогалиной. Успеваю узнать старика, растянувшегося в зарослях высохшей
травы с двумя медными монетами на глазницах. Я отлично
знаю, что это сон и что очень даже в повседневной жизни трудно встретить людей, которые бы не были привидениями...
Достаточно, старик движется, встает, идет, обращая ко мне
свои большие слепые глазницы, вот он остановился с непокрытой головой на асфальте посреди полосатого перехода головокружительного города, написанного ветром, который каждый миг закручивается, раскручивается, опадает... Пока не
исчезает, а на его место не возвращается равнина, бесконечная равнина, над которой я ощущаю за спиной огромные крылья и кричу.
“Где я? Что это за место?” — тихо спросила я себя еще раз
и сразу проснулась с тахикардией.
— Привет, Эстер, — сказала я себе. — Не бойся, это ты. — И
как обычно бывает со мной в чрезвычайных ситуациях, принялась утешать себя: — Что ты, Эстер, спокойно. Спокойно,
каменистая Итака, Тавольере делле Пулье! — Это клички, ко-

[ 48 ]
ИЛ 7/2024

торыми подруги, те, что покрепче, донимали меня из зависти
к моим оценкам...
В тот момент я ощутила у ребер холод странного предмета. Я
нащупала сведенными пальцами ножницы, подскочила и села на
постели. Нет, мне не пришлось использовать их, ничего странного не было у моего изголовья, но чувство тревоги заполонило
мое жилище и таинственными путями достигло дна моего сознания. Я потерла веки, красноватое сияние окрашивало восточную
стену напротив окна, распадаясь на трепетные и эфемерные светящиеся пузырьки. Не слышалось, но угадывалось беспрерывное
потрескивание не то снопов, не то стерни на полях. Ничего не
соображая, я вскочила и кинулась раздвинуть гардины. Все небо
было охвачено пламенем, сомнений не было: горела капелла на
вершине бугра. Я накинула халат и пулей полетела по ступеням к
полулунию над бельведером. Мне достался последний билет: вся
компания (или почти вся, насколько можно было рассмотреть)
уже выстроилась в ряд; то было, как если бы ты стоял в “Камо грядеши?” рядом с Нероном и остальными, не хватало только кифары. Стоя у обжигающего огня пожарища, сыпавшего на воздух
искры, мы задыхались в нашей имперской ложе. Странная ложа,
в которой все были одеты в самое несвоевременное и разнокалиберное неглиже — кто в более, кто в менее откровенное.
Как я услышала от окружающих, потушить огонь не было
возможности, не было ни средств, ни сил. Лучше было дождаться, когда сооружение догорит и рухнет само собой. Хорошо еще не было ветра...
Я поискала взглядом Курро. Когда я пришла, обнаружила
его в позе странного шпиона, отвернувшегося от общественности спиной, склонившегося к парапету между бюстами и изучавшего темноту. Он был в коротких штанах, из штанин торчали короткие смуглые ноги, сказать по правде — кривоватые...
Я тронула его за плечо, он с облегчением узнал меня, через секунду я потеряла его из вида...
Он вернулся в поле зрения, когда все завершилось и пепелище уже пускало дым в небо, как огромная черная трубка.
Курро появился на лестнице в сопровождении Казабене, помахивая, как Персей головой Горгоны, трофеем в виде безобразного русоволосого женского парика.
— Какая бестактность, — заявил он ошеломленному собранию, — воспользоваться пожаром, который с этого момента я
считаю поджогом, и суматохой, чтобы пробраться в жилище
синьорины Эстерины. Уверенный, что найдет там сокровище. И был на волосок от успеха, хотя, если говорить о волосах, он оставил их даже слишком много.
И, улыбаясь, помахал париком.

Я была уверена, что в полдень комиссар явится на завтрак ко
мне, так и случилось. Мне не понравилось, а может и наоборот, что он пришел один, не совсем по-товарищески оставив
капрала, устроившегося вместе с Негусом в комнате для гостей. С другой стороны, со своей газовой плиткой и скудными
припасами я мало что могла предложить. Но это “мало” комиссар уплетал за обе щеки, ни на минуту не прекращая жевать и говорить. Однако я узнала, что предыдущей ночью мне
не грозила серьезная опасность: я была под надежной охраной комиссара Курро и капрала Казабене.
— Я смутно видел метнувшуюся вверх по лестнице тень, —
сказал комиссар, — и решил cпровоцировать преступника на
марш-бросок...
Мне, после общения с боссом, нравились витиеватые речи.
— Жаль, что пожар отвлек, — сказала я, — могли бы поймать эту лису прямо на месте преступления.
— Да, — согласился Курро, — он и меня отвлек. Поэтому он
и ускользнул.
— А почему он? — возразила я. — Разве речь идет не о женщине?
— В таком простецком парике? — возразил он. — Ни одна
не осмелилась бы натянуть его на себя.
— Возможно, — допустила я, — однако такие аксессуары не
водятся в мужских гардеробах.
— Да, но здесь у всех мужчин есть доступ к гардеробам жен.
Ты — мне, я — тебе, мы еще долго перекидывались вопросами и ответами, полными противоречий и симпатии. Пока не
пришло время собрания, на которое, к моему стыду, мы пришли
вместе и с опозданием.
Мы расселись, и Курро торжественно выложил на стол
парик и конверт, все еще нетронутый, при всех сургучных
печатях.
— Чье это? — властно спросил он, взяв в руку парик.
— Это мой парик, — покорно созналась Чиприана. — Я не
надевала его уже несколько месяцев, и столько же не видела.

[ 49 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

В толпе послышалось бормотание, перешедшее в возгласы, когда комиссар добавил:
— Ясно, он искал папку Амоса, и нельзя сказать, что не нашел. Жаль, что все эти усилия принесли ему одну лишь книжицу. Точнее, хорошую книгу. Для повышения культурного
уровня.
Мы все были опустошены и измотаны. Облегчение принесли слова Курро, что все могут отдыхать полдня. А в четыре пополудни — общее собрание в беседке.

[ 50 ]
ИЛ 7/2024

Я могла поклясться, что это не так, и уже собиралась открыть рот, но комиссар опередил меня:
— Это неважно. Я мало значения придаю событиям этой ночи, хотя они и весьма показательны. Виновный, кто бы он ни
был, имел одну цель — узнать последнее волеизъявление Медардо несколько раньше остальных. И, если нужно, заставить его
замолчать навсегда. Но это уже не имеет значения, поскольку я,
разгадав его намерения и опасаясь успеха, решил по уму или безумству перехитрить его и публично зачитать документ в силу
чрезвычайных обстоятельств. Для этого я вас и собрал.
Воцарилось общее молчание и волнение.
— Как видите, — сказал Курро, — папка исчезла. Закончила
жизнь в море или, вероятнее, в огне вместе с милой книжечкой, которую я вложил в нее, — придется купить новую. Однако то был лишь контейнер, реальная добыча все еще в наших
руках и нетронутая лежит на этом столе.
Он поднял конверт, пустил его по кругу, как и в первый
раз, чтобы все подтвердили, что тот запечатан, затем с осмотрительной неторопливостью вскрыл. Наконец извлек несколько листов и передал скульптору для прочтения.
— Ваш черед, — сказал он. — Вы — хранитель.
Голосом бравого отставного сержанта Амос прочел:
Синьору комиссару или замещающему его лицу, синьорам
судьям или замещающим их лицам, синьорам слушателям сего,
хотя это противоречит правилам. Мой шурин Гиго невиновен.
Я ненавижу его, само собой. Но мне более чем достаточно того
страха, что я на него напустил. Его использование в качестве
ложной цели изначально было основой другого, более тонкого
плана, который не замедлит проясниться. В его оправдание я
предлагаю второе письмо, которое снимает обвинение с него,
но наносит удар по истинному преступнику. Но перед тем как
продолжить, дайте мне немного попустословить. Я, нижеподписавшийся Медардо Аквила, да помогут эти слова тому, кто
плохо знает или совсем не знает меня, — человек, боящийся
жить и разочарованный в жизни. Боящийся и разочарованный,
однако такой влюбленный! Влюбленный в смену сезонов, времена года, в любое движение мысли и желания, во всю радугу
чувств, будь то чувства сердца или разума, исходящие из грудной клетки или из черепной коробки, в бормотании или крике
о том, как прекрасно быть самим собой!
Все очень скоро закончится, и это невыносимая катастрофа. Так как тут не попытаться хоть немного отсрочить ее, пусть
я и смогу продлить себе жизнь лишь в виде говорящего привидения под сложной личиной Лазаря-мстителя. Ради этого я

вновь являюсь в этих записках: чтобы поведать что-то еще, чтобы снова взвалить на кого-то бремя вины или снять его, чтобы
в последний раз из вселенского партера вместе восхититься миром... Так послушайте меня и не скупитесь на аплодисменты. Таков обычай на любой вечеринке чествования и прощания, когда главный актер, окажись он даже жалким комедиантом,
покидает сцену.

[ 51 ]
ИЛ 7/2024

Начну с одного детского воспоминания. Чудесный вечер огней,
восхищений и страхов, который я провел в первом ряду: “Алеоп, Мессалина!” — кричит укротитель, и тигрица покорно прыгает в охваченный огнем обруч. Затем идут жонглеры, клоуны,
эквилибристы, фокусники. Один из них, Вальдемар, навсегда
врезался в мою память. Он тихо говорил: “Взгляните на меня!” — а тем временем менял стаканчики с безумной ловкостью
рук, заставляя меня верить, что вся вселенная — это неиссякаемый источник сюрпризов, в котором девочки и голуби, шпаги и
лучи солнца, каждое мгновение меняются местами и именами.
— Синьор маг, — молил я его после представления, дергая за
пиджак, — научи меня, умоляю. Но он лишь бросил мне пригоршню карамелек, еще в воздухе превратившихся в облако разноцветных платочков...
— Взгляните на меня, — говорю вам сейчас я, хотя от затеянной мной игры будут исходить не радость, а слезы, ужас и грязные, но неизбежные обвинения.

Амос прервался выпить воды. Чем воспользовалась Дафна, чтобы вставить свой вопрос:
— Я начинаю терять нить. Какая упаковка? Здесь я вижу одну лишь устрицу без раковины.
— А раковина украдена, помните? — вскипятился Курро. —
Ясно, что покойный не мог знать этого заранее...
Амос уже вернулся на трибуну.
Почему я заостряю на этом внимание? Потому что раньше
сделал иначе, запечатывая первый пакет, я использовал лишь
слюну. Вас это удивляет? Вам кажется, что я что-то путаю? Но

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

В первую очередь обратите внимание на пакет, переданный
мной с подобающей помпой скульптору Содду в 14 часов 14 августа, что, с присущей ему искренностью, сможет подтвердить
вам он сам.
Вам покажется, что папка плохо закрыта, но это только
внешняя упаковка, тогда как если захотите проверить содержимое внутреннего конверта, вам придется взломать печати...

[ 52 ]
ИЛ 7/2024

нет, все обстоит так, как я говорю: никаких печатей, только капля слюны... Сделав так, я настроил хранителя на вскрытие пакета до моей смерти, не дожидаясь ее; и в то же время устроил
ему западню... В надежде, что наглец, прочтя в записке о несуществующих печатях и обнаружив несоответствие, воспримет
это как мою небрежность и решит исправить ее самостоятельно... Сверхдотошная скрупулезность, неосторожная осторожность, которая сегодня ясно и однозначно срывает со злодея
маску и доказывает совершение им преступления!.. Но случится
ли все это? Захлопнется ли ловушка? Сможет ли кажущаяся девственность пакета внушить вам, как ни парадоксально, уверенность в перенесенном им же (пакетом) насилии?
Я не могу этого знать, однако прорицаю: таки да. А своего человека я знаю наизусть. И знаю, что в этой партии одержу победу вслепую. Еще знаю, что адвокат Бельмондо — пришло время
назвать это имя — в виде затравки к предстоящему преступлению совершит ошибку: закроет на ключ то, что закрытым не было, убежденный, что доводит до конца совершенный план — жестокий, блестящий и простой. С одной небольшой поправкой:
это не его, а мой план. Это я его ему представляю, навязываю,
подаю на тарелочке. И сейчас раскрываю его тоже я...
Подводя итог, вот какой мне представляется сцена: с помощью струйки пара Аполлоний Бельмондо завладевает моими бумагами и узнает из них три вещи: что я болен и хочу умереть; что
надеюсь обеспечить себе смерть, использовав своего шурина
или свою жену, и таким образом повесить на них вину; что попавший в его руки документ, называя виновных в моей смерти,
представляет собой синекуру для убийцы-самозванца.
Я как в зеркале читаю его мысли, вижу его движения: он смеется, что я поставил такой странный силок; считает, что ни жена,
ни Гиго, люди ленивые сердцем, никогда не сподобятся на жестокий поступок; он искушен мыслью дать природе сделать свое дело теперь, когда ему известно о моей неизлечимой болезни; но
его ужасает перспектива, что я успею развестись с Чиприаной (у
меня имеются скандальные доказательства ее измен, и он знает
об этом), которой светит жалкое содержание вместо желанного
наследства... Тогда он решает действовать на свой страх и риск,
уверенный, что обвинительная записка, которая находится в его
распоряжении, свалит всю вину на Гиго. Вследствие своей связи
с Чиприаной, он рассчитывает завладеть моим достоянием, использовать его не иначе, как на погашение своих долгов, и в то
же время освободиться от нежелательного конкурента, отправив
его прямиком на галеры. Последняя цель — стать единоличным
хозяином предприятия, разорвав нынешние супружеские узы и
утешившись в новом браке с веселой вдовой...

Под давлением таких жестких слов Бельмондо не сдержался: он с грохотом встал, сбив стул, и на мгновение замер.
Амос сидел прямо напротив него и читал; чтобы вырвать у него обвинительные бумаги, что Бельмондо, очевидно, намеревался сделать, ему пришлось бы долго обходить стол вокруг.
Он выбрал более короткий и глупый путь: вскарабкался на
стол и попытался ползком добраться до цели. Но не смог: застарелый ревматизм остановил его посреди стола, где он и
улегся ниц, мычанием извергая непонятные предложения.
Болезненно комичная сцена. Понадобилась помощь жены и
сына, чтобы привести в порядок и усадить на место адвоката
с землистым лицом, которое он сжимал обеими руками. Содду с олимпийским спокойствием возобновил чтение:

[ 53 ]
ИЛ 7/2024

Здесь вы зададитесь вопросом, почему я так веду себя, какой
смысл может иметь это мое безумство? Я мог бы попытаться оставить вас в неведении, но как издатель и давний почитатель детективов чувствую, что это противоречит моему долгу. Поэтому
я все объясню с надеждой, что, объясняя вам, я смогу объяснить
это и себе самому. Я уже сказал о неизлечимой болезни, ведущей меня в могилу. Как и сказал, какой милой показалась бы
мне смерть, устроенная врагом, поплатившимся за свой вклад в
это дело пожизненным сроком. Ну да ладно, самое время сказать вам, что роль палача здесь сыграет не Гиго, он мне не подходит. У него активная голова, но робкое сердце. В конце концов, он отчаялся, а я отчаявшихся не выношу, хотя мы и одной
породы. Как и я, он предпочитает страдать сам, а не заставлять
страдать других... Нет, это не тот враг, которого я хотел бы видеть козлом отпущения. Есть другой, он — посредственность,
это Аполлоний Бельмондо. Единственный, кого моя жена-людо-

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

...с веселой вдовой. Так думает он или, по крайней мере, думаю я, что он может так думать. Что, если дела пошли бы иначе,
если бы папка номер один была бы представлена в оригинальной легкодоступной упаковке, ладно уж, потерпел бы поражение я, и заслуженно.
Если же вы увидите ее запечатанной красивыми печатями
из красного сургуча (того самого, что хранится в ящике стола
Бельмондо...), то это будет решительным доказательством взлома. И точно не кем иным, как самим адвокатом, получившим пакет на хранение. И с какой иной целью, если не с целью заставить всех поверить в его полное неведение? А, действуя столь
скрытно, что еще можно было спланировать, как не продвинуться в исполнители убийства?
Так арестуйте его, наденьте наручники, огорчите его.

[ 54 ]
ИЛ 7/2024

ед среди множества невинных и преходящих любовников держит при своем теле и в своем сердце, единственный, к которому я бешено, смертельно ревную. Да, ревную — улыбайтесь, прошу, смейтесь, — что бы я ни делал, заставляя поверить в
обратное, я люблю свою жену и любил всегда... Я, Медардо великолепный, я, великолепный рогоносец, из этой пригоршни
глупого праха, в который я превратился, кричу тебе, о Чиприана, я люблю тебя! И хотел бы, чтобы в это мгновение, слушая
мои слова, ты вспомнила, что ты тоже любила меня одно время,
в счастливые наши часы, той полночью на Капо-Мулини мы купались нагишом, луна, похоже, омывала тебя маслами из расплавленных жемчужин... то утро в отеле (в Цюрихе?, в Женеве?) мы — изнуренные в постели, когда первые лучи солнца
пронзают твои волосы, твои губы тянутся к моим глазам... Меня
это трогает и сейчас, черт побери! Но лучше бы черт побрал тебя, Аполлоний, укравшего у меня жену. Направленный моей рукой, ты умертвил меня, да будет так. Пропади же пропадом и ты
с моей помощью и навсегда!
Покойный Медардо Аквила.
Подлинность удостоверяю.
P. S. А теперь наслаждайтесь-ка вы тем XXI веком!

VIII. Незабываемое бдение старой девы
Возмущение было всеобщим. Оно не затронуло только Бельмондо, которого предыдущее приключение оставило без сил.
Остальные протестовали, вопили, ничего не понимая: казалось, мы в ложе пармской оперы, когда баритон пускает петуха. Что до меня, то вторая и, предположительно, последняя истина всколыхнула в моей душе даже не изумление. Скорее то
была личная обида и разочарование в отношении покойника,
чей внушавший любовь образ теперь вытеснила бледная фигура из дурной несмешной комедии, взявшаяся разыграть всех и,
казалось, меня особенно. Не знаю, были его лирические отступления правдой или ложью, но на меня от них накатывала морская болезнь — я снова оказалась всего лишь приманкой, все
ниточки были в его руках...
“Паяц! — снова принялась я выговаривать ему про себя. —
Милый паяц!” — сразу поправилась я, подумав о “тем” вместо
“этим” в завершении его письма. Какая саркастическая отчужденность, какое отдаление от жизни и от всех нас! Он должен
был ощущать смерть, уже приставившую нож к горлу, заклю-

[ 55 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

чила я, взвесив в уме разницу между первым и вторым указательным местоимением... Между тем я взглядом искала Курро.
Он сидел, как я уже говорила, прямо напротив, но я впервые
заметила в его зрачках двойной вращающийся луч света — как
от фейерверка в день святого покровителя. Этот огонек показался мне мерцанием смеха, хотя и скрываемого за каменной
холодностью лица. И все же, чтобы прервать суматоху, ему пришлось громыхнуть кулаками по столу, а для этого засучить рукава, что несколько затрудняло обилие ткани. Затем он принялся
рассуждать скорее сам с собой, чем обращаясь к собравшимся.
— Это не завещание, которого кое-кто опасался, а второе заявление. И должен заметить, что мне, как и всем вам, надоели
выходки этого рецидивного праха, с которыми он вмешивается в расследование и всякий раз заставляет начинать все сначала, как при маниакальных поисках сокровищ. Однако я нахожусь в поисках истины, если она существует, и не могу, просто
не могу не обращать внимания на предлагаемые нам аргументы. В числе прочего потому, что в неистовом потоке его словесного недержания имеется упрямая логика, каждая его причуда
выливается в заслуживающее доверия обвинение. Рассмотрим
историю первого документа. Он клянется, что вверил его Бельмондо в обычной упаковке, как рождественский подарок. А нам
для исследования содержимого пришлось вскрывать папку чуть
ли не ацетиленовой горелкой. Вывод: кто-то до нас открыл и
снова закрыл ее с чрезмерным усердием, и переусердствовал,
тем самым разоблачив себя.
Здесь он сделал паузу, вопреки своему недавнему запрету
достал сигарету и позволил себе выкурить ее в тишине. Он
был слишком сосредоточен, чтобы заметить удлинявшийся
на кончике не сбитый пепел, застывший в непостижимом
равновесии. Я зачарованно любовалась этим зрелищем, пока
от незаметного движения пепел не обрушился и не рассыпался по брюкам. Курро заметил это, возможно, чуть расстроился и вдруг обратился к Бельмондо:
— А что скажете об этой папке вы, адвокат? Что скажете
по сути дела?
— Это правда, — тихо сказал немного успокоившийся
Аполлоний, — я вскрыл ее и запечатал. Однако, кроме этой
ошибки, я не совершил никакого преступления.
— Ах так? — выпалил прямо ему в лицо Гиго, вообразивший себя оправданным после новых показаний и перешедший было от страха к ликованию, а теперь от ликования возвращавшийся к врожденному высокомерию. — Или уже не
считается преступлением заранее узнать о паутине, которой
он хотел опутать меня, и ни слова не сказать мне об этом?

[ 56 ]
ИЛ 7/2024

Курро посерьезнел, взгляд стал сухим и твердым.
— Touchе, адвокат, touchе, ваш прокол. Это еще полбеды, если
вы согрешили лишь чрезмерным любопытством. Беда в том, что
вы попридержали notitia criminis, криминальное свидетельство. И сделали не только это: вы запечатали письмо в соответствии
с посмертным заявлением его автора, тем самым подтвердив обвинение.
— Разве это не обман? — возмутился Гиго.
— В общем, — продолжил Курро, — одно из двух: или вы намеренно отошли в сторону, ожидая, что Гиго допустит оплошность,
или в нетерпении предприняли действия самостоятельно, в уверенности, что другой поплатится за вас. И в том и в другом случае,
адвокат, будь я на вашем месте, мне было бы не по себе.
Должно быть, он повторял это на каждом допросе. Лучше не
обращать внимания. А вот Аполлоний не обратить внимания не
мог: он расползся на стуле, как спустившая шина.
Никому не хватало духа на комментарии; было интересно наблюдать за человеком, вынужденным решать, взять на себя роль
молчаливого сообщника или первого злодея, — и та и другая были ему не по плечу при его убожестве. А нам всем казалось, что
он способен лишь на мелкие пакости и безобидные сплетни.
А пока без комментариев. До тех пор пока в тишине не прорезался голос Нистико, знатока Библии на память, частенько
любившего извлекать из нее роковые соло, как звук из трубы:
“И поражу дом зимний вместе с домом летним, и исчезнут домы
с украшениями из слоновой кости, и не станет многих домов,
говорит Господь”. Может, это совпадение, но несколько месяцев назад я листала Библию, и мне неожиданно открылось, что
это слова малого пророка по имени Амос.
Лиетта радостно вскрикнула. Она не расставалась с портативным приемником и наушниками ни днем ни ночью и только что
услышала по местной радиостанции новость, что сообщение с
большой землей скоро восстановится и что в виллоселение
“Недовольные” помощь подоспеет не позднее завтрашнего дня.
При этом известии все роем вылетели из беседки, остались
только мы с Курро и внезапная тишина. Мы вышли прогуляться в темноту, пока остальные, кажется, направились ужинать.
Шаг за шагом мы спустились к пляжу. Он взял меня под руку, принялся рассказывать о себе, я — о себе. По моим венам
словно прокатилась волна печальной эйфории, и я рассказала ему все о себе, о жизни, обо всей моей жизни... и о том, как
эта безрассудная драма обрушила мирный покой, и о том, как
колола мне сердце мысль об издателе, лежавшем там, наверху, в игровой комнате, мысль ироничная и в то же время опус-

[ 57 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

тошающая — о зеленом сукне стола и о том, что никто не прочитает молитвы по покойнику.
Я ходила к нему снять на минуту покрывало с лица, как бы
надеясь прочесть на губах недвусмысленную сентенцию. Я
внимательно посмотрела на него, и это было мучение: посеревшая оболочка, выдавленная из нее, как красная краска из
тюбика, кровь... И та ужасная вонь от преждевременного разложения, которую я до сих пор пыталась выгнать из ноздрей
запахом морской соли и рассказами о себе взахлеб.
Курро слушал меня с учтивой серьезностью и нежностью:
впервые мужчина так долго оставался со мной рядом. Я чувствовала себя супругой-сподвижницей, а преступление было нашим ребенком, которого мы должны взрастить вместе; мы
будто были повязаны кровным долгом решить это дело вместе, докопаться до правды своими руками.
— Ты позволишь мне, — сказал Курро, легко перейдя на
“ты”, — думать вслух? Помоги мне.
Я, разумеется, ответила да, но еще какое-то время он шагал рядом молча. Тогда я взяла инициативу в свои руки:
— Все вытекает, сдается мне, из безнадежного диагноза.
Значит, сначала нужно выяснить: опухоль настоящая или надуманная?
— А ты как думаешь?
— На мой взгляд, это правда. Как я теперь припоминаю, я по
меньшей мере дважды видела, как Аквила неожиданно пошатывался и хватался за стул. Жаловался на головокружение и пелену в глазах. Я не разбираюсь в медицине, но Бетти Девис в одном фильме по таким симптомам определил, что у него
церебральная опухоль. А кроме того, в его ежедневнике были записи об анализах и врачебных приемах... полуфразы, предчувствия, метафоры о близком конце... и как обручальное кольцо болталось на его исхудавшем пальце.
— Согласен. Будем считать этот вопрос решенным. В конце концов, вскрытие покажет. Но что это значит?
— Значит, решение умереть было искренним, и этим объясняются дальнейшие махинации ради взваливания вины на
кого-то, абсурдной мести, желания утащить за собой в бездну
врага. Тогда это пункт первый...
— Пункт второй, — сорвал с моих губ Курро, — отсылает нас
к сумке, найденной в “форде” Гиго, с комками земли и ножом
для льда — чем-то вроде долота. Должно быть, ее положил убийца, но кто он? Гиго или Аполлоний? Аполлоний или Гиго? По
мне, они оба — две половинки одного яблока. Не думаю, что
второе обвинение разрешило все сомнения. Мне не хочется давать мертвецу втягивать меня в пируэты своего вальса...

[ 58 ]
ИЛ 7/2024

— Да, но авто принадлежит Гиго...
— И что это значит? Не мог ли он нарочно оставить в своей машине компрометирующие улики? Как думаешь?
— Мог, конечно мог, — подтвердила я. — Чтобы заставить
поверить, что чужая рука намеренно подкинула их, дабы навредить. Это не первый случай, когда виновник фабрикует
сенсационные доказательства собственной вины, с тем чтобы мы посчитали их ложными, а сам он вышел сухим из воды.
— Ты читаешь слишком много романов! — воскликнул он,
но, похоже, мои рассуждения его впечатлили.
— Больше того, я их еще и пишу, — вставила я, вспомнив о
своей рукописи, запятнанной кровью и очутившейся бог знает где — не то в мешке с вещественными доказательствами, не
то в мусорном контейнере.
Он посмотрел на меня:
— Тем лучше. Правдоподобный аргумент, особенно если
подать горячим. Можешь назвать его фиглярством. Поскольку
это преступление на цирковой манер: напыщенное, трагикомичное, трагидраматичное... Богатое на несовершенства, на
подвохи, как в игре в жмурки, на удары в спину, на камни, которые падают на голову тому, кто их бросает... Чтобы понять
смысл этого преступления, нужны изощренные, как у убийцы,
мозги, или, зачем далеко ходить, хотя бы как у жертвы.
— Или мозги, как у вас, мистер Холмс, — пошутила я. — Ты
им не уступаешь точно, спорим, ты справишься.
— With a little help from you1, синьорина Ватсон, — сказал
он и сжал мою руку.
Я не верила своим ушам: полицейский цитирует “Битлз”!..2
Вечерело, однако ни тот, ни другая, похоже, и не думал идти
спать. После ушедшей бури дышалось легко. На морском горизонте, колеблющемся от бегущих облаков, ширилась освещенная луной панорама снежных гор и долин, девственно белых
краев, затемненных легкими светло-серыми пятнами, как бы
брызгами грязи при предпраздничном помыве. Сама я (к чему
скрывать?) чувствовала необыкновенное и полное удовлетворение. Под защитой темноты я предлагала миру свое невидимое
лицо, не переставая верить в него, верить, что оно привлекательно. Со мной рядом был мужчина, мы были парой, такой же,
как и множество пар на бесчисленных пляжах в таких же грезах

1. С небольшой помощью с вашей стороны (англ.).
2. "With a Little Help from My Friends" — название одной из песен группы
"Битлз".

1. “Посмотри, какая луна” (итал.).

[ 59 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

наяву посреди летней ночи. Тем лучше, что наш разговор вращался вокруг тайны, и идиллия, или черт знает что зарождавшееся, примешивалась к ней... Черт возьми! Это была невиданная на моей памяти смесь. Невиданным подарком судьбы было
то, что мой трепет и мое шалое ожидание счастья я вверила процессу расследования, измаранного кровью. И теперь эта нить
связывала меня с этим маленьким печальным человеком. Нас
объединяло совместное копание в черных недрах этой смерти.
“Я непременно раскрою дело, — сказала я себе. — Нет такого умника в полиции, который может сравниться по кипению разума
с девой любящей или считающей себя влюбленной...”
И вот жернова заскрипели, и мой мозг принялся за работу.
Мне хотелось нравиться ему, и если физические возможности
меня подводили, то механизм в черепной коробке был хорошо
смазан, бдителен, хитер и циничен, как и подобает.
— Комиссар Курро, — с любовью произнесла я в тишине, —
ты мой!
Я устроилась, опершись спиной на песчаный выступ, вытянула ноги, закурила сигарету. Это было удобное, часто посещаемое место, как я поняла, обнаружив остатки недавнего
бивака, среди которых был кровеостанавливающий жгут и
окурок со следами помады.
— Лиетта? — громко воскликнула я, но Курро не отреагировал, он устало закрыл глаза и теперь дремал. Тогда я стала говорить сама с собой, глядя на море: — Поспи-поспи, Шерлок Холмс
из Тестаччо, мисс Ватсон приглядит за тобой.
Я надеялась вызвать его на разговор, но не добилась ничего, кроме попытки насвистеть еще раз “With a little help” с такой катастрофической фальшью, что казалось, репертуар
сменился местной мелодией “Guarda che luna”1...
Я тоже закрыла глаза. Поняв, что то скептическое пение
было единственным возможным сопровождением его темноты — моей темнотой. Хотя я, конечно же, не сдалась.
— Свисти, свисти все что хочешь. В конце присвистнешь
сильней, но от восхищения... Cледи за мной, если сможешь
уследить, пока я навожу порядок в твоей мозговой картотеке,
классифицирую сомнения и уверенность... Вот на воображаемой классной доске я изображаю множество огромных вопросительных знаков...
— А ответы? — решился он задать вопрос.
— Ответы придут позже. Однако ты должен внимательно
выслушать меня.

[ 60 ]
ИЛ 7/2024

— Курро присутствует! — воскликнул он с неожиданной
нежностью. — Я здесь, синьора учительница. Я здесь, в первом ряду, вы не видите меня? — Он тянул руку.
Я с удовольствием убедилась, что он не шутит, что дело не
только в моей самонадеянности. Поэтому без зазрения совести вернулась к важничанью.
— Я говорю загадками, а должна бы изрекать упрямые истины. Рассмотрим вопрос в лучах солнца, плавящего лед. В
самом деле, разве можно с такой точностью предвидеть его
действие? И поддается ли траектория твердого тела точному
расчету, позволяющему попасть прямо в цель? Галилей или
чемпион игры в кегли наверняка справились бы с подсчетом.
Но как насчет Гиго и Аполлония?
— Разве что потренировавшись, — вставил Курро, и одно
подозрение начало зреть в моей голове.
— Однако, — возразила я, — ротонда не морской порт, непросто попасть в нее незамеченным.
— Я попытался повторить нужные действия, — неохотно
ответил Курро, очевидно не расположенный спорить. — Невероятно, но, чтобы снять бюст и установить его на место,
достаточно всего пары минут.
Бледный клочок ваты — должно быть, туман — висел над
морем, плыл над гладью вод, медленно выползал на берег и
окутывал наши ступни, погруженные в четыре ямки в песке и
словно отделенные от тел. На меня снова накатила слабость,
кутерьма вопросов стихала во мне, превращаясь в бормотание грезящихся призраков. Кто, кроме тех же двоих, знал о
холодной смерти? Кто и зачем спрятал в машине компрометирующую сумку? Что делал Аквила на складе, когда я застала
его в позе одинокого мыслителя? Совершивший поджог —
убийца, или это сделал кто-то другой? И почему он так хотел
знать содержание второй записки? Что, кто, как, зачем? Все
спуталось у меня в голове и вдруг стало неважным...
В конце концов и он, я могла в том поклясться, бился над
решением той же загадки. Разумеется, он не спал, я слышала
его шумное дыхание рядом, видела подрагивающий во рту
красный кончик сигареты “Муратти”...
— Я с Юга, — сказал он, — ты могла это понять по моему говору. Сын бедных родителей. Перед моим рождением мать
сшила халат роженицы из перкаля, а потом, знала бы ты,
скольких трудов мне стоило получить диплом...
Мне показалось естественным взять его за руку, и так,
сплетя пальцы, мы просидели какое-то время.
— Нищий, но гордый, — продолжил он, — человек, который сам ловит себе мух, как говорят в моих краях. Или, как

В свою постель я попала около трех, но сразу заснуть не удалось.
Перенесенное хирургическое вмешательство если и понравилось мне, то совсем немного. Зато оно вызвало облегчение мыслей, какое вызывает выдавливание прыща на подбородке. Замурованная в собственной девственности, я до сих пор страдала от
клаустрофобии, как в смирительной рубашке. Насколько же свободной и умудренной я чувствовала себя теперь. Весь ужас прошедшего дня, перегруженного кровавыми и загадочными делами, похоже, оправдывался движениями моего покорного,
отдавшегося чужаку тела! А само преступление улеглось в моей
голове: мысли вертелись вокруг него, то прилипая, то отлипая,
как во время танцевальных пируэтов. И наконец, отвязавшись,
они гармонично складывались: каждый камешек мозаики занимал свое место; вся история укладывалась в стройную картину.
И это было уже не бессвязное плаксивое видение пьяницы, а
теорема, грамматика, последовательность золотых чисел.
— Вот же оно! — воскликнула я, усевшись на постели.
Я глянула на будильник: семь. Еще часа через полтора в городе откроются заведения, и можно будет наперегонки со
временем сделать пару телефонных звонков. В ожидании я
заснула, сон был нужен. Это был короткий, но питательный
отдых, переполненный грезами, в которых я видела себя мадонной и королевой. Имела ли я право сниться себе такой,
можно будет увидеть чуть позже.

1. “Месяц-шалунишка” (исп.).

[ 61 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

говорят испанцы, un hombre de pocas pulgas, человек нескольких блох.
— Что это значит?
— Что он держит на себе одну-две блохи, не более.
— Но я...
— Ты, ты... очаровательная крошка, — сложил стишок, —
моя маленькая блошка, — с неожиданным чувством прошептал он и погладил меня по волосам.
Я отчаянно искала подходящий ответ, но за отсутствием
практики сумела лишь затянуть вполголоса старую мелодию, и
на словах “Luna lunera”1 он закрыл своими губами мои губы...
— А ордер у тебя есть? — перед тем как уступить, воспользовалась я фразой из какого-то фильма...
Вот так 15 августа 1990 года нежданно-негаданно для него
и для меня между двумя дюнами не без некоторых героически
преодоленных технических трудностей я лишилась девственности в объятиях комиссара Курро.

IX. Игра в три карты
[ 62 ]
ИЛ 7/2024

Все завтрашние новости пришли со стороны моря с причалившим катером Таможенной службы, прибывшим снять с
нас карантин. С катера сошли заместитель прокурора, делопроизводитель, судмедэксперт, нотариус, два молодчика из
фирмы “Вечная память”, с которыми связалась по телефону
Чиприана, поручив им заняться перевозкой тела и подготовкой к похоронам. Неожиданно охваченная вдовьим горем,
она отыскала в сундуке некий пеплум из черного шелка, дабы
изображать в нем траур, и крутилась среди нас, трагичная и
траурная, не упуская случая заявить о своей невиновности
как в адюльтере, так и в убийстве.
Погода тем временем прояснилась — виллоселение снова
стало похоже на реабилитационную клинику для невротиков.
— “Прекрасны щеки твои, обрамленные золотом. Шея
твоя прекрасна в узорах серебра. Возлюбленная, более влекущая, чем любая кобылица среди жеребцов в фараоновой колеснице”! — продекламировал на площадке бельведера расстрига Лиетте, повисшей на его руке.
Я сама поднялась туда из любопытства поглазеть на прибытие помощи и оказалась не одна: все виллообитатели тоже
встали пораньше, привлеченные прибывающими спасателями и общей суетой. Я пришла одной из первых, познакомилась с новоприбывшими, среди которых был прокурор по
имени Франкаланца — молодой человек, ведущий первое или
второе дело, однако бойкий на язык, по крайней мере до тех
пор, пока приступ заикания не цементировал его меж зубов,
вновь оживляя, особенно в присутствии женщин, комплекс
благоговения перед которыми, как и сильная тяга к фиолетовому вину и области между шеей и щекой, должно быть, разгорелись в нем с самого детства. Несмотря на это, когда прокурор занял главное место за столом, которое раньше
занимал Курро, я решила, что для моего выхода на сцену мне
не приходится и желать лучшего слушателя, чем этот, сочетающий авторитетность положения и робость сердца.
Первые его ходы имели чисто практическое свойство: согласование действий с комиссаром и беглое знакомство с каждым из нас. Затем пришла очередь допросов для сравнения информации из разных источников, что было — по словам
прокурора — его методом начала расследования в делах, подобных нашему. Затем он разложил перед собой оба послания издателя, сверяясь с ними ежеминутно, но еще чаще обращаясь к
моему графику прибытий и убытий, или к “списку алиби”, как
он его назвал; этот список Курро подсунул ему сразу же по при-

[ 63 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

езде. С самого начала допроса в воспоминаниях собравшихся
возникла масса довольно значимых противоречий, поэтому
издатель, царство ему небесное, вот-вот мог обыграть всех. Основания для этого были: Гиго и Аполлоний согласились, пусть
и путаясь во времени, что оба поднимались в ротонду утром того фатального дня незадолго до кульбита Эсхила. Поднимались по отдельности и не встретившись друг с другом. При
этом оба заявили, что их пригласил сам Медардо, и оба добавили, что это было для них неожиданностью.
— Но в итоге он даже не появился там, — утверждал Аполлоний.
— А со мной, — пояснил Гиго, — он говорил всего минуту:
просто перенес нашу встречу на вечер. Я тут же оставил его и
направился к солярию.
Прокурор Франкаланца, напрягая глаза в очках, сверился
с моими заметками и сразу объявил его слова недостоверными: мол, Медардо даже не вставал с трона, сидел и читал рукопись, время от времени звоня мне и контролируя, как идет
наблюдение.
Для Гиго это был неприятный момент. Прокурор предложил ему подумать еще, может, он изменит показания, но тот
упрямо стоял на своем. На вопрос о “форде” и спрятанном в
нем сокровище он ответил, что никакого свертка не видел и
не держал в руках.
— Оставайтесь в зоне досягаемости, — заключил прокурор
не без легкой запинки. — Поговорим об этом позже.
Он собирался продолжить допросы, но тут вмешался Курро. Среди многих напуганных, разгневанных и недоумевающих лиц он единственный выглядел человеком, имеющим ясную цель и средства.
Мой мужчина, гордилась я, хотя по-прежнему считала его
чужаком, явившимся из ниоткуда и собиравшимся туда же
вернуться. И все равно я восхищалась его профессиональной
бравадой, в которой он искусно соединял господство и обходительность...
Он любезно обратился к прокурору, своей деликатностью
перетянув часть его полномочий:
— Мы все подустали, не мешало бы немного отдохнуть, —
заметил он, а затем, пригладив двумя пальцами левой руки
кустящиеся брови, добавил: — А тем временем почему бы нам
не побеседовать с глазу на глаз? Без протокола, без стенографии. Вместе постараться понять. Вдруг у кого-то есть мысли,
сомнения, объяснения?
В беседке собрались все гости виллоселения, исключая обслуживающий персонал и иностранцев, но включая бывшего

[ 64 ]
ИЛ 7/2024

телохранителя издателя, неожиданно появившегося, не знаю
по чьему вызову и каким образом. Вдохновленная их замешательством, я решилась и подняла руку, как ученица, которой
приспичило по нужде, тем самым показывая прокурору, что
мне есть что сказать.
— Говорите, говорите, — дал мне слово мужчина.
Я прочистила горло. Мне вспомнился дебют бухгалтера Судано, взявшегося развязать гордиевы узлы дела в заключительной главе (озаглавленной “Подведение итогов”) моего романа
“Qui pro quo”, и я без зазрения совести решилась на плагиат:
— Дамы и господа невиновные, — начала я. — Госпожа
убийца или господин убийца...
Все вытаращили на меня удивленные глаза.
— Я не кто иная, — продолжила я, — как наемная служащая,
боящаяся потерять свое место, но все равно желающая в интересах сообщества представить некоторые пережеванные мной
за последнее время соображения, из которых, предполагаю,
можно извлечь эмбрион истины. А также покорно принявшая
приглашение комиссара, пожелавшего взять меня соискательницей истины и кем-то вроде партнерши еще в начале расследования...
Мне показалось, что Курро безрадостно воспринял мои
откровения, я закусила губу, но отступать было поздно.
— До сих пор мы все были отданы на милость покойника и
оставались его игрушками, жертвами его фокусов. Это он, как
с самого начала точно заметила синьора Ориоли, — здесь Лидия Ориоли одарила меня улыбкой в форме сердечка, — дирижерски направлял нас своими последовательными и противоречивыми посланиями, это он, уходя, осыпал нас настоящими
парфянскими стрелами. Я не говорю, что его письмами нужно
пренебречь, их, определенно, нужно обратить на пользу дела,
но не позволяя себе чрезмерно увлечься ими... В общем, чуть
ослабив поводья, мы должны удержать лошадь в узде...
Я улыбнулась на свою же мимолетную метафору, а вот
прокурора она нисколько не умилила, даже наоборот.
— К делу, — нетерпеливо поторопил он меня.
Курро издалека подал ему примирительный знак, приложив указательный палец к губам, и получил от меня улыбку
понимания и признательности.
— Медардо часто повторял, — сказала я, — что недостаток некоторых детективных романов — это множество приманок в одной ловушке. В реальности список подозреваемых в одном преступлении не то чтобы бесконечен, он включает одного или
двоих, максимум троих. Кроме того, в большинстве случаев виновен не наименее, а наиболее подозреваемый. Таким образом,

1. Рм. 5:12—19.

[ 65 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

в нашем случае я бы предложила провести первое рассмотрение дела, наименее затратное, начиная с ноля и учитывая каждого, выяснить, у кого мотив и практическая возможность
убить, — так мы отсеем многих подозреваемых и сузим их круг...
— Что касается возможности, — вставил Курро, — то здесь
нельзя исключить почти никого. В момент совершения преступления все, кто дальше, кто ближе, но находились неподалеку
от парапета, направляясь вверх или вниз, в солярий или из солярия.
— За исключением, — сказала я, — парочки художников,
Содду и Дюваля. У них не было, как мне кажется, ни оснований, ни возможностей для убийства, хотя для человека некомпетентного их работы могут показаться уликами преступного замысла...
Я сразу же раскаялась в своей остроте и постаралась припрятать ее, сдвинув прицел на другое:
— Дон Джулиано, — сказала я, — также кажется мне достойным снятия подозрения: из страха перед лишением авторских прав не убивают. В ином случае многие издатели почили
бы насильственной смертью и слишком многие авторы оказались бы убийцами. Чего не случается, если не брать в расчет
бездарных писателей, которые губят людей бескровно...
Не знаю, вышла последняя шутка плохой или очень плохой, но я сразу увидела, что она вернула мне благосклонность
аудитории. За исключением Джулиано Нистико. Он выглядел обиженным тем, что не попал в список подозреваемых, и
пробормотал очередную цитату из апостола Павла:
— “Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому
что в нем все согрешили”1...
Только этого не хватало! Впрочем, пример одного преступления, совершенного многими, уже имеется в “Восточном
экспрессе”, а повторение — мать учения, посему, вновь поймав ветер в паруса, я возобновила ход:
— Перейдем к синьоре Матильде: никакой неприязни к покойному, только чувство солидарности преданного человека.
И ни капли умственной изощренности, необходимой для воплощения столь изысканного плана. Она не сильна физически, ограничена материально и, как следует из моих заметок,
поднялась на площадку бельведера после десяти тридцати, а
следовательно, имела минимум времени для совершения преступления.

[ 66 ]
ИЛ 7/2024

— Кстати, — вступил Курро, — это весьма деликатный момент. Мы не знаем, ни сколько нужно было льда, ни какая солнечная интенсивность требуется, чтобы растопить лед, ни
сколько времени для этого нужно, час или три часа. Так что подозревать можно всех, кого видели поднимавшимися по лестнице за час, два или три до убийства, совершенного в полдень...
Тут восстала красавица Матильде.
— Один или три часа, мне все равно. Я направлялась принимать солнечные ванны почти обнаженной. И куда же я могла спрятать орудия убийства? Засунула в уши? В ноздри?
— Что до этого, — обратившись к моему списку алиби, холодно изрек Курро, — здесь говорится о большой полной женской
сумке. В такую поместится куча всякой всячины. Даже термический контейнер, наполненный льдом.
— Пусть будет так, — примирительно согласилась я. — Оставим пока донну Матильде под вопросом и перейдем к Лиетте. О ней можно и не думать, и причины здесь очевидны. Посмотрите на нее.
Девушка стояла, в охотку посасывая свой большой палец,
не обращая внимания на наши слова, глядя в рот Нистико и
словно слушая очарованно его бессловесную речь.
— Кто же остается? — продолжила я. — Мальчик Ориоли?
Вряд ли. Мама Ориоли? Допускаю, она могла бы задумать подобное злодейство. Но совершить... сомневаюсь. И все же я охотно
оставлю ее в списке подозреваемых, как оставляю себя саму, хотя в смерти Медардо мне нет никакой выгоды, а вот неприятностей от нее — огромная куча. Правда, теоретически ничто не мешает считать, хоть это и противоречит здравому смыслу, что я
могла быть его любовницей, любовницей отвергнутой и мстительной; и что накропала список алиби других людей, чтобы создать алиби себе, притворившись тем самым, будто не выходила
из комнаты и следила за всеми, тогда как в действительности
поднялась наверх для устройства убийственного механизма...
— Синьорина, это чистой воды мания величия, не возносите
себя, — грубо прервал Курро, и я вернулась на прежнюю дорожку, чуть умерив свою спесь, но отнюдь не возмущенная официальным обращением на “вы”, которое восприняла не как отставку, а как подтверждение тайного сердечного сообщничества...
— Из нас одиннадцати благополучно здравствующих я окончательно оправдала пятерых, оставив в лимбе троих. Остаются
Чиприана, Гиго и Аполлоний. Речь о которых будет долгой.
Сначала поговорим о женщине и зададимся вопросом: если она
действительно хотела убить мужа, то почему не послушала его
подсказку и не прибегла к убийству электричеством? Зачем ей
искать другой способ, да еще такой изощренный? В котором

[ 67 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

она, как и предыдущие названные, как мы выяснили, ничего не
понимала... Значит, долой и Чиприану — или на всякий случай
включим ее в женскую группу возможных, но невероятных... Разумеется, преступников. Кое-что хочу сказать о бюсте и парике.
Здесь я, собственно, думаю, что синьора Аквила, напуганная
тем, что необнародованное завещание может оставить ее без наследства, попыталась сама или через третье лицо завладеть им,
предав огню почитаемое всеми место...
Чиприана что-то пробормотала и, густо покраснев, замолкла.
Франкаланца тоже не разобрал, что именно: он следил за
моими губами.
— До сих пор все гладко, — одобрил он, — и приводит нас —
третьего не дано — к последним двум подозреваемым, тем самым, кого обвиняет убитый. Из них мы должны выбирать
сейчас или позже... Что вы...
Здесь его язык дал осечку, и для завершения фразы пришлось вмешаться Курро:
— ...скажете?
Какой бальзам на душу! Я попыталась придать своему голосу как можно более взрослый и веский тон и, помня о моем
герое, безошибочном бухгалтере Себастьяно Судано, и соперничая с его хваткой, заключила:
— Начнем с Гиго Маймоне. Первое письмо издателя обвиняет его, приводя серьезные аргументы: это и заинтересованность
в смерти делового партнера, и угрозы раскрытия махинаций, и
знание техники холодной смерти благодаря образованию и подсказкам покойного, и его присутствие на месте в нужное время,
а еще его лживое свидетельство, упрямо выдающее за правду
встречу на бельведере, которая показалась вам невозможной...
Подозрений остается много, несмотря на второе, оправдывающее его письмо. И все же ни одно из этих подозрений не воплощается в реальность. Даже аргумент с “фордом” тает как туман:
любой мог подкинуть сверток в доступный всем багажник, который можно открыть одним пальцем...
— Молодец, правильно! — одобрил Гиго, но общее “Тише!”
заставило его замолкнуть.
— Переходим, — объявила я, — к адвокату Бельмондо.
Против которого ратуют три аргумента: возможность сорвать куш после смерти издателя; преступное вмешательство
в полученный на хранение конверт, содержимое которого
могло подсказать ему не только способ убийства, но и способ
свалить ответственность на других; явное присутствие на
месте во время совершения преступления. Только здесь я задаюсь вопросом: эти соображения достаточны или это лож-

[ 68 ]
ИЛ 7/2024

ная уверенность? Давайте не поддаваться таким уверенностям, слишком часто они улетучивались как дым, как видение фата-морганы... Я не намерена этим исключать ничего,
хочу лишь предостеречь вас от поспешных умозаключений.
А также предлагаю учесть одно наблюдение, которое покажется вам смешным и несущественным, а мне видится очень
важным. Известен ли в детективной литературе всех времен
хоть один убийца по имени Аполлоний? Вам это кажется возможным?
Я надеялась, что и в этот раз все рассмеются или заулыбаются. Но в ответ раздалось недовольное, если не враждебное
ворчание. Так что я сразу же устремилась вперед:
— Беру свои слова обратно... Но еще одно несовпадение
работает против него уже серьезнее. Узнав, пусть и окольными путями, что издателю осталось жить считанные дни, зачем бы он стал ускорять его кончину? Не лучше ли было предоставить это дело жене или шурину, неважно, горячим или
холодным способом? А если им не хватит смелости, ну и ладно; достаточно спокойно дождаться, пока опухоль не сделает
свое дело, и порадоваться результату, не пошевелив пальцем... Срочность? Наличие срочных долгов? Та ли это причина, которую выдвигает Медардо для оправдания поспешности убийцы, и разумно ли такое рассуждение? Ведь
существует отсрочка, ни один банк не отказывает в ней никому... Тем более скоро подоспело бы наследство Чиприаны,
которым можно было погасить все долги. Достаточно было
набраться терпения.
— Если это так, мы снова стоим в самом начале: перед лицом смерти не от несчастного случая — перед лицом убийства, в котором много возможных подозреваемых, двое — вероятных и ни одного определенного. А подозрения в адрес
каждого или ничтожны, или слабы, или спорны. Как в игре в
три карты, нас заставляют всякий раз выбирать неправильную карту...
— И что тогда? — спросили все в один голос.
Здесь я готова была полюбить их. Я встала, быстрым движением смахнула соринку, упрямо лезшую в глаз, и, едва сдерживая триумф в голосе, продолжила:
— Тогда немного о том, что я нарыла и раскрыла, и много
о том, до чего додумалась, размышляя о деле; мне кажется
очевидным, что все сходится, как спицы в центре колеса, поражая одну цель; все складывается, указывает имя и фамилию
преступника. Не стану томить вас неведением. Власть держащие, дамы и господа, убийца это...
— Убитый, — коварно завершил Курро.

X. Покойник в ловушке

Продолжив свою речь, я постаралась приглушить помпу в голосе, в то же время не умаляя серьезности момента. Непростое дело, учитывая, что я взошла на сцену и не намеревалась
лишить себя даже толики комедиантства.

[ 69 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

Я бы откусила ему язык... Так грубо обворовать меня!.. Детский гнев залил красным глаза. Я окаменела в уверенности,
что мне удастся сдержать себя. И напрасно: через мгновение
я разразилась рыданиями.
Вопрос одной минуты: Курро подбежал с платком, который оказался не нужен. Сквозь слезы я уже улыбалась и даже
смеялась, думая, что эта слезливая интермедия в обвинительной речи пришлась бы ко двору в эпилоге моего романа “Qui
pro quo”. Впрочем, эта мысль была мимолетной, поскольку ее
уже подпирала следующая.
— Убитый?! — икнул Франкаланца и, не обращая внимания
на Курро, проворчал мне: — Да что вы такое говорите? Объясните, разложите все по полочкам.
Чтобы сформулировать свой запрос, ему понадобилось
некоторое время; этого времени мне хватило, чтобы прийти
в себя и спокойно возобновить речь с того места, где меня
прервали.
— Да, сам издатель, и мне льстит, что кое-кто, — я искоса
взглянула на своего любовника, — присоединился к этой догадке. Полагаю, ведомый скорее интуицией, чем логикой, ведь он
все еще не знает некоторых деталей, которые известны только
мне, по воле ли фортуны или благодаря кропотливым трудам.
Эти мелочи важны как доказательства, и я присвою им условные имена, как это делают с военными операциями или циклонами на Ямайке: “Vedova di paglia” — “Соломенная вдова”, “Call
and talk” — “Звони и говори”, “Naturalis historia” — “Естественная история”.
Я снова владела собой, хотя и чувствовала себя опьяненной тщеславием. Все, за исключением хитреца Курро, сидели, разинув рты и распахнув души. Даже Казабене, поставленный на входе и лишь смутно отдававший себе отчет в том, что
кульминация приближается, оставил свой пост, протиснулся
внутрь и стал слушать. Что касается слуг и прочих обитателей
виллоселения, ранее прохаживавшихся вокруг беседки, то
все они прилипли носами к окнам (благо никто не запрещал)
и вслушивались в мой голос, доносимый ветром.
“Вперед, Эстерина, — сказала я себя. — Вперед, Агата. Ты
справишься”.

[ 70 ]
ИЛ 7/2024

— Соломенная вдова, — пояснила я тогда, — это вдова убийцы. Но, как вы скоро поймете, я использую это слово не только ради метафоры, поскольку одна соломинка, то есть один
из самых легких предметов в мире, привела меня к истине. Я
оттолкнулась от нее, от одной прилипшей к моей одежде соломинки однажды утром за день до катастрофы, на следующий день после лодочной прогулки.
— В добрый час я спустилась в рощу на рутинную встречу с
шефом и присела перед его троном на массивное нечто, которого раньше никогда там не видела. Удобное место, чтобы
присесть, как мне показалось — несколько диковатое и манящее, все в земле и соломе, что я с сожалением обнаружила,
вернувшись домой. Пришлось переодеться, и я больше не
вспомнила бы о нем, если бы через несколько часов не обнаружила такие же соломинки, прилипшие к меланхоличной
голове манекена, валявшегося на складе всякого хлама.
— Значит, этот камень и этот манекен имели одинаковые
отметины, их связывал след контакта, засвидетельствованного
наличием прилипчивых и вялых, размякших от длительного
воздействия влаги соломинок... Но делать какие-то выводы из
этого я тогда не могла. Только позднее, после смерти босса и
обнародования двух его заявлений, некая серная спичка полыхнула в моем мозгу и высветила образ соломенных подушек,
на которые укладывают блоки льда на выходе из морозильной
установки... Я закрыла глаза, и картинка ясно предстала в воображении: камень, установленный на парапете ротонды на тающем основании, например, на ледяной глыбе, постепенно
уменьшающей свой объем с подъемом солнца. А потом я представила, как солнце заставляет камень свалиться на намеченную цель, на экспериментальное corpus vile, маловажное тело,
вместо тела бесценного, предназначенного смерти.
Иного происхождения этот ничтожный пучок соломинок
иметь не мог, он перешел со льда на камень, а затем поровну
разделился между расколотой головой манекена и задней частью моей юбки. Точнее, я убедилась, что кто-то, как бы симулируя землетрясение, недавно устроил репетицию сцены для
расчета времени термического воздействия, траектории, удара и летальных последствий... Кто-то, но кто, если не сам Медардо, человек, который с невероятной придирчивостью изучал макет каждой книги своего издательства?
Вопросительный знак показался мне хорошим предлогом,
чтобы перевести дух.
— Но почему собственно он? — осторожно спросила Матильде, то завязывавшая на шее, то развязывавшая шарфик
из фиолетового шифона.

[ 71 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

— Почему? — ответила я. — Да только он мог воспользоваться своим одиноким присутствием на виллах во время нашей морской прогулки накануне его смерти. Не говоря уже о
том, что именно его я обнаружила на следующий день рядом
с манекеном, когда он, вероятно, пытался спрятать от посторонних взглядов досадную улику.
— Совершено невероятная история! — воспротестовала
Лидия Ориоли. — Она не выдерживает критики. Над подобными доказательствами в суде только посмеются.
— Достаточно неправдоподобная, чтобы быть правдой, —
парировала я.
— Спокойно, — вмешался Курро. — Не будем смешивать достоверность улики со степенью ее экстравагантности. Да, сама
по себе соломинка — это пустяк, но то, что она находится на
том месте, где быть не должна, что-то да значит. И, если мне позволят непочтительное возражение, в этом случае было не так
важно обнаружить бревно в глазу, как соломинку на... — он поколебался, похоже, взвесив два варианта, прежде чем перебороть себя и выбрать: — ...пятой точке.
Поскольку речь шла о моей, я была благодарна за эвфемизм. Однако Курро, как бы извиняясь за грубость, энергично повел речь дальше:
— В общем-то, мне эта гипотеза нравится. Медардо остается
один, видит на морском горизонте яхту с гостями, превращающуюся в точку, под каким-то предлогом отсылает подальше слуг
(это можно проверить), поднимается на бельведер, заходит на
склад, берет манекен для своих самоубийственных тренировок;
относит и сажает его на трон, возвращается на бельведер, приподнимает бюст Эсхила, чуть сдвигает, устанавливает на его место камень того же веса, ставит под него пластину льда, принесенную в ящике, между двумя слоями соломы...
— Пластину льда? — переспросил судейский, он же прокурор. — И где же он ее взял?
— Тут все просто, — вступила Чиприана, следившая за рассуждениями с явным удовольствием, — морозильная установка работает без остановки, утром ее запускает Хайле, и дальше она функционирует безнадзорно. Двери открыты, любой
может войти и взять что нужно. В двух шагах от ротонды...
— И значит, это легче легкого, — вернулся Курро. — Чтобы
сходить туда и обратно, нужно не более получаса. После чего
Медардо отходит на нужное расстояние и просто наблюдает,
ожидая, когда солнце сделает свое дело и снаряд должным образом поразит цель. Удовлетворенный результатами репетиции, он прибирает сцену, возвращает на места бюст и манекен, собирает инструмент и улики, и на случай повторного

[ 72 ]
ИЛ 7/2024

использования прячет их в багажнике Гиго. Вуаля, все проходит гладко, как по маслу... Вот маскировка оказалась несовершенной: Аквила не потрудился убрать камень, присутствие
которого счел неважным, и уж тем более не придал значения
налипшим на него соломинкам, он никак не мог предвидеть,
что синьорина Эстер в таком притягательном платье сядет
куда не положено... Вдобавок издатель не предвидел, что его
секретарь так умна и сообразительна...
Я раскраснелась от удовольствия, хотя не без некоторого
сожаления, что он подсократил мою роль. Тем сильнее была
моя радость, когда следующий же вопрос вернул меня в игру:
— Значит, ура “Соломенной вдове”. А что значит это экстравагантное выражение “Call and talk”?
— Я убеждена, — сказала я, наслаждаясь словами, как ложкой меда, — что не существует человеческих ошибок, для которых нельзя было бы подобрать объяснения, выставляющего их нормой. Я имею в виду, что определенные отклонения
в поведении Медардо были обязаны нервному маразму, которым он страдал, или обеспокоенности по поводу обнародования его смертельной болезни: при всем кажущемся хаосе они
подчинялись, хоть и искаженной (какая уж есть), но все-таки
логике. Если бы можно было представить их в виде диаграммы, она имела бы форму клубов сигаретного дыма или походила на кардиограмму при тахикардии... Взять, например, настойчивость, с которой он втягивал в игру с алиби людей,
между которыми и без того напряжение было предельным, —
ведь это была не просто шутка, мне сразу показалось, что он
что-то задумал. Я уверена, что это все было нужно, чтобы я
письменно зафиксировала передвижения его врагов: он специально назначил им встречу на бельведере в подходящее
время только для того, чтобы их поход оставил след в моих
записях. Поскольку Медардо твердо решил умереть, он никогда не выбрал бы такую дикую форму самоуничтожения без
надежды-уверенности, что кто-то заплатит, пусть и невинно,
за его гибель. Отсюда его задание следить за утренними перемещениями всех вокруг; отсюда же его постоянные “Алло!”
по телефону с целью держать меня в напряжении...
— Не мне говорить, это не в моих интересах, — пробормотал адвокат Бельмондо, — но я не понимаю, как Медардо мог
установить самоубийственный механизм, если тем утром он
не поднимался на ротонду...
— Поднимался! Поднимался! — вскричал Гиго. — Я же говорил. Он ждал меня рядом с бюстом того грека, а через минуту прогнал меня прочь с оскорблениями, но он был там, я
его видел.

Было ясно, что девушка поймала “приход”. Кто знает, где она
взяла дозу, кто знает, как давно она взялась за старое. Но хуже всего была благодушная снисходительность, с которой гуру Джулиано воспринял новость: он ни на мгновение не усомнился в том, что это правда, лицо просияло радостью и
гордостью будущего отца...
“Так женитесь на ней, — мысленно упрекнула я, возмущенная вмешательством Лиетты. — Женитесь на ее брюхатости, на
ее отравленных венах. А ты, девочка, дай-ка мне поработать!”
И она дала; подставила лоб под предсвадебный поцелуй
попа, а затем, уткнувшись головой ему в колени, мгновенно
заснула.
— Есть еще один, последний аргумент, — вновь завела речь
я, несколько охлажденная случившимся, уже с меньшей бравадой, — аргумент, затягивающий петлю на обвиняемом и растворяющий его алиби, как масло на сковородке. Он уверял меня по
телефону, что провел критическое, предшествующее преступлению время, удобно развалившись в своем кресле и читая мой

[ 73 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

— Если бы он поднимался туда, синьорина Эстер увидела
бы, — строго заметил судья Франкаланца и обвел присутствующих взглядом в поисках одобрения.
— Конечно, вот только... — сказала я, выдержала интригующую паузу и продолжила: — У него была возможность, это и есть
“Call and talk”. Позвонить и поговорить со мной, создавая себе
неоспоримое алиби, прикрываясь ширмой из серии телефонных звонков. Я проверила свои записи: тем утром Медардо звонил мне много раз. Но два раза с интервалом в полчаса, и оба
эти раза он жаловался на плохую связь и просил подойти с трубкой поближе к базе. Теперь я понимаю, это было нужно, чтобы
я отошла от окна, а он тем временем смог проскочить незамеченным. Разумеется, во время тех звонков он был уже не в роще, а в двух шагах от меня: ждал, когда я на мгновение оставлю
наблюдательный пункт. Точно так же он сделал, когда спускался с места установки машины смерти. Имитируя свое отсутствие наверху, там, где вынуждал присутствовать остальных, подвергая их риску оказаться виновными...
— Достаточно неправдоподобно, чтобы быть правдой, —
допустила Лидия Ориоли, повторив мое выражение, но, как
мне показалось, уже без иронии.
Я молчала, наслаждаясь согласием. Но воспользоваться
им не успела, потому что вмешалась Лиетта и все испортила.
В повисшей тишине она вышла из летаргии.
— Я беременна, — живо сообщила она, чем привлекла всеобщее внимание.

[ 74 ]
ИЛ 7/2024

роман, о котором он время от времени отпускал комментарии.
И это сплошь вранье. Сегодняшняя проверка моей рукописи,
которая была изъята из его рук, испачканная кровью, и занесена в реестр вещественных доказательств, показала, что главы
романа с первой до предпоследней, заклеенные мною невидимым скотчем, остались нетронутыми. Это известная хитрость
писателей-соискателей, которые хотят убедиться, что их работы прочитаны членами жюри.
— Так что же? — удивился сам Курро. — Значит, он не прочел роман? А как же его тирады о Русселе, о шахматных концовках, о чем там еще...
— Это пустая болтовня для отвода глаз. Он прочел последние три страницы, финал, и больше ничего. А затем, ловко
направляя на концовку все свои придирки, сделал вид, будто
проштудировал весь текст.
Лидия на это позлорадствовала:
— Этого недостаточно, чтобы объявить его виновным.
Иногда рукописи бывают так тоскливы, что остается только
прочесть первую и последнюю страницы...
Я не приняла ее вызова.
— Хотите решающее доказательство? Тонкое, как нить паутины, из которой не вырваться мухе. Вот оно. Вспомните первое
послание издателя, в котором он предлагал две гипотезы своей
насильственной смерти, горячую и холодную. Согласитесь, что
первый вариант с ванной был проще исполним для потенциального убийцы? Так почему же он остановился на втором, более театральном и диком варианте, как бы зная заранее, пророчествуя,
что погибнет от него и только от него? И разве из этого не вытекает, что он не только изобретатель, но и — in pectore1 — исполнитель убийства? Более того, разве не торчат из мешка его обвинительного словоблудия ослиные уши подозрительного усердия
в обвинении? Как у скупца, не удовлетворенного одной целью, а
из жадности желающего поразить многие...
— И все же, — покачала головой Лидия Ориоли, позванивая
серьгами с бирюзой, — мне кажется показательным, что он рассматривает их по отдельности, избегая привлекательных сочетаний: Чиприаны с Гиго, Чиприаны с Аполлонием... Мне кажется, это странное упущение... Как если бы он хотел, с одной
стороны, напугать жену, а с другой — защитить ее...
Я в очередной раз одобрила ее ход мысли. Смотрите-ка,
как ревность заостряет ум! Но Дафна Дюваль все еще сомневалась:

1. Здесь: тайный (лат.).

[ 75 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

— Перейдем к третьему пункту, синьорина полицейская,
обсудим концовку и вынесем решение. Что значит латинизм
“Naturalis historia”? — Лидия смотрела с вызовом.
— Это знаменитый труд Плиния Старшего. В книге десятой, главе третьей говорится (я справлялась по телефону у латиниста) о легендарной смерти Эсхила. Его прихлопнул черепаший панцирь, сброшенный орлом с небес Гелы двадцать
пять столетий тому назад. Ну да ладно, на всякого мудреца довольно простоты, мне кажется, здесь скрыт сардонический
calembour, поскольку орел (по-латински “аквила”) убил Эсхила, а Эсхил убивает Аквилу (орла), и круг замыкается.
Лидию Ориоли так и коробило от зависти.
— Не верю, не верю! Так бывает только в романах.
— А мы и есть в романе, — весело парировала я и, не давая
ей времени на удивление, добавила: — Есть и еще порох в пороховницах, вот послушайте. Обратили ли вы внимание на
одну странность: на балюстраде среди бюстов семи мудрецов
Древней Греции не хватает Фалеса, а вместо него установлен
поэт Эсхил? А если я скажу вам, что среди брошенных на
складе вещей я нашла мраморного Фалеса? Значит, здесь произошла замена мыслителя на трагика. И не без намека, если
вспомнить, что изъятый из семерки мудрец проповедовал,
будто вода есть источник жизни, тогда как в нашем случае
превратившийся в воду лед стал источником смерти. Хотя
возможно, здесь меня подводит моя склонность к сгущению
красок, может, это всего лишь совпадение...
— Скорее остроумие, — пошутила Лидия Ориоли, хотя выглядела она пораженной и сдавшейся.
— Все это попахивает постмодернизмом, — пробормотал
скульптор; эти его слова могли значить все что угодно.
Франкаланца, в свою очередь, заикаясь, пробормотал растерянно:
— Мои сомнения куда приземленнее: если Аквила приложил столько усилий, чтобы незаметно подняться в ротонду
для подготовки к самоубийству втайне ото всех, почему он не
избежал встречи с Гиго, пусть и минутной...
Я обдумала и это.
— Нетерпеливый Гиго пришел слишком рано. Это только
в романах все сходится до секунды. Тогда как реальность может позволить себе роскошь несвоевременности.
— Но мы же в романе! — вмешалась Лидия Ориоли. — Ты
сама сказала! У нас есть обязательства перед читателями...
— Я?! — без зазрения совести перебила ее я. — Если и так,
тем хуже для них!
Оставалось нанести финальный удар.

[ 76 ]
ИЛ 7/2024

— И в заключение, — почти прокричала я, — разве вы не
находите все эти доказательства сильными? Зная о своем
приговоре, вместо мучительной агонии Медардо захотел театральной смерти. Он выбрал не просто самоубийство, а самоубийство, наносящее вред другому — Гиго, Бельмондо, не
знаю, кому еще, — но в первую очередь — внутреннему врагу,
засевшему в голове, той язвенной опухоли, разлагавшей если
не мозг, то ясность мысли. Вот во что он целился, решив размозжить себе голову мраморным камнем.
— Случай величественного психоза, — прокомментировал
дон Джулиано и отрешенно процитировал: — “Тогда Саул
взял меч свой и пал на него”1...
— Вымученный рассудочный психоз, — поправила я. — Поэтому я уверена, что он был заинтересован не только доставить неприятности одному или нескольким наиболее ненавистным лицам, но и закончить свою ироничную жизнь
ироничной смертью. Предлагая нам вместо безупречного
преступления разгадать безупречное самоубийство, от которого не осталось следов, разве что немного испаряющейся
влаги, сравнимой с ночной росой или пи-пи пролетавшей мимо птички... самоубийства от удара плешивого, как и он сам,
Эсхила... Напоследок он решил бросить нам вызов, обвеститаки нас вокруг пальца... Но среди его коварных проделок
хватало места и для заботы: не забывайте, что он, под предлогом, будто ему нужны сигареты, отвел меня в сторону, чтобы
бюст не отскочил в меня. Разве не весь он в этом?
— Бинго! — воскликнула Лиетта; она проснулась и поглаживала живот.
— Покойник попался в ловушку! — заключил Амос, сорвав
общие аплодисменты.
Я не задалась вопросом, насколько мой успех был обязан всеобщему облегчению: обвинения покойника были сняты, все
освободились от подозрений и неразберихи этого сомнительного дела; но в целом зрелище радовало глаз. Курро вскочил на
ноги, Франкаланца тоже. Я думала, что оба начнут вещать одновременно, однако после секундного замешательства комиссар поклонился и сел на место. А прокурор завел речь, как ни
странно, без заиканий и недоговоренностей:
— Благодарю синьорину Эстер за экспертное заключение, — сказал он, — дело можно считать раскрытым. Все вы,
все мы, включая меня, — невиновны. Убийство оказалось са-

1. 1Цар. 31:4.

моубийством, хотя и несколько странного и исковерканного
свойства. Исполнителя этой зловещей шалости, этого мудреного шулерства нам остается только почтить молчанием. А
также толикой жалости.

[ 77 ]
ИЛ 7/2024

В виллоселение “Недовольные” я приехала несколько месяцев спустя за компанию с комиссаром Курро.
Мы встретились случайно, одной непогожей субботой на
виа Джезу-Джузеппе-э-Мария на выставке “Плащаницы” перед
той самой художественно замаранной простыней: я пыталась
расшифровать название на цветной карточке; он, наморщив
нос, бормотал вполголоса: “Да здесь срочно нужна стиральная
машина!”
К нам тут же подскочил Амос: неузнанный творец, вечно
равнодушный к лаврам, он окутал нас услужливой радостью и
потащил в буфет с закусками на Чинзано. Там состоялись объятия и поцелуи Дафны и дискуссия о ценности льняного полотна “Менструация Адели” или миткалевого “Последнего помазания” с пришпиленным свидетельством подлинности
предсмертного пота... Позже пришла Чиприана, все еще в
трауре, но под ручку со своим старым телохранителем, показалась ее божественность Матильде Гарро, величественно ступавшая в обрамлении толпы поклонников, а за ней явилась Лиетта с семенящим вослед Нистико и заметным животом под
трико цвета лосося... а потом мы снова услышали голос Гиго,
невидимого в толпе, но несущего какую-то чушь... В общем, тут
мы поняли, что не хотим влиться в старую компанию, и вдвоем под одним зонтом сбежали...
Мы cпустились на лифте и уже прощались, и тут Курро как
ни в чем не бывало, даже не объяснив своего длительного молчания, пригласил меня провести воскресенье вместе. Я ответила согласием и предложила отправиться на пляж, место нашего единственного свидания. И не только для того, чтобы
забрать что-то из забытых мною в спешке вещей: я боялась,
что любой другой пейзаж все испортит — до такой степени каждый жест и каждое слово той нашей встречи превратились
для меня в мучительную меланхоличную безысходность.
За прошедшее время случилось много нового. Из газет я узнала, что Курро женат, у него есть дети. Не то чтобы это много
значило для меня, однако я проплакала целую ночь. Как говорила мне мать, мое лицо создано специально для рыданий. На этом
я мысленно, так сказать, закрыла дело, не говоря уже о том, что

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

XI. Морской пейзаж с фигурами

[ 78 ]
ИЛ 7/2024

комиссар, не написав мне ни строчки и ни разу не позвонив,
продемонстрировал свое намерение закрыть его еще раньше
меня и без моей помощи. Кроме того, хоть и не отказываясь от
основной работы, я сделала успешную карьеру, организуя конференции под все более интригующими названиями: “Дело Аквилы и теория катастроф”, “Использование трудного чтения —
lectio diffilicilior — в толковании снов”, “Загадка Эдипа, обращенная к принцу Олафу”. Совершенно неожиданный результат, но
мой триумф в раскрытии дела издателя, раздутый хвалами полицейских хроник, привел именно к нему. Наконец, я снова взялась за рукопись романа, удалив (увы!) главного героя, бухгалтера Судано, и введя на его место самое себя (снова qui pro quo —
кто вместо кого). Подправленный в нужных местах, пополненный неожиданными поворотами сюжета и остроумными каламбурами, роман сразу нашел своего читателя, несмотря на едкое
предисловие Лидии Ориоли. А друзья-критики стали наперебой
нахваливать меня и за героическую преданность старому доброму слову, и за сюжет mise en abime, в стиле матрешки, и за мою
игру, на манер картины “Менины”, со смешением искусства,
мастерства и реальности. Кто-то даже умудрился, бог знает к чему, процитировать Карла Поппера, а кто-то упомянул “фракталы” — мне пришлось бежать в туалет, чтобы вдоволь посмеяться
в одиночестве...
Беспокоила меня только одна соринка в глазу на фоне
множества удач. Вернувшись к конторской работе после перерыва на траур, я, хоть и не ожидая известий от телефонного автоответчика, машинально включила прослушивание сообщений. Я была уверена, что после звукового сигнала не
услышу ничего, кроме шелестящего спокойного молчания.
Но вместо этого... Вместо этого — после покашливания, как
бы подготовки к исполнению каватины со сцены, — раздался
знакомый мне смешок, который затем перешел в прерывистый гогот, разливавшийся, как воды реки По, заливающие
все вокруг. Когда смех смолк, я немного подождала в надежде, что за ним последуют человеческий голос и объяснения.
Но этого не произошло, и вообще ничего не произошло —
разве что во мне возникла уверенность, что перед смертью
издатель из виллоселения набрал мой городской номер и потехи ради записал этот грубый хохот, через меня адресованный, быть может, всему миру, самой жизни, всем нам — воображаемым потомкам после его неминуемой кончины... Этот
язвительный смех было нелегко истолковать: была это попытка отвести душу, или заведомая критика любых наших измышлений по поводу его кончины, или приглушенный и переодетый в хохот прощальный плач.

Ночью шел дождь, я долго стояла у окна с мрачным видом и
подсчитывала струйки на стекле, как прутья решетки серой
темницы, которую я охотно признала моей. Исходящий слезами плакат о распродаже, натянутый между углами двух зданий
и хлопающий на ветру как простыня, напомнил мне о выставке Амоса, о толпе собравшихся, о завернутом в простыню Медардо, которого там не хватало. Он не выходил из моей головы, я всегда перевариваю воспоминания целиком, как гиена —
трупные останки. Разумеется, эти воспоминания проникли и в
мои сны, когда я наконец заснула, и проснулась я в ужасном настроении, с ненавистью ко всему миру.
Я прошла пешком все лестничные марши, стараясь расшевелить себя. Все же мне было назначено свидание: в девять
Курро уже ждал меня у подъезда с букетиком стрелиций в руках. Он обнял меня, я обняла его, но теплоты явно не хватало, как на небе не хватало солнца. Едва устроившись рядом с
ним в салоне автомобиля, я не смогла сдержаться и язвительно спросила:
— А где же твоя жена? А дети? Почему бы не взять их с собой, вместе мы могли бы составить прекрасное семейство
Брамбилла.
Он не ответил, мне стало не по себе: на самом деле я не хотела уколоть его, а лишь пыталась помочь справиться с неловкостью, дать знать, что я в курсе, избавить от оправданий, возможно, крутившихся у него в голове всю дорогу.
Когда я объяснила ему это, он прояснел даже слишком быстро. До такой степени, что уже через несколько километров (что
за негодяи эти мужчины!) мурлыкал сквозь зубы невзыскательный мотивчик. В который я охотно вплела свой голосок, тем самым оставшись в игре в загородную прогулку выходного дня.
И так почти целый час, пока на горизонте не проглянула
черная, как смоль, полоса моря. Оставалось только проехать
по новому дощатому мосту через Волчий заливчик, пересечь
просеку, усыпанную желтыми, как и полагается в это время года, листьями, свернуть направо между оранжереями, потом налево... и наконец в воскресной блеклости освещения, предусмотренной полковником Барони, нам явились недовольные
“Недовольные”. Виллы походили на отару грязновато-белых

[ 79 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

Почему он выбрал меня единственным адресатом своего
послания... Хватит, мне не хотелось больше думать об этом, и
я взялась за текущие дела издательского дома с еще большим
рвением, поскольку после смерти Медардо и ухода в тень Гиго новые владельцы, похоже, спешили наладить работу как
можно скорее.

[ 80 ]
ИЛ 7/2024

овец, пасущихся вдоль пляжа цвета хаки — цвета формы мертвого солдата. На фоне моря, которое, казалось, застыло без
движения, маслянистым и комковатым пленником неестественного штиля, и колыхалось само по себе, как бы на невидимой свинцовой оси. Небо — этот огромный платок, который
держали туго натянутым за четыре угла, — тоже не приносило
облегчения взгляду — одно только ощущение (не знаю, как иначе назвать), что оно в шутку или по неосторожности может
расколоться: и тогда облака разойдутся и откроют — на миг, на
один только миг — недоступный взорам лик Господа...
И все же обоим этим зеркалам — морю и небу с их взаимной
симметричной слепотой — земля продолжала противопоставлять кроткий хаос; веер подверженных тлению и заслуживающих сострадания сущностей; полотно пляжа, размытое зимними волнами; черное кружение чаек вокруг старого маяка;
одинокого рыбака, лицо которого пряталось под капюшоном
непромокаемого плаща...
Какое желание умереть охватывает тебя в такие моменты
где-то на входе в желудок, бедная, старая, милая Агата Сотби!..
— Ты должна понять меня, — сказал Курро, проведя двумя
пальцами по моей щеке. — Я по-своему счастлив в жизни. Если бы я отказался от семьи, развелся, изменил привычки, я
бы умер. Да, я не искал тебя, да и как я мог? Той ночью на пляже все произошло не намеренно, это было опьянение, из тех,
после которых остается лишь горечь на губах.
— Дело закрыто, — бодро поддакнула я. — Ты не должен оправдываться. В конце концов, для меня это был нужный опыт,
я благодарна тебе за него. А то так и состарилась бы, озабоченная незнанием, чего же я лишала себя. Сказать по правде, не
бог весть чего, как я теперь знаю, — заключила я не без злорадства.
Мы шли вдоль кромки воды, ее темный язык лизнул мою
щиколотку, я отскочила в сторону и чуть не упала. Курро подхватил меня, взял за руку, так мы и шагали, как двое обрученных, объединенных странным сообщничеством, делающим их
бесстрастными, не имеющими друг перед другом никаких долгов и обязательств. И естественно, вскоре мы вернулись в привычную среду, так сказать, профессиональных интересов.
— Мне до сих пор неспокойно, — сказал Курро, — от того
старого дела.
Я напряглась, но молчала в ожидании.
— Мне все это кажется несколько нереальным. Я вышел из
этого дела с переполненными мозгами, но с порожними руками. Проснувшись на следующий день, я почувствовал себя об-

[ 81 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

манутым. Меня не оставляло ощущение, что все, что произошло в те дни, за исключением очевидного кровопролития, было всего лишь постановкой постановки.
— Ну смотри, — ответила я, — часто тот, кто считает себя
лжецом, говорит истинную правду. Не все ошибки нуждаются
в исправлении. Как говорил Медардо, многие мельницы, в которых нам видятся великаны, и в самом деле оказываются великанами...
— Понимаю, понимаю. А еще я знаю, что Медардо всегда
оставляет за собой запах каббалы и серы. И все же...
— Медардо мертв, — возразила я. — Не думаю, что существуют более смягчающие обстоятельства. И мне не хочется
просить убийцу или самоубийцу войти в положение и встроиться в статистические таблицы полицейских училищ и в научные статьи по судебной медицине...
— Ерунда, — неожиданно грубо ответил он. — В научных
статьях хватает описаний разных дел — и типичных, и нетипичных. Только в настоящем деле ненормальное специально
представляется нормальным и очевидным, и наоборот. В общем, мне кое-чего не хватило в твоих рассуждениях. Я так и не
понял, правы мы, ошибаемся или просто бредим. Как будто
ждал туза, а выпала двойка...
— Я тоже, — вдруг призналась я, — не была уверена на сто
процентов. Особенно после его хохота...
Курро заинтересовался, и я рассказала о ему о записи.
— Кто знает, над чем и над кем он смеялся, может, надо
мной...
— Если только это был его смех, — заметил Курро. — Смех
родства не знает. По смеху трудно отличить одного человека
от другого. Все же это не отпечаток пальца. В любом случае
это может быть доказательством обычного старческого фиглярства. Такое бывает перед кончиной, в моих краях это называют “радостью смерти”.
Он посмотрел на солнце, оно только показалось из мглы,
бледное и расплющенное, как яйцо всмятку. Курро показал
на солнце пальцем.
— А что если на самом деле виновато оно? — сказал он. — В
просмотренных мной прогнозах погоды в день Феррагосто
над Средиземноморьем обещали облачность... А если солнце
не палит зноем, лед может таять дольше предусмотренного...
Да и был ли то ледяной блок, пластина или содержимое морозильника...
— Ты хочешь сказать...
— Я хочу сказать, что в этом деле нет ничего достоверного. Тысячи странных гипотез крутятся в голове. Например,

[ 82 ]
ИЛ 7/2024

не исключено, что, оказавшись без помощи светила, некое
лицо могло положиться скорее на себя, чем на силу тяжести...
— Обрушив бюст Эсхила на голову силой своих рук, хочешь сказать? Но кто, как и зачем?
— Хм...
Похоже, Курро не хотел продолжать, а я была сбита с толку. Более того, напугана. Да, приходится признать, напугана
перспективой, что мы вернемся к тому, с чего начинали: к
презумпции вины и презумпции невиновности... а я — к страданиям, обескураженная и униженная новой, высшей правдой. Именно сейчас, когда мой роман продается, как горячие
пирожки...
В конце концов, мельком подумала я, никто не томится в камере по моей вине, нет жертв, от которых нужно отвести несправедливое наказание. Самое большее, преступник может гулять на свободе, да и то не думаю. И все же, где доказательства?
И кто это может быть? Да и стоит ли свеч срывать с него маску? И не было ли это преступление своего рода эвтаназией?
Я снова подумала о болезни Медардо и о его навязчивых
письмах. Ведь мы исходили из двух посланий покойника, из
их двойного обмана, из его ловкости рук.
И какой хаос они породили. Курро прав. Единственной
очевидной уликой была кровь мертвеца; и он сам, покойник
меж четырех свеч, с тюрбаном из бинтов на голове на манер
египетской мумии. Сказка — это жизнь, часто говорил он. Да,
сказка, но кто-то перестал рассказывать ее ему... И мне подумалось, что никакие звуки не разбудят его больше: ни плеск
прибоя у скал, похожий на шелест деревьев с их миллиардами листьев; ни трубный глас миллиардов труб Страшного Суда в шесть утра...
— Скоро мне стукнет пятьдесят, — сказал Курро. — Возраст, перевалив через который, жить становится неблагоразумно: слишком уж много рисков умереть.
Я улыбнулась, но сразу же спрятала улыбку: в его голосе
чувствовалась настоящая грусть.
— Самоубийство, выданное за убийство, — сказал Курро, —
к такому выводу мы пришли. А если все наоборот? Что если
мельница — это великан? Если убийство выдало себя за самоубийство, заставив нас поверить в самоубийство?
Маяк Пунта-ди-Меццо, не работающий летом, теперь прерывисто мигал во встающем тумане. Казалось, он говорил и
да и нет на любую нашу гипотезу, уча нас не верить в уверенности...
Он машинально шел за мной к месту нашей пляжной любви. Хотя я его не нашла. Наверное, волны и ветры изменили

Мы вновь поднялись к виллам. Издалека к нижней площадке
ведущей к морю лестницы бежал Хайле Салассие, он явно
был счастлив видеть нас снова. Представляю, какая тоскливая жизнь у него, единственного хранителя этого владения
(остальную прислугу или уволили, или перевели в город): веч-

[ 83 ]
ИЛ 7/2024

Джезуальдо Буфалино. Qui pro quo

его. На песке уже не было человеческих следов, каблук погружался в него не так легко, с каждым шагом выковыривая обрывки старых газет, грязный пластик, жуков с белыми брюшками, жестких как деревяшки.
— Я уже не знаю, что я ищу, чего хочу, — сказал Курро. —
Как некоторые известные реки, при виде открытого моря я
зарываюсь в песок. И не только petit guignol, маленький спектакль смерти Медардо, но все мое прошлое перемешивается
у меня в голове и ускользает, как волосы Эринии... Представь
себе натянутую меж двумя облаками проволоку, по которой
идет акробат: таковы и своды лет, я иду по ним, и с каждым
шагом натяжение за моей спиной ослабевает... Эстерина, что
со мной происходит?
Хотели увидеть, как плачет комиссар Курро? Я взяла его за
руку, не зная что сказать.
— Я сказал, что счастлив в жизни, — продолжил он. — Это неправда. Я ощущаю боль по утрам и вечерам. Чувствую, как оно
держит меня, это чувство краха, оно постоянно, как и потуги
рвоты, меня рвет от бесполезности всего... Одно время я жаждал справедливости, представь себе. Лелеял в себе пламенную
гражданственность, непреклонную, как меч Дурлиндана или
Экскалибур... Я арестовывал демонстрантов и за углом отпускал
их... Каждое утро распахивал окна, как человек, бросающий вызов: широкие дороги ждали меня снаружи, звали небесные колокольцы жизни, воздушные замки, знамена...
Звук далекого взрыва заглушил слова на его губах. Браконьеры искали удачи за Пунта-ди-Меццо. Курро встряхнул
головой и спешно закончил:
— Потом поддался язвам смирения, надоело выступать
против Дожей, плевать на Скрижали... Предпочел устроить
во Вселенском Болоте свой кубический миллиметр чистого
естества, дабы умереть от легкомыслия. Как ты думаешь, не
погибнет ли мир от легкомыслия? Завернувшись в огромную
простыню Амоса...
Послышался смех.
— Это шутка, — сказал он. — Где-то раз в год я изрекаю такое, широко разинув рот, как знаменитейший из адвокатов...
Я ведь изучал право... А потом читаю рапорты Казабене, и все
проходит.

[ 84 ]
ИЛ 7/2024

но сидеть под этим небом, как под перевернутым ведром для
золы, наблюдать неизменный бег волн... ни больше ни меньше жизнь смотрителя маяка, самая одинокая и высокая служба в мире... Слишком наивный, чтобы понимать и страдать от
этого, добряк Хайле радостно мчал навстречу, не жалея для
нас лающих слов родного диалекта Галлы и Сидамо. Затем,
снова вернувшись к своему потешному итальянскому, он пригласил нас в дом, в свое жилище, то самое, которое раньше занимала я. Самое время было спросить его о моем оставленном багаже, но он опередил меня, открыл стенной шкаф, в
котором на плечиках висел мой халат, а в углу грудой лежали
резиновая шапочка, бубен, нижнее белье, одинокая сандалия.
Эта картина явно не льстила мне в мужских глазах, то есть
глазах комиссара, и я сразу сделала бы “кругом марш!”, если
бы не заметила в той куче большую сумку с ручкой через плечо. Я думала, что потеряла эту сумку, но теперь ее вид вызвал
в моей почившей памяти вспышку, мгновенное видение: Медардо на вершине холма вручает мне конверт и наказывает
сохранить его. О боже, как можно было напрочь стереть из
памяти такое, как я могла ни разу об этом не подумать? Я подскочила к сумке, торопливо смахнула с нее пыль, открыла.
Вот же он, на самом дне, желтый конверт, накрест перетянутый двумя резинками...
“Документы предприятия”, — сказал тогда Аквила, пусть
так и будет. Мы с Курро украдкой обменялись взглядами.
Сняв резинки, я заглянула, мы заглянули в пакет. Конверт содержал еще один, поменьше, запечатанный заведенным порядком. Надпись, как я и ожидала, гласила: Эстер Скампоррино лично в руки.
Я бросила конверт назад в сумку, попрощалась с Негусом
Негести, и мы ушли. Ни единого слова, никакой спешки. Мы
тащились по автостраде так медленно, что нам то и дело сигналили обгонявшие малолитражки. Наконец на висящей над
морем площадке для парковки комиссар остановил машину.
— Значит, это третье послание, — глубокомысленно произнес он. — Проклятый графоман! — процедил сквозь зубы.
Мы вышли из машины, встали спиной к морю, облокотились об ограждение. Я вынула из сумки конверт, разорвала
его: внутри было несколько листов.
— Посмеемся, — с отчаянием в голосе сказал Курро. — Еще
минута — и земной шар снова расколется, все опять повалится в тартарары. А ему лишь бы посмеяться, лишь бы посмеяться...
Я зажмурилась изо всех сил, сама не знаю зачем, и в этот
момент (как же несвоевременны и спонтанны шутки памя-

ти!) в мозгу с жестокой отчетливостью всплыл стих из далекого лицейского прошлого, который я когда-то так силилась
вспомнить. “Замыслил смертью избежать злословья...”1 Значит, не опасности, а злословья... И то был не Петрарка и не
Тассо...
Курро отошел на несколько шагов, казалось, он не видел и
не слышал меня, впившись взглядом в море, в воды ночной
сини, мягко и тихо бьющие о скалы внизу. Усталые древние
воды, такой же усталой и старой вот уже битый час ощущала
себя я.
— Уф, — выдохнула я, сунула листы обратно в конверт, слабо сжимая его пальцами, как догорающую спичку. Затем слегка повела рукой, чуть ослабила хватку, и конверт полетел в
Средиземное море.

Послесловие с фантазийными вариациями,
в котором автор, прощаясь, извлекает из мусорной корзины
фрагменты выброшенной главы и предлагает их читателю для умственных упражнений и эпистемологических игр; разрешение на
вход в места стыковки науки, суеверий и нонсенса прилагается...
Под знаменем Не-завершенности еще живой музы Вымысла.
— Если подумать, — заметил Курро, раздеваясь, — об этой твоей книге, которая продается, как горячие пирожки... Ты же
понимаешь, что больше всех в этой истории выиграла ты.
— Ну, как? — спросил меня Курро, одеваясь. — На этот раз было лучше?
— А как же иначе, — с любовью соврала я.
Уже выйдя из дома, он позвонил по домофону.
— Совсем забыл, появилось еще одно письмо. Оно было в
сейфе. Нотариус говорит, что...
Концовку заглушил рев проезжавшего мимо автобуса.

1. Данте “Ад”, XIII. Перевод М. Лозинского.

[ 85 ]
ИЛ 7/2024

Ласло Вари Фабиан
[ 86 ]
ИЛ 7/2024

Стихи
Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева

Венгерский поэт Ласло Вари Фабиан в анамнезе — наш соотечественник.
(Слово “анамнез” я употребляю здесь совсем не в медицинском его значении, а в исконном, то есть в том, в каком употребляли его древние греки. В
те времена оно выглядело вот так: “άνάμνησις” — и означало совокупность обстоятельств и факторов, которые сформировали данное явление;
ну, или данную личность.) Он родился и вырос в Закарпатье, где до сих пор
живут примерно сто пятьдесят тысяч этнических венгров, которые после
Первой мировой войны, по Трианонскому договору, были отрезаны от
Венгрии, оказавшись на территории, отданной Чехословакии; а после 1945
года Закарпатье стало частью Украины. Нужно знать, что, кроме этих ста
пятидесяти тысяч, еще миллионы венгров — подобным же путем — оказались в Румынии, Словакии, Хорватии, став там национальными меньшинствами, со всеми минусами этого статуса. Практически везде меньшинства
эти, осколки нации с богатой историей и самобытной культурой, стремились и стремятся сохранить свою национальную идентичность и добиться
хотя бы культурной автономии.
Студентом Ласло Фабиан (тогда он еще не взял себе нынешнюю приставку к фамилии — Вари) стал активным участником этого движения —
и в результате был исключен из Ужгородского университета и почти сразу
же призван на военную службу (армия была еще Советской, служил Ласло
в частях, находившихся на территории ГДР, — этот эпизод своей жизни он

© Юрий Гусев. Перевод, вступление, 2024
Публикуется с любезного разрешения автора.

[ 87 ]
ИЛ 7/2024

Ласло Вари Фабиан. Стихи

опишет позже в романе “Tаbori posta”, “Почта полевая”, 2011). После демобилизации он завершил образование, работал школьным учителем, постепенно переходил к научной работе, стал серьезным этнографом и
фольклористом (известны и высоко оценены его работы о русинском
фольклоре и переводы русинских баллад), а главное, быстро рос как самобытный поэт. И, подобно многим деятелям венгерской культуры, живущим
в сопредельных странах, со временем перебазировался в Венгрию.
Я взялся за перевод его стихов с особым интересом. Во-первых, по той
простой причине, что эти стихи мне очень нравятся. У меня давно назрело
что-то вроде внутреннего конфликта: не могу заставить себя полюбить
“свободный стих”, не понимаю, почему нужно — в поэзии — отказаться от
рифмы, от мелодии, от всего того, что поэзия нарабатывала тысячелетиями
(мне кажется, это немного то же самое, как если бы человек отказался от
автомобилей, от велосипедов и решил бы ходить только пешком — пускай
и пританцовывая). В русской поэзии верлибр, слава богу, так и остался периферийным явлением; в венгерской же иной раз, кажется, вытесняет традиционный стих (но вытесняет, опять же слава богу, с переменным успехом). И вот передо мной венгерский поэт, читая которого, мне не нужно
уговаривать себя, что его произведения и есть поэзия во всех смыслах этого слова.
Ласло Вари Фабиан напоминает мне Есенина. И потому, что в его творчестве многое вырастает из деревенского бытия, из закарпатского пейзажа, из сельского образа мысли. И потому, что его образность как бы слетает к нему из каких-то сфер, а он лишь успевает запечатлеть эти откровения
или настроения в мелодичных строках.
А во-вторых, причина моего особого отношения к нему — в том, что в
наших с ним анамнезах нашлись общие узелки. Например, Ласло работал
учителем в той самой школе в селе Вари (или Вары, как его официально называют), в которой, за десять лет до него, почти целый учебный год учительствовал и я (или, скорее, учился — венгерскому языку). И еще один
узелок: и Ласло, и я — обладатели венгерской литературной премии, или,
точнее, награды (поскольку ни о каких деньгах речи здесь нет): Памятного
меча Балинта Балашши. Это — действительно меч, вернее, сабля, точная
копия тех сабель, с которыми венгры сражались против завоевателей-турок в XVI веке, когда жил и творил великий Балинт Балашши. Меч вручают
ежегодно одному венгерскому поэту и одному переводчику венгерской поэзии. Наш маленький “орден меченосцев” насчитывает уже человек сорок;
кроме венгров, в нем есть переводчики из многих европейских стран, а также австралиец, монгол, японец, бразилец, конголезец... (не буду перечислять всех).
Итак, с удовольствием представляю здесь стихи своего “собрата по
оружию” Ласло Вари Фабиана.

Закат Эндре Ади
[ 88 ]
ИЛ 7/2024

Оставшись даже без тени, уйду,
покину вас навсегда.
Мгла заполняет мир, и во мгле
ни одна не блеснет звезда.
Смертным одром мне в самый раз
страны усеченной лоскут.
Тиса, Дунай, остудите мою
жгучую боль и тоску.
Закат золотой багровым стал, —
Господи, дай мне сил
вынести муки; ведь я Тебя
редко о чем просил.
Завтра, в этот же час, в небеса
адский взовьется смерч...
Вином из разбитого кубка уйдет
жизнь, и наступит смерть.
Благословляя оставшихся жить,
руки я поднять не смог:
прощальные эти стихи дописав,
я совсем изнемог.
Любой из тех, кто покинуть свой дом
должен, родившись здесь,
мог бы то же сказать, что я
вам говорю днесь.

Прощанье Есенина
Отгорела луна; словно клин журавлиный,
растворились в лазоревых пажитях сны.
Истекли алой кровью, страдая безвинно,
молодые порывы быстротечной весны.
Гибкий стан Шаганэ и медовые очи
навсегда в моем сердце оставили шрам.
Боль надежды несбывшейся душу мне точит,
не давая забыться, заснуть по ночам.
Нет мне лета — лишь осень, лишь холод да ветер.
Нет мне песен — лишь стоны срываются с губ.

Свет мне с той стороны лишь негреющий светит,
призывает и тянет, безнадежен и скуп.
Я покину навек всех, кто дорог и близок,
я покину тебя, моя добрая мать.
Сохранят небеса край родимой отчизны!
Капитану земли будет Бог помогать!

[ 89 ]
ИЛ 7/2024

Революция, лейся от края до края!
Пламя классовой битвы, гори не сгорай!
Я ж со вскрытыми венами прочь улетаю,
поезд смерти железный несет меня вдаль.

Открытки из Генуи
***

Словно барышня на смотринах, солнце нынче
румяно, —
надо и мне улыбку попраздничней нацепить.
Юркий ветер приморский на лету заглянул в карманы:
грех не подбить простака сувенир пустяковый купить.
В Старом порту с полудня копятся силы на вечер,
зреет в жилах огонь, вожделением лица горят.
Юноши, в ваших глазах — предвкушение радостной
встречи.
Девы, неотразим ваш пленительный, сладостный
взгляд.

В небе над городом — магма текучего зноя,
в улочках узких же вечный царит полумрак.
Четверо гордых масаев шествуют предо мною, —
Господи, где я: в Генуе, в Кении, или как?
Угол, а за углом мне преграждает путь
бойкий торговец бижу, улыбка от уха до уха.
Рядом — киоск с шаурмой, от аромата не продохнуть.
Стены в магнитиках сплошь, тут не сядет и муха.
***

Сверху, по-над крышами пестрыми, мне откроется
море.
О как сияет, как дышит огромное тело его!

Ласло Вари Фабиан. Стихи

***

[ 90 ]
ИЛ 7/2024

Если бы в нем, как в Твоем, Вездесущий, взоре,
столько ж чистейшей лазури искрилось и цвело!
Вот однако беда: волны, что катятся бесконечно, —
мусор несут и сбивают в зыбкие острова.
Чайки садятся на них, чтобы качаться беспечно,
ссорятся, снова взлетают, успев приводниться едва.
***

Знаю: в черной чадре встанет солнце однажды утром,
и совсем побелеют тогда бледнокожие наши лица.
Эй, Колумб на столпе, поступили вы так ли уж мудро?
Слазьте на землю, синьор Хистофоро! Извольте
молиться!
Мраморный, скорчится адмирал от стыда:
лучше бы этих открытий не было!..
Полчища инков, ацтекские города
тучами стрел закрывают угрюмое небо.
***

Вещают запрограммированные витии-пророки:
неминуема гибель состарившейся расы.
Будут, будут в предначертанные пророком сроки
эскадрильи ковров-самолетов весь мир опоясывать.
И настанет час, и взметнется зеленое знамя,
и златым Полумесяцем засияет копье...
К оружию, граждане! Всевышний, будь с нами,
если веришь еще, что приидет царствие Твое!

Всё те же стихи
Когда, создав Адама, Бог Отец
его на жительство в Эдем отправил,
когда ансамбль космических колец
кружиться стал, не нарушая правил,
когда узнали люди, как вкусна
плоть на костре зажаренного агнца,
когда Адам увидел, как со сна
ему призывно Ева улыбается,
когда сидишь ты летним вечерком
с ней в шалаше, и ничего нет краше...
Ну, в общем, рай!.. И жить в раю таком,
наверное, предел мечтаний наших.

Но правда ведь и то, что женский пол
готов кокетничать — да хоть со змеем!
Мы все ведем с судьбою вечный спор,
на Высший Промысел роптать порою смеем...
И все же верю я: благодаря тому,
что мы вкусить дерзнули плод запретный,
нам ведомо, что ждет, когда во тьму
мы канем — или вознесемся к свету.
Ты силу мне даешь, любовь моя.
Благодаря тебе я вечной жизнью грежу.
Я знаю, что...
А, ничего не знаю я.
Стихи ж сегодня пишутся всё те же.

[ 91 ]
ИЛ 7/2024

В конце туннеля
А в конце туннеля
ждет нас лютый холод.
Птичка не чирикнет,
мышь не пробежит.
В небесах тюлени
табунами ходят,
медный месяц-ботало
тихо дребезжит.
Здесь — конец дорогам,
здесь — конец надеждам,
даже тени зябнут,
скорчившись в пыли.

В конце сентября
Уже георгины на клумбах увяли,
осенняя ржа точит их красоту.
Ты, видя предметы, увидишь едва ли
обратную сторону их — пустоту.
Едва ль на Луну нас потянет: коль есть там

Ласло Вари Фабиан. Стихи

Глубока безмерно
бездна жизни прежней;
груз того, что будет —
тяжек для Земли.

какая-то жизнь, нам чужая она.
В пространстве, иного не ведая места,
сонатой звучит неземная струна.

[ 92 ]
ИЛ 7/2024

А кто в той симфонии такт отбивает:
не сам Сатана ли, владыка ночей?
А кто во главе кавалькады шагает?
Маэстро Ковид, новомодный Кощей.
Приди же, Сентябрь, загляни в мое сердце —
ты видишь, там много скопилось любви, —
открой мне под масками скрытую дверцу,
на пир сладострастья меня позови!
Пусть маска скрывает лицо, но не грудь же!
А вирус?.. Да черт с ним, послать и забыть!
Прости меня, Боже! Подобным оружьем
не стал бы Ты, правда ж, нас, грешных, казнить?
Но все же замолви за нас там словечко,
чтоб нам, ну, хотя б до весны протянуть...
Чтоб Ангел, пусть кроткий, смешной, как овечка,
с ладони Твоей был готовым вспорхнуть...

Стрекоза
К речке склонилась старая ива...
В воду спланировал листик сухой —
и закружился неторопливо,
сам себе штурман, сам рулевой.
Вдруг ниоткуда взялась — смотрите! —
синяя, словно клинок, стрекоза,
вся, будто маленький истребитель,
с оптикой дальнобойной глаза.
Впрочем, сейчас ей не до охоты:
брюшко граненое выгнуто вниз,
час подошел для серьезной работы —
речь о потомстве, тут уж держись!
Но — завертело ковчежек уютный,
миг, и утянет его на дно...
Взмыла, исчезла летунья, как будто
стол ли, дом ли — ей все равно.

Мы, люди, ясными целями движимы,
сердце — на привязи, ум — в колее.
Если ж направим помыслы ниже мы,
дух встрепенется, наш страж на земле.
Знаю: удав ежа не проглотит —
ввек им друг друга не одолеть.
Умный — не строит дом на болоте,
трезвый — гонит любовную бредь...
Но отчего так скучно мне плоскую
и монотонную жизнь вести?
Лучше уж быть стрекозой-вертихвосткою —
знай порхай себе и цвети!

[ 93 ]
ИЛ 7/2024

В малом жанре

Джайлс Фоден
[ 94 ]
ИЛ 7/2024

Водоносный горизонт
Перевод с английского Михаила Грачева

К

ОГДА “джип” капитана Синя остановился рядом с бунгало Элис в тот час, о котором ее предупредил посыльный, следом приехал, попыхивая, дизельный грузовик. В кузове сидели шестеро солдат из роты Синя, они везли
воду, палатки, горючее и прочие припасы для экспедиции.
Синь постучал в дверь.
Элис вышла с маленьким рюкзаком, в который сложила
карты и кое-что из вещей. Она с волнением предвкушала поездку — наконец хоть что-то происходит. До сих пор ее пребывание на острове сводилось к бездеятельному ожиданию и
напрасным встречам с южноафриканскими и китайскими чиновниками. И вот после нескольких месяцев уговоров Синь,
с выражением лица, которое она так и не смогла разгадать,
согласился помочь.
Элис пошла с ним к “джипу”. Он был одет в ту же светлокоричневую форму, которая была на нем тем вечером, когда
они познакомились в отеле в старом португальском форту;

© Giles Foden, 2022
© Михаил Грачев. Перевод, 2024

Джайлс Фоден. Водоносный горизонт

она к тому времени проработала в своей общественной организации всего несколько недель и все еще рвалась что-то доказать — то ли себе самой, то ли им, кто знает. Там, в баре, она
сразу догадалась, что это он — курит сигарету и цедит виски
[ 95 ]
из стакана; у него высокий лоб, коротко стриженные волосы, ИЛ 7/2024
а во взгляде, как ей показалось, проглядывает беспокойство.
Он моложе, чем она ожидала, возможно, на несколько лет
старше нее самой, и к тому же красив. Он тотчас понял, что
ей от него нужно, — разрешение поехать вглубь острова. От
него все хотели одного и того же. “Толку из этого не выйдет, — сказал он ей тогда дружелюбным тоном. — Вы потерпите неудачу. И все остальные тоже”.
Сейчас на лбу у него сидят солнцезащитные очки, а вокруг
шеи обмотано белое шелковое кашне. В таком виде он даже в
этой дыре выглядит немного вызывающе. Неужели он так вырядился ради нее? Он спросил у нее координаты водоносного
горизонта. Она назвала цифры и поблагодарила: “Огромное
спасибо”, — хотя оба они понимали, что шансы найти ставший
притчей во языцех источник — подземный слой горной породы, из которого можно добыть воду и который изменит судьбу
этого, как его называют, пустынного острова у берегов Восточной Африки, в зависимости от того, какая из сторон найдет
его раньше, — были крайне малы.
Их маленькая автоколонна выползла из города — сначала
ехали по пыльным дорогам, затем по высохшему речному руслу. Рация и фляга с водой болтались в лотке между Элис и Синем.
Под колесами “джипа” хрустели сухие ветки. День был безветренный, и даже легкий ветерок, обвевавший их при движении, не спасал от духоты. Пластик, под которым пряталась антенна на рации Синя, казалось, плавился от жары.
Когда они проезжали мимо колючих деревьев на берегу,
поросшем сухой травой, которую щипали козы, один козел
поднял голову и проводил их взглядом. Элис вдруг осознала,
как мало она знает о Сине, несмотря на все вечера, проведенные вместе в баре в старом форту. Этими вечерами она рассказывала ему о своей жизни в Ирландии, о том, как усердно училась в школе, как получала диплом гидролога в Дублине, хотя
хотела бы уехать подальше от родителей, живущих в графстве
Керри, и о том, как она удивилась, когда редкие тени от облаков, время от времени проплывающих над островом, навеяли
тоску по дому. Он в ответ рассказывал ей о Макао, где его бабка была важным чиновником, а он пользовался всеми привилегиями, которые давало ее положение, и как мог прожигал
жизнь: пил, играл, гонял на красных автомобилях. Он мечтал

[ 96 ]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

стать поп-звездой, — сказал он однажды и улыбнулся, обнажив
немного острые зубы, — только вот голоса у него нет. Раздольная жизнь закончилась, когда его бабка впала в немилость, и
он пошел в армию.
Они подъехали к косе, где горела сухая трава: огонь не успел разойтись, его потушило песком, и теперь еще тлела местами черная стернь. Вскоре русло реки кончилось, и они выехали на бескрайний простор, где две их машины, словно
насекомые, карабкались на желтые дюны и скатывались вниз.
Когда они забирались на очередную песчаную гору, грузовик, ехавший позади, увяз. Синь взял рацию и что-то сказал в
передатчик.
Они с Элис ждали снаружи, пока солдаты откопают грузовик, — у них изо рта торчали сигареты, они махали лопатами,
ходили взад-вперед по металлическому настилу, раскатывали
по склону металлическую сетку. На все про все ушло больше
часа.
— Зыбкий песок, — сказал Синь, когда они вернулись в
“джип”. — Страшная штука.
Элис заново свыклась с гулом двигателя, пока они, чертя
зигзаги, поднимались на задержавшую их огромную дюну. На
вершине они остановились. Элис поразило отсутствие живности — ни огромных ящериц, которыми славится остров, ни
даже жуков или мух. Ей вспомнились тучи жужжащих мошек
в Уэлл-Филде, с незапамятных времен обитающих среди ирландских луговых цветов.
Синь снял очки и приставил к глазам бинокль. Вокруг никаких следов, только пустота.
— Вы же понимаете, — сказал он, — что вряд ли мы найдем
здесь хоть каплю воды.
— Так все говорят. Но я должна попытаться. — Элис обвела взглядом безжизненные пески. — Меня удивило, что вы согласились, Синь.
Несколько секунд он молчал.
— Вы не хотели, чтобы я ехал?
— Хотела. Просто я думала, что вы никогда не скажете
“да”.
Синь поерзал в кресле.
— Есть разница между тем, чтобы оставаться в стороне и
радоваться одиночеству. Но я могу лишиться работы за то,
что дал вам пропуск и поехал с вами.
— Это я отлично понимаю, — протянула Элис.
Она смотрела на раскаленный песок, на раскинувшееся
перед ними огромное пространство, которое без страха и сомнений подставлялось под солнечные лучи. Сзади доносился

Джайлс Фоден. Водоносный горизонт

шум грузовика — переключались скорости, и у каждой был
свой голос, поэтому казалось, что кто-то спорит сам с собой.
Они ползли почти весь день, на обед не останавливались,
вместо теплой пищи грызли черствое пресное печенье из
[ 97 ]
большой пачки, запивая его водой из фляги с привкусом же- ИЛ 7/2024
леза, огня и отслужившей свое резиновой прокладки.
Жар от мотора жег Элис стопы через тонкую подошву ее
ботинок. Жар от солнца обжигал ей бедра сквозь холщовые
брюки. Поднялся ветер. Было слишком жарко, чтобы ехать с
поднятыми стеклами, но, если их опустить, в лицо летит песок и царапает веки.
— Надо остановиться, — сказал Синь, когда они взобрались на очередную цепь дюн. — Слишком сильный ветер. Лучше переждать бурю.
С дюны они спускались наискосок, джип заносило, и всякий раз подвеска как будто гнулась то в одну, то в другую сторону. Рядом с машиной ручейками струился по склону, словно подражая воде, песок.
— Может, нам стоит вернуться? — предложила Элис.
— Вы ведь сами сюда просились, — Синь указал жестом на
песок, теперь расстилавшийся вокруг ровным льняным полотном. — Надеюсь, вы довольны тем, что видите.
— Вижу что? Здесь ничего нет. Я думала... — Ее голос осекся. Элис разволновалась, и ей снова стало за себя страшно. До
нее вдруг дошло, что без Синя она пропадет.
Она снова взглянула на песок — в мареве казалось, что он
шевелится, — и поняла: что-то здесь все-таки есть. Минуту назад песок был совершенно гладкий, а теперь Элис отчетливо
различает наносы, ребра, видит рисунок. То поднимаясь, то
опускаясь, эти узоры походят на древние скелеты, вернее,
они напоминают хребты допотопных существ, какими их
изображают на схемах в учебниках.
Но из-за того что крепчает ветер, чудится, будто они вотвот должны встрепенуться, пробудиться от векового сна.
В небе над скелетами черной полосой на них движется туча. Поднятый ветром песок снова колет веки. Следом за тучей от горизонта к ним приближается ночь.
— Так, — сказал Синь, — нам нужно поесть до бури.
Он взял рацию и что-то в нее прокричал по-китайски.
Вскоре они остановились. Вытащив из грузовика бензиновую горелку, солдаты на удивление быстро сварганили ужин
из черного чая, шлифованного риса и кусков тушеного мяса.
Консервная банка с мясом была почти сплошь исписана китайскими иероглифами, но поверх них была наклеена этикетка с надписью по-английски — “Henan Pork”.

[ 98 ]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

— Хэнань — это такое место, — пояснил Синь.
И мясо, и рис были молочно-белого цвета и почти не имели вкуса.
— Как же раздражает песок во рту, — пожаловалась Элис. —
И в глазах.
И все же, сидя на корточках рядом с Синем, наблюдая за
тем, как он черпает ложкой еду — тихое движение руки для того, чье тело, как Элис уже знала, способно на большие прыжки,
проявления силы и злости, — Элис была довольна, даже несмотря на песок, летевший в лицо. Если не считать стука посуды и редких реплик солдат, евших поодаль, над Элис и Синем
повисла тишина, какая случается, когда ужинают двое.
Когда они доели — куски безвкусной свинины были чересчур правильной формы, и Элис представила, как в далеком Хэнане над каждым куском, прежде чем взяться за следующий,
трудится ломтерезка, — Синь приказал поставить палатки с
подветренной стороны машин. Солдаты справились с новой
задачей так же стремительно, как с готовкой. За считаные минуты они разбили три белые палатки: большую квадратную —
для себя, и две треугольные поменьше — для Элис и Синя.
Ткань по краям закрепили грузами, вбивать в песок колышки
не имело смысла.
— А теперь прячьтесь, — сказал Синь с железной улыбкой
на лице. — Постарайтесь поспать. Завтра мы должны добраться до места.
— Доброй ночи.
Элис зашла в свою палатку, поднявшийся ветер принялся
трепать ткань. Когда стемнело, их лагерь оказался во власти
бури, без устали швырявшей песок о парусину.
Элис лежала не шевелясь и смотрела сквозь ткань, трепещущую от порывов ветра, на лунный свет. Ей казалось, что
свет завихряется, преображаясь с каждым новым ударом песка о палатку: вот он лежит толстым слоем, похожий на яркобелую корову, а вот истончился до неведомой худосочной
твари, а теперь напоминает что-то еще, а спустя секунду —
что-то другое, и каждый изменчивый образ запечатлевается
лишь на короткое мгновение.
Прошло несколько часов, в течение которых она если и
спала, то крайне чутко. Элис лежала, у нее першило в горле,
пересохшие глаза ничего не видели — световые узоры почернели, их поглотила пучина бури, — как вдруг ее накрыла волна безотчетного страха. У нее сжалось сердце, всего на миг, и
она вскочила.
Видимость была почти нулевой, но она различила согнутую фигуру капитана во второй палатке — там горела лампа,

Джайлс Фоден. Водоносный горизонт

должно быть, подвешенная на шнуре. Элис подбежала босиком и расстегнула молнию. Она заметила, что Синь был в черных носках, но, хоть Синь и разулся, одежду он не снимал.
— Могу я лечь здесь? — зачем-то спросила Элис.
[ 99 ]
Он взглянул на нее, и она снова не смогла по глазам уга- ИЛ 7/2024
дать его мысли.
— Если вы так хотите.
В тесноте они кое-как, танцуя по подстилке, разошлись, и
она, приглядев для себя местечко, села. Он тоже опустился на
пол и, прежде чем забраться в спальный мешок, вытянул изпод него коврик из пенополиуретана и протянул Элис.
— Мне не нужно, — сказала Элис и попыталась вернуть коврик, у которого загибались концы.
— Пожалуйста, — настоял Синь. — Ночью в пустыне очень
холодно.
В палатке было совсем немного вещей: небольшой саквояж цвета хаки с отделениями на молнии, сменная форма,
фляга с водой. Налобный фонарь — Элис не ошиблась — висел на крюке посреди палатки. Был здесь и еще один источник света — фиолетовый экран рации, она работала, потрескивая статическим электричеством.
Элис почувствовала, что Синь смотрит на нее, пока она оглядывает палатку, и перевела взгляд на Синя.
— Не возражаете, я погашу свет? — спросил тот. — Батарейка нам еще пригодится.
— Хорошо, — ответила Элис. — Смотрите, снова видно
луну.
Ветер бросал о стены палатки песок, пригоршни белых
бриллиантов, подсвеченных луной, и от этих ударов раздавалось сухое грохотанье. Элис повернулась — увидела абрис его
лица, и ей неудержимо захотелось его поцеловать. Кажется,
Синь хотел того же — он едва заметно склонил к ней голову.
Возможно, вечера, что они вместе провели в форту — разговоры, удивлявшие их обоих, их непринужденность, — были
прологом к этой ночи. А может быть, это необъятность погрузившейся во мрак пустыни оказалась слишком для них велика.
Она прочистила горло, в котором, казалось, застрял
ком, — так много песка она сегодня наглоталась, и сказала:
— Обычно я не разрешаю малознакомым мужчинам себя
целовать.
— А что ты скажешь сегодня? — прошептал Синь.
После они еще какое-то время лежали, синхронно дыша,
ее волосы рассыпались по его лицу, его рука осталась под ее
поясницей. Там, снаружи, буря двинулась дальше, чтобы за-

[100]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

крутиться огромным волчком где-то еще. А Элис до сих пор
чувствовала Синя внутри себя, чувствовала, как пульсирует,
волнуется кровь. Или это ей только казалось.
Вскоре раздался еще один толчок — это механический сигнал вырвался из рации Синя. Он откатился, взял рацию в руку, послушал, нажал на кнопку, с напором сказал что-то по-китайски. Ему ответили, и голос на том конце был не менее
тревожный. Синь быстро оделся и, не прерывая разговора,
выбрался из палатки.
Она проснулась оттого, что ей нечем было дышать. Раскаленная палатка казалась тюрьмой. Рядом — никого. В панике она
оделась и выскочила наружу: солнце светило так ярко, что ей
захотелось прикрыть руками глаза. На животе и бедрах ссохлась кожа; сейчас бы воды, чтобы вымыться. Синя нигде не
видно.
Солдаты складывали свою большую палатку в грузовик.
Она отыскала Синя в океане песка, он стоял на пологом холмике. В форме, застегнутой на все пуговицы, Синь разглядывал в бинокль окрестные дюны.
Ей захотелось снова его обнять. Он опустил бинокль — тот
повис на шнуре — и повернулся к Элис.
— Доброе утро, — поздоровался Синь строго, словно прошлой ночи никогда не было. На его лице лежала тень беспокойства.
— Куда ты смотришь?
Сзади раздался звон банок — это солдаты варили кофе.
— Из-за бури поменялось расположение дюн, — сказал
Синь, не глядя на Элис. — Я смотрю, что за ними, там, где деревья. Вон там.
— Ты думаешь, это он?
Синь не ответил. Элис поднесла бинокль к своим покрасневшим глазам. Примерно в миле от них стояли три пальмы.
А метрах в двухстах перед ними, как корабль на волнах, сидел
на дюне военный автомобиль.
— “Ленд ровер”! — вскрикнула Элис.
— Вряд ли. Но что-то вроде того. Возможно, “джип”. Надо
пойти посмотреть.
Синь вернулся к грузовику, взял у одного из солдат ружье
и флягу с водой, и они пошли к автомобилю. Шли молча.
Оказалось, что это и не “ленд ровер”, и не “джип”, а небольшой военный грузовик, меньше того, на котором ехали
китайские солдаты, и намного старее.
— Как он здесь очутился?
— Надо полагать, на нем сюда приехали. Очень давно.

Джайлс Фоден. Водоносный горизонт

— Это я вижу.
На капоте еще можно было различить красную звезду. Русскую. И красная звезда, и зеленая краска, которой был выкрашен грузовик, облупились и поблекли за годы под солнцем.
[101]
Свисавший по бокам брезент иссох и затвердел, как кора де- ИЛ 7/2024
рева. Грузовик наполовину занесло песком.
Из-за песка двери было не открыть. Синь и не пытался их
открыть, он ухватился за край крыши, чтобы удобнее было
карабкаться на вал желтого песка, под которым был погребен
грузовик, и заглянул в кабину.
— Здесь человек, — сказал Синь.
— Нет!
— Труп.
Элис тоже забралась наверх и поместилась рядом с Синем
у приоткрытого окна с исцарапанным многолетними песчаными бурями стеклом. Она увидела останки человека, его высохшее тело и армейскую форму забальзамировали солнце и
песок, который намело в кабину ветром; военный лежал поперек кабины, задрав кверху и скрестив ноги в сапогах и прислонившись спиной к противоположной дверце.
Череп человека был полон песка. Он высыпался из его огромных глаз, из чересчур больших ноздрей, из навеки сухого
горла. Из-за жары и слепящего света эта жуткая голова с застывшим в усмешке оскалом и все еще густыми волосами ошеломила Элис. Она смотрела и не могла выговорить ни слова.
— Русский солдат, лежит здесь с тех самых пор, когда они
тоже хотели установить на острове свою власть, — предположил Синь. — Я же говорил, что здесь никому ничего не светит. Нам пора.
— Но есть же координаты! Мы до них так и не доехали.
Синь посмотрел на Элис. На этот раз в его глазах была усталость.
— Ты не слышишь, что он тебе говорит? — сухо спросил
Синь.
— В каком смысле? — У Элис словно что-то оборвалось
внутри.
— Он говорит то же, что говорил тебе я. Зря мы сюда
приехали.
Синь развернулся и, не оглядываясь, пошел к их машине.
В “джипе” почти не разговаривали, а ведь еще совсем недавно они болтали как добрые знакомые. Пока ехали по дюнам
обратно, вдоль собственных же следов, Элис вспомнила их
первую встречу в баре в старом форту: она попросила у Синя
разрешение поехать в пустыню, а он сказал, что ее ждет неудача.

[102]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

“Почему?” — удивилась Элис.
“Потому же, почему неудача постигла португальцев, которые построили этот форт. И все прочие страны, тех же русских, которые воевали здесь в восьмидесятых. А вы, британцы, напортачили хуже всех, что бы там ни говорили теперь
ваши правители”.
“Я из Ирландии”, — возмутилась Элис кокетливо, как ей
казалось тогда, когда, стоя на стене форта, они наблюдали,
как садится над городом солнце. Это была правда, только вот
Элис не чувствовала прочной связи ни со своей семьей, ни со
своим народом.
“Виноват, — улыбнувшись, произнес Синь. — И вот теперь
южноафриканцы заправляют западной частью острова от
имени ООН. И у нас свой сектор. Ничего не меняется. Вечно
один и тот же балаган. Где бы ни случалось вторжение, местные в конце концов объединяются как нация. А что потом?
Как знать, что будет, когда эволюция возьмет свое? Новая
господствующая раса — может быть, те гигантские ящерицы,
которые без конца кусают моих солдат? Какая-нибудь жуткая
зараза!”
Синь усмехнулся, глядя Элис в глаза, поверх стакана.
“Ну это я уже вешаю вам лапшу на ухо”.
“На уши, — рассмеялась Элис. — Так что насчет разрешения?”
Синь покачал головой.
“Простите”.
К ее бунгало они подъехали уже поздно вечером. Вылазка
в пустыню заняла почти двое суток, но казалось, что их не было намного дольше. Сейчас, по возвращении домой, свет казался иным. Незнакомым. Синь подался вперед и поцеловал
Элис в щеку, но даже не взглянул на нее, и, когда она захлопнула тяжелую дверь “джипа” и обернулась, он уже нажал на
газ. Больше она его никогда не видела.
Много лет спустя, когда девочка уже подросла, она часто
спрашивала Элис об отце. В таких случаях Элис проводила
пальцем по карте, висевшей на стене над кухонным столом, и
обводила очертания острова. Она рассказывала девочке о вечерах на стене форта, с которой они, облокотившись о парапет, рассматривали город. Рассказывала о поездке в пустыню,
о дюнах, которые двигались, словно какие-то неведомые звери. О китайском адмирале Чжэн Хэ, который потом приплыл
на авианосце и захватил весь остров, о том, как в новостях писали, что капитана Синя с позором отправили домой; что
именно случилось, она не знала, знала лишь, что бабка Синя

Джайлс Фоден. Водоносный горизонт

в свое время проштрафилась куда сильнее. О том, как, вопреки всем слухам и догадкам, ни одна даже самая большая экспедиция так и не отыскала на острове воду, и как несколько лет
спустя китайцы тоже с него убрались.
[103]
Когда же девочка спрашивала, как отец выглядел, Элис ИЛ 7/2024
рассказывала про форму цвета кофе, темные волосы и высокий лоб, как у нее самой. И еще про острые зубы и про то время, до их встречи, когда отец любил гонять на машинах. Но
она никогда не говорила, что не помнит его лица и что, когда
по ночам она силится представить, как же он все-таки выглядел, то в лунном свете, склонив к ней голову, на нее смотрит
уже не Синь, а русский солдат, и, когда он ей улыбается, из
темных впадин его глазниц текут две тонкие струйки песка.

Эдмундо Пас Сольдан
[104]
ИЛ 7/2024

Семейные узы
Перевод с испанского Екатерины Скворцовой

АПА заезжает за мной около шести вечера, как всегда.
Сигнал его красной “шевроле кавалье” не умолкает,
даже когда он видит, как я открываю входную дверь и
торопливыми шагами иду сквозь засохший розарий. Думаю,
это его послание маме: способ сказать, что нельзя так просто
взять и начать жить без него, потому что вот он, все еще тут.
Мне тоже нельзя, и хотя было время, когда я считал минуты
до его прихода — это было в первые дни их окончательного
расставания, — меня хватило меньше чем на месяц.
— Ну, привет, орел, — хлопок по спине, дружелюбный
взгляд, как будто мы с ним из одной банды. — Как твое ничего? Молчи, без тебя знаю. Мама, небось, заставляет тебя делать уроки, ходить в школу и тратить время на всякую ерунду.
— Вроде того. Но я как бы и не против.
— Это меня и беспокоит. Придется тебе пожить у меня на
новогодних каникулах. А то провожу с тобой всего пару часов
в день, где уж тут мне.
Я вжимаюсь в сиденье, словно хочу с ним слиться. На папу
я стараюсь не смотреть, потому что, несмотря на то что он делает, он мой папа, и хорошее тоже было, например, когда мы

В малом жанре

П

© Grupo Editorial La Hoguera, 2008
© Екатерина Скворцова. Перевод, 2024

Эдмундо Пас Сольдан. Семейные узы

с ним ходили в кино или на стадион, но, если наши взгляды
пересекутся, я буду чувствовать себя еще более виноватым,
чем сейчас; виноватым в том, что не принимаю его таким, какой он есть. Хорошо уже то, что он вывозит меня из тесного
[105]
дома, где мама таскает свое горе из комнаты в комнату, наго- ИЛ 7/2024
няя тоску и на меня. А ведь не так давно мы жили совсем подругому.
Солнце скрылось. За окном “шевроле” проплывают унылые
дома соседей, знак “Стоп” на углу, на который никто не обращает внимания, трехколесные велосипеды, картонные коробки, разбросанные по тротуарам, и блондинка с длинными косами, которая живет в двух кварталах от меня и не носит лифчик.
Ее зовут Эстела, и кроме нее в этом царстве проселочных дорог нет ничего интересного. В школу она, кажется, не ходит —
я часто вижу ее в обнимку с парнями постарше, которые приезжают к ней на машинах и мотоциклах. “Ничего-ничего”, —
подумал я, встретившись с ее отсутствующим взглядом. Еще
посмотрим.
— Я тоже ее заметил, — улыбается папа. — А ты не так уж и
безнадежен. У девицы джинсы того и гляди упадут. Современная мода существенно упрощает мужикам дело.
Он предлагает мне банку “Такиньи”, и я отказываюсь, но не
потому, что мне четырнадцать, а потому что я не люблю пиво,
особенно из рук отца. Запах его одеколона наводняет пространство машины, я опускаю окно. Он прямо настоящий мужчина с волосатой грудью (его рубашка чуть расстегнута) и крепкой сигаретой в руке: такие пользуются успехом у женщин,
знать бы только почему.
Мне нужно успокоиться: злость не имеет смысла. Папа ее
не заслуживает. Он подарил мне прекрасное детство, полное
железных дорог и головоломок, но самым ценным подарком
было его время; даже мама не получала от него так много внимания, как я. Он был человеком слова, пока не вырыл себе могилу и в попытке выбраться не испортил все еще больше; ну а
теперь он идет ко дну, и мы с ним заодно, хотя, казалось бы,
живем порознь.
— Нам надо заехать в Аталайю. Офисные крысы хорошо
платят, у них у всех стресс на работе. Так что скоро смогу отсыпать тебе пару песо. Комиссия с комиссии.
Папа сказал маме, что работает по выходным: потому-то они
и пришли к соглашению, что вместо того, чтобы заниматься
мной по выходным, он будет забирать меня с понедельника по
пятницу в районе шести — раньше он якобы не может, — и привозить после ужина часов в девять-десять (ужин — это чаще всего гамбургер из “Бургер Кинга”). Причина, на самом деле, в дру-

[106]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

гом: его настоящая работа начинается в шесть вечера, и мое невинное присутствие необходимо, чтобы его не заподозрила полиция — ну, мне так кажется, — а может, он просто очень гордится тем, что делает, и потому искренне хочет вовлечь в свое
занятие еще и меня. А может быть, у него просто извращенное
представление о том, чем нормально заниматься в компании
собственного сына. Или все это вместе взятое. Потому что он
зарабатывает на жизнь, продавая кокаин отцам (и матерям)
почтенных семей, живущих в охраняемых домах с большими
садами и гаражом на две машины (мы тоже раньше жили в таком, но речь сейчас не об этом). Он — и это прозвучит смешно — работает в доставке и получает за это неплохую комиссию.
От меня он даже не стал этого скрывать: хотел сделать меня мужчиной насильно, в противовес строгому и правильному
воспитанию, которое мне старалась дать мама. Я не осмеливался ему сказать, что он заблуждается; подобная смелость требует времени, и, чтобы начать перечить родителям и перестать
соответствовать их ожиданиям, нужно сначала перестать
смотреть на них снизу вверх. Времени на это уходит столько,
что никто не справляется с этой задачей до конца, и, даже если тебе кажется, что отец перестал быть для тебя примером,
это тебе только кажется. Поэтому я сижу в этой “шевроле”, как
шпион, и наблюдаю усталыми глазами за приключениями мужчины, с которым у меня нет ничего общего (постучу по дереву,
а то мало ли). Когда все закончится — оно же должно когда-то
закончиться, — я задам себе вопрос, как я мог терпеть все это
изо дня в день более полугода. Мама скажет: “Потому что ты
любишь его — в конце концов, он твой отец”. Лучо, мой лучший друг, скажет: “Потому что в глубине души тебе нравится
вкус опасности, и еще ты хотел нагадить маман. Она же тебя заколебала, да?” — “Не больше, чем любая среднестатистическая
мать”. — “Значит, заколебала”.
— Вчера смотрел кино по телеку, — взгляд отца прикован к
проспекту, заключающему город в кольцо. Заходит солнце, и
горы на горизонте постепенно поглощает тьма. — Про пару, которая друг другу не пара. Напомнило твою маму и меня. Жили с
ней, как кошка с собакой. Не понимаю, как мы умудрились пожениться.
— Много ума не надо, — я роюсь в карманах, надеясь найти
мелочь, ручку, хоть что-нибудь. — Сложнее объяснить, как вы
умудрялись десять с лишним лет не развестись.
Сзади появляется синий “форд”, он едет за нами квартал-другой. Я сжимаю руками сиденье. Полиция? Спокойно, спокойно.
— Думаю, это была любовь. И потом, у нас был ты. Мы думали о твоем будущем.

Эдмундо Пас Сольдан. Семейные узы

— Это вы зря. Как только я понял, что между вами происходит, сразу же сказал маме, что надо разводиться.
“Форд” исчезает. Глубокий вдох, выдох. Меня снова начинает грызть совесть. Если у тебя плохой отец, имеешь ли ты
[107]
право быть плохим сыном? Можно ли оставить любовь к отцу ИЛ 7/2024
в стороне, ну или хотя бы попытаться? У меня еще есть время, говорю себе я: время избавиться от чувств, потому что
сделанного все равно не исправить.
— Сказал бы пораньше, сэкономил бы мне пару лет. Она все
такая же чистоплюйка? А в ванной поет? Как всегда, мимо нот...
Вот это — самое грустное. Он из кожи вон лезет, чтобы показать, как она совсем-совсем его не интересует, и тем не менее
в каждом его движении угадывается невозможность ее забыть.
Ему предстоит немало часов, в которые он будет вспоминать
ее, думать о ней, рисовать ее в своем воображении. Однажды
он привел меня в квартиру, где помимо него живет Жулиана —
толстая бразильянка, которая десять лет назад приехала учиться на медицинском и осталась насовсем. На стенах висели огромные плакаты с Элизабет Херли и Софией Вергарой: мама
бы ни за что такого не допустила. В комнатах было грязно, на
полу валялось нижнее белье, везде было расставлена посуда,
которую не мыли минимум неделю. После нескольких банок
пива папа меня обнял и, ткнув пальцем в Жулиану, которая
смотрела телевизор, лежа на диване, как касатка на отмели,
сказал:
— Видишь ее? Заруби себе на носу: с мамой я был по любви. А эта — мой стакан воды в старости.
Я ему сказал, что он еще слишком молод, чтобы думать о
старости. Но это было не так важно, как тот факт, что он признался мне в своих чувствах.
“Шевроле” останавливается через один квартал после первого светофора на подъеме к Аталайе — перед домом, спрятанным за высокими вязами. Не так давно мы жили в этом районе,
у нас даже был бассейн. Я не люблю об этом говорить. У папы
хорошо шли дела в страховой компании, и мама могла не работать. Потом ему пришло в голову сунуться в рисковые дела; в
итоге он оказался на улице весь в долгах, а мы с ним заодно. Потом развод и наши скитания по бедным районам. Теперь мама
работает медсестрой в государственной больнице, а папа делает все возможное, чтобы заработать, не работая: говорит, что
ненавидит свое офисное прошлое. А может, это его способ оправдать настоящее, потому что он хорошо понимает, что былую жизнь уже не вернуть.
Папа выходит из машины, звонит в звонок и возвращается.
Машины ездят по дороге взад и вперед с необычной регуляр-

[108]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

ностью: из любой могут выскочить полицейские, и все, конец
нашим приключениям. Рядом с папой я не могу расслабиться.
Я бы много отдал, чтобы просто сходить с ним в кино или на
футбол, как всего каких-то три года назад. Чтобы снова играть
с ним в мини-гольф и изнывать от скуки. Чтобы он был не такой, как сейчас. Но он изменился и, возможно, пора его принять таким как есть. В глубине души мне кажется, что мне это
уже удалось, хоть я и отказываюсь это признавать. Я сам в себе
не разобрался.
Он кладет руку мне на плечо, и я чувствую его тепло. И
опять начинаю себя корить.
Мужчина с отвратительным двойным подбородком открывает дверь и приближается к окну нашей машины. Его фамилия
Рамирес, он адвокат с офисом на Бульваре (да, я им интересовался). Без единого слова он нервно сует папе несколько купюр,
забирает конверт и уходит. Я наблюдал эту сцену много раз: меняются только лица, поведение остается неизменным. Они боятся, поэтому пытаются свести контакт с отцом к минимуму.
Им не стыдно за свои пороки, им просто страшно, что кто-нибудь о них узнает. Иногда они предпочитают встречаться с папой в безлюдных переулках под покровом ночи. Они смотрят
на меня и не понимают, что я делаю в машине, но совершенно
точно задаются вопросом, понимаю ли я, что происходит. Как
пить дать, есть и те, кто позволяют себе молчаливое осуждение.
— Ты сказал, что больше не будешь этим заниматься, — набравшись храбрости, говорю я.
— Если найдешь мне работу, с превеликим удовольствием. — Он допивает пиво, сжимает банку. — А то я сколько ни
ищу, все по нулям. Кто-то же должен тебя содержать, правда?
Стоит мне на один день просрочить с деньгами, как адвокат
твоей матери уже стучится ко мне в дверь.
— По-моему, ты уже даже и не ищешь. — Я смотрю в сторону: так проще, так я смогу ему сказать все, что думаю. — Ты
привык к легким деньгам.
— Что ты понимаешь? Если ты думаешь, что это легкие
деньги, ты, товарищ, сильно заблуждаешься. Из-за дурного
влияния мамаши у тебя теперь голова забита всякой ерундой.
— Как скажешь, но я в этом участвовать больше не хочу.
Раз уж так пошло, я лучше буду сидеть дома. Ты сказал, что
бросишь, и соврал. Все это время ты мне врал.
— Не думай, что я горжусь тем, что я делаю. Но скажи мне,
кто хуже? Я или мои покупатели?
Это его главное оправдание: сам он не употребляет, и вообще он не более чем посредник, так что с него взятки гладки.
— Да что мне твои покупатели?

Эдмундо Пас Сольдан. Семейные узы

Мы медленно проезжаем три квартала на подъеме к Аталайе
и снова останавливаемся. Папа звонит в дверь ярко освещенного дома с садом, полным цветущих кустов. Садовые светильники гаснут, и к двери поспешно приближается чей-то силуэт.
[109]
Сделка состоялась, мы уезжаем. Папа смотрит в зеркало задне- ИЛ 7/2024
го вида и говорит, что за нами следят.
— Не думаю, что это совпадение. Этот “фольксваген” я видел еще у вашего дома.
Полиция? Только не нервничать. Папа жмет на газ, и я хватаюсь за сиденье; вижу его довольное лицо, полное радостного
предвкушения: в первые годы брака он участвовал в гонках, пока не родился я и мама не положила его увлечению конец.
— Напугали ежа голой жопой! — кричит он в приступе эйфории. — Не на того напали!
Он поворачивает налево, потом направо и, наконец, со
страшной скоростью выруливает на прямой склон, ведущий
вниз. “Шевроле” заносит на асфальте, но после непродолжительных вихляний ему удается выровнять ход. В зеркало я вижу, что
нас все еще преследуют. Папа сворачивает в пыльные переулки,
надеясь их запутать, однако его опрометчивое решение заводит
его в тупик. Он едет до тех пор, пока его капот не упирается в стену. “Фольксваген” останавливается в пятидесяти метрах. Теперь
папа хмурится. Пакетики с кокаином лежат у меня под ногами.
Он открывает бардачок и достает револьвер. По мегафону
объявляют, что он окружен, и приказывают выходить с поднятыми руками. Он колеблется, смотрит на меня, будто ждет
от меня предложений. Я молчу. Что я могу сказать? Все уже
сказано и сделано. Этот момент должен был настать давно,
сам собой или с чужой помощью, неважно.
Папа выходит из машины и поднимает руки. Револьвер падает на асфальт.
— Он ни при чем! — кричит он, показывая на меня. — Его
не трогайте, ему завтра в школу.
Полицейский с седыми усами надевает на папу наручники и
ведет к “фольксвагену”. Я сижу в кресле как приклеенный. Ко
мне подходит другой полицейский и хлопает меня по плечу.
— Молодец, парень.
— Хочешь, мы тебя отблагодарим?
Я молчу.
Когда мама узнает, она будет очень недовольна. Он же твой
папа, твоя кровь. Я лишь надеюсь, что когда-нибудь она меня
поймет. А если нет, то я не удивлюсь. Потому что я сам себя не
понимаю. И не хочу вставать с этого кресла. И выходить из машины тоже не хочу. Ни через пять минут, ни через час, ни завтра. И послезавтра — тем более.

Энтони Дорр
[110]
ИЛ 7/2024

Замок иллюзий
Перевод с английского Анастасии Даниловой

В малом жанре

Н

ЕЛЬЗЯ сказать, что Бэзил Бэббингтон из Бэкерсфилда хорошо играл в баскетбол, ловко вырезал фигуры
из дерева или умел разговаривать с девушками, но он
неплохо соображал в физике, и его путевкой в жизнь стал технический колледж; затем он устроился на должность шлифовальщика линз в клинике оптометрии в Бэкерсфилде, а его
родители тогда переехали в Тампу, где во время урагана Эндрю затопило подвал их дома. И вот в двадцать два года Бэзил
забеспокоился, что многого недополучил в жизни, — женщин,
радости и т. д. — так что неожиданно для себя подал заявку на
должность специалиста по оптике в обсерваторию на вершине Мауна-Кеа, на Гавайских островах.
Собеседование проходило на берегу моря, где астрономы,
разгуливающие в шлепанцах, предупредили его: эта работа
подразумевает беспросветное одиночество и недельные смены на вершине вулкана, “будто ты смотритель маяка на Марсе”, как заметил кто-то из них. Но Бэзил стремился изменить
свой жизненный курс, так что подписал бумаги, закончил обучение, арендовал джип и в день первой смены за два часа поднялся на четырнадцать тысяч футов над уровнем моря. На

© Anchor Books, 2021
© Анастасия Данилова. Перевод, 2024

Люди все учатся
Солдаты все сражаются
А земля крутится —

и, как дурак, танцевал перед зеркалом в сарае под надежной
защитой Млечного Пути. Когда наконец наступило воскресе1. Цитрусовый безалкогольный напиток. (Прим. перев.)

Энтони Дорр. Замок иллюзий

вершине горы, когда он вылез из машины, бушевала метель,
и ему показалось, что его саданули топором по черепу.
Хрупкая женщина с огненно-рыжими волосами распахнула дверь обсерватории, схватила его за шиворот и втащила
[111]
внутрь.
ИЛ 7/2024
— Что, черт возьми, происхо... — Бэзил умолк на полуслове.
— Входите, мистер Бэзил Бэббингтон из Бэкерсфилда.
Она насильно засунула ему в рот аспирин и заодно влила
почти пол-литра “Фрески”1, показала, где находится биотуалет и где стоит телескоп — не тот большой телескоп, изобретение Коперника, как вы могли подумать, с цилиндром и окуляром, а составное зеркало весом в триста тонн и больше
десяти метров в диаметре, дважды в секунду изменяющее
свое положение. Она извинилась за отсутствие микроволновки, которая, по ее словам, по ночам издавала жуткие звуки,
так что ее пришлось оттащить наружу, к краю дороги, и там
выбросить. Имя девушки — Мюриэл Макдональд, она его ровесница, похожа на лесного эльфа, а передвигается, как пантера, выпившая слишком много кофе. Перед тем, как уйти,
она налила молока в миску с хлопьями, вручила ему диск Стиви Уандера и сказала:
— Как почувствуете себя одиноко, сразу включайте “Путь к
Богу”, слушайте снова и снова.
К тому времени как Мюриэл подтащила дорожную сумку к
своему “доджу” — ее рыжие волосы сверкали, развеваясь на
ветру, — Бэзил уже на девяносто шесть процентов влюбился.
Она крикнула:
— Увидимся через неделю!
Всю первую ночь он слушал, как в стену бьется ветер. Внизу, в четырнадцати тысячах футов от вершины вулкана, волны яростно набрасывались на скалы, а туристы пожирали
приготовленных на гриле креветок. Здесь, на высоте, Бэзилу
казалось, что жизнь наконец началась.
Он измерял скорость ветра, сообщал ее по рации астрономам в Ваимеа, пытался разгадать по почерку в журнале характер Мюриэл. Всю ночь он слушал “Путь к Богу”:

[112]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

нье и Мюриэл вновь поднялась на вершину, чтобы сменить
его, сердце Бэзила, как лягушка, готово было выпрыгнуть из
груди. Он сварил ей кофе, сообщил, что видел пятьдесят шесть
метеоритов. Ее зеленые глаза вспыхнули, и она сказала, что у
большинства звезд во Вселенной наверняка есть свои планетные системы.
— Что, если у каждой звезды есть планета, которая крутится вокруг нее? — сказала она. — Что, если на небе есть сотни
миллиардов таких же планет, как наша Земля? Земель, на которых ты можешь подпрыгнуть на восемьдесят футов! Земель, где маленькие люди-черепашки строят маленькие черепашьи города!
Всю неделю в Хило, румяный от излишка кислорода, Бэзил мечтал о ней, о ее медных кудрях и о том, как она их там
расчесывает, сбрасывая с вершины ненужные ей бытовые
приборы. Кучевые облака, похожие на военные корабли,
причаливали к боку вулкана, и Бэзил смотрел, как в них сверкают молнии — голубые всполохи, словно Мюриэл была богом и испепеляла все на своем пути.
Каждое воскресенье он видел ее не больше часа — только
шестьдесят минут во время пересменки. Но были ли до сих
пор в календаре его жизни часы прекраснее этих? Мюриэл
никогда до него не дотрагивалась, не спрашивала, как прошла неделя, не замечала новой стрижки, но и ни разу не упомянула о том, что у нее есть парень, и всегда, встречая его у
двери, выглядела усталой и благодарной. Она следила за тем,
чтобы раскладушка в обсерватории всегда была заправлена
чистыми простынями, а в одно чудесное воскресенье, через
пять месяцев после их знакомства, ткнула его в плечо и сказала:
— Бэзил, я всегда говорю: если ты чего-то хочешь, нужно
этого добиваться.
Сколько же раз за следующую неделю, один на вулкане, Бэзил обдумывал, что она хотела этим сказать! Имела ли она в
виду “ты” как неопределенно-личное, или под “ты” подразумевала Бэзила, а под этим “чего-то” — себя? А когда говорила,
что нужно “добиваться”, не намекала ли, что все это время
ожидала от него действий, чего-то яркого и романтического,
о чем поют в песнях и рассказывают в фильмах о любви?
В следующее воскресенье, после семи безветренных ночей на высоте четырнадцати тысяч футов, Бэзил вырезал из
руководства по эксплуатации телескопа пятьдесят бумажных
сердечек и написал на всех разные признания: я люблю тебя,
как рыба воду; я люблю тебя так, будто мы с тобой яичница с
беконом — и припрятал валентинки по всей обсерватории: за

Он нашел место техника в офтальмологической клинике в
Юджине, штат Орегон, затем стал корректировщиком линз в
Покателло, городе в Айдахо, занимающем девятую строчку в
рейтинге самых счастливых городов в штате, и надеялся, что
увеличение расстояния будет способствовать уменьшению
его жестокого разочарования. Но почти каждую ночь ему
снились вулканы, рыжеволосые богини и унижение. Я люблю
тебя, как небо — голубой цвет. Я люблю тебя так, как люблю наряжать рождественскую елку. Что в нашем мире случается с
односторонними несбыточными желаниями? Они носятся в
воздухе или порхают от души к душе, взволнованные, испуганные и трепетные, ища место, где бы приземлиться?
Девяностые сменились двухтысячными. С того дня, как он
покинул Гавайи, прошло одиннадцать лет. И вот однажды в
четверг, на турнире по настольному футболу, Бэзила захомутала пьяная секретарша с кафедры английского языка и литературы. Ее звали Мэгс Футрелл, она полчаса смеялась над его
именем, а затем поцеловала его прямо в губы.
Мэгс водит “форд рейнджер”. У нее темные глаза, как дыры на прожженном одеяле, тишине она предпочитает группу
“Def Leppard” и надевает на ночь футболки с надписью: Нет
ликера — нет партнера.
Они с Бэзилом сыграли скромную свадьбу в кругу друзей,
взяли ипотеку на дом с двумя спальнями на Кларк-стрит, как
раз напротив магазина комиксов Эла. Во время беременности Мэгс была в основном трезва и произвела на свет пучеглазого младенца, которого назвали Отис. В первый год жизни
Отиса на земле Бэзил катал его в коляске по всем холмам Покателло, скидывая лишние килограммы, а заодно и все, что
болело и тревожило. В лучшие времена, вечерами, он уже не
думал о том, какой могла бы быть его жизнь, и начинал ценить ту, что есть.
Но когда Отису исполнилось пять, Бэзил застал Мэгс утром за тем, что она подливала в пепси-колу “Джек Дэниелс”; в
бардачке у нее обнаружилась литровая бутыль виски, а в сапо-

Энтони Дорр. Замок иллюзий

дверьми, внутри рулона туалетной бумаги, наклеил на пачку
хлопьев. В пересменку Мюриэл поднялась на вершину, а Бэзил устремился вниз. Всю неделю он представлял, как она находит его сердечки. Она в восторге, польщена или, на худой
[113]
конец, просто смущена. Но наступили выходные, и, пока Бэ- ИЛ 7/2024
зил готовился к следующей смене, из Ваимеи позвонил начальник и сказал, что на него поступила жалоба: его обвиняют в домогательстве и к делу привлечен адвокат, так что они
вынуждены с ним распрощаться.

[114]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

ге хранилось еще пол-литра. Когда он попытался с этим разобраться, она сказала:
— Конечно, Бэзил, я стану меньше пить. Давай только договоримся, что случится это не раньше, чем рак на горе свистнет.
Затем она сняла номер в отеле “Ramada” и не возвращалась домой четверо суток подряд.
Примерно в это же время Отис стал не снимая носить черный плащ супергероя. Он был в нем постоянно — в саду, на ужине, когда спал. Доктор О’Кифи сказал, что так мальчик реагирует на “стрессовую атмосферу” у него дома и что с возрастом это
пройдет. Но вскоре Отису исполнилось шесть, затем восемь, а
Мэгс все чаще отправлялась вечерами в спальню для гостей с
одноразовым стаканом в руках; доза виски в нем могла бы спокойно усыпить и лошадь. А Отис не хотел снимать плащ даже в
душе. И Бэзилу, возвращавшемуся каждый вечер домой из Мейсона, где находился офис компании ‘LensCrafters”, в которой
он работал, стало казаться, что живет он в аду.
Магазин комиксов Эла закрылся в октябре, и дородный
белобородый подрядчик, представившийся Николасом, нанял рабочих для перестройки здания — те возвели на фасаде
круглые башенки и установили на входе опускную решетку. В
марте над ней появилась вывеска, украшенная двумя алюминиевыми черепами с фонарями внутри и гласившая: ЗАМОК
ИЛЛЮЗИЙ, СКОРО ОТКРОЕТСЯ.
Николас заверил Бэзила, что замок рассчитан на семейные посещения и предназначен “для развлечений”. “Просто
держим все в секрете, чтобы подогреть интерес”, — сказал он
и, подмигнув поверх очков Отису, попробовал сыграть с ним
в “дай пять”, а тому было делать нечего, кроме как “давать
пять” незнакомцам. Хотя у Николаса было доброе лицо и он
напоминал святого Николая — правда, облепленного опилками и с кривыми зубами, — возникало естественное опасение,
что “Замок иллюзий” станет чем-то вроде садомазохистского
подземелья, Кларк-стрит скоро заполонят извращенцы в обтягивающих шортах, а стоимость дома Бэзила, и так уже пострадавшая, станет практически равна нулю, и все это притом что его жене нужна помощь, которую он не может
оказать, у его сына, вероятно, необратимые изменения в психике, а сам он почти достиг дна, которое уготовано очень немногим, самым жалким и убогим.
Впрочем, первого апреля Мэгс проснулась раньше Бэзила, приготовила яичницу-болтунью из десятка яиц, объявила,
что планирует горы свернуть — пропылесосить машину, заменить в ней масло, — а также пообещала Бэзилу отвезти Отиса

Энтони Дорр. Замок иллюзий

после уроков на прием к доктору О’Кифу. В четыре часа дня
Бэзил ушел с работы в приподнятом настроении. Он убрал из
дома весь алкоголь — выбросил и херес для готовки, и зубной
ополаскиватель, и даже экстракт ванили. Приготовил гриб[115]
ную запеканку, разогрел жаровню, посмотрел в интернете, ИЛ 7/2024
как кот делает йогу и еще одно видео — как дельфин розовеет
от грусти. Затем кликнул на ссылку со статьей о новом бестселлере под названием “Мемуары охотников за планетами”, и
ему показалось, что его сердце сейчас выскочит из груди, потому что лицо, высветившееся на экране айпеда, принадлежало Мюриэл Макдональд.
Те же зеленые глаза, тот же тонкий нос; горделивая, она
стояла в белом халате у колонны — рыжеволосая Джоан Дидион, только в ученой среде. Даже сейчас, через двадцать лет, увидев ее белые руки и ключицы, Бэзил почувствовал страстное
желание, которое, казалось, перевернет кухню вверх дном.
В статье рассказывалось, как Мюриэл возглавила команду
астрономов из NASA, как они обнаружили вне Солнечной
системы пятьсот сорок планет, включая и похожую на Землю, которая находится на расстоянии шестидесяти световых
лет от нас, — скалистый мир, лишь немного меньше нашего, с
пригодной для жизни температурой. Сейчас Мюриэл представлена к награде Национальной академии наук, выступает в
шоу “Today” и ест бараньи рульки с королевой Елизаветой.
Он скачал “Мемуары охотников за планетами”. Первая глава
открывалась историей о семилетней Мюриэл, которая мастерила ракеты из картона. Вторая глава — о школе. На сороковой странице она уже на Гавайях, дает интервью в обсерватории.
— Отлично, — произнес Бэзил в пустой кухне. — Отлично,
отлично.
Из окна было видно, как Николас с фанерой под мышкой
вышел из “Замка иллюзий”. Небо стало сливовым. Незаметно
наступил вечер, шесть пятнадцать, но разве Мэгс с Отисом не
должны были вернуться домой к пяти? Бэзил поставил кастрюльку с запеканкой в духовку, чтобы разогреть, сел за стол,
и на него нахлынули воспоминания.
Едва различимая в сумерках дорога к обсерватории, врезающийся в небо светлый купол. Когда он вылезал из машины,
ему приходилось наклоняться, упираясь руками в колени, чтобы отдышаться, его сердце глухо стучало, а ветер гнал по вершине снежную пыль. Однажды он принес Мюриэл макароны с
сыром по бабушкиному рецепту; в другой раз купил ей диск
Майкла Болтона, потому что продавец в музыкальном магазине в Хило сказал, что Болтон — это белый Стиви Уандер.

[116]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

Я люблю тебя, как субботнее утро, когда, проснувшись, понимаешь, что не надо идти в школу.
Я люблю тебя, как ветер — воздушного змея.
Может, он и перегнул слегка палку, может, и был наивен,
но все же то чувство, что он предлагал ей, было таким чистым, разве нет?
На сорок восьмой странице он прочитал:
Каждые семь дней происходила смена специалиста по оптике и очередной мужчина — они всегда были мужчинами — поднимался на гору; он часто моргал и движения его были медленными, и я двигалась так же медленно и тоже моргала из-за
недосыпа и оттого, что семь дней провела в разреженной атмосфере.
Я многому научилась во время холодных ночей, в тишине, любуясь рассыпанными в небе звездами, чей чистый древний свет
отражался в зеркале, когда откатывалась большая дверь. Я научилась наблюдать.
Когда приходил сменщик, мне не хотелось уходить.
И вот третья глава, Мюриэл едет в Калифорнийский технический институт по кеплеровской программе, снимается с
Энни Лейбовиц и так далее, и неужели это возможно, что в
книге о жизни Мюриэл на четыреста шестьдесят страниц Бэзил не удостоился ни единого упоминания?
Он полистал дальше, ища свое имя, вбил его в поисковую
строку — поиск не дал результатов. На часах семь пятнадцать,
на Кларк-стрит темно, все пахнет, будто пожар в лесу — кухня,
его жизнь; завизжал детектор дыма, Бэзил открыл дверцу духовки, впустив в комнату волну дыма, потом быстро отворил
дверь и выбросил сковородку с подгоревшей запеканкой в палисадник. В двадцать минут восьмого он залез на стул и выдернул установленный на потолке детектор дыма, и в это же
время Мэгс не справилась с управлением — “форд” занесло в
кусты, и он остановился, только когда вписался бампером в
изгородь.
Всхлипывая, Отис выскочил из передней двери и побежал
в свою комнату — плаща на нем не было, — Мэгс выключила
фары, дверь водительского сидения распахнулась, будто цунами, и она вывалилась оттуда вместе с огромной сумкой:
— Черт знает как воняет.
— Что с Отисом?
Мэгс рылась в сумке.
— Где вы были? Где плащ Отиса?
Из сумки попадало несколько бутылок.
— Я его отобрала.

Энтони Дорр. Замок иллюзий

— Это доктор О’Киф посоветовал?
— Нет, это не твой чертов доктор, а я, я, я. Я забрала Отиса у О’Кифа, мы заехали в “Ramada”, и все там согласились,
что в третьем классе носить плащ — это слишком, он уже
[117]
взрослый для этого. И если некоторые дети еще не считают ИЛ 7/2024
его психом, то скоро будут. Поэтому я отобрала плащ.
— Ты затащила нашего сына в бар?
— Я взяла его туда, чтобы показать людей. Людей в здравом рассудке! — Она сползла на пол.
Бэзил швырнул детектор дыма в раковину, сунул в духовку
замороженную пиццу, вышел на задний двор и переставил
“рейнджер”, который так никто и не пропылесосил, с газона
на парковочное место. Потом немного посидел за рулем, думая о расстояниях и о том, что Мюриэл нашла другой мир в
шестидесяти световых годах от него.
Когда он вернулся в дом, Мэгс валялась у мойки.
— Апрель, — пробурчала она, — это месяц, когда можно
расслабиться.
Бэзил же видел только край плаща Отиса, торчащий из ее
сумки. Так что он потянул за него, а потом скомкал и сунул
плащ в задний карман, вытащил из духовки полуготовую пиццу, разрезал ее на куски, запасся двумя тарелками и стаканом
молока, поднялся в комнату Отиса, захлопнул дверь, и они
оба сели на ковер, Отис сделал глоток, Бэзил завязал плащ на
шее сына, поверх его куртки, как он любил. Отис поднес край
плаща к лицу и вытер слезы. Они съели пиццу, в доме было
тихо, и через какое-то время Отис стал гонять по полу машинки лего. Бэзил представлял, как отвезет его прямиком в аэропорт Покателло, и они будут лететь всю ночь, а потом займут
на улице очередь, чтобы попасть на “The Today Show”, где будет выступать Мюриэл. Она увидит его прижатое к окну студии лицо, в изумлении повернет к нему голову и скажет Элу
Рокеру, прямо посередине рубрики “Today”, что только сейчас поняла свою ошибку: если любишь, никогда не проиграешь, а проиграешь, если откажешься от любви. По ее просьбе охранники приведут Бэзила и Отиса к ней, и продюсер Эла
Рокера прошепчет в его ярко раскрашенный наушник: “Твиттер сходит с ума, продолжай в том же духе”. Мюриэл примет
его с распростертыми объятиями и скажет:
— Заходите, мистер Бэзил Бэббингтон из Бэкерсфилда.
Бэзил будет выглядеть на экране телевизора стройным, и
Эл Рокер наденет на плечи плащ в честь Отиса, и к сумеркам
уже половина Америки будет носить плащи, и каждый будет
супергеройствовать. Эл пригласит их к себе в особняк на выходные, Бэзил приготовит свою грибную запеканку, вместе с

[118]

В малом жанре

ИЛ 7/2024

Отисом они будут следить за погодой на радаре “X-band
Doppler” на крыше Эла, а сам Эл будет высовывать голову из
люка и восторгаться:
— Бэзил! Клянусь, я в жизни не ел такой вкусной запеканки!
А Бэзил ответит:
— Спасибо, конечно, Эл, но не ругайся при моем сыне.
Человечки лего взяли в плен отцовские лодыжки. Он убрал со двора испорченную запеканку и соскреб ее остатки в
мусорный бак в гараже. На другой стороне улицы лучи прожекторов-близнецов “Замка иллюзий” устремились в небо.
Он сказал:
— Мы можем поехать во Флориду. Пожить у моих родителей.
Он вернулся в дом. Мэгс храпела у мойки. Бэзил подложил
ей под голову подушку, сам вымыл тарелки; бойлер в подвале
источал привычный застаревший запах подпаленных волос,
и когда Бэзил вновь выглянул в окно, он увидел, что Николас
кладет что-то на нижнюю ступеньку их крыльца. Старик приветственно махнул ему и уехал на грузовике. Бэзил подождал
минутку, затем открыл дверь и увидел на крыльце два налобных фонарика и конверт с надписью: Похоже, вам с сыном не
помешало бы развлечься.
Внутри был один-единственный ключ с брелком в виде черепа.
Бэзил посмотрел на айпед, все еще лежащий на столе, на
фигуру Мэгс на полу и ключ в своей руке. Затем пошел в комнату Отиса и нацепил ему на голову фонарик на резинке.
Вывел Отиса через заднюю дверь, так чтобы тот не видел
мать; они включили свои фонарики, перешли Кларк-стрит и
остановились перед “Замком иллюзий”. В странном сливовом
свете он выглядел большим и устрашающим — храм, выросший из мефистофельского подземелья.
— Мы туда идем? — спросил Отис.
Бэзил повернул в замке ключ, представляя себе кого-то с
кляпом, а также гимнастических коней, мужиков в латексных
трусах и связанных бельевыми веревками, но в луче своего
фонарика, растянувшемся метров на шесть, он увидел игрушечный трехметровый замок с бойницами, башенками и
флажками. Вокруг него простирались пастбища и деревеньки, начиненные ветряными мельницами и конюшнями по пояс высотой; здесь была самая что ни на есть журчащая река,
высились пятифутовые дубочки с тысячью листьев, похожих
на настоящие, и стояли у телег трехдюймовые дровосеки. Все
фигурки были сделаны очень тщательно и казались волшебными в причудливом свете. Бэзил замер, ошеломленный и
смущенный, но тут Отис сказал:

Энтони Дорр. Замок иллюзий

— Папа, это же поле для гольфа!
Слева от них, на мощеной улочке, стоял флажок с надписью Лунка № 1, и там же на траве, похожей на настоящую, лежали две клюшки, два мячика для гольфа и небольшая кар[119]
точка для записи очков. Отис в голубом пальто и повисшем за ИЛ 7/2024
спиной плаще, с фонариком надо лбом, поднял на отца глаза
и спросил:
— Готов?
Они подобрали клюшки, одну с длинной ручкой, другую
поменьше, поставили мячи на подставки и начали игру.
Они играли на пандусах, сквозь туннели, под лестницами,
небольшие деревянные пони дремали в небольших деревянных стойлах, маленькие кузнецы замерли у маленьких наковален, крохотные ласточки угнездились под крышами крохотных коттеджей — все было сделано очень аккуратно, вплоть
до самых мелких деталей вроде щипцов в руках кузнецов. С
каждой лункой они все больше приближались к великолепному замку в центре, Отис вел счет, они перекатывали мячи через рвы по мостикам и Бэзил наблюдал за своим милым необыкновенным сыном, который так внимательно готовился
к каждому удару. Ну и что, если он не оставил следа в воспоминаниях Мюриэл? Ей снились свои сны, она нашла свою
Землю, как Николас обрел свою, и порой люди любят того,
кого любят, и вы ничего не можете с этим поделать. В том,
чтобы не иметь всего, чего тебе хочется, есть свои плюсы. Бэзил стал прикидывать, как перебраться во Флориду: билеты
на самолет, разрыв с Мэгс, опека, школа, размеры квартиры
его родителей в кондоминиуме в Тампе; он чувствовал себя
не столько взволнованным, сколько невесомым, до головокружения, как если бы одним махом вознесся на четырнадцать тысяч футов над уровнем моря и увидел огромный мерцающий диск внизу — Тихий океан.
Они добрались до восемнадцатой лунки, Отис прошел всю
дистанцию за двадцать ударов. Замок разросся в лучах их фонариков — из сторожевых будок выглядывали маленькие деревянные стражники, из бойниц смотрели маленькие лучники,
разводной мост поддерживали золотые цепочки. Отис установил свой мячик на колышек и, посмотрев на отца, сказал:
— Я еще не готов отдать плащ.
— Я знаю, сынок.
— Мне надо еще немного времени.
— Сколько тебе потребуется.
Отис приготовился к удару, который бывает один на тысячу, и направил мячик точно вдоль пандуса, и тот пролетел прямиком в лунку, в центр разводного моста, и в замке заработал

[120]
ИЛ 7/2024

какой-то механизм. Трехдюймовые стражники опустили четырехдюймовые алебарды, лучники в бойницах опустили свое
оружие, в окнах главной и угловых башен и на маленьких дубах
зажглись огоньки, из дымохода поднялось что-то вроде дыма,
разводной мост опустился, как раскрывшаяся пасть безобразного чудища, королевские знаменосцы промаршировали по
нему и выстроились по обе стороны, а между ними показалась
арфистка, соскользнувшая по какой-то неведомой горке, и начала играть на небольшом инструменте. И, возможно, это было только его воображение, но Бэзил услышал мотив песни
Стиви Уандера “Путь к Богу”...
Никто не собьет меня с пути,
О нет,
Пока я не достигну высшей точки.

Музыка звучала, а замок все светился; потом мелодия кончилась, арфистка развернулась и скользнула обратно в замок.
Стражники отступили, разводной мост поднялся, окошки погасли одно за другим. Все снова окунулось в темноту.
Отис помахал карточкой с очками и сказал:
— Я тебя обыграл, папа.
Они закрыли за собой дверь, остановились в конце Кларкстрит и выключили фонарики. Над ними горело несколько
звезд, выглядывая из-за облаков. Пролетел самолет, моргая
лампочками на крыльях.

Литературное наследие

Томас Мидлтон
[121]
ИЛ 7/2024

Невинная девушка из Чипсайда
Комедия
Перевод с английского Сергея Радлова
Комментарии Владимира Макарова

Действующие лица
Господин Йеллоухаммер — золотых дел мастер
Мадлен — его жена
Тим — их сын
Молл — их дочь
Тьютор — наставник Тима
Сэр Уолтер Хорхаунд — ухажер Молл
Сэр Оливер Кикс и его жена леди Кикс — родственники сэра Уолтера
Господин Джек Оллвит
Его Жена, одновременно содержанка сэра Уолтера

© Сергей Радлов. Перевод, 2024
© Владимир Макаров. Комментарии, 2024

[122]
ИЛ 7/2024

Дама из Уэльса — также содержанка сэра Уолтера
Уот и Ник — внебрачные дети сэра Уолтера
Дэйви Дахумма — его слуга
Тачвуд-старший — обедневший джентльмен
Его Жена
Тачвуд-младший — другой ухажер Молл
Сьюзен — горничная Йеллоухаммера
Два агента
Девять слуг: двое — Оллвита, один — кондитера,
четверо — семьи Киксов, двое — сэра Уолтера
Посыльный
Джентльмен с цепью
Молодая особа — близкая подруга Тачвуда-старшего
Ее ребенок
Горничная Киксов
Кормилица ребенка жены Оллвита
Ребенок жены Оллвита
Два человека с мясом в корзинах
Две женщины-пуританки
Няня в доме Оллвита
Акушерка
гостьи на крестинах
Пастор
Трое или четверо лодочников, один по имени Сэм
Действие пьесы происходит в Лондоне, в Великий пост.

Акт I
Сцена 1

Литературное наследие

Просторная ювелирная лавка.
Входят Мадлен и Молл.

Мадлен. Ты играла на клавесине этюды, те, что были заданы?
Молл. Да.
Мадлен. Да? Ты перезрелая, скучная девица. Тот нужен, кто
сумеет победить эту бледно-зеленую немочь! Плачешь?
Только муж! Для кого еще нужно мясо, для чего мы, бабы, вообще годимся? Не нужнее чем салаты-травы, про
которые орет зеленщик на улице. Совсем иные времена
на дворе! В твои годы я была веселая, проворная и, кстати, все умела за два года до замужества. Да, ей ли место в
постели благородного человека! Сонная, скучная, вялая.
Пропади я пропадом, но ты небось забыла все, что танцевала. Когда занималась с педагогом в последний раз?

Молл. На той неделе.
Мадлен.
Эх, вот я была
Девицей, так танцор не пропускал
И вечера у нас. Одной учебой
С ним жили. Шоколадный мой, всегда
Был рад мне. Ты буквально неживая!
Дочь слесаря не хуже пляшет. Вряд ли
Ее приданое с твоим сравнится —
Ждут золотом две тысячи тебя!

[123]
ИЛ 7/2024

Йеллоухаммер. Почему скандалят мать и дочь, могу спросить?
Мадлен. Сущие пустяки. Говорю твоей дочери Мэри о ее
проступках.
Йеллоухаммер. Проступках? Где, жена, людская речь?
Уж не связалась ли со стряпчим? Ночью
Он в лавку заглянул — “Мать кроны мне
Прислала”. — “Ах, фальшивые! Как жаль!”
А сам монетку-то в два пенса думал
Тебе подсунуть вместо крон французских
Со словом модным и потом за мамин
Грешок прощения просил — так было?
Мол, нет на свете женщин без изъяна...
Обмана ждем, взяв дорогую ткань!
Мадлен. На то супруг, чтобы изъян исправить.
Молл. Сэр, он приехал?
Йеллоухаммер.
Сэр Уолтер здесь!
На Холборнском мосту его видали
В компании с красоткой юной, рыжей,
Кудрявой. Да, с племянницей-богачкой
Валлийской — женится на ней наш сын,
Наш Тим из Кембриджа! Соединяет
Сэр Уолтер на века семью. Наследством!
Мадлен. То честь великая для нас! Мечтаю,
Покорной чтоб явилась наша дочь,
Ну пусть бы обвила его руками,
Поцеловала бы его покрепче,
Когда войдет. Как объяснить ей,
Движенье верное мужчину может
К разоруженью мигом привести.
Муж мой, ты сыну в Кембридж написал?
Ответил ли тебе он?
Йеллоухаммер. Ответил днем позже, когда от тебя получил серебряную ложку и смог подкрепиться бульончиком уже в достойном кругу кембриджских богатеев.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входит Йеллоухаммер.

Мадлен. О да, вовремя было сделано.
Входит Посыльный.

[124]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

Йеллоухаммер. Кто таков будешь?
Посыльный. Письмо для вас из Кембриджа от сына.
Йеллоухаммер. Ты из конторы Хобсона посыльный?
Прошу! Сказал я, Мод, что сын ответит. (Читает.)
Amantissimis charissimisque ambobus parentibus patri et
1
matri .
Мадлен. И о чем же здесь речь?
Йеллоухаммер. Не спрашивай меня, не разобрать.
Погряз наш сын в словесной чертовщине.
Мадлен. Дай посмотрю. Уж насобачилась я.
“Аванти! Курьесимус!” Он отправил вперед... курьера,
говорит...
“Амба, баш — пару”. То есть без пары башмаков и не возвращайся. “Патри эт матри”. Мол, мама заплати, но кому
заплати и за что заплати?
Посыльный. Честное слово, госпожа, ваш перевод не совсем точен! Раз я взвалил эту ношу, аж взмок весь по пути, то позвольте мне породить смысл, так сказать. Сорок
лет тому назад я тоже учился. Ручаюсь, о чем здесь речь:
матри — неважно, про башмаки верно, патри — плати
курьеру. Ну и аманти — симс кари — симс! Он, то есть я —
Симс из курьерской службы. Он говорит сущую правду:
моя фамилия и в самом деле Симс. Я науку помню. О моей плате здесь, черным по белому.
Йеллоухаммер. Подойди, старый лис, возьми свои шесть
пенсов.
Посыльный. Если повстречаю вашу милость на Гусиной
ярмарке, угощу вас прехорошенькими птичками.
Йеллоухаммер. Так ты живешь в Боу?
Посыльный. Всю жизнь, сэр. И говорю “Боу!” каждой
встречной! (Уходит.)
Йеллоухаммер. Славный малый наш курьер!
Мадлен. Если он приносит письма от нашего сына, каким
ему полагается быть?
Йеллоухаммер. Что же здесь все-таки написано? (Пытает2
ся читать.) Maximus diligo? Что сказать, придется с

1. Моей матери и отцу, самым любящим и любимым родителям (лат.) (Здесь
и далее, кроме оговоренного случая, — прим. перев.)
2. В обороте, использованном Тимом, есть опечатка, но, видимо, он хотел
завершить письмо фразой “С огромной любовью” (лат.).

этим тащиться к моему ученому юристу, без него не разобраться.
Мадлен. Пойти ты можешь к моему кузену.
Йеллоухаммер. В его конторе лишь французский знают.
Мадлен. Тогда нас пастор выручит.

[125]
ИЛ 7/2024

Входит Джентльмен с цепью.

Йеллоухаммер.
Латынь
Считает он пригодной для папистов.
(Джентльмену.) Чем я могу полезен быть?
Джентльмен.
Цепь взвесьте.

Сэр Уолтер (своей спутнице). Ты, детка, в сердце Лондона
теперь.
Тебе здесь рады все.
1
Дама из Уэльса. Duw cato chwi .
Сэр Уолтер. Благодарить бы лучше на английском.
Дама из Уэльса. Хромает мой английский.
Сэр Уолтер.
Здесь он нужен.
Вот странно: часто ты со мной спала,
А твой язык все так же безыскусен.
Тебя привез я в Лондон, детка, чтобы
Озолотить! Пусть лавка ювелира
Послужит украшением тебе.
Эй, Дэйви, не болтать!
Дэйви.
Я нем, сэр!
Сэр Уолтер (Даме из Уэльса). Ты можешь девственницей
здесь назваться.
Дэйви (в сторону). Валлийскою причем. Лишилась девства
Она в далеком графстве Брекнокшир.
Сэр Уолтер. Не шамкай, Дэйви!
Дэйви.
Сорок лет, как зубы
Есть у меня. Я внятно говорю.
Сэр Уолтер (в сторону). Жужжание как бесит это!
Йеллоухаммер (Джентльмену).
Сколько?
Джентльмен. Сотню бы фунтов, сэр.
Йеллоухаммер. Сто марок максимум, ни пенсом больше.
(Заметив новых гостей.) О, с нами сэр Уолтер!
Джентльмен уходит.

1. Да пребудет с вами Господь! (Валл.)

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Йеллоухаммер взвешивает украшение.
Входят сэр Уолтер Хорхаунд, Дама из Уэльса и
Дэйви Дахумма.

[126]
ИЛ 7/2024

Молл.
Смерть моя! (Уходит.)
Мадлен. В чем дело, дочь? Ах, чертова нахалка!
Застенчива как всякая девица,
И весь ваш грозный облик, сэр Уолтер,
Внушает трепет барышне обычной.
Возвращается Молл.

Почуяв победителя, дрожат
Они от страсти. А, вернулась, сэр!
Сэр Уолтер. Что приключилось, госпожа моя?
Поймал я вас. Зачем бежали вы
От вашего покорного слуги?
Йеллоухаммер. Не тратьте слов напрасно, славный рыцарь.
Вгоняете свою невесту в краску,
Такие речи не нужны дочурке
Торговца: “Госпожа, слуга покорный!”
Они звучат в Уайтхолле, для знати.
Мы проще! (Глядя на спутницу сэра Уолтера.)
Сэр, племянницу ли вижу?
Сэр Уолтер. Мою, с ней будьте проще. Гор она
Наследница, их девятнадцать.
Йеллоухаммер.
Боже!
Добром ошеломили и богатством.
Сэр Уолтер. С собор Святого Павла высотой.
Дэйви (в сторону). О!
Сэр Уолтер.
Что, Дэйви, ты сказать хотел сейчас?
Дэйви. Они, сэр, выше! Их вершин не видно.
Йеллоухаммер. Серьезно, братец! Обними, Мадлен,
Ты эту даму, будет нам как дочь.

Литературное наследие

Входит Тачвуд-младший.

Тачвуд-младший (в сторону). Явился рыцарь с парочкой
лакеев,
С овечкою для местного барана.
Шустрее нужно быть! И кто же голод
Даст утолить? Молл! Девичьей всей кровью
Принадлежит мне. Рыцарь, знай, кому
Достанется добыча. (Шепчет что-то в ухо Молл, оказавшись за ее спиной.)
Молл. Сэр?
Тачвуд-младший. Не поворачивайся, мы с тобой до свадьбы не знакомы. Черт, возбудился так, что съел бы тебя.
(Дает ей записку.) Изучи потом внимательно, но пусть
никто не заподозрит. Никто не должен знать, как рвусь
к тебе. Прочтешь — ответишь в двух словах, мол, все ясно. Я буду неподалеку, чтобы забрать твое письмо.

Йеллоухаммер (сэру Уолтеру). Тим, Тим! Простой и
кроткий он зубрила
Из Кембриджа. В пост следующий точно
Получит бакалавра, и все “cэр
Йеллоухаммер” сына будут звать.
Считайте, вот полтитула в кармане.
Мадлен. Со мной пойдемте, сэр, у нас вы отдохнете.
Йеллоухаммер. Племянница пусть тоже отдохнет.
Сэр Уолтер. Ценю сердечность вашу.
Йеллоухаммер (жене). Проводи их.
Сэр Уолтер. Вы с нами, сэр?
Йеллоухаммер.
Я присоединюсь!

[127]
ИЛ 7/2024

Тачвуд-младший. Не понимаю я чертей и богачей.
Моя бедняжка, мама очень к ней
Жестока, но к Уолтеру сердечна.
Наймем потехи ради ювелира!
Пускай колечко для дочурки он
Сработает. Зачем платить чужому?
Позволю-ка я заработать тестю.
Йеллоухаммер (в сторону). Капризна наша дочь на удивленье,
Не втюрилась ль она в кого-нибудь?
В тартарары все планы полетят,
Коль не следить за каждым ее шагом. (Заметив Тачвудамладшего.)
Чем вам могу я быть полезен, сэр?
Тачвуд-младший (так, что его слышит одна Молл).
Все, что желает смертный — предо мной. (Йеллоухаммеру.)
Хотел бы обручальное кольцо
Я срочно заказать для некой дамы.
Йеллоухаммер. Какого веса, сэр?
Тачвуд-младший. В половину унции примерно.
Должно кольцо смотреться с бриллиантом,
Жаль будет не украсить им его.
Йеллоухаммер. Посмотрим. (Берет бриллиант у Тачвудамладшего.) Это чистый камень, сэр.
Тачвуд-младший. Как и любимая.
Йеллоухаммер.
Размер руки?
Тачвуд-младший. Конечно, сэр, при мне ее размеры.
(Ищет в карманах.)
Куда же подевались, отыскать их
Смогу ли? Нет, хоть все тащи на свет. (Указывает на руку
Молл.)
Позвольте! Пальцы тонки и изящны
У вашей дочки, как у дамы той.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Мадлен, сэр Уолтер, Дэйви и Дама из Уэльса уходят.

[128]
ИЛ 7/2024

Йеллоухаммер. Нет дам у нас, достопочтенный сэр.
Тачвуд-младший. Поспорю. Более похожих рук
Не видел! Если разрешите, сэр...
Йеллоухаммер. Рискнете, указав на глаз размер?
Тачвуд-младший. И если что, я понесу убытки, сэр.
Йеллоухаммер. Я правильно вас понял? Что же, дочь...
Тачвуд-младший (Молл). Могу ли я руки коснуться вашей?
Молл. Если хотите.
Тачвуд-младший (примеряет кольцо на палец Молл). Это
идеально!
Йеллоухаммер. Как насчет гравировки на кольце, сэр?
Тачвуд-младший. Клянусь, забыл я про девиз! Пусть будет:
“Любовь — победитель! Ослепни, родитель!”
Йеллоухаммер. Вот как? Слова мои примите без
Обиды, но ручаюсь...
Тачвуд-младший.
Что случилось?
Йеллоухаммер. Простите вы меня...
Тачвуд-младший.
Мне вас простить?
Йеллоухаммер. А вы не собрались ли...
Тачвуд-младший.
Собираюсь!
Йеллоухаммер. Собрались чью-то дочь украсть, что, верно?
Мы отвернулись? Вот ведь молодежь!
Ее отец, небось, обман не видит...
И поделом слепцу! Имеешь зренье —
Используй же его по назначенью!
Тачвуд-младший (в сторону). А ты покорен будь судьбы
теченью.
Йеллоухаммер. Кольцо готово будет завтра в полдень.
Тачвуд-младший. Рад, что так скоро! (Молл.) Госпожа
моя! (Уходит.)
Молл. Буду вам рада, сэр. (В сторону.)
Будь я желанием, летела б вслед.
Слышен веселый шум из жилой части дома.

Литературное наследие

Йеллоухаммер. Идем узнаем, что там за потеха?
Молл (в сторону). Украли мою радость, он уехал.

Сцена 2
Дом Оллвита.
С разных сторон появляются Дэйви Дахумма и Оллвит.

Дэйви (в сторону). Глазам не верю: вот рогач живой!
Оллвит. Что, Дэйви прибыл из Уэльса? Эй,
Сэр Уолтер не с тобой?

Дэйви.
Уже он здесь, сэр.
Оллвит. Так, к горничным беги, друг милый Дэйви,
Его готовят спальню пусть живее.
Моя супруга с брюхом! Будто в масле
Как сыр катается. Ей огурца
Соленого и рыцаря в придачу!
Дэйви. Их она получит, сэр.
Оллвит. Жену в восторг вид рыла твоего
Уж приведет — мол, рыцарь здесь. Не мешкай!

[129]
ИЛ 7/2024

Вернулся в город вновь наш властелин!
Как у стола с обильным угощеньем
За милость люди хвалят небеса,
Молюсь и я: пусть бог его хранит.
От бед избавлен дом десяток лет.
Жену содержит он, меня, семью!
Я ем с его руки, он платит няне,
Не он ли всех детей моих зачал?
На нем расходы все, я ж ни гроша
Ни на попов не трачу, ни на ренту,
Ни на убогих мусорщиков даже.
Счастливей человека нет, чем я
На утренней прогулке. Завтрак мой
Роскошен, а зимой огонь в камине
Трещит. В мой погреб летом загляни —
А там угля по бушелю на день,
Полгода можно жечь! Смотри, мой двор,
Где пирамида дров отборных, кентских,
Высокая, как мельница. Взамен
Молчать я должен, улыбаться, дверь
Надежно запирать. А коли милой
Пора рожать, на зависть всякой леди
Пред ней наряды, кольца, ожерелья
Лежат как в лавке грешемских купцов.
Лекарств же столько — на аптеку хватит!
Любому фармацевту бы такой
Запас не помешал. Вина бочонков,
И сахарных голов — не сосчитать
Счастливец я, что не платил за них.
Глупцы, завидуйте — мне и почет
И золото рекой в карман течет!
Иной торговец черту зад целует,
Рай добывая для своей супруги.
Жестоко юных мотов обирает
Чтобы любимой сучке угодить,

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Дэйви уходит.

[130]
ИЛ 7/2024

И все равно беднягу ревность жжет:
Эх, есть ли что ужаснее напасти
Чем откормить жену для чьей-то страсти?
Лишь я забот не знаю и свободен
От ревности к жене и от расходов.
Двойное счастье! Рыцарь на себя
Взял все труды мои. Я наслаждаюсь,
Пока страдает он. Ее шаги
Считает пусть, шпионов нанимает,
Рвет струны сердца своего. А я
Живу привольно, ем, смеюсь, пою. (Поет.)
Ла-дилдо, дилдо-ла-дилдо, ла-дилдо, дилдо-де-дилдо!
Входят двое слуг.

Первый слуга (Второму, негромко). Рога башку натерли, и
запел?
Второй слуга. Бездельник! Пусть хоть дилдо мастерит!
Оллвит. Друзья, сэр Уолтер с нами!
Первый слуга.
Наш хозяин?
Оллвит. Хозяин! А кто я?
Первый слуга.
Не знаете?
Оллвит. Разве это не я господин ваш?
Первый слуга. О, вы у нашей госпожи — супруг.
Оллвит. Так значит, сволочь, вот он — твой хозяин.

Литературное наследие

Входят cэр Уолтер и Дэйви. Оллвит снимает шляпу при
их появлении.

Первый слуга. Оставим споры, вот и сэр Уолтер. (В сторону, Второму слуге).
Заметь, с непокрытой башкой стоит, точь-в-точь как мы.
Таков он и есть. Чуток повыше слуг лишь благодаря своим рогам.
Сэр Уолтер (Оллвиту). Как, Джек, дела?
Оллвит.
Рад видеть вас
здоровым!
Сэр Уолтер. Твоя супруга как?
Оллвит.
Сэр, после ваших
Трудов нос дружит с брюхом у гимнастки.
Сэр Уолтер. Настанет и для их разлуки время.
Оллвит. На радость вашей милости, бесспорно.
Сэр Уолтер (Первому слуге). Эй, парень, мне долго ждать,
пока ты снимешь с меня сапоги? (Оллвиту.) Джек, надень уже шляпу, надень.
Оллвит. Я сердечно благодарен вашей милости.
Сэр Уолтер. Мои домашние туфли!

Второй слуга приносит их.

Входят двое детей, Уот и Ник.

Уж постараюсь и на этот раз.
Развода не получишь, дорогой мой.
Уот (Оллвиту). Добрый вечер, папа.
Оллвит. Ну, здравствуй, негодяй.

[131]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Черт, спишь на ходу!
Оллвит (в сторону). Игра началась!
Сэр Уолтер. Тьфу ты! Джек, надень уже шляпу!
Оллвит (в сторону, надевая шляпу). Теперь пора. Иначе он
разозлится — так же как если бы я нацепил ее по первому требованию. Смотри в оба, смотри в оба, друг! И однажды ты поймешь характер человека, а после будешь
водить его за нос всю жизнь.
Сэр Уолтер. Как в доме развлекались без меня,
Из чужаков бывал кто?
Первый слуга.
Ни души, сэр!
Оллвит (в сторону). Проснулась ревность! Истинное счастье
Глядеть, как плавятся мозги от страсти.
Сэр Уолтер. И ты докажешь?
Первый слуга.
Не сердитесь, сэр!
Сэр Уолтер. Два месяца я не был здесь. Ответь!
Первый слуга. Ничто живое не входило...
Сэр Уолтер.
Врешь!
Первый слуга. Дослушайте меня, сэр...
Сэр Уолтер.
Я все слышу.
Первый слуга (указывая на Оллвита). Он может
подтвердить.
Сэр Уолтер (Первому слуге). А мне поверить?
Надувшему всех Шейлоку? Принять
Я должен оскорбление? На нас
Из мрака ночи глянул честный дьявол. (Оллвиту.)
Хотели что-то вы сказать, сэр?
Оллвит. Готов поклясться спасением души и совестью, что
как жена она сохраняет не меньшую невинность своего
тела, чем способна сохранить самая высокородная леди.
Сэр Уолтер. Один нюанс. Однажды слышал, вы
В постель ее вели.
Оллвит.
Я протестую!
Сэр Уолтер. Да с потрохами забирай, женюсь я.
Оллвит. Я умоляю вас, сэр!
Сэр Уолтер (в сторону). Холуй очнулся, вон как задрожал.
Оллвит (в сторону). Найти бы щель, заткну ее! И прежде
Я планы брачные его губил —
С деньгами вдовы, с землями девицы...

[132]
ИЛ 7/2024

Ник. Добрый вечер, папа.
Оллвит. Привет, ублюдок! (В сторону.) Хорошо, что “папу”
он не услышал. (Громко.) Два бестолковых ребенка не узнают джентльмена, сидящего здесь.
Сэр Уолтер. О, Уот! Как успехи, Ник? Ну что, ходите в школу, корпите над вашими книжками, парни?
Оллвит. Как вы стоите, шлюхино отродье? (В сторону.) В самом деле, впору и на колени встать и помолиться.
Сэр Уолтер (в сторону). Куда девать после моей женитьбы
Щенков двух этих? Жить среди детей
Моих законных, что родятся в браке,
Нельзя им, чтобы не было скандалов!
Пусть к ювелиру, тестю моему,
Отправится учиться Уот, а Ник
Пойдет к виноторговцу в подмастерья,
Вином наполнит он Уота кубок.
Входит Жена Оллвита.

Жена Оллвита. Привет тебе, мой рыцарь!
Желанное все в Лондоне теперь.
Так в добрый час приветствую тебя!
Сэр Уолтер. Как настроение моей госпожи?
Жена Оллвита. Сэр, легкое, хоть стала тяжелее.
Сэр Уолтер (Оллвиту). Как полная луна, она к нам вышла.
Оллвит. Истинная правда, сэр. И если бы она носила мальчика, на луне была бы мужская фигура.
Сэр Уолтер. Детеныш... На луне. Или в луне?
Оллвит. Мужчины нет, откуда сыну взяться?
Сэр Уолтер. Пусть будет сын у вас.
Оллвит.
Моих здесь нет!
Кто их зачал, тот должен содержать! (В сторону.)
Я жить в тревогах тяжких не желаю,
Еду, вино и сон не потеряю.
Уходят.

Акт II

Литературное наследие

Сцена 1
Улица в Лондоне.
Входят Тачвуд-старший и его Жена.

Жена Тачвуда. Тосклива, сэр, мысль о разлуке, но
С нуждою спорить непосильный труд.
Тачвуд-старший. Жена, разлуки не хочу! Она
Заполнит душу. Ты была мне светом

[133]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

С тобой расставшись, я сгорю дотла —
Боль сердца будет слишком тяжела.
Но ты права, нас бедность заставляет
Раздельно жить. Увы, влеченья наши
Сродни из собственного дома краже.
Порой судьбы бывает тяжек гнет:
Одним даст золото, но не детей,
Нам вместо золота детей дает.
Так сдержим мы желания, пока
Не притащу тугого кошелька!
По одному, по два ребенка в год —
Ни погулять, ни выпить от души.
И как нам выдюжить?
Жена Тачвуда.
Мой дорогой,
Я временно у дяди поселюсь,
Коль вы не против, в ожиданьи дней,
Когда богатство станет другом нам.
Тачвуд-старший. Я благодарен, верная жена.
Не знал, каким сокровищем владею.
Последний нищий рад, когда душа
Его любимой с ним во всем согласна
И радует не только плоть одна.
Женился бы я на распутной дуре,
Каких и в нашем круге пруд пруди,
На шее висла бы, зацеловала,
И похоть пробудила бы во мне.
Ну а потом рассудок пробудится,
И сам же проклянешь себя за слабость,
А также за рожденье малыша,
Несчастного, будь даже он богат.
А наш зачатый спьяну нищеброд
Таким же, вероятно, и помрет.
В тебе ликует добродетель, что же,
Прощай, жена, прости, что безответен.
Жена Тачвуда. Тебя не потеряю?
Тачвуд-старший.
Часто в гости
Я буду приходить, болтать с тобою
И даже целоваться, только надо
Нам избежать рожденья новых нищих.
Нескоро наши карты мы отыщем,
Чтобы игру продолжить.
Жена Тачвуда.
Воля ваша. (Уходит.)
Тачвуд-старший. Она явила честность безупречную,
И мудростью слова ее отмечены.
Желанье близости у нас невинно:
Супруги плотью быть должны единой.
Бесценная жена, о чувствах может

[134]
ИЛ 7/2024

Забыть она. Была б она построже!
Семья — не только радости в постели,
Такие, как недвижимость, есть цели.
Кровь веселю я и, как все, грешу,
Вот только всякий раз по малышу?
Иль по ублюдку? Все в любовь играют,
Но только я проклятья собираю
Бедняжек, что никак не ожидали
От первой близости такой печали.
Свой орган ненавижу всякий раз,
Бросая сельских девок в горький час:
Сентябрь уж близок, месяц урожая...
Как в пору жатвы брюхо им мешает!

Литературное наследие

Входит Молодая особа с ребенком.

Их было семь в последнюю поездку,
Одна беременела за другой.
Молодая особа. А, злодей, тебя ли я вижу?
Тачвуд-старший. Почему же злодей?
Молодая особа (показывая ему ребенка). Полюбуешься на
свое изделие? Не вздумай отворачиваться или бежать,
только попробуй! Я побегу за тобой и буду орать на весь
город. Тебя правильно назвали Тачвуд, чума на тебя!
Это только сперва ты “Тач”, а потом все остальное. Погубил меня! До тебя я была девушкой и могу принести
сертификат благонравия от церковного старосты. От
двух церковных старост!
Тачвуд-старший. Так я разве возражаю, пусть его и пастор
лично подпишет.
Молодая особа. Подпишет, если это потребуется, негодяй! Но ничто меня не расстраивает так, как Эллен, моя
кузина из Дербишира. Из-за тебя лопнула ее свадьба.
Она тобой еще не занялась как следует.
Тачвуд-старший. Я тоже бы занялся ею немедленно, как
только пожелает!
Молодая особа. В юридическом смысле, сэр!
Тачвуд-старший. Юристы — тоже хваты хоть куда.
О ней печаль? Ей мужа мы найдем!
Трех дурней знаю я. Души не чают
В таких овечках! Пусть берет любого.
Оставь обиды и прости меня
За гнома этого без ноготков.
Молодая особа. Нет, негодяй, запоминай! Размера
Он должного и ногти все при нем!
Тачвуд-старший. Клянусь, я беден, милость прояви!
Я младший брат, семьею обделенный.

Молодая особа. Ах, обделенный! Лживый ты мерзавец,
Возьми ребенка или заплати.
Тачвуд-старший. Над головой нет крыши у меня,
Семью оставил утром. Пожалей!
Не так уж плох я, просто слишком добр,
Ваш пол люблю. Любой готов служить,
Знай, безотказен я! (В сторону.) Вот этой фишкой
Не раз смягчал я телок. (Ей.) Неужели
Забыла, как избавиться от груза?
Младенца в дом богатый на крыльцо
Подбрось в любую ночь. Есть уйма средств! (Дает ей
деньги.)
Вот все, что есть в карманах, забирай. (В сторону.)
Хоть в эту лавку я товар вернул.
Молодая особа. Вот это по-мужски! Я сразу таю.
Тебя он больше не побеспокоит.
Тачвуд-старший. Но следующего лично воспитаю!
Молодая особа. Полегче, мне и первого довольно! (В сторону.)
Он пятый, кстати. Вдруг еще рожу...
Примером шлюхи людям послужу. (Уходит.)
Тачвуд-старший. Куда же ей девать ошметок этот
Сегодня, в дни суровые поста,
Когда пищать боятся и младенцы?
Я в Лондоне живу уже семь лет
И заявляю: власти лучше новой
Я не видал и не слыхал — как много
Законов, благотворных для людей,
Они ввели всего-то за полгода!
Никто подобного и не припомнит.

[135]
ИЛ 7/2024

Хотя, по правде, и средь слуг закона
Немало взяточников и чинуш,
Все отравляющих дыханьем злобным!
Леди Кикс. О, зачем меня произвели на свет, растили, зачем я живу!
Сэр Оливер. Будем довольствоваться малым, любимая жена.
Тачвуд-старший (в сторону). Вот любопытно, что их так
тревожит?
Я поклянусь, что женщина в печали,
Так как на чердаке барашка ей
Пришлось упрятать. Рядом и телячья
Башка — не хуже мужниной она.
Входит Тачвуд-младший.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входят сэр Оливер Кикс и его Жена.

Леди Кикс (сэру Оливеру). Заткнись!
Сэр Оливер. Терпение, любимая жена.

[136]
ИЛ 7/2024

Прогуливаются в стороне.

Тачвуд-младший. Брат, срочно я искал тебя.
Тачвуд-старший. Почему такая спешка?
Тачвуд-младший. Как можно скорее добудь для меня разрешение на брак.
Тачвуд-старший. Вон оно что, разрешение?
Тачвуд-младший. Клянусь тебе следом Господним, иначе
я ее потеряю! Я потеряю ее навсегда!
Тачвуд-старший (давая ему деньги). Не промахнись мимо
прекрасной цели!
Тринадцать шиллингов тебя спасут.
Тачвуд-младший. На миллион спасибо! (Уходит.)
Сэр Оливер (леди Кикс). Ну перестань, готов я к новым тратам.
Ведь мы богаты, как тебе известно.
Леди Кикс. Ради всего святого! Нищий и тот счастливей
нас. О! О! О!
Семь лет, как я твоя жена и нет у нас ребенка, нет ребенка!
Сэр Оливер. Потерпи, любимая жена.
Леди Кикс. Можно ли женщину больнее ущемить?
Сэр Оливер. Я знаю, больно, что с того, жена?
Рецептам следую, их личный врач
Твой прописал! Аптекарям плачу
До черта, мол, помогут вдруг они.
Пусть сорок марок стоит ложка дряни,
Мне тысячи не жаль за наш приплод.

Литературное наследие

Тачвуд-старший уходит.

Расходы на приюты сокращу
И на больных, все на себя потрачу!
Здоровым стану! Не одни дела
Останутся после меня, а дети.
Леди Кикс. Ты бы лучше занялся делом со мной, чтобы дети появились!
Сэр Оливер. Чтоб ты сдохла! С тобой и без меня чего только не делали!
Леди Кикс. Врешь, коротышка!
Сэр Оливер. Вот тварь, коротышкой обзываться! Значит,
бывали у тебя и подлиннее...
Леди Кикс. Ты худшего достоин!
Подумай о домах и землях наших,
Они достанутся чужим.
Сэр Оливер.
Довольно!

До слез меня доводишь, словно бабу.
Леди Кикс. Бесплодьем нашим рыцарь будет сыт,
Получит все, раз не рожаем мы.
Недолго, кстати, ждать, и ювелир
Его приданым знатным наградит!
Сэр Оливер. Все их ожидания еще будут обмануты. Наберись терпения, жена.
Леди Кикс. Я так давно страдаю.
Сэр Оливер. Чтоб ты сдохла со своими страданиями, чума
забери тебя!
Леди Кикс. Лучше тебя, никчемное ничтожество!
Сэр Оливер. Ладно, ладно, закончили с этим. Ты собираешься на крестины ребенка Оллвита?
Леди Кикс. Да! Всенепременно!
Рожают все вперед меня. Сестра
На прошлого Варфоломея замуж
Вышла и двух детей уж родила!
Один из них вполне моим мог быть.
Сэр Оливер. Тебя что гложет? Ты зачем перечишь
Мне, зная...

[137]
ИЛ 7/2024

Горничная Киксов. Госпожа! (В сторону.) Рыдаем или
Ругаемся. Так уж заведено.
Леди Кикс. Джилл, что там?
Горничная Киксов.
Вести славные!
Леди Кикс.
Какие?
Горничная Киксов. Долой все снадобья от шарлатанов!
Я средство вам бесспорное добуду,
Что никого еще не подводило.
Сэр Оливер. Да, да! Оно иль ничего!
Горничная Киксов.
Есть джентльмен,
Случайно имя знаю, он сумел
Посредством жидкости одной зачать
Девятерых, родившихся так быстро,
Что счастлив будет ею поделиться.
Леди Кикс. Джилл, имя?
Горничная Киксов. Тачвуд, славный господин,
Однако весь в долгах из-за детей.
Сэр Оливер. Бывает так?
Горничная Киксов. Сэр, он готов поклясться
Что с жидкостью его лет за пятнадцать
Появится такой рой малышей,
Что никаких ваших богатств не хватит
Сэр Оливер. Клянусь, рискнуть я должен!
Леди Кикс.
Должен, муж мой.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входит Горничная Киксов.

[138]
ИЛ 7/2024

Горничная Киксов. Но знайте: очень дорого лекарство.
Сэр Оливер. Пусть, деньги для чего мне?
Леди Кикс.
О, мой муж!
Сэр Оливер. Спасенье вижу! Пусть ему пять сотен
Отдам за литр нектара, но дитя
Крещеное нам тыщу принесет.
Я в деле.
Леди Кикс. Верно, муж мой дорогой!

Сцена 2
У дома Оллвита.

Оллвит. Пойду-ка лично созывать гостей,
Нехитрый труд, волнений никаких,
А просто радость. Прогуляться всласть,
Чуть освежиться, хоть и не устал я,
Вот и всех дел. Я просто отдыхаю,
Без напряженья.
Туда-сюда, побольше нянек, нужно
Уборщиц вызвать, также горничных.
И про детей соседских не забыть!
Уфф! От какой напасти я избавлен,
Подумать страшно.
Входит сэр Уолтер Хорхаунд.

Сэр Уолтер.
Как успехи, Джек?
Оллвит. Иду, сэр, за гостями на крестины
Прелестной вашей девочки, ликуйте!
Приданого две тысячи спустила
На платье будто. И в бега с портным!
Вот черноглазая толстушка-шлюшка!
Заговорился, сэр.
Уж так я рад ей. (Кричит.) Эй, кормилица!
Иди сюда, иди сюда скорей!

Литературное наследие

Входит Кормилица с ребенком.

Еще разок взглянуть бы на нее.
Да целовать хоть трижды в час.
Кормилица.
Гордиться
Вы можете своим созданьем лучшим.
Оллвит. Ты думаешь? А как же Уот и Ник?
Кормилица. Они ребята славные, но эта
Красоткой будет.

Оллвит (лаская ребенка). Пу-пу! Скажешь мне так? Пу-пу!
Моя маленькая принцесса! Клянусь, сэр, готов благодарить вас за этого ребенка десять тысяч раз и больше.
Сэр Уолтер. И я рад, что сделал ее для вас, сэр.
Оллвит. Иди сюда, няня, забери ее, оботри ее. Дай ей пюре!
Кормилица. И вы, сэр, тоже вытрите рот. (Уходит с ребенком.)
Оллвит. Так о крестных, сэр.
Сэр Уолтер. Найди только двоих, а за третьего крестного я
и сам сойду.
Оллвит. Для вашего родного ребенка, сэр?
Сэр Уолтер. Исчезнет тень любого подозренья —
Воюем мы умело против сплетен.
Оллвит. Восторг, сэр! Чьи мозги мысль породят
Подобной мощи!
Сэр Уолтер (в сторону). Хуже он раба.
Упал, погас в грязи огонь души,
Наживе топливом теперь служи.
Оллвит. Думал, кого мне в крестные позвать
Для вашей милости. Сейчас скажу.
Сэр Уолтер. Доверь заботу эту мне. Найду! (В сторону.)
Моя невеста, дочка ювелира!
Коль попрошу, отец велит ей. Дэйви!

[139]
ИЛ 7/2024

Входит Дэйви.

Оллвит. А я вам все же с крестным помогу.
Сэр Уолтер. И кто?
Оллвит.
Брат Тачвуда, любезный джентльмен.
Сэр Уолтер. Знаком я с Тачвудом. А что за брат?
Оллвит. Приятный, не женат.
Сэр Уолтер. Согласен, если знаешь ты его.
Пойдем за ним, и побыстрей. Эй, Дэйви!

Оллвит. Бедняга рыцарь, жаль его до слез!
Одна беда, другая, и в душе
Нет мира, а от радостей его,
Клянусь, я отказался бы легко!
Входят два агента.

(В сторону.) А что там на углу, кто притаился?
Подслушивают, запах мяса ловят,
Застыли, ждущие похлебку псы!
Клянусь обедней, так следят агенты:
Телят, барашков мертвых под арест
Они готовы взять — как кредиторы,

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Уходит вместе с Дэйви.

[140]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

И после смерти рядом с должником.
Вручат счета останкам — он в могиле,
Но мы и там с банкрота получили!
Ублюдки в пост жирны от требухи,
Их шлюхи жрут курдюк и харч другой,
Добытый злой агентскою рукой.
Раздует девок! Подбородки их
К концу поста повиснут, словно вымя,
И ведьминское брызнет молоко.
Узнали псы про плод моей жены?
Сейчас повеселюсь! (Агентам.) Простите, сэр,
Я в Лондоне впервые, пост столь строгий
Мне не по нраву.
Первый агент.
Опа! Говорите.
Оллвит. Где нарушители, не намекнете?
Первый агент. Простите? (В сторону, Второму агенту.)
Дик, сюда, попалась птичка.
Второй агент. Что ж вам по вкусу, сэр?
Оллвит.
Любое мясо,
Но о теленке в соусе мечтаю.
Второй агент (в сторону). Тебя, гусак, ждет соус.
Оллвит.
Уж такой
Желудок у меня — не терпит рыбы.
Первый агент. Знать, пост не в этот раз?
Оллвит.
Как будто брюху
Есть дело до поста.
Первый агент.
Вы правы, сэр.
Отлично сказано! Желудок знати,
Иначе, сэр, о вас и не сказать,
Достойною едою должен быть
Наполнен, чтоб она живила кровь,
Лечила, да и сердце веселила.
Сюда вы следовали, верно, сэр?
Оллвит. Ну да, ну да.
Второй агент.
А там мясник, похоже,
Тайком себе торгует наверху?
Оллвит. Да то ли наверху, а то ль в подвале,
Не знаю толком сам.
Второй агент.
Нам все равно —
Придется мяснику, коль он в тюрьму
Не хочет, вывернуть свои карманы.
Так вы к нему?
Оллвит.
Ага, от вас подальше,
Грабители прохожих! Не дождетесь
Вы мяса! Родила жена моя
Агенты не получат ни... (Исчезает, сделав на прощание
неприличный жест.)

Первый агент (вслед ему). Женой не оправдаешься! Чертов
прохиндей! Ловко же он нас провел.
Входит Человек, несущий корзину с мясом.

Второй агент (Первому агенту). Тихо, не высовывайся!
Человек с мясом (не заметив агентов). Досюда я благополучно добрался, но не зря говорят, что агенты чертовски хитрые и неугомонные.
Первый агент (неожиданно появившись). С вашего позволения, сэр, мы обязаны посмотреть, что у вас имеется под
плащом.
Человек с мясом. Имеется! Ничего там нет.
Первый агент. Нет? Вы хорошо подумали? И что же это за
опухоль вылезла?
Придется глянуть, сэр.
Человек с мясом. На что там глядеть, сэр? На пару рубашек и грязные халаты моей жены, которые я несу прачке?
Второй агент. Вот когда хорошо, тогда хорошо! Бальзам
на душу! (Вытаскивает мясо из корзины.) Думал, значит,
одурачить нас? Это, по-твоему, рубашки?
Человек с мясом. Чтоб вы сдохли! Вы лишили меня и родню жены отличного обеда. Селедкой будем питаться и
молочным супом. (Уходит.)
Первый агент. Телятинка!
Второй агент. Всё телятина? Черт, вот досада! Сегодня утром твердо обещал отправить одной милой телочке с
Тёрнбулла, ко всему уже готовой, смачную четвертину
барана. Теперь ведь не даст.
Первый агент. Ладно, разделим это и посмотрим, что привалит дальше.

[141]
ИЛ 7/2024

Второй агент. Заметано. Не высовывайся! Еще одна добыча. Ну и кто это у нас?
Первый агент. С вашего позволения, сэр...
Другой человек с мясом. Это вы мне?
Первый агент. А, дорогой господин Оливер! Тысяча извинений! Что же у вас там?
Другой человек с мясом. Шея барашка, сэр, половина
ягненка. Вам ведь известны предпочтения моей хозяйки.
Первый агент. Идите, идите, мы ничего не видели. Исчезните, прошу! (Второму агенту.) Черт! Дай ему пройти!
Твоя дырявая башка когда-нибудь запомнит лица наших
филантропов?
Другой человек с мясом уходит.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входит Другой человек с корзиной.

[142]
ИЛ 7/2024

Второй агент. Да, его я забыл.
Первый агент. Это же правая рука господина Беггерлэнда,
богатейшего купца!
Платит нам как по часам.
Второй агент. Запомнил навсегда!
Первый агент. Оплачен им вперед Великий пост
Принес монеты в Пепельную среду!
Второй агент. Правда, правда.

Литературное наследие

Входит Молодая особа с корзиной. В корзине младенец, спрятанный под бараньим филе.

Первый агент. Телка!
Второй агент. Тем не менее не высовывайся!
Молодая особа (в сторону). Да, бабе несмышленой трудно
выжить.
Быстрее думай, поступай бесстыже.
Первый агент. Ты только глянь! Бедная дуреха, она оставила неприкрытым огузок. Он и выдал ее. Все равно что
убийца, с манжетами в кровище, будет прикидываться
невиновным.
Второй агент. Какое у нас нынче время года, сестра?
Молодая особа. Мой господин, вы бедную служанку
Отпустите?
Первый агент (указывая на корзину). Конечно, иди, дорогая, но это останется у нас.
Молодая особа. О, не губите, сэр, меня! Больной
Особе знатной мясо я несу,
Баранину ей доктор прописал.
Добрее будьте к столь достойной даме!
Хозяина я приведу, и он
Бумагу вам покажет от властей,
И самых главных. Значит, побегу?
Второй агент. Хорошо, оставь корзину и беги, не мешкай.
Молодая особа. Вы клянетесь, что сбережете все мясо, покуда не вернусь?
Первый агент. Всем Божьим светом!
Молодая особа. А что скажете вы, джентльмен?
Второй агент. Вот дуреха! Мы же не хотим погибели наших душ.
Молодая особа. Не хотим! Тогда я побежала, сэр. (Уходит,
оставляя корзину.)
Первый агент. И больше не вернется, я надеюсь.
Второй агент. Коварная подстилка!
И вынудила в честности поклясться!
Давай вытаскивай ее покупки.

Уходят.

[143]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Первый агент. Для начала, сэр, хороший жирный ломоть
баранины.
А что же под этим тряпьем? Спорим, четвертина ягненка!
Второй агент. Спорим, там баранье плечо!
Первый агент. По рукам!
Второй агент. По рукам, сэр!
Первый агент. Обедней клянусь, продул я: вес там будь здоров.
Второй агент. Телячья вырезка?
Первый агент. Нет, здесь баранья голова! Чувствую ее родимую,
Так что пари я все-таки выиграл. (Вынимает из корзины
ребенка.)
Второй агент. Ба!
Первый агент. Ранами Господа нашего... Это еще что?
Второй агент. Ребенок!
Первый агент. Чума! Забери всех лицемерных и хитрых
шлюх!
Второй агент. Да, вот и позавтракали!
Первый агент. И что прикажешь делать?
Второй агент. Шлюха ведь заставила нас поклясться сберечь и это.
Первый агент. Это как раз придется оставить.
Второй агент. Какое же паскудство! Черт, ей что,
Дурачить некого? Лишь сыскарей,
Работающих лишь для пропитанья.
Первый агент. Ползаработка отдадим на каши,
Зарплаты нянькам. Не забудь про мыло!
А жир! Баранины придется сколько
Добыть, чтоб вытопить его для свечек?
Второй агент. Особенно бесит, что ты уверен был, будто
схватил баранью голову. Ты же “почувствовал” ее! Она
поимела нас как безмозглых телят.
Первый агент. Ты лучше бы заткнулся! И у нас
Есть время для решения проблемы —
До середины этого поста.
Второй агент. Злость душит, мне уже не до работы.
Первый агент. И мне.
Второй агент.
О, есть идея!
Первый агент.
Излагай.
Второй агент. Махнем в наш шахматный трактир, барашка
Пожарят там. В приют после прилива
Детеныш с нами поплывет счастливый.

Сцена 2

[144]
ИЛ 7/2024

Передняя в доме Оллвита.
Входят Оллвит в одном из костюмов сэра Уолтера и Дэйви,
который затягивает шнуровку дублета на Оллвите.

Оллвит. Сегодня в нашем доме трудный день, Дэйви.
Дэйви. В крестины иначе и не бывает, сэр.
Оллвит. Сильнее, сильнее, Дэйви.
Дэйви (в сторону). Я бы мог и удавить вас, сэр.
Оллвит. Идет мне этот костюм, Дэйви?
Дэйви. Идеально впору. Вещи моего хозяина идеально сидят на вас, сэр, да вы и сами знаете.
Оллвит. Попал ты, Дэйви, в яблочко. Не зря
Мы на одной кобыле десять лет.
Ах, как подмечено!
Входит Слуга с коробкой.

Чего тебе?
Слуга. От вашего кондитера, сэр.
Оллвит. Прекрасный юноша! Бегом, марш к няням!
Живей ты можешь, черт тебя возьми?
Придет твоя хозяйка к нам?
Слуга.
Должна, сэр.
Входят две пуританки.

Литературное наследие

Оллвит. Вот и наши крестные мамочки. Как мне сегодня
всех перецеловать!
Любимая миссис Андермен, несказанно рад вам.
Первая пуританка. Пусть дочка-прелесть радует вас, сэр!
О счастье, в чистоте она растет,
Одной из правоверных явно станет.
Оллвит. Благодарю за ваши пожелания, госпожа Андермен,
сестра наша.
Вторая пуританка. Уже явились муженьки-собратья?
Оллвит. Не все нас осенили благодатью.
Первая пуританка. Воистину, признательна вам, сэр.
пуританки уходят.

Оллвит. Воистину и несомненно, что ты — дура! Придется
приспосабливаться в ближайшее время, иначе жизни не
будет.
Входят две гостьи.

Сердечные и давние друзья!
Приветствовать вас рад от всей души.
Первая гостья. Как ты, старина?
Оллвит. Грех жаловаться, соседка, спасибо. Все хорошо, а
ты как?
Вторая гостья. Я лично об одном мечтаю — таком же потомстве, как твое.
Оллвит. Мое потомство, девушки? Оно жалкое.
Первая гостья. Фу, и не стыдно тебе болтать зря! Любой
желал бы произвести на свет столь красивых детей.
Дэйви (в сторону). Ну так еще бы, их произвел на свет мой
хозяин.
Оллвит. Минуты хватит сделать глупышей,
Их вижу редко. (Гостьям.) Входите? Смелей!

[145]
ИЛ 7/2024

Гостьи уходят. Входят Тачвуд-младший и Молл.

Тачвуд-младший. Мечтать о счастье этом не могли!
Кольцо твое папаня как сработал!
Успел, хоть сроки были тяжелы.
Молл. Да, он уж постарался.

Тачвуд-младший (Молл) Стой, замри!
Сэр Уолтер. Владычица моя и мой партнер!
Понятно, благо ваше — в этой чаше. (Пьет.)
Дэйви (в сторону). Обручальный кубок?
Годится он для дочки ювелира.
Оллвит (сэру Уолтеру, указывая на Тачвуда-младшего).
Таков, сэр, вашей милости партнер —
Брат Тачвуда, достойный юниор.
Сэр Уолтер. Знакомству рад я.
Тачвуд-младший.
Вам служить мой долг.
Сэр Уолтер. Ну что ж, пора! Прошу вас, Оллвит.
Оллвит.
Есть, сэр!
Сэр Уолтер (Тачвуду-младшему). А вы, сэр?
Тачвуд-младший.
Тоже следую
за вами.
Все уходят в дом.

Сцена 4
На улице перед домом Оллвита.
Входят Акушерка с ребенком, Мадлен, две пуританки и
пять гостий на крестины.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входит сэр Уолтер Хорхаунд.

[146]
ИЛ 7/2024

Первая гостья (уступая право войти в дом перед собой). Милостивая госпожа Йеллоухаммер.
Мадлен. Прошу, не стоит...
Первая гостья. В самом деле, вам войти первой.
Мадлен. Я же сказала, я поклялась.
Первая гостья. Придется мне тогда остаться у дверей.
Мадлен. Хотите без крестин дитя оставить
И чтобы преступила клятву я?
Первая гостья (Мадлен). Восхищаюсь вами!
Третья гостья пытается пройти в дом.

Вторая гостья. Передо мной? Вы себя не переоценили?
Третья гостья. Ничуть! Я знаю, кто я и что я.
Вторая гостья. Ваше место? Чудны дела Твои, Господи! Вы
ставите себя выше жены кондитера?
Третья гостья. В любом случае быть женой аптекаря
не менее достойно.
Вторая гостья. Вы лжете! Тем не менее прощаю вам.
Первая пуританка. Не спорьте, сестры! В дом войдем и
явим
Покой и мир, как детям Духа должно.
Вторая пуританка. Гордыню надобно смирять.
Четвертая гостья. Согласна: уступает Благородство,
А Низость первой быть упрямо рвется.
Пятая гостья. Под каждым словом подпишусь.
Вместе входят в дом Оллвита.

Акт III
Сцена 1

Литературное наследие

Церковь. Входят Тачвуд-младший и Пастор.

Тачвуд-младший. О если, сэр, любви вы знали силу,
Сочувствия прошу.
Пастор.
Жил бобылем,
Узнал любви я силу от девиц
Достойных — подготавливая к браку.
Добыли вы бумагу?
Тачвуд-младший. Сэр, возьмите.
Пастор. Прекрасно, сэр!
Тачвуд-младший. Кольцо при мне, а Молл сюда крадется!
Пастор. Ее радушно встретим, сэр. Я тут же
Вас повенчаю.

Входят Молл и Тачвуд-старший.

Тачвуд-младший.
Сэр, вот и она!
Пастор. А кто с ней?
Тачвуд-младший. Брат мой честный.
Тачвуд-старший.
Поспешим!
Молл. Да, я прошу! И чем скорей, тем лучше!
Иначе хватятся меня. Сбежать
Смогла я ненадолго.
Пастор.
Я не медлю! (Тачвуду-младшему.)
Палец ее средний — в петлю!
Ведь идут к нему от сердца
Вены даже у младенца.

[147]
ИЛ 7/2024

Тачвуд-младший надевает кольцо на палец Молл.

(Им обоим.) Ваши руки!

Сэр Уолтер.
Разорву!
Не бывать тому родству!
Молл. Предательство!
Тачвуд-младший. Вот жуть!
Сэр Уолтер.
Да, потрясен я!
Йеллоухаммер. Вот это трюк, ах, скрытная ты тварь,
Ты, шлюха непослушная! (Сэру Уолтеру.) А вы...
Решили сами ей побег устроить?
Сэр Уолтер. Да я тут ни при чем! Рехнуться можно!
Йеллоухаммер (Тачвуду-младшему). А вы кто, сэр?
Тачвуд-младший.
Раз мало вам очков,
Чтоб разглядеть, сходите за вторыми.
Йеллоухаммер. Я ночью гневался во сне. Кольцо
Свое возьмите. (Снимает кольцо с пальца Молл.) Что?
Какая мерзость!
Не я ль его вам продал?
Тачвуд-младший. А кто же еще, и деньги за него вы
получили.
Йеллоухаммер. Гляньте, рыцарь,
Что за нечеловеческая подлость!
Кольцо он мне заказывал для свадьбы
Потом явился с ним, чтоб дочь похитить.
Случалось ли гнуснее воровство?
Сэр Уолтер (Тачвуду-старшему). А это, сэр, ваш брат?
Тачвуд-старший. Вполне и сам представиться он может.
Йеллоухаммер (рассматривая кольцо). Девиз смеется
прямо мне в лицо:
“Любовь — победитель!

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входят Йеллоухаммер и сэр Уолтер.

[148]
ИЛ 7/2024

Ослепни, родитель!”
Вы шустро и умело ослепили,
Надеемся, однако, вновь прозреть;
Пока же эту тварь запрем так крепко,
Как золотые слитки. Сколько солнца
Проникнет в ту каморку? Ей не больше
Дневного света видеть.
Молл.
Умоляю,
Его люблю я.
Йеллоухаммер. Прочь!
Молл (Тачвуду-младшему). Прощайте, сэр.
Благослови вас мир, примите это
Благословенье. Да, пропала я,
Но ваша все равно. Или ничья.
Йеллоухаммер. Забудь его, распутница!
Уходит вместе с Молл.

Сэр Уолтер (Тачвуду-младшему). Да, сэр,
Знакомство наше долго не продлилось.
Отныне я считаю вас не другом,
Но тем, кого остерегаться надо,
Как сифилиса иль чумы.
Тачвуд-младший. Прошу вас, сэр, достаточно уже сказали. Не мой сегодня день и не могу вам сейчас ответить,
но поверьте, не столь я плох, как кажется вам, сэр.
Уходит вместе с Пастором.

Тачвуд-старший. Остерегитесь. Этот человек
Такого не простит. Счастливчик вы,
А то бы не сносить вам головы.
Сэр Уолтер. Ну, братья-неудачники, прощайте.

Литературное наследие

Сцена 2
Дом Оллвита.
На сцену выдвинута кровать, на ней Жена Оллвита. Входят
гостьи, приглашенные на крестины, а также пуританки,
жена Йеллоухаммера, Мадлен, леди Кикс и Няня с ребенком. Для них расставлены низкие табуретки.

Первая гостья (Жене Оллвита). Ну как ты, женщина?
С душой крещеной
Вернулись мы в твой дом.

Жена Оллвита. Благодарю.
Первая пуританка. По вере праведной ее крестили
Без суетных папистских суеверий,
По чистым заповедям Амстердама.
Жена Оллвита. Прошу, соседки, сядьте! Няня!
Няня.
Здесь!
Жена Оллвита. Хватило ль табуреток всем?
Няня.
Хватило!
Вторая гостья. Ты, няня, ближе поднеси ее.

[149]
ИЛ 7/2024

Няня подходит к ней с ребенком на руках.

Что, сестры, хороша? Не вся ль в отца?
Третья гостья. Родил ее он самолично, что ли?
Такие точно глазки-носик-лобик,
Достались только губы ей от мамы.
Вторая гостья. Буквально мамин рот, буквально мамин!
Третья гостья. Огромная какая! Прямо баба!
Первая пуританка. Поверьте мне, у этой хрупкой детки
Живое сердце, верное! Терпеть
Способное, родить, поднять потомство!
Вторая гостья. Должна сказать, что роды были тяжки.
Соседка, подтверди.
Третья гостья.
Зато успешны!
Сперва немного только напугала,
Но после радость: в мир душа явилась!
Ее признала сильной акушерка.
Первая пуританка. Вот сила духа! Как у всех сестер.
Входят сэр Уолтер с двумя ложками и тарелкой и
Оллвит.

Няня уносит ребенка.

Сэр Уолтер. Пусть сбудутся желанья ваши, дамы.
Третья гостья. Ах, славный джентльмен, как сказал чудесно:
“Желанья ваши”.
Вторая гостья. И назвал нас “дамы”!
Четвертая гостья. Поверьте, он прекрасен и любезен.
Вторая гостья. Шутом, наверно, мужа он считает.
Третья гостья. Мне было бы плевать, какой шут мой собственный супруг, родись такие дети.
Вторая гостья. Все дети ее — чудо, сестры.
Третья гостья. Да,
И как родятся быстро.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Вторая гостья. О, вот пожаловал и главный крестный.

[150]
ИЛ 7/2024

Первая пуританка. От Господа ребенок, что зачат
С братом по вере. Словно пять моих.
Сэр Уолтер (Жене Оллвита). Надеюсь, леди, ваша боль ушла.
Жена Оллвита. Конечно, господин.
Оллвит (в сторону). Душой и телом с вами я и верю,
Что обошлось.
Сэр Уолтер (передавая кубок и ложки). Подарки эти, леди,
Примите ради дочери любимой.
Жена Оллвита. Изрядные расходы, сэр!
Вторая гостья. Что, что там? Что он подарил, сестра?
Третья гостья. Роскошный кубок, хоть убей, и ложки
С апостолами две, как золотые.
Первая пуританка. Так там Иуда с рыжей бородой!
Вторая пуританка. Кормить не стану дочь такою ложкой,
Чтоб волосы ее не порыжели.
Не для собратьев этот цвет — он души
Разъесть способен.

Литературное наследие

Входит Няня с засахаренными фруктами и вином.

Оллвит.
Молодчина, няня!
Теперь всех крестных обноси скорей.
Пойдут платочки их с кистями в дело,
Уж между ножками их расстелили.
И теми пальцами, что трижды в день,
Как и жена моя, в своих бальзамах
Шуруют, ими же еду воруют!
С того стола уж все украли!
Первая пуританка (громко). Няня!
Оллвит (в сторону). Опять? Ты дважды хапала уже!
Первая пуританка (взяв конфеты). Забыла! У сестры
ребенок болен!
Оллвит (в сторону). Чума на тебя! Такая святость, что
жрешь в три горла. Пришлось платить бы самому, сегодня стал бы нищим. Когда баба видит жратву послаще,
вмиг теряет совесть. И ты смотри, длинные сливы они
слопали, а маленькие, видишь, оказались недостойны
их ртов. Вот и земляк один недавно жаловался, мол,
брюхо жены вконец согнуло его хребет. Я и сам рассыпался на части лет семь тому назад, но благородный рыцарь тогда своею мощью нас с супругой поддержал, да и
сегодня мои деньги сберег от жадных лавочников.
Жена Оллвита (поднимая бокал). Соседки, госпожа
Йеллоухаммер,
За вас, кто так активно помогал,
За вас, чудесных жен!

Няня обходит присутствующих, наливая им вино.

Первая пуританка.
За всех отвечу:
Желаем сил, здоровья,
Идите вы и дальше так бесстрашно,
Рожайте неустанно милых деток,
Как долг велит. С терпеньем материнским! (Пьет.)
Оллвит (в сторону). По кругу чаши, чтоб не сохли глотки.
Вино — рекой, плевать им на расходы.
Первая пуританка. Эй, няня, наливай! (Пьет.)
Оллвит (в сторону). Святая сила, за одной вторую!
Смотреть нет сил, подох бы, коль платил.
(Сэру Уолтеру.) Пройдемся, может быть, оставим дам?
Сэр Уолтер. Джек, с радостью.
Оллвит.
Вас понимаю, сэр!
Сэр Уолтер. Девицы, не скучайте!
гостьи (хором).
Сэр, спасибо!
Первая пуританка. Спасибо, сэр, от всей души!
Оллвит (в сторону). Чума! Последней быть тебе, не первой!

[151]
ИЛ 7/2024

Уходит вместе с сэром Уолтером.

Няня уходит.

Четвертая гостья (в сторону). Что дружба? Ей винцо язык
развяжет.
Третья гостья. Так вот, сестра, ее изъян — свобода.
Четвертая гостья. Свобода?
Третья гостья.
Не заснет в сухой постели.
Четвертая гостья. Как, в девятнадцать лет?
Третья гостья.
Поверь, сестра!
Входит Няня.

Мадлен. Скажи мне, кто пришел там, няня.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Первая пуританка. Лей, няня, не жалей. Умею я
Прогнать нехристианскую тоску!
Третья гостья. Графини ложе у нее. Такого
Супруга для дочурки я хочу.
Четвертая гостья. А, засиделась!
Третья гостья.
Нет, сестра моя.
Четвертая гостья. Ей девятнадцать?
Третья гостья.
В августе прошедшем
Исполнилось. Изъян есть у нее.
Четвертая гостья. Изъян? Какой?
Третья гостья.
Вот выпью и скажу.

[152]
ИЛ 7/2024

Няня.
Джентльмен
Из Кембриджа, ваш сын, должно быть, леди.
Мадлен. Да, сын мой Тим, сюда его зови!
Взбодриться среди женщин ему надо.
Смелее быть, когда придет к нам в дом
Его великолепная валлийка.
Няня уходит.

Леди Кикс. Ваш сын приехал, в самом деле?
Мадлен. Заметьте, из университета!
Леди Кикс. Большая для вас радость.
Мадлен. Женим его скоро, будет потрясающая свадьба.
Леди Кикс. Как, свадьба?
Мадлен.
Да, с невестой из Уэльса,
Владелицей добра, скота и гор
Не меньше девятнадцати.
Входят Няня и Тим.

Тим.
Пропал я! (Уходит.)
Мадлен. Он снова смылся? Няня, мчись за ним!
Няня уходит.

Стеснительность для юноши смертельна,
А в Кембридже вокруг одни мужчины,
Поэтому чурается он женщин.
Леди Кикс. Для юноши тем более смертельна!

Литературное наследие

Входят Няня и Тим.

Няня. Вас ваша мать звала.
Мадлен.
В чем дело, Тим?
Мне, что ли, бегать за тобою? Стыдно!
Тим. Наивна, мама, ты, как первокурсник.
То Кембриджа закон! Раз уж собрался
Стать бакалавром, то нельзя средь женщин
Тебе толкаться!
Мадлен.
Грех прощаем этот!
Тим. Пусть тьютор с нами будет, я волнуюсь.
Мадлен. Как, здесь твой тьютор? Ты его привез?
Тим. Привез, но не привел, он у дверей.
Да, логике тебе бы поучиться.
Мадлен (Няне). Беги и тьютора зови сюда!
Няня уходит.

(Тиму.) А ты съешь слив.
Тим (подойдя к столу). Мне, кембриджскому гостю,
дать шесть слив!
Мадлен. Тим, что еще?
Давай без фокусов!
Тим. Ты как с ребенком
Со мной, достигшим званья бакалавра.
Мадлен. Без розги не угомонишься? Помнишь,
Порола как тебя у школы близ
Святого Павла церкви?
Тим.
О, абсурд!
Доселе в Кембридже никто не видел,
Чтобы пороли бакалавра! Счастье,
Что тьютор этих слов не слышал, мама,
Не то б весь университет смеялся.
Ты лучше помолчи.

[153]
ИЛ 7/2024

Мадлен.
Так это тьютор?
Тьютор. Воспитывал я, леди, ум его.
Он знает Дунса Скота глубоко.
Тим. Мама, так оно и есть, но все уже осело в моем собственном мозгу, и я сам могу читать лекции.
Тьютор. Теперь он, леди, источает знанья.
Мадлен (Тьютору). Премного, сэр, обязана я вам.
1
Тьютор. Non ideo sane .
Мадлен.
Да уж, идиотом
Уехал в Кембридж, но как изменился!
Пирог гусиный передал он вам?
Тьютор. Безумно вкусно было, ваша милость.
Мадлен (гостьям). Это мой сын Тим, прошу его приветствовать, благородные дамы.
Тим. “Тим?” Послушай, “Тимотеус”, мать моя, я — Тимотеус.
Мадлен. Как, как? Должна я отречься от имени твоего? “Тимотеус”, говорит.
Клянусь, у него уже есть имя. Нет уж, тебя зовут не так!
Ты — сын мой Тим!
Леди Кикс. Добро пожаловать, господин Тим! (Целует Тима.)
Тим (в сторону, Тьютору). Как гадко и слюняво она целует. Платок ваш дайте, добрый тьютор, хочу вытереться скорей.
Вторая гостья. Добро пожаловать, гость из Кембриджа!
(Целует Тима.)

1. Но не за это (лат).

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входит Тьютор.

[154]
ИЛ 7/2024

Тим (в сторону, Тьютору). Ужасно! Адский, винный запах,
слегка перебитый конфетами. Спаси меня, мой добрый
тьютор, иначе губы вконец стереть придется.
Тьютор. Пойду, пожалуй, поцелую тех, кто в конце стола...
(Направляется к гостьям в конце стола.)
Тим. Возможно, та часть приятнее, но главное, сбежать отсюда, не мешкая.
Первая пуританка. Мой черед теперь. (Указывая на Тима.)
Приветствует нас кембриджский источник благочиния,
питает он все братство. (Покачивается и падает.)
Тим. Поднимайтесь, умоляю!
Третья гостья. О, что с ней! Госпожа Андермен!
Первая пуританка. Таково испытание верующих, и долг
наш в том, чтобы беспечально принимать наши падения.
Тим (в сторону, Тьютору). Повезло мне. Иначе не миновать
еще и тухлого поцелуя после конфетного. Вовремя она
грохнулась.
Входят Оллвит и Дэйви.

Оллвит (в сторону). Шумим, шумим! Еще не разошлись?
Отлично — пьем из серебра, а льем
В сосуды проще. (Громко, указывая за окно.) Там парад!
Все гостьи.
Парад, сэр?
Оллвит. Два барабанщика! Как маршируют
Они со знаменосцем вдоль канала.
Все гостьи. О, диво!
Тим. Пойдем, тьютор!
Оба уходят.

Все гостьи (Жене Оллвита). Прощайте, добрая сестра!
Жена Оллвита. Благодарю вас за все ваши труды.
Первая пуританка. Ешь как следует, набирайся сил!

Литературное наследие

Мадлен, леди Кикс, пуританки уходят. Со сцены убирают кровать с Женой Оллвита.

Оллвит (вслед пуританкам). Вам сон сейчас полезен,
не жратва!
Вперед, из братьев с кем-нибудь вздремните!
И возрождайтесь, сестры, с новой силой.
В трудах сей славный день мы провели,
Я бегал сам как полоумный заяц!
(Дэйви.) Как жарко стало от их жирных задниц!
Ты чуешь, Дэйви?
Дэйви.
Да, чертовски жарко.

Оллвит. Что там под стульями за мерзость?
Дэйви. Так, сэр, пустяк. Вино пролили вроде.
Оллвит. Уверен ты, не пролито ль иное?
Платили не они за труд ручной.
Дэйви (в сторону). Как будто ты за них платил.
Оллвит.
Глянь, стулья
Лежат, как бабы, пятки вверх задрав.
Пол изуродовали тоже, Дэйви,
Дешевыми, дрянными каблуками.
Перевернули, сучки, дом вверх дном!
Хотел со мною чем-то поделиться,
Мой честный Дэйви?
Дэйви.
Только никому, сэр...
Оллвит. Пусть брюхо вспорют мне до глотки, Дэйви.
Дэйви. Хозяин мой решил жениться.
Оллвит. Жениться, Дэйви? Пусть меня повесят!
Дэйви (в сторону). Знатно ужалил!
Оллвит.
Где, когда, на ком?
Дэйви. На крестной, Молл. И ложка от нее.
Оллвит. Нелепо медлить, если ясно все,
Остановить я должен колесо. (Уходит.)
Дэйви. Я знал, что клюнет он. Пусть для меня
Побегает, а цель моя — женитьбу
Сэра Уолтера сорвать. Умрет,
Я получу немало как его
Родня убогая. И есть надежда,
Что леди Кикс бесплодна, как и прежде.

[155]
ИЛ 7/2024

Сцена 3

Тачвуд-младший. Счастливец ты — легко разбогатеешь
И мне поможешь вверх подняться тоже.
Под стражей Молл, но в верности клялась мне,
И потому разлука не томит —
Ее нет рядом, радуюсь, что ею
Другой не обладает, и веселье
Унынью мерзкому на смену тут же
Приходит. Милый брат, не трать же время —
Есть шанс Уолтера таким же нищим
Оставить, сколь он подл. Пусть от тебя
Рожает леди Кикс. Садись же смело
На дерева верхушку, и оттуда
Златые яблоки тряси в подол ей.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Дом сэра Оливера.
Входят оба Тачвуда.

[156]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

Пока ее не иссушили слезы
И не иссохло тело.
Тачвуд-старший.
Перестань.
К трудам подобным склонность у меня
Имеется и без твоих подначек.
Побереги-ка ты полезный корень,
Бататы, крабов, также артишоки,
Для свадебного своего стола.
Тачвуд-младший. Ведешь дела, спасай и кошелек!
Меня фортуна любит, счастлив я
Такому брату, прямо адвокату.
Тачвуд-старший. Ты почему развеселился? Разве
Остались неудачи позади,
Иль я не знаю свежих новостей?
Тачвуд-младший. Не ведаешь, насколько прав ты, брат:
Я жду ее сегодня!
Тачвуд-старший. Как сегодня?
Тачвуд-младший. Скажу о чуде, брат, о доброй той
Служанке, что из состраданья к ней,
Приняв беду чужую как свою,
Ей показала к бегству путь — по крышам!
Маршруты эти лишь любовь находит
И сил дает рискнуть. Я жду ее
Ты не поверишь где.
Тачвуд-старший.
Неважно где!
Дошла бы и твоею стала.
Тачвуд-младший.
Верю
Тебе и жду успех, а не потерю. (Уходит.)
Тачвуд-старший. Бывало хуже, брат! А как же Киксы,
Бездетные супруги, там за стенкой?
Настроены они подраться или
Помиловаться, угадать нельзя.
Сэр Оливер (своей Жене, из соседней комнаты). Ты лжешь,
бесплодище!
Тачвуд-старший. Ясна картина. Радость им дана
Одна — болтать и ничего другого.
Открыл глаза — и целый день, до сна,
Скандалить иль мурлыкать, помириться
И снова разъяриться! Ту же песнь
Начать, вдруг умилиться — почему?
То злость зверья, то розовые слюни
Увидит плод их.
Входят сэр Оливер и его Жена.

Сэр Оливер.
В том твоя вина.
Леди Кикс. Что холоден и черств ты?

[157]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Сэр Оливер.
Ты бесплодна.
Леди Кикс. Бесплодна я? Эх, если б не скрывая
Назвать своими именами вещи.
Когда я при дворе была, такого
Никто не говорил! А муж посмел!
Сэр Оливер. Я развожусь!
Леди Кикс.
Для виселицы! Знаю,
Что ждет она тебя давно. Судьба
Подарит петлю, как жену дает.
Век не забыть твою мне доброту.
Сэр Оливер. Уйду, крольчиху заведу! Сниму
Жилье как холостяк, но обеспечу
Ее и наших деток.
Леди Кикс.
Твоих деток?
Тачвуд-старший. Остановитесь!
Целебные есть средства, чтобы здесь
Рожать вовсю. Расходы предстоят,
Но кончатся раздоры между вами,
И добрый мир навеки воцарится.
Сэр Оливер. Мир с нею? Да...
Тачвуд-старший. Но сэр!
Сэр Оливер.
Напрасный труд!
Леди Кикс. Совсем как твой!
Тачвуд-старший.
Я умоляю, сэр!
Сэр Оливер. Умрешь одна! Я голой взял ее!
Леди Кикс. Ты на себе принес немало дряни,
Когда явился, чертов мореход!
Сэр Оливер (в сторону). Попала, сука, в цель! (Тачвуду-старшему.) Так нас мирите!
Тачвуд-старший (в сторону). Ужель стихает колокольный
звон?
Сэр Оливер. Я все продам с торгов!
Леди Кикс.
Давай, скотина!
(Тачвуду-старшему.) Сумеете вернуть любовь, волшебник?
Тачвуд-старший (в сторону). Для смертного попроще бы
задачу.
(Киксам.) Считаем, шторм последний миновал?
Сэр Оливер. Дружище, вы простите. Продаю
Я этот дом. Уведомлю о том.
Тачвуд-старший. Друзья, миледи, успокойтесь!
Леди Кикс (Тачвуду-старшему.) Вы сами женщину хоть раз
любили?
“Друзья!” С кем? Я, по-вашему, рехнулась?
Ведь это задница, а не мужчина!
Сэр Оливер. А ты — не женщина!
Леди Кикс.
Зря родилась! (Рыдает.)
Сэр Оливер. Что, что такое?

[158]
ИЛ 7/2024

Леди Кикс.
Я тебе не в радость.
Сэр Оливер. Клянусь, неправда, добрая душа! (Целует ее.)
Моя... чмок-чмок.
Леди Кикс.
Тебе меня не жалко.
Тачвуд-старший (в сторону). Вы объясните перемену эту?
Тогда меня повесьте!
Сэр Оливер (Тачвуду-старшему). Где нектар?
Тачвуд-старший (в сторону). Вот молока миндального
бутылка,
В три пенса обошлась мне.
Сэр Оливер. Я вижу: вскоре рядом будут детки,
Ты дочку нарядила, в ушки серьги
Вдеваешь ей, любимейшей кокетке.
Какая жизнь!
Леди Кикс.
Будь ты мужчиной, муж,
Давно бы дети родились.
Сэр Оливер. Будь я? Подохни! Кто из нас рожает?
Беда, что повстречал тебя когда-то.
Леди Кикс. Жлоб!
Сэр Оливер.
Хворь тебе, французскую причем!
Тачвуд-старший (в сторону). Открылась снова эта дверь!
Есть тот,
Кто растолкует, по какой причине? (Сэру Оливеру.)
Питье примите, сэр.
Сэр Оливер.
Гарантий нет,
Что нынче тройню я зачну? Не выпью.
Леди Кикс. И гнусную породу показал —
Из-за нее потомства не видать.
Известно подлецу, жизнь нас детей
Лишила, но кобениться он будет!
Сэр Оливер. Заткнись, шалава, пью! Тебе назло!
Тачвуд-старший. Затем в седло и пять часов галопом. (Дает
склянку сэру Оливеру.)
Сэр Оливер. Так вот... (Громко.) Зайди!
Входит Слуга.

Литературное наследие

Слуга.
Сэр Оливер.

Сэр?
Белую кобылу!

Слуга уходит.

Я шлюшку прихвачу и с ней — в Уэр.
Леди Кикс. К чертям вали!
Сэр Оливер.
А я тебя пошлю...
Смотри-смотри, ты видишь, как я пью? (Пьет.)
Оно во мне!

Леди Кикс.
Была бы там зараза!
Сэр Оливер. Ты провались, о том не пожалею.
Тачвуд-старший. Движенье, сэр, вверх-вниз, и не стоять!
Сэр Оливер. Само собой, стоять — не для меня.
Тачвуд-старший. Так лучше, сэр, для вашего...
Сэр Оливер. На месте оставаться мне невмочь
Крутился мой отец и день и ночь.
Каков прыжок, сэр?
Тачвуд-старший. Замечательно, сэр, вы будете смотреться на коне, а когда приедете в гостиницу, то перемахните там через пару высоких стульев, но аккуратно. (В сторону.) А может, шею сломаете вы, сэр.
Сэр Оливер (прыгая). А если через стол этой высоты, сэр?
Тачвуд-старший. Бесподобно, сэр. (В сторону.) Накрыть
бы его как следует, вкусной жратвой. (Сэру Оливеру.)
Помните ли вы условия договора?
Сэр Оливер (одновременно прыгая по всей сцене). Думаете, у
меня плохо и с головой? Вы должны получить от меня,
сэр, четыреста фунтов четырьмя платежами: сотня уже
у вас.
Тачвуд-старший. Верно, получил ее, сэр.
Сэр Оливер. После зачатия — вторая сотня,
А как рожать, вам третью заплачу,
Четвертую, когда младенец крикнет,
Мол, он живым родился.
Тачвуд-старший. Пока немного вяло, чуть быстрей, сэр.
Сэр Оливер (не прерывая прыжков). Сэр, почему же “чуть”?
Я полностью готов к любому темпу!

[159]
ИЛ 7/2024

Входит Слуга.

Слуга уходит.

(Леди Кикс.) Дай губы! И прощай! (Целует ее.)
Леди Кикс.
Ответ за мной.
Сэр Оливер. За мной — еще один! (Уходит, подпрыгивая.)
Леди Кикс.
Всем сердцем жду.
Тачвуд-старший (в сторону). Во имя света! Прежний гнев
забыт!
Куда исчез он, был ли вообще?
Сам черт не разберет. Непостижимы
Пути у этой пары. (Леди Кикс.) Ну, миледи...
Леди Кикс. Как принимают, сэр, мое лекарство?
Тачвуд-старший. Иная здесь метода: только лежа.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Слуга. Готова белая кобыла!
Сэр Оливер.
Жди!

[160]
ИЛ 7/2024

Леди Кикс. В постели, сэр?
Тачвуд-старший.
Там, где удобней вам.
В карете?
Леди Кикс. Да, леченье в радость будет!
Уходят.

Акт IV
Сцена 1

Литературное наследие

Дом Йеллоухаммера.
Входят Тим и Тьютор.

Тим. Negatur argumentum1, тьютор. Ваше доказательство,
тьютор, опровергнуто.
Тьютор. Probo tibi, мой ученик, stultus non est animal
rationale. Я докажу тебе, мой ученик, что дурак не является разумным существом.
Тим. Falleris sane. У вас ничего не получится.
Тьютор. Quaeso ut taceas; probo tibi. Прошу меня не перебивать! Я докажу тебе...
Тим (перебивая). Quomodo probas, domine? Каким образом
докажете, сэр?
Тьютор. Stultus non habet rationem, ergo non est animal
rationale. Дурак не руководствуется разумом, поэтому он
не является существом разумным.
Тим. Sic argumentaris, domine: stultus non habet rationem,
ergo non est animal rationale. Negatur argumentum снова,
сэр. Вот как вы аргументируете, сэр: дурак не руководствуется разумом, поэтому он не является существом
разумным. Снова не принимается, сэр.
Тьютор. Argumentum iterum probo tibi, domine: qui non
participat de ratione nullo modo potest vocari rationalibus,
но stultus non participat de ratione, ergo stultus nullo
modo potest dicere rationalis. Снова утверждаю тот же тезис, сэр: некто, не руководствующийся разумом, никоим
образом не может быть назван разумным. Но дурак не
руководствуется разумом, поэтому дурак никоим образом не может быть определен как разумный субъект.
Тим. Participat. Он руководствуется.

1. Здесь и далее Мидлтон пародирует то, как студенты зубрят выражения,
предназначенные для университетских диспутов, а также саму логику
используемой аргументации. (Прим. В. С. Макарова.)

Тьютор. Sic disputus, qui participat quomodo participat? А,
так спорите вы! Кто руководствуется, каким образом он
руководствуется?
Тим. Ut homo; probabo tibi in syllogismo. Потому что он человек. Доказательством будет силлогизм.
Тьютор. Hunc proba. Итак, твое рассуждение!
Тим. Sic probo, domine: stultus est homo sicut tu et ego sumus;
homo est animal rationale, sicut stultus est animal rationale.
Итак, сэр, дурак есть человек, как вы и как я, а человек
является существом разумным, поэтому и дурак им тоже
является.

[161]
ИЛ 7/2024

Мадлен. Нечем заняться, только спорить друг с другом целый день!
Тьютор. То есть вы утверждаете: дурак — это человек, как
мы с вами, а человек является существом разумным, поэтому и дурак — разумен.
Мадлен. Вы оба правы и неважно в чем;
Оставьте утомительные споры.
На сей раз что не поделили вы?
Тим. Всего лишь искали определение дурака, мама.
Мадлен. Дурака, сын мой? Беда! Зачем вы мучаете свои головы подобной ерундой? Всякий понимает, кто такой дурак.
Тим. Вот как, так кто же он такой, мама? Тебе слово.
Мадлен. Безусловно тот, кто женится до того, как обзаведется мозгами.
Тим. Клянусь, прекрасная мысль и сформулирована складно
для женщины,
никогда не учившейся в университете, но какого бы дурака ты нам ни предъявила, я сумею доказать, что он такое же разумное создание, как я сам или мой тьютор.
Мадлен. Тьфу, ерунда!
Тьютор.
Однако он сумеет!
Тим. Не столь сложна идея дурака.
Кто он, покажет логика.
Мадлен.
Все, хватит!
Тим. А если шлюхи честность докажу?
Мадлен. Пусть подтвердит ее сама, без всякой
Там логики твоей.
Тим.
Нет, только с ней!
Мадлен. По тысяче здесь многие дадут,
Чтоб верность жен им доказали.
Тим.
То-то!
И каждой дочери, родившей три
Ублюдка. Ты портного ждешь?

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входит Мадлен

[162]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

Мадлен.
Портного?
Тим. Фундирую, стилист — это мужчина,
Захочет если это он услышать.
Мадлен (Тьютору). А ведь как тяжко сначала ему давалась
учеба! Правда, сэр, я уже думала, что никогда он не овладеет латынью. Как вы думаете, сколько учебников он
стер в труху до того, как усвоил грамматику?
Тьютор. Скажу, три. А... четыре?
Мадлен.
Сорок три!
Тим. Фу! Я же мастерил из них кораблики на церковном
крыльце.
Мадлен. Восемь лет он сидел по уши в этой грамматике и
страшно застрял в глупейшем месте, как же оно называлось... Ass in praesenti! Настоящее время!
Тим. Именно! Все это уже здесь. (Указывает на свой лоб.)
Мадлен. Он так меня опозорил однажды перед достойным
джентльменом, с которым мы дружили еще в юности.
Тим. О, эти женщины любят полностью открыться!
Мадлен. Джентльмен спросил его... Quid est grammatica? Он
так нежно, так нежно это произнес.
Тьютор. Как теперь ответишь, мой ученик? Что такое грамматика?
Тим. Грамматика? Ха-ха-ха!
Мадлен. Нет, сынок, не смейся, порадуй маму тем, как ты сегодня объяснишь. Одно словечко тот джентльмен сказал так вкусно, что не забыть, пока жива.
Тьютор. Мы ждем, итак, что же такое грамматика?
Тим. Не совестно вам, тьютор? Хорошо. Грамматика — это
умение правильно писать и формулировать. Recte
scribendi atque loquendi ars. Кстати, сэр, мои извинения
за мамину латынь.
Мадлен. Боги, именно это слово он и сказал! Ars! Да, сын,
вот теперь я вижу, какой же ты стал ученый. И, господин тьютор, позвольте на пару слов. (В сторону.) Давайте ненадолго удалимся в покои моего мужа. Я послала за
дамой из Северного Уэльса. Она ждет встречи с Тимом.
Хочу оставить их вдвоем и запереть дверь.
Тьютор. Глубокая и мудрая идея!
Мадлен и Тьютор уходят.

Тим. Вопрос в том, что за особу мне придется в жены взять,
совсем чужую?
Родителей не понимаю план,
Сосватать мне зачем-то иностранку.
Она и не соседка, не родня.

Не глупость ли? Неужто думают, что мое тело может совокупляться с кем попало. С иностранкой! Ведь не только в школу не ходил с ней, мы даже не играли в детстве.
Мне кажется, что неразумен план.
В ее приданом горы обещали,
Скотины аж две тысячи голов,
Но я про скот не знаю ничего,
И тьютор не поможет.
На букву “С” я поискал в латинском словаре статью про
скот — и слова не нашлось. Разве что сей скот похож на
ромфордских свиней, тех я хотя бы видел на рынке.

[163]
ИЛ 7/2024

Входит Дама из Уэльса.

Вот и она! Кто бы научил нас, как нужно про женитьбу
говорить, но в Кембридже такого курса нет.
А смелая какая, ты смотри,
Как заявилась в дом. Ох, иностранка!
Не сообразит сказать, мол, как я счастлива, но сам начну
беседу и дам понять, что мои любезности никоим образом не свяжут ее свободу.

Уставилась! Это реверанс! (Даме.) Salve tu quoque puella
1
Pulcherrima, Quid vis nescio nec sane curo ... Буквально
сказано так самим Цицероном.
Дама из Уэльса (в сторону). Что он сказать пытался, мой
жених?
Держу пари, английский он не знает.
Тим. Ferter me hercule tu virgo, Wallia ut opibus abundis
2
maximis .
Дама из Уэльса. Что это за fart? Я пукаю? Издевается он
надо мной.
Тим. Как на латыни про ее скот сказать, вот проблема.
Импровизировать придется: Iterum, dico opibus abundis
maximis montibus et fontibus et, ut ita dicam, rontibus;
attamen, vero, homunculus ego sum natura simul et arte
3
baccalaureus, lecto profecto non paratus .

1. Храни вас Господь, самая прекрасная молодая женщина, что вы желаете,
не знаю и спросить не смею (лат.).
2. Геркулесом клянусь, девушка, известно, что у тебя в Уэльсе огромные
богатства (лат.).
3. Я повторюсь, чрезвычайно вы богаты: горами и источниками и, позволю
так его назвать — скотусом, а я же скромный человек, готовлюсь к званью
бакалавра и абсолютно не готов к супружеской постели (лат.)

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Дама из Уэльса делает реверанс.

[164]
ИЛ 7/2024

Дама из Уэльса. Как странно, вдруг он знает по-валлийски?
A fedrwch chwi Cymraeg? (В сторону.) Er duw cog fo
gennyf?1
Тим (в сторону). Кого фак? Я и не думаю с ней это делать и
скажу об этом прямо, словами близкими к ее языку. (Даме.) Ego non cogo2.
Дама из Уэльса. Rhyw gosyn a chwigyn ar ml bod yn cerdedd
am dro3.
Тим. Ей-богу, она — школяр честный: знает языки и многое
видала. Родня ахнет: “Вот ученых пара!” Интересно, может, она уже и степень получила!

Литературное наследие

Входит Мадлен.

Мадлен. Ну что, как продвигаются наши дела?
Тим. Но хорошо, что мама с нами.
Мадлен (Даме из Уэльса). Как вы ладите, откровенно,
между нами?
Дама из Уэльса. Да так же хорошо, как и до встречи.
Мадлен. То есть?
Дама из Уэльса. Я не... Совсем его не понимаю.
Ваш сын — не англичанин?
Мадлен.
Мальчик мой!
Да он же в сердце Лондона родился!
Дама из Уэльса. Торчу я долго с ним. Не знает он
Валлийский, но и ваш английский тоже.
Мадлен. Чем ты занимался с этой благородной дамой, Тим?
Тим. Чем подобает мужчине! Я говорил с ней на чистейшей
латыни.
Мадлен. На латыни, придурок?
Тим. А она парировала на древнееврейском.
Мадлен. На древнееврейском... Придурок! Это же валлийский, язык жителей Уэльса!
Тим. Все происходит от евреев, мама.
Мадлен. Английский ей знаком!
Тим.
Я разве знал?
Тогда женюсь, а то я испугался,
Что отдаешь меня ты иностранке!
Мадлен (Даме из Уэльса). Простите, обходиться без латыни
Сын с тьютором не могут. Потому
Речь нашу честную он подзабыл.
Дама из Уэльса. Нет вопросов, все отлично.

1. Вы по-валлийски говорите? ... Ради бога, и это мой жених? (Валл.)
2. Я с тобой не пойду (лат.).
3. Прогуляться, а после перекусить сыром и сливками (валл.).

Мадлен. Загладь вину, Тим, поцелуй ее.
(Даме.) А лихо он подкатывает к вам?
Тим (целует Даму из Уэльса). Чудесно! Страна узнается по
вкусу поцелуя. Пословица не врет: “Слаще валлийской
овечки нет ничего на свете”. (Даме из Уэльса.) А говорят,
что вы исполняете песни.
Мадлен. Чудесно, Тим, поет. И наши песни!
Тим. Логично, я замечу, до женитьбы
Узнать умения своей супруги
И прибыль оценить.
Мадлен.
Ты будешь, сын,
В восторге от нее! (Даме из Уэльса.) Прошу вас, спойте!

[165]
ИЛ 7/2024

Музыка и песня.

Почему Венера сыну
Всю прощает чертовщину?
О! Всю прощает чертовщину!
Летят так густо его стрелы,
Я, бедная, не уцелела.
Ах, Купидон, как больно!
От стрел твоих безвольна.
Угаснет жизнь и с ней любовь,
Но бог наш сдаться не готов.
Где блаженства сладкий миг?
Он досадно невелик!
О! О! Досадно невелик!
Жизнь вы попусту не тратьте.
Сразу отдавайтесь счастью.
Коль сдерживаешь страсти,
Грядут одни напасти.
Ты верх люби, люби и низ,
Да! Вот такой у нас каприз.
Тим. Жену свою за царство не отдам!
И удивлю, когда уединимся.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Дама из Уэльса. Купидон, Венеры радость
Ах, какую будит страстность,
О! О! Какую будит страстность!
Он женщин грудь стрелой пронзает,
Мужчин страдать он заставляет —
Невидимы, но страшны
Рога растут на башне.
Если божок играет всласть,
Узнают твои губы страсть.

Входят Йеллоухаммер и неузнаваемо переодетый
Оллвит.

[166]
ИЛ 7/2024

Йеллоухаммер. Неплохо, Тим! Звонят колокола —
Так жизнь звучит. Их проводи, супруга.
Поговорить желает этот джентльмен.

Литературное наследие

Мадлен, Дама из Уэльса и Тим уходят.

(Переодетому Оллвиту.) Безмерно встрече рад я, господин
Йеллоухаммер — ах, какое имя!
А именно к какой же ветви рода,
Прошу простить, принадлежите вы?
Оллвит. Древнейшие, из Абингдона мы.
Йеллоухаммер. Чистейшая и лучшая порода!
Оттуда сам, хоть лондонец давно.
Сердечно рад вам, честно говорю.
Оллвит. Со всем усердьем, сэр, готов служить вам.
Йеллоухаммер. Ценю! Чем я могу полезен быть?
Оллвит. Известно каждому, у вас есть дочка.
Позволите назвать ее кузиной?
Йеллоухаммер. От имени ее благодарю.
Оллвит. О добродетелях ее наслышан.
Йеллоухаммер. Она нахальная чертовка, сэр!
Оллвит. Молва гораздо к ней добрее, сэр,
Тех слов, что вы изволили сказать.
Слыхал, ее ждет свадьба?
Йеллоухаммер.
Верно, сэр.
Оллвит. В мужья ей сэр Уолтер выбран, так?
Йеллоухаммер. Все так.
Оллвит.
Печально это слышать, сэр.
Йеллоухаммер. Печально? Отчего же, сэр?
Оллвит. Не слишком далеко зашло? Можно отменить брак?
Йеллоухаммер. Отменить? Но по какой причине, друг мой?
Оллвит. Ответьте мне, и все вам расскажу.
Йеллоухаммер. Если вы о контракте, то он не заключен.
Оллвит. Счастлив это слышать, сэр.
Йеллоухаммер. Но именно этот человек поведет ее на
брачное ложе.
Оллвит. Ни в коем случае! Она погибнет!
Вы проклянете это сватовство!
На шлюх растрачивает жизнь и деньги
Развратник этот. Он семь лет, кузен,
Живет с замужней дамой.
Йеллоухаммер.
Что за мерзость!
Оллвит. Содержит дом он! Мужа одевает!
Оплачивает слуг, не говоря о...

Входит Мадлен.

[167]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Йеллоухаммер. Чем дальше в лес! И мужу все известно?
Оллвит. Известно? Прибыль радует его
Как торгаша! Неважно, продаешь
Ты мясо, кур иль цыпочек милейших.
Йеллоухаммер. Какой же уникальный рогоносец!
Оллвит. Тс-с! Все равно ему. Расстроится
Не больше моего.
Йеллоухаммер.
Порочный раб!
Оллвит. Он только жрет, валяется, и все!
Сам признает, что лень ему глаза
Продрать, чтоб своего зачать ребенка.
Их семеро!
Йеллоухаммер. Отец им сэр Уолтер?
Оллвит. Зато содержит всех достойно он,
Бесспорно, молодчина в этом плане.
Йеллоухаммер. Еще есть дети у него?
Оллвит.
А то!
Огромные! (Показывает.) Зубрят они Катона.
Йеллоухаммер. Разыгрываете меня?
Оллвит.
Поэтом
Стал в Итоне один из сыновей.
Йеллоухаммер. Кузен, как эти вести ранят сердце.
Оллвит. Могло и хуже быть, но нас спасает
Супруга Оллвита.
Йеллоухаммер.
Ах, Оллвит! Слышал.
На днях его ли дочь крестили?
Оллвит.
Точно!
Потратил больше сотни рыцарь наш.
Йеллоухаммер. Мошенник он тогда и негодяй.
Признателен навечно! С ним покончим.
Оллвит (в сторону). Итак, он остается, щедрый рыцарь,
Со мной и с нашей общею женой.
Флиртуй, но будем мы одной семьей! (Уходит.)
Йеллоухаммер. Да, мерзкие дела, но что исправит
Горбатого? Брак счастие составит.
Мне шлюха родила ублюдка, звали
Ее — мадам... да, Анна! Год какой?
Кому о том известно! Здоровяк,
Член гильдии, а это не пустяк!
Плоды его пригульные, как сам он.
Богат наш рыцарь! Значит, будет зятем
Есть, нет ли сифилиса у тех шлюх,
Мы не обидим дочь. Сперва женить,
Потом лечить, после жену любить.

[168]
ИЛ 7/2024

Мадлен. Муж мой, муж мой!
Йеллоухаммер. Случилось что, Мадлен?
Мадлен. Беда! Сбежала Молл, она сбежала!
Йеллоухаммер. Опять? Черт, как ей удалось?
Мадлен.
Чердак!
Бежим на берег! Не найдем — конец!
Йеллоухаммер. Вот наглая же дрянь!
Уходят.

Сцена 2
Берег Темзы.
Входят Тим и Тьютор.

Тим. Ворье! Ворье! Сестру мою украли.
Досталась вору. Вместе с нею чудом
Все серебро столовое исчезло,
Нигде его нет, тьютор.
Тьютор.
Неужели?
Тим. Три нити жемчуга, кораллы сперли!
И заодно сестру! Скорее к лодкам
Искать ее. К причалу мчится мама,
У верфи караулит бедный папа.
Вперед, мой тьютор дорогой, вперед!
Уходят.

Сцена 3

Литературное наследие

Там же.
Входят оба Тачвуда.

Тачвуд-старший. Меня подручные шерифа взяли,
А лодочники честные спасли.
Людей вернее не встречал на свете.
Им платим, но и выручат они!
Слыхал, в Блэкфрайерсе джентльмен лишь чудом
Спасен был из театра! Вдруг зашли
Убийцы, двое или трое. Вынув
Клинки из ножен, в танец как пустились
Они, с горящими свечами, жертву
Преследовали, призраки из ада.
Напуганного зрителя гребцы
Сюда доставили. Вот удальцы!
Тачвуд-младший. Их тоже я люблю.

Входят двое или трое лодочников.

Первый лодочник.
Я — первый, сэр!
Второй лодочник. Другая пара вёсел тоже есть!
Тачвуд-старший. Ну не красавцы ли!
Езжай! Другой пусть ожидает Молл.
Тачвуд-младший. Тогда в Барн-Элмс.
Тачвуд-старший.
Счастливо, брат.
Первый лодочник (Тачвуду-младшему).
За мной, сэр!
Второй лодочник (Тачвуду-старшему). Могу перевезти
вас, сэр.
Тачвуд-младший.
Плывите!

[169]
ИЛ 7/2024

Тачвуд-старший с Первым лодочником уходят.

(Второму лодочнику.) Ты, старина, обязан подождать.
Французскую за то плачу я крону. (Дает ему деньги.)
Придет красотка, ты, сил не жалея,
Ее доставишь в Барн-Элмс, вслед за мной.
Второй лодочник. Отлично, сэр, в Барн-Элмс. Эй, лодку,
Сэм!
Мы ждем вас у воды. (Уходит.)
Входит Молл.

Тачвуд-младший.
Ты где пропала?
Молл. Опасней путь был, чем казалось мне.
Тачвуд-младший. Без разговоров, лодка ждет, живей.
Догнать смогу вас у причала Павла.
Молл. Да, дорогой мой, будем осторожны!

Там же.
Входят сэр Уолтер, Йеллоухаммер, Тим и Тьютор.

Сэр Уолтер. Так, говорите, заперта была?
Йеллоухаммер. Двойным замком!
Сэр Уолтер.
Идите дважды к черту!
Тим (Тьютору). Замок наш крепкий, как тупой сержант.
Йеллоухаммер. Кому удавалось запереть женщину...
Тим. Есть пояс целомудрия, его
В Венеции изобрели. Да, тьютор?
Сэр Уолтер (Йеллоухаммеру). Закрыли вы, но выбралась она?
Йеллоухаммер. Дыра нашлась, и в сточную канаву.
Придумать невозможно!

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Сцена 4

[170]
ИЛ 7/2024

Сэр Уолтер.
Нужно думать!
Тим. Он прав, отец. Разумный человек, когда любит женщину, отыщет все дыры до единой. Тьютор подтвердит!
1
Тьютор. Verum poeta dicit .
Тим. Так, папа, говорит сам Вергилий.
Йеллоухаммер. Прошу! Отстаньте оба от меня с вашими
Гилиями! Изгалялась она хорошо надо мной. Лучше скажи, где твоя мудрая мать?
Тим. Носится, как сумасшедшая. Я боялся, не утонет ли сама — лодочников ждать не стала и пошла на рыбачьей
посудине. Значит, решила выловить одну рыбину.
Йеллоухаммер. Сегодня мы глупы как пескари,
Хоть всю компанию готовь на ужин!
Входит Мадлен, которая тянет мокрую Молл за волосы,
и лодочники.

Мадлен. Тащить до дома буду!
Первый лодочник.
Ей ведь больно!
Мадлен. Молчать!
Второй лодочник. Вы мать, лютуете зачем?

Литературное наследие

Лодочники уходят.

Молл. Помру сейчас.
Мадлен.
Ты станешь образцом,
Поверь, для каждой из соседских девок!
Молл. Прощайте!
Мадлен.
Фокусы свои ты брось!
Йеллоухаммер. Мадлен, потише!
Мадлен (сэру Уолтеру). Вот ваш бриллиант!
Йеллоухаммер (сэру Уолтеру). Держите, рыцарь!
Сэр Уолтер.
Ну, невыносимо!
Тим. Вы только полюбуйтесь на нее, тьютор. Мама ее выволокла из воды как русалку. Не узнаю свою сестру. Вроде
бы похожа, но хоть сводням продавай.
Мадлен. Дрянь лицемерная!
Йеллоухаммер.
И проститутка!
Сэр Уолтер. Заканчивайте, или я закончу!
(Молл.) Суровая сударыня, скажите,
В чем провинился перед вами?
Йеллоухаммер.
Нежно!
Вести себя иначе будем мы
И зло предотвратим. Ей больше нет
1. Поэт правдиво говорит (лат.).

Доверия. И завтра рано утром
Взойдет как солнце, мы вас и поженим.
Молл. Судьба, добрее будь и умереть
Позволь сегодня, чтоб не видеть утро.
Йеллоухаммер (сэру Уолтеру). Ну что, сэр? До утра за ней
присмотрят.
Мадлен. Не сомневайся, дрянь!

[171]
ИЛ 7/2024

Уходит вместе с Молл.

Тим. Папа, мы с тьютором встанем на страже.
Тьютор. А где же мы оружие добудем?
Тим. Это я беру на себя! Если потребуется, добуду то, что не
проиграло ни одной битвы, из Вестминстерского аббатства. Я дружу со сторожем, охраняющим памятники, и он
одолжит нам меч Генриха Пятого. Будем стоять с ним!
Уходит вместе с Тьютором.

Сэр Уолтер. Моя мечта близка как никогда —
Я в полдень и две тысячи монет,
И сладенькую целку получу,
Которая все сорок тысяч стоит.
Входит Тачвуд-младший вместе с Лодочником.

Тачвуд-младший. От новостей твоих сейчас я сдохну.
Лодочник. Чуть не утопла. Мать ее так злобно
Рвала за волосы, будто не мать.
Тачвуд-младший. Умолкни и уйди, не порти кровь.

Сэр, девушки несчастной не встречали? (Узнаёт сэра Уолтера.)
Мерзавец, это ты?
Сэр Уолтер.
Мразь! Это я!
Вынимают шпаги из ножен, дерутся.

Тачвуд-младший. Тебя я продырявлю, сэр. Других
Препон для клятвы моей брачной нет!
Твой труп убрать с пути придется мне.
Сэр Уолтер. Ох, тяжело тебе, дружок, придется! (Ранит
Тачвуда-младшего.)
Тачвуд-младший (приходит в себя и фехтует снова). Мне
сердце, значит, вырезать собрался?

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Лодочник уходит.

[172]
ИЛ 7/2024

Сэр Уолтер. Договоримся о ее приданом?
Как? Пара тысяч фунтов?
Тачвуд-младший.
Рассчитались! (Ранит
сэра Уолтера.)
Сэр Уолтер. Раз рассчитались, вас оставлю, сэр?
Тачвуд-младший. Ах так, скотина?
Сэр Уолтер.
Кое-что осмыслить
Мне надо! (Уходит.)
Тачвуд-младший. Лишь один мне раунд дайте,
И скажет сэр Уолтер всем: “Прощайте!” (Уходит.)

Акт V
Сцена 1
Дом Оллвита.

Жена Оллвита. Беда пришла в наш дом!
Оллвит.
Что с нами будет?
Дэйви. Смертельно ранен он.
Оллвит.
Считаешь, Дэйви?
Тогда и я смертельно, то есть мертв.
Уйдет он, и моя погибнет жизнь.
Надену саван, Дэйви, и за ним —
Завяжете узлы и все! (Показывает на свою голову и ноги.)
Входит раненый сэр Уолтер в сопровождении двух слуг.

Литературное наследие

Дэйви.
Смотрите,
Как он идет, упал бы без поддержки.
Жена Оллвита (падая в обморок). Господи!
Оллвит. Ого! Жена моя приляжет с ним?
Беречь кто будет этот дом, коль все
Валяются? Ее взбодри ты, Дэйви.
И к рыцарю пусти меня, пусти!
Двое слуг уходят.

Сэр Уолтер (Оллвиту). Не трогай, гад! От рожи ядовитой
Твоей боль все сильнее.
Оллвит (в сторону).
Что он мямлит?
Ум гаснет — Оллвита не узнает!
(Ему.) Взгляните, ваша милость, кто пред вами?

Не помните? Слабеет ваша память?
В лицо мое всмотритесь, кто я, сэр?
Сэр Уолтер. Подлей последнего подонка, если
Есть кто, то это ты.
Оллвит.
Совсем раскис он
И не осознает, я — это я.
Сэр Уолтер. Страшнее дьявола.
Оллвит.
О, бедный джентльмен!
Я думаю, терпеть такую боль...
Сэр Уолтер (перебивая его). Я негодяй, о чем тебе, подонку,
Известно. Все мои грехи ты видел
И знал, как дорого за них платить
Я буду. Почему же ты, бесюга,
Молчал, ни разу не сказал мне: “Стой!”?
В греховном сне я к смерти плыл. Удар
Случайный чужака стал пробужденьем,
А то конец бы всем моим надеждам
Прощенным быть.
Оллвит.
М-да, дело очень плохо.

[173]
ИЛ 7/2024

Жена, сделай ему что-то приятное, как ты умеешь, жена,
ты слышишь?
Жена Оллвита (сэру Уолтеру). Ну как вы, сэр?
Сэр Уолтер.
Да уж не так, как ты!
Шлюха развратная! Кто бы помог
Убрать мой грех подальше с глаз долой?
Взгляну — и в дрожь бросает, нет покоя,
Покуда здесь она. Что, разве время,
Бесстыжая ты баба, развлекаться?
Настолько ты жестока, что оставить
Меня не можешь? Даже Сатана
Почтительней тебя и уважает
В нас добродетель, видя покаянье,
Он не рискует лезть, он прячет харю —
Не сможет праведника он поджарить.
Но ты бесцеремонней и наглее
Учителя из бездны своего!
Где скромности зерно? Прочь! Чур меня!
Упрятать бы тебя куда подальше,
Чтобы не видела ты мой позор.
Сочувствия в тебе нет до сих пор!
Жена Оллвита (всхлипывая). Его мы потеряли!
Оллвит.
Дэйви, мчись
За нашими детьми. Увидев их,
Приободрится он.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Жена Оллвита приходит в себя после обморока.

Дэйви уходит.

[174]
ИЛ 7/2024

Сэр Уолтер (Жене Оллвита).Ты смерть моя!
Оплакивать меня решила, только
От слез твоих мне худо! Вон пошла!
Текут, текут они — враги мои
В них вожделение одно, не скорбь!
Сочится похоть из тебя, вот мне
Покоя и не будет. Был я счастлив,
Пока не развратила ты меня.
Горюешь ты бесплодно, словно мать
Беспечная — ребенка довела
До виселицы, и потом рыдать.

Литературное наследие

Входит Дэйви с детьми: Ником, Уотом и маленькой
девочкой.

Дэйви (сэру Уолтеру). Сэр, вот и дети! Ваши у них лица!
Красотка-девка! Улыбнулась вам!
Вы гляньте, гляньте, всем клянусь я, сэр.
Сэр Уолтер. Моя расплата! Не хочу я видеть
Глазами проклятыми — их, убийц
Моих надежд. Да, дети между мной
Стоят и светом рая! Тот, кто знает
Всю жизнь мою, тот скажет, что пороком
Зарос я и что подлости мои
С раскаяньем воюют так, что чахнет
Оно, а похоти вина парит,
Сбивает черными крылами все
Мольбы на полпути. Кому известен
Оставшийся мне срок? А что потом?
Горчит во рту, весь мир исходит желчью.
Отравой, понял, были ее ласки,
Которыми купила мою душу.
Всем предстоит оплакивать меня!
Оллвит. Скажи ему хоть что-то, Ник.
Ник.
Нет, страшно.
Оллвит. Вытьем он раны бередит! Уот!
Сэр Уолтер. Сдохну — и все в нищете.
Оллвит. К нему идите дети, подбодрите.
Уот, дружок, эпистолу твою
Латинскую признали самой лучшей?
Отличник, им гордится вся семья!
Сэр Уолтер. Тоска какая!
Оллвит (в сторону).
Ничему не рад?
Печали время для него пришло.
(Сэру Уолтеру.) Перо, чернила и бумага есть

Для завещанья, если, сэр, угодно.
Сэр Уолтер. Да, да, конечно! Кто тут быстро пишет?
Оллвит. Слуга ваш Дэйви, если вы не против.
Красиво, быстро пишет он.
Сэр Уолтер.
Готов?
Во-первых, рогоносцу завещаю
Пусть будет троекратно проклят!
Оллвит.
Как?
Сэр Уолтер. Мученья для души его и тела!
Оллвит. Стоп, Дэйви, не пиши.
Дэйви.
Писать я должен!
Сэр Уолтер. Дай с вышеперечисленным ему
Всю боль мою за десять дней до смерти.
Оллвит (в сторону). Наследство славное, хоть удавись!
Сэр Уолтер. Для шлюхи грязной, женушки его:
Исчезнет живость, силы истощатся,
Раскаянья не будет и подохнет,
Подобно местным нашим потаскухам
От сифилиса, в смертный час увидит,
Как дочку сын собою осчастливит,
Но даже слез не будет у нее.

[175]
ИЛ 7/2024

Слуга. А где сэр рыцарь? (Заметив его.)
Сэр, господин, что вами ранен был,
Скончался.
Сэр Уолтер. Мертв? Не встать мне! Кто поможет?
Оллвит. Закон поможет — отдадите все
Казне, а мы вам помогли уже.
Слуга (сэру Уолтеру). Вам спрятаться бы, сэр.
Оллвит (сэру Уолтеру).
Не у меня же.
Приюта душегубам здесь не будет.
Там прячьтесь, где хотите.
Сэр Уолтер.
Что?!
Жена Оллвита.
Мой муж!
Оллвит. Жена, я лучше знаю.
Жена Оллвита (тихо, мужу). Не скажи.
Он совершил убийство, защищаясь.
Грозит ли что его деньгам и жизни?
Оллвит. Его угодья и казнят его.
Сэр Уолтер. Не приютите, значит, вы? (Жене Оллвита.) А вы?
Жена Оллвита. Ко мне всегда добры вы, сэр, однако
Я повинуюсь мужу. (Оллвиту.) Мой любимый,
Беднягу не гони, он тяжко ранен.
Есть комнатка у нас на чердаке
Ненужная, туда его поселим.

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входит Слуга сэра Уолтера.

Оллвит. Ненужная? А вдруг кто заболеет?
Уборную имеешь ты в виду?

[176]
ИЛ 7/2024

Входит Второй слуга сэра Уолтера.

Сэр Уолтер. Вот черт! Ведь я еще не умер,
А слышу это. (Слуге.) Новости какие?
Второй слуга. Да скверные. Лишаетесь земли,
Пусть врач или закон вам жизнь спасут.
Оллвит (тихо, Жене). Теперь сообразила?
Сэр Уолтер (слуге).
Почему?
Второй слуга. Беременна жена у сэра Кикса,
Дитя вас разорит.
Сэр Уолтер.
Беда, однако!
Оллвит. Что делает здесь он, его друзья?
Наш дом — приватное пространство, верно?
Должны ли мы терпеть таких гостей? (Слугам.)
Вон, господа. Убийцу забирайте.
Он арестован должен быть давно.
Прикончил джентльмена он. Эй, стража!
Сэр Уолтер. Умру я скоро, не ори.
Оллвит.
Скажу!
Вели себя вы дерзко в этом доме.
Я далее терпеть не в силах был,
Однажды просто сердце мне пронзили,
Чрезмерно сблизившись с моей женой.
Жена Оллвита. Это со мной? Повеситься не хочет?
Да я подобных типов презираю.
Сэр Уолтер. Кто зрячим не был прежде, тот прозрел.
Мне не на что играть, я обеднел.

Литературное наследие

Уходит вместе с двумя слугами.

Оллвит (вслед ему). Давно пора вам, сэр!
Дэйви.
Из рогоносцев
Ты главный! (Жене Оллвита.) Шлюх облеванных царица!
Оллвит. Ну вот, когда он от всего свободен,
И мы освободились от него.
Жена Оллвита. Как оробел он, услыхав про стражу.
Оллвит. Мгновенно духом он упал. Супруга!
Чем мы займемся?
Жена Оллвита.
Тем же, чем и прежде.
Оллвит. Какой у нас достойный дом, жена.
Жена Оллвита. Пожалуй, мы сдадим его, откроем
Бордель на Стрэнде?
Оллвит.
Детка, это мысль!
Полно подушек с золотым шитьем

Для окон нашего борделя — модно
Да и богато, чтоб товар представить!
Мы сможем даже графов принимать —
Для них есть желтый бархатный стульчак!
Вот это смак!
Жена Оллвита. Тобой я восхищаюсь
Везде сумеешь сунуть нос!
Оллвит.
Клиентам
Напишем в каждой спальне: “Будь хитер!
Как следует партнершу раззадорь.
Монеты в кассу, все иное — вздор!”

[177]
ИЛ 7/2024

Сцена 2
Дом Йеллоухаммера.

Мадлен. Мой муж, мой муж, она умрет, умрет!
На ней знак смерти вижу.
Йеллоухаммер.
Наш позор!
Мадлен. Как изменилась за прошедший час!
Йеллоухаммер. Бедняжка! Как же люто ты тягала
Ее за волосы.
Мадлен.
Вам бы чуть раньше
Нрав дочери упорный обуздать, сэр.
Йеллоухаммер. Как обуздать? Утопится скорее.

Мадлен. Что у тебя, Тим?
Тим. Я, мама, эпитафию пишу
На смерть сестры.
Мадлен.
На смерть? Она жива!
Тим. Жива, но хочет умереть, а значит,
Тому и быть, чего не миновать,
Как ты меня всегда учила, мама.
Йеллоухаммер. А что твой тьютор?
Тим. Изысканной латынью пишет стих
Овидия достойный, похоронный.
Йеллоухаммер. Сестра твоя как выглядит, все так же?
Тим. Все так же? Золото за серебро
Ты примешь. Не ее за эту немочь.
Йеллоухаммер. Вот и она. И впрямь на смерть похожа.
Тим. Вот именно, на смерть! А у меня
Еще ни строчки нет. Лоб расшибу,
Но тьютора опережу я. (Уходит.)
Йеллоухаммер (Молл). Как ты?

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Входит Тим.

[178]
ИЛ 7/2024

Молл. Все будет хорошо. Больнее сердцу
Уже не может быть.
Йеллоухаммер. Как жаль, родная!
Врач даст питье бесценное. Янтарь
В нем для тебя и жемчуг — из простых
Частей! Мы не скупимся!
Молл.
Ваши чувства
Хоть запоздали, но благодарю.
На что леченье мне? Я безнадежна,
Врач лишь надеждою питает ложной.
Йеллоухаммер. Потрачены уже мои деньжата.
Ну улыбнись же мне, прошу тебя.
Мадлен (Молл). Одну-другую песню спой, и мигом
Ты оживешь! Держись, не раскисай,
Любимая, и я тебя прошу.
Молл. Я буду стараться, мама.
Мадлен. Как хорошо сказано, девочка.
Молл (поет). Плачу, сердце разбито,
Тебя теряю из вида.

Литературное наследие

Входит Тачвуд-старший с письмом.

Судьба влюбленных злая разрывает,
Никак им друг без друга — угасают.
Свою смерть не боимся повстречать,
Измен и гнева не желаем знать.
Плачу, сердце разбито,
Тебя теряю из вида.
Мадлен. Вот музыка, хоть помирай. Чудесно!
Молл. Как ты сказала, так оно и есть.
Йеллоухаммер. Да, лебедь песнь предсмертную поет!
Тачвуд-старший. С вашего разрешения, сэр...
Йеллоухаммер. Вы кто такой, сэр, и зачем явились?
Тачвуд-старший. Теперь могу войти, хотя вы брата
И ненавидели, но смерть его,
Быть может, вашу ярость усмирит?
Йеллоухаммер. Простите, смерть?
Тачвуд-старший.
Любил он слишком
сильно.
И жизнью свое чувство оплатил.
Немыслимую цену дал мой брат.
Йеллоухаммер (в сторону). Отлично! Выздоровела бы дочь.
(Тачвуду-старшему). Его не наша ненависть убила,
Удар хороший брат ваш получил.
Тачвуд-старший. Та ненависть его к концу вела,
От вас он видел слишком много зла —
Давно кровили раны, но чью жизнь

Тачвуд-старший, Сьюзен и слуги уходят, унося Молл.

Йеллоухаммер. Соседи озлобятся. Все меня
Тираном прозовут, но выход есть:

[179]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Вернуть пустыми удалось словами?
Минуты за три до того, как брат
Глаза закрыл навечно и простился
Со светом божьим, он черкнул письмо
И обязал отдать — ей. Вот и все.
Йеллоухаммер. И отдавайте. Видите, сидит.
Тачвуд-старший. Ох, не последовала бы за ним!
Йеллоухаммер. Ждать, думаю, недолго.
Тачвуд-старший.
Я принес
Немного золота для ваших слуг.
Брат поровну велел раздать. (Раздает монеты слугам.)
Йеллоухаммер.
Зачем?
Тачвуд-старший (Молл). Вы как?
Молл.
От ваших новостей зависит.
Тачвуд-старший (отдавая Молл письмо). Письмо от друга
вашего прочтите.
Неясным коль покажется оно,
Есть горькие слова, чтоб пояснить.
Молл. Как он? Скажите, после я прочту.
Тачвуд-старший. Он счастлив, как на небесах бывают.
Молл. Я очень рада. (Читает.)
Мадлен (Тачвуду-старшему). Сэр, так он скончался?
Йеллоухаммер. Да! Да! (В сторону.) Жена, должны мы
дочь поднять
И со всех ног помчаться с нею в церковь.
Молл. Смертельно болен, пишет! А теперь?
Тачвуд-старший. Отмучился. Он умер, госпожа.
Молл (падая в обморок). Глаза мои закройте!
Йеллоухаммер.
Дочь! Что с ней?
Мадлен. Молл, дочка, что же ты молчишь, смотри
На мать, скажи, чего желаешь ты!
Оно твое, пусть только продадут!
Йеллоухаммер. Ушла, письмо ее добило это.
Тачвуд-старший. Все лучше, чем страдания терпеть,
Конец ведь тот же.
Мадлен. Ах, Сьюзен, нашей Молли больше нет.
Сьюзен. О боже!
Тачвуд-старший. Ты всегда ей помогала.
Благодарю. (Дает Сьюзен деньги.)
Йеллоухаммер. Несите тело в дом,
Прочь с глаз — позор семейный наш и скорбь.
Тачвуд-старший. Постойте, помогу! Тем самым брату
Последнюю услугу окажу.

[180]
ИЛ 7/2024

Закажем похороны и исчезнем,
Пока земле ее не предадут.
Мадлен. Что мы с тобой предпримем?
Йеллоухаммер. Скажу, родная. Мы в часовне тихой
Поженим Тима и его валлийку.
Мадлен. Клянусь, вот это кстати!
Не все же нам терять, хоть что-то схватим.

Сцена 3
Дом сэра Оливера Кикса.
Входит сэр Оливер со своими слугами.

Сэр Оливер. Беременна супруга! Я — мужчина!
Не зря, клянусь, скакал изо всех сил!
(Первому слуге.) Тебе собрать лентяев всех немедля,
Идите в храм, в колокола звоните!
Первый слуга. Исполню, сэр!
Сэр Оливер (Второму слуге). Ради любви великой,
Каналья, должен ты зажечь костры
В ночь, перед домом.
Второй слуга.
То есть, сэр, костры?
Сэр Оливер. Огромные костры, понятно?
Второй слуга (в сторону.)
Жуть! (Уходит.)
Сэр Оливер (Третьему слуге). Сто фунтов приготовь тому,
кто отдал
Супруге свой нектар. Не мешкать, ясно?
Третий слуга. Сто фунтов, сэр?
Сэр Оливер.
Раз привалило счастье,
Того ты вспомни, кто к нему причастен,
Иначе прослывешь жульем последним.

Литературное наследие

Третий слуга уходит.

Дитя мы ждем, а после наши земли —
Уолтер нищ, а мы с женой у цели.
Бью всех одним ударом!
Четвертый слуга.
Так им, сэр!
Пойдет ли ваша милость проводить
Влюбленных?
Сэр Оливер.
Их обоих похоронят?
Четвертый слуга. От брата старшего мы это знаем.
Как горько: суматоха, сплетни, давка.
Живым влюбленным не дано увидеть
Зевак толпу — скорбящих ли мужчин
Иль баб зареванных.

Сэр Оливер.
Там ли моя?
Четвертый слуга. Да, увлажнят свои платочки леди,
Передниками прочие утрутся.
Сэр Оливер. Родителям на радость! Слыть таким
Жестоким к своему ребенку даже
За монополию я не желаю.
Четвертый слуга. Какие, сэр, слова!
Задумана и встреча их гробов —
Картина горя!
Сэр Оливер.
Сам хочу увидеть.

[181]
ИЛ 7/2024

Уходят.

Сцена 4

Тачвуд-старший. Добычею ценнее нагло хвастать
Могла ли смерть с времен Адама? Мир
Сердец вернее не видал. О брате
Сказать я мог бы много, но боюсь,
Суровая цензура лесть услышит!
И потому безмолвствовать решил —
Обидеть не желаю тех, кто слов
Не слыша добрых о себе, хвалу
Другому не сумеет пережить.
Но против этой девушки и Зависть
С ее отравою — слаба! Навеки
Останется нам имя Молл примером
Добра и чистоты. Смирись, о Время!
О ней скажу всю правду без цензуры!
В ней та частица Евы воссияла,
Что может ваши победить грехи,
О женщины! Соединить красу
И добродетель в бриллианте этом
Судьба смогла, а что не удалось

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

В церкви.
Печальная мелодия в исполнении флейт. Через одни двери
вносят торжественно украшенный темный гроб с телом Тачвуда-младшего со шпагой на крышке, сопровождаемый группой мужчин в трауре (среди них: сэр Оливер Кикс,
Оллвит и Пастор) и главным плакальщиком — Тачвудомстаршим.
Через другие двери вносят гроб с телом Молл, с гирляндой
цветов и эпитафиями, прикрепленными к нему, сопровождаемый девушками и женщинами (среди них: леди Кикс,
Жена Оллвита и Сьюзен).
Те и другие усаживаются друг напротив друга. Пока собравшиеся плачут и выражают скорбь, звучит печальная песня.

[182]
ИЛ 7/2024

Соединить их, горестный вопрос.
Оллвит. О смерти их скорбим!
Все. Как никогда!
Леди Кикс (Тачвуду-старшему). Рыдают все, соседушка мой
славный!
Тачвуд-старший (всем). Вообразить я не могу, что здесь,
В собрании прекрасном дев и жен,
Мужей, найдется некто, чья душа
Не радовалась бы женитьбе этой.
Все. Возликовали б тысячи сердец!
Тачвуд-старший (Тачвуду-младшему и Молл). Вставайте и судьбу берите в руки! Всех осчастливьте, рядом лишь друзья.

Литературное наследие

Молл и Тачвуд-младший встают из своих гробов.

Все. Они живые, сэр? Какое счастье! (Окружают влюбленных.)
Тачвуд-старший (всем). Да отойдите вы и не толкайтесь!
Поймают Молл, коль время потеряем.
Нам с этой горничной прекрасной снова
Спасать детей придется.
Тачвуд-младший (Пастору). Не тяните!
Пастор. Руки и сердца едины,
Нет — родителей гордыне!
(Тачвуду-младшему.) Откажешься ты от всех дев, жен, вдов.
(Молл.) А ты — от лордов, рыцарей, купцов.
И если что-то в спешке я забыл,
Подскажет вам слова любовный пыл.
Тачвуд-старший. А лихо сказано! Доволен, брат?
Не правда ли, ей лучше быть с тобою,
Чем умереть?
Жена Оллвита. Вам радости, невеста!
Все. Им обоим!
Тачвуд-старший (указывая на саван). Свадебные простыни вы принесли с собой, с ними можете взойти на ложе,
на все ваша воля.
Тачвуд-младший. Не удержать восторг!
Тачвуд-старший. Ночь впереди, брат.
Молл. Совсем я от блаженства онемела.
Тачвуд-старший. Все женщины немеют от блаженства,
Сестра, но ты еще заговоришь — тебе
Командовать прислугой в доме.
Все. Невиданно волшебный, светлый час!
Тачвуд-старший. Подробно притчу рассказать, друзья,
О Сьюзен, о ее к нам доброте
Боюсь, не хватит часа, лишь скажу,
Успех наш — ловкости ее победа.
Все. Ее мы любим!

Входят Йеллоухаммер и его жена Мадлен.

Входят Тим, Дама из Уэльса и Тьютор.

Сэр Оливер.
Вызов принят, сэр!
Йеллоухаммер (всем). Любуйтесь, кто досель картину брака
Несчастного не видел — вот она.
Дама из Уэльса. Нет, добрый Тим...
Тим.
Из Кембриджа вернуться,
Чтоб мужем шлюхи стать! При тьюторе!
О времена, о нравы!
Тьютор.
Тим, крепись!
Тим. Купил я сдуру в Кембридже кобылу,
Ох, старую и сдам в аренду, тьютор.

[183]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Оллвит.
Кто пришел, смотрите!
Тачвуд-старший. Да, буря, но уже укрылись мы.
Йеллоухаммер. Нежданно и негаданно, не так ли?
Восторженно любуюсь я союзом
И ваших судеб, и сердец влюбленных!
Тачвуд-старший. Вот день чудес!
Йеллоухаммер.
А рыцарь-то — мерзавец!
Разверзлась бездна — истинная шлюха
Его племянница. Мой бедный Тим
Попал в беду — до завтрака женился,
Оголодал!
Все.
Как, шлюха?
Йеллоухаммер.
Да, представьте!
Оллвит (жене). Как вовремя освободились мы.
Жена Оллвита (мужу). Все верно сделали, уж был не тот он.
(Йеллоухаммеру.) Что с ним теперь, сэр?
Йеллоухаммер.
С нашим паладином?
Он в яме долговой. (Леди Кикс.) Как только, леди,
У вас расцвел цветок, погиб Уолтер —
Уж очень его кредиторы жадны.
Сэр Оливер (Тачвуду-старшему). Как эта новость вам,
любезный Тачвуд?
Так сблизило зачатие нас с вами!
Решил, не стоит вам с женою вашей
Жить порознь, на потеху миру злому.
Для вас есть кошелек мой, кров и стол.
Вы смело развивайте ваше дело —
Рожайте, прокормлю всех!
Тачвуд-старший.
Точно, сэр?
Сэр Оливер. Проверим тремя родами сомненья?
Тачвуд-старший. Уверены вы, сэр? Бойца нашли
Вы опытного.

[184]
ИЛ 7/2024

Побольше пенсов за нее платите,
Семь милей резво пробежит она.
Где горы, горы обещали мне —
Не видно и одной из них в тумане!
А что с моим скотом произошло?
Надеялся, уже с ним повидаюсь.
(Даме из Уэльса.) Я отомщу!
Мадлен.
Терпи, мой добрый мальчик.
Тим. Бездушны боги, будем ад молить!
Мадлен. Логично ты женился, Тим, сынок.
Ты как-то говорил, мол, честность шлюхи
Возьмешься доказать — ну вот, за дело,
Вознаградит тебя она.
Тим.
Спасибо!
Могу я доказать насчет чужой,
Но не своей супруги.
Мадлен.
Что поделать,
Ты должен справиться, и ты сумеешь!
Тим. Твой вызов принимаю, доказать
Мы с тьютором готовы даже это.
1
Uxor non est meretrix, ergo falleris .
Дама из Уэльса. Чего не сможет логика, то брак
Докажет — честная теперь я дама.
Мадлен. Какой, однако, “мери трикс”! Ее трюк поглавнее
твоей логики будет.
Тим. Я суммирую, что женщина может быть честна по-английски и быть шлюхой на латыни. Вот и все про логику
и женитьбу. Буду любить ее за ум, без обещанных рогатых, а что до гор, то я лучше вскарабкаюсь на...
Йеллоухаммер (перебивая сына, всем). Счастливые две пары у Фортуны
Бывают редко на одной ладони.
Пир будет общий — поместятся все!
В правлении обед давно заказан,
И кто нам добрый друг, там быть обязан.

Литературное наследие

Уходят.

1. Жена — это не шлюха, поэтому ты заблуждаешься (лат.).

Комментарии

Акт I
Сцена 1
Клавесин — в оригинале “вирджинел” — струнно-клавишный инструмент, название которого отсылает к слову “девственный”, поэтому уже первый вопрос о том, переиграла ли Молл заново все старые этюды, вероятно,
вызывал в зале смех.

[185]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Пьеса написана в популярном жанре городской комедии и поставлена Слугами принцессы Элизабет при участии детской труппы хористов Королевской капеллы.
Издание “Невинной девушки...” в 1630 г. осуществил книготорговец
Фрэнсис Констебл, известный интересом к драматическим текстам. Исследователи полагают, что перед нами — доработанный именно для печатника
текст, с более подробными ремарками и специально составленным списком
действующих лиц и разделением на акты (но не на сцены). Обе компании —
участницы коллаборации к тому времени уже не существовали.
Премьера “Невинной девушки” состоялась в “Лебеде”, вероятно, в
1613 г. (этот театр был построен в 1595 г.). Он находился на южном берегу Темзы и для своего времени был одним из самых больших театров.
Чипсайд — главная торговая улица лондонского Сити, идет примерно
от собора Св. Павла до здания Биржи. Центральная часть Чипсайда, между
Брэд-стрит и Фрайди-стрит, называлась “Ювелирным рядом” (Goldsmiths’
Row). Вероятно, именно там Мидлтон и поселяет семью ювелира.
Йеллоухаммер — см. статью Д. А. Иванова, с. 217.
Мадлен — английский вариант имени Магдалина. Возможно, Мидлтон
именем кающейся грешницы намекает на сомнительное прошлое жены
ювелира.
Молл — уменьшительное от “Мэри”.
Кикс — возможно, вариант слова “kex” — сухой стебель растения.
Оллвит — анаграмма слова “wittol” — рогоносец, согласный с изменой жены или подталкивающий ее к неверности. См. статью Д. А. Иванова,
с. 217.
Дахумма — искаж. валл. “дьех има” (dewch yma) — иди сюда. Дэйви — уменьшительное от “Дэвид”. Имя это было и остается популярным в
Уэльсе, святой покровитель которого — Давид Уэльский.
Агенты — в ориг. “promoters”, лица, купившие патент на право сбора
информации или инспекции должников и других нарушителей закона. Информацию они передавали приставам, а в оплату своего труда получали
часть присужденного судом штрафа.
Лодочники — до середины XIX в. Темза — важнейшая часть городской
инфраструктуры Лондона. Лодочники на небольших лодках (обычно от 1
до 8 пассажирских мест) перевозили горожан как вдоль реки (на запад, к
королевскому дворцу и Вестминстерскому аббатству, или на восток, к Тауэру и докам), так и поперек (к Саутворку и театрам на южном берегу).

[186]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

...бледно-зеленую немочь! — Так называемая green sickness, устаревшее название железодефицитной анемии, характерной, по медицинским
представлениям раннего Нового времени, для девушек.
Шоколадный мой... — Учителями танцев часто были южноевропейцы,
особенно итальянцы (в оригинале “pretty brown gentleman”).
...две тысячи... — На нынешние деньги около 275 000 фунтов, для того времени — богатое приданое.
...людская речь? — Противопоставление Вестминстера, где находились королевские суды, и Сити.
...кроны... два пенса... — Монета в два пенса дешевле в пятнадцать
раз монеты в одну крону, к тому же отличается и по размеру.
На Холборнском мосту... — Мост через реку Флит (ныне заключена в
подземную трубу) на западе лондонского Сити. Через него въезжали в город с запада, в том числе из Уэльса.
...кембриджских богатеев. — Так называемые gentlemen commoners — студенты из богатых семей, которые сами платили за свое обучение
и находились на привилегированном положении.
...из конторы Хобсона... — Томас (по некоторым вариантам Тобайес)
Хобсон — владелец конюшни и фирмы доставки в Кембридже, разбогател
на доставке почты и пассажирских перевозках из Лондона в Кембридж и
обратно. Ироническую эпитафию на его смерть в 1631 г. написал Джон
Милтон.
...на Гусиной ярмарке... — Гусиная ярмарка проводилась на Троицу в
северном пригороде Лондона Стратфорд-эт-Боу (ныне просто Боу). “Гусынями” называли также проституток.
...к моему кузену. — Кузен (в широком смысле “родственник”) работает в юридической конторе на западе Сити, недалеко от Судебных Иннов —
лондонских юридических школ. В юридическом английском много французских слов и выражений, отсюда и реплика ювелира.
...Считает он пригодной для папистов. — Гротескное преувеличение: священники, несомненно, знали латынь хотя бы по университетскому
курсу. Очевидно, карикатура на пуританина, который отрицает все “католическое”.
...в сердце Лондона... — Чипсайд пролегает примерно посередине Сити и является финансовым центром города.
Duw cato chwi. — Мидлтон, скорее всего, не зная валлийского языка,
заставляет героиню произносить на ее родном языке только довольно простые фразы, возможно, взятые из разговорника.
Брекнокшир — историческое графство в горной части Уэльса (ныне
часть округа Поуис). Вероятно, выбрано по созвучию с английским выражением “сломать шею”.
Марка — историческая денежная единица в две трети фунта, то есть
ювелир предлагает за цепь на треть меньше, чем просит клиент.
...Смерть моя! — Эпизоды с оценкой цепи и уходом Молл не очень ясны, возможно, текст сокращен или частично утрачен.
...чертова нахалка! — В оригинале родители Молл часто называют ее
“baggage” (в этом слове сочетаются значения строптивого упрямства и

Сцена 2
...властелин! — В оригинале “founder” — основатель (благотворительного учреждения). Первые строки монолога отсылают к благодарственным псалмам, что подчеркивает безграничный цинизм Оллвита.
...на попов не трачу... — Имеется в виду уплата церковной десятины.
...летом загляни... — То есть в то время, когда угольный подвал обычно бывает пустым: прошлогодний уголь уже сожжен, а новый еще не куплен.
...дров... кентских... — Графство Кент поставляло в Лондон хорошо
просушенную древесину высокого качества, ей топили печь для готовки.
...в лавке грешемских купцов. — Имеется в виду лондонская Биржа,
открытая сэром Томасом Грешемом в 1566 г., — не как учреждение фондового рынка, а как торговая площадка.
...у гимнастки. — Игра значений слова “tumbler”: 1) акробат; 2) бокал
без ножки с круглым дном, который нельзя поставить на стол не пустым
(намек на беременность жены Оллвита).
...поймешь характер человека... — В оригинале “humour” — гумор,
медицинско-психологическое понятие, согласно которому преизобилие в
организме одного из четырех типов жидкостей определяет темперамент.
“Комедии гуморов” в Англии положил начало Бен Джонсон, этот жанр близок к городской комедии.
...Шейлоку? — В оригинале упоминается “ростовщик с перешедшими к
нему за неуплату титулами”, гротескное преувеличение, основанное на
страхе Хорхаунда перед тем, что в его отсутствие Оллвит может продавать
жену и любому другому аристократу.
...в подмастерья... — Отдавать детей в учение к лондонским ремесленникам значило обеспечить их будущее, так как, минуя этот этап, было

[187]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

развратности). Ирония в том, что ее активность они принимают за пассивное поведение и неготовность к замужеству.
Уайтхолл — королевский дворец в Вестминстере (снова противопоставление “двора” и “города”).
...их девятнадцать. — Одновременно и забавное представление об
Уэльсе как “горной стране” по сравнению с равнинной Англией, и гротескно преувеличенная бессмысленность такого наследства: горный ландшафт
вряд ли символизирует богатство.
С собор Святого Павла высотой. — До пожара, уничтожившего шпиль
в 1561 г., старый готический собор Св. Павла в Лондоне был высотой около 150 м и входил в пятерку самых высоких церквей в Европе.
...“cэр Йеллоухаммер”... полтитула... — “Сэром” выпускников университета (например, священников) называли только из уважения, к рыцарскому титулу это отношения не имело.
...половину унции... — Около 14 граммов.
Нет дам у нас... — Йеллоухаммер протестует против слова
“gentlewoman” (хотя сам мечтает, что в замужестве за Хорхаундом дочь
станет именно “дамой”). Статус братьев Тачвудов в лондонском обществе
не очень ясен: если они и дворяне, то явно не аристократы.

[188]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

очень трудно стать членом торговой или ремесленной компании. Обучение
длилось не меньше семи лет и в XVII в. обычно начиналось не раньше, чем
по достижении четырнадцати.
...мужская фигура... — Man in the moon, фигура (иногда с фонарем и
собакой), которую часто усматривали в темных пятнах на видимой поверхности Луны. Упоминается, в частности, в “Сне в летнюю ночь” Шекспира.

Акт II
Сцена 1
...Нам вместо золота детей дает. — Сцена основана на гротескном переиначивании традиционных пословиц о семье, которая дороже золота: “золото” оказывается дороже детей, так как последние слишком легко приумножаются. Хотя действие, казалось бы, распадается на ряд отдельных
“номеров”, сцена держится на тройном сопоставлении: дети (секс) — еда —
деньги. Тачвуд-старший бесконечно фертилен, но беден; Киксы — наоборот;
Молодая особа детьми добывает себе на пропитание; о детях одновременно
пытаются заботиться и прикрываются ими, и все это на фоне поста.
...на распутной дуре... — В оригинале “sensual fool”. Согласно мнению, восходящему к Аристотелю, женщина по природе недостаточно способна к рациональности и не может сдерживать чувственные порывы.
Нескоро наши карты мы отыщем... — Секс сравнивается с игроманией, в оригинале сильнее: “отказываюсь от колоды, бросаю карты”.
Кровь веселю я и, как все, грешу... — В оригинале собственное веселье
сравнивается с высасыванием крови других (suck out others’). На “теле общества” (традиционный образ политической философии еще с античных
времен) паразитируют кровососущие насекомые, одним из которых и является распутник.
...в последнюю поездку... — Летом монарх обычно удалялся из города,
отправляясь в поездку (progress) по провинциальным графствам.
...злодей... — В оригинале слово “snap-hance” может означать и “бандит”, и “кремневый замок”, то есть ту часть мушкета, которая при выстреле
высекает искру. Само имя “Тачвуд” при этом означает “трут”, то есть легковоспламеняющийся материал.
...сертификат благонравия от церковного старосты. — Прежде чем
слуге переехать в другой населенный пункт или просто перейти к другому
работодателю, требовалось предъявить подписанный местным констеблем,
священником или церковным старостой “сертификат” о том, что такой переход не самоволен.
Души не чают / В таких овечках! — Параллель между сексом, браком
и едой продолжается: дурни — “маринованные” (“pickled”, возможно, в
значении “сифилитики”) и сами очень любят “баранинку” (“mutton”).
Я младший брат, семьею обделенный. — Большая часть недвижимости
обычно переходила к старшему брату, чтобы не дробить землевладение.
Куда же ей девать ошметок этот... — Внебрачный ребенок неуместен, как мясо в пост. Суровость языка Мидлтона здесь сродни идее из памфлета Дж. Свифта “Скромное предложение”: продавать младенцев из нищих семей для употребления в пищу.

Сцена 2
...созывать гостей... — В оригинале используется слово “gossip” в
своем первоначальном значении — “крестный родитель”, “кум(а)”.
...Уборщиц вызвать... — Charwomen, поденных работниц, которых нанимали в состоятельные дома.
...тоже вытрите рот. — Поговорка со смыслом “вы говорите какуюто чушь”.

[189]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

...в дни суровые поста... — Отношение к Великому посту в протестантской среде было неоднозначным. Более радикальные общины (так называемые пуритане) делали акцент на постоянной умеренности в еде и критиковали “папистскую привычку” то поститься, то неумеренно объедаться.
Англикане же видели в практике поста, скорее, пример необходимой государственной дисциплины. Елизаветинские церковные установления прямо
говорили о необходимости не расходовать слишком много мяса и “дать работу рыбакам”.
Они ввели всего-то за полгода! — Наиболее суровые запреты продавать мясо и забивать скот в Великий пост вводились королевскими указами и директивами Тайного совета, а не постановлениями лондонских властей. Так, в 1613 г. (уже после постановки комедии) одна такая директива
предполагала проверку ввозимых в город грузов, досмотр трактирных слуг
и штрафы до 100 фунтов за подачу мясных блюд в трактирах.
...на чердаке барашка ей... — Параллель к совету Молодой особе подкинуть ребенка в богатый дом. Тайное дитя неуловимым образом, почти
как в “Алисе в Стране чудес”, превращается в ягненка, которого из страха
перед “агентами” приходится прятать (хотя обыскивать частные дома у них
полномочий не было).
...разрешение на брак. — Лицензию на брак без предварительного
троекратного оглашения — публичного объявления о намерении в него
вступить — можно было получить у епископа (так, например, было сделано для Шекспира, чья невеста была уже беременна, или для Джона Донна,
вступившего в брак без согласия родителей невесты).
...(давая ему деньги)... — Выше Тачстоун говорил Молодой особе, что
отдал ей все, что у него было с собой.
Тринадцать шиллингов... — Эта сумма и плюс четыре пенса составляли одну марку (см. выше, здесь также игра слов: “mark” — цель, мишень).
Расходы на приюты сокращу... — В оригинале упоминаются два лондонских учреждения: Bridewell — женский коррекционный дом и
Spittlehouse — бесплатная больница для бедных.
Не одни дела... — Игра слов: “deeds” означает и “поступки”, и “документы на право собственности”.
На прошлого Варфоломея... — День св. Варфоломея (24 августа) в
Лондоне известен знаменитой городской ярмаркой. От этого дня до Великого поста следующего года — менее девяти месяцев.
...жидкости одной... — Комический эффект создается двусмысленностью: под “жидкостью” можно понимать как средство для повышения потенции, так и человеческое семя.

[190]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

Для вашего родного ребенка, сэр? — Комментаторы отмечают, что пуритане часто становились крестными родителями собственных детей, так
что, учитывая подбор гостей на крестины, хитрость сэра Уолтера могла бы
обернуться против него.
...мы и там с банкрота получили! — В оригинале гротескная отсылка
к практике предъявлять нарушителям постановлений о посте (и других городских правил) ордера, выданные в графстве Мидлсекс, окружавшем Сити со всех сторон, кроме южной. Доказать, что правонарушение было совершено именно в Сити, не всегда было возможно.
...курдюк и харч другой... — Конфискованное агентами мясо должно
было уничтожаться, но за соблюдением этого пункта обычно никто не следил. В оригинале “ублюдки” и “шлюхи” уплетают поджелудочную железу и
тестикулы ягнят — субпродукты, считавшиеся наиболее полезными.
...ведьминское брызнет молоко. — Распространенное в начале XVII в.
поверье (возможно, шуточное): двойной подбородок у своден и ведьм свисает, как вымя, а выступающий на нем пот сравнивается с молоком.
...о теленке в соусе мечтаю. — Соус из перемолотых трав, прежде всего щавеля, с уксусом и приправами, считался полезным дополнением к мясу и средством предотвращения подагры.
...гусак... — Green-goose, гусенок, здесь в значении “лох”. См. комментарий к Гусиной ярмарке в Боу (акт I, сцена 1).
Наполнен, чтоб она живила кровь... — Медицинская теория раннего
Нового времени утверждала, что из кашицы, в которую пища перерабатывается в желудке (так называемый хилус) постепенно вырабатываются все
гуморы организма, прежде всего кровь. Потому хорошо питающийся человек полнокровен и страстен (а избыток крови при необходимости лечится
кровопусканиями).
Тайком себе торгует наверху? — Мясники, торгуя мясом в пост, вдобавок к уплате большого штрафа рисковали потерять лицензию. Часто для
нелегального забоя скота мясники снимали сараи, подвалы, особенно
вдоль берега реки, куда удобно было тайно сбрасывать отходы.
Родила жена моя... — Больные (в том числе дети), беременные и роженицы могли получить у приходского священника специальное разрешение не соблюдать пост и покупать мясо у тех мясников, кто на этот случай
имел особую лицензию. Однако в 1610-х гг., когда правила ужесточились,
ни один мясник в Лондоне формального разрешения на продажу мяса в
пост не имел. Это делало членов семей тех, кому мясо было разрешено, заложниками черного рынка.
Селедкой будем питаться и молочным супом. — Для небогатых англичан свежая рыба была часто слишком дорогой, оставалась доступной только соленая сельдь. Молочный суп — еще одно дешевое блюдо, овсяная похлебка на разбавленном молоке, иногда с добавлением вареных овощей.
...с Тёрнбулла... — Улица в лондонском предместье Кларкенуэлл, в
XVI-XVII вв. полная публичных домов и питейных заведений.
Шея барашка... — Считалась одной из самых нежных частей туши, особенно полезной для женщин и больных.

Сцена 3
...шнуровку дублета... — Дублет — короткая обтягивающая куртка,
обычно шерстяная. Специальными завязками соединялась со штанами.
От вашего кондитера... — В оригинале упоминаются “comfits” — засахаренные фрукты.
Входят две Пуританки. — Ремарка сразу давала читателю XVII в. понять, как должны выглядеть эти гостьи: простое глухое платье темных тонов, белый чепец на голове. Пуритане — обидное для своего времени прозвище членов радикальных религиозных общин. Среди торговцев и
ремесленников Сити пуритан было достаточно много; их враждебное отношение к театру часто делало их объектом сатиры и насмешек драматургов.
...миссис Андермен... — Комментаторы указывают на очевидное значение фамилии — “под мужчиной”. Однако вполне возможна и ирония совсем иного свойства: всегда ли подчиненным является положение женщины в семье?
...в чистоте она растет... — Гостья имеет в виду, что семья сможет
дать девочке необходимое образование (грамота, ведение домохозяйства,
знание Библии), которое пуритане ставили очень высоко.
...мой партнер! — Так как оба — крестные отцы дочери Оллвита.

[191]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Беггерлэнд — говорящая фамилия (“страна нищих”). Вероятно, именно в эту страну купец отправлял богатых наследников, завышая цены.
Принес монеты... — В оригинале указана сумма в десять гроутов (40
1/4
пенсов или 3 шиллинга) каждому из агентов.
Пепельная среда — первый день Великого поста в католической и англиканской традиции.
Обедней клянусь... — Форма божбы, сохранившаяся в английском еще
с эпохи католицизма как основной религии. Закон запрещал (особенно в
комическом контексте) упоминать на сцене имя Божие, но устаревшую
божбу главный цензор — распорядитель королевских увеселений — мог
и пропустить.
...заставила нас поклясться... — Гротескный сюжетный ход: полученное обманом обещание не обязывает агентов его соблюдать.
...на каши... — В оригинале “sugar-sops” — размоченные и подслащенные кусочки хлеба; еда, которую давали маленьким детям в бедных
семьях.
А жир! — Речь о самых дешевых свечах, сделанных из животного жира. Все доходы агентов теперь уйдут на прокорм младенца.
...шахматный трактир... — The Checker(s) — очевидно, паб, где на
разграфленных досках можно было вести деловые расчеты. В оригинале
указано, где он находится: в районе Квинхайт, на юг от собора Cв. Павла.
В приют... — В Квинхайте можно было нанять лодочника до Брентфорда (выше по течению, на противоположном берегу Темзы). Детского
приюта там не было, но в окрестные деревни часто сдавали на воспитание
(за плату) городских сирот.

...благо ваше — в этой чаше. — Хорхаунд одновременно пьет за здоровье Молл и Тачвуда-младшего, невольно предсказывая тем самым их будущий союз.

[192]
ИЛ 7/2024

Сцена 4
Вы ставите себя выше жены кондитера? — Частый предмет насмешек в городских комедиях и других произведениях о лондонской жизни —
споры горожанок о том, чей муж в иерархии стоит выше. Среди лондонских
торговых и ремесленных компаний наибольшим почетом пользовались те,
кто раньше получил королевскую хартию. Кондитеры относились к компании пекарей (№ 19 по порядку дарования хартий, в 1486 г.), а аптекари ко
времени написания пьесы еще не имели собственной хартии (№ 58, в 1617
г.), так как еще не отделились от компании бакалейщиков (grocers), которая стояла в иерархии на втором месте (c 1345 г.).

Литературное наследие

Акт III
Сцена 1
Я не медлю! — Травестия обряда венчания сопровождается здесь короткими стихами (doggerel), напоминающими балладу или другие низкие
поэтические жанры, причем не с сатирическими целями: нечто напоминающее реальный обряд на сцене вызвало бы немедленное обвинение
драматурга в кощунстве.
Ведь идут к нему от сердца... — Такое представление о среднем пальце действительно зафиксировано в ряде медицинских трактатов.
...эту тварь запрем так крепко... — См. комментарий к слову “нахалка” (акт I, сцена 1). Уже само сравнение лишенной субъектности героини с
золотом словно провоцирует крах надежд Йеллоухаммеров, выступающих
как классические комические скупцы.
Сцена 2
На сцену выдвинута кровать... — Сцена в “Лебеде” и других публичных театрах была устроена так, что зрители в открытом дворе обступали ее
с трех сторон, а с четвертой она примыкала к стене внутренних помещений
театра с двумя дверями. Кровать выдвигали через одну из этих дверей в
так называемую зону внутреннего пространства, которая отделялась от
“внешнего пространства” двумя колоннами, поддерживавшими навес над
сценой. Процессия с ребенком, очевидно, поднималась на сцену “извне”,
со стороны открытого двора.
...на ней жена Оллвита. — Традиционное торжество после крестин.
Роженица в крестинах в церкви участие не принимала и по медицинским
соображениям, и из-за того, что ей необходимо было вначале пройти обряд очищения на сороковой день после родов.
...По чистым заповедям Амстердама. — То есть согласно кальвинистскому богословию. Хотя формально крещение у англикан и кальвинистов
отличалось мало, последние не признавали свободу действия благодати в
крещаемом: предопределение о человеке не может быть изменено.

[193]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

...Живое сердце, верное! — В оригинале “mettled” — слово, которое
одновременно могло значить и “энергичный”, и “подвыпивший” (как сама
пуританка к концу сцены).
Терпеть / Способное... — В оригинале “tribulation” (бедствие,
скорбь): отсылка к ряду фрагментов Нового Завета, например: “утешайтесь
надеждою; в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны” (Рим. 12:12).
Мидлтон высмеивает пуританскую манеру как можно чаще цитировать Писание.
...поднять потомство! — В оригинале “семя” (seed), характерное
библейское слово для обозначения потомков. Реплика Первой пуританки
по тону задает резкий контраст обыденному ответу Второй гостьи о трудных родах.
Вот сила духа! — Ср. “в усердии не ослабевайте; духом пламенейте;
Господу служите” (Рим. 12:11).
...с двумя ложками... — Серебряная (или позолоченная) ложка с выгравированными инициалами — традиционный подарок на крещение младенца. На ручке ложки обычно изображали фигуры святых (в чем пуритане видели рудимент “папизма”).
...Иуда... волосы ее не порыжели. — Совмещение двух стереотипов: с
рыжими волосами в Средние века изображали предателя Иуду и распутниц.
...души / Разъесть способен. — Ср. библейское значение слова
“consume”: “Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы
не были истреблены друг другом” (Гал. 5:15).
...платочки их с кистями... — Носовые платки, как женские, так и
мужские, для красоты украшались бахромой и кисточками по краям.
...в своих бальзамах... — В оригинале “в своей моче”: уринотерапия
кожи была широко распространена в XVII в.
...жрешь в три горла... — Неумеренная любовь к сладкому часто выступает в мизогинных произведениях XVI-XVII вв. как метафора женской
похоти.
...длинные сливы... — Сливы в сахаре, одно из популярных лакомств
эпохи. У “длинных слив” более тонкий вкус, в отличие от мелких и круглых
“короткохвостиков” (wriggle tail) — видимо, плодов типа терна.
...брюхо жены вконец согнуло его хребет. — Двусмысленная шутка: 1)
похоть жены истощила его потенцию; 2) необходимость кормить большую
семью его обессилила.
...своею мощью... — В продолжение предыдущей шутки, мощью как в
сексуальном, так и в финансовом смысле.
...сберег от жадных лавочников. — В оригинале они названы метонимически, по названию улицы Баклерсбери, примыкающей к Чипсайду с
юго-запада, где было много дорогих розничных магазинов.
По кругу чаши, чтоб не сохли глотки. — Заздравные чаши в дружеской компании считались традиционным элементом мужского общения.
Передача этого элемента женщинам воспринималась, очевидно, как насмешка или пародия.

[194]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

Последней быть тебе, не первой! — Переосмысление евангельской
цитаты: “Многие же будут первые последними, и последние первыми” (Мф.
19:30), в ориг. “last and lowest”.
Лей, няня, не жалей. — Здесь комический эффект создается от столкновения традиционного пуританского (“антихрист”) и застольного лексикона (“не жалей”, “прогнать тоску”).
Вот выпью и скажу. — Женская компания показана как сборище невоздержанных, не умеющих хранить секреты приятельниц, и в этот ряд, вероятно, ставится даже чисто медицинская проблема — недержание мочи у
дочери одной из кумушек.
То Кембриджа закон! — Университетские советы постоянно пытались
бороться с проституцией в университетских городах, но с весьма небольшим успехом, ограничиваясь лишь запретом городских властей на публичные дома (которые, разумеется, существовали полулегально).
...здесь твой тьютор? — В Кембридже и Оксфорде — старший студент или молодой преподаватель, консультирующий начинающих.
...логике тебе бы поучиться. — Логика — часть тривиума, начального курса в позднесредневековых и ренессансных университетах.
...у школы близ Святого Павла церкви? — Известная лондонская школа при соборе Св. Павла, существовала со Средневековья, но в 1512 г. ее
заново основал один из первых английских гуманистов, настоятель собора
Джон Колет.
...знает Дунса Скота... — То есть средневекового богослова Иоанна
Дунса Скота, автора трудов по логике и философии. Зрители, конечно, в
первую очередь слышали созвучие со словом “dunce” — дурак.
Тимотеус — латинизированное произношение греческого оригинала
имени Timothy — Τιμόθεος.
...кембриджский источник благочиния... — Ср. “Разум для имеющих
его — источник жизни, а ученость глупых — глупость” (Притч.16:22).
Таково испытание верующих... — Ср. “Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй” (Еккл. 7:14).
...принимать наши падения. — Иронически буквалистская трактовка
доктрины о неизбежности греха и необходимости покаяния, ср. “Посему,
кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть” (1Кор. 10:12).
...вдоль канала. — Имеется в виду так называемый малый водовод,
оканчивавшийся на восточном конце Чипсайда. Из-за того, что вода из водоразборного крана шла очень тонкой струей, лондонцы называли его “писающий водовод”.
Платили не они за труд ручной. — Еще один выпад против лицемерия
пуританок: низкие табуретки, которые они просили принести, чтобы не сидеть слишком высоко и не возгордиться, на самом деле покрыты тканью с
дорогой вышивкой.
Пол изуродовали тоже... — В оригинале Оллвит заранее принял меры:
покрыл пол камышом, как это делалось в трактирах.

Акт IV
Сцена 1
...существом разумным... — Точнее, “разумное животное” (animal
rationale), классическое аристотелевское определение человека.
...стилист — это мужчина... — Насмешки над недостаточной мужественностью портных часто встречаются в литературе XVI-XVII вв., в основном из-за обвинений их в запойном пьянстве и физической слабости.
Ass in praesenti! — Искаженная цитата из учебника латинской грамматики Уильяма Лили, принятого во всех грамматических школах Англии.
Ars! — В латинском слове “искусство” Мадлен слышится английское
“arse” — задница.
Скотины аж две тысячи голов... — Гротескно бессмысленное приданое для городского юноши Тима. В оригинале — слово “runts”, применяв-

[195]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Сцена 3
Златые яблоки тряси в подол ей. — Отсылка к мифу о яблоках Гесперид, или, возможно, ироническое переиначивание мифа о Данае и золотом
дожде, которым обернулся Зевс.
...полезный корень... артишоки... — Все эти продукты были известны
как афродизиаки. Под “корнем” имеется в виду синеголовник приморский
(eringoes).
Ведешь дела, спасай и кошелек! — Перефразированная пословица
“Лучше друг в суде, чем монетка в кошельке”, эквивалент русской “Не имей
сто рублей...”.
...Подарит петлю, как жену дает. — Слегка измененная пословица
“Брак и виселица на судьбе написаны”.
Твоих деток? — Ироническим повтором леди Кикс намекает на бесплодие сэра Оливера.
Совсем как твой! — Еще один аналогичный намек.
...чертов мореход! — Очевидно, бесплодие сэра Оливера — следствие
застарелых венерических заболеваний, приобретенных за границей.
Где нектар? — То есть напиток фертильности, на который возлагает
все надежды сэр Оливер.
...молока миндального бутылка... — Миндальное молоко (то есть
взвесь мелко растолченного миндаля в воде) — недешевый продукт, за
три пенса Тачвуд мог купить только маленький флакончик (в ориг. vial).
Дополнительный комизм в том, что по цвету и консистенции оно напоминает сперму.
Я шлюшку прихвачу и с ней - в Уэр. — Уэр — город в графстве Хертфордшир, примерно в 35 километрах от лондонского Сити, был известен
своей знаменитой огромной елизаветинской кроватью в одной из гостиниц. В 1613 г. от Уэра до Лондона был построен канал с пригодной для питья водой, так называемый Нью-Ривер, и обновлена дорога.
...вверх-вниз, и не стоять! — Движение как условие того, что лекарство подействует, нередко встречалось в сборниках рецептов.
...прыжок, сэр? — Caper, танцевальное “коленце”.

[196]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

шееся только к небольшим по размеру валлийским коровам, а Тиму оно известно скорее в значении “дурак, урод”.
...поискал в латинском словаре... — Так как толковых словарей английского языка еще не существовало, Тим искал латинский эквивалент
слова “runt” в двуязычном словаре, чтобы потом перевести его обратно на
английский.
Ромфорд — городок в графстве Эссекс в 20 километрах от Сити, место
проведения свиной ярмарки.
Геркулесом клянусь... — Традиционная форма латинской божбы.
...rontibus... — Тим пытается латинизировать слово “runts” и склонять
его во множественном числе по аналогии с “fons” (источник) —
“fontibus”.
...homunculus ego sum... — Вероятно, комизм усиливало то, что Тима
играл подросток из юношеской труппы, называя себя со сцены “человечком”.
Er duw cog fo gennyf? — Все фразы на валлийском языке у Мидлтона
записаны фонетически, а не по правилам валлийского правописания. Возможно, здесь неверная реконструкция и, судя по следующей фразе, Дама
говорит что-то вроде “Проводите меня на обед”.
...сыром и сливками. — То есть молочными продуктами, считавшимися
основной пищей валлийцев.
“Слаще валлийской овечки...” — Как и в сцене с агентами, “mutton”
(баранина) можно понять в сленговом значении — “проститутка”.
И наши песни! — В оригинале British означает именно “валлийские”,
так как жители Уэльса — наследники кельтов древней Британии.
Музыка и песня. — Неясно, сохранилась ли именно оригинальная песня или при напечатании комедии была заменена на другую, не очень связанную с сюжетом.
Абингдон — небольшой город на Темзе, до недавнего времени — столица графства Беркшир, некогда центр торговли шерстью. Почему он связан с Йеллоухаммером, неясно.
Зубрят они Катона. — То есть “Двустишия Катона”, сборник назидательных стихов III-IV вв., приписываемых поэту Дионисию Катону. В Средние века — стандартный школьный текст для изучения латыни. В целом
фраза означает, что детям 8—11 лет.
Итон — престижная школа в Англии, обучение в которой традиционно начиналось после 11 лет. “Поэт”, конечно, сочинял стихи на латыни:
английскому в Итоне не обучали.
Член гильдии... — Warden, то есть член правления какой-либо из лондонских компаний. Компании управлялись коллективно, советом наиболее
состоятельных людей этой профессии.
Потом лечить... — В оригинале игра слов: “sweat” означает “пускай
попотеет” в переносном смысле (когда мы выложим карты на стол и покажем, что знаем про его любовницу), но и в прямом: сифилис лечили, в числе
прочего, нагреванием тела в горячей бочке, чтобы больной обильно потел.
Бежим на берег! — Быстрее всего сбежать из Лондона было по Темзе.
Город еще окружала старая крепостная стена с воротами, где беглецов

могла задержать стража. На юг от Лондона вела лишь одна дорога — по
Лондонскому мосту, который, в свою очередь, охранялся.

Сцена 3
...подручные шерифа... — Так называемые сержанты, должностные
лица, ответственные за доставку нарушителей порядка в суд.
Блэкфрайерс — в Средние века доминиканский монастырь на западе
лондонского Сити; после Реформации распродан под жилье, а обеденный
зал был куплен под театр. В начале XVII в. там играли детские труппы, с
1607 г. — труппа Слуг короля, членом которой был Шекспир.
...Спасен был из театра! — Поскольку у театра как институции было
много противников, о происходящем в нем ходило много “черных” легенд.
Одна из самых известных — что во время постановки “Доктора Фауста”
Кристофера Марло на сцене появился настоящий дьявол.
...в танец как пустились... - В театральных постановках нередко присутствовали вставные танцевальные номера. В танце с саблями танцоры
образовывали круг, то сжимая, то размыкая его, то поднимая сабли вверх,
то направляя их в центр, где находился солист.
Я — первый, сэр! — Во избежание споров лодочники образовывали
очередь у причала, как современные таксисты. Если у клиента не было постоянного перевозчика, полагалось соглашаться на первого в очереди.
Барн-Элмс — уединенный парк на южном берегу Темзы выше по течению от Лондона, традиционное место свиданий.
...у причала Павла. — Небольшой причал в нескольких кварталах на
юг от одноименного собора.
Сцена 4
...крепкий, как тупой сержант. — В оригинале упоминается и прочный материал (бычья кожа), из которого делались сержантские куртки.
...говорит сам Вергилий. — На самом деле это перифраз цитаты из
“Искусства любви” Овидия, поэта слишком непристойного для “серьезного” Тима: “Если не будет тебе дороги открытой и ровной, / Если перед тобой дверь заперта на засов — / Не устрашись ничего и спускайся во двор
прямо с крыши / Или в высоком окне выищи надобный лаз” (II, 243—246,
перевод М. Гаспарова).

[197]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

Сцена 2
Все серебро столовое исчезло... — Сцена напоминает горе Шейлока по
утраченному золоту и сбежавшей дочери Джессике в “Венецианском купце”, хотя у Мидлтона сокрушается не столько отец, сколько брат.
Скорее к лодкам... — Тим и тьютор бегут к Триг-стэйрз, небольшому
причалу почти точно на юг от собора Св. Павла и “Ювелирного ряда”.
К причалу... У верфи... — Примерно в пяти кварталах на запад от Тригстэйрз находилcя большой причал Пудл-варф. Йеллоухаммер занимает место у самого причала, а Мадлен ищет дочь у открытой для публичного прохода лестницы, ведущей к реке.

[198]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

...на рыбачьей посудине. — В Темзе вылавливали на продажу мелкую
рыбу вроде корюшки.
...сводням... — В оригинале “fishwives” — в прямом смысле “торговки
рыбой”. Ср. реплику Гамлета, когда принц якобы принимает Полония за
рыботорговца, имея в виду, что тот специально подсылает к нему Офелию.
...встанем на страже. — Как полноправные горожане, семья Йеллоухаммеров должна была участвовать в ночной страже или оплачивать найм
тех, кто это делал бы от их имени.
...меч Генриха Пятого. — В Вестминстерском аббатстве были похоронены многие английские монархи, в том числе выигравший несколько битв
Генрих V (1386—1422). В аббатстве хранились щит, седло и шлем, якобы
принадлежавшие ему, но не меч. Возможно, Тим имеет в виду церемониальный (не боевой!) меч длиной более двух метров, хранившийся там же
рядом с гробницей Эдуарда III (1312—1377).

Акт V
Сцена 1
Я негодяй, о чем тебе, подонку... — Жанр городской комедии не требует, чтобы каждый негодяй получил по заслугам в концовке. Она, напротив, предполагает разнообразие финалов для разных персонажей: осознание своей неправоты, публичный позор, хитроумное предотвращение
наказания, а иногда и сочетание разных элементов. Зритель в определенной степени сам находится в позиции наблюдателя-моралиста, который
понимает несовершенство мира.
Учителя из бездны своего! — Пример так называемой обратной иерархии, известной зрителю, например, по “Фаусту” Марло: грешник выступает как слуга сатаны, исполнитель его приказов.
...словно мать / Беспечная... — Утверждая, что он был развращен женой Оллвита и заодно сравнивая себя с плохо воспитанным ребенком, Хорхаунд выглядит крайне комично.
Сдохну — и все в нищете. — В оригинале Хорхаунд говорит о “семерых”, очевидно, имея в виду и других своих незаконных детей.
...эпистолу твою / Латинскую... — Сочинение стихотворных эпистол
в духе “Героид” Овидия или посланий Горация было стандартным школьным заданием.
Во-первых, рогоносцу завещаю... — Пародийное завещание — популярный жанр в поэзии позднего Средневековья и раннего Нового времени.
Завещатель оставляет, как правило, то, что адресату решительно не нужно
(см., напр., стихотворение “Завещание” (“The Will”) Джона Донна).
...душегубам... — В оригинале Оллвит выражается юридически точно:
“man-slayers”, то есть виновные в непредумышленном убийстве.
Его угодья и казнят его. — Кроме потери наследства с рождением ребенка у леди Кикс, Оллвит имеет в виду, что в предполагаемом разбирательстве судейские чиновники, видя, что обвиняемый богат, будут вымогать у него деньги.
...комнатка... / Ненужная... — В оригинале “close chamber” — уединенная комната; в таких, например, могли прятать католических священни-

Сцена 2
...Овидия достойный... - То есть в подражание “Скорбным элегиям”
Овидия, которые, впрочем, несмотря на название, посвящены оплакиванию
не умерших друзей, а собственной судьбы ссыльного поэта.
...янтарь... простых частей... — Простые части — субстанции, которые считались неразлагаемыми на другие. Как янтарь, так и жемчуг считались полезными для очищения организма от переизбытка вредных веществ, а также для лечения “сердечной страсти”.
Одну-другую песню спой... — Музыка в античной и средневековой медицине — важное средство противодействия меланхолии, однако обычно
ее не заставляли исполнять самого больного.
...хоть что-то схватим. — Любопытная параллель с афоризмом Оллвита в конце предыдущей сцены предвещает поражение Йеллоухаммеров.
Сцена 3
...в колокола звоните! — Гротескно преувеличенная реакция, но тем
не менее обычай звонить в колокола в честь частных событий в жизни прихожан был вполне распространен. Костры, напротив, обычно зажигали по
приходским или городским праздникам.
...За монополию... — Исключительное право на определенную торговую операцию (например, ввоз импортных товаров), закрепленная королевским указом и решением парламента за кем-либо.
Сцена 4
Сцена начинается с немой траурной процессии — приема, характерного скорее для трагедии (концовка “Ромео и Джульетты”, “Гамлета”, “Коро-

[199]
ИЛ 7/2024

Томас Мидлтон. Невинная девушка из Чипсайда

ков, которым было запрещено находиться в Англии. В доме Оллвита из нее,
очевидно, сделали медицинский “изолятор” или туалет.
Дитя вас разорит. - Комментаторы предлагают разные объяснения,
наиболее вероятным кажется такое: земли, на которые Хорхаунд мог бы
претендовать как наследник Киксов, сменят наследника с рождением ребенка, а земли, которые у Хорхаунда уже есть, он либо продаст, чтобы расплатиться с судейскими, либо Хорхаунд отправится в тюрьму, а управление
землями перейдет к Киксам как его родственникам.
Бордель на Стрэнде? — В оригинале Оллвиты говорят просто о “доме”.
Улица Стрэнд соединяла Сити с Вестминстером, где находились королевский дворец, королевские суды и парламент, и потому на ней действительно находилось немало дорогих домов, в которых снимали квартиры куртизанки.
Для окон... — Имеются в виду эркерные окна.
Напишем в каждой спальне... — Оллвит имеет в виду, что афоризм, которым он завершает сцену, должен иметь в виду каждый лондонский щеголь.
Монеты в кассу, все иное — вздор! — Смысл высказывания: пусть хитрый грешник играет отчаянно, но выигрывает тот, кто держит кассу.

[200]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

ля Лира”), чем для комедии (однако подобная процессия без гроба есть во
“Много шума из ничего”).
Плакальщик — здесь: главный представитель одной из семей, понесших утрату.
Суровая цензура... — То есть общественное осуждение.
Смирись, о Время! — Обращение ко времени, уничтожающем память о
покойном, — традиционный элемент элегической поэзии. Речь Тачвуда
содержит и другие элегические элементы: восхваление покойных; принижение смерти, которая взяла их тело, но не душу; победа добродетели над
грехом.
Руки и сердца едины... — Пастор продолжает церемонию с того же
места, на котором он был прерван появлением Йеллоухаммера и Хорхаунда в акте III, сцене 1.
...в яме долговой. — В оригинале уточнение “в камере для рыцарей”.
Лондонские долговые тюрьмы имели камеры нескольких уровней комфорта в зависимости от социального и экономического статуса должников, самый нижний (и самый распространенный) обычно назывался “дыра”
(hole).
...кредиторы жадны. — Хорхаунд в ожидании наследства Киксов набрал больше долгов, чем имел средств на их выплату.
О времена, о нравы! — Крылатая фраза, несколько раз встречающаяся
в речах Цицерона (особенно известна по первой речи против Катилины).
Бездушны боги, будем ад молить! — Перифраз гневной реплики вергилиевой Юноны, которой не удалось сломить Энея: “Если небесных богов
не склоню — Ахеронт я подвигну” (“Энеида”, VII, 312).
...“мери трикс”! — От англ. merry tricks — веселый розыгрыш.
В правлении... — Имеется в виду Goldsmith Hall — здание, где собирается правление компании ювелиров (№ 5 в иерархии, с 1327 г.). В перестроенном виде оно и сейчас существует на улице Фостер-лейн, в квартале
на север от западной оконечности Чипсайда.

Дмитрий Иванов
Томас Мидлтон и его комедия
“Невинная девушка
из Чипсайда”
Из писателей и драматургов
шекспировского времени Томас Мидлтон (Thomas Middleton, 1580—1627), возможно, остается самым недооцененным.
Относительно недавно ученые
стали сравнивать его с Шекспиром (“наш другой Шекспир”),
поскольку выяснилось, что и
Мидлтон сочинял популярные
пьесы всех жанров, известных
зрителям общедоступных театров Лондона того времени: комедии, исторические хроники,
трагедии и трагикомедии. Еще
Мидлтон писал пьесы-маски
для королевского двора и крупных юридических корпораций
и так называемые пэдженты —
сценарии для городских празднеств и церемоний. Он также
был известен как яркий памфлетист, чьими работами зачитывались образованные горожане, любители острой игры
ума, а с 1620 года занимал пост
хрониста Лондона. Томас
Мидлтон сочинил, пожалуй, самую скандальную пьесу в истории английского театра XVI—
XVII веков — политическую сатиру “Шахматная партия”, поставленную труппой актеров —

© Дмитрий Иванов, 2024

Слуг короля в 1624 году и почти
сразу же попавшую под запрет
(что, естественно, лишь подогрело интерес к ней). Именно
Мидлтону те же Слуги короля,
одним из которых, кстати, был
драматург и актер Уильям Шекспир, доверили обновить тексты “Макбета” и “Меры за меру”
для новых постановок, а в создании шекспировской трагедии
“Тимон Афинский” он, должно
быть, участвовал непосредственно как младший соавтор. Собрание сочинений Мидлтона,
вышедшее в 2007 году, включает в себя 14 комедий, 2 исторические хроники, 7 трагедий, 5
трагикомедий, 12 пэджентов, 3
маски, 8 памфлетов, а также
различные стихотворения и поэмы — и это не считая произведений, созданных в ранней молодости или утраченных, от которых сохранились лишь названия. Не все из перечисленного
Мидлтон написал один, ему нередко доводилось сотрудничать
с коллегами по перу, и тем не
менее очевидно, что перед нами — один из наиболее плодовитых и талантливых авторов начала XVII века, пользовавшийся
заслуженным успехом у зрителей и читателей своего времени. Почему же сегодня и на ро-

[201]
ИЛ 7/2024

[202]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

дине он известен куда меньше
Кристофера Марло, Бена
Джонсона, Френсиса Бомонта
и Джона Флетчера, не говоря
уже о Шекспире?
Одна из причин заключается в своеобразии судьбы упомянутой выше “Шахматной партии”. Эта историческая хроника
была написана буквально по следам свежих событий, хорошо
известных аудитории Мидлтона. В ней дипломатический конфликт между протестантской
Англией и католической Испанией, разразившийся в первые
годы Тридцатилетней войны,
изображается в виде противостояния белых и черных фигур.
Под видом шахматных королей,
королев, рыцарей (коней в современной терминологии), епископов (слонов) скрываются король Англии Иаков I, король
Испании Филип IV, принц Уэльский Чарлз (будущий король
Карл I), герцог Бекингем, архиепископ Сплитский, граф Гондомар и другие известные политики и титулованные особы.
“Шахматная партия” проникнута пафосом сопротивления крошечной Англии попыткам могущественной империи Габсбур1
гов навязать ей свою волю . Но
одновременно Мидлтон демон1. В начале XVII в. Англия еще не
объединилась даже с Шотландией,
не говоря об отсутствии у нее
сколько-нибудь развитой сети
заморских колоний, тогда как владения испанских королей занимали обширные территории в Старом и Новом Свете, и над ними, по
словам современников, “никогда
не заходило Солнце”.

стрирует неприглядную изнанку внешней и внутренней политики обоих лагерей и выставляет напоказ не только моральное
несовершенство черных фигур,
но и слабость Белого Короля
(то есть английского монарха),
готового действовать вопреки
национальным интересам. Неудивительно, что об этой пьесе
вскоре заговорили во многих европейских столицах, а лондонская публика валом валила в
“Глобус” на представления. Слуги короля, вопреки своему
обыкновению ежедневно менять театральную программу,
ставили “Шахматную партию”
девять дней подряд, причем, по
слухам, также вопреки обыкновению, играли по два спектакля
в день, якобы ежедневно собирая со зрителей по 100 или даже
200 фунтов (суммы, несомненно, сильно завышены). На десятый день, когда о содержании
пьесы наконец стало известно
Иакову I, власти приняли меры — они не только запретили
саму “Шахматную партию” и
оштрафовали Слуг короля, но,
пусть и ненадолго, закрыли вообще все лондонские театры,
арестовали и подвергли допросу сына Мидлтона и в конце концов бросили в тюрьму самого автора. Но популярность пьесы
продолжала расти. В 1625 году,
почти сразу после смерти Иакова I и воцарения Карла I, “Шахматная партия” была опубликована, причем титульный лист —
впервые в случае издания отдельной исторической хроники — был украшен специально

вовала после его смерти. Его
единственный сын Эдвард умер
бездетным в 1647 году и не оставил никаких распоряжений о
литературных трудах отца. Не
после того ли, как в 1624 году он
побывал на допросе у членов
Тайного совета по поводу
“Шахматной партии”, Эдвард
опасался популяризировать не
только эту, а и иные его пьесы?
В условиях, когда еще не существовало публичных библиотек, практики составления библиографий, литературно-критических журналов и уж тем более программ по истории английской литературы, произведения большинства писателей
оставались рассеяны по отдельным рукописям и изданиям,
многие из которых попросту не
сохранились. Мы и сегодня не
располагаем всеми текстами
Мидлтона: нам известно как минимум о пяти не дошедших до
нас пьесах, одной маске, одном
королевском пэдженте, двух
прозаических произведениях,
одном прологе и одном эпилоге. Но утрачено было, скорее
всего, куда больше. Не менее
половины из дошедших до нас
произведений Мидлтона длительное время либо публиковались анонимно, либо только
под именем его соавторов, либо
приписывались посторонним
авторам. Так, его пьесы включали в состав сочинений Шекспира или Флетчера, цитировали
без указания источника, отдельные их фрагменты присваивали себе другие драматурги. Английский литературный канон

[203]
ИЛ 7/2024

Дмитрий Иванов. Томас Мидлтон и его комедия “Невинная девушка из Чипсайда”

изготовленной для этого гравюрой. Вскоре вышло еще одно издание, причем с новой гравюрой на обложке. Продолжали
множиться и рукописные копии — в итоге их сохранилось
больше, чем любой другой пьесы того периода.
Но, парадоксальным образом, драматическая карьера
Мидлтона на том и оборвалась!
Да, как справедливо отмечает
Гэри Тейлор, современный издатель Мидлтона, драматург
продолжал работать и после
своего освобождения, причем
буквально до последних дней,
но эти произведения, увы, не
сохранились. Так он и остался
автором одного произведения,
и шумный успех “Игры” оставил в тени иные его замечательные пьесы.
Слава Мидлтона померкла
после его смерти, а его наследие вплоть до ХХ века оставалось разрозненным и частично
неатрибутированным. Мидлтон не был, как Шекспир, пайщиком процветающей театральной компании, способной
опубликовать посмертное собрание пьес своего драматурга,
и, по-видимому, не обладал амбициями Бена Джонсона, чтобы при жизни подготовить такое издание самостоятельно —
хотя и участвовал в издании отдельных своих произведений.
Не было у Мидлтона и богатых
и влиятельных родственников,
которые могли бы позаботиться о его текстах. Вдова драматурга пережила мужа всего на
год и, вероятно, сильно бедст-

[204]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

складывался в конце XVII — начале XIX века, и Мидлтон, по
словам уже упомянутого Гэри
Тейлора, на эти решающие полтора столетия попросту выпал
из поля зрения исследователей.
Александр Дайс, редактор вышедшего в 1840 году первого собрания пьес Мидлтона, допустил ряд ошибок, излагая биографию драматурга, и выпустил
его пьесы в весьма хаотичном
виде. В этом пятитомнике не
были опубликованы наиболее
сильные произведения Мидлтона, зато там оказались тексты,
не имевшие к нему отношения.
Тем не менее именно с этого издания началась история возвращения Мидлтона в английскую
культуру. Правда, это была культура, в которой безраздельно
доминировал Шекспир, и в
этом плане Мидлтон разделил
судьбу всех известных нам сегодня драматургов английского
Ренессанса, которых в XIX и в
начале ХХ века читали, уточняя
лингвистические и культурноисторические реалии, полезные для лучшего понимания наследия “великого Барда”. Неудивительно, что главное внимание критиков досталось тем
текстам, в которых Мидлтон
выступил соавтором или редактором Шекспира, — именно их
охотнее всего редактировали,
издавали и обсуждали.
Все без исключения драматические произведения Мидлтона насыщены предельно откровенными отсылками к сфере интимных отношений. Одной из главных тем драматурга

оказывается чувственность во
множестве разнообразных проявлений, провоцирующая мужчин и женщин, слуг и господ,
мирян и священников на смешные, нелепые, а порой и преступные поступки. Мидлтона
обоснованно сравнивали с
Уильямом Хогартом, известным английским художником
XVIII века, автором ряда сатирических произведений, изображающих пороки английского
общества. Хогарт, в частности,
прославился серией гравюр
под названием “Карьера блудницы”, на которых показал различные этапы биографии типичной обитательницы публичного дома. Подобно Хогарту,
Мидлтон не стеснялся выставлять напоказ человеческую телесность и откровенно говорить о том, что обычно не обсуждалось вслух. Однако если
судьба проститутки с гравюр
Хогарта завершается смертью
от сифилиса, то Мидлтону свойственно относиться к своим
распутникам и распутницам более снисходительно. В его сатирических комедиях из современной лондонской жизни сладострастие — далеко не самый
тяжкий порок. Куда опаснее
алчность, тщеславие и властолюбие: носители именно этих
грехов становятся источником
всяческих бедствий. Лондонец
по рождению, Мидлтон прекрасно знал, как устроена
жизнь в столице. “Безумный
мир, господа!” — это название
одной из его комедий как нельзя лучше отражает точку зрения

пьесы стали переиздавать, переводить на другие языки, ставить
на сцене. Во многом популяризации Мидлтона способствовал
знаменитый поэт-модернист
Т. С. Элиот, который не только
включил множество цитат из его
произведений в свою революционную поэму “Бесплодная земля”
(1922), но и посвятил ему пространное эссе (1927). До недавнего времени на русский язык
были переведены всего две пьесы из богатого наследия Мидлтона — комедия “Безумный мир,
господа!” (перевод С. Э. Таска) и
трагедия “Оборотень” (перевод
1
Г. М. Кружкова) . Нынешняя
публикация первого русского перевода комедии “Невинная девушка из Чипсайда”, выполненного Сергеем Дмитриевичем
Радловым, откроет читателю
еще одно произведение английского драматурга.
Кем же был автор “Шахматной
партии”, “Невинной девушки
из Чипсайда”, “Безумного мира” и других комедий, трагедий, трагикомедий, пэджентов
и памфлетов? Прежде всего
лондонцем до мозга костей,
плотью от плоти города, в котором он родился. Это произошло в самом сердце столичного
Сити, в доме на пересечении
Каттетон-стрит и Айронмонгер-лейн. Буквально один квартал на юг отделял родной дом
1. Впервые оба перевода появились в издании: Младшие современники Шекспира / Под ред.
А. А. Аникста. — М.: Изд-во Московского ун-та, 1985.

[205]
ИЛ 7/2024

Дмитрий Иванов. Томас Мидлтон и его комедия “Невинная девушка из Чипсайда”

драматурга на происходящее
вокруг: раз уж нам выпало жить
в обществе, где господствуют
товарно-денежные отношения
и все, включая чувственные удовольствия, продается и покупается, ничего не остается, как наблюдать за окружающими и
смеяться.
Неудивительно, что с такой
авторской позицией примирились далеко не все. Если в начале XVII века работы Мидлтона
критиковали за переизбыток сатиры, политическую дерзость
или отход от строгих правил поэтического искусства (Бен
Джонсон с вызывающей грубостью уподобил “Шахматную
партию” туалетной бумаге), то в
XIX веке считалось неприемлемым пристрастие Мидлтона к
откровенным сценам и обсценной лексике. Явный интерес к
сексуальности, выраженный в
его пьесах, противоречил нормам викторианской морали.
Так, популярный английский
романист Энтони Троллоп замечал, что “их чтение греховно,
коль скоро греховно впустую
потраченное время”. Однако
звучали и иные мнения, и с конца 1880-х годов начала складываться более привлекательная
репутация Мидлтона, на которого отдельные критики готовы были смотреть как на драматурга, уступающего исключительно Шекспиру. Кстати, в
1963 году влиятельный критик
Кеннет Пикок Тайнен заметил,
что в эротических сценах Мидлтон демонстрирует большую искушенность, чем Шекспир. Его

[206]
ИЛ 7/2024

Мидлтона от неоднократно фигурировавшего в его пьесах
Чипсайда — богатой и оживленной улицы, на которую фасадами выходили особняки состоятельных ремесленников и торговцев. В квартале к северу находилась приходская церковь,
а сразу за ней возвышалось здание лондонской Ратуши, места
заседаний совета олдерменов
во главе с лорд-мэром, избираемых из числа самых состоятельных и уважаемых горожан.
Именно по случаю назначения
очередного мэра таким драматургам, как Мидлтон, заказывали сценарий пышного празднества — с подобными процессиями и постановками он был знаком с самого детства. Наконец,
в пяти минутах ходьбы на запад
от дома Мидлтона располагался собор Св. Павла — религиозное сердце английской столицы, а также место концентрации лавок книготорговцев, где
в будущем станут продавать и
его собственные сочинения.
Собор этот в неожиданном контексте вспоминает героиня
пьесы, перевод которой предлагается вашему вниманию:
Без розги не угомонишься?
Помнишь,
Порола как тебя у школы близ

Литературное наследие

Святого Павла церкви?
1

(Акт III, cцена 2)

1. Здесь и далее нумерация актов
и сцен приводится по настоящей
публикации.

Точная дата рождения Мидлтона неизвестна — в его время
документально фиксировалось
другое событие из жизни младенцев, а именно крещение. Согласно записям в церковной
книге, Томас Мидлтон был крещен 18 апреля 1580 года — в той
же церкви Св. Лаврентия, где
венчались его родители, где были крещены еще трое их детей,
а двое из них вскоре после рождения отпеты. Отец Томаса
Уильям Мидлтон (это был второй его брак) считался самым
состоятельным домовладельцем на своей улице и входил в
число богатейших жителей
Лондона — в 1582 году его облагаемое налогом городское имущество оценивалось в 20 фунтов стерлингов (впрочем, в том
же приходе Св. Лаврентия проживало не менее 20 домовладельцев, чье имущество оценивалось в 50 фунтов, а один владел имуществом на целых 200
фунтов). Еще в 1568 году Уильям обзавелся дворянским гербом, хотя едва ли мог похвастать благородным происхождением. Подобно десяткам тысяч других искателей лучшей
доли, он явился в Лондон из
провинции наниматься в подмастерья. Столица Англии уже
тогда начала свой бурный рост,
длившийся вплоть до конца
XVII столетия. Если в 1520—
1530е годы в Лондоне проживало не более 50 тысяч человек,
то к моменту рождения Томаса
Мидлтона (1580) население города находилось на уровне 80—
100 тысяч человек, а к концу

ния именовавшийся “мастер”,
то есть джентльмен с дворянским гербом, в раннем детстве
ни в чем не знал недостатка. Его
отец был преуспевающим бизнесменом и землевладельцем,
чья недвижимость находилась в
Хартфордшире и пригородах
Лондона. К началу 1586 года его
состояние оценивалось в 335
фунтов — средства недостаточные для беззаботной жизни
сельского помещика, но способные обеспечить семье Мидлтонов место среди верхушки городского среднего класса.
Все рухнуло в двадцатых числах января 1586 года. Отец Томаса скончался так стремительно, что не успел составить письменное завещание — возможно,
стал жертвой несчастного случая на одной из своих строек.
Энн, мать драматурга, осталась с
двумя малолетними детьми на
руках и, подобно многим лондонским вдовам, вторично вышла замуж прежде, чем прошел
год со дня смерти ее первого мужа. Новый брак не принес ей ни
счастья, ни финансового благополучия. Избранником примерно сорокалетней Энн стал
юный джентльмен, член престижной гильдии бакалейщиков Томас Харви, недавно вернувшийся из неудачного плавания в Новый Свет, где он потерял все свои товары, и потому
остро нуждавшийся в средствах.
Женитьба на богатой вдове казалась ему подходящим выходом. Перед свадьбой Энн приняла меры для защиты интересов
своих детей, поместив крупные

[207]
ИЛ 7/2024

Дмитрий Иванов. Томас Мидлтон и его комедия “Невинная девушка из Чипсайда”

жизни драматурга (1627) могло
увеличиться до 300 тысяч. Королевский двор и при Елизавете, и при Иакове пытался ограничить этот рост, казавшийся
опасным, но по большому счету
ничего не добился. Хотя естественная убыль лондонцев в XVI
веке превышала рождаемость
(большая скученность людей
приводила к регулярным вспышкам смертоносных заболеваний, в первую очередь чумы),
постоянный приток молодых
мужчин и женщин с лихвой покрывал эту разницу. Лондон манил провинциалов высокими
заработками и низкими ценами
на хлеб — а также новыми жизненными возможностями и
обилием городских развлечений. Уильям Мидлтон вступил в
гильдию кровельщиков и каменщиков и, отработав положенные семь с половиной лет в
подмастерьях, стал свободным
горожанином (обладатель этого статуса отличался от других
жителей Лондона, как правило
наемных слуг, разнорабочих
или даже профессиональных
ремесленников, тем, что мог
продавать производимую им
продукцию и брать себе подмастерьев). Его профессия не считалась ни престижной, ни подобающей джентльмену, но Уильям сумел разбогатеть благодаря
строительному буму, охватившему столицу во второй половине XVI века, стал выгодно
вкладывать деньги, получил
ливрею своей гильдии и выборную должность в ее руководстве. Его сын Томас, с рожде-

[208]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

суммы на имя Томаса и его младшей сестры Эвис в специально
созданный траст. Тем не менее
Харви попытался завладеть этими деньгами. Он обратился с иском к лорд-мэру в расчете на быстрый успех, но тяжба затянулась на годы и приобрела публичный характер с участием
множества лиц с обеих сторон.
Жизнь в новой семье с самого
начала пошла наперекосяк, супруги сражались друг с другом то
дома, то в судах, и больше всего
от этого, как обычно в таких случаях, страдали дети — свидетели
и невольные участники домашних неурядиц. Бесконечные семейные скандалы и разлады с
юности запечатлелись в памяти
Томаса Мидлтона, и он обладал
умением виртуозно их передать,
как доказывает, в частности,
“Невинная девушка из Чипсайда”. Харви прибрал к рукам
столько денег своей жены,
сколько смог, а затем решил,
что заморская торговля и военные походы скорее позволят
ему разбогатеть, и стал надолго
пропадать из дома. Однако ему
то и дело не везло, и он регулярно возвращался, возобновлял
свои требования и снова подавал в суд — в последний раз это
случилось в 1600 году. Новая беда пришла, когда в 1598 году
16летняя сестра Мидлтона
Эвис вышла замуж за еще одного охотника за наследством. Ее
супруг, 25летний Аллан Уотерер из почтенной гильдии суконщиков, оказался едва ли не
более жадным и скандальным,
чем Харви. Получив деньги же-

ны, которые ее мать так старательно сберегала все эти годы,
он вознамерился выселить тещу
из ее дома и завладеть остатками принадлежавшей ей недвижимости. Последовала новая череда судебных процессов, в которые оказались втянуты как
Томас Мидлтон, так и его отчим. Последнего Уотерер особенно невзлюбил — и дважды
нападал на него, причем во второй раз Харви едва не скончался от полученных ран. В 1603 году Уотерер умер, и Эвис, успевшая родить от него трех детей,
снова вышла замуж. К тому времени семейные события наложили отпечаток на судьбу Мидлтона. Он узнал, что такое алчность, черствость, сутяжничество и, лишившись отцовского наследства, не смог завершить учебу в университете, куда поступил в августе 1598 года.
Образование Мидлтона можно назвать стандартным для людей его происхождения. Он посещал одну из лондонских грамматических школ, где преподавали латынь, основы греческого, риторику и сочинения античных классиков. Несомненно, Томас был среди прилежных учеников (возможно, учеба
служила ему убежищем от семейных скандалов) и вышел из
школы, хорошо подготовленным к будущей профессии сочинителя. Педагоги эпохи Ренессанса стремились привить воспитанникам умение выразительно говорить и писать на самые разные темы с опорой на
хорошее знание древних авто-

вступить в гильдию отца и стать
свободным горожанином — для
этого ему даже не пришлось бы
служить в подмастерьях. По каким-то причинам он предпочел
этого не делать. Быть может, его
не привлекала далеко не самая
престижная гильдия кровельщиков и каменщиков (хотя через
своего отчима он мог претендовать на место в куда более почтенной гильдии бакалейщиков)
или же он опасался, что не справится с делом, которому никогда
не учился. Возможно также,
Мидлтону казалось, что положение ремесленника несовместимо с его званием джентльмена.
Правда, в итоге он выбрал профессию, которая в глазах многих
жителей Лондона считалась едва
ли не презираемой, поскольку
была связана с театрами — этими, по словам пуританских проповедников, рассадниками блуда
и порока. Сами драматурги, однако, имели все основания гордиться своим делом. В 1601 году
театральная жизнь английской
столицы находилась в расцвете.
Первое стационарное здание для представлений под ученым греческим названием “Театр” появилось в одном из северных предместий Лондона за
четверть века до этого — в 1576
году. Его выстроили актеры, которые позже, в 1594 году, образовали труппу Слуг лорда-ка1
мергера (тогда же к ним при-

1. В 1603 г. эта труппа была повышена в статусе — актеры стали
Cлугами нового короля Англии
Иакова I.

[209]
ИЛ 7/2024

Дмитрий Иванов. Томас Мидлтон и его комедия “Невинная девушка из Чипсайда”

ров и владение приемами красноречия, и уже юношеские произведения Мидлтона свидетельствуют о его большой начитанности. Дальнейшее обучение в
университете считалось желательным для джентльмена и
могло приобщить его к одной из
трех ученых корпораций — священников, юристов или врачей.
Однако Мидлтон так и не получил диплома. В Оксфорде, куда
он поступил, студент должен
был неотлучно находиться в
своем колледже и регулярно посещать занятия, чтобы претендовать на стипендию, — имеется
в виду часть средств, которые в
виде платы за образование вносили родители или опекуны будущего студента. Из-за семейных неурядиц Томас постоянно
прерывал учебу и возвращался в
Лондон для участия в юридических тяжбах. Видимо, потеря
стипендии заставила Мидлтона
продать ненасытному зятю всю
недвижимость, доставшуюся
ему от отца, — только так он мог
продолжить обучение в университете. То ли денег все-таки не
хватило, то ли Томас, успевший подружиться с лондонскими актерами, остыл к наукам,
но в феврале 1601 года он оставил Оксфорд. В апреле того же
года, достигнув совершеннолетия, Мидлтон получил от городского совета Лондона вспомоществование в размере 25
фунтов. Теперь, став взрослым,
он мог рассчитывать только на
эти средства — и на свое перо.
Теоретически Мидлтон, как
сын уважаемого мастера, мог

[210]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

мкнул и Шекспир). Их успех подал пример другим актерам и
антрепренерам, и новые театры стали появляться как в пригородах Лондона, так и внутри
городских стен. В 1601 году у
столичного зрителя был богатый выбор. Две ведущие труппы — Cлуги лорда-камергера и
Cлуги лорда-адмирала — играли
в новых, недавно выстроенных
театрах “Глобус” и “Фортуна”
(чтобы построить “Глобус” на
южном берегу Темзы, актеры
разобрали старый “Театр” в северном пригороде). Третья
труппа, Слуги лорда Дерби, на
постоянной основе выступали
во дворе гостиницы “Кабанья
голова”. Еще одна труппа, Cлуги
лорда Вустера, собиралась возобновить представления в “Розе”, стоявшей неподалеку от
“Глобуса”. Там же, на южном берегу Темзы, находился еще
один театр — “Лебедь”, а на севере, неподалеку от того места,
где раньше был “Театр”, все
еще функционировала “Куртина”. В “Розе”, “Лебеде” и “Куртине” время от времени выступали актеры других английских
трупп, не имевшие постоянного пристанища в столице и вынужденные гастролировать по
провинции.
Перечисленные театры располагались вне городских стен,
поскольку лондонские олдермены делали все возможное, чтобы изгнать актеров из Сити. Однако под их властью находилась
не вся городская территория, и
в 1601 году сразу две труппы
мальчиков-певчих играли в мес-

тах, на которые не распространялась юрисдикция лорд-мэра.
В бывшем монастыре Блэкфрайерс выступали мальчики
из Королевской капеллы, а певчие собора Cв. Павла давали
представления неподалеку от
его стен. Один из персонажей
комедии “Невинная девушка из
Чипсайда” даже упоминает некое происшествие в Блэкфрайерсе (вполне возможно, имевшее место в действительности):
Слыхал, в Блэкфрайерсе
джентльмен лишь чудом
Спасен был из театра! Вдруг
зашли
Убийцы, двое или трое. Вынув
Клинки из ножен, в танец как
пустились
Они, с горящими свечами,
жертву
Преследовали, призраки из ада.
(Акт IV, сцена 3)

Английская традиция ставить спектакли силами детских
трупп восходила, по-видимому,
к XII веку, но раньше мальчики
участвовали либо в религиозных постановках, либо в частных спектаклях, предназначенных для развлечения знати
(прежде всего королевского
двора). Однако в конце царствования Елизаветы, на волне
успеха взрослых театральных
компаний, руководители детских капелл решили присоединиться к процветающему бизнесу и стали демонстрировать
искусство своих подопечных в
небольших, так называемых закрытых, или частных, театрах.

многие шпагоносцы побаиваются гусиных перьев и едва ос1
меливаются ходить туда” .
Но если вернуться к вопросу о причинах, побудивших
Мидлтона не просто стать поэтом, как тогда называли сочинителей любых художественных произведений, но и взяться за написание пьес, то дело,
вероятно, было не только в
обилии и разнообразии театров и даже, рискнем предположить, не в том, что именно
актеры платили своим авторам наивысшие гонорары (в
1601 году за новую пьесу можно было выручить от 5 до 8
фунтов, а десятилетием позже — вдвое, а то и втрое больше, тогда как за каждый свой
памфлет Мидлтон на протяжении всей жизни получал от
книгоиздателей ровно по 2
фунта). Начинающему поэту
могла казаться привлекательной сама возможность окунуться в средоточие английской интеллектуальной жизни, какую представляла собой
лондонская театральная среда
рубежа веков. В 1601 году на
столичных сценах шли пьесы
Томаса Деккера и Томаса Хейвуда, Шекспира, Джонсона,
Джона Марстона и других, в
том числе уже покойных авторов — Кристофера Марло, Томаса Кида, Томаса Нэша.
Спектакли пользовались успе-

1. У. Шекспир “Гамлет, принц датский”, акт II, сцена 2. Перевод
М. Лозинского.

[211]
ИЛ 7/2024

Дмитрий Иванов. Томас Мидлтон и его комедия “Невинная девушка из Чипсайда”

В открытых и общедоступных
“Фортуне”, “Глобусе” и других
спектакли шли под открытым
небом при естественном освещении, число зрителей могло
достигать трех тысяч, а во
двор, на стоячие места, пускали
за минимальную плату. В закрытых театрах представления давались под крышей, публика
была куда более избранная, и
вход стоил значительно дороже. Спектакли шли при искусственном освещении, и в перерывах, пока слуги снимали нагар со свечей, гостей развлекали живой музыкой (подобные
антракты были новшеством в
английских театрах). Зимой помещения отапливались. Обстановка в них была куда более
комфортной и домашней, а репертуар соответствовал вкусам
людей хорошо образованных,
утонченных и разборчивых. И
любителей остроумия — именно там в первую очередь блистали сатирики. Далеко не все
лондонцы могли попасть на эти
представления, но многие про
них слышали — они служили
модной темой городских слухов. В результате на рубеже веков между взрослыми и детскими труппами возникло нешуточное соперничество, о чем
упоминается в шекспировском
“Гамлете”, поставленном как
раз в это время: “...там имеется
выводок детей, маленьких соколят, которые кричат громче,
чем требуется, за что им и хлопают прежестоко; сейчас они в
моде и так честят простой театр — как они его зовут, — что

[212]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

хом, актерам рукоплескали —
и драматурги по праву приписывали себе часть этих оваций. Едва-едва успевшая зародиться, их профессия не имела уставов и не была связана
строго иерархичным духом ремесленных гильдий Лондона.
Вход в это братство остроумцев был свободным, и все они
прекрасно знали друг друга.
Авторами более половины известных нам пьес, написанных в 1590—1640 годы, были
всего двадцать два человека.
Среди них встречались, например, те, кто не зависел от
театральных заработков, как
Марстон, учившийся юриспруденции и ждавший наследства, или Джон Уэбстер, унаследовавший от отца выгодную
профессию седельщика, — они
могли позволить себе писать
пьесы время от времени.
Френсис Бомонт после яркой,
но недолгой карьеры драматурга удачно женился и покинул столицу. Другие — Шекспир, Хейвуд, Натан Филд,
Уильям Роули, Сэмюель Роули — в первую очередь были
актерами и находились в привилегированном положении:
как пайщики своих компаний
они получали деньги не только за пьесы, но и за представления. Но и среди наемных
драматургов были те, кто заключал постоянный контракт
с какой-нибудь труппой на сочинение оговоренного числа
пьес за фиксированную годовую плату: Генри Четтл, Джон
Флетчер, Филип Мэссинджер,

Джон Шерли. Остальным приходилось браться за любое
предложение и сотрудничать
с разными заказчиками — к их
числу относились Деккер и
его ученик Томас Мидлтон.
Сатира на сцене лондонских
театров появилась после того,
как в начале июня 1599 года архиепископ Кентерберийский и
епископ Лондонский публично
сожгли “оскорбительные” памфлеты ряда авторов и запретили дальнейшее издание подобных произведений. Любопытно, что среди работ, брошенных в тот день в огонь, было и
сочинение 19летнего Мидлтона — сборник из шести поэтических сатир под греческим заглавием “Microcynicon” (“Микрокиник” — по названию античной
философской школы киников,
отличавшихся критическим
взглядом на мир). Епископский
запрет поставил перед многими
талантливыми писателями дилемму: на что жить, если их сочинения больше нельзя печатать? Для кого-то это стало катастрофой, приведшей к нищете.
Другие нашли неожиданный
выход: пусть нельзя публиковать сатирические памфлеты,
но можно писать сатирические
пьесы — в конце концов, епископы в театр не ходят. Так возник
новый театральный жанр — городская сатирическая комедия,
сразу же вступившая в соперничество с прежней романтической комедией, признанным
мастером которой был Шекспир. Неудивительно, что после
1599 года Шекспиру, по сути,

часть из них была издана анонимно или под именами его соавторов. Среди них — комедии
“Осенняя судебная сессия”, “Как
одурачить пройдоху”, “Безумный
мир, господа!”, “Вдова-пуританка”, а также “Йоркширская трагедия” и “Трагедия мстителя”
(написанная под сильным влиянием шекспировского “Гамлета”). По большей части эти пьесы играли певчие из собора Св.
Павла, хотя Мидлтон готов был
сотрудничать с разными театральными коллективами. В отличие от Джонсона или Уэбстера, ориентировавшихся на античные образцы и считавших,
что их искусство выше современной критики, Мидлтон внимательно прислушивался к замечаниям актеров, которые, в
свою очередь, зависели от вкусов зрителей. За свою карьеру
он в общей сложности имел дело с семью разными труппами и
со временем научился обращать
себе на пользу соперничество
между ними. Например, для
“Cлуг принца Генри” Мидлтон
написал комедию “Так лишь
женщина помочь сумеет” и для
“Cлуг принца Чарлза” — “Маску
героев”, для “Cлуг короля”, игравших как в “Глобусе”, так и в
закрытом театре в Блэкфрайерсе, — комедию “Вдова”, трагикомедию “Ведьма”, историческую
хронику “Хенгист, король Кента” и “Трагедию леди”, для “Cлуг
принцессы Элизабет” — комедию “Невинная девушка из Чипсайда”.
При этом примерно треть
драматических произведений

[213]
ИЛ 7/2024

Дмитрий Иванов. Томас Мидлтон и его комедия “Невинная девушка из Чипсайда”

пришлось переключиться на новые жанры — трагедии и мрачные трагикомедии. Мидлтон же
чувствовал себя уверенно в роли
сочинителя сатирических комедий, тем более что они были
востребованы в престижных закрытых театрах с их детскими
труппами.
Период ученичества Мидлтона занял, по-видимому, не более двух лет, потому что уже в
1604 году он заявил о себе как о
полноценном мастере, способном с успехом писать в разных
жанрах. Так, он самостоятельно
сочинил трагикомедию “Феникс”, и в феврале мальчики из
собора Св. Павла играли ее при
дворе; в марте стал одним из соавторов пэджента “Полное царственное и величественное развлечение для короля Иакова в
городе Лондоне”, заказанного
городскими властями в честь
торжественного прибытия в
столицу нового монарха; продал
книгоиздателям пять памфлетов, два из которых были переизданы до конца года; вместе с
Деккером — уже не как помощник, а как полноценный соавтор — написал комедию “Терпеливец и честная блудница”. Эта
пьеса, сыгранная в “Фортуне”
труппой принца Генри, уже через несколько месяцев после
премьеры была опубликована и
оставалась популярной среди
зрителей и читателей следующие тридцать лет. Только между
1604 и 1608 годами вышло девять пьес, написанных Мидлтоном (а еще как минимум пять
пьес до нас не дошли) — правда,

[214]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

Мидлтона создана им в соавторстве с кем-то еще. Поначалу он
сотрудничал преимущественно
с Деккером — так, помимо ряда
памфлетов и комедий (“Терпеливец”, “Неистовая девушка”),
они написали трагедию “Кровавый пир”. Но в 1613 году, после
того как его старший товарищ
попал в долговую тюрьму —
участь, увы, обычная для наемного писателя тех лет, — Мидлтон переключился на совместную работу с Уильямом Роули,
молодым актером из труппы
принца Чарлза, исполнявшим
характерные роли. За следующее десятилетие они сочинили
не менее шести произведений,
включая комедию “Поединки
умов”, трагикомедию “Честная
ссора”, “Придворную маску” и
трагедию “Оборотень”. Сегодня
их иногда называют лучшим
творческим дуэтом своего времени.
Как уже говорилось, Мидлтон сотрудничал и с Шекспиром, а впоследствии адаптировал некоторые его пьесы для
новых постановок. В 1601 году,
когда молодой драматург только вступал в самостоятельную
жизнь, Шекспир находился в
расцвете сил. Позади у него была череда творческих успехов:
около десяти комедий, два цикла исторических хроник, несколько трагедий — от раннего
“Тита Андроника” до “Гамлета”.
Впереди Шекспира ждал зрелый период, время создания
“Отелло”, “Короля Лира”, “Макбета” и других поздних трагедий, а также мрачных и роман-

тических трагикомедий. При
каких именно обстоятельствах
Мидлтон стал сперва соавтором, а потом редактором Шекспира, нам неизвестно, но о результатах этой работы мы можем судить по текстам из Первого фолио Шекспира — посмертного собрания его пьес,
вышедшего в 1623 году. С тем,
что Мидлтон и Шекспир вместе
работали над трагедией “Тимон
Афинский”, критики согласились еще около ста лет назад.
По-видимому, она была написана ими в 1605—1606 годах, когда
Мидлтон как автор “Йоркширской трагедии” и “Трагедии
мстителя” сотрудничал с труппой короля. Возможно, именно
близость “Тимона” к проблематике городских сатирических
комедий подтолкнула авторов к
сотрудничеству, но в любом случае это была первая коллаборация, в которую Шекспир вступил после как минимум десятилетия самостоятельного творчества, и Мидлтон оказался
первым его соавтором из поколения яковианцев. Сегодня считается, что Мидлтон написал не
менее трети от общего объема
трагедии и что ему принадлежат наиболее “городские” сцены (первый пир, столкновение
Тимона с жадными кредиторами, конфликт Алкивиада с сенаторами и т. д.).
Иные правки или дополнения Мидлтона, обнаруженные
учеными в шекспировских текстах, были сделаны им, по всей
видимости, позднее и уже самостоятельно. Прежде всего это

сколько противников, больше
соответствуют интересам лондонской аудитории не 1603—
1604 годов, когда Шекспир писал эту трагикомедию, а начала
1620-х. Стилистика же этого и
ряда других эпизодов указывает
на руку Мидлтона. Наконец,
предполагается возможное участие Мидлтона в позднейших
адаптациях еще двух шекспировских пьес: трагедии “Тит Андроник” и трагикомедии “Все хорошо, что хорошо кончается”.
В 1616 году Мидлтон занял
место ведущего автора, к которому власти английской столицы обращались при необходимости сочинить сценарий того
или иного представления, как
уличного, так и предназначенного для постановки в помещении. В 1620 году он получил
официальный пост главного
хрониста Лондона. Единственный сборник его работ, который сам Мидлтон подготовил и
издал при жизни, включал прозаические описания десяти пэджентов, поставленных в честь
городских властей. В последние
годы Мидлтон, подписывая
свои труды, гордо указывал сразу на двух языках, по-английски
и на латыни: “Поэт и хронист
Лондона” (Poet and Chronicler
of London, Poeta et Chron.
Londinensis).
Все эти успехи, однако, так и
не обеспечили Мидлтону безбедной жизни. На его благополучии самым плачевным образом сказывались вспышки чумы,
на время которых театры в Лондоне закрывались. Актеры мог-

[215]
ИЛ 7/2024

Дмитрий Иванов. Томас Мидлтон и его комедия “Невинная девушка из Чипсайда”

относится к “Макбету”, текст
которого впервые был издан в
том же Первом фолио. В этой
трагедии присутствуют две песни, совпадающие с песнями из
более поздней “Ведьмы” Мидлтона, и сцены с Гекатой, также
более соответствующие духу
его пьес. Точная дата создания
“Ведьмы” неизвестна, но ее
принято датировать 1616м —
годом смерти Шекспира. Всего,
полагают ученые, Мидлтон доработал чуть больше десяти
процентов знакомого нам сегодня текста “Макбета”. Однако
он почти наверняка не ограничился лишь добавлением собственных строк, но еще и сильно
сократил шекспировский текст,
возможно, не менее чем на четверть от исходного объема.
“Макбет” — самая короткая из
шекспировских трагедий, едва
превышающая по объему самую
короткую из его комедий (“Комедия ошибок”), хотя в среднем
шекспировские трагедии значительно длиннее его же комедий. Стремление Мидлтона к
лаконичности в известной степени было обусловлено тем,
что он работал сдельно, а за малую по объему пьесу платили
как и за значительно большую.
Возможные
интерполяции
Мидлтона ряд ученых, прежде
всего Гэри Тейлор и Джон
Джоуэтт, находят и в пьесе “Мера за меру”, также дошедшей до
нас лишь в составе Первого фолио. По их мнению, фигурирующие в ней упоминания о пиратах и о венгерском короле,
которому угрожают сразу не-

[216]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

ли отправиться на гастроли по
провинции, но для этого им не
требовались новые пьесы, и
драматурги сидели без работы,
перебиваясь продажей памфлетов. После продолжительной
эпидемии 1592—1594 годов чума
почти не беспокоила английскую столицу около десяти лет,
но в 1603 году вернулась и не отступала на протяжении следующих восьми лет — так, за три года, с января 1608го по декабрь
1610го, театры работали в общей сложности не более восьми
месяцев. В 1603 году, после
смерти матери, Мидлтон женился на Мэри Марбек — ее
отец был джентльменом, одним
из шести клерков Канцлерского
суда, а брат сотрудничал с труппой лорда-адмирала. Молодые
перебрались из Лондона в местечко Ньюингтон в графстве
Суррей, примыкавшем к столице с юго-запада. Это был разумный выбор — несмотря на близость к столице, находившейся
в нескольких часах ходьбы,
Ньюингтон окружали пасторальные пейзажи, и шанс заразиться там был минимальный.
Но чума была не единственным
врагом таких людей, как Мидлтон. Вторым была цензура, главным же образом их положение
осложняли неблагоприятные
для людей со скромным достатком демографические и экономические тенденции. Так, еще в
1606 году Мидлтон собирался
расплатиться с очередным кредитором своей новой пьесой, а
в 1609 году вынужден был признать себя банкротом из-за не-

способности вернуть долг в 6
фунтов. Последние годы жизни
Томаса Мидлтона прошли в острой нужде. Он скончался 4 июля
1627 года и был похоронен рядом с церковью Св. Марии в
Ньюингтоне.
“Невинная девушка из Чипсайда” принадлежит к числу лучших городских комедий яковианской эпохи. Ее текст впервые
был опубликован после смерти
автора, в 1630 году. На титульном листе стояло имя драматурга и указывалось, что эту пьесу
“часто исполняли на сцене ‘Лебедя’ в Бэнксайде ‘Cлуги принцессы Элизабет’”. Труппа прин1
цессы Элизабет была образована в 1611 году и почти одновременно с лицензией получила право выступать в указанном
театре на южном берегу Темзы.
В декабре 1613 года ее актеры
оставили “Лебедь”, готовясь к
переезду на новое место. Таким
образом, пьеса датируется промежутком 1611—1613 годов, но
целый ряд дополнительных

1. К началу 1610-х гг. все основные
труппы лондонских актеров перешли под покровительство членов
королевской семьи. Принцесса
Элизабет была вторым ребенком и
старшей дочерью короля Иакова I
Стюарта. В ее труппу могли войти
подросшие мальчики из числа певчих Королевской капеллы и собора
Св. Павла, выступавших в Лондоне
в конце 1590-х гг. В феврале 1613 г.
Элизабет вышла замуж за Фридриха V, курфюрста Пфальцского, и
покинула Англию, однако актеры
еще длительное время продолжали
называть ее своей патронессой.

ном духом соперничества,
предательства и измен. Так,
Йеллоухаммер и Оллвит, люди незнатного происхождения, представляют торговую и
ремесленную среду, и первый
из них даже остается ювелиром по профессии, однако им
совершенно чужд цеховой дух
корпоративной гордости и
коллективной ответственности друг перед другом. Йеллоухаммер намерен выгодно выдать дочь замуж за рыцаря, а
сына, отправленного в университет для повышения сословного статуса, хочет женить на
богатой валлийской наследнице. Оллвит процветает за счет
любовника своей жены, не
стесняясь, а даже гордясь патологической ролью торговца
собственной супругой. Сэр
Уолтер Хорхаунд решил жениться на дочери владельца
ювелирной лавки, юной и
привлекательной, но в первую
очередь ради ее солидного
приданого. Страдающий бесплодием сэр Оливер Кикс мечтает о наследнике, но за естественным инстинктом обнаруживается хитроумный меркантильный расчет. Привлекательнее иных персонажей пьесы, наверное, за счет обаяния,
присущего авантюристам, и
искренней преданности друг
другу выглядят братья Тачвуды. Однако и они демонстрируют циничную готовность к
любым проделкам для достижения своих целей. Даже дуэт
влюбленных — Тачвуд-младший и Молл — написан Мидл-

[217]
ИЛ 7/2024

Дмитрий Иванов. Томас Мидлтон и его комедия “Невинная девушка из Чипсайда”

свидетельств, таких как возможный намек на предстоящее
закрытие театра в реплике после песни Молл: “Да, лебедь
песнь предсмертную поет!”
(акт V, сцена 2), позволяет с
уверенностью предположить,
что она была написана и поставлена в 1613 году. Ученые
предполагают также, что на помощь взрослым актерам могли
прийти мальчики из собора Св.
Павла, поскольку в этой густонаселенной пьесе более двадцати ролей — женские.
Единого источника, откуда
Мидлтон мог бы почерпнуть
сюжет своей комедии, не существует, однако отдельные
ее мотивы могут быть возведены к другим авторам. Интрига
со снадобьем, якобы повышающим потенцию незадачливого мужа, встречается в комедии Николо Макиавелли
“Мандрагора”; услужливый рогоносец Оллвит напоминает
одного из персонажей плутовского романа “Гусман из Альфараче” испанского писателя
Матео Алемана, а его монолог
в акте I, сцене 2 повторяет (в
одном месте — буквально)
фрагмент из “Исследования
искусства английской поэзии”
Томаса Кэмпиона и т. д. Но
остроумная интрига комедии,
ее взвешенная и симметричная композиция, яркие характеры персонажей — все это
принадлежит Мидлтону.
Действующие лица комедии, обитатели Чипсайда, живут в предельно атомизированном обществе, пронизан-

[218]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

тоном совсем не в идиллических тонах. Чтобы добиться
счастья, преодолеть сопротивление родителей Молл, молодые люди проявляют недюжинную изобретательность,
волю и хитрость. У более романтических героев шансов
на выживание в Чипсайде не
было бы ни малейших. Об обилии обманов и обманщиков в
этой пьесе говорит количество разоблачительных реплик
в сторону — их тут более семидесяти.
Как обычно у Мидлтона,
комедия “Невинная девушка
из Чипсайда” пронизана множеством сексуальных мотивов, а ее язык полон двусмысленных и рискованных каламбуров. Но вожделение здесь не
просто идет рука об руку со
стяжательством, а служит его
символическим двойником.
Брак становится торговой
операцией, зачатие детей требует больших денег, муж-рогоносец стремится продать жену
подороже. Невинная девушка
оценивается в 2000 фунтов, с
ней даже родители обращаются буквально как с драгоценным металлом: “Пока же эту
тварь запрем так крепко, /
Как золотые слитки” (акт III,
сцена 1). Секс и деньги почти
во всех случаях становятся
взаимозаменяемы. Заметим,
что героям присущи и все прочие людские аппетиты и страсти. Так, в сцене крестин незаконнорожденной дочки Оллвитов (акт III, сцена 2) сначала аскетичные и кроткие пури-

танки демонстрируют неистовое обжорство, пьянство и
страсть к сплетням. Государственные агенты, призванные
следить за тем, как рядовые
лондонцы соблюдают Великий пост (акт II, сцена 2), жутковатым образом безразличны ко всему, кроме собственной утробы. (Пьеса Мидлтона
написана по следам небывало
строгих постных ограничений, введенных в Лондоне весной 1613 года из-за неурожая,
случившегося в предыдущем
году. Крестьянам нечем было
кормить скотину, и, чтобы она
вся не отправилась на убой,
власти распорядились отменить обычные послабления
для больных и рожениц, освобождавшие их от поста.) Когда ловкая служанка, желая избавиться от незаконнорожденного, подсовывает тупым и
жадным агентам младенца, на
миг возникает подозрение,
что дело дойдет до каннибализма.
Персонажи сатирических
произведений нередко носят
говорящие имена, и в предлагаемой вашему вниманию пьесе действуют Йеллоухаммер —
“золотая монета” (буквально
“желтый молоток”) на лондонском жаргоне; Оллвит — “премудрый”; Тачвуды — “импульсивные”, но также “склонные
к авантюрам”; Хорхаунд —
“охотник за блудницами”;
Кикс — “пустой, высохший
стебель”. Однако перед нами
не фарсовые маски, подлежащие последовательному осуж-

Я негодяй, о чем тебе, подонку,
Известно. Все мои грехи ты
видел,
И знал, как дорого за них
платить
Я буду. Почему же ты, бесюга,
Молчал, ни разу не сказал мне:
“Стой!”?
В греховном сне я к смерти
плыл. Удар
Случайный чужака стал
пробужденьем,
А то конец бы всем моим
надеждам
Прощенным быть.
(Акт V, сцена 1)

Можно ли говорить, что
Мидлтон безусловно осуждает
современный ему Лондон? Те,
кто утверждают, что “Невинная девушка из Чипсайда” написана строгим моралистом, упускают из виду игровую атмосферу пьесы и ее бравурный финал
со счастливыми браками и приглашением всех к свадебному
пиршеству. Считать же Мидлтона бесстрастным и циничным наблюдателем неприглядной реальности означает игнорировать все, что его волновало как автора, начиная с вопро-

сов метафизических и продолжая житейскими — значимости
личной репутации, благополучия в семье или социуме. Дерек
Элвес проницательно предлагает воспринимать городские
комедии Мидлтона в контексте
взглядов его современника Томаса Гоббса. Как мы помним,
автор знаменитого “Левиафана” считал, что естественное
состояние человеческого общества — война всех против всех,
и верил, что передача государству монополии на насилие позволит обуздать разгул человеческих страстей и сделать
жизнь более безопасной и цивилизованной. Едва ли Томас
Мидлтон относился к подобным рекомендациям с доверием, но об опасности жизненного уклада, в котором сталкиваются интересы исключительно
эгоистические, он рассказал в
своей пьесе с редким темпераментом и изобретательностью.
“Невинная девушка из Чипсайда” — единственная городская комедия Мидлтона, написанная преимущественно не
прозой, а стихами. Правда, это
обстоятельство доставило немало хлопот редакторам XIX и
ХХ веков, вынужденным снова
и снова обращаться к первому
изданию 1630 года с целью уточнить стихотворный размер разных фрагментов текста и их деление на строки. В английской
поэзии того времени нередко
использовались фонетические
приемы, такие, например, как
стяжение (“is’t” вместо “is it”,
“ha’t” вместо “have it” и т. д.), по-

[219]
ИЛ 7/2024

Дмитрий Иванов. Томас Мидлтон и его комедия “Невинная девушка из Чипсайда”

дению — для автора, а вслед за
ним для зрителя или читателя,
это живые и по-своему достойные жалости люди. Когда умирающий сэр Уолтер Хорхаунд
в финале пытается повиниться в бесчисленных грехах и говорит с небесами — и одновременно с Оллвитом, он страшен, смешон и несчастен одновременно:

[220]

Литературное наследие

ИЛ 7/2024

зволявшие поддерживать одинаковое число слогов в строках
без ущерба для смысла сказанного. Однако Мидлтон прибегает к этому и другим приемам,
обычно рассчитанным на ритмическое “сглаживание” строк,
совсем не для того, чтобы его
стих звучал плавно и ровно, создавая ощущение приятной гармонии. Напротив, он то и дело
нарушает метр и размер, не чурается женских и даже — что
крайне непривычно для английской поэзии! — дактилических окончаний строк, чтобы
создать впечатление быстрой
разговорной речи, в которой
стих шероховат, а границы между строками порой неочевидны (первое издание комедии во
многих местах демонстрирует
необычное, на первый взгляд
произвольное деление стихотворного текста на строки).
Знаменитый белый стих шекспировской эпохи в этой пьесе
порой звучит торопливо, сбивчиво, как будто автор поставил
себе целью приблизить стихотворную речь к прозе (а прозу,
напротив, ритмизировал). На
момент создания “Невинной девушки из Чипсайда” Мидлтон
был уже зрелым драматургом и
в полной мере владел поэтическим словом — нет сомнений,
что на подобные вольности он
пошел сознательно, желая передать живую ткань лондонской
речи. Текст комедии, вышедший в 2007 году в составе собрания сочинений Мидлтона под
редакцией Гэри Тейлора, явно
отличается от предыдущих из-

даний с присущим им исправлением свободного стиха автора
по лекалам более строгого —
шекспировского.
К такому же, как и в оригинале, раскрепощению языка
стремится перевод, выполненный Сергеем Радловым. По понятным причинам напрямую копировать стихотворные приемы Мидлтона переводчик не
мог: как в свое время показал
знаменитый отечественный
1
стиховед М. Л. Гаспаров , русский ямб отличается от английского прежде всего строгой регулярностью безударных позиций в строке — произвольное
добавление лишнего слога или
слогов не “расшатывает” русский стих, а попросту ломает
его, что в лучшем случае способно произвести комический
эффект. Поэтому переводчик
пошел по другому пути: при
внешнем соблюдении формальных требований его стих, не теряя смысловой точности, обретает разговорную интонацию,
естественность беглой речи
благодаря многочисленным анжамбеманам, вольным чередованиям мужских и женских
окончаний стиха, иногда варьированию числа стоп в строке.
Переводчик в ряде фрагментов позволил себе несколько упростить текст в плане то-

1. М. Л. Гаспаров. Русский ямб и
английский ямб // М. Л. Гаспаров. Собрание сочинений в
шести томах. — Том 3: Русская
поэзия. — М.: Новое литературное
обозрение, 2022. — С. 733—740.

пографии английской столицы — воспринимать частокол
названий неизвестных пригородов, набережных, переулков и т. д. современному читателю было бы весьма затруднительно. (Для настоящей
публикации Владимиром Макаровым был подготовлен историко-культурный комментарий, частично посвященный и
теме реального пространства,
в котором разворачивается
действие комедии Мидлтона.)
Сергей Радлов позволил себе еще одну вольность концептуального свойства, заслуживающую отдельного и, пожалуй, одобрительного упоминания. В русском тексте в разгар

перепалки с Оллвитом и его
слугой сэр Уолтер произносит
имя одного из центральных
персонажей “Венецианского
купца”: “А мне поверить? / Надувшему всех Шейлоку? Принять / Я должен оскорбление?” (акт I, сцена 2). В оригинале автор не отсылает зрителей к Шекспиру столь явно, у
него речь идет просто о “ростовщике”. Тем не менее фигура
шекспировского героя вполне
соответствует алчному и настороженному миру Чипсайда из
пьесы Мидлтона, и это неожиданно произошедшее в русском тексте сближение коллег
и соавторов выглядит и символичным, и оправданным.

[221]
ИЛ 7/2024

Трибуна переводчика

Эдмон Арокур
[222]
ИЛ 7/2024

Стихи
Перевод с французского и вступительная статья
Владимира Ослона

Эдмон Арокур, полузабытый поэт
Эдмон Арокур (1856—1941), поэт, прозаик, драматург, прожил долгую
жизнь, в которой было все: честолюбие и жертвенность, богема и служебная рутина, успехи и провалы, а также слава и забвение. Начав с опусов
фривольного, а по меркам времени, и вовсе скандального содержания, он
быстро превратился в серьезного поэта, которому прочили большое будущее такие корифеи, как В. Гюго, Ш. Леконт де Лиль и Т. де Банвиль. Работал он также в прозе, но именно как поэта современники воспринимали его
до начала 1900-х годов, когда он сам круто изменил свою литературную
траекторию. Ни одна поэтическая антология конца XIX — начала XX веков
не обошлась без подборки его стихов, композиторы писали на них музыку,
хозяйки парижских салонов искали его общества.
Судьба, однако, распорядилась так, что еще при жизни Арокур познал горечь увядания своей литературной славы, а после смерти наступило почти полное забвение. Если его вспоминают, то либо как автора чуть ли не порнографической книжицы “Легенда полов: истерические стихи” (шутливая отсылка к
“Легенде веков” В. Гюго с ее историческими сюжетами), либо как поэта одного стихотворения, “Рондель прощания”, зачин которого (буквально: “уйти —
значит чуть-чуть умереть”) прочно вошел в качестве пословицы в язык, причем

© Владимир Ослон. Перевод, вступительная статья, 2024

не только французский (русское “расставанье — маленькая смерть”, английское “to say goodbye is to die a little”). Вот это стихотворение в моем переводе:
Уходить — как умирать
Для всего, что сердцу мило:
То, что не было и было,
Ненароком не утрать.

[223]
ИЛ 7/2024

Стих, не вписанный в тетрадь,
Траур по мечте бескрылой;
Уходить — как умирать.

Что же касается “Легенды полов”, то молодой Арокур действительно развлекал своих богемных друзей из “Общества гидропатов” стихами на рискованные темы, раздавая книжку направо и налево и декламируя стихи из нее
к вящему восторгу посетителей знаменитого кабаре “Черный кот”. Тексты эти
до сих пор вызывают не совсем здоровый интерес, но за сто пятьдесят лет
степень их скандальности сильно снизилась. Молодой автор явно “упражнялся в трудных размерах” (В. Брюсов) и формах, переходя от сонета к триолету, от александрина к терцинам и т. д., так что вся книжка оставляет впечатление беззаботной и безобидной игры, но именно она, попав в руки к Т. де
Банвилю, побудила последнего опубликовать в газете “Жиль Блас” открытое
письмо, ставшее для Эдмона Арокура путевкой в большую литературу. В нем
маститый поэт, попеняв автору за несдержанность и претенциозность, воздал
должное “одному из истинно одаренных талантов последних лет”. Парадоксальным образом Арокур, выпустивший свою первую книгу способом, известным у нас как самиздат, не заработал ни сантима от ее бесчисленных переизданий, выходивших без его согласия, но многочисленные злопыхатели не раз
использовали ее против него в литературных баталиях. Сам же он написал в
старости: “В панораме моей жизни она представляет меня в двадцать лет... и
сколь бы ни корил меня объединенный хор недругов и доброжелателей, им не
удастся вызвать во мне ни малейших угрызений совести”.
Я не излагаю здесь сколько-нибудь подробно биографию Эдмона Арокура (см. мое предисловие в книге избранной прозы: Э. Арокур. Накануне
бессмертия: Рассказы о будущем и настоящем. Перевод В. Ослона. — М.:
Престиж Бук, 2021). Скажу только, что, будучи отпрыском очень религиозной семьи, он прошел путь от глубокой набожности к отрицанию официальной религии, но навсегда остался в кругу понятий и языка культуры,
круто замешанной на христианской традиции. Именно в этом ключе написаны поэтические книги “Оголенная душа” (1885), “Один” (1891) и “Надежда мира” (1899), а также драматические поэмы “Страсть Христова” (1890;
создана специально для Сары Бернар, выразившей желание сыграть Богоматерь) и “Дон Жуан де Маньяра” (1898). При этом в разные периоды жиз-

Эдмон Арокур. Стихи

Но уходим, чтоб играть
До могилы фарс постылый —
Душу вдрызг с упрямой силой,
Вдрызг, прощаясь, раздирать...
Уходить — как умирать.

[224]

Трибуна переводчика

ИЛ 7/2024

ни Арокур неизменно, хоть и с разной степенью настойчивости, провозглашал свой атеизм (например, в мемуарах: “Будучи насквозь проникнут христианской моралью, я нисколько не испытывал ни потребности верить в
божественность Христа, ни сожаления об утраченной вере”). Не подлежит
сомнению, что тема творческого бессмертия, стержень сочинений первой
половины жизни Арокура, мириадами нитей связана с краеугольной христианской догмой о бессмертии души. Пережив в 1890-х годах глубокий
душевный кризис, не в последнюю очередь связанный с переживаниями
религиозного характера, поэт перестал писать стихи и посвятил себя прозе, журналистике и музейной работе.
Серьезные поэтические книги Арокура не несут ни малейшего следа игривой скабрезности его первых поэтических опытов. Они, напротив, проникнуты
ощущением трагичности человеческого удела и сочувствием к тем, кто, подобно лирическому герою, мечется в поисках духовной опоры, любви и красоты.
Поэтический почерк автора, выражающийся в классической форме и тональности стиха, напрямую роднит его с поэтами Парнаса, чьи лидеры Леконт де
Лиль и Банвиль поддержали его, приняв книги с энтузиазмом. Так определилась позиция Арокура в обстановке нарастающей борьбы между классическим
поэтическим каноном и новыми течениями, и это положило начало его разладу с литературным окружением, в большинстве своем исповедующим новые
ценности. Композиция сборников может показаться современному читателю
несколько претенциозной, и не все вещи в них выдержали испытание временем, но есть много таких, в которых глубокий лиризм и кристальная искренность автора проявились, на мой взгляд, в своей первозданной свежести. Критика рубежа XIX—XX веков, называя Арокура “последним парнасцем”, не раз
отмечала этот налет исповедальности как черту своеобразия его поэзии по отношению к обезличенному культу красоты “истинных” поэтов-парнасцев.
“Искренность — единственная признаваемая мной литературная добродетель” — это слова самого Арокура, и он действительно жил и писал именно
так, не стесняясь высказывать горькие истины современникам и не щадя при
этом себя самого. Вот как он говорит об этом в мемуарах: “Как я могу быть [таким фаталистом]? Очень просто: я всегда искренен и потому признаю рассогласование между моими действиями и моими оценками, горячностью темперамента и холодом логики. Я живу тревожно и мыслю строго; я живу как
юноша, и мыслю как старик, — и это с младых ногтей. С тех пор как мои глаза
открылись навстречу явлениям окружающего мира, я вижу картину морального запустения, которая представляется мне нашим общим уделом”. Собратья
же по профессии из символистского лагеря, многие из которых были когда-то
его друзьями или попутчиками, находили его банальным и манерным, не видя
или не веря, что он имел в виду буквально все, что выходило из-под его пера.
Его мироощущение вполне созвучно эпохе Ницше и Толстого, когда богоискательство и бунтарство обернулось для многих полной или частичной утратой
ориентиров, но он пронес через десятилетия верность своим понятиям о красоте, стиле и форме, как бы ни относился к ним его переменчивый век.
Автор этих строк впервые встретил имя Эдмона Арокура около десяти
лет назад, листая второй том “Антологии современных французских поэтов” Ж. Вальша (1906). Мне сразу бросилась в глаза пронзительная инто-

нация всех вещей довольно большой подборки (десять стихотворений, из
них три очень объемных), причем тот самый “Рондель прощания” представлен там в виде копии автографа автора. Некоторые из них я перевел для
антологии Е. В. Витковского “Франция в сердце” (СПб.: Крига, 2019), но не
ограничился этим, найдя во всех четырех поэтических сборниках Арокура
(они есть в открытом доступе в Интернете) много прекрасных произведений, достойных, на мой взгляд, внимания читателя. Стихотворения из этих
сборников, посвященные животным, Арокур включил в свою последнюю
“Книгу для моей собаки” (1939), так что их переводы вошли в упомянутую
мной выше книгу его избранной прозы.
Для меня поэтический перевод — это своеобразная форма углубленного чтения стихов иноязычных авторов. Далеко не все поддается переводу и не всегда “пальцы просятся к перу”, но когда это происходит и перевод получается, удовлетворение от результата многократно усиливает
радость соприкосновения с прекрасным, хорошо знакомую любителям поэзии. Мой “русский Арокур” ждет своего часа, чтобы стать книгой, в которую войдет до ста больших и малых стихотворений. Из них я выбрал несколько никогда ранее не публиковавшихся вещей, которые и предлагаю
вниманию читателя в надежде, что он разделит со мной теплое чувство, неизменно возникающее у меня при чтении этих стихов.

[225]
ИЛ 7/2024

Из книги “Легенда полов ”
Посвящение 1
Мой брат, любимейший мой друг, тебе даны
Взор, преисполненный ума и глубины,
И нежность женская, и высший дар поэта;
Ты злость мою смирял среди людей дурных,
Моя душа была твоей душой согрета,
Когда стыдился я, что я один из них;

Вот книга — памятью о нас она послужит,
В ней не угас мой пыл немало лет спустя:
Меня, живого, в ней читатель обнаружит.

1. Это стихотворение, посвященное художнику Гастону Бетюну (1856—
1897), другу юности Арокура, завершает книгу. Не изменив ни слова, автор
позднее включил его и в свой первый “серьезный” поэтический сборник
“Оголенная душа”. (Здесь и далее — прим. перев.)

Эдмон Арокур. Стихи

Читая жизнь мою, давно ты понял, верно,
Что я ношу в себе груз боли непомерной
И плачу по ночам, как малое дитя;

Я полог распахнул, отринув ложный стыд:
Мой звонкий стих всегда открыто возвестит,
Когда елей любви мою смягчает пытку.

[226]
ИЛ 7/2024

Наш век растленней нас, им осужден любой
Из истинных детей природы за попытку
Словами мысль изречь, таимую толпой.
Он ждет рифмованных банальностей про розы,
Про чаянья души, и вёсны, и берёзы,
И чтоб за плоть свою краснели я и ты.
Но, ах! ведь благодать была нагой когда-то!
Был правды пряный блеск отсветом красоты,
И ересь видел мир в стыдливости предвзятой.
Людские радости не ведали стыда,
И не бывал их культ шельмуем и бесславим.
— Эй, оскопи свой стих и лги.
— Нет, никогда!
Мир, знамо, возопит: мы мир и в грош не ставим!

Из книги “Оголенная душа ”
Наказ Господа
“Нет”, — человек сказал, завет мой отклоня,
И в книгу свой закон вписал поверх канона,
Что мать предвечная дала вам от меня.
Ваш мнимый идеал сквернит земное лоно;
Вы пламя лжи возжгли на алтаре моем,
И замолчать пришлось природе оскорбленной.

Трибуна переводчика

Но полно! Час настал раздвинуть окоем:
Дни мятежей грядут, расколы зреют где-то,
Отмщенный, из тюрьмы выходит раб царем!
Лишь в сердце у себя ищи на все ответа;
Туда, куда оно влечет тебя, шагай,
Отринув клевету и пересуды света.
Невозмутим как бог, толпой пренебрегай.
Пусть дети и глупцы зайдутся смехом шумным:
Вперед! Да не смутит тебя собачий лай.
Коль метишь в мудрецы, дерзни прослыть безумным!

Пьяный
Я лжи испил, и, как в дыму,
Мой ум увяз в хмелю обманном.
Я жаждал веры: потому
Они мешали ложь с дурманом.

[227]
ИЛ 7/2024

Они, толкаясь и толпясь,
Меня поили с ярой дрожью.
Налей! Нальем! Всю ночь лилась
Ложь, разбавляемая ложью.
И наливали! И в бреду
Я пил и пил, и пьян напился...
Я позабыл, куда иду,
Я с жизненной дороги сбился.
И вот — ни веры, ни вины,
Никто не мил, ничто не мило;
Сны молодости сожжены
Дотла в душе пустой и стылой.
Я слишком сломлен для добра,
Для веры — слишком легковерен.
В чужой земле бреду с утра,
Отринут, одинок, потерян.
На сердце маета и тлен,
В глазах мечты, что отшумели,
Бреду, измучен и согбен,
Бреду без отдыха, без цели.
Чело о стены раскроя,
Бреду к развязке непреложной:
Мальцы бегут смотреть, как я
Усну в канаве придорожной.

Гименей
Как прачка сельская колдует над бельем,
Всю влагу из него по капле извлекая,
Так в сердце страждущем, о женщина, твоем
Все иссушила жизнь и смяла ложь людская;

Эдмон Арокур. Стихи

Забудусь, погружусь во тьму,
Сном опочию бездыханным...
— Я лжи испил, и, как в дыму,
Мой ум увяз в хмелю обманном!

[228]
ИЛ 7/2024

Не замечаешь ты чужих удач и бед,
И страха нет в тебе, и слез в глазах не стало;
Тебя язвят — ты лишь печалишься в ответ,
А злиться и роптать не хочешь и устала.
И тайники души, где все уже мертво,
Ты, Оссиана дочь, сжигаешь поневоле,
Забыв вчерашний культ. Но молви, отчего
Боишься ты меня? Я брат тебе по боли!
О Гименей, Гимен! Настал объятий час...
Приди: вороний грай звучит меж склепов мрачных.
Гимен! И будь гнездо голубке в самый раз!
Гимен! И будь алтарь достоин новобрачных!
Во тьму! Я знаю лес, куда наш путь веду,
Там снежные цветы и ледяные кроны,
Лес безнадежности, холодный рай в аду,
Где гнутые стволы — как черные драконы.
Мы в чащу забредем одни, совсем одни,
И отдадим себя любви в ночи беззвездной:
Снега сплетут для нас в нехоженой тени
Постель из инея и балдахин морозный.
И наш любовный стон спугнет притихших сов,
И жабы запоют от наших вскриков страстных,
И смутная луна, ворожея лесов,
Блеснет, жалея нас, блаженных и несчастных.
И, может быть, в тот миг последний, колдовской,
Испив c пустых небес тревоги и испуга,
Волнуемы лесов сочувственной тоской,
Слезами светлыми мы оросим друг друга!

Трибуна переводчика

Эх, встретить бы тебя в дни юных сумасбродств
Дикаркой трепетной с огнями грез во взоре,
Не знавшей, как знал я, мир горя и уродств,
Поющей в тон ветрам, будящим волны в море!
Пьянящий аромат твоих волос вдохнуть,
Коснуться век и уст податливых и нежных,
Спросить тебя: “Моя?” Услышать: “Да”. И путь
Нам лег бы к островам среди морей безбрежных.

И там, в заоблачной лазоревой дали,
Пространства-времени единая частица,
Мы б свой нашли Эдем на краешке земли,
Где человек не зол и не пуглива птица.
Мы б счастьем радостным наполнили простор,
Мы б излучали свет живой и беспечальный;
И всё вокруг, нам вслед, познало бы повтор
Цветенья буйного весны первоначальной.

[229]
ИЛ 7/2024

Ах! сладость чистого и светлого житья!
Иметь грядущее, похожее на детство,
Сберечь расцвет души на склоне бытия
И к старости идти без страха и кокетства.
И в старости не стать обузой и брюзгой,
Жить с верой, что любовь дана взамен богатства!
— Господь, Господь! Услышь: вот кается изгой,
Сердца нам ороси прощеньем святотатства!

Ледяное море 1
Недвижен океан, прибой бурливый стих,
И мутен цвет небес мертвящих и пустых.
Свист ветра ослабел и прекратился тоже.
Седые буруны на муляжи похожи.
Внезапная зима сковала льдом валы,
Что выли бешено, от ярости белы:
И, остановлено в смятении сумбурном,
Все море замерло в спокойствии скульптурном.
В торосах вздыбился стального цвета лед,
Как будто со скалой волна столкнулась влет.

1. Это стихотворение, вынесенное в отдельный раздел, завершает сборник.
Оно посвящено польско-французскому скульптору Циприану Годебскому
(1835—1909; в 1860—1870-х гг. работал в России), лепившему бюст молодого
Арокура.

Эдмон Арокур. Стихи

Как тусклое стекло, лед брезжит в дымке ночи,
Так, ведомо, в гробу мерцают мертвых очи.

Ни солнца смутный луч, ни слабый бриз морской
Уже не оживят безжизненный покой.

[230]
ИЛ 7/2024

Не будет больше здесь громов и извержений,
Неистовых штормов и кораблекрушений!
Не будет больше здесь валов, что бьются вдрызг,
Взметая к небесам фонтаны пенных брызг!
Здесь, в сон могильный впав, природа замерзает,
Но память прежних бурь ее еще терзает,
И вмерзли в горизонт, уйдя под белый снег,
Крутые гребни волн, застывшие навек...
— Так и мои стихи сухим чернилом стали,
А ведь они во мне, как море, клокотали.
Я думал, что умру, их силясь обуздать,
Но записал в тетрадь и перестал страдать.

Из книги “Один ”
***
Я потерялся, я ослеп:
Душа в тумане,
Раздвоен разум, и нелеп
Порыв желаний.

Трибуна переводчика

Хорош и плох, я всё люблю,
Всё презирая,
И адский вой не отделю
От звуков рая.
Я пал с небес, дабы блуждать
В земной юдоли,
А в сердце боль — и благодать
От этой боли.
Как поздний бражник, голошу
И чертыхаюсь,
Своим отчаяньем дышу
И задыхаюсь.

Когда вокруг покой, томлюсь
В смятенье жгучем;
На миг уверовав, молюсь,
Сомненьем мучим.
Средь счастья жду беды и гроз,
Печалью пронят;
Восторг топлю в потоке слез,
А он не тонет.

[231]
ИЛ 7/2024

Витаю в сфере грез и в ней
Ищу ответа
На стыке света и теней,
Теней и света.
Я сыт добром и злом вдвойне,
Собою тоже;
Мне ненавистно все, что мне
Всего дороже.
То слезы лью, то хохочу
Без остановки,
Затем что быть под стать хочу
Тебе, плутовке!

Ее комната
В соломенных тонах на стенах ткань льняная,
Букет из васильков и злаков ей под цвет,
Воды в кропильнице серебряный отсвет,
И легкий полог, что дрожит, постель скрывая...

— Вот книга, в ней мои заветные мечты,
Возьмите ж их туда, в обитель чистоты,
В мир ваших грез, что столь волшебен и безгрешен:
Мне будет лестно знать, что в сумрачной тиши
Их слабый аромат с дыханьем вашим смешан
И там, где спите вы, есть часть моей души.

Эдмон Арокур. Стихи

Сквозь складки штор луна, как свечка восковая,
Льет бледные лучи на стены и паркет;
Здесь дева спит вдали от шума и сует,
Чуть слышный запах трав засушенных впивая.

Ее ладони
[232]

Дитя, ты столь добра, прекрасна и чиста,
Что близ тебя из душ уходит напрочь скверна
И просится, как встарь, молитва на уста!

ИЛ 7/2024

Прозрачна как вода, как пламя эфемерна,
Ты свежестью даришь и обдаешь теплом;
Ты манна, эликсир, елей любви безмерной.
Ты Моисеев ключ, сакральный водоем,
Нетленной юности родник, откуда льются
Любовь и благодать сверкающим ручьем.
Святая влага! Вновь, тебя впитав, проснутся
Сухие стебли лоз и придорожных трав,
И нам придет пора от зимних дум очнуться.
Роса цветущих нив, питье густых дубрав,
Ты с неба пролилась на нас, осиротелых.
И лбом к запястьям, мне протянутым, припав,
Я молодость испил с твоих ладоней белых.

Баллада для счастливой дамы

Трибуна переводчика

Вы веселы, стройны, красивы,
Цветы вас красками хмелят,
И ласков ветерок игривый,
И радостно ручьи бурлят;
Вы любите, вам чужд разлад,
Но в жизни много тайн глубоких,
И слышен зов среди услад:
“Ах, пожалейте одиноких!”
Они грустны и боязливы:
Вдовцы, скитальцы стар и млад;
Никто им взор не шлет ревнивый,
Никто их руку сжать не рад;
Вдали от всех они хандрят,
Рыдая от тревог жестоких, —
Так волки на луну скулят:
Ах, пожалейте одиноких!
Увы! Любовные порывы
Унылых душ не горячат,

И дружбы чистые призывы
Груз прошлого не облегчат.
Почившим мир! Еще стучат
У них сердца, но близок срок их
И в гроб они себя влачат:
Ах, пожалейте одиноких!

[233]
ИЛ 7/2024

Посылка
Счастливая, вам жизнь — как сад!
Но, вниз из ваших сфер высоких
На нас, безумных, бросив взгляд,
Ах, пожалейте одиноких!

Пантум
В те золотые дни, чью прелесть не вернуть,
С амфорой глиняной прошла смуглянка-дева.
— А вы в лучах от люстр — открыты плечи, грудь,
Вы гордо подняли чело, как королева.
С амфорой глиняной прошла смуглянка-дева
К прозрачному ключу на берегу реки.
— Вы гордо подняли чело, как королева:
Кругом толпа, но вы безмерно далеки!
К прозрачному ключу на берегу реки
Она прошла, нежна и делано сурова.
— Кругом толпа, но вы безмерно далеки:
Восторг поклонников для вас пустое слово.
Она прошла, нежна и делано сурова,
Чтоб путника водой небесной напоить.
— Восторг поклонников для вас пустое слово,
И я отчаянье пытаюсь утаить.

Прекрасное дитя амфору наклонило,
Но толпы избранных не издадут отнюдь
Средь лести и похвал вздох жалобы унылой
В те золотые дни, чью прелесть не вернуть.

Эдмон Арокур. Стихи

Чтоб путника водой небесной напоить,
Прекрасное дитя амфору наклонило.
— А я в отчаянье пытаюсь утаить
Средь лести и похвал вздох жалобы унылой!

Паж
[234]
ИЛ 7/2024

Жил-был придворный юный паж,
Любил он королеву страстно.
“Пусть говорят, что это блажь, —
Твердил придворный юный паж,
То плача, то впадая в раж, —
Не огорчу ее напрасно!”
Так жил придворный юный паж,
Влюбленный в королеву страстно.
“Он слезы льет, но кто предмет?” —
“Ему ль открыть секрет пристало,
Когда гроша в кармане нет?” —
“Он слезы льет, но кто предмет?”
Немало светских львиц ответ
На сей больной вопрос искало:
“Он слезы льет, но кто предмет?” —
“Ему ль открыть секрет пристало?”
Он пел в тоске: ведь гордый взор
Всех королев, любимых нами,
Скользит, не видя нас в упор!
Он пел в тоске, потупя взор,
И зябликов нестройный хор
Свистел его печали даме.
Он пел в тоске: ведь хладен взор
У королев, любимых нами!

Трибуна переводчика

“Она так высоко, что я
Ее любить открыто смею,
Ни слез, ни песен не тая;
Она так высоко, что я
И без притворства и вранья
Не буду век замечен ею;
Она так высоко, что я
Ее любить открыто смею”.
Он так любил, что умер он, —
Вот завершение баллады,
Простой как сказ былых времен.
Он так любил, что умер он
В тот день, когда король на трон
Вернулся вдруг из круазады.
Он так любил, что умер он,
Таков конец моей баллады.

***

Да, не жалей меня, не надо,
Любовью ран не береди:
Беги от смуты и разлада,
Беги от страха впереди.

[235]
ИЛ 7/2024

Я слишком стар для сказок вешних,
Я слишком знающ для любви;
Чтоб слез избегнуть безутешных,
Опасность загодя лови.
Беги! Когда тебе вещаю
Свои печали в тишине,
Я неизменно ощущаю,
Как зверь шевелится во мне!
Спеши уйти! Душой пугливой
Речей пьянящих не вбирай:
Пока во мне сомненье живо,
Закрыты мне ворота в рай.
Мои бои, мои химеры
Прошли водой сквозь решето;
Хочу я жить — но как без веры?
Хочу я верить — но во что?
Уйди! Мне до сих пор не ясно,
Хоть слышу стук могильных плит,
Люблю ли впрямь тебя так страстно,
Иль просто сердце барахлит.

Цитадель

Построй ее, и пусть над чернотой гранита,
Как белый мраморный цветок, она царит,
И бездны служат ей, как королеве свита,
И в горней синеве орел над ней парит.
Взмой ближе к Богу, вдаль от грязи, топи, гнили,
Вдаль, ввысь, чтоб города, томясь тщетой людской,

Эдмон Арокур. Стихи

Коль хочешь быть велик, в высокой цитадели
Среди крутых вершин один живи свой век.
Построй ее себе в кольце глухих ущелий,
Где будет ей стеной гора, завесой — снег.

На луч заоблачный все взоры устремили,
Не разгадав его природы колдовской.

[236]
ИЛ 7/2024

Там, в вышине, спеши своей душе воздвигнуть
Жилище, где ее каприз — всему судья,
Куда не смогут брань и похвала достигнуть
И где начертано над входом слово: “Я”.
От злых ветров замкни врата стальным запором!
Глухой стеной со всех сторон отгородись,
А кровлю отвори божественным просторам,
Чтоб пролилась в нее нетленным светом высь!
Затем поставь в глуби постройки сокровенной
Златой алтарь, алтарь железно-золотой,
И вознеси мечту, жрец боговдохновенный,
И возлюби себя в мечте слепящей той.
Пой! До людей твой гимн не долетит, и что же?
Пой для себя; в твоей груди звучит отзыв!
Пустая даль долин его подхватит тоже,
И эхо будет петь, зияние пронзив.
Пой о святой любви, живительной как воздух!
Пой ради счастья петь, ликуя и скорбя,
Пой для вселенной, пой для звезд и пой о звездах,
И не настаивай, чтоб слушали тебя!
Один! Один, как Бог! Изгнанье — это манна:
Оно всех жизненных исканий цель и плод,
Взлет неземной мечты, и выход из тумана,
И в рай былых утрат вновь обретенный вход.
Твое отечество — ты сам, и нет иного!
Живи лишь для него и воспевай его!
И даже в смертный час гордись опять и снова,
Что сохранил себя и Бога своего!

Трибуна переводчика

***

Хулить былую ложь — кощунство, ибо в ней
Смешались наши сны, кумиры и пристрастья;
Возлюбим сердцем след ошибок прежних дней:
Пусть мирно отомрет воспоминанье счастья!
Почтим хозяина — банкет был знатный дан:
Вино прогоркло, да, но нас оно пьянило.

И пусть благословен останется обман,
Даривший радость нам среди тоски унылой!
Был сон красив, но явь не отменял никто;
К чему роптать, когда пейзаж столь совершенен?
Коль глазу не видны на солнце пятна, то
На солнце пятен нет и свет его священен!

[237]
ИЛ 7/2024

И мы поверили и счастье в том нашли!
Пусть ложью истина пронизана повсюду,
Не все ль равно? Зато блеснул на миг вдали
Оазис наших грез, где было место чуду!
Восхвалим же судьбу, что пощадила нас,
Молитву и хулу переплетать негоже;
Поклонимся богам, чей пал иконостас:
Они, хоть умерли, богами были все же!
***

Попробуем! Судьбу обманем
Притворством ласк, притворством слов
И, как в плохом романе, станем
Млеть при луне под крики сов.
И хоть мираж недосягаем,
Пойдем на эфемерный свет,
Изображая, что шагаем
В эдем, куда дороги нет.
Раскинув нежности завесу,
Забудься на плече моем,
И вместе разыграем пьесу
О сбывшейся мечте вдвоем.

И если мы в пылу оплошном
Познаем тщетность ложных грез,
Пусть отзовется наша ложь нам
Слезами об утрате слез.

Эдмон Арокур. Стихи

Быть может, силой упованья
В моих объятьях ты как раз
Найдешь иллюзию страданья,
Когда любовь отринет нас.

Из книги “Надежда мира ”
Помилование
[238]
ИЛ 7/2024

Как заговорщики предстали перед ним,
Был Шарлемань понур, смирен, тоской томим
И обратился к ним с безгневными словами:
“Вот перед другом вы в цепях, и вместе с вами
Он в сердце чувствует мучительный разлад.
Вы думаете, он своей победе рад,
Которая ему через потерю брата
Далась? Вы предали меня в мой час заката,
Плачевен мой удел, но все люблю я вас...”
Он пальцами в перстнях смахнул слезинки с глаз.
“Я ненароком вас обидел?.. Может статься.
Но лучше мне в глаза сказать, а не шептаться,
Что император дал вам повод бунтовать.
Да, лучше. Я б тогда не стал подозревать
Всех любящих меня и мной самим любимых!”

Трибуна переводчика

Он смолк, затем сказал: “Для ваших целей мнимых
Моя приязнь была ценней, чем ваш комплот.
Но вам бы лишь силком урвать запретный плод,
И ложь вы предпочли доверию и вере.
Ах! что вы знаете о горечи потери,
Когда был друг вчера, а нынче друга нет...”
Ратбер по прозвищу Кабан вскричал в ответ:
“Ты лжешь, ты злобы полн!” —
“С чего ты взял, сказавший?” —
“Ты император Карл, вовек любви не знавший!
Оставь глумление. Я гордо смерть приму”. —
“Ты хочешь быть неправ всегда, назло всему?
Раскуйте цепь. Они свободны... Вы столь жалки,
Что ни хулы моей не стоите, ни палки.
Для императора вас нет. Подите вон.
А в наказание за попранный закон
С сумой и посохом дорога вам досталась.
Вон с глаз моих. И Бог да выкажет вам жалость”.
Вслед темным рубищам он глянул, хмур и тих,
Когда они прошли, как тени, и на них
Пал тусклый луч в проем, что в своде был проделан...
А в сумерках их всех зарезать повелел он.

Храм 1
Иван Васильевич с собой был не в ладу.
Он молвил: “Казнями я в нынешнем году
Не слишком, кажется, Святой потрафил Деве.
Теперь, дабы Ее умилостивить в гневе,
Благодеянием весь мир я поражу!”

[239]
ИЛ 7/2024

На Фьораванти он взглянул: “Вознагражу
Стократ к тому, чего ты, чужеземец, стоишь,
Землей и смердами, когда ты мне построишь
Храм, но такой, что мир не видел отродясь.
Ступай!”
И, запахнув меха, великий князь
Направился к дверям тяжелыми шагами.
“Как! Жалкий пес, ты в пол как будто врос ногами
И стоя спишь, хоть я велел нельзя ясней!
Спеши, пока я добр, исполнить!”
Много дней
И тягостных ночей был в смуте Фьораванти.
О Богоматери, искусстве и таланте
Поведать небесам и людям он хотел.
Смятен, влюблен, взбешен, всесилен, мягкотел,
Впадая то в восторг, то в скорбь, то в эйфорию,
Он Рим с Афинами, с Египтом Византию,
Крест с полумесяцем, храм с пагодой венчал
И создал смесь земных и божеских начал.
Он рисовал, чертил, записывал расчеты,
Рвал поутру в клочки плоды ночной работы,
И вот заветный луч сомненье растопил,
И контур сказочный внезапно проступил,
Как замок над рекой из марева ночного.
И Фьораванти зрил, сколь дивно, чудно, ново
Им порожденное безвестное дитя.

1. Легенда об ослеплении Постника и Бармы относится, как известно, к
храму Василия Блаженного, построенному в 1555—1561 гг. по велению
Ивана Грозного; итальянский же архитектор Аристотель Фиораванти (ок.
1415 — не ранее 1486) построил Успенский собор в Московском Кремле
при Иване III (1440—1505). Таким образом, Арокур смешал два нарратива,
но, учитывая, что храм не назван, допущенные им расхождения с историей
не столь уж принципиальны.

Эдмон Арокур. Стихи

Храм завораживал, весь красками блестя;
Взметнулись стрелами высокие пилоны,

[240]
ИЛ 7/2024

Несущие шатер, и арки, и фронтоны;
По воле зодчего поближе к Богу, ввысь,
Кресты и купола над кровлей вознеслись,
И солнце, заходя, в их золоте пылало!
От красоты слеза ему глаза застлала.
Пять лет две тысячи рабочих клали храм.
Иван был на войне, однако прибыл сам
В день освящения приделов церкви новой.
“Ну что же, хорошо! Сдержал ты, зодчий, слово.
Ты дело ведаешь. Доволен я теперь,
И ты останешься доволен, уж поверь”.
Ему все нравилось: мозаика, узоры,
И паперть крытая, и лестница, и хоры,
И восьмигранные опоры куполов,
И колоколенки, и полумрак углов,
И, как венец всему, огонь иконостаса.
“Да, лепота! Сей блеск, как зов святого гласа,
Внушает смертному презрение к греху...”
Он осмотрел и свод, и барабан вверху.
“Работа ладная и удалась на славу!”
Взглянул на купол.
“Русь из-за тебя по праву
Спасибо скажет мне за чудо красоты!”
Он руки потирал. Жгли золотом кресты.

Трибуна переводчика

“Твой храм сияет так, что даже глазу больно!
И Богородица, должно быть, мной довольна,
Ее прощение уже душой ловлю!”
Толпа угодливо ждала.
“Гордись, хвалю”. —
“Я горд...”
Но зодчего досада разбирала,
Творенье рук его всю прелесть потеряло:
В нем, состоявшемся, любовь исчезла вдруг;
В ушах художника звенел щемящий звук,
А в сердце похвала отозвалась хулою.
“Ах! государь, вели, и лучше я построю!” —
“Как, лучше?” —
“Лучше, да!” —
“Я что-то не пойму,

Ты можешь лучше?” —
“Так!”
Иван смотрел ему
Испепеляющим зловещим взглядом прямо
В глаза...
“Что! Моего великолепней храма?
Нет, никогда! Господь не разрешит того!
Не дам!”
И ослепить Иван велел его.

[241]
ИЛ 7/2024

Снятие с креста
Мы зрим его в лучах добра и благостыни,
Он в нимбе славы к нам снисходит, заблистав
Средь гимнов, лилий, лир. — Вздор. Стонет он поныне:
Страдав как человек, он страждет, богом став.
На Лобном месте казнь была лишь первым шагом,
Голгофа в небесах страшней Голгофы здесь.
Всё видеть — это ад! Былое мнится благом:
Тогда хоть жёлчь была, но только горечь днесь!
Что скорбь в оливковом саду в ту ночь глухую,
Свирепость палача, глумление жреца,
Что крест и лязг гвоздей, входящих в плоть живую?
Страстям Христовым нет и не было конца!
Уже две тысячи кошмарных лет он страждет,
Тщетой терзаясь день за днем, как на кресте,
И час грядет, когда он умереть возжаждет,
Винясь в бессилии, в унынье, в немоте.

— Пока твой храм не пал во прах от рук вандала,
Спаситель, ты вещал о долге и пути,
Но, снятому с креста, тебе понятно ль стало,
Что ужас был не в том, чтоб на него взойти?
Не стоил человек ни твоего завета,
Ни жертвы, Господи! Нам зов невнятен был,

Эдмон Арокур. Стихи

Уже две тысячи кошмарных лет он видит,
Как зреет смерть его в глубинах наших глаз,
Но знает он и то, что крест из паза выйдет
И, рухнув с неба, нас сомнет на этот раз!

И дважды мы убьем тебя, Христос, и это
Возмездие тебе за то, что нас любил!

[242]
ИЛ 7/2024

Ты веровал, что мы тебе равны по праву:
Тебя спешили мы, не слушая, распять;
Спасти нас хочешь ты, готовим мы расправу.
Исус, пора сойти и умереть опять!

Цирк
Вот вышла смертница — вся в белом, жгучий взгляд,
В крест руки сложены, движенье величаво.
Цирк, зачарованный чудовищной забавой,
Затих. А вот и бык, огромен и кудлат.
В бок жертвы рог кривой и острый, как булат,
Вошел. Алеет холст. От брызг струи кровавой
Шерсть на спине быка из черной стала ржавой,
И дети-зрители от ужаса скулят.
Остервенелый зверь песок и кровь взметает,
И бьет себя хвостом, и головой мотает,
Где женщина висит, как красная мошна.
А на трибунах раж, угар, восторг телячий:
Людская масса вся беснуется, пьяна
От вида крови той, кто думает иначе.

Статьи, эссе

Александр Мелихов
Финляндия: поэзия и правда
Лет страшно сказать сколько
назад в тщетном стремлении
выбраться из советского невежества я том за томом в университетской библиотеке вчитывался в дореволюционные издания Ницше, и на каком-то ответвлении мне попалась на глаза ссылка на некоего Григория
Петрова. Ницше в своем тезисе “падающего толкни” всего
лишь, по его мнению, повторял идею Дарвина о прогрессе
через выживание сильнейших.
Сам Ницше, правда, желал защитить сильных от слабых, хотя какие же они сильные, если
сами нуждаются в защите...
Но имя Григория Петрова я
запомнил и сразу же узнал, увидев его на обложке, напоминающей путеводитель красиво изданной книжки “Финляндия —
страна белых лилий” (СПб.: Европейский Дом, 2004). Автор
предисловия и комментариев
доктор исторических наук, доцент Хельсинкского университета Марина Витухновская-Кауппала вкратце рассказывает
“феерическую биографию” автора, “полную взлетов, падений и неизменной народной
любви, будь то в России или
Югославии. Оказывается, незадолго до смерти он успел выпустить в свет книгу, которой су© Александр Мелихов, 2024

ждено было вновь, и уже посмертно, прославить его имя в
разных странах. Это прогремевшая в Югославии, Болгарии и особенно в Турции книга
о Финляндии”; вышедшая в
1923 году на сербском, она называлась “Созидатели жизни”,
а белые лилии появились в болгарском переводе.
Григорий Спиридонович
Петров родился в 1866 году в
Ямбурге и, по словам Горького,
“в детстве ничего, кроме матерщины, не слыхал, ничего, кроме пьяных, не видел”. И все-таки после окончания петербургской духовной академии молодой красивый батюшка сделался “модным и почитаемым столичным проповедником”, снискавшим восторженные отзывы
разных знаменитостей, дошедшие даже до царской фамилии, — он был приглашен в воспитатели детей двух великих
князей. Светский пророк царил и на книжном рынке наряду с Горьким и Толстым, и причиной тому был не только ораторский и литературный дар,
но искренняя вера “в приложимость Евангелия к современной жизни”. Судя по всему, он
не заходил в отрицании собственности, церкви и государства
так далеко, как Толстой, но всетаки в 1908 году был извергнут
из сана “за пренебрежительное
отношение к Богом установлен-

[243]
ИЛ 7/2024

[244]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2024

ным властям”. Петров в широко разошедшейся брошюре в
ответ упрекал высшее духовенство, что оно, “одобряя все удары властей” (речь о еще не улегшейся революции), изменяет
правде Христа и демонстрирует презрение к нуждам родины.
Гонения довершили его триумф, а запрет въезда на семь лет
в Москву и Петербург привел к
тому, что его лекциям устраивали овации до самого Владивостока.
Поскольку “весь набор его
идей не выходил за рамки общелиберальных идеалов его времени”, а громкую славу порождает только резонанс, единомыслие, но никак не оригинальность.
Мытарства Петрова во время Гражданской войны и эмиграции вполне годятся для пьесы или романа в духе Булгакова — Алексея Толстого, но в конце концов в Сербии и Болгарии
он обрел новую славу, и книжка
о стране белых лилий оказалась
его лебединой песней.
“Не только Григорий Петров, — пишет М. ВитухновскаяКауппала, — но и вообще вся либеральная русская интеллигенция начала ХХ века испытывала
к маленькой финляндской автономии неизменную симпатию.
Финляндия с 1809 года была частью Российской империи — но
частью автономной, сохранившей старую шведскую конституцию и самоуправление. К концу
XIX века Великое княжество
Финляндское стало, по сути дела, государством в государстве,
скроенным по западноевропейскому образцу, обладавшим собственной валютой, гражданством, таможней, системой управления. Для российских либера-

лов это была Европа в миниатюре, то просвещенное, законопослушное, удобно устроенное общество, к созданию которого в
России, по их мнению, нужно
было стремиться”.
Для либералов это был образец, которому следует подражать, а для консерваторов — соблазн, который следует уничтожить. Эти прения и пререкания
могли бы тянуться бесконечно,
если бы их не обострил национализм — светская религия, вообразившая, что высшая национальная ценность заключается
не в культурных, научных, экономических достижениях, а в
национальной монополии на
государственную власть, ради
которой можно пожертвовать
всем прочим.
“В российском обществе
произошло резкое размежевание по финляндскому вопросу.
Крайне правые, националисты
и октябристы сплотились в ‘антифинляндский’ лагерь. Важнейшим его представителем
стал премьер-министр и министр внутренних дел в 1906—
1911 годах Петр Аркадьевич
Столыпин. Правая пресса ежедневно публиковала едкие антифинские материалы, националисты развили бурную деятельность в Государственной думе”.
Имперский национализм —
это оксюморон, сухая вода: имперский принцип заключается
именно в преодолении национального эгоизма во имя многонационального целого, и российские националисты лишь
умножали обиды финнов, вместо того чтобы соблазнять их
вершинными достижениями
русской культуры и огромными
карьерными перспективами
как в экономике, так и на госу-

ритус Хельсинкского университета Матти Клинге в своей
могучей монографии “Имперская Финляндия” (СПб., 2005,
перевод И. Соломеща, В. Мусаева, А. Рупасова) рисует историю “финского чуда” неизмеримо более сложной, какой
только и бывает научная, а не
пропагандистская история.
С самого начала российский император желал сделать
Финляндию примером для России под лозунгом “Будьте финнами” — чтобы оторвать их от
вчерашних хозяев, шведов. А
последовавшее усиление цензуры и ограничение зарубежных
поездок в 1823—1824 годах было следствием страха перед революционными идеями, охватившими Европу: тряслися
грозно Пиренеи, волкан Неаполя пылал...
“Однако это никак не препятствовало нормальной экономической жизни и неполитической активности в области культуры. Правительство стремилось способствовать экономической активности населения
через различные фонды, которые начиная с 1823 года предоставляли дешевые займы: один —
для основания новых промышленных предприятий, другой —
для распашки новых земель,
проведения мелиорации, осушения болот и озер”. Безо всякого, заметьте, конституционализма.
В последние десятилетия
XIX века индустриализация
привела к тому, что “экономический потенциал страны значительно ослаб”. Повышались
цены на лес, и арендаторы (торпари) были лишены права лесопользования, лес на дрова и
строительство им пришлось по-

[245]
ИЛ 7/2024

Александр Мелихов. Финляндия: поэзия и правда

дарственной службе. Либералы
же, как водится, тоже не искали
практических путей к примирению, но лишь превозносили то,
что хулили правые.
И прежде всего то, чего недоставало им самим.
В брошюре 1910 года
“Страна болот” Григорий Петров, “как и большинство российских либералов”, особенно
восхищается конституционным устройством Финляндии.
“В самой, так сказать, передней России, у дверей самого Петербурга, в двух часах езды от берегов Невы начинается живой конституционный
соблазн для русского обывателя. Стоит бодро крепыш-Финляндия, и под ней, как в объявлениях, объяснение:
— Я ем Геркулес.
— Имею самоуправление. У
меня сам народ чрез своих выборных является хозяином
своего маленького края.
И рядом с таким цветущим,
завидным внутренним благоустройством Финляндии, как захудалый, заброшенный больной, тянется Россия, обнищалая, чумазая, растрепанная,
ободранная, неученая, поротая, забитая умственно, с пригнетенною волею. На бодрое
заявление Финляндии:
— Я ем конституционный
Геркулес.
Старая, бесправная, доконституционная Россия грустно
может сказать только:
— А меня кормили березовою кашею”.
Действительно, как в рекламных объявлениях: наш
бальзам излечивает от всех
скорбей.
Классик финской исторической науки профессор-эме-

[246]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2024

купать. Землевладельцы стали
больше требовать платы в виде
поденной отработки, а то и сгонять арендаторов со своей земли. Попытки государства вмешаться в этот процесс лишь ускоряли его, доходило до забастовок и стычек. “Самое серьезное столкновение произошло в
1906 году в поместье Лаукко в
Весиярви, где землевладелец,
вопреки позиции сейма и Сената выселил около 70 бастовавших торпарей с семьями (всего
около 400 человек)”. В результате на парламентских выборах
1907 года значительная часть
торпарей голосовала за социалистов, а во время Гражданской
войны 1918 года присоединилась к красным. Все это с художественной силой изображено
в финском “Тихом Доне” — в
классическом романе Вяйнё
Линна “Здесь, под Северной
звездой” (М., 1959—1962; перевод В. Богачева), и только после этих устрашающих событий
торпарям было предоставлено
право выкупа обрабатываемой
ими земли: “Для этих целей государство предоставляло займы
на выгодных условиях”. Модернизация сельского хозяйства
тоже была серьезнейшей проблемой, постепенному решению которой помогало “появление Сайменского канала и первых железных дорог, а также
значительный рост спроса и
цен на продукцию лесопиления”, что позволило “быстро и
эффективно внедрять технические нововведения”.
“В 1840—1860 годах производство чугуна в Финляндии выросло на 120 %, прутковой стали — на 180 %. Около трех четвертей всего железа, производимого в Финляндии, вывози-

лось в Россию”, “предметы потребления изготавливали соответствующие профессиональные объединения”, “импорт в
расчете на душу населения увеличился в два раза”, “расцвет
финского парусного флота”,
“новые сельскохозяйственные
орудия, более качественные
сорта семян и картофеля, лучшие породы скота” — такие упоминания разбросаны по “Имперской Финляндии” без всякой связи с конституцией, этим
знахарским средством российской либеральной секты.
А переходу к животноводству и ускоренному строительству железных дорог дали мощный стимул неурожайные годы
второй половины 60-х. “Телеграф и железные дороги решительным образом интернационализировали Финляндию”.
Рабочие “считали трудолюбие,
бережливость и желание
учиться своими идеалами, хотели сами подняться социально и создать возможности для
успеха своим детям”. А почему
в одной стране побеждает желание “подниматься”, а в другой — разрушать “весь мир насилья”, — тому есть много исторических причин. П. И. Новгородцев выделил в марксизме
два взаимоисключающих начала — стремление улучшить положение рабочих в существующем обществе и стремление
разрушить это общество во
имя будущего земного рая, и
почему в России победило утопическое, экстремистское крыло, — отчасти, возможно, еще и
потому, что крылу реформистскому не было возможности
развернуться.
М. Клинге на проблему политических реформ смотрит

ном счете была обречена. И
все-таки труды тех, кто желал
создавать, а не бороться за
власть, впечатляют.
Начиная с ликбеза.
“Преподавание было естественной частью деятельности церкви”. Прежде всего для
минимальной начитанности
по священной истории, “но
умение читать, писать и считать было также очень важным с точки зрения той экономической модернизации, на
которую был нацелен процесс
образования самостоятельных хозяйств посредством генерального межевания”. Народное просвещение, включающее обучение передовым
сельскохозяйственным технологиям, в “Имперской Финляндии” изображено как титаническая борьба всего образованного общества, от церкви и
государства до интеллигентской оппозиции, которую
представлял прежде всего
Юхан Вильгельм Снельман.
“Вкратце можно сказать,
что Снельман придерживался
того же проекта модернизации, что и фон Гартман” — заместитель председателя экономического отделения Сената Финляндии (1841—1858). “И
в конечном счете и генерал-губернатор князь Меньшиков, и
сам император. В то время как
им приходилось приспосабливать свои реформистские планы к экономической и внешнеполитической ситуации,
Снельман смотрел на эти вопросы с точки зрения интеллектуала, журналиста и философа, основываясь также на
гегельянских взглядах на подлинную природу времени и
прогресса”.

[247]
ИЛ 7/2024

Александр Мелихов. Финляндия: поэзия и правда

ясно и трезво: у них были
вполне объективные тормоза.
“Так как Россия была самым важным гарантом европейской системы, определенной в Вене в 1814—1815 годах,
у нее не было возможности
вступить на путь политических реформ”; “значительные
реформы неизбежно поставили бы на чашу весов мир внутри страны — любая реформа
вызывает недовольство у тех,
кто от нее проигрывает или
считает, что не достиг нужного результата. Кроме того, радикальные круги Западной Европы и Польши могли бы воспользоваться внутренними
проблемами России и совершить новые попытки революции”. Проще говоря, вольным
политическим фантазиям могли предаваться пикейные жилеты, а любой ответственный
правитель тысячу раз подумал
бы, прежде чем подвергнуть
риску одну из важнейших
свай, на которых держался европейский и его собственный
дом. Тем более что централизованная система управления
была “политически консервативной, но экономически часто успешной”.
“Эта система основывалась
на экономически прогрессивной и успешной в области
культуры идее общественного
устройства, нацеленной на ограничение всех форм демократии — института народного представительства, права
голоса, критики общественного строя и политических дебатов”. “Все на благо народа, но
ничего через народ”. Как видим, эта система не давала
простора амбициям пламенных невежд, а потому в конеч-

[248]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2024

Это тоже было труднейшей задачей — вырастить достаточно обширный слой трудовой, а не передовой интеллигенции, вырастить слой высококвалифицированных профессионалов, руководствующихся реальными нуждами
страны, а не очередным передовым учением. Это в полной
мере не удалось ни одному государству, передовая интеллигенция слишком часто прилагала руку к разрушению того,
что создавала трудовая, но это
огромная отдельная тема.
Во всяком случае, ведущие
финские интеллектуалы — Топелиус, Снельман и Рунеберг — в 1948 году, “когда в Париже была провозглашена социалистическая форма правления”, поняли, что если бы
Финляндия “стала солидарной
с врагами императора, со
шведским реваншизмом или
европейским республиканизмом, император бы без колебаний ввел военное управление
и ликвидировал автономию
страны”. “Именно Снельман
сформулировал государственную модель фенномании, путь
твердой внешнеполитической
лояльности и преданности императору” — “вместо того чтобы стать революционной оппозиционной партией”. “Культурная и экономически сильная нация” была важнее, чем
“формальное отношение к законности”.
И финским идеологам удалось беспредметный энтузиазм студенческой молодежи
переключить из революционного бурления в патриотическое, не доходящее при этом
до откровенно сепаратистских эскапад. Удержать нацио-

налистов и социалистов в рациональных рамках еще никому не удавалось, поскольку это
не практические программы,
а светские религии, но на время огонь удалось притушить.
Борьба с этими ересями тоже
была одной из важнейших задач всех разумных сил, но в
конце концов красные и коричневые фанатики Европы
сумели ввергнуть мир в череду
ужасающих бедствий XX века,
и “конституция” тоже помогла
им развернуться и в России, и
в Германии, хотя, возможно,
они рано или поздно все равно разорвали бы любые путы:
только сами они — “красная
зараза” и “коричневая чума” —
оказались в силах обуздать и
ослабить друг друга.
Фенномания, пишет М. Клинге, превратилась из романтического или филантропического реформаторства в “якобинство в финской сермяжной одежде”, в отличие от
прежних утопистов “новые
фенноманы” одевались, как
рабочие, и жили или пытались жить, как пролетарии.
Реакцией на это “народничество” стало запрещение частных школ и введение цензуры
для финской печати, обращенной к простонародью. Правительство стремилось просвещать народ и улучшать его благосостояние, но избегать политизации этих вопросов в духе социализма.
К финскому “западничеству” — к шведским либо германским симпатиям — власть тоже
могла относиться вполне терпимо, покуда оно не доходило
от культурных симпатий до готовности стать на сторону потенциального противника:

можности императора “в проведении либеральной финляндской политики”: националисты всех стран вечно “подбадривают” друг друга.
Зато важнейшим фактором экономического роста
сделался стремительный рост
потребления бумаги и новые
технологии ее производства
из древесины, которой была
так богата Финляндия, — и так
кстати под рукой у нее оказался громадный российский рынок! Усовершенствование путей сообщения “предопределили переориентацию экономики Финляндии в направлении невского мегаполиса —
центра модернизации и индустриализации. Этот процесс
повлиял также на переселение
огромного числа людей из
Финляндии в Петербург”.
Тогда же начались дискуссии о конституционализме
(парламентаризме), который
был целью декабрьского восстания 1825 года, а также был опробован “в форме польского
сейма. В обоих случаях все закончилось попытками свержения императора с престола”.
Что не располагало спешить с
третьей попыткой, завершившейся Октябрьской катастрофой, не завершившейся и по
нынешний день. А “крупный государственный деятель — барон
Л. Г. фон Гартман” отозвался о
конституции так: “Подлинная
конституция Финляндии — это
культура и нравственная сила ее
жителей <...>. Помимо этого
нет ничего, чем можно гарантировать сохранение всего того,
что ценно в стране”.
Прошу понять меня правильно: я вовсе не утверждаю,
что конституционализм не-

[249]
ИЛ 7/2024

Александр Мелихов. Финляндия: поэзия и правда

возможность военного противостояния всегда оставалась
важнейшим фактором внутренней политики Российской
империи. Так, цензурные
смягчения второй половины
50-х произошли в большей степени из-за подписания Парижского мира, завершившего
Крымскую кампанию, чем изза смены государя. И студенты
в Хельсинки “выразили императору свое почтение шествием с факелами и песнями”, а
император “благодарил их на
шведском языке”. Хотя крымское поражение сильно подорвало авторитет России. При
том что во время войны англичанами был уничтожен коммерческий флот Финляндии.
А во время польского восстания Снельман с тревогой
писал, что будет очень опасно,
“если направляемые в страну
русские войска придут сюда с
мыслью, что их окружает готовое к восстанию население”, —
“такие представления распространяли проживающие в
Швеции финляндцы”, комментирует М. Клинге.
“Финляндия всегда укрепляла свое положение в критических ситуациях (в 1831, 1848—
1849 и 1863 годы), оставаясь в
стороне от европейских оппозиционных и революционных
течений и, прежде всего, остерегаясь объединения с внутренними противниками империи — польскими сепаратистами или революционерами, а
также — сохраняя лояльность
во время крымской войны”. И
прочих войн.
И наоборот. Сепаратистские статьи “подбадривали”
русскую националистическую
прессу и ограничивали воз-

[250]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2024

пременное зло, но утверждать, что он всегда и во всех
случаях непременное добро,
есть едва ли не большая примитивность. По-видимому, он
полезен там, где противоборствующие социальные силы
ищут компромисса, но там, где
каждая из них ищет безоговорочной победы, он слишком
часто способствует переходу
холодной войны в горячую.
Правительства и относились к
конституционным требованиям настороженно, тем более
что “в студенческих кругах вели себя так, словно Финляндия принадлежала к державампобедительницам в только что
закончившейся войне”.
Студенческим вожакам часто приписывают честолюбивые и даже хулиганские мотивы, без которых, к сожалению,
и впрямь нигде не обходится,
но главной причиной студенческих волнений, на мой взгляд,
была бессознательная юношеская религиозность, жажда послужить какому-то благородному делу, каким-то униженным и
оскорбленным. В самой империи эта подспудная религиозность вылилась в борьбу за народнический социализм (“евангелие наших дней — социализм”, “потребность личного
нравственного очищения”, —
писал певец народовольческого терроризма Сергей Кравчинский), а в Великом княжестве — в борьбу за национальное
освобождение.
Но эта борьба между кипучими задирами и правящими
прагматиками тоже могла бы
длиться вечно, если бы не Первая мировая, хотя конкретно
для Финляндии, свободной от
воинской повинности, она соз-

дала “благоприятные условия”:
“Ведь Финляндия была — как
Дания и Швеция во Второй мировой войне — важнейшим поставщиком военных материалов, а промышленность страны
работала на полную мощность.
Два-три года длился экономический бум, который повлек за
собой как скупку имуществ, так
и ресторанную жизнь, печатание книг и расцвет искусства в
невиданных прежде масштабах”. Однако недолго, как говорится, музыка играла, недолго
фраер танцевал. Военные поражения и лишения породили
русскую революцию, а за ней и
гражданскую войну, причем не
только в России, но и в Финляндии, где, к счастью для нее,
победили белые, а иначе Финляндию скорее всего ждала бы
участь Финской ССР со всеми
вытекающими прелестями в
виде многолетнего красного
террора и всевозможных конфискаций и раскулачиваний.
Белый террор, при всех его
ужасах, был и короче, поскольку не ставил перед собой утопических задач, да и Маннергейм
сразу же повел дело к национальному примирению.
Любая победа есть дело удачи, сочетания многих факторов, одним из которых была решительность Маннергейма и
германская помощь, но если,
следуя российской традиции,
искать истоки исторических
побед и поражений в художественной литературе, то можно
сопоставить два “архетипических” произведения — “Семеро
братьев” Алексиса Киви (СПб.:
Лимбус Пресс; Издательство
Константина Тублина, 2014; перевод с финского Эйно Карху)
и “Подлиповцы” Федора Решет-

моте. Уклонистам грозят всевозможные наказания вплоть
до деревянной ножной колодки. Братья хотят взяться за ум,
всерьез заняться запущенным
хозяйством, и, хотя по дороге к
кантору ввязываются в драку,
все-таки вот уже пятеро из них,
сидя за столом, силятся одолеть
грамоту, а двое — взрослых парней! — уже стоят в позорном углу, и у них топорщатся волосы,
“по которым совсем недавно
прошлась цепкая рука кантора”.
Близится вечер, но у них с утра
во рту не было маковой росинки, ибо кантор желает “воздействием голода приумножить их
рвение к науке”. Это напоминает уже Помяловского: сытое
брюхо к ученью глухо. Вплоть
до манеры обращения: “Поешьте, жеребцы вы дубовые. Жуйте, как козлы в огороде. Но запомните: после этой трапезы
вы не получите ни крошки, пока не вдолбите в свои головы азбуку, быки вы твердолобые”.
В итоге взбунтовавшиеся
братья удирают через окно, разбив стекло, и домой являются
избитыми в новой драке — продолжении предыдущей. И в итоге сдают свое хозяйство в аренду на десять лет с правом получать то-то и то-то, пользоваться
тем-то и тем-то (подлиповцы и
слов таких не слыхали — аренда, договор...) и переселяются в
некое дикое место — Импиваару. Там ставят из подсохших
бревен новую избу пять на
шесть саженей, с печью-каменкой и стойлом для лошади, половина пола земляная, покрытая хвоей, половина из крепких
досок. Осенью они в большом
количестве добывают зайцев,
лисиц и волков, зимой с рогатинами и ружьями охотятся на

[251]
ИЛ 7/2024

Александр Мелихов. Финляндия: поэзия и правда

никова (М., ГИХЛ, 1956). “Семеро братьев” были опубликованы в 1870 году, а “Подлиповцы” в 1864м.
В предисловии к “Семерым
братьям” доктор философии
Элина Кархла называет Алексиса Киви (1834—1872) основоположником реалистического направления и до нынешнего дня
самым оригинальным и актуальным писателем Финляндии, а
его героев носителями различных архетипических черт характера.
Их отец, убивший более пятидесяти медведей, был и сам
задран одним из них, успев до
этого прострелить ему грудь и
ножом распороть бок и глотку.
То есть в романе с первых страниц начинает звучать тема бесстрашия, свойственного, как
принято считать, русской душе,
но отнюдь не народнической
литературе. Русское народничество в основном оплакивало
горькую судьбину крестьянина,
а восхищаться его силой и удалью было практически не
склонно. Но оплакивать участь
семерых братьев при всех невзгодах, которые на них навлекает прежде всего их собственная бесшабашность, невозможно — настолько они бесстрашны и несгибаемы.
Еще мальчишками они сбегают из дому и наслаждаются
жизнью в лесу, так что на них
устраивают облаву всей деревней во главе с местным начальством. Разумеется, мамаша задает им хорошую лупку, но с них
это как с гуся вода. Зато, когда
они становятся постарше, приходский пастор через судебного
заседателя присылает им строжайший приказ немедленно
явиться к кантору учиться гра-

[252]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2024

медведей, а потом возвращаются с ношей домой и смазывают
раны смесью из вина, соли, пороха и серы, сверху покрывая
еще и смолой.
А потом, подвыпив собственноручно сваренного пива,
парятся, раскалив каменку, а затем, затеяв возню, сжигают
свой новый дом и буквально голыми, пробившись через стаю
волков, еле живыми добегают
до жилья.
Их приключения можно пересказывать долго, но итог у
них один: умелые, сильные, бесстрашные, они ухитряются выбраться из самых опасных переделок, в которые попадают изза собственной удали (дури). И
постепенно берутся за ум.
“Трудолюбие — источник
счастья, и братья трудились, не
покладая рук; поля непрерывно
расширялись, год от года прибывало хлеба в закромах, коней
в конюшне, скотины в хлеву”.
Все братья, кроме одного,
переженились и навсегда отказались от “губительной водки” — кроме того же закоренелого холостяка, приютившегося в доме старшего брата. Он
единственный остался непутевым и несчастным, но после попытки самоубийства и он обрел
какую-то гармонию.
А младший брат Эро сделался “умным, деловитым” яхтфогтом — чиновником, обязанным
организовывать облавы на медведей и волков. При этом не забывал и хозяйство: “У него в доме никто не смел мешкать”.
А по воскресным дням он
читал газету, куда иногда и сам
отправлял дельные корреспонденции.
“Родина уже не была для него неопределенной частицей

неопределенного мира, без малейшего представления, где
она и какая. Он знал теперь, где
находится эта страна, этот дорогой сердцу уголок земли, где
живет, творит и борется народ
Суоми и где покоятся кости его
предков. Он знал ее границы,
ее моря и таинственно улыбающиеся озера, ее поросшие соснами горные кряжи, которые
частоколами бегут вдаль. Весь
облик нашей родины, ее ласковый материнский взгляд навсегда запечатлелись в его сердце.
И все это родило в нем страстное желание трудиться на благо
и счастье нашей страны. Его
благородными и неутомимыми
стараниями в приходе была построена народная школа, одна
из первых в Суоми. Благодаря
его же заботам здесь появились
и некоторые другие полезные
учреждения. Помимо этих хлопот и хозяйственных дел, предметом его особого внимания
был еще старший сын, которого он решил сделать образованным человеком”.
“Тут и конец моей повести.
Я рассказал о семерых братьях
в дремучих лесах Суоми. Что
еще сказать об их жизни? Мирно текла она, приближаясь к
пышному полудню, и мирно
склонилась потом к тихому вечеру, но еще много-много раз до
того успело свершить свой круг
золотое солнце”.
Мыслимое ли дело, чтобы
российское народолюбие позволило себе завершиться такой
идиллией? Наверняка и в Финляндии хватало и безысходной
бедности, и несправедливости,
и просто внесоциальных неустранимых ударов судьбы, — у того же Вяйнё Линна в романе
“Здесь, под Северной звездой”

целиком за единство империи и
даже целовались в знак своей
преданности, но появление
большевиков напугало, все шире
начали расходиться разговоры о
независимости. И разговоры о
том, что хорошо бы и нам пощипать толстопузых. Где-то схлестнулись Красная гвардия и лахтари (мясники, кличка белых) —
это было несерьезно, как и все,
что не касалось его ближайшим
образом. Он только занимался
реквизицией оружия и продовольствия — это и без войны давно пора было сделать. Чтобы он
мог смело войти в те дома, куда
его прежде не допускали дальше
прихожей. И чтобы каждый
день есть картофельную похлебку, закусывая хлебом с маслом.
Только с приходом белых,
которых он теперь даже мысленно не смел назвать лахтарями, он узнал, что это была Освободительная война с русскими,
которых он не видел ни разу в
жизни. До него наконец доходит, что он снова, как и всегда,
сделал что-то не то и невовремя. И когда ему перед заранее
выкопанной могилой здоровые, красивые парни приказывают раздеться, он стыдится
своих драных подштанников. И
покорно ступает в шерстяных
носках в лужу крови, натекшую
из других расстрелянных.
Грустно на этом свете, господа. Так имел ли право Алексис Киви обойти жестокость и
скуку жизни?
Вот Решетников не обошел.
И сама его деревня Подлипная очень непривлекательна на
вид, и местность тоже непривлекательна, хоть зимой, хоть летом. “Летом досадно становится, как посмотришь на поля: земля кое-как вспахана, кое-где на

[253]
ИЛ 7/2024

Александр Мелихов. Финляндия: поэзия и правда

всего этого выше головы. Именно несправедливость приводит
одного из героев к красным и
подводит под белый террор.
Финский нобелеат Франс
Силланпяя в романе 1919 года
“Праведная бедность” (М.: Художественная литература, 1964;
перевод В. Смирнова) рисует
еще более печальную картину.
Герой романа — нищий, глупый, некрасивый мужичонка,
ютящийся в чужой развалюхе с
распутной, ленивой, вороватой
женой и недокормленными детишками, у старшего из которых другой отец. Он и не подозревает, что какие-то годы его
жизни — это годы угнетения
(Финляндии Россией), ибо
крепкие хозяева все больше заплывали жиром, да и господа не
тощали. Зато начали открываться школы, где бледные учителя
со слезами на глазах рассказывали о страданиях “родной страны”. Мужичонка уверен, что
это, как и все на свете, затевается только для того, чтобы выманить у него из кармана последнюю монетку. И на митингах он
тоже кричит что-то свое — вроде бы против богатых, но на самом деле против всех, кто всегда не обращал на него внимания, кто был уверен в себе, которых среди бедных тоже хватало.
К рабочему движению, где распоряжаются тоже господа в
крахмальных воротничках, он
не испытывает никакой симпатии. Он даже убежден, что эти
крахмальные воротнички тоже
стараются для своего кармана,
но, поскольку он все время выкрикивает что-то резкое, его начинают считать демократом и
даже радикалом.
Когда в России свалили царя,
все старались показать, что они

[254]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2024

засохших кочках видится травка, да разве две-три лошади шатаются по полю, да и то недолго:
они идут в лес, там больше травы. ‘Пробовали, — сказывают
подлиповцы, — уж как вспахивали землю: и поздно, и рано, да
проку нет. Вспахаешь, — стужа
настанет либо дождь, потом жара: все окоченеет, а там дождь,
иней, снег... Пробовали и за хлебушком ходить, да все не в толк:
только начинает созревать
хлеб, — баско! вдруг дожди, заморозки, снег... Поплачешь, погорюешь, да и скосишь травку божью, измелешь и ешь так с горячей водой, либо настоящей мучки смешаешь али коры осиновой, либо липовой наскоблишь...’ Зимой частые ветры да
вьюги по полю, снега большие
до пол-окон заметают домики, а
которые ниже, то и до крыш, а
дороги и след простыл”.
Кажется, что половина подлиповцев тяжело болеет, а вторая половина ждет, чтобы те
поскорее померли. И Бог им не
помогает, тем более что попа
они зовут к новорожденным и
покойникам только потому, что
боятся станового. Тогда как семеро финских братьев постоянно ведут наивные, но серьезные
богословские прения. Подлиповцы, впрочем, тоже могут построить дом, но без всякой заботы об удобствах, лишь бы укрыться от холода и дождя. Чтото вроде любовных привязанностей у них имеется, но очень
незамысловатое: вместе росли,
вместе и жить надо.
Есть в их жизни и место подвигу — кое-кто из них способен
ломом убить медведя, но никакой лихости автор в этом не видит, только сетует, что медведей мало. И в приключениях

главных героев, Пилы и Сысойки, часто рискованных, вроде
драки в тюрьме, куда они попадают по пьяному делу, или сплава по стремительной реке Чусовой, не проглядывает никакой
удали, одна только нелепость и
страх. И погибают они так же
уныло и глупо, как уныло и глупо жили (вершина идиотизма —
похоронили заживо больную
дочь Пилы).
“Передовая” критика восхищалась правдивостью “Подлиповцев” и надеялась, что последователи Решетникова не сойдут с его пути, — Алексиса Киви
она несомненно обвинила бы в
лакировке действительности.
Но в самом деле, как правильно писать о крестьянах, —
воспевать и пытаться дарить надежду, как это делал Киви, или
сострадать и оплакивать, как
это делал Решетников? М. Витухновская-Кауппала согласилась с моим предположением,
что финская народническая литература более оптимистична,
чем русская: “И связано это,
мне кажется, с тем, что для финских националистических мыслителей народ, крестьянство —
это источник формирования
нации, ее ядро. Народ — носитель традиции, эпоса, культуры, без которых нацию не создашь. В России были такие же
народники, это — славянофилы
и их последователи. Но ‘демократические’ народники в России видели народ исключительно как страдающую массу”. Поскольку национальная борьба
требовала национального единства, а борьба социальная — национальной поляризации.
Если верить, что литература
серьезно влияет на жизнь, то
воспевание Киви оказалось не-

ция, вы интеллигентская плесень. Вы же обязаны будить народный ум, народную волю и
энергию, народную совесть. Будить народную мысль. Учить народ — крестьян, рабочих, низшие слои общества, — как им
жить лучше, как создавать лучшую жизнь”.
Крестовый поход, долг
перед народом — пафос и призыв русского народничества.
“Учить, как им жить лучше”, —
но тут-то и возникает радикальное расхождение. Жить лучше
для русских народников означало жить сообща, по-социалистически, а эффективные технологии вырастут сами собой. У Петрова же социалистические нотки совершенно не звучат, это
скорее проповедь “малых дел”.
“Учите его, как нужно работать”. — “Вы-то сами умеете?” —
возникает невольный вопрос.
“Учите его, как устроить
свой бедный, но здоровый быт.
Научите его, как сохранять здоровье свое и своих детей. Учите
его, как обустроить счастливую
семейную жизнь: как мужу обходиться с женой, как жене поступать с мужем, как нужно воспитывать детей.
Приучайте народ к точности, к порядку, к дисциплине.
Развивайте в народе совестливость. Учите его ценить порядок. Уважать свои и чужие права.
В этом будьте народу добрым примером.
Вашим отношением к народу, и словом, и делом, покажите, что вы его воспитатели.
Помните, что вся наша Суоми одна большая семья, а весь
финский народ, будь то бедный
дровосек, или любой рабочий,
овдовевшая прачка, ваши младшие братья и сестры.

[255]
ИЛ 7/2024

Александр Мелихов. Финляндия: поэзия и правда

сравненно более плодотворным, чем оплакивание Решетникова, и останется только дивиться, почему социалистический реализм не принес таких
роскошных плодов, какие изображает Григорий Петров в
“Стране белых лилий”.
Судя по Решетникову, в России до несчастных крестьян никому нет никакого дела, про них
вспоминают, только когда возникает нужда в податях, рекрутах или есть повод содрать с них
взятку, нет никого, кто поучил
бы их грамоте, дал хотя бы самые элементарные сведения о
мире, проложил к ним дороги,
включил в какое-то производство, на худой конец — куда-то переселил бы. Зато, судя по Петрову, финское крестьянство являлось предметом неусыпных
забот интеллигенции и даже купечества.
В центре этого героического эпоса стоит культурный герой по имени Снельман.
“Снельман был лучшим
представителем новой молодой
финской интеллигенции. Несколько молодых учителей, священников, адвокатов и чиновников Финляндии начали проповедь крестового похода за
просвещение народных масс.
Они постоянно твердили:
— Быть интеллигентом — это
не значит носить господскую
одежду или иметь накрахмаленный воротничок на шее и модную шляпу на голове. Интеллигенция это мозг народа. Народ
вас воспитал не для того, чтобы,
получив образование, вы могли
получать хорошее жалованье и
по вечерам сидеть по ресторанам и играть в карты и домино в
так называемых читальнях. В таком случае вы не интеллиген-

[256]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2024

Ваша должность их воспитывать. Ввести их в семью старших, культурных народов.
Помните, что необразованность вашего народа, его грубость, его разгульное пьянство,
его болезни, его нищета — это
ваш позор, ваше преступление.
Так думали, так говорили и
писали многие молодые народные учителя, священники, врачи. Снельман среди них выделялся особой страстностью и
энергией. Снельман зимой на
лыжах, а весной и летом в лодке, или даже пешком объезжал
один за другим районы Финляндии”.
И тут на голову читателя выливается первая кружка холодной воды — комментарий М. Витухновской-Кауппала: “Снельман не совершал пропагандистских поездок по Финляндии”
(см. Введение, раздел “Йохан
Вильхельм Снельман”).
Во введении дана сжатая научная биография Снельмана, из
которой видно, что он был действительно выдающимся публицистом и государственным деятелем, но не тем одиноким борцом, которым изображает его
Гр. Петров.
“Более того, настоящий экономический и духовный подъем в стране начался уже после
выхода Снельмана в отставку из
Сената в 1868 году. Именно тогда, в 1870-х годах земледелие,
промышленность и, главное,
лесозаготовительное дело развились необычайно быстро и
составили основу процветания
страны. Во многом способствовало этому новое законодательство о свободе предпринимательства и свободе передвижения, принятое в 1879 году, в результате которого финские гра-

ждане стали беспрепятственно
заниматься различными промыслами. В том же году были
приняты новые законы, заложившие основы социального
обеспечения и здравоохранения страны”.
Но жанр героического эпоса
требует сосредоточивать коллективные усилия в одной богатырской фигуре — Гр. Петров
это и делает. В главке “Церковь”
он приводит речь Снельмана
на церковном соборе, которой
предшествует комментарий:
“Снельман никогда не выступал
на церковных соборах”. Так дело и движется — сеанс белой магии и тут же ее разоблачение.
Но в книжке речь Снельмана зажгла многих. “Воспряли и
народные массы. Стали стремиться к лучшей жизни. У многих полегчало на душе. Сердца
смягчились. Глаза смотрели
более открыто, приветливо.
Снельман и его друзья радовались. Говорили:
— В нашем полку прибыло.
Мы обрели новых, самых ценных сотрудников на ниве народного просвещения”.
Снельман обратился и к чиновникам — “главным учителям
несправедливости”.
“Через одно-два поколения
финское чиновничество переродилось. Стало более умным и
моральным. Могло служить
примером. Население им гордилось и уважало их”.
И все-таки наиболее шедевральна главка “Казарма”, начинающаяся так: “По конституции Финляндия еще при шведах имела и собственную почту, и свою денежную систему.
Имела и собственную армию”.
После чего следует комментарий: “Финляндия была про-

рителем и пламенным оратором, напоминающим, видимо,
самого Григория Петрова.
Не могу не упомянуть забавную филиппику Петрова против увлечения молодых финнов
новомодным футболом, однако
в “Стране белых лилий”, есть и
поистине поэтические места, и
можно только порадоваться,
что в тех странах, в которых
фактографическая сторона этого гимна не вызывает сомнений — в Болгарии, в Югославии, в Турции, — она переиздается вновь и вновь. Ибо Петров
создал воодушевляющий миф,
как пишут в послесловии Пекка
Кауппала и Марина Витухновская-Кауппала: “Этот образ, как
и другие образы и события, которые мы встречаем в книге,
слагаются в яркую, убедительную, вдохновляющую картину.
Картину подъема нации и воплощения мечты целого народа
в быль”.
Дело мифа — дарить надежду.
Но мирить стремление крепнущей Финляндии к независимости и стремление Российской
империи сохранить свою территориальную целостность —
для этого требовалось прежде
всего понимание интересов
друг друга. Имперской власти
следовало понять, что стремление Финляндии к национальной независимости не просто
прихоть смутьянов и властолюбцев, но глубокая экзистенциальная потребность людей
ощущать себя частью чего-то
прекрасного и хотя бы потенциально бессмертного, — для
большинства людей это их
идеализированная нация (национализм — светская религия). Либеральной же оппози-

[257]
ИЛ 7/2024

Александр Мелихов. Финляндия: поэзия и правда

винцией Швеции и, как любая
провинция страны, была лишена возможности иметь свои
деньги, почту или армию. Военные формирования, дислоцировавшиеся в Финляндии и
состоявшие из жителей края,
являлись частью шведской
армии”.
Не беда, после живительного слова Снельмана молодые
офицеры-финляндцы провозгласили: “Мы превратим казарму в народную школу. Сделаем
народным университетом. Солдаты с радостью будут вспоминать казарму”; “Казарма — это
наш общий семейный дом. Это
наша кафедра. Что для священников церковь, то для нас казарма”.
Солдаты должны изучить, как
наилучшим способом возделывать землю, как сеять и убирать
хлеб, как производить молочные продукты и заготавливать
лесные плоды, как заниматься
ремеслами, как обращаться с женами и детьми, и после окончания службы нести все это в их
медвежьи углы — вот кого не хватало подлиповцам: просветившихся солдат. А в Финляндии казарма “умственно и морально
поднимала народ, как хорошие
дрожжи поднимают тесто”.
В главке же “Карокеп” богатый купец Ярвинен, “сладкий
король”, как его называла вся
страна (подобного персонажа
комментатору обнаружить не
удалось), “выросший” из мелкого уличного торговца сластями
и теперь способный пожертвовать сто тысяч марок на здание
театра и местную газету, рассказал историю не существовавшего страшного разбойника и душегуба, в результате религиозного переворота сделавшегося
мультимиллионером-благотво-

[258]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2024

ции следовало понять, что
страх перед полной независимостью Финляндии — вовсе не
страх перед ее военной силой
(Финляндия слишком маленькая, чтобы представлять опасность для России, повторял Гр.
Петров), а опасение запустить
цепную реакцию распада, невозможную без нескончаемых
войн (что мы сегодня и наблюдаем). К тому же и маленькая
страна может заключить союз
с могущественными державами, как минимум допустить их
на свою территорию (что мы
сегодня тоже наблюдаем). Не
говоря уже о том, что на территории Финляндии находили
приют всевозможные радикалы, включая террористов.
Требовалась очень умная и
осторожная политика, чтобы
примирить жажду национального самоопределения с желанием сохранить территориальную целостность империи.
Если только такая задача вообще была исполнима. Очень
сомнительно, чтобы империя
могла явить миру объединяющую грезу, которая бы перевесила социалистические и националистические фантазии.
Такой грезы нет и поныне, а ни
правящая элита России, ни либеральная оппозиция, похоже,
даже и не понимали необходимости такой мечты, если судить
по “Стране белых лилий” и по
книге М. Витухновской-Кауппала “Финский суд vs ‘черная сотня’: расследование убийства
Михаила Герценштейна и суд
над его убийцами (1906—1909)”
(СПб., Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015).
Имя Герценштейна я узнал
много лет назад, когда печаль-

ные родственные обязанности
занесли меня на зеленогорское
кладбище, что на Карельском
перешейке, и там на самом
краю над оврагом, за жалкими
советскими оградками высилась высокая стела или широкий обелиск явно из какой-то
другой вселенной: в круглой нише поясная скульптура Скорби
держала в руках запрокинутую
голову со сколотым лицом. Михаил Яковлевич Герценштейн,
прочел я на стеле.
Брокгауз и Ефрон сообщали
о нем малоромантические сведения: экономист, профессор,
гласный московской городской
думы, труды об ипотечном и поземельном кредите, о государственном страховании, об аграрном вопросе и национализации
земли...
Теперь-то я понимаю, что за
аграрные вопросы, а особенно
за ответы вполне можно и
убить, но в тогдашней тихой заводи от Калининграда до Владивостока убийство Герценштейна показалось мне проявлением не столько злобы,
сколько идиотизма, как ни трудно их различить, эти взаимные
стимуляторы. Только через
много лет в “Красном колесе” я
разглядел признаки морального негодования в словах одного
из персонажей: какое отчуждение от страны нужно иметь,
чтобы назвать поджоги помещичьих усадеб иллюминациями, типа того. Такое, вроде бы,
уподобление Герценштейн употребил в своей думской речи.
И вот целых двести страниц об его убийстве.
Если совсем коротко, Герценштейн был депутатом Государственной думы от кадетской
партии и совсем не радикалом,

отведавшей даже тюрьмы и
ссылки.
И вот 18 июля 1906 года во
время его прогулки с семьей в
Териоках (русифицированное
название нынешнего Зеленогорска) в Герценштейна дважды выстрелили. Одной пулей
был убит он, второй ранена в
предплечье его дочь.
Перевезти тело в Петербург
Столыпин запретил: “В Петербурге была предгрозовая обстановка, многие предприятия бастовали, продолжались восстания в Свеаборге, Кронштадте,
на крейсере ‘Память Азова’”.
Тем не менее убийство начала расследовать местная финская полиция. И вот тут-то началось самое поразительное. Пересказать это невозможно, это
нужно прочесть — драгоценны
воистину художественные подробности.
Итог же оказался лично для
меня довольно неожиданным.
Меня поразило, что Союз русского народа (СРН) нанимал
для убийства политических противников совершенных обормотов, которые не соблюдали
никакой конспирации, болтали, бахвалились, мелькали, так
что разыскать их не стоило никакого труда. Но еще больше
меня поразило, насколько откровенно высокие государственный чины препятствовали
расследованию, — иногда сочувствуя убийцам, а иногда опасаясь, что нити потянутся слишком высоко. Рассказ об этом
крайне занимателен и очень
грустен: бесчисленные циничные проволочки, беснования в
печати и в суде: “Р-рус-с-ских
патриотов выдают на не зависящий от России суд ее врагов!
Кто в стране хозяин?!”...

[259]
ИЛ 7/2024

Александр Мелихов. Финляндия: поэзия и правда

он как раз призывал более пылких коллег действовать в рамках законности и реалистичности. “Далеко не боец по натуре”
(П. Н. Милюков); “Принадлежит к самой умеренной группе
кадетов” (из справки секретной
полиции). К необходимости
“принудительного
отчуждения” земли в пользу крестьянства он пришел чисто логическим путем, еще и “предостерегая правительство от стихийного крестьянского бунта”: “Вы
хотите, чтобы зарево охватило
целый ряд губерний?! Мало вам
разве опыта майских иллюминаций прошлого года, когда в
Саратовской губернии чуть ли
не в один день погибло 150 усадеб?! Нельзя теперь предлагать
меры, рассчитанные на продолжительный срок, необходима экстренная мера, а принудительное отчуждение и есть экстренная мера!”
Профессорская внешность,
профессорская седеющая бородка, ни малейшей аффектации, и только изредка вспыхивают публицистические молнии, вспоминал Милюков. “И
никому не известный депутат
возвращается с кафедры, зажегши в сердцах одних — неискоренимую ненависть, в сердцах
других — горячую любовь. Ему
не простят ‘иллюминации’ те,
для кого в этом слове, вырвавшемся у депутата, воплотился
корень зла, источник всех бедствий. Как дикарь считает доктора — причиной болезни”;
“Вот он, провокатор, и к тому
же еврей, вот он, смутьян, анархист, и все что угодно...” К слову
сказать, Герценштейн крестился в православие, чтобы жениться на русской женщине,
как раз довольно радикальной,

[260]
ИЛ 7/2024

И после трехлетней мороки
высочайшее помилование.
Это было хуже, чем преступление, — это была ошибка. Поводов для общественного негодования этот процесс дал множество, но принес ли он хоть
какую-то пользу государству,
точнее, власти? Или хотя бы
конкретно императору?
Император пренебрег одним из важнейших уроков Макиавелли: не наноси малых
обид, ибо за них мстят, как за
большие; если хочешь обидеть,
обижай так, чтобы тебе уже не
могли ответить. А государь либеральную общественность в
очередной раз больно унизил,
но возможностей мстить отнять не сумел. Чем она и пользовалась до самой революции, во
время которой черносотенцы
монархию никак не защитили.
Так и надо ли было нести репутационные потери ради таких
никчемных союзников? Я говорю не о морали, а о целесообразности.
Это вопрос принципиальный: можно ли было сохранить
монархию, опираясь на фашистов? Настоящих фашистов, а
не шутов из СРН, способных
только громить безоружных и
беспомощных да стрелять в
спину божьим коровкам, вроде
Герценштейна. Опыт Муссолини показывает, что да, можно,
только в этом случае монарх де-

лается декоративной фигурой
при реальном фашистском лидере.
Если только он сам не сделается таким лидером. С собственными чернорубашечниками либо коричневорубашечниками,
осуществляющими внеправовой террор, а потому свободными от законодательных ограничений, которым непременно
должны подлежать полиция и
армия. Если бы даже у Николая
хватило ума и решимости на
введение такой опричнины, это
наверняка бы возмутило легитимные государственные органы, — как бы императору не
пришлось начать с террора в рядах собственных сторонников.
Все это интересная тема для
альтернативной истории, но в
ту пору еще ни одна европейская страна не дозрела до фашизма. Нужно было пройти через остервенение Первой мировой и воочию увидеть беспримерный цинизм и безжалостность врага, чтобы решиться
на сопоставимые цинизм и безжалостность.
Пуститься на такое первыми могли только революционеры. В полном соответствии с
пророчеством Ницше: придя к
власти, революционеры установят неслыханную диктатуру,
ибо они лучше всех знают, как
только и можно справиться с такими, как они.

Переперевод

Роберт Льюис
Стивенсон
Стихи
Перевод с английского и вступление Наталии Корди

“Поэт, который улыбнулся ребенку”
Роберт Льюис Стивенсон (1850—1894) не придавал своим стихам серьезного значения. Юношеские стихи, написанные им в 70-е годы ХIХ века и
опубликованные спустя четверть века после смерти, возможно, представляют интерес только для биографов, но циклы стихов “Детский сад стихов”,
“Подлесок”, “Песни странствий”, над которыми Стивенсон работал в 1880е годы, заслуживают особого внимания. “Мои стихи не лес, а подлесок, —
говорил писатель, — но в них присутствует смысл, и их можно читать”.
Почему сборник стихотворений назван “Детский сад стихов”? Детские
годы Стивенсон провел в доме дяди-пастора. “Солнечный свет, зелень листвы, щебет птиц — никогда ощущение всего этого не владело мною с такой силой, как здесь. Гималайский кедр на лужайке, заросли лавра, мельницы, река, церковный колокол, пахари за работой — все это пленило
меня и живет в памяти и поныне, ни на что не похожее, искристое, пьянящее”, — признавался поэт. По воспоминаниям детства тридцатипятилетним автором были написаны сорок восемь стихотворений. Писатель объединил их в сборник “Свистульки”, напечатал в местной типографии,
подарил экземпляры друзьям, вернулся к нему спустя два года, доработал
и издал под названием “Детский сад стихов” в 1885 году с иллюстрациями
Чарльза Робинсона.
Стивенсон не возлагал больших надежд на свои детские стихи и был
удивлен их неожиданным успехом. Уже через три месяца после выхода
первого издания было напечатано второе, за ним последовало новое издание — в США. На сегодняшний день “Детский сад стихов” Стивенсона —
один из самых известных сборников стихов на английском языке для детей.
Посвящен сборник няне писателя — Элисон Каннингем, Камми, как ее
называли в семье. В очерке “Воспоминание о себе самом” поэт рассказывает об этой женщине: “Память о долгих ночах, когда мне не давал уснуть
кашель, скрашивают лишь воспоминания о нежности моей нянюшки и вто-

© Наталия Корди. Перевод, вступление, 2024

[261]
ИЛ 7/2024

[262]
ИЛ 7/2024

рой матери Элисон Каннингем, я знаю, первая меня не приревнует. Ангел и
тот, думаю, не мог бы обладать большим терпением, часами утешая меня во
время моих приступов”.
Писать о детстве можно по-разному. Вот мнение, высказанное по этому
поводу Ричардом Олдингтоном, автором книги “Стивенсон. Портрет бунтаря”: “Алан Милн, например, писал так, что это нравилось как детям, так и их
родителям. Стивенсон, подобно Анатолю Франсу в ‘Маленьком Пьере’, рассказывает о своих детских годах не для детей, а для взрослых, но если Анатоль Франс вспоминает о малыше, каким он сам был когда-то, с отстраненностью и иронией взрослого человека, то Стивенсон пытается вновь пережить
те дни и писать так, как, по его мнению, стал бы писать стихи ребенок. В этом
неизбежно есть что-то искусственное, очарование стихотворений в ‘Детском
саду стихов’ — в нарочитой простоте; в них чувствуется рука мастера, тронувшая детский рисунок. Пожалуй, именно по этой причине детям стихи Стивенсона нравятся меньше, чем стихи Милна или Кэрролла”.
“В детском голосе некоторых стихотворений сборника ощущается ‘глубина мысли, обычно отсутствующая у среднестатистического ребенка’”, —
замечает и Адам Лоуренс в статье “Игра среди могил. Шотландская готика
в саду стихов Стивенсона”.
В стихотворении под названием “Куда плывут кораблики?” описана
обычная игра мальчишек у воды — запуск корабликов в речку. Но заключительная строфа придает стихотворению иной смысл. И это уже взгляд
взрослого человека на быстротечность всего сущего.
Сто миль и даже с лишком
Вам плыть за часом час,
Совсем другим детишкам
На якорь ставить вас.

Гилберт Кит Честертон в книге “Детская психология и абсурд”, цитируя
строки стихотворения Стивенсона “Так заведено”:

Переперевод

Ребенок, чей запущен вид,
И без игрушек, и не сыт,
Он — неслух, очевидно, так,
Или отец его бедняк. —

заключает: “Ни один ребенок не смог бы понять... иронию этой аллюзии по
отношению к неравенству, которым этот порочный мир оскорбляет священное достоинство отцовства”.
“Но ни Стивенсон, ни кто-либо из исследователей его творчества, —
продолжает Честертон, — никогда по-настоящему и не мечтали о том, что
ребенок улыбнется этому стихотворению. Стивенсон — поэт, который
улыбнулся ребенку, а это совсем другое дело, и по-своему оно прекрасно.
Таков характер и всей этой новой детской литературы, у которой есть законная и даже почетная цель — научить мужчин и женщин получать удовольствие от детей”.

[263]
ИЛ 7/2024

Роберт Льюис Стивенсон. Стихи

Гилберт Кит Честертон считал “Детский сад стихов” чистым, живым источником удовольствия — для взрослых людей. Он утверждал: смысл многих стихов не только в том, чтобы показать, что ребенок не мог этого видеть, а в том, что ребенку не должно быть позволено это видеть.
О совмещении детского и взрослого мироощущения, об ироничном
подтексте многих стихотворений Стивенсона говорит и Н. Я. Дьяконова в
книге “Стивенсон и английская литература XIX века”. В этом, считает она,
“сказывается отличие поэта конца века от романтиков начала века, прежде всего от Вордсворта с его торжественной верой в инстинктивную мудрость ребяческого сердца”.
Р. Л. Стивенсон — представитель “романтического возрождения”.
Неоромантики не противопоставляли яркую личность серой действительности, они давали возможность персонажу найти в окружающем мире то,
что сделает его жизнь содержательной. Это не отрицание действительности, а призыв изменить взгляды на мир. “Мир скучен только для скучных
людей”, — говорил Стивенсон. В этом он сходен с Р. Киплингом, который
призывал увидеть красоту окружающего мира, “суметь найти в нем место
для себя”.
В детских стихах Стивенсона воспоминания детства, описанные от лица ребенка, наивная детская вера в справедливость, в то, что соблюдение
моральных принципов гарантирует счастье, сосуществуют в саду Стивенсона одновременно (зачастую в одном стихотворении) с ироничным взглядом взрослого человека на несовершенство окружающего мира и в конечном счете вызывают сомнение родителей относительно “детскости” стихов
поэта, но ведь именно родители знакомят своих детей с детской литературой.
С момента первого издания русских переводов из “Детского сада стихов” в 1920 году (двадцать одно стихотворение Стивенсона в переводе
Осипа Румера, Валерия Брюсова, Константина Бальмонта, Владислава Ходасевича, Якова Мексина) прошло восемьдесят лет прежде, чем в 2001 году в издательстве “Радуга” вышло практически полное собрание стихотворений Стивенсона для детей и взрослых под названием “Детский сад
стихов и другие стихотворения”, где наряду с ранее публиковавшимися переводами были опубликованы и новые: Марии Лукашкиной, Марины Бородицкой, Елены Липатовой.
Можно сравнивать переводы разных лет и разных авторов, но ясно одно — переводчик поэзии Стивенсона должен быть в душе ребенком, вступить в волшебный сад детского воображения, смотреть на мир восторженными глазами ребенка и в то же время уметь видеть картины детства со
стороны, с мягкой иронией и с легкой грустью взрослого человека. Он должен быть таким, каким был Стивенсон до последних дней своей короткой
жизни.

Крохотная страна
[264]
ИЛ 7/2024

Скучно дома без друзей,
Без прогулок и затей;
Я зажмурюсь и плыву
В небе синем наяву
По барашкам-облакам
К Игроландским островам;
Населенье тех краев —
Живность меньше муравьев.
Океанской глубины
Лужа крохотной страны.
Ходит вдоль и поперек
В ней суденышко-листок.
Над высокой, словно ель,
Маргариткой
Пролетает с гулом шмель,
Хмурый, прыткий.

Переперевод

По тропе идешь на юг,
Повстречается паук,
Повернешь скорей назад,
Горы хвойные стоят,
И колонной муравьи
К ним стремятся как ручьи.
На листочке щавеля
Только примощусь — опля! —
Приземлится на листок
Рядом ловко
Красный в крапинку жучок,
Звать коровкой.
Солнце столько красоты
Не заметит с высоты,
Сколько вижу я чудес:
Клеверный дремучий лес,
Лужа-зеркальце блестит,
Я в ней крохотный на вид,
Муха рядышком со мной
Даже кажется большой.
Лодка с ветки кружит вниз
И дрейфует в луже близ
Места, где готова нас
С мухой на борт взять тотчас.
На зеленых берегах
С удивлением в глазах

Населенье с ноготок
Смотрит, как плывет челнок.
Тот, на ком блестит доспех,
Тот воинственнее всех.
Кто-то нацепил наряд
Яркий, как на маскарад.
Кто-то и крылат, и лих,
Но без помыслов плохих.

[265]
ИЛ 7/2024

А глаза открою, вмиг
Мир становится велик:
Преогромный голый пол,
Преогромный голый стол,
Великанская швея
Подшивает край белья,
И дудит в одну дуду
Про такую ерунду!
Дудки! Буду моряком
В океане дождевом,
Верхолазом по цветам
Допоздна по целым дням,
А потом крутить штурвал
До кроватки, где причал.

Оказаться бы чуть свет
Там, где золотой ранет,
Где на острове матрос,
Чей корабль шторм унес,
Лодки строит на виду
У козы и какаду.
Там, где солнечный Восток,
Сад цветущий и песок,
Столько, что не обозреть!
В каждом городе мечеть
И базар, куда свезли
Сладости со всей земли.
Где китайская страна
Вся стеной обнесена,
В городах и звон, и шум,
За пределами — самум.
Где леса на много миль
Выше, чем у башни шпиль,
На ветвях бобы висят,

Роберт Льюис Стивенсон. Стихи

Путешествие

[266]
ИЛ 7/2024

Чтобы делать шоколад.
Где зарылся в нильский ил,
Как коряга, крокодил,
А фламинго за рачком
Водит клювом-поплавком.
В диких джунглях тигр живет,
Ест живьем людей и скот,
Если близко следопыт,
Кто из них за кем следит?
Это ясно, тот из двух,
У кого острее нюх.
Где стоит среди песков
Город брошенных домов.
Трубочисты, короли
Повзрослели и ушли.
Тихо-тихо, мышь и та
Не пищит в зубах кота,
В окнах мрак, и у дверей
Нет зажженных фонарей.
Я пройду немало стран,
Но верблюжий караван
В дом забытый знает путь,
Доберусь когда-нибудь;
Все как раньше здесь: камин,
Дух сражений от картин,
Здесь игрой был увлечен
В детстве крошка фараон.

Хорошая игра
Мы два заправских моряка,
Наш крейсер — кресла с чердака,
Каюта сбита из подушек,
А ножки стульев — дула пушек.

Переперевод

Пилу берем и горсть гвоздей,
Воды из детской посвежей,
Том говорит мне: “Путь далек,
Прихватим яблок и пирог”,
До чая мы не пропадем
С таким припасом, я и Том.
Плывем и не видать земли,
Играть чудесно в корабли;
Но выпал Том, набил синяк,
Один остался я моряк.

Куда плывут кораблики?
Река темна от ила,
По берегам песок,
И так всегда и было:
Лес, посреди — поток.

[267]
ИЛ 7/2024

Кувшинки слева-справа,
И пены завитки,
Кораблики, куда вы
Уплыли вдоль реки?
Я вас спустил на воду,
Плывете, а вокруг
Сады и огороды,
И мельница, и луг.
Сто миль и даже с лишком
Вам плыть за часом час,
Совсем другим детишкам
На якорь ставить вас.

Путешествие солнца
Я сплю, а солнцу не до сна,
Ему кроватка не нужна,
Оно земной обходит шар
И утро всем приносит в дар.

Когда пью чай, смотрю в окно,
Там солнце скрылось и темно,
А над Атлантикой восход,
И завтрак всех мальчишек ждет.

Молчаливый солдатик
Я гулял. Был скошен луг.
Ямку я увидел вдруг
И решил, пусть целый год
Мой солдатик в ней живет.

Роберт Льюис Стивенсон. Стихи

Когда в саду светло у нас,
И бегать-прыгать в самый раз,
Индийцы-дети по домам
Целуют на ночь пап и мам.

[268]
ИЛ 7/2024

Вновь пришла весна, и вмиг
Под травой исчез тайник,
Катят выше головы
Волны быстрые травы.
День и ночь солдат с ружьем
В алом кителе своем
Не смыкает ни на час
Оловянных строгих глаз.
Снова косы зазвенят,
Скосят травку всю подряд,
И на стриженом лугу
Я тайник найти смогу.
Мой отыщется смельчак,
Но что было там и как
С ним дозор вела луна,
Не узнать от молчуна.
Жил солдатик в тех местах,
Где я сам бывал в мечтах,
Там, где волны зелены
В травяных морях весны.
Наблюдал он сотни звезд,
Стебельков цветочных рост;
Для него больших чудес
Травяной был полон лес.
Лежа там, где клевер цвел,
Слушал он советы пчел
Красным крылышкам в горох,
Где нектар хорош, где плох.
Видел всё, и нет беды,
Что он в рот набрал воды;
Встал на полку и — молчок,
Сам пишу про всё стишок.

Переперевод

Юный полуночник
Как только выключат ночник,
Из темноты выходит вмиг
Полк марширующих солдат
Передо мной за рядом ряд.

За ним цари и короли,
Сам император всей земли,
И так торжественны притом,
Какими не бывают днем.
В шатрах не видел цирковых
Я никогда чудес таких:
Людей, слонов и обезьян,
И тигров целый караван.

[269]
ИЛ 7/2024

Они шагают все быстрей,
И я от армии моей
Не отстаю, мне цель ясна:
Штурмуем вместе крепость Сна!

Круг обязанностей ребенка
Ребенок должен за столом
Есть молча, вилкой и ножом,
Всю правду говорить родным;
И быть хоть иногда таким.

Книжная страна
Когда в гостиной свет зажгут,
В моей семье царит уют,
Беседы, песни у огня,
И забывают про меня.

Под стать индейским племенам
Я ставлю на ночь свой вигвам,
Но спать ложиться рано мне,
Я книжной радуюсь стране
Под синью звездных палестин
Среди холмов, среди долин,
Где львы, чуть приоткрыв клыки,
Лакают воду из реки.
Вдали под лампой, где диван,
Семья индейцев-могикан,

Роберт Льюис Стивенсон. Стихи

А я за креслами с ружьем
Охочусь, двигаясь ползком,
Так в книжке делали одной
И Следопыт, и Зверобой.

И я, отважный Чингачгук,
Их лагерь обхожу вокруг.

[270]
ИЛ 7/2024

Но няня в детскую зовет,
Сажусь на быстрый пароход,
Кричу, плывя по волнам сна,
До встречи, книжная страна!

Дети заморских стран
Мальчик сиу и зулус,
Турок, эскимос, индус
За горами, за морями,
Поменяемся местами?
Там вы за ноги в песках
Кувыркали черепах,
Там вы видели секвойю
И тюленей на прибое.
Чудно жить в любой стране,
Но в моей — чудесней мне,
Вам ко мне бы за границу
На денек переселиться.
Ваш в диковинку обед,
Но без отбивных котлет;
А житье при океане
Не сравнить с житьем при няне.
Мальчик сиу и зулус,
Турок, эскимос, индус
За горами, за морями,
Поменяемся местами?

Юность и любовь

Переперевод

Мы с ней расстались у ворот
На парковой аллее,
И я отправился в поход
Подобно Одиссею.
Прощайте сытость и уют,
Иду, судьбы не зная,
Пути, где приключенья ждут,
Нет ни конца ни края.

Под куполом небес мой кров,
Невеста мне — дорога,
Она темна и нрав суров,
В ее глазах тревога.
Хула ли ждет иль фимиам,
Пучина или суша,
На волю Господа отдам
Я плоть свою и душу.

[271]
ИЛ 7/2024

Круговая порука
О романе Габриэля Гарсиа Маркеса
“Увидимся в августе”
[272]
ИЛ 7/2024

Александр Ливергант
Сон издателя, или Три вопроса
...И снится издателю сон. В заранее указанный в завещании
день, в присутствии душеприказчиков открывает он сейф, а там
никому доселе неизвестный роман великого писателя. И какой
роман! Если это Фолкнер, то роман лучше, чем “Шум и ярость”.
Если это Набоков, то лучше, чем
“Дар” или “Лолита”. А если это
Маркес — то лучше, много лучше
“Ста лет одиночества”.
И если дети (внуки) покойного классика поторопились,
нарушили волю отца или деда
не печатать книги, которая,
счел классик, не удалась, не закончена, время не пришло —
что ж, не беда, чего не сделаешь ради читателя, да и заработка тоже. Неизвестный роман Маркеса (Джойса, Кафки,
Пруста) — мировая сенсация!
Нобелиат Габриэль Гарсиа
Маркес не завершил работу
над романом “История любви
немолодых людей” и был против публикации первой из пяти вставных новелл, входящих
в будущую книгу, хотя новелла
“Увидимся в августе” была
вчерне готова, и Маркес уже

© Александр Ливергант, 2024

правил еще сыроватый текст.
Он, заметим, сыроватым и остался, хотя переводчицу, Дашу
Синицыну, упрекнуть не в чем.
Дети просьбу классика проигнорировали. “Мы совершили
предательство, — признаются
они во вступлении. — Поставили
на первое место удовольствие
будущих читателей и пренебрегли прочими соображениями”.
Получили ли мы, “будущие
читатели”, поставленное на
первое место удовольствие?..
Сорокашестилетняя Анна
Магдалена Бах — она, по замыслу автора, должна была стать
“сквозной” героиней всех пяти
новелл — каждый год, 16 августа, в день смерти матери отправляется в полном одиночестве трехчасовым паромом на
остров (какой? где?) положить
на материнскую могилу букет
свежих гладиолусов. Все в жизни Анны Магдалены тип-топ,
любимый муж — известный дирижер, сын — подающий надежды виолончелист, дочь крутит романы, балуется травкой
и подумывает принять постриг,
а почему бы и нет? Не согрешишь — не покаешься. Вернуться в тот же вечер домой не получается, и Анна Магдалена уже

становится чужой среди своих.
Вдобавок выясняется пренеприятная подробность: мать
Анны Магдалены вовсе не случайно завещала похоронить себя на острове. История — мать,
дочь — повторяется, от судьбы,
как говорится, не уйдешь.
Любители Маркеса скажут:
вот он, магический реализм!
И в чем же магия? В двадцати
долларах? В визитке епископа? Или в таинственном материнском завещании? Да и к
реализму, как теперь говорят,
есть вопросы: поведение сумасбродной госпожи Бах, счастливой (до времени) супруги и
матери, не слишком мотивированно. Читай мы не одну новеллу, а все пять, может быть,
“лукавый” замысел автора был
бы понятнее, глубже.
Вопросов к классику (а может, и к переводчику) много. У
меня же их всего три: что такое
“португальские веки”? что это
за “эрудированный презерватив” такой? и приходилось ли
читателю ездить в автомобиле
с “микроскопическим подобием
ванны с портативным биде за
бордовой шторкой”?

Константин Львов
Паломничество на Киферу
Есть остров — уединенное место на свете, где в то же время
не одиноко; остров населен-

© Константин Львов, 2024

ный голубыми цаплями и однорукими рыбаками (следствие использования динамита
для добычи рыбы); остров,
увенчанный кладбищенским
холмом.

[273]
ИЛ 7/2024

Константин Львов. Паломничество на Киферу

который год снимает номер в
одной из местных гостиниц,
ночует на острове и домой возвращается на следующее утро.
Ночует не одна. А дальше
как в сказке (или в душещипательной новелле Цвейга). Первый мужчина, инженер-строитель, оставляет ей на память о
ночи любви книгу, куда на 116
странице (помните 16 августа?)
вкладывает двадцать долларов — хоть смейся, хоть плачь.
Второй, мошенник, сутенер,
возможно, убийца, не оставляет
ей ничего — спасибо, что не зарезал в пароксизме страсти. Не
оставляет ничего и любовник
номер три, известный адвокат,
как выясняется, школьный друг
героини. Зато четвертый — епископ, не кто-нибудь — вручает ей
наутро визитку, прямо как золотая рыбка: “Я тебе пригожусь!”.
Все четверо, как на подбор,
оказываются великолепными
любовниками: “Ее нутро словно молотили огненными цепями”. Но ежегодный адюльтер
бесследно не проходит, отношения с мужем и детьми, прежде лучезарные, осложнились,
героиня ловит себя на том, что

[274]

Круговая порука О романе Габриэля Гарсиа Маркеса “Увидимся в августе”

ИЛ 7/2024

Есть героиня — женщина в
последнем приступе молодости,
умная ровно настолько, “чтобы
властвовать над перепадами
собственного характера“, умеющая изменить жизнь первым же
глотком джина с содовой и оставить за собой последнее слово.
Она верит в затмения светил и погоду августа.
Героиня с переменным успехом управляет своей маленькой
вселенной. Та состоит из непокойных останков матери; мужа —
дирижера в отставке, пишущего
трактат о том, как человечнее и
сердечнее должно исполнять и
слушать музыку; семейной жизни, все более превращающейся в
мусор, что наскоро заметают под
ковер; стайки мужчин с добрыми
и трусливыми сердцами, источающими тонкий аромат страха.
Символически противоречивость характера и судьбы героини, одновременно верной и
ветреной, заложена в ее двойном имени — Анна Магдалена
(фамилия Бах указует на музыкальность семейства: сыну рукоплескал Мстислав Ростропович,
дочь обладает прекрасной нот-

ной памятью). О спутнице Иисуса Марии Магдалине распространяться, наверное, излишне.
Добродетельная же родительница Богоматери св. Анна имеет не
вполне однозначный литературный ореол. Можно вспомнить
поэму Тристана Корбьера “Ярмарочный рапсод и милость св.
Анны”, в которой она представала не только избавительницей
от эпидемических болезней.
Итак, перед читателями экспозиция романа. Также есть некий авторский замысел: написать истории любви немолодых
людей. (Предположительно,
книга должна была состоять из
пяти частей, соединенных персоной Анны Магдалены.) Есть
эскизы романа, опубликованные
в 1999м и 2003 годах, окруженные черновиками, точно героиня — окруженная мужчинами.
Нет, к сожалению, самого
романа, работу над которым
Габриэль Гарсиа Маркес прекратил вследствие неизлечимого недуга. И с этим ничего
не могут поделать ни ухищрения наследников, ни старания
редакторов и переводчиков.

Артем Серебренников
Чудо, которого не произошло
Посмертный текст колумбийского классика рождался в муках.
Скончавшийся в 2014 году Гар-

© Артем Серебренников, 2024

сиа Маркес работал над “Увидимся в августе” около полутора
десятилетий на фоне творческого кризиса и непреклонно ухудшающегося здоровья. Этот текст
в 160 страниц крупным шриф-

том, подготовленный к печати
его сыновьями, позиционируется издателями как роман, однако
ему больше подходит название
повести или новеллы. Причина
в том, что он — часть оставшегося безымянным и незавершенным романа из пяти новелл, объединенных общей тематикой —
по определению автора, “истории любви немолодых людей”.
Первой частью этого романа стала вышедшая в 2004 году повесть
“Вспоминая моих несчастных
шлюшек”, встретившая довольно прохладный прием у критики. Второго при жизни автора
так и не последовало, хотя, пока
позволяли силы, он не оставлял
работы.
Из всех остававшихся неизданными опытов последнего десятилетия жизни Гарсиа Маркеса повесть под названием “Увидимся в августе” была наиболее
законченным и отделанным.
Вердикт ее создателя, впрочем,
был буквально уничтожающим:
“Эта книга никуда не годится. Ее
нужно уничтожить”. Родриго и
Гонсало Гарсиа Барча, впрочем,
сочли возможным нарушить отцовскую волю и выпустить повесть в свет. Как часто бывает в
подобных ситуациях, первым
делом возникает вопрос: повторилось ли чудо с Максом Бродом и Францем Кафкой? Стала
ли изданная вопреки воле автора книга литературным откровением?
Как сенсацию ни подогревали, приходится констатировать,
что чуда не произошло. С другой
стороны, разгромные рецензии,

которые можно найти у мировых “арбитров изящества” вроде
“Times Literary Supplement”, тоже малоосновательны. “Увидимся в августе” — достаточно простая история, которая вполне
ожидаемо пересекается с “Несчастными шлюшками” в целом
ряде мотивов. Здесь и надвигающая старость, сожаления о впустую прожитой жизни, оживающая на склоне лет сексуальность, единство и борьба Эроса
и Танатоса, любовь продажная и
любовь искренняя — и, конечно
же, музыка, играющая огромную
роль в жизни героини с характерной в этом смысле фамилией
Бах. Откровенные писания эскапад главной героини на грани
шестого десятка, во время ежегодных паломничеств к могиле
матери открывающей для себя
адюльтер, ярки и энергичны
(здесь нельзя не похвалить перевод). Описанные выше мотивы
сплетаются в единое художественное целое и интригуют; впрочем, финал с моралью в духе пословицы “яблоко от яблони недалеко падает” кажется скомканным (как, впрочем, и до того в
“Несчастных шлюшках”).
Итак, “Увидимся в августе”
мало что прибавит к репутации Гарсиа Маркеса, но не вызовет и грустного недоумения — в этой книге по-прежнему видна рука мастера. Остается разве что сожаление о том,
что пятичастный роман о
поздней любви — если не случится очередного чуда — так
навсегда и останется завершенным лишь наполовину...

[275]
ИЛ 7/2024

БиблиофИЛ
[276]

Памяти Марка Гринберга

ИЛ 7/2024

Ив Бонфуа Дигамма. Составление, перевод с французского
и комментарии Марка Гринберга. — СПб: Jaromir Hladic
press; М.: Носорог, 2024
Не всегда, далеко не всегда автору, тем более такому, как
многоумный французский поэт, эссеист, прозаик, шекспировед Ив Бонфуа, везет с переводчиком! И почти никогда не удается автору и его переводчику вести многолетний, насыщенный диалог, какой Ив Бонфуа вел со своим российским alter
ego Марком Гринбергом, скончавшимся в прошлом году, не
дожив и до семидесяти.
Об Иве Бонфуа пусть напишут более сведущие и квалифицированные, я же хотел бы только рекомендовать читателям
“ИЛ” (предупредив, что чтение Бонфуа дело не простое) прекрасно, со вкусом изданный в “Jaromir Hladic press” и “Носороге”, отменно составленный, переведенный и откомментированный сборник стихов и эссе крупного французского
писателя и филолога — “Дигамма”. Прежде же всего — отдать
дань памяти моему другу, которому мы обязаны русским Бонфуа и далеко не только им одним. То, что вы читаете, это своего рода запоздалый некролог.
Мне не приходилось встречать высокого профессионала,
который бы, как Гринберг, был неизменно доброжелателен к
коллегам-переводчикам (даже когда переводчики эту добро-

желательность не вполне заслуживали) и в то же самое время
необычайно взыскателен к себе. Он и перевел-то относительно немного, потому что неохотно расставался с переводимым текстом, над которым дотошно, кропотливо трудился,
доводил каждую фразу, на сторонний взгляд и без того уже до
блеска доведенную.
И авторов выбирал — никакому переводчику не пожелаешь: Пауль Целан, Филипп Жакоте, Луи-Рене Дефоре, Жан
Старобинский, Ив Бонфуа. Разноязычных писателей, которые — верно заметил редактор “Дигаммы” Алексей Шестаков — “будь они поэтами, эссеистами или учеными, являются
создателями собственных языков, одних трудней другого”.
Языков, добавлю, поэтических и прозаических, французского, немецкого, итальянского, реже английского. Мало сказать языков — миров.
Взыскателен был Гринберг не только к своему переводу,
но и — совсем уж редкость — к оригиналу. Переводя книгу
“Рассказы о живописи” Даниэля Арраса, составленную из
расшифровок радиопрограмм, он, “уличив” французских издателей в том, что эти радиопрограммы они существенно
исказили, счел нужным восстановить “Рассказы” по звукозаписям, что он, литературный переводчик, делать был, понятно, вовсе не обязан. И что потребовало от него массу времени, сил, да и нервов: перевод со слуха — совсем другая, не
его профессия.
Во вступлении к “Дигамме” Гринберг пишет о том, что
Бонфуа свойственно “варьирование жанровых форм”: от небольших стихов до пространных стихотворений в прозе, от
коротких прозаических текстов до более объемных “привидевшихся рассказов”. Это варьирование жанров отличает и
высокое переводческое искусство Марка Гринберга; редкий
случай, когда переводчику удается и перевод прозы и поэзии,
далеко не каждый переводчик совмещает два этих ремесла —
Гринберг из числа владеющих обоими. Марк — еще и пример
переводчика-исследователя, литературоведа: без вступления
“От переводчика” к “Дигамме” даже подготовленный читатель едва ли вникнет в хитросплетения поэтики Ива Бонфуа.
И переводчика-редактора. Какой искусный, тонкий, грамотный редактор Марк Гринберг, я узнал на собственном
опыте, когда четверть века назад переводил для журнала “Отечественные записки”, где тогда работал Марк, лекцию известного викторианского богослова и философа Джона Генри
Ньюмена. Хороший редактор, известное дело, переписывает
текст лишь в крайних, “форс-мажорных” случаях; в отличие от
рирайтера, от которого достается и правым и виноватым, ре-

[277]
ИЛ 7/2024

[278]
ИЛ 7/2024

дактор — настоящий редактор — вмешивается в чужой текст
бережно, правит плохое, неудавшееся, но сохраняет то, что
получилось. Мой текст был, помнится, далек от совершенства
и от — только на первый взгляд малозаметного — вмешательства Гринберга лишь выиграл. И никого — повторимся — он так
пристрастно не редактировал, как себя самого. Говорят: он себе цену знает. Марк Гринберг себе цену не знал.
Работа над “Дигаммой” продолжалась не один год. Марк хотел, чтобы книга вышла в 2023 году, к столетию французского
поэта. Вышел сборник в начале 2024го, немногим позже запланированного времени — вот только Марка уже не было на свете,
с “Дигаммой” он разминулся всего на несколько месяцев. А дожил бы до выхода “Дигаммы” в свет — дарил бы книгу собратьям
по перу и в ответ на заслуженные комплименты виновато, углом
рта улыбался и говорил, что тут есть что “подтянуть” (его любимое словцо), огорчался, что в тексте немало огрехов. Что ж, если огрехи и есть (у кого их нет), едва ли кто их заметит — ведь
для этого надо быть Марком Гринбергом.
Александр Ливергант

Книги вразнос. Что у нас
переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
Режис Мессак Иесинанепси.
Кретинодолье. Перевод с французского Валерия Кислова. —
СПб.: Поляндрия NoAge, 2023.

В последнее время многие
сердца, даже умудренные многолетней армией по поводу
разного рода книжных неоднозначностей, преисполняются подростковой любовью к
антиутопии — жанру, поражающему воображение в первую очередь простотой и очевидностью делаемого вывода.
С полок магазинов исчезают
классические образцы антиутопии; читатели добровольно отпирают оруэлловскую
клетку с крысами или жмут на
“пуск”, включая говорящие
стены прекраснодушного библиофила Рэя Брэдбери. Но поскольку все это, как ни крути,
давно уже читано-перечитано,
появляется потребность в неизведанных землях. Одной из
таких terra incognita становится и кислотно-оранжевый томперевертыш Режиса Мессака — писателя первой половины XX века, к которому, оказывается, тоже можно припасть в надежде на очередную
антиутопическую дозу кошмарных откровений о роде человеческом. Под одной обложкой собраны два романа, и
пробираясь из одной страшилки в другую, книгу приходится
отчаянно вертеть туда-сюда —
но даже при эдакой эквилиб-

ристике ощущения разности
миров не наступает. Скорее
чувствуешь себя посетителем
аттракциона с кривыми зеркалами: в каждом из романов
изобретается собственный,
единственный и неповторимый (велосипед) способ явить
миру человеческое уродство.
В “Иесинанепси” (кстати, готова спорить, что пока не прочитаете текст, не догадаетесь,
как правильно произносить
это словцо) рассказывается о
горстке деградирующих подростков, выживших после
ядерной катастрофы. Впрочем, деградируют они, скорее,
с точки зрения рассказчика —
карикатурного интеллектуала,
то и дело вспоминающего, как
хорошо оно было раньше, с
парижскими кафе, спорами о
высоком и женщинами в элегантных обтягивающих платьях. Самим подросткам, выражаясь их же языком, вполне
себе “норм”. Непонятно только, зачем им в самом начале
так тщательно, списком, даются имена и характеристики,
если о доброй половине из
них мы больше никогда не услышим. Более заметные персонажи тоже не то чтобы вызывают у читателя пламенное
любопытство — слишком уж
схематичны и предсказуемы
их образы. За лидерство опять
борются наши старые-добрые
знакомые: “сила есть — ума не
надо” и “пытливый исследова-

[279]
ИЛ 7/2024

[280]

БиблиофИЛ

ИЛ 7/2024

тель”. Единственный персонаж женского пола — девочка
Илен — интересуется, как и положено, только сексом. Собственно, вот и все. Книга схлопывается будто бы сама по себе, утомившись от собственной пустоты. Второй роман,
“Кретинодолье”, производит
впечатление значительно более глубокое, хотя тоже эксплуатирует многочисленные
клише: робинзонаду, “пигмалиона”, колониальный дискурс и всякие другие умные
штуковины. Мессак делает попытку изобразить племя человекоподобных существ, которые любому представителю
цивилизованного, “высокого”
мира покажутся максимально,
предельно отвратительными.
Словно дети, желающие перещеголять друг друга в знании
преувеличительных приставок (когда просто “быстрые”,
скажем, ролики превращаются в “архисупермегастопицоттриллионно-быстрые”), Мессак добивается этого эффекта
выкручиванием на максималку
рычагов физиологичности:
кретины у него и жрут, и блюют, и гадят под себя, и совокупляются с собственными матерями — ну, словом, все, что вы
только можете себе вообразить — в той самой стопицоттриллионной степени. Спору
нет, под таким давлением бедный читатель волей-неволей
начинает наконец ужасаться.
Затейливая кайма — рассуждения в духе “а так ли уж мы отличаемся от них?”, “а так ли уж
надо спасать кретинов от их
кретинства?”, “а не лучше ли, в
самом деле, счастливо пускать
пузыри на навозной куче, чем
мучиться неразрешимыми во-

просами высоколобого homo
sapiens?” — на фоне швыряющихся экскрементами кретинов раздражает уже не так
сильно. Кроме того, в истории
с кретинами есть еще и некоторая стилистическая законченность. Она куда меньше напоминает набросок из блокнота, чем идиллия с постапокалиптическими школьниками.
Но все-таки обе вещи отличаются какой-то чуть ли не нарочитой примитивностью — и из
сегодняшнего дня воспринимаются так же, как если бы мы
выхватили фонариком из темноты поблекшие наскальные
рисунки. В этой примитивности есть свое обаяние, свойственное всем антиутопиям —
поистине пугающее обаяние
мысли, что в мире существуют
только кривые зеркала.
Филип Давид Дом памяти и
забвения. Перевод с сербского
Ларисы Савельевой. — М.: Лайвбук, 2023

Здесь случай прямо противоположный — перед нами книга
чрезвычайно, даже порой чересчур сложно устроенная. В
ней и несколько по-настоящему пронзительных — чего уж
там — еврейских историй, и газетные заметки, и “дитя дьявола”, пророчествующее на никому, кроме родственников,
не понятном языке, и Каббала, и Саббатай Цви, и таинственный эпизод с тем самым
“домом памяти и забвения”,
где главному герою открывается нехитрая, но порой тяжело дающаяся истина, что самими собой нас делают воспоминания, даже самые страш-

ные — и особенно они. Пробираясь витиеватыми дорожками сюжетных линий, мы то и
дело будем набредать на подобные фрагменты — когда надуманные, а когда недопридуманные.
Мне кажется, что тема Холокоста является одной из самых проблемных в современном искусстве — потому что к
ней практически невозможно
подступаться с критикой. Писатель или режиссер, берущийся за эту тему, что называется, “обречен на успех”: его
творения попросту мало кто
осмелится оценивать объективно. Выходят откровенно
слабые или безвкусные кинокартины — и зритель, вместо
того чтобы разразиться своей
любимой сочной тирадой про
то, “какое же все-таки нынче
снимают ***”, в смущенном
безмолвии отползает из кинотеатра домой и на следующий
день старается делать вид, что
вовсе там не был. Роман, который при идентичном исполнении, но другой тематике остался бы, скорее всего, незамеченным, расходится огромным тиражом и переводится
на множество языков.
Относится ли все это к роману “Дом памяти и забвения”? Это сложный вопрос для
меня. Собранные в нем свидетельства жертв геноцида — по-

трясают. Потрясают, как всегда. Исследование природы
зла, предпринятое в нем, вызывает желание как-то по-другому, пристальнее, напряженнее вчитываться в страницы.
Образ поезда, который всегда,
при любых обстоятельствах,
несмотря на расписание и спустя сколько угодно лет едет в
Аушвиц, прохватывает холодом. Попытка дать историческому опыту новое, мистическое осмысление представляется новой, нужной, чрезвычайно многообещающей. Но
достаточно ли всего этого,
чтобы говорить о литературном совершенстве? Вот она,
“вилка”, “мертвая петля”, в которую ничего не стоит угодить, когда автор выбирает тему Холокоста. Нам как бы заранее говорят: рассуждения с
точки зрения “искусства” тут
неуместны, вы не имеете права смотреть на этот текст просто как на текст. Есть вещи поважнее этого самого “искусства”. Что ж, с этим спорить не
приходится. Но, возможно,
стоит научиться называть вещи своими именами. И тогда
роман Филипа Давида будет
сразу, ко всеобщему облегчению, проходить у нас не по
“литературной линии”, а по
“линии жизни” — во всех смыслах. Ведь вы сами сказали, что
это важнее.

[281]
ИЛ 7/2024

Авторы номера
[282]

Джезуальдо
Буфалино

ИЛ 7/2024

Gesualdo Bufalino
[1920—1996]. Итальянский прозаик, поэт, эссеист, преподаватель
итальянского языка и
литературы. Лауреат
литературных премий
Кампьелло [1981], Стрега [1988],

Ласло Вари
Фабиан
Vаri Fаbiаn Lаszlо
[р. 1951]. Венгерский
поэт, фольклорист, переводчик. Член Венгерского Союза писателей,
Венгерской академии
искусств; член-корреспондент Венгерской академии наук. Обладатель
Международной литературной награды Памятный меч Балинта Балашши [2004]. Лауреат премий Аттилы Йожефа
[2003], Яноша Араня
[2011], Государственной
премии Кошута [2021] и
др.

Юрий
Павлович Гусев
[р. 1939]. Литературовед, переводчик с венгерского, доктор филологических наук. Лауреат премии Дери Тибора
[1997], международной
литературной премии
Памятный меч Балинта Балашши [2008],
премий Инолит [2011],
Милана Фюшта [2011],

Автор романов Рассказ прокаженного [Diceria
dell’untore, 1981], Слепой Арго, или Сны памяти
[Argo il cieco ovvero I sogni della memoria, 1984], Греческие календы. Воспоминания о придуманной жизни [Calende greche. Ricordi di una vita immaginaria,
1992], Томмазо и слепой фотограф [Tommaso e il
fotografo cieco, 1996] и др.; поэтических сборников
Музей теней [Museo d’ombre, 1982], Горький мед
[L’amaro miele, 1982], сборника рассказов Одержимый и прочие выдумки [L’uomo invaso e altre
invenzioni, 1986], сборников афоризмов Сомнительные мысли на каждый день ушедшего года [Il
malpensante. Lunario dell’anno che fu, 1987], Свет и
траур [La luce e il lutto, 1988], сборника эссе Cто
Сицилий [Cento Sicilie, 1993] и др. В ИЛ опубликованы его рассказы [2020, № 12].
Перевод романа выполнен по изданию Qui pro
quo [Milano: Bompiani, 1991].
Автор сборников стихов Любовные истории
[Szеphistоriаk, 1991], Тридцать три года
[Harminchаrom еv, 2002], Лед и бич [Jеg еs korbаcs,
2010], Кто-то близится [Knzelyt valaki, 2023) и др.
Публикуемые стихи взяты из сборника 100 стихотворений, 1969—2019 [Koponyаmban gyertya.
Budapest: Magyar Naplо Kiadо, 2020].

Переводил Л. Немета, М. Сабо, К. Микеша,
Д. Конрада, И. Кертеса, Я. Хаи, Ш. Мараи,
М. Корниша, Л. Дарваши, Л. Краснахоркаи,
С. Эрдега, Д. Ийеша, Д. Драгомана, И. Силади,
Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши, Ф. Кёльчеи,
Л. Сабо, П. Фаркаша и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

национальной премии
имени Балашши [2020],
кавалер ордена Золотой
Почетный Крест Венгерской Республики [2009].

Джайлс Фоден
Giles Foden
[р. 1967]. Английский
журналист и писатель.
Лауреат
Уитбредовской премии [1998],
премии Сомерсета Моэма [1998] и др.

Эдмундо Пас
Сольдан
Edmundo Paz
Soldаn
[р. 1967]. Боливийский
писатель. Лауреат Национальной премии за
лучший роман [2003].

Энтони Дорр
Anthony Doerr
[р.1973].
Американский писатель. Лауреат
Пулитцеровской премии [2015].

Томас Мидлтон
Thomas Middleton
[1580—1627]. Английский поэт, драматург.
Писал для различных
лондонских трупп, в том
числе шекспировской
[с 1615]. Официальный
хронист Лондона [c
1620].

[283]
Автор романов Последний король Шотландии
[The Last King of Scotland, 1998, экранизирован в
2006 г.], Ледисмит [Ladysmith, 1999], Занзибар
[Zanzibar, 2002], Турбулентность [Turbulence,
2009] и Фрахтовые псы [Freight Dogs, 2021].
Рассказ Водоносный горизонт [The Aquifer] впервые был опубликован в британском журнале Эсквайр [Esquire, 2022, 25.05].
Автор романов Север [Norte, 2011], Бред Тьюринга
[El delirio de Turing, 2003], Цифровые грезы [Sue…os
digitales, 2000] и др., сборников рассказов Дорога
будущего [La vya del futuro, 2021], Видения [Las
visiones, 2016], Симулякры [Simulacros, 1999] и др.
Перевод рассказа Семейные узы выполнен по изданию Lazos de familia [Santa Cruz: Grupo
Editorial La Hoguera, 2008].
Автор романов Весь невидимый нам свет [All the
Light We Cannot See, 2014] и Птичий город за облаками [Cloud Cuckoo Land, 2021], сборников рассказов Собиратель ракушек [The Shell Collector,
2002] и Стены памяти [Memory Wall, 2010].
Публикуемый рассказ Замок иллюзий [The
Master’s House] взят из сборника Лучшие рассказы
2021 года [The Best Short Stories 2021. New York:
Anchor Books, 2021].
Среди написанных им пьес комедии Феникс [The
Phoenix, 1603—1604], Как одурачить пройдоху [A
Trick to Catch the Old One, 1605], Безумный мир, господа! [A Mad World, My Masters, 1605; рус. перев.
1985], Неистовая девушка [The Roaring Girl, 1611;
совместно с Т. Деккером], Вдова [The Widow,
1615—1616], Шахматная партия [A Game at
Chess, 1624]; трагедии Йоркширская трагедия [A
Yorkshire Tragedy, 1605], Трагедия мстителя [The
Revenger’s Tragedy, 1606], Трагедия леди [The Lady’s
Tragedy, 1611], Женщины, остерегайтесь женщин
[Women, Beware Women, 1621], Оборотень [The
Changeling, 1622; совместно с У. Роули; рус. перев. 1985]; историческая хроника Хенгист, король Кента [Hengist, King of Kent, 1620]; трагикомедии Ведьма [The Witch, 1616], Честная ссора [A
Fair Quarrel, 1616; совместно с У. Роули], Милое
мужество [The Nice Valour, 1622] и др. Его перу
принадлежат стихотворные сатиры, пьесы-маски, сценарии городских праздников и памфлеты.
Помогал Шекспиру в работе над трагедией
Жизнь Тимона Афинского [The Life of Timon of
Athens, 1605—1606], а также редактировал еще

ИЛ 7/2024

две его пьесы — трагикомедию Мера за меру
[Measure for Measure, 1603—1604] и трагедию Макбет [Macbeth, 1606].
Перевод пьесы Невинная девушка из Чипсайда [А
Chaste Maid in Cheapside, 1613] выполнен по
изданию Собрание сочинений [The Collected Works.
Oxford: Clarendon Press, 2007].

[284]
ИЛ 7/2024

Владимир
Сергеевич
Макаров
[р. 1975]. Историк литературы, переводчик
с английского, кандидат филологических
наук, сопредседатель
Шекспировской комиссии РАН.

Дмитрий
Анатольевич
Иванов
[р. 1966]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат филологических
наук.
Лауреат премии Инолиттл [2016].

Эдмон Арокур
Edmond
Haraucourt
[1856—1941]. Французский поэт, прозаик, драматург, эссеист. Хранитель музеев Трокадеро
[1894—1903] и Клюни
[1903—1925]. Президент
Общества французских
литераторов
[1920—
1922].

Участвовал в подготовке ряда изданий для серии
Литературные памятники: Джон Донн. Стихотворения и поэмы [2009], Джеффри Чосер. Кентерберийские рассказы [2012], Уильям Шекспир. Сонеты
[2016]. В ИЛ опубликована его статья Шекспир и
“шекспиры” [2018, № 8; в соавторстве с Д. Ивановым и С. Радловым].

В его переводе выходил роман И. Макьюэна Дитя
во времени [2000, 2е испр. изд. 2018]. Участвовал в
подготовке русского издания Двойного вероломства — пьесы, приписываемой Шекспиру и Флетчеру
[2016], а также Короля Лира У. Шекспира в
переводе О. Сороки [2022; совместно с С. Радловым] и Комедии ошибок У. Шекспира в переводе М.
Бородицкой [2023; совместно с С. Радловым]. В
ИЛ публиковались его переводы эссе Л. Гэрко и
К. Хьюитт, главы из книг Ф. Кермоуда и Клайва
Льюиса, статьи о театре и книгоиздателях эпохи
Шекспира. Принимал участие в составлении юбилейных шекспировских номеров [2014, № 5 и 2016,
№ 5].
Автор четырех поэтических сборников Легенда
полов: истерические стихи [La lеgende des sexes:
pоhmes hystеriques, 1882], Оголенная душа [L’ame nue,
1885], Один [Seul, 1891], Надежда мира [L’espoir du
monde, 1899], романов Друзья [Amis, 1887], Богодан
[Dieudonat, 1912], Даах, первый человек [Daah, le
premier homme, 1914] и др., пьес Страсть Христова
[La Passion, 1890], Дон Жуан де Маньяра [Don Juan
de Ma…ara, 1898] и др.; сборников рассказов Усилие
[L’effort, 1894], Гориллоид [Le gorillo|de, 1904], Пять
тысяч лет, или поездка в Париж [Cinq mille ans ou
La traversеe de Paris, 1910], Открытие доктора Огерана [La dеcouverte du docteur Auguеrand, 1910], Конечный конфликт [Le conflit suprgme, 1919] и др. Порусски вышла книга его избранной прозы Накануне бессмертия: Рассказы о будущем и настоящем
[Престиж Бук, 2021].
Публикуемые стихи взяты из разных сборников.

Владимир
Анатольевич
Ослон
[р. 1955]. Переводчик с
французского, английского, итальянского языков, а также с русского
на французский. Обладатель Пушкинской медали за перевод Пророка
на французский язык.
По профессии разработчик программного
обеспечения.

Александр
Мелихов
[р. 1947]. Прозаик, литературный критик, публицист, кандидат физико-математических наук.
Лауреат
Набоковской
премии СП Санкт-Петербурга [1993], премий
петербургского ПЕНклуба [1995], имени Гоголя [2003], правительства Санкт-Петербурга
[2006], имени А. М. Зверева [2015], журнала
Звезда [2017].

Роберт Луис
Стивенсон
Robert Louis
Stevenson
[1850—1894]. Английский прозаик, поэт, эссеист.

Наталия Корди
Переводчик с английского и французского
языков. По профессии
инженер.

Составитель и переводчик книги избранной прозы Э. Арокура Накануне бессмертия: Рассказы о
будущем и настоящем [2021]. В его переводе вышли стихи французских поэтов XIX в. [Буйе, Лафенестр, Сильвестр, Коппе, Верлен, Арокур,
Доршен, Микаэль и др.] для антологии Франция
в сердце [2019], около половины сонетов и канцон для полного собрания стихотворений Дж.
Боккаччо Душа любовью пленена [2023], а также
многие стихотворения для полного собрания поэзии Ж. Верна Блуждающий огонь [2024].
В ИЛ в его переводе опубликованы стихи Т. де
Банвиля [2024, № 4].

Автор книг Исповедь еврея [1993], Горбатые атланты [1995], Любовь к отеческим гробам [2001],
Чума [2003], В долине блаженных [2006], Биробиджан — Земля обетованная [2009], Колючий треугольник [2013], И нет им воздаяния [2015], Свидание с Квазимодо [2016], Заземление [2017], Под
щитом красоты [2018], Тризна [2020] и др., многих сборников рассказов и нескольких сот журнально-газетных публикаций. Неоднократно публиковался в ИЛ.

Автор книг Остров сокровищ [Treasure Island, 1883],
Странная история доктора Джекила и мистера
Хайда [The Strange Case of Dr. Jekyll and Mr. Hyde,
1886], Похищенный [Kidnapped, 1886], Владетель
Баллантрэ [The Master of Ballantrae, 1889] и др.,
сборников стихов Подлесок [Underwoods, 1887], Баллады [Ballads, 1890], Песни странствий [Songs of
Travel, 1896]. Его произведения неоднократно переводились на русский язык. В ИЛ опубликованы
его стихи [2001, № 1; 2018, № 10].
Публикуемые стихи взяты из сборника Детский
сад стихов [A Child’s Garden of Verses. New York:
Dodge Publishing Company. First edition,
March, 1905].
В ИЛ публикуется впервые.

[285]
ИЛ 7/2024

Александр
Яковлевич
Ливергант

[286]
ИЛ 7/2024

[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная
мысль
[1997],
Мастер [2008], non/
fiction [2019], обладатель почетного диплома
критики зоИЛ [2002].

Константин
Владимирович
Львов
[р. 1976]. Историк-архивист, кандидат исторических наук, сотрудник ИМЛИ имени
А. М. Горького.

Артем
Серебренников
[р. 1985]. Поэт, переводчик с английского,
французского и испанского языков, кандидат
филологических наук,
доктор философии Оксфордского университета.

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Переводчик, литературовед, кандидат филологических наук.

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус. О пользе оптимизма [2021],
Викторианки [2022], Агата Кристи: свидетель обвинения [2022].
В его переводе издавались романы Д. Дефо, Дж.
Остен, Дж. К. Джерома, И. Во, Т. Фишера,
Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора,
П. Остера, И. Б. Зингера, повести и рассказы
Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и
очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта,
У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма
Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта,
Д. Китса, В. Набокова, дневники С. Пипса и
Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж. Смоллетта,
Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор материалов о культуре на радио Свобода.
В ИЛ опубликованы его эссе Голоса непонятных
печалей: неизвестные и неоконченные рассказы
Пруста [2021, № 7], послесловие к переводам 35
английских сонетов Ф. Пессоа [2023, № 9], вступление к публикации перевода трагедии Еврепида
Елена [2024, № 2], статья Маэстро Т. Капоте: моментальные викторианские снимки [2024, № 3],
вступление и комментарии к роману Ж. Жироду
Элпенор [2024, № 6], рецензии в рубрике Среди
книг.
В ИЛ опубликованы его вступление к переводам
стихов в рубрике Молодые таланты [2022, № 10]
и перевод романа А. Бен Оруноко, или История
царственного раба [2023, № 9].

Автор романа Теорема тишины [2023]. В ее переводе опубликованы романы Германа Мелвилла
Марди и путешествие туда [2020] и Шервуда Андерсона Свадьба за свадьбой [2021]. В ИЛ в ее переводе публиковались очерки К. Джейми и
А. Боннетта и интервью с ними [2018, № 10], отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2019, № 7], рассказы Д. Кольера [2020, № 7], отрывок из романа Банджо
К. Маккея [2023, № 12], отрывок из книги
Д. Мэйсфилда Ночной народец [2024, № 1], а также рецензия на книгу Неумана О нафталине, песке и нетривиальной географии [2024, № 5]. Составитель и переводчик рубрики Реверсивное дви-

жение. Путешествие американцев в первой трети
ХХ века [2021, № 10], составитель специального
детского номера Дом вверх дном [2024, № 1]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у
нас переводят. И как.

[287]
ИЛ 7/2024

Пе ре во дчи ки

Ген на дий
Ни ко лае вич
Фе до ров
[р. 1946]. Переводчик с
итальянского языка. Лауреат премии Ars translationis
журнала Всесвiт [Киев,
2014].

Ми ха ил
Вик то ро вич Гра чев
[р. 1983]. Переводчик с
английского и шведского
языков.

Ека те ри на
Сквор цо ва
Переводчица, писательница, художница.

Ана ста сия
Да ни ло ва
Переводчик художественной литературы. Студентка
Литературного Института
им. А. М. Горького [мастерская В. Бабкова], сотрудник
отдела классической литературы и поэзии, группы поэзии в издательстве ЭКСМО.

Сер гей Дмит рие вич
Рад лов
[р. 1962]. Историк театра,
член Шекспировской комиссии РАН, лауреат премии Театральный роман —
2020.

В его переводе опубликован роман М. Сольдати Америка,
первая любовь. В ИЛ в его переводе напечатан романы
К. Малапарте Шкура [2005, № 5] и Э. Флаяно Время убивать [2023, № 5, 6], рассказы, эссе, повесть Сан-Джорджо
в доме Брокки К. Э. Гадды [2013, № 6; 2020, № 9; 2021,
№ 8], рассказы К. Бойто [2014, № 3] и М. Сольдати [2021,
№ 10].

В ИЛ в его переводе опубликованы рассказы Д. Гринграсс
[2020, № 7 и 12], С. Эллина [2022, № 1], Дж. Дайсона
[2023, № 1], Ф. Линдстрёма [2023, № 2].

Автор рассказов и сказок. Рассказы публиковались в журналах Пашня литературной школы Creative Writing School,
КЛКВМ-зин, Иначе, сказки — в сборнике Бу! Леденящие
душу сказки про буллинг [2022]. В ее переводе вышло дополненное издание Принципа Питера Лоуренса Джонстона Питера [2021].

Автор статей Детство как батальная сцена Добра и Зла
(Рая и Ада) в ракурсе Южной американской готики по рассказу Charity Марка Ричарда и Концепция естественного
человека в творчестве Д. Г. Лоуренса на примере избранных стихотворений из циклы «Птицы, звери и цветы»
(1923) [Язык и культура, № 65].
В ИЛ публикуется впервые.

Автор ряда шекспироведческих работ, опубликованных в
различных периодических изданиях. Среди подготовленных им изданий Сонеты [Вита Нова, 2007], Сонеты [Издво Ивана Лимбаха, 2010], монография БДТ в 1920-е. Игра.
Судьба. Контекст [2019], Король Лир [совместно с
Д. Ивановым; Common Place, 2022], Комедия ошибок [Рутения, 2023].
В ИЛ опубликована его статья Шекспир и “шекспиры”
[2028, № 8; в соавторстве с Д. Ивановым и В. Макаровым].

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины английского
художника Джона
Уильяма Уотерхауса
[1849—1917] Леди Шалот.
Меня преследуют тени
[1888].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.

Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Ксения Жолудева.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д. 57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог “ВКонтакте”:
https://vk.com/journalinostranka

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
27.06.24
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 2868/24
Тираж 1500 экз.

Отпечатано
в Публичном
акционерном обществе
“Можайский
полиграфический
комбинат”
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.