Иностранная литература № 8 2023

Tags: журнал иностранная литература

ISBN: 0130-6545

Year: 2023

Similar

Собрание сочинений. Том 4. Произведения 1980-1986 годов. Посмертные публикации

Отношения между США и Японией: истории взлетов и падений (1791-2020)

Российский писатель. Электронный литературно-художественный альманах прозы и поэзии 10

Литературный факт №1 - 2023

Text

РАСПЛАТА:

8
2023

ПЬЕСА МАЙКЛА
АРДИТТИ “МАГДА“/
“НЮРНБЕРГСКИЕ
ВПЕЧАТЛЕНИЯ”
ВИКТОРИИ ОКАМПО

NB: КОНКУРС
СОНЕТОВ
ДОРОТИ ПАРКЕР
В РУБРИКЕ
“НИЧЕГО
СМЕШНОГО”

[8]
2023
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

В малом жанре

Расплата

NB
Опыт коммуникации
Трибуна переводчика

Ничего смешного

Авторы номера

3 Патрик Лафкадио Хирн Рассказы. Перевод
с английского и вступление Екатерины Юдиной
23 Юдит Вихар Хайку из книги “Радость
странствий”. Перевод с венгерского и вступление
Сергея Панцирева
26 Мерсе Родореда Разбитое зеркало. Главы из
романа. Перевод с каталанского и вступление Нины
Авровой-Раабен
53 Рене Баржавель Роза в раю. Роман. Перевод
с французского Евгении Речкаловой [Окончание]
107 Лесли Эпстайн Лавандовая свадьба. Рассказ
о портретах и свиданиях в парке. Перевод
с английского Виктора Голышева
128 Петер Х. Э. Гоголин Далекая страна.
Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой
145 Антонис Самаракис На пограничном
полустанке. Перевод с греческого Юлии ЕльновойЭпифаниу
149 Каваками Хироми На память. Перевод
с японского Марии Прохоровой
157 Хосе Антонио Кампос Поединок
куплетистов. Перевод с испанского Ольги Лагутенко
163 Миа Коуту В водах времени. Перевод
с португальского Варвары Махортовой
167 Майкл Ардитти Магда. Пьеса. Перевод
с английского Ольги Варшавер и Татьяны
Тульчинской
219 Виктория Окампо Нюрнбергские
впечатления. Перевод с испанского Татьяны
Ильинской
236 Конкурс сонетов. Перевод с английского и
вступление Константина Сохи
249 Михаил Горелик Старик и смерть
264 Виталий Поплавский “Ночная песнь
странника” И. В. Гёте. Опыт эквиритмического
перевода
271 Дороти Паркер Стихи. Перевод с английского
и вступление Марины Бородицкой. Средний возраст,
или Период хандры. Эссе. Перевод с английского
Марии Ляпуновой
280

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская
Общественный
редакционный совет:

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер

Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Патрик Лафкадио Хирн
[ 3 ]
ИЛ 8/2023

Рассказы
Перевод с английского и вступление Екатерины Юдиной

Патрик Лафкадио Хирн (1850—1904) — американский прозаик, публицист и переводчик греко-ирландского происхождения — успел побывать
подданным и британских монархов, и японских императоров. В Японии он
прожил больше десяти лет, немало способствовав своими сочинениями,
которые подписывал уже как Коидзуми Якумо, знакомству западного читателя с загадочной восточной державой.
Россия, как и Европа, обратила внимание на творчество Лафкадио Хирна еще в конце XIX века. В эпоху всеобщего увлечения “Японией” и “японским” творчество Хирна оказалось необычайно востребованным: его страноведческие очерки, волшебные сказки и страшные рассказы о японских
привидениях удовлетворяли как научный и практический интерес читающей публики, так и ее страсть к восточной экзотике. Несмотря на долгий
период забвения, пришедшийся на советский период нашей истории, Лафкадио Хирн признание русскоязычных читателей сохранил — сегодня его
произведения о Стране восходящего солнца вновь активно переводят и издают. Однако самобытный творческий путь писателя, постоянно стремившегося заглянуть за грань обыденного, начался задолго до его визита в
Японию.

[ 4 ]
ИЛ 8/2023

Родиной Хирна как публициста, а затем писателя-прозаика стали Соединенные Штаты Америки. И хотя, как свидетельствуют биографы, американские годы его жизни на сказку походили мало, он уже тогда, задолго до
знакомства с далекими таинственными берегами, выбрал для себя один из
самых загадочных уголков этого молодого государства: стиль Хирна оттачивался в субтропическом климате южных пределов страны и, прежде всего, на улицах Нового Орлеана.
Чудо, несомненно, являет себя тому, кто способен его разглядеть, а искать и подмечать чудесное Хирн, похоже, умел всегда, однако именно Новый Орлеан — Креольский город, Город-полумесяц на берегу Мексиканского залива, где встречаются разные расы, народности, языки и
культуры, — стал для молодого журналиста главным источником вдохновения. Здесь Хирн провел целых десять лет — с 1877 по 1887 год, здесь к
нему пришла слава: его труды — переводческие и писательские — были
замечены и оценены по достоинству.
Серия рассказов и очерков, публиковавшихся в новоорлеанской газете “Дейли Айтем” с сентября 1879-го по октябрь 1881 года — одна из ранних подборок художественных произведений Хирна. В 1914 году, уже после смерти писателя, миниатюры были включены профессором Чарльзом
Вудвордом Хатсоном в сборник “Невероятные истории и другие фантазии”
и изданы в книжном варианте.
Некоторые рассказы из собрания 1914 года напоминают детские
“страшилки”, некоторые основаны на мифах и преданиях, но есть миниатюры, которые кажутся не столь уж фантастическими, а по меркам самого
Хирна являлись, возможно, лишь опытами вольного бытописания. Тем не
менее эти зарисовки, посвященные удивительной реальности Креольского
города, спустя десятилетия представляются, напротив, едва ли не самыми
любопытными из всех. На них мы и предлагаем обратить внимание.

Заезжий гость

АС за часом мы зачарованно внимали итальянцу, а огромная желтая луна меж тем поднималась все выше
над кронами банановых деревьев, что причудливыми
тенями склонялись к окнам. В просторном зале у освещенного лампой стола собрался кружок внимательных слушателей,
являвший собой ту пеструю смесь из скитальцев всех национальностей, какую можно наблюдать только в Новом Орлеане, да еще, может быть, в Марселе: все были захвачены темным взглядом и глубоким голосом рассказчика. Его речь
пленяла естественной мелодичностью: говорил он нараспев,
точно колдун, сплетающий заклинание. И, обращаясь к каждому на его родном языке, рассказывал о Востоке. Ибо он по-

сетил много стран; и теперь его поджидало, прильнув к дальнему рогу лунного серпа, длинное грациозное судно с греческим названием, готовое с первыми лучами румяной зари расправить белоснежные крылья и отправиться в полет.
— Я вижу, вы курите, — подметил за хозяином дома путешественник, уже собираясь уходить. — Не доставите ли вы
мне удовольствие преподнести вам в подарок турецкую трубку? Я привез ее из Константинополя.
Подобно тому как узоры опоясывают минареты мечетей,
края трубки, изготовленной — в подражание традициям морисков — из кроваво-красной глины, покрывал золоченый орнамент. Поверхность вычурно изукрашенной чаши, в которую накрепко въелся едва уловимый аромат, словно
принесенный из садов Дамаска, прорезали загадочные арабские письмена.

[ 5 ]
ИЛ 8/2023

Давно уже стихли звуки мелодичного голоса. Гости разъехались; лампы погасили. Лунный луч, прорвавшись сквозь растущий за окнами кустарник, упал на букет цветов, выдыхающих в ночь свою благоуханную душу. Один лишь хозяин
сидел, погруженный в мечты о луне, что больше нашей, и летнем зное, что куда тяжелее; о тонких белых минаретах, пронзающих безоблачное небо, и восточных садах удовольствий
за струями сотен фонтанов. А трубка источала незнакомый,
загадочный аромат, напоминающий дыхание летней ночи в
розариях султана. Над головой, в аметистовых глубинах тускло мерцали вечные ночные светила, и казалось, будто откудато издалека доносится голос муэдзина — столь же певучий и
сладостный, как и голос заезжего гостя: “Вы, отходящие ко
сну, вверьте Ему души свои, ибо Он никогда не спит”.

комнате висела небольшая картина; я поднес лампу,
чтобы рассмотреть изображение. Не знаю почему, но
сон ко мне не шел. Возможно, я был слишком взволнован путешествием.
Массивная золоченая рама с богатой лепниной обрамляла
одну из самых странных работ, какие мне доводилось видеть:
на темном фоне отчетливо выделялись детали — опущенная
на бархатную подушку женская головка, вскинутая рука, оголенное плечо и лишь частично выписанная красивая грудь.
Картина, как я упомянул, была невелика. Молодая женщина,
очевидно, лежала на правом боку, но, кроме ее головы, воз-

Патрик Лафкадио Хирн. Черный Купидон

Черный Купидон

[ 6 ]
ИЛ 8/2023

вышающейся над бархатом подушки, ее белой шеи, изящной
руки и фрагмента груди, видно ничего не было.
Художник с непревзойденным мастерством выстроил композицию так, что зрителю казалось, будто он стоит у края оставшейся за пределами полотна кушетки, склоняясь к прекрасному
лицу. Это была самая очаровательная головка из всех, что когда-либо посещали человеческие видения: о этот нежный румянец ланит; этот мягкий, влажный блеск из-под полуопущенных
век; о солнечное сияние волос, алый бутон губ, безупречный
овал лица! И все эти прелести подчеркивал глубокий черный
цвет фона. В мочке левого уха красавицы я заметил любопытную сережку: вырезанный из черной яшмы крошечный Купидон повис на своем луке, держась за него обеими ручонками, —
он словно пытался стянуть его с тонкой золотой цепочки, которой тот был прикован к едва тронутому румянцем прелестному
ушку, изящному, как морская раковина. До чего же странное украшение! Я гадал, уж не повелевает ли этот черный Купидон
всякой порочной любовью и предосудительными связями.
Но что на картине поражало более всего, так это взгляд и
выражение лица красавицы. Ее чуть запрокинутая назад голова,
полуприкрытые глаза и нежная улыбка, казалось, молили о поцелуе. Губки в ожидании надулись. Мне даже почудилось, что я
ощущаю ее ароматное дыхание. Под округлой рукой я разглядел шелковистый пушок светлых волос в крошечных завитках.
Поднятая рука как будто обвивала шею того, от кого ждали поцелуя. Я был изумлен мастерством художника. Ни один фотографический снимок не мог бы передать подобные прелести,
как бы легко они ни были расцвечены; не мог бы воспроизвести матовый блеск покатых плеч, венки, все малейшие подробности! В картине же было что-то необъяснимо притягательное.
Она производила на меня такое действие, как если бы я смотрел на живую женщину, на цветущую, трепещущую реальность.
В какой-то момент в неверном свете лампы мне померещилось,
будто я вижу, как шевелятся губы и блестят глаза красавицы. Казалось, голова ее, приподнимаясь навстречу поцелую, покидает
пределы холста. Вероятно, это было страшной глупостью, но я
не сдержался и поцеловал ее — причем не единожды, а сотню
раз; и тогда меня неожиданно охватил страх. Мне вспомнились
истории об истекающих кровью статуях, таинственных полотнах и гобеленах, в которые вселяются призраки; одинокий путник, я оказался в незнакомом доме посреди незнакомого города, и нервы мои были напряжены необычайно. Я поставил
лампу на стол и лег в постель.
Но спать не мог. Едва я погружался в дремоту, как замечал
подле себя на подушке прекрасное чело, видел ту же улыбку,

те же губы, золотистые волосы, шелковистый пушок под ласкающей рукой. Я встал, оделся, разжег трубку, потушил лампу
и курил в темноте до тех пор, пока в комнату сквозь окна не
прокрались бледно-голубые отсветы дня. Я разглядел, как белые клыки хребта Сьерра-Невада вдали окрасились алым цветом, услышал гул просыпающихся улиц.
— Las cinco menos quarto, se…or, — сообщил слуга, постучав
в мою дверь. — Tiempo para levantarse1.

[ 7 ]
ИЛ 8/2023

Перед отъездом я спросил хозяина дома о картине.
— Ее написал один безумец, se…or, — ответил тот с улыбкой.
— Но кто? Не важно, безумен этот человек или нет, но
он — гений!
— Я даже имени его не помню. Он умер. В лечебнице для
душевнобольных ему разрешали рисовать. Это его успокаивало. После смерти несчастного картину мне отдали его родственники. Деньги брать отказались — сказали, что рады будут
от нее избавиться.

— Я не горю желанием продавать их, se…or, — сказал смуглый
ювелир, — разве что вы предложите за них достойную цену.
Других таких не найти. Я-то знаю, чья это работа! Их изготовили для художника, который специально за этим пришел сюда и принес эскиз. Он хотел сделать подарок женщине.
— Una Mеjicana?
— Нет, Americana2.
— Блондинке с темными глазами и нежным румянцем? Ей
в то время, вероятно, было около двадцати?
— Надо же, вы были с ней знакомы? Ее звали Жозефитой.
А вы знаете, что он ее убил? Из ревности. Когда ее нашли, она
все еще улыбалась — можно подумать, что он заколол ее спящую. Удар пуньялом3. Я выкупил серьги на торгах.
1. Без четверти пять, сеньор. ... Пора вставать (исп.; здесь и далее — прим.
перев.).
2. Мексиканке? ... Нет, американке (исп.).
3. Распространенный в Испании тип кинжалов.

Патрик Лафкадио Хирн. Черный Купидон

Пять лет спустя, когда я уже начисто позабыл о картине, мне довелось оказаться на одной крошечной улочке в Мехико. Внимание мое неожиданно привлекла вещица, которую я приметил
на витрине темного, обшарпанного магазина, принадлежавшего еврею-сефарду. Это были серьги: два маленьких Купидона из
черной яшмы вздымали над головами натянутые луки, соединенные тонкими золотыми цепочками с петлями застежек.

[ 8 ]
ИЛ 8/2023

— А что стало с художником?
— Умер в П***, совсем лишившись ума! Некоторые говорят, что он убил ее в состоянии помешательства. Если вы всерьез надумали покупать серьги, я уступлю их вам за шестьдесят песо. Хотя стоят они все сто пятьдесят.

Думы о воздушных змеях

ОГДА заглядываешь в прозрачную синеву ночи с одного из тех выступающих балконов, что воплощают летнюю роскошь Креольского города, глаз иногда подмечает тонкие черные штрихи телеграфных проводов,
рассекающих небеса. Прошлым вечером мы разглядывали убегающие в бесконечность нити громадной паутины, которую
Электрический Паук раскинул над миром; и в ней сонм цветастых мушек — бессчетное множество трепещущих останков
воздушных змеев: странные ряды изорванных полотнищ тянулись далеко за горизонт, отмечая путь электрических вестников за той чертой, после которой тонкие нити становились неразличимы.
Насколько же фантастические формы принимают эти несчастные жертвы крушения, когда единая для всех палитра ночи, скрадывая цвета, очерчивает на фоне неба лишь их силуэты! Некоторые вяло покачиваются из стороны в сторону,
словно тощие, иссушенные солнцем тела повешенных злодеев;
некоторые исступленно мечутся, терзаемые отчаянием и подступающей смертью; некоторые потешно пляшут на своих насестах, будто летающие гоблины; а некоторые — точно пронзенные птицы с одеревеневшими крылами — неподвижно
висят в силках проводов и взирают нарисованными глазами на
разыгрывающиеся внизу сцены, оцепенело изумляясь безвременной своей кончине.
За всеми скрываются разбитые детские мечты, за каждым —
угасшее мальчишеское веселье. Несомненно, по многим из них
проливали слезы, о многих грезили потом в тоске, лежа на влажных подушках. Устремившись взглядом к более светлой полоске
горизонта, мы высматривали змеев, обратившихся на ее фоне в
пятнышки странных форм и всевозможных оттенков: нам
вспомнилось, что каждое такое маленькое пятнышко — это чьято маленькая боль.
Посему не было ничего странного в том, что мысль наша обратилась далее к преходящим ребяческим горестям, сопровождающим подобные утраты. Несчастные змеи по природе своих
фибр и материй не так сильно отличаются друг от друга, как

сердца их маленьких хозяев. Кто-то из малышей, вероятно, расплакался, но другие, должно быть, по-детски отважно посмеялись над своей потерей и вскоре позабыли о ней; кто-то — можно
не сомневаться! — заключил, что весь мир скроен вкривь и вкось,
а телеграфные провода вообще не стоило изобретать; кто-то,
всерьез поразмыслив над причинами и следствиями, с рассудительностью юного философа решил извлечь пользу из пережитого и с тех пор выбирал для забав места, свободные от телеграфных проводов; другие же, надо думать, не извлекли для себя
никаких уроков: они просто мастерили новых змеев и отпускали
их на волю проказливого ветра, который вновь предательски выдавал летунов ненасытным врагам воздушных змеев и птиц.
Но недаром говорится: “Кто есть Дитя? Отец Мужчины”1.
И пока у нас над головой, в бездонном пурпуре летней ночи
полыхали звезды, мы размышляли в тишине о воздушных змеях,
которых выпускают в небо дети постарше: об игрушках их любви и веры, честолюбивых замыслов и странных причуд, нелепой бескомпромиссности и ханжеских идеалов — о воздушных
змеях человеческой Надежды, сереньких или расписанных всеми цветами радуги, отделанных блестками и мишурой или простых и непритязательных; о том, как они взмывают, парят, как
кувыркаются в потоках переменчивых земных ветров — и все
лишь затем, чтобы в конце концов запутаться в грандиозной паутине неразрывных вековечных нитей, что прядут для нас богини судьбы.

[ 9 ]
ИЛ 8/2023

—Н

ЕТ, — сказал он, — в Гаване я пробыл недолго.
Жить в таком месте, должно быть, тяжко. Не
знаю почему, но город этот, при всем его тропическом блеске, временами напоминал огромную усыпальницу.
На его тесных улочках чувствуешь себя погребенным заживо.
Красивые женщины? Да, пожалуй, хотя красавицу я там видел
всего раз. Это случилось в одном из тех удивительных переулков, которые наводят на мысль, что строить города испанцы
учились у морисков: не дорога — щель между устремленными
ввысь зданиями; даже узкую полоску синего неба скрывали от
глаз выступы балконов. Кроме меня на улице не было ни души,

1. Строка из стихотворения Уильяма Вордсворта (1770—1850) “Займется
сердце, чуть замечу…” (в переводе А. Ларина), по-своему напоминающая,
что “все мы родом из детства”.

Патрик Лафкадио Хирн. С головы до ног в белом

С головы до ног в белом

[ 10 ]
ИЛ 8/2023

и приглушенная городская разноголосица, доносившаяся словно бы издалека, звучала призрачным шепотом. Тишина казалась столь таинственной, что мне чудилось, будто я ступаю по
каменному полу церкви, и звук моих шагов оскверняет торжественное безмолвие. Я остановился перед большим окном: никакого стекла, проем защищали только железные прутья — и
там, за ними лежала единственная красивая женщина, которую мне довелось видеть в Гаване при свете дня. Ей исполнилось, самое большее, восемнадцать. Настоящая испанская красавица — длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки,
благородные черты смуглого, пленяющего взгляд овального
лица. Она была мертва! Вся в белом, точно обряженная по
обычаю германских народов невеста-призрак1: белое одеяние,
белые атласные туфельки и сияющий, как звезда, белый тропический цветок в черных волосах. Не знаю, что это был за цветок, но я ощущал сквозь окно его благоухание — сладкое, ни на
что не похожее. Спавшая непробудным сном молодая женщина в белых одеяниях, особо приметных во мраке тихой комнаты, зачаровала меня. Подумалось, что не следует так долго разглядывать ее, но я ничего не мог с собой поделать. В изголовье
и в ногах ее ложа горели свечи: желтые язычки пламени замерли в неподвижном горячем воздухе — ни дрожи, ни легкого
трепетания. Внезапно я услышал в конце переулка тяжелый топот. В мою сторону направлялся батальон испанских солдат. Я
лишился всякой возможности двигаться дальше и вернуться
назад уже не успевал. Переулок был таким узким, что, уступая
солдатам дорогу, я вынужден был прижаться к стене. Они шли
в гробовой тишине — слышались только шаги, механически
четкие, отдающиеся гулким эхом. Солдаты были в белом с головы до ног. Каждый из них, проходя мимо, глядел на меня, и
взгляд каждого был тяжелым, мрачным, настороженным. Я
страстно желал скрыться от этого множества испанских глаз,
но в тот момент мог разве что развернуться лицом к стене. Кажется, никто из солдат даже не взглянул на мертвую девушку,
зато каждый посмотрел на меня — тем самым вынуждая глядеть на них. Я не смел улыбнуться, ибо ни на одном из этих
смуглых лиц улыбки не было. Ситуация приняла воистину неприятный оборот. Я словно очутился в одном из тех кошмаров, в которых спящий обречен наблюдать бесконечное шест-

1. Белый цвет как атрибут свадебной обрядности — явление сравнительно
позднее, получившее к концу XIX в. наибольшее распространение в культурах германоязычных народов Старого и Нового Света. В культуре испаноязычного населения традиционным цветом свадебного наряда долгое
время оставался черный, а белый считался цветом скорби.

вие теней, притягивающих к себе его взгляд. Услышь я хотя бы
одно проклятие — “Carajo Americano”1 — мне стало бы легче,
но солдаты хранили мертвое молчание. Меня пронзала черненая сталь по меньшей мере двух тысяч испанских глаз, каждый
брошенный в мою сторону взгляд словно обличал меня в каком-то чудовищном преступлении. Не знаю, почему солдаты
смотрели на меня, а не в окно. После того, как они прошли, я
вновь взглянул мельком на мертвую девушку, и мне померещилась тень улыбки на ее губах — насмешливой, презрительной
улыбки. Если мои еретические взгляды потревожили ее священный покой, то теперь она была достойно отомщена. Я до
сих пор ощущаю аромат того белого цветка и вижу все вплоть
до шелковых стежков на белых атласных туфельках — вижу застывшие язычки свечей, тонкое, как будто улыбающееся лицо
покойной и тысячу мрачных, лишенных улыбки лиц, исполненных вызова: ну же, улыбнись нам.

[ 11 ]
ИЛ 8/2023

Идиллия с французской табакерки

1. “Чертов американец” (исп.).
2. Феокрит — древнегреческий поэт рубежа IV и III вв. до н. э., положивший
начало буколической традиции в литературе.

Патрик Лафкадио Хирн. Идиллия с французской табакерки

ОЖИЛОЙ креольский джентльмен забыл свою табакерку — ту, что всегда носил с собой вот уже тридцать
лет: он приобрел ее в Париже в те дни, когда плантаторы Луизианы путешествовали по всей Европе, оставляя в кильватере золотой след — шлейф, протянувшийся за тропическим
закатом их благосостояния. Табакерка лежала на моем столе.
Пожилого джентльмена определенно подвела память!
На крышке табакерки, вырезанной из слоновой кости рукой столь умелой, что работа ее благополучно пережила все
невзгоды долгих лет небрежного обращения, была изображена сцена в духе Феокрита2: забывшаяся сном дриада и влюбленный фавн.
Дриада спала, словно вакханка, утомленная любовью и вином: она полулежала, упав на бок, почти на грудь, и ее очаровательная голова покоилась на руке. Ложем ей служил покрытый
мхом пригорок: волшебство мастера превратило склон в один
из тех завитков эпохи Ренессанса, в которых воплощались грезы о морских раковинах; выточенное из слоновой кости нагое
женское тело было вписано в изгибы склона с изяществом, достойным античности.

[ 12 ]
ИЛ 8/2023

Над дриадой склонился фавн, озорной и прекрасный. Легко, точно летний бриз, он приподнял покров, который набросила на себя спящая, и теперь любовался ее красотой. Однако
вокруг отполированного до блеска женского бедра обвился
преданный змей, охраняющий сон; змей поднял инкрустированную драгоценными камнями голову и устремил пристальный взгляд сверкающих топазами глаз на фавна.
На этом завершается запечатленная в слоновой кости глава нашего резного повествования: навеки застыли в волнующей неподвижности гибкие члены дриады, змеиное кольцо
на ее бедре и влюбившийся на свою беду фавн, сжимающий в
вытянутой руке отверделую ткань.
Преследуемый образами незавершенной идиллии, я задремал. Ночь наполнила темноту шорохами и видениями, и в серебристых облаках я вновь узрел фавна, спящую нимфу и обвившегося вокруг ее бедра змея с топазовыми глазами.
Постепенно картина обрела четкость, разрослась и наполнилась теплом: персонажи ожили и пришли в движение. Аркадскую долину, укрывшуюся в тени миртов, овевало сладким
дыханием летних ветров. Где-то вдалеке журчали ручьи, птичий щебет раздавался в шелестящих лавровых кронах, сквозь
листвяное плетение в вышине пробивалось чистое золото
солнечных лучей, и цветы раскачивали свои хрупкие кадила,
разливая вокруг благоухание. Я видел, как от учащенного дыхания вздымается и опускается гладкая грудь фавна; казалось,
я улавливаю биение его сердца. И змей поводил своей изукрашенной головой с глазами-топазами.
Затем фавн шевельнул губами — послышался звук, напоминающий голубиное воркование в начале лета, и с миртовых
деревьев в ответ заструились птичьи голоса. Плавно, будто
снежинка, к фавну спустилась белогрудая птаха со светлым,
кротким взглядом: голубка издала трель, потом еще одну, потом отлетела чуть подальше и заворковала снова.
Тогда змей взглянул на голубку — создание, посвященное
Афродите, — и соскользнул с отполированного места отдыха,
как ускользает вода сквозь пальцы усталого охотника, пьющего в часы иссушающей жары из сложенной черпаком ладони.
Постепенно перелетая все дальше, голубка увела за собой
змея-охранника с топазовыми глазами.
А после пробудилась нимфа, вся зацелованная теплым
бризом: открыла глаза, и взгляд ее встретился с жаждущим
взглядом фавна; она не отпрянула, не выказала испуга. Лежа
на мягком мху, она потянулась, освеженная легким сном, закинула назад свои округлые руки и соединила их за головой

фавна; и они поцеловали друг друга, и голуби заворковали
среди миртов.
Издалека же донеслись звуки еще более приятные, чем нежные голоса голубков: долгие переливы протяжной мелодии,
взмывающей ввысь и опадающей, точно вздохи влюбленного
зефира, печальной, но в то же время сладостной, словно любовное томление, — то Пан играл на своей свирели!..
Внезапно раздался стук в дверь:
— Pardon, mon jeune ami; j’oubliais ma tabatifre! Ah! La
voici! Je vous remercie!1
Увы! Видение никогда больше меня не посещало. Идиллия так и осталась незавершенной! И я не могу поведать, чем
закончилась история голубки и змея с топазовыми глазами.

[ 13 ]
ИЛ 8/2023

Одна коробочка с пилюлями
АЗАЛОСЬ, солнце, подобно печи Навуходоносора2,
опаляет семикратным жаром: небо светилось, точно
раскаленная сталь; улицы позолотила дымка, желтая,
как сияние над плавильным тиглем; кусты и деревья в садах поникли листвой, и ослабевшие цветы свесили головки к иссохшей глине; ветра стихли — желтая лихорадка наполнила город
невидимыми миазмами смерти. Вокруг воцарилась кладбищенская тишина: торговля уснула мертвым сном; железные мышцы
и медные кости механизма, производившего земные блага, прекратили работу, и стальные легкие перестали втягивать воздух;
корабли расправили белые крылья и унеслись прочь; причалы
обезлюдели; прессы, что зажевывали хлопок в кипы, остановили свои мощные челюсти и больше уже не издавали титанических вздохов.
Владевший лесопилкой англичанин с безрассудным упрямством, отличающим его нацию, оставался на своем посту до тех
пор, пока не свалился с ног. В ушах его стоял рев метущихся
вод, глаза застилала тьма: шепот сиделок, распоряжения врачей, позвякивание стаканов и ложек, бульканье наливаемого
лекарства, скрип аккуратно отворяемой и притворяемой двери
и шаги крадущихся на цыпочках визитеров — ничего этого он
1. Простите, мой юный друг, я забыл свою табакерку! Ах, вот же она!
Благодарю вас! (Фр.)
2. Отсылка к библейскому сюжету об отказавшихся поклониться золотому
истукану иудейских юношах, которых вавилонский царь приказал бросить
в печь, разожженную “…в семь раз сильнее, нежели как обыкновенно разжигали ее” (Дн. 3:19—20, синодальный перевод).

Патрик Лафкадио Хирн. Одна коробочка с пилюлями

[ 14 ]
ИЛ 8/2023

больше не слышал и не запоминал. Последним предметом, на
котором задержался его взгляд, стала крошечная бело-красная
коробочка с пилюлями, лежавшая на столике возле кровати.
Прошлое подступало к нему смутными образами в промежутках между темными периодами мучительного полузабытья,
сопровождающегося такой сильной болью в бедрах и пояснице, какую ему, по воспоминаниям, приходилось испытывать
много лет назад, после одного страшного падения с обрушившихся строительных лесов. Рев метущихся вод в ушах постепенно истончился до более высокого звука, напоминающего
гудение машин и урчание вращающихся пил, грызущих ароматную древесину неразличимыми в своей стремительности
зубами. Ему чудилось, что перед носом его плывут запахи кипариса и сосны, ореха и дуба, и вместе с ними проносятся звуки
строгания и обтески, долбления и полировки, приглушенные
смешки рабочих, громогласные распоряжения, торопливые
шаги, но прежде всего — ровный, вибрирующий гул ненасытных пил и грохочущий рокот сторуких двигателей.
Он вновь находился в своей маленькой конторке — сидел, приободренный запахами смолистой древесины, за высоким рабочим столом на тонких ножках, подрагивавших от пульсации
механического сердца. Казалось, впереди горы работы: требовалось приложить колоссальные усилия и разобраться с запутанными контрактами, рассчитать все расходы и доходы, устранить вопиющие недочеты, исправить ужасающие ошибки —
на него нетерпеливо взирали тысячи тысяч взволнованных
глаз. Перед ним мелькали схемы и планы, чертежи фасадов,
математические расчеты лестничных маршей, сложные кровельные уклоны, замысловатые системы переходов. Чудилось,
будто изображения с фантастическим ехидством меняют форму: квадраты вытягивались в параллелограммы, а потом кривились и сжимались до ромбов; круги, словно в насмешку, превращались в овалы; треугольники наползали друг на друга,
образуя магические шестиконечные звезды. Затем к чертежам
присоединились цифры — столбцы волшебных чисел, под которыми никак не удавалось подвести итоговую черту, ибо они
со змеиной пластичностью растягивались, как и когда им было
угодно, — по бумагам плясала безумная вереница спутанных
символов, которые складывались и вычитались, делились и перемножались между собой. А тысячи тысяч взволнованных
глаз взирали со все возрастающим нетерпением.
Снова все окутала тьма: страшная ломота в бедрах и пояснице
вернулась вместе с острым лихорадочным возбуждением, не-

Ему не верилось, что это конец, — он до того устал, что даже
умереть был не в силах. Но его могут поместить в ту пустующую
нишу! Такое не исключено, и все же страха он не испытывает и
противиться не станет. Он сможет спокойно отдыхать там хоть
сотню лет. У него где-то был бурав. Инструмент можно будет
взять с собой, тогда в стене удастся просверлить небольшое отверстие, и к нему каждый день будет заглядывать луч света, а
сам он станет слушать звучащие поблизости голоса. Но выбраться из этого темного сырого места, возможно, никогда уже
не получится! Да, это весьма вероятно, ведь он так устал. Хотя
остается еще столько дел, требующих безотлагательного внимания, — сметы, планы, контракты, и никто другой в них не разберется; все будет брошено в страшном беспорядке! Может
статься, что некоторое время спустя думать о делах он будет
уже не в состоянии, и все его знания пропадут: оказавшись в могиле, никто ни о чем особо не размышляет и не высказывается.
Он вновь подумал о коробочках с пилюлями — о ста шестидесяти двух маленьких коробочках. Нет, их совершенно точно триста шестьдесят шесть, ни больше ни меньше! Наверное, оттого
что год нынче високосный.
Нужно немедленно привести дела в порядок! Немедленно! И
коробочки ему пригодятся: он может вдохнуть в них свои
мысли, сохранить под плотно притертыми крышечками памятки к сметам, поправки к планам, указания плотницкой
бригаде, занимающейся установкой лестниц, договоры с подрядчиками, заказы поставщикам пиломатериалов, инструк-

[ 15 ]
ИЛ 8/2023

Патрик Лафкадио Хирн. Одна коробочка с пилюлями

стерпимым жаром и сильнейшей головной болью, тяжестью
одеял и отвратительной беспомощностью, а еще — воспоминанием о стоявшей на столе очень, очень маленькой коробочке с пилюлями. Тут обнаружилось, что коробочек больше: их
три! девять! двадцать семь! восемьдесят одна! сто шестьдесят
две! — сто шестьдесят две крохотные коробочки.
Ему казалось, что он бредет по кладбищу в сиянии солнечных
лучей и ослепительном блеске выбеленных надгробий, от которых после осыпания гипсовой отделки остались лишь покрытые чешуйчатыми пятнами кирпичные остовы. Бесцельные блуждания вывели его к толстой стене, снизу доверху
испещренной нишами для упокоения десяти тысяч мертвецов; и было там одно пустующее место, один темный провал,
надписанный именем, подозрительно напоминающим его
собственное. Неимоверная усталость и слабость охватили его;
и тогда возвратившаяся боль перенесла его мысли обратно в
тепло и сумрак заполненной болезнью комнаты.

[ 16 ]
ИЛ 8/2023

ции торговым представителям в Техасе и Миссисипи, ответы
обеспокоенным архитекторам, послания старшему компаньону, пояснения, адресованные в фирмы господина С и господина У. Тут ему пригрезилось, будто каждая коробочка приняла свою долю воспоминаний и стала яркой, точно язычок
пламени, и легкой, точно мыльный пузырь; все они поднялись в воздух и зависли между полом и потолком. А его вдруг
охватила сильнейшая тревога: ведь окна раскрыты, и, если
кто-то распахнет дверь, поднимется сквозняк. Тогда обрывки
его мыслей улетят прочь! А он не в состоянии подняться и
дверь закрыть! Коробочки парили над ним — легкие, словно
пылинки в лучах света: их набралось так много, что уже и не
сосчитать! Лишь бы только сиделка к ним не приближалась...
Затем мир вновь погрузился во тьму, глубокую тьму плотной
эбеновой древесины — тяжелую, давящую, черную, абсолютную, космическую...
Все пропало! Дверь резко, с тяжелым громовым ударом
раскрылась, а затем закрылась вновь... В глазах у него плясали, выписывая круги, желтые искры... Коробочки исчезли!
Но что это, разве перед ним не участливое, приветливое лицо врача? Обжигающе жаркий день подошел к концу; больной обратил взор к распахнутым окнам и увидел за ними бездонный пурпур ночи и млечные цветы звезд. Он пытался
заговорить, но не мог. Свет укрытой абажуром лампы, падая
на стол, озарял крошечный предмет: кроваво-красный днем,
в рыжем искусственном освещении он казался карминовым.
Там стояла одна-единственная коробочка с пилюлями.

Фантастический поцелуй

ЛАВНАЯ линия шеи и щек и сумрак распущенных волос; темный блеск темных глаз из-под черного шелка
ресниц; летучее видение, невесомое, как летний сон;
пленительная грациозность семнадцати лет; женственность в
свою весеннюю пору, когда бутон распускается цветком; рассыпающийся дробью быстрый шаг едва касающихся земли
ног; легкие свободные одежды, что мягко обрисовывают скрытые под ними формы, выдавая очень многое, на прочее же намекая... Явившись лишь на мгновение, видение промелькнуло
в приглушенном свете, проникающем сквозь увитое виноградной лозой оконце, — стремительно, словно предмет, озаренный вспышкой молнии, — но даже краткий этот миг будет занесен в анналы ангелами-хранителями, что оберегают мужские
жизни.

— Croyez-vous »a? — неожиданно взывает с другого конца стола металлически звонкий голос.
— Pardon! Qu’est ce que c’est?2 — откликается путешественник тоном человека, внезапно вырванного из объятий Морфея: в душе он раздосадован тем, что его побеспокоили, но
старается принять глубоко заинтересованный вид. Они беседовали о Японии; и путешественник, тут же подхватив потерянную было нить разговора, заводит речь о банях в Йокогаме и о тех странных вещах, что там творятся. Он говорит, а
воспоминание о недавнем чуде меж тем удивительным образом примешивается к мыслям о японских банях, пока он наконец вновь не погружается в задумчивость, предоставив
стоящей перед ним нетронутой чашке черного кофе сплетать
истончающийся аромат напитка с запахом сигарет.

[ 17 ]
ИЛ 8/2023

Лимонно-желтое зарево на западе погасло; синева обратилась
в пурпур; и мириадами огненных соцветий, белых, точно женское молоко, вспыхнул в пурпуре грандиозный звездный свод.
Коснувшись гитары, испанский офицер заполнил возникшую
в разговоре паузу, и все взоры обратились к нему: музыкант неожиданно извлек из инструмента порывистую, страстную, полудикую мелодию испанского танца. На какое-то мгновение
внимавшие ему замерли, даже колыхание вееров прекратилось — слушатели затаили дыхание. В это время сквозь увитую
лозой дверь проскользнули и заняли свои места две женские
фигуры. Одна из них была видением, явившимся путешест1. Вы этому верите? (Фр.)
2. Простите! Что такое? (Фр.)

Патрик Лафкадио Хирн. Фантастический поцелуй

Ибо есть живые образы, что действуют на мужчин куда сильнее
иллюзорных гостей из мира духов: от них моментально перехватывает дыхание, кровь приливает к сердцу и давит на него
тяжким грузом, голос из-за неописуемого спазма в горле понижается до шепота, и тело ищет облегчения в глубоком вздохе,
который вновь наполнит воздухом легкие и на короткое время
остудит разогнавшийся вдруг по венам жар. Видение, промелькнувшее в лучах солнца или за старыми воротами, через
которые случается время от времени проходить по пути в деловую часть города, может через секунду растаять, но и этого будет достаточно, чтобы изменить ток крови, ослабить волю и на
какое-то время сделать нас слепыми, глухими и невосприимчивыми для НЕПРЕЛОЖНОГО ФАКТА. Самое наше существо
оказывается тут же захвачено и подчинено смутному, глухому
желанию касаться ее, целовать ее, кусать ее и жалить.

[ 18 ]
ИЛ 8/2023

веннику несколькими часами ранее, — воплощенная субтропическая грация с румянцем южной молодости на смуглой коже.
Другую он немедленно признал самой безобразной мексиканской женщиной из всех, что встречались ему за долгие годы
наполненной событиями жизни.
Она выглядела так же карикатурно, как китайское изваяние
Будды, — не выше десятилетнего ребенка, но чрезвычайно крепко сбита. Кожа ее имела охристый оттенок свежей меди; лоб
был крупным и непропорционально высоким, нос — плоским,
выступающие скулы — широкими, глубоко посаженные глаза —
маленькими и серыми, как жемчужины; один лишь собранный
бантиком рот — небольшой, выразительный, с довольно широкими губами — оживлял ее грубое лицо. И все же, несмотря на
плотное сложение, в облике ее не чувствовалось и намека на
грузность или полноту: по виду она принадлежала к числу тех
молоденьких мексиканских козочек, что состоят, кажется, из
одних только жил, да нервов. Обе женщины были в белом; и достаточно короткое платье маленькой мексиканки открывало взорам ее аккуратную стопу и стройную щиколотку.
Ни одна хорошенькая женщина не смогла бы в ту ночь отвлечь внимание путешественника от прекрасной царицы
праздника; но мексиканка была столь инфернально уродлива,
столь чертовски смешна, что он не мог отвести взгляд от ее маленького несуразного лица. И против воли подмечал, что улыбка ее приятна, а возможно, даже мила, и что зубы белы, как фарфор; что в добродушном лице ее присутствует ярко
выраженное своеобразие, и что неказистость ее обманчива,
ибо танцует она лучше всех вокруг. В сравнении с ее движениями даже движения красавицы казались тяжелыми — мексиканка танцевала так же легко, как колибри перелетает от цветка к
цветку. Спустя какое-то время он с удивлением обнаружил, что
это невероятное создание способно восхищать в отсутствие
красоты и изящества и кокетничать, совершенно не рисуясь;
что в голосе плясуньи ему слышатся мелодичные птичьи переливы; и что испанский капитан, проявляя к ней исключительный интерес, намеревается, очевидно, до конца вечера безраздельно владеть ее вниманием. Последнее вызвало в
путешественнике непонятное раздражение, и он попытался
утешить себя мыслью о том, что за всю жизнь не встречалось
ему другого такого же фантастически уродливого существа, как
она. Но по какой-то таинственной причине благодать утешения
на него не снизошла. “Что ж, — решил он, — завтра я отплываю
обратно в Гондурас, а там мысли о женщинах будут доставлять
куда меньше беспокойства”.

— Я против этих поцелуев! — с притворным возмущением воскликнул хозяин постоялого двора, очевидно, имея в виду некое действо, только что совершившееся в широком проеме
дальнего окна. — On fait venir l’eau dans la bouche!1 Монополия строго запрещена. Справедливость требует принять во
внимание права и чувства присутствующих!
Последовали бурные овации. Но какое это имело значение? Они были цыганами мира — нынче здесь, завтра там! — и
до следующего восхода луны всем предстояло пуститься в
путь на запад или на юг; так что дамам надлежало расцеловать
их всех — на удачу.

[ 19 ]
ИЛ 8/2023

Губы красавицы сжались под напором губ путешественника:
это был безжизненный призрак поцелуя.
— Y yo, se…or!2 — воскликнула маленькая мексиканка и поднялась на цыпочки, закидывая руки ему на плечи. И все засмеялись — за исключением того, кому предназначались объятия. Страсть поразила его электрическим разрядом, лишив
дара речи и самого голоса и — как ему почудилось — остановив сердце.
Ее очерченные кармином губы словно жили своей особой
жизнью — жизнью электрического угря; казалось, их кармин
питала не юная кровь, а нечто куда больше напоминающее
раскаленную лаву. Ее губы накрыли его рот, и движение это,
мягкое, но не допускающее сопротивления, было подобно
движениям существа, одновременно кусающего и высасывающего из жертвы кровь, похожего на обитающих в тропических лесах гигантских летучих мышей, вытягивающих жизнь
из спящих. Неописуемое в своей клейкости прикосновение
напомнило о чем-то влажном, прохладном и податливом — о
чем-то сродни прекрасным змееподобным созданиям, которые с мягким сопротивлением выскальзывают из рук, стоит
только сжать их покрепче: эти губы невозможно было целовать самому, ибо они пленяли и подчиняли предавшийся им
рот. Их прикосновение на мгновение остановило кровь, но
лишь затем, чтобы наполнить ее обездвиженный поток неутолимым огнем, загадочным, как тропический вулкан; и

1. У нас же слюнки текут! (Фр.)
2. И я, сеньор! (Исп.)

Патрик Лафкадио Хирн. Фантастический поцелуй

Посему в огромных воротах, над которыми нависали плети
виноградной лозы, спускавшиеся, будто пряди растрепанных
любовью женских волос, был подарен прощальный поцелуй.

[ 20 ]

сердце взвилось со своего ложа им навстречу, да и все внутри
поднялось, кажется, к самому горлу — только для того, чтобы
задохнуться в этой попытке самоосвобождения. Слабое описание, я согласен; но как еще описать подобный поцелуй?

ИЛ 8/2023

Шесть месяцев спустя путешественник вернулся из Гондураса и на постоялом дворе препоручил заботам старого доброго хозяина несколько небольших, но увесистых свертков. Затем отозвал старика в сторону и долго, страстно говорил,
словно исповедуясь ему.
Хозяин гостиницы благодушно рассмеялся:
— Ah la drmle! La vilaine petite drmle!1 Стало быть, она и вам
вскружила голову. Mon cher2, вы в этом, черт возьми, не одиноки! И все же вернуться сюда из-за одного-единственного
поцелуя и в итоге опоздать!.. Она исчезла, мой друг, исчезла.
Бог весть куда. Такие женщины все равно что перелетные
птицы. Вы можете искать ее по всему свету и не найдете, а
встретите, когда будете меньше всего этого ожидать. Но вы
опоздали. Она вышла замуж за гитариста.

История, рассказанная веером

Х! В этом пекле слишком жарко, чтобы писать о чемлибо дельном и серьезном, так давайте погрузимся в
грезы.
На днях мы подобрали в трамвайном вагоне веер. Миниатюрный, японской работы, весь в проблесках небесной лазури и завитках фантастического растительного орнамента,
резко выделяющегося на фоне белого бумажного горизонта,
расписанный чудесными облаками, рдеющими, словно любовь, и птицами диковинных форм, кои свойственны вымершим орнитологическим чудесам, воскрешенным к жизни
кювьеровским искусством3. Откуда у этих японцев столь изысканный вкус к сочетаниям цветов и оттенков? Неужели небеса над ними так божественно чисты? Неужели закаты у них
так непогрешимо пунцовы? Правда ли так белы груди их дев
и млечные вершины их гор?

1. Ах, негодница! Маленькая несносная девчонка! (Фр.)
2. Дорогой мой (фр.).
3. Жорж Кювье (1769—1832) — французский естествоиспытатель, отецоснователь палеонтологии, автор одной из теорий прогресса в органическом мире, послужившей основой метода относительной геохронологии.

Безусловно, этот легкий аромат сам по себе будоражил воображение: разглядывая веер, мы почти различали зыбкие контуры кисти и предплечья, морок цвета слоновой кости, мерцание призрачного кольца, переливы эфемерного кружева,
обнимающего запястье, — но и только. В то же время нас не покидала мысль, что даже ароматы подвластны строгому анализу: быть может, в будущем люди научатся описывать тех, с кем
никогда не встречались, по их запаху — совсем как герой одной
арабской притчи, подробно описавший шагающего под ношей
увечного верблюда, которого никогда не видел.
Бывают ароматы светлые, бывают бронзово-смуглые. Белая роза сладка, но алая слаще; скромные цветы могут источать столь же сильный запах, как цветы туберозы — доставляя
чрезмерное удовольствие, они вызывают дурноту, тогда как
благоухание ярко окрашенных цветов полно страсти, но пресытиться ими нельзя: унимая жажду, они тут же разжигают ее
вновь.
Иное человеческое цветение затмевает в своей прелести погруженную в перламутр сердцевину прекраснейших роз. В ароматах, источаемых смуглянками, присутствует острая, терпкая,
всепроникающая и пробуждающая к жизни сладость тропиков.
Ароматы блондинок либо тонки, как запах желтой китайской
розы, либо отчаянно упоительны, как дурман белого жасмина, — они околдовывают на время, но мало кто может вынести
целую ночь в напитанной ими спальне, ибо они лишают чувств.
Что ж, нашему вееру аромат подарила не блондинка: он пахнул
отчаянно сладко, как свежескошенное сено по осени, и вол-

[ 21 ]
ИЛ 8/2023

Патрик Лафкадио Хирн. История, рассказанная веером

Впрочем, чувство будили не столько волшебные цвета,
сколько нечто неосязаемое, невидимое, неописуемое и между
тем восхитительно чарующее, что соединилось с этим веером на уровне тончайших материй — нежное благоухание; манящий аромат; пикантный, волнующий запах; букет, возбуждающий, подобно дыму священных смол, что одурманивал
жрецов-прорицателей. Отдыхала ли когда-нибудь рука ваша
на подушке, укрытой живым мягким шелком женских волос?
Забыть их пьянящий аромат вы уже не сможете, и если попытаетесь представить себе божественную амброзию, то не посмеете сравнить ее ни с чем иным: это дыхание юности, которая покоряет гибкостью и упругостью, округлой плавностью
и дивной свежестью, голубиной кротостью и восхитительной грацией — всем тем, что внушает мысль об изяществе,
утонченном, словно бокал венецианского стекла, и стройности покрытых легким пухом лебединых шей.

[ 22 ]
ИЛ 8/2023

нующе остро, как свежий бриз, реющий над морскою пеной.
Ладан, масло нарда, корица и все благовония, известные торговцам, не шли с ароматом веера ни в какое сравнение. Да и
что, в действительности, можно было бы с ним сравнить, кроме ароматов, исходивших от покровов юной Суламифи или
шелестящих одежд царицы Савской? А они были брюнетками.
Насыщенность естественных запахов говорит о силе той
жизни, что их порождает. За отчетливой сладостью угадывается
энергия цветущей молодости. В брюнетках же биение жизни
обычно сочетается с живостью реакций и легкой грацией... Молодая, стройная, грациозная, с темными глазами и волосами и,
вероятно, кожей цвета плодов испанской оливы! Не обронила
ли в среду утром такая красавица, убаюканная зноем в вагоне
компании “Кресент Сити Рейлроуд”, небольшой японский веер?

Юдит Вихар
[ 23 ]
ИЛ 8/2023

Хайку из книги
“Радость странствий ”
Перевод с венгерского и вступление Сергея Панцирева

Юдит Вихар — поэтесса и переводчица, объединяющая три культуры: венгерскую, русскую и японскую. Профессионально занимающаяся методологией преподавания русского языка для венгров. Еще в 1980-х на венгерском языке был опубликован ее перевод романа В. Шукшина “Я пришел
дать вам волю”. Большое внимание уделяет Ю. Вихар и японской литературе: в ее переводах вышли романы Акутагавы, Кобо Абэ, Кендзабуро Оэ и
других японских писателей.
Но, пожалуй, основное место в творчестве Юдит Вихар занимает поэзия хайку. В 2022 году в Будапеште был издан ее трехтомник “Радость
странствий”, включающий стихи разных лет и избранные переводы с японского.
В своей поэзии Юдит Вихар следует классическим японским образцам
хайку: в большинстве ее стихов выдерживается традиционная слоговая
структура 5—7—5 слогов, многие из них — мимолетные зарисовки с натуры, в которых частное важнее общего, а мысль полунамеком раскрывается
в микроскопической детали. “Божья коровка / cтирает крылышком след /
от капель дождя” — так могли бы написать Басё или Исса, и сколько бы мы

[ 24 ]
ИЛ 8/2023

ни разгадывали символизм этих строк, главное в них — движение, взлет,
радость жизни, заставляющая забыть былые печали.
И все же Юдит Вихар — человек западной культуры, живущий в настоящем времени, и ее хайку — это не столько дневник наблюдений за живой
природой, сколько попытка отражения бытия во всем многообразии его
вкусов, красок и чувств. “В чем душа венгра? / Не в кубике Рубика — / в
острой паприке!” — и действительно, какими бы изобретениями ни был известен венгерский народ, в основе национального характера всегда остаются простые вещи, деревенская еда, крепкие семейные связи, холмы и равнины Задунайского края. При этом поэтессе не чужды и горькие
размышления о современности: “Строили стены. / Разрушают стены, чтоб /
строить стены вновь” — сжатая до трех строчек новейшая история Европы.
Творчество Юдит Вихар, обладательницы премии имени Януса Паннониуса, по достоинству оценено не только на родине: она дважды лауреат
премии журнала “World Haiku Review”, а японский oрден Восходящего
солнца, врученный ей в 2009 году, — знак признания ее заслуг в деле
сближения культур Востока и Запада.
Теперь познакомиться с поэтическим миром Юдит Вихар может и российский читатель. Эти “стихотворения размером с драгоценный камень”,
как сказал о них критик Бела Вилчек, заслуживают неспешного, вдумчивого чтения. В их простоте — сложность нашей жизни, в них автор одновременно и одинок, и един со всем миром.
Хайку, строчка из которого дала название сборнику “Радость странствий”, заканчивается словами: “сжимается пространство / и весь мир так
мал”. Если далекое благодаря этим стихам становится близким — значит,
все не зря.

В старой хижине
я в колодец прошлого
опущу ведро
***

Вот птенцы дрозда:
лишь разинутые рты.
Как чудесно жить!
***

Мерзлый лист упал
с ветки: вот одеяло,
чтоб укрыть жучка!
***

Тысяча цветов,
чтоб их на гроб положить,
и венок хайку...

***

Из-под дерева
патруль прогнал бродягу.
Льет слезы ива.
***

В чем душа венгра?
Не в кубике Рубика —
в острой паприке!
***

Где ж конец пути?
Там из тьмы проступает
новая тропа.
***

Строили стены.
Разрушают стены, чтоб
строить стены вновь.
***

Праздник приходит,
он пахнет свежим хлебом,
но второй стул пуст.
***

Дрожащая гладь
воды, всхлипы теченья,
поток, полный слез.
***

Ожидание
весны: в глубине сердца
память о друзьях.
***

О, радость странствий!
Сжимается пространство,
и весь мир так мал.

[ 25 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда
[ 26 ]
ИЛ 8/2023

Разбитое зеркало
Главы из романа
Перевод с каталанского и вступление Нины Авровой-Раабен

Мерсе Родореда родилась в Барселоне в 1908 году. Небольшой дом ее родителей, окруженный садом, стоял на узкой улице в районе Сан-Жервази.
Все взрослые в доме — и родители, и дедушка (отец матери) — увлекались литературой и театром, и в доме царила творческая обстановка. Мерсе проучилась в начальной школе только два года, но она много читала и
участвовала во всех домашних театральных постановках.
Материальное положение семьи со временем ухудшалось, и после
смерти дедушки исправить ситуацию помог родственник со стороны матери — дядя Мерсе, который составил себе небольшое состояние в Аргентине. Идеализируя этого человека, юная Мерсе соглашается выйти за него
замуж. Семья испрашивает разрешение церкви, и бракосочетание совершается. Семейная жизнь не принесла ей счастья, несмотря на то что в 1929
году родился ее единственный сын — Жорди, и через девять лет брак распался.
В начале 30-х годов жизнь Мерсе Родореды кардинально меняется: она
начинает публиковать повести и рассказы, берет интервью у известных людей для различных периодических изданий, участвует в литературных конкурсах. В 1938 году ее повесть “Алома” была отмечена престижной преми-

[ 27 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

ей Крейхельс. Молодая писательница много читает, увлекается Толстым и
Достоевским и сближается с группой литераторов города Сабаделя. Во
время Гражданской войны Мерсе Родореда работает в Комиссариате пропаганды правительства Каталонии и активно сотрудничает с Институтом
каталонской словесности. Когда войска Франко приближаются к Барселоне, она, вместе с группой литераторов, которые решили отправиться во
Францию, 21 января 1939 года покидает Барселону.
Они все поселяются в замке Руасси-ан-Бри, недалеко от Парижа. Здесь
начинается роман Мерсе Родореды и литературного критика Арманда Обиольса, и, когда остальные члены группы склоняются к эмиграции в Латинскую Америку, Мерсе и Арманд решают остаться во Франции. Во время Второй мировой войны им часто приходится скитаться и с трудом добывать
средства для существования. В 1945 году Родореда пишет своей подруге
Анне Мурья: “Я шила блузки, зарабатывая на каждой по девять франков, и
голодала...” И в этом же письме она рассказывает о своей главной мечте и
цели в жизни: “...Я хочу писать, мне это необходимо; ничто не доставляет
мне большей радости, чем вышедшая из печати моя книга, пахнущая свежей типографской краской”.
В конце сороковых годов Родореда пишет пьесы и поэтические произведения, некоторые из которых были отмечены премиями, но только в 1954
году, когда Арманд Обиольс начинает работать переводчиком при ООН, она
наконец может целиком посвятить себя творчеству.
В 1957 году сборник ее рассказов получает премию “Виктор Катала”, а
в 1960 она отправляет роман “Площадь Диамант” на конкурс Сант-Жорди.
Хотя книга не получает премию, ее высоко оценивает издатель Жуан Салес
и публикует роман, который имеет огромный успех у читателей.
В 1971 году умирает Арманд Обиольс, и Мерсе Родореда решает вернуться на родину. В Барселоне, теперь совсем непохожей на город ее детства и юности, ей неуютно, и она принимает приглашение подруги, проживающей в городке Руманья-де-ла-Сельва, пожить у нее. В ее доме в 1974
Родореда закончит свой роман “Разбитое зеркало”, который считается самым зрелым и значительным ее произведением.
Позднее Мерсе Родореда построит собственный дом на соседнем участке и будет ухаживать за садом, как делала это когда-то в детстве вместе
со своим дедушкой. Здесь в конце семидесятых годов она подготовит к
публикации сборник поэтической прозы “Странствия и цветы” и роман “И
все война, война...” и проживет последние годы до самой смерти в 1983
году.
В сборник “Странствия и цветы”, наряду с серией рассказов “Странствия
по нескольким селеньям”, написанной уже в Каталонии, Родореда включила и короткие рассказы о фантастических цветах, которые писала в 1960 году, находясь в эмиграции в Женеве: “Цветок Счастье”, “Цветок Безумный”,
“Цветок Призрак”, “Цветок Окаменелый”... Среди них выделяется один
текст, писательница назвала его “Цветок Колдовской”. Он словно набросок
будущего романа, поэтому приведем здесь несколько строк из него:

[ 28 ]
ИЛ 8/2023

В Лесу Разбитых Зеркал растут перечные деревья, чьи листья обрызганы бедой. Между их ветвями порой пролетает отрешенно, словно во сне,
облачко белых мушек. Не ходи туда! Вся земля под деревьями покрыта осколками зеркал... Каждый осколок зеркала — это сцена из жизни тех людей, которые оставили здесь в лесу все, чем когда-то владели. В каждом осколке дрожит, блестит, горит и трепещет частичка их существования: три
капли дождя, бегущие по стеклу; разорванное ожерелье, машущая кому-то
рука, ножка младенца, клок волос какой-то куклы... И когда в светло-зеленой тени леса ты наклоняешься к осколкам, чтобы попробовать соединить
их, в листве над тобой вдруг что-то шумит и... Шарах! И ты уже расколот и
падаешь на землю дождем осколков. Ты сам стал приманкой.

Роман “Разбитое зеркало” тоже заколдовывает читателя, потому что на
его страницах рассыпаны детали, отрывочные эпизоды, которые читателю
самому приходится соединять, чтобы проникнуть в тайны персонажей романа. Так, в первой главе первой части романа мы узнаём о сыне Терезы и
Микеля Масдеу, но история их любви раскрывается перед нами только во
второй главе третьей его части. Булавка для галстука с серой жемчужиной,
японский шкаф, веер с нарисованным яблоком, которые появляются в первый раз в самом начале книги, затем много раз мелькнут на ее страницах.
Сама писательница в предисловии к роману описывала свою работу
над ним так:
Семья, покинутый дом, грустный сад, сама идея сада — прообраза всех
садов мира... Мне хотелось написать роман, который бы вместил в себя все
это. Мне нравилось представлять себе богатую семью и хозяйку дома весьма скромного происхождения, принадлежащую к иному сословию. <...>
Мне нужно было название для книги, хотя она еще не была дописана и
я не знала точно, что будет происходить дальше. “Покинутый дом”, “История одной семьи”, “Ушедшие годы”, “Три поколения”. Все эти названия были невыразительными. <...>
Роман — это зеркало. А что такое зеркало? Вода — зеркало, и Нарцисс
прекрасно знал об этом. Знают это и луна, и плакучая ива. Море — тоже зеркало, и небу это известно. Глаза — зеркало души. И мира. У египтян было
зеркало истины, которое отражало все страсти — от возвышенных до низменных. Есть зеркала волшебные и зеркала дьявольские. Кривые зеркала и
зеркальца, чтобы приманивать жаворонков... Но если и роман, согласно определению, повторяемому всеми без устали, это зеркало, то оно отражает течение жизни. А написанные мною главы романа о семье, отражали лишь отдельные эпизоды. А значит, зеркало в моих руках было зеркалом разбитым.
И, найдя название книги, я смогла продолжать работу над ней. <...>
Я не знаю, достаточно ли убедительны персонажи “Разбитого зеркала”.
На самом деле меня больше всего интересовало, чтобы они позволили мне
передать ту тяжесть печали, которую испытывает человек, проживший
жизнь полную событий, когда приближается конец. Мои герои — обычные

люди, ни хорошие, ни плохие, как те, с кем мы встречаемся на улице каждый день. И у каждого есть своя тайна.

Творчество Мерсе Родореды вызывает большой интерес в Каталонии.
Ее произведения были неоднократно экранизированы. В последние годы
опубликовано несколько биографий писательницы и монографий о ее произведениях.
Мерсе Ибарс, автор книги “Портрет Мерсе Родореды” пишет: “Однажды я поняла, что все ее творчество — это зеркало, зачастую разбитое, в котором отражается ее жизнь. В этой жизни было много разных этапов (они
все отразились в ее книгах): бурлившая событиями Барселона революционных тридцатых годов, Барселона, сокрушенная первыми годами режима
Франко, холодная, голодная и жестокая Франция времен войны и послевоенных лет, загадочная Женева, скрытная Вена, снова Барселона уже в шестидесятые и семидесятые годы, которую Родореда никак не могла принять
в свое сердце, и, наконец, Каталония времен перехода к демократии, где к
ней пришла слава”.

[ 29 ]
ИЛ 8/2023

Часть первая
Я горжусь Вами, Элиза, за то, что
Вы скрываете от мира такие вещи...

Лоренс Стерн

I
Драгоценное украшение

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

ИСЕНС помог сеньору Николау Ровира сесть в экипаж.
“Да, да, сеньор, как вам будет угодно”. Вслед за ним на
сидении устроилась сеньора Тереза. Они всегда так поступали, потому что, прибыв на место, ей приходилось вместе
с кучером поддерживать спускавшегося на землю старика.
Данная операция требовала большой сноровки: с сеньором
Николау обращаться надо было очень бережно. Экипаж проследовал по улице Фонтанелья и на перекрестке с Портал-деАнжель повернул направо. Лошади бежали рысью, и покрытые свежим лаком черно-красные колеса весело и легко
крутились вверх по проспекту Пасейч-де-Грасиа. Сеньор Николау всем говорил, что Висенсу цены нет, и, не будь у него такого кучера, он бы продал карету, потому что никому больше
не смог бы довериться. А поскольку сеньор Николау никогда
не скупился, Висенс этим всегда пользовался. День выдался серым, слабый солнечный луч только иногда пробивался между

[ 30 ]
ИЛ 8/2023

облаками и тут же исчезал. Все — то есть прислуга и некоторые друзья семьи — прекрасно знали, что сеньор Николау хотел сделать сюрприз сеньоре Терезе, потому что его первый
подарок — великолепный японский секретер, покрытый черным лаком с золотыми и перламутровыми инкрустациями, которым он хотел отметить шесть месяцев со дня их свадьбы, не
пришелся его жене по вкусу. Супруг был разочарован: “Я сам
вижу, что ошибся, хотя этот секретер стоит целое состояние;
но он мне нравится, поэтому я оставлю его себе, а ты получишь другой подарок, который тебе больше понравится”. Перед ювелирным магазином Бегу Висенс остановил экипаж,
спустился с козел и, устраивая свой цилиндр на сидении, увидел, как сеньора Тереза открыла дверцу кареты и соскочила
на тротуар, как козочка. Потом они общими усилиями вытащили сеньора Николау из экипажа, который он, шутя, называл “своим шкафом”. Старик некоторое время неподвижно
стоял посередине тротуара, потому что после поездки ему
стоило большого труда встать на ноги, и долго оглядывался по
сторонам, не поворачивая головы, словно не знал, зачем здесь
оказался. Наконец он взял жену под руку и мелкими шажками
направился с ней в магазин.
Поскольку они хотели лично поговорить с сеньором Бегу,
один из приказчиков проводил пару к нему в кабинет. Сеньор
Бегу был представительным румяным мужчиной с коротко
стриженными волосами и густыми бровями. “Каким попутным
ветром вас сюда занесло?” — воскликнул он, поднимаясь им навстречу, как только супруги вошли. Ювелир давно их не видел
и нашел, что сеньор Ровира сильно постарел: наверное, сказались треволнения брачной жизни. Сеньор Ровира сразу перешел к делу: “Нам хотелось бы увидеть драгоценность, но только настоящую драгоценность”. Он удобно устроился в кресле с
высокой спинкой и подумал, что, пожалуй, стоит заказать пару
таких. Тереза обратила внимание на ногти ювелира: безупречные, аккуратно постриженные и блестящие. Она украдкой
взглянула на хозяина магазина: ему было не менее пятидесяти
лет, но выглядел он так, словно только что разменял пятый десяток — стройный, элегантный, в темном костюме в полоску, с
большой серой жемчужиной на булавке для галстука. Сеньор
Бегу сжимал указательными пальцами кончики карандаша и
смотрел на посетителей, улыбаясь. “Какую именно драгоценность вы ищете?” Сеньор Николау посмотрел на жену, и Тереза сказала, что, наверное, хотела бы выбрать брошь. Серьги у
нее были, кольцо — тоже, а браслеты ей не нравились... Ювелир дернул за шнур колокольчика и попросил, чтобы ему принесли коробки с брошами — все до единой. Его взгляд устре-

Как-то раз, через две или три недели, Тереза вышла из дому
довольно рано. Ее муж пару дней тому назад сильно просту-

[ 31 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

мился на Терезу, а потом ювелир посмотрел на сеньора Николау, словно отделив его от супруги. История была ему хорошо
известна: на склоне лет сеньор Ровира женился на девушке самого низкого происхождения — кто его знает, что скрывается
за ее пленительной красотой и этим невинным взором. “Иногда подобные браки приносят счастье, — подумал Бегу, — но
лучше все же не рисковать”. Ювелир не знал, как продолжить
разговор, а сеньор Николау пару раз закашлялся так, словно готов был испустить последний вздох; наверняка у бедняги был
тяжелейший бронхит. “Он слишком много курит и слишком
много пьет”. Увидев входившего приказчика, Бегу почувствовал некоторое облегчение. В первой открытой им коробке лежали только простые броши, и господин Николау, бросив на
них беглый взгляд, велел закрыть ее. Ему нужно было настоящее ценное украшение. Сеньор Бегу с довольной улыбкой открыл остальные коробки и пристально посмотрел на сеньора
Николау и его супругу. Тереза, которая до этой минуты сидела
очень тихо, вдруг наклонилась вперед и взяла круглую брошь:
кольцо из рубинов было искусно переплетено с двумя кольцами из бриллиантов. Украшение было прелестным, но муж взял
брошь из жениных рук и, скорчив презрительную гримасу, положил ее на стол. Тогда сеньор Бегу подошел к сейфу и вынул
оттуда футляр черного бархата. “Это самая лучшая драгоценность нашего магазина”, — сказал он, проведя пальцем по краям букета алмазных цветов размером в ладонь. У Терезы перехватило дыхание, и она несколько раз покачала головой,
словно все это ей привиделось во сне и теперь ей хотелось
проснуться. Сеньор Николау вынул брошь из футляра и взвесил ее в руке. “Может быть, это уже слишком?” — тихонько сказала Тереза, задыхаясь от счастья. Супруг даже не стал отвечать на ее слова и хрипловатым голосом попросил ювелира
приколоть брошь на воротник платья его жены. Потом, пока
Тереза гляделась в зеркало одного из шкафов, сеньор Николау
медленно и степенно пересчитал стопку купюр и разложил их
на столе в строгом порядке. Сеньор Бегу проводил их до дверей магазина. “Какие же деньжищи, наверное, зарабатывает
на бирже этот господин!” — думал он. Прежде чем протянуть
ювелиру руку на прощание, сеньор Николау спросил его, где
он купил такое кресло с высокой спинкой. “У антиквара, на
улице Палья”. Сеньор Николау поблагодарил его, а хозяин магазина пожелал супругам долгих лет. Садясь в карету, Тереза
подумала, что эта драгоценность выручит ее из беды.

[ 32 ]
ИЛ 8/2023

дился. Она сказала, что пойдет к портнихе пешком, а не поедет в карете: после двух дней, проведенных дома среди микробов и испарений эвкалипта, ей хотелось прогуляться на свежем воздухе. Можно ли ей надеть брошь? Так хочется увидеть,
как портниха разинет рот от изумления. Эта булавка, как называл украшение сеньор Бегу, составит честь любому мужчине. “Любой, кто на меня посмотрит, подумает не ‘Какая женщина!’, а ‘Какой мужчина!’”. Больной, не поднимая головы от
подушки, нехотя улыбнулся. Тереза — настоящее чудо. Однажды, сидя на веранде Лисеу, он заметил эту девушку, когда та
проходила мимо под ручку с подругой. У матери Терезы была
рыбная лавка на рынке Бокерия. Девушка сама сразу рассказала ему об этом, когда однажды сеньор Ровира, увидев, как она
идет по улице одна, пошел за ней и попросил разрешения проводить ее. Потом они продолжали встречаться, но той зимой
мать Терезы умерла. Не прошло и месяца со дня похорон, когда сеньор Николау спросил девушку, не пойдет ли она за него
замуж: он мог предложить ей только свое богатство, прекрасно понимая, что стар и никакая девушка в него влюбиться не
может. Тереза обещала ему подумать. Ее положение было
весьма затруднительным: у нее рос сын одиннадцати месяцев,
глупая ошибка молодости. Отец этого ребенка, Микель Масдеу, был женат и зарабатывал себе на жизнь чем придется —
среди прочего он зажигал и тушил уличные фонари, но второго такого красавца не найдешь, сколько не ищи. Когда сеньор
Николау сделал Терезе предложение, она спрятала сына у своей тетки и через несколько дней ответила старику согласием.
“Пропади она пропадом, эта рыбная лавка!” Сейчас ей казалось, что все это случилось давным-давно, хотя прошло совсем немного времени... День выдался чудесный, и солнце светило так ласково. Тереза шла быстро, словно на ногах у нее
выросли крылья. Через некоторое время она зашла в подъезд,
сняла брошь и спрятала ее в кошелек. Нервы ее напряглись.
Она медленно пересекла площадь Каталонии. Если ей не удастся успокоиться, ничего из задуманного у нее не выйдет. А
план надо было осуществить во что бы то ни стало. Ее муж мог
потратить целое состояние на платья и украшения супруги, но
денег ей давал очень мало: рано или поздно он догадается, что
они тают слишком быстро. Но хуже всего было другое: тетка
Адела уже состарилась и могла неожиданно умереть: что тогда
будет? Проспект Пасейч-де-Грасиа выглядел безлюдным. На
одной из витрин ювелирного магазина было выставлено колье из трех ниток сероватого жемчуга, такого же оттенка, как
жемчужина на булавке для галстука сеньора Бегу. Тереза открыла дверь и вошла.

[ 33 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

Магазин тонул в полумраке: наверное, было еще слишком
рано. Молодой приказчик, который в прошлый раз принес
им коробки с брошами, узнал ее и улыбнулся: “Вам повезло,
сеньора Ровира, сеньор Бегу только что пришел”. Ювелир,
который, вероятно, увидел ее из-за занавески, появился незамедлительно. “Какая честь, сеньора Ровира, будьте любезны,
проходите”. Во взгляде, которым Тереза окинула Бегу, входя
в кабинет, сквозили одновременно любопытство и тоска.
Лампа с зеленым абажуром, стоявшая на столе, позволяла посетительнице оставаться в тени. Так лучше, спокойнее. Тереза начала с самого начала. Она вынула из кошелька алмазный
букет и положила его на стол около лампы. “Он подумает, что
один из бриллиантов выпал из оправы и что я пришла жаловаться”. Поскольку посетительница не говорила ни слова,
сеньор Бегу спросил ее, что случилось с украшением. “У вашего букета сломалась застежка?” — “Нет, я пришла, чтобы вы
его у меня купили”. Сеньор Бегу поднялся на ноги, подошел к
одному из шкафов, потом повернулся к нему спиной и вернулся в свое кресло. Дело казалось ему не совсем ясным, и он не
знал, с чего начать. “Я хотел бы задать вам один вопрос, но не
осмеливаюсь... У меня нет ни малейшего желания оскорбить
вас”. Он снова встал на ноги, провел ладонью по волосам и наконец решился: “Ваш супруг знает об этом?” Тереза быстро
сказала: “Нет”. И, бросив на ювелира нежный взгляд, добавила: “Мой муж об этом не знает и не должен узнать об этом никогда”. Она хотела, чтобы сеньор Бегу купил у нее брошь — естественно, по более низкой цене. Ювелир потер свою щеку и
некоторое время рассматривал посетительницу, словно не
понимая ее. Тереза объяснила ему, что нуждалась в деньгах.
“Мы с вами договоримся так: вы мне обещаете, что не будете
ни выставлять эту брошь, ни продавать ее, скажем, два или
три месяца, а если потом решите продать, то сначала прикажете нарисовать это украшение”. Сеньор Бегу улыбнулся, лукаво глядя на женщину, и Тереза добавила: “Вы готовы купить у меня брошь за две трети от суммы, которую заплатил
мой муж? Я не могу вам этого обещать, но вполне вероятно,
что мы снова ее у вас купим”. Сеньор Бегу перестал улыбаться и достал чековую книжку, но Тереза жестом остановила
его: “Нет, никакие чеки мне не нужны”. Сеньор Бегу посмотрел на нее понимающе: “Если бы я вчера не опоздал отнести
деньги в банк, мне бы пришлось попросить вас прийти еще
раз”. Он открыл сейф и достал оттуда стопку купюр. “Хотите
пересчитать?” — “Не надо, посчитайте сами”. И сеньор Бегу,
который, передавая ей деньги, нежно коснулся ее пальцев,
положил брошь в ящик стола. Тереза встала, и ювелир осто-

рожно взял ее за локоть. “Мы с вами еще увидимся?” Проходя
к двери магазина, она ответила ему будничным тоном: “Я почти в этом уверена”.

[ 34 ]
ИЛ 8/2023

Крепко сжимая в руках кошелек, Тереза направилась к остановке конки. Когда она добралась до дома своей тети, соседка, подметавшая лестничную клетку, сказала, что сеньора
Адела ушла, но скоро вернется. “Подождите ее, если вам угодно...” Тетя пришла очень скоро: бедняга несла корзину и ребенка, который заснул у нее на руках, и совсем запыхалась.
Женщины уложили мальчика в кроватку и прошли в столовую. Тереза в двух словах объяснила родственнице, как ей
следовало поступить — встретиться с Микелем и передать ему
деньги. Она вынула из кошелька стопку купюр и разделила ее
пополам. “Микель усыновит мальчика, мы с ним обо всем договорились; его жена согласна”. Она, конечно, не будет знать,
что это его сын. Микель рассказал ей очень печальную и запутанную историю и убедил ее, потому что у них не могло быть
детей. Остальную часть денег Тереза собиралась отдать ему
после крестин мальчика. “Я буду крестной малыша, а когда он
подрастет, то сможет со мной видаться, а у меня будет возможность помогать ему: не хочу я бросать своего сына на произвол судьбы”. Тетя Адела понимала ее план с трудом, но
усердно кивала. “Эти деньги позволят Микелю и его жене немного вздохнуть”. Само собой разумеется, парень поступил
не очень порядочно: когда они начали встречаться, не сказал
ей, что женат. Но она зла на него не держала, да и влюблена
в него была тогда по уши. Тетя Адела обещала Терезе все уладить, беспокоиться ей ни о чем не надо будет. “Хочешь посмотреть, как он спит?” Малыш сладко спал. Терезе он не
очень нравился: она считала, что мальчик слишком курносый, совсем как она, но если собственный нос казался ей забавным, то ребенка, по ее мнению, он портил. Мать потеплее
укрыла малыша. “Ну, мне пора, тетя, я очень спешу”. На пороге квартиры Тереза протянула родственнице деньги — “А это
вам” — и заверила ее, что она никогда не будет ни в чем нуждаться, пусть на этот счет не волнуется.
Тереза хотела найти какую-нибудь аптеку неподалеку от дома портнихи, куда сначала собиралась пойти на примерку, и
обнаружила нужное ей заведение на соседнем углу. В ателье
она попросила девушек поторопиться с примеркой, потому
что не очень хорошо себя чувствовала. Полчаса спустя, спускаясь по лестнице, Тереза заметила, что у нее дрожат руки, и
немного постояла на тротуаре. “Если мне повезет, то мой план
удастся”, — подумала она и тихонько опустилась на тротуар,

Рыдания раздались поздно вечером. Фелисия уже лежала в
постели, когда услышала звон колокольчика из комнаты хозяйки. Она накинула халат и пошла к ней. Тереза стояла у туалетного столика с распущенными волосами и покрасневшими глазами. Стоило Фелисии открыть дверь, как Тереза
спросила ее, сняла ли та с воротника брошь, когда убирала
платье. Фелисия никогда не теряла присутствия духа. “Какую
брошь?” — “Как, какую брошь? Конечно, бриллиантовую”.
Служанка сказала, что никакой броши не видела. Она унесла
платье, как следует почистила его щеткой, и отнесла в прачечную, потому что на ткани остались пятна дорожной грязи.
Но сеньора может быть уверена — на вороте никакой броши
не было. Тереза прижала к глазам платочек и горько заплакала. Ранним утром на следующий день Фелисия пошла в прачечную спросить, не нашли ли они брошь сеньоры Ровира.
Но там ей ответили, что на платье никаких украшений не было: прежде чем стирать одежду, они всегда проверяли, не оставили ли чего хозяева. “Наверное, у меня украли брошь, когда я упала на улице, — сказала Тереза с отчаянием в голосе, —
лучше бы я умерла”. Фелисия рассказала все Висенсу, Висенс — консьержке, консьержка — хозяину бакалейной лавки;
а кухарка, когда в конце недели пришла к сеньору Николау за
деньгами, рассказала ему, что сеньора потеряла алмазную
брошь, выходя от портнихи, и от огорчения совсем рассудка
лишилась. Сеньор Николау, который уже почти оправился от
простуды, пошел проведать Терезу и увидел, что его жена бы-

[ 35 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

чуть-чуть опираясь на стену дома. К ней сразу же бросились
люди, и один господин помог ей подняться. В аптеке ей дали
понюхать какой-то пузырек, а она сказала, что у нее вдруг закружилась голова и что она недавно вышла замуж. Аптекарь
улыбнулся и приготовил ей лекарство: “Берите на кончик чайной ложечки этот порошок и запивайте его водой каждые два
часа”. Господин, который проводил ее в аптеку, пошел искать
экипаж. “Если вы не возражаете, я провожу вас до дома”. —
“Вы мне окажете огромное одолжение”. Как Тереза и предполагала, консьержка увидела ее и помогла подняться по лестнице. Фелисия открыла ей дверь. “Если сеньор будет обо мне
спрашивать, скажите ему, что я очень устала и неважно себя
чувствую”. Потом Тереза сразу легла в постель. Вечером Фелисия принесла ей стакан молока и рассказала, что ее супругу
очень нездоровилось, но сеньор Ровира сразу же велел вызвать врача, когда узнал, что жене пришлось лечь в постель.
Тереза испугалась, но никаких новых хитростей не понадобилось: у нее был небольшой жар, а сердце лихорадочно билось.

[ 36 ]
ИЛ 8/2023

ла бледна, точно покойница. Бедняжка не сомкнула глаз всю
ночь и столько раз сказалась больной, что и на самом деле
плохо себя чувствовала и полностью убедила саму себя в том,
что потеряла брошь. Сеньор Николау присел у изножья кровати и спросил жену, почему она ему не доверилась и не рассказала обо всем сразу. Тереза чуть слышно прошептала, что
наверняка брошь у нее украли, когда она упала без чувств, и
что мужу не дано понять ее горе, которое жгло ее, точно языки адского пламени, а переживала она не столько из-за потери дорогой вещи, хотя брошь стоила больших денег, сколько
от того, что лишилась его подарка, сделанного в знак любви.
И Тереза зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. Сеньор Ровира погладил руку жены и сказал, что он, конечно, огорчен,
но не желает видеть ее слез и быстро все уладит.
И вот, когда Тереза поправилась (потому что страдала бедняжка по-настоящему) и на щеках у нее опять заиграл румянец,
однажды утром они сели в карету. Так как сеньор Николау был
стар и сгорблен и ему стоило большого труда садиться в свой
шкаф-экипаж и спускаться из него на землю, он с помощью Висенса устроился на сидении первым. Потом рядом села сеньора Тереза. Когда сеньор Бегу увидел входившую пару, он с трудом удержался от смеха. Тереза стала рассказывать ювелиру о
своем несчастье, но сеньор Николау не дал ей договорить и
спросил, не найдется ли в магазине второго такого украшения.
“Нет, второй такой броши у меня нет, потому что это был
единственный экземпляр, но у меня сохранился рисунок, и, если вам будет угодно, я могу заказать копию. Труднее всего будет найти бриллианты такой же исключительной чистоты, как
те, что служили сердцевинами цветов, но я приложу все усилия, не беспокойтесь”. Через пару месяцев супруги вернулись в
магазин. Господин Бегу достал из сейфа лиловый футляр с подкладкой из белого атласа, раскрыл его и положил на стол.
Сеньор Ровира протянул ювелиру стопку купюр, а тот, прикалывая украшение на ворот его супруге, посмотрел ей в глаза и
сказал: “Никто на свете не отличит эту брошь от первой”.
Той же весной Тереза Годай де Ровира пошла на запоздалые
крестины мальчика, которому уже исполнился годик. Она стала крестной бедного сиротки, чья мать умерла родами в больнице. Мужу она объяснила, что Микель Масдеу был рабочим,
которого она знала с детских лет, и приходился двоюродным
братом бедной женщине, сбившейся с пути, и, поскольку они
с женой детей не имели, решил взять к себе малыша, у которого никого на свете больше не было. Вот такая запутанная история. “Бывают же на свете добрые люди!” — сказал сеньор Ро-

вира, не горевший желанием сопровождать Терезу на крестины. В уголке ризницы Микель Масдеу со слезами на глазах
сжал руку Терезы: “Спасибо тебе! Будь счастлива и да воздаст
тебе Бог”. Глаза его слепил блеск драгоценных камней, искрившихся в свете свечей, — у ворота Терезы, которая вышла
замуж за богатого старика, сиял алмазный букет.

[ 37 ]
ИЛ 8/2023

Сальвадор Вальдаура прикрыл глаза, слушая, как скрипки роняют одну за другой ноты первой темы Allegro con brio. Он забыл обо всем, зачарованный волнами волшебных звуков, от
которых у него перехватывало дыхание. Когда после трех аккордов оркестра рояль стал повторять первую фразу, он
взглянул на сцену. Среди первых скрипок сидела девушка, у
которой оторвался кусочек кружева на оборке юбки. Эта оторвавшаяся оборка выглядела на сцене так необычно, что на
минуту отвлекла его от музыки. Сальвадор снова прикрыл глаза и сделал над собой усилие, чтобы не отвлекаться. Рояль
разрабатывал вторую тему, передавал ее оркестру, а потом
возвращался к ней еще более уверенно. Но Сальвадор ничего
не мог с собой поделать. “Вот что получается, когда дают девицам играть на скрипке...” Как это он сразу не заметил. До
начала концерта ему захотелось изучить программу, а потом,
когда после установившейся на миг тишины оркестр заиграл
первые ноты, Вальдаура не обратил внимания на эту руку со
смычком в группе скрипок. Его возмущение нетрудно было
понять: непростительная неряшливость музыкантши испортила ему самый чудесный момент вечера. Неожиданно его
сердце сжалось, и он присмотрелся к девушке повнимательнее: скрипачка с оторванным рюшем пять или шесть месяцев
назад выступала в Зальцбурге на концерте учеников консерватории. Она была очень худой, со светло-серыми глазами и
золотистыми волосами, собранными на затылке в пучок, два
или три непослушных локона выбивались из пучка и струились по шее. Сальвадор весь вечер не сводил с нее глаз, и потом в его памяти часто всплывал туманный образ этой девушки, такой хрупкой, что, казалось, жизнь могла захотеть
поиграть с ней и разбить ее. Он попробовал было поговорить
о незнакомке с Кимом1, но выбрал для этого самый неподхо-

1. Ким — краткая форма имени Жуаким. (Здесь и далее — прим. перев.)

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

II
Барбара

[ 38 ]
ИЛ 8/2023

дящий момент, а приятель оказался самым неподходящим собеседником — Жуаким Бергада только что завоевал расположение супруги английского торгового атташе, которая считалась необычайно влюбчивой особой, и пропустил половину
откровений товарища мимо ушей. “А, да? Но будь осторожен,
от таких девиц потом не отделаешься”, — и сменил тему разговора. Вальдаура поклялся себе, что никогда больше ни с кем
не будет о ней говорить. Наверное, эта девушка родилась в
Вене, нигде в мире не доводилось ему видеть таких очаровательных и хрупких созданий. Сальвадор думал, что никогда
больше ее не увидит, и вдруг сейчас на концерте она возникла прямо перед ним. Последние ноты пассажа прозвучали для
него, словно вздох, а потом мелодия постепенно растворилась в воздухе, подарив слушателям неповторимый финал.
Ударные инструменты вторили звукам рояля. Вальдаура снова прикрыл глаза, но все напрасно: он видел ее склоненную
головку и сдвинутые брови, как тогда в Зальцбурге, и ему казалось, что голоса скрипок, рояля и флейт удаляются все
больше и больше.
Пройдут долгие годы, но каждый раз, когда Сальвадор
Вальдаура будет слушать Третий концерт Бетховена, он будет
вспоминать этот вечер. После концерта он долго шагал по
улицам, сам не зная куда. Было холодно, и немногочисленные
пешеходы спешили укрыться от ветра. Ему казалось, что мир
изменился и теперь уже никогда не будет прежним. Только
через две недели, опять в воскресенье, Сальвадор снова увидел ее: на этот раз она сменила прическу — волосы разделял
прямой пробор, а локоны стягивал черный бант. Ее глаз ему
не было видно, но он любовался мягким очертанием лба с ослепительно белой кожей. Когда скрипачка переставала играть, то опускала голову, спокойно о чем-то мечтая.
На следующий день Вальдаура пригласил Кима в ресторан
и, не удержавшись, заговорил с ним о девушке из Зальцбурга.
Друг посмотрел на него и рассмеялся: “Ты говоришь о скрипачке, которая иногда играет на воскресных концертах? Конечно, я ее знаю: это родственница одного из моих друзей. Ее
зовут Барбара, а фамилию я не помню. Иногда она ходит
полдничать в кондитерскую ‘Демель’, а живет прямо за посольством. Цветочные горшки на балконах, оконные переплеты с небольшими стеклами... Тебе просто повезло! На
днях я тебя с ней познакомлю”.
Когда Жуаким Бергада и Сальвадор Вальдаура пришли в “Демель”, Барбара и ее двоюродный брат уже сидели за черным
мраморным столиком в маленьком зале в глубине кондитер-

В воскресенье была великолепная погода. Вальдаура встал
поздно, сходил в парикмахерскую гостиницы подстричь бороду и не спеша пообедал. Выйдя из экипажа около дома с
балконами, он увидел, как Барбара спускается по лестнице
ему навстречу. Она была в сером платье, плечи ее покрывала
бархатная накидка, а грудь украшал небольшой букетик фиалок. Оказавшись рядом с ней в экипаже и закрыв дверцу,
Вальдаура подумал, что ему улыбнулась удача. Его спутница,
которая в день их знакомства почти все время молчала, на
этот раз не закрывала рта, но на него не смотрела. “Пожалуй,
это слишком”, — подумал Сальвадор. Они еще не доехали до
парка Пратер, а Барбара уже успела рассказать ему, что жила
с бабушкой и дедушкой, что ее мать была настоящей красавицей с такими длинными волосами, что они спускались ей почти до колен. “Когда мне было лет пять или шесть, мама разрешала мне смотреть, как она принимает ванну, но потом, когда

[ 39 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

ской, заполненной посетителями. Барбара помахала им рукой,
как только заметила знакомого; на ней был жакет с меховым
воротником, и вблизи она показалась Сальвадору еще красивее. Ким представил их друг другу. Пожилая официантка в
светло-синем платье и большом фартуке с нагрудником принесла им заказ. Они провели вместе не более получаса, и Барбара почти все время молчала. Девушка внимательно слушала
объяснения своего кузена, не слишком молодого краснощекого господина, который разговаривал о музыке с Кимом, но
иногда казалась немного рассеянной, словно думала о чем-то
своем. Вальдауре почти совсем не удалось поговорить с ней,
но, воспользовавшись моментом, когда остальные замолчали,
он сказал ей, что ему очень нравится Вена. “Неужели? Я тоже
люблю ее, но это, наверное, потому, что я родилась здесь”, —
воскликнула она, улыбаясь. Сальвадору показалось, что Барбара прекрасно говорит по-французски. Потом она начала натягивать перчатки: “Пожалуйста, не вставайте, я просто немного
тороплюсь”. Все поднялись из-за стола. Оказавшись на улице,
Вальдаура улучил момент, когда Ким со своим другом чуть отстали, и спросил Барбару, не хочет ли она прогуляться с ним
по городу в воскресенье вечером. Девушка обернулась, посмотрела на него, слегка прищурив свои серые глаза, и тихо ответила: “Да”, — но ему показалось, что она согласилась только из
вежливости. Когда все разошлись, Вальдаура зашел в цветочный магазин и велел посылать Барбаре каждый день букет фиалок. Эти фиалки были немного бледные, скорее сиреневые,
чем лиловые, и очень большие, но совсем не пахли, наверное,
потому, что цвели в холодной стране.

[ 40 ]
ИЛ 8/2023

начинала одеваться, указывала мне на дверь и говорила: ‘А теперь, детка, ты можешь идти’”. Но однажды мать исчезла, и
Барбара много месяцев подряд, когда оставалась одна, искала
ее по всему дому и тихонько звала. Ее мать убежала из дома с
человеком, которого любила в ранней юности, и теперь жила где-то в Италии. Своего отца девушка почти не знала: он
много путешествовал, и Барбара его почти никогда не видела. Но вот зато дедушка... Когда она однажды сказала, что хочет научиться играть на скрипке, он безумно обрадовался.
“Мой дедушка обожал музыку”. Неожиданно наступила тишина, и некоторое время слышался только цокот подков по мостовой. “Почему вдруг она обо всем этом рассказывает?” — подумал Вальдаура. Проспект был пустынен, солнце уже
светило не так ярко, в воздухе разливалась прохлада. Из боковой улицы выехали верхом два офицера в голубых форменных мундирах. Тот, который оказался ближе к экипажу, прижал руку к фуражке и склонил немного голову, чтобы
посмотреть внутрь кареты. Его спутник с моноклем на глазу
сказал что-то товарищу, и оба рассмеялись. Барбара несколько минут провожала их взглядом: “Мой дедушка в молодости
служил в армии, и я до сих пор помню, как отрывала тайком
пуговицы с его мундира”. Потом девушка посмотрела Сальвадору прямо в лицо и, указав на фиалки на груди, сказала:
“Раньше никто не дарил мне цветов”. Ему захотелось взять
спутницу за руку, но он не хотел пугать ее и рассказал о концерте в Зальцбурге. Барбара улыбнулась: “Иногда у меня опускаются руки, мне кажется, что я никогда не буду хорошо играть на скрипке”. Через несколько минут Вальдаура велел
остановить экипаж, и они подошли к ресторану “Лустхаус”,
но Барбара не захотела туда войти: “Мне хочется немного
пройтись, я так давно здесь не была...”. Они оказались на
большой круглой поляне, окруженной лесом, и направились
дальше по земляной дорожке, по обе стороны которой росла
высокая трава, обожженная холодом. Послышался шум
крыльев, и две испуганные птицы взлетели с криком с ветви
над их головами. Барбара вздрогнула, и Вальдаура взял ее за
локоть. “Не бойтесь, это всего лишь птицы”. Девушка рассмеялась. Никогда раньше Сальвадору не приходилось видеть, чтобы лицо так сильно менялось при смехе: Барбара казалась другим человеком, а в глазах ее мелькнул какой-то
зловещий отсвет. “Я не раз приходила сюда с дедушкой. Видите скалу вот там, внизу? Он всегда помогал мне на нее залезать, а потом мы шли к реке. Это было как раз здесь... Но мы
всегда приходили сюда, когда наступали теплые дни, все деревья одевались нежной листвой, а трава была свежей”. Как

Метрдотель открыл дверь и проводил Вальдауру в небольшой
зал с низким потолком, обитым той же тканью, из которой
были сделаны занавеси. В глубине, наполовину скрытый за
ширмой, стоял диван с множеством подушек, а над ним висело большое зеркало. Сальвадор подошел поближе и заметил
на стекле два белесых следа от чьих-то пальцев. “У вас нет другого зала с чистым зеркалом?” Метрдотель рассыпался в извинениях: все в тот вечер было занято, сменить зал никак невозможно, но зеркало немедленно протрут, это минутное дело.
“Поживее, поживее”, — распорядился он, когда вернулся с
официантом. Вальдаура вышел в коридор. Барбара могла
прийти с минуты на минуту... Метрдотель и официант покинули зал пристыженные, а Сальвадору пришлось довольно
долго ждать. Он обошел комнату, проверяя, все ли в порядке,
а потом остановился у круглого стола, покрытого скатертью,
которая спускалась до самого пола. На нем стояли два серебряных подсвечника и бокалы с зелеными чашами на розовых
ножках. Прекрасно. В дверь постучали, и официантка начала
зажигать свечи одну за другой, но не успела закончить свою
работу до прихода Барбары. Вальдаура посмотрел на девушку
и немного удивился: она была прекрасна, как никогда раньше, но вся ее одежда и туфли были черными.
Барбара одним глотком выпила последний бокал шампанского, встала из-за стола, прижала ладонь ко лбу и направилась к
дивану. Не дойдя до него, она вдруг остановилась, обернулась

[ 41 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

она прекрасна. В этот миг ему хотелось стать богом. “Пусть
распустятся все листья на деревьях и раскроются все цветы”, — подумал Вальдаура, улыбнувшись. Прежде чем уйти из
леса, он ее непременно поцелует. “Барбара...” — сказал Сальвадор тихонько. Девушка взяла одну из фиалок, которые украшали ее платье, и протянула своему спутнику, глядя ему прямо в глаза. Вальдаура приблизил свои губы к ее лицу. Сквозь
ветви деревьев проглядывало белесое небо, а от реки поднималось облачко тумана. Барбара подняла с земли камень и кинула его изо всех сил куда-то далеко. “Когда я была маленькой, то думала, что могу убить рыб ударом камня”. Они стояли
друг напротив друга, и Вальдаура рассмотрел ее глаза: радужка с тонким узором, темный зрачок, чуть голубоватый белок...
Не говоря ни слова, Сальвадор взял ее лицо в свои огромные
ладони и поцеловал девушку. Потом они медленно вернулись
к экипажу. Прежде чем расстаться с Барбарой у ее дома, Вальдаура спросил, не хочет ли она поужинать с ним на следующий день, и девушка согласилась.

[ 42 ]
ИЛ 8/2023

и в ужасе закричала: “О, только не это зеркало!” Глаза девушки блестели, словно ее лихорадило. Вальдаура спросил, не заболела ли она. “Нет, нет, ничего страшного”. Однако Барбара долго не могла успокоиться, а потом рассказала, что после
исчезновения матери ей иногда снилось, будто какой-то тихий голос зовет ее по имени из-за стекла зеркала с такой же
золоченой рамой: она входила внутрь и уже никогда не могла
оттуда выйти. Вальдаура был в замешательстве. Девушка огляделась, потом взяла свое пальто, встала на диван и завесила
зеркало. “Теперь все в порядке”. Она села на диван и начала
вынимать шпильки из своей прически. Вальдаура подошел к
ней и откинул пряди волос с ее лица: “Какие у тебя длинные
светлые волосы”. Барбара рассмеялась и провела пальцем по
его щеке, нажимая так сильно, словно хотела оставить на ней
след. “Когда человек умирает, его волосы продолжают расти,
тебе это известно?” Она расстегнула лиф платья и откинулась
на подушки. Сальвадор почувствовал, как Барбара взяла его
руку и положила ее себе на грудь.
Через два дня его навестил Ким и показал ему свежую газету: Барбара покончила с собой. Ее труп нашли в водах канала.
Несколько месяцев Вальдаура не хотел верить, что Барбара
умерла; он надеялся встретить ее как-нибудь днем в парке или
вечером в кафе. Он ходил, как потерянный, по тем местам,
где они гуляли вместе. Однажды в музее он остановился перед “Святым семейством” Бронзино1, и его сердце дрогнуло — Святая Дева была необычайно похожа на Барбару: тот
же изгиб бровей, тот же овал лица, шея, словно выточенная
из мрамора, волосы, разделенные пробором, чуть склоненная голова. Сальвадор стал ходить в галерею каждый день.
После обеда он часами сидел в своем номере гостиницы у балконной двери и смотрел невидящими глазами на окна дома
напротив. Врач сказал, что ему необходимо развеяться, если
он хочет выбраться из душевной ямы. В посольстве много говорили об этой трагедии: Ким Бергада рассказал там о Барбаре, и все боялись, как бы Вальдаура не сделал какой-нибудь
глупости. Перевод в Париж немного отвлек его от тоски, но
зимой он снова упал духом. Когда Сальвадор был в Барселоне
в день Святого Эстеве, Рафаэль Бергада, брат Кима, познакомил его с вдовой финансиста Николау Ровира, хорошенькой
женщиной и приятной собеседницей, которую звали Тереза
Годай.

1. Аньоло Бронзино (1507—1572) — флорентийский художник-маньерист.

III
Сальвадор Вальдаура и Тереза Годай
[ 43 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

Ее бархатистые глаза и заразительный смех запали ему в душу.
Он навсегда запомнил тот миг, когда Тереза появилась на пороге салона в муаровом платье цвета лесного ореха с розовой
розой на груди, жалуясь на холодную погоду и кутаясь в длинное до пят соболье манто. Им довелось обменяться только парой слов, но на прощание она протянула руку, улыбаясь, словно они знали друг друга всю жизнь. Сальвадор снова
встретился с Терезой в день Поклонения волхвов, и, как и в
первый раз, это случилось в доме брата Кима. Рафаэль сказал
ему, что ждал к обеду дюжину гостей и решил пригласить их,
потому что они оба в эти праздничные дни оказались в одиночестве: Тереза овдовела чуть больше года тому назад, а у него
в Барселоне не было родственников. После обеда, когда мужчины удалились выпить чашечку кофе, Вальдаура спросил, из
каких Годай происходила эта Тереза. “Я точно не знаю, — ответил ему Рафаэль уклончиво, — но, поскольку это вдова Николау Ровира, у нее большие связи, и все двери перед ней открыты”. Тереза и жена Рафаэля, Эулалия, очень подружились и
иногда ходили вместе по городу и смотрели на витрины. Через неделю после этого обеда Вальдаура, который прогуливался в одиночестве по Пасейч-де-Грасиа, увидел, как женщины
выходят из экипажа у поворота на улицу Касп. Тереза была в
шляпе, украшенной перьями райской птицы. “Какие красивые перья”, — сказал ей Сальвадор, который решил к ним присоединиться. “Вы, наверное, надо мной смеетесь”. Тереза так
прекрасно выглядела, что все мужчины на нее оборачивались.
Вальдауре хотелось взять ее под локоть, но он передумал: в
Барселоне такие вольности не допускались. Сальвадор некоторое время провожал подруг и на прощание сказал им, что
теперь они нескоро увидятся: ему пришло письмо из Парижа,
и он должен вернуться туда до конца недели.
Через два дня Вальдаура пошел вечером в ресторан “Кан
Кульеретес”, потому что всегда ходил туда накануне отъезда,
когда все чемоданы уже были собраны. Заказывая там взбитые сливки, он по-своему прощался с Барселоной. Он витал в
облаках, когда услышал голос Терезы: “Вы разрешите мне
присесть за ваш столик?” Официант не замедлил явиться:
“Как всегда, сеньора Ровира?” Тереза рассмеялась: “Да, Жуан,
сливки и энсаймаду”. Потом она положила на свободный стул
рядом свои перчатки и кошелек и сказала Вальдауре, который еще не успел оправиться от изумления: “Вот видите, у
нас одинаковые вкусы”. Они поговорили о погоде, о супругах

[ 44 ]
ИЛ 8/2023

Бергада, о Жуакиме, которого Тереза не знала, а потом замолчали, потому что не знали, как продолжить разговор.
Женщина вздохнула и сказала: “Путешествовать, наверное,
так прекрасно...” Ее собеседник заметил, что уже немного устал странствовать по миру в одиночестве, а жениться на иностранке ему было страшновато. “Я знаю несколько удачных
случаев, но мне самому никогда не хотелось попробовать”. В
этот миг он вдруг вспомнил Барбару и покраснел. Тереза пригладила взбитые сливки ложечкой и, глядя на Сальвадора
притворно наивным взглядом, подумала: “Сколько у тебя, наверное, было историй по всему миру!” Разговор дальше у них
не клеился. Когда они встали из-за стола, Вальдаура распрощался с ней скрепя сердце. Он пропал.
На следующий день, перед тем как покинуть гостиницу,
Сальвадор велел, чтобы каждый день Терезе посылали цветы. “Фиалки, пока они не кончатся”. Ему казалось, что венская идиллия получила продолжение, но на сей раз все было
более основательно. Он оставил целую коробку визитных
карточек, на которых написал от руки “Преклоняюсь”.
Когда Фелисия вошла в спальню с первым букетом фиалок, Тереза только недавно проснулась. Даже не взглянув на
карточку, она поняла, что цветы прислал Вальдаура. В последние два дня она часто о нем вспоминала. Он ей, пожалуй,
нравился: стройный, элегантный, светловолосый... “Как бы
ты поступила на моем месте, Фелисия, — вышла бы снова замуж?” Служанка посмотрела на хозяйку веселым взглядом:
“По-моему, да, сеньорита”. Служанка вышла из комнаты, а у
Терезы сжалось сердце, как это случалось всегда, стоило
только вспомнить о том времени, когда она была замужем за
Николау Ровирой. Он дал ей все: научил вести себя в обществе, спас от нищеты и перед самой смертью, когда силы уже оставляли его, сказал жене: “Теперь тебе нигде не будет стыдно
показаться”. Сейчас временами, когда Тереза глядела на себя
в зеркало и видела бриллиантовую брошь на своей груди, румянец стыда заливал ей щеки. Постепенно она привыкла к
одиночеству. Но время шло, а Николау оставил часть наследства своей сестре, вдове с двумя детьми. Доходы Терезы были отнюдь не безграничны, а она привыкла сорить деньгами,
и постепенно у нее образовались долги. Ей пришло в голову
продать один из домов, но это ей не слишком нравилось.
Можно было попробовать поиграть на бирже, как советовали
ей некоторые знакомые, но Николау однажды предупредил
ее: “Человек, который не очень хорошо в этом деле разбирается, может разориться в одночасье”. Вальдаура был интересным мужчиной... но в тот день, когда они познакомились, ее

Каждый год во время Карнавала супруги Бергада давали бал,
который славился на всю Барселону. Получив приглашение,
Тереза немедленно отправилась к ним. “Эулалия, это невозможно. Я перестала носить траур, когда еще и года не прошло,
потому что, как тебе известно, не выношу черного цвета, но
прийти на праздник — это другое дело”. Эулалия положила ей
руку на колено: “Что изменится от того, что ты будешь сидеть
взаперти год или два? Поверь мне, это заточенье ни к чему.
Все гости — наши друзья... Ты боишься, что кто-нибудь тебя
осудит?” Хозяйка дома настаивала до тех пор, пока не убедила
гостью. Перед уходом Тереза рассказала подруге, что Вальдаура каждый день присылает ей фиалки. Эулалия поднялась с
кресла и поцеловала ее: “Мне кажется, что скоро нам придется собираться на свадьбу”. Тереза рассмеялась: “Ты слишком
торопишься”. Эулалия снова села и задумалась, а потом взмахнула руками и захлопала в ладоши: “Готово! Я сделаю так, что
он непременно придет, и вы будете вместе танцевать, честное
слово. Принарядись хорошенько”. На следующий день, рано
утром, Тереза зашла в магазин Теренси Фарриольса купить
ткань для нового карнавального костюма. Теренси Фарриольс
был высоким и стройным мужчиной с изысканными манерами: “Сеньора Ровира, вы можете мне не поверить, но я только
что думал о вас”. Тереза присела и рассмеялась: “Это, конечно, неправда. Не будет ли вам угодно показать мне кружева? И
атлас для домино”. Хозяин магазина смотрел на нее с некоторым удивлением. “У нас есть великолепное кружево, вам, наверное, такого раньше видеть не доводилось”. Приказчик разложил на прилавке несколько видов кружев, и Тереза после
долгих колебаний выбрала самое дорогое. Атлас был великолепен. Женщина долго не могла выбрать цвет, но потом,
вспомнив о фиалках, выбрала один из оттенков лилового. “Вы
выбрали самый красивый цвет, сеньора Ровира, вам он очень
пойдет”, — сказал Терезе Теренси Фарриольс, провожая ее до
дверей магазина.
В день праздника Тереза появилась в доме Бергада с небольшим опозданием, и первым человеком, который подошел к ней

[ 45 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

встревожил странный взгляд этого человека. Ей было не по
душе, что он еще не оправился после венской истории, о которой все знали, и к тому же он жил за границей. Вальдаура
считался очень богатым человеком. Но после супруга-старика
связываться с человеком, прошлое которого было не слишком ясным... Тереза снова прикрыла глаза. Зачем ей сейчас об
этом думать? Пока еще никто за ней не ухаживает. Она положила фиалки на тумбочку у кровати и укрылась потеплее.

[ 46 ]
ИЛ 8/2023

поздороваться, оказался Сальвадор Вальдаура. “Какой сюрприз... а я думала, вы в Париже”. Она была великолепна: осиная
талия, маска в руках, затянутых выше локтя перчатками, и обнаженные плечи. Белизна кружев подчеркивала смуглость ее кожи. Один букетик фиалок Тереза приколола себе на грудь, а
другим украсила прическу. Никаких драгоценностей в тот вечер она не надела. “Какая женщина, когда ей будет за сорок, она
будет только прекрасней!” — подумал Вальдаура. Тереза указала
на цветы у себя на груди и спросила: “Вы их узнаете?” Сальвадор
спросил, нравятся ли ей фиалки, и она слукавила: “Это мои любимые цветы”. Когда гостья вошла в зал, оркестр только что
доиграл предыдущий танец, и теперь раздались первые такты
мазурки. Вальдаура пригласил ее на танец. Когда пара поравнялась с Рафаэлем и Эулалией, которые танцевали вместе, Эулалия подмигнула Терезе, а та отвернулась, сделав вид, что не заметила подругу. Вальдаура хотел пригласить ее на все танцы, а
она, раскрасневшись, обмахивалась рукой. “Вам не наскучит
танцевать все время со мной?” — спросила Тереза, перечеркивая все строчки в своей бальной книжечке. Один из букетиков
фиалок упал на землю, Вальдаура наклонился, чтобы поднять
цветы, и понюхал их, прежде чем вернуть своей даме. “Душистые... как всегда”. Тереза сняла маску, чтобы снова приколоть
цветы на грудь, и Вальдаура воспользовался моментом и полюбовался ее длинными изогнутыми ресницами и пышными каштановыми волосами, которые, словно шлем, украшали ее голову. Они направились к буфету за шампанским и сладостями, а
потом с бокалами в руках устроились в уголке зала. За их креслами на позолоченном постаменте стояла ваза с ветками белой
сирени. “Цветы меня преследуют”, — сказала Тереза, поправляя
шлейф платья. Из-под юбки выглянул носок туфельки. Заметив
взгляд Вальдауры, женщина поджала ногу. “Знаете, что мне нравится в шампанском? Пузырьки”. Они отдали пустые бокалы лакею, подошедшему к ним с подносом, и взяли полные. “Почему
бы вам не приехать в Париж?” Тереза сделала вид, что не слышала его вопроса, и Вальдаура, который хотел было повторить
его, вдруг смутился и молча осушил свой бокал. Он был хорош
собой: во фраке изящного покроя и ослепительно белой рубашке со светлой чуть растрепанной бородой. Когда оркестр заиграл ригодон, глаза Терезы за маской заблестели, она подобрала шлейф платья и направилась под руку с Вальдаурой в центр
зала. В танце пары иногда менялись, но когда они снова оказывались вместе, то смотрели друг другу в глаза и улыбались. “Если бы я мог, я увез бы ее на край света...” Раздались оглушительные аплодисменты. Тереза прерывисто дышала, откинув
голову назад, и думала, что подобного вечера еще не случалось

Квартира Терезы прекрасно смотрелась. Она отделалась от
мебели, которая стояла в комнатах во время ее замужества, и
по совету антиквара купила вещи гораздо красивее прежних.
Сохранила она только японский секретер, который ей все
больше и больше нравился. Стены гостиной были обиты шелком цвета соломы, а в уголок рядом с диваном хозяйка велела
поставить фигуру из белого фарфора: нимфа ростом с саму Терезу, изящно изогнувшись, несла на плече круглый кувшин.
Вальдаура пару раз приезжал в Барселону, и она угощала его
ароматным чаем. Однажды вечером он сделал ей предложе-

[ 47 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

в ее жизни никогда. Ей было жарко, и она стала медленно стягивать бесконечно длинные перчатки, а потом провела рукой
по лбу. “Наверное, так поступать не принято...” Вальдаура отрицательно покачал головой и рассмеялся. “Одну минутку, — сказала она, — я скоро вернусь”. И пошла искать Эулалию: “Дай
мне, пожалуйста, веер, я больше не могу”. Подруга отдала ей
свой: “Можешь оставить его себе на память”. На экране веера с
перламутровыми пластинами было нарисовано яблоко, а с
кольца свешивалась шелковая кисточка. Оркестр повторил танец, и, когда он закончился, Тереза сказала: “Уф, выпьем еще
шампанского?” Она поднесла бокал к губам и осушила его залпом. “Мне не стоило так много пить, потому что у меня уже голова идет кругом. А у вас?” Она обмахивалась веером, быстро
двигая рукой: у бледно-зеленого яблока был чуть розоватый бочок, а от черешка шоколадного цвета расходились в стороны
два больших листа. “А я могу выпить целую бутылку, не пьянея.
Но мне в голову сразу ударяет нечто другое”. “Что именно?” —
спросила Тереза, кокетливо прищуривая глаза. “Например,
красота”.
Праздник продолжался до рассвета. Когда танцы еще не
кончились, Тереза пожаловалась на усталость и захотела уйти. Сирень в вазе уже начала увядать, но свет люстр, платья
дам, шелковые плафоны в окружении позолоченной лепнины казались еще более яркими. “Вы уже хотите уйти?” — спросил Вальдаура, словно они расставались навсегда. Воздух улицы обжег Терезу ледяным холодом. Они остановились в
дверях дома. Сальвадор не сводил с Терезы глаз: “Как быстро
пролетела эта ночь!” Она посмотрела на него долгим взглядом и провела веером по лацкану его фрака. В сером полумраке нарождавшегося дня Тереза с чуть растрепанными волосами, скрытая складками лиловой накидки, казалась скорее
видением, чем женщиной из плоти и крови. Вальдаура помог
ей сесть в экипаж и, придержав дверцу, прошептал: “Завтра я
должен уехать. Вы позволите написать вам?”

[ 48 ]
ИЛ 8/2023

ние, а потом в тревоге замолчал, не выпуская из рук чашки. Тереза опустила глаза и задумалась, но не ответила ему ни “да”,
ни “нет”. Понять ее было несложно: она очень любила своего
покойного мужа и часто его вспоминала. “Я польщена вашим
предложением, но это так неожиданно...” Вальдаура, глядя ей
прямо в глаза, придвинулся к ней и взял ее руку в свои. Разве
они не могли помочь друг другу жить дальше? Однако в этот
раз он ушел, не добившись никакого ответа, и вернулся на следующий день, потому что не мог жить в сомнении. Фелисия
открыла ему дверь. “Вас хочет видеть сеньор Вальдаура, сеньора. Я его проводила в гостиную”. Тереза, которая как раз в
этот час одевалась, собираясь отправиться гулять, быстро
сбросила платье и надела свой самый роскошный халат. Окутанная ароматным облаком духов и шелестящего шелка, женщина вошла в гостиную и попросила у гостя прощения за свой
вид: она только что прилегла отдохнуть, но ей не хотелось заставлять его ждать. “Что вас заставило прийти?” — спросила
Тереза спокойным голосом. “Вчера мы не смогли решить
один вопрос”, — ответил ей Вальдаура и, посмотрев ей прямо
в глаза, добавил, что пришел за поцелуем. “Этот поцелуй будет
означать, что вопрос решен”. Тереза прижала пальчик к губам, а потом коснулась им щеки Сальвадора: “Вы его уже получили”. Не дав гостю даже открыть рта, она спросила: “Вы разрешите мне на минуту вас покинуть? Я сейчас приготовлю
чай”. Оказавшись в коридоре, Тереза положила руку на грудь
и несколько раз глубоко вздохнула.
Той же весной они поженились в церкви Санта-Мария-дельМар, и Вальдаура захотел провести медовый месяц в своем поместье в Вилафранке. “Вот увидишь, какие там виноградники!” Однажды вечером, когда они гуляли в саду, Сальвадор
качнул ветку яблони, и на них пролился цветочный дождь. Тереза подняла руки вверх, подставив под него ладони, и принялась разглядывать один цветочек, а потом сказала тихонько:
“Этот крошечный цветочек — мой”. Вальдаура обнял ее: “Все
здесь твое — и эти виноградники, и эта земля, и я сам”. И, закрыв глаза, чтобы ничто его не могло отвлечь, наградил жену
таким долгим поцелуем, что она чуть не задохнулась.

IV
Особняк в районе Сан-Жервази
В начале осени, когда супруги вернулись в Барселону, Сальвадор Вальдаура заметил, что Тереза стала грустить. “Должно

[ 49 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

быть, ее огорчает мысль о необходимости жить в Париже”.
И, долго не раздумывая, он отправился навестить своего
управляющего, Жузепа Фонтанильса. Это был широкоплечий толстяк с короткими ногами и руками; все считали его человеком исключительно порядочным и добросердечным.
Стоило ему увидеть Вальдауру, как он рассыпался в любезностях: “Почему же вы меня не предупредили? Я бы сам приехал
к вам”, — а потом усадил гостя в самое удобное кресло. За стеклянной дверью на балкон виднелся холм Святого Петра Мученика, и Вальдауре не раз говорили, что по вечерам, когда
выдавался ясный день, Фонтанильс на некоторое время прекращал прием, чтобы спокойно понаблюдать, как солнце
прячется за склоном холма. Сальвадор сказал: “Сейчас я увожу жену в Париж, но боюсь, что она там заскучает, потому что
слишком привязана к Барселоне. Если ей не удастся привыкнуть к жизни за границей, я оставлю службу, и поэтому хочу,
чтобы вы со временем нашли для меня особняк, который бы
я мог постепенно отремонтировать и обставить по своему
вкусу”. Фонтанильс ответил ему: “Как раз сейчас мне поручили продать один дом. Он принадлежит наследнику маркиза
Кастельжуса, который промотал все состояние родителей.
Правда, этот дом давно заброшен”. В тот же день они поехали посмотреть особняк, и Вальдауре он сразу полюбился. Участок располагался в верхней части района Сан-Жервази на
улице, которую даже не успели замостить до конца, рядом с
полем. За домом была большая лужайка и огромный сад, разбитый по краям участка, превращался за ней в настоящий
лес. Пожалуй, не стоило говорить об этих планах Терезе, пока сделка не совершится. Фонтанильс условился о встрече с
владельцем особняка, они быстро пришли к соглашению, и
Вальдаура отнес договор о купле-продаже Амадеу Рьере, известному в городе нотариусу. “Проверь, все ли здесь в порядке, и нет ли каких-нибудь задолженностей”. На правом углу
стола нотариуса Рьеры стояла роза в небольшой вазочке. “Насколько я знаю, — сказал со смехом Вальдаура, — ни у кого из
нотариусов больше нет цветов в кабинете”. Через пару недель договор о купле-продаже был подписан. Когда маркиз
Кастельжуса вышел из кабинета с бумажником, набитым
банкнотами, Амадеу Рьера поздравил Вальдауру: “Вот это да!
Особняк на таком участке — больше ста тысяч квадратных пядей!” — “Сто семьдесят тысяч пятьсот, — уточнил Фонтанильс, который до этого момента сидел очень тихо, а потом
добавил: — Если бы у меня было столько денег, сколько у вас,
сеньор Вальдаура, я бы тоже не упустил такую возможность”.

[ 50 ]
ИЛ 8/2023

За несколько дней до отъезда в Париж Вальдаура повез Терезу посмотреть особняк. Их сопровождал Фонтанильс. Когда
они вышли из экипажа, Тереза была так поражена увиденным, что смогла только произнести: “О господи! Это же настоящий замок!” За чугунными воротами начиналась широкая дорожка, обрамленная каштановыми деревьями,
которая вела к дому. Силуэт трехэтажного здания с двумя башенками и крышей, покрытой черепицей с зеленой глазурью, вырисовывался на фоне осеннего неба. Стены дома окутал плющ, чьи листья уже начинали краснеть, и ветер
спрятал три ступеньки, ведущие к входу в дом, под покровом
палой листвы. У самой двери с одной стороны стояли два
больших глазурованных кашпо с землей и несколько горшков с засохшими растениями. Вальдаура поднял свою трость
и, указав на открытую террасу с колоннами из розового мрамора перед входной дверью, сказал: “Я велю остеклить ее, и
зимой мы сможем здесь греться на солнышке”. Фонтанильс
вставил ключ в замочную скважину и долго не мог повернуть
его: “Здесь все заржавело, сеньора Вальдаура, но мы постепенно наведем порядок”. Прихожая была так велика, что казалась залом для танцев; с левой стороны на первый этаж вел
единственный изогнутый пролет лестницы с чугунными перилами. Новые хозяева обошли все комнаты: повсюду со
стен свисали клочки обоев и стоял удушливый запах сырости. В башенки можно было попасть с третьего этажа, туда
вели узкие лестницы с высокими ступеньками. На первой
площадке была маленькая дверь, выходившая на крышу.
Фонтанильс открыл ее: “Хотите выйти наружу?” Но Тереза
закричала: “Закройте скорее эту дверь, мне страшно!” Они
не стали подниматься до самого верха. Внизу, возле горшков
с мертвыми растениями, Вальдаура спросил у жены: “Тебе
понравилось?” Тереза, не говоря ни слова, крепко его обняла. “Ничего не попишешь, — подумал Фонтанильс, опустив
глаза, — такая женщина дорогого стоит”.
Начинало смеркаться. Они обошли вокруг дома по мощеной
плитками дорожке. Справа от дома, почти касаясь его своими
ветками, стояло дерево с блестящими и узкими листьями.
“Это лавр, на правда ли?” — спросила Тереза. “Вы правы,
сеньора, и второе лавровое дерево такой вышины нелегко будет сыскать”. За лавром виднелся колодец и две каменные
скамьи в беседке, увитой сухими побегами глицинии. Они пересекли лужайку, и Тереза, увидев перед собой густой лес, подумала: “Здесь красиво, но немного жутко”. Все трое шагали
по тропинке, обрамленной зарослями ежевики и папоротни-

Париж совсем не понравился Терезе: дома казались ей слишком черными, а небо слишком серым. Господ, с которыми обстоятельства вынуждали ее встречаться, она находила чересчур напыщенными, а дам излишне манерными. К ней
приходил учитель французского языка, но от его уроков в голове ученицы возникало только больше путаницы. Стоило
бедняжке остаться в одиночестве хотя бы на пять минут, как
она сразу же начинала вспоминать Барселону, и одна мысль о
том, что родной город так далеко, приводила ее в уныние. Но
если Тереза отправлялась на прогулку с супругой одного из
товарищей мужа, она начинала тосковать еще больше. А с началом беременности жизнь стала ей казаться совсем невыносимой, и она проводила вечер за вечером в мыслях о хуторе в
Вилафранке. “Нам надо будет вернуться в Барселону”, — сказал однажды Вальдаура, застав жену в слезах. А потом добавил: “Навсегда. Карьера никогда меня особенно не привлекала, а теперь, когда у нас скоро будет ребенок, она мне и вовсе
стала безразлична”. В последнее время его обуяла ревность:
выходя в свет с Терезой, Вальдаура чувствовал, что на него
никто не обращает внимания, — все слишком восхищались
его женой. “Навсегда?” — переспросила женщина, не веря
своим ушам от радости. “Навсегда”. Ребенок появится на свет

[ 51 ]
ИЛ 8/2023

Мерсе Родореда. Разбитое зеркало

ками. Над их головами в ветвях деревьев ворковали горлицы.
Вальдаура сказал: “Здесь раньше никакого леса не было; когда
строили дом, наверное, тут разбили парк”. — “Мне кажется,
вы правы, — ответил ему Фонтанильс, глядя себе под ноги,
чтобы не споткнуться, — это заглохший сад”. Очень скоро перед ними открылся небольшой пруд в обрамлении темных
листьев плюща. “Этот пруд, сеньора Вальдаура, никогда не
пересыхает, в середине там глубина больше семи пядей. На
самом краю участка растут три столетних кедра, говорят, они
приносят счастье. Хотите, пойдем на них посмотреть?” И тут
вдруг где-то на земле, под плющом, какой-то испуганный
людьми зверек зашуршал листвой. Тереза прижалась к мужу:
“Пойдем отсюда...” Ветер дул все сильнее и раскачивал ветви
деревьев. Когда они оказались на лужайке, Тереза увидела,
что было еще не слишком темно. Фонтанильс вытянул руку,
указывая на небольшой домик на другой стороне лужайки,
почти у самых деревьев. “Это прачечная, а еще там можно
хранить всякие инструменты... с другой стороны есть портик”. Он обещал им привезти побеги вьющихся роз, чтобы украсить стены. “У старика, что сторожит мой хутор в Премья,
всегда есть черенки розовых кустов, на которых распускаются нежно-розовые цветы размером с твой кулак”.

[ 52 ]

в Барселоне, в ее собственном доме. “Если это будет девочка, — сказал жене Вальдаура, — назовем ее Софией в честь моей матери; а если родится мальчик, пусть будет Эстеве, потому что мы познакомились в день святого Эстеве”.

ИЛ 8/2023

Тереза родила девочку. Жуаким Бергада, который продолжал
служить в Вене, приехал на крестины: Вальдаура обязательно
хотел видеть его крестным отцом своей дочери. А его невестка, Эулалия, стала крестной матерью малышки. Ремонт дома
закончился, и он блестел как зеркало. Однако садовникам
пришлось трудиться еще много дней: они расчистили дорожки, пропололи сорную траву, сожгли сухие ветки и посадили
бегонии и пионы на лужайке справа и слева от каштановой
аллеи. Однажды воскресным утром, не дожидаясь когда привезут последние предметы мебели, супруги Вальдаура поселились в особняке вместе со всей прислугой и красавицей-кормилицей с несколькими нитками бус на шее.

Рене Баржавель
Роза в раю
Роман

Перевод с французского Евгении Речкаловой

Жим по-прежнему лежал на ковре в своей комнате. Его взгляд
не отрывался от словаря. Под рукой был все тот же лист грифельной бумаги, на котором почти не осталось свободного
места. Жиф присела рядом и спросила:
— Что ты переписал?
Жим не слышал, как она вошла. Он повернулся к Жиф и
восторженно сказал:
— Поверхность Земли! И все, что над ней! Все что там, наверху!.. Там столько всего интересного! Послушай!..
Он взял свой лист, поднялся и прочел:
— Солнце: звезда, излучающая свет, вокруг которой вращаются Земля и другие планеты...
— Звезда? А что такое звезда?
— Звезда: светящееся небесное тело...
Он задрал голову и позвал:
— Месье Же?
— Да, Жим...
— Когда я выйду на поверхность, у меня тоже будет светящееся небесное тело?
— Все может быть... После таких катаклизмов... Но было
бы нежелательно!
— О да-да-да!..
Жим соединил вместе ноги. Прыжок — и он был уже на
кровати, другой — промелькнул где-то наверху, третий — коснулся головой потолка.
— Я стану звездой и подарю ребенка Солнцу!..
— Нет! — закричала Жиф. — Нет! Не хочу так!.. Только я
буду матерью всех твоих детей!
Жим перестал прыгать и посмотрел на Жиф: она стояла,
сжав маленькие кулачки, готовая сражаться со всей Вселенной. Он удивленно спросил:
— Все восемьсот миллионов — для тебя?

1. Окончание. Начало см. в “ИЛ”, 2023, № 7.

[ 53 ]
ИЛ 8/2023

[ 54 ]
ИЛ 8/2023

— Да! Солнцу придется подыскать себе кого-то еще! А ты
все отдашь мне!
Жим спрыгнул с кровати. Ему казалось, что она слишком
многого хочет.
— Что за чушь! Куда тебе столько — одной! Вот курицами
ты же делишься с другими?
— А курицы не твои! Их производит Святая Анна! Вот
пусть она сама и решает, с кем ей делать куриц! Но тебя это
не касается! Ты все отдашь мне!
— Вот пристала! Они все — мои: восемьсот миллионов, и
еще восемьсот миллионов, и еще восемьсот миллионов! Кому
захочу, тому их и отдам!
— Нет! Я — против! Я — против!..
Она заплакала и упала плашмя на кровать, закрыв лицо руками и захлебываясь от рыданий.
Жим был поражен. Он сел рядом с ней и дотронулся до
нее кончиками пальцев. Она попыталась сбросить его руку.
Он отпрянул, как от огня. Да что с ней такое?
— Почему ты плачешь из-за такой ерунды? Вот глупышка!..
Все, хватит уже плакать!..
Она что-то сказала в ответ, но он не смог разобрать ни слова: у нее был заложен нос, и говорила она, не поднимая лица
от подушки. Он наклонился к ней:
— Что ты сказала?.. Все, не плачь...
Она оторвалась от подушки и раздраженно повторила:
— Тогда скажи, что любишь меня!
— Что?
— Скажи, что любишь меня!
Она обернулась, выпрямилась, вытерла глаза цветистой
простыней и обвела его горящим взглядом, полным надежды.
Он нахмурил брови и задумался.
— Что я люблю тебя?
— Да!..
Он пожал плечами.
— Я люблю курицу!..
— О!.. Ну ты и дурак!..
— А что я должен, по-твоему, тебе сказать? Я люблю курицу! Не могу же я сказать, что не люблю курицу!
— А меня ты разве не любишь?
Она поднялась с кровати, встала в двух шагах от него и
встряхнула своими золотистыми, блестящими волосами.
— Посмотри на меня... Когда ты на меня смотришь, тебе
же становится хорошо?
— О, да...
И она очень нежно позвала:
— Иди... Иди ко мне...

В любовных делах трудно загадывать наперед. Мадам Жонас думала, что любовь приведет Жима в ее лагерь. Но случилось иначе. Из-за любви она потеряла Жиф. Мадам Жонас без труда
привлекла мужа на свою сторону. Но когда Распределитель возвестил о раздаче курицы и семья снова собралась в гостиной,
она с полуслова поняла новую расстановку сил — теперь они были равны, двое “за” и двое “против” выхода из Ковчега.

[ 55 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Жим медленно встал. Его тело не слушалось, ноги налились свинцом, сердце учащенно билось. Когда он подошел к
ней поближе, Жиф взяла его за руку и прошептала:
— Чувствуешь, какая горячая у меня рука?
— Ты потеешь!
— Ты тоже... Скажи мне: “Я тебя люблю...”
— Я... Я... Я не могу!
— Почему?
Он схватился за шею.
— Хочу сказать — и комок подступает к горлу... И ничего не
выходит...
— Закрой глаза...
Она сняла бюстгальтер и прижалась к нему, так, чтобы он
почувствовал все изгибы ее тела. Тогда он обнял ее и притянул ближе к себе. Ее грудь касалась его груди. Не открывая
глаз, он ощутил огромную радость. Он растворился в ней, а
она — в нем. Они стали единым целым — удивительным, легким, безграничным, лучезарным. Может, светящееся небесное тело — оно такое и есть?.. И слова полились сами собой.
Сомнения исчезли. Он не мог больше молчать...
— Я люблю тебя... Я люблю тебя, я люблю тебя...
Прошла целая вечность. Они лежали рядом на кровати,
качаясь на волнах ни с чем не сравнимого счастья. Теперь
она закрыла глаза и положила свою золотистую голову Жиму
на плечо. Жим напряженно смотрел наверх. Его взгляд врезался в потолок. Казалось, он видит все, что ждет их там, наверху...
И Жим тихо и медленно произнес:
— Ты будешь матерью всех моих детей...Только ты...
Ей стало трудно говорить. Ее рука, лежащая на бедре Жима, слегка сжалась в ответ. Жиф словно хотела сказать: “Я услышала, я знаю...”
А он продолжал:
— У нас будет очень-очень много детей... Они будут жить
повсюду — на небе, на Солнце, на Земле... Везде...
И вновь она едва ощутимо сжала его руку, чтобы он знал:
“Да... да... везде... Там, где пожелаешь... Когда пожелаешь... Я
люблю тебя...”

[ 56 ]
ИЛ 8/2023

— Тогда пусть решает Святая Анна, — сказал месье Жонас. —
Если она решит не выходить из Ковчега, то тут же начнет действовать, не дав нам никакой отсрочки. Она заставит Жиф принять абортивный препарат. Я не знаю как. Мы этого никогда не
узнаем. Жиф может его проглотить или вдохнуть. Лекарство
всосется в кожу или въестся в глаза. Жиф ничего не заметит. Но
дело будет сделано...
Мадам Жонас ошеломила холодная рассудительность мужа. А дети даже не слушали отца. Они устроились на изогнутом диване и с волчьим аппетитом уплетали курицу. Жим и
Жиф все время смотрели друг на друга, шептались обо всякой ерунде и посмеивались, как счастливые влюбленные, которым хорошо вместе.
— Я хочу пить! — сказал Жим. — Идем к фонтану...
Мать смотрела им вслед, и сердце ее разрывалось: Боже,
какая беспечность! Они держались за руки. Жим радовался, и
Жиф была рада тому, что он рад. Она была счастлива с ним,
он делал ее счастливой. Теперь она уж точно пойдет за ним,
хоть на край света. И не было для нее ничего важнее на всем
белом свете, чем он. Своего ребенка она и в грош не ставила.
А что такое грош? Мадам Жонас сама уже не знала...
Она сжала зубы, повернулась к мужу и окинула его равнодушным взглядом, покачала головой, чтобы отогнать ненужные мысли и собраться с духом, и сказала тихим голосом, полным невероятной решимости:
— Откроют Ковчег или нет, я не дам убить малыша!..
И тут ее озарило: она нашла третье решение. Как же это
просто! Как же она не подумала об этом раньше? Она уже собиралась рассказать обо всем мужу, но тут же закрыла рот, не
произнеся ни звука, затем с отвращением посмотрела вокруг
себя, прокралась на цыпочках к месье Жонасу, встала напротив него и обратилась к нему на новоизобретенном языке глухонемых.
Она хотела задать месье Жонасу простой вопрос, медленно и не в меру старательно шевеля губами. Когда она беззвучно читала по слогам, ее губы выписывали в воздухе огромные
кренделя. Свою “немую речь” мадам Жонас сопровождала
жестами, как ей казалось, ясными и понятными всем и каждому. Но месье Жонас удивленно смотрел, как содрогался ее
рот и гуляли руки, и ничего не мог разобрать.
Повторив ему три раза одну и ту же фразу, она сорвалась
на молчаливый крик:
— Ты что, оглох?
Потом она жестом попросила его наклониться и прошептала на ухо свой вопрос. Месье Жонас был удивлен. Он указал
пальцем сначала на одну хрустальную солонку, стоявшую на

[ 57 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

низком столике, а потом на другую, поблескивавшую на небольшом письменном столе из английского тиса.
Она беззвучно спросила:
— Солонки?
Он утвердительно кивнул в ответ...
Никогда ей даже в голову такое не приходило...
Прокравшись на цыпочках, она по очереди собрала солонки и выкинула их в Дыру. Плюх уррр. А спросила она, знает ли муж, где месье Же прячет микрофоны.
— Ну, теперь можно говорить... Спрятать микрофоны в солонках — как это на него похоже! Их тут полно...
— Микрофоны не в солонках... Сами солонки — это радиопередатчики. Они кварцевые и вибрируют...
— Почему ты никогда мне об этом не рассказывал?
— Я сам недавно догадался... И вообще, не все ли равно?
Нам скрывать нечего...
— Шшш... Иди сюда...
Она села на диван, он последовал ее примеру. Она понизила голос, ведь никогда не знаешь... Может, и стены тоже вибрируют. Или ножки стола.
— Послушай, все проще простого. Месье Же сказал, что
пять человек выживут, а шесть — это уже перебор, так?
— Да...
— И нужно уничтожить шестого?
— Верно...
— Ну вот, мы с ним и покончим!..
— Что? — сказал месье Жонас. — Ты передумала?
— За кого ты меня принимаешь? Я говорю не о нашем малыше! Мы уничтожим ЕГО!..
— Кого?
— Месье Же!..
— Ты с ума сошла!
— Почему? Он такой же шестой житель Ковчега, как и бедный малютка! И он нам даже не родственник! Зачем он нужен? Кто следит за оборудованием и всеми этими штуками от
Святой Анны?
— Я, но...
— Вот видишь! Он ни на что не годен, а сосет кислород нашего малыша! Мы прикроем эту лавочку!
— Но он же спас нам жизнь!
— Верно. Но он не вправе ее нас лишить. Касается это всех
без исключения, даже самого маленького. Пусть он и до блохи еще не дорос...
Доводы жены были спорными, но месье Жонас начал обдумывать ее план, как вполне будничный; то, о чем просит мадам Жонас, он, как обычно, сделает. Но что?

[ 58 ]
ИЛ 8/2023

— Нужно достать оружие...
— У тебя что, ничего нет в запасе?
— Нет...
— Кто бы мог подумать, живем без хорошего кухонного ножа!
— А ты бы им смогла?..
— Нет, конечно, но... СМОГЛА! Я бы еще и не так изловчилась, чтобы спасти моего малыша!.. Придумай что-нибудь!..
— У нас так мало времени...
— У тебя же талант! Ты сообразишь!..
— Попробуй, побудь в шкуре убийцы! Тут нужна практика...
Задумчивый и серьезный месье Жонас принялся перечислять неосуществимые сценарии. Он считал, разгибая пальцами правой руки согнутые пальцы левой: “Раз: он не ест, поэтому отравить мы его не сможем. Два: у нас нет
огнестрельного оружия. Три: у нас нет холодного оружия. Четыре: можно было бы его усыпить, но он крупный... И как это
сделать?..”
— А Маргариту ты можешь отправить? Пусть она его прикончит!
— Бедняжка! Она и мухи не обидит!.. Бомба — мне кажется,
это единственный выход...
— Бомба? От нее потом одни неприятности!
— Я могу сделать совсем маленькую бомбу... Мы попробуем
подбросить ее в карман месье Же...
— Ты так говоришь, будто он только этого и ждет!
— Или тогда мы могли бы...
Распределитель не дал месье Жонасу закончить мысль.
Раздалась привычная мелодия: “У меня хороший табак...” Месье Жонас, погруженный в свои мысли, по привычке поплелся за курицей. Он думал о том, как найти безошибочный, но
гуманный способ устранения месье Же. Вернувшись в комнату, он сел рядом с женой, отломил ножку, без всякой задней
мысли достал из кармана рубашки солонку и посолил курицу.
Мадам Жонас с ужасом посмотрела на солонку:
— Анри!.. Ты что, ее все время носил с собой? В кармане?
Пока мы тут?..
— Ну... Я... Да... — смущенно ответил месье Жонас.
— Да что же такое у тебя с головой? Неужели она совсем не
работает?.. Он точно все слышал! Благодаря вот этой штуковине! Теперь все пропало!..
Она на секунду задумалась, потом взяла солонку и заговорила, как будто у нее в руках был микрофон:
— Вы слышали нас, месье Же?
— Конечно, мадам Жонас...
Месье Же вошел в гостиную. На его лице сияла улыбка.
Мадам Жонас поднялась и двинулась прямо к нему. Оказав-

Напившись воды из фонтана, Жим и Жиф добежали до спортивного зала и вскочили на две беговые дорожки, стоящие
параллельно друг другу. Не останавливаясь, они побежали по
зеленому мху, мягкому, словно перина, и усыпанному множеством маленьких цветов, размером не больше чечевичного
зерна. Все, естественно, было сделано из пластмассы.
Если бегун увеличивал скорость, подвижное полотно дорожки тоже двигалось быстрее. Если он замедлял темп, полотно двигалось медленнее. Если же бегун останавливался,
дорожка замирала.
Жим и Жиф бежали рядом. Со стороны казалось, что они
не продвигались вперед ни на сантиметр. Они смеялись, пыта-

[ 59 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

шись лицом к лицу с месье Же, она остановилась, полная злобы и решимости.
— Ну так даже лучше! Бить в спину — не по мне! Не люблю
я прятаться! Так что берегитесь! Может, у вас и ума палата,
но за свою кровинушку я постою! Я ЖЕ БАБУШКА!
И она, как Кинг-Конг, забила кулаками себе в грудь. Правда, на ее дыхании это никак не отразилось: мадам Жонас была хорошо защищена...
— Я вас высоко ценю, мадам Жонас... Я рад, что выбрал
именно вас. Я с удовольствием отмечаю это и сегодня, и каждый день. Ковчег — зерно жизни. И вы — как раз та жизненная
сила, которая ему необходима. Без вас зерно сгнило бы, не успев прорасти. Кто знает, может, вы его и спасете...
Он обошел мадам Жонас. Продолжая говорить, он аккуратно собрал брошенные детьми салфетки и остатки курицы
с круглого перламутрового столика времен Наполеона III.
Сжав маленький пакет кончиками тонких длинных пальцев,
месье Же направился к Дыре...
Плюх, уррр.
И тут мадам Жонас осенило — больше нет времени ни на
поиски решений, ни на обсуждения. Хватит сомневаться и хотеть неизвестно чего! Пришла пора действовать!
Она согнулась пополам и рванула прямо перед собой, как
бык, бульдозер или баллистическая ракета, ревя, что есть мочи. Когда ее голова врезалась в спину месье Же, он отлетел,
как мяч для регби, и исчез в отверстии Дыры...
Плюх!
У-у-у...
Дальше не проходило...
Месье и мадам Жонас застыли в оцепенении и изо всех
сил вглядывались в недра Дыры, где зияла пустота.
У-ур-уррр!
— Все! — с облегчением сказала мадам Жонас.

[ 60 ]
ИЛ 8/2023

ясь обогнать друг друга, но никому из них это так и не удалось.
Впрочем, как и всегда. Обычно Жиф не уступала Жиму и бежала так же быстро, как и он. Но теперь она чувствовала себя уставшей и шла по дорожке, никуда не торопясь. Тогда Жим побежал быстрее в надежде все-таки перехитрить машину, но у
него так ничего и не получилось. Расстроенный своим поражением, Жим прыгнул на Жиф, и они упали вместе на ковер. Потом Жим поднялся, оттолкнулся ногами от трамплина, сделал
кувырок в воздухе, опустился на руки, встал, снял шорты и трусы, побежал в душевую комнату, пересек ее три раза, остановился, подставил лицо под воду, закрыл глаза, набрал в рот воды и что-то прокричал, так, что раздалось одно лишь бульканье,
покрутился на впитывающем влагу полу и побежал за словарем.
Жим вернулся в спортивный зал с открытой книгой в руках. Он медленно вошел в комнату, не отрываясь от чтения, и
спросил Жиф:
— Ты знаешь, что такое рай? Мама всегда говорила, что
там, наверху, до Ковчега, был рай... Послушай: “РАЙ: Место
блаженного существования...”
— Что? — закричала Жиф.
Теперь она стояла под душем. Он был похож на небольшой водопад: с потолка, пробираясь между зарослями искусственного плюща, текла вода. Каждая капля теплой воды
встречалась со своей парой — обжигающе ледяной, дрожащей и говорливой. Влага попала в уши Жиф, и теперь она
плохо слышала. Жиф высунула из воды свою маленькую мокрую голову и переспросила:
— Что ты сказал?
— Послушай! “РАЙ: Место блаженного существования, куда Бог поместил Адама и Еву. Место, куда попадают праведники. Волшебная страна”.
Он резко захлопнул книгу, поднял ее над головой и радостно воскликнул:
— Скоро мы откроем Ковчег и попадем в Рай!
И тут Дыра издала страшное “уррр”. Земля дрожала у них
под ногами. Дрожало все вокруг. Сотрясался весь Ковчег. И
погас свет.
Ковчег погрузился в кромешную тьму. Когда наступала обычная “ночь”, со светильников на потолке лился слабый голубоватый свет. Ночные светильники нельзя было полностью погасить даже в комнатах. Можно было приглушить освещение,
сделав его почти незаметным. Но совсем выключить свет было невозможно. По замыслу месье Же, такая система должна
была избавить жителей Ковчега от страха темноты и связанной с ним клаустрофобией.

[ 61 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Но на этот раз белые лампы одновременно погасли во
всех помещениях, а потолочные светильники так и не загорелись.
— Неужели уже ночь? — спросила удивленная Жиф.
Жим изо всех сил вглядывался в темноту, пытаясь понять,
что же произошло. Словарь он держал слева под мышкой и,
выставив ладонь вперед, вытянул руку. Так можно было нащупать...
Нащупать что? Он и сам не знал. Нащупать что-то твердое
или мягкое. Но вокруг была лишь кромешная тьма.
Жиф волновалась все сильнее. Она позвала Жима:
— Жим, ты здесь? Где ты?..
Она вышла из душа, но дальше идти побоялась.
— Жим! Иди ко мне! Не оставляй меня!.. Какая странная
ночь! Черным-черно!..
— Это не просто ночь, — сказал Жим. — Что-то стряслось!
Случилась несчастье!..
Он сорвался на крик:
— Месье Же! Пришла беда!.. Месье Же!.. Пришла беда!..
Вокруг ТЕМНОТА!..
Месье Же не ответил. В темноте повисло молчание.
Тишину нарушил испуганный голосок Жиф. Она шептала:
— Жим!.. Не бросай меня!.. Иди ко мне!.. Не оставляй меня!..
Он тоже заговорил шепотом, чтобы темнота их не услышала:
— Иду... Не двигайся...Где ты?
— Рядом с душем...
— Я иду... Не двигайся... Я люблю тебя...
Бум...
— Ай!..
— Что случилось?
— Перекладина!..
Она рассмеялась. Смех прогнал страх. Он тоже засмеялся,
положил книгу на пол и, вытянув вперед руки, пошел к Жиф.
Он нашел ее. Она была вся мокрая. Он обнял ее в темноте. В
темноте — талия, бедра, сосок, плечо. Он не видел ее, только
осязал. Она была скрыта во мраке. Он удивленно сказал:
— Ты голая!..
Она прикоснулась к нему. Положила обе ладони ему на
грудь. Потом опустилась ниже — талия, бедра. В темноте — рука, чресла...
Она взволнованно сказала:
— Ты тоже!..
В течение шестнадцати лет Жим и Жиф чаще ходили голыми, чем полуодетыми. И вот теперь, когда свет поглотила
тьма, они осознали свою наготу.

[ 62 ]
ИЛ 8/2023

Темнота обрушилась на мадам Жонас, как холодный душ из
расплавленного свинца. Конечно, в реальности ничего такого произойти не могло. Но как же еще описать ее чувства? В
один миг весь ее пыл угас, сердце сжалось, тело будто парализовало.
Сначала мадам Жонас начала шевелить кончиками пальцев, потом сжала руки и взволнованно спросила:
— Анри, ты здесь?.. Анри, где ты?
— Я здесь, дорогая, я здесь...
Он был совсем рядом. Его спокойный голос приободрил
мадам Жонас. Они одновременно протянули друг другу руки.
Мадам Жонас схватила руку мужа и крепко сжала ее.
— О, какая же противная темнота! Что происходит? Ночь
же еще не наступила!..
— Не думаю... Часы, сколько сейчас времени?
Часы не отозвались.
— Что-то сломалось, — сказал месье Жонас. — Наверно, одновременно вылетели четыре предохранителя. И теперь четыре системы не работают... Мне нужно срочно починить хотя бы одну из них, или нам несдобровать...
— Ты думаешь, все это из-за... хм... странного “уррр”?
— Конечно... Немаленький был кусочек... Но, теоретически, выйти из строя должна была только одна система... Может, у него было что-то в кармане... Из-за этого предмета все
четыре системы и оказались отрезаны...
— У него в карманах чего только не было! Он всегда все
таскал с собой!.. Скрытный человек!.. Диктатор!..
Мадам Жонас нужно было снова вернуть себе боевой задор — иначе как же найти оправдание тому, что она совершила? Месье Жонас, озадаченный, но спокойный, осторожно
вел ее за руку к выходу. Из кармана рубашки он достал маленькую отвертку и выставил ее перед собой в темноте, как головку самонаведения, готовую поразить цель.
Проходя мимо мастерской, они услышали четыре голоса
Маргариты. Она звала на помощь:
— Анри, где ты?
— Анри!
— Где ты?
— Анри, ответь мне!
Потом раздался чудовищный грохот, как будто в мастерской шел настоящий погром: какие-то предметы летели в стороны, падали и разбивались вдребезги. Месье Жонас рассердился и крикнул:
— Маргарита! Держи себя в руках!
— А, Анри!..
— Ты здесь!

[ 63 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Иди скорее!
— Мне страшно!
— В темноте!
— Иди!
— Иди!
— Иди!
— Иди!
Жонас уже поворачивал ключ в замке. Жена держалась за
край его рубашки. Он скомандовал:
— Маргарита, замолчи! Не двигайся! Спи!
Четыре жалобных голоса одновременно стихли.
Он открыл дверь, велел жене оставаться на месте и бросился
во тьму. Он знал мастерскую, как свои пять пальцев. Это со стороны казалось, что в ней царит хаос, и все предметы свалены в
беспорядке. Но, обладая безупречной памятью, Жонас мог удержать в голове массу подробностей. Он помнил, где лежала каждая вещь, хранился каждый инструмент, находился каждый предмет мебели. Но где же Маргарита? И что она тут натворила?
— Маргарита, проснись...
— Анри, я...
— Анри, я...
— Анри, я...
— Анри, я...
— Замолчи! Спи!..
Определив местонахождение Маргариты, месье Жонас
обогнул ее и пошел дальше по невидимым завалам, хрустящим под ногами, дотронулся до края одной из полок, протянул руку выше, к следующей полке, пошарил по ней, обнаружил знакомые банки — одну, другую, третью, — отодвинул
четвертую банку, и за ней нашел какую-то склянку, потряс ее
и поднял наверх. Мадам Жонас радостно вздохнула.
— Ах!..
Маленький стеклянный флакон был наполовину наполнен маслом, в котором плавал кусочек фосфора размером с
орех. Месье Жонас потряс флакон, и произошло не раз описанное чудо: флакон начал светиться. Слабый зеленоватый
свет успокоил мадам Жонас, а месье Жонасу удалось разглядеть неясный силуэт Маргариты с четырьмя свисающими головами, оценить полученный ущерб, который оказался не таким уж значительным, и пробраться к пульту управления.
Он осторожно нажал на кнопки, чтобы вернуть переключатели в исходное положение.
Первая кнопка: ничего.
Вторая кнопка: повсюду одновременно зажегся белый
свет.
— Ах!..

[ 64 ]
ИЛ 8/2023

И вскоре погас.
— Ох...
Третья кнопка: ничего.
Четвертая кпопка: белые лампы замерцали и погасли, зажглись ночные светильники, потом снова зажглись белые
лампы, а светильники погасли.
Месье Жонас занес указательный палец над кнопками и
подождал несколько секунд, не двигаясь с места. Потом повернулся к стоящей в коридоре жене:
— Вроде работает... Я спущусь в машинное отделение, посмотрю, что там происходит. А ты поищи детей! Идите все
вместе в гостиную, сидите там и, если свет опять погаснет,
никуда не ходите и постарайтесь поменьше двигаться...
— Свет вроде не такой яркий, как раньше, — сказала мадам
Жонас.
— Да, верно... Я попробую восстановить первую систему...
По дороге назад он дружески постучал Маргариту по боку.
Бум-бум... Четыре шеи свисали в разные стороны, головы
болтались почти на уровне ног.
— Маргарита! Выпрямись! Ты же можешь спать и не падать вниз!
Четыре головы вздохнули. Шеи лениво поднялись и завертелись все разом, сплетаясь в некое подобие витой колонны.
Сверху колонну украшал букет из голов, спавших с открытыми
глазами. Хохотушка так и осталась без головного убора. После
того как мадам Жонас распустила ее тюрбан, она уже не пыталась подыскать ему замену. Но боль потери быстро прошла —
таков уж был ее оптимистичный характер. Теперь ей казалось,
что и без украшений на голове она необыкновенно хороша.
Мадам Жонас позвала:
— Жим! Жиф! Где вы?
В ответ раздался взволнованный и расстроенный голос
Жима:
— Мама!.. Мама, иди сюда, посмотри! Папа! Иди сюда!
Идите смотреть! Идите быстрее!
Родители отыскали детей у входа в комнату месье Же. Жим
снова надел шорты, Жиф с головы до пят обмоталась простыней с цветочками. Она завязала один узел на груди, а другой —
на талии, чтобы под тканью скрыть все свое тело.
Они держались за руки и смотрели на дверь комнаты. Она
была широко раскрыта.
— О, — воскликнула мадам Жонас.
Она ускорила шаг, чтобы наконец-то попасть в это недоступное место, — теперь на ее пути не было ни закрытой двери, ни месье Же. Жим преградил ей дорогу рукой.

[ 65 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Нет! Месье Же будет недоволен!.. Не входи!.. Но смотри, что это такое? Смотри!..
Комната была совершенно пустой, в ней совсем не было
мебели, даже одного стула. Ковровое покрытие выглядело
так, как будто по нему никогда не ходили. Посередине на
квадратном коврике из китайского шелка, выполненном в серо-голубых и бледно-зеленых тонах, лежал тот самый предмет, на который указывал Жим.
— Роза! — сказала пораженная мадам Жонас. — Это роза!..
— О! Кажется... та самая, — сказал, запинаясь, месье Жонас, — которую... Знаешь, шестнадцать лет назад он вошел в
лифт с розой...
— Роза... — тихо сказал восхищенный Жим.
— Я помню, — сказала мадам Жонас. — Я лежала на носилках и спала, и, когда открыла глаза, увидела высокого человека в белых одеждах, который держал розу... Розовую розу...
Конечно, не эту... Но откуда он ее достал?.. Готова поспорить,
что она пластмассовая!
— Нет, — сказал месье Жонас, — понюхай...
Аромат розы наполнял комнату и распространялся по коридору.
— Как же приииятно! — сказала Жиф. — Это роза?
— Да, — ответил месье Жонас.
— Теперь будет моей! Жим, дай мне ее!
— Нет, — сказал Жим. — Нет! Это роза месье Же, я к ней не
прикоснусь!
— Ты же любишь меня! Принеси ее мне!
— Нет!
— Я хочу, чтобы она стала моей!
Она отпустила руку Жима и сделала шаг к открытой двери. Жим бросился вперед, встал напротив нее и преградил ей
дорогу, разведя руки и вцепившись в дверную раму.
— Жим! — сказала мать. — Нужно выполнять все капризы
беременной женщины! Дай ей пройти!..
— Нет! Это роза месье Же... Пусть Жиф попросит ее у месье Же!
— Месье Же, — спросила Жиф, — вы отдадите мне розу?
Жиф и Жим ждали ответа, чуть приподняв головы к потолку. Это движение они повторяли каждый раз, когда о чемнибудь спрашивали невидимого месье Же. Но он так ничего
и не ответил.
Смущенная мадам Жонас спрашивала себя, как же она расскажет Жиму о том, что натворила, и как он это воспримет.
— Месье Же! — повторила нетерпеливая Жиф. — Ответьте
же мне! Я хочу розу! Вы мне ее отдаете?
— О! — сказала мадам Жонас.

[ 66 ]
ИЛ 8/2023

Она указала в сторону комнаты слегка дрожащим пальцем.
Все взгляды устремились в том же направлении.
Роза, лежащая на драгоценном ковре, осыпалась. Она раскрывалась, как пальцы сжатой ладони, уставшие от напряжения. Лепестки раздвигались, отрывались один за другим и
плавно ложились вокруг цветка.
— Случилась беда! — сказал сдавленным голосом Жим. —
Он начал кричать: — Месье Же, случилась беда! Месье Же, ответьте! Месье Же, где же вы?
Оттолкнув Жиф и родителей, он побежал по коридору, зовя месье Же.
— Мама! — сказала Жиф, прижавшись к матери.
— Не бойся, моя куколка, — сказала мадам Жонас. — Ну,
осыпается роза, и что с того? Со всеми розами такое бывает.
Но что у тебя за наряд? Зачем ты так обмоталась?
— Чтобы скрыть наготу, — ответила Жиф. — Она позвала: — Жим! Подожди! Жим!
Жиф бросилась бежать. За ней развивался шлейф простыни.
— Ну вот, — сказал месье Жонас, — нашему мальчику, видимо, новость не очень-то по вкусу. И как ты ему собираешься
все объяснить?
— Ничего я ему не буду объяснять! Не за чем ему знать! Месье Же исчез, вот и все... Он же такой...
Услышав вопрос мужа, мадам Жонас тут же поняла, как ей
надо поступить. У нее словно гора с плеч свалилась.
Но скоро Жим и Жиф во всех подробностях узнали, что
же на самом деле произошло.
Жим вошел в гостиную, продолжая звать месье Же. Месье
Же раньше всегда откликался и никогда, никогда вот так не
молчал. Случилось что-то серьезное. Может, он на что-то рассердился, или уехал, или один поднялся наверх, пробрался
сквозь стену, просочился сквозь камни и — бросил их тут!..
От этой мысли у Жима подкосились ноги. Месье Же создал Ковчег, Ковчег был целым миром, месье Же все знал, все
мог, он каждый день давал им и курицу, и свет, и кислород,
месье Же был добрым, он их любил, он заботился о них, он
спас отца и мать, вырастил их с сестрой, месье Же собирался
открыть Ковчег, чтобы они попали в Рай, что можно сделать — без него, можно ли жить — без него...
Жим почувствовал себя таким несчастным, что даже не
мог больше кричать имя месье Же. Он бросился на край дивана, словно в забытьи, ему стало холодно, внутри него ничего
не осталось, он беспомощно сжался в комок.
И тут загорелись Часы. Появился Иоанн XXIII, лицо его
было очень серьезным.

Мадам Жонас причитала перед закрытой дверью в комнату
Жима:
— Иди сюда, Жим! Выходи из комнаты, давай!..
Ладони у мадам Жонас вспотели. Все случилось, будто помимо ее воли — она слепо подчинилась внутреннему голосу,
призывавшему ее действовать. И вот теперь ее охватило смятение, мысли путались, а сердце переполняла тревога за сына. Она потерла вспотевшими ладонями бедра, воспользовавшись платьем вместо полотенца. Сколько она уже носит этих
чаек? Похоже, целую вечность! А ведь Распределить выдал ей
одежду всего-то несколько часов назад.
— Жим! Мой цыпленочек! Мой дорогой! Иди сюда! Выходи из комнаты! Иди есть!..
Любой матери кажется, что стоит позвать ребенка есть, —
не важно, сколько чаду лет, — и он тут же бросится к ней, как
во времена бутылочек с молоком. Но Жим не шелохнулся и
не сказал ни слова в ответ...
— Выходи! У нас тут курица!..
Распределитель действительно выдал им курицу. Только
она была холодной. В первый раз за все время, что он доставлял им еду.
Жиф с отвращением начала есть холодную курицу, немного пожевала и сказала:

[ 67 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Бог умер, — сказал он.
— Бог?
— Я хотел сказать, ваш бог, месье Же...
— Не может быть!
Жим вытянулся, как струна, и обратился к Часам:
— Месье Же не может умереть!
Он не до конца понимал, что означает “смерть” и “умереть”, но догадался, что речь идет о чем-то непоправимом и
ужасном. Ничего такого с месье Же произойти не могло!
— Увы! — сказали Часы. — Хорошо, что вы узнаете, что
произошло. Вот идет ваша сестра. Наконец-то одетая!.. Садитесь вдвоем и смотрите...
Лицо Иоанна XXIII исчезло. Потолок превратился в экран, на котором транслировалась хроника недавних событий, случившихся на том же самом месте.
Жим и Жиф увидели и услышали все: сначала месье и мадам Жонас о чем-то беседовали, пряча головы, потом вошел
месье Же, затем он наклонился — на потолке все получалось
наоборот, — чтобы собрать остатки курицы, и понес мусор к
Дыре, и тут появилась мадам Жонас, накинулась на месье Же,
и он полетел в недра Святой Анны.
В конце раздалось длинное “уррр”.

[ 68 ]
ИЛ 8/2023

— Забавно...
Потом откусила еще кусочек и улыбнулась.
— Неплохо...
— С майонезом было бы лучше, — сказал месье Жонас с нотой ностальгии в голосе.
Майонез... Для того чтобы приготовить майонез, нужны
яйца. А Святая Анна их что-то не делает. Яйца должна снести
курица. В Ковчеге есть курицы. Они спят. Они станут нестись, когда их разбудят. Через четыре года.
Майонез через четыре года...
Так... Нужно же еще масло. Оливки. В Ковчеге хранятся
саженцы оливковых деревьев. “Столетнее оливковое дерево — еще ребенок”, — говорил дедушка-крестьянин. Тогда арахис, однолетнее растение. Но без африканского климата...
Рапс, подсолнух?.. Семенами они тоже запаслись. Посеем, соберем урожай...
Майонез через пять лет.
Но какое же масло — без маслобойки?
Построим мельницу.
Совсем маленькую мельницу.
Но из чего строить, если нет древесины? Деревьев-то не
осталось. Тогда будет маленькая мельница из камней и металла. Чтобы обтесать камни, нужны инструменты. А для того
чтобы ковать металл и сделать инструменты, нужно сначала
найти месторождения руды и угля, разжечь огонь...
Ну и сколько же ждать майонез?
Месье Жонас понял, что никогда в жизни не поест майонеза. Майонез оказался плодом всей цивилизации. Может,
правнуки его и попробуют. Но для этого им, первопроходцам, после выхода из Ковчега нельзя терять ни одного дня.
Они тут же бросятся сеять и сажать, сеять и сажать. Ни люди,
ни животные не могут жить без растений. Без травы. Без лесов. Трава быстро растет. Но заставить деревья расти быстрее никому не по силам. Придется нашей новой цивилизации
их подождать.
После выхода из Ковчега...Только месье Жонас знал, что
с выходом из Ковчега не все так просто. Он никому об этом
не рассказывал. За четыре года он что-нибудь придумает. Да
что там — гораздо раньше.
Из машинного отделения месье Жонас вернулся по лестнице. Он попросил всех прекратить пользоваться лифтами: существовала опасность, что лифты встанут, и пассажиры окажутся
отрезанными от внешнего мира. В машинном отделении все
было в полном порядке. Причины, по которым одновременно
вышли из строя все четыре системы, оставались неясными.
Именно это и тревожило месье Жонаса. После того как он вер-

[ 69 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

нул на место переключатели, первая система заработала, как
обычно. И все было в норме, так, как и должно быть.
И вдруг эта холодная курица?..
На пути из мастерской мадам Жонас столкнулась с Жимом, бегущим в свою комнату с осоловелыми глазами. Он с
ужасом посмотрел на мать, закрылся в комнате и не хотел выходить. Весь мир Жима в одночасье рухнул. Месье Же и мать
были двумя центрами его вселенной. Обоим он был обязан
жизнью. К матери он относился с нежностью, месье Же боготворил. Но любил он их одинаково. И тут, как гром среди ясного неба, пришло известие о смерти месье Же. И кто же
убийца? Его собственная мать...
— Я сделала это ради твоего сына! — кричала за закрытой
дверью мадам Жонас.
Ничуть не смутившись, Жим пересказал ей все, о чем им
поведал потолок гостиной.
— Поверь, случись такое опять, я сделала бы то же самое!
Да и месье Же, если бы мог с тобой говорить, подтвердил бы,
что я поступила правильно!.. Он хочет, чтобы вы заселяли
новую Землю? Ну не с убийства же ваших детей начинать!..
Давай выходи... Иди есть...
Она ждала. Она прислушивалась. И ничего... Разволновавшись не на шутку, мадам Жонас напрягла память. Как заправский оценщик, она учла каждый предмет, находившийся в
комнате Жима. Потом она стала вспоминать, что могло быть
в его карманах. К счастью, ничего опасного не нашлось. У
Жима не было даже перочинного ножа.
Мадам Жонас вернулась в гостиную. Покончив с ножкой,
Жиф расправилась и с крылышком.
— А твой брат, о нем ты подумала? — спросила у нее мать.
— Я хочу есть, — сказала Жиф. — Ему что, трудно еще одну
курицу заказать?
— Тебе, и правда, надо сейчас есть за двоих... Ты права...
Иди к Жиму... Может, у тебя получится вытащить его из комнаты... А где отец?
— Он опять спустился к своим машинам, все ищет...
— Что ищет?
— Я не знаю...
— Хватит уже грызть эту кость! Дай ее сюда... Иди к брату...
Жиф вытерла губы и пальцы своим греческим одеянием,
отдала матери салфетку и кости, встала и, прежде чем идти к
Жиму, снова закуталась в простыню. Смерть месье Же ее совсем не тронула. Она считала, что мать совершила храбрый
поступок. Жиф, хоть и не во всем с ней соглашалась, восхищалась ее решимостью. Что касается месье Же, Жиф всегда
его недолюбливала. Когда он смотрел на нее, ей было не по

[ 70 ]
ИЛ 8/2023

себе. Казалось, он видел ее насквозь. Ей нечего было скрывать, но даже в пустой квартире всегда хочется спрятаться за
занавеску.
Встревоженная мадам Жонас положила салфетку и кости
на серебряный поднос, взяла его в руки и направилась к Дыре. Ни одна жилка не дрогнула у нее на месте недавней драмы. Угрызения совести ее совсем не мучили. Она сожалела
только о том, что обстоятельства сложились так, как сложились. Но разве могла она поступить иначе? Она беспокоилась
только о Жиме. Сможет ли она ему объяснить? И смирится
ли он с неизбежным?
Она выкинула поднос и остатки еды в Дыру.
Плюх.
Урчать Дыра перестала.
Возвращаясь к любимому желтому креслу, мадам Жонас
сделала несколько вдохов... Неужели ей показалось или действительно запахло... Она пожала плечами. Не может быть,
ей показалось...
Наконец, в комнату вошел Жим. Жиф шла за ним. Жим
нес перед собой закрытый словарь и сжимал палец между
страницами, чтобы быстрее найти нужное место. Он остановился и пристально посмотрел на мать.
— Жим!
Она медленно встала. Тело пробирала дрожь. В кого превратился ее мальчик? Жесткий взгляд, трагическое выражение лица, сжатые зубы...
Жим двинулся к ней. Подойдя ближе, он открыл словарь
и прочитал:
— “Убийца: тот, кто совершил умышленное, предательское убийство”.
Он посмотрел на нее и сказал ледяным голосом:
— Убийца!..
У мадам Жонас перехватило дыхание. И тут к ней пришло
спасительное решение, подсказанное и любовью, и отчаянием: она изо всех сил влепила сыну пощечину. Бах-бах! В обе
щеки.
— Вот тебе! Я тебя научу, как с матерью разговаривать!
От удивления Жим вытаращил глаза и выронил словарь.
Мадам Жонас была ошарашена своим поступком не меньше,
чем он сам, и рассматривала ладонь, которой только что его
ударила. Такое случилось впервые. Никогда раньше она не
поднимала на него руку, никогда не била его по щекам и, даже когда Жим был маленьким, никогда не шлепала его по попе. Огромный ком подступил у нее к горлу. Как будто она
только что залепила две пощечины не сыну, а самой себе. И
еще одной пощечиной было то ужасное слово, которым он ее

[ 71 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

заклеймил. Она начала плакать, потом разразилась истошными рыданиями и так и стояла, не двигаясь с места, словно окаменевшая. Она подумала, что выплакалась, но ошибаются те,
кто говорят, что так становится легче, вовсе нет, это опустошает. И еще она подумала, что малыш сказал правду, и она заслужила, чтобы он ее назвал тем самым словом. Да, она совершила умышленное, предательское убийство. Мысли путались
у нее в голове, она больше не могла проследить их ход и рассуждать логически, все смешалось, затуманилось, стало тяжело и невыносимо больно...
— Мама! — закричал Жим.
И бросился ей в объятия.
Месье Жонас вернулся из машинного отделения Ковчега,
вид у него был обеспокоенный. В правой руке он держал маленькую отвертку.
— Ты нашел то, что искал? — спросила Жиф.
— Нет, нет...
Он покачал головой при виде жены и сына, и его белая борода чуть всколыхнулась, как скакалка во время девчоночьих
игр в “змейку”.
Жим упал на колени перед матерью, обнял ее, спрятав лицо в складках ее юбки. Теперь уже плакал он и просил у нее
прощения. Мадам Жонас улыбалась сквозь слезы и гладила
своего мальчика по волосам, продолжая всхлипывать.
— Нужно покончить с этой историей раз и навсегда, — сказал месье Жонас. — И возвращаться к ней мы больше не будем...
Жим, с одной стороны, поступок твоей матери достоин сожаления. Но, с другой стороны, он гениален. Нам не пришлось
выбирать из двух зол, потому что она нашла еще одно решение.
Я никогда не решился бы на то, что сделала она. Вот вы поживете там, наверху, хлебнете настоящей жизни, тогда ты поймешь, что в семье мать всегда берет на себя всю грязную работу. Это ей приходится обмывать младенца, протирать пол,
резать птицу, снимать шкуру с зайца, чтобы приготовить еду
для всей семьи. И — покончить с месье Же. И все для того, чтобы твой сын родился и жил. Когда он появится на свет и в первый раз улыбнется, ты будешь благодарить мать, ты ее благословишь...
— Чувствуете? — спросила Жиф, втянув несколько раз воздух.
— Да, — ответил отец, — в коридоре пахнет еще сильнее.
— Это же не?..
— Да, — сказал месье Жонас, — это роза...
— Я думала, что она погибла!..
— Даже мертвая роза источает аромат, — сказал месье Жонас. — Но эта роза действительно благоухает.
— О, пойду на нее посмотрю!

[ 72 ]
ИЛ 8/2023

Жиф побежала к двери. Но звуки, идущие от Распределителя, ее остановили.
— Что случилось с музыкой?
Распределитель больше не мог осилить все одиннадцать
нот. Мотив обрывался на третьей ноте, и мелодия проигрывалась снова: “У меня есть хо-ро-ший... У меня есть хо-роший... У меня есть хо-ро-ший...”.
— Заело, — сказал обеспокоенный месье Жонас.
Еще одно отклонение от нормы.
Открылось окно Распределителя. Жиф взяла поднос и
принесла его Жиму. Она поставила поднос на стол и вцепилась в курицу, чтобы отломить ножку.
— Ааа!..
Она выронила курицу из рук и крикнула:
— Фууу!
— Что там не так с курицей? — спросил месье Жонас.
Он наклонился и подобрал ее.
— Ну и ну!
— Что случилось? — спросила мадам Жонас.
— Она сырая!.. Это сырая курица!..
— Что такое сырая курица? — спросил Жим.
Сырая курица была, действительно, похожа на настоящую
сырую курицу. Месье Жонас держал куриную тушку за тонкий
край крыла: он чувствовал, как между большим и указательным пальцами подрагивали нежные косточки.
Месье Жонас пришел к естественному заключению:
— Нужно ее отварить...
— А что такое отварить? — спросил Жим.
У мадам Жонас от сердца отлегло: ее малыш Жим был таким же, как прежде, и опять задавал вопросы. Жим нашел ответ в словаре: “ВАРИТЬ: Готовить пищу на огне”.
Но в Ковчеге не было огня. И нельзя его было добыть. Когда месье Же отдал распоряжение о строительстве Ковчега,
он сразу же определил, что возгорание — главная угроза для
всего проекта. Пугала не только возможность пожара. В замкнутом пространстве огонь быстро уничтожил бы запасы кислорода, нарушив баланс всех систем Ковчега и поставив под
угрозу продолжение жизни. Никто из Жонасов не курил — во
многом поэтому месье Же и остановил на них свой выбор.
Никаких сигарет, спичек и зажигалок...
Но в мастерской у месье Жонаса стояла электрическая
плавильная установка, и он решил приготовить курицу в ней.
Когда месье Жонас вынул из установки куриную тушку, она
превратилась в черную, потрескавшуюся массу в ядовитом
облаке дыма, источающую бесцветный сок.

Когда включилось синее освещение и настал вечер, они съели
черную курицу. Дети с любопытством наблюдали за тем, как
мадам Жонас со сноровкой пещерного человека ощипала ее
одной рукой. Перья она спрятала в сумку. Повсюду летал серый пушок.
Потом мадам Жонас разрезала курицу ножницами и выпотрошила ее. Требуха отправилась в Дыру. Плюх.
Наконец ей почти удалось приготовить курицу в электрической установке. По крайней мере, никто не лег спать голодным.
Жим и Жиф быстро заснули, как обычно, каждый в своей
комнате. Жиф даже в кровати не расставалась со своим перепачканным одеянием.
Месье Жонас пришел спать к жене, чего с ним давно уже
не случалось. Они любили друг друга, чтобы забыться и справиться с нахлынувшей тревогой. Мадам Жонас волновалась,
не померкла ли с годами ее красота. Месье Жонаса занимали
конкретные вопросы, связанные с работой Святой Анны.
Святая Анна должна была производить синтетические, ненатуральные продукты-имитации. Ничего живого она никогда
не создавала. Теоретически, такое было невозможно. Но сырая куриная тушка была действительно сырой куриной тушкой, а черная курица — настоящей наседкой.
После того как мадам Жонас столкнула месье Же в Дыру,
Святая Анна получила живой материал. Похоже, с его помо-

[ 73 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Разделить эту глыбу на части Жонасы не смогли. Они передавали друг другу курицу и по очереди пытались вгрызться в
нее. Зрелище было не из приятных. Не сдавалась одна Жиф,
ведь ей так хотелось есть. Она обглодала всю тушку, сантиметр
за сантиметром. Лицо Жиф почернело и было перепачкано
жирным соком. Родители и брат наблюдали за этой расправой.
Жиф оставила курицу в покое, когда дошла до сырого мяса.
— Вот и хорошо, дорогая! — сказала мадам Жонас. — По
крайней мере, хоть ты не сдаешься! Нужно же кормить наше
золотце!..
Она взяла из рук дочери остатки курицы и кинула их в Дыру.
Плюх.
И никакого “уррр”.
Мадам Жонас нажала на Маленькую Кнопку, чтобы проверить, не заработал ли лучше Распределитель.
Когда окно Распределителя вновь открылось, на подносе
перед ними была...
— Курица! — закричал Жим.
Настоящая черная курица с роскошным оперением, похожая на ту, что спала в двух шагах от льва.

[ 74 ]
ИЛ 8/2023

щью она могла превзойти саму себя и создавать более сложные объекты. Месье Жонас не решался больше ни о чем просить Распределитель. Жиф хотела новую простыню, но отец
ее отговорил. Завтра посмотрим. Завтра... Он по-прежнему
засыпал, как ребенок, легко оставив позади все тревоги.
Мадам Жонас не спала. Она напряженно вглядывалась в
голубоватую тьму. В голове у нее крутилась одна мысль, от которой ее начинало тошнить, и скудный ужин подступал к горлу. Анри сто раз объяснял ей принцип работы замкнутой системы: все, что выдавал Распределитель, производилось из
отходов, отправленных в Дыру. Получается, что вечером они
съели не курицу, а месье Же...
Утро Жиф обычно начиналось с аромата круассана с хрустящей корочкой. Но теперь ему на смену пришел другой запах.
Жиф узнала его, не открывая глаз. Так пахла роза...
Дверь в комнату, как обычно, была приоткрыта. Аромат
просачивался внутрь, как дым. Большие круглые кольца расползались по спальне и плыли к Жиф. С каждым вдохом все
ее существо наполнялось покоем и радостью.
Несколько минут она просто лежала в кровати и вдыхала
аромат розы, погрузившись в негу. Ей казалось, что она стала
невесомой и плыла, легкая как перышко. Границ ее тела больше не существовало: она растворилась в пространстве и заполнила собой комнату, как аромат розы. Она никогда не думала, что роза, живая или мертвая, может источать запах,
преодолевающий такие расстояния: комната месье Же находилась с противоположной стороны от гостиной.
Вместе с голодом к Жиф вернулось и ощущение тяжести
тела... Она приподнялась и открыла окно в стене. Над кроватью выдвинулся поднос, на котором обычно подавался завтрак, но чашка была пустой, а вместо круасссана на блюдце
лежала серая масса, закрученная в виде спирали, — как только
Жиф дотронулась до нее, она сразу же прилипла к пальцу.
На Жиф напала тоска. Она загрустила, как маленькая девочка, которой не дали леденец. У нее отняли не только лакомые блюда. Она сожалела о потерянном удовольствии, в одночасье был разрушен весь милый утренний ритуал.
Оставшись без завтрака, Жиф захотела есть еще сильнее.
Она встала и побежала в гостиную: может, там осталась курица...
В гостиной перед Распределителем уже собралась вся семья: позавтракать никому не удалось. Жена и сын умоляли месье Жонаса нажать на Маленькую Кнопку, но он так и не решался это сделать. Все уже порядком проголодались. Жиф
присоединилась к их уговорам:
— Давай! Жми! Чего же ты ждешь?

[ 75 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Хорошо, — сказал месье Жонас, — посмотрим...
И нажал на кнопку.
За стеной что-то затрепыхалось. Потом послышались
странные звуки: голос постоянно обрывался, стоило ему
взять высокую ноту. Вдруг стена открылась, и из нее вырвалось нечто цветастое и яростно кричащее. Оно ударило по
лицу месье Жонаса, пролетело над головами других членов
семейства и уселось на письменном столе, скрипнувшем под
его тяжестью.
— Петух! — закричала мадам Жонас.
Живой, огромный, великолепный петух размером с теленка.
Он возник из ниоткуда и сразу же стал взрослой птицей,
которой не удалось побыть цыпленком. Петух не знал, что
творится вокруг него и кто он такой. Испуганный и озадаченный, он открыл сначала один глаз, потом другой и осмотрел
то странное место, куда его занесла судьба.
Красный гребень с заостренными, как у пилы, зубцами
возвышался над ярко-синей с зелеными отблесками головой
и белыми ободками глаз. Воротничок у петуха был зеленым,
нагрудник — ярко-красным, живот — желтым. Крылья и спина
были черными и переливались. Величавый хвост, состоящий
из длинных изогнутых перьев, колыхался, как разноцветный
букет. Он сверкал всеми тонами оперения птицы, к которым
добавлялись и новые краски.
— Уважаемый Петух, добро пожаловать! — сказал Жим, направляясь к нему.
— Кррр! — ответил петух.
В нем тут же пробудился инстинкт самосохранения, подсказывавший, что нужно или защищаться, или нападать. Он увидел левым глазом, что приближается опасность, повернул голову, чтобы рассмотреть врага правым глазом, испустил
воинствующий крик и бросился в атаку. Петух точно не знал,
как работают его крылья. Но, раз уж они были на месте, решил
их испытать, хотя весил не меньше, чем страус. Бум! Петух
упал на китайский столик и опрокинул лампу — лампочка лопнула. Перепуганный петух рванулся к потолку и натолкнулся на
красную ручку, которая от удара начала раскачиваться.
— О Господи! — воскликнул месье Жонас. — Лишь бы он на
нее не сел!
Но петух опять упал. А потом он летал туда-сюда, бился о
стены, опрокидывал мебель, кричал, обезумев от страха, не
зная, чего ожидать. Жонасы изворачивались, чтобы не попадаться ему на пути, и разбежались кто куда.
— Это не петух, а бык какой-то! — закричала мадам Жонас. — Анри! Нужно его привязать!

[ 76 ]
ИЛ 8/2023

— Как? — спросил месье Жонас, перепрыгивая через желтое кресло.
— Я не знаю! Сходи за каким-нибудь усыпляющим средством! Тогда еды нам хватит дней на пятнадцать!
— Уважаемый Петух, — закричал Жим, — успокойтесь!
Уважаемый Петух, мы не хотим вам ничего плохого! Вы нам
очень нравитесь!
Петух был первым животным, которого Жим видел в движении. Проворность птицы его восхищала. Но почему же петух так перепугался, что даже не мог связно говорить? Жиф
спряталась под диваном и время от времени высовывала голову, чтобы посмотреть, что происходит вокруг. Если разъяренный ком перьев появлялся поблизости, она сразу же прятала голову обратно.
Уставший петух уселся на спинку желтого кресла, открыл
клюв, высунул язык и тяжело дышал. Вид у него был жалкий.
— Уважаемый Петух...
— Шшш! Замолчи! — сказала мадам Жонас. — Не спугни
его. Анри, поторопись!
Месье Жонас медленно пробрался к двери и, оказавшись
в коридоре, сразу же побежал в мастерскую. Маргарита попрежнему спала: четыре головы были собраны вместе и восседали на постаменте из четырех шей. И тут Жонаса осенило.
— Маргарита, ты спишь, крепко-крепко...
— Да, мой Анри, я сплю...
— Ты спишь и выполняешь мои команды...
— Да, мой Анри, я выполняю твои команды...
— Хорошо... Вот и хорошо... Маргарита, теперь ты — курица!
— Курица? Почему курица?
— Курица — значит курица! Ты выполняешь мои команды,
да или нет?
— Да, я выполняю твои команды... Я курица...
— Покудахтай со мной...
— Кудах-тах-тах, — зашумели все четыре головы.
— Очень хорошо. Ты симпатичная, милая курица!.. В гостиной тебя ждет красавец-петух, ты придешь к нему и нежно
позовешь...
— Кудах-тах-тах... Кудах-тах-тах...
— Очень хорошо!.. Он пойдет к тебе. И, как только приблизится, ты схватишь его и свернешь ему голову...
— Почему? Если он красивый?
— Ты должна меня слушаться, а не рассуждать! Понятно?
— Да, мой дорогой Анри, я тебя слушаюсь... Кудах-тах-тах...
Кудах-тах-тах...
— Ну, ладно... Теперь просыпайся и вперед! За дело!..

[ 77 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Четыре шеи расплелись, и Маргарита покатила к двери,
продолжая кудахтать.
Петух по-прежнему сидел на кресле. Услышав позывные
Маргариты, он прикрыл клюв, поднял голову, привстал на лапах и в первый раз в жизни прокричал: “Ку-ка-ре-ку!”. Раздался ужасный грохот, как будто подули в огромную трубу, засыпанную гравием.
Маргарите кукареканье петуха показалось возвышенным
и прекрасным.
— Кудах-тах-тах... Кудах-тах-тах! — прокричала она, въезжая в гостиную.
Маргарита подъехала ближе — фшшш-фшшш, левая-правая — и остановилась. Кудах-тах-тах...
Петух спрыгнул на пол и подскочил к ней, щеголеватый и
гордый. Он не знал, что за сила толкала его вперед, но уже
был готов, если получится, взять свое. Впервые он видел перед собой женщину. Она казалась ему удивительно красивой.
Но... с какой стороны к ней подойти?..
Он обошел вокруг Маргариты, остановился и поскреб ковер двумя лапами.
— Кррр! Кррр! — прокукарекал петух.
— Да, мой Анри, я тебе повинуюсь, — сказала Маргарита.
Дверца у нее на животе приоткрылась, и появились две руки-пружины, заканчивающиеся щипцами.
— Кррр! Кррр! — продолжал петух, распушив перья.
— О, что за прелестный головной убор! — сказала рыжая
голова.
Щипцы сжали петушиный хвост и резко потянули его наверх.
Петух издал крик, похожий на скрежет тормозов тридцатитонного грузовика, который вот-вот врежется в платан, ринулся к двери и выскочил в коридор. Общипанный хвост напоминал о постигшей его утрате. Все семейство Жонасов
бросилось в погоню за птицей. Петух бился о стены, бегал и
летал, пересек спортивный зал, перемахнул через душевую,
закричал изо всех сил, рванул еще быстрее, плюхнулся в рукав для спуска и исчез. Его “ку-ка-ре-ку” раздавалось все тише
и тише. Потом наступила тишина.
— Ну вот, опять твоя Маргарита, — сказала мадам Жонас, — как будто рядом со мной медом намазано!..
— Да это все та же история с шапкой, — сказал месье Жонас. — Нужно было смастерить ей какой-нибудь головной
убор... И она же вроде смирилась, но сердце-то, оказывается,
было не на месте. Тонкая душа...
— Мама, я проголодалась, — сказала жалобно Жиф.
— Сначала оденься! С едой мы что-нибудь придумаем...

[ 78 ]
ИЛ 8/2023

Жиф поняла, что все это время ходила голая, закрыла
грудь руками и побежала в свою комнату.
Жим без долгих размышлений запрыгнул в желоб, где исчез петух.
— Уважаемый Петух, подождите меня!
— Сокровище мое, будь осторожен! — закричала мать. —
Не подходи к нему! Он тебя покалечит!
— Я за ними! — сказал месье Жонас.
— У тебя что, как у сына, разум отшибло? Такое чудище голыми руками не возьмешь! Сначала сделай себе оружие!
Фррр-фррр, одна нога — вперед, другая — назад. Маргарита
кружилась в одиноком танце посередине мастерской, распевая на четыре голоса детскую песенку. Она без зазрения совести коверкала ее слова, заменив “замок” на “шапку”:
Ах, моя прекрасная шапка!
Тра-ля-ля-ля.
Ах, моя прекрасная шапка!
Тра-ля-ля-ля.

Маргарита соединила самые красивые петушиные перья
электрическим проводом и смастерила себе корону, которую
водрузила на рыжую голову. Оставшимися перьями она украсила другие прически. Маргарита крутилась на месте, фрррфррр, как разноцветная карусель. Все четыре головы были
обращены внутрь и раскачивались на гибких шеях. Стоило
Маргарите повернуться, как изогнутые перья, окрашенные в
огненные, радужные тона, шелестя, сливались с друг другом.
Зрелище было отменное.
Рыжая голова высунулась из круга и повернулась к месье
Жонасу.
— Анри! Скажи, что я красивая!..
Фррр-фррр...
Но месье Жонасу некогда было ее разглядывать. Он только что заострил пилой край двухметровой стальной штанги,
и теперь оставалось только обточить его на шлифовальной
установке. Когда работа была завершена, месье Жонас потрогал наконечник пальцем: острый как бритва!..
— Вот теперь-то я точно заколю твоего возлюбленного! —
сказал он.
Месье Жонас вышел из мастерской, выставив вперед копье, как настоящий рыцарь.
Рядом со спуском никого не было. Встревоженная мадам
Жонас уже спустилась вниз, чтобы помешать Жиму натворить
каких-нибудь глупостей. Месье Жонас тоже покатился вниз.

[ 79 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Этаж, где размещались животные, был поделен на десять
уровней. Все уровни были заполнены стоящими друг над другом клетками с прозрачными раздвижными дверями. На каждом уровне хранилось по сто клеток, разделенных коридорами, пересекающимися под прямым углом: пять из них вели с
юга на север, и еще пять — с запада на восток. Таким образом,
на каждом уровне было двадцать пять перекрестков. А на
всем этаже — двести пятьдесят. Один из концов каждого коридора соединялся с одной из двух винтовых дорог. Они окружали этаж парными спиралями, идущими снизу вверх, от
одного уровня — к другому. Все было сделано для того, чтобы
эвакуация проснувшихся животных прошла быстро, и на их
пути не возникало препятствий. В некоторых коридорах неподвижно стояли и ждали своего часа электрические платформы: они предназначались для перевозки тяжелых зверей
или рыб в аквариумах с оттаявшей водой.
С одного уровня на другой можно было попасть, поднявшись по лестнице или спустившись по желобу. В каждом коридоре был выход на лестницу и доступ к спуску.
Вот в таком лабиринте Жим искал петуха, мадам Жонас —
Жима, а месье Жонас — всех сразу.
Жим звал:
— Уважаемый Петух! Ответьте!..
Мадам Жонас звала:
— Жим, ты где? Подожди меня!..
Месье Жонас никого не звал. Он кидался то в одну, то в
другую сторону, куда его звали голоса. Эхо дробило звуки,
множило их, отражало и накладывало друг на друга. Голоса
раздавались со всех сторон. Когда месье Жонас оказался в
центре пятого уровня, его по-прежнему звали и вперед, и назад, и вверх, и вниз, и направо, и налево. Он остановился и
ждал, сложив оружие к ногам.
Благодаря счастливой случайности Жим с матерью одновременно оказались на двух противоположных концах одного и того же коридора на втором уровне. Они воссоединились и прекратили кричать. Когда звуки утихли, месье Жонас
снова тронулся в путь.
В конце концов, он отыскал жену и сына. Но петуха они
так и не нашли.
Вернувшись в свою комнату, Жиф попыталась съесть закрученное в форме ракушки тесто, которое появилось утром
вместо круассана. Но оно засохло и задеревенело. Она с раздражением отбросила твердый как камень кусок. Поднос отъехал обратно и исчез за стеной.
Она вернулась в гостиную, подошла к Распределителю,
протянула руку к Маленькой Кнопке, но так и не решилась на

[ 80 ]
ИЛ 8/2023

нее нажать. Она боялась, что откроется стена и снова покажется какое-нибудь страшилище. Она села на пол и ждала, надеясь на чудо: вот-вот раздастся знакомая мелодия, и появится восхитительная, вкуснейшая жареная курица, и все опять
будет как прежде: еду будут выдавать каждый раз, как проголодаешься, или чаще, но не намного...
Жиф снова закуталась в простыню. Торжественные складки струились вниз, очерчивая ее сидячую фигуру. Из-под цветастой драпировки выглядывали только руки, сжимающие
крест, и светлая голова. Взгляд голубых глаз был прикован к
закрытому окну Распределителя. Она сидела неподвижно, как
изящная восточная статуэтка, богиня молодости и надежды.
А в это время трое следопытов поднимались по бесчисленным лестницам. Но пропавшей птицы и след простыл.
— Ну и куда же запропастился проклятый зверь? — спросила мадам Жонас.
— Он не прячется, — сказал месье Жонас. — Просто мы не
оказались с ним в одном и том же месте в одно и то же время.
Нам нужно вчетвером прочесывать по два прохода сразу, идти навстречу друг другу с разных концов. Так мы...
— Помолчи!.. Принюхайся! — сказала мадам Жонас. —
Принюхайтесь!..
Не говоря ни слова, они втягивали воздух: хм-хм-хм... Лицо Жима просияло. Он воскликнул:
— Роза!..
— Да... — вздохнула мадам Жонас.
— Получается, чем мертвее роза, тем лучше она пахнет? И
с людьми также?
— Не совсем, — сказала мадам Жонас.
— Странно все это, — сказал месье Жонас. — Посмотрим,
что там?
Месье Жонас все больше и больше волновался. Он так и
не решился сказать остальным, что тот самый шестой, возмутитель спокойствия, уже был среди них и потреблял кислород. Петух ведь тоже дышит... Пока ему хватало доли месье
Же. Но избавиться от птицы нужно было как можно скорее.
Ладно бы один петух... Так теперь еще и эта роза, благоухающая, как целый розарий... Как тут успокоиться... Он втягивал воздух, хм-хм, и шел в ту сторону, откуда распространялся аромат. Жим пробежал мимо, обогнав отца, и вдруг
остановился как вкопанный, у входа в комнату месье Же. Он
что-то изучал там, внутри, когда подоспели родители. Вид у
Жима был испуганный и озадаченный.
— Никогда такого не видела... — тихо сказала мадам Жонас.
Роза превратилась в тончайшую пыль, лежащую на дорогом китайском ковре. От цветка остался лишь хрупкий, лег-

[ 81 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

чайший остов бледно-серого цвета. Строение розы по-прежнему легко угадывалось, сохранился даже прихотливый узор
листвы. На стебле выступали шипы: один слева, внизу, другой, повыше, — справа. Опавшие листья покрывали ковер
ровной, испещренной узорами пеленой.
Рядом с комнатой аромат был уже не таким сильным, как
у дверей лифта. Источая благоухание, роза, казалось, звала
их к себе. И Жим понял ее послание.
— Я знаю, чего она хочет, — уверенно сказал он. — Она хочет к месье Же...
Он вошел в комнату, сел на колени, осторожно просунул
руки под ковер и медленно встал, держа его перед собой. Родители почтительно расступились у входа, выпустив Жима в
коридор, а потом последовали за ним. Жим не отрывал глаз
от хрупкой святыни, которую держал перед собой на вытянутых руках. Каждый шаг он совершал осмысленно. Позади него, будто во сне, шла испуганная мадам Жонас. Она и сама не
знала, что толкнуло ее вот так слепо следовать за сыном. Замыкал процессию месье Жонас. Он безуспешно пытался найти логическое объяснение произошедшему с цветком: почему
роза прожила так долго и как объяснить ее внезапное превращение в горстку пыли. Аромат розы сопровождал шествие,
сомкнув вокруг него свои легчайшие объятия.
Как только они вошли в гостиную, Жиф тут же вскочила,
чтобы поведать о своих голодных муках, но так и застыла с
полуоткрытым ртом, не сказав ни слова. Не глядя на нее,
Жим направился к Дыре. За родителями потянулась и Жиф —
о еде она и думать забыла.
Жим остановился перед Дырой и встал на колени.
— Месье Же, — начал он, — мы возвращаем вам розу... И
просим у вас прощения. Все, что натворила мать, было не со
зла. Она сделала это не ради себя. Она хотела спасти нашу семью и всех детей, которых Жиф носит под сердцем, которых
я ей подарил... Простите нас за все, месье Же, нам так жаль,
что вас больше нет среди нас... Вот ваша роза...
Речь сына глубоко тронула мадам Жонас: она упала на колени и снова заплакала. “Наивный мой, прекрасный мой, чистый сердцем, совсем, как роза... Ну вот, что ж это я опять?
Возраст, наверно, никогда не была такой плаксой... Месье
Же, вы же знаете, я не держала на вас зла. Надеюсь, вам было
не больно...”
Жим встал, опустил руки в Дыру и освободился от своей
ноши: ковер и пыль, оставшаяся от розы, погрузились во
тьму.
Раздался короткий щелчок, и аромат розы внезапно зазвучал сильнее, будто перед ними вдруг раскрылся огромный

[ 82 ]
ИЛ 8/2023

благоухающий цветок. Но волшебство длилось недолго. Аромат рассеялся, и Жиф снова почувствовала голод.
— Мама, я хочу есть! — воскликнула она.
— Знаю, знаю, детка, — ответила с грустью мадам Жонас. —
Потерпи немного... Мы все проголодались... Мы опять спустимся к животным, ты пойдешь с нами, и уж вчетвером-то мы
отловим проклятого петуха, отец свернет ему шею, и ты поешь...
— Нет! — воскликнул Жим. — Я вам запрещаю! Вы уже расправились с месье Же, а ведь он не сделал вам ничего плохого. И вот теперь первого же ниспосланного нам зверя, настоящего живого петуха, вы тоже хотите прикончить! Да вы
и вправду хуже чумы! Я пойду искать петуха, чтобы защитить
его от вас! И помогать вам не собираюсь! Я не позволю вам
его убить!
Мадам Жонас вздохнула.
— Мой дорогой, доброта — прекрасное качество, но не нужно же доходить до идиотизма! Петухов всегда убивали, такая
уж у них судьба! Петушиное мясо, конечно, жестковатое, но
вполне сносное, если приготовить его в винном соусе и подольше проварить. Забивать петухов лучше еще цыплятами.
Но что петух, что цыпленок — все идут под нож, понимаешь!
Мы должны их убивать, чтобы добыть себе пропитание!..
Последнюю фразу она почти прокричала. Жим на секунду
засомневался в своей правоте. Но потом снова принялся рассуждать, основываясь на собственном опыте и знаниях о мире, который не выходил за пределы Ковчега:
— Раньше мы никогда не убивали и как-то находили пропитание! Все началось с тебя, с месье Же! Это ты все испортила!
— Может, я и виновата в том, что сделала, но так не могло
долго продолжаться! Когда мы выйдем на поверхность, все
снова вернется на круги своя. И готовая жареная курица просто так не появится из окошка в стене — это противоестественно! Чтобы приготовить еду, надо сначала достать что-то
сырое! И живое! И нужно отнять у него жизнь! Заруби это себе на носу! Забивают и куриц, и телят, и баранов, и коров, и
свиней! А потом едят! Вот так...
— Отвратительно! — сказал Жим. — Ужасно! Я не буду
есть!
— Ты продержишься дня три, а на четвертый так проголодаешься, что проглотишь и неощипанную курицу!..
Месье Жонас подошел к дрожащему сыну и ласково сказал:
— Не расстраивайся, Жим. Увы, таков закон природы: одно живое существо съедает другое, чтобы выжить. Смерть сохраняет жизнь. Будь ты хоть коровой, жующей одну траву, тебе все равно придется следовать этому правилу! Ведь на

Месье Жонас ошибался: петух действительно прятался. Хоть
и не по своей воле.
Огонь войны и сексуальных страстей погас, и в нем проснулось еще одно желание — утолить голод. За прозрачной
дверью одной из клеток он увидел нечто круглое и блестящее.
“Сгодится на обед”, — подумал петух. По сравнению с его огромным аппетитом объект вожделения был ничтожно мал.
Но так уж заведено у куриной братии: кормиться на вольных
хлебах, рыться клювом в земле и между ростками травы, вытаскивая по очереди то зернышки, то маленьких жучков. Чтобы найти себе достаточно пропитания, работать им приходится целыми днями.

[ 83 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Земле трава живая, а не пластмассовая, как здесь. Сначала мы
посадим траву, чтобы накормить корову. Корову мы разбудим
раньше остальных зверей. И она съест первую настоящую
траву, которая появится на новой Земле... А потом мы съедим
и корову тоже.
— Я хочу есть! — закричала Жиф. — Мы вообще когда-нибудь прикончим эту курицу или так и будем разглагольствовать?
— Вот твоя сестра поняла что к чему! — сказала мадам Жонас. — Идемте!..
Загорелись часы. Говорил Жан Ростан.
— Детка, скоро вас накормят, — сказал он. — Святая Анна
начинает новый производственный цикл и представит вам
свой кулинарный шедевр. Хотите точное время?
— Нет! — сказала мадам Жонас.
Жан Ростан погас. Зазвучала музыка Распределителя: “У
меня хороший табак...” На этот раз Распределитель ни разу
не сбился. Для Жонасов его несложный мотивчик стал самим
гласом небес. Они повернулись к стене. У всех бешено колотилось сердце, и ноги подкашивались от волнения. Наконец,
открылось окно Распределителя.
Серебряное блюдо было покрыто золотистой соломой, на
которой лежало что-то округлое, волшебное, восхитительное
и сияющее белизной.
— Яйцо! — сказала потрясенная мадам Жонас.
— А это едят? — спросила Жиф.
— Конечно, едят, сокровище мое! Тут на всех хватит!
Огромное яйцо размером с мускатную дыню... Мадам Жонас осторожно взяла его обеими руками и подержала на весу.
Глаза у нее блестели от возбуждения.
— Я сварю его в кипящей воде... В плавильной установке...
Да среди крупных яиц вовек не было таких вот громадин! Весит не меньше двух килограммов!..

[ 84 ]
ИЛ 8/2023

Верблюд мирно спал с открытыми глазами, лежа на боку.
Верблюжий глаз манил к себе петуха, пробуждая его клевательный инстинкт. Голова петуха подалась в сторону аппетитного
глаза. Клюв метил в цель и ударил по прозрачной двери, которая мужественно выдержала атаку. Петух не видел, а значит, и
не признавал существования преград на своем пути к вожделенному верблюжьему глазу. Он хотел получить желаемое во
что бы то ни стало. Прекрасно заточенный клюв наносил яростные удары. Многие из них пришлись по двери: она покорежилась, продавилась, сжалась и в итоге приоткрылась.
Петух снова клюнул и оказался уже внутри клетки. При абсолютном нуле температуры он тут же превратился в замороженную тушку. Но правила криоконсервации были нарушены: в клетках образовался лед, который разорвал их изнутри,
и петушиный организм оказался полностью обесточен. Петух даже не понял, как ему пришел конец. Его короткая жизнь
пролетела незаметно и бессмысленно. В ней было мало радостей, зато глупых поступков — предостаточно.
Он стал тяжелым, как каменная глыба, рухнул на верблюда и сполз вниз, позади своей несостоявшейся жертвы.
Покореженная дверь так и осталась открытой, и верблюд
начал понемногу отогреваться.
Вторжение петуха, конечно, невозможно было предвидеть. Но ситуация, при которой размораживание могло начаться при обычной комнатной температуре, все же была
предусмотрена. Подобный процесс из-за своей длительности
был чреват фатальными последствиями: оттаявшим покровам тела и мозгу незамедлительно потребовался бы приток
теплой крови, в то время как сердце еще не начало работать.
Чтобы спасти верблюда от гибели, включился механизм
моментального пробуждения. Поток ультракоротких волн
тут же отогрел его целиком: температура тела верблюда вернулась к “верблюжьей” норме. Он громко и глубоко вздохнул,
как и подобает верблюду, закрыл глаза и погрузился в свой
обычный сон. Проснувшись через несколько часов, он был
полон жизненных сил.
Предполагалось, что пробуждение животных будет осуществляться поэтапно — разные группы зверей должны были
проснуться в разное время. Когда механизм пробуждения неожиданно пришел в действие, вместе с верблюдом проснулись и другие звери: три верблюдицы — не жить же самцу одному, баран и двадцать шесть овец.
Случись все как положено, всем эти животным пришлось
бы еще долго ждать своей очереди: их должны были разбудить, когда первенец Жима и Жиф подрастет и сможет пасти
овец.

Месье Жонас открыл дверь мастерской и пропустил жену
вперед. Она обхватила яйцо двумя руками, очень боясь его
уронить.
— Как ты думаешь, чье это яйцо?
— Ничье... — сказал месье Жонас. — Точнее, яйцо Святой
Анны — она же его снесла...
— Ну и курица! — сказала мадам Жонас.
А Маргарита так и выписывала круги, напевая “тра-ля-ля”.
Яйцо не ускользнуло от одного из маргаритиных глаз, когда мадам Жонас проносила его мимо.
— Яйцо!
— Одно яйцо!
— Кудах-тах-тах!..
Все четыре головы устремились к чудесной находке.
— Кудах!..
— Я буду его высиживать!
— Отдайте его мне!
— Высиживать!
— Высиживать!
— Высиживать!
— Высиживать!
Она вытащила свои щупальца и бросилась к мадам Жонас,
фррр-фррр, выводя нежным голосом: “Кудах-тах-тах!..”.
Мадам Жонас отпрянула, осторожно прижимая яйцо к
груди и защищая его руками.
— Анри! Она его разобьет! Она сумасшедшая! Останови ее!
— Маргарита, спи! — скомандовал месье Жонас.
— Я могу посидеть на яйце, пока сплю! Отдай его мне!..
— Маргарита, спи!
— Я...
— Я могу...
— Я...
— Отдай...
— СПИ!
Четыре головы на длинных шеях медленно опустились
вниз.
— Веди себя прилично!
Четыре шеи приподнялись и сплелись друг с другом, устремившись вверх. Головы соединились, составив пестрый букет их желтых, красных, зеленых, оранжевых, черных и синих перьев, и, трепеща от разочарования, замерли.

[ 85 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Вместе с вышеперечисленной компанией проснулась и пара пиренейских овчарок, Флик и Флок. После шестнадцати
лет, проведенных без движения, все тридцать три зверя заснули живительным, богатырским сном. Дышали они глубоко.

[ 86 ]
ИЛ 8/2023

Наконец, все успокоилось, и мадам Жонас смогла сварить
яйцо в плавильной установке. Правда, устройство не вмещало целиком творение Святой Анны, поэтому мадам Жонас отправила в котел сначала увесистое основание, а затем — сужающуюся верхушку.
Одну половину яйца они приговорили немедленно, другую
съели перед сном. Детям еда показалась странной, но сносной.
Родители с большим удовольствием вспомнили давно забытый
вкус. Желток был плотным, как комок залежалого теста: чтобы
он не застревал в горле, нужно было постоянно пить воду. Белок был тягучим, но нежным. “Сюда бы несколько ложечек
майонеза...” — пронеслось в голове у месье Жонаса. Все, долой
эти мысли! Есть можно, и ладно... Жиф была на верху блаженства. Желудок у нее был полон, внутри стало тепло...
— Попроси еще одно яйцо. Хотя бы попытайся! — сказала
мадам Жонас. — Пока ничего не случилось...
Месье Жонас засомневался. Жена, конечно, была права:
лучше поскорее раскрыть все карты и выяснить, заработала
ли система, как прежде, и каких сюрпризов от нее ждать.
Сюрприз оказался не из лучших. Когда месье Жонас наконец нажал на Маленькую Кнопку, в окне Распределителя появился пустой поднос.
Зоа, самая молодая верблюдица, проснулась первая. У нее были длинные белые ресницы и желтые, десятисантиметровые
резцы, выступавшие вперед.
Она вышла из клетки, фыркнула, встряхнула двумя горбами, покачала изогнутой шеей, а потом издала страшный
крик. Как будто взлетел воздушный шар, в котором кто-то
сигналил без передышки. “Где же я?” — спрашивала она.
Крик Зоа разбудил верблюда с двумя верблюдицами, барана
с овцами, Флика и Флока. Звери высыпали в коридор. Бараны
искали, где бы пощипать травки, и, оставшись ни с чем, заблеяли. Флик и Флок, как и подобает настоящим пастушьим собакам, лаяли и крутились вокруг разбежавшихся по сторонам
овец, пытаясь снова собрать их вместе. Но не так-то просто делать круги, когда вся местность поделена на квадраты с двадцатью пятью прямыми углами. Овцы разбегались на всех перекрестках. Один перекресток ничем не отличался от другого. Все
коридоры были похожи друг на друга. Одна овца в точности напоминала другую. Шерсть летела в глаза. Пара собак золотистотабачного окраса вконец растерялась. Они лаяли и бежали вперед с высунутыми языками. И чем дольше они бежали, тем
больше им казалось, что они застряли на одном месте.
Наконец Флок наткнулась на барана Жао, склонившего голову под тяжестью спиралевидных рогов. Не отойдя ото сна,

[ 87 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

он снова мучился вопросом, зачем ему носить такой груз: две
огромные дули все время тянули голову вниз, а пользы от них
не было никакой, даже в драке они не помогали.
— Ну ты и дурак! — пролаяла Флок. — Рога — они же для
красоты! Чтобы было понятно, что ты баран! Ничего, что
умишко у тебя детский, зато какие красивые рога! Ты же баран! Вожак! Командуй ими! Веди за собой женщин!
— Беее, — ответил Жао, что на бараньем языке означало:
“Куда?”
— Да не знаю я, — ответила Флок. — Какая разница, вперед!
И чтобы расшевелить барана, собака подскочила к нему
сзади и укусила за ногу.
Жао ринулся вперед и на груди у него зазвенел красивый
бронзовый колокольчик, прикрепленный к ожерелью из
каштанов.
Овцы сбежались на звук колокольчика и наводнили коридор, где стоял баран. Под их напором Жао двинулся к винтовой дороге и стал подниматься наверх. Колокольчик призывно звенел, блеяние барана раздавалось над кудрявым стадом.
Овцы шли за своим вожаком, покорно склонив головы. Пара
собак их подгоняла. Стоило какой-нибудь овце, замыкавшей
шествие, замешкаться, как одна из собак тут же кусала ее за
ногу. По привычке и из чувства долга. Ни одна овца не должна была отбиться от стада.
Зоа, золотистая верблюдица, воссоединилась с верблюдом
и нежно положила голову между двумя его горбами. Но тут подоспели две ее конкурентки. Они были старше, грубее и отличались отменным здоровьем. Между тремя дамами завязалась
перепалка. В ход пошли длинные зубы, верблюжья шерсть разлеталась во все стороны, но серьезно никто не пострадал.
Самец, относившийся ко всему философски, медленно
двинулся вперед. Верблюдицы последовали за ним. Дорога...
Он провел в ней почти всю свою жизнь. Он был создан для
того, чтобы отмеривать километры. И вот он был снова в пути и переставлял свои вялые ноги, пшшш-пшшш. Горбы раскачивались и перекатывались, голова была неподвижна,
взгляд устремлен вдаль, к тонкой полоске, где земля соединялась с небом. Правда, теперь он видел перед собой лишь конец коридора.
Добравшись до этого обманчивого горизонта, верблюд
оказался перед дорогой, ведущей и вниз, и вверх. Двугорбые
верблюды — выходцы из горной местности, поэтому передние ноги у них гораздо короче задних. Им проще взбираться
наверх, чем спускаться вниз. Недолго думая, верблюд стал
подниматься по дороге, уводя за собой трех верблюдиц.

[ 88 ]
ИЛ 8/2023

Теперь все тридцать три зверя шли наверх. Звон колокольчика сливался с лаем, блеянием и криком. Дышать им
становилось все труднее, и уже не хватало кислорода.
В Ковчеге по-прежнему царила условная ночь. Но чтобы
проснувшиеся звери могли найти дорогу, два винтовых спуска и все пятьдесят коридоров озарились белым светом.
Мадам Жонас спала плохо. Она просыпалась оттого, что ей
не хватало воздуха, переворачивалась то на левый, то на правый бок и снова погружалась в короткое забытье. Потом сон
опять отступал, она ложилась на спину или на живот, глубоко
дышала в надежде расслабиться, но лучше ей так и не становилось. Мадам Жонас казалось, что ее заперли в стенном шкафу, и теперь она прячется в уголке, заваленная кучей белья.
И вдруг, очнувшись от короткого, беспокойного сна, она
услышала...
Возможно ли? Ей, наверно, снится!..
Гав-гав!..
Гав-гав-гав!..
Беее-беее-беее-беее-беее...
Бааа...
И динь-динь-динь!
Мадам Жонас тут же вскочила. Дыхание у нее перехватило. Сердце бешено заколотилось. Но что же такое происходит? Анри?..
Их комнаты были смежными. Она вошла к мужу и зажгла
прикроватную лампу. Он спал, покрывшись испариной, и
вдыхал воздух короткими, жадными глотками. Она вытерла
ему пот краешком простыни. Он проснулся и увидел ее склонившуюся фигуру. Она спала без одежды и пришла к нему голая. Ее великолепные груди — такие нежные, округлые и манящие, как плоды райского дерева, — были совсем близко,
почти у его лица. А над ними виднелись божественные очертания плеч, рук, живота... Он подумал о том, что красивее его
жены нет ничего на всем белом свете. Он сообщил ей об
этом, улыбаясь от счастья.
— Люси, какая же ты красивая!.. Ложись!..
Он подвинулся, чтобы жена могла лечь к нему в постель.
— Ну и время же ты выбрал! Ты что, не слышишь?..
Он все слышал. Но ему казалось, что новые звуки — это
всего лишь отголоски сна.
Он быстро сел на кровати. Но даже такое простейшее движение далось ему нелегко: он задыхался.
— О Боже! Кислород!
И тут верблюд и три верблюдицы, недовольные тем, что
им нечем дышать, заорали во все горло.

Жим скинул шорты и трусы. Он хотел бы содрать с себя кожу, лишь бы не было так жарко. Пот стекал у него по всему
телу, оставляя влажный след на полу в коридоре. Все его чувства заглушило любопытство. Перед тем как встретиться с
отцом, Жим хотел посмотреть на зверей. Теперь их было
почти не слышно, вместо криков раздавались жалобные сто-

[ 89 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Что это может быть? — спросила озадаченная мадам Жонас.
— Я не знаю!.. Коровы?
— Нет, точно не они... “Мууу”, — вот так мычат коровы, уж
я-то их наслушалась в Оверни.
От мычания у мадам Жонас перехватило дыхание.
— Что-то в воздухе? Я... я больше не могу... тяжело дышать...
— Да ничего такого в воздухе нет... Просто самого воздуха
не хватает... Животные просыпаются... И дышат... И отбирают кислород...
— Нужно опять усыпить этих тварей!..
— Это невозможно, у нас нет материалов...
— Мама! Мама! — закричала испуганная Жиф и закашлялась.
Мадам Жонас быстро надела платье с чайками и побежала
к дочери. Жим уже был рядом с ней.
— Мама!.. Что происходит?.. Что за шум?.. Я не могу дышать...
— Это звери шумят... Они просыпаются... И дышат... Не
бойтесь... Папа... что-нибудь...придумает...
Жим сделал несколько глубоких вдохов подряд. Какая досада — воздуха все равно едва хватало!
— Решение? — сказал он. — Решение только одно...Нужно
открыть Ковчег! И поскорее!.. Где отец?
— В мастерской...
Месье Жонас собирал генератор воздуха. Правда, он заранее знал, что ничего из этого не выйдет. Генератор мог произвести лишь несколько литров кислорода в час. Но когда легкие животных заработали без передышки, производство
должно было бы исчисляться уже кубометрами. И все-таки
что-то тут не сходилось. Даже если брать в расчет всех проснувшихся животных, кислород не мог так быстро закончиться. Может быть, Святая Анна сама его потребляла. Равновесие
всей системы Ковчега было нарушено. Об этом свидетельствовало и повышение температуры воздуха. Месье Жонас вспотел, его мучила жажда. Он взял стеклянную чашку и повернул
кран. Вода не текла. Трубы зашипели и смолкли. Везде зажегся белый свет. Начинался новый день.

[ 90 ]
ИЛ 8/2023

ны. Но никто из животных не говорил на понятном языке.
Какой же все-таки голос у царя зверей? Это он так страшно
хрипел?
По дороге Жим окунулся в фонтан. Чаша была полной, но
вода больше не текла из пастей каменных дельфинов. Жим
попил теплую воду и опустил в нее голову, потом с трудом доплелся до спуска и покатился вниз.
Во всех клетках на верхних уровнях ничего не изменилось: лев неподвижно лежал рядом со своей львицей, газель
по-прежнему спала.
— Бе-е-е... бе...
Жалобные крики слышались со стороны входа на винтовую дорогу. Жим обнаружил там лежащих овец. Он часто видел их в клетках — овцы были точно такими же, как и раньше.
Правда, теперь они едва заметно двигались и безуспешно пытались подняться. Овцы так и не дошли до конца. Баран Жао
положил голову, украшенную витыми рогами, на одну из
овец, приоткрыл рот и с трудом дышал.
— Овцы, слышите, овцы, — обратился к ним Жим, — не
бойтесь... наберитесь храбрости... мы откроем Ковчег... вы
снова сможете... дышать, вы поняли?..
— Бе... бе...
Он ожидал более внятного ответа. Ну и ладно, потом поговорим. Нужно... скорее... открыть. Обратно Жим вернулся
на лифте.
Флик и Флок оказались позади всего стада и уже совсем отчаялись, когда услышали человеческий голос и почувствовали знакомый запах. Они радостно заскулили, собрав последние силы.
Верблюды остановились еще дальше от выхода, чем овцы.
Самец опустился на колени и улегся поперек дороги. Он пережевывал старый пучок травы из пустыни, хранившейся шестнадцать лет где-то в тайниках его желудка. Всезнающие
верблюжьи глаза спокойно смотрели в будущее: он готов был
встретить как новые повороты судьбы, так и свой конец.
Маргарита по-прежнему спала в мастерской, но месье Жонаса там не было. Жим отыскал его в гостиной, где собралась
вся семья. Жиф лежала на диване и тихо стонала. Мать пыталась ее успокоить. Месье Жонас казался маленьким и жалким, он забился в желтом кресле, словно хотел исчезнуть.
Взгляд у него был суровым. Только он один знал, что их положение безнадежно. Он должен был предупредить обо всем остальных. Но так и не решился сказать правду вслух. Жим предоставил ему такую возможность.
— Чего же мы ждем... почему не открываем? — спросил
Жим. — Чего же... ты ждешь?

Жим, взволнованный и потрясенный признанием отца, посмотрел на мать. Во всем виновата она! Если бы не ее чудовищное злодеяние, они никогда не оказались бы в этом тупике!.. Пусть знает, что он теперь о ней думает, как он смахнет
ее с пьедестала, выплеснув весь свой гнев, все свое отчаяние.
Но, увидев, как она мучилась, Жим не смог сказать ни слова.
Она понятия не имела... Она только что узнала, так же, как
и он... Ее охватил ужас. Она стояла у дивана и смотрела на Жима, как подсудимый — на обвинителя. Только смертельный
приговор семье вынесла она сама. Откуда ей было знать... Подбородок у нее дрожал. Она то соединяла, то разжимала руки.
Она хотела бы перемотать все назад, да, да, хотела бы! Чтобы
ничего страшного не случилось! Чтобы она никогда ничего такого не делала!..
— Что... сделано... то... сделано, — сказал месье Жонас. —
Она... не... знала... Прости... ее...
Мадам Жонас пошла, как лунатик, к Распределителю. У
нее возникла одна мысль. Может, сработает. По крайней мере, нужно было попробовать.
Вернуть обратно месье Же!..
Мадам Жонас печатала, ударяя пальцем по клавишам, —
“МЕСЬЕ ЖЕ”, а внутренний голос твердил ей одно: “Ничего
не выйдет. Святая Анна переработала месье Же. Сырая куриная тушка, потом живая курица, большой петух и яйцо — вот,
что из него получилось. И весил месье Же немного. От бедняги, видимо, мало что осталось. В замкнутой-то системе...”
Но она все-таки нажала на Кнопку.
Окошко в стене стало медленно открываться. Из узкого проема в комнату хлынул аромат розы. Потом отверстие стало еще
шире. Но даже для сидящего мужчины по высоте проем был бы
слишком низким. Наконец, окно полностью раскрылось. Жим
догадался о плане матери и теперь ждал, что же произойдет,
вместе с ней. В углублении за стеной стоял серебряный поднос.
Он был чуть больше подноса для жареной курицы.
На подносе, сияя своей белизной, лежала одежда месье
Же. Она была тщательно отглажена и аккуратно сложена:
внизу лежали брюки, на них — пиджак, а на пиджаке, как нежный надгробный цветок, покоился маленький треугольник
небесно-голубых трусов.

[ 91 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Месье Жонас выпрямился и постарался спокойно ответить:
— Я... Я не могу...
— Почему?..
— Я не знаю, как... Только месье Же... знал... как открыть
Ковчег!..

[ 92 ]
ИЛ 8/2023

Мадам Жонас окончательно потеряла надежду. Жим закрыл лицо руками.
Окно в стене затворилось: Святая Анна забрала обратно
свой подарок. Никогда раньше она так себя не вела. Она словно хотела сказать: “Я не могу дать вам то, о чем вы просили. Ничего ближе к оригиналу мне не найти. Я прекрасно понимаю,
что вы будете недовольны моей работой. Простите меня...”
И аромат розы улетучился.
Часы загорелись, пройдя половину пути до самой высокой
точки потолка-небосвода. Они спросили:
— Может быть, вы хотите знать, который сейчас час?
Ответа не последовало.
— Нет?.. Вас можно понять...
После короткой паузы, Часы добавили:
— Времени больше нет...
Часы превратились в обычный круг. Никто больше не
объявлял время. Опустевший циферблат погас.
Жим и Жиф лежали рядом на диване с закрытыми глазами, держались за руки и дышали урывками. Одежды на них не
было, тела блестели от пота. Они были похожи на две золотые статуи с надгробного памятника, который только что обдало проливным дождем. Месье Жонас велел всем не двигаться, не разговаривать и как можно реже дышать. Чтобы
сберечь кислород. Зачем? Он знал: все эти меры лишь продлят их агонию. Они все умрут. Надо бороться за жизнь. Что
же еще делать в таком положении? Это их долг. Бороться...
Месье Жонас сидел в кресле, убитый горем. Сознание у него помутилось. Он сдался. К чему мучить себя поисками решения, которого нет? Скоро все будет кончено. Все успокоится...
Он услышал шум, поднял отяжелевшие веки и увидел жену, ползущую к нему по ковру на четвереньках. Добравшись
до его кресла, она привстала на коленях и прошептала:
— Анри... Наши малыши... Они умрут... во грехе... Нужно...
их поженить!..
— Но... у нас... нет священника...
— Ты же... капитан... на этом корабле... Ты можешь регистрировать браки... Я... посвящаю тебя... в сан... Я — папа римский!..
— Ты бредишь!..
— Да... вот уж точно... Идем!..
Она встала и потянула его за руку из последних сил, чтобы
он смог подняться. Шатаясь, они добрались до дивана.
— Жиф Жонас... — сказал месье Жонас.
Жим и Жиф открыли глаза. У дивана стояли родители. Их
одежда была пропитана потом, волосы стали сальными, глаза

[ 93 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

покраснели. Они едва держались на ногах, не давая друг другу упасть и качаясь из стороны в сторону.
— ...согласны ли вы... — продолжил месье Жонас.
— Нет... — сказала мадам Жонас, — к чему все эти клятвы...
Пожени их поскорее!..
Месье Жонас сделал глубокий вдох — неподвижный воздух обжег легкие.
— Именем Бога... и президента республики... в соответствии с возложенными на меня полномочиями...
Месье Жонас уже не мог стоять на ногах. Он упал на колени, схватился за край дивана и продолжал, собрав остаток
сил:
— ...данной мне властью... объявляю вас... мужем... и женой...
И распластался на полу, как мокрая тряпка.
Счастливая улыбка засияла на лице мадам Жонас.
— Вот и хорошо!.. Теперь... и умереть... не страшно... Прощайте, дети... Я люблю вас... Вы попадете... прямо... в Рай...
Мадам Жонас упала рядом с мужем. Жиф и Жим медленно
закрыли глаза.
В коридоре раздался страшный шум. Послышались крики:
— Анри! Анри! Где ты?
Маргарите стало так тревожно, что она проснулась, нарушив приказ Жонаса. Она точно знала, что с Анри, ее Анри,
было что-то не так, и она должна ему помочь. Она разбила
дверь мастерской и бежала, натыкаясь на каждый угол. Она
по-прежнему была полна сил, ведь ей не нужен был кислород.
— Анри, где ты? Анри? О!..
Наконец, Маргарита его нашла. Жонас лежал на полу, не
шевелясь и не издавая ни звука.
— Анри! Что с тобой? Что ты делаешь? Почему вот так
спишь? — испуганно спросила она.
Она протянула к нему свои клешни, покрытые мягкой тканью, осторожно взяла его за руки и немного встряхнула. Жонас застонал. Воодушевленная этой маленькой победой, она
затрясла его еще сильнее. Жонас приоткрыл рот — язык выпал и завалился набок.
— Анри! Аууу! Анри!.. Проснись!..
Она подняла его наверх и затрясла, как грушу. Все четыре
головы смотрели на Жонаса. Их тоже бросало из стороны в
сторону. Перья, оторвавшиеся от пышных причесок, разлетались по гостиной и оседали на мебели.
— Как же тебе жарко! Ты весь взмок!.. Сейчас, ты у меня
станешь, как новенький!.. Идем!..
Она взяла его за руку и потянула за собой. Жонас тут же
упал. Тогда она схватила его за ногу и потащила к фонтану, не
пропустив ни одного препятствия, попадавшегося на пути.

[ 94 ]
ИЛ 8/2023

Вся эта ужасная, бессмысленная сцена пронеслась перед
полузакрытыми глазами Жима, как мираж. Теперь уже все
равно... Умереть... Что значит умереть?..
Жиф стала стонать.
Ее короткое, прерывистое дыхание звучало для Жима, как
жалоба потерявшего всякую надежду человека. Каждый раз, когда она быстро втягивала воздух, у него все сжималось внутри.
— Жиф!.. Нет!.. Нет!.. Жиф!.. Нет!.. Я прошу тебя...
Он заткнул уши. Но слушать — это единственное, что ему
оставалось... Он весь превратился в слух. Все, что в нем еще
было живого, напряженно вслушивалось. Это было невыносимо, он не вынесет...
Мать хрипела совсем рядом, внизу, на полу у дивана...
И тут взгляд Жима упал на красную ручку. Он вспомнил...
В безнадежной ситуации... чтобы не мучиться... потяните за
красную ручку... Взорвать Ковчег!
Но ручка была высоко... Как же до нее добраться?
Он коснулся влажных губ Жиф.
— Я люблю тебя...
Потом Жим подтянулся к краю дивана и упал на ковер, рядом с матерью. Он ненадолго прилег, прислонившись щекой
к ее мягкой груди. Сквозь мокрую ткань платья он чувствовал,
как каждая материнская клетка отзывалась на его боль.
— Прощай... Мама...
Но нужно было двигаться дальше. Он дополз на четвереньках до середины гостиной, лег на спину и посмотрел на
висящую над ним ручку. Как же она далеко! Вот если бы он
смог притащить сюда большой письменный стол и поставить
на него маленький столик. А потом залезть на эту пирамиду и
поднять руки...
Из последних сил он встал, схватился за большой стол и
попробовал его передвинуть, но тот не поддался ни на миллиметр. У Жима перехватило дыхание и он, хрипя, рухнул на
пол у стола.
“Бум-бум!” — послышалось из коридора.
— Анри! Мой Анри! Да что же с тобой такое? Ты весь покраснел!.. О, мой Анри, скажи мне что-нибудь!
Маргарита возвращалась обратно и тащила месье Жонаса
уже за другую ногу. Он весь промок, одежда была перепачкана кровью. Маргарита искупала месье Жонаса в фонтане и
разбила ему нос, толкнув Анри в одного из дельфинов.
Жим приподнялся на локте.
— Мар... гарита... подними... меня... — сказал Жим и протянул ей руку.
Она схватила Жима за руку и резко подняла его на ноги.
Чтобы не упасть, он уцепился за одну из ее шей.

— Мой Анри, что случилось с моим Анри? Он больше не
двигается!..
— Я его... вылечу... Ему больше не будет плохо... Помоги
мне!..
— Да-да-да-да!
— Подними... головы... высоко... И посади меня... сверху...
Маргарита обрадовалась, что ей снова приказывают, и
она может подчиняться. Она подняла Жима, как перышко,
соединила все четыре головы и усадила его сверху.
— Вставай... Держи... мои... ноги...
Он хрипел. Воздух обжигал ему горло. Каждый вдох убивал: казалось, кто-то вливал ему внутрь кипящую воду. Нужно... со всем этим покончить... Он слышал... он слышал, как
страдала Жиф... Нужно... попробовать... Медленно, собрав
последние силы, хрипя и брызжа слюной, обливаясь потом,
он подтянул ноги, поставил их на головы Маргариты, привстал и распрямился. “Утепленные” клешни Маргариты плотно сжимали его щиколотки. Он поднял руки...
Он не доставал!
Собрав волю в кулак, Жим крикнул:
— Подкинь меня!..
— Что?
— В воздух!.. Прямо!.. Сильно!
Маргарита была создана для того, чтобы получать приказы и их исполнять. Неукоснительно. Она вцепилась в икры
Жима и изо всех сил подбросила его в воздух.
Он полетел вверх, как ракета, и ударился головой о потолок. По пути назад Жим ухватился двумя руками за красную
ручку и повис на ней.
Часы загорелись посередине потолка-небосвода и запели:

[ 95 ]
ИЛ 8/2023

Земля, раздвинься!
Земля, разверзнись!
Чтобы я встретилась с моим королем...

И Земля раздвинулась. Земля разверзлась. Солнце по-королевски выглянуло из-за края тучи и увидело, как к нему поднималась шапка огромного гриба, состоящего из пыли и
пламени. “Такое уже было когда-то, давным-давно, — вспомнило Солнце. — Такие же облака проросли по всей Земле,
как грибы после адского дождя. Но с тех пор все успокоилось...”
В Ковчеге сильнейшей взрывной волной разметало по
сторонам всю мебель. Потом долго грохотало.

Рене Баржавель. Роза в раю

На экране сиял лик Луны.

[ 96 ]
ИЛ 8/2023

Жим разжал ладони, судорожно сжимавшие красную ручку, полетел вниз и приземлился на цыпочки. Вдруг все стало
по-другому: он дышал!
Он вдыхал теплый, обычный, прекрасный воздух. Сердце
Жима переполняла радость. Его тело ликовало.
Он закричал:
— Я дышу!.. Я дышу!..
Он откашлялся и снова вдохнул воздух полной грудью, надувшись, как воздушный шарик.
Дышал и месье Жонас. Из забитого кровью и водой носа
доносилось бульканье. Казалось, что мадам Жонас захрапела, — так сильно она втягивала воздух. Жиф больше не стонала.
Когда месье Жонас очнулся, он лежал на полу между маленьким столом и креслом. Он уселся на ковер. Четыре головы Маргариты закричали от радости.
— Веди себя спокойно! — приказал ей месье Жонас.
Он вытер нос краем намокшей блузки, сделал глубокий
вдох, попробовал воздух на вкус, пожевал его, ням-ням-ням,
прислушался... После взрыва и грохота все успокоилось: привычный шум снова наполнил комнату. Через приоткрытую
дверь гостиной лился теплый воздух. В нем чувствовалась
пыль и запах раскаленного масла. Может, воздух и не был
чистым. Но кислорода было достаточно, чтобы выжить. И
можно было дышать, ни о чем не думая, как в старые добрые
времена.
— Я хотел взорвать Ковчег! — сказал Жим, указывая на красную ручку: теперь она висела криво и опустилась чуть ниже.
— Ты его открыл!.. — сказал месье Жонас. — Ковчег открыт!.. Идем!..
Месье Жонас поднялся и побежал, снова полный решимости, перепачканный кровью, мокрый и блестящий от пота.
Жим последовал за ним. Месье Жонас не знал, как открыть
дверь, но ему было известно, где она находилась. Слегка запыхавшись, он влетел в залу с фонтаном. Вместо задней стены и части примыкающего к ней коридора возник проход, ведущий в маленькую прямоугольную комнату, отделанную
желтым шелком. Сердце Жонаса дрогнуло — это был тот самый лифт, который привез их с Люси и месье Же в Ковчег
шестнадцать лет назад. Все тот же филодендрон, нетронутый
временем, стоял на своем прежнем месте в бирюзовом горшке. “Конечно, пластмассовый...” — подумал месье Жонас. На
полу лежал ковер из китайского шелка, очень похожий на
тот, что был когда-то в комнате месье Же. Рассеянный свет
падал на тонкую ткань, выявляя тончайшую палитру цветов.
— Лифт... Здесь!.. Лифт!..

[ 97 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Месье Жонас говорил тихо, почти отказываясь верить в
происходящее.
— Чтобы подняться?.. Наверх? — спросил Жим.
— Да... да... — чуть слышно сказал месье Жонас.
Жим бросился в желтую комнату.
— Осторожно! — закричал месье Жонас. — Так выходить
нельзя! Нужно одеться! Наверху, наверно, холоднее, там вообще может стоять мороз! Тебе нужно закутаться, принять
меры, чтобы защитить глаза и кожу от солнца и предполагаемой радиации!..
Но Жим ничего не хотел слушать. Он лихорадочно шарил
по желтой обивке всех трех стен в поисках кнопок управления — таких же, как в лифтах, которые ходили на нижние этажи Ковчега. Но кнопок нигде не было видно.
Он крикнул отцу, который стоял у входа в кабину лифта,
так и не решаясь войти:
— И где же тут кнопки? Как здесь все работает? Я хочу подняться наверх!..
Раздался хруст, потом с потолка донесся голос:
— Пожалуйста, ждите. Лифт временно не работает. Ведутся ремонтные работы. Проводится расчистка путей. Сигнал
оповестит вас о том, что лифт снова готов к эксплуатации.
Жим прокричал, задрав голову к потолку:
— И когда же это произойдет?.. Сколько нам ждать?
Но голос лишь повторил:
— Пожалуйста, ждите. Лифт временно не работает. Ведутся ремонтные работы. Проводится расчистка путей...
— Нужно подождать и хорошенько подготовиться, — сказал месье Жонас, покачав головой.
Вернувшись в гостиную, месье Жонас стал рассказывать
Жиму, Жиф и проснувшейся мадам Жонас о том, что же, по
его версии, могло произойти.
Мадам Жонас перебила мужа, указывая на красную ручку:
— Ну вот опять месье Же посмеялся над нами! Что он нам
тут заявил: “Дерните за ручку — и Ковчегу конец!” И ни слова
о том, что именно так его можно было открыть! Мы бы все
тут отдали концы, если бы храбрец Жим не решил отправить
нас побыстрее на тот свет!
— Нет, месье Же нас не обманывал, — сказал месье Жонас. — Давайте вспомним, что он точно сказал: “В критической ситуации, если не будет возможности открыть Ковчег,
воспользуйтесь красной ручкой, чтобы его взорвать. Но оказалось, что Ковчег можно было открыть. Мы не знаем как и
почему. Но, в отличие от нас, Святой Анне все это было известно. После того как Жим дернул за ручку, Святой Анне
пришлось выбирать — открыть или разрушить Ковчег. За

[ 98 ]
ИЛ 8/2023

пределами Ковчега нас ожидала бы встреча с повышенной
радиацией. Но ее могло и не быть. Шансы один к одному. А
вот если взорвать Ковчег, никто бы не выжил. И, разумеется,
Святая Анна выбрала первый вариант — она решила открыть
Ковчег...
— А как же взрыв, который я слышал? — спросил Жим.
— Взрыв был на поверхности и входил в план нашей эвакуации из Ковчега. Его цель — расчистить зону наверху, над нами от грунта, мусора, гальки и гравия. И взорвалась не бомба
“У”, а всего лишь одна маленькая бомба “Аш”. Завалов, наверно, уже не осталось. Сейчас самоуправляемый экскаватор завершает расчистку территории. После этого откроется двадцать одна дверь Ковчега и шахта лифта, сжатая, как
свернутый телескоп, снова распрямится и займет полагающееся ей место. И мы услышим сигнал из кабины лифта...
Сейчас мы расходуем воздух, скопившийся в тысячеметровой шахте за дверями Ковчега. Как только двери откроются,
мы будем дышать воздухом, поступающим сверху. Возможно,
к нам проникнет и радиация... Так что это еще не конец!..
На случай эвакуации все уже было готово. Месье Жонас отправился в мастерскую за вещами, которые шестнадцать лет
томились в огромном шкафу в ожидании своего часа. Тут были и солнцезащитные кремы, и антирадиационные костюмы,
и счетчики Гейгера, и очки с масками. Месье Жонас распределил все эти запасы между жителями Ковчега и объяснил, для
чего нужен каждый предмет и как им воспользоваться. Он посоветовал всем одеться потеплее, ведь неизвестно, какая погода ожидала их на поверхности. В течение стольких лет они
жили в помещениях, где всегда стояла одна и та же температура — двадцать пять градусов Цельсия. Но наверху могло быть
и пятнадцать, и двадцать градусов. Может, температура на поверхности опустилась и ниже ноля...
— Но мы хотя бы не подхватим никакую заразу! — сказала
мадам Жонас. — Микробы-то все сварились!
— Мы принесем их с собой! — сказал месье Жонас. — В нас
их столько живет! Человеческое тело — это настоящий паштет из микробов. Микробы в желе! Микробный пирог! Как
вам будет угодно! Они повсюду: в кишечнике, печени, селезенке, крови, тканях, костях, голове, мочевом пузыре, везде!
И в каждую нашу клетку при определенных обстоятельствах
может проникнуть вирус! Это многочисленное сообщество
живет с нами и благодаря нам, и мы не можем обойтись без
него. Пока с нами все хорошо, притихшая микробная братия,
как и положено, сидит на своем месте. Но стоит нашему организму ослабнуть, как только мы начинаем переедать, или недоедать, или становимся опасными, или не представляющи-

Верблюды снова отправились в путь раньше овец. Они стали
подниматься наверх, широко и размеренно вышагивая. Во
главе стоял верблюд. Следом за ним вереницей выстроились
три верблюдицы, заняв места по старшинству. Самая молодая верблюдица, которую изрядно покусали во время битвы
за право первенства, скромно шла в конце.
Поравнявшись с блеющим стадом, забившим всю винтовую дорогу, верблюды остановились. Они никуда не торопились. Собаки никогда раньше не видели таких зверей. К Флику и Флоку вернулись силы — они опять были начеку.
Овчарки решили, что незнакомые громилы без сомнения
опасны для нежных созданий, которых они должны охранять. Они повернулись к чудовищам, обнажили зубы и зарычали. Но на верблюдов все их старания никак не подействовали. Тогда Флик залаял изо всех сил, выплеснув весь свой
гнев, ринулся вперед и вцепился зубами в первую попавшуюся верблюжью ногу. Нога поднялась и отбросила собаку на десять метров — у Флика были сломаны три ребра. Подвывая от

[ 99 ]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

ми интерес для последующего развития человека как биологического вида — из-за какого-нибудь неосторожного или бестактного поступка, наплевательского отношения к себе или
несчастного случая, — автоматически включается механизм
нашего уничтожения: один из видов микробов срывается с
цепи, расширяет свои владения и съедает нас заживо! Больше ста лет, после открытий одного святого человека с простой и говорящей фамилией Пастер, в медицине бытовало
мнение, что микробы — это причина болезни. Но на самом
деле все как раз наоборот — болезнь запускает механизм размножения микробов. Вот схватишь простуду там, наверху,
где нет ни одного микроба, и увидишь, как пневмококки примутся за твои легкие!..
— Проще было бы заранее узнать, по какой погоде одеваться, — сказала мадам Жонас. — Хоть бы намекнули, что
там — зима или лето...
Загорелись Часы, и появилось лицо “Улыбающегося Ангела” из Реймского собора. Зазвучала странная, переливчатая,
далекая, светлая музыка. Все существо Жима наполнилось ее
радостными звуками.
— Колокольный звон! — сказала восторженно мадам Жонас.
— Сегодня двадцать первое апреля, — сказал ангел, — Пасхальное воскресенье. Погода стоит прекрасная. С праздником!..
Распределитель выдал им жареную курицу и яйцо. В шоколаде.

[100]
ИЛ 8/2023

боли, он упал на спину барану. Баран обезумел от страха и
помчался вверх по дороге. Его колокольчик истошно звенел.
Овцы разделились: часть из них успевала за своим вожаком,
остальные пошли назад, пробираясь сквозь лес из верблюжьих ног. Флок настигал отстающих, забегал перед ними, возвращался назад и гнал овец наверх. Флик пытался развернуть
обратно группу, вырвавшуюся вперед, ведь хорошая пастушья собака никогда не позволит стаду разделиться на две части. Но баран упрямо шел дальше, наклонив голову, и овцы послушно следовали за ним. Они подошли к концу винтовой
дороги и уже начали разбредаться кто куда. Флик бросился к
овцам, остановил их и собрал всех вместе. Баран Жао продолжал подниматься вверх по лестнице. Флик рванул за ним.
— Сигнал! Это сигнал! — закричала мадам Жонас.
— Нет, — сказал Жим, — это колокольчик звенит на груди у
барана...
Жонасы стояли вчетвером посередине гостиной. На головах — капюшоны с отверстиями для глаз. Поверх одежды —
красочные антирадиактивные скафандры. В случае необходимости такой цветастый объект легче было бы обнаружить
на большом расстоянии. Месье Жонасу достался красный
костюм, его жене — желтый, Жиму — оранжевый, Жиф — белый. Костюмы Жима и Жиф были им немного велики и покрылись складками, ведь шились они на двадцатилетних. Но
теперь это уже не имело значения...
Динь-динь-динь-динь! Бее! Бее! Гав! Гав-гав!.. Гав!.. Бе-бебе-бе...
Звериные крики доносились все сильнее. Ковчег сотрясался от глухих, далеких толчков — открывались ворота из золота, стали, бетона и бронзы.
— Открываются ворота! — сказал месье Жонас. — Наденьте маски!
Они дружно надели висевшие на груди маски. Чтобы втиснуться в маску, месье Жонасу пришлось обрезать бороду...
“Бее! Бее!” — блеял баран, ворвавшись в гостиную. На груди у него звенел колокольчик, голова была опущена. Баран
протаранил китайский столик, попавшийся ему на пути, и разодрал его на мелкие кусочки. Флик гнался за ним по пятам.
Не отклоняясь от курса, Жао пересек комнату и прыгнул в
Дыру.
Раздалось звучное: “Плюх!”
Затем: “Уррр!”
Флик уже был готов последовать за бараном и дальше, но
внезапно остановился: он учуял человеческий запах!
Флик обернулся и посмотрел на четыре странные фигуры, стоящие посередине комнаты. И узнал людей, несмотря

Они сняли маски по совету месье Же. Уровень радиации был
достаточно низким, поэтому немедленного воздействия она
не оказывала. Возможно, последствия радиоактивного излучения скажутся на эволюции человеческой расы. И совсем не
обязательно, что это пойдет ей во вред... Может, даже на

[101]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

на то что их лица в масках скорее напоминали морды лежащих на решетке поросят. Безграничная собачья преданность
и любовь к людям теперь руководили каждым помыслом и
движением пса. Он подошел к Жонасам, размахивая хвостом
так сильно, что тот доставал до кончика его носа.
— Собачка! Хорошая собачка! — сказала мадам Жонас.
Мадам Жонас поняла, что было нужно этому псу и как он
истосковался по человеческому лицу и дружескому взгляду.
Бог с ней, с радиацией. Она сняла маску. Залаяв от радости,
Флик бросился в объятия к мадам Жонас. Пока она держала
его на руках, пес несколько раз, торопливо облизал ей все лицо, от лба до подбородка, не забыв и про щеки с ушами. Ходящее ходуном стадо овец, подгоняемое Флоком, ввалилось в
гостиную в полном составе. Овцы забирались на диван и
кресла. Бе-бе, бе, бе, бе...
Дззынь!.. Дзззынь!.. Дззынь!..
Колокольчик.
— Это сигнал! Сейчас точно — сигнал из лифта! — закричала мадам Жонас.
— Наненьма! — ответил ей муж.
Что означало: “Надень маску”. Мадам Жонас удалось разобрать бормотание мужа. Она послушалась и снова надела маску.
В левой руке месье Жонас сжимал счетчик Гейгера. Он
поднял руку наверх, чтобы посмотреть...
Прибор показывал наличие радиации. Она все же присутствовала. Показатели не вызывали больших опасений, но
полностью сбрасывать со счетов радиоактивное излучение
было нельзя. Конечно, могло быть и хуже. В любом случае,
ставки сделаны. Оставалось только одно: идти вперед!
Месье Жонас указал на дверь гостиной и, огибая овец,
двинулся в путь в сопровождении всей своей семьи. “Дззыньдззынь-дззынь!” — звенел колокольчик. Распределитель сказал ему в ответ: “У меня в табакерке хороший табак...” На этот
раз он выдал всю фразу целиком, чего с ним раньше никогда
не случалось.
Окно в стене раскрылось во всю ширь, от пола до потолка. В нем появился улыбающийся месье Же, весь в белом, с
розой в левой руке.
Жим упал на колени.

[102]
ИЛ 8/2023

пользу, и все станет лучше, чем было. По крайней мере, месье
Же на это надеялся. Придется же начинать все сначала...
После возвращения месье Же мадам Жонас не сказала ему
ни слова. Но когда они поднимались на лифте, она внезапно
спросила:
— Хотела бы я знать, кто же вы все-таки такой — бог или
дьявол?
— Ни тот ни другой, — ответил месье Же. — Признайтесь,
иногда их так трудно отличить друг от друга...
— Но вы же воскресли! — сказал Жим.
— Нет... Так работает замкнутая система... Святая Анна
частично воспользовалась тем, что от меня осталось. Но воссоздать меня она смогла только благодаря поступлению нового материала — барана. Вместе с рогами он как раз достаточно весил...
— Хотела бы я посмотреть, как у вас вырастут рожки! — заметила мадам Жонас.
— Без барана мы не сможем оплодотворить овец, — сказал
месье Жонас.
— Нет, почему же, — ответил месье Же, — в холодильнике
№ 7 хранятся запасы спермы самцов всех видов животных.
Вы освоите искусственное оплодотворение... Конечно, лучше довериться природе. Но нельзя допустить, чтобы исчез
целый вид, из-за того что мы с самого начала потеряли самца...
— А... человеческая сперма там тоже есть?
— Конечно...
— Тогда для Жиф... Можно было... Не нужен был бы...
Жим! Можно было бы не допустить...
— Вы полагаете?.. А не думаете ли вы, что так даже лучше?
Месье Же кивнул головой в сторону молодых. Они стояли
под сенью филодендрона, прислонившись к обитой шелком
стене. Жим обнимал Жиф и тихим голосом говорил ей, указывая на потолок кабины, о будущем, о том, что их ждет наверху, на поверхности...
Месье Жонас вздохнул.
— Может быть...
— Теперь они женаты! — сказала мадам Жонас. — Все улажено!.. Без вашего гадкого осеменения... Вы же всё знаете.
Кто у них родится, мальчик или девочка?
— Мальчик и девочка, — сказал месье Же.
Он, как обычно, улыбался.
Лифт остановился.
Потребовалось семнадцать минут, чтобы преодолеть расстояние в три тысячи метров. Сначала лифт шел медленно.

Перед мадам Жонас открылось невероятное зрелище. Ноги у
нее подкосились. Она беспомощно опустилась у порога лифта. Бесконечная желто-серая пустыня простиралась во все
стороны — слева, справа, впереди, до самого горизонта. Бугорки, похожие на волны, застыли на ее песчаной глади. То
здесь то там земля была изъедена извилистыми нитями ручьев, пробившими себе дорогу после обильных дождей. Солнце
нещадно жгло безбрежную даль. Ничто не напоминало о том,
что здесь когда-то жили люди. Тысячелетия человеческих
усилий пошли прахом. Парижа больше не было. От него не
осталось ни руин, ни обломков. Трудно было даже предположить, что здесь когда-то стоял город. Сена тоже исчезла.
Руки Жима нырнули в землю. Что он с ней только ни делал — сжимал, нюхал, кусал, жевал, выплевывал, а потом рассмеялся и стал тереть ею лицо.
— Земля!.. Земля!..
Мадам Жонас набрала горсть того, что теперь называлось
землей, и стала рассматривать, из чего же она состоит. Нашлись и пепел, и мелкие, наполовину остекленевшие, камушки, и даже остатки той самой земли, которая, о чудо, оказалось такой же, как в незапамятные времена. Месье Жонас

[103]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

Потом его движение ускорилось и снова замедлилось. И уже
ближе к концу, после того как стенка кабины обо что-то потерлась, лифт на две секунды остановился и потом очень медленно пошел дальше. И теперь он был наверху.
С потолка раздался механический голос:
— Осторожно, двери открываются! Вы прибыли к месту
назначения. Пожалуйста, соберитесь все вместе и стойте в
центре кабины...
— Мама!.. — сказал Жим.
Он стоял напротив дверей, прижимая к себе Жиф, чтобы
она тоже смотрела вперед, в будущее, укрывшись в его объятиях. Он сжал ее так сильно, что она простонала:
— Мне больно!..
Раздался шум. Два раза щелкнуло.
И двери открылись...
Синий цвет ворвался в кабину. Небо...
Жим широко раскрыл глаза и задрожал. Стены больше не
было... И впереди тоже! И дальше, и еще-еще дальше, никакой стены! Никакой стены! Никакой стены!..
Он завопил:
— РАЙ!..
Он отпустил Жиф, побежал вперед, свалился и стал кувыркаться по земле — смеясь, плача, задыхаясь от невообразимой радости.

[104]
ИЛ 8/2023

стоял рядом с ней. Она подняла руку, чтобы и он посмотрел
на их новую землю.
— На золе все хорошо растет, — обнадежил месье Жонас.
— Мы посеем хлеб на Париже! — горько сказала мадам Жонас.
Она махнула ладонью — камни и пепел разлетелись в воздухе.
Месье Же подошел к Жиф. Она покачивалась и поворачивалась в разные стороны, прикрывая глаза рукой. Месье Же
взял Жиф за руку и привел ее к Жиму. Он по-прежнему сидел
на земле и смотрел вокруг, не решаясь подняться. Вся тяжесть бесконечного познания огромного мира разом легла
на его плечи.
Он повторял, как молитву:
“ЗЕМЛЯ: планета, населенная людьми!.. ЗЕМЛЯ: планета,
населенная людьми!..” Так написано в словаре!..
— Пока это только слова, — сказал месье Же. — Станут ли
они снова реальностью, зависит от вас.
Жим вскочил и изо всех сил вытянул руки по сторонам,
как будто хотел достать до двух полюсов одновременно.
— Мне никогда не дойти до конца!.. Никогда!..
— Конца нет, — сказал месье Же. — Начнем все заново и будем жить дальше...
Жим поднял голову и прищурился. Солнце слепило глаза.
— Осторожно! На НЕГО нужно смотреть в очках!.. — сказал месье Же, протягивая Жиму черные очки.
Жим надел очки и снова посмотрел на солнце. На глазах у
него выступили слезы. Солнце пылало, будто отлитое из золота. Оно было круглым, безупречно круглым, как капля, куриный глаз или грудь Жиф... Он воздел руки к солнцу и крикнул ему:
— Солнце, я люблююю тебя! — А потом Жим спросил: — А
в небо я поднимусь?
— Да, — сказал месье Же.
Он снял очки и разглядывал Землю. Его Землю, где он исполнит свое предназначение. Планета, населенная людьми...
Он понемногу успокаивался. Радость разливалась по венам и
пульсировала во всем его теле.
Маленькая рваная туча налетела с востока и разразилась
проливным дождем. Жиф подставила лицо под теплые, живительные струи воды.
— О, душ! — с восторгом произнесла она.
Мадам Жонас поднялась со своего места и настойчиво
всматривалась вдаль: может, вот та блестящая лента, тянущаяся на юг, и есть — Сена? Она указала на нее мужу.
— Думаешь, теперь она будет впадать в Средиземное море?

[105]
ИЛ 8/2023

Рене Баржавель. Роза в раю

— Почему нет?.. — сказал месье Жонас. И добавил: — Если
Средиземное море еще существует...
— Почему нет?.. — сказала мадам Жонас. — Только переместилось куда-нибудь, поближе к Дижону... — Она замолчала, несколько секунд вслушивалась в тишину, а потом прошептала: — Прислушайся!..
— Что там?
— Ничего!.. Совсем ничего не слышно!.. В жизни не было
так тихо!..
Опустевший мир встретил их полным молчанием. В девственном воздухе ничего не осталось — ни жучка, ни птицы. Посмотришь вперед — и взгляду не за что зацепиться. Безжизненная даль. Безбрежное пространство, которое нужно было
снова заполнить. Тихий, свободно гулявший ветерок принес
запах мокрой, нагретой солнцем земли.
— Все-таки тут не одна пустыня, — сказала мадам Жонас. —
Посмотри туда!..
На востоке и на юге виднелись зеленые островки растительности. Они проступали травянистыми пятнами на серожелтой земле. Там, без сомнения, уже пробивалась к солнцу
трава и росли кусты.
— Теперь можно и коров разбудить. Одну или двух. И выпустить овец. Маргарита будет их пасти...
— Дерево! — воскликнула мадам Жонас, указывая рукой направо. — Вот уж точно!.. Рай! А в Раю должна же быть яблоня!
Крона у молодого, но уже набравшего силу деревца была
скорее заостренной, чем круглой. Месье Же, отличавшийся
прекрасным зрением, поправил мадам Жонас:
— Это не яблоня, а вишня... Весна выдалась теплой, и вишни созреют раньше... Скоро будете собирать урожай...
— Вишни...
Мадам Жонас смахнула слезу с правого глаза. Слезу радости — первой радости на вновь обретенной Земле. Она снова
окинула взглядом безбрежную даль и вздохнула. Такой простор... И столько работы...
— Ну и ладно! Будет над чем попотеть...
У месье Же, наверняка, уже созрел план.
— С чего же мы начнем? — спросила она.
Но месье Же не услышал ее вопроса. Он шел на восток и
был уже далеко. Он несся вперед быстрее, чем мог бы идти.
Его силуэт стремительно таял вдали. Зови не зови — все было
напрасно. Воды древнего или нового океана уже омывали его
стопы. Или плескались где-то далеко-далеко...
— Месье Же! Месье Же!.. — закричал Жим.
Месье Же уже почти не было видно.
— Месье Жеее!..

[106]
ИЛ 8/2023

— Да не кричи ты так! — сказала Жиф, затыкая уши. — Он
вернется, если захочет...
Ветер, вернувшийся из тех мест, где брел месье Же, принес с собой большое круглое облако: их снова окружил знакомый аромат.
— Он взял с собой розу! — сказала мадам Жонас приглушенным голосом. — Куда он идет?
Во взгляде жены, сосредоточенном на маленькой, исчезающей вдали фигурке, месье Жонас прочитал и страх, и сожаление, и легкую грусть. Он обнял ее за плечи и сказал:
— В Ковчеге же есть розовые кусты. Вот посадим розы, а
потом посеем яровую пшеницу.

В малом жанре

Лесли Эпстайн
[107]
ИЛ 8/2023

Лавандовая свадьба
Рассказ о портретах и свиданиях в парке
Перевод с английского Виктора Голышева

тот августовский день я пытался скопировать обнаженную Ренуара, висевшую в зале 821 Метрополитен-музея.
На фоне травы и неба, и в отдалении — клочок, несомненно, моря. Волосы — каштановая коса. Это оммаж “Большой одалиске” Энгра. Она опирается на согнутую руку и, мне
кажется, дремлет. Нет изгиба спины цвета слоновой кости, ничего от жесткого взгляда куртизанки. Как этот взгляд проникает в зрителя! В меня он проник, когда мне было двадцать лет, в
Лувре; я как будто сам превратился в кусок льда, из которого,
казалось, изваян этот шедевр. Французы, сами ледяные, не позволили бы молодому человеку поставить перед ней этюдник.
Вместо нее, я скопировал вариацию Пикассо — синее, белое,
сиена жженая, подобие африканского флага.

[108]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

Я не слышал, как подошел и встал у меня за спиной Джек.
Вероятно, я замечтался.
— Правильный выбор, Соли. Красота. Я не об облаках в
небе.
Он шутливо толкнул меня в плечо. Я отложил кисть с голубой краской, которую видел у нее на спине и ягодицах и, что
привычнее, — на небе над ней!
— Знаю, что ты не о них, дядя Джек.
Он стоял надо мной и улыбался. Еще раз ткнул в плечо,
чуть сильнее.
— Мне нравится, когда ты пишешь девочек. Иногда ты пишешь греческие статуи. Иногда обнаженных мужчин и мальчиков.
— Я стою за равноправие.
— Это мне известно.
Я не знал, что ответить на это. И мастихином добавил немного титановых белил в голубую лужицу на палитре.
Дядя Джек еще не закончил:
— Мой брат был бы разочарован.
Другими словами — мой отец, хотя последние тринадцать
лет отцом мне был дядя Джек. И это он — а не Стэнли и не мама — выражал мне свое недовольство. “Салли” называл он меня время от времени, притворяясь, что это просто оговорка.
Однажды у себя в квартире в Баттери-Сити он представил меня нескольким своим коллегам по агентству недвижимости:
“Познакомьтесь с моей племянницей”. И он даже не изображал, что это оговорка. Понятно, мне хотелось выпрыгнуть из
окна с сорок третьего этажа.
Я окунул кисть в лужицу новой краски. Был выбор: клочок
моря, мазок в небе или синий рефлекс вдоль хребта дремлющей женщины. Дядя Джек подошел ко мне сбоку. Ниточка из
его пояса повисла у меня перед глазами.
— Хочу кое о чем с тобой поговорить.
— О чем же? — спросил я, решив остановиться на клочке
моря.
— Это, так сказать, приватный вопрос.
Он оглянулся, и я оглянулся на десятка два людей в зале. У
всех, конечно, были значки музея на лацканах. Экскурсовод
рассказывала о картине Моне “На прогулке”. Рассказывала
неправильно, судя по обрывкам, доносившимся до меня. Две
дамы направились к Ренуару; они наклонились к моей копии;
влажная краска на ней блестела под светом потолочных ламп.
Большой Джек — теперь я уже не называл его так в глаза —
показал головой в сторону.
— Не здесь. Пойдем на Шимонов-Террас. Я угощу тебя чаем.

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

Он повернулся к выходу. Словно пристегнутый, я шел за
ним, отстав на шаг. Он прикоснулся к шляпе и заговорил с охранником.
— Джордж, присмотрите за вещами? — Речь шла об этюд[109]
нике, красках и холсте. — Гений за работой.
ИЛ 8/2023
Темнокожий охранник встал почти по стойке смирно.
— Конечно, мистер Шимонов. Рады видеть вас снова.
Мы тащились по коридорам, потом вверх по лестницам,
оба заняты своими мыслями. Я почему-то вспомнил себя
третьекурсником и бродил по залам Лувра.
Уже почти под крышей дядя нарушил молчание.
— Эти мне греки! Боги и мифологические люди! У них пенисы едва разглядишь. Неудивительно, что их цивилизация
рухнула.
Мы вышли на Шимонов-Террас. На самом деле, как сообщала бронзовая дощечка, — “Генриетта Шимонов-Террас”. Она
подарила скульптуры — Майоля, Дега, копию донателловского
Давида — пусть и с маленьким пенисом, но стоит он над головой
Голиафа. Это дядя Джек настоял, чтобы их свезли сюда, и его
одиннадцать миллионов превратились в кафе на открытом воздухе. Прежде здесь было что-то вроде свалки с навесом и кожухами кондиционеров. Но тетя Генриетта захаживала сюда, особенно после того, как заболела, и поглядывала через перила на
макушки деревьев и пруд, чаще зеленый, а иногда, в зависимости от освещения, ультрамариновый, как платье Девы Марии.
Мы сели за стол в углу, и официанты, один за другим, подали мне чайник с чаем и горку пирожных; Большой Джек начал с вишисуаза с дрожащими на поверхности кольчиками зеленого лука.
— Съешь эти штуки с инжиром, — сказал он. — Ешь эти
клубничные штуки.
День был теплый, с высокими перистыми облаками. Ветерок шевелил салфетки на столе. Я лакомился пирожными,
как было велено.
— У тебя все нормально, Соли? Тебе нравится работать
над картинами? Квартира нравится? Немногим повезло ходить до работы пешком. Мне, например, нет.
— Все прекрасно, дядя Джек. — Я приучил себя не добавлять каждый раз: “благодаря тебе”.
— А в личном плане? Встречаешься с кем-нибудь теперь? С
той девушкой из Йейля? Которая в твоей группе? У нее волосы были взбиты, как шляпа раввина.
— С Сюзанной? Нет пока. Она переехала в Калифорнию.
У него были усики как будто нарисованные грифелем. Он
вытер пальцем остаток супа на губах. Калифорния: это было

[110]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

тяжелое слово, и несколько секунд мы ничего не могли сказать друг другу. Я не возвращался туда с тех пор, как Джек
прилетел на своем самолете в аэропорт Джона Уэйна и увез
меня в Нью-Йорк. Как будто — всё в один день, но, конечно,
мы остались на похороны. Стэнли и Розмари лежали в гробах, похожих на обувные коробки, только бронзовые; их
вставили рядом в мраморную стену. Я знал, что это был несчастный случай, автомобильная авария, но что именно произошло, выяснил только тогда, когда застегнул на себе ремень безопасности в “Гольфстриме”.
— Случилось ужасное, — сказал дядя Джек, — настоящий
ужас. Они ехали в своем маленьком MG. Стэн любил им щеголять. Для меня места не было. Знаешь эту пожарную часть
около бульвара Сансет? В Беверли-Глен? Где-то был пожар,
наверное, пятой категории сложности, пожарная машина вылетела на перекресток и повернула направо, не заметив их.
Врезалась в них. В лепешку... хоть за это спасибо... они не успели ничего почувствовать. Так меня уверили врачи.
Официант унес его тарелку из-под супа. Другой принес
бифштекс с картошкой фри.
— Ты точно ничего не хочешь, мистер кожа-да-кости? Я
вижу твой скелет, ей-богу. Даже сквозь одежду. Прямо Хеллоуин.
Он повесил свой пиджак на спинку стула, поэтому я тоже
кое-что видел: розовые груди, почти женские, потные под белой хлопковой рубашкой. Тогда он тоже стал впихивать в меня еду на высоте в десять километров.
— Тебе четырнадцать лет. Это критический возраст.
Клетки твоего тела как раз принимают законченное строение. Генриетта тебя раскормит. Она замечательная стряпуха. Я мог бы нанять повара, но она сама хочет готовить фрикасе и бифштекс Веллингтон, и мне нравится, как она
готовит. Неудивительно, что ты хочешь стать художником:
руки-кисточки, ноги-кисточки. У меня в самолете еда. Лететь
нам много часов. У тебя впереди целая жизнь. Заказывай что
хочешь.
Тогда я не стал есть. Я думал о знаменитостях на похоронах. Половина Голливуда. Сотни мужчин и женщин. Я скрестил костлявые ноги. И есть не собирался.
— Дядя Джек, — я со значением посмотрел на свои часы. —
Я мог бы еще полчаса поработать над Ренуаром. Ты не собирался беседовать со мной о моем питании. Ты хотел мне чтото другое сказать?
— Да, Соли, хотел. О несправедливости. О том, в чем ты
можешь мне помочь.

1. Школа-пансион в штате Коннектикут. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Заместитель шеф-повара (фр.).

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

Он резал свой стейк, растопырив локти. Домье — не Энгр.
Мне понадобились годы, чтобы перенести любовь к отцу на
него.
— Надеюсь, что смогу помочь, — сказал я.
[111]
— Знаю, что сможешь. И надеюсь, что захочешь. Но ты ее ИЛ 8/2023
видел в квартире. Мельком.
Под квартирой подразумевался весь этаж дома в БаттериПарке. Я не представлял себе, о ком идет речь. Приехав в город, я сразу отправился в Хотчкисс1. А оттуда, в восемнадцать
лет, — прямиком в Йейль. Тратить время на свое искусство и
историю искусства, как выразился дядя. Но по счетам платил
он.
У тети я угощался частенько, и в моем распоряжении была собственная комната. Из моего окна открывался вид на
статую Свободы. Я посмотрел на него поверх кованого стола:
— Не знал, что у нас есть родственники здесь или еще где-то.
— С тех пор, как умерли Стэнли и Розмари, — только одна,
дальняя. Ее зовут Соня, а фамилия — Какзанов. Ее семья накушалась жизни в Ташкенте. Это в Узбекистане, когда-то там
было много евреев. Они приехали сюда, не знаю, лет пятнадцать-шестнадцать назад. С тремя мальчиками и девочкой.
Перед тобой лопух, который взялся им помогать и поселил в
Форест-Хиллсе, хотя ни одного из них в жизни не видел. Кожа у них цвета грецкого ореха. Дом с двором за миллион долларов. В Форест-Хиллсе много такой публики. Но, видно, им
пришлось не по вкусу; не знаю, может быть, их устроил бы
пентхаус в “Плазе”. Потому что потом — то есть спустя три года, они захотели вернуться... Ну, и вернулись.
Чай в моей чашке и в чайнике остыл. Дядя как-то об этом
догадался; он поднял руку, и всё мгновенно заменили горячим, с паром.
— Кроме девушки. К тому времени она окончила школу, и
ей втемяшилось, что хочет выучиться на повара. Не спрашивай зачем. Ну, и я сказал, давайте отправим вас в “Гайд-парк”,
откуда вышли все знаменитые повара. Но она сказала: нет,
она хочет во французский ресторан в Сохо. Как раз в это время твоя тетя заболела — ну, знаешь, головой — и перестала готовить. Очень кстати появилась Соня, что-то вроде компаньонки, и заодно стала помогать на кухне в качестве... как они
зовутся?
— Sous chef?2

[112]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

— Кажется, так. Да, по-моему. И то, что я платил за это кулинарное заведение, — не выброшенные деньги.
Я пытался вспомнить, видел я все-таки эту девушку или
нет. Смуглая? Не припомню.
— Она ела с нами? За столом? Ты говоришь, она родственница?
— Очень дальняя. На самом краю фамильного дерева. Я не
раз приглашал ее к столу. Но ей нравилось быть на кухне. Любила стоять у стены, в фартуке. Руки за спиной. Может быть,
у них в стране так принято. Кстати, мог бы съездить в дом
престарелых. Трамбулл. Коннектикут — это не так уж далеко.
Навестишь тетю Генриетту. Тебя, я думаю, узнает, хотя меня
не узнаёт.
Я положил салфетку — конечно, льняную — на стол. И стал
подниматься. Он покачал головой — эти семейные узы, — и я
опустился на стул.
— Соли, можешь не спешить. Эта девушка на картине не
проснется и не убежит. А я хочу довести наш разговор о той
бедной девушке до конца.
Дядя Джек не знал этого, но он цитировал Матисса о радости искусства: каковы бы ни были разочарования в жизни
художника, его страдания и лишения, когда он вернется к
холсту, перед ним будет стоять и ждать завершения начатый
им подсолнух. Напротив меня сидел большой мужчина и
обеими руками, как панда, ел картошку фри. Невольно во
мне шевельнулось сочувствие. Да, девушка на картине никуда не денется.
— Вот в чем несчастье. Она не гражданка, Соня. А ты знаешь, какие нынче настроения. К ней заявятся. Она, по-моему,
влюбилась в страну. Не захотела вернуться на родину со всей
семьей, с братьями — и сейчас не хочет. Она... словом, она в
отчаянии. Конечно, я кое-кому позвонил. С Дональдом у нас
были дела. Знаю, ты не поверишь, он был довольно симпатичный человек. Верю ли я тому, что он говорит и что делает? Ну, может быть, уговорив половину страны, он и себя в
этом уговорил. Как в зеркале. Куда ни посмотрит, видит себя.
Не знаю. На мои звонки ответа не было. Или наткнулся на
бюрократов. Так что бедной девочке остается только сдаться.
А я к ней как-то привязался. Полюбил суп, который она мне
варит. Он зеленый, как гороховый, но с костями. И конечно,
сочувствую ее положению.
— Могу понять тебя, дядя Джек. Пусть ты не поверишь, но
у тебя доброе сердце. Но при чем тут я?
— Соли, не изображай дурака. — У дяди в руке была вилка.
Он показал зубцами на меня. — Ты должен на ней жениться.

Девушка опаздывала, а день был жаркий, жарче того, когда
мы с дядей Джеком сидели на Шимонов-Террас. Типографская краска газеты пачкала мне пальцы. Четверть часа опоздания. Потом полчаса. Я заранее посмотрел происхождение
фамилии Какзанов. Помимо разной ерунды, талмудистской
нумерологии и тому подобного, самое правдоподобное объ-

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

Четырьмя днями позже я сидел на скамье в парке и ждал появления Сони. Да, я громко рассмеялся, когда Большой Джек
[113]
сделал это нелепое предложение. Но он не шутил.
ИЛ 8/2023
— Слушай, молодой человек, — продолжал он. — Я не задаю вопросов. Живи себе так, как хочешь, при нулевом вмешательстве. Только благотворительного свойства — в смысле
денег за обучение: Хотчкисс и Йейль, и нашел тебе не пыльную работенку в этом, как его — кураторском отделе. Чтобы
тебе не надо было околачиваться в каком-нибудь голубом баре Гринвич-Виллиджа. Так?
— Дядя Джек, по-моему, ты не пони...
— Ни слова сейчас. Я хочу закончить то, что должен сказать. Это может быть фиктивный брак, если ты так захочешь.
Ты не обязан целовать ее в губы или ее тело. Так оно всегда
делалось. Как, по-твоему, попала в страну половина евреев,
переживших войну? Ты считаешь меня необразованным.
Считаешь примитивным. А если скажу тебе, что читал книгу
Манна, большого писателя? А я читал. И между прочим знаю,
что его дочь вышла замуж за голубого поэта, с которым даже
не виделась. Чтобы спастись от немцев в Англии. Впоследствии она поселилась в Голливуде, почти напротив того дома,
где ты вырос. Голливуд! Эта дрянь у них творится все время.
Ты видал всех этих актрис и актеров на похоронах. Обнимались, целовались. Посмотри в словаре “лавандовый брак”, а?
Это давно началось, еще с Валентино. Я хочу сказать — ты
особенно не заносись.
Он умолк. Я ухитрился ввернуть, что не считаю его необразованным человеком. Благоприятствовать. Мимолетный.
Воспламенение: это не лексикон невежественного человека.
И ввернул еще какие-то словечки — что вся эта затея абсурдна. И почему он не обратится за помощью к своему приятелю
Дональду? Он не взорвался. К моему удивлению, глаза его,
глубоко посаженные и темные, затуманились. Он протянул
руку через стол. Взял меня за руку.
— Послушай, малыш, сделай мне одно одолжение. Хотя бы
встреться с ней, поговори и тогда уже решай.

[114]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

яснение было: кок зан — тощая женщина. Так я и представлял
ее себе: худая, скрытная, смуглая — скорей цыганка, чем еврейка, с золотыми сережками в ушах. Но девушка, наконец
появившаяся на лужайке, была крупная и светлокожая. Половину лица скрывали рассыпавшиеся волосы. Она остановилась шагах в шести-семи от меня, держа руки за спиной, как
описывал дядя. Служанка у стены.
— Соня? — спросил я.
Она чуть заметно кивнула.
— Не хотите присесть? Это все сумасшествие, правда? Но
я рад знакомству.
— Да, — сказала она, но в уличном шуме я едва расслышал
это слово. Она не сделала ко мне ни шага.
— Ну, — сказал я, — если гора не идет к Магомету... — Тут я
смутился. Не потому, что шутка был затертая — а она такой,
безусловно, была, — а потому, что эта крупная, полнотелая девушка была для меня великовата. Тем не менее я подошел к
ней и подал руку.
— Рад наконец познакомиться, — сказал я.
— Рада познакомиться, — сказала она.
Я заметил, что ее полные губы дрожали. Из-за водопада
волос виден был лишь один глаз, он был большой и — какая
тут цыганка? — голубой. Она отдернула руку, едва прикоснувшись к моей.
— Хотите, сядем? — спросил я. — Или предпочитаете пройтись?
— Давайте. Я знаю одно место. В смысле, я иногда хожу туда.
Мы пошли по ближайшей дорожке, а потом, как будто бесцельно, свернули на утомленную траву.
— На прогулке, — сказал я. — Как старые супруги.
Она как будто не услышала и шла, чуть согнувшись, может
быть, щадя мое самолюбие. Я на нее поглядывал время от времени. На ней была голубая блузка с коричневыми пуговицами
и старомодными, как мне показалось, рюшами на коротких
рукавах. Округлые руки ее были розовые, как будто на них перешел стыдливый румянец с побледневших щек. Юбка тоже
была голубая, как барвинок, длинная до щиколоток. Я глянул
вниз, ожидая увидеть полуботинки. Но нет: на ней были сандалии, из них выглядывали багровые ногти, как будто она
только что давила виноград.
— Красивая блузка, — заметил я, скорее от растерянности. — Голубая и коричневое.
Она как будто удивилась.
— А... спасибо.

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

— Соня, послушайте. Я понимаю, вам не хочется обсуждать эту ситуацию. И мне не хочется. Это какая-то нелепость,
вам не кажется? Наше свидание вслепую?
Она стояла справа от меня, смотрела на облака, столпив[115]
шиеся в небе. Слышала ли то, что я сказал? Я не мог понять ИЛ 8/2023
по ее лицу. Из-под волос ее высовывалась половинка уха —
как ребенок, подглядывающий из-за занавески.
— Знаете, какое у меня чувство? Такое чувство, что это происходит в Индии. Или там, в Узбекистане. Отец или, например, дядя говорит тебе, что ты должен познакомиться с девушкой, и это — вроде прослушивания актера перед набором в
труппу. Большой палец вверх или большой палец вниз! А завтра они уже помолвлены. Или даже если палец вниз. Решают за
тебя другие. Прямо рынок живого товара, вам не кажется?
Я болтал от смущения, конечно, и не заметил, как она остановилась. Оглянулся на нее — высокую, крупную — она стояла на месте. Я вернулся к ней, и раньше, чем подошел, она
сказала:
— Это не свидание вслепую. Для меня.
Руки ее висели вдоль тела. Я подавил желание взять ее за
руку. Мы двинулись дальше.
— Я-то вас уже видела, — сказала она. — Но вы меня не помните.
— Где, у дяди Джека? Он сказал мне, что вы компаньонка
тети Генриетты. И когда она, ну, уже не могла, готовить стали вы.
Она опять не ответила. Это ее ухо — оно действовало или
откланялось уже? Я заговорил чуть громче:
— Извините. Не думаю, что я вас там видел. Или запамятовал. Как хорошо, что вы помогаете моей тете. Мы вам очень
благодарны.
— Я замечаю всякое. Ваш кофе. Вы всегда наливали себе в
кофе одну чайную ложку молока.
Я рассмеялся.
— Да, это один из немногих уроков, усвоенных в колледже.
Так делал один профессор. Его фамилия была Лоран.
— И салфетка. После еды. Салфетка вашего дяди всегда
оказывалась на полу. Мне это не мешало. Можно сказать, это
было даже мило. Она не хотела лежать у него на коленях. А вы
свою складывали. Треугольником. Как будто это носовой платок. Как у богатых людей в Ташкенте. Уголок высовывался из
грудного кармана. Мой отец здесь так делал. В Куинсе. Отец...
Она умолкла, словно ее утомила эта долгая речь.
— Да, — начал я, потому что кто-то же должен был что-то
сказать. — Ваш отец. И вся ваша семья. Я хочу сказать, мне

[116]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

жаль, что они вас покинули. И хотел бы чем-то помочь. То
есть не так, как дядя Джек с его безумным планом.
— Это не они, — сказала она.
— Что? Не они — что?
— Я их покинула.
— А-а. Кажется, я понял, о чем вы. Вы хотели здесь остаться. Закончить вашу кулинарную школу.
Она не отозвалась. На этот раз я ограничился тем, что
молча шел за ней вверх по пологому пыльному склону. Только одну ложку. Не две, говорил мне Лоран. Наверное, я всю
жизнь буду послушно следовать его совету насчет кофе. А салфетка? Как носовой платок щеголя? Я вспомнил круги, зигзаги, восьмерки, которые он выписывал на хоккейной площадке. Как формулы на черной доске.
— Видите? — сказала Соня, показав на заросшую ложбинку.
Рюши на ее рукавах улеглись, а потом встопорщились от ветерка. — Люблю иногда прийти сюда.
Мы направились туда. Рядом ребенок гонялся за собакой.
Мальчики тянули на бечевке воздушного змея. Он тихо хлопал у нас над головами. Слева от нас промчались три бегуна.
И слева же, у дерева, мужчина целовал женщину — его нога у
нее между ног.
И вдруг все человечество будто отлетело. Мы очутились в
тени.
Рощица была маленькая — все же Центральный парк, — но
через минуту мы шли уже как будто по лесу. Кроны деревьев
смыкались над нами. В воздухе запах смолы. Корявые корни
цепляли нас за ноги. В сырых углах стояли кусты высокой,
почти черной травы. Земля покрыта опавшей листвой, изпод нее торчали, как... ну, как уголки носовых платков, сотни
папоротников, ярко-зеленых под редкими лучами солнечного света.
Соня шла впереди, покачивая бедрами; повернула в одну
сторону, потом в другую. Я окликнул ее:
— Заблудились?
— Нет-нет, у меня хлебные крошки.
Переход от города, лежащего со всех четырех сторон и совсем близко, был так резок, что казалось, за ближайшим деревом или за следующим появится пряничный домик. Соня читала мои мысли.
— Как в сказке, да?
— Удивительно. Ничего не слышишь. — И правда, ветер в
вершинах деревьев производил равномерный шум, как машина для подавления звуков.
— Я слышу, — сказала она. — Много чего...

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

Она показала на толстый сук, лежащий под особенно большим деревом. Конским каштаном? Дубом? Не спрашивайте
меня. Сук образовал что-то вроде скамьи. Она села на него. Я
сел рядом.
[117]
— Что? Мне кажется, тут тихо. Отрезаны от мира. Как под ИЛ 8/2023
колпаком. Зеленым.
— Я сюда прихожу. Научаешься слышать, кто ползает. Кто
грызет листья. Стволы деревьев всегда потрескивают, кряхтят — у них сотня жалоб.
— Потому что им сотня лет.
— Сейчас слышите? Птица.
Я слышал. Где-то наверху малиновка, ласточка, синица —
выросши на побережьях, не имею понятия — завела свое: пии, пи-и, пи-и.
Она подняла голову, прислушалась.
— Птица говорит: “Вижу вас, вижу вас, вижу вас”.
Пи-и, пи-и, пи-и.
— “А вы меня не видите”. Она над нами смеется.
— Вы знаете язык птиц?
— Лучше знаю язык деревьев. Этих деревьев. Они всегда
шепчутся.
Я засмеялся — как невидимая птица.
— И что они говорят?
— Они говорят: “Это наша Соня? Застенчивая девушка. Застенчивая. Застенчивая”. Сол, вы слышите, как они это говорят? “И этот парень, эта девушка. Что они здесь делают?”
Я вздрогнул, услышав свое имя. И сказал:
— Хороший вопрос они задали.
Лицо у нее с самого начала было полуприкрыто волосами.
Я видел его частично: один глаз, бровь, сантиметра три щеки.
Почему-то дрожащие губы. Теперь она повернулась ко мне и
обеими руками собрала их в пучки и отодвинула. Даже в этом
полумраке глаза ее были удивительно яркими: синие, как кобальт на китайском фарфоре. Нос с расширенными ноздрями. И полная шея.
Пи-и, пи-и, пи-и — забавлялась птица где-то в кроне над нами.
— Сол, вы женитесь на мне?
Я не совладал с собой. Вскочил. Я хотел убежать. Но куда?
Неважно — в любую сторону. Мне казалось, что сердце стучит, как барабан в джунглях. И я побежал. Но высунулся корень под ногами, словно хотел меня повалить. Я споткнулся,
упал на колени. Поднял голову. Целый лес качался надо мной.
В вышине на ветру листья, ветки, кроны деревьев шептались,
шушукались, шумели: вставай. Обернись. Посмотри на девушку. Она ждет.

[118]
ИЛ 8/2023

Я послушался приказа. Соня не сдвинулась с места. Она
по-прежнему сидела, собрав черные волосы в две горсти. Ее
лицо, шея, хлопковая блузка — светились. Я вернулся и снова
сел с ней рядом.
— Да, — сказал ей. — Женюсь.
— Трогать меня вы не обязаны.
Глаза ее смотрели настойчиво; они как будто совсем не
мигали. Как будто дрожащие губы взяли на себя этот труд. Но
оба глаза были зажмурены, и, не глядя на меня и на мир вокруг нас, она сказала.
— Нет, если не хотите. Вообще никогда.
Но я хотел. Я приложил ладонь к ее мягкой щеке. Я поцеловал ее. Она расстегнула коричневые пуговицы. Ее груди
легли мне на ладони. Как слетела с нас одежда? Ее как будто
сорвал ветер. “Ах, ах”, повторяла Соня. Спина ее выгнулась
над сырой землей. Волосы под выгнувшимся животом были
черные, как смокинг. Ее пятки, пальцы с ногтями цвета сливы лихорадочно вжались в меня; направили в глухую темноту.

В малом жанре

3
Трудная комедия с переносом новобрачной через порог.
— Ох, — сказала она, когда я поставил ее на ноги, — у тебя
студия.
Слишком изысканное слово. То немногое из дневного света, что поступало сюда, лилось, увы, с севера. Но и его хватало, чтобы осветить блюда с яблоками на столе, наполовину
полные бокалы с вином, лимоны, виноград. Я был всего-навсего любителем, писал натюрморты да копировал ню, висевших в музеях. Однажды осмелился спросить Лорана, не согласится ли он позировать. Он вскричал:
— Mais, non! Regardes les femmes de Picasso. C est la mort
d’amour1.
Он потянул вверх галстук и высунул язык.
Соня стояла и смотрела на порченых мастеров, которых я
развесил на стенах. Потом она сняла свадебный наряд — на самом деле всего лишь летнее платье — и нижнее белье. Это не
имело никакого отношения к l’amour. Она хотела мне позировать — дерзновенная дева. Я уложил ее так, чтобы опиралась на
локоть, и собрал у нее волосы над плечом. Она была Ренуаром,
у меня еще не законченным, — только моя одалиска возлежала
на покрывале, а не на траве; груз ягодиц прижимал ее к ложу.

1. Ну, нет! Посмотрите на женщин Пикассо. Это смерть любви (фр.).

Это будет не первый его визит. Он случился посреди бабьего
лета, днем. Соня лежала на спине, закинув руки за голову. Щеки ее и грудь блестели от пота. Она улыбалась улыбкой махи.
Через полчаса я ее пожалел.
— Ладно, моя бота коз-им, сделаем перерыв.

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

Это был первый сеанс из тех, что продолжались несколько месяцев. Они подтвердили то, что я и так уже знал: у меня
нет художественного воображения. Каждый из этих холстов — рука на лобке, глядится в зеркало, локоть на колене и
[119]
большой палец под подбородком — был блеклым вариантом ИЛ 8/2023
того, что висело в музее моего сознания.
За одним из сеансов — это был уже третий или четвертый
холст — я понял, что Соня беременна. Я писал ее как спящую
Венеру — голова на сгибе руки и, как уже сказано, ладонь на
лобке. Живот и на картине Джорджоне, и в жизни — слегка
припухлый. Месяцем позже он прибавил в размере, как у Вирсавии Рембрандта, а еще через месяц она могла бы стать четвертой грацией у Рубенса.
Набравшись мужества, я осведомился об очевидном:
— Соня, у тебя... у нас... будет ребенок?
У нее, когда разговаривала, появилась новая привычка:
пальцы дрожали перед ртом, как будто она фильтровала слова.
И сейчас она поднесла их ко рту.
— Да, — сказала она. — Мне кажется. То есть да, у нас будет.
Я сказал ей:
— Если девочка, давай назовем ее Дафной. Она была богиней, которую превратили в дерево.
— Я знаю, в лавр, — сказала она, и пальцы ее трепетали перед ртом, словно сама она была осиной. — Это красивое имя.
В тот же вечер я позвонил дяде Джеку и сообщил новость.
Его рев донесся по проводам с такой громкостью, что мне
пришлось отодвинуть трубку от уха. Немного успокоившись,
он сказал:
— Ну, ты скороход, Соли. Понимаешь меня? Верно, я в тебе ошибался. Твой отец! У меня мокнут глаза, когда я его
вспоминаю. Наверное, он гордится тобой, глядя с неба. Его
фамилия, Шимонов, продолжится. Признаю, это и моя фамилия. Может быть, я плачу о себе сейчас. Генриетта, ты, наверное, сам понял, — она не могла. Яичники. Матка. Иногда
думаю по ночам: может быть, это огорчение довело ее до болезни? Разочарование в себе? Как думаешь? Соли, скажи свое
мнение. Может, эта новость поправит ей здоровье? Я ей позвоню. Попрошу сиделок сообщить ей. А потом еду по улицам
прямо к вам.

[120]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

На испорченном узбекском или казахском это означало
“красавица с глазами как у верблюда” — один из немногих доступных мне способов рассмешить ее. То ли моим акцентом,
то ли тем, что большие глаза ее были голубыми, как у сиамской кошки. Она не засмеялась. Не пошевелилась. Улыбка застыла на ее лице. Колени были сжаты. Даже ручейки пота остановились. Голубые кошачьи глаза смотрели мимо меня —
туда, где, оказалось, стоял мой дядя.
— Не обращайте на меня внимания, — сказал он. — Я побуду здесь, пока художник занимается своим искусством.
— Большой Джек! — Я не называл его так уже много лет. —
Мы закончили. Подожди нас в гостиной? Или на кухне. Соня,
можешь надеть халат.
Но он продолжал стоять. Его фигура заполняла дверной проем целиком. И бота коз-им не шевелилась. Она напоминала другую мифологическую фигуру — ту, что превратилась в камень.
— Соня, дорогая, ты прибавляешь в весе. И мой милый племянник тоже. Ты не должна ему готовить. Готовь лучше мне.
Я вышел из-за мольберта и поднял ее махровый халат.
Встал так, чтобы загородить ее от дяди. Мы не виделись со
дня свадьбы. В городскую регистрационную службу мы пришли впятером: жених и невеста, понятно; Джек; тетя Генриетта, которая приехала из Трамбулла на частной санитарной
машине и почти все время улыбалась и кивала Лорану, приехавшему из Нью-Хейвена в роскошном темно-бордовом костюме с каким-то цветком в петлице — почему, вероятно, приняла его не за шафера, а за жениха. А что до меня, artiste, мне
пришлось взять взаймы галстук у одного из служащих.
Мы ждали там, на Уорт-стрит, когда вызовут наш номер. Я
тайком поглядывал то на Лорана — ямочка на подбородке, волосы зализаны назад, как у какого-нибудь графа в комиксе, —
то на другие пары в очереди. Не потому, что половина невест
были беременны, но потому, что вид у пар был такой, как будто они уже много лет женаты. Ведь говорят же, что собаки и
их хозяева со временем становятся похожи. Например, модная дама и ее шпиц. Или все мы, нарциссы, подбираем себе
пару или домашнее животное, похожие на нас? Нет, скорее
женщины мечтают о некоем подобии отца, а мужчины — ну,
не знаю, по той же причине, что Эдип запал на Иокасту.
Соня и Сол — не тот случай. Родственники или нет, мы
могли принадлежать к разным видам: она широка в кости, я
узкокостный; она белокожая, на мне несмываемый калифорнийский загар; она флегматичная, медлительная, с внимательным взглядом, я беспокойный, суетливый, с острым семитским носом. Никак ей не поместиться в пижонский MG.

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

Двадцать седьмой. Вызвали наш номер. Дядя Джек подошел
к ней. Она схватилась за мою руку обеими руками. Кровь не
проходила через этот турникет. Мы смотрели друг на друга. Море ее глаз! Я исполнился индусского почтения к флегматичным
[121]
священным существам.
ИЛ 8/2023
Узнав о нашей новости, Джек стал навещать нас чаще, иной
раз и в воскресенье, когда мы обыкновенно занимались живописью. Соня больше не хотела позировать обнаженной. Говорила,
что стыдится своего тела — Спящая Венера уже готова была превратиться в Венеру Виллендорфскую. Но я подозревал, причина
в том, что дядя Джек вел себя как подглядывающий за Сусанной
старец у Тинторетто. Поэтому она позировала мне в полосатой
юбке с широкими голубыми лентами, как жена Сезанна.
За нашу квартиру платил дядя. У него был ключ. Он заявлялся когда хотел. Бывало, уже сидел там, когда я возвращался из
музея.
— Оторваться не могу от этой девушки. Посмотри на нее.
Как ты можешь оставлять ее одну? Как ты можешь прожить
без нее десять минут?
Иногда он оставался обедать. Приносил в пластиковом
мешке ингредиенты: мозговые кости, еще с кровью — для любимого супа.
— Если не хочет варить у меня дома, пусть варит здесь.
Однажды он взял ее под руку, подвел к дивану и усадил на
подушки. Сам опустился рядом на колени и приложил ухо к ее
набухшему животу. Слушал, что там за слоями хлопка.
— Соли, прислушайся к тому, что я скажу. Брось эту ерунду
насчет Дафны. Там мальчик. Я нутром чувствую. Хочешь назвать его по-гречески? Назови в честь царя богов. Это я не о
Юпитере. Я о красивом. Аполлон!
По ночам Соня стала метаться в постели. Говорила во сне:
“Он идет!” Я не знал, о ребенке ли это — а до рождения еще оставались месяцы, — или о дяде Джеке. Однажды ночью на кухне
раздался грохот. Она уронила блюдо. Я подошел; она дрожала.
— Он играет со мной, — сказала она. — С моими волосами.
Трогает мои щеки. Ты можешь? — спросила она. — Ты скажешь? Скажи ему, чтобы перестал.
Я отправился в Баттери-Парк-сити — попробовать. Джек
пожелал встретиться на улице, хотя повсюду лежал снег, и ветер еще не стих после метели. Я был одет не по погоде. А
Джек — в пуховой шубе и ушанке. Его усы при тусклом зимнем
свете казались нарисованными. Мы пошли к воде. Брызги
чуть не замерзали на лету.
— Это природа, — сказал дядя. — Она бурная. Я хотел прийти сюда. Чтобы тут услышать плохие новости.

[122]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

— Это не плохие новости. Это о Соне. О ее состоянии. Как
она выглядит. Ей хочется побыть одной. Может, тебе лучше
не приходить какое-то время.
— Блядь!
Я сделал вид, что не расслышал из-за ветра. Он придвинул
лицо.
— Предполагалось, что это фиктивный брак, да? “Лавандовый”, как у Рудольфа Валентино. Я был рад, когда Салли заставила этого голубого жениться. Со своим цветком. Это подтвердило мои подозрения. Мальчики-цветочки. Бутоньерка.
Но нет, нет. Ты приходишь сюда и говоришь, что она не хочет меня видеть.
— Я так не сказал, дядя Джек. Я только...
— Знаешь, иди домой и скажи ей, что я бросился в воду.
Скажи, что я у тебя на глазах исчез в волнах. Придешь домой — есть ее французские яства, потом она раздвинет свои
толстые ляжки, свои белые ноги, и ты пристроишься между
ними, чертов головастик. Знаю, что ты собрался мне сказать.
Что мне указано на дверь. Я хотел, чтобы ты сказал мне это
здесь. Где мы крохотные. Где мы ничтожные. Ты понимаешь,
о чем я? Мы молекулы. Ветер может нас сдуть.
Я молча выслушал эту театральщину. Он со своими черными усиками был водевильным персонажем. Король Лир в бурю. И вдруг меня обнял.
— Не обращай внимания. Я привязался к этой корове. Она
член семьи. То, что ты слышишь. Я оскорблен в своих чувствах. Новобрачные: вам хочется побыть наедине. Я не буду
приходить.
И не приходил. Месяца два. А потом однажды ночью, часа
в два, она растрясла меня.
— Ключ? Ты слышишь? Ключ в замке.
Я сел.
— Нет, это дождь стучит в окна.
— Ты думаешь, мне приснилось? Не приснилось. Он здесь.
Так оно и оказалось: с него капало, он шел ко мне, оставляя мокрый след, а я стоял и ждал в мятой пижаме.
— Прости. Прости. Извини меня, — сказал он. — Я тут был
поблизости...
Он умолк и стоял, сутулясь, согнувшись в своей маленькой
лужице.
— Все нормально, дядя Джек. Сейчас заварю тебе кофе. И
найду сухую одежду.
— Да ерунда. Ерунда. Апрельский ливень. Я ничего не принес. Ты простишь меня. Косточек. Ягнячьих косточек. Ягнячьих ребрышек.

Он шатался. Я взял его под руку, но он вырвался.
— Просто шел мимо, понимаешь? И захотелось к вам. У меня была мысль. Было предчувствие.
— Чего? Сейчас два часа ночи. Что с тобой? Тебе надо пе[123]
реодеться. Можешь лечь на диван. Оставайся на ночь.
ИЛ 8/2023
— Нет, нет, Соли. Я пойду. Я ошибся. Я неправильно подсчитал.
Он отступил. Он повернулся, словно в самом деле хотел
уйти. И тут раздался крик в спальне.
— Ой, Сол! Скорей!
Она сидела на краю кровати. По ногам ее текло что-то вроде мочи.
— Ребенок! — хныкала она.
Я завернул ее в одеяла. Мы проковыляли в переднюю, к
двери. Там до сих пор стояло препятствие в виде Большого
Джека. Мы обогнули его. Глаза у меня застлало красным. Хотелось остановиться и поднять кулаки. Хотелось крикнуть
ему: “Ты убил ее! Ты убил нашего ребенка!” Но я вывел жену
в коридор и подвел к лифтам, не сказав ни слова.

Джек был прав. В своем предчувствии, в том, что имя Дафна не
годится, во всем остальном. Я думал, что в семь месяцев мы потеряли ребенка. Но Соня родила мальчика; мы назвали его
Стэнли. Я думал, что он останется в больнице “Ленокс-Хилл”
на несколько недель, если не месяцев. Но он прибыл домой,
размахивая кулачками, на третий день. Дядя хотел устроить
пышное празднование в Баттери-Сити, но сошлись мы на том,
что там, в его заоблачной квартире, будет сделано обрезание.
Генриетта не захотела ехать в санитарной машине. Я сказал, что сам съезжу за ней. До Нью-Хейвена было немногим
дальше, поэтому я заехал за Лораном. Он считал, что эта церемония — un acte de barbarie1. Я вспомнил, что его пенис,
мускулистый и кривоватый, операции избежал. При виде Лорана тетя несколько оживилась. Возможно, произвела впечатление бутоньерка у него в петлице. Понимала ли она, кто
из нас двоих ее племянник? На этот раз волосы у нее были не
белые, а оранжевые. Она не позволила мне стереть помаду,
заехавшую на щеку. В зеркале заднего вида я видел, как сменяются выражения на ее лице. Кажется, ее пьянил аромат профессорского одеколона.

1. Варварский акт (фр.).

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

[124]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

На сорок третьем этаже собралось человек двадцать.
Большой Джек решил отпраздновать рождение. С коллегами
по торговле недвижимостью и их женами. Может быть, так
он представлял себе миньян1. В руках у мужчин были бокалы.
В большинстве они были лысые с подковками волос на затылках. Похожие на карикатуру: магнаты на досуге. Многие подходили ко мне и жали руку. Я был уже не Солли. Они засовывали сигары в мой нагрудный карман. Я поискал взглядом
Соню и Стэнли. Их не было в больших застекленных комнатах. Я подошел к маленькому человеку, он сидел, сдвинув колени. Оказалось, что он и есть мохел2. Он был в строгом костюме, без галстука. В моих фантазиях я воображал его в
хирургическом костюме и парусиновых туфлях.
— Внимание! Внимание! — Это дядя Джек стучал по бокалу. Чудо, что не разбил. — Приехала моя дорогая жена Генриетта. Вы все ее знаете и хотите поднять бокалы в ее честь.
В ответ вяловатые приветствия и опрокинутые бокалы
виски с содовой. Тетя сидела сгорбившись в большом кресле.
Она закивала и подняла руку.
— Без нее мы не могли начать, а теперь можем. Это торжественное событие. Оно восходит к временам Авраама. Мы можем насмехаться, и глумиться, и вести себя как филистимляне, и кто станет отрицать, что нам многого надо стыдиться в
нашей повседневной жизни. Но есть еще наш завет с Богом,
и он делает еврея евреем, и сейчас, когда среди нас невинный
младенец, мы можем веровать и вести себя так, что омолодим
наши души. Понимаете, сделаться внутри такими же молодыми, как он. Это все, что я хотел сказать.
Вежливые аплодисменты. Несколько смешков. Лоран посмотрел на меня с выражением парижского скепсиса; но я отвернулся. Сумасшествие: как я допустил, что этот массивный
мужчина с черными усиками стал мне дорог?
Общий вздох; рукоплескания. Медсестра или монахиня — в
общем, женщина в белом, с белой шапочкой — вошла из передней со Стэнли на руках. Он как будто крепко спал. Соня в фартуке и чепчике вошла по пятам за ней. Гости жужжали. Младенец, согнув ручку под подбородком, был доставлен по воздуху
туда, где сидела его бабушка. Как королевскую особу, его поместили на пурпурную подушку, лежавшую у нее на коленях.
И вдруг все человечество как будто ушло в тень.

1. Миньян — кворум, необходимый для публичного богослужения, как
минимум десять взрослых мужчин.
2. Человек, совершающий обряд обрезания.

1. Ничего подобного (фр.).
2. Помогите! (Фр.)

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

Поднялся маленький мужчина в коричневом костюме. Он
сказал молитву Царю Вселенной, а потом со своими инструментами приступил к работе. Я посмотрел на Лорана: с побелевшим лицом он прислонился к оконной раме. Генриетта
[125]
сидела с бессмысленной улыбкой. Во что она превратилась? ИЛ 8/2023
Мне казалось — за один день. Летом, когда я жил у них между
семестрами, она читала Пруста на французском. У нас была
длительная дискуссия о том, есть ли сердечность в портрете
госпожи Вердюрен. Да, утверждал я. Pas du tout1, говорила
моя тетя, считавшая Пруста самым беспощадным автором.
Посреди этих размышлений, прустовских или плебейских, помогавших отвлечься от того, что происходит сейчас
с моим сыном, — раздался крик. Слабый крик младенца, но я
не сомневался, что его слышат мужчины и женщины на тротуарах в сотне миль отсюда. Невольно я сделал шаг: Варварство! Полиция! Au secours!2 Но я приказал себе замолчать. Где
Соня? Как могла она допустить такое? Но я знал, где она. Принуждена, бедняжка, стряпать тирану парадный обед.
Как только была прочитана молитва с благословением
нежного дитя, Большой Джек пригласил нас на этот самый
банкет. Столовую освещали три люстры и более слабый свет
высоких окон. Стол уставлен горящими свечами и покрыт,
кажется, шелковой скатертью. Бокалы с золотыми ободками.
Дядя сел посередине, слева от него незнакомый мужчина, по
правую руку — незнакомая женщина. Генриетта напротив него, рядом с ней Лоран.
— Первое, что нам предстоит, — объявил дядя, — мой суп.
Суп шурпа! Вы его отведаете. Он придаст вам сил. Он распрямит вам спины. О, какой аромат!
При этих словах нахлынула кухонная прислуга — казалось,
волнами. Каждая несла тарелку с супом, горячим, цвета ярьмедянки, с торчащими костями. Последней появилась Соня и
поставила последнюю тарелку перед дядей Джеком.
— Ах! Наш шеф! Моя дорогая Соня! Это вам не из кулинарной школы. Это узбекское! С Кавказа! Из Азии! Подлинное.
Она истинная Шимонова. Шимонова! В ее жилах течет моя
кровь!
Джек поднял руки и захлопал в ладоши. Гости последовали его примеру. Застенчивая Соня поспешно вернулась на
кухню. Мы взяли ложки и принялись за суп. Были какие-то
разговоры, какой-то анекдот обошел стол. Но больше слыш-

[126]
ИЛ 8/2023

но было хлюпанье, чавканье; гости промокали салфетками
стекавший по подбородкам жир.
Внезапно старая, дряхлая Генриетта встала на ноги. Я подумал, что она почувствовала прилив сил; подумал, что она
хочет сказать тост. Но в вытянутой руке ее не было бокала.
Она показывала на человека, сидящего напротив.
— Ты! — объявила она. — Ты! Ты ей это сделал! С твоей
кровью в жилах!
Она осела. Тишина — всего секунду или две, но они показались веком, эпохой.
— Что? Что? — Это был Джек. Он привстал со стула. Салфетка, заткнутая в воротник, упала. — Что? — сказал он в третий раз; а потом изо рта у него хлынул густой зеленый бульон.
Секунду он стоял там, уперев кулаки в стол. Люди поднимались, со стуком отодвигая стулья. Две женщины бросились
вон из комнаты. Лысые мужчины двинулись к Джеку. Он еще
стоял, а потом — это было жутко, как сцена в уголке картины
Хиеронимуса Босха — изо рта у него снова хлынул суп. После
чего с оглушительным стуком он упал лицом на стол.
Хаос, крики, вопли. По мобильным телефонам люди вызывали помощь. Мужчины переложили Джека на спину. Я
увидел его вывесившийся язык. Кто-то нажимал ему на грудь.
Все бокалы на столе — я увидел — были опрокинуты. Упавшие
свечки зашипели и погасли.
Подошел Лоран и взял меня под руку. Я стряхнул его руку.
Я пошел к дяде. Но человек, нажимавший ему на грудь, выпрямился.
— Сердце, — сказал он. — Остановилось.
Поднялся вой. Гости устремились кто куда. За своими
пальто и шляпами. И тут посреди этого лихорадочного движения, среди бледных лиц я увидел Соню, в фартуке. Она
стояла у стены, сложив за спиной руки, — тихо, скромно, неподвижно. И большими голубыми глазами смотрела на этот
сад радостей земных.

В малом жанре

5
Ближе к концу лета, когда стали падать листья, мы отправились в ту рощицу. Стэнли был с нами, в рюкзачке. Нашли тот
же упавший сук у того же дерева, посидели на нем. Много ли
произошло после обрезания нашего сына? Не так много, как
можно было бы подумать. Дядю Джека не вскрывали. Расследования не было. Никому не пришло в голову взять для анализа шурпу. Оказалось, что у меня есть еще один дядя, Манфред, — у него какая-то ферма в Манитобе. Отщепенец,

по-видимому. Шума не поднимал. Забрал поразительное количество денег, полагавшихся ему по наследству. Сердце остановилось, кричали гости: дело закрыто.

[127]
ИЛ 8/2023

Лесли Эпстайн. Лавандовая свадьба

Я еще не брал в руки кисть. Сделал серию набросков, карандашом: Стэнли спит; Стэнли засунул ножку в носке себе в рот.
Я думал, что скоро попробую написать портрет жены: смогу
ли сквозь одежду, за ее делами схватить медлительность ее
ширококостного тела? Разговаривали мы мало.
И в лесочке молчали. Папоротники, листья, мхи, травинки — они ютились в тени или тянулись к редким лучикам
солнца. Воздух вокруг был цвета корицы. Наверху раздавался
голос, кажется, той же самой птицы: пи-и, пи-и, пи-и. Она
вернулась оттуда, куда улетала на зиму, или здесь пережила
снег, метели.
Пи-и, пи-и, пи-и.
Я вернулась. Я вернулась. Я вернулась.
И вы вернулись!
Соня повернулась ко мне. Сказала:
— Сол, ты их слышишь? Деревья. Что они шепчут?
Я не ответил.
— Ты забыл. Я тебе скажу. Они...
Я поднял руку. Я не забыл. Я помнил, что она сказала год
назад. Что слышит ползающих. Слышит грызущих. И, может,
падение сосновой иголки. Я вслушивался, как мог. Рядом, качаясь, упал лист. Следом еще один. Потом показалось, что
сам слышу — тихо — те же самые слова: Этот парень и эта девушка. Что они здесь делают?
Соня расстегнула блузку. Голодный младенец присосался
к груди. Он пил сладкое молоко.

Петер Х. Э. Гоголин
[128]
ИЛ 8/2023

Далекая страна
Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой

В малом жанре

тот год солнце было таким жарким, что асфальт прилипал к подошвам. По ночам я из-за жары не мог спать, и,
когда выглядывал в окно, красноватое сияние от чугунных леток доменных печей1, находящихся в конце Штальверкштрассе, колебалось над голыми стенами домов, между
которыми помещался наш задний двор. Однажды я попытался нарисовать, как выглядит это огненное сияние на стене соседнего дома, но, поскольку у меня был только один карандаш, никто не понял, что я хотел изобразить.
От пивоваренных заводов над городом распространялся
насыщенный запах затертого солода2. На Борсигплац3 перед

© Kulturmaschinen Autoren-Verlag e. V., Freiburg, 2022
© Татьяна Баскакова. Перевод, 2023
1. Как пишет в своем веблоге одна жительница австрийского Линца, такое
свечение наблюдается в ее городе по ночам всякий раз, когда из чугунной
летки выпускают расплавленный металл — то есть каждые полчаса, — и продолжается оно одну-две минуты (Der Himmel brennt! — Frbulein Flora Linz:
https://fraeuleinflora.at › linz › der-himmel-brennt). (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Затирание солода — первый этап процесса пивоварения. На этом этапе
солод затирают до порошкового состояния, просушивают, затем смешивают
с водой в затирочном чане. Затертый солод распадается в воде на крахмал и
солодовый сахар. Нерастворимые частички зерна — дробина — оседают на
дне, после чего их сцеживают, оставляя прозрачное светлое сусло.
3. Борсигплац — площадь в Дортмунде, в районе Инненштадт-Норд (ЦентрСевер). Штальверкштрассе, Сталелитейная улица (улицы с таким названием имеются и в других городах, например в Дюссельдорфе), пересекается с
Борсигштрассе, ведущей к этой площади.

1. Это были специальные подушки из замши, прошитые по краю грубым
шнуром.

Петер Х. Э. Гоголин. Далекая страна

пивными стояли, переступая копытами, развозящие пиво лошади и мочились в сточную канаву, пока кучеры в широких
кожаных фартуках сбрасывали бочки с подвод на грязные подушки1, чтобы потом по тротуару катить их ко входу в пивной
[129]
погреб.
ИЛ 8/2023
Пиво и моча. Старая фрау Ляйзе пахла именно так, когда
во второй половине дня, во дворе, подзывала нас, детей, к себе, чтобы нашарить в глубоких карманах своего черного халата мягкие, кисловатые на вкус лакричные конфеты, которые
и протягивала нам коричнево-пятнистыми руками. В ее присутствии нам всегда было как-то не по себе. По большей части она долго смотрела на нас из-за занавесок, прежде чем выходила во двор, и, конечно, все думали, что она ведьма.
Ирене, старшая сестра Эльке, которая делала для Ляйзе покупки и раз в неделю убиралась у нее, говорила, что мы ни в
коем случае не должны есть эти конфеты, потому что фрау
Ляйзе страдает сахарной болезнью, но большинство из нас
все равно их брали.
Эрнст и его младший брат Франц, портновские мальчики,
как говорила моя мать, потому что они были детьми портного с первого этажа, искали в мусорных баках пустые аптечные пузырьки старой Ляйзе, чтобы продавать их девчонкам,
которые на чердаке играли с такими пузырьками в кукольную
комнату или в игрушечный магазин. Братья брали по два
пфеннига за каждый пузырек. Мусорные баки были охотничьими угодьями Франца, иногда он даже съедал что-то из
найденного в них.
Весной того года Эрнст разбил колено и, взяв одну из ампул, найденных накануне Францем, вбрызнул в рану последние капли инсулина. Мы тогда наблюдали за ним, и все только посмеялись, когда он начал кричать. Лекарство пахло, как
полость старой велосипедной камеры, хотя по виду напоминало чистую воду, но оно наверняка причиняло адскую боль.
Колено после этого четыре недели не заживало, а потом на
нем образовался толстый, белесый мясистый нарост, в который хоть нож втыкай — Эрнст вообще ничего бы не почувствовал.
Дикое мясо, говорила моя мать. Мол, у бездельников всегда вырастает дикое мясо.

[130]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

Теперь эта Ляйзе вот уже несколько дней как была мертва, и
никто не знал, когда именно она скончалась, но я, поскольку
меня послали за молоком, рано утром на лестничной площадке видел серый металлический гроб, в котором потом пожарники вытащили ее из квартиры. В последние дни никто ее не
встречал и даже голоса ее не слышал, и только когда уже нельзя было игнорировать запах перед дверью старухиной квартиры — тяжелый, сладковатый запах, как у бесконечно долго
варившейся капусты, — семья Видовски, которая жила непосредственно рядом с ней, известила полицию.
Видовски, в подтяжках поверх майки, стоял рядом с пожарниками, которые только что взломали дверь. Они его не
слушали, а он рассказывал снова и снова, что, дескать, сразу
сообразил, в чем дело. Такое амбрэ хочешь не хочешь, а узнаешь, сказал он, если вдыхать его так же часто, как я, — без разницы, с удовольствием или нет.
Пожарники в ответ буркнули, что нечего ему здесь ошиваться, а я спросил себя, где же это Видовски мог часто вдыхать такое.
Когда позже за завтраком я рассказал об этом, мама откликнулась: дескать, какое счастье, что сейчас жарко. Иначе
бедная женщина еще невесть сколько дней пролежала бы у себя, и никто ничего бы не заподозрил; но при жаре, конечно,
запах ощущается раньше.
Мы в тот день больше не играли во дворе, и я поднялся на
чердак, чтобы собрать девчоночьи пузырьки из-под лекарств
и выбросить их. Мне внезапно представилось, что к пузырькам прилипло что-то от мертвой фрау Ляйзе, как если бы само ее умирание пристало к ним и девочки, играя, неизбежно
должны будут к нему притрагиваться.
Мне теперь не хотелось проходить мимо ее взломанной
двери, и я жался к самым перилам, пока не оказывался на следующей площадке, а оттуда уже ничего не стоило бегом взлететь до нашего пятого этажа.
— Бедная женщина наверняка была совершенно одна, когда умирала, — сказала мама вечером, когда сумерки уже наполнили кухню и мои сестры и я ждали, когда же она скажет, что я могу теперь встать и зажечь свет. — С ней рядом
не было никого, когда она умерла. — Мамин голос чуть повысился на последней фразе, и я понял, что она в ярости. — Известное дело, — продолжала она, отодвигая стул и сама направляясь к выключателю возле двери. — Одна мать и о
двадцати детях позаботится, но двадцать детей об одной матери — нет.

Петер Х. Э. Гоголин. Далекая страна

На следующий день после обеда Эрнст и Франц зашли за
мной. Я их увидел еще через рифленое стекло двери в прихожую. Эрнст прятал под курткой план города, пару недель
назад украденный мною у моего отца. Он тогда купил его у
[131]
меня за пятьдесят пфеннигов. Мы разложили план на му- ИЛ 8/2023
сорных баках и нашли гавань, вокруг которой Эрнст белым
портновским мелком своего отца нарисовал жирный, смазанный кружок. Не знаю, чем тот раз отличался от предыдущих: мы ведь и раньше часто стояли перед картой и представляли себе, как это бывает — когда кто-то отправляется в
кругосветное плавание. Однажды я сказал, что мы скоро поедем в Австралию. Эрнст тут же передал это своему отцу, но
тот в ответ обозвал меня лжецом. Хотя мои родители действительно уже несколько недель обсуждали, должны ли мы
эмигрировать в Австралию. По их просьбе им даже уже
прислали бланки соответствующих заявлений. Это было во
времена, когда мой отец оказался безработным. Он даже
подумывал, не стать ли ему лесорубом в Канаде, но мама
считала, что Канада слишком холодная, и была за Австралию.
Возможно, мы лишь потому захотели в тот день уйти с нашего двора, что кроме нас там никого не было, или потому
что мусорные баки на жаре больше, чем обычно, воняли прахом и гнилью. Я, собственно, всего лишь стоял рядом, но еще
помню, как Франц спросил:
— Нам тогда совершенно точно не придется возвращаться
к нему?
И Эрнст сказал:
— Обещаю. Но сперва мы должны найти корабль.
Мы уже прошли какой-то отрезок Борсигштрассе и приближались к тому месту, где над улицей нависает железнодорожный мост, когда я спросил их обоих, куда мы идем. Сперва они мне ничего не ответили, но потом Франц все-таки
подал голос:
— Скажи же ему. Он может присоединиться к нам, если захочет.
Эрнст взглянул на меня.
— Но это должно оставаться тайной, — сказал он потом, —
так ты хочешь участвовать?
Я сглотнул слюну и почувствовал, что очень встревожен.
— В чем именно?
Эрнст запустил помятой консервной банкой в стену туннеля.
— К гавани, — сказал он. — Мы сейчас идем к гавани и будем искать корабль. И потом проберемся тайком на борт и на

[132]
ИЛ 8/2023

этом корабле отправимся в какую-нибудь далекую страну. Хочешь с нами?
Я энергично кивнул, хоть и не представлял себе в точности,
что он имет в виду. Но моя бабушка — вместе с тремя моими тетками, Имгард, Инге и Гердой, — жила на Маллинкродтштрассе1, а оттуда до гавани уже недалеко; я, значит, знал дорогу.

В малом жанре

Незадолго до Рождества мои родители сходили со мной в кинотеатр, потому что там показывали фильм о большом парусном судне, отправляющемся в плавание к берегам Южной
Америки. На гигантском экране можно было увидеть матросов и юных морских кадетов в белых блузах, стоящих возле
леерного ограждения и машущих на прощание рукой, в то
время как судно с хлопающими на ветру вымпелами отходит
от причала. Позже, когда показывали, как оно, уже в открытом море, прорезает себе путь сквозь пенящиеся волны и матросы, совсем крошечные, карабкаются на мачты, чтобы установить паруса, я невольно вскочил с места и продолжал
смотреть стоя. Мне чудилось, будто я раскачиваюсь вместе с
судном, будто всем телом чувствую взмывающие и опадающие волны, — пока отец не усадил меня к себе на колени и,
прижавшись губами к моему правому уху, не спросил тихо, хочу ли и я когда-нибудь отправиться в море на корабле.
Он носил на правом предплечье татуировку, которая, как
казалось, приходила в движение всякий раз, когда он напрягал мускулы. Это было большое красное сердце, и поверх него — якорь. Но отец ходил в море только на военном корабле.
Вот о чем я невольно думал, пока мы втроем держали путь к
северной части Дортмунда, — и еще о том, что я после того
фильма целыми днями грезил о паруснике. Но мои грезы,
дескать, были нехорошими, и вину за них мама возлагала на
отца, поэтому я ей потом ничего больше о грезах не рассказывал. Папа только после фильма, уже в трамвае, сказал мне,
что два месяца назад этот корабль, четырехмачтовый барк
“Памир”, возвращаясь из Буэнос-Айреса, потерпел крушение
и что почти все кадеты утонули2.

1. Борсигштрассе переходит в Маллинкродтштрассе, которая ведет к гавани и дальше, вообще же пересекает всю северную часть Дортмунда.
2. “Памир” — немецкий четырехмачтовый барк постройки 1905 г.; один из
двух последних парусных кораблей в регулярной коммерческой эксплуатации. 21 сентября 1957 г., возвращаясь из Буэнос-Айреса в Гамбург, попал в
ураган Карри и затонул у Азорских островов. На борту в это время находилось 86 человек (в том числе 52 курсанта возрастом от 16 до 18 лет), но
только четыре члена экипажа и два кадета были спасены.

Катастрофа случилась в сентябре 1957~го, через три недели после моего шестого дня рождения, и к тому времени, когда умерла — в следующем году — старая фрау Ляйзе, я уже давно забыл об этом корабле.

[133]

1. “Слепой пассажир” — немецкий фразеологизм со значнием “пассажирбезбилетник”.

Петер Х. Э. Гоголин. Далекая страна

ИЛ 8/2023

— Почему все-таки вы хотите туда, в эту далекую страну? —
спросил я Эрнста.
Его младший брат немного отстал от нас. Он нашел в
сточной канаве надкусанное яблоко, которое кто-то, наверное, выбросил, и теперь был занят тем, что обтирал его о
штанину, чтобы потом съесть. Когда Франц откусил кусок, я
понял, что оба они голодные. Я тоже не каждый день наедался досыта, ведь хотя у нас всегда был горячий обед на столе,
как любила подчеркивать моя мать, но состоял он часто
только из маминой знаменитой большой кастрюли, полной
шоколадного супа, для которого она нагревала воду, добавляла банку сгущенного молока и потом, когда молоко начинало
закипать, всыпала туда, помешивая, концентрат шоколадного пуддинга из пакетика. Подслащивался такой суп ложкой
сиропа из сахарной свеклы. Я всегда находил, что он очень
вкусный. Только если в супе плавали комки, мне становилось
противно.
— Ах, да какая разница, — сказал Эрнст, — главное, что мы
едем.
— И как ты это себе представляешь? Нельзя же просто так
попасть на корабль.
— Тайком можно.
— Ты хочешь сказать, в качестве слепого пассажира 1? — Он
взглянул на меня так, будто еще никогда не слыхал этого выражения.
— А что скажет ваш отец, если вы исчезнете? Он наверняка уже сейчас вас ищет.
Их отец, портной, целыми днями сидел у своего портновского стола, под лампой. И поскольку одна нога у него не сгибалась в колене, Эрнст и Франц должны были вместо него
разносить по ближайшей округе починенное им белье, которое он заворачивал в большие коричневые листы упаковочной бумаги. Мне нравились сверкающе-гладкие куски серо-белого портновского мела, которым он маркировал швы или
иногда, если получал заказ на пошив чего-то нового, обводил
по краям части бумажной выкройки, прежде чем вырезать

[134]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

эти детали из ткани и скрепить их булавками. Мел, когда я
держал его в руке и поглаживал пальцами, давал мне ощущение, что я притрагиваюсь к чему-то абсолютно совершенному. Не могу это объяснить, но, может, дело тут в том, что вокруг нас, собственно, не было ничего другого, что обладало
бы совершенной формой. Да и откуда бы взяться такому, если повсюду в городе еще зияли пустыри с развалинами, из полузасыпанных подвалов которых тянулись наверх и бурно
разрастались сорняки.
— Из-за папы-то мы и решили смыться, — сказал Эрнст. —
Пусть ищет нас. Пусть наконец увидит, что он с этого поимел.
Я не понял, что он имеет в виду, а поскольку жара была настолько невыносима, что идти дальше мне уже давно не хотелось, я предложил, чтобы мы зашли к моей бабушке.
— Мы могли бы зайти к моей бабушке, отсюда это недалеко, она приготовит нам чего-нибудь попить. Вишневый сок
или “Тыгруяб”. — Конечно, речь шла не о настоящем вишневом соке, а о сиропе с холодной водой из-под крана. Но еще
больше мне нравилась шипучка, которую бабушка делала, размешивая воду, уксус и питьевую соду. Шипучка пенилась, от
нее покалывало в носу, и при этом она так чудно пахла химией, будто представляет собой нечто совершенно особенное.
Соду для нее, в маленьких темно-зеленых бумажных упаковках, покупали специально, в аптекарском магазине.
— Это займет много времени, — сказал Эрнст. — А нам надо попасть на корабль, прежде чем стемнеет.
— Сейчас ведь лето, — возразил я, — дни долго остаются
светлыми. Не спросить ли у Франца — может, он тоже хочет
пить?
— Оставь его в покое.
— Я в любом случае иду к бабушке. Вы же можете идти к гавани. Если ты не расскажешь мне, почему вы хотите в далекую страну, то идти с вами было бы глупо.
Эрнст был почти на целый год младше меня, но на полголовы выше и выглядел старше. Он отличался замкнутостью,
и я никогда не видел, чтобы он ни с того ни с сего рассмеялся. Порой я думал: причина в том, что он постоянно должен
присматривать за Францем. Но на это он никогда не жаловался. Собственно, жилось ему неплохо, потому что у них в семье
было только два ребенка. Во всех других семьях в нашем доме, в каждой семье, детей было больше. В нашей — четверо:
три сестры, две из которых старше, чем я. У супругов Видовски — шестеро детей; у Кирххофов, в мансардном этаже, — тоже. Собственно, только в тех семьях, где отцы были госслужащими, было меньше детей. И именно члены этих семей

На Маллинкродтштрассе я невольно смотрел по сторонам,
не стоит ли где мой велосипед, но, само собой, его нигде не
было. Сразу после Рождества, когда я приехал на нем в гости
к бабушке и оставил его внизу в подъезде, его у меня украли.
Это, собственно, был самокат, но за декой, на которой можно стоять, как на нормальном самокате, располагалась вертикальная труба с прикрепленными к ней седлом и педалями1. В общем, я мог по-настоящему ездить на этой штуковине,
почти как на большом велосипеде. Мама тотчас расплакалась и принялась осыпать меня всевозможными упреками,
как только узнала, что дорогой велосипед пропал. Но когда
она попробовала дать мне затрещину, отец удержал ее, сказав: “Прекрати и оставь мальчика в покое. Разве не видишь,
он и так достаточно наказан — теперь, когда велосипед пропал, а он и двух недель не успел ему порадоваться”. Однако на
этом история не закончилась, ибо она, собственно, продолжалась весь день и, пройдя полный цикл обычных упреков
(типа: “Он сам виноват”; и: “Не защищай ребенка, иначе он
никогда не научится тому, что в этом мире каждый сам дол-

1. Речь идет о велосамокате. Такие транспортные средства выпускались
в ФРГ с 1950 г.

Петер Х. Э. Гоголин. Далекая страна

называли других многодетными. А когда хотели пройтись на
чей-то счет, говорили: мол, такая-то семья не только многодетная, но и католическая. Однажды я стоял в очереди к торговцу овощами Грау, потому что мать послала меня за покуп[135]
ками, и услышал, как он говорит толстой фрау Клингенберг: ИЛ 8/2023
“Ах, бедного ребенка нельзя не пожалеть. Его семья не только многодетная, но и католическая”. Вернувшись домой, я
спросил маму, католики ли мы, и мама ответила, да я и сам
знал: мол, Боже сохрани, только этого нам не хватало. Пойди
помой руки.
Эрнсту и Францу, значит, жилось совсем неплохо. Правда,
у них не было матери.
— А что это такое — “Тыгруяб”? — спросил Эрнст.
— Ну, тоже сок — из тыквы, груш и яблок. Тыгруяб, одним
словом.
— А у твоей бабушки не найдется чего-нибудь поесть? —
Мгновение он неуверенно смотрел на меня. — Франц, кажется, проголодался.
— Ну конечно, — сказал я, радуясь, что отвлек их от запланированного побега. — Она наверняка угостит нас пирожками и блинами с вареньем.

[136]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

жен заботиться обо всем”; и, конечно: “Ты ведешь себя так,
будто нам ничего не стоит сотворить велосипед из собственного ребра”; и: “Лучше всего, если мы заставим его отработать потерянное, чтобы он хоть разок почувствовал, что в
нашем мире ничего не дается задарма”), в конце концов вернулась к полякам. “Но все это потому, что твоя мать живет в
районе, где так много поляков. Они обкрадывают даже малолетних детей”. Когда мать доходила до такого, отец, как правило, уже давно переставал ей отвечать. Он притворялся,
будто вообще ее больше не слышит. Но и это было небезопасно, потому что в результате она либо впадала в еще
большую ярость, либо погрязала в пучине безутешности и
уныния, из которой ее уже нельзя было вызволить, не прибегая к долгим уговорам.
Найди я велосипед на Маллинкродтштрассе, я бы сразу поехал на нем домой. Кто украденное украл, тот по праву свое забрал1, думал я. Но я его нигде не увидел. Я еще помню свое ощущение, когда я вместе с Эрнстом и Францем подошел к дому
моей бабушки и, позвонив, открыл дверь в подъезд. Как же я
огорчился — потому что, видимо, до последнего момента надеялся, что велосипед каким-то чудом снова будет стоять там, возле кафельной стены, рядом со сложенной детской коляской.
Но его там, конечно, не было, и, глянув на жестяной ярус почтовых ящиков над коляской, с дверцами либо уже раскрытыми,
либо погнутыми, я понял: надежда найти здесь велосипед была
более чем наивной.
Быть наивным — это тоже упрек, который постоянно держала наготове моя мать. Не будь же всегда столь наивным, говорила она пронзительным голосом. Или: ты опять показал себя
таааким наивным. Имелся и другой вариант: с такими людьми
ты вправе быть каким угодно, но только не наивным, иначе,
считай, ты уже с самого начала проиграл. Она могла сказать о
ком-нибудь: глянь-ка на него, у него наивность прямо на лице
написана. А применительно к себе самой использовала это понятие только так: такая-то, наверное, считала меня наивной
простушкой, но тут она просчиталась.
Моя мать придерживалась мнения, что наш мир вполне мог
бы быть приятным местом, не будь люди, в большинстве, столь
глупыми, ленивыми, наивными, бессовестными, злобными, коварными, эгоистичными, невежественными и забывчивыми.
Но тут уж ничего не изменишь, и нам, нашей семье, повезло по
1. Перевернутая немецкая пословица: “Кто подарок назад забрал, тот одаренного обокрал” (“zurtckgestohlen ist wiederholen” вместо “wiederholen ist
gestohlen”).

крайней мере в том смысле, что она, наша мать, все это видит
насквозь.

Франц оприходовал упакованные бабушкой пирожки еще
прежде, чем мы вообще подошли к гавани. На мосту перед

Петер Х. Э. Гоголин. Далекая страна

Блинов, когда мы пришли к папиной маме, у нее не оказа[137]
лось, зато пирожков, как всегда, хватало, и Франц с Эрнстом ИЛ 8/2023
уплетали их за обе щеки; была бы здесь моя мать, она бы наверняка сказала: нечего трескать как молотилки, на вас смотреть тошно. Но бабушка смотрела, ничего при этом не говоря — берите, мол, еще, — и подливала обоим вишневый сок.
Сам я ел мало, так как не мог не думать постоянно о том,
что пирожки наверняка пекла тетя Имгард. Имгард была папиной старшей сестрой и отличалась, как говорила моя мать,
манией чистоплотности. Она не просто мыла руки, но терла
их маленькой щеткой раз десять на дню, пока они не становились красными, до самых локтей. И кроме того, она постоянно подстригала себе ногти, чтобы они были короткими и под
ними ни в коем случае не могла бы скопиться грязь. Лишнюю
кожу у основания ногтей она отодвигала маленьким деревянным шпателем и потом отдирала клочками. Из-за этого, вероятно, кожа вокруг ногтей в какой-то момент воспалилась; с
тех пор ее пальцы выглядели ужасно, хотя наверняка были
чище некуда. Чтобы у тети Имгард хоть что-то было не абсолютно чистым — такого даже представить себе нельзя.
— Славно, что вы навестили меня, — сказала моя бабушка. — А Хильда знает, что вы здесь? — Вопрос адресовался
мне. Я осторожности ради быстро кивнул и стал с особенной
тщательностью слизывать с пальцев клубничнное варенье,
чтобы не пришлось ничего отвечать.
— Можно, мы что-нибудь из этого возьмем с собой, когда
пойдем в гавань? — спросил Франц, не переставая жевать.
— Но тогда не съедай всё, — сказала бабушка. — Я принесу
бумагу и что-нибудь тебе запакую. — Поднявшись, чтобы сходить на кухню, она взглянула на меня и потом в сторону двери: дескать, я должен последовать за ней.
— Что там такое с гаванью? — спросила она, доставая изпод раковины рулон бумаги для выпечки.
— Ну, они оба хотят увидеть корабль. Я им рассказывал о
кораблях, и теперь они хотят сами увидеть хоть один, — солгал я.
— Только имей в виду: вы должны вовремя вернуться, день
длится не вечно.
— Мы постараемся, — сказал я.

[138]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

старым управлением порта он скомкал упаковочную бумагу и
швырнул этот ком сквозь решетчатое ограждение в воду. Он
наклонился над парапетом, но был недоволен, потому что бумажный ком просто лежал под ним на поверхности воды и даже не дрейфовал. Вероятно, Франц думал, что здесь в гавани,
как у реки, есть течение и что бумагу будет сносить прочь. Но
вода в портовом бассейне была стоячая.
— Где же корабли? — спросил Франц. С моста мы могли видеть много плоских самоходных барж, груженных углем и сидящих глубоко в воде.
— Да вон они.
— А паруса?
Само собой, в дортмундской гавани не было никаких парусников. Не знаю, существовали ли еще вообще парусные
корабли, но если даже и да, то по каналу Дортмунд-Эмс2 они
точно не ходили.
— В гавани им паруса не нужны, — сказал Эрнст. — Пошли
спустимся к воде.
За мостом мы на собственных задницах съехали вниз по
откосу.
— Фу, здесь воняет, — крикнул Эрнст, когда мы спустились.
Он отряхнул ладони. — Здесь в кустах повсюду кошачья моча.
Я нерешительно огляделся и был рад, что на обеих баржах, пришвартованных вдоль берега, не увидел рабочих, которые могли бы нас заметить.
Вода пахла, как в старой дождевой бочке, которую давно
не чистили. И под аркой моста, натянутого над акваторией
порта, солнечный свет отражался в виде лениво покачивающихся бликов.
— На какой корабль мы теперь будем пробираться? —
Франц лег ничком на самом берегу и свесил руки с металлической подпорной стенки — болтал ими, но до воды дотянуться
не мог.
— Лучше нам подождать, пока немного стемнеет, — ответил Эрнст, — иначе нас наверняка обнаружат. — Он опять вытащил из-под рубашки карту и с сомнением стал рассматривать местность вокруг гавани. — Тут на карте есть море, —
сказал он мне, — а где оно здесь?
Я передернул плечами:

1. Старое управление порта функционировало до 1962 г., то есть “старым”
его может назвать только человек, рассказывающий эту историю спустя
какое-то время.
2. Канал, соединяющий речной порт города Дортмунд и город Эмден;
открыт в 1899 г.

Петер Х. Э. Гоголин. Далекая страна

— Откуда мне знать?
Я подошел к Францу сзади и, поскольку он лежал на земле,
невольно заглянул в его короткую кожаную штанину. Там
смутно виднелись его причиндалы, и я понял, что трусов он
[139]
не носит. Неужели портной настолько беден, что не может ИЛ 8/2023
купить своим детям нижнее белье? А потом я подумал, что он
и сам мог бы сшить им трусы. Мне вспомнилась моя мать, которая, стоило ей где-то увидеть Франца и Эрнста, всегда говорила: взгляни, дескать, на портновских мальчишек, у них сверху все гладко, а внизу гадко. Я никогда толком не понимал, что
она имеет в виду — просто не хочет, чтобы я играл с ними, —
но, может, она тоже знала, что Франц не носит трусов. Правда, она часто употребляла эту фразу и по отношению ко мне,
но скорее как угрозу: что таким, дескать, я буду казаться соседям. Ты ведь не хочешь, чтобы они, увидев тебя, подумали:
сверху все гладко, а внизу гадко? Но, говоря так обо мне, мать
имела в виду исключительно ботинки, которые я, само собой,
никогда не чистил, как следует. Моя мать всегда обращала
внимание на три признака, по которым она следила за нашей
чистоплотностью. Во-первых, на шею. Ступай сейчас же к
зеркалу и взгляни на свою грязную шею! И хотя я никогда не
мог разглядеть в зеркале то, что для нее, видимо, было вполне отчетливо видно, я послушно мыл шею — или, по крайней
мере, смачивал кончик полотенца и протирал шею им. Иногда хватало и того, что я просто смачивал полотенце. Вторым
объектом материнского контроля за чистоплотностью были
уши. Мать, как правило, грубо оттягивала мне ухо, а другой
рукой откидывала назад мои волосы, чтобы заглянуть за ушную раковину и уже тогда сказать: дескать, марш в ванную.
Ты, надеюсь, не думаешь, что я выйду с таким грязнулей из
дома? И, в-третьих, ее интересовали ботинки, которые по
большей части умудрялись каким-то образом испачкаться, хотя я чистил их как минимум каждый второй день. И этот ритуал всегда сопровождался вынесением мне обвинительного
приговора: “Сверху все гладко, а внизу гадко”. Может, так же
обстояло дело и с отсутствующими трусами. Я уже давно понял, что для мамы речь шла о чем-то гораздо большем, нежели мои запыленные ботинки. Ведь люди, напрашивающиеся
на то, чтобы о них сказали: мол, у них “сверху все гладко, а
внизу гадко”, — таким людям в принципе нельзя доверять. Очковтиратели, лжецы и обманщики значились в этом списке —
все те, кого моя мать подозревала в том, что они хотят казаться чем-то большим, чем есть на самом деле. И она, соответственно, предостерегала нас от таких людей, не делая исключения даже для членов собственного семейства — для “горбатой

[140]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

родни” , под которой она понимала всех членов своей семьи,
не живущих с ней под одной крышей. Будь поосторожней с
таким-то, говорила она чаще всего; или: лучше остерегайся
такой-то; или: следи за тем, что ты говоришь, когда навещаешь такую-то, ведь и у нее тоже на самом деле сверху все гладко,
а внизу гадко. Я и сегодня помню, что многие годы, когда
встречался с людьми, от которых мать меня таким образом
предостерегала, первым делом смотрел на их обувь, чтобы
решить для себя, не была ли моя мать все-таки права.
Я вернулся к Эрнсту и, сев рядом с ним, спросил:
— Почему вы хотите непременно попасть на корабль?
Осюда, во всяком случае, никакие корабли не отчаливают.
— Но я ведь обещал Францу.
— Почему? Разве ваш отец не ждет вас?
— По мне, так пусть ждет хоть до полного посинения. Это
из-за него Франц хочет уехать.
— Не понимаю.
— Тебе что ни скажи — обязательно проболтаешься.
— Неправда.
— Правда. Ты же проболтался, что я бросил камень в машину.
— Прикинь, — сказал я, — если я это сделал, почему тогда
мне целых полтора месяца не давали карманных денег. Мои
родители до сих пор уверены, что камень тогда бросил я. Вероятно, кто-то наблюдал за нами из окна и потом пожаловался твоему отцу.
— Теперь это без разницы, — сказал Эрнст, — отец в любом
случае больше нас не увидит.
— Но почему?
— Потому что он постоянно проделывает такие штуки с
Францем, вот почему, — сказал Эрнст. Он казался, как бы это
выразиться, одновременно строптивым и беспомощным, и я
не понял, что он имеет в виду.
— Он посылает его в кладовку для тканей. А потом сам
идет следом и проделывает это с ним.
Кладовку для тканей я знал, это был узкий чулан из тех,
что имеются в каждой квартире возле кухни. Моя мать хранила там припасы: муку, сухую фасоль, чечевицу и манку; консервы, конечно, тоже, но они попадали к нам в дом нечасто,
и мама всегда говорила: тушенка, дескать, для нее чересчур

1. Немецкое выражение “горбатая родня” (die bucklige Verwandschaft) означает: нелюбимые, обременительные родственники.

Мы теперь сидели, не зная, что бы еще предпринять. Думаю,
Эрнст давно понял, что идея отправиться на корабле в далекую страну была не особо удачной. И я тоже это знал, но оставался с ними, потому что счел бы себя предателем, если бы
их бросил. Так уже случилось однажды, когда Эрнст швырнул камень в машину. В феврале мы на том пустыре с развалинами, что находится на Штальверкштрассе — напротив нашего дома, немного наискосок, — играли в ковбоев в
вагенбурге1. Идея игры пришла в голову мне: залечь в снегу,
за стеной из булыжников, и наблюдать, как мимо скачут индейцы. Ими, конечно, были автомобили. И когда такой кровожадный апач скакал мимо нас на своем диком мустанге, мы
брали камни и “стреляли” в него. Обычно камни падали на
землю раньше, чем успевали достичь проезжей части, или
машины проезжали мимо слишком быстро, потому что мы
неправильно оценивали их скорость. Но, конечно, случиться
могло невесть что, как говаривала моя мать, и со мной этого
не случилось только потому, что отец выглянул из окна нашей квартиры на пятом этаже и велел мне немедленно идти
домой.
Эрнст и Франц остались одни и продолжали бросать камни, пока Эрнст, действительно, не попал в какой-то “фольксваген”. Водитель затормозил, выскочил из машины и попытался его поймать. Правда, безрезультатно: оба брата
убежали и спрятались на необозримом пустыре. Но портной
позже все-таки узнал о случившемся и порол их, да так, что
крики были слышны во всем доме. После Эрнст целую неделю со мной не разговаривал, и я не сомневался, что это повторится и теперь, если я оставлю их одних.
Солнце уже садилось, когда мы увидели, что Франц начал балансировать на палубном ограждении ближайшей к нам самоходной баржи с углем. Мы долгое время не следили за ним,
1. Вагенбург (или вагонфорт) — временное укрепление из выстроенных в
круг повозок. Такие укрепления использовались белыми поселенцами в
Северной Америке.

Петер Х. Э. Гоголин. Далекая страна

американская еда. Портной хранил в чулане разные ткани;
они лежали на полках в виде рулонов, которые он вытягивал
наружу по мере надобности, и мне припомнился запах, исходивший от этих тканей. Что портной мог делать там с Фран[141]
цем, мне вообще было неясно.
ИЛ 8/2023
— В любом случае мы не вернемся домой. А ты проваливай, если хочешь.

[142]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

потому что Эрнст и я сидели в тени под мостом; снаружи, на
солнце, было слишком жарко.
Я обратил внимание на Франца только тогда, когда Эрнст
крикнул: мол, слезай оттуда. Палуба баржи находилась немного ниже причала, сантиметров на двадцать, и Францу,
чтобы перебраться на нее, вероятно, хватило одного широкого шага. Он раскинул руки и мелкими шажками двинулся по
этому узкому пути, который отделял его от открытого трюма,
наполненного углем.
— Сойди с борта, — крикнул Эрнст и поднялся на ноги.
Франц обернулся.
— Здесь вообще никого нет, — сказал он. — Мы спокойно
можем спрятаться на этой лодке.
— Нет, этого мы делать не будем.
Оставь мы его в покое, он наверняка сам покинул бы баржу. Но он, вероятно, решил настоять на своем. Я тоже поднялся и последовал за Эрнстом, который теперь спрыгнул на
судно и попытался ухватить Франца. Франц побежал от него
и, когда не мог больше двигаться по палубному ограждению,
потому что путь ему преградил большой черный кнехт, вокруг которого был закручен швартовочный канат, он просто
спрыгнул в трюм и приземлился сверху на гору угля, которая
тотчас начала оползать. Франц громко рассмеялся, радуясь,
что ускользнул от нас. Он поначалу вообще не заметил, что
уголь пришел в движение. И продолжал смеяться даже тогда,
когда скрылся с наших глаз в грузовом люке.
Франц просто исчез. Я тоже перебрался на баржу и попытался — как и Эрнст, который снова и снова кричал вылезай! —
всмотреться в глубину трюма. Там был только уголь, от Франца же ни следа, и, думаю, именно в этот момент перед моими
глазами все поплыло и время для меня остановилось. В точности так бывало и в школе, когда мне все надоедало и я, скучая,
смотрел в окно. Тогда голос господина Аале, нашего учителя,
звучал все тише и доносился до меня как бы издалека. Классная
комната отстранялась от меня, как если бы я внезапно сделался высоким, как многоэтажный дом, и смотрел глубоко вниз,
где сидели все остальные. Так могло продолжаться полчаса, и
обычно меня пробуждал от этих “химер”, как он их называл,
господин Аале — швыряя мне в голову связку ключей или коробку с мелом. Но я был убежден, что существует еще и иной
мир, куда можно попасть таким образом, и ненавидел, когда
учитель возвращал меня в реальность классной комнаты.
В тот вечер в гавани я безо всякой скуки впал в это состояние, и никто меня из него не вывел, пока все не закончилось.

Эрнст рассказал мне позднее, что я тоже спрыгнул в трюм и
начал руками разгребать уголь. Больше он и сам ничего не
помнил. Мне, вероятно, просто повезло: я действительно начал копать там, где лежал Франц, и в какой-то момент увидел
[143]
его торчащую левую ногу. Ботинок отсутствовал, я ухватил ИЛ 8/2023
Франца за стопу и выташил целиком, спотыкаясь и карабкаясь, задом наперед, на кучу угля. Он не двигался, просто лежал на спине, когда я вместе с ним добрался до верху. Но оттуда, сверху, не было пути из угольного трюма наружу. Я
взвалил Франца на закорки и снова спустился с угольной кучи, чтобы добраться до железного трапа, ведущего на палубу.
В какой-то момент я вдруг почувствовал, что Франц отошел.
Что на моем плече лежит это опустевшее нечто, которое было его телом. Франц “отошел”, а я, очнувшись, сообразил, что
уже давно вытащил его наверх и теперь пытаюсь очистить от
угольной пыли его лицо, своей мокрой рубашкой.
Не рассказывай папе, снова и снова скулил Эрнст, не рассказывай папе. И это я ему, конечно, пообещал.

Была поздняя ночь, когда нас обнаружили полицейские, побывавшие прежде у моей бабушки. Они засунули Франца в серый мешок и погрузили в машину скорой помощи. Эрнста и
меня повезла домой патрульная машина; в ней пахло пылью,
сигаретным дымом и потными униформами. Эрнст протянул
полицейскому, сидевшему рядом с водителем, наш городской
план, как будто мог этим жестом все объяснить. Полицейский взглянул на план и изумился:
— Росток, Варнемюнде1? Но это же на Востоке, в Зоне2. И
с такой картой вы собрались в дорогу? Бог мой, неужели вы
даже читать не умеете?
Пока мы ехали, начался дождь, и второй полицейский сказал: теперь, дескать, можно надеяться, что это треклятое лето вскоре закончится.

1. Варнемюнде — курорт на Балтийском море в северной части города
Ростока. Росток был самым крупным портом ГДР и центром восточногерманского судостроения.
2. Слово “Зона” (Zone) после Второй мировой войны сперва употреблялось
для обозначения зон оккупации, потом, в узком значении, для обозначения
Советской зоны оккупации, а после 1949 г. — как синоним ГДР.

Петер Х. Э. Гоголин. Далекая страна

Уже давно стемнело, но мы тем не менее оставались в гавани,
потому что не представляли себе, что нам теперь делать. И я
даже раза два засыпал, не будучи в силах противиться этому.

[144]
ИЛ 8/2023

Неделю спустя во второй половине дня приехал грузовик и
привез уголь, выданный в счет зарплаты на шахте моего отца.
Уголь, как всегда, просто высыпали перед окошком подвала,
на тротуар. Угля была целая тонна, и мне пришлось лопату за
лопатой вбрасывать его в это отверстие, чтобы он с грохотом
ссыпался по наклонному желобу вниз, в наш угольный подвал. Наверное, именно запах угля вернул мне в тот вечер память о том, что я делал в гавани, чтобы вытащить Франца из
утробы баржи. И еще я припоминаю, что в тот момент подумал: значит, он все-таки существует, этот иной мир, и в нем
даже можно делать какие-то вещи, о которых ты потом уже не
помнишь.
То лето полнилось запахами, которые я никогда не забуду.
Даже далекая страна, до которой мы так и не добрались, обладала своим особым ароматом. Среди других запахов присутствовал и он, я все еще чувствовал его и решил для себя, что когда-нибудь обязательно снова его отыщу.

В малом жанре

2013

Антонис Самаракис
[145]
ИЛ 8/2023

На пограничном полустанке
Перевод с греческого Юлии Ельновой-Эпифаниу

детства у него была страсть к поездам. Настоящая большая страсть. С учебниками под мышкой он часто убегал из школы прямо на железнодорожную станцию.
Жили они тогда в небольшом областном городишке.
Забившись в угол, он мог целыми часами наблюдать за
всем, что происходило вокруг. Не только сами поезда, которые ежеминутно то подходили, то уходили со станции, но и
вся атмосфера его зачаровывала. Из-за постоянных пропусков в школе его оставили на второй год. За это часто доставалось от матери, но ему было все равно.
Уже тогда его мечтой было стать не служащим либо инженером, как мечтали другие дети, а начальником железнодорожной станции. Он представлял себя работающим на центральном вокзале столицы, в темно-синей униформе с
окантованными рукавами, и ощущал радостное волнение.
Болтаясь на станции, он с малых лет выучил все маневровые работы прибывающих и отбывающих поездов.
Научился он также наблюдать за людьми, тщательно изучал лица путешествующих. Некоторые приезжали на вокзал в
сопровождении огромной толпы родственников и друзей, и

© 1983 by Antonis Samarakis, 49 Taygetou and Ippolitou Streets, Athens
806, Greece
© Юлия Ельнова-Эпифаниу. Перевод, 2023

[146]
ИЛ 8/2023

начинались бесконечные слезные прощания. Других также
при выходе из поезда ожидало целое столпотворение. Но те
пассажиры, к кому он испытывал симпатию, всегда были одинокими. Они быстро запрыгивали в поезд и терялись в глубине вагона. Никогда не выглядывали в окно, зная, что нет никого, кто бы на прощанье сказал: “Счастливого пути!” Тем же
образом возвращались обратно. Торопливо спрыгивали на
перрон и тут же незамедлительно направлялись к выходу,
зная, что нет никого, кто бы сказал: “Добро пожаловать!”.
Вот так вот постепенно у него и созрела мечта стать начальником станции. И ничто — абсолютно ничто — не могло заставить его изменить свое намерение. Не частые наказания матери, не то, что пришлось остаться в школе второгодником, не
то, что однажды его вытащил из-под вагона какой-то железнодорожник и отодрал за уши.

В малом жанре

Правда, начальником станции он все же не стал. Просто одним из многочисленных железнодорожных служащих. Не было достаточной квалификации, так как школу он так и не закончил. Однако хватало ему и того, что день и ночь он
находился в любимом месте.
Сейчас, уже будучи на пенсии, он решился сесть за мемуары. За тридцать два года на железной дороге он служил на самых различных станциях, больших и малых. Много чего пролетело перед глазами. Бесконечная лента событий.
О том, что решил написать книгу воспоминаний, он рассказал своему другу, учителю-пенсионеру, с которым они засиживались по вечерам за рюмочкой. Тот с энтузиазмом поддержал его. Даже предложил название: “Мемуары долгой
жизни железнодорожного служащего”. На что он заметил:
“Учитель, у тебя название вышло такое же длинное, как сама
железная дорога!” Они засмеялись и чокнулись.
Один случай из множества произошедших запомнился ему особо. Он тогда работал на маленьком пограничном полустанке.
Вот — граница, а за ней начинается совершенно другой мир.
Дело было осенним вечером. В ноябре. Погода стояла дождливая. Кругом туман.
Подошел поезд, шедший за границу. Начался досмотр пассажиров. Проверка паспортов, таможенный контроль. Вскоре состав потихоньку тронулся.
Стоило поезду пересечь границу, как он увидел человека,
выпрыгнувшего на ходу из вагона третьего класса с небольшим
чемоданчиком в руке и сразу же затерявшегося в тумане. Кажется, кроме него самого, больше этого никто не заметил. Не теряя
времени, он бросился туда. Что за черт! Кто это мог быть? Контрабандист? Диверсант?

Тот сидел на ступеньках какого-то отцепленного вагона в метрах ста от станции. В то время как он, словно полоумный, носился по всей округе, этот странный человек, оказывается,
спокойно оставался на одном и том же месте. Сидел не двигаясь, опустив голову на руки. Рядом валялся его чемоданчик.
Он подошел к незнакомцу поближе. Ножик держал наготове.
То ли трава заглушила его шаги, то ли человек находился
в глубоких раздумьях, но неизвестный даже не шелохнулся
при его приближении.
— Что здесь происходит? — строго спросил железнодорожный служащий.
Тот безо всякого удивления поднял голову. Это был мужчина лет сорока или чуть больше, с самым обыкновенным лицом. Не говоря ни слова, он выжидающе глядел на него.
Пришлось снова заговорить самому:
— Я думаю, вы обязаны объясниться. Видели, как вы выпрыгиваете из вагона третьего класса. А затем вы просто исчезли.
— Не исчез. Просто пришел сюда и сел.
— Да какая разница! Ваше поведение крайне подозрительно, и вы должны объясниться.
Его взгляд тут же упал на чемоданчик. Что, черт побери, у
него там? Контрабанда? Бомба?
Человек тоже посмотрел на чемодан. Не говоря ни слова,
он просто открыл его.
— Можете посмотреть сами. Здесь ничего нет, кроме моих
личных вещей: нижнее белье, бритва, две книжки...
— Ладно! Но все равно вы должны все объяснить. И не
вздумайте убежать.
Человек улыбнулся. Что-то горькое было в его улыбке.
— Не волнуйтесь, именно эти мысли я и выбросил из головы.
И именно поэтому выпрыгнул из поезда в последний момент.
— Я вас не понимаю...
Наступила пауза. Солнце уже спряталось.

Антонис Самаракис. На пограничном полустанке

Из-за густого тумана трудно было что-либо разглядеть. Он
рыскал, как настоящая ищейка. В левой руке — так как был левшой — он сжимал перочинный ножик, который всегда носил с
собой.
Он искал повсюду. Но незнакомец будто сквозь землю прова- [147]
ИЛ 8/2023
лился. Вне себя от злости, он все не мог смириться с тем, что позволил подозрительному субьекту исчезнуть из виду.
В своих поисках он несколько отдалился от станции. Пытаясь
успокоиться, закурил сигарету, но тут же ее выронил. Зажег другую и поплелся обратно на станцию. Затянулся два раза и снова в
сердцах выбросил окурок. И в тот же миг увидел незнакомца.

[148]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

— Я вам объясню, — сказал злоумышленник.
Железнодорожник взглянул человеку прямо в глаза и чтото подсказало ему: сейчас он услышит всю правду. Интуиция
его еще никогда не подводила.
— Сигарету? — протянул он ему свою пачку.
Мужчина взял сигарету. Затянулся и заговорил:
— К этому путешествию я готовился годами. Наконец пришел час. Я взял билеты на поезд. Проехал сотни километров,
чтобы добраться сюда, на границу. И в последний момент... в
последнее мгновение меня обуял страх...
— Страх? Кого вы боитесь?
Мужчина ответил не сразу.
— Самого себя...
У железнодорожника мелькнула мысль, что он разговаривает с сумасшедшим.
— Жизнь ускользнула от меня, ушла своим путем. Начал с
одного, а пришел к другому. Когда-то у меня были мечты, давно, когда был еще ребенком, юным был... Мечты о жизни красивой, правильной, безо всяких там компромиссов. Но ничего не вышло. Почему? Сейчас это уже не важно.
Он умолк. Туман сгущался.
— И тогда я сказал — уеду. Уеду прочь из тех мест, где испортил себе жизнь. Исправлю все, начну все сначала на другой земле. Долго я лелеял эту мысль. Эту мечту. Но сегодня, в
последнее мгновение перед тем как пересечь границу, меня
обуял страх.
Он снова замолчал. Вдали послышался гудок проходящего
поезда.
— Если я уеду туда со всем тем, что творится в душе моей...
Если увезу с собой то, что сидит во мне, туда, в новое место...
Тогда не останется больше даже надежды. А сейчас у меня остается хотя бы надежда, что где-то в другом месте я мог бы
быть совершенно другим человеком. От себя не убежишь...
Он снова опустил голову на руки.
Железнодорожник был уверен, что этот человек говорит
правду. Он не очень-то и понял, что же все-таки случилось, но
был уверен, что путешественник говорил искренне. Было
что-то такое в глазах незнакомца, что не вызывало сомнений
в правдивости его слов.
Мужчина снова застыл с поникшей головой. Вечерело.
Железнодорожник потихоньку двинулся к станции, так ничего ему и не ответив. Что тут было сказать?..

Каваками Хироми
[149]
ИЛ 8/2023

На память
Перевод с японского Марии Прохоровой

КИКО предложила пойти сегодня искупаться, и
мы отправились к реке.
Надев белые накидки из тонкого хлопка, мы взяли за руки детей и друг за другом зашагали по мощенной камнем дороге. Идти нам было минут пять. Под ногами — камни,
потрескавшиеся от времени. Тиаки, которая шла первой,
время от времени нагибалась и зачерпывала рукой каменную
крошку, рассыпанную вокруг.
— Бывает и хуже, — попыталась утешить ее Юкико, заметив это. Тиаки кивнула в ответ:
— Да, этот город построен на совесть.
Подобрав полы накидки, Тиаки ускорила шаг. Уже было
слышно журчание реки. Из-за крон деревьев виднелся пар.
Вот он, горячий источник.
Добравшись до купальни, мы опустились в воду. Сквозь
легкие одеяния просвечивали наши соски и белые животы.
Кто-то грел в воде только ноги, а кто-то окунался основательно, до самой шеи. Но у всех одинаково порозовели щеки, и на
коже вскоре выступили капельки пота.

[150]
ИЛ 8/2023

Дети же в это время сгрудились в одну кучу и плескались
на мели немного поодаль. Их веселые голоса разлетались по
поверхности реки.
Если приглядеться, можно было увидеть силуэт какого-то
животного, уплывающего вдаль. Тиаки слегка закашлялась.
Кто-то сказал: “Может, пойдем уже?” Стряхивая с себя капли
воды, мы вылезли из источника и в этих же накидках отправились обратно. По пути туда камни, по которым мы шли, были сухими — но после нашего возвращения на них на некоторое время остался влажный след, будто по дороге проползла
громадная змея.

В малом жанре

Я вышла замуж пять лет назад.
Мой муж — широкоплечий, крупный мужчина. Я и сама совсем не миниатюрная по женским меркам, но, когда он меня
обнимает, я чувствую, будто укутываюсь в большой толстый
плед, — очень уютно.
Мой муж работает на заводе на окраине города. Такие заводы есть в любом городе, но до меня дошли слухи, что наш —
один из лучших во всей стране. Хотя Юкико смеется и говорит, что все это вздор.
— Да ладно тебе, все заводы одинаковые. Ведь они работают по одним и тем же технологиям.
Пусть технологии и устройство заводов одинаковы, но
мне все же кажется, что мастерство работников тоже влияет
на качество продукта. Однажды я поделилась этой идеей с мужем, и он радостно закивал в ответ.
Несколько раз в неделю мне в голову приходит мысль о
том, как сильно я его люблю. Снова и снова я убеждаюсь в своих чувствах к мужу — с одной стороны, это приносит облегчение, а с другой, навевает смутную тревогу.
Пока муж на работе, я занимаюсь детьми.
Дети много бегают. Юкико в последнее время часто жалуется, что сил не хватает, чтобы за ними угнаться. Хотя раньше она играла с детьми больше всех.
Мы выводим детей поиграть в большой парк в центре города.
В парке есть фонтан, ручеек, горка, песочница и маленькая карусель с лошадками. Садиться на карусель можно только тем детям, которые уже пошли в садик. Новоиспеченные
детсадовцы смело взбираются на лошадок и катаются до посинения, гордые от осознания своей взрослости. Но со временем им надоедает карусель, и они возвращаются к своим
обычным забавам: играм в догонялки, прятки, дочки-матери.

У Тиаки это уже третий брак. Первый муж умер спустя пять
лет после свадьбы, со вторым удалось прожить вместе десять
лет, но потом и он тоже умер от болезни, а в прошлом году
Тиаки вышла замуж за нынешнего, третьего.
— И зачем ей было официально с ним расписываться? — недоумевает иногда Юкико за глаза, но мне кажется, я понимаю
чувства Тиаки. Хотя, конечно, эти формальности ничего не
меняют. И со штампом о замужестве, и без него вы живете вместе, вместе потихоньку стареете — и все.
— Может, ей хочется иметь какое-то подтверждение того,
что часть своей жизни она провела с этим человеком? — предположила я, и Юкико улыбнулась. Улыбка была печальной.
— Может быть, — ответила она.
Мы с мужем официально не женаты. Муж говорит, ему не
хочется.
— Просто мне кажется, что я долго проживу, — сказал он
как-то раз.
— А я? Я, думаешь, недолго? — спросила я, но он только пожал плечами.
— Не знаю. Этого никто не знает.
Мой муж побывал в браке уже три раза, как Тиаки. А я — два.
И его бывшие жены, и мои бывшие мужья уже умерли. Я не храню их останки. А муж хранит. Останки его бывших жен заботливо уложены в три маленькие коробочки, выстланные ватой.
Иногда я считаю на пальцах, скольких детей я вырастила.
Один, два, три, четыре... Даже если считать только тех детей, чьи имена я отчетливо помню, уже набирается больше пятнадцати. А если добавить тех, о ком я только смутно припоминаю, то это число легко перевалит за пятьдесят.

Каваками Хироми. На память

Смотритель карусели — пожилой мужчина. Ему, наверное,
уже за семьдесят. Однажды он рассказал мне, что живет в северной части города. Супруги его уже нет в живых.
С приходом осени дети почти совсем перестают кататься
[151]
на карусели. Тогда смотритель просто сидит без дела возле ИЛ 8/2023
неподвижного аттракциона, погрузившегося в тишину. Если
только кому-то из детей вдруг все же захотелось прокатиться,
сильные руки смотрителя берутся за тугой рычаг, прикрепленный к платформе карусели, тянут его на себя, и платформа с лошадками начинает свое неторопливое вращение. Из
динамиков льется безмятежная музыка. Повернувшись вокруг своей оси ровно восемь раз, карусель останавливается.
Уже успевший заскучать ребенок слезает с лошадки и, не оборачиваясь, бежит играть в песочницу.

[152]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

Дети растут быстро. Очень редко попадаются такие, каким
нужно четыре или пять лет, чтобы дорасти до детского сада.
Обычно это происходит быстрее: бывает, что и за три месяца.
Ну а когда отправишь детей в детский сад, больше от тебя
уже практически ничего не требуется. Имена некоторых из них
я, конечно, помню, но не уверена, что узнаю их, если встречу
уже взрослыми.
Недавно ко мне пришел парень лет эдак двадцати, который, по всей видимости, когда-то был моим ребенком.
— Вы же моя мама?.. — произнес он и смущенно протянул
мне мелкие белые цветы из тех, что растут на холме прямо
возле завода. — Это я для вас нарвал.
Некоторое время я колебалась, признаться ли в том, что я
не могу вспомнить его имя, но он представился сам.
— Я Таку.
— Ох, теперь понятно!
Это был мой первый ребенок. Как же он вырос. Повинуясь внезапному импульсу, я взяла его за руку, и он мягко сжал
мою ладонь в ответ.
— У меня скоро свадьба.
— Вот как.
— Мама, скажите, а когда я был вашим ребенком?
— Мне нельзя об этом говорить. Да и приходить тебе сюда
на самом деле тоже нельзя...
Я украдкой осмотрелась вокруг, но за нами никто не следил. Даже Юкико в тот день не было. Я обняла Таку и прижала его к себе. Первый ребенок, которого я растила. Под моими руками в такт дыханию вздымались и опускались его
крепкие, теплые мышцы.
— Поздравляю, — коротко сказала я. Таку радостно улыбнулся и поклонился в знак благодарности. “Как хорошо, что у
меня получилось с вами встретиться”. С этими словами он обнял меня на прощание. Уходя, он то и дело оборачивался, будто жалел, что не может остаться со мной подольше.
— Как дела на заводе? — спросила я у мужа. Но он только неопределенно пожал плечами в ответ.
В нашем городе завод был построен двести лет тому назад. В
остальных городах тоже примерно так же. Говорят, самый старый завод в Японии построили тысячу лет назад, в Токио, но
сейчас его уже нет. А когда-то, еще до всех этих заводов, мир
был совершенно другим. Япония и Корейский полуостров находились дальше друг от друга и не были соединены подводным
туннелем, как сейчас. Острова Океании тогда тоже располагались южнее, а американский материк делился на две части —

Его первая жена, как он однажды рассказал, происходила от
мыши. Вторая — от лошади, а третья — от кенгуру.
В каждой коробочке лежит по одной кости. Почему-то эта
небольшая кость, которая расположена рядом с шейными позвонками, всегда по форме схожа с черепом животного, от которого человек произошел. Конечно, она во много раз меньше,
чем настоящий череп. Если умер близкий человек, то на заводе
перед кремацией можно попросить эту кость, которую называют родственной, на память. Только после смерти узнаешь, из
чьих клеток человек был создан.
Мне больше всего нравится родственная кость второй жены моего мужа, произошедшей от лошади. Эдакий крошечный
череп с глазницами и длинной носовой полостью. Кажется, что
она вот-вот заговорит.
— Кого из жен ты любил больше всех?
— Конечно, тебя.

Каваками Хироми. На память

Северную и Южную Америку. Это все рассказал мне муж: он
обожает рассматривать старинные карты.
Интересно, как жили люди тогда, далеко в прошлом?..
Когда я спрашиваю об этом у мужа, он только качает голо[153]
вой. Не знаю, дескать, такой информации у меня в памяти не ИЛ 8/2023
зафиксировано. Наверное, нам не положено об этом знать.
Нам вообще много чего в этом мире не положено знать.
“Ты слишком любопытная, — предупредила меня однажды
Юкико. — Впрочем, не такое плохое качество. Люди должны
тянуться к знаниям. Жизнь коротка”.
На заводе делают еду. А еще — детей.
Для производства детей используется случайный биоматериал. Некоторые дети происходят от коров, некоторые — от
китов или кроликов.
— А почему человеческие гены для этого не используют?
— Думаю, иногда все же используют, — возразил муж. — Просто у людей с человеческими генами стволовые клетки слабее.
— Правда?
— Не знаю почему, но в клетках, которые берут у людей с человеческими генами, высок процент случайных мутаций. На
основе таких клеток проблематично создавать новых детей.
— Вот как...
Узнать, от какого существа ты происходишь, нельзя. Неужели и раньше люди тоже были со всех сторон окружены вещами, которые им не полагается знать?
— Слушай, а покажи останки твоих жен? — попросила я у
мужа.
— Ладно, — согласился он и принес мне заветные коробочки.

[154]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

Интересно, если я умру раньше него, то он тоже положит
мою родственную кость в такую же, четвертую коробочку?
Как-то не нравится мне эта идея.
— Не хочу так, как все остальные твои жены, — осторожно
сказала я.
— Понял. Я подумаю, — ответил он.
Впрочем, муж все-таки умер раньше — легко и быстро, почти
обыденно.
Я написала заявление и получила на заводе его родственную кость. Потом пошла в библиотеку и сравнила ее с изображениями в атласе. Кость была похожа на череп дельфина.
Надпись рядом с фото плескающегося в воде млекопитающего гласила:
“Дельфин. Средняя продолжительность жизни — 40 лет”.
Моему мужу на вид было около пятидесяти. Похоже, что для
человека с генами дельфина он прожил достаточно долго.
Некоторое время мне ничего не хотелось делать. Юкико
подбадривала меня:
— Нельзя же вечно сокрушаться. Подумай о детях. Твой
умерший муж сказал бы тебе то же самое.
Но у меня не было никакого желания воспитывать детей.
— Дети — это сплошные хлопоты и ничего больше.
— Что ты такое говоришь?! — отругала меня Юкико. — Если не будет детей, весь мир порушится. Нам нужно производить детей, растить их и поддерживать генетическое разнообразие, чтобы у мира было будущее.
Я эту логику не очень понимаю. Конечно, мне твердят о
подобных вещах еще с раннего детства, скоро мозоли на ушах
появятся. Но смысл до меня так и не дошел.
— Слушай, а откуда взялись люди? — спросила я у Тиаки.
Я предложила ей пойти искупаться вдвоем. Видеться с
Юкико мне не хотелось.
Тиаки легко согласилась, мы облачились в хлопковые накидки и отправились к реке. По большей части Тиаки молчала. Она не сказала ничего ни о моем умершем муже, ни о детях. Я была благодарна ей за это.
По воде, окутанной легкой дымкой горячего пара, шли пузырьки. Мы молча сидели в реке. Сидели долго. Пот уже струился по лбу, по вискам, по шее, но мы не двигались с места.
Когда начало смеркаться, Тиаки тихонько вышла из источника. Ее грудь, ее живот порозовели от горячей воды.
— Значит, ты любила своего умершего мужа, — сказала она
будто ненароком. Я кивнула. И вдруг у меня полились слезы,
да так, что аж из носа потекло.

Каваками Хироми. На память

— Смотри, — Тиаки достала из небольшой сумки, оставленной на берегу, плоскую квадратную жестяную банку. Она открыла крышку и показала мне содержимое.
— Что это?..
[155]
— Кадык. Кажется, в Европе его еще называют “адамовым ИЛ 8/2023
яблоком”.
Причудливый предмет, который лежал на ватной подушечке в банке, был совсем не похож на обычные родственные кости. Он напоминал не череп, а скорее бабочку, которая собирается расправить крылья.
— У людей, произошедших от людей, нет родственной
кости. Поэтому вместо нее получаешь кадык такой вот особенной формы.
Получив с завода этот хрящ, похожий на бабочку, Тиаки
очень удивилась. Она даже представить себе не могла, что у
ее второго мужа человеческие гены. Хотя, конечно, она предполагала, что у него гены кого-то из млекопитающих-долгожителей, потому что возраст у него был уже солидный. Тиаки
задумчиво улыбнулась.
— Знаешь, говорят, что за всю историю нашего города из
человеческих клеток тут сделали всего десять человек или
около того.
— А из клеток других млекопитающих?
— Как минимум по тысяче человек на каждый вид, а обычно — гораздо больше. Мне так первый муж говорил.
Первый муж Тиаки был заместителем начальника завода.
Наверное, поэтому он знал многое из того, что простым людям знать не положено.
— Как думаешь, почему вообще на заводе без конца делают
людей? Только этим и занимаются...
— Ну, там еще еду тоже делают.
Еда — это все кроме людей. Животные, растения. Все это
производят на заводе.
— Получается, нас создают, выращивают. Потом мы находим пару, растим детей, умираем... и все? Только ради этого
мы живем? Разве это не странно?
— Но такова жизнь.
Тиаки медленно обвела пальцем один из потрескавшихся
камней, которыми была вымощена дорога. Наши тела под накидками уже остыли, и кожа снова приобрела молочно-белый
цвет.
— Этой дороге больше тысячи лет, — сказала Тиаки.
— Правда?
— Так мой первый муж говорил.
— А кто ее построил?

[156]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

— Люди.
— Для чего?
— Не знаю.
Мне вспомнился песок на дне реки, где мы только что купались. Человеческий прах смывают в реку. И кости моего мужа, и
в будущем мои кости затеряются в бесчисленном множестве песчинок, и по ним все так же будут ступать женские ноги.
— Мне нравится та история... — проговорила Юкико, — про
мужчину и женщину, которые уплыли вниз по реке на маленькой лодке.
— Ого, неожиданно...
— Да. Я и сама от себя такого не ожидала.
Эти двое, мужчина и женщина, уплывают из города, который до них никто даже и не думал покинуть. Их лодку выносит в море, и в конце концов она пристает к неведомому материку. Там беглецы вместе начинают растить детей и
строить новый город.
— Эта история — миф, — еле слышно проговорила Тиаки.
“Что такое миф?” — “История о боге”. — “А что такое
бог?” — “Не знаю, но, наверное, что-то вроде завода”.
Женские разговоры растекаются, как рябь по воде. “Если
там, на этом материке были дети, значит, там тоже были заводы?” “Уверена, что там совсем другие заводы, не как у нас”.
“Хотелось бы взглянуть одним глазком. Но спускаться вниз
по реке... страшно”.
До нас доносятся детские крики. Уже довольно большой
ребенок балуется — делает вид, что тонет.
— Нельзя так делать. Что, если на самом деле утонешь? —
отчитывает его Юкико.
Какой-то зверек с длинными ушами плывет по реке, ближе
к другому берегу. Животные — это еда. Только те, у кого получилось улизнуть и уплыть достаточно далеко, могут избежать
участи быть съеденными.
— Интересно, этот зверек тоже приплывет к неведомому
материку?
— Если да, то он тоже станет частью мифа.
Сегодня вода особенно горячая. Зверек с длинными ушами
изо всех сил перебирает лапами, то исчезая под водой, то снова появляясь на поверхности. Недавно я растолкла родственную кость мужа в мелкую крошку и высыпала в реку. Крупинки
просияли на солнце и, некоторое время покачавшись в волнах, опустились на дно. “Это миф”, “Говорят, что миф”, “Както все это странно”, — тихонько посмеиваясь, шепчутся между
собой женщины.

Хосе Антонио Кампос
[157]
ИЛ 8/2023

Поединок куплетистов
Перевод с испанского Ольги Лагутенко

—Н

Е спешите, кум, — сказала мне донья Хуана, когда
я собирался из Бока-де-Багре, — останьтесь, чтобы посмотреть на поединок куплетистов.
— Поединок, как это, кума?
— А так, что мужчина и женщина с опытом в сочинении куплетов начинают петь и задирать друг друга до тех пор, пока
один из них не сбежит. Но никто при этом не обижен, это веселое зрелище и всем праздник.
— Тогда останусь, кума. Мне стало любопытно, такие вещи
пропускать не хочется. Но что особенного в этих куплетах?
— А то, что из того стиха, который один участник запевает, другому надо взять слово и с ним ответить, и хлопают тому, чей стих хлеще.
— Кто же судит в этом поединке?
— Хабао.
— Кто такой Хабао?
— Это у нас помощник на все случаи жизни. Он и гитарист,
и танцор, и грамотей, и тамада, и проповедник, и запевала...
Все знает и все умеет.

[158]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

— Может, сам черт ему помогает?
— Может быть, но без Хабао здесь ни один праздник не обходится; и так как он везде успевает побывать, то везде и выпивает, и всех молоденьких успевает ущипнуть.
— Так его растак, хорошо же устроился этот Хабао, на лучшее место во всей республике! Любой, даже сам диктатор,
был бы не прочь с ним поменяться!
— Скоро он подойдет. Смотрите, как народ начал собираться под деревом гуавы и волноваться.
В самом деле, молодежь уже толпилась в тени дерева и
оживленно переговаривалась в предвкушении утреннего деревенского представления.
Кто-то начал отбивать ритм на маленьком барабане, приглашая парочки потанцевать.
— Кума, — спросил я, — а кто будет петь куплеты?
— Одна бойкая молодушка; все парни в округе от нее без
ума. Ее зовут Мария дель Посо, но для нас она Марипоса (бабочка).
— А кто же он?
— А он — каланча, хватает таких на лету и молча проглатывает. Здесь его называют Рыжим, другого имени не знаю. Но
идите скорей туда, Хабао со своим подразделением уже приближается.
По солнечной равнине двигалась большая группа празднично одетых людей. В центре ее выделялись Хабао, Рыжий
и Марипоса, на которую сыпались комплименты всех цветов,
от бледно-розового до пурпурно-красного.
— Я бы хотел, чтобы голодный тигр проглотил тебя и выплюнул на мою кровать! — фамильярно говорил ей низенький поденщик.
Наконец Хабао удалось образовать круг, а посередине он
поставил героев вечеринки. Рыжий, казалось, неловко себя
чувствовал в центре всеобщего внимания, в отличие от своей
соперницы; Марипоса же явно гордилась своим крепким телосложением, выставляла вперед бронзовую грудь, беспрестанно улыбалась и бросала озорные взгляды на стоящих вокруг.
Хабао заметил меня и любезно пригласил встать на несколько шагов поближе, чтобы не пропустить ни одного слова из состязания.
— Сейчас, смотрите, — тихо сказала донья Хуана, — он вручит им гитару, но сначала будет петь сам.
Действительно, Хабао с важным видом снял зеленый мешок с огромной испанской гитары и попросил лампу.
“Лампой” была большая бутылка агуардьенте “для просвещения чердака”, как он выразился; и, сделав долгий и продолжительный глоток, подошел к Марипосе и, прислонив гитару
к ее розовой юбке, пропел следующее:

Марипоса!
Просят песню наши люди,
Что им радость принесет,
Всякий грусть свою забудет,
Если девушка споет!

[159]
ИЛ 8/2023

Вступление Хабао было встречено громом аплодисментов, и довольная Марипоса послала ему воздушный поцелуй.
“Лампу” снова выставили, чтобы исполнители могли “просветиться изнутри”, и Рыжий поднес стакан заносчивой молодухе; когда же она допила свою порцию, он отметил пальцем место, которого касались ее губы, чтобы пить с того же
края и угадывать ее секреты.
Заметив эту хитрость, она в виде наказания пнула его в голень носком туфли. Затем сыграла несколько аккордов и протянула гитару Рыжему:
— А теперь — твой выход.
Он тоже сыграл несколько аккордов и запел:
Пусть я беден, сеньорита,
Но не жаден и не зол,
Я — как реберные кости,
Вкус отменный, пусть и гол!

Похваляются бедняги,
Что достанут до луны,
Но покуда не умеют
Подвязать себе штаны!

Тщетно Хабао пытался объяснить, что выражение “подвязать штаны” значило взвалить на себя семейное бремя; но
женская аудитория восприняла стих в буквальном смысле и
сводила с ума бедного Рыжего своими шутками.
— Слышь, Рыжий, — спрашивали его, — ты умеешь подвязывать, или они у тебя сваливаются?
Другие делали вид, что собираются его шлепнуть. Рыжий
гневно пропел в ответ:

Хосе Антонио Кампос. Поединок куплетистов

Куплет был встречен дружными аплодисментами, и Хабао
сопроводил его такими словами:
— Святая правда! Некоторым мужчинам — то есть, я хочу
сказать, нам, мужчинам — часто не хватает денег; но нежности к женщинам у нас всегда в избытке. А теперь бери трубку
ты, Марипоса, и ответь ему как следует в раструб уха!
Девушка приосанилась и пропела хорошо поставленным
голосом куплет следующего содержания:

[160]
ИЛ 8/2023

За меня не беспокойтесь,
Я умею подвязать,
Чтобы видели кокетки,
Кого надо уважать!

— Ага, ага?! — радостно кричали мужчины. — В долгу не остался! Жми, Рыжий!
Женщины подбадривали свою кандидатуру, которая тут
же выпятила грудь вперед и пренебрежительно воскликнула:
Пусть покорные кокетки
Прямо в рот тебе глядят,
Ну а я не собираюсь
Тратить порох на цыплят!

— Хорошо сказано, — оценил Хабао. Потом толкнул Рыжего в живот.
— Не умирай со страху, петушок, подкрути гайки, не ослабляй. Да здравствует Марипоса, королева цветов!
— Жми, Рыжий! — орали парни. — Осторожно, у этой курицы есть шпоры!
— Иду, — отозвался он, приободрившись.
Не хочу я тратить порох,
Чтобы с веток птиц сбивать,
На охоту выйдет Рыжий,
Чтобы бабочку поймать!

— Но ее еще надо поймать, — заметил Хабао.
— Не давай себя схватить! — кричали ей подруги.
Стали рыжими мамеи —
Поскорее их срывай,
Спелые клади в корзину,
Перезрелые бросай!

На что оппонент ей ответил:

В малом жанре

Перезрелых есть немало,
Что воротят нос сперва,
Но когда сбегает парень
Плачут месяц или два!

— Так, Рыжий, построже с ней, — советовали ему. — Не отступай!
— Плакса! — кричали другие.
На это она пропела с очаровательным озорством:

Я Мария Магдалина,
Меня плаксою зовут;
Из-за дураков я плачу,
Когда режу лук!

Рыжий сменил тон гитары и, сильно ударив по струнам и
заставив их резонировать, запел так:

[161]
ИЛ 8/2023

Не умею я готовить,
Не умею резать лук,
Но, клянусь, одежда наша
Попадет в один сундук!

— Эх, птички-канарейки! — воскликнул Хабао, отбивая чечетку. — Возьмите на заметку! То, что было спето, означает, я
так понимаю, что они скоро будут мужем и женой. Да здравствуют жених и невеста!
Марипоса была вне себя. Из глаз вырывался огонь, и голос ее от возмущения прозвучал ниже, чем обычно:
Клянусь, что такое свершится,
Когда сбесится натура,
Если в небо бык умчится,
И если рухнет...

Клянусь, что такое свершится,
Когда сбесится натура,
Если в небо бык умчится,
Если рухнет диктатура!

Рыжий признал себя побежденным и преклонил колени
перед дамой, поставив себе на голову стакан с агуардьенте.
Она, растроганная, позволила ему поцеловать ей руку.
— А правда, — спросил я Хабао, — что вы не верите в конец
диктатуры?
— Увы, сеньор, — ответил он. — Диктатура подобна сорняку, который никогда не исчезает, и от нее только вред человеческому роду.
— Но собрание Ассамблеи уже состоялось, вы слыхали?

Хосе Антонио Кампос. Поединок куплетистов

Бедняжка не знала, как закончить куплет, и тяжело дышала, полная смятения и стыда. Но рядом был великодушный
Хабао, который шепнул ей в ухо:
— Диктатура.
И тогда она пропела куплет снова, бросив его в публику,
как камень:

[162]
ИЛ 8/2023

— Для меня, — ответил он, — все по-прежнему остается
диктатурой.
И сбежавшим оказался я.
Этот неизвестный деревенский житель сказал в четырех
словах больше, чем вся оппозиционная пресса в десяти передовицах.
Таким образом, я вижу, что профессия журналиста теряет
вес, а люди, как Хабао, становятся все более востребованными в любой деревне, в любом подворье.

В малом жанре

1929 год, Гуаякиль, Эквадор

Миа Коуту
[163]
ИЛ 8/2023

В водах времени
Перевод с португальского Варвары Махортовой

те дни мы с дедом часто сплавлялись вниз по реке на
его маленькой лодке. Дед медленно поднимал весла, а
потом опускал, едва погружая их в воду. Лодка скользила по воде, и казалось, она плывет сама по себе, словно ствол
упавшего дерева.
— Куда это вы собрались? — беспокоилась мама. Старик
улыбался в ответ беззубой улыбкой. Дедушка был из тех, кто
умеет молчать о том, что знает, и говорить без слов.
— Мы быстро, только туда и обратно, — уклончиво отвечал
он.
Я и сам не знал, что ему было нужно. Но уж точно не рыба, потому что, сколько бы мы ни плавали, сеть так и оставалась в лодке. Ясно было одно: как только наступит нужный
момент — а наступал он, когда день клонился к закату и начинало смеркаться — дедушка возьмет меня за руку и поведет на
берег. Он сжимал мою ладонь так крепко, как слепец — руку
поводыря. Вот только не я вел его, а он — меня. Дед всегда
шел на шаг впереди и держался очень прямо. Глядя на него,
сухощавого и жилистого, я не мог не удивляться его энергич-

[164]

В малом жанре

ИЛ 8/2023

ности. Словно ребенок, он спешил навстречу миру, воспринимая жизнь как нечто новое и неизведанное.
Мы залезали в лодку, и звуки, которые получались, когда
наши ступни вставали на ее дно, были похожи на глухие удары барабана. Лодка покачивалась под нами, пробужденная
этой музыкой. Прежде чем отправиться в путь, дед склонялся
к реке и зачерпывал ладонью немного воды. Я повторял его
жест.
— Всегда черпай воду только по течению!
Всякий раз он давал мне этот совет, веря, что так можно
задобрить речных духов. Если же, наоборот, зачерпнуть воду
против течения, того и гляди вызовешь их гнев.
Потом мы плыли до самого озера, в которое впадает наша
река. Это было место невидимого и невиданного. Все, что появлялось перед нашими глазами, не то существовало, не то
лишь казалось существующим. Граница между водой и землей
исчезала. Вокруг царило беспокойное затишье. Посреди озера, покрытого кувшинками, наша одинокая лодчонка покачивалась на волнах, словно в колыбели. Дедушка молчал, вглядываясь в далекий берег. Над водой клубился туман, сквозь
который проходили лучи света, больше похожие на тени, а
вечер скорее напоминал дремотное утро. Словно совершая
молитву, мы замирали в полной тишине, и от этого казалось,
словно мы принадлежим не реальному, а идеальному миру.
Но вдруг дедушка вскакивал во весь рост, едва не переворачивая лодку своим резким движением, выхватывал из кармана красный платок и начинал размахивать им, не отводя
глаз от берега. И кому это он махал? Я считал, что на том берегу никого нет. По крайней мере, я ни разу не видел там ни
души. А дедушка махал все сильнее.
— Неужели ты не видишь, вон там, на берегу, за туманами?
Я никого не видел. Дедушка начинал сердиться, настаивая
на своем.
— Да не там! А воооон там! Вон он — белый платочек. Погляди, как пляшет!
Для меня там был только густой туман, за которым простиралась темная даль, уходящая в никуда. Как только видение рассеивалось, дедушка снова садился в лодку и погружался в свои мысли. На обратном пути слова не составляли нам
компанию.
Дома нас ждала моя мама, которая уже места себе не находила из-за нашего долгого отсутствия. Тут же на меня обрушивался настоящий шквал запретов, касавшихся ближайшего
будущего. Ни при каком условии я не должен был возвращаться на озеро, таившее в себе столько опасностей. Дедушкины

Миа Коуту. В водах времени

слова о том, что мы задержались не нарочно, не вызывали у
нее никакого доверия и нисколько ее не успокаивали. Правда, потом, выпустив пар, мама приходила в иное расположение духа и даже пыталась пошутить:
[165]
— Ну что — опять намветшо моха от вас спрятался!
ИЛ 8/2023
Намветшо мохой в наших краях называли призрака, который якобы появляется по вечерам и якобы сделан из половин: один глаз, одна нога, одна рука. Иногда после захода
солнца мы с ребятами выходили его искать, но увидеть его
нам так и не довелось. Из-за этого дедушка над нами подтрунивал, вспоминая, что как-то раз, в молодости, он пересекся
с этим самым мохой, как говорится, с глазу на глаз. “Это все
выдумки”, — твердо говорила мама. А я все равно предпочитал верить дедушке.
Однажды мы с дедом снова отправились на наше озеро, заветное и запретное, где, как обычно, ждали появления белого платка. В этот раз мы остановили лодку у берега, поросшего тростником, стебли которого были похожи на флейты.
Говорят, первый человек был создан из такого стебля. Первый человек? Для меня в мире не существовало человека более древнего, чем дедушка. И вдруг, сам не знаю почему, мне
захотелось выйти на берег, ступить на эту нетвердую землю.
— Нет! Никогда этого не делай! — крикнул дед. Ни разу в
жизни я не слышал, чтобы его голос звучал так строго.
Я попросил:
— Я же только на секундочку...
Но он оборвал меня:
— В этом месте нет никаких секундочек. Здесь только —
вечность.
И все-таки меня одолевало любопытство. Ногой, наполовину высунутой из лодки, я попытался хотя бы коснуться илистого берега. И тут понял, что его нет. Вместо него была бездна, в которую стало затягивать мою ногу. Дедушка схватил
меня за руки, чтобы спасти, но ни он, ни я не могли справиться с той силой, которая тянула меня вглубь. Потеряв управление, лодка перевернулась — мы оба оказались в воде. Изо всех
сил мы боролись с водной стихией, пытаясь ухватиться за
край лодки. И вдруг дедушка выхватил свой платок и начал
размахивать им над головой.
— И ты, ты тоже маши!
Я не понимал, кому мы подаем знак, но другого выхода не
было, поэтому я стал махать рукой, повторяя за дедом. И тогда произошло чудо: водоворот, тянувший нас в бездну, исчез. Озерная гладь стала совсем ровной. Мы забрались обрат-

[166]
ИЛ 8/2023

но в лодку и, сменяя друг друга на веслах, вернулись домой.
Привязывая лодку к берегу, дедушка сказал:
— Только никому не рассказывай о том, что произошло.
Ни-ко-му, ясно?
В тот же вечер он объяснил мне, зачем берет меня на озеро. Я навострил уши, чтобы расслышать его хриплый голос.
Понять удалось не все, но сказал он приблизительно вот что:
У нас есть глаза, которые смотрят внутрь нас. Этими глазами
мы видим сны. Но большинство людей слепы, потому что
больше не видят тех, кто нас навещает. Не видят кого? Тех,
кто машет нам с другого берега. Без наших взглядов они
очень тоскуют. Я вожу тебя на озеро, чтобы ты научился видеть. Не хочу стать последним, кто способен заметить белый
платок вдалеке. Ты понял меня?
Я соврал, что понял. Следующим вечером дед снова повез
меня на озеро. Мы добрались до самого горизонта и стали
смотреть на другой берег. Казалось, время шло медленнее,
чем обычно. Дедушка стоял в лодке и рукой тер глаза, все
больше беспокоясь. Теперь он тоже не видел ничего, кроме
густого тумана, которым был окутан другой берег. Его голос
расколол тишину:
— Оставайся в лодке! — крикнул он и... выпрыгнул на берег.
Меня охватил ужас: Неужели мой дедушка оказался на запретных землях? Да, так и было: все отдаляясь, он шел спокойно и уверенно. Лодка слегка покачивалась подо мной. И
вот фигура дедушки исчезла в тумане — там, на берегу видений и миражей. Я остался совсем один, от страха и холода меня пробирал озноб. Прямо надо мной пронеслась ослепительно белая цапля. Она была похожа на стрелу, которая
пронзила вечер и окрасила все небо алой кровью. И в тот же
миг я увидел белый платок на другом берегу озера. Я не мог
поверить своим глазам и был еще больше изумлен, когда рядом с ним появился красный платок моего дедушки. Какое-то
время я совсем ничего не мог сообразить, а потом снял рубашку и начал размахивать ею над головой. Тогда дедушкин
платок стал белеть, постепенно теряя цвет. А мои глаза заволокло слезами, словно туманом.
Возвращаясь домой, я вспомнил слова деда: вода и время — близнецы, они родились из одной утробы. И понял, что
во мне есть река, которая никогда не умрет. Теперь я возвращаюсь к этой реке со своим сыном и учу его видеть белый платок на другом берегу.

Расплата

Майкл Ардитти
[167]
ИЛ 8/2023

Магда
Пьеса
Перевод с английского
Ольги Варшавер и Татьяны Тульчинской

Действующие лица:
Магда Геббельс
Йозеф Геббельс
Ева Браун
Мартин Борман
Людвиг Штумпфеггер
Дети:
Хельмут Геббельс
Хельга Геббельс
О персонажах
Магда Геббельс: 43 года, среднего роста, волосы темно-русые,
серо-голубые глаза; выглядит осунувшейся, но элегантна и
сдержанна.

[168]
ИЛ 8/2023

Йозеф Геббельс: 47 лет, маленький, хилый, с большой головой и острым носом; хромой; на левой ноге ортопедический
аппарат.
Ева Браун: 33 года, небольшое личико, голубые глаза, светлые
волосы с модной укладкой.
Мартин Борман: 44 года, крупный, сутулый, низколобый, с
бычьей шеей, мощными скулами и плоским носом; волосы
темные.
Людвиг Штумпфеггер: 30 лет, высок, широкоплеч, волосы
светлые, внешность арийская. У этого образа несколько реальных прототипов среди медперсонала СС.

Место действия
Комната Магды Геббельс на верхнем этаже бункера Гитлера в
Берлине.
Дверь слева ведет в коридор, оттуда можно подняться в Рейхсканцелярию и выйти в сад возле Министерства иностранных
дел или спуститься на этаж, где живут Гитлер и Ева Браун.
Дверь справа ведет в детскую.
Стены свинцово-серого цвета, краска облупилась. Потолок
низкий, с вентилятором. В центре комнаты — белый круг холодного света. По углам темно. Узкая односпальная кровать.
Платяной шкаф. Комод с кувшином. Маленький деревянный
раскладной стол. Простые деревянные стулья. Кто-то пытался
украсить интерьер, развесив на стульях шали. На столе — ваза
с нарциссами.

Сцены
Первая: 22 апреля 1945 года, 3 часа дня.
Вторая: 23 апреля 1945 года, 4 часа дня.
Третья: 29 апреля 1945 года, 2 часа ночи.
Четвертая: 30 апреля 1945 года, 3 часа дня.
Пятая:1 мая 1945 года, 5 часов дня.
Шестая: 1 мая 1945 года, 8 часов вечера.
Между второй и третьей сценами антракт.

Историческая справка

Расплата

Хотя в некоторых мелочах автор погрешил против реальной
хронологии (к примеру, Гитлер отдал приказ отравить свою
собаку после, а не до бракосочетания), основные события, отраженные в пьесе, исторически достоверны. Тем не менее
трактовка их — авторская.

Сцена первая
Магда и Ева стоят в круге света посреди комнаты. На кровати — маленький потертый кожаный чемодан.

[169]
ИЛ 8/2023

Магда (осматривается). Цветы...
Ева. Нравятся?
Магда. Но откуда? Где вы их взяли?
Ева. Просто хотелось, чтобы вам было уютно.
Магда. Наверно, единственные цветы на весь Берлин.
Ева. Чувствуйте себя как дома.
Магда. Дома у нас больше нет. Мы ночевали под открытым
небом около министерства, точно цыгане. Цыгане... о
боже!
Ева. Пусть цветы напоминают о доме. Хоть и бывшем...
Магда. Вы очень добры. Нарциссы прекрасные.
Ева. Долго не простоят. Дня два... Если повезет — три.
Магда. Дольше и не надо.
Ева. Ой, я придумала! Пусть дети нарежут гирлянды из промокательной бумаги. Заполним бункер цветами!
Магда тяжело опускается на кровать.

(Суетится вокруг Магды). Я ужасно рада, что вы приехали. Так ждала, прямо минутки считала: ну когда же, когда...
Магда. Мы долго искали бензин. Пешком бы и то скорее
дошли.
Ева. Здесь одиноко... Теперь будет с кем поболтать. По-женски.
Магда. Разве фюрер отослал своих секретарш?
Ева. О чем с ними говорить? Слишком молоденькие. И слишком смазливые.
Магда. Неужели ревнуете?

Напрасно.
Ева. Тут полная изоляция. Как в тюрьме.
Магда. Ну, вид у вас вовсе не тюремный, а вполне цветущий.
Ева. А знаете, ведь я счастлива! Фюрер все притворялся, что
не хочет видеть меня в Берлине. Отправил в Бергхоф.
Чепуха, мужские игры... Но теперь я здесь, и мы по-на-

Майкл Ардитти. Магда

Ева не отвечает.

[170]

Расплата

ИЛ 8/2023

стоящему близки. Он готовит контрнаступление, и мое
место — рядом! Во имя победы!
Магда. Какой фанатизм. Вам следовало стать монахиней.
(Пауза.) Когда вы в последний раз выходили из бункера?
Ева. Вчера. Или позавчера? Тут теряешь счет дням. Я поднималась в Канцелярию.
Магда. А на улицу выходили?
Ева. Мне нельзя. Фюрер не разрешает.
Магда. Значит, вы понятия не имеете, что там делается. По
улицам не проехать. Машина еле ползет, и это самое
ужасное, потому что успеваешь рассмотреть... Сточные
канавы забиты трупами... Женщины рыдают... На фонарях болтаются дезертиры... Пришлось отвлекать детей.
Я придумала игру: кто первый посмотрит в окно, тот
проиграл. Разумеется, Хельга не выдержала. “Мама, почему мертвые висят в воздухе?” Я объяснила, что снимают кино. “Понятно”, — говорит. И усмехается. Не знаю,
поверила или просто решила не спорить.
Ева. Совсем большая уже.
Магда. Двенадцать лет. Со мной разговаривает то презрительно, то вызывающе. В общем, папина дочка.
Ева. Я пойду, наверно... Вам надо вещи распаковать, обустроиться. В бункере уюта не создашь, но каждый старается, как может. Простите, что поселили вас с доктором
Геббельсом на разных этажах. Детям тут удобнее, а доктор нужен внизу.
Магда. Все правильно. Он — при фюрере. Я — при детях.
Ева. Ах, это божий дар! (Встречает пристальный взгляд Магды.) Бог даровал вам шесть прелестных детей.
Магда. У этого дара есть оборотная сторона. С некоторых
пор... Кстати, детей у меня семь. Еще Харальд. От первого брака.
Ева. Ну конечно, Харальд! Никогда его не видела, но уверена, что он тоже красавчик.
Магда. Красавчик. Во всяком случае, был. А сейчас... кто знает. Он в плену. В лагере для военнопленных в Италии.
Ева. Ох! Какое горе!
Магда. Напротив, он в безопасности.
Ева. Фюрер так ждет встречи с детьми!
Магда. Первое, что они спросили, узнав, что мы едем в бункер: можно ли привезти фюреру подарки. Всю прошлую
неделю мастерили. Но в день его рождения была такая
бомбежка — на улицу не высунуться.
Ева. А мы устроим еще один день рождения — сегодня за
чаем.

[171]
ИЛ 8/2023

Майкл Ардитти. Магда

Магда. Для детей бункер — целое приключение. А уж спать
на двухъярусных кроватях! Хайда и Хедда, конечно,
злятся (подражая детскому голосу): “Не хотим внизу!” Но
вы же младшие, отвечаю я, вдруг свалитесь? А они наперебой: “Это нечестно! Мы всегда будем младшими. Даже
когда нам будет сто лет. Или тысяча! Роди нового ребеночка! Пусть он будет младшим”. Тут Хельга вмешалась:
“Детей рожают не для этого”. Я насторожилась — в этом
возрасте бывают всякие завиральные идеи. Спрашиваю:
“Для чего же рожают детей, Хельга?” А она: “Чтобы дети могли умереть за фюрера!” И та-а-ак на меня глянула!
Обожгла взглядом...
Ева (озирается). А где ваши вещи? Я прикажу — принесут.
Магда (указывает на чемодан). Это все.
Ева. А одежда?
Магда. На мне. Больше и не надо.
Ева. У вас ведь на каждый случай особый наряд...
Магда. На случай бункера наряда не оказалось.
Ева. Вы всегда так элегантны. Другие жены вам в подметки
не годятся.
Магда. Что ж, скоро буду самым элегантным трупом Германии.
Ева. Нет-нет, нельзя терять надежду. Это предательство!
Магда. Русские у ворот Берлина. Какое предательство? И какая надежда?
Ева. Я просто стараюсь не унывать. Ради фюрера. Вот вы всегда считали, что я ему не пара. Не отнекивайтесь! Я помню все ваши колкости: рядом с фюрером — продавщица!
Вы-то мечтали женить его на ком-нибудь из своих, из
аристократок. Да и себе не прочь были заполучить.
Магда. В отличие от вас, я была замужем.
Ева. Потому и бесились. Я все понимала — не дура. Но нам
теперь коротать время вместе — пока наши не прорвут
окружение. Может, попробуем подружиться?
Магда. Подружиться? Да, конечно. Я только за. (Берет Еву за
обе руки.) Я уж и не помню, когда у меня была подруга...
Но фюрер прав, вам здесь не место. Бегите, пока еще
есть шанс. Мне-то и носа не высунуть, тут же узнают. А
вас не узнает никто.
Ева. В том-то и дело! Я хочу, чтобы меня тоже узнавали. Когда мы жили наверху, в Канцелярии, я ходила с черного
хода, со слугами. Под видом секретарши. А у меня и
блокнота отродясь не было. Просто Ева! Какая Ева? Что
за Ева?
Магда. Вот и оставайтесь просто Евой. Бегите отсюда!

[172]
ИЛ 8/2023

Ева. В детстве я любила выведывать чужие секреты. А теперь
сама превратилась в тайну. Государственную!
Магда. Пожалуй, вы одна на всю Германию еще способны
улыбаться. Даже меня рассмешили. Вот, видите... видите... я улыбаюсь. Спасибо. Я думала — разучилась.
Из детской доносится шум.

Вот и все. Уже не улыбаюсь.
Ева. А дети, похоже, довольны.
Магда. Я стараюсь. Пусть их жизнь идет своим чередом. Чтобы не заподозрили, зачем их сюда привезли.
Ева. Как зачем? Сейчас это самое надежное место в Берлине.
А потом вы отправите их из города.
Магда. И как, по-вашему, их отправить?
Ева. Завтра отсюда уйдет большая группа. Среди них Анна,
моя служанка. Будет пробираться на ферму к родителям, это неподалеку от Мюнхена. Она готова взять детей. Человек очень преданный, дети будут с ней в безопасности.
Магда. Все шестерых?
Ева. Ферма большая, места хватит.
Магда. Благодарю вас. Но не стоит беспокоиться. У нас с
доктором другие планы.
Ева. Вот и прекрасно! Чего ж вы сразу не сказали? Какие планы?

Расплата

Входит Геббельс.

Магда. Что случилось? Ты так побледнел...
Геббельс. Ты не представляешь... ты даже не представляешь. (Замечает Еву.) Фройлен! (Небрежно целует ей руку.) У меня нет слов...
Магда. Ну, если слова кончились даже у Йозефа, страна точно обречена.
Геббельс. Фюрера больше нет.
Ева. Он... умер?
Геббельс. Хуже чем умер. Твердит о предательстве и поражении.
Ева. Слава Господу, жив!
Геббельс. Однако желает умереть. Причем сегодня же.
Ева. Он просто удручен. Это пустые угрозы. Мне срочно надо к нему.
Геббельс. Не торопитесь. Я его успокоил. Он согласился
жить до пятого мая.

Магда смотрит на Геббельса вопросительно.

День смерти Наполеона.
Магда. Но у меня с собой только одно платье.
Геббельс. Какое несчастье, Магда! Неужели фюрер должен
отсчитывать дни своей жизни по количеству твоих
платьев?
Ева. Фюрер будет жить! У него переменчивое настроение,
сами знаете.
Геббельс. Дело не в настроении. Он мечется, как зверь в
клетке. В довершение выяснилось, что Геринг ведет переговоры с врагом. И все! Для фюрера он — главный
враг! Арестовать и расстрелять! Смерть предателю!
Магда. Геринг — не предатель. Наоборот, он спасает то, что
осталось от страны. Понимает, что Берлин не удержать.
Ева. Почему не удержать? К нам идет подкрепление!
Геббельс. Не слушайте мою жену, она переутомилась. Тревожится за детей. Иди к ним, Магда, ты им нужна.
Магда. Нет, Йозеф, не сейчас. Это выше моих сил.
Ева. Я пойду к детям. Мы договорились играть в прятки. Как
хорошо, что вы все тут! С детьми в бункер пришла надежда! (Уходит в детскую.)
Геббельс. А с ней в бункер пришло отчаянье. Все так и поняли: он ее вызвал — значит, конец, война проиграна. Ангел смерти...
Магда. А она счастлива. Любимый человек рядом, принадлежит ей безраздельно...
Геббельс. Пиши оперетки, у тебя получится.

[173]
ИЛ 8/2023

Хельга. Папочка! Папа!
Геббельс. Как поживает лучшая на свете девочка?
Магда. Йозеф. У нас все лучшие.
Хельга. Тетя Ева сказала, что ты пришел.
Магда. Хельга, беги, помоги тете Еве. Ей с твоими сестрами
не справиться.
Хельга. Она справится. Сегодня все послушные. Хильда сказала, что готова жить под землей, лишь бы вместе с папочкой.
Геббельс (Магде). Бери пример...
Хельга. А Хайда сказала: “Хочу быть с папой и дядей фюрером. Они мои самые любимые на свете”.
Хельмут. А мне в этом подземелье противно. Жарко тут.
Магда. Кто-то, когда вырастет, собирался стать машинистом
метро...

Майкл Ардитти. Магда

Из детской выбегают Хельмут и Хельга.

[174]

Расплата

ИЛ 8/2023

Хельмут. Да, я стану машинистом!
Геббельс. Что? С каких это пор?
Магда. Йозеф, не заводись.
Геббельс (Хельмуту). Почему мне не сказал?
Хельмут. Говорил я...
Магда (Геббельсу). Ты, как всегда, пропустил мимо ушей.
Геббельс. Мой сын — машинист?
Хельмут. Ну пап!
Магда. Ему девять лет! И вообще, об этом можно уже не волноваться...
Хельга. Я на твоем метро ездить не буду. Я больше под землю не полезу. Тут воняет.
Геббельс (Хельге). Это канализация. Прямо у нас над головой течет по трубам берлинское дерьмо.
Хельга. Я хочу домой! (Начинает плакать.)
Магда (Геббельсу). Большое тебе спасибо. (Хельге.) Милая, ничего страшного, просто пахнет сыростью. А трубы железные, ни капли не просочится.
Хельга. А вдруг упадет бомба и трубы лопнут?
Геббельс. Тогда будет не до труб. Взорвемся, и все.
Магда. Бомба не упадет! Мы же тут с дядей фюрером. Нас защищают все солдаты Берлина. Бегите к себе, я скоро
приду. (Выталкивает Хельгу и Хельмута за дверь, в детскую.) Огромное человеческое спасибо. Обеспечил детям спокойный сон.
Геббельс. Может, еще ватой их обложишь, чтоб помягче
было?
Магда. И помягче, и потеплее. Холодно тут. Утром все с насморком встанут.
Геббельс. Как ты сама справедливо заметила, об этом можно уже не волноваться.
Магда. О боже... Я не смогу! Неужели нельзя иначе?
Геббельс. Что ты предлагаешь? Оставить их на милость евреям?
Магда. Почему только евреям? Нас победили англичане,
американцы, русские...
Геббельс. Все они на содержании у евреев! Одних скупили
евреи-большевики, других — евреи-толстосумы. На какую милость можно рассчитывать? Этот народец живет
по принципу “око за око, зуб за зуб”. Грехи отцов ложатся на детей!
Магда. Твои грехи раздавят детей насмерть.
Геббельс. Да ты Библию почитай! Евреи только и делают,
что убивают детей. Авраам, Иеффай, Ирод...
Магда. Авраам не убил Исаака. Ему подсунули барашка.

Входит Борман.

Магда. Кстати, о дерьме.
Борман. О чем это вы, фрау Геббельс?

[175]
ИЛ 8/2023

Майкл Ардитти. Магда

Геббельс. Опять пререкаешься? Мы тысячу раз все обсудили, взвесили, ударили по рукам!
Магда. По рукам? Ты что, на рынке? Речь о жизни наших
детей!
Геббельс. Речь о том, что завтра тут будут евреи. У какой
еще расы священники режут скот? Кто еще калечит собственных сыновей при рождении? Только представь,
что они сделают с нашими детьми!
Магда. Довольно! Ты прав, знаю. Но от этого не легче.
Геббельс. Мне, по-твоему, легче?
Магда. Да, тебе легче. Раньше я думала, что тебе нужна только победа. Не столько победа Германии, сколько твоя
собственная — победа Йозефа Геббельса.
Геббельс. Не вижу принципиальной разницы.
Магда. Фюрер в награду разрешил бы тебе наконец развод.
Ты перебираешься к любовнице — той, что окажется
под рукой, а мне остается благочестивая монашеская
жизнь... Но теперь я понимаю, что ты и поражение обратишь в свою победу. Ты пойдешь с фюрером до конца.
Не Гиммлер, не Риббентроп, не Геринг. Останется
только один верный сподвижник — Геббельс!
Геббельс. Мы с фюрером — родственные души. Мы оба —
люди искусства! Он работает кистью, а я — пером.
Магда. Однако шедеврами мир не потрясли... только взрывами бомб... прости за каламбур...
Геббельс. Спасибо, Магда. Хорошие жёны хвалят и поддерживают мужей. А ты... Все пятнадцать лет нашего брака
ты меня унижала. Перед фюрером дураком выставляла... Знаешь, из-за кого мы войну проиграли? Из-за тебя!
Магда. Договорился.
Геббельс. Хорошо, тогда ответь: кто у нас лучший военный
стратег?
Магда. Я не запоминаю фамилии генералов, сам знаешь.
Геббельс. Да я лучший стратег! Я!
Магда. Ты в бою-то ни разу не был.
Геббельс. На поле боя не был. Но исход боя решается здесь
(стучит пальцем по лбу). А кто побежал к фюреру со списком моих якобы прегрешений? Из-за кого я попал в
опалу на пять лет? Если б не ты, я бы спас страну! Из-за
тебя все мы в дерь...

[176]
ИЛ 8/2023

Магда. О канализации. Мы с доктором как раз сетовали на
дурной запах. Совсем рядом дерьмо плещется.
Борман. Нормальный запах. Я человек деревенский, на земле работал, мне навоз не помеха.
Магда. И кровь — не помеха?
Борман. Какая кровь?
Магда. Та, что на бойне льется.
Борман. А я на молочной ферме работал. Титьки коровьи
мял. Доил вот этими руками... Меня прислал фюрер. Он
хочет приветствовать вас лично.
Магда. Иду сию же минуту. (Направляется к двери.)
Борман. Умылись бы сперва, что ли. Видок у вас с дороги того... как бы повежливее...чумазый...
Магда. Йозеф, тут даже зеркала нет.
Геббельс. Зачем тебе зеркало? Просто ополосни лицо.
Магда (наливает воду из кувшина в тазик, умывается и вытирает лицо тряпицей). Вода ледяная!
Борман. За дверью адъютант, он отведет вас к фюреру. И
мой совет вам обоим: помните, сейчас не тридцать пятый год, а сорок пятый. Мир не стоит на месте.
Магда. Неужели?
Борман. Прошло то времечко, когда ваш дом был для фюрера единственным убежищем. Теперь у него есть и дом, и
кров, и защитник. Это я, Борман. Не вздумайте мне дорогу перейти.
Магда окидывает его холодным взглядом, уходит.

Расплата

Скажу прямо, доктор: мы не всегда ладили...
Геббельс. Скажу еще прямее, Борман: мы никогда не ладили.
Борман. А пора бы. Мы же соратники. Только двое нас и осталось по-настоящему преданных фюреру. А момент
критический. Город в осаде. Уличные бои... Но надежда
есть. Если генерал Венк удержит противника до прибытия подкрепления, мы спасены.
Геббельс. Вы слишком долго просидели в норе, Борман. И
слишком доверяете генералам, которые давным-давно
предали фюрера. Наша главная ошибка в том, что в тридцать третьем году мы не ликвидировали все верховное
командование поголовно. Увы, когда берешь власть законным образом, руки связаны...
Из детской выходит Ева.

Ева. Доктор, вас зовет Хайда. (Замечает Бормана.) Ой, простите... А почему вы не у фюрера? Вы же вечно там торчите, каждое словечко в блокнотик записываете.
Борман. Не в блокнотик, а в протокол, фройлен Ева. Да, у
меня все записано. И про вас — много интересного... Фегеляйна не видели?
Ева. Нет. Зачем он вам?
Борман. Пропал он. Я думал, вы что-нибудь знаете. Вы же с
ним как шерочка с машерочкой.
Ева. Он мой зять, муж моей сестры.
Борман. Ну и что? Вот я с родственниками по углам не шушукаюсь.
Ева. Это ваше личное дело.
Борман. Правда, среди них не водится таких красавцев, как
генерал-майор Фегеляйн.
Ева. Не понимаю, о чем вы. Я пойду обратно к детям, у вас
тут свои разговоры.
Борман. Смотрите, доктор, какая милашка! Тут жарища, как
в борделе, с меня пот градом, а эта свежа, будто цветок.
В чем секрет-то, признавайтесь?!
Ева. Борман, что вам от меня надо? Говорите! Или оставьте
в покое.
Борман. Советую со мной не ссориться, фройлен Ева. Лучше помогите — глядишь, и я вам помогу.
Ева. Я вашей помощью по горло сыта.
Борман. Фюрера могу спасти только я. А уговорить его можете только вы. Пусть доктор останется в Берлине — руководить обороной. А мы трое, пока дороги не перекрыты, должны бежать. В Альпы!
Ева. Вы говорите так, словно все потеряно. А вот доктор так
не считает. На прошлой неделе он объявил нации: фюрер в Берлине, сражается во главе армии!
Борман. Кто сражается? Какая армия? Фюрер засел в кабинете, задницу от стула оторвать не может.
Ева. Доктор, повторите свои слова. Они вселили надежду в
людей. И в самого фюрера.

[177]
ИЛ 8/2023

Борман. Вы что же, приняли это вранье за чистую монету?
Такое для народа говорится, не для нас.
Ева. А мы разве не народ?
Борман. Мы не народ. Мы — вожди!
Ева. Доктор, скажите ему!
Борман. Валяйте, доктор, послушаем.

Майкл Ардитти. Магда

Геббельс отворачивается.

[178]
ИЛ 8/2023

Геббельс. Фюрер должен остаться в Берлине и принести
последнюю жертву во имя нашего дела, ибо оно выше,
чем жизнь одного человека. Даже фюрера... Националсоциализм родился на крови. Пусть он освятится самой
чистой на свете кровью!
Ева (после паузы). Вы еще хуже Бормана!

Расплата

Борман хохочет.

Я никогда вам не доверяла. И правильно делала.
Борман. Ну вот что: предлагаю перемирие. Пока идет война, нам никуда друг от друга не деться.
Геббельс. После войны — тем более. В историю мы будем
вписаны вместе. Так проявим стойкость до конца! Посеем семена будущего! Вдохновим своим подвигом детей и
внуков! (Запнувшись .) По крайней мере...
Ева. Как же мы вдохновим, если все умрем?
Геббельс. Останутся свидетели — секретарши, адъютанты,
слуги... Мы обязаны сохранить великую идею. Города
можно отстроить, солдат — родить новых. Но идея — материя хрупкая. Фюрер обессмертит ее своей жертвой.
Мы последуем его героическому примеру. Мы пойдем
на растопку, но пламя национал-социализма будет сиять
вечно!
Ева. Как же оно будет сиять, если мы проиграем войну?
Геббельс. Поражение наша идея переживет. А вот капитуляцию — никогда! Именно сейчас — решительный момент. Через сто лет о бункере снимут фильм, поставят
спектакль... Сыграем же наши роли достойно. Пусть
весь мир увидит нас на экране или на сцене, пусть рукоплещет!
Ева. Дура я дура... Надеялась, вы отговорите фюрера... и он
будет жить. А вы, наоборот, в могилу толкаете...
Геббельс. Ваша проблема — наша общая проблема — в том,
что мы воспитаны на христианской морали. Для нас самоубийство — грех. А ведь это священная жертва! Разве
морален Муссолини, который отказался принять яд при
аресте? Трус, которому жизнь дороже идеалов? Лично я
буду счастлив отдать за партию жизнь! Причем не только свою...
Ева (вглядывается в него). Чью же еще?
Борман. А как быть, если твой идеал — сама жизнь? Твоя
собственная? Я, конечно, не о себе говорю... я о дуче...
Ева(настойчиво). Чью жизнь вы готовы отдать?
Геббельс. Неважно.

Ева. А детей вы сюда зачем привезли?
Геббельс. Куда же их деть?
Ева. В деревню. В безопасное место. Им-то зачем быть свидетелями вашей смерти?
Геббельс. Не просто свидетелями. Участниками! Неужели я
лишу своих детей посмертной славы? Их жребий — умереть, и он неминуем.
Ева. Какой еще жребий, они дети малые! Хедде четыре годика. Хайде семь. Даже Хельге, вашей любимой Хельге
всего двенадцать. Они должны жить!
Геббельс. Позвольте мне самому решать, что должны делать мои дети.
Ева. А за фрау Геббельс тоже вы решаете?
Геббельс. У нас с супругой полное единство взглядов.
Ева. Нет. Не верю... Ну скажите, что вы пошутили! Шестеро
деток... Не может быть! Она ничего не сказала...
Геббельс. Прошу вас, вас обоих, уважать ее молчание. Наше
решение твердо — отговаривать бесполезно. Вы лишь
усилите наши муки.
Ева. Но дети ни в чем не виноваты!
Геббельс. Невиноватых в Германии больше нет. Фюрер
предан, в измене замешаны все. Мои дети, по крайней
мере, имеют шанс искупить вину. И никто у них этот
шанс не отнимет...

[179]
ИЛ 8/2023

Магда. Что это вы замолчали?
Геббельс. Я объяснил, почему дети привезли только по одной игрушке.
Магда (смотрит на Еву, та отворачивается). Фюрер просит,
чтобы я привела их к нему после чая. Надо их умыть.
(Смотрит на Бормана.) А то явятся чумазые... Йозеф,
фюрер ждет вас с Борманом в кабинете. Все помощники
уже там, обсуждают новости о Гиммлере.
Борман. А кто же записывает? Каждое слово фюрера надо
протоколировать! Потомки спасибо скажут.
Магда. Борман, вы неспособны предвидеть будущее, воображения не хватает. Бог обделил.
Геббельс. Идемте, Борман?
Оба выходят.

Магда. Здесь ужасно душно.
Ева. От Бормана несет — не продохнуть.

Майкл Ардитти. Магда

В комнату возвращается Магда.

[180]
ИЛ 8/2023

Магда. Не знаю, как вы его выдерживаете.
Ева. А я крепкая — много чего могу выдержать. Но этот...
Мечтает заложить меня с потрохами, от фюрера оттеснить.
Магда. Не осмелится.
Ева. Да запросто. Не может пережить, что у фюрера есть ктото ближе него. Сам-то в постельных делах не промах, любовниц даже не скрывает, а детей наплодил кучу, и жена
бедная одна с ними мается. Как это можно — бросить семью ради жалкой дешевки? Ой, простите...
Магда. Браво, фройлен Ева. Умеете всадить кинжал под ребра.
Ева. Я вовсе не имела в виду... это все духота... Простите, ради
бога.
Магда. Не извиняйтесь. Я привыкла. Живешь-живешь с этой
болью, и она притупляется.... С Борманом-то все ясно. А
вот что вы знаете о Йозефе? О его жалких дешевках?
Ева. Ничего не знаю. Честное слово. Только слухи, глупые
слухи, и повторять не хочу.
Магда. Да ладно, не стесняйтесь! Вы ведь были в Бергхофе,
когда я сообщила фюреру о связи Йозефа с этой чешской проституткой... И попросила разрешить развод.
Ева. Фюрер меня тогда из резиденции выставил, разве не
помните? Неловко же — судить доктора за любовницу, а
свою под боком держать.
Магда. Простите. Теперь я на больную мозоль наступила...
Ева. Да, это больно... унизительно.
Магда. Еще бы. Но в вашем случае хотя бы треугольника не
было, никто не страдал. Зато в нашем... сплошные острые углы. Йозеф умолял закрыть на все глаза, как положено “доброй женушке”. Чуть ли не свечку над ними
держать... А когда я отказалась, заявил, что я ему мщу.
Сама забыла, кричит, что такое молодость, страсть, и
мой век заедаешь... Мне было всего тридцать шесть лет!

Расплата

Бункер содрогается от взрыва — где-то там, наверху.

Они всё ближе.
Ева. Может, еще далеко. Под землей звуки обманчивы. Чтото с физикой, я в этом не разбираюсь...
Магда. Господи, пусть все скорее закончится.
Ева. Закончится, как же иначе... Скажите, фюрер что-нибудь
объяснил? Какой у него план?
Магда. Не объяснил.

[181]
ИЛ 8/2023

Майкл Ардитти. Магда

Ева. Мне тоже не говорит. Не хочет обременять. Но я здесь
как раз для этого! Пусть обременяет! Нет, все-таки что
он сказал?
Магда. Едва ли пару слов. Сначала я даже подумала, что он
меня не узнал. Смотрит как будто мимо. И такие глаза...
Как они раньше сияли! А теперь потухли. Взгляд старика. Всего за пару месяцев страшно сдал... Весь серый,
безжизненный.
Ева. Тут освещение плохое. Все кажется серым.
Магда. А потом его затрясло, чуть со стула не упал. Поднес
мою руку к губам и — уронил. Я, признаться, не очень
расстроилась: изо рта у него текут слюни. А на пиджаке — жирные пятна. Почему вы позволяете ему ходить в
таком виде?
Ева. Он не выносит, когда к нему прикасаются. Никогда не
давался, но сейчас это вообще — навязчивая идея.
Магда. Глаза открыты, но скорее спит, чем бодрствует.
Ева. А ночью, наоборот, совсем не спит.
Магда. Врачи не предлагают успокоительное? Снотворное?
Ева. Врачам он не доверяет. У него теперь все — агенты
Гиммлера или Геринга, и все его хотят отравить.
Магда. Больную собаку и ту усыпляют, чтобы не мучилась...
Неужели человек хуже собаки?
Ева (с нажимом). Или ребенок?
Магда. Или ребенок.
Ева. Собака не может изменить свою судьбу. А человек может. У нас есть надежда.
Магда. Какая надежда? Война проиграна.
Ева. Все равно отчаиваться нельзя. Фюрер всегда говорил,
что, когда он выиграет войну, Черчилля не казнит, а
просто посадит под замок. Пусть сидит до конца жизни
и пишет картины. Может, Черчилль тоже поступит с нами благородно?
Магда. Надеетесь на тюрьму с позолоченными решетками, с
видом на Альпы?
Ева. Наполеона сослали на остров Святой Елены, а кайзера в
Голландию...
Магда. Вы слишком наивны.
Ева. Почему? Ну, объясните! По дружбе.
Магда. Мы натворили много ужасного. Одни евреи чего стоят.
Ева. Ой, я в этом ничего не понимаю. Ни одного еврея в жизни не видела. Фюрер их не любит, это правда. Кстати,
Гретель, моя сестра, говорит, что в Мюнхене их и не осталось почти. Всех отправили на Восточный фронт. И славно! Наконец-то принесут пользу стране.

[182]

Расплата

ИЛ 8/2023

Магда. Вы и вправду ничего не знаете? Вы слышали про такое место: Аушвиц? А про Бухенвальд?
Ева. Аушвиц — это где Наполеон победил? Я помню, как фюрер изучал план военных действий.
Магда. Наполеон победил при Аустерлице. А про Аушвиц
спросите фюрера. И внимательно выслушайте ответ.
Ева. Ладно, спрошу. Но сначала вы расскажите.
Магда. Мне вы не поверите.
Ева (расхаживает по комнате). Даже если там что-то нехорошее... Вас-то за что наказывать? Допустим, англичане
арестуют фюрера... и доктора... а вы тут при чем?
Магда. Я верила в фюрера. И в доктора. Я купалась в лучах
славы Третьего рейха. Я закрывала глаза на все ужасы.
Нет, хуже, иногда приоткрывала и кое-что видела. Я виновата.
Ева. Ну, тогда надо всю Германию наказать.
Магда. После той, первой, войны всю страну и наказали... А
меня и подавно накажут. Как бы я ни относилась к мужу,
даже после всего ужасного, что он натворил... со мной и
с другими... я — жена Йозефа Геббельса. И у нас одна
судьба.
Ева. А дети? Им тоже надо разделить вашу судьбу?
Магда. Почему вы спрашиваете?
Ева. Доктор обмолвился, а у меня в голове не укладывается...
Магда. Зато в голове у Йозефа все прекрасно укладывается.
Ева. Он способен убить собственных детей? И вы позволите?
Магда. Он не имел права рассказывать. Он обещал.
Ева. Это единственное, что вас волнует? Что он нарушил обещание?
Магда. Я знаю, что вы обо мне думаете. Поверьте, если бы
был выход, хоть какой-то... но выхода нет. Я измучилась, спорила сама с собой, с Йозефом, хваталась за любую соломинку... Только сейчас я поняла, что значит
быть матерью. Они — мои дети. Я привела их в этот мир.
И я должна их освободить.
Ева. Я сейчас же иду к фюреру. Он обожает ваших детей.
Магда. Да поймите, я их люблю неизмеримо больше. Именно поэтому другого выхода нет.
Ева. Хорошенький выход — убить!
Магда. Не произносите этого слова!
Ева. Каких еще слов вам надо? Усыпить? Они не щенки!
Магда. Я не могу отдать их в руки врага.
Ева. А ваши руки лучше? Чем?
Магда. Не мучайте меня!

Ева. А детей, значит, мучить можно? Послушайте, выход
есть. Отправьте их с Анной. Ферма далеко в горах. Детям гарантирована безопасность. Через два дня они будут бегать по лугу, играть, дышать свежим воздухом!
Магда. А вы жестоки... Ну хорошо, предположим, дети выжили — о боже, боже... Какая им уготована жизнь? Отец
мой развелся с матерью, когда мне было три года. Я росла под горькие стенания обманутой, преданной женщины. Одной женщины. А мои дети будут расти под стенания всей страны. На что им надеяться с этой фамилией?
С этим черным клеймом? С отцом-преступником и матерью — соучастницей преступлений?

[183]
ИЛ 8/2023

Ева не отвечает.

Я тронута вашим вниманием. Честно. Спасибо. Но Йозеф меня убедил. Мы должны... должны помочь им уйти.
Ева. Но мне он говорил другое. Совсем другое! Что он пожертвует детьми во имя партии. Вот сейчас говорил, десять минут назад, при Бормане.
Магда. Вы просто не поняли. Даже Йозеф не станет лгать на
такую тему.
Ева. Он сказал, что пожертвует не только своей жизнью, но
и жизнью тех, кого любит, во имя идеи.
Магда. Нет, простите, не верю. Йозеф на многое способен,
но... Мы вместе взвешивали все варианты, анализировали любой ход событий... Мы делаем это ради детей. Не
для партии, не для идеи. И даже не для фюрера. Только
для детей.

Геббельс. Бред какой-то. Фюрер прервал конференцию на
полуслове и послал за Хельмутом.
Магда. За нашим Хельмутом? Зачем?
Геббельс. Понятия не имею. Нас всех выставили вон. Наверно, назначит его главнокомандующим.
Магда. Ему всего девять лет!
Геббельс. Шутка, Магда, шутка. Хотя... если так дело пойдет... докатимся до чего угодно.
Магда. Послушай, Йозеф. Мне надо кое-что у тебя спросить.
Геббельс. Спрашивай.
Магда. Фройлен Ева говорит, что без меня вы обсуждали
судьбу детей...
Геббельс. И что?

Майкл Ардитти. Магда

Входит Геббельс.

[184]
ИЛ 8/2023

Магда. Ты мне клялся, что мы действуем только ради их блага. Чтобы из них не сделали козлов отпущения...
Геббельс. Все сначала, Магда?
Магда. А теперь говоришь, что это во имя партии, во имя
идеи.
Геббельс. Если можно убить двух зайцев одновременно, почему нет? Даже лучше. Мы служили партии всю жизнь,
послужим и после смерти.
Магда. Ты переписываешь прошлое, Йозеф, это не новость.
Но ты и будущее хочешь переписать?
Геббельс. Какое будущее ждет детей без национал-социализма? В мире, лишенном всего, что нам дорого? Я их от
этого избавлю.
Магда. И что дашь взамен?
Геббельс. Гордость за отца. Они умрут, зная, что его место — по праву — рядом с фюрером. Так мы войдем в историю.
Магда. Ясно.
Геббельс. Смерть детей — наш с тобой звездный час. Перед
нами распахнутся двери в вечность. Мы с тобой — просто
парочка трупов, но над детьми зарыдает даже Черчилль.
Вбегает Хельмут.

Хельмут. Мама! Папа! Что я сейчас видел!..
Геббельс. Хельмут! Как следует входить в комнату?
Хельмут. Все помню, но я такое видел!
Геббельс. Выйди и войди снова. Ты цивилизованный человек.

Расплата

Хельмут неохотно выходит. Возвратившись, кланяется Еве,
Магде, а затем Геббельсу.

Хельмут. Можно обратиться, папа?
Геббельс. Разумеется, мальчик мой. Что случилось?
Хельмут. Дядя фюрер показал мне макет идеального города! С мостами, школами, и замок там есть! Все можно переставлять куда хочешь. А потом вернуть в правильное
место, иначе жители заблудятся. Когда война кончится,
дядя фюрер построит этот город взаправду, а модель отдаст мне. Только она в мою комнату не влезет. Можно
мне поменяться комнатами с Хельгой и Хильдой? В их
комнату влезет.
Геббельс. Поживем — увидим, сынок. Беги-ка к сестрам.
Они уже чай пьют.

Хельмут. Беги? Ты сказал “беги”?
Геббельс. Хельмут...
Хельмут. Значит, тут можно бегать?
Геббельс. Хельмут, пора пить чай.

[185]
ИЛ 8/2023

Хельмут уходит.

Не огорчайся, дорогая. Вспомни Фридриха Великого.
Когда наступали тяжелые времена, он воображал, будто
он на далекой планете. И все земные передряги превращались в мелочи, в ерунду.
Магда (тихо). У Фридриха Великого не было детей.

Сцена вторая
Магда гладит. Штумпфеггер на нее смотрит.

Магда. Вас завораживает процесс глажки?
Штумпфеггер. Не процесс, а вы. Только вы. А утюг вам в
руки брать не пристало. Вам и знать не надо, для чего он
и как устроен. Может, он чайник вовсе... Эх... Вы тут как
служанка, как рабыня у мужа и детей.
Магда. Нет-нет, я служу только детям. Вот бы эта комната
была завалена их одеждой под самый потолок! Я бы
стояла и гладила, гладила... Хоть что-то для них сделать...
Штумпфеггер. Так может, лучше с ними поиграть?
Магда. Сорвусь я... не сдержусь — расплачусь.

Доктор, у вас совсем нет работы? Некому обрабатывать
раны? Не нужно считать трупы?
Штумпфеггер. Работа есть. Фюрер хочет, чтобы я усыпил
собаку.
Магда. Блонди?!
Штумпфеггер. Именно.
Магда. Но он ее любит, как... как ребенка!
Штумпфеггер. Заставил меня поклясться, что собаке не будет больно.
Магда. Он боится, что евреи будут мстить его собаке? Даже
у Йозефа нет столь буйного воображения.

Майкл Ардитти. Магда

Слышен сильный взрыв, его почти не замечают.

[186]
ИЛ 8/2023

Штумпфеггер. Гиммлер оставил ему таблетки с цианистым
калием, но теперь ни Гиммлеру, ни его таблеткам веры
нет.
Магда. А вашим есть?
Штумпфеггер. Безусловно.
Магда. И у вас есть опыт? Уже травили кого-нибудь?
Штумпфеггер. Ну... случалось.
Магда. Где? В Польше?
Штумпфеггер. А что вы об этом знаете?
Магда. Всё. (Снова принимается за глажку.)

Расплата

Штумпфеггер не сводит с нее глаз.

Не смотрите так, прошу вас.
Штумпфеггер. Простите. Мне трудно находиться с вами в
одной комнате и не... Все время хочется смеяться или
петь.
Магда. Вы шутите?!
Штумпфеггер. Ничуть. Вас это смущает?
Магда. Настораживает. Это безумие.
Штумпфеггер. Не могу с собой справиться. Вы сейчас скажете, что вы зрелая женщина, много старше и опытнее
меня...
Магда. Не собиралась, но спасибо, что напомнили.
Штумпфеггер. Разница в возрасте — не помеха! Я с детства
обожаю кино. Все фильмы по два раза пересмотрел. А
потом доктор Геббельс стал снимать короткие ролики
про вашу семью. Мои друзья считали, что это глупость.
Так издевались — не представляете.
Магда. Отчего же, представляю.
Штумпфеггер. А мне эта хроника была интереснее любого
кино! Однажды другу зуб выбил: показывают день рождения вашей дочки, а он шуточки отпускает, ну я и вмазал...
Магда. Вы истинный защитник прекрасного.
Штумпфеггер. Поймите, мои родители — не члены партии. Скорее, наоборот. Мой отец — пастор. Был пастором. Я родился в маленьком городке недалеко от...
Магда. Доктор, в нынешних обстоятельствах опустим начальные главы, с первой по... пятую.
Штумпфеггер. Нет, это важно! Мои родители национал-социалистов презирали, считали их бандитами. Но Магду
Геббельс они презирать не могли. Она... вы... настоящая
королева. Вы так красивы, так элегантны, так... царственны... да-да, это точное слово. Всегда и везде — в опе-

ре, на дипломатическом приеме, среди бедных, которым раздаете одежду... Благодаря вам я стал тем, кто я
есть!
Магда. Врачом?
Штумпфеггер. Национал-социалистом.
Магда. И виной тому я?
Штумпфеггер. Если бы не вы, я не узнал бы своего истинного предназначения.
Магда. Войска СС?
Штумпфеггер. Точно!
Магда. А вы никогда не задавались вопросом: почему у вас, у
врача, на петлице череп?
Штумпфеггер. Потому что мы, национал-социалисты, врачуем не только тело, но и душу... духовный облик нашей
страны!
Магда. Если Германия тело, то где же у нее душа, доктор?

[187]
ИЛ 8/2023

Нет-нет, доктор, диагноз ошибочный! Моя душа — лед...
камень. Итак, ваша миссия — исполнение медицинской
программы партии. Устранение нежелательных лиц...
низшей расы...
Штумпфеггер. Паразитов.
Магда. О, серьезный медицинский термин. Поздравляю.
Штумпфеггер. Иронизируете? Потому что мы на пороге
поражения?
Магда. Нет, что вы. Поражение мы уже давно потерпели.
Сокрушительное... Я знаю про лагеря.
Штумпфеггер. Невозможно! Откуда?!
Магда. Я все-таки жена Геббельса.
Штумпфеггер. Я выполнял приказ. Любое решение партии для меня закон.
Магда. А про клятву Гиппократа не забыли?
Штумпфеггер. Присяга фюреру выше других клятв. Выше
всего на свете.
Магда. Выше всего на свете человек. За последние годы я поняла одну важную вещь: все люди одинаковы, и немцы
ничем не лучше других. Мы — часть мира.
Штумпфеггер. Нет, мы воюем с миром. Это война на уничтожение. И тут все средства хороши. Чтобы спасать наших раненых, нужны новые лекарства, методы лечения.
Лагеря дают отличное сырье для экспериментов!
Магда. Сырье? Это живые люди.
Штумпфеггер. Они евреи.

Майкл Ардитти. Магда

Штумпфеггер смотрит на нее неотрывно.

[188]
ИЛ 8/2023

Магда. Евреи точно такие же люди, как мы с вами.
Штумпфеггер. И это говорит Магда Геббельс?
Магда (смотрит на него молча). А дети? (Берет блузку из стопки и прижимает к груди.) Есть возраст, когда они еще не
подлежат вашим экспериментам? Скажите, что есть.
Пять лет? Шесть? Их органы слишком малы. Их кости
пока не сформировались. Восемь? Девять? Какая от них
польза солдатам? Скажите, доктор. Соврите!
Штумпфеггер. Маленькие евреи вырастают в больших.
Это главное. И вообще, пусть спасибо скажут. Вместо
бесполезной жизни мы дарим им полезную смерть.
Магда. Для кого полезную? Для вас? Для меня? Для них самих? Я думала, что уже знаю всю меру своей вины... Теперь вижу, что виновата больше, глубже. Мой муж боится, что евреи будут мстить детям за грехи отцов. А как
насчет грехов матерей? Кто заплатит... кто должен заплатить за мои грехи?
Штумпфеггер. Вы расстроены. И это объяснимо. Да, мы
проиграли войну. Но дело наше — правое. Вспомните о
Христе. Евреи распяли его как преступника, а он все
равно вышел победителем. Не надо отчаиваться. Ваша
жизнь вдохновила скольких людей... Магда Геббельс —
мать нации!
Входит Ева.

Ева. Я зайду позже...
Магда. Останьтесь. Доктор просто коротает время между...
трудовыми подвигами. Скиньте со стула вещи и садитесь.
Ева. Садиться я не собираюсь. Скажу и уйду. Вы, Магда Геббельс, — обманщица и предательница.
Магда. Ева? Что случилось?!
Ева. Я-то, наивная, поверила, что мы подруги. В лепешку расшиблась, чтобы вас тут обустроить. А вы меня подставили!
Магда. Я никого не подстав...
Ева. Да? А кто подговорил спросить у фюрера про этот...
Аушвиц?

Расплата

Штумпфеггер в ужасе.

Он аж побелел. Стул отшвырнул. Хорошо хоть, не мне в
голову. Ничего не объяснил, только спросил, откуда я
знаю. Но я вас не выдала, неизвестно почему. Сказала,
что офицеры-эсэсовцы проболтались.

[189]
ИЛ 8/2023

Майкл Ардитти. Магда

Магда. Совершенно не хотела вас подвести. Хотела одного,
чтобы вы поняли: мы все — часть чудовищной системы.
И у нас нет права на тихую-мирную жизнь и даже на одну спокойную ночь. И никогда не будет.
Ева. Тогда объясните. Что такого чудовищного в этом Аушвице? Почему фюрер так взвился?
Магда. Доктор, думаю, вы справитесь лучше. Ведь вы там бывали.
Штумпфеггер. Мне запрещено об этом говорить.
Магда. Глупости. Вы же гордитесь вашей работой. Или мне
показалось?
Штумпфеггер. Я давал присягу.
Магда. Как, еще одну? Что-то я запуталась в ваших присягах
и клятвах. Говорите! Нас никто не подслушает. Вы же
знаете, кто эта дама?
Штумпфеггер. Об этом мне тоже запрещено упоминать.
Магда. Тогда я буду говорить, а вы кивать. Вы не нарушите
присягу, а фройлен Браун узнает правду. Годится?
Ева. Прекратите эти игры. Объясните сами. Я никогда не видела его в такой ярости.
Магда. Вы правы. Это слишком серьезно. Итак. Существуют
лагеря — два или три — в Польше и дальше, к востоку. Туда привозят евреев. Тысячами. И убивают.
Ева. Почему?
Магда. Потому что они евреи.
Ева. Шутите?!
Магда. Если бы...
Ева. Вот прямо так: привозят и убивают?
Магда. Да. Там есть какие-то печи.
Ева. Их что, сжигают?
Магда. Нет... Я не знаю. Какая разница?
Штумпфеггер. Разница существенная. Все спланировано
идеально.
Магда. Простите, я не хотела вас обидеть.
Ева. Я ничего не знала...
Магда. Понятно, что не знали. Вообще, это странная история. Йозеф и его коллеги почему-то убеждены, что евреи смертельно опасны. Сейчас любой, кто способен
стать в строй, нужен на фронте, а они тратят драгоценные ресурсы на мнимого врага — безоружного, беспомощного. И отчаянно пытаются сохранить эту операцию втайне.
Ева. Тогда откуда вы знаете? Вы там бывали? В таком лагере?
Магда. Боже упаси. Йозеф, если не ошибаюсь, тоже не был.
Но живописал в красках.

[190]
ИЛ 8/2023

Ева. А может, соврал? Хотел вам досадить? Напугать?
Магда. На сей раз — не соврал. Сначала он проговорился во
сне. Обрывочные фразы, для меня совершенно бессмысленные. Ну я и спросила. В конце концов он признался. Похоже, с облегчением — ему-то явно стало легче, когда он рассказал.
Ева. У вас есть доказательства?
Магда. Вот доктора спросите, ходить далеко не надо. Доктор, подтверждаете?
Штумпфеггер медленно кивает.

Ева. Не верю! Вы сговорились!
Штумпфеггер качает головой.

В любом случае это не фюрер придумал! (Магде.) Ведь
вы знаете, что это не он?
Магда. Зря я вам сказала... Нервы у меня ни к черту.
Ева. Это совсем не в его характере! Он человек мягкий, мирный. Он же вегетарианец, мяса не ест. Не способен причинить боль живому существу. Даже издал закон — запретил варить живьем омаров и раков.
Магда. Однажды — много лет назад — мы сидели в кафе в
Мюнхене. Фюрер заметил на другом конце зала маленького мальчика, еврея. И вдруг, посереди беседы, мирной беседы за чаем с пирожными, он сказал, что схватил бы мальчика за загривок и растоптал, как червяка.
Мне стало дурно, но я убедила себя, что это он... для
красного словца. Теперь понятно, что слова не расходятся с делом. Вокруг лагеря и трупы. А я все сижу в том
кафе, наливаю чай...

Расплата

Входит Борман. Штумпфеггер встает по стойке смирно.

Борман. Натворили вы дел, милейшая фройлен. Фюрер
точно взбесился. Но я его заверил, что вы ни черта не
знаете.
Ева. Он и без вас это понимает.
Борман. Да что на вас накатило, милочка? Есть вещи, о которых не говорят.
Магда. Например?
Борман. Например, вещи, о которых не следует болтать.
Магда. Ну вот, заладил, как попка-дурак.
Ева. Борман! Значит, и вы знали?!

Борман. О чем?
Ева. Об этих... лагерях. Где умерли люди.
Борман. Знал. Чтобы фюрер имел право не знать. Чтобы
фюрер по ночам спал спокойно.
Ева. Да он вовсе не спит!
Борман. Зато он не спит со спокойной совестью. (Поворачивается к Штумпфеггеру.) Идите, полковник. Фюрер готов.

[191]
ИЛ 8/2023

Штумпфеггер уходит.

Магда. Да, pas devant, как говаривал мой первый муж.
Борман. Чего-чего? “Поди вон”? Это вы мне?
Магда. Нет, Борман, это по-французски. Pas devant les
domestiques. Не при слугах.
Борман. Мне довольно языка Адольфа Гитлера. Чужие наречия — без надобности.
Ева. Все эти люди... ведь они живые...
Борман. Не тратьте слезы зря. Живые-то живые, но другой
породы. Недоразвитые они. Ведь у людей, как у животных: есть чистокровный рысак — и ломовая лошадь,
персидская кошка — и уличная мурка.
Ева. Но мы же не убиваем ломовую лошадь. И уличную мурку...
Магда. Борман, а как насчет совести? Не мучает?
Борман. Совесть мне тоже без надобности! Фюрер ясно
припечатал: “Совесть — изобретение евреев”. Дурак я,
что ли, мучиться тем, чего нет? Да еще из-за людишек,
которых лучше бы вовсе не было?
Магда. Да уж, логики у вас в избытке. Но она... недоразвита.
Ева. Выходит, только я ничего не знала? Мне не доверяют?
Магда. Вас решили поберечь.
Ева. Это одно и то же.

Борман. А-а, доктор. Очень вовремя. На вашу благоверную
впору намордник надевать. Такое несет — уши вянут.
Геббельс. Жена взвинчена, и немудрено. У Хайды болит
горло. Остальные носятся, как сумасшедшие. А ведь еще
пару дней назад они были приличными, воспитанными
детьми.
Ева. Да какая теперь разница?!
Борман. Представьте, ее волнует судьба евреев.
Геббельс. Лучше бы ее волновала судьба немцев. В Рузвельта
и Сталина евреи уже вонзили свое ядовитое жало. Немцы
на очереди.

Майкл Ардитти. Магда

Входит Геббельс.

[192]
ИЛ 8/2023

Магда (Геббельсу). Знаешь, когда я осознала всю мощь твоей
пропаганды? Когда ты сам начал во все это верить.
Геббельс. Я всегда верил.
Магда. Неправда. Я нашла твою статью, еще студенческую,
там ты пишешь, что стране полезно смешение рас и народов.
Геббельс. Какой спрос с юнца? Молоко на губах не обсохло...
Магда. Жаль, я не была знакома с этим юнцом. Тогда в голове у тебя были не лозунги, а мысли, твоим любимым поэтом был Гейне, а любимыми учителями — два еврея.
Геббельс. Фройлен Ева, Борман, приношу извинения за жену. Бомбежки совсем расшатали ей нервы.
Магда. Говорят, что ты искажаешь правду, но на самом деле
ты искажаешь память. Однако кое-кого ты наверняка не
забыл.
Геббельс. Кого же?
Магда. Моего отчима, Макса Фридляндера.
Борман. Еврейская фамилия?
Геббельс. Ее мать носит фамилию Беренд.
Магда. Да, она вернула девичью фамилию. Но отчим мой
был Фридляндер — чудесный, добрейшей души человек,
который дал нам кров и растил меня как родную дочь...
Когда были приняты первые антиеврейские законы,
он, наивный, подал Йозефу прошение, личное прошение... и с тех пор о нем больше не слышали...
Ева. Может, его призвали в армию? Во время войны люди то
теряются, то находятся.
Магда. Это было в мирном тридцать третьем году.
Геббельс. Поздравляю, Магда. Всех поставила в неловкое
положение. Довольна?
Магда. Я буду довольна, если услышу правду. Хоть раз в жизни скажи честно! Фридляндер меня вырастил. Я его любила. Где он? Ты посадил его на корабль и отправил в
Палестину? Или сразу в могилу? Скажи — может, и самому легче станет. Если совесть и вправду изобрели евреи,
как утверждает Борман, то это изобретение почище колеса...

Расплата

В комнату заглядывают Хельмут и Хельга.

Магда. Дети? Что происходит? Вы меня огорчаете. Папа говорит, вы совсем одичали? Хельга, ты же старшая, должна подавать пример.

Хельмут вбегает и утыкается в юбку Магды, Хельга остается у
двери.

Магда. Что случилось, сынок? Хельга, в чем дело?
Хельга. Там Блонди... она...
Хельмут. Мы играли на лестнице — а ее несут. В тряпку завернули и тащат...
Хельга. Ее унесли в сад.
Хельмут. Она умерла.
Хельга. А у нее только что щенята народились!
Геббельс. Довольно. Мне за вас стыдно.
Борман. Ну и цирк. Ваше счастье, что вы не мои дети. Оттянуть бы вас кнутом по заднице!

[193]
ИЛ 8/2023

Дети в ужасе глядят на Бормана.

Магда (Борману). Вы даже презрения не достойны.
Геббельс (Борману). Вы правы, моим детям повезло. (Хельмуту и Хельге.) Идемте в детскую.
Борман. А я пошел к фюреру. Надо его поддержать, раз
Блонди сдохла. Любил он ее, суку. (Еве.) Идемте, что ли?
Ева. Я... я попозже. Пока тут побуду.

Геббельс (детям). Ну, идемте к сестрам.
Хельга. Он правда бьет детей кнутом?
Хельмут. И лошадей тоже?
Геббельс. Не кнутом, так ремнем. Каждый день лупцует. Не
у всех такой добрый отец, как у вас... (Уводит детей.)
Ева. Фюрер, должно быть, вне себя от горя. Никого в этом
мире он не любил так, как Блонди.
Магда. Вас любит все же сильнее.
Ева. Не лукавьте. Не надо меня “беречь”.
Магда. Идите к нему. Не с Борманом же ему быть в такую минуту, с этим выродком...
Ева. Да, надо идти. Но я пока не могу. Вы рассказали... и мир
перевернулся. У меня была портниха-еврейка.
Магда. Хорошая?
Ева. Платья шила хорошие. Никогда не поверю, что фюрер...
Магда. Я тоже не могла поверить, что Йозеф... Но теперь
верю.
Ева. И все-таки вы от него не ушли.
Магда. У нас дети. Вас хотя бы это не связывает.
Ева. Нас связывает целая жизнь, шестнадцать лет. Разве вычеркнешь?

Майкл Ардитти. Магда

Смерив Еву взглядом, Борман уходит.

[194]
ИЛ 8/2023

Магда. Даже теперь? Когда вы все знаете? Он ведь предлагал
вам уехать?
Ева. Я ему по гроб жизни обязана. Без фюрера я бы до сих
пор стояла за прилавком. Улыбалась покупателям.
Магда. Один из них мог улыбнуться в ответ. Вышли бы замуж, детей нарожали...
Ева. И мужа убили бы на фронте. А дети погибли бы во время бомбежки...
Магда. Ева, беги отсюда — хоть жива останешься... Бегите,
фройлен Ева.
Ева. Советы даете, а сами им не следуете.
Магда. Мне идти некуда. Вы-то можете сказать, что ничего
не знали, а я? Всю жизнь провела среди убийц, подавала
руку палачам, ходила, спотыкаясь о трупы...
Ева. Когда?
Магда. На партийных митингах. Руки у меня, может, и не в
крови, но на перчатках — кровь.
Ева. А я-то чем лучше? Пожимала те же руки, разве что не
прилюдно...
Магда. Решайте сами. Я за вас выбирать не вправе.
Ева. А за детей своих вправе?
Магда. Дети — другое дело.
Ева. Почему?
Магда не отвечает.

Моя горничная, помните — Анна?
Магда кивает.

Расплата

Она по-прежнему готова забрать детей. Группа уходит
из бункера через несколько часов. Это единственный
шанс.
Магда. Дети Йозефа и Магды Геббельс свой шанс потеряли
при рождении. (Берет бокал, с силой сжимает его — осколки летят на пол, рука в крови.)
Ева. Что вы наделали? Больно?
Магда. Надо еще больнее. Моей кровью... моей болью ничего не искупить... Есть только один путь. Так что спасибо
вашей горничной за предложение. И вам спасибо,
фройлен Ева. Мои дети останутся здесь.

Сцена третья
Ева и Магда сидят, пьют шампанское.

[195]

Ева. Я знаю, мне положено сейчас быть счастливой. Шестнадцать лет об этом дне мечтала. Почему же я будто каменная?
Магда. Вы переволновались. Счастье приходит со временем.
Ева. А времени совсем не осталось. (Пауза.) Я все думаю
про... про то, что вы рассказали... Увижу в бункере нового солдата, доктора или медсестру — сразу гадаю: а они
были там? Вот этот или вон та? Я всегда доверяла
Адольфу, почему больше не верю?
Магда. Я вам испортила день свадьбы.
Ева. Вы же не знали, что будет свадьба. Я и сама не знала.
Адольф вызвал нотариуса между делом, как парикмахера.
Магда. Он вам искренне предан.
Ева. Блонди он тоже был предан. И что с ней стало? Будь я
сильнее, пошла бы против него. Kак вы против своего
мужа.
Магда. Разве я пошла против мужа?
Ева. А разве нет?
Магда. Трудно сказать. У нас любовь и ненависть перемешались...
Ева. Вы — добрая. Спасибо, что приютили. Там, внизу, мне
было не по себе. Все смотрят, жалеют: только что поженились, а муж удрал... Но ведь мой муж не какой-нибудь
портье и даже не инженер. Он — фюрер! У него совещание с генералами. Долг для него всегда на первом месте.
Особенно в эти дни.
Магда. Но сегодня у вас свадьба...
Ева. Да! Я теперь фрау Гитлер. Ева Гитлер — хорошо звучит,
правда? Но с девичьей фамилией тоже жаль расставаться. Фюрер в нее сразу влюбился.
Магда. Влюбился в фамилию? Не обижайтесь, но вы не Рокфеллер...
Ева. Я — Ева Браун, коричневая Ева! Это партийный цвет —
форменные рубахи коричневые... Фюрер во всем
ищет знаки, вот я и подошла. По цветовой гамме. (Пауза.) Я себя не обманываю: женщина-то ему особо не
нужна. Просто он решил — пусть будет, раз так приня-

Майкл Ардитти. Магда

ИЛ 8/2023

[196]

Расплата

ИЛ 8/2023

то. Он же ненавидит хаос. Женился, чтобы навести
порядок.
Магда. Что ж, бывает и такая любовь.
Ева. Решился, когда узнал, как убили Муссолини и его... любовницу... как ее звали?
Магда. Клара... фамилию забыла.
Ева. А вот мою фамилию не забудут. Я теперь навсегда Ева
Гитлер! Даже после смерти!
Магда. Не стоит так говорить... в день свадьбы.
Ева. Он твердил, что никогда не женится. Что связан узами
священного брака — с Германией! Но когда ему рассказали, как поступили с Кларой... Вот и рассудил: мол, к
трупу жены проявят уважение даже русские варвары.
Магда. Выпейте еще шампанского.
Ева. У вас какой-то голос странный. Вам плохо?
Магда. Здесь совсем нечем дышать.
Ева. Вентиляторы чинят, а они опять ломаются.
Магда. Никакой яд не нужен. Сами потихоньку задохнемся.
Ева. Послушайте, Магда, хочу вас спросить... ой, можно по
имени? Конечно можно! Я Ева Гитлер! Мне можно все!
Магда. Спрашивайте.
Ева. Вопрос интимный, но больше не с кем посоветоваться...
не с чем сравнить... Вам с мужем хорошо ночью?
Магда. Вы же видите, как мы спим. Не только в разных комнатах, но и на разных этажах.
Ева. А раньше?
Магда. У нас шестеро детей, он свое дело знает... Если уж откровенно, любовник он был нежный, ласковый. На трибуне — как дикий зверь, а в спальне, наедине, преображался.
Ева. А мой Адольф счастлив только на публике. Как только
мы оказываемся вдвоем, он прячется в свой панцирь.
Магда. Знаете, мне бы не хотелось...
Ева. Сначала я думала, что это от усталости, ведь он отдает
все силы борьбе. А потом поняла... Он как будто стыдится... самого себя. Боится оттолкнуть меня своими желаниями. Что это за желания? Неужели какие-то ужасные,
запретные страсти?
Магда. Запретные и заразные. Он заразил ими всю страну.
Ева. Я никогда не видела его голым.
Магда. Никогда?
Ева. Он, конечно, намного старше. Но дело не в этом... Он
боится, что окажется хуже других. Хотя у меня никогда
не было другого мужчины.
Магда. Никогда?

[197]
ИЛ 8/2023

Майкл Ардитти. Магда

Ева. Так жалко, что от него не останется детей. Говорит, на
детях гениев природа отдыхает. Ни Гёте, ни Вагнер не
родили талантливых потомков. А я бы рискнула...
Магда. Не буду говорить банальности... Просто сочувствую.
Ева. Фюрер хочет, чтобы каждая немка стала матерью. Но
только не я, его собственная любовница!
Магда. Жена.
Ева. Жена... А дитя к груди никогда не приложу. Не испытаю
тепла губ. Ничьих...
Магда. Но разве фюрер не...
Ева. В грудь — никогда.
Магда. А вы все-таки сильная женщина.
Ева. Не смейтесь, но я считаю, что это моя жертва. Ведь фюрер тоже от своей мечты отказался. Он мог стать великим художником — Рембрандтом или Дюрером.
Магда. Поверьте, Ева — можно тоже по имени? — все мы
приносим жертвы. Вам больно не иметь детей, но терять их — стократ больнее...
Ева. Я запрещаю говорить о грустном! Сегодня мой день!
Шампанского!
Магда. Почему бы и нет? Не оставлять же русским. Я попрошу принести.
Ева. Не надо, у меня запас. Бутылка. Даже две. Или три! (Откупоривает шампанское.) Ваш муж — хороший отец?
Магда. Пожалуй. По его собственным меркам. Дети для него — как дневник, который он пишет ежевечерне. Его
творение.
Ева. А уж они его просто обожают.
Магда. Дети малы и наивны. От его ядовитых шуточек они в
восторге — папа говорит с ними как со взрослыми! Даже
его равнодушие им милее, чем моя любовь.
Ева. Любовь незаметна... Как дыхание.
Магда. Он изменяет, я выставляю его вон, он разражается
гневной тирадой — и всё, дети на его стороне. Хельга однажды обвинила меня в жестокости: мол, издеваюсь над
бедным папочкой.
Ева. Любит отца...
Магда. Я тоже люблю. Или любила... Теперь не имеет значения.
Ева. Не обижайтесь, но... чем он вас привлек?
Магда. Скука одолела. Фактор скуки в человеческих отношениях сильно недооценен. После развода с Квандтом у меня оказалось много денег и свободного времени. Иные
женщины находят любовника. Я нашла дело жизни.
Ева. Доктор стал делом вашей жизни?

[198]
ИЛ 8/2023

Магда. Не сразу. Я попала на митинг случайно. Оратором
был Йозеф. Его голос — стальной, звенящий — показался мне слаще музыки. Во мне вспыхнула страсть. Он воспламенялся от партийных речей, а я — от него самого.
На следующий же день я вступила в партию.
Ева. Там, на митинге вы и познакомились?
Магда. Нет. Я пошла работать в штаб. Устроила так, что Йозеф меня заметил. Он предложил вести его личный архив, у нас завязался классический служебный роман. Но
я не знала, что свое сердце он уже отдал.
Ева. Другой женщине?
Магда. Нет, женщины появились позже. Другому мужчине.
Не пугайтесь, я говорю о фюрере. Когда они познакомились, Йозеф был еще девственником. Он полюбил фюрера со всем нерастраченным юношеским пылом. Это
была настоящая любовь, ей одной он никогда не изменял. Йозеф не знал женщин до тридцати трех лет. Когда
он рвет и мечет, я стараюсь об этом помнить. Двадцать
лет сомнений в себе, неутоленных страстей, обманутых
надежд — каково это мужчине?
Ева. Это и женщине непросто.
Магда. А такому мужчине — тем более! Ведь для него собственное тело — вечный наглядный упрек. Истинный ариец, сверхчеловек, а выглядит как жертва медицинского
эксперимента СС. Стоит ли удивляться, что он тащит в
постель каждую встречную актриску?
Ева. Вы пытаетесь его оправдать?
Магда. Ему нет оправданий. Но и мне тоже. Он профессиональный лжец, морочит головы миллионам, а я вообразила, что с женой будет правдив... Надо было добиться
развода! Но партия нуждалась в нашем безупречном
браке... Его ложь и предательство запятнали, опозорили
меня. Но сейчас я себя обмануть не дам. Пусть переписывает историю как угодно — но не кровью моих детей!

Расплата

Входит Борман.

Борман. Ага, вот вы где прячетесь!
Магда. Это моя комната.
Борман. И что?
Магда. Принято стучать.
Борман (уходит, громко стучит, возвращается). Довольны?
Ева. Он пьян.
Борман. Нет! Я весел! Сегодня гуляем... Стол богатый — как
до войны.

Магда наливает себе шампанского.

А вы чего без музыки сидите? У нас шумно, все пляшут!
Магда. А у нас — дети пытаются спать.
Борман. Понял... Тс-с-с... Молчок! Буду тих, как мышонок,
который залез служанке под юбку. (Еве.) Правильно я говорю, милейшая фройлен?

[199]
ИЛ 8/2023

Ева жалобно смотрит на Магду.

Магда. Нет, Борман. Правильно — фрау Гитлер. Она сделала
то, на что вы при всем желании не способны. Вышла за
него замуж.
Борман (щелкает пальцами). Ах, вот почему у нас попойка!
Где же счастливый супруг, фрау Гитлер? Почему не сидит рядышком? Почему заперся в кабинете с секретаршей? Он диктует завещание! Подходящее занятие в первую брачную ночь.
Магда. Как я вас презираю...
Борман. О, это комплимент! На днях вы заявили, что я даже
презрения не достоин... Чуть не забыл — свадебный подарок! (Вручает Еве кольцо.)
Ева. Спасибо, не ожидала... Но... Это мое собственное кольцо! Я его потеряла!
Борман. А может — подарили?
Ева. Кому?
Борман. Колечко нашли у Фегеляйна. Его арестовали, когда
он пытался удрать из Берлина.
Ева. У Фегеляйна? Ах да, в суматохе я совсем забыла... Гретель, его жене, моей сестре, это кольцо очень нравилось, я отдала его Фегеляйну, чтобы сделал копию.
Борман. Золотое колечко с бриллиантами стоит недешево.
Из каких средств вы за него заплатили? Ведь все ваши
расходы утверждаю лично я. (Магде.) Вы не представляете, какая это морока. Косметика, шляпки, прически... Будто мне больше нечем заняться. Чулки, бюстгальтеры, трусы — все проходит через мои руки.

Ева. Он хотел навестить Гретель. Моя сестра беременна.
Муж страшно скучает.
Борман. Так скучает, что прихватил с собой любовницу.
Ева. Какую любовницу?
Борман. Ту самую, которую завел год назад. Он у нас образцовый семьянин.

Майкл Ардитти. Магда

Магда отворачивается.

[200]
ИЛ 8/2023

Магда. Борман, разве вы осуждаете супружескую измену?
Борман. Ни в коем случае. Только государственную. Изменников расстреливал бы лично.
Ева. Герман не изменник!
Борман. Уже нет. Он никто.
Ева. О чем вы?

Расплата

Борман усмехается.

Он что... мертв?!
Борман. Расстрелян. Фюрер подписал приказ несколько часов назад.
Ева. Но он мой родственник! Он теперь зять фюрера!
Борман. А я предупреждал фюрера, что вы та еще семейка.
Да только меня не слушают...
Ева. Но как же ребенок?
Борман. А что такое?
Ева. Он родится без отца...
Борман. Отец-предатель — невелика потеря. Гиммлер ведет
тайные переговоры с союзниками...
Магда. Как, и Гиммлер туда же?
Борман (Еве). Ваш зятек — его офицер связи и, значит, тоже
заговорщик.
Ева. Неправда! Сами вы заговорщик!
Борман. Союзники требуют физического устранения фюрера. Фегеляйн имел к нему доступ — уверен, убийство было поручено именно ему.
Магда. Довольно, молчите!
Борман. Дальше-то самое интересное. Все ли нити заговора
мы распутали? Или у кого-то другого... или другой, близкой к фюреру, также имеются поручения?
Магда. Вы забываетесь!
Ева. Извините, мне нужно поговорить с мужем. Вы правы,
Борман, предателей нельзя щадить, даже если они...
близкие... (Уходит.)
Борман. У меня сегодня отличное настроение!
Магда. По случаю свадьбы, разумеется.
Борман. Может, потанцуем?
Магда. Исключено.
Борман. В честь фюрера.
Магда. Без музыки не умею.
Борман. Вот здесь — играет! (Стучит себе по голове.) Целый
оркестр... Вы меня не любите.
Магда. Вас, Борман, никто не любит.
Борман. Честно говоря, на любовь мне плевать. А вот не
уважаете вы меня напрасно.

Магда. Уважение еще надо заслужить.
Борман. На месте доктора я бы от вас давно избавился.
Магда. Доктор пытался. Но фюрер был против, помните?
Борман. Ну, есть разные способы. Вы, женский пол, существа хрупкие... Дунешь — рассыплетесь.
Магда. Я родила семерых. Как видите, пока жива.
Борман. Подумаешь — семерых! У моей Герды десяток!
Магда. Ее героизм выше всяких похвал.
Борман. Да, она образцовая жена!
Магда. Еще бы... Подзываете ее свистком. Смакуя детали,
рассказываете о своих любовных шашнях...
Борман. Клевета! Где это вы наслушались?
Магда. В элитном клубе “Жёны вождей”. Жены у нас есть, а
с вождями туго...

[201]
ИЛ 8/2023

Геббельс. Магда, почему ты не выходишь? Люди спрашивают.
Магда. Извини. Общество конторских крыс мне не по вкусу.
Геббельс. Они ближайшие соратники фюрера.
Магда. Это дела не меняет.
Борман. Ее не переспоришь, доктор. Она даже со мной не
желает танцевать.
Геббельс. Напрасно. Тут свадьба, а не похороны.
Магда. Расскажите это Фегеляйну.
Геббельс. Магда!
Борман. Отлично, отлично... Я всё запомнил.
Магда. Свадьба удалась: гости планируют самоубийство, жених угощает ядовитыми конфетками. И казнит родственника невесты. Для разнообразия.
Борман. Разнообразие — полезная штука. Придает жизни
вкус... Пойду-ка я к народу. Авось какая-нибудь медсестричка или секретарша потанцует со стариком. (Уходит.)
Геббельс. Магда, будь осмотрительнее. Твои высказывания — о свадьбе, о евреях — опрометчивы. При Бормане
воздержись.
Магда. Воздержанию учусь у тебя.
Геббельс. И на брачную церемонию явиться следовало.
Магда. Но ведь это откровенный балаган.
Геббельс. Почему же балаган? Брак есть брак, пусть даже
скоротечный. И клятва есть клятва: быть верным до самой смерти.
Магда. Или до первого удобного случая.
Геббельс. А ты изменилась. Стала циничной.

Майкл Ардитти. Магда

Входит Геббельс.

[202]

Расплата

ИЛ 8/2023

Магда. Угадай почему. У Евы на пальце обручальное кольцо — значит, все-таки раздобыл?
Геббельс. С огромным трудом. Всех секретарш опросил. Казалось бы, радуйся, услужи фюреру напоследок, отдай
кольцо, — а они отказывают!
Магда. Некоторым брачная клятва дороже фюрера.
Геббельс. Чепуха! Берегут свои жалкие колечки на черный
день... А он не за горами...
Магда. Кого же ты уломал?
Геббельс. Никого. Реквизировал со склада гестапо.
Магда. Значит, это кольцо краденое... и к тому же еврейское!
Геббельс. Какая разница? Было еврейское, стало наше.
Магда. А ты вспомни оперу Вагнера... Помнишь, у нибелунга
украли кольцо? Злодеи очень скверно кончили.
Геббельс. Как остроумно, Магда... Все это напоминает нашу
свадьбу.
Магда. Что именно? Краденое кольцо? Или взрывы бомб?
Геббельс. Фюрер мне сказал: “Я был шафером на вашей
свадьбе, а теперь вы — на нашей. Берем с вас пример!”
Магда. Надеюсь, у них в спальне будет повеселее.
Геббельс. Я и забыл, какая ты язва...
Магда. Мы с Евой, в сущности, похожи. Обе влюбились в легенду о сверхчеловеке, которому все позволено. Эта легенда уничтожила наш с тобой брак. И привела к катастрофе Германию.
Геббельс. Но мы ведь договорились, что в браке я сохраню
свободу.
Магда. А я, дурочка, ждала, что ты скажешь: “Мне не нужна
свобода. Магда, ты — моя свобода!”.
Геббельс. Магда, ты... насмотрелась сентиментальных
фильмов.
Магда. ...рекомендованных министром пропаганды.
Геббельс. Не забывай — наш договор был взаимовыгоден.
Ты вышла за меня, чтобы быть ближе к фюреру.
Магда. Да, фюрером я восхищалась. А тебя — любила. Чувствуешь разницу?
Геббельс. Когда любишь — заботишься о любимом. Отдаешь ему все силы и помыслы...
Магда. Я отдала тебе жизнь... и душу в придачу.
Геббельс. А мою жизнь растоптала! Даже беззащитную женщину не пощадила!
Магда. Твою чешскую потаскуху?
Геббельс. Лида — великая актриса! Твоими стараниями она
с позором изгнана из страны, карьера ее уничтожена,

[203]
ИЛ 8/2023

Майкл Ардитти. Магда

сердце разбито. Ее единственное преступление — любовь ко мне. Уж ты-то могла это понять и простить. Она
писала тебе, умоляла разрешить ей вернуться, но ты даже не ответила на письмо.
Магда. Я его даже не прочитала, Йозеф. С меня довольно
унижений.
Геббельс. Унижений? Ты не знаешь, что такое унижение!
Позволь тебя просветить... Жил-был мальчик-урод. В
школе его безжалостно дразнили, травили... Но вдруг
происходит чудо — самая красивая девочка в классе целует его у всех на глазах. И впервые в жизни, в самый
первый раз, мальчик понимает, что он не хуже других.
На следующий день он зовет ее погулять. А она поворачивается к нему и голосом громким, как у ангела смерти,
с великолепным презрением объявляет: она поцеловала
его на спор. Поспорила, что поцелует уродца.
Магда. Бедняжка.
Геббельс. А меня не надо жалеть! Жестокость сверстников
меня только закалила. Я с детства понял, как устроена
жизнь, научился бороться. Иначе бы не выжил. Слабый — достоин смерти...
Магда. Йозеф, ты меня любишь?
Геббельс. Спрашивает она, ловко меняя тему.
Магда. Я не отступаю от темы ни на йоту.
Геббельс. Давай обойдемся без сантиментов. Оставим это
плебейкам, вроде Евы Браун. Магда Геббельс не нуждается в любовных признаниях.
Магда. Не нуждается. Но хочет услышать ответ.
Геббельс. Ответ министра пропаганды? Или честный? Я не
уверен в значении слова “любовь”. За долгие годы нашего плодотворного брака ты внушила мне множество
чувств: страсть, гордость, доверие, уважение. Возможно, это и есть любовь?
Магда. Как насчет готовности — счастливой готовности —
отдать жизнь за любимую?
Геббельс. Ты опять в кино.
Магда. Нет, я в бункере. Вместе с Евой... Вот она счастлива
умереть за фюрера. И, кстати, ты тоже.
Геббельс. Это совершенно другое дело.
Магда. Разве? Ты прекрасно знаешь, что такое любовь, Йозеф. Только не ко мне. И не к твоим бесчисленным женщинам, даже не к Лиде. К фюреру, ради которого ты
скоро умрешь.
Геббельс. Какой кладбищенский взгляд на любовь. Ну а ты
сама — умрешь за меня?

[204]
ИЛ 8/2023

Магда. Я умру не ЗА, а ИЗ-ЗА тебя. На большее не рассчитывай.
Геббельс. Однако свое обручальное кольцо ты не отдала.
Магда. Я же сказала: оно не снимается.
Геббельс (берет Магду за руку, легко снимает кольцо). Я тронут.

Сцена четвертая

Расплата

Магда и Ева. Магда в смятении.

Магда. Не буду говорить “прощайте”, тем более “до свидания”. От этих слов пахнет вокзалом. Все машут платками — до скорой встречи!.. Для нашего случая слова
должны быть особые — как траурные одежды.
Ева. Не надо слов. Просто обнимемся.
Магда. Фюрер тоже не мог говорить. Шестнадцать лет вместе! Молча снял с кителя золотой партийный значок и
приколол мне на грудь. Пронзил в самое сердце... Когдато он наградил меня Почетным крестом матери. Я всю
жизнь рожала детей, дарила их рейху. Теперь я отбираю
свой дар.
Ева. Одумайтесь, пусть они живут! Еще есть время. И есть надежда...
Магда. Время, надежда, сострадание — все это библейские
пошлости. Бессмыслица.
Ева. Нет, это вы говорите бессмыслицу! Доктор готов их
убить из-за своих убеждений. Но вы-то убеждены, что
смертей и так в избытке!
Магда. Моя жертва положит им конец. Поймите, убить только себя — слишком малая кара! Ничтожное наказание за
те преступления, которые я совершила.
Ева. Вы не совершали преступлений!
Магда. Я соучастница. Наши преступления — чудовищны.
Ева. Что может быть чудовищнее убийства ребенка?
Магда. Убийство десяти тысяч детей.
Ева. Вы не знаете наверняка!
Магда. Наверняка — не знаю. Но за каждого ребенка родители готовы отдать жизнь. А за тысячи чужих детей я отдам то, что мне дороже жизни.
Ева. “Око за око, зуб за зуб”? Вы же ненавидите библейские
пошлости...
Магда. Очи глядят на меня отовсюду — карие, застывшие в
ужасе... Зубы, крошечные, молочные, обнажены в без-

Из детской доносится смех.

[205]
ИЛ 8/2023

Майкл Ардитти. Магда

звучном крике... Смерть чужих детей я искуплю смертью своих.
Ева. Но это безумие!
Магда. На дворе весна сорок пятого. Мы давно уже за гранью безумия.
Ева. Вы хотите искупить убийства новым убийством?
Магда. Я хочу расплатиться.
Ева. Да нет же, вы просто мстите!
Магда. Самой себе? Вы правы, я себя ненавижу... Но не до такой запредельной степени.
Ева. Вы ненавидите доктора! И хотите ему отомстить... Только на самом деле вы ему помогаете! Отдаете детей на
смерть. Вы — как конвоир, который ведет евреев... в печи.
Магда. Напротив, я — американский солдат-освободитель...
Освобождаю детей от родительских грехов...
Ева. Вовсе нет! Представьте, я — русский генерал, осматриваю взятый бункер. Всюду мертвые... Вот тело Гитлера и
его... его...
Магда. Жены.
Ева. Вот шестеро детей доктора Геббельса... Шесть юных,
прекрасных...
Магда. Ева!
Ева. ...загубленных жизней. О чем я думаю? О Магде Геббельс? О ее раскаянии? Бросьте! Я думаю о докторе Геббельсе. Министр пропаганды запропагандировал свою
супругу. Убедил, что дети не должны достаться врагу.
Магда. Наверное, поначалу так все и подумают. Но позже,
когда осядет пыль...
Ева. Какая пыль? Прах ваших детей?
Магда. Ева, умоляю...
Ева. Разве доктор виноват больше, чем Геринг... чем этот ублюдок Борман? Он... вы... мы все виноваты. Но меня
учили, что зло нельзя исправить другим злом.
Магда. Я ничего не исправлю. Но могу предостеречь. Имя
Геббельса для потомков станет символом страшных злодеяний. И самое чудовищное из них — убийство собственных детей. А его жена... Люди поймут, почему она согласилась. Она измучена раскаянием. Она хочет стереть
с лица земли все следы преступного мужа.
Ева. И свой след тоже? Ведь это вы их родили. В боли и муках.
Магда. Ошибаетесь. После меня останется след — Харальд. В
нем нет ни капли крови Йозефа. Ему не за что расплачиваться.

Ева. Щебечут, как беззаботные пташки...
Магда. Мы их хорошо подготовили. Они считают себя самыми счастливыми детьми рейха.

[206]
ИЛ 8/2023

Стук в дверь, входит Штумпфеггер.

Штумпфеггер (Еве). Фюрер ожидает вас в кабинете.
Ева. Как, уже пора? Но я не готова...
Магда. Дайте нам несколько минут.
Штумпфеггер кивает, уходит.

Ева. Я знаю, что так надо. Какая женщина откажется умереть
вместе с величайшим человеком в истории?
Магда отворачивается.

Расплата

Любовница, которую прятали годами, стала первой
фрау Германии. Ева... как ее фамилия?
Магда. Ева Гитлер.
Ева. Вы очень добры. Но прошу, не жалейте меня. Я счастлива. Добилась того, о чем мечтала. Я не такая сильная,
смелая, умная, как вы — нет-нет, на комплимент не напрашиваюсь. Не могу понять все эти ужасы, о которых
вы говорите. Не могу изменить свою жизнь. У меня есть
только любовь к Адольфу. Если от нее откажусь, ничего
не останется.
Магда. Понимаю.
Ева. И разве может быть иначе? Адольф говорил, что после
войны выйдет в отставку, уедет в свой родной Линц, будет рисовать... Но вряд ли он был бы счастлив. Только
представьте его в халате и тапочках. (Нервно смеется.)
Мне пора. Он злится, когда приходится ждать.
Магда. У вас все готово?
Ева. Давно готово. Он застрелится, я приму яд. Наверное,
это глупо, но я боюсь уродства, увечья. У меня ничего
нет, кроме лица.
Магда. Мы отправимся следом.
Ева. Значит, все-таки — до скорого свидания?
Магда. Нет, свидания не будет. Если Бог существует, если он
милосерден — свидания не будет.
Они обнимаются. Ева идет к двери, открывает.

Ева. Входите, полковник.

Входит Штумпфеггер.

[207]
ИЛ 8/2023

Майкл Ардитти. Магда

Прощайте и вы.
Штумпфеггер. Прощайте, фройлен.
Ева. Фрау Гитлер, полковник.
Штумпфеггер. Ах да, разумеется. Прошу извинить.
Ева (Магде). Пусть хоть сегодня в моей жизни все будет безупречно... (Уходит.)
Магда. Для нее самоубийство — что-то вроде визита к парикмахеру.
Штумпфеггер. Любая немецкая женщина с радостью поменялась бы с ней местами.
Магда. У вас странное представление о женщинах, полковник. Впрочем, не только у вас.
Штумпфеггер. Чем здесь пахнет? Дети играют с бензином?
Магда. Нет, это игры фюрера. Конфисковал весь наличный
бензин в Берлине. Мы думали, у него какой-то секретный план. Оказалось, для погребального костра. Фюрер
не желает, чтобы к нему прикасались даже после смерти. Ускользнет из рук врага, уйдет в дым — в самом буквальном смысле.
Штумпфеггер. Для шуток тема неподходящая.
Магда. Это юмор висельников, неужели не поняли?
Штумпфеггер. Только умираете не вы, а он.
Магда. Он первый, а мы — следом. Воспитание не позволяет
уйти раньше фюрера... К вечеру бункер превратится в
морг.
Штумпфеггер. Значит, вы решились?
Магда. Твердо.
Штумпфеггер. Пощадите хотя бы невинных.
Магда. Они виновны по факту рождения. И вы, доктор, поможете им искупить вину.
Штумпфеггер. Нет-нет... я передумал.
Магда. С каких пор вас затрудняет детоубийство?
Штумпфеггер. А вы безжалостны. Даже еврейские матери
умоляли пощадить детей, предлагали себя взамен.
Магда. О, я бы с радостью умерла вместо своих детей. С
улыбкой обнажила бы грудь перед штыком — или медицинской пилой? Но моей смерти мало. Чтобы люди навсегда стряхнули этот морок, я должна дать им страшный, незабываемый урок.
Штумпфеггер. Делайте как знаете. Только я вам не помощник.
Магда. Но доктор, это и в ваших интересах. Без детей я не
умру. А живая — буду говорить. Клянусь, я расскажу по-

[208]
ИЛ 8/2023

бедителям, чем вы занимались во время войны. Все узнают, что вы — душегуб.
Штумпфеггер. А вы? Кто дал вам право убивать своих детей?
Магда. Матери, чьи дети убиты нами. Матери, которые прокляли имя Геббельса.
Штумпфеггер. Так поменяйте имя! Вышлите детей из бункера. Пусть станут Гольдшмидтами, Зильберманами...
Магда. А кто поменяет им кровь? Вы, случайно, не проводили таких опытов, доктор? Откачайте из них всю кровь.
Пусть не останется ни капли Геббельса... и ни капли
меня.
Штумпфеггер. А вы-то чем провинились?
Магда. Я верила. Гнуснейшее из преступлений.
С нижнего этажа доносится выстрел.

Магда. Похоже, это снизу? Конец?
Штумпфеггер. Я почти уверен — снаружи...
Магда. Здесь ни в чем нельзя быть уверенным.
Штумпфеггер. Простите. (Выскакивает в коридор.)
Вбегают Хельмут и Хельга.

Расплата

Хельмут. Мама, мама, в бункер попала бомба!
Магда. Нет, милый. Это предателя расстреляли.
Хельмут. В бункер забрался предатель?
Магда. Его больше нет.
Хельмут. А вдруг другие прячутся?
Магда. Нет, одного застрелили, другие разбежались.
Хельга. А где папа?
Магда. Скоро придет. Не бойтесь, детки. Мы уезжаем, помните? Туда, где бомбы не падают.
Хельга. И бензином не воняет?
Магда. Нет. Честное слово.
Штумпфеггер (появляется в дверях). Германия овдовела.
Хельга. Как это — овдовела? Страны не женятся!
Хельмут. Женятся только люди.
Магда. Верно. Многие совершают эту ошибку. Но вы, дети,
сразу разглядели обман.
Хельмут. Как платье голого короля?
Магда обнимает Хельмута.

Сцена пятая
Магда сидит, глядя перед собой. Входит Геббельс.

[209]

Магда (не поворачиваясь). Штумпфеггер подбирает снотворное, чтобы они заснули покрепче. А я мучаюсь: вдруг доза слишком большая? Вдруг они потом не проснутся? Хотя... Это и есть женская логика?
Геббельс. Магда, ты делаешь себе только хуже...
Магда. А в лагерях были женщины-охранницы? Если и были, то бездетные. Форма СС уродует не только душу, но
и тело.
Геббельс. Придержи язык! Я — новый глава государства.
Магда. А я — все, что осталось от государства.
Геббельс. Видел бы меня сейчас отец... Жалкий уродец стал
рейхсканцлером!
Магда. Страна в руинах. Миллионы людей убиты. Твои собственные дети вот-вот... А ты все пытаешься что-то доказать отцу.
Геббельс. Ты меня никогда не понимала, Магда.
Магда. Иначе сошла бы с ума.
Геббельс. Дёниц — президент. Борман — министр партии. А
я — глава правительства, канцлер!
Магда. Канцлер на час. Тебя надо занести в книгу рекордов.
Геббельс. Ты права, дорогая. Зачем мне отец, ведь меня ценил сам фюрер!
Магда. Чего стоит его оценка? Он предал миллионы своих
соратников. И даже нас — самых близких.
Геббельс. У фюрера не было близких. Он — выше близости.
Магда. А как же Ева?
Геббельс. Никогда не думал, что двое могут так сидеть: рядом, на диване, но словно в разных вселенных. Он на одном конце — сгорбился, из виска сочится кровь. Она —
на другом, поджала ноги и будто музыку слушает.
Магда. Надеюсь, что-нибудь легкое. Вагнера, которого так
любил фюрер, она ненавидела.
Геббельс. Ваза с тюльпанами упала со столика, на платье
брызги...
Магда. К нашему приезду она тоже цветы ставила. Не вспомню, какие...
Геббельс. Камердинер с шофером вынесли тела из бункера, облили бензином. Мы с Борманом стоим в дверях,
вокруг рвутся снаряды. Бросили спичку, все поглотил

Майкл Ардитти. Магда

ИЛ 8/2023

[210]
ИЛ 8/2023

дым... Я вскинул руку в прощальном салюте и к своему
изумлению — то есть к радости — обнаружил, что все салютуют.
Магда. Непроизвольная эрекция — как у повешенных.
Геббельс. Когда дым рассеялся, над останками фюрера восстал столб золотого света... уперся в небо, переливается
всеми цветами радуги...
Магда. Так горит бензин, Йозеф. Не создавай мифа на пустом месте.
Геббельс. Почему на пустом? Человечество испытало нечто
подобное только раз — две тысячи лет назад на Голгофе.
Магда. Да, жаль, что обошлось без траурной церемонии. Тут
тебе равных нет, ты устроил бы настоящий цирк. О, эти
незабываемые факельные шествия! Воют трубы, стучат
барабаны... Шагают колонны верных партийцев, а во
главе — рыдающие матери. Потерять дитя — что может
быть горше?
Геббельс. А чем плоха смерть? В лоне матери-земли детям
ничего не грозит.
Магда (разглядывает Геббельса в упор). Вот я и говорю:
смерть — поистине твой конек.

Расплата

Все громче доносится музыка.

Что это?
Геббельс. Караульные слушают пластинки.
Магда. Запрети немедленно! Детей разбудят!
Геббельс. Магда, успокойся.
Магда. Где Штумпфеггер? Неужели дети еще не спят?
Геббельс. После кончины фюрера охранники и секретарши устроили попойку. Меня тоже звали, но я жду известий от Бормана. Мы послали генерала Кребса к русским — предлагаем мирные переговоры.
Магда. Но детям уже дали снотворное!
Геббельс. Если переговоры провалятся, действуем по плану. При малейшей надежде — завтра их разбудим, и все.
Магда. Слишком поздно, пути назад нет!
Геббельс. Ты же сама умоляла оставить их в живых.
Магда. Я только теперь до конца поняла...
Геббельс. Что именно?
Магда. Ты по-прежнему веришь в будущее? В искру, из которой возгорится пламя?
Геббельс. Пламя в любом случае возгорится, потому что национал-социализм бессмертен. Враг растоптал нас своими полчищами, но идейно мы непобедимы! Мы просто

опередили свое время — наше правое дело воскреснет в
потомках!
Магда. Откуда потомки про нас узнают? Уж тебе-то известно, как хорошо горят книги.
Геббельс. История пишется не в книгах. Она высечена на
могильных плитах, застыла в руинах уничтоженных городов. Правду не скрыть.
Магда. Правду каждый толкует в свою пользу.
Геббельс. Но факты вопиют! Высокий идеал побежден варварством, сверхчеловек — недочеловеком. Однако эта
победа мимолетна... Это ошибка, осечка истории. Наполеон тоже был повержен, а теперь он национальный
герой. Кромвеля ненавидели, а ныне почитают отцом
конституции. Да, историю пишут победители. А потомки — переписывают! Мы дождемся своего часа. Пусть
даже век, пусть тысячу лет спустя — но наше знамя подхватят!

[211]
ИЛ 8/2023

Борман. Господин рейхсканцлер...
Геббельс. Господин министр...
Борман. Кребс вернулся. Русские отклонили наши предложения. Требуют безоговорочной капитуляции.
Геббельс. Капитуляции не будет. Я не допущу второго Версаля. Если русские отказываются, нам нечего терять: известим Дёница о кончине фюрера.
Борман. Я сам поеду к нему!
Геббельс. Если успеете.
Борман. Дёниц солдат, а не политик. Рядом с ним должен
быть человек, который понимает, что такое правительство, что такое партия. Что такое власть.
Магда. И этот человек — Борман.
Борман. Я готов участвовать в восстановлении страны.
Магда. Вы готовы спасать свою шкуру.
Борман. У доктора есть слабое место, ахиллесова пята...
(Вспоминает о больной ноге Геббельса.) Уж простите за
прямоту... Он слишком падок на славу. Всегда в центре
внимания, в газетах, в куплетах... А мне пресса ни к чему. Сам себе цену знаю. Зато для врага невидим — в воздухе растворюсь!
Геббельс. Растворитесь? Кажется, вы собирались к Дёницу?
Борман. Ну да... разумеется.
Магда. А где ваши дети — в Альпах? С поддельными паспортами, в безопасности?

Майкл Ардитти. Магда

Входит Борман.

Входит Штумпфеггер.

[212]

Расплата

ИЛ 8/2023

Штумпфеггер. Господин рейхсканцлер, фрау Геббельс...
Разрешите переговорить наедине.
Геббельс. Говорите при Бормане.
Магда. Мы всегда говорим при Бормане, даже если думаем,
что наедине.
Штумпфеггер. Все готово. Дети крепко спят.
Магда. О боже...
Борман (Магде). Отвечаю на ваш вопрос: да, мои дети в
безопасности. Опять-таки, в отличие от доктора, я свою
семью напоказ не выставлял... Прошу извинить, мне пора: пойду распоряжусь насчет затопления метро.
Магда. Какого метро? Берлинского?
Борман. Какого же еще?
Магда. Но там прячутся люди! Там военные госпитали!
Борман. Это задержит продвижение русских на пару часов.
Тогда мы успеем уйти.
Магда. Но погибнут тысячи!
Борман. Тысячи предателей. Иного они не заслужили. (Уходит.)
Магда. Он просто чудовище.
Геббельс. Он стратег, и притом неплохой. Мы потом обвиним в затоплении еврейских вредителей.
Магда. Потом? Потом мир непременно выяснит, кто истинный вредитель.
Геббельс. В любом случае, сейчас у нас другие заботы.
(Штумпфеггеру.) Так вы говорите, дети спят?
Штумпфеггер. Крепчайшим сном.
Геббельс. Прошлой ночью я зашел в детскую. Смотрю на
них — спящие ангелы...
Магда. А как выглядят ангелы, Йозеф? Нет, серьезно.
Вспомни, где произошли библейские события. Ты уверен, что ангелы — голубоглазые блондины?
Геббельс. Это метафора.
Магда. Зато дети — не метафора. Они — плоть и кровь. Наша
плоть и кровь.
Геббельс. Зачем ты меня мучаешь?
Магда (Штумпфеггеру). Яд при вас?
Штумпфеггер. В саквояже.
Магда. Приступайте.
Штумпфеггер. Ну нет. Я своё дело исполнил. Дальше без
меня.
Магда. Йозеф, прикажи ему. Заставь!
Геббельс. Полковник?

Штумпфеггер качает головой.

[213]
ИЛ 8/2023

Майкл Ардитти. Магда

Упрям, как истинный ариец.
Магда. Тогда ты сам.
Геббельс. Я? Ни за что.
Магда. Истинные арийцы разбежались по кустам... Ну что ж,
подождем, пока дети проснутся и спросят, почему поездка отменилась. Потом ворвутся русские и на наших
глазах их убьют — или еще что похуже.
Геббельс. Если ты такая смелая, иди сама.
Магда. Это безумие. Я не могу!
Геббельс. А я, по-твоему, могу?
Магда. Ты — другое дело.
Геббельс. Ах да, разумеется, ты у нас чистенькая... Это ты
отсиживаешься в кустах! Воротишь нос от боли и крови.
Партийный значок носишь, а грязные дела спихиваешь
на меня!
Магда. Что ж... В кои-то веки ты прав. Искупать вину человек действительно должен сам. Без посредников... Полковник, что надо сделать?
Штумпфеггер. В саквояже шесть капсул. Положите им в
рот, раздавите между зубов.
Магда. Как капсулы с рыбьим жиром. Это я умею... Но им не
будет больно? Вы клянетесь?
Штумпфеггер. Не сомневайтесь. Я лично проводил опыты.
Магда. О боже, боже... (Уходит.)
Геббельс (содрогается от дрожи). Полковник, расскажите о
себе.
Штумпфеггер. Что вы хотите знать?
Геббельс. Все равно... что угодно... не молчите.
Штумпфеггер. Родился в Вестфалии, в маленьком городке.
Отец — пастор...
Геббельс. Лютеранский?
Штумпфеггер. Да. Заставил вызубрить Библию от корки до
корки.
Геббельс. Пригодилось в жизни?
Штумпфеггер. Кроссворды легко разгадываю.
Геббельс. Когда-то в университете я сочинил пьесу про Иуду.
Штумпфеггер. Мой отец подобное вольнодумство не одобрял...
Геббельс. Научный совет тоже не одобрил. Меня лишили
стипендии... Полковник, почему так долго? Может, вы
хотя бы пойдете туда?
Штумпфеггер. Успокойтесь, господин рейхсканцлер. Скоро будет кончено.

[214]
ИЛ 8/2023

Геббельс. У вас есть дети?
Штумпфеггер. Пока нет. После войны планирую жениться. Поселюсь в тихом месте, открою практику, обзаведусь детьми... И научную работу хорошо бы продолжить.
Результаты опытов бесценны, жаль если пропадут...
С криком вбегает Хельга.

Хельга. Папочка, спаси меня!
Геббельс. Хельга! Что такое?.. Полковник?!
Хельга. Она хочет нас отравить! Открыла Хайде рот и чтото впихнула!
Штумпфеггер. Ничего не понимаю...
Геббельс. Вы же сказали, что они крепко спят!
Штумпфеггер. Должно быть, не рассчитал вес...
Магда (появляется в дверях). В чем дело, Хельга? Почему ты
убежала?
Хельга. Папочка, не отдавай меня!
Магда. Не говори глупостей. Немедленно в постель!
Штумпфеггер роется в саквояже, наполняет шприц.

Все дети должны принять лекарство, чтобы не заболеть
в дороге.
Хельга. Пускай я заболею! Пускай! Мне нравится болеть!
Магда. Иди сюда, детка. Доктор сделает укольчик.
Хельга. Не пойду. Там воняет! Твой яд воняет!
Магда. Что?
Геббельс. Успокойся. Она не знает, что говорит.
Хельга. Я заболею от твоего яда! (Мечется по комнате.)
Магда и Штумпфеггер пытаются ее поймать, Геббельс стоит
как вкопанный.

Расплата

Пустите меня! Я никому не скажу! Я убегу насовсем,
больше меня не увидите!
Магда. Мне нужна твоя помощь с малышами. Ты ведь самая
старшая, я на тебя рассчитываю.
Хельга. Не рассчитывай! Я тебя ненавижу! Папочка, спаси!
(Бросается к Геббельсу, цепляется за его колени.)
Геббельс. Магда... может быть, Хельгу...
Магда. Из искры возгорится пламя, Йозеф.
Хельга кричит, Магда дает ей пощечину, та смолкает. Магда в
ужасе смотрит на свою руку. Штумпфеггер быстро подходит к
Хельге, делает укол.

Штумпфеггер. Сладких снов...
Хельга медленно оседает, Магда бережно ее подхватывает.

Магда. Какая ты стала тяжелая, доченька... Скоро уже не
смогу тебя взять на ручки. Пойдем к младшим... Йозеф,
осталось недолго. Она последняя. Первая и последняя...
Хельга моя... Пойдем с мамой... (Уносит Хельгу.)

[215]
ИЛ 8/2023

Сцена шестая
Магда сидит неподвижно, уставившись в пространство.
Геббельс расхаживает из угла в угол.

Геббельс. Как они изменились... Никогда их такими не видел...
Магда (тихо, монотонно). Ты никогда не видел их мертвыми.
Геббельс. Я знаю наизусть все ужимки, гримаски... Теперь
лица искажены... У Хольды...
Магда. Умоляю — без имен.
Геббельс. На лицах как будто печать мучений. Неужели им
было больно?
Магда. Они ушли во сне. Им не было больно.
Геббельс. А вдруг было? Магда, Магда, что ты наделала?
Магда. То, к чему ты призывал немецких матерей, — принесла детей в жертву рейху. Или теперь ты находишь, что
рейх того не стоит?

Где-то во Франции, кажется в Савойе, я видела гробницу
крестоносца. Гигантский барельеф: сверху он сам с супругой, а внизу маленькие фигурки стоят на коленях — дети молятся у ног родителей. Ты как этот крестоносец —
хочешь, чтобы потомки на тебя молились.
Геббельс. Ты оказалась сильнее меня. Склоняюсь перед тобой...
Магда. Правильно делаешь. Потому что перед тобой, Йозеф, никто не склонится. Даже если историю сто раз перепишут, и останутся одни исправления, дети не будут
молиться у твоей могилы. Они будут на ней плясать!
Геббельс. Ты... сошла с ума.

Майкл Ардитти. Магда

Геббельс молчит.

[216]
ИЛ 8/2023

Магда. Наоборот, прозрела от горя. (Берет нож, приставляет к своей груди.)
Геббельс. Нет, Магда. Не так.
Магда. Верно... Еще не пора. Осталось одно важное дело.
(Разрезает платье над сердцем. Накидывает шаль, зажигает свечу.)

Расплата

Геббельс наблюдает в изумлении.

Магда. “Да возвысится и освятится великое имя Его в мире,
сотворенном по воле его; и да установит Он царскую
власть свою при жизни вашей, в дни ваши и при жизни
всего дома Израиля. И скажем: Амен!”
Геббельс. Магда, опомнись! Что ты творишь?
Магда. Творю молитву. “Да будет великое имя Его благословляемо, и прославляемо, и превозносимо, и почитаемо, и
воспеваемо. Благословен Он!” Здесь ты должен сказать
“Амен!”. Не скажешь? Ладно. “Да будет Он превыше
всех благословений и песнопений, восхвалений и утешений, произносимых в мире. Да будут дарованы с небес прочный мир и счастливая жизнь всему Израилю”.
Геббельс. Какая чушь! Замолчи! (Хватает Магду за плечи.)
Магда. Не прикасайся ко мне! Не смей!
Геббельс. Что это за молитва? Откуда ты ее взяла?
Магда. Отчим научил. Макс Фридляндер. Помнишь его?
Геббельс. Ты читаешь еврейскую молитву над моими детьми?
Магда. Над всеми детьми... Это кадиш, молитва по усопшим.
Во искупление наших грехов. Наших преступлений...
Геббельс. Что ты несешь?!
Магда. Твое будущее уничтожено. Твои идеи растоптаны.
Знаешь, что скажут потомки? “Чудовище! Дьявол! Ради
своей дьявольской веры умертвил собственных детей!”
Геббельс. Я — дьявол? Что в таком случае скажут о тебе?
Магда. Надеюсь, меня поймут... А может, тоже проклянут навек. Такова расплата за душегубство...
Геббельс. Молчи, убью!
Магда. Не советую, испортишь эффектный финал. Пусть
нас обоих застрелит солдат СС. Рейсхканцлер и его супруга рука об руку отправляются в ад... Потомки будут в
восторге.
Геббельс. Ты бредишь. Думаешь, победила меня?
Магда. В конечном итоге — да, победила.
Геббельс. Хельмут, Хельга, Хайда, Хольда!
Магда. Не надо...
Геббельс. Хельмут, Хельга, Хайда, Хольда! Больно тебе?

Магда. Невыносимо.
Геббельс. Хельмут, Хельга, Хайда, Хольда! А еще двое? Не
помню... Хельмут, Хельга, Хельга, Хельга!
Магда в слезах.

[217]
ИЛ 8/2023

У меня было много врагов. Но никто не подбирался так
близко...
Магда. Злейший враг — тот, кого любишь без памяти. Кому
веришь слепо.
Геббельс. Что я тебе сделал?
Магда. Спроси лучше: что ты сделал миру? Помолись со
мной. “Да возвысится и освятится великое имя Его в мире, сотворенном по воле Его...”
Геббельс. Замолчи! (Хватает нож, приставляет Магде к
горлу.)

Борман. Простите, не помешал? (Усмехается.) Зашел бы
позже, да время поджимает.
Геббельс. Что вам нужно?
Борман. Хотел сказать, что солдат готов.
Геббельс. Благодарю. Мы тоже. Почти.
Магда. Борман, вам пришлось приказать, чтобы нас расстреляли? Или от желающих отбою не было?
Борман. Восхищаюсь вашим мужеством. Не думал, что вы
на такое способны. Вот моя Герда — образцовая жена,
но заикнись я об убийстве детей, встанет на дыбы.
Магда. Пойдет против мужа?
Борман. За детей порвет. Тигрица!.. Чуть не забыл: как поступить с их телами? Бензина-то немного. На вас должно хватить. Может, останется канистра-другая...
Магда. Нет, их не сжигайте. Пусть останутся целыми. Йозеф, прошу тебя.
Геббельс. Твоя просьба крайне неразумна...
Магда. Борман, вам случалось бывать в Савойе?
Борман. Не случалось. (Геббельсу.) Чего это она, заговаривается?
Геббельс. Тела детей не сжигать. Это мой последний приказ. Поклянитесь исполнить.
Борман. Не сомневайтесь.
Геббельс. Скажите солдату, что мы ждем снаружи, на пороге. Моей супруге нужен глоток свежего воздуха.
Борман. Понял.

Майкл Ардитти. Магда

Входит Борман.

[218]
ИЛ 8/2023

Геббельс. И вам проще — не придется вытаскивать наши тела наверх. Полагаю, рабочих рук и так не хватает.
Борман. Да, готовим прорыв из бункера.
Геббельс. Желаю успеха, Борман.
Борман. И вам того же... Вы, доктор, человек ученый, теоретик. По-вашему, за идею следует умереть. А я — практик. Я
буду ради идеи жить! Уверен — так победим. (Жмет Геббельсу руку.) Фрау Геббельс... (Подносит руку Магды к губам.)
Магда. Мои руки пахнут кровью.
Борман (принюхивается). Нормальный запах. (Целует руку,
уходит.)
Магда. Что ж, пора.
Геббельс. Пора.
Магда. Надеюсь, палач не промахнется.
Геббельс. Он эсэсовец.
Магда. Я и говорю: палач.
Геббельс. Тебя следовало оставить в живых. Отдать русским.
Магда. Мои показания навредили бы партии.
Геббельс. Верно. Теперь ты замолчишь навсегда.
Магда. Но я успела крикнуть!
Геббельс. Думаешь, потомки тебя услышат? И простят? Бедная, глупая Магда... Если меня проклянут, то тебя и подавно. Мы оба в заложниках у истории...
Магда. Пусть история и рассудит.
Геббельс надевает и застегивает пальто. Надевает шляпу, не
торопясь натягивает перчатки. Поворачивается к Магде, предлагает ей руку. Она медлит, затем берет его под руку. Уходят.

Расплата

Тишина.

Виктория Окампо
[219]
ИЛ 8/2023

Нюрнбергские впечатления
Перевод с испанского Татьяны Ильинской

Отъезд из Лондона
5 июня около половины седьмого утра мы выехали в Кройдон. Резкий ветер продувал пустынные улицы Лондона. В автомобиле за рулем сидела женщина в форме и, кроме меня,
был еще один пассажир, классический англичанин (по крайней мере, именно таким представляем англичанина мы, южноамериканцы): худощавый, а-ля Шерлок Холмс, лет пятидесяти максимум, в пальто прямо из магазина и с абсолютно
новым чемоданом (всё цвета верблюжьей шерсти). Первым
делом я открыла бумажник и проверила, на месте ли документы и, главное, паспорт. Меня предупредили, чтобы я ничего
не забыла. И даже на всякий случай продублировали выездные бумаги.
Проверив всё и успокоившись, я стала слушать разговор
моих спутников. Они уже познакомились, оказалось, что у
обоих ирландские корни. Желая подключиться к их разговору, я сочла уместным сказать, что у меня, хоть и аргентинки,
тоже есть в роду ирландцы. Это не впечатлило их совершен-

[220]
ИЛ 8/2023

но. Они продолжали вести диалог между собой, как это делают обычно два взрослых человека в присутствии ребенка, не
беря его в расчет, зная, что он понимает смысл слов, но не
смысл сказанного. Один из них одобрял правящую лейбористскую партию, другой — нет. Поняв, что напрасно открыла
им самое во мне драгоценное (несколько капель ирландской
крови), я впала не то чтобы в тоску, но в грусть, какая одолевает человека, предоставленного самому себе. Деревья гнулись под порывами ветра. В разговоре моих спутников то и
дело звучало слово gale (штормовой ветер). И в этом слове
мне вдруг почудилась угроза.
Чтобы прийти в себя, я снова попыталась установить хоть
какие-то отношения с Шерлоком Холмсом. Но ни для него,
ни для нашей shauffeur меня не существовало, я почувствовала себя невидимкой.
В Кройдоне пришлось долго ждать, и у меня было время
погулять по аэропорту. Вокруг сновали мужчины и женщины
в форме хаки. Ненастное небо, мелкий дождь, безостановочный ветер. Не знаю почему, но я непрерывно повторяла про
себя английское слово dismal (мрачный).

Воздушное путешествие

Расплата

Наконец, около восьми, закончив без приключений оформление бумаг, мы поднялись на борт “Дакоты”, военного самолета, предназначенного для перевозки войск. Гражданских,
кроме сеньора в пальто цвета верблюжьей шерсти и меня,
больше не было. Мы шагнули внутрь, в зеленоватое чрево. Запахло войной.
Закрыв с сухим щелчком дверь самолета, пилот, направляясь к своей кабине, взглядом пересчитал пассажиров.
Все, кроме нас двоих гражданских, были в форме, некоторые в форме со знаками отличия RAF1. Голубоглазый пилот
со светлыми усами щеточкой, в белом шейном платке, сказал
нам примерно следующее: “Погода плохая, но самолет крепкий. Я знаю его возможности. The air is bumpy2, но пусть вас
это не беспокоит. Даже если мы сядем на воду, сохраняйте
хладнокровие и оставайтесь на своих местах, ничего страшного не произойдет. Пристегните ремни. Good luck!”

1. RAF — Королевские военно-воздушные силы Великобритании.
2. Будут воздушные ямы (англ).

1. С тоской (англ.).
2. “Мэй Уэст” (англ.) — надувной спасательный жилет, выдававшийся авиаторам Королевских ВВС во время Второй мировой войны. Был прозван так
американскими и английскими летчиками в честь известной своим пышным бюстом американской актрисы, певицы, секс-символа Мэй Уэст
(1893—1980).
3. “Бедные солдаты!” (Англ.)

[221]
ИЛ 8/2023

Виктория Окампо. Нюрнбергские впечатления

На эту речь, рассчитанную, очевидно, только на гражданских, мой Шерлок Холмс ответил: “Thank you”. У меня же душа ушла в пятки. Рекомендация пилота сохранять хладнокровие попала в цель! Кровь в моих жилах мгновенно застыла,
похоже она не стала дожидаться вынужденной посадки на ЛаМанш и заранее к ней подготовилась.
Я смотрела через прозрачный квадратик слева от меня на
землю.
Я смотрела wistfully 1, как арестант смотрит на небо в Балладе Редингской тюрьмы. И земля для меня сейчас была тем самым небом, и, пока молодой англичанин в форме RAF заботливо помогал мне надеть “Mae West”2, я говорила про себя в
отчаянии, что это не для меня, пусть эту смирительную рубашку надевают буйные сумасшедшие, которым нравится покорять океаны и облака. Узкий канал, к которому наша “Дакота” повернула свой безразличный нос, возник передо мной
неожиданно и напугал гораздо сильнее, чем угрюмые и надменные родные Анды (я дважды за свою жизнь пролетала над
ними, дрожа от страха).
Пилот не преувеличивал. Полет сплошь состоял из воздушных ям. И первый раз в жизни я погрузилась в воздушную
морскую болезнь, она стерла все мои страхи. Ла-Манш и даже
жизнь стали не важны. Я не могла разомкнуть глаз, и каждая
минута длилась для меня больше полувека. Сколько же столетий я заплатила за этот полет в Нюрнберг, который англичане мне так любезно подарили?
Ангел в форме RAF представал передо мной несколько раз,
чтобы выразить свое сочувствие мученице, коей я себя ощущала. Он окутывал меня словами с той же заботой, с какой чуть
раньше надевал на меня “Mae West”. В какой-то момент, снова
ощутив его присутствие, я приоткрыла один глаз. Он выглядел
так, будто принес хорошую новость. Указывая пальцем на землю, вожделенную землю, он повторял, словно я была туга на
ухо: “Дюнкерк! Дюнкерк!”. Я подняла глаза на его улыбающееся лицо и не посмотрела на Дюнкерк. Чтобы посмотреть на
Дюнкерк, мне надо было повернуть голову, а этого мой желудок никак не вынес бы. Я сказала: “Poor soldiers!”3 Он предло-

[222]
ИЛ 8/2023

жил мне снять “Mae West”. И снял его сам, я же была полностью обездвижена, превратившись в инвалида. “Дальше такой
тряски не будет”, — объявил он. Я ему не поверила.
Но люди из RAF не лгут. Самолет и правда трясло все
меньше и меньше. Вышел пилот и принес свои извинения:
“The air was very bumpy, — сказал он виновато. — С этим ничего не поделаешь”. Кому вы это говорите, — подумала я. Душа
из пяток никак не возвращалась. Мы летели уже над Германией. Над той Германией, которая... Если бы не морская болезнь, как интересно мне было бы, сколько эмоций я бы испытала. Но непрерывное ощущение тошноты влечет за
собой страшную апатию. Мой попутчик ирландской крови,
отложив в сторону “The Times”, смотрел на немецкую землю
в бинокль. Люди в форме дремали. Завидный и сладкий сон.
Мой ангел из RAF, словно надзиратель над облаками, ходил
туда-сюда по узкому проходу, краем глаза наблюдая за мной.
Он постоянно меня о чем-то спрашивал или что-то просто говорил, проходя мимо, — пытался вернуть меня к жизни. Нужно ли мне что-нибудь? Но что он мог предложить, немного воды? Этот самолет был самолетом исключительно для мужчин.
Достаточно было заглянуть внутрь того маленького помещения, что служило toilette, чтобы в этом убедиться. И, размышляя об этом, я хоть немного отвлеклась.

В Германии

Расплата

По счастью, ничто не длится вечно в нашей жизни — истина хорошо известная, — даже минуты, которые тянутся словно столетия. И около двенадцати мы уже катились по взлетно-посадочной полосе, близ Нюрнберга. Когда открылась дверь нашей
летающей клетки, светило яркое солнце, а воздух был удивительно сладким на вкус. Недалеко от места нашего приземления стояли два серебристых североамериканских самолета, показавшихся мне своими, почти родными в этом чужом пейзаже.
“Home, sweet home”1. Я смотрела на привычное для моих глаз
слово “Panagra”2 на фюзеляжах и испытывала необычайную

1. “Дом, милый дом” (англ.) — всемирно известная песня из оперы “Клари,
или Миланская дева” (1823) английского композитора сэра Генри Роули
Бишопа (1787—1856) и американского актера, поэта и драматурга Джона
Ховарда Пейна (1791—1852).
2. “Panagra” (“Pan American-Grace Airways”) — в то время крупнейшая авиакомпания США, осуществлявшая перевозки между восточным побережьем
материковой части США и западным побережьем Южной Америки.

1. Эль-Паломар — коммерческий и военный аэропорт, расположенный в 18 км
к западу от Буэнос-Айреса.

[223]
ИЛ 8/2023

Виктория Окампо. Нюрнбергские впечатления

нежность к этим гостям из Паломара , которые, как и я, прибыли из такого далека.
Но с той секунды, как колеса нашего самолета коснулись
земли, интерес к Германии и волнение от пребывания в ней
стали быстро во мне нарастать.
Я видела следы недавней войны даже в самых незначительных мелочах, даже в красных розочках, щедро распустившихся вокруг. Они цвели и благоухали, не замечая никакой войны.
Это не замечая так сильно бросалось в глаза, что красота и аромат роз казались совершенно неуместными, как показались бы
неуместными крики в траурном зале, где все говорят шепотом.
В деревянном домике, возле ангаров, пришлось снова пройти
бумажную процедуру. Я стояла с чемоданом у выхода и ждала,
когда ко мне подойдут встречающие. Прошли два трубочиста,
толкая свои велосипеды, в цилиндрах и с чумазыми лицами.
Они показались мне такими же неуместными здесь, как и розы.
На столе под навесом — импровизированным кафе, — где несколько военных пили безалкогольные напитки, я увидела
апельсин. С самого момента моего прибытия в Англию я не видела еще апельсинов. Он разбудил во мне жажду и голод. Машина за мной прибыла через десять или пятнадцать минут после появления капитана Д. И вместе с ним мы отправились
туда, где еще совсем недавно стоял прекрасный город Нюрнберг. Меня привезли прямо во Дворец правосудия. Он стоял
целехонький, вокруг же все лежало в руинах. “Достаньте из
сумки ваши бумаги, — посоветовал капитан Д., — вам придется
показывать их чуть ли не каждую минуту”.
У дверей, в коридорах — по всему зданию стояли североамериканские часовые. Капитан Д., чрезвычайно вежливый,
подтянутый, но не церемонный и для англичанина очень непосредственный (что для меня было как нельзя кстати после мучительного полета), удивительно человечный (я вовсе не утверждаю, что англичане бесчеловечны, просто они часто
надевают на себя маску холодной отстраненности), привел меня завтракать в помещение, отведенное для этой цели. Там царил североамериканский дух. Я взяла поднос, разделенный на
несколько секций, встала в очередь и начала медленно двигаться к длинному столу, за которым стояли мужчины в белых фартуках. Перед ними были кастрюли, вазы с хлебом и меню. Эти
повара (капитан Д. сообщил мне, что они немцы) орудовали
ложками и половниками, как каменщики — мастерками. Мы

[224]

Расплата

ИЛ 8/2023

протянули поднос, и первый натренированным движением руки плюхнул на него порцию картофельного пюре; второй — кусок мяса; третий — капусту; четвертый — салат; пятый — какойто десерт (а я боялась даже взглянуть на еду, она вызывала у
меня неприятные воспоминания о полете). Однако все же села
за один из расставленных по комнате столиков и начала есть,
и обычные звуки утренней трапезы: стук ложек и вилок о тарелки, негромкие голоса — подействовали не меня успокаивающе. Капитан Д. сообщил, что после завтрака мы будем присутствовать на допросе Йодля1. У каждого, кто нас здесь
окружал, была своя, большая или маленькая, роль в Нюрнбергском процессе. Тут были журналисты, секретари, переводчики
и бог знает кто еще. Преобладали люди в форме. Они встречались на каждом шагу. Казалось бы, уже наступил мир, а их было ничуть не меньше, чем во время войны. Как странно.
После завтрака, под конец которого я выпила какой-то
темный напиток (в Европе его почему-то принято называть
кофе), мой гид — а он был именно гидом — повел меня по нескончаемому лабиринту широких коридоров (где мы? — спрашивала я себя, — в монастыре, в гигантской тюрьме, или все
это мне снится?) в английскую зону. Там я снова встретила
своего товарища по путешествию, он был занят оформлением пропуска в зал судебных заседаний. Теперь, когда я не нуждалась в его внимании, он заметил меня. Мы едва успели выкурить пару сигарет, как наш гид попросил нас следовать за
ним, и мы снова отправились по лабиринту коридоров. Над
дверями, похожими как две капли воды одна на другую, были
прибиты разные номера. Наконец я увидела дверь с хорошо
знакомым именем — Биддл2. Сразу всплыли в памяти имена:
Алексис Леже3, Милдред Блисс4, Маклиш5, город Вашингтон,

1. Альфред Йодль (1890—1946) — начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, генерал-полковник. Рассматривался Международным военным трибуналом в Нюрнберге как один из главных военных преступников и по решению суда был казнен через повешение.
2. Фрэнсис Биддл (1886—1968) — американский юрист, генеральный прокурор США во время Второй мировой войны. Был главным американским
судьей во время Нюрнбергского процесса.
3. Алексис Леже (1887—1975) — французский поэт и дипломат. Лауреат
Нобелевской премии по литературе (1960). Литературные псевдонимы —
Сен-Жон Перс и Сен-Леже.
4. Милдред Барнс Блисс (1879—1969) — американка, известный филантроп,
коллекционер произведений искусства, соучредитель Исследовательской
библиотеки и коллекции Думбартон-Оукс.
5. Арчибалд Маклиш (1892—1982) — американский поэт и писатель, один из
создателей ЮНЕСКО, президент Американской академии искусств и литературы (1953—1956).

и стало как-то спокойнее на душе. “Я хотела бы увидеть Биддла”, — сказала я моему гиду. “Конечно, но не сейчас”, — ответил он уклончиво, хоть и вежливо. Я грустно замолчала, понимая, что встречу с Биддлом придется ждать. По лестнице,
у которой все пролеты и площадки были огорожены металлической решеткой — там проводили подсудимых, — мы
спустились к двери, которая вела в амфитеатр, где размещались приглашенные. Североамериканская полиция, в лице
хорошо подстриженного юноши инфантильного вида, одетого в новенькую форму, проверила, но не слишком радиво,
мою открытую сумку. Пожелай я что-нибудь пронести, он бы
и не заметил. Несколько раз мы показывали наши пропуска.
И под конец этого бесконечно долгого хождения по коридорам (я уж не говорю о том, что путешествие мое началось сегодня же в восемь часов утра еще в Кройдоне, сейчас это уже
не имело значения), я оказалась в зале исторического процесса.

[225]
ИЛ 8/2023

Мы заняли места, которые в зрительных залах именуются
балконом. Только тут рядов меньше, и они не такие длинные.
Мне досталось место во втором, рядом со ступеньками. Людей немного. Подсудимые — слева от меня на двух длинных
скамьях в окружении североамериканских солдат. Напротив
меня, в глубине зала, уже сидит Йодль, тоже между двумя солдатами. Справа, напротив обвиняемых, места судей, они пока
пустуют. В центре, около Йодля, столы адвокатов и обвинителей, тоже еще не заняты. Под нами, в амфитеатре, располагаются журналисты.
Быстро пробежав глазами по залу, я остановила взгляд на
военных преступниках. Их двадцать один человек. Английский офицер, грудь которого украшает множество орденских
планок, любезно предлагает мне свой бинокль. Первый раз в
жизни я вижу живьем эти хорошо знакомые по фотографиям
лица. Но особенно меня интересуют четверо, они как раз сидят ближе всего ко мне: Геринг, Гесс, Кейтель и Риббентроп.
Особенно первый. Назови я его по имени — Герман, — и мне
кажется, он бы меня услышал. Бледный, похудевший, форма,
лишенная всех знаков отличия, выглядит на нем мешковато,
он не выказывает никаких признаков волнения, скорее надменен и саркастичен, что читается даже в его позе. Он сидит
с самого края и опирается правым локтем на боковую панель,
отгораживающую скамью подсудимых от прохода (за все вре-

Виктория Окампо. Нюрнбергские впечатления

В зале судебных заседаний

[226]
ИЛ 8/2023

мя, пока я наблюдала за процессом, он ни разу не изменил позу и не откинулся на спинку скамьи), сидит почти всегда в
профиль к нам и смотрит на обвиняемого, которому задают
вопросы. Левая его рука лежит на спинке скамьи, ее почти не
видно за Гессом. Локоть правой выходит на несколько сантиметров за рамки деревянного барьера, с той стороны, где неподвижно стоит безучастный молодой североамериканский
солдат. Я смотрю на спину солдата, на его широкие плечи, на
всю его ладную фигуру в форме цвета хаки. Белоснежные каска, поясной ремень и краги оживляют сумеречную атмосферу
зала — так радуют глаз последние островки снега на почти
растаявшей серой равнине. Солдат держится подчеркнуто
прямо, ноги расставлены на ширину плеч, руки за спиной,
крепко сжимают белую дубинку. Так же цепко хватается воздушный гимнаст в цирке за свою трапецию. Во всей его позе
словно читается команда: “Ни с места!”. Никакого оружия не
видно. Экипировка охраны сведена к минимуму. Рядом с преступником Герингом этот молодой молчаливый солдат выглядит символом торжества правосудия.

Расплата

Два персонажа
Казалось бы, могущественный, грозный, безжалостный нацистский маршал в парадном мундире должен наводить ужас,
однако караулит его совсем мальчишка, вооруженный белой
дубинкой. Еще вчера он, возможно, играл в индейцев в прериях Техаса или на берегах Потомака, резвился на лужайке
Центрального парка среди белок, носился по мокрому прибрежному песку, а набегающие волны Тихого океана лизали
ему ноги. Сегодня ему пришлось надеть форму солдата, и он
отнесся к своей новой роли со всей ответственностью. Немцы не воспринимали его всерьез. А вот он, “несерьезный”
солдат, стоит прямо перед носом Геринга. Разогни обвиняемый согнутую в локте руку, и она упрется солдату в грудь —
живую стену презираемой им Америки. Какое унижение!
Маршалу уже не разогнуть руки.
Держу бинокль неподвижно и неотрывно смотрю на этих
двух действующих лиц страшного спектакля: имя одного не
сходило со страниц всех газет мира, стало символом смерти
и кошмара; имени другого никто не знает. Но его фигура выглядит гораздо весомей и временами просто заслоняет собой
маршала.
Если я чуть сдвину бинокль, то потеряю из виду североамериканскую форму и глаза Геринга, и в поле моего зрения

окажется Гесс. Он весь съежился, словно беспомощная, дрожащая от холода обезьянка, смотрящая на посетителей зоопарка
сквозь прутья своей клетки. Его глаза очень близко посажены.
Он явно зябнет и безразличен ко всему, весь ушел в себя, так,
бывает, рассеянно смотришь в окно, а видишь только мельчайшие дефекты самого стекла. Совсем как “passe entre mes
regards sans briser leur absence”1. Он кутает ноги в невзрачный
серый плед. (Точно такой же лежит на коленях пышнотелого
Геринга.) Дальше — Кейтель. Он, в отличие от первых двух,
очень активен, внимательно выслушивает все, что говорят его
товарищи. Сохраняет военную выправку. Его худое лицо не
выглядит отталкивающим, взгляд суровый и твердый. В его позе угадываются следы офицерского достоинства.
И рядом жалкий Риббентроп, я задаюсь вопросом, какова
была его истинная роль в Третьем рейхе. Необычайно деятельный, видимо, на пике своей карьеры, сейчас он сидит поникший и раздавленный.
Звучит призыв к тишине. Все встают. Входят судьи. Зал
ждет, пока они займут свои места, и только после этого все садятся. В руках у судей двадцать одна жизнь. Должно быть, это
нелегкий груз. Но именно эти люди — истинные выразители
доктрины Третьего рейха, его оплот, именно с ними ассоциируется немецкая нация.

[227]
ИЛ 8/2023

Я надеваю наушники, чтобы слушать немецкую и русскую речь
в переводе на английский или французский. Почти все здесь в
наушниках, на секунду даже показалось, что я в зале центральной телефонной станции. Йодль тоже в наушниках. Он сидит
на стуле очень прямо, на нем зеленая форма, и его худое бледное лицо тоже имеет зеленоватый оттенок. Интересно, это его
естественный цвет, или мундир бросает такой зеленоватый отсвет. Кончик его острого носа порозовел от холода. Это единственная живая точка на застывшем лице, которое идеально
смотрелось бы в музее Гревен2. Но вот Йодль начинает говорить, и, хотя губы двигаются, одеревенелость никуда не девается, а я ловлю себя на мысли, что он кого-то мне напоминает.
Но кого? Не могу вспомнить.

1. “Сквозь мой бесстрастный взгляд, бесплотная, проходит” (фр.) — строчка
из стихотворения Поля Валери “Intеrieur”. Перевод Б. Лившица.
2. Музей восковых фигур в Париже.

Виктория Окампо. Нюрнбергские впечатления

Своими глазами

[228]

Расплата

ИЛ 8/2023

И вдруг движение руки, поправляющей съехавшие из-за
продолжительного допроса наушники, вызывает у меня четкую ассоциацию: Лорел!1 Это движение выглядит комичным,
потому что вызывает в памяти, в момент высочайшего драматизма (знал он или не знал, — спрашивают его, — о совершенных преступлениях такого-то числа?), манипуляции, которые
механически проделывают со своими наушниками телефонистки. Да, Лорел! Его имя вертелось у меня в голове уже несколько минут. Лорел, худой. Я почти жду, что сейчас Йодль
начнет смущенно почесывать макушку. Нет! Он снова подносит руку к наушникам, снимает их и кладет на стол. Упрямо наклоняет голову, совсем как Лорел, когда тот начинает задирать
Харди: “Я буду делать все по-своему, и баста!”. Только не получает он в ответ никакой звонкой пощечины, и ни у кого не возникает желания смеяться. Несколько секунд он молчит. Потом
заявляет, что перевод скверный, он его не понимает, и вообще
слышимость в наушниках очень плохая.
Я слушаю прения сторон, вопросы, ответы, но слушаю
как-то странно, ловлю себя на мысли, что содержание всего
сказанного будто не столь уж и важно. Я смотрю во все глаза
на то, что происходит, и это впечатляет меня много больше,
чем то, что я слышу. В этом спектакле ушам отведена меньшая роль, чем глазам. Все, что говорится в зале, мне повторят
газеты или перескажут друзья. Но ни газеты, ни друзья не
смогут передать то, что я вижу своими собственными глазами: выражения лиц, жесты говорящих, их позы. И слежу я не
столько за словами, сколько за интонацией и манерой говорить. Поэтому мне очень мешает голос переводчика, дублирующий немецкую или русскую речь, которую, к несчастью, я
не понимаю. Голоса, они так неотделимы от лиц! Здесь, в
Нюрнберге, как в любом дублированном фильме, перевод
убивает что-то очень важное!
На ум приходит опера.
Невольно вспоминается, как меня, маленькую, родители
брали в оперный театр. Они почти не объясняли происходящего на сцене, считая, что музыка Вагнера или Моцарта вполне хороша для моих ушей, а вот либретто “Дон Жуана” или
“Тристана” может оказаться опасным для моей души. Сейчас
никто не скрывает от меня “либретто”: я могу вникать во все
юридические тонкости, в принципы международного права,

1. Лорел и Харди — Стэн Лорел (1890—1965) и Оливер Харди (1892—1957) —
британо-американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Лорел был худым, а Харди — полным.

в основные положения законов и пр. Но завораживает меня
не буква, а мелодия. Сколько всего скрытого за словами, замаскированного ими она открывает.

[229]

В зале одни мужчины. Нюрнбергский процесс напоминает
мне “Дакоту”, на которой я прилетела и которая предназначена для переброски войск. Присутствие женщин в этом самолете не предполагается, как и здесь, на процессе. И трибунал,
и самолет — дело не женское. И в том и в другом случае очевидно, что женщины даже не имелись в виду.
Гитлеровская верхушка была тоже сугубо мужской. На
скамье подсудимых нет ни одной женщины. Существует ли
некая причина, по которой их нет и среди судей? Или, скорее, нет никаких предпосылок для того, чтобы они среди судей оказались? Если результаты Нюрнбергского процесса будут иметь значение для судеб Европы, справедливо ли, что
голос женщин здесь не звучит? Разве война их пощадила? Разве они не проявили мужество и отвагу, как и мужчины? Разве
они не достойны участвовать в принятии решений, которые
отразятся на будущем мира? Ведь совершенно ясно, что в деле предотвращения войны и военных преступлений (хотя сама война уже есть преступление) мужчины потерпели полнейшее фиаско. А может, спросить мнение женщин обо всем
этом, а может, позволить им вмешаться в правосудие, ведь
это не таит в себе никакой опасности, наоборот, откроет миру новые перспективы.
Я слушала, как в центре зала лишенный эмоций Йодль отвечает на вопросы обвинения, и во мне мощной волной поднимался протест, так лавина пузырьков устремляется к поверхности воды, когда пловец, погрузив в нее лицо, делает
выдох. Защита (с ее вечными аргументами: не знал о совершенных преступлениях, выполнял приказы старших по званию, действовал в интересах Рейха) была мне отвратительна.
Эти аргументы можно было бы принять, если б речь шла об
участнике сражений, о солдате с винтовкой или со знаменем
в руках, о воине, который говорит правду и не пытается выкрутиться. Но у того, кто повинуется приказам, ничего общего не имеющим с “воинской честью”, мораль неустойчива и
фальшива. Честь — слово, которое стоит чуть изменить (к
форме множественного числа прибавить приставку “по”), и
оно пугает. Почести ждут того, кто предпочел это слово всему остальному, но это жалкие почести. Ради них человек

ИЛ 8/2023

Виктория Окампо. Нюрнбергские впечатления

Без женщин

[230]
ИЛ 8/2023

жертвует самым лучшим в себе, отдает свое право старшинства за чечевичную похлебку.
Да, именно такова мораль Йодля, — говорила я себе, выходя из Дворца правосудия в сопровождении капитана Д. — Но
как ее могут осудить люди, правительства, страны, которые
руководствуются аналогичными приказами? Какое право они
имеют первыми бросать камень?

Расплата

Неузнаваемый город
Этим вечером я увидела разрушенный Нюрнберг; утром, по
пути из аэропорта во Дворец правосудия, мне не удалось рассмотреть его. Единственный обитаемый отель в городе, куда
меня поместили, тоже пострадал от бомбы, и до конца его
еще не восстановили. Персонал в отеле был немецким. После
обеда я задержалась на минуту у входа в залу, где оркестр играл танго. В розовом полумраке дюжина пар танцевала почти
механически. Знаменитая мелодия танго плыла над разрушенным городом, мужчины и женщины, слившиеся друг с
другом в танце, порождали во мне, после перелета в “Дакоте”,
а потом после целого дня, проведенного во Дворце правосудия, ощущение кошмарного сна. Я тщетно пыталась проснуться, повторяя себе: “Я знаю, что сплю”.
В восемь часов вечера было еще светло. Я вышла прогуляться и посмотреть город. Мне хватило десяти минут. Бедно
одетые прохожие и грязные, босые дети около моста бросали
на меня злобные взгляды, полные враждебного любопытства, и, проходя мимо них, я ощутила такую волну антипатии,
что повернула назад. Невидимые баррикады ненависти воздвигались передо мной на каждой улице. Взгляды испепеляли
мой костюм, слишком новый (хотя ему было уже полгода),
мои мягкие и прочные полуботинки, мою сумку с длинным
ремешком на плече, мою серую фетровую шляпу, мои кожаные перчатки, мои нейлоновые чулки и даже мое лицо, так
что я почувствовала: я выгляжу неприлично. Это было невыносимо, меня переполняли одновременно сострадание, возмущение и страх. Я поспешила к отелю, словно спасаясь от
подстерегающей меня на каждом шагу опасности. Шестьдесят тысяч трупов еще лежали под руинами, и выжившие —
ютящиеся в подвалах, — казалось, ставят мне их в укор.
Мое собственное любопытство, свойственное туристам,
коробило меня, оно также оборачивалось опасностью в этом
когда-то прекрасном, ставшем неузнаваемым Нюрнберге. Интересно, что у меня никогда не возникало такого чувства в

Позор человечества
После утреннего заседания меня повели на “знаменитый” стадион, где Гитлер произносил свои речи. От недавно сорванной свастики на больших железных воротах остались лишь
следы. Между камнями и бетонными блоками проросла трава, этот огромный заброшенный мрачный стадион смутно напоминал Теотиуакан2. Я поднимаюсь по ступеням, которые
1. Перекрестный допрос (англ.).
2. Один из самых древних и самый крупный в эпоху своего расцвета (II в.)
индейский город доколумбовой Америки. К середине VII в. был заброшен.
Расположен в 50 км к северо-востоку от центра города Мехико.

[231]
ИЛ 8/2023

Виктория Окампо. Нюрнбергские впечатления

разбомбленных городах Англии. И на севере Франции тоже.
В этих странах я не опасалась прохожих и не боялась вести с
ними разговоры про их беды и лишения.
В Нюрнберге я поняла, что это такое — жить в побежденной стране, в которой затаилась вражда. Только победителям
руины приносят славу. Для побежденных руины — это синоним унижения.
Я вернулась в отель, моя первая и единственная самостоятельная прогулка по городу завершилась. Вместе с ней подошел к концу и мой первый день путешествия. В дверях отеля
стоял полицейский в белой каске, он проверил мои бумаги.
Оказавшись в своей комнате, я открыла окно и вышла на
балкон. Прямо передо мной, через остов дома, словно через
кружево, проглядывало небо в бледно-розовых облаках. Было
очень тепло. Я не представляла, что в Германии вечерний
воздух может быть до такой степени теплым. Его нежность
опьяняла, вселяла неподконтрольный разуму оптимизм и
уносила прочь грустные мысли.
В ванной объявление крупными буквами предостерегало:
пить воду из-под крана нельзя.
Я подумала, что вся наша жизнь, как и эта вода из-под крана, заражена войной. И вирус войны еще не убит. Запретить
надо не только воду из-под крана, но и мысли про войну, но и
чувства обреченности и безысходности, порожденные войной. Как найти такую команду “медиков”, способных очистить мир от этого вируса? Не достанет подвижников.
На следующий день и утром, и вечером продолжался cross
examination1 Йодля. Стоило только войти во Дворец правосудия и погрузиться в его атмосферу, как весь остальной мир
переставал существовать.

[232]
ИЛ 8/2023

ведут на трибуну, где обычно располагался Гитлер во время
съездов национал-социалистической партии. Я уже карабкалась так три года назад на пирамиду ацтеков: стерла ноги в
кровь. Сколько сердец билось здесь в унисон! Я как будто ступаю по ним. Спотыкаюсь об них и продолжаю идти.
Потом меня провезли в автомобиле по городу. Но поездка была недолгой, движение сильно затруднено из-за многочисленных разрушений.
Назавтра, в день моего отъезда, Биддл, с которым я накануне встретилась в его кабинете, более часа показывал мне
кадры, снятые в концентрационных лагерях, — позор человечества. Мы смотрели их в пустом зале Дворца правосудия, и
от этого возникало ощущение личного там присутствия. Если
бы кадры сопровождал звук и мы бы слышали стоны и крики
узников, это вообще было бы невыносимо, от такого можно
просто заболеть. Я также побывала в комнате с exhibits1. Только в воспаленном нацистском сознании может возникнуть
идея пустить на абажур человеческую кожу, украшенную татуировкой балерины. И полнейшим безумием кажется, что
цивилизованные люди хранят отрезанные и засушенные человеческие головы, как делали дикари индейцы с Амазонки.
Мне предложили понюхать мыло, сваренное из человеческого жира. Но мой нос отказался мне повиноваться, в отличие
от глаз, которые послушно на всё смотрели. Еще я поняла,
что некоторые фотографии производят намного более сильное впечатление, чем кинокадры и даже высохшая и потемневшая человеческая кожа, сложенная в углу.

Возвращение

Расплата

Поднявшись на борт “Дакоты”, которая должна была доставить меня снова в Кройдон, я поняла, что совсем не могу есть.
После всего сегодня увиденного мой желудок не принял бы
ни кусочка. Сердцем я перестала что-либо воспринимать,
словно его отключили. А вот желудок все еще переваривал
увиденное. Слишком много несъедобной пищи и яда он получил. В моем сердце царила выжженная пустыня. И только желудок напоминал мне о том, что я еще жива.
Тем не менее яркий день, что открылся мне в аэропорту,
окатив свежим воздухом и подарив несколько блаженных минут, чуть успокоил меня.

1. Экспонаты (англ.).

[233]
ИЛ 8/2023

Виктория Окампо. Нюрнбергские впечатления

Экипаж “Дакоты” ждал нас у открытой двери. На этот раз
он был бельгийским. На этот раз никто не давал никаких наставлений, никто не надевал на меня “Mae-West” над проливом. Также не было рекомендаций пристегнуть ремни. Я посмотрела в иллюминатор, и душа у меня ушла в пятки, совсем
как в прошлый раз. Из гражданских на борту было всего
двое — опять Шерлок Холмс, в неизменном пальто цвета
верблюжьей шерсти, и я. Во время полета говорили по-французски. Пилот, обаятельный молодой человек (среди летчиков много обаятельных людей, и они кажутся такими, даже
когда пугают, пытаясь тебя успокоить), показал мне разбомбленные города и мосты на Рейне. Все выглядело таким маленьким, таким игрушечным с нашей смотровой площадки в
облаках. Самолет плавно скользил по чистому небу, я чувствовала себя в нем как дома. Все взгляды, с которыми я встречалась, излучали симпатию, что и вообще бывает чрезвычайно приятно, но сейчас они словно проливали бальзам на
мою душу. Как хорошо! — думала я. В Нюрнберге, несмотря
на постоянное внимание и заботу, которыми окружили меня
английские друзья, перед которыми я в большом долгу, я все
равно замкнулась в себе, сжалась в комок, меня словно сковало и заморозило, и я потеряла связь с собственным сердцем.
Атмосфера города проникала в меня через все поры. Я не
могла выдавить ее из себя, не могла избавиться от нее ни на
секунду.
Только сейчас я ощутила, что все увиденное готово пролиться слезами. Самый незначительный повод: протянутый
стакан воды или предложение принести пальто, потому что
становилось холодно, — вызывал слезы. Слезы вызывало все.
Малейшее внимание ко мне оборачивалось всплеском эмоций, бурных, неадекватных. Я размораживалась. Сердце реагировало на малейшее проявление вежливости. Что бы сказал молодой пилот, начни я рыдать в ответ на его слова: “Не
пропустите, через десять минут Ла-Манш”? Солдата он бы похлопал по щекам. Ведь это чистой воды истерика. Нет, лучше
держать бинокль перед закрытыми глазами, будто я что-то
внимательно рассматриваю. И соленый Ла-Манш растворился под моими опущенными ресницами.
Победители, побежденные, изверги, жертвы, разоблачения,
пытки, ложь, героизм, преданность, обвинение, защита, родина,
страдания, правосудие, бесчеловечность, ненависть, заблуждение, амбиции, мужество, фанатизм, наказание, стойкость, самопожертвование, агония, вина... какая круговерть! Слова крутились в моей голове с невероятной скоростью, окрашивая мои
чувства и мысли в цвет хаки — цвет Нюрнбергского процесса.

Необходимость интернациональной полиции
[234]
ИЛ 8/2023

Уже то, что этот процесс смогли довести до конца, что люди искренне ощутили его необходимость, есть великая победа. И какая победа! Но не должен ли был этот процесс начаться еще в 1939 году? Ведь перед тем как совершать
преступления над человечеством по всему миру, нацистские
вожди творили их в своих собственных странах. Если городская полиция с невероятным рвением разыскивает какогонибудь Ландрю1, совершающего убийства в собственном доме, то почему же не существует интернациональной
полиции, которая пресекала бы криминальные действия
властей предержащих по отношению к миллионам граждан
своей страны? Ландрю убил дюжину женщин, дав им сначала иллюзию счастья, которого, возможно, они без него бы
не испытали. Его осудили и казнили. Нацистские вожди физически мучают, психически деформируют целую нацию —
массу людей, вполне вменяемых и вовсе не преступников.
Они обещают счастье и процветание своей расы и своей родины за счет полного бесправия, страданий и даже уничтожения других народов и других стран. И им позволяют это
делать; никто не может вмешаться: они у себя дома. Чтобы
ни с кем не происходило подобного, необходимо создать
интернациональную полицию, ее создание есть дело самое
насущное. Война 39~го, породившая столько ужасов, — наглядный результат ее отсутствия. Ну хотя бы состоялся
Нюрнбергский процесс...

Возможность улучшить мир

Расплата

Я буду в Лондоне как раз к вечернему чаю, — думала я, пока самолет, приземляясь в Кройдоне, не прервал ход моих мыслей. И неожиданно такая мелочь — предвкушение чашечки
чая — преисполнила меня оптимизмом. Словно аромат и тепло этого вожделенного напитка сулили разрешение удручавших меня жизненно важных вопросов.
В этот день, 7 июня 1946 года, по прибытии в Кройдон,
прямо в аэропорту, мне вручили бумагу, которую следовало
представить врачу, если я вдруг заболею в течение двадцати
одного дня после приезда. “Dangerous infectious diseases occur

1. Анри Дезире Ландрю (1869—1922) — французский серийный убийца по
прозвищу “Синяя борода из Гамбе”.

1. “В странах, где вы служили, встречаются опасные инфекционные заболевания. Вы могли заразиться одним из этих заболеваний…” (Англ.)

[235]
ИЛ 8/2023

Виктория Окампо. Нюрнбергские впечатления

in the countries in which you have been serving. You may have
contracted one of these diseases...”1
Инфекционные заболевания, и ведь правда! Я храню эту
бумагу как память о Нюрнбергском процессе. Она напоминает о главной его цели — остановить распространение нацистской эпидемии. Посадить на карантин тех, кто ею заразился.
Нюрнбергский процесс дает возможность улучшить мир,
оставляет нам вехи, по которым мы снова выйдем на верный
путь, если вдруг заплутаем в будущем. Только бы суметь потом
ими воспользоваться! Только бы не превратились все материалы, акты, документы в хлебные крошки, которые склевали бездумные птицы в не знаю точно какой, но зловещей версии сказки “Мальчик-с-пальчик”.

NB
[236]

Конкурс сонетов

ИЛ 8/2023

“Howard Nemerov Sonnet Award (1994—2014)”
Перевод с английского и вступление Константина Сохи

Название премии, конкурс на соискание которой проводился с 1994 по
2017 год, связано с именем Говарда Немерова (1920—1991) — нью-йоркского поэта русско-еврейского происхождения, лауреата Пулитцеровской
и Боллингенской премий, ставшего в 1963-м и 1964-м годах поэтом-лауреатом США, который прославился своей страстью к традиционным формам и стремлением к чистоте звучания (Немиров предпочитал так называемые “елизаветинские сонеты”).
“Сонетный” конкурс имени Немирова связан с журналом американской
поэзии “The Formalist”, выходившим два раза в год и освещавшим поэзию
так называемого “нового формализма” — особого движения в современной американской литературе (прежде всего — поэзии), призывающего
современных англоязычных поэтов вернуться к традиционной поэзии.
Премия учреждена в 1994 году и представляла открытый конкурс, ежегодно рассматривающий около трех тысяч произведений на английском языке. Победитель получал тысячу долларов, и с 1994 по 2004 год “сонет-победитель” вместе с сонетами одиннадцати финалистов публиковался на
страницах “The Formalist”. После прекращения выпуска журнала в 2004 году публикация была предоставлена журналу “Measure”. 24-й конкурс на
соискание премии, проведенный в 2017 году, был объявлен финальным.

© Константин Соха. Перевод, вступление, 2023
Перевод сонетов выполнен по журнальным изданиям “The Formalist”
(1994—2004) и “Measure” (2005—2014).

Сара Бернбаум
Нью-йоркская поэтесса, выигравшая самую первую “премиальную” тысячу долларов в 1994 году и давшая таким образом
старт премии “Howard Nemerov Sonnet Award”.

[237]
ИЛ 8/2023

Джозефине
Музе художника Э. Хоппера

Свет будто бы застиг меня врасплох:
хватают воздух пальцы голых рук,
я у окна стою, и что ни вздох —
затяжка никотина, и вокруг
нет ни души. Я словно сирота,
в гостиницах живущая за так.
Здесь ткань с карнизов узких не снята,
и я — как луч, что вспарывает мрак,
проникнув сквозь дверную щель. И ты
везде меня увидишь: там и тут.
Скреби и рви измятые холсты,
мажь краской их, но все же не сотрут
усилия твои мой облик в прах —
он столь отчетлив, сколь силен твой страх.

Майкл Эстрю Джастер
Американский поэт и критик; занимал должность комиссара
Управления социального обеспечения с 2007 по 2013 год; редактор поэзии журнала “First Things” с 2018 по 2020 год, в 2020 году занял место редактора журнала “Plough Quarterly”.

Был найден как-то череп человечий
В том зоопарке; и, покинув мрак,
Показан был нам. Не смолкали речи
Толпы специалистов и зевак.
И детективы ушлым репортерам
Тот череп не давали рассмотреть,
Решая сразу две задачи хором:
Чей это череп? Где сейчас медведь?
Кем был погибший век назад? Шпионом?
Иль изгнанного Троцкого слугой?

Конкурс сонетов

Московский зоопарк

[238]

Но депутаты голосом казенным
Нам вариант представили другой...
Примерно так звучал он: “Между нами,
Погибший был убит еще царями...”

ИЛ 8/2023

Письмо от Эхо
Нарцисс мой, я покинула ущелья
и склепы, чтоб взлелеять дочерей,
что вторят вам и в горе, и в веселье.
Они — автоответчики, щедрей
которых на звонки не сыщешь ныне...
Они — та музыка, что в магазине
вдруг из-под потолка услышишь ты.
Они — сирены воющее пенье,
будильников звонки, что на мгновенье
жизнь упрощают вам... я их черты
могла бы описать тебе в деталях,
когда б тебе ни было все равно.
Забудь меня, Нарцисс, и не печаль их
так, как посмел меня давным-давно...

Нет
Нет. Ни за что. Я чествовать не стану
оборванную жизнь. Еще чего!
Не стану напускать в глаза туману,
как Плат любила. Смерть — не божество,
раз в Ад ведет. Не пойте ей осанну,
а проклинайте, и не надо звать
страдальца гением, скуля: “По плану
все происходит... не дано нам знать...”

Сходите в церковь, чтоб умерить горе,
утешьте тех, кому он дорог был
до смерти от своих же рук... и вскоре
для творчества найдете новых сил.
Слова мои припомнят мне... и все же
нет злей греха. И жизни нет дороже.

Тимоти Мёрфи
Американский поэт, уроженец штата Миннесота. Его выдающиеся поэтические способности были удостоены высокой оценки
критиков.

[239]
ИЛ 8/2023

Следы, оставленные бурей
В годовщину взятия Бастилии,
1995 г.

О дюжине погибших мы скорбим,
что, как дубы от бури, пали ночью.
Готов был каждый к участям любым,
и каждого из них я знал воочью...
От множества голов, слетевших с плеч,
трещали припасенные корзины...
Один палач был должен их стеречь,
другой — стоять у страшной гильотины...
С дубами я сравнил их. Оттого,
что, как бы дождь прошедший ни был меток,
наутро совершилось волшебство —
лужайку птицы чистили от веток.
Чтоб гнезда строить. И чтоб зрели бы
на месте прежних — новые дубы.

Мадлен Мисько
Поэтесса, по совместительству медсестра: во время войны во
Вьетнаме служила в корпусе Красного креста в ожоговом отделении Армейского военного медицинского центра Брук, после войны посвятила себя литературе; бакалавр английского языка Роузмонтского колледжа, магистр литературных семинаров
Университета Джона Хопкинса и Университета Джорджа Вашингтона.

Четвертое июля. Вечер. Крыша
Больницы Джона Хопкинса, и мы
не сводим глаз с густой небесной тьмы,
теснясь, но возмущения не слыша.
Здесь доктора. Здесь те, кто смог встать с койки:
в коляске ли, иль сжав костыль рукой...

Конкурс сонетов

В ожидании салюта

[240]
ИЛ 8/2023

Здесь старики и дети — никакой
недуг сломить не сможет дух их стойкий.
Не назовешь больницу эту раем:
жизнь не висит в раю на волоске.
Сирены гул раздался вдалеке...
Мы не робеем, потому что знаем —
как только вспыхнет огненная пыль,
желанья наши превратятся в быль.

Рина Эспальят
Доминикано-американская поэтесса (пишет на двух языках) и
переводчица, близка к американскому “новому формализму”. Ее
перу принадлежит одиннадцать поэтических сборников, стихотворения включены во многие популярные антологии.

Непредвиденное
Вы ежедневно память ворошите —
хоть толку от таких попыток нет, —
найти пытаясь среди всех событий
те, от которых в сердце глубже след;
что за посланье было в том конверте?
Зачем, посуду бросив, телефон
схватили вы? Чтобы узнать о смерти?
Иль о рожденье... сколько весил он?..
Написано посланье было сухо...
Какой тогда диагноз выбрал врач?
Чье имя вы услышали вполуха?..
И все-таки, как память ни напрячь,
не выйдет вспомнить ничего такого,
к чему вернуться стоило бы снова...

Открытие
Смех был ответом: слов, что были после
расслышать все равно не смог бы он,
да и желанье слышать бы нашлось ли?
Он еле смог отставить телефон,
и прошлое припомнить: неужели
она смеялась пару лет тому
назад — так, как сейчас? Куда глядели
глаза его? И думать ни к чему
о том, что смех теперь не слышит кто-то

другой, кому она теперь верна...
и спальню вмиг, как клейкая тенёта,
обволокла немая тишина.
Казалось — здесь не спальня, а могила
всего того, что с ним когда-то было...

[241]
ИЛ 8/2023

Боб Маккенти
Поэт, сторонник так называемого “легкого стиля”: его стихи,
среди которых особое место занимают сонеты, отличаются
острым юмором.

Сонет-уза
Не стоит удалять меня... не стоит!
Отправь сонет друзьям: десятке, двум...
Не то тебя весьма обеспокоит
Проклятие мое: шурум-бурум
На голове носить взамен прически
Ты будешь обречен. Что до носков —
Всегда непарны будут их полоски!
Спасения не жди от сорняков!
Рябыми будут дети от ветрянки!
Не обналичит карту банкомат!
Одежду моль перекроит в портянки!
Взорвутся трубы! Шоу утомят!
Едва проклятие утратит силу,
Сонет получишь новый — с жару, с пылу...

Дебора Уоррен
Выпускница Гарвардского университета; бакалавр английского
языка, одно время работала преподавателем латыни и английского языка, живет в Массачусетсе.

Не говори, что ищешь жениха,
который ходит с рюкзаком — и только!
Нельзя его в мужья себе желать!
Но почему? Подальше от греха
большой багаж выискивать изволь-ка,
не трать вниманья на ручную кладь.

Конкурс сонетов

Багаж

[242]
ИЛ 8/2023

Пускай скелеты носит он в баулах,
детей и жен от браков прошлых лет,
кредиты на плечах полусутулых,
тюки и сундуки за ними вслед.
Чем больше их — тем лучше. Это значит,
что он доволен непростой судьбой,
что жизнь свою он от тебя не прячет,
раз гордо носит всюду за собой.

Мэрион Шор
Лауреат премии Ричарда Уилбура за поэтический сборник “Замок из песка” (“Sand Castle”, 2011). Ее переводы из Петрарки
“For Love of Laura: Poetry of Petrarch” были опубликован издательством арканзасского университета (1987), а собственные стихи
публикуются в многочисленных журналах и антологиях.

Отплытие
Ладья моя блуждает в океане.

Петрарка

Пусть все, во что я верил, взято морем,
Разбито в щепки, тлеет на мели —
Мы со стихией страшной вечно спорим,
Хоть одолеть ни разу не смогли.
Любовь не даст нам спать... ее, как судна,
Что к нам плывет из тьмы, мы ждем всегда;
Спуститься к пирсу будет нам нетрудно,
И в путь пуститься не создаст труда.
Сияние струится с небосвода —
Подзорная труба следит за ним.
И если судно вдаль ведет свобода,
Пусть тает берег брошенный, как дым.
Дорог по морю нет непроходимей...
Но жизнь в пути нельзя сравнить с другими.

Петрарка со 115-й улицы
Не раз любовь твердила мне: “Пиши!..”

Петрарка

Бывает, что любовь возводит стены,
а я была нередко влюблена
(пусть безответно) в эти времена —
совсем как Вы, наставник мой почтенный.
Он итальянскому учил нас денно
и нощно. Я читала допоздна
сонеты Ваши, зная — не дана
возможность мне постичь язык священный...

[243]
ИЛ 8/2023

Я ясно помню, как перевела
один из них, поддавшись вдохновенью...
Верней, хотела я, чтоб похвала
любовью стала вдруг от восхищенья...
Maestro mio! Голову вскружив,
петрарским был минутный тот порыв.

Алисия Э. Столлингз
Публикуется в журнале “Poetry”. Ее перу принадлежат пять поэтических сборников: “Архаическая улыбка” (“Archaic Smile”,
1999), “Гапакс” (“Hapax”, 2006), “Маслины” (“Olives”, 2012),
“Пристрастие” (“Like”, 2018) и “Мое бессмертие: избранные
стихотворения” (“This Afterlife: Selected Poems”, 2022). В 2007 году увидел свет ее перевод “О природе вещей” Лукреция, а в 2018 —
“Труды и дни” Гесиода.

Мне смерти ждать в ту пору было рано;
Я в ночь вела отцовский грузовик —
Была она ненастной... в тот же миг
Затрепетала радиомембрана
И вдруг запела... как это ни странно,
Из ниоткуда голос тот возник:
Был нежен песни тихой той язык...
Казалось мне, что сердце мучит рана.
Текли слова тех песен сокровенных:
“И речка будет холодна, как лед...”,

Конкурс сонетов

Long gone lonesome blues

[244]

Чтоб через миг застынуть дрожью в венах.
Кто горечь неизбывную поймет?
Ведь до сих пор я чую этот холод:
Хэнк Уильямс умер... он же был так молод!..

ИЛ 8/2023

Роберт Кроуфорд
Директор издательства “Frost Farm Poetry” в Дерри, штат НьюГэмпшир, которое выпускает серию книг “Лягушачий ручей”
(“Hyla Brook”), является организатором поэтической конференции “Frost Farm” и основало премию “Frost Farm Poetry Prize”. В
январе 2017 года назван первым поэтом-лауреатом Дерри.

Пустое кресло
Стоит над морем на мысу скалистом
Пустое кресло, хлипкое на вид.
Его фотографировать туристам
По нраву — ведь никто в нем не сидит.
Не нужно вкуса тонкого, пожалуй,
Чтоб думать “Меньше — значит идеал”:
Метафоры одной — и самой малой —
Хватает, чтоб пейзаж очаровал.
Но разве дело только в ореоле,
Что кресло обвивает, или в том,
Что сини небеса над ним до боли?
Сказать об этом можно лишь с трудом:
И разве может быть иначе, если
Ничто сидит над морем в этом кресле...

Шансы
В бесконечной вселенной, положения частиц
которой имеют лишь конечное число... частицы должны дублироваться бесконечное число
раз.

Брайан Грин Скрытая реальность

Есть во Вселенной полный твой двойник:
однако он большой поклонник виски,
а ты пьешь джин, и бороду остриг;

часов не носит твой близнец неблизкий...
(Как скоро?) встретишь ты наверняка
когда-нибудь — кончая Нашу Эру, —
у бара внеземного двойника:
у Ориона дальнего, к примеру.
Возьмете вы по кружке, сев за стол,
рассказы поведете друг о друге:
как кто всю жизнь свое хозяйство вел,
чем схожи ваши дети и супруги...
Один вопрос останется всего:
“Кто создал нас с тобой? И для чего?”

[245]
ИЛ 8/2023

Стивен Скер
Уроженец штата Нью-Гэмпшир, по образованию педагог инклюзивного образования; его стихи публикуются в журналах
“National Review”, “First Things”, “Cricket” и “Highlights for
Children”.

Туристы

Конкурс сонетов

Туристам, что позируют для фото,
похвастаться привычка не чужда:
звонят они родным, чтоб для чего-то
поведать им, как в яхту бьет вода
и как в особняке комфортно. Впрочем,
никто в них не живет: прекрасный век
давно прошел. Дворецкий день и ночь им
не носит чай... и тает сон, как снег:
им интересней парни, что с утеса
сигают в море, чтобы поразвлечь
студенток полуголых. Нет с них спроса;
они случайных с ними ищут встреч,
чтоб после в снятых спальнях млеть по двое...
Есть что-то в этой жизни неживое.

Ричард Уэйкфилд
[246]
ИЛ 8/2023

Поэт, литературный критик и профессор гуманитарных наук. Автор трех сборников стихов, а также сотен статей. Работал преподавателем в Вашингтонском университете и в Государственном колледже Эвергрин. В настоящее время преподает
в муниципальном колледже Такомы.

Петрарка
Раз девушку увидев у собора,
что был апрельским солнцем озарен,
как будто ангела увидев, он
не смог бы отвести вовеки взора.
Забвенье одолело бы нескоро
Тот образ — мимолетный, словно сон;
прозрачно-белый, чистый... нет имен,
чтоб описать его без наговора.
Быть может, мы мудрей, чем наш герой —
та девушка — не ангел, вне сомненья:
Безгрешных и святых на свете нет.
И все-таки — как грустно нам порой,
что не имеем мы того же зренья,
которого б коснулся тот же свет.

Кэтрин Чандлер
Канадская поэтесса и переводчица, бакалавр искусств по французскому и испанскому языкам в Университете Уилкса, магистр
педагогики (культура и ценности в образовании) Университета
Макгилл (Монреаль).

Принятие
Я блузку выкину, а после — брюки:
они мне будут слишком велики.
Дом пуст и тих. Единственные звуки —
из телевизора. Не пустяки,
когда от молока набухли груди:
меня декретный отпуск не спасет.
Я стены перекрашу вновь: о чуде
мечтать не время. И злосчастный год
от так и не надетой распашонки
когда-нибудь придется отпороть

и навсегда запомнить: плач твой тонкий
не сможет разбудить меня... Господь,
скажи мне: разве от потери сына
отвлечь способна нудная рутина?

[247]
ИЛ 8/2023

Гейл Уайт
Уроженка Бро-Бридж, штат Луизиана, лауреат премии “Немеров” два года подряд.

Старые фотографии
Вот мама. Ей не больше двадцати —
она смеется... и живет у брата,
приехав с севера, чтоб обрести
толпу из почитателей: когда-то
одним из них стал папа мой, хотя
и был беднее всех. “Добрей супруга
нет...” — мама говорила. Шелестя
бумагой, я смотрю, как друг на друга
глядят они, одеты в пух и прах —
ведь женятся... вот папа мой в матроске...
вот мама в платье... сжат букет в руках...
я лет прошедших слышу отголоски.
Я помню, как меня любили вы.
Я обняла бы вас. Но вы мертвы...

Путешественник по Индии
Не редкость встретить обезьяну в Дели,
павлина — тоже... или торгаша,
что сувенир продаст вам. Неужели
он стоит денег тех? Бегу, спеша

И лишь сегодня в позабытом храме
Восток открылся мне: придя с дарами
в венке из астр, я совершил обряд.
Шептали губы: “джая ханумана...”
под потолком возилась обезьяна,
и слышал я, что боги говорят.

Конкурс сонетов

к отелю я по мраморным ступеням.
Ваял их Лаченс! Как бы жили тут
без англичан индийцы? Как мы ценим
усердный и услужливый их труд...

Марти Стейер
[248]

Живет в Сиэтле. Помимо “Measure” стихи публиковались также в журналах “Rotary Dial” и “DASH”.

ИЛ 8/2023

Калибан —
1) не маргинал; 2) не бомж; 3) не сквернослов,
в тряпье одетый; 4) не дурак, похоже;
5) не питекантроп; 6) не кошмарных снов
исчадие; 7) не каторжанин все же;
а также — 8) не оживший смертный грех,
что похотью зовется; 9) не ублюдок,
лишенный добродетелей всех тех,
что так ценны; и 10) не больной рассудок.
До нитки жизнь его обобрала,
и все-таки ему богатств не надо —
сойдет и дом, что смотрит на залив
и, может, банджо; он неприхотлив,
тревожить струны — высшая отрада,
когда любовь спокойна и светла.

Опыт коммуникации

Михаил Горелик
Старик и смерть
Две истории о том, как к старику приходит смерть. И уходит
с пустыми руками, оставив клиента в первозданном состоянии — пусть поживет еще. Интересная фабула. Написаны
примерно в одно время: одна — в Москве в 1949 году, другая —
в Иерусалиме в 53~м.
И еще сопутствующая фоновая история, написанная в Москве в 1941~м — там сразу две встречи со смертью: в одной —
герой не претерпевает ни малейшего ущерба (ущерб претерпевает смерть), другая — завершается более предсказуемым
образом.

Грузинский старик
Далее текст песни “Старик и смерть”, советский шлягер времен позднего сталинизма. Грузинская народная песня, сочиненная поэтом-песенником Николаем Ковалем (украинцем),
композитором Модестом (Монусом) Табачниковым (евреем)
и прославленная Владимиром Канделаки (понтийским греком).
Где в горах орлы да ветер,
(на-ни-на, на-ни-на)
Жил Вано, старик столетний.
(на-ни-на, на-ни-на)
Смерть пришла порой ночною,
(на-ни-на-ни-на)
Говорит: “Пойдем со мною!”
(де-ли-во-де-ла)
Старику куда ж деваться,
(на-ни-на, на-ни-на)
Жалко с жизнью расставаться:

[249]
ИЛ 8/2023

[250]
ИЛ 8/2023

(на-ни-на, на-ни-на)
“Подожди, кацо, немного!
(на-ни-на-ни-на)
Надо ж выпить на дорогу!”
(де-ли-во-де-ла)
Сели рядом, генацвале,
(на-ни-на, на-ни-на)
За бочонком цинандали.
(на-ни-на, на-ни-на)
Ночь плывет, светлеют дали,
(на-ни-на-ни-на)
А старик всё пьет, да хвалит.
(де-ли-во-де-ла)
Смерть пьянеет, еле дышит,
(на-ни-на, на-ни-на)
Ничего уже не слышит,
(на-ни-на, на-ни-на)
и к утру, совсем как стелька,
(на-ни-на-ни-на)
Уползла на четвереньках.
(де-ли-во-де-ла)

Опыт коммуникации

С этих пор, вы мне поверьте,
(на-ни-на, на-ни-на)
Смерть сама боится смерти,
(на-ни-на, на-ни-на)
А на горных на дорогах
(на-ни-на-ни-на)
Стариков столетних много.
(де-ли-во-де-ла)
Потому-то в нашем крае
(на-ни-на, на-ни-на)
Век за возраст не считают.
(на-ни-на, на-ни-на)
Приезжайте, генацвале,
(на-ни-на-ни-на)
Посидим за цинандали!
(де-ли-во-де-ла)
Приезжайте, генацвале,
(на-ни-на-ни-на)
Угостим вас цинандали!
(де-ли-во-де-ла)

1. Этикетки на пластинках, вернувшие меня в детство, прислал (посредством
электронов) замечательный знаток российской, российской советской и
российской постсоветской песенной культуры Николай Овсянников. Когда
мне надо выяснить что-нибудь неведомое интернету про песню (про любую),
я всегда к нему обращаюсь: он знает всё (МГ). (Здесь и далее: (МГ) — Михаил
Горелик, (ЗК) — Зоя Копельман.)

[251]
ИЛ 8/2023

Михаил Горелик. Старик и смерть

Средний возраст жизни мужчин в СССР едва превышал в
это время пятьдесят, но в мифологическом нашем крае и сто
лет не считали за возраст.
“Де-ли-во-де-ла” — не просто “ля-ля”, как вы, должно быть,
подумали, я и сам так всю жизнь думал, а “очень хорошо” погрузински, или что-то в этом роде, во всякомслучае, так сказал таксист, славный Георгий, я спел ему эту песню, когда он
вез меня со станции Балабаново в “Парк птиц”, а я не настолько педант, чтобы устраивать ему филологическую экспертизу. Контекстуально идеально подходит: все очень хорошо, даже когда кажется, что на самом деле все очень плохо.
Само собой, смерть в этой песне не старуха с косой, а мужчина — кацо, генацвале: стал бы кавказский горец пить со старухой и гордиться, что перепил ее?!
Сильно набравшийся старик уже не мог торжествующе
воскликнуть вослед уползающей смерти: “Ну, где твое жало?!” — он мог это только пробормотать. Но так выходило даже еще выразительней.
Вообще-то официальное название песни не “Старик и
смерть”, как утверждается в интернете, а “Приезжайте, генацвале” с уточнением “шуточная песня” (а то ведь, кто этих
слушателей знает, могут понять неправильно). Во всяком случае, так указано на бумажной этикетке пластинки. Оркестр
“под упр.” Кнушевицкого (там же). Вся страна пела. Первый
тираж выпустил в 1949 году Апрелевский завод — главный поставщик грампластинок на советский рынок. А у меня, то есть
что значит у меня, в моей семье, было уже второе издание,
52~го года, завод грампластинок Москворецкого района города Москвы. Вы спросите, каким образом я могу эти мелкие и
ни для чего не важные частности по прошествии семидесяти
лет помнить? Все просто: на апрелевской пластинке картинки не было, а на моей, на московской, впечатление нежных
лет, красавец Канделаки радовал глаз на фоне кавказских
гор, где и случилось описанное происшествие. Сейчас, должно быть, обе — музейная редкость1.
По сравнению с нынешними временами, новых песен в
стране появлялось не так уж много, и они не были секторальными: они были общими, их знали, любили и пели “все”. И про

[252]

Опыт коммуникации

ИЛ 8/2023

старика и смерть, воспроизводя культивируемый Канделаки
легкий грузинский акцент, пели все.
1949 год: скудная бытовая жизнь, кампания против космополитов, нарастающий градус конфронтации с Западом, новые насельники свозятся в пухнущий ГУЛАГ эшелонами. А
тут “Приезжайте, генацвале” — никак не рифмуется.
Ну не рифмуется, и что? Характерная особенность сталинской культуры: для лирической и шутливой песни была зарезервирована вполне легальная ниша — неидеологическая песня в насквозь пронизанном идеологией советском обществе
не только не запрещалась, но и (с некоторыми оговорками)
поощрялась. В дополнение к сказанному: это было время трофейной культуры — заведомо неидеологической.
Песня была обращена к народу, апеллировала к народной
смеховой культуре материально-телесного низа, иллюзорно побеждающей смерть и совсем не иллюзорно — страх перед ней.
Песня была обращена к народу, в массе своей традиционно сильно пьющему. Соревнования, кто кого перепьет, переходили из быта в анекдоты. Если взять классическую русскую
литературу, вспомним хотя бы фатальный спор Левши с аглицким полшкипером: “кто кого перепьет, того и горка”, допились даже и до чертиков и продолжили дальше. Забава не
только русская, аглицкий полшкипер показал себя молодцом,
и не только времени сталинизма, но нелишне напомнить, что
в сталинском СССР едва ли не тотальное пьянство было важной частью бытовой культуры — оборотная сторона чудовищного социального напряжения.
У появления пластинки в 1949 году имелись особые стимулирующие обстоятельства, особый эксклюзивный адресат.
1949 год был годом всенародно отмечавшегося семидесятилетия вождя советского народа и всего прогрессивного человечества товарища Сталина. Товарищ Сталин, старый, страдающий от разнообразных недугов человек, был озабочен
здоровьем, долголетием, а в пределе, передовая советская
наука пособит, глядишь, и бессмертием — кто, как не он, достоин бессмертия?!
Грузинским стариком, ценителем кавказских вин, одиноко живущим на вершине, где место только орлам и ветру, был
он сам, кремлевский горец товарищ Сталин. Это он победил
смерть. Потерявшая лицо, пьяная в стельку смерть могла напоминать ему оргии на Ближней даче, где он доводил до такого состояния тонкошеих вождей и наслаждался их унижением. Ушлые изготовители песен Коваль с Табачниковым,
на-ни-на, на-ни-на, отлично все рассчитали. И выбрали правильного исполнителя.

В 51~м Табачников с Ковалем продолжили успешно начатый проект: отметились вместе с беспроигрышным Канделаки еще одной грузинской народной песней — “Реро”. Вот ее
первый куплет и припев:

[253]
ИЛ 8/2023

Если солнце всходит над Курою,
Свет его в Москве встречай!
Звезды, что сверкают над Москвою,
Видит весь грузинский край!
Реро! Нет конца родному краю!
Реро! Но повсюду каждый знает,
Реро! Дружба наша вечна и сильна!

И далее в том же духе. В интернете песня подана как “прекрасная, полная энергии и восторга песня о социалистической Грузии”.
И о дружбе народов.
Молодец, Коваль! Хорошо изложил!
Реро!

Теперь предположение о литературном источнике, стимулировавшим фантазию Коваля. Таковым, как полагает Овсянников, и, похоже, он прав, была песенка из героической комедии Александра Гладкова “Давным-давно” (“Гавным-гавно” —
по слову впервые давшего ей сценическое воплощение Николая Акимова). Пьеса, переименованная в “Питомцев славы”,
была поставлена Акимовым в блокадном Ленинграде в октябре 1941 года, шла в разное время в разных театрах, была удостоена Сталинской премии за спектакль Алексея Попова в
Центральном театре Красной армии (1942), однако же песенка (Хренников, хорош, как всегда) не перешла границ театральной сцены и стала шлягером только благодаря рязановской “Гусарской балладе” (1962), то есть много позже триумфа
Табачникова-Коваля-Канделаки.
Жил-был Анри IV,
Он славный был король,
Любил вино до черта,
Но трезв бывал порой.
Ля-ля-ля-ля, бум-бум....

Михаил Горелик. Старик и смерть

Французский старик

[254]

Войну любил он страшно
И дрался, как петух,
И в схватке рукопашной
Один он стоил двух.

ИЛ 8/2023

Ля-ля-ля-ля, бум-бум...
Однажды смерть-старуха
Пришла за ним с клюкой,
Ее ударил в ухо
Он рыцарской рукой.
Ля-ля-ля-ля, бум-бум...
Еще любил он женщин
И знал у них успех,
Победами увенчан,
Он жил счастливей всех.
Ля-ля-ля-ля, бум-бум...
Но смерть полна коварства,
Его подстерегла,
И нанесла удар свой
Ножом из-за угла.
Ля-ля-ля-ля, бум-бум...
От этого удара
Кровь брызнула из жил,
И нечестивец старый
Скончался, как и жил.

Опыт коммуникации

Ля-ля-ля-ля, бум-бум...

Рыцарская рука облачена была, надо полагать, в железную
перчатку. С тех пор смерть стала глуха к просителям.
Коваль преобразил французский мордобой и поножовщину в грузинское застолье, декоративное “ля-ля-ля-ля, бум-бум”
в декоративное и столь же бессмысленное “на-ни-на” и не менее декоративное, но в высшей степени осмысленное “де-ливо-де-ла”, трансфигурировал гендерную природу смерти, превратил старого короля-нечестивца просто в старого
человека, невербальную коммуникацию в вербальную и, главное, — не позволил смерти торжествовать.

Кончина старого нечестивца с его ля-ля и бум-бум в юбилейный год выглядела бестактно.

Еврейский старик

[255]
ИЛ 8/2023

Собственно, я вспомнил песню моего детства, читая про другого, еврейского, старика, тоже повстречавшегося со смертью и
тоже ею не прибранного: пусть еще погуляет.
Старик этот из рассказа Шмуэля Йосефа Агнона “Ангел
смерти и резник”. Рассказ — из вышедшей недавно в Москве книги “Два мудреца, что жили в нашем городе”1. В объемный, 763
страницы, и щедро иллюстрированный том вошли сочинения
из разных сборников, впервые переведенные на русский язык.
Переводчик и комментатор — Зоя Копельман (Еврейский университет в Иерусалиме), занимающаяся литературой на иврите,
по существу, всю свою жизнь, знающая и любящая Агнона.
Сейчас будет большая цитата, необходимая для понимания
замысла и демонстрации стиля, самое начало рассказа — стоит
ли замещать текст Агнона пересказом?

1. Два мудреца, что жили в нашем городе: Избранное / Шмуэль Йосеф
Агнон; пер. с иврита. — М.: ОГИ, 2022 (МГ).
2. Пасхальная Агада — текст, читаемый на седере, вечерней пасхальной церемонии. Историю про Ангела смерти, зарезавшего резника, не читают — ее
поют. Резник зарезан, но песенка все равно веселая (МГ).
3. “Писание” в данном случае означает не Священное Писание как целое, а
его конкретную структурную часть: еврейская Библия состоит из Торы
(Пятикнижия), Пророков и Писаний. Книга Иова входит в корпус
Писаний (МГ).
4. Указание на источник в данном случае дано автором: “Когда же дошло до
тебя, изнемог ты, коснулось тебя, и испугался ты” (Иов. 4:5) (ЗК).
Переводы Библии и здесь, и далее Зои Копельман (МГ).
Указание на источник — редкое исключение, а не правило (что Зоя
Копельман и отмечает): читатель, на которого ориентирован Агнон в первую очередь, должен опознавать источник без авторской подсказки (МГ).
5. Еккл. 7:1. Еврейская традиция приписывает авторство этой библейской
книги царю Соломону (ЗК).

Михаил Горелик. Старик и смерть

Старый резник из нашего города шел на бойню с намерением
зарезать бычка. Повстречался ему Ангел смерти. Увидел резник
Ангела смерти и содрогнулся. Сказал ему Ангел смерти: “Каждый
2
год ты читаешь в Пасхальной Агаде : и пришел Ангел смерти и зарезал резника, который зарезал быка, но когда я пришел, ты ис3
пугался, как о том сказано в Писании (Иов. 4:5): коснулось тебя,
4
и испугался ты . Если ты огорчаешься, что умрешь, так ведь еще
царь Соломон сказал: Доброе имя лучше дорогого масла, а день
5
смерти — дня рождения , оттого что, умерев, человек больше не

[256]

Опыт коммуникации

ИЛ 8/2023

грешит, и к тому же смерть вводит его в жизнь, которая не заканчивается смертью”. Резник сказал Ангелу смерти: “Если Им благословенным назначено, чтобы я сегодня умер, пусть моя смерть будет мне искуплением, но если моя смерть не привязана к
определенному часу, подожди часа два-три”. Сказал Ангел смерти
резнику: “Разве тебе не известен рассказ рабби Шмуэля бар Нахмани: Я сидел на плече моего деда, когда он поднимался из своего города в деревню Ханан, что по дороге в Бейт-Шеан, и слы1
шал, как рабби Шимон бен Эльазар толкует Тору со слов рабби
2
Меира : и вот хорошо очень — следует читать: и вот хороша
3
смерть . А теперь, когда настало время тебе умереть, ты хочешь
отсрочить свою смерть?” Отвечал ему резник: “Сегодня пятый
день, считая от Субботы, и я иду на бойню, чтобы обеспечить жителей моего города мясом для Субботы, и если ты отпустишь меня и подождешь, пока я зарежу бычка и осмотрю его тушу, ты поможешь евреям исполнить заповедь о наслаждении Субботой,
ибо нет большего наслаждения, чем от мясного блюда, да и животное выгадывает оттого, что его режут кошерным ножом, произнося благословение о резне, а его мясо идет на Субботнюю трапезу”. Согласился Ангел смерти и сказал: “Я исполняю волю
Вечносущего и должен возвращать Ему затребованные души Им
сотворенных, и ты тоже исполняешь волю Вечносущего и обеспечиваешь их кошерным мясом для трапезы, так иди и исполни
повеление нашего Господа, а я подожду, пока ты закончишь свои

1. Бейт-Шеан — доныне существующий город в Галилее, куда переместился
центр еврейской учености после опустошения Иудеи, последовавшего в
результате подавления восстания Бар-Кохбы (132—136). Рабби Шимон бен
Эльазар, мудростью коего питается Ангел смерти, — один из выдающихся
мудрецов Талмуда, деятельность которого пришлась на последнюю треть
второго века. Коли речь зашла о рабби Шимоне бен Эльазаре, как его вдобавок к сказанному Агноном, хоть это к делу и не идет, не процитировать?
“Не успокаивай человека, когда он в гневе. Не утешай человека, когда
перед ним — труп его близкого. Не спрашивай “почему”, когда человек дает
обет. Старайся, чтобы он не попался тебе на глаза, когда он морально пал”
(Поучения отцов, 4:18) (МГ).
2. “Толкует Тору со слов рабби…” — характерная для Талмуда формула:
еврейские мудрецы с большой скрупулезностью относились к авторским
правам. Кроме того, ссылка на чтимого рабби ценилась в этой среде выше
собственной оригинальной интерпретации. Рабби Меир, персонаж многих
историй, рассказанных в Талмуде, был в высокой степени чтимым рабби,
принадлежавшим к предшествующему поколению еврейских мудрецов
(относительно рабби Шимона) (МГ).
3. Ангел смерти цитирует мидраш Берешит раба, 9:5, трактующий появление смерти на исходе шестого дня Творения, о котором сказано: “И
видел Бог все, что Он создал, и вот хорошо очень” (Быт. 1:31), путем замены слова меод (очень) словом мот, или мавет (смерть) (ЗК).
Подобного рода буквенная комбинаторика — специфическая особенность
классической еврейской экзегезы. Со стороны все это может показаться
достаточно странно, но в методе есть своя внутренняя логика (МГ).

1. Сказано в Талмуде: “Умер лицом к людям — хороший знак для умершего”
(Ктубот, 103б) (ЗК).
2. Резник слегка ивритизирует талмудическое высказывание на арамейском: вместо “Ман хашив, ман сафин, ман ракиа” (Моэд катан, 28а) он шепчет: “Ман хашув, ман сафун, ман ракиа”; понимающие читатели, много ли
их ныне за стенами ешивы, получат от этой филологической игры удовольствие. Далее резник пересказывает смысл этих слов. А Зоя Копельман
приводит в своем комментарии и в своем переводе историю из Талмуда,
аллюзия на которую содержится в этих словах (МГ):
“Равва [великий законоучитель] сидел перед р. Нахманом, увидел, что тот
близок к смерти. Сказал р. Нахман Равве: Скажите ему, Ангелу смерти,
чтобы он меня не огорчал. Сказал ему Равва: Разве вы не являетесь важным
человеком, с которым считаются на Небесах? Сказал р. Нахман: В Вышнем
мире кто важный, кто невидим, кто совершенен?” Агнон приводит значение этой цитаты так, как оно дано в Сефер ѓа-Арух (XI в.), толковом словаре, поясняющем трудные слова и выражения Талмуда и мидрашей (составил р. Натан бар Йехиэль из Рима) (ЗК). Упомянутые имена и названия
книг Зоя Копельман поясняет в приложениях (МГ).
Равва и р. Нахман — вавилонские мудрецы III—IV вв. н. э. Р. Нахман был учителем Раввы. Местечковый резник апплицирует свою жизнь в текст,
отстоящий от него более чем на полторы тысячи лет (МГ).

[257]
ИЛ 8/2023

Михаил Горелик. Старик и смерть

дела, зарежешь бычка и проверишь его тушу”. Сказал резник:
“Славен час времени в дольнем мире, пойду и сделаю свою работу”. Резник пошел к своему бычку, а Ангел смерти пошел к тому,
кого у него затребовали.
Пришел резник к своему бычку, зарезал его и проверил тушу
и нашел ее кошерной, наилучшего возможного качества, и не
было в том и тени сомнения. Вытер свой нож, радуясь, что у его
земляков будет на Субботу отличное кошерное мясо, и покинул
бойню.
По дороге встретил того, кому мы надобны, но кто нам не надобен. Увидел его резник и сказал: “Если ты не боишься, что
твой нож покроется ржавчиной, подожди меня, пока я поем и
лягу на кровать, вытяну ноги и умру, как умирает большинство
людей, а не на рынке, как скотина”. Сказал Ангел смерти: “Помогла смекалка тому человеку. Ведь если б ты попросил ради
Учения, исполнения заповедей и ради добрых дел, которые захотел сделать перед смертью, я бы забрал твою душу, не раздумывая, потому что человеку не сделать в последний час того, чего он не делал во все годы своей жизни. Но поскольку ты
просишь поесть и попить и поспать, я отпускаю тебя, чтобы ты
отправился домой, подкрепился, как следует, и лег в постель, вы1
тянув ноги к дверям и повернувшись лицом к людям , а я приду
позже и возьму твою душу”. Ослабил старик платок, что на шее,
прижал руку к сердцу и прошептал: “Ман хашув, ман сафун, ман
2
ракиа . Когда человек отдан в руки Ангела смерти, кто важный и
кто от него спрячется, кто может стать огромным и его одолеть?
Но я не возьму на себя греха и не обману тебя, не скрою, что, ска-

[258]

Опыт коммуникации

ИЛ 8/2023

зав: поем, попью и посплю, я имел в виду Учение, исполнение заповедей и добрые дела”. Спросил его Ангел смерти: “Разве есть
связь между ними? Если ты поглощен едой, ты не учишься, и если пьешь, не занят заповедями, а если ты спишь, как же творятся добрые дела?”

Резник объясняет Ангелу, что связь есть, еще какая! Нет
такой сферы телесной жизни, которая была бы автономна от
выполнения заповедей.
Хочу обратить ваше внимание на пару особенностей этого
текста.
Резник не назван по имени. Грузинский старик назван
(бессмысленно), еврейский — нет. Поскольку его образ перерастает образ конкретного резника: все наши резники таковы.
Каждый абзац включает в себя законченный эпизод. Первый абзац — первая встреча с Ангелом, второй — забой бычка,
третий — вторая встреча с Ангелом. Объем включаемого в абзац текста Агнона не заботит.
Агнон не строит диалог в виде отдельных структурных
единиц, где каждая реплика образует абзац, начинающийся с
тире, как это обыкновенно принято. В ранних своих сочинениях он это практиковал, но впоследствии, смена вех, стал
ориентироваться на классические еврейские тексты, где такая структуризация отсутствует, — именно для того, чтобы даже визуальное расположение на странице выглядело более
традиционным.
Еще одна интересная особенность: текст, написанный на
иврите, читается как идишский — так ведь об идишском мире
и писано, и резник из нашего города говорил не на иврите, а
на идише. Отсюда следует, что и Ангел смерти говорил на
идише. Иными словами, мы и в оригинале имеем дело как бы
с переводом.
Первая встреча старика с Ангелом смерти происходит в
четверг днем, потом они встречаются неоднократно, последняя встреча уже после исхода Субботы, а далее, с санкции
Всевышнего, Ангел смерти вообще оставляет своего потенциального клиента в покое: с одной стороны, всем хорош, с
другой стороны, с большим ресурсом для возрастания — ему
есть что делать в этом мире, вот пусть и делает. И Всевышний, и Ангел смерти в этом согласны. Ничего, Ангел смерти
без работы не останется: сколько тут народа без всякой пользы бегает — нож определенно не заржавеет.
Характерный для Агнона текст, погруженный в плотный
контекст классической еврейской словесности и хасидской

Михаил Горелик. Старик и смерть

картины мира. Такое впечатление, что уровень аллюзий и интертекстуальных ссылок здесь даже превышает обычный.
Это обстоятельство создает для читателя-неинсайдера
серьезные проблемы. Еврейская культура продолжает оста[259]
ваться для европейцев непрозрачной. У комментатора руки ИЛ 8/2023
опускаются: нельзя объяснить всю культуру, нельзя дать
сноску к каждому слову. Как справляется с этим Зоя Копельман? Она идет на естественный компромисс между объемом, глубиной и содержательностью. Помимо сносок, она
помещает в книгу ряд приложений с перекрестными ссылками: глоссарий (11 страниц), собственно комментарии (68
страниц), биографический указатель (13 страниц), упомянутые Агноном еврейские книги с краткой аннотацией (9
страниц). Огромная работа. Главная проблема — где остановиться? Все-таки сноски минималистичны, а заглядывание в приложения — для читателей с большим культурным
любопытством.
Название рассказа само по себе апеллирует к детской пасхальной песенке на арамейском языке “Хад Гадья”. В ней кошка, не домашняя, а дикая, большая, голодная, съедает козленка,
собака прогоняет кошку, дубинка — собаку, огонь сжигает дубинку, вода гасит огонь, бычок выпивает воду, резник забивает бычка, Ангел смерти — резника, Всевышний ставит в этом
деле взаимного истребления точку: забивает Ангела смерти. В
тексте один и тот же профессиональный глагол: и старик, и
Ангел смерти, и Всевышний — коллеги-резники. Сценарий заранее известен — и Ангелу (о чем тот прямо и говорит), и резнику: для обоих ничего неожиданного. Другое дело, что когда
доходит до тебя, хоть и знаешь, все равно волнуешься. И Ангел
страшный (описание далее прилагается). Вообще-то ангелы
все страшные, во всяком случае, в Торе: не кудрявые малыши с
италианских полотен, потому-то при встрече первое, что они
обычно говорят, это не “Привет!”, а “Не бойся!” — знают, какое впечатление производят.
Соломон, Иов, мудрецы Талмуда (III—VI века), Раши
(XI век), комментаторы разных даже не поколений, а тысячелетий, пасхальная песенка XVI века — не разделены пространством и временем: единый ковер, вышитый нитками еврейского благочестия.
Резник — простой человек, в ешиве не обучался, однако
же наполнен еврейской книжной ученостью.
Рассказ “Ангел смерти и резник” входит в сборник “Люди
нашего города”. 53 год, позавчера случилась Катастрофа, нашего города не стало, и Агнон стремится перенести его исчезнувшую жизнь в текст — в любви и поэзии, не упустив ни

[260]
ИЛ 8/2023

одной детали. Конечно, идеализирует, не без этого, ну так он
и пишет об идеале.
Гершом Шолем, исследователь еврейской мистики, приятель Агнона и внимательный, мечта любого автора, читатель, Зоя Копельман приводит его мнение в комментариях, считает, что, несмотря на завораживающее мастерство
языка, Агнон пожалуй что перебарщивает: “...в его стремлении соблюсти в повествовании все детали ритуала ощутимо
почти болезненное усилие, не всегда идущее на пользу рассказа”.
У всех читающих эти (мои) строки, ну хорошо, почти у
всех, — другая картина мира, другое представление о прекрасном, о ценностях, о смысле: жизнь старого резника представляется им странной, экзотической, архаической, но, если
они внимательны, даже и не особенно внимательны, они не
могут не сознавать, что старый резник живет жизнью, наполненной смыслом, красотой, благодарностью, гармонией, любовью, ощущением братских связей с другими людьми и сыновней семейной связью со Всевышним.

Опыт коммуникации

Две отложенные смерти
Именно две: о французском старике я забываю — не очень-то
он и интересен.
И старики, и истории, и смерти — несмотря на общую схожесть фабулы, разные, контрастно разные. Два этих текста:
советской песенки и рассказа Агнона — принадлежат разным
мирам. Песенка попсовая и “шуточная” — Агнон, высокая литература, предельно серьезен, хотя его рассказ и окрашен
юмором (“Если ты не боишься, что твой нож заржавеет, подожди меня”).
Но шутливая песенка шутливо говорит о серьезных экзистенциальных вещах, демонстративно вынося за скобки затемняющее оппозицию “старик — смерть” социальное. Одинокий старик в горах — над суетой долины. Без культурного
контекста, без быта: без жены, без детей, без социальных связей и обязательств, без СССР с его диалектическим и историческим материализмом (дающими, во всяком случае претендующими дать, надличностный смысл человеческому
существованию), с его атомной бомбой, МГБ, ГУЛАГом и романом Семена Бабаевского “Свет над землей”, сталинская
премия за 1949 год, сто тысяч рублей — будто нет никакого
СССР и никогда не было. Одинокий, лицом к лицу со смертью. Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе? Какая страна?

Михаил Горелик. Старик и смерть

Страна понятно какая: горная. На самом деле — условно-горная: человек вступает в диалог со смертью всегда и везде. Что
может противопоставить человек смерти? Мужество, жизнелюбие, юмор. Само собой, без утешительных иллюзий. Кате[261]
гория смысла нерелевантна. Смысл жизни в самой жизни: в ИЛ 8/2023
горах, в орлах, в цинандали (местного разлива). Смерть разом лишает всего.
У Агнона иная картина мира. Еврейский старик всей
своей жизнью плотно встроен в социум: жена, дети, внуки
(зачем не упомянуты правнуки?), непременные гости за субботним столом, синагога, работа, благотворительность —
высокая мера социальных обязательств, плотно встроен в
быт и текст (в Текст, в большую культуру). Живет осмысленной жизнью: выполняет данное ему свыше задание — в радости и в любви.
Конечно, он разволновался, встретив Ангела смерти, как
тут не разволноваться, но он все-таки твердо знает, что нож
Ангела приведет его в другую жизнь, где смерти уже не будет.
Пребывая в течение трех дней в тени Ангела смерти, он с еще
большей остротой понимает ценность и радость заповедей и
переходит, хоть и так хорош был, на более высокий духовный уровень.
И смерти разные. В грузинской песенке она уж совсем безликая, никакая. Старик поначалу уважительно обращается к
ней, приглашает к столу, а затем не только одерживает над
ней мифологическую победу, но и (отвратительное слово!)
опускает ее: была за столом — оказалась под столом, теперь
может вызывать только презрение.
Не таков еврейский Ангел смерти. Он, как и старый резник, выполняет волю Всевышнего, оба они в едином культурном и духовном пространстве, у них единая картина мира, общий культурный язык, они апеллируют к одним и тем
же текстам и ценностям, прекрасно понимают друг друга.
Первая отсрочка дается резнику не потому, что он хочет
продлить на несколько часов свою жизнь, а потому, что хочет обеспечить евреев на Субботу кошерным мясом — для
Ангела смерти аргумент абсолютно убедительный. Их отношения — отношения не вражды и борьбы, а взаимоуважительного диалога. Категории победы и поражения нерелевантны. В свой черед смерть все-таки придет за ним, как он
пришел за бычком, и как придет Всевышний за самим Ангелом смерти.
Обо всем об этом поют на седере, в самом конце, когда
уже выпиты четыре ритуальных бокала красного вина, а помимо них, за встроенным в седер ужином, и ограничений

[262]
ИЛ 8/2023

нет, бокалы никто не считает, без регламента, можно выпить
и цинандали — само собой, кошерное.
Почему остался в живых грузинский старик?
Потому, что он, молодец, не испугался смерти и перепил ее.
А почему остался в живых еврейский старик?
...чем он заслужил, что Ангел смерти отступил от него, а Всевышний добавил ему лет, и не просто продлил жизнь, но вместе
1
с его первой женой , которой дал сил и здоровья? Дело в том,
что он снабжал жителей нашего города кошерным мясом, и был
простодушен всегда и во всем, и изо всех сил соблюдал святую
Субботу, и никогда не прерывал молитву разговорами. Ибо всякого, кто благодетельствует ближнего, и тщательно следит за
тем, чтобы из-за него не вышло какого-нибудь нарушения законов о пище, кто поступает по простоте душевной и не болтает
на молитве, и соблюдает Субботу, и излишне добавлять, что
строго по закону соблюдает ее, Ангел смерти оставляет в покое,
2
а Пресвятой благословенный умножает такому человеку лета
жизни, как сказано: ибо со Мною умножатся дни твои, и приба3
вятся тебе лета жизни . И сказано: А вы, держащиеся Госпо4
да, Бога вашего, живы все вы сегодня .

Опыт коммуникации

Сим благочестивым и стилизованно простодушным назиданием завершается рассказ Агнона о резнике из нашего города. И вся книга им завершается — подведение итогов и
своеобразная кода. Рассказ, повторюсь, написан в 1953~м. Десятью с лишним годами ранее Ангел смерти вернулся и зарезал резника — ничто поставленное ему в заслугу на сей раз не
помогло. А вместе с ним зарезал заодно и всех жителей нашего города: болтавших на молитве, и не болтавших, и вовсе не
ходивших на молитву (были таковые в нашем городе?) тоже
зарезал.

1. Не просто с женой, но с первой женой: у праведного резника всю жизнь,
от юности до старости, была только одна женщина. Ибо сказано: когда мужчина разводится первый раз, ангелы плачут. Плачет ли Ангел смерти, не
знаю. Про второй и прочие разы — тоже не знаю. Возможно, сначала недоумевают, а потом смеются. Ссылки дать не могу — запамятовал. Зоя
Копельман так бы ни за что не поступила. Но плачущие ангелы определенно из Талмуда (МГ).
2. Перевод одной из обычных этикетных форм именования Всевышнего
(МГ).
3. Прит. 9:11 (ЗК).
4. Втор. 4:4 (ЗК).

Ангел смерти жив-здоров доныне, ангелы не стареют и не
болеют, полон обычного рвения и энергии. В перспективе он
обречен ножу Резника, но это когда еще будет.
Что касается грузинского старика, мне о нем ничего не известно.
Быть может, коварная смерть, слегка протрезвев, его всетаки подстерегла, а может, пьет себе цинандали до сих пор.
Кто знает?
Только орлы да ветер.

[263]
ИЛ 8/2023

Трибуна переводчика
[264]
ИЛ 8/2023

Виталий Поплавский
“Ночная песнь странника ”
И. В. Гёте
Опыт эквиритмического перевода
Побудительным мотивом очередного обращения к многократно переведенному стихотворению Гёте “Ночная песнь
странника” послужила практическая задача — создать текст,
который подходил бы для исполнения на русском языке двух
музыкальных шедевров, вдохновленных этим знаменитым
восьмистишием, — песен Ф. Шуберта и Ф. Листа, существенно отличающихся друг от друга по ритму. Ни одна из существующих версий, претендующих на эквиритмическое соответствие оригиналу, не удовлетворяла заданному условию.
Изначально допускалась определенная вариативность, вытекающая из отмеченных ритмических различий, но основной
интерес состоял в том, чтобы в идеале отступления от первоисточника были минимальными.
Оригинал
Uber allen Gipfeln
ist Ruh’,
in allen Wipfeln
spurest du
kaum einen Hauch.
Die Vogelein schweigen
im Walde.
Warte nur, balde
ruhest du auch.

Подстрочник
Над всеми <горными>
вершинами —
Покой (спокойствие, тишина),
Во всех верхушках <деревьев>
Ты не ощутишь
Ни одного еле заметного
дуновения.
Птички молчат (умолкли)
в лесу.
Подожди лишь, скоро
Отдохнешь (успокоишься) <и>
ты тоже.

На этапе создания подстрочника важно было сохранить
варианты смысловой интерпретации:
Опорное слово, задающее тему, — “покой” (“спокойствие”,
“тишина”). Важным структурным элементом стихотворения
является повтор возникающего во второй строке тематического слова (Ruh’) в заключительной, восьмой строчке
(ruhest). Эту лексическую рифму желательно было бы сохранить.
Преобразование подстрочника в прозаический перевод
имело целью при максимально возможном сохранении буквального смысла придать тексту живую разговорную интонацию:

Над всеми <горными>
вершинами —
Покой (спокойствие,
тишина),
Во всех верхушках
<деревьев>
Ты не ощутишь
Ни одного еле заметного
дуновения.
Птички молчат (умолкли)
в лесу.
Подожди лишь, скоро
Отдохнешь (успокоишься)
<и> ты тоже.

ИЛ 8/2023

Перевод прозаический
Над горными вершинами —
Полное умиротворение,
Верхушки деревьев
Почти совсем
Не колеблются от ветра.
В лесу не слышно пения птиц.
Наберись терпения: скоро
И ты успокоишься.

Возникшее слово “умиротворение” уже привносит интерпретацию, расшифровывает более широкое понятие “покоя”,
но лексическая рифма, о которой говорилось выше, исчезает,
поскольку выражение “и ты умиротворишься” выходило за
пределы естественной разговорности, что едва ли соответствовало бы оригиналу. Формулировка “ты не ощутишь...” кажется необязательной для русскоязычной конструкции и закономерно выпадает. Уменьшительное “птички” привносило
нарочитую сентиментальность, поэтому естественной кажется замена на нейтральное “птицы”.
Дальше наступает самый ответственный этап — превращение прозаического текста в стихотворный. Вначале создается ритмизованная “рыба”:

Виталий Поплавский. “Ночная песнь странника” И. В. Гёте

Подстрочник

[265]

Оригинал

[266]
ИЛ 8/2023

Перевод ритмизованный
нерифмованный

Uber allen Gipfeln

На вершинах горных —

ist Ruh’,
in allen Wipfeln
spurest du
kaum einen Hauch.
Die Vogelein schweigen
im Walde.
Warte nur, balde
ruhest du auch.

Покой,
В верхушках сосен
Никакой
Ветер не подует,
И птицы лесные утихли.
Потерпи: скоро
Тоже утихнешь.

Сразу становится ощутимой теснота ритмической конструкции, задаваемая чередованием коротких строк со сверхкороткими. Если двухсложное “покой” вполне весомо и информативно достаточно, то строчки “ветер не подует” и “тоже
утихнешь” звучат явно придушенно, им не хватает широты и
полноты дыхания. Обнаруживается главная сложность перевода данного стихотворения: коротким строкам должен быть
найден полноценный разговорный эквивалент.
В результате преобразования буквалистской версии в разговорную речь возник первый вариант стихотворного перевода:
Перевод
ритмизованный
нерифмованный

Трибуна переводчика

На вершинах горных —
Покой,
В верхушках сосен
Никакой
Ветер не подует,
И птицы лесные утихли.
Потерпи: скоро
Тоже утихнешь.

Перевод
(1й вариант)
Горы тихо дремлют
В ночи,
Сон лег на землю,
Лес молчит,
Недвижим и таен,
И птиц до утра не разбудишь.
Долго ли будешь
Ты неприкаян?

Отметим лексические выпадения: “вершины”, “покой”,
“верхушки <сосен; в оригинале — деревьев>”, указание на “дуновение ветра”. Наконец, исчезло итоговое: “Потерпи: скоро
<и ты> тоже утихнешь”. Зато добавились элементы переводческой вольности: “дремлют в ночи”, “сон лег на землю”,

“лес молчит, недвижим и таен”, “до утра не разбудишь”, перефразирован вывод: “Долго ли будешь ты неприкаян?”. Такова
плата за разговорность интонаций.
Когда оставалось проверить, насколько перевод подходит
для музыкального исполнения, выяснилось, что на этапе ритмизации текста было допущено несколько ошибок. При произношении в пятой строке каждый из двух дифтонгов звучит
односложно, в результате чего вся строка составляет не
шесть слогов, а всего четыре, соответственно четыре слога, а
не пять, в восьмой строке, рифмующейся с пятой. Шестая
строка в песнях Шуберта и Листа звучит по-разному: в одном
случае пропускается слог в слове “Vogelein”, отсюда общее количество слогов в строке варьирует:
Количество
слогов
в строке

Uber allen Gipfeln
ist Ruh’,
in allen Wipfeln
spurest du
kaum einen Hauch.
Die Vogelein schweigen im Walde.
Warte nur, balde
Ruhest du auch.

6
2
5
3
4
8 (9)
5
4

В результате подгонки текста под новую ритмическую сетку возник второй вариант перевода:
Перевод
прозаический
Над горными вершинами —
Полное умиротворение,
Верхушки деревьев
Почти совсем
Не колеблются от ветра.
В лесу не слышно пения
птиц.
Наберись терпения: скоро
И ты успокоишься.

ИЛ 8/2023

Перевод
(2й вариант)
В горных высях — полный
Покой,
Леса безмолвны:
Никакой
Нет суеты.
Не слышно (и) птичьего
пенья.
Скоро ль волненье
Сбросишь и ты?

Виталий Поплавский. “Ночная песнь странника” И. В. Гёте

Оригинал

[267]

[268]
ИЛ 8/2023

Но этот вариант не удовлетворял другому требованию. В
песнях и у Шуберта, и у Листа начало предпоследней строки
(“Warte nur”) несколько раз повторяется, причем в одном случае ударение падает на первый слог из трех, а во втором — на
третий, и ни “подожди”, ни “потерпи” здесь не подходило.
Поскольку буквальный перевод в данном моменте полностью
исключался, предпочтение было отдано словосочетанию
“может быть”. Кроме того, в песне Листа в финальной строке
текста Гёте “Ruhest du auch” есть еще один повтор: “ruhest du
auch, du auch”, что по-русски звучало бы как “сбросишь и ты,
и ты”, что было не только навязчиво, но еще и вносило не
предусмотренный автором перечислительный смысл. Итоговая версия:
Оригинал

Трибуна переводчика

Uber allen Gipfeln
ist Ruh’,
in allen Wipfeln
spurest du
kaum einen Hauch.
Die Vogelein schweigen
im Walde.
Warte nur, balde
Ruhest du auch.

Перевод (3й вариант)
Горы спят в покое,
В тиши,
И лес листвою
Не шуршит,
Спит без забот.
Не слышно (и) птичьего ора.
Может быть, скоро
Сон твой придет.

“Ор” несет на себе стилистический оттенок излишней разговорности, и при очень большом желании вместо него можно поставить многократно использованное другими переводчиками вполне нейтральное слово “хор”, которое на первый
взгляд кажется уместным, но только птицы хором не поют, и
ожидаемый поэтический образ оказывается хоть и красивым, но неточным. В то же время “ор” становится дополнительной антитезой “покою”.
С учетом всех повторов, звучащих в песенных текстах, и
различного произношения слово “Vogelein” (“Voglein”), о
чем уже говорилось выше, последний вариант перевода слегка модифицируется:

Оригинал
(И. В. Гёте —
Ф. Шуберт)
Uber allen Gipfeln
ist Ruh’,
in allen Wipfeln
spurest du
kaum einen Hauch.
Die Voglein schweigen,
schweigen im Walde.
Warte nur,
warte nur, balde
ruhest du auch.
Warte nur,
warte nur, balde
ruhest du auch.

Перевод
(3й вариант)
Горы спят в покое,
в тиши,
и лес листвою
не шуршит,
спит без забот.
И птиц не слышно
шумного ора.
Может быть,
может быть, скоро
сон твой придет.
Может быть,
может быть, скоро
сон твой придет.

[269]
ИЛ 8/2023

Как легко заметить, здесь применительно к “ору” добавился эпитет “шумный”. Если бы на месте “ора” все-таки был
“хор”, ему бы вполне подошел эпитет “стройный”. Наконец,
версия песни Ференца Листа:

Uber allen Gipfeln
ist Ruh’,
in allen Wipfeln
spurest du
kaum einen Hauch.
Die Vogelein schweigen
im Walde.
Warte nur,
warte nur,
warte nur,
balde,
balde,
balde
ruhest du auch.

Перевод
(3й вариант)
Горы спят в покое,
в тиши,
и лес листвою
не шуршит,
спит без забот.
Не слышно и птичьего ора.
Может быть,
может быть,
может быть,
скоро,
скоро,
скоро
сон твой придет.

Виталий Поплавский. “Ночная песнь странника” И. В. Гёте

Оригинал
(И. В. Гёте —
Ф. Лист)

Оригинал

[270]
ИЛ 8/2023

Balde
ruhest du auch,
du auch.
Warte nur,
warte nur,
balde
ruhest du auch,
du auch.

Перевод
Скоро
сон твой придет,
придет.
Может быть,
может быть,
скоро
сон твой придет,
придет.

Не берясь судить о степени удачности окончательных вариантов, переводчик надеется, что поэтапное изложение самого процесса их нахождения может представлять определенный интерес.

Ничего смешного

Дороти Паркер
Стихи
Перевод с английского и вступление Марины Бородицкой

Дороти Паркер (урожденная Ротшильд), “неподражаемая Дороти”, американская писательница, прославившаяся своим острословием не меньше,
чем стихами, рассказами и литературной критикой, родилась в 1893 году в
городке Уэст-Энд (штат Нью-Джерси). Она рано потеряла родителей и лет
с пятнадцати начала самостоятельную жизнь в Нью-Йорке, работая аккомпаниатором в школе танцев. Вскоре журнал “Vanity Fair” напечатал ее первые стихи, а затем ее взяли на работу в “Vogue” — сочинять броские и забавные заголовки. Например, такие (к обзору новинок нижнего белья):
“Краткость — залог успеха!” Она также начала писать статьи для “Vanity
Fair” и скоро стала штатным театральным рецензентом журнала, сменив на
этом посту знаменитого Пэлема Вудхауса.
В 1917 году Дороти Ротшильд вышла замуж за Эдвина Паркера, который вскоре уехал на войну в Европу (брак через несколько лет распался,
но фамилию она сохранила). В 1919 году вместе с двумя друзьями и коллегами, Робертом Бенчли и Робертом Шервудом, Дороти Паркер основала
“Круглый стол Алгонкин” (по названию нью-йоркского отеля, куда они ходили на ланч). Это было яркое, неформальное объединение писателей,
критиков, актеров и просто остроумцев; Паркер же там величали “королевой сарказма”.
В 1920 году Паркер “попросили” из “Vanity Fair”: ее критические обзоры
стали чересчур язвительными. Но к этому времени она уже приобрела в НьюЙорке блистательную (иногда немного скандальную, как явствует из стихотворения “Автопортрет”) репутацию, дружила со знаменитостями — Лилиан
Гиш, Зельдой и Скоттом Фитцджеральдами — и вполне могла позволить себе
уйти на “вольные хлеба”. Ее статьи с успехом публиковались в самых известных журналах, а в 1926 году вышел — и был с восторгом встречен публикой — первый сборник ее стихотворений, “Enough Rope” (название, разумеется, основано на каламбуре и означает “немного свободы”).
Следующие сборники, “The Sunset Gun” (“Пушка на закате”) и “Death
and Taxes” (“Смерть и налоги”) вышли, соответственно, в 1928-м и 1931 годах; а в 1929-м Паркер удостоилась премии О. Генри как мастер короткого
рассказа. Она регулярно писала книжные обзоры и рецензии для “Нью-

[271]
ИЛ 8/2023

[272]
ИЛ 8/2023

Йоркера”, подписывая свои колонки “Постоянный читатель”. Однажды, цитируя показавшийся ей слащавым пассаж из “Дома на Пуховой опушке”
А. А. Милна, Паркер заметила: “И тут вашего постоянного читателя немносько стосьнило”.
В 1933 году Дороти Паркер с молодым мужем, бродвейским актером Аланом Кемпбеллом, уехала в Голливуд, где работала над киносценариями и однажды даже снялась в эпизоде хичкоковского “Саботажника” (“Saboteur”).
В предвоенные и военные годы Паркер горячо выступала против фашизма,
много писала о гражданской войне в Испании, участвовала в создании Антинацистской лиги.
Как это нередко бывает с блестящими юмористами и комиками, в жизни Паркер случались периоды глубокой депрессии; было даже несколько
попыток самоубийства. Под конец жизни она вернулась в родной городок,
где и умерла 7 июня 1967 года.
Стихи Дороти Паркер, точные и тонкие, парадоксально женственные и
нередко афористичные, сияют всеми красками иронического спектра: от
лирической насмешки до убийственного сарказма. При этом они изобилуют словесной игрой, создавая впечатление многослойности: под очевидным смыслом прячется еще один, каламбурный, — и всё вместе обладает
неотразимым обаянием.
В 1978 году несколько стихотворений Дороти Паркер, переведенных с
юной влюбленностью и некоторым нахальством, стали моей первой “взрослой” публикацией и началом дружбы с “Иностранкой”. Сорок пять лет спустя, в отчаянных поисках радости (редкого по нынешним временам ископаемого), я вновь обратилась к “несравненной Дороти”, чьи стихи, рассказы и
эссе все еще переиздаются и ценятся в Америке и не только.

Автопортрет

Ничего смешного

О дайте поселиться мне
В уединенной келье,
И чтоб решетка на окне,
А за окном — ущелье.
Меня железом и пенькой
Опутайте плотнее
И ни одной душе живой
Не говорите, где я.
О завяжите мне глаза,
Задвиньте все засовы!
И ровно через полчаса
В скандал я влипну снова.

Прислал он розу
Прислал он розу — утренний привет.
Еще на ней росы дрожали слезы,
И было ясно: в целом мире нет
Прекрасней розы.

[273]
ИЛ 8/2023

Живой, красноречивый амулет,
Не опускаясь до презренной прозы,
Шептал, что сердцем любящим согрет
Багрянец розы.
Ну хоть бы кто-нибудь с утра, чуть свет,
Прислал в подарок запросто, без позы,
Росой покрытый лимузин... Но нет —
Сплошные розы!

Слова утешения
(Нацарапать на зеркале)
Елена первой была средь жен,
Сафо блистала, словно звезда,
Париж сводила с ума Нинон...
И я еще хоть куда!

Краткий обзор вопросов пола
Ей моногамия нужна,
Ему по вкусу новизна.
Все дни ее лишь им полны,
Он всюду ищет новизны.
Одна любовь ей — свет в окне,
Скучает он по новизне...
И что же следует отсюда?
Научный вывод: дело худо.

Каждый, каждый божий день
Наступает новый день.
Я зеваю, я встаю,
Одеваюсь, ем и пью,
Улыбаюсь и сержусь,

Дороти Паркер. Стихи

Надпись на потолке спальни

[274]
ИЛ 8/2023

Обучаюсь и тружусь,
То мелодию сыграю,
То страничку измараю,
Тут враждую, там дружу
И в кровати вновь лежу.
Буду петь и танцевать —
К ночи ждет меня кровать.
Буду ныть и горевать —
А в конце одно: кровать.
Буду я глупа, мудра —
Все равно в кровать пора.
Со щитом ли, на щите ли —
Все пути ведут к постели.
Утро — день — закат — кровать...
Может, вовсе не вставать?

Басня
Жила-была дама по имени Делл,
Чей верный возлюбленный к ней охладел.
— Все кончено, детка, — поведал он даме, —
Но я предлагаю остаться друзьями.
...И крепче той дружбы не видывал свет.
Не правда ль, на редкость правдивый сюжет?

Любимой внучке
Не влюбляйся в простачка,
В мудреца — ни-ни,
В романтичного юнца —
Боже сохрани!

Ничего смешного

Обаятельный злодей?
Нежный сердцеед?
Сразу их гони взашей,
Мой тебе совет.
Будь он маменькин сынок
Или блудный сын —
Прочь беги не чуя ног,
Не ищи причин.
Не влюбляйся, не вздыхай,
Не грусти ни дня...

А послушаешься — знай:
Ты мне не родня!

Роман в двух томах

[275]
ИЛ 8/2023

Погасли все светила,
Померк небесный свод,
Ведь я его любила,
А он — наоборот.

Из письма Лесбии к подруге
...Хвала богам, в отъезде мой Катулл.
Ах, дорогая, хочешь ли совета?
Богат иль беден, строен иль сутул —
Бери любого, только не поэта!
Свиданья наши для него — предмет
Элегий, од, восторга и кручины.
Мой чих оплакан, поцелуй воспет —
Но мне милей практичные мужчины.
О дохлом воробье прочтя стихи,
Ему сказала я, что это мило,
Что плачу я от этой чепухи...
Глупец! Я с детства птиц не выносила.

Все радости впали в немилость,
Всё бесит — враги и друзья.
Я в этот ваш мир не стремилась,
Идея была не моя.
Ничтожна за муки награда,
Победа не стоит борьбы,
Искусство — сплошная досада,
Любовь — мышеловка судьбы.
Работа — привычка дурная,
Покой — для пасущихся стад...
Я в эту игру не играю.
— Такси! Мне, пожалуйста, в ад.

Дороти Паркер. Стихи

Кода

[276]
ИЛ 8/2023

Средний возраст,
или Период хандры
Эссе

Ничего смешного

Перевод с английского Марии Ляпуновой

И о чем я должна была вспомнить, когда проснулась? Было
ведь что-то, что-то ужасное. И не просто ужасное. Что-то изысканно-ужасное с посыпкой из изюма. А, вот, поняла. Сегодня
мой день рождения. Годовщина моего появления на свет, еще
один круг. Бог свидетель, я о нем не просила. Еще один день
рождения нужен мне как прошлогодний снег. Я и так несчастна из-за того, что родилась.
Что ж. Ничего не поделать — значит, ничего не поделать.
Всего наилучшего, моя дорогая; ну-ка, хотя бы из-за этого посмеешься в голос, правда? Ага, так-то лучше. Откуда эти соленые слезы на щеках сегодня, когда устраиваются празднества
в твою честь? Настоящая фиеста! Гляди, из фонтанов льется
вино, на площади танцуют. Ну-ка, споем, споем! С днем рожденья тебя, с днем рождения тебя, с днем рожденья, бедняга,
с днем рожденья те-е-е-бя!
Вот и все, сама знаешь, детка. Теперь все изменится. Ты
попрощалась с третьим десятком в десятый и последний раз.
Теперь взгляни правде в глаза, детка. Теперь получи под дых,
детка. Цитирую детка, цитата окончена.
Мало хорошего в том, чтобы лгать о своем возрасте.
Большее, на что можно рассчитывать теперь, — это скинуть
пару лет, но что такое пара отмелей по сравнению с архипелагом? Возможно, если бы ты переехала в незнакомый город и рассказывала о своей ужасно тяжелой прежней жизни, которую ты по большей части провела в тропиках, затея
бы удалась.
Нет, ты бы не смогла провернуть подобное. Даже в Трапезунде ты бы встретила кого-нибудь из бывших одноклассниц.
Твои школьные подружки расползлись по всей земле; в Аппер-Монклере, вероятно, не осталось ни единой души. Закрой глаза и, раскрутив глобус, ткни наугад: куда бы ни указал

[277]
ИЛ 8/2023

Дороти Паркер. Средний возраст, или Период хандры

твой палец, на землю или на море, там обнаружится кто-то из
тех, кто учился с тобой. Даже не верится, что четырнадцать
маленьких замарашек выросли, и их занесло так далеко.
Даже дома от них не спастись. Стоит одеться во все самое
лучшее и выйти в свет. Ты готова ставить автографы в книжках, подписываясь “Искренне ваша, Кэтрин Хепберн”, и вот
уже на тебя собирается накинуться та, что сидела рядом с тобой в Академии Джексона Уайта для Математически Перепривилегированных (Натуральная Глина, входит в Обеды), в
которой, по-видимому, прошла твоя юность. Однокашников
ты можешь различить за квартал по их походке: они напоминают заключенных, которым на последней миле помогают
тюремные надзиратели. Другие отличительные черты — волосы, будто развеянный пепел, рот, похожий на подкову, исчерпавшую запасы удачи, а общее впечатление такое: погода
может быть просто великолепной, а они одеты так, словно
ожидаются проливные дожди. О... О Боже. Может быть, я им
кажусь такой же. Нет, нет, конечно, не кажешься. Прекрати.
Не кажешься, не кажешься, не кажешься.
Ты прекрасно знаешь, что они так выглядят, потому что в
этом их суть, и они всегда были такими; годы тут совершенно
ни при чем. Годы — всего лишь одежды, и ты либо носишь их
со вкусом всю жизнь, либо остаешься неряшливой до самой
смерти. Тебе вот-вот будут подарены самые прекрасные годы
твоей жизни, которые будут тебе так к лицу. Неужели ты не
можешь это понять, глупая квочка? О благодарность, с которой ты будешь вспоминать этот день! Он покажется тебе
изящной аркой, через которую ты прошла в заколдованный
сад. Непременно. Знаешь, что сегодня происходит? Наступил
день рождения твоей жизни, как выразилась мисс Россетти.
Если бы у тебя была хоть капля здравого смысла, твое сердце
было бы подобно певчей птице, чье гнездо находится на орошенном кусте. (Дорогая Кристина Россетти, в школе мы изучаем английских поэтов, и я выбрала вас в качестве темы для
сочинения. Пожалуйста, напишите о себе интересные факты, какие только вспомните, а еще как вы начали сочинять
стихи и что это за дурацкий “орошенный куст”.) Ладно, не надо носиться весь день со своим сердцем, похожим на насквозь
мокрую птицу, если хочешь воспринимать все вот так. Но
стоит, по крайней мере, проявить порядочность и продемонстрировать немного энтузиазма. Зачем упрямиться, весь мир
у твоих ног. С этого дня все у тебя будет хорошо. У тебя будет
все, чего не было раньше, — спокойствие и изящество, толк и
польза. Эти годы станут лучшими в твоей жизни. Ты будешь в
восторге. Честное слово, будешь. Честно.

[278]

Ничего смешного

ИЛ 8/2023

Что ж, ладно, Средний Возраст. Ты ждал своего целых десять лет. Переступай порог и заходи... Нет, погоди минутку...
Пожалуйста, всего минутку... Я пока не могу...
Все дело в слове “средний”. Как только оно появляется,
фраза становится ярлыком для незавершенности: средний
рост, средний класс, средний возраст. Если только можно было бы перепрыгнуть через эти унылые десятилетия и оказаться в почтенном возрасте. В “семидесяти” есть шик, в “восьмидесяти” — изящество.
Людям дано только одно или другое: или быть молодыми,
или старыми. Нет, чего толку обманываться? Людям дано
только одно или другое: или быть молодыми, или мертвыми.
Что ж. Примем это со стойкостью солдатика, да? Но что
тут принимать, ради всего святого? Если бы вчера вечером
ты не вырвала страницы из календаря, ты бы совершенно не
почувствовала разницы.
Вероятно, по сравнению со вчерашним днем ты не выглядишь даже на двадцать четыре часа старше. И никого не заботит, что сегодня ты стала другой, хотя ощущаешь себя как никогда привлекательно.
И в душе ты точно такая же, как пятнадцать и двадцать лет
назад; джентльмены, кто-нибудь повысит ставку до тридцати?
Единственные значительные изменения — это тенденция полагать, что твои друзья на несколько лет старше, чем говорят,
и предрасположенность считать шестьдесят лет возрастом
согласия. Можно внести ряд изменений во внешность, если
почувствуешь, что к этому готова. Можешь, например, отдать
шляпу с яблоневыми цветами — какое-нибудь чадо будет радостно щеголять в ней в воскресной школе. Настало время признать поражение и перестать заказывать платья чуть большего размера “на вырост”.
Перестань волноваться — вот, что нужно сделать. Не сопротивляйся. Ты единственная, кто так беспокоится из-за
своего возраста; другим и своих проблем хватает. Этой темы
никто не коснется, если не коснешься ее сама. В конце концов, сколько можно говорить об инаугурации Маккинли!
Как ты себя ведешь? Лучшие годы твоей жизни раскрываются перед тобой, словно расписанный веер, а ты дуешься.
Посмотри на женщин, которые прославились задолго до того, как они стали, скажем так, полноценными. Возьмем хоть
Нинон де Ланкло. Нет, погоди, не надо думать обо всех других бедняжках, которые пытались подбодрить себя, взяв пример с Нинон де Ланкло. Просто не забывай о Нинон де Ланкло и не ошибешься; то, что уже сделала одна женщина, другая
может повторить. И думай о том, что ждет тебя впереди. У те-

бя будут и друзья, и работа, и круг знакомств, и радости. Вполне может быть, тебе предстоит множество замечательных
приключений. Не исключено даже, что тебя пригласят на танец. Боже, ведь хоть одна живая душа должна была читать
“Письмо молодому человеку” Бенджамина Франклина!
Жизненный путь расстилается перед тобой ровно, без
преград. Уже не осталось способов выставить себя идиоткой:
ты перепробовала все. Больше не будет ошибок: ты совершила все. Впереди только легкость, довольство и нежность. Не
пришлось даже трудиться, чтобы их заполучить. Это дар тебе, подарок на самый счастливый из дней рождения.
Ну же, заходи, Средний Возраст, заходи, заходи! Подойди
ближе, подай мне руку, дай взглянуть тебе в лицо... О... Вот ты
какой на самом деле?.. Боже, помоги мне... помоги мне...

[279]
ИЛ 8/2023

Авторы номера
[280]

Патрик
Лафкадио Хирн

ИЛ 8/2023

Patrick Lafcadio
Hearn
[1850—1904]. Американский прозаик, публицист, переводчик и
востоковед греко-ирландского происхождения. После переезда в
Японию [1890] стал
подписывать работы
как Коидзуми Якумо.

Екатерина
Алексадровна
Юдина
Историк, переводчик с
английского и японского
языков. Финалист и победитель Международного молодежного конкурса перевода Littera Scripta
[2018—2020], лауреат III
Открытого конкурса художественного перевода
[Магадан, 2019].

Юдит Вихар
Vihar Judit
[р. 1944]. Венгерская
поэтесса, японист, переводчик. Лауреат премии имени Януса Паннониуса [2019], дважды лауреат премии
журнала World Haiku
Review [2001, 2002]. Обладатель ордена Восходящего солнца [2009].

Сергей
Николаевич
Панцирев
[р. 1969 ]. Поэт, переводчик с венгерского,
английского и болгарского языков. Живет и
работает в Будапеште.

Автор повестей Чита. Воспоминания о последнем
острове [Chita. A Memory of Last Island, 1888],
Юма, история вест-индского раба [Youma, the Story
of a West-Indian Slave, 1890], а также серии сборников эссе, рассказов и путевых наблюдений, в
том числе Два года во французской Вест-Индии
[Two Years in the French West Indies, 1890], Из глубин
Востока: размышления и постижения в новой Японии [Out of the East. Reveries and Studies in New
Japan, 1895], Призрачная Япония [In Ghostly
Japan, 1899]. Составитель книги рецептов традиционной креольской кухни и сборника креольских пословиц.
Публикуемые рассказы взяты из сборника Невероятные истории и другие фантазии [Fantastics:
And Other Fancies. Boston; New York:
Houghton Mifflin Company, 1914].
В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Хори
Тацуо Соломенная шляпка [2021, № 4], рассказы
японских писателей На два голоса [2022, № 7], эссе К. Мори [2022, № 10]. Составитель и переводчик рубрики Япония — XXI век [2022, № 2].

Автор книг Библия [A Biblia, 1967], Поиски ключей [Kulcskeresp jаtеk, 1969], Дух хайку [The Spirit of
Haiku, 1996; издано на англ. языке], Восьмиглавый дракон [A nyolcfej sаrkаny, 2003] и др.; редактор и составитель антологии Тысяча венгерских
хайку [Ezer magyar haiku, 2010].
Публикуемые стихи взяты из сборника Радость
странствий [Ornmutazаs. Budapest: Napkw" t
kiadо, 2022].

Автор книг Рефлексия [1994], Настоящее время
[2004], Короткие волны [2022].
В ИЛ публикуется впервые.

Мерсе Родореда
Mercf Rodoreda
[1908—1983]. Каталонская писательница. Лауреат премий Виктор Катала [1958], Сант-Жорди [1966], Рамон Льюль
[1966], Критика [1966],
Почетной премии каталонской словесности
[1980].

Нина
Аврова-Раабен
Переводчик с испанского и каталанского
языков. Преподаватель
русского языка. Живет
в Барселоне.

Лесли Дональд
Эпстайн
Leslie Donald
Epstein
[р. 1938]. Американский романист, эссеист,
преподаватель, профессор Бостонского университета.

Петер Х. Э.
Гоголин
Peter H. E.
Gogolin
[р. 1950]. Немецкий прозаик, поэт, драматург,
член ПЕН-центра Германии. Лауреат Поощрительной литературной
премии города Гамбурга
[1982], литературной
премии Вилла Массимо
[1989] и Поэтической

Автор романов Алома [Aloma, 1938], Разбитое зеркало [Mirall trencat, 1974], И все война, война
[Quanta, quanta guerra, 1982] и др.; сборников
рассказов Словно из шелка и другие рассказы
[Semblava de seda i altres contes,1978], Все рассказы
[Tots els contes, 1979], Странствия и цветы [Viatges
i flors, 1980]. В ИЛ опубликован ее роман Площадь Диамант [1981, № 11].
Перевод глав романа Разбитое зеркало выполнен
по изданию Mirall trencat [Barcelona: Club
Editor, 1975].
В ее переводе на русский язык опубликованы
произведения А. Кункейро, М. Ауба, М. Родореры, М. де Педроло, Ж. Казаса Фустера, М. Мунзо, А. Санчеса Пиньоля, на каталанский язык —
все пьесы Чехова [в соавторстве с Ж. Казасом
Фустером], Лирические драмы А. Блока, три пьесы Е. Шварца [в соавторстве с Ж. Казасом Фустером], глава Великий инквизитор из романа Достоевского Братья Карамазовы для театральной
постановки. Составитель и переводчик каталонских номеров ИЛ [2010, № 11; 2020, № 10], а также в ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы
С. Памиеса [2011, № 12], беседа с А. Санчесом
Пиньолем [2019, № 8], фрагменты романа
Ж. Салеса Мимолетное торжество [2023, № 5].
Автор девяти романов, в том числе Царь Иудейский[King of the Jews, 1979], Пандемониум
[Pandaemonium, 1997], Сан-Ремо-Драйв: роман по
памяти [San Remо Drive: A Novel from Memory,
2004; рус. перев. 2006], Восьмое чудо света [The
Eighth Wonder of the World, 2006], Смерть от любви:
Опера-буффа с Лейбом Гольдкорном [Liebestod:
Opera Buffa with Leib Goldkorn, 2012]. В ИЛ опубликован его рассказ Язык птиц [2020, № 8].
Переведенный рассказ Лавандовая свадьба [A
Lavender Marriage] опубликован в журнале Tablet
[14.02.2023].
Автор романной трилогии Душевный паралич
[Seelenlbhmung, 1981; перераб. изд. 2012], Дети
зла [Kinder der Bosheit, 1986; перераб. изд. 2015],
Отель Кальвино [Calvinos Hotel, 2011; перераб.
изд. 2019], романов Сердце акулы [Das Herz des
Hais, 2012], Ничего ты, мой брат, не знаешь о ночи
[Nichts weiЊt du, mein Bruder, von der Nacht, 2021] и
др., сборников рассказов Любовники Изольды
[Isoldes Liebhaber, 2020], Незримый пес [Der
unsichtbare Hund, 2021] и др., пьесы по мотивам
романа Д. Буццати Загадка старого леса [Das
Geheimnis des Alten Waldes, 1994], поэтических
сборников Я, ничто, мимо [Ich, nichts, vorbei,

[281]
ИЛ 8/2023

[282]
ИЛ 8/2023

премии имени Вольфганга А. Виндекера [2005],
стипендиат Немецкого
литературного фонда в
Дармштадте [1982, 1983,
1995], творческих резиденций в Шёппингене и
Шрейане [обе — 1990],
городской писец Эслингена [1992].

1999], Снег на новых вершинах [Schnee auf neuen
Gipfeln, 2003] и др.
Публикуемый рассказ Далекая страна [Das ferne
Land] взят из сборника Завтра будет другой день
[Morgen ist ein anderer Tag. Freiburg: Kulturmaschinen Verlag, 2022].

Антонис
Самаракис

Автор романов Знак опасности [1959], Ошибка
[1965], Во имя [1998] и др.; сборников рассказов
Отказываюсь [1961] Паспорт [1973], Противостояние [1992], Автобиография [1996], Контора
идей [2000] и др.
Публикуемый рассказ На пограничном полустанке взят из сборника Требуется надежда [Αθνα:
Ελευθερουδκης,1983].

Αντνης
Σαμαρκης

[1919—2003]. Греческий
писатель, прозаик и поэт. Лауреат многих премий, в том числе Большого приза полицейского романа [Франция,1996], EUROPALIA
[1982], Государственного литературного приза
Франции [1995]. Обладатель Креста Рыцаря
искусств [1995].

Каваками
Хироми
Японская писательница. Обладатель многих
литературных премий,
в том числе премий
имени Акутагавы Рюноскэ [1996], Мурасаки
Сикибу [1999], имени
Танидзаки Дзюнъитиро
[2001], имени Идзуми
Кёки [2016 ] и др. Награждена медалью Почета с пурпурной лентой за вклад в развитие
науки и искусства Японии [2019].

Хосе Антонио
Кампос
Josе Antonio
Campos
[1868—1939]. Эквадорский писатель, преподаватель и журналист,
инспектор народного
образования в Гуаяки-

Автор повестей Наступить на змею [1996], Любовь и приключения Нисино Юкихико [2003], романов Портфель учителя [2001], Лавка старьевщика Накано [2005], Манадзуру [2006], Пойдем в
лес [2017], сборников рассказов и эссе Тонуть
[1999], Просто жизнь [2009], Чтобы уберечься от
большой птицы [2016], Токийский дневник [6
книг, 2005—2018] и др. В ИЛ напечатаны ее рассказы Медвежий бог [2001, № 2], Резинки [2019,
№ 4], Страйк [2022, № 7].
Публикуемый рассказ На память взят из Сборника рассказов о необычной любви: японские авторы
[Kodansha, 2018].

Автор романов Две любви [Dos amores, 1899], Свободная Америка [Amеrica libre, 1920], исторических исследований Галапагосские преступления
[Los crymenes de Galаpagos, 1904] и Хроника великого пожара в Гуаякиле [1904], сборника газетных
статей и юмористических рассказов Катодные
лучи и блуждающие огни [Rayos catоdicos y fuegos
fatuos, 1907] и др. На русский язык переводится
впервые.

ле, историограф. В газетах публиковался под
псевдонимом Jack the
Ripper.

Миа Коуту
Mia Couto
[р. 1955]. Мозамбикский писатель. Лауреат
премии Мариу Антониу, международной
премии организации
Латинское единство,
премии Эдуардо Лоуренцу [2011], премии
Камоэнса [2013], Нейштадтской литературной премии [2014] и др.

Майкл Ардитти
Michael Arditti
[р.
1954].
Британский прозаик и драматург. Член Королевского
литературного общества [с 2022], лауреат премии Chester D Litt [2013] и
др..

Виктория
Окампо
Victoria Ocampo
[1890—1979]. Аргентинская писательница, издатель литературного журнала Sur, культурный и
общественный деятель.
Член Аргентинской литературной академии,
Почетный доктор Гарвардского университета,
Колумбийского университета, командор орде-

Рассказ Поединок куплетистов [Torneo de
estribillos] взят из сборника У нас на побережье.
Юмористические рассказы из городской и деревенской жизни [Cosas de mi tierra (Humoradas de la vida
cyvica y de la vida rwstica). Guayaquil, Editorial Ariel, 1966].
Автор романов Земля-сомнамбула [Terra Sonambula,
1992], Последний полет фламинго [O Sltimo Voodo
Flamingo, 2000], Потрясенный дождь [A Chuva
Pasmada, 2004], Иисусалим [Jesuslem, 2009], Исповедь львицы [A Confiss oda Leoa, 2012], Пески императора [As Areiasdo Imperador, 2015—2017] и др.
В ИЛ опубликованы его роман Божьи яды и чертовы снадобья [2012, № 8], рассказ Путешествие
плакучей кухарки [2018, № 8], сказка О Коте и
Темноте [2022, № 6].
Публикуемый рассказ В водах времени [Nas аguas
do tempo] взят из сборника Благосновенные истории [Estоrias abensonhadas. Sdo Paulo: Companhia das Letras, 2012].
Автор тринадцати романов, в том числе Безбрачие [The Celibate, 1993], Пасха [Easter, 2000], Единство [Unity, 2005], Враг добра [The Enemy of the
Good, 2009], Дыхание ночи [The Breath of Night,
2013], Вдовы и сироты [Widows and Orphans,
2015], О людях и ангелах [Of Men and Angels,
2018], Выбор [The Choice, 2022], сборника рассказов Беспримесная забава [Good Clean Fun,
2004], пьес Волонтер [The Volunteer, 1980], Первокурсник [The Freshman, 1984], Церемония невиновности [The Ceremony of Innocence, 1989] и др., радиопьес Чтобы отпугнуть птиц [Something To Scare Off
The Birds, 1985], Шатлен [The Chatelaine, 1987].
В публикуемой пьесе Магда [Magda, 2010—2016]
использованы материалы, собранные автором
для романа Единство. Отдельным изданием не
публиковалась.
Автор книги Диалоги с Борхесом [1969], мемуарных сочинений Свидетельства [10 тт., 1935—
1977], Автобиографии [6 тт., опубл. посм. 1979—
1984] и др.
В ИЛ опубликованы ее эссе Вирджиния Вулф в
моей памяти и Наш Борхес [2021, № 5].
Перевод публикуемого текста Нюрнбергские впечатления [Impresiones de Nwremberg] выполнен по
изданию Отдать себя без остатка. Автобиография и наблюдения [Darse Autobiografya y testimonios.
Fundaciоn Banco Santander, 2016].

[283]
ИЛ 8/2023

[284]

нов Искусств и литературы и Британской империи, обладатель золотой
медали
Французской
академии.

ИЛ 8/2023

Константин
Валерьевич
Соха

Автор книги стихов Витраж [2021].
В ИЛ публикуется впервые.

[р. 2003]. Переводчик с
английского, студент
отделения поэзии Литературного института
имени А. М. Горького.

Михаил
Яковлевич
Горелик
[р. 1946]. Публицист,
критик. Лауреат премии имени А. М. Зверева
[2020].

Виталий
Романович
Поплавский
[р. 1964]. Театральный
режиссер, критик, искусствовед, переводчик
c английского, член
Шекспировской комиссии при Научном совете История мировой
культуры РАН.

Дороти Паркер
Dorothy Parker
[1893—1967]. Американский прозаик, поэт,
сценарист, драматург.

Автор многочисленных журнальных публикаций
в России и за рубежом.
В ИЛ опубликованы его документальная проза
Место Голды Меир [1994, № 2], рецензия на книгу К. Атаровой Лоуренс Стерн. Жизнь и творчество в рубрике Среди книг [2015, № 5], эссе Прогулки по Нарнии [2020, № 7] и статьи Кто может понять Агнона? [2020, № 12], Женщина в саду
[2021, № 2], Восемь эпизодов из гуляющей допоздна
маленькой книги [2022, № 1], Маргиналии к Агате Кристи и Агата Кристи: евреи, и не только евреи [2022, № 9], Еще прогулки по Нарнии [2023,
№ 4], Первая ливанская на экране. Три фильма о
войне [2023, № 5].
В его переводе выходили произведения У. Шекспира: Гамлет [2002; новая редакция — 2014], избранные сонеты [2004, 2005, 2016]. Составитель
книг “Гамлет” Бориса Пастернака: Версии и варианты перевода шекспировской трагедии [2002],
Гамлет: Антология русских переводов: 1828—1880
[2006], Гамлет: Антология русских переводов:
1883—1917 [2006], Шекспир У. Великие трагедии
в русских переводах: Гамлет [2014]. Автор книги
Театр Шекспира в истории культуры [2004], 18-ти
статей в двухтомнике Уильям Шекспир. Энциклопедия [2022], многочисленных работ о творчестве Шекспира и проблемах перевода.
В ИЛ публиковалась его статья Жанр шекспировского “Гамлета” в российских постановках второй
половины ХХ века [2016, № 5] и перевод трагедии
У. Шекспира Трагическая история Отелло, венецианского мавра [2023, № 7].
Автор сборника стихов На поводке [Enough Rope,
1926], Выстрел на закате [Sunset Gun, 1931],
Смерть и налоги [Death and Taxes, 1931], сценариев, в том числе Катастрофа. История женщины
[Smash-Up,The Story of a Women, 1947], пьес в соав-

Основатель
группы
Круглый стол Алгонквин [Algonquin Round
Table], сотрудничала с
журналом Нью-Йоркер.
Из-за участия в левом
движении попала в Черный список Голливуда.

торстве Полная гармония [Close Harmony, 1924],
Побережье Иллирии [The Coast of Illyria, 1949], Дамы из того коридора [The Ladies of the Corridor,
1953], сборников новелл Оплакивая живых
[Laments for the Living, 1930] и После таких удовольствий [After Such Pleasures, 1933]. По-русски
издан сборник ее новелл [1959]. В ИЛ опубликованы ее рассказы и афоризмы [2016, № 12].
Публикуемые стихотворения вошли в сборник
Портативная Дороти Паркер [The Portable
Dorothy Parker. Penguin Classics, 2006], эссе
Средний возраст, или Период хандры [The Middle
or Blue Period] взято из сборника Личные эссе [The
Norton Book of Personal Essays. New York—
London: W. W. Norton & Company, 1997].

Марина
Яковлевна
Бородицкая

Автор стихотворных сборников Я раздеваю солдата
[1994], Одиночное катание [1999], Год лошади
[2002], Оказывается, можно [2005], Крутится-вертится [2013], Тихие игры [2019], а также многочисленных книг для детей. Переводила стихотворения и поэмы Дж. Чосера, Дж. Донна, английских
поэтов-кавалеров XVII века, Дж. Китса, Р. Киплинга, Г. Лонгфелло, Р. Бёрнса, П. Ронсара, П. Верлена, А. А. Милна, Э. Фарджен и др. В ИЛ опубликовано ее эссе Горсть мелочи [2007, № 12], а также в ее
переводах напечатаны стихи Д. Паркер, Г. К. Честертона, Дж. Чосера, У. Шекспира, В. Набокова,
Р. Фэйнлайт, Р. Браунинга, Р. Геррика, Г. Шнакенберг, Р. Фроста, Дж. Гаскойна и др.

Поэт, переводчик c
английского, французского и польского языков. Лауреат премий
Единорог и Лев [2006],
Инолиттл [2007], Мастер [2010], диплома
Андерсена [2013].

Пе ре во дчи ки

Вик тор Пет ро вич
Го лы шев
[р. 1937]. Переводчик с английского. Лауреат премий
ИЛ [1990 и 1993], ИЛлюминатор [1997], Малый Букер [2001] и Либерти за перевод [2003], Мастер [2012],
обладатель диплома зоИЛ,
[2008].

Тать я на
Алек сан д ров на
Бас ка ко ва
Переводчик с немецкого,
французского и итальянского языков. Лауреат премий Андрея Белого [2008],

В его переводе изданы произведения Р. П. Уоррена,
У. Фолкнера, К. Кизи, И. Макьюэна, Т. Уайлдера, Т. Капоте,
Ч. Буковски, У. Кеннеди, А. Ислера, Р. Хьюза, Д. Хэммета,
У. Фолкнера, У. Гасса, Дж. Гаррисона, Э. Леонарда, У. Тауэр, С. Сонтаг, и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

В ее переводе издавались произведения Жан-Поля,
Р. Сафрански, П. Фон Матта, К. Крахта, А. Шмидта, А. Дёблина, Т. Бернхарда, Г. Йонке, Х. Х. Янна, Р. Йиргля,
Х. Плешински, Х. Фихте, Х. Волльшлегера, А. Н. Хербста и
др.
Составитель [вместе с М. Белорусцем] и переводчик книги Пауль Целан. Стихотворения. Проза. Письма [2008].

[285]
ИЛ 8/2023

[286]
ИЛ 8/2023

имени Жуковского [2010],
Немецкой переводческой
премии [2014], премии
имени Фридриха Гундольфа
Немецкой академии языка
и литературы в Дармштадте
[2020].

Составитель и переводчик специальных номеров ИЛ —
Немецкий экспрессионизм [2011, № 4] и Немецкие литературные премии [2021, № 3].
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Юлия
Ель но ва-Епи фа ниу

Автор двух книг прозы Memento mori, или Помни о смерти 1
[2019] и Memento mori, или Помни о смерти 2 [2020] из
цикла Кипрские хроники, а также детской книги в жанре
Терапевтические сказки как руководство мамам к воспитанию детей “Увлекательные истории из жизни Али и
Гоши” [2022].
В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Д. Сотириу Преступление [2019, № 9].

Лингвист, прозаик, переводчик с греческого и английского языков. Живет на
Кипре.

Ма рия Сер ге ев на
Про хо ро ва
Переводчик с японского,
поэт. Аспирант Токийского
университета международных исследований. Обладатель приза Япония-Евразия
за лучшее хайку.

Оль га Ла гу тен ко

Автор книги для изучающих японский язык Лучшие истории о любви [2018].
В ИЛ опубликованы ее переводы рассказов Адзути Моэ
[2019, № 1] и Хироми Каваками [2019, № 4], Ёко Тавада
[2020, № 2], а также стихи Митио Мадо [2019, № 9].

В ИЛ публикуется впервые.

Художник, преподаватель,
переводчик с испанского.
Живет в Эквадоре.

Вар ва ра
Алек сан д ров на
Ма хор то ва
Переводчик с португальского. Магистр филологического факультета Лиссабонского университета. Преподаватель кафедры португальского языка МГЛУ. Стипендиат Института Камоэнса.
Лауреат премии Инолит
[2021].

Оль га
Алек сан д ров на
Вар ша вер
Переводчик с английского,
драматург. Лауреат премии
Мастер [2015].

В ее переводах опубликованы стихотворения бразильских
поэтов-романтиков XIX века и роман ангольского писателя Ж. Э. Агуалузы Королева Жинга. В ИЛ в ее переводе
опубликованы рассказы М. Коуту [2018, № 8], рассказы
[2019, № 1] и роман Креольская нация [2021, № 9]
Ж. Э. Агуалузы, стихи и Из блога Ж. Сарамаго [2023, № 1],
стихи А. Праду [2023, № 6]; составитель, автор статьи и переводчик литературного гида “Магия звука, музыки, ритма”. Путешествие по Африке [2022, № 6].

В ее переводе выходили англоязычная проза [П. Теру,
Н. Мейлер, Ш. Джексон, Б. Плейн, А. Кристи, А. КонанДойл, Дж. Троппер, Н. Краусс, Р. Конквест, Дж. Мильтон,
Дж. Апдайк и др.], драматургия [Э. Олби, Т. Стоппард,
А. Мердок, Ч. Мори, Дж. Пилмейер и др.], а также детская
литература [Э. Фарджон, Л. Ф. Баум, К. ДиКамилло,
Д. Амонд, Ф. Б. Керр, Э. Бортон де Тревиньо, Т. Унгерер,
Г. Д. Шмидт, Р. Уэллс и др.]. Пьесы в ее переводах, а так-

же адаптации и инсценировки поставлены во многих театрах России и ближнего зарубежья.
Неоднократно публиковалась в ИЛ.

Тать я на
Туль чин ская
Переводчик с английского,
драматург.

Тать я на
Алек сан д ров на
Иль ин ская
Переводчик с испанского.

Ма рия Мак си мов на
Ля пу но ва
Переводчик с итальянского и
английского языков. Студентка Литературного института имени А. М. Горького
[семинар А. В. Ямпольской].
Лауреат российско-итальянской премии Радуга [2022]
и конкурса начинающих переводчиков имени Э. Л. Линецкой [2019].

В ее переводах на английский опубликован трехтомник
пьес Льва Толстого, антология русской поэзии, произведения Венедикта Ерофеева. Пьесы в ее переводах, а также
адаптации и инсценировки поставлены в ведущих театрах
Москвы, Петербурга, Риги, Новосибирска и др. Среди переведенных авторов У. Шекспир, Т. Стоппард, Н. Лабьют,
У. Бойд. В ИЛ опубликованы ее переводы пьес М. Бартлетта Король Карл III [2018, № 2] и И. Мозеса Соискатели
и — Бах [2020, № 5].
В ее переводе выходили произведения Г. А. Беккера,
М. де Унамуно, О. Паса, А. Неумана, Ф. Умбраля, Г. К. Инфанте, В. Окампо и др.
Составитель и переводчик специальных номеров “...в прозрачной, как луч, Аргентине” [2010, № 10], Испания: земля и небо [2011, № 12].
Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Участвовала в переводе книг А. Черазоли Мистер Квадрат. Приключения в мире математики [2020] и Все на
праздник числа Пи [в печати], переводит статьи и книги о
классической музыке. В ИЛ опубликован ее перевод рассказа О. Ворпси Пейте какао Ван-Гуттена [2022, № 5].

[287]
ИЛ 8/2023

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
акварели канадской
художницы
Молли Бобак [1920—2014]
Руины Эммериха, Германия
[1945].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарь~референт
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
28.07.23
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 12539/23.
Тираж 1600 экз.

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный в Акционерном обществе
просп., д. 57);
“Можайский
полиграфический
в интернет-магазине “Лабиринт”
комбинат”
(http://www.labirint.ru)
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Ozon”
ул. Мира, 93.
(https://www.ozon.ru)
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Присланные рукописи не
Наш блог “ВКонтакте”:
возвращаются и не
https://vk.com/journalinostranka
рецензируются.