/
Author: Даниэльссон Т. Окессон С. Эрикссон Т.
Tags: сказки стихи художественная литература литературный журнал журнал нева
ISBN: 0130-741Х
Year: 1996
Text
Ежемесячный литературный журнал
Выходит
с апреля
1955 года
ТОО
«Журнал
т т »
„Нева »
СОДЕРЖАНИЕ
ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
Предисловие к номеру 3
Т. ДАНИЭЛЬССОН. Сказки для детей старше 18 лет.
Перевод Ю. Гронской 4
С. ОКЕССОН. Стихи. Перевод И. Фонякова . . .15
Т. ЭРИКССОН. Золотая стрела. Роман. Перевод
Н. Беляковой 17
К. БОЙЕ. Стихи. Перевод И. Фонякова . . .102
К. ЭНГСТРЁМ. В поисках приюта. Перевод
Ф. Золотаревскои 103
Т. ТРАНСТРЁМЕР. Стихи. Перевод Н. Беляковой 108
Я. СЁДЕРБЕРГ. Взгляд с моря. Настроения,
навеянные Висбю. Перевод А Брауде 109
П. ЛАГЕРКВИСТ. Стихи. Перевод И. Фонякова 111
С. ЛАГЕРЛЁФ. Удивительное путешествие Нильса
Хольгерссона с дикими гусями по Швеции. Перевод
Л Брауде 112
У. УЛЬСОН. Мои города. Перевод А. В Савицкой 124
Ч. аф ФОРСЕЛЛЕС. Граф Аляскинский. Перевод
с английского М. Гургенидзе, Т. Незабытовской,
Т. Франк-Каменецкой 132
ДОМАШНИЙ АРХИВ ПЕТЕРБУРЖЦА
Ох, как я устал, Володя!.. Письма Г. С. Семенова
В. Л. Британишскому 181
ИСКУССТВО
А. ГОРДИН. Как его восстанавливали . . . .195
Л. АГАМАЛЯН. Более известные не на брегах
Невы 198
ЛИТЕРАТУРНЫЙ КАЛЕНДАРЬ
А. МЕЛИХОВ. Александр Кабаков. Последний герой; .
Ирвинг Р. Арабский кошмар 199
ЛИТЕРАТУРНАЯ ХРОНИКА
(Ведет В. Соболь) 200
СЕДЬМАЯ ТЕТРАДЬ
Есть на Балтике остров...
Готланд — саги, предания, легенды. Перевод
со шведского А. В. Савицкой 204
Блокадная летопись
В. ДАЕВ. Мирные люди с ружьями 212
Питерский Dolmetscher
Визит в кабаре. Стихи Ф. Ведекинда, И. Рингельнаца,
К. Тухольского. Перевод с немецкого В. Фадеева 220
Петербург под микроскопом
Ф. ЛУРЬЕ. Хвалят двери одни флорентийские .223
К 300-летию Российского флота
И. БУЕВ. Мореплаватель поневоле 232
На морях и океанах
А. П. Николай Герасимович Кузнецов . . . .238
За рубежом
О. БЕШЕНКОВСКАЯ. На Брайтон-бич хорошая
погода... 239
Главный редактор Б. Н. НИКОЛЬСКИЙ
Редакционная коллегия:
В. В. ФАДЕЕВ (зам. главною редактора, ответств. секретарь)
А. В. ВОЗНЕСЕНСКИЙ С. А. ЛУРЬЕ
(коммерческий директор) (отдел прозы)
Б. С. ДАВЫДОВ А. Н. ПЕТРОВ
(отдел публицистики) (7-я тетрадь)
Б. Г. ДРУЯН А. Е. ХОДОРОВ
(отдел поэзии) (отдел критики)
Корректоры О. Б. Смирнова, В. И. Харламова
Компьютерный набор А. А. Барановой, М. А. Райциной
Компьютерная верстка Г. И. Огородник © «Нева», 1996
Этот номер «Невы» необычный.
А необычность его в том,
что подавляющее большинство страниц журнала редакция на этот раз
отдала в распоряжение нашим друзьям — шведским писателям.
И так уж было задумано, что главной темой и главным, образно говоря,
«действующим лицом», объединяющим и прозу, и очерки, и эссе
шведских литераторов, стал Готланд —
красивейший остров в Балтийском море, имеющий непростую,
своеобразную историческую судьбу, остров,
овеянный старинными преданиями и легендами.
Кстати, остров этот, оказывается, знаком с самого детства
едва ли не каждому из нас — ведь любимый всеми ребятами Нильс,
совершивший свое знаменитое путешествие на диких гусях,
«приземлялся» однажды именно на Готланде...
Да и сегодня Готланд занимает весьма заметное место на карте Европы —
не случайно именно этот остров и его столица Висбю были выбраны
руководителями европейских государств
для недавней встречи за круглым столом.
Был там и российский Премьер-министр...
За помощь в подготовке и организации этого номера редакция «Невы»
благодарит Союз писателей Швеции и Шведский институт,
а также Союз писателей Санкт-Петербурга.
Творческие связи между литераторами Петербурга и нашими коллегами
из стран Балтийского моря всегда были традиционными, и мы надеемся,
что этот номер журнала окажется еще одним шагом на пути
успешного развития подобных традиций.
Редколлегия
этом номере представлены:
Г. Даниэльссон
С. Окессон
К. Бойе
К. Энгстрём
Я. Сёдерберг
/7. Лагерквист
С. Лагерлёф
У. Ульсон
Г. Эрикссон
Таге
ДАНИЭЛЬССОН
СКАЗКИ ДЛЯ ДЕТЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ
СКАЗКА О ВЕЛИКОМ СЛОВЕСНОМ ЛИМИТЕ
В один прекрасный день Господь Бог обратился к своей жене и сказал такие
слова:
— Знаешь, Эльвира, просто кошмар, до чего люди стали говорливы — болтают
и болтают, да притом все разом. Кажется, в последнее время стало особенно много
бесполезной трепотни. А поскольку я все вижу и все слышу, то мне, по правде говоря,
это начинает действовать на нервы.
— Ну что за глупости, Карл-Рагнар, — ответила жена Господа Бога. — Неужели
бедным людям и побеседовать иногда нельзя?
— «Беседовать, беседовать». Они только и знают, что языками молотить, —
сказал Господь Бог. — Я намерен положить конец их бесконечной говорильне. Вот
что я сделаю — возьму и введу лимит на слова.
— Ну, тогда уж тебе придется ограничиться мужчинами, — прошипела жена
Господа Бога. — А моих женщин трогать не смей, запомни это!
— Ладно, ладно, Эльвира, — сказал Господь Бог примирительно. — Давай не
будем устраивать перебранку из-за таких пустяков. Если все мужчины немного
попридержат язык, то в мире все равно станет потише.
Господь Бог сел и задумался.
«Жадничать я не стану, — подумал он. — Напротив, я буду щедр. Дам им по
десять тысяч слов в день, уж этого им должно хватить. И сколько же это будет —
ага, три миллиона шестьсот пятьдесят тысяч слов в год... На високосные года я,
пожалуй, ничего не буду добавлять — один день раз в четыре года они могут посидеть
молча... и, стало быть, умножить на семьдесят-восемьдесят лет... решено — дам им
по сто миллионов слов каждому, начиная с рождения, так что до смерти они успеют
наболтаться всласть».
И издал Господь Бог соответствующий циркуляр, распространяющийся на всю
мужскую половину населения Земли. В циркуляре сообщалось также, что, как
только кто-либо истратит очередной миллион слов, в ухе у него раздастся звон
маленького колокольчика. А когда лимит слов будет уже почти исчерпан и останется
всего десять слов, колокольчик будет звонить частыми короткими сигналами в
течение одной минуты.
Разумеется, Господь Бог оказался прав — как всегда, впрочем. Само сознание
того, что существует лимит на сказанные слова, заставляло многих наиболее
словоохотливых граждан сесть и задуматься каждый раз, когда в ухе раздавался
предупреждающий сигнал.
«Я, наверное, слишком много говорю, — думали они. — Наверное, надо думать
немножко побольше и говорить немножко поменьше».
И в дальнейшем они хорошенько обдумывали свои слова, прежде чем что-либо
сказать. К своей величайшей радости, они заметили, что их речи стали более
связными и более интересными, и они добились большого успеха в жизни, благодаря
Господу Богу нашему и его мудрейшим решениям.
Таге ДАНИЭЛЬССОН (1928—1985) — шведский актер, режиссер, писатель-юморист.
Т. Даниэльссон всегда старался держаться «над политикой» — возможно, поэтому так
велика была его популярность, а его мнение так много значило для современников.
Говорят, что именно острый сатирический памфлет Т. Даниэльссона заставил премьер-
министра Улофа Пальме провести референдум по вопросу о запрещении атомных
электростанций. «Сказки для детей старше 1 8 лет» — самая известная книга Т.
Даниэльссона, которая десятки раз переиздавалась в Швеции.
Т. Даниэльссон. Сказки для детей... 5
Пока всего трое полностью истратили свои сто миллионов слов.
Первым оказался пастор, который в течение долгих лет службы излагал
Священное Писание в таких длинных проповедях, что в ушах у него постоянно позванивал
маленький колокольчик. Однако он не обращал на это внимания, уверенный, что
для слуг самого Господа наверняка существуют какие-нибудь льготные надбавки на
случай, если лимит вдруг окажется исчерпанным.
Однажды в самый разгар воскресной проповеди он услышал в ушах настойчивые
короткие сигналы, означающие, что у него осталось всего десять слов, однако
нисколько не встревожился.
«Шеф так заботится о своих подчиненных — он наверняка выделит нам
кое-какие надбавки сверх лимита», — легкомысленно подумал он.
Он как раз находился в середине длинного рассуждения, которое он начал с того,
что Иисус шел по воде, аки посуху, и провел далее сравнение между этой
божественной прогулкой и бесстыдным поведением отдельных грешников, которые в наше
время всеобщей распущенности и падения нравов по ночам в нетрезвом состоянии
купаются голышом в городских фонтанах вблизи музеев и других учреждений
культуры. Он продолжал, не обращая внимания на короткие сигналы, звучащие в
ушах:
— Грешник может возразить нам: вовсе не грешно иногда от души повеселиться...
Богобоязненная тишина воцарилась в церкви. Прихожане, клевавшие носом,
очнулись от своей дремы и с удивлением воззрились на пастора. Как, проповедь уже
окончена? Видимо, да, потому что пастор стоял, закрыв лицо руками, и ничего более
не говорил. Через некоторое время органист заиграл, чтобы заполнить неловкую паузу.
В этот день все, к своей величайшей радости, вернулись из церкви пораньше, и
даже успели к воскресной развлекательной телепрограмме.
— Замечательная сегодня была проповедь, — говорили друг другу прихожане,
воспрявшие духом от последних слов пастора, что вовсе не грешно иногда от души
повеселиться. И никто так и не понял, почему с этого дня пастора перевели
делопроизводителем в контору по переписи населения.
Вторым, кто пал жертвой лимита на слова, введенного Господом Богом, оказался
рекламный агент фирмы, производящей стиральные порошки. В его обязанности
входило с утра до вечера, а особенно во время обедов и ужинов, развлекать
приятными разговорами всех тех людей, с которыми его фирма входила в те или
иные контакты.
Можете не сомневаться, что этот агент по рекламе знал наизусть все на свете
забавные истории о стиральных порошках и еще массу других анекдотов, а кроме
того, он умел так очаровательно улыбаться всеми своими ослепительно белыми
зубами, что собеседники тут же влюблялись в него и в его стиральные порошки.
— Каждый раз, когда я открываю рот, где-то на Земле очередная пара носков
опускается в наш стиральный порошок, — любил он говаривать, сопровождая эту
фразу обезоруживающей улыбкой. И можно поверить, что так оно и было — во
всяком случае, так рассчитал отдел статистики в его фирме.
Легко догадаться, что в ушах у этого рекламного агента довольно часто
позванивал сигнальный колокольчик. После каждого такого звонка он на время
становился несколько задумчив и в этот день не пропускал за обедом стаканчик сухого
мартини, ибо от сухого мартини у него особенно развязывался язык, и тогда
приятные слова и звучные девизы лились из его улыбающегося рта бурным потоком,
в котором восхищенно тонули представители ассоциации домашних хозяек и
торговые посредники.
Когда последние короткие сигналы зазвучали у него в ушах, он как раз обедал
за счет фирмы с делегацией из Института Исследований Быта и Домашнего
Хозяйства. В этот день он уже успел пропустить стаканчик сухого мартини и, прежде
чем он осознал, что произошло, с его улыбающихся губ сорвалась следующая фраза:
«Возьмите любой другой стиральный порошок и сравните его с нашим!»
И тут он обмер. Боже, последние десять слов! И девять из них уже сказаны!
Осталось одно слово, одно-единственное слово!
Он засунул руку в карман своего симпатичного пиджака и извлек оттуда
маленькую упаковку порошка своей фирмы, которую он всегда носил с собой. Он
6 Т. Даниэльссон. Сказки для детей.
всыпал смертельную дозу порошка в свой бокал, поднял его, ослепительно улыбаясь
очарованным сотрудникам Института Исследований Быта и Домашнего Хозяйства,
и воскликнул:
— Чудесно!
Он выпил и элегантно упал замертво. Поскольку рекламный агент не может
жить, если его лишить возможности разговаривать.
А теперь вам, конечно, интересно узнать, кто же был тот третий, кто досрочно
израсходовал свои сто миллионов слов. И, скажу я вам, что это, разумеется, был
политик. Он излагал программу, уклонялся и увертывался, обвинял, бахвалился,
привирал и делал все это с таким усердием, что, прежде чем ему исполнилось
пятьдесят лет, в ушах у него прозвонило девяносто девять раз.
Тут как раз пришла пора выборов, и наш политик сидел за круглым столом с
шестью политическими противниками и одним телеведущим.
И вот начались теледебаты. Наш политик посмотрел ясными глазами в объектив
телекамеры и сказал в свое точно отмеренное время одиннадцать тысяч пятьсот
шестьдесят три слова, из которых наугад можно было бы выбрать «безопасность»,
«все», «пенсии», «вы лжете», «уровень жизни», «заговор», «избиратели хотят знать»,
«пенсии», «глупости», «планирование», «1956», «фонды», «простые люди»,
«низкооплачиваемые слои населения», «доверие» и «пенсии». Когда настало время для
завершающей фразы, в ушах у него зазвенели короткие сигналы. Политик
совершенно опешил и неожиданно для самого себя сказал, обращаясь ко всему народу:
— Я наговорил здесь так много ерунды, что теперь лучше помолчу.
Благодаря этой последней фразе, он был избран премьер-министром и
продержался на своем посту много лет.
Поскольку он больше не мог выступать перед избирателями, у него появилось
свободное время для того, чтобы подумать и сделать массу полезных дел, так что он
стал самым лучшим премьер-министром за всю историю нашей страны, как о нем
сказано в партийном календаре. Если он не умер, то правит до сих пор.
А сейчас, когда вы читаете эти строки, Господь Бог сидит и подводит итоги своего
великого словесного лимита.
— Как видишь, Эльвира, на мужской половине стало намного тише, — говорит
он. — Знаешь, наверное, настало время ввести словесный лимит и для прекрасного
пола, а? Мне кажется, так будет по справедливости — ведь ты сама обожаешь все
эти разговоры о равноправии и эмансипации. (В глубине души Господь Бог подумал,
что неплохо было бы распространить словесный лимит и на его собственную жену,
однако вслух он этого, конечно, не сказал.)
— «Эмансипация, эмансипация!» — сказала жена Господа Бога. — Словесный
лимит для дам — только через мой труп, запомни это, Карл-Рагнар!
Но дело-то в том, что жена Господа Бога никогда не умрет. Так что вам, юные
болтушки и старые сплетницы, несказанно повезло.
СКАЗКА ПРО ЙОННЕ И НИККЕ
Жили да были один американский президент по имени Линдон Б. Джонсон и
один русский правитель, которого звали Никита Хрущев.
Йонне и Никке были лучшими друзьями, просто водой не разольешь, а поскольку
им приходилось жить ужасно далеко друг от друга, то они после долгих хлопот
установили особый телефонный провод, так что в любой момент, когда им только
захочется, они могли снять трубку и рассказать друг другу, что они поделывают и
что у них хорошего.
А еще жил да был злой волшебник, которому большая дружба между Йонне и
Никке давно не давала покоя, поскольку, как вы знаете, у всех злых волшебников
очень портится настроение, когда они видят что-нибудь хорошее и красивое. Этот
злой волшебник обладал сверхъестественной силой, и вот однажды он придумал
хитрый план, чтобы испытать дружбу Йонне и Никке. Он тайно установил в белом
Т. Даниэльссон. Сказки для детей... 7
доме, где жил Йонне, волшебную кнопку, и такую же кнопку в красном доме, где
жил Никке.
— Тот, кто нажмет на эту кнопку, — сказал он Йонне и Никке, злобно
ухмыляясь, — завоюет все земные сокровища и станет властелином всего мира!
Но помните, что если один из вас нажмет на эту кнопку, то второй со всей своей
семьей, со всеми родственниками и друзьями мгновенно исчезнет, как по
волшебству!
И вот притаился злой волшебник в своей подземной пещере и стал ждать. Он-то
был уверен, что ни один человек не устоит перед искушением завоевать все земные
сокровища и стать властелином мира, даже такой добрый и хороший человек, как,
например, Йонне или Никке.
Но Йонне тут же позвонил Никке.
— Слушай, Никке, — сказал он, — мне тут установили такую кнопку, на которую
я могу нажать, если захочу, но тогда ты, Никке, взлетишь на воздух!
— Ага, — сказал Никке. — Я тоже могу сделать так, что ты разлетишься на
мелкие кусочки, — если только я нажму на свою кнопку.
Они посмеялись, поболтали и пришли к выводу, что эти кнопки — просто чья-то
очень глупая шутка, ведь ни один из них ни за какие коврижки не пожелал бы
взорвать своего лучшего друга со всем его семейством.
Ну вот, время шло, и, к величайшей досаде злого волшебника, ни Йонне, ни Никке
не взлетели на воздух. Наоборот, дела у них шли все лучше; доктора придумали
всевозможные мази и отвары, которые исцеляли недуги, даже атеросклероз, так что
люди теперь жили долго и у них оставалось все больше свободного времени, чтобы
производить новых людей.
И вот однажды у Никке зазвонил телефон.
— Привет, Никке, — раздался в трубке голос Йонне. Казалось, он чем-то
обеспокоен. — Как у тебя дела?
— Да так, спасибо, потихоньку, — ответил Никке. — Однако есть хочется, ясное
дело.
— У меня то же самое, — сказал Йонне. — Кроме того, везде ужасная теснотища.
Когда у тебя в последний раз кто-нибудь умирал?
— Да уж месяца два-три назад, — сказал Никке. — Одна пожилая дама 120 лет
от роду упала в воду и захлебнулась, когда пыталась наловить сачком рыбы для своих
престарелых родителей.
— Знаешь, Никке... — сказал Йонне, и Никке почувствовал, что Йонне гложет
какая-то мысль, которую он не решается высказать.
— Говори все как есть, Йонне, — сказал Никке. — Ведь у нас с тобой никогда
не было друг от друга секретов.
— Оно конечно, — проговорил Йонне. — Видишь ли, когда я вчера вечером
выбрался из дома и протолкался к киоску на углу, чтобы получить что-нибудь на
свои колбасные и хлебные талоны, то, знаешь, что мне сказал старикашка,
продававший колбасу?
— Кажется, я догадываюсь, — сказал Никке.
— Так вот, он сказал мне: «Скоро тебе, Йонне, все равно придется нажать на
кнопку».
— Я так и думал, — сказал Никке. — Та старушка, у которой я покупаю
кофейный суррогат, тоже вечно надоедает мне своими разговорами о том, что я
должен нажать на кнопку.
— Их тоже можно понять, — сказал Йонне. — Им ведь приходится не сладко.
Разумеется, твои зажили бы лучше, если бы ты нажал на кнопку.
В этом последнем утверждении скрывался невысказанный тревожный вопрос.
— Ты же знаешь, Йонне, — сказал Никке, — что я ни за что на свете не стану
нажимать на эту кнопку, как бы туго мне ни пришлось.
— Я тоже не стану, — сказал Ионне. — Ну, пока!
Прошло еще некоторое время, и вот у Йонне зазвонил телефон.
— Привет, Йонне, — сказал Никке. — Как у тебя дела?
— Невеселые у меня дела, Никке, — сказал Йонне. — Я сделал, как мы
договорились, и пытался призвать людей не делать так много детей, но все без толку. И их
8 Т. Даниэльссон. Сказки для детей...
можно понять, ведь это теперь их единственное развлечение. И потом, все эти
злосчастные католики — просто кошмар
— У меня тоже совершенно безнадежная ситуация, — сказал Никке. — Все
только и делают, что размножаются, хотя я постоянно внушаю им, что мы не в
состоянии прокормить так много ртов. Где нам брать еду? Всех лошадей уже давно
съели, я заметил, что народ уже начинает поглядывать на собак.
— Мы должны что-то предпринять, Никке, — сказал Йонне.
— Ты имеешь в виду...? — спросил Никке.
— Нет, нет, как ты можешь такое обо мне подумать, — испуганно сказал
Йонне. — О кнопке у меня и мысли не было. Мы должны придумать что-нибудь
другое.
— Хорошо иметь такого друга, как ты, — сказал Никке. — Мы обязательно
что-нибудь придумаем.
И вот прошло еще некоторое время, и у Никке зазвонил телефон.
— Привет, Никке, — сказал Йонне. Впервые за очень долгое время голос у него
был веселый. — У меня хорошие новости.
— У меня тоже, — сказал Никке. — Рассказывай сначала ты.
— Ко мне тут приходил некто по имени Ноевк Овчег, — сказал Йонне. — Он
построил космический корабль, на котором я и еще несколько человек могут улететь
на Луну. Ты поедешь со мной, Никке?
— Я понимаю, почему тебе так захотелось на Луну, — рассмеялся Никке.
— В каком смысле? — удивился Йонне.
— Ведь у Луны, как у Соединенных Штатов, передняя сторона белая, а задняя —
черная, так что, ясное дело, ты и твои близкие чувствовали бы себя там, как дома, —
добродушно сказал Никке.
— Я рад, что ты снова в состоянии шутить, Никке, — сказал Йонне, — но сейчас
не время для шуток. Я уже два дня ничего не ел.
— Прости, дружище, — сказал Никке. — Дело в том, что у меня есть отличное
предложение, которое гораздо лучше твоего, и поэтому я в таком хорошем
настроении.
— Говори скорей, Никке, — сказал Йонне.
— Так вот, на Украине живет один украинец по имени Но Евковчег, — сказал
Никке, — и он предложил мне взять с собой самых близких друзей и отправиться
на планету Марс на космическом корабле, который он сам построил. Космический
корабль моего Но Евковчега летает выше космического корабля твоего Ноевк
Овчега, Йонне. Ведь на Луне нет воздуха, а воздух совсем неплохая штука для двух
старых друзей вроде нас с тобой.
— Отличная идея, черт подери, — сказал Йонне. — Передай твоему Но Евковчегу,
что он непревзойденный строитель космических кораблей. Когда мы отправляемся,
Никке?
— Завтра же, если у тебя все порядке, Йонне, — сказал Никке. — Надо ехать,
пока мы не умерли с голоду, а то и незачем будет забираться так высоко в небо.
И знаешь еще что, Йонне, Но Евковчег купил на Украине на черном рынке
поросенка, поджарил его и уложил в корабль, так что закуской мы обеспечены.
— Это просто потрясающе, Никке! — сказал Йонне. — Послушай, а можно мне
взять с собой жену?
— Да, правительство, само собой, поедет с нами, — весело ответил Никке. —
Можешь взять с собой еще несколько важных персон, но только по две штуки
каждого вида. Так сказал Но, а иначе мы очень скоро рухнем обратно на
Землю.
— Я, пожалуй, возьму с собой парочку телевизионщиков, парочку эстрадных
певцов и парочку рекламных агентов, да еще «Роджера и Хаммерштайна» в придачу,
если ты ничего не имеешь против, — сказал Йонне. — Когда побудешь президентом,
как-то прикипаешь душой к американской культуре.
— Разумеется, бери, — сказал Никке. — А я сам собирался взять два мужских
хора. Приезжай завтра рано утром на Икс-У-150, и сразу тронемся в путь.
Икс-У-150 называлась одна из секретных баз Никке, которую Йонне хорошо
знал.
Т. Даниэльссон. Сказки для детей... 9
— Олл раит, до скорого, — сказал Йонне. — Как ты думаешь, у нас останется
место для двух барменов и двух переносных грилей?
— Хм, возьми их с собой, там посмотрим, — сказал Никке. — А теперь давай
прощаться, мне надо идти собирать вещи.
— Ну, пока, Никке, — сказал Йонне. — Ты мой самый лучший друг.
Едва настала ночь, Йонне и его спутники тайком выбрались через заднее крыльцо
белого дома и направились к личному самолету Йонне. Им удалось проскользнуть
незамеченными, поскольку все граждане, несмотря на призывы Йонне, были в этот
поздний час заняты изготовлением новых граждан.
— Привет, Йонне! — сказал Никке, когда они прибыли на Икс-У-150. — Добро
пожаловать. Входите, прошу вас.
Тут всем пришлось надеть скафандры и все, что полагается, но прежде Нина
отрезала каждому по большому аппетитному куску украинского свиного окорока.
И вот настал решающий момент. Едва Но Евковчег нажал на стартовую кнопку,
как они оказались высоко над Землей. Просто ужас, до чего быстро несся этот
космический корабль!
Когда они вырвались за пределы земной атмосферы, все почувствовали на сердце
и во всем теле громадное облегчение. В дороге они коротали время за русскими и
американскими играми — например, такими, как покер. Карты летали туда-сюда по
кабине, и нельзя было сказать, где у них какая сторона, — это было до того забавно,
что все хохотали до упаду, так что кислородные трубки от скафандров выгибались
дугой. В такой приятной компании дорога до Марса вовсе не кажется утомительной,
в этом все были единодушны.
Теплый летний вечер на Марсе. Веселая компания во главе с Йонне и Никке
только что, по обыкновению, искупалась в канале, и теперь все безмятежно
отдыхают на берегу, пока одна из замечательно вкусных кошек, которых так много
на Марсе, медленно автоматически поворачивается над углями на переносном гриле,
который Йонне захватил с собой.
— До чего тут хорошо, правда, Йонне? — говорит Никке.
— Да-а, Никке, дружище, — отвечает Йонне. — И как чудесно, что не надо сидеть
на заседаниях и отвечать на назойливые телефонные звонки!
— Ну уж, во всяком случае, наши телефонные разговоры были приятными, —
говорит Никке слегка обиженно.
— Конечно же, Никке! — говорит Йонне. — Ты прекрасно знаешь, что я не то
имел в виду.
Они поднимают глаза вверх и смотрят на вечернее небо, где Венера, Сатурн,
Земля и другие планеты и звезды дружески подмигивают им.
— Смотри-ка, Никке! — восклицает вдруг Йонне.
И они видят, как Земля вдруг ярко вспыхивает и исчезает с небосвода.
— Значит, какой-то идиот все-таки нажал на кнопку, — говорит Йонне.
— Да, похоже на то, — говорит Никке.
Некоторое время они сидят молча.
— Ох, что-то меня в сон клонит, — говорит Йонне. — Пойдем, леди Берд, настала
пора размножиться и заполнить планету Марс!
— Ну-ну, полегче на поворотах, — говорит Никке. — Пойдем, Нина, мы должны
позаботиться о балансе власти!
СКАЗКА О РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЕ
— А теперь закрывай глазки и спи, а утром, когда ты проснешься, я дам тебе
кадку молочного супа и жареного быка, — сказал великан Глуф-Глуф своему
приемному сыну Пухленькому Троллю (великаны слишком большие, чтобы иметь
настоящих детей).
— Папа, сначала расскажи сказку! — попросил Пухленький Тролль. — Расскажи
сказку про людей!
10 Т. Даниэльссон. Сказки для детей...
— Ладно, я расскажу тебе самую прекрасную сказку про людей, которую я
знаю, — ласково сказал великан Глуф-Глуф. — Жил-был мальчик по имени Ромео,
и он любил очень красивую девочку, которую звали Джульетта...
— Девочка? Это что такое? — спросил малютка Пухленький Тролль.
— Это почти то же самое, что и мальчик, только с длинными волосами и двумя
маленькими булочками спереди и всем остальным.
— А все остальное — это как? — спросил Пухленький Тролль.
— Я точно не знаю, — ответил Глуф-Глуф, он ведь тоже не мог знать все на
свете. — Во всяком случае, они ужасно любили друг друга...
— Любить? Что это значит?
— Не прерывай меня на каждом слове, — проворчал Глуф-Глуф, так как ему
хотелось рассказать эту сказку красиво и с чувством. — В общем, они друг другу
очень нравились и не могли жить друг без друга.
— Странно, — сказал Пухленький Тролль. — И очень глупо.
— Однажды вечером, когда светила луна, Ромео стоял под балконом
Джульетты и самыми прекрасными словами говорил ей, что ему ничего не надо, кроме
нее...
— А еда? — удивился Пухленький Тролль. — Он что, совсем не ел? И не пил
малиновый сок?
— Да нет, он ел, но...
— С набитым ртом разговаривать нельзя, — сказал Пухленький Тролль.
— Дурачок, в тот момент он ничего не ел. Он говорил о лунном свете в ее волосах
и о том, как она прекрасна, а под конец он забрался на балкон и поцеловал ее.
— Поцеловал? Это как?
— Ну, это когда соприкасаются губами и получается «чмок».
— Какая смешная сказка, — сказал Пухленький Тролль. — Рассказывай дальше!
— А дело в том, что семья Ромео враждовала с семьей Джульетты, так что
влюбленным ни за что не разрешили бы пожениться...
— И получается «чмок», да?
— Да-да, и поэтому...
— Чмок. Чмок-чмок. Хи-хи-хи!
— Так вот, Ромео никак не мог жениться на Джульетте, и они были ужасно
несчастны, что никогда не смогут принадлежать друг другу...
— Принадлежать друг другу? Что ты имеешь в виду?
— Ну, пожениться, так что они, так сказать, владели бы друг другом всю жизнь.
— Владели? Так они стали богатые, как тролли?
— Да, чисто духовно, можно так сказать...
— Духовно? Как это?
— Ну, внутри, как бы...
— В животе?
— Нет, скорее в душе...
— Как ты сказал? Душа? А где она находится?
— Не знаю. Помолчи, не мешай мне рассказывать. Так вот, родители Ромео
послали его далеко-далеко, они думали, что любовь пройдет, если Ромео и Джульетта
не будут встречаться. Но Ромео безумно тосковал по своей любимой Джульетте...
— Глуф-Глуф, ты меня любишь?
— Да, — сказал Глуф-Глуф растроганно, — пожалуй, можно так сказать...
— А ты хочешь, чтобы я принадлежал тебе?
— Хм... Но у нас, великанов и троллей, все это немного по-другому...
— Ха-ха, а я не хочу, чтобы ты принадлежал мне. Ты такой большой и неуклюжий.
— Замолчи, — сказал Глуф-Глуф обиженно. — А родители Джульетты решили
выдать ее замуж за другого человека, которого она не любила, и хотели устроить
все это быстро и гешвинт, пока Ромео не вернулся домой...
— Гешвинт — что это значит?
— Это значит «проворно», это по-немецки.
— По-немецки?
— Ну да, по-немецки говорят в Германии. Это такая страна. Люди разделили всю
землю на страны.
— Зачем?
— Чтобы тебе было, о чем спросить. Но Джульетта ни за что не хотела выходить
Т. Даниэльссон. Сказки для детей... 11
замуж ни за кого, кроме Ромео. Она пошла к монаху и попросила у него напиток,
от которого она стала бы совсем как мертвая...
— Мертвая? Что ты имеешь в виду?
— Ну, видишь ли, Пухленький Тролль, сперва люди ходят, разговаривают, машут
руками, потом вдруг ложатся и лежат молча совершенно неподвижно, а потом
остывают и становятся похожими на бревна...
— Почему?
— Ну, просто так всегда бывает. Тогда им приходит конец.
— Смотри, вот я лежу прямо и неподвижно, как бревно. Я теперь мертвый?
— Нет, нет, Пухленький Тролль, ты живешь, ты все чувствуешь.
— Как бревна! Хм!
— И Джульетта решила — пусть все думают, что я умерла, тогда они не смогут
выдать меня замуж за другого, которого я не люблю, а потом вернется Ромео и
заберет меня, и мы уедем далеко-далеко и поженимся. И она пошла в склеп, и выпила
тот напиток, и стала совсем как мертвая...
— Как бревно.
— Да-да, как бревно. И все решили, что она умерла, и очень огорчились, и стали
рыдать...
— Что-что?
— Рыдать. У них из глаз потекла вода.
— Почему? Они что, слишком много пили?
— Да нет, просто, когда люди очень огорчены, у них из глаз капает соленая вода.
— Как дождь?
■— Да-да, как дождь.
— Но ведь дождь не соленый!
— Нет, не соленый. Но тут вернулся Ромео и увидел, что его любимая Джульетта
лежит, мертва и недвижна...
— Как бревно, да?
— Да-да, и Ромео поверил, что она действительно умерла, и он подумал, что ему
тоже незачем больше жить; он выпивает смертельный яд и умирает...
— Как второе бревно.
— Да-да, помолчи, Пухленький Тролль. Но вот Джульетта очнулась от своего
глубокого сна и увидела, что Ромео мертв. Тогда она взяла кинжал и вонзила его
себе в грудь, и влюбленные лежали рядом, соединенные смертью, ибо они не могли
соединиться в жизни.
Великан Глуф-Глуф замолчал, растроганный до слез своей сентиментальной
историей.
— И тут соленый дождь пошел, наверное, еще сильнее, раз получилось два
бревна, — сказал Пухленький Тролль.
— А теперь немедленно спать! — сказал Глуф-Глуф строго.
— Надо же, «чмок»! До чего забавные у тебя сказки! — сказал Пухленький
Тролль, взял свой хвостик обеими лапками и закрыл глаза. — Бревно с булочками
спереди, которое делает «чмок». Хи-хи!
Скоро он спал глубоким сном и видел сны про загадочных людей.
СКАЗКА О КОМПЬЮТЕРЕ ЭЛИСА БЕНГТССОНА
Жил да был компьютерных дел мастер по имени Элис Бенгтссон, и был он
невероятно ловок и хитер.
В семи церковных приходах ходила о нем слава как о непревзойденном
конструкторе компьютеров, и вскоре эта слава достигла высшего налогового управления
в Стокгольме, где живет самый главный сборщик налогов.
Вызвал он к себе Элиса Бенгтссона и говорит:
— Послушай-ка, Элис Бенгтссон, нам нужен большой-пребольшой компьютер,
который мог бы сосчитать все налоги по всей стране, сколько хватит глаз.
Возьмешься ты сделать такой компьютер?
— Конечно, — ответил Элис Бенгтссон. — Сделаю я для вас такой компьютер.
И вот, вообразите себе, начал Элис Бенгтссон мастерить свой компьютер, да
такой компьютер, каких свет не видывал. Это была огромная гора металла, которая
12 Т. Даниэльссон. Сказки для детей...
стоила много миллиардов крон, но налоговое управление не скупилось, ибо у
налогового управления, как известно, денег всегда вдоволь.
И сделал Элис Бенгтссон компьютер, да не простой, а особенный. Дело в том,
что Элис Бенгтссон придал своему детищу некоторые человеческие черты:
компьютер каждый раз весело хихикал, подсчитывая налоговую скидку, и каждый раз
печально всхлипывал, печатая остаточный налог.
Всем ужасно понравился компьютер Элиса Бенгтссона, а самый главный
сборщик налогов сказал ему спасибо.
Но дело-то в том, что Элис Бенгтссон заработал в тот год кучу денег, поскольку
налоговое управление хорошо заплатило ему за его компьютер. И, когда настала
пора заложить в компьютер декларацию о доходах самого Элиса Бенгтссона,
главный сборщик налогов стоял рядом и потирал руки, предвкушая, какой огромный
подоходный налог налоговое управление получит с Элиса Бенгтссона за то, что он
получил так много денег от налогового управления.
— Придется компьютеру Элиса Бенгтссона повсхлипывать по этому поводу, —
злорадствовал про себя главный сборщик налогов.
Вообразите себе его удивление, когда компьютер захихикал особенно радостно
и выдал маленькую аккуратную полосочку, на которой был отпечатан налог Элиса
Бенгтссона: там было написано, что Элис Бенгтссон получает налоговую скидку в
размере шестисот тысяч крон. Главный сборщик налогов взревел от ярости и велел
немедленно позвать к нему Элиса Бенгтссона.
— Слушай, Элис Бенгтссон, — зло прошипел он, — это что еще такое?
— Понятия не имею, — сказал Элис Бенгтссон с самым невинным видом. —
Компьютер никогда не врет. Компьютеры могут иногда выдавать неточные данные,
но им все равно приходится доверять. И вряд ли тут можно что-то сделать.
— Что?! — взревел главный сборщик налогов. — Немедленно найди
неисправность и почини! Даю тебе на это десять минут.
Элис Бенгтссон подошел к своему компьютеру, осмотрел его со всех сторон,
поковырял там и сям, а потом и говорит:
— Оказывается, там внутри одна деталька слегка перекосилась.
— Ну и сколько времени тебе понадобится, чтобы ее исправить? — нетерпеливо
спросил главный сборщик налогов.
— У-у-у! — сказал Элис Бенгтссон. — На это понадобится года два-три, и это
будет стоить несколько миллиардов крон.
Что тут началось! Главный сборщик налогов доложил еще более главному
сборщику налогов, а тот в свою очередь — самому наиглавнейшему сборщику
налогов при дворе короля, и в конце концов дело это дошло до самого правительства.
— Тьфу ты! — сказало правительство. — Но ничего не попишешь. Не станем же
мы выбрасывать несколько миллиардов крон, чтобы получить с Элиса Бенгтссона
его жалкие шестьсот тысяч.
И стал Элис Бенгтссон богат как Крез и зажил припеваючи. Он купил себе семь
вилл на острове Юрхольмен, одну — чтобы жить в ней по понедельникам, другую —
чтобы жить в ней по вторникам, и так далее до конца недели, он ел за обедом самую
дорогую котлету и запивал ее отнюдь не водой. Год от года он все богател, поскольку
маленькая деталька внутри компьютера все больше перекашивалась. Прошлой
весной компьютер прохихикал Элису Бенгтссону налоговую скидку в размере
девяти миллионов восьмисот семидесяти шести тысяч пятисот шестидесяти трех
крон и одиннадцати эре.
Так что, когда правительство начинает жаловаться на конъюнктуру мирового
рынка, едва его спросят, почему оно не повышает пенсии, не верьте — все это
ерунда. Дело вовсе не в конъюнктуре международного рынка, которая якобы
требует больших денег из государственной казны. Все дело в одном компьютерных
дел мастере, которого зовут Элис Бенгтссон и который невероятно ловок и хитер.
СКАЗКА ПРО ДИКА И БРИТТУ
Жили-были два маленьких слова — неприличное слово мужского рода, которое
мы будем называть Дик, и неприличное слово женского рода, которое мы будем
называть Бритта.
Т. Даниэльссон. Сказки для детей... 13
В детстве Дик и Бритта жили, не зная забот, веселились и играли. Но, когда они
подросли, им явился злой волшебник, принявший облик змея, прикрыл их фиговыми
листочками и увел прочь из светлой рощи счастливого детства.
Так и не узнав, в чем же они провинились, Дик и Бритта оказались в большой
мрачной тюрьме под названием Подсознание. Там они томились в темноте и
духоте, вместе с крепкими выражениями, бранными словами и прочими
непристойностями.
Дик и Бритта не желали общаться с этими словесными отбросами. Они тихо
сидели в уголке, прижавшись друг к другу, и с тоской смотрели на маленькое
окошечко вверху под самой крышей. Там, наверху, в сознании, проводили время
свободные слова, которые в любой момент могли выйти на свежий воздух и погулять
в свое удовольствие.
— Ах, если бы нам довелось хоть разочек вылететь изо рта и залететь в ухо —
свободно, как птица в небе, — сказал Дик Бритте.
В один прекрасный день они услышали из зарешеченного окошка какой-то звук.
— Тс-с! — сказал звук.
— Кто ты? — прошептал Дик.
— Я прекрасное слово Демократия, — ответил звук. — Я пришло, чтобы
освободить вас.
— Разве это возможно? — удивилась Бритта. — Мы, два маленьких несчастных
слова, бессильны против верховной власти.
— Речь идет не только о вас, а обо всех словах, которые томятся в тюрьме
Подсознания, — ответила Демократия.
— Прости нас, — сказал Дик, потому что теперь им с Бриттой стало стыдно, что
они так презрительно относились к своим собратьям по несчастью, какими бы
опустившимися те ни были.
— Тс-с! Я сейчас спущу вам веревку, — сказала Демократия. — Но постарайтесь
выбраться наверх как можно тише, чтобы Нравственность и Хороший Тон ничего
не заметили.
Спуская вниз веревку, Демократия рассказала Дику и Бритте, что могучие силы
в мире борются за освобождение всех заточенных в тюрьму слов. Под покровом
ночи революционеры пишут имена Дика и Бритты на стенах и заборах по всей
стране.
Дик помог Бритте взобраться по веревке и сам стал подниматься следом за ней,
поддерживая Бритту, когда это требовалось. За ними последовали все остальные
ругательства и неприличные слова.
Выбравшись наверх, в Сознание, они обнаружили, что Демократия не одна, а
вместе со Свободой, Равенством и Братством, которые должны возглавить битву за
демократию.
— Час свободы еще не пробил, — сказала Демократия. — Немало врагов мы
должны одолеть, чтобы оказаться снаружи. Но не падайте духом, друзья мои!
Дик и Бритта объединились с ужасно крепким ругательством, которое мы будем
называть Хельсингланд. Остальные тоже разбились на небольшие группы, чтобы
попытаться пробиться сквозь линию противника и выбраться на воздух.
Дик, Бритта и Хельсингланд засели в засаду перед надвигающейся армией
ханжеств и поучений под предводительством Общепринятой Морали и Хорошего
Воспитания. Хельсингланд дал Хорошему Воспитанию такую затрещину, что оно
рухнуло навзничь, а Общепринятая Мораль тут же пустилась наутек, поскольку она
была не очень-то храбрая. Хороший Тон попытался подставить Бритте подножку,
но Дик вовремя заметил это и показал ему, где раки зимуют.
Отряды благовоспитанных фраз и мещанских представлений раз за разом
атаковали революционеров, но Дик и Хельсингланд фанатично сражались за
свободу, и даже Бритте удалось сбить с ног парочку нравоучений и нотаций.
И вот, наконец, отважные повстанцы увидели, как вдали забрезжил свет.
Возглавляемые Диком и Бриттой, они с победными криками устремились наружу из
бороды Лассе О'Монссона1, освободителя и верного друга всех неприличных слов.
Лассе О'Монссон — ведущий популярной в 60-е годы юмористической
радиопередачи. {Примеч. переводчика.)
14 Т. Даниэльссон. Сказки для детей...
СКАЗКА ПРО ПОЛЦАРСТВА
В один прекрасный день шведский король вызвал к себе всемирно известного
специалиста по промышленному развитию и сказал такие слова:
— Послушай-ка, не можешь ли ты сделать Швецию еще богаче, а нашу
промышленность еще производительнее, так что я смогу, наконец, купаться в молоке с
медом, что, говорят, очень приятно? Если тебе это удастся, то ты получишь... нет, не
принцессу в жены, в бизнесе лучше обойтись без женщины, но полцарства я тебе
обещаю.
И вот специалист по промышленному развитию принялся за дело. Уж он работал,
уж он старался и переселял людей из одной промышленной зоны в другую, словно
спички перекладывал. И вот, наконец, Швеция стала такой неизмеримо богатой, что
не только сам король, но и многие его придворные смогли купаться в молоке с
медом, хотя непонятно, какая может быть радость от такой процедуры.
И специалист по промышленному развитию получил обещанные полцарства, а
именно ту самую половину, которая простирается к северу от города Эстерсунда и
из которой сам же он и переселил все население.
А король потирал руки от удовольствия, потому что от этой половины своего
царства он давно мечтал избавиться.
Перевела Юлия ТРОЙСКАЯ
Соня
ОКЕССОН
письмо
Хассе,
Ханс Эверт,
помнишь ли ты меня?
Я не была, конечно,
первой девушкой в твоей жизни,
но ты был
моим первым парнем.
Ты все время носился на велосипеде —
удалец, шапка на затылке, —
а я сидела на раме в своем красном пальто,
иногда — на багажнике.
Однажды мы свалились в канаву.
А песни, которые пел ты!
Уже тогда они были старыми:
«В дом девчоночки моей
поздно или рано
я вернусь, я вернусь
поздно или рано!»
Когда это случилось, тебе было семнадцать,
а мне — не скажу, сколько.
Скажу только, что ты
мог угодить за решетку.
У тебя была толстуха сестра по имени Дженни.
Помнишь домик над озером — куры, береза и кошка?
Представь, что мы жили бы там.
У меня было бы, наверное, много детей,
они умывались бы из ведерка
перед тем, как отправиться в школу.
Твоя толстуха сестра была бы моей золовкой.
Но свекрови у меня не было бы:
твою мать застрелил твой отец,
а потом перерезал себе горло
опасной бритвой.
Однажды ты показал мне их фотографию.
Иногда ты бывал чуточку пьян.
Тогда на руле твоего велосипеда
появлялась веточка жасмина
или груши.
16 С. Окессон. Стихи
Однажды ты сделал это
с другой девушкой.
А дома я каждый вечер лгала.
Я никогда не говорила ни слова лжи прежде.
Впрочем, лгала ли я?
Казалось, все, что было, —
было не со мной,
что это сон,
приснившийся даже не мне, а кому-то другому.
День за днем — тот же сон.
Потом разразилась война,
и я не была ничьей девушкой
в течение нескольких лет.
Несколько лет я никому не лгала.
После войны я узнала,
что ты примкнул к секте пятидесятников
и женился на девушке из этой же секты,
взяв в приданое ферму
и толику денег.
Однажды мы встретились.
Ты сказал, что молил Бога простить тебя.
Это показалось мне глупым.
Я видела: ты хотел меня.
Сколько тебе сегодня — 45?
Как ты думаешь: отец твой — в аду?
Пахнет ли от тебя, как прежде, конским потом?
Впрочем, я надеюсь, у тебя есть трактор.
Перевел Илья ФОНЯКОВ
Type
ЭРИКССОН
ЗОЛОТАЯ СТРЕЛА
Роман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
После ночной грозы и сильных шквалов ветер гнал мертвую зыбь к Висбю с
запада. Волны разбивались в пенные брызги о стену, соединяющую северную и
южную угловые башни, и о нагромождение камней на волнорезах. Резкий скрип
снастей и корпусов бесчисленных судов у длинного причала, которые волны
швыряли вверх и вниз, говорил о том, что и в гавани неспокойно, хотя ее защищало
полукружье островков и рифов, связанных между собой.
Чайки затеяли на Рыбацкой площади утреннюю ссору. Эти с шумом и гамом
кружившиеся стаи казались осколками города. Ступенчатые фронтоны Береговой
улицы за серыми оборонительными укреплениями стены были столь же
ослепительно белы, как птичье оперение. На фоне выбеленных стен резко выделялись
просмоленные деревянные и покрытые патиной медные двери и узенькие окна-витражи
пакгаузов.
Караульный на галерее крепостной стены, обращенной к морю, поспешил к
низеньким воротам с полукруглым сводом и открыл грубую железную калитку.
Медленно и уверенно вошел одинокий бот в ворота. Плотина внутри них
сохранилась от занесенного илом старого порта.
Чайки разочарованно закричали. Вместо того чтобы поднимать сети с салакой
свежего улова, оба гребца помогли выйти на каменную набережную толстому
человеку в серой сутане.
Фратер Петрус был охоч до пива и вкусной еды, а коль скоро он по большей
части общался с людьми светскими, а не духовными, ему довольно редко
приходилось довольствоваться скудным монастырским коштом францисканского
монастыря на Большой площади.
По пятницам в постные дни он без труда обходился без мяса и ел жирную
сконскую сельдь, которую любекские торговцы продавали повсюду в Европе.
— Когда волнение на море утихнет, мы отправимся дальше, возьмем бот
побольше и отвезем больных в госпиталь, — приказал он своим спутникам.
Монах и оба послушника поспешили в Любекский переулок. Скоро колокола
должны были позвать к ранней обедне.
Из высокого погреба пятиэтажного дома в переулок просачивался сырой запах
каменной соли. Один из послушников, бывший рыбак, не мог не задать вопрос,
который всегда задавал с наступлением августа:
— А как ты думаешь, будет нынче большая сельдь?
— Колдунья из Авы предсказала, что вся сельдь исчезнет на сто лет, — ответил
второй послушник.
Петрус ухмыльнулся.
— Никак она с нее живой содрала кожу?
— Да, про то судачат на Форе. Говорят, она закинула все свои сети, а поймала
всего одну рыбину. Со злости она содрала с нее кожу и с проклятиями швырнула
назад в море.
— Видно, что-то стряслось с морем, — сказал первый.
Туре ЭРИКССОН родился в 1926 году на острове Форе. Впоследствии переехал в
Стокгольм; работал журналистом, долгое время был аккредитован в Москве. Прозаик,
поэт, автор нескольких романов и сборников лирики. На русский язык переводились его
романы «Между мостами» и «Белый мыс».
18 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Неужто?
— Да, меньше живности стало в нем. И, помнится мне, вода в нем была солонее,
когда я был мальцом.
— Однако прошлой осенью сельдь забила весь Эресунд, хоть ковшом, хоть
бочкой черпай, — возразил Петрус.
— Да уж, у датчан сельди всегда вволю.
— А у немцев соли, — добавил второй послушник.
— Удивительно, что в Германии есть соль в земле далеко от моря. Я сам видел
соляные копи, — сказал Петрус.
— Так вы долго бродили по империи, фратер?
— Много лет.
Внезапно запах соли смешался с крепким сладким ароматом индийской корицы
и итальянского шафрана. Дверь наружной галереи отворилась. Францисканцы
услышали стук шагов по балочному настилу и увидели, что из склада специй вышел
немецкий бургомистр Йоханнес Кёсфельдт.
Вестфалец устремил взгляд на южную гавань. Его разбудил предрассветной
ранью стук дождя по крыше и грохот шторма, он в тревоге вышел из своего дома
в переулке и направился в пакгауз. Его состояние было поставлено на карту: во
флотилии, ожидавшейся из Фландрии, из Брюгге, немало судов принадлежало ему.
Теперь гора свалилась с его плеч, флотилия выдержала летний шторм и уже
прифыла в гавань. Корабль за кораблем скользили мимо южных бастионов. На рейде
осталось лишь одно фламандское грузовое судно.
На верхушке мачты вместо вымпела развевался черный флаг.
Кёсфельдт поспешно спустился с галерейки по лестнице. В переулке он чуть не
столкнулся с виноторговцем Яном Фломингом.
Ян пробормотал извинения и помчался дальше так, что пятки сверкали и
кожаный фартук развевался.
— Фратер... фратер Петрус! — кричал он.
Наверху, на Меллангатан, он догнал монаха.
— Неужто корабль с вином не может войти в порт? — спросил он, задыхаясь.
— Нет, к пристани он подойти не может.
— А почему?
— Ты что, не видел чумного флага, сын мой?
— Видел.
— Тогда к чему спрашиваешь?
Петрус вознамерился идти дальше.
— Но ведь бочки с вином-то можно выгрузить. Это партия испанского.
Монах начал терять терпение.
— Так ты хочешь погубить город из-за нескольких винных бочек?
— Я сам поплыву к ним и скажу, чтобы они причалили в Снэккгордсвикене.
— Опомнись, Фломинг! Один из команды уже лежит при смерти с черными
пятнами на теле.
Ян Фломинг вздрогнул. И все же он не выбросил из головы мысль о том, как бы
вернуть свой груз. Его запас испанских вин кончился, и он должен был во что бы
то ни стало пополнить свой запас ко дню святого Якоба. Его таверну посещали
важные лица — судовладельцы и шкиперы, и он пользовался календарем праздников
на свой лад. На святого Якоба гости будут пить в честь этого святого именно
испанское вино, ведь его мощи покоятся в Сантьяго де Компостела.
— У четырех матросов под мышками язвы величиной с куриное яйцо, — убеждал
его Петрус.
— Так ведь вино-то от этого хуже не станет. Я найму лихтер, и мы выгрузим
бочки в открытом море.
Врачеватель бедных был человеком добросердечным, но, когда дело касалось
опасных поручений, он становился тверже кремня.
— Попробуй только! А я с помощью настоятеля и фогтов постараюсь засадить
тебя самого в погреб вместо испанского вина.
Все вино, которое привозили в город, поступало в погреба под зданием ратуши
на Береговой улице, и, прежде чем продавать его, советники пробовали содержимое
каждой бочки. Но монах намекал на тюремный подвал новой ратуши на Большой
площади, где судили нарушителей закона.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 19
— Может статься, что и шее твоей будет тесно, — добавил монах, желая
хорошенько напугать виноторговца.
— Простите Бога ради, фратер Петрус! — сказал Ян Фломинг уже совсем другим
тоном. — Только я не пойму, как вино может быть опасным.
— Когда я расспрашивал команду, то выяснил странное обстоятельство, —
ответил Петрус, — все, кто заболели, стащили ранее одну бочку и выпили по
нескольку раз один за другим из братины.
— Так вы думаете, фратер, что вино отравили евреи?
— Боюсь, что так оно и было.
— А мне думается, в Пруссии нужно было жечь крыс, а не евреев.
— Крыс? — с удивлением спросил Петрус.
— Да, именно крыс! На каждом чумном корабле есть больные блохастые крысы.
Вот зазвонил колокол на башне рыцарской церкви. Она стояла на южном холме
выше прочих церквей и носила имя святого Михаила, архангела с пылающим мечом.
Рыцарской церкви ответил женский монастырь в предместье Сульберга, а на
севере госпитальная церковь святого Георгия.
Внутри, за городской стеной, им вторили мощным хором тринадцать церквей.
На террасе между гаванью и вершиной холма колокольный звон потоком потек по
переулкам и, поднявшись над красными черепичными крышами, полетел к
посветлевшему небу. Казалось, колокольные звуки слились с лучами восходящего солнца
в единый гимн утра и жизни.
Но Петрус думал лишь о словах виноторговца. Они не выходили у него из головы,
даже когда он преклонил колени в левом боковом алтаре перед образом первого
босоногого монаха в серой сутане, подпоясанной веревкой. С уст его слетела
странная молитва:
— Кроткий и смиренный святой Франциск, кого называют ассизским нищим
милостию Божией. Помоги мне победить в этой тяжкой борьбе. Ты, кто говорил с
птицами и зверями земли, помешай крысам заразить людей чумой.
Велики грехи наши, но будь милостив, отведи от нас эту беду. Коли виной тому
крысы, спасти нас может только чудо.
Прошу тебя, моли Всевышнего о спасении нашей малой страны, лежащей в море.
Осенью прибудут шхуны с зерном, и мы не сможем не принять их. Иначе людям
будут грозить ужасы голода, а нет на свете ничего хуже голодной смерти. Говорят,
что наши свиньи едят из серебряных корыт, однако урожаями земля наша бедна.
Из-за чрезмерного обжорства моего трудно мне ходить долгими путями. Однако
даю тебе обет в знак благодарности за спасение пойти босым паломником в Рим,
да на край света, дабы послужить нашему ордену в неведомых краях, коли ты подашь
знак, что на то будет воля твоя.
II
Словно птичьи гнезда на уступе скалы, теснились на северном холме
коричневыми стайками дома ремесленников. Один из самых маленьких домишек вовсе
обветшал, оттого что сосновые бревна давно не пропитывали дегтем.
На столе стояли две наполовину опорожненные кружки, и в полутемной комнате
со свиными пузырями на маленьких оконцах стоял запах прогоркшего за ночь пива.
Мальчишка-недомерок по прозвищу Кукушонок проснулся и зевнул. Он увидел,
что на кровати у другой стены из-под подушки, рядом с подушкой его матери,
высовывается грубое обветренное лицо, изукрашенное шрамом на левой скуле.
У его матери были красивые пухлые губы, но выражение лица жестокое и наглое
даже во время сна. Своего отца Кукушонок не помнил. Он лишь слышал, что его
отец был литейщиком и так сильно обжегся, что его не могли спасти никакими
мазями.
Кукушонок осторожно натянул штаны, заправил в них ту же самую драную
рубашку, в которой спал, и прокрался босиком к сундуку с едой. Там он нашел
немного холодной рыбы и кусок хлеба.
Наскоро поев, он отворил дверь и изо всех сил захлопнул ее за собой. Он
20 Т. Эрикссон. Золотая стрела
услышал, хихикая, как гость вскочил с постели и принялся чертыхаться оттого, что
уже рассвело.
Кукушонок поплелся на Хестгатсбаккен. Тут он еще замедлил шаг, размышляя,
не отправиться ли ему на Южный холм. Эта крутая горушка разграничивала два
мира, и уличному мальчишке было рискованно перейти эту границу.
На канатном дворе, который тянется от Восточных ворот до ристалища, он, ясное
дело, мог чувствовать себя довольно уверенно, но как наматывают корабельные
тросы, он видел много раз, и его это больше не привлекало.
Больше всего ему хотелось пройтись по Адельсгатан до самых Южных ворот,
потом вскарабкаться вверх, пробежать назад по длинной и узкой Вордклоккегатан
до крутого склона на Южный холм.
Между этими улицами были расположены рыцарские усадьбы, и здесь можно
было запросто схлопотать пинок подбитым железом сапогом или удар хлыстом
конюха по спине.
Возле Восточных ворот послышался стук копыт. Показался целый табун
маленьких, но выносливых тягловых животных. Это были гаванские лошади, ночью они
паслись на общинном выгоне, и теперь их гнали на дневную работу.
Внизу, в городе, эхо тоже разносило стук копыт. Там копыта более тяжелых
лошадей выбивали искры из булыжников мостовой. Хестгатан обвивала дугой
площадь перед Большими береговыми воротами. Прежде эта улица шла вдоль
полукруглого вала, защищавшего город во времена викингов, когда Береговая улица
служила пристанью для кораблей викингов и купеческих ботов с высокими бортами.
Эти боевые жеребцы были из Королевской конюшни. Их гнали либо на дневное
пастбище, либо на ристалище, где шведские воины упражнялись в верховой езде.
Кукушонок стоял и смотрел вслед верховым лошадям, пока они не исчезли из
виду. Он постоял еще немного, не зная, что делать дальше. Может, у позорного
столба на Большой площади стоит какой-нибудь грешник с железным ошейником?
На него можно поплевать и обругать его хорошенько. Но такое удовольствие лучше
позволить себе в компании с кем-нибудь.
В Хестгатан вдавался килеобразный квартал с каменной лавкой в его узкой части.
Крыша была с волютами, а щипец такой острый, что напоминал остроконечную
шляпку дворянской юнгфру. Из трубы справа от конька крыши поднималась тонкая
струйка дыма.
Подвешенный на цепях полукруглый ставень опустился и откинулся, образовав
прилавок на сторону улицы. Торговка съестными припасами выставила на него
несколько горшков с жиром и большой горшок с медом. Потом она, выжидая,
вернулась в лавку, где висели бараньи ноги и свиные бока.
Случалось не раз, что в меду оставались глубокие следы мальчишеских пальцев,
стоило ей отвернуться, когда Кукушонок был поблизости. Ей хотелось поймать его
на месте преступления.
Из боковой двери лавки вышла сгорбленная старуха, ее запавший беззубый рот
беспрестанно двигался. Балаболка не могла помолчать ни одной минуты, она должна
была высказать каждую свою мысль.
— Он считает, что меня надо упечь в богадельню Святого Духа... Говорит, будто
там хорошо... старым и больным... кормят каждый день... ухаживают... а я здорова...
и не хочу туда... покуда могу жить у торговки на чердаке... я и мальчонка... там тепло
у печной трубы... разносчик... из него выйдет хороший разносчик... фратер Петрус
ничего не понимает... хотя он такой же ученый, как настоятель.
Голос ее стих, превратился в непонятное бормотание. Кукушонок резко свистнул
и завопил:
— Жура-а-авель! Журка!
— Он пошел в гавань, — объяснила Балаболка.
Кукушонок помчался вниз по склону и скоро догнал приятеля. Журка
замешкался, его внимание привлек человек в пестром наряде, в штанах разного цвета.
Кафтан у него тоже был двух цветов, а к капюшону были пришиты длинные
матерчатые уши.
— А скажи-ка, уши у тебя заячьи или ослиные? — крикнул Журка и показал
шуту нос.
— Ослиные, — совершенно серьезно ответил Лифрид Скоморох и рассеянно
поглядел по сторонам.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 21
Кукушонок поддел пальцами кучку свежего лошадиного дерьма и поддал ее в
сторону шута, но не попал в него, потому что Лифрид в то же мгновение
перекувырнулся, хотя в руках держал лютню. Мальчишки бросились бежать по Меллан-
гатан. Они не заметили, что он, вместо того чтобы преследовать их, ударил по
струнам лютни и вполголоса запел:
По небу лазурному сокол летит,
Он с севера нынче на остров спешит...
Мальчишки свернули в гаванский переулок и побежали к Большим береговым
воротам.
За стеной, образующей возле сторожевой башни большое колено, стояло в
эллинге недостроенное грузовое судно. Мальчики жадно втянули носом запах
свежей дубовой древесины, измеряя на глаз ширину носовой части и изгиб
шпангоутов.
— Этот купец будет пузатый и медленный, — презрительно сказал Кукушонок.
— Как сам Больте, — ухмыльнулся Журка.
Корабль принадлежал готландскому бургомистру Кристофферу Больте, для
которого важны были не красивые линии, а грузоподъемность.
У поручней датского корабля Журка заметил человека, явно имеющего
отношение к поварскому делу.
— Хлебца!.. Хлебца!.. Дай хлебца! — принялся жалобно клянчить Журка. Кок
исчез в кубрике.
— А колбаса сойдет? — крикнул он доброжелательно, снова вынырнув на палубу.
Круг колбасы пролетел по воздуху. Мальчишки поймали ее на лету и с радостным
воплем разорвали пополам. Успех подзадорил их на более дерзкие попытки.
Возле Малых береговых ворот стоял на причале любекский корабль, с него
разгружали ткани, привезенные издалека через Венецию и Брюгге.
— Монетку!.. Подайте монетку! — захныкал Кукушонок.
Матрос только что распаковал тюк для таможенной оценки. Он закашлялся так
сильно, что слюна мелкими брызгами полетела на алый шелк.
— Матушка болеет!.. Дай монетку!
Немец утер губы. Он сам, видно, был болен и имел жалкий вид.
— Дай пфенниг! Дашь пфенниг, а?
Кукушонок так пристал к нему, что тот достал кошелек. Он извлек из него
маленькую тоненькую монетку, на одной ее стороне стояла лишь буква W.
— Дай поглядеть! — попросил Журка.
— Это монетка Висбю.
— Ну, дай-ка взглянуть! — повторил Журка.
Кукушонок неохотно показал ему монетку. Журка схватил ее и пустился бежать.
Кукушонок бросился догонять его, стуча подошвами по деревянной пристани,
однако ноги у него были короче Журкиных, и догнать обидчика он не мог.
Здесь, в северной гавани, прибрежная полоса в некоторых местах была столь
узка, что вода подступала к стене. Поэтому мальчишкам пришлось бежать по
Длинному причалу. Они обегали пивные бочки и бочки с дегтем, перепрыгивали
через бочонки с маслом и какие-то железяки. Проклятия на самых разных языках
так и сыпались на них.
Возле Береговой башни Журка увидел возможность улизнуть, свернув на
поперечную пристань, ведущую к Рыбацким воротам, да на беду споткнулся, и
Кукушонок нагнал его. Они принялись отчаянно бороться, и оба чуть не свалились в воду.
— Я потерял... я потерял ее! — пробормотал Журка, переводя дух.
Кукушонок ударил его пару раз кулаком и сел на камень на берегу, чтобы
выплакать свою досаду и злобу. Вокруг камня венком плескалась зеленая борода
водорослей. На дне нельзя было ничего разглядеть. Серебряная монетка была
безвозвратно потеряна.
— Послушай-ка, Кукушонок, — примирительно и осторожно начал Журка.
Приятель поглядел на него исподлобья.
— Пошли в таверну! Ты можешь заглянуть первым, — предложил Журка.
Сразу за Береговой башней, самой старой из всех, в стену был вмурован фронтон
22 Т. Эрикссон. Золотая стрела
дома. Мальчишки подкрались к нему, и Кукушонок, вскарабкавшись Журке на
плечи, с любопытством осторожно заглянул в узенькое окошко-бойницу.
Окна боковых стен бросали на темные столешницы красные, как мак, и шаф-
ранно-желтые пятна света. Полукруглый свод потолка делал комнату похожей на
бочку или на пещеру.
Стены покрывали фламандские шпалеры со сказочными зверями и охотничьими
сценами. Вдоль стен на черных крюках висели кованые фонари. В таверне Яна
Фломинга не смолкал гул голосов людей с укоренившейся привычкой начинать день
с кубка вина.
Вход в кабак находился у самой крепостной стены. Дверь отворилась, и
Кукушонок увидел через бойницу кафтан — наполовину красный, наполовину синий.
— Лифрид! — воскликнул хозяин таверны и поспешил навстречу гостю. — Есть
какие новости из Рыбацкой гавани?
— Не знаю. Я был в Эйе.
— А правда, что Молодой Ханс сделал ворота своего скотного двора из хобург-
ского мрамора? — спросил готландский торговец известью.
— Этого я не видел. Я в ту сторону не хожу, — уклончиво ответил Лифрид.
— Ясное дело, однако его ворота широко распахнуты для каждого шута!
Торговец известью фыркнул, в восторге от собственного остроумия. Но тут
молодая прислужница подошла к шуту и ласково, уважительно спросила:
— Чего желаете?
— Кружку рейнского.
Лифрид повернулся к щипцовой стене и увидел в оконце веснушчатый нос,
который тут же узнал и со злорадством ущипнул его своими сильными пальцами.
Кукушонок от страха отшатнулся и рухнул на пригорок. Журка
удовольствовался тем, что показал шуту язык. На земляном валу, прямо у него под носом, лежала
потерянная монетка.
— Давай бросим жребий, кому она достанется! — предложил Кукушонок.
Они радостно приволокли кусок доски и стали кидать жребий. Брюхо у них было
набито датской колбасой, солнце пригревало спину, и то, что на рейде стоял корабль
с черным флагом, их нимало не беспокоило.
Ведь если бы им и в самом деле грозила опасность, фратер Петрус тут же
прибежал бы на Горушку к маленьким домишкам и сказал бы, что надобно делать.
III
Пенные гребни на широком заливе Бургсвик улеглись. Последняя грозовая туча
унеслась к востоку. Ветер дул все слабее на почти плоские крыши домишек из тонких
плит песчаника и на крутые щипцы купеческих домов.
В Эйе, на высокой защитной башне, стоящей на берегу, где разгружали дорогие
товары, сидел скворец с блестящим черным опереньем и пел.
На мысе Фиденесет колыхалась волнами и блестела от дождя спелая рожь.
Хлебные поля перемежались узкими полосками земли, засеянными репой. Строгий
закон гутов1 велел каждому крестьянину сажать на одной гряде репу для людей, у
которых был дом, но не было земли.
Перед конюшней в усадьбе Молодого Ханса на камне стоял хозяин, готовый
оседлать лошадь. Тело у него было крупное, грузное, но в седле он сидел ловко.
Кожа у него была свежая, щеки гладкие. Высокая широкополая шляпа скрывала
начинающий лысеть затылок. На одном из толстых пальцев красовался золотой
перстень, по последней гутской моде — толстый, квадратный, без камня.
Из маленьких окон жилого дома по обе стороны красивой серо-зеленой колонны
ему махали дочери. Волосы Сесилии отливали золотом. У Мальфред была длинная
темная коса. Он повернулся, готовый ехать к двойным воротам, и весело крикнул:
— Ну, каково вам там, в голубятне, птички мои?
Светловолосая птичка улыбнулась, хотя ей и не нравилось, как он называл их
женскую половину с галерейкой.
1
Гуты — жители Готланда, историческое название готов.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 23
— Я стану шить сегодня свое приданое.
А смуглая птичка вздохнула:
— Дедушка уже начал мучить меня, опять заставляет читать руны.
— Рано ли вы вернетесь домой, батюшка?
— Доеду только до Бургсвика.
Работник отворил ворота. Молодой Ханс еще раз поднял руку в знак
прощального приветствия и поехал по дороге.
Девушки уселись за низеньким столом на галерейке. Мальфред раскрыла
толстую книгу в темном кожаном переплете.
— Уж мог бы писец писать отдельно законы и саги. Книга-то тяжелая, словно
бревно, — пожаловалась она.
— А ты читай давай. Не то дедушка будет гневаться.
— Нет у меня на то охоты. Вот солнышко выглянуло...
— Не все делается по охоте.
— Других девушек-то не заставляют читать.
— Дедушка сказывает, что теперь, когда ученые мужи хотят, чтобы все писалось
по-латыни, мы должны сохранить искусство читать книги гутов.
Сесилия продолжала подшивать накидку из тончайшего полотна.
— А что ты сейчас шьешь?
— Подвенечную фату.
Мальфред задумалась.
— А знаешь ли ты, что люди болтают?
— Что же?
— Будто Турвальд Ире беден, как церковная мышь, что скоро у него не останется
ничего, кроме родословной.
На щеках Сесилии выступил легкий румянец.
— А знаешь ли ты, что говорят про нас? Что мы выскочки без роду, без племени.
— Это неправда! Батюшка сказывал, что наша бабушка по отцу происходит из
знатного судейского рода.
— А кем был наш дед до того, как приехал на Эйю?
— Каменщиком, сама знаешь!
Мальфред начала читать:
«Гутланд' впервые нашел человек по имени Чельвар. О ту пору Гутланд был
заколдован, днем он опускался в воду, а ночью поднимался. А этот человек пронес
огонь вокруг острова, и более остров никогда не тонул.
У этого Чельвара был сын по имени Хавди. А жену Хавди звали Белая Звезда.
Эти двое были первыми, кто жил на Гутланде. В первую ночь, когда они спали вместе,
привиделся ей сон, будто на груди ее свились в клубок три змеи, почудилось ей,
будто они выползли из ее груди.
Этот сон рассказала она Хавди, своему мужу. А он истолковал его так:
— Все связано в кольца.
Страна эта нашим домом станет.
Трех сынов родим мы.
И всем им дал он имена до рождения:
— Гутландом владеть станет Гути.
Грайпуром наречем второго.
Гунфьяуном будет зваться третий.
После поделили они Гутланд на три части...»
Мальфред умолкла. Перед ней стоял Старый Ханс, опираясь двумя руками на
посох. Несмотря на летнюю жару, он даже дома носил отороченный мехом кафтан
с широкими рукавами. Его сморщенное лицо было покрыто сетью морщин, но взгляд
был на удивление ясен и зорок.
— Читай... читай дальше! — велел старик.
— А далее там очень скучно, дедушка.
Старый Ханс больно ущипнул ее за щеку. Руки у него не были слабыми и
по-детски мягкими, как у других стариков.
— Можно я не буду читать? — взмолилась девушка.
Гутланд — историческое название Готланда.
24 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Дочитай до того места, как я велел, — не сдавался старик.
Сесилия поспешила принести для него стул с кожаным сиденьем.
Мальфред положила теплую девичью руку на его холодные узловатые пальцы.
— Можно я перепрыгну, дедушка?
— Куда ты хочешь прыгать, ворона ты этакая?
— К хёвдингу с ногами, тонкими, как соломинки.
— Ну, давай перепрыгивай.
Мальфред принялась снова читать нараспев:
«В пору язычества многие конунги сражались против Гутланда. Однако гуты
всегда побеждали и отстаивали свое право.
После засылали гуты многих послов в королевство свеев. Но лишь Аваир
Соломенные Ноги из прихода Альва сумел замириться с королем свеев.
Когда гуты попросили его ехать, он ответил:
— Ведомо вам, что я стою на пороге смерти. Коли вы желаете послать меня на
столь опасное дело, дайте мне пеню за троих — одну за меня самого, другую за
рожденного мной сына и третью за жену мою.
Ибо он, как гласит предание, был умен и хитер.
И заключил он договор со свейским королем: гутам платить налог по шестидесяти
марок серебром, из которых сорок марок королю свеев и двадцать ярлу...
После примчался из Норвегии конунг Улоф Святой, он бросил якорь в гавани
Акергарн и стоял там долго. Тут Урмика из Хайнума и много других могущественных
людей отправились к нему с дарами. Урмика дал ему двенадцать баранов и прочие
дорогие подарки. Улоф Святой подарил ему за это две чарки и алебарду. Тогда
Урмика принял веру святого Улофа — христианство и построил молельный дом на
том самом месте, где ныне стоит Акергарнская церковь. Оттуда отправился Улоф
Святой в Хольмгорд1 к Ярославу.
Хотя гуты были язычниками, плавали они с товарами во все страны, в
христианские и языческие. В христианских странах купцы познали обычаи христианские,
многие из них крестились и привезли с собой на Гутланд христианских
священников...»
Мальфред вдруг замолчала и с облегчением захлопнула книгу. Она так
разошлась, что прочитала даже кусок той части, которая ей не была задана.
— А вы знали Урмику, дедушка?
— Неужто мне столько годов? С тех пор, как Улоф, сын Харальда, был здесь со
своим флотом, минуло более трехсот лет.
Девушка ласково взглянула на старика. Ей казалось, что он такой древний был
всегда, как сага.
Старый Ханс остался сидеть у Сесилии на галерейке. Отсюда он видел парус
вдали и ощущал аромат, который ветер доносил с затененных лиственными
деревьями лугов по берегам Бургсвика.
Мальфред играла на краю луга со своими подругами из богатых домов. Ее смех
звенел, словно серебряный колокольчик.
Старик полузакрыл глаза. Вопросы Мальфред пробудили его воспоминания о
давних временах. Яснее всего помнилось ему тяжкое лето гражданской войны.
В ту пору он был безземельным крестьянином, не имевшим права голоса на тинге,
молодым каменотесом в заброшенной каменоломне на Большом птичьем острове,
где красно-коричневая мраморная жила пронизывала толстый слой известняка,
словно подводный риф.
Вокруг наполовину выточенной колонны были разбросаны ржавые инструменты.
Она предназначалась для строительства церкви. Стройку быстро забросили, как
только во всех приходах забили колокола, поднимая народ на войну с городом и
ганзой.
Сам он остался в каменоломне, где ему поручили особое дело. Время от времени
он бросал взгляд на море, где мимо Птичьих островов по фарватеру с юга к Висбю,
как обычно, шли парусники.
Почти незаметно на Мраморную гору по узкому проходу поднялся человек в
кольчуге.
— Ты кто такой? — резко спросил он и спустился в каменоломню.
Новгород.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 25
— Ханс Каменотес из Эскильхема.
— Стало быть, ты тот, кого я ищу.
Оказалось, что незнакомец этот — богатый бонд Петер из Валля, и друзья, и
враги называли его Петером Хардингом1. Свою славу он заслужил в битве при
Хёгбру, и в римском монастыре его наравне с Улофом Рангвальдсом из Тофты
почитали лучшим полководцем.
— Не видать ли отсюда ганзейских кораблей? — спросил он.
— Время от времени проплывает сторожевой бот.
— А ты хорошенько следишь?
— Денно и нощно. Несколько надежных рыбаков помогают мне.
— А голодно вам здесь?
— Рыбы и птицы у нас в избытке, однако без ржаной муки жить нелегко.
— Да у кого из рыбаков есть нынче хлеб? Цены на зерно подскочили аж раз в
двенадцать.
Петер Хардинг сел на лежащую колонну. Из-под плаща высовывался меч в ножнах.
— Что будет, когда флот ганзейского союза нападет на нас?
На суровом лице Петера Хардинга промелькнула тень улыбки.
— Любекцам нынче летом не везет с ветром.
— Что-то не пойму тебя. Ветер дул с юга несколько недель подряд.
Кайры вырывались из темного входа в пещеру с короткими ударами крыльев и
кружились, вытянув шеи. Внизу, под крутой скалой, искрилось на солнце море.
— Отсюда открывается широкий простор, но видишь ты не очень-то далеко.
— Я видел ваши корабли, когда они были еще маленькими точками, — обиделся
Ханс.
— Ты не понял меня. Любекцы не сильно огорчатся, если мы осадим Висбю. Им
охота отобрать у нас торговлю с Новгородом.
— Когда кончится война?
— Когда мы достигнем своей цели.
— Это, видно, не скоро будет.
Микаэль Такстен стоит прочно на севере, а Улоф Рангвальдс обороняет
Рыбацкую гавань от осаждающих.
Я слыхал, что церковь разрушили метательными снарядами, и башню тоже, но
вал им не удалось захватить.
— Одна птичка пропела, что Улоф Рангвальдс отплыл в Лифляндию.
— А что ему там делать?
— Он может продать нас немецким рыцарям-меченосцам!
— Стало быть, ты не веришь Рангвальдсу?
— Я не верю всем, у кого есть пакгаузы и много кораблей.
Хардинг бросил на него пронзительный взгляд.
— Почему мы не можем нанять копья в Лифляндии, когда в городе целое войско
чужеземцев?
— К чему тогда эта война, если мы попадем в руки меченосцам вместо ганзейцев?
— Войны не избежать. Горожане построили крепостную стену не только для
того, чтобы выжимать из нас таможенную пошлину. Они стремятся заграбастать
всю торговлю острова! Мы должны выгнать ганзейцев из их гнезда.
— Ничего из этого не выйдет! Стена слишком крепка, и ее надежно охраняют.
— Я знаю один способ, который членам магистрата и в страшных снах не
приснится.
— Какой?
— Узнаешь, когда придет время. У нас и в городе есть друзья.
— В это верится с трудом.
— Однако так оно и есть. Многие из тех, кого заставили под Хёгбру биться под
знаменами гильдии, охотно повернули бы оружие в другую сторону. У
ремесленников душа кипит оттого, что в ратуше заседают одни купцы.
Он взял резец, чтобы продолжать работу.
— Ты высекаешь очень красивые глыбы, — заметил Петер Хардинг.
— Да только без толку, думается мне.
1
Суровым.
26 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— А почему?
— Мастер Лафранс уже слишком стар, мы так ничего и не построим.
— Ты ошибаешься, как и во многом другом. Настоятелю надоело, что стена на
хорах деревянная. Он хочет, чтобы ее поскорее сделали, несмотря на войну.
Хардинг поднялся и сказал приказным тоном:
— Нам нужен надежный лазутчик в городе. Ты будешь помогать Лафрансу
Бутвидарсуну строить. Скоро прибудет шхуна и заберет глыбу. Местер Лафранс
сам встретит тебя на Длинной пристани, и в таможне задержки не будет. Жить ты
будешь на монастырском подворье. Обо всем, что заметишь, будешь рассказывать
канатчику по имени Бутульф. Он живет в деревянном доме на Холме возле
Полукруглой площади.
Когда в первый раз придешь к нему, скажешь:
«Мне нужен хороший канат».
А он спросит:
«Какой длины?»
Тогда ты ответишь:
«Одиннадцати саженей, ни длиннее, ни короче».
После вы сможете поговорить в отдельной комнате.
— И это всё?
— Пока всё.
Хардинг крепко пожал ему руку и исчез на склоне холма. Чуть погодя два бота
вышли из Северной гавани и обогнули мыс.
Шхуна пришла через неделю и благополучно доставила Ханса в Висбю. Казалось,
город жил своей обычной жизнью. О войне напоминало лишь то, что на стене и в
башнях даже днем выставляли бесчисленных караульных.
На Длинной пристани из сараев бесконечным потоком выкатывали бочки с
известью. Вдоль всей Береговой улицы скрипели подъемники, туго натянутые
канаты скользили по желобу барабана, установленного на коньке крыши, и
болтающийся груз исчезал в проеме окна.
На площади перед Малыми береговыми воротами высоко над ярмарочной
сумятицей возвышался символ владычества тех, с кем воевали крестьяне. Рыцарь
Роланд стоял с обнаженной головой, копна волос падала ему на плечи. Стальные
наколенники и налокотники поблескивали на солнце. В одной руке он держал щит,
в другой — высоко поднятый меч, готовясь нанести удар.
Ханс невольно ощутил трепет перед этим идолом, но сытые чайки беспечно
отдыхали у него на темени, пуская на его лицо струйки жидкого ядовитого помета.
— Прекрасная немецкая работа, — заметил Лафранс Бутвидарсун, увидев, с
каким интересом смотрит Ханс на гигантскую статую.
Нагруженные камнем телеги, громыхая, покатили дальше сквозь толпу.
Поднимающиеся в гору улицы становились шире. В воздухе стоял запах железной гари и
чад древесного угля. Из низких широких труб вылетали искры. Пыхтение мехов и
резкие звуки ударов молота по наковальне начали заглушать уличный гул.
Монастырская усадьба граничила с Кузнечным кварталом. По другую сторону, внизу, в
северо-западном углу города раскинулись огороды и фруктовые сады горожан.
Длинная церковь без купола возвышалась, словно крутой хребет горы, с западной
стороны ее украшал высокий щипец.
Под восточной щипцовой стеной лежали серо-голубые каменные глыбы,
нагроможденные в виде большого кургана. Фундамент трехстороннего выступа
пристройки к старой стене хоров был уже положен, когда разразилась гражданская война,
помешавшая перевозить с Большого птичьего острова красно-коричневые камни
для будущих стен.
Колокол на щипце зазвонил, призывая к обедне — шестому богослужению за
сутки. Лафранс Бутвидарсун велел извозчикам выгружать камни без большого шума
и вошел в церковь. По окончании службы седой камнерез вернулся с настоятелем
монастыря. Приором в монастыре был гут Петрус де Дакия, прозванный так по
имени северной провинции доминиканского ордена.
Ой рассеянно ответил на почтительное приветствие Ханса и постоял возле кучи
камней, словно забыв, где находится.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 27
— Сама по себе красота вызывает любовь. В человеке я вижу образ прекрасного
создания. По своему происхождению и своим свойствам он сходен со всеми
творениями Божьими, — объяснил он камнерезу.
— Однако это отнюдь не объясняет законы красоты произведений искусства, —
возразил Лафранс Бутвидарсун.
— Когда речь идет о подобных творениях, я должен сесть возле дверей скромным
слушателем в толпе учеников.
— Новые мастера не столь скромны! Они говорят за моей спиной, что я не
понимаю существа камня и навязываю формы, пригодные для дерева;
предсказывают, будто мои просторные церковные своды рухнут под гнетом времени.
— Неужто молодые слепы и не видят силы, содержащейся в совершенстве линий
и хитроумном распределении тяжести?
Хорошо поставленный голос Петруса де Дакии умолк. По его телу пробежала
дрожь, хотя он был облачен в белый подрясник и черную сутану и стоял на
солнышке. Он с трудом овладел собой и продолжал:
— И все же я должен чистосердечно признать, что не всеми творениями, коими
вы украшаете церкви, я восторгаюсь.
— В моих творениях заключен определенный смысл, и поэтому они вызывают
споры, — с достоинством ответил Лафранс Бутвидарсун.
— Я имею в виду изображение искусителя. Вы позволяете себе подсмеиваться
над дьяволом, местер Лафранс, в образе, вами созданном, он предстает легко
победимым.
— Сим стремлюсь я вызвать упование на доброе начало в человеке!
— Весьма легкомысленное упование, — вспылил Петрус де Дакия.
Старый мастер обиженно промолчал. Приор обнял его за плечи.
— Я не хотел обидеть вас, местер Лафранс. Вы прослужили церкви дольше
любого епископа или приора. Пойдемте в монастырский двор, и я поведаю вам то,
что может разъяснить мои мысли.
Петрус де Дакия обратился также к Хансу, словно лишь только что заметил его
присутствие:
— А вам, юноша, вероятно, прежде всего нужно хорошенько подкрепиться после
морского путешествия? Однако можете-и погодить немного, ибо даже мирянину не
следует отказываться от возможности насладиться пищей духовной.
С чувством любопытства и удивления Ханс последовал за этими знаменитыми
людьми. Прежде ему ни разу не доводилось бывать в закрытой части монастыря.
Монастырские здания были пристроены к северной стороне церкви, образуя
квадрат. Посреди мощенного камнем двора был разбит садик. Вьющиеся розы
обвивали затейливый домик с наполовину открытой крышей, внутри этой беседки
била серебряная прозрачная струя фонтанчика. Вода текла из ключа, одного из тех,
что выбивались из скалы и снабжали свежей проточной водой весь город. Фонтанная
чаша имела форму чашечки цветка.
— Пойдем в тонзурный домик, — предложил приор.
Он указал им на скамью и начал свой рассказ:
— Впервые я стал свидетелем присутствия дьявола и его беснования в году тысяча
двести шестьдесят седьмом во время учебы в орденской школе в Кёльне. В обществе
старших братьев я отправился в деревню Стумбелен поглядеть на чудо, которое,
как гласила молва, случилось с дочерью бонда Хенрика Брусо. Из-за посетившего
ее наваждения она в ту пору пребывала в доме священника. Войдя в жилище пастора,
я увидел бедную утварь, скорбные лица и юную девицу, сидевшую поодаль, закрыв
лицо покрывалом. Когда она поднялась, чтобы приветствовать нас, дьявол схватил
ее, опрокинул навзничь, ударив так сильно головой о стену, что стена затряслась.
Все, кто лицезрели ее страдания, скорбели о ней, моя же душа исполнилась
радостью, а сердце утешением. Долгое время я жаждал, чтобы Господь указал мне
на кого-либо из слуг своих, чей пример вселил бы в меня уверенность и развеял все
сомнения, пуще всего желал я познать что-либо о жизни святых, встретить
кого-либо, к кому я мог бы питать сердечную любовь, чья святость и добродетели зажгли
бы мою душу, пробудили ее от сна, стряхнули с нее вековую усталость, угнетавшую
ее с младенчества.
Семь раз опрокидывала ее нечистая сила, четыре раза ударяя о стену и три раза
о сундук, стоявший слева от нее. Ее бросало с такой силой, что гулкие удары о стену
28 Т. Эрикссон. Золотая стрела
и сундук слышались на немалое расстояние. Более всего меня поразило, что девушка
терпела эти страшные удары безмолвно, не издавая ни вздохов, ни всхлипываний,
ничего, что свидетельствовало бы о нестерпимой боли. Так мы посидели немного,
она вдруг тяжело вздохнула, словно что-то причинило ей боль. Когда же сидевшие
вокруг нее женщины спросили, отчего она вздохнула, девушка ответила: «Я
поранила ноги». И в самом деле, на обеих ее ногах зияли свежие кровоточащие раны.
Она вздохнула еще четыре раза, а все глядели на нее и плакали. Я заметил, что число
ран все время увеличивалось, и мою душу, прежде исполненную радости, охватило
сострадание.
Позднее пастор рассказал мне, что эта девушка по имени Кристина без ведома своих
родителей тринадцати лет от роду отправилась в Кёльн, чтобы жить монашкой среди
невинных дев и набожных вдов. Ее мать явилась к ней с плачем, но не смогла сломить
ее волю. Целый год мать не давала ей ни денег, ни еды. По нескольку дней у нее не
было даже хлеба, и она сильно страдала от голода. Она спала в одиночестве, ложилась
на доски или на камни, чтобы поскорее проснуться и молиться. Днем она молилась
всем святым, каких знала, и просила их помочь ей заслужить любовь Господа.
Каждую ночь она клала по двести поклонов, стоя на коленях. Каждую пятницу
она читала молитвы, лежа распростертая в виде креста, и даже спала таким образом.
Но монахини не понимали, отчего она подвергает себя таким жестоким
испытаниям. Они почитали ее дурочкой либо помешанной, а не то больной падучей. Над
ней смеялись, говорили, будто она мучает себя, вообразив себя святой.
Такую жизнь вела она два года, прежде чем искушения стали одолевать ее и
дьявол стал преследовать ее, непрестанно меняя свое обличье.
Позднее, когда она воротилась к родителям своим в Стумбелен, он стал иногда
являться к ней в облике петуха, пел по-петушиному, хлопал крыльями, подлетал к
ее ногам, мучил ее, чтобы раздразнить и заставить потерять терпение. Под конец
она сказала:
— Вижу я, ты — дьявол. Изыди, сатана! — и осенила себя крестным знамением.
Тут петух закричал еще громче. Так мучил он ее три недели. К концу же третьей
недели мучений она сказала:
— Приказываю тебе силою мучений Христовых — изыди и не тревожь меня
более.
Тогда он разодрал в кровь когтями ее ноги. После того нашло на нее наваждение
в виде вшей, которые мучили ее шесть ночей. Когда она вставала, чтобы помолиться,
дьявол залезал к ней в постель в облике черного, как уголь, человека; на теле у него
болтались рваные тряпки, которыми он потрясал, а после с хохотом исчезал. Поутру
она находила на своем белье великое множество насекомых.
Целый год мучил нечистый Кристину, пытаясь привести ее к погибели. Часто он
осыпал ее грубой бранью и поливал зловонной грязью. Иной раз он являлся ей в
образе прекрасного юноши и искушал ее льстивыми коварными речами.
— Эта женщина поистине достойна сожаления, — сказал Лафранс Бутвидарсун.
— Ошибаетесь, местер Лафранс! Никто не удостоился большой награды и
сладостнее утешения от своего жениха, чем Христова невеста Кристина. На
крестопоклонной неделе год спустя, после того как я познакомился с ней, Кристина
пришла в Кельн, чтобы посетить церковь братьев проповедников и исповедаться.
Брат Мауритиус и я собрались совершить на несколько дней странствие, и Кристина
пригласила нас обоих в свою деревню. Во время своего пребывания в Стумбелене
удостоился я радости увидеть, как она впала в глубокий экстаз.
Примерно двенадцать персон собрались в ее доме. После обеденной трапезы
пожелали многие из собравшихся прогуляться к ближнему озеру. Мы шли попарно,
словно процессия, и я шел с Кристиной. Она спросила меня, отчего одни священники
служат службу медленнее и дольше других. Я ответил ей словами притчи: «Если
кто-либо, положив в рот горсть маковых зерен, желает вкусить сладость каждого
зернышка, он должен жевать медленнее того, кто проглотил все зерна целиком.
Подобно тому каждый, кто желает вкусить сладость каждого источающего мед слова
канона, должен читать его неторопливо». Это объяснение понравилось ей, и она
задала мне еще один вопрос: «Добрый брат Петрус, не сочти за обиду, коли я спрошу
тебя, как ты чувствуешь себя, отслужив мессу?» «Хорошо, — отвечал я, —
прекрасно». Когда я произнес эти слова, она опустилась на колени и припала лицом к земле.
После она поднялась на ноги, и мы отправились домой.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 29
После вечерней трапезы мы вышли в сад, куда выходили окна трапезной. По
просьбе собравшихся, я прочел им строфу из гимна святым мученицам «Они поют
тебе хвалу», а после рассказал о величине и протяженности мироздания согласно
тексту: «О, Израиль, сколь велик дом Божий», и согласно Птоломею, который
говорит, будто каждая звезда свершает свой круг по одному и тому же пути, в одно
и то же время, и причина тому то, что луна делает это за двадцать семь дней, а солнце
за тридцать шесть тысяч, лишь в различии их окружностей и что различие между
объемом сих небесных тел столь же велико, сколь между цифрами 27x12 и 36 000.
После того как я рассказал это, девушки и все прочие, сидевшие вокруг
Кристины, увидели, что она пришла в экстаз. Она застыла и сидела в этой позе с
заката солнца до рассвета и лишь тогда пришла в себя, когда собравшиеся ликовали
и восхваляли ее. Когда она очнулась, от нее, к удивлению всех присутствующих,
стал исходить прекраснейший аромат.
Хотя многое в ее облике и поведении разум мой не мог постичь, все же я
наблюдал в ней черты, коих остальные не видели. Она была приветлива и
благонравна, весела и в то же время набожна. Говорила мало, но всегда поучительно, на
вопросы отвечала скромно, иногда шутливо, но никогда легкомысленно и тщеславно.
Она носила монашескую одежду на такой манер, что это не выражало ни показной
добродетели, ни нарочитого смирения.
Узнав в один прекрасный день ранней весной, что наша провинция посылает
меня в Париж, я, несмотря на предстоящее удовольствие учиться у высокочтимого
и мудрого доктора Фомы Аквинского, почувствовал, что сердце у меня в груди стало
тяжким, как мельничный жернов.
Желая увидеть Кристину, я еще годом раньше предпринял долгое и утомительное
путешествие, сопровождая приора нашей провинции на генеральный капитул,
который на этот раз состоялся в Бордо. Сие путешествие причинило мне немалые
страдания. Когда мы брели на юг, малярийные комары мучили меня нестерпимо,
отчего до сих пор лихорадка терзает мейя и трясет мои члены каждый четвертый
день.
На обратном пути я, ожидая большей награды, посетил Стумбелен. Казалось, на
устах Кристины была печать, она лишь намекнула магистру Юханнесу, писавшему
за нее письма, о великих тайнах, но доверить их ему не пожелала.
Я надеялся по возвращении из путешествия закончить книгу о жизни и
страданиях Кристины. Я начал приводить свои записи в порядок и подбирать письма,
которые собирался включить в книгу еще десять лет назад, когда был только что
назначен приором в Вестерос, разлучен с родными; от моей духовной дочери
Кристины я не мог бы быть дальше, поселись я в каком-либо ином краю. Ибо из
этого города, находящегося в глубине страны, люди редко отправлялись
путешествовать, тем более по торговой надобности. Стало быть, найти оказию и послать
письмо Кристине было весьма нелегко.
Приор взял тонкими пальцами только что распустившуюся розу, поднес ее к лицу
и окончил свое длинное и поучительное повествование, бросив украдкой взгляд на
Ханса, чтобы увидеть, какое впечатление он произвел на молодого и неученого
человека.
— Кабы не разразилась эта ужасная война, Кристина, быть может, и решилась
бы переехать в нашу страну. Две сестры-монахини пригласили ее жить в доме,
который унаследовали от своих родителей, — добавил он.
— Но ведь, когда наступит мир, она сможет переехать сюда? — возразил местер
Лафранс.
Петрус де Дакия отпустил стебель розы, и темно-красный цветок качнулся назад,
к стене.
— Нет, я уже вижу, что мое время на исходе. А конца войне... я не вижу. Я вместе
с досточтимым аббатом Гутналии и бургомистром полдня ожидал в Королевской церкви
Хардинга и Рангвальдса, обещавших прийти для замирения и не изволивших это
сделать. Никак не пойму, отчего наш народ охватила такая злоба, что он лишился
разума. Во многих своих проповедях я выражал следующую мысль: «Господь вездесущ,
нет конца Его царствию, соединяющему и охватывающему все края на земле во все
века. Его неизменная отеческая доброта равна для всех народов и сословий».
Проголодавшийся Ханс был уже сыт по горло болтовней и не смог удержаться
от резкого замечания:
30 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Все это касается царства веры, а не того мира, где мы, люди обычные, топчем
землю!
Петрус де Дакия уставился на него, удивленный и несколько обиженный.
— Хоть я и не придаю большого значения манерам и церемониям, тебе не мешало
бы обращаться ко мне с большим почтением.
Ханс покраснел, а приор продолжал:
— И берегись неверия, которое распространяют враги церкви, подобные Мика-
элю Такстену.
Тут в разговор вмешался Лафранс Бутвидарсун:
— Коли Микаэль Такстен враг церкви, винить в том следует монахов Гутналии.
Приора больно задел намек на то, что бернардинцы убили в церкви Ледебру
судью Нильса Такстена. Убийство было следствием столетнего спора гутландских
крестьян с церковью, имеют ли они право удерживать треть церковной десятины
на помощь неимущим.
— Однако лихорадка начинает трясти меня, — сказал он в свое оправдание,
чтобы прервать беседу.
Приор снова выказал интерес к Хансу, лишь когда работы по перестройке церкви
продвинулись настолько, что мастер начал вырезать готический узор на окне новой
стены. Однажды днем он пришел в сарай, где работал резчик, похвалил изящные
листья, украсившие поверхность камня, и позвал его поглядеть на западную часть
церкви. Заходящее солнце освещало треугольник парадного фронтона. В
полукруглой нише стояла статуя Девы Марии в небесно-голубом одеянии с лунным серпом
под ногами и младенцем на руках. В боковых нишах были изображены архангелы.
А над покрытой покрывалом головой Богоматери красовался барельеф с
изображенными в ряд великими доминиканцами и их излюбленными святыми.
Два греческих креста, высеченных в стене, напоминали о том, что покровитель
церкви святой Николай был епископом в Малой Азии. Над крестами были рельефы
в виде роз, обвивающих большие круги.
— Что делать с этими пустыми кругами? — озабоченно спросил приор. Они
постоянно тревожат мои глаза, так и кричат, что их надо чем-то заполнить.
Ханс подумал и покачал головой.
— Если бы в них были круглые оконца, я мог бы сделать к ним обрамление в виде
готического четырехлистника, но без стекла и с бордюрным кирпичом это невозможно.
Петрус де Дакия поглядел еще раз на пустые круги.
— Да... так оно и есть, — разочарованно согласился он, — здесь орнамент
выглядел бы неуклюже.
К монастырской церкви подошла кучка купцов и моряков. Они о чем-то горячо
спорили. В ходе этого диспута выяснилось, что они прибыли из Стокгольма, где
король Магнус Ладулос строил столицу вокруг своего большого замка из серого
камня и кирпича, стоящего между протоками озера Меларен и на полпути дороги,
по которой возят доброе железо из Бергслагена.
— Магистру следовало бы лишить полковника власти! — крикнул готландский
шкипер. И войну следует вести на море, пиратов надобно выкурить из пролива!
Немецкий купец попытался защитить своего соотечественника, полковника,
возглавляющего городское войско.
— Он закрыл путь крестьянам к городу после победы при Роме.
— А что делают с тех пор войска легионеров? Бездельничают и околачиваются
у стены Рыбацкой гавани или заставляют рыцарей да оруженосцев гоняться за
Петером Хардингом по Лойстахедской пустоши, словно за зайцем.
Петрус де Дакия с упреком обратился к морякам:
— Вы что это расшумелись возле церкви?
— Почтеннейший приор, — ответил немецкий купец, — на пути домой возле
Форёсунда* на нас напали пираты. Они захватили шхуну, груженную медью и
осмундским железом. А мы, кому посчастливилось сохранить свой груз и жизнь,
желаем поднести в дар святому Николаю наш скромный дар.
Форёсунд — пролив, отделяющий остров Форе от Готланда.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 31
— Намерение доброе и достойное похвалы, — изрек приор.
— Мой груз мне спасти не удалось. Это мою шхуну захватили пираты. Кабы я
не умел плавать, то и жизни лишился бы, — мрачно сказал гутский шкипер.
— Не цени слишком высоко медь, сын мой. Нет ничего дороже жизни и ничего
страшнее смерти, — назидательно ответил приор.
Однако шкипер не унимался и снова принялся ругать легионеров:
— Они думают, что поймают Петера Хардинга, а его стрелки кормят орлов их
мясом на всех конных тропах.
— Зима придет, и Хардингу крышка, — с надеждой возразил немец.
— Дело решится еще до зимы, — возразил фламандец, — я уверен, что шведский
король скоро предпримет что-нибудь против них. В гавани Сальтшёхамн полным-
полно военных кораблей, и я видел, как на них грузили пиво, хлеб и свинину для
дальних походов.
Ханс насторожился. Через тайные связи канатчика Бутульфа он уже передал
Хардингу, что в Висбю ходят упорные слухи, будто Магнус Ладулос собирается
вмешаться в сражения на Гутланде. Слова фламандца были тому подтверждением.
— Входите же... я хочу благословить ваше пожертвование, — сказал приор.
Ханс последовал за ними до южного входа, но разузнать еще что-нибудь про
флот шведского короля ему не удалось. Петрус де Дакия подал ему знак, чтобы он
тоже вошел в церковь.
Притихшие, исполненные благоговения, вступили моряки под могучие своды,
несомые двумя рядами четырехугольных колонн.
Первым делом они поклонились святым мощам, в числе которых была голова одной
из одиннадцати тысяч кельнских дев-великомучениц, которую Петрус де Дакия вез,
держа за шнурок, привязанный к шее, из Стумбелена в Любекскую гавань.
На алтаре святого Николая стояла бочка, из которой на образ святого взирали
три юношеские головы. Сие было изображением чуда, когда святой Николай
воскресил трех студентов, которых жестокий хозяин постоялого двора приказал
разрубить в куски и засолить.
Бочка с головами студентов была внутри пустая, обычная бочка с железными
обручами, на ее крышке была довольно широкая щель, ведущая к шее среднего
студента. Фламандец вынул из маленького кожаного мешочка карбункул
неправильной формы. Приор прочитал над ним молитву. С легким стуком рубин упал в копилку
пожертвований.
Когда прихожане выходили из церкви, приор сказал Хансу:
— Есть обычай, который трогает меня до слез, наши моряки вместо денег
бросают в бочку святого Николая кроваво-красный камень за то, что были спасены
на море, когда попали в беду. Этот обычай, по-видимому, ведет начало с первых лет
существования нашего конвента.
Внезапно Петрус де Дакия схватил Ханса за руку. Голос его задрожал от волнения:
— Карбункулы... давай сделаем четырехлистные украшения из рубинов!
Иной раз воспоминания о Петрусе де Дакии вырисовывались в мозгу старого
Ханса еще отчетливее. Однажды этот человек, у которого зачастую не хватало денег
на пергамент для своих записей, привел его в тесную келью и открыл окованный
железом сундучок, до краев наполненный красными камнями. Многие из них были
шероховатые, вовсе не обработанные.
— Мои предшественники украсили карбункулами алтарные подсвечники и
переплеты священных книг, а остальные камни остались лежать вот здесь.
Приор взял большой, почти круглый камень и стал разглядывать его.
— Надобно отшлифовать их и густо усадить ими заданный узор.
— На это уйдет много времени, — только и ответил Ханс.
— В доме нашем немало искусных братьев, — возразил приор.
Он снова пришел в экстаз и стал говорить куда-то в пространство:
— Цветы креста будут ловить последние лучи уходящего дня и приводить корабли
в гавань. Они будут мне вечно напоминать о чудесных стигматах, выступавших на
белых руках Кристины.
Через несколько дней, после того как Петрусу де Дакии пришла в голову эта
идея, к нему явился канатчик Бутульф, он сделал вид, будто интересуется новым
узором, который делает мастер.
32 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Когда стемнеет, приходи тайком в мастерскую Сигурда. Коли у тебя есть
длинный плащ, закутайся в него хорошенько, — тихо добавил он и удалился.
Хансу казалось, что солнце в этот день садится гораздо медленнее, а когда
раскаленный солнечный денек погас, утонув в море, тьма никак не хотела сгущаться.
Когда же немного стемнело, он предупредил хозяина постоялого двора о том,
что пойдет на пирушку к одному из своих новых друзей и заночует у него, и пошел
по северной дороге на Холм.
Окна лавок были закрыты ставнями, ремесленники заперли свои мастерские. Во
дворе, направо от Северных ворот, кто-то еще продолжал работать. Палач завершал
свою мирную, но всеми презираемую работу — он сдирал шкуру с издохшей лошади.
Ханс покрепче запахнул полы своего болтающегося длинного плаща, словно это
могло защитить его от дурных предзнаменований, и поспешил вверх по склону
Северного холма. Его взгляд скользнул по стоявшим на выступе скалы к северу от
города трем светлым каменным колоннам, соединенным между собой темными
дубовыми балками. Виселица была крепко сработана, места здесь хватало разом для
многих.
Воздух становился все прохладнее. На небе зажглись бледные звезды. Тишина,
нарушаемая лишь извечным плеском волн о волнорезы, опустилась на город. Ханс
постоял немного и пошел дальше, но уже более спокойным шагом.
Словно черные железные острия на белых древках копий, высились, выделяясь
на вечернем небе, две тонкие башни собора святой Марии. На щипцовой стене
между ними виднелись запор подъемника и пустой крюк. Церковь немецкого союза
была сердцем ганзы, цитаделью врага.
Ханс остановился и поглядел на церковную стену, окружавшую кольцом церковный
двор. С восточной стороны она примыкала к крутому склону холма. Это было ее слабым
местом. Если поставить на холме стрелков с самострелами, они смогут обстреливать
засевших с внутренней стороны стены на довольно большом протяжении.
Он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. В восточных бойницах
башни виднелись стальные шлемы с нашейниками.
Ханс пошел дальше к мастерской Сигурда. Он постучал, и дверь осторожно
отворилась. Слабая полоска света упала на солому и опилки. Ханс назвал пароль, и
его впустили.
За дверью стоял Сигурд с поднятым мечом. На тесно поставленных в кружок
бочонках сидели Бутульф и дюжина ремесленников из разных гильдий.
— Ожидаются важные события? — спросил Ханс.
— На рассвете Петер Хардинг выступает.
— Быть того не может! Ведь он далеко, на Лойстахеде!
Заговорщики расхохотались.
— Хардинг тайно привел своих людей на север и соединился с Такстеном. Первое
штурмовое войско уже ждет на опушке леса близ города.
Бутульф стал разъяснять план внезапного нападения:
— Между Полукруглой башней и встроенным в стену трактиром стена
охраняется обычно одним стражем. Надобно заставить его замолчать прежде, чем он успеет
подать сигнал караульным на церковной башне и в трактире. Мы разделимся на две
группы. Сигурд со своими людьми уберет стража и ворвется в башню. Заняв башню,
они тут же дадут сигнал головному отряду на опушке. Я сам останусь со своими
людьми здесь, чтобы не сводить глаз с трактира и ворваться туда, коли понадобится.
Сигурд поднял крышку бочки и достал оттуда латы и палицу.
— А ты должен вступить в битву без кольчуги, — обратился он к Хансу, — звон
колец может выдать тебя. Ты самый молодой, самый ловкий из нас и должен убрать
караульного.
Ханс молча надел доспехи. Как только он успел облачиться в них, чадивший в
углу масляный фонарь погас.
— Вы все можете вздремнуть. Мы с Сигурдом будем по очереди караулить, —
сказал Бутульф.
Час за часом сидел Ханс в темноте, прислонясь к бочке, стараясь сдерживать
волнение. Успех всего дела зависел теперь от него. Рядом с ним лежал кто-то,
скорчившись на опилках и накрывшись плащом, и со свистом сопел носом.
Время ползло томительно медленно. Сон никак не приходил к нему. Когда же
под конец ему удалось погрузиться в полудрему, он тут же вскочил и схватил палицу.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 33
Дверная задвижка слегка поскрипывала. В мастерскую проникали холодный
ночной воздух и серый рассвет.
— Ханс... пора! — прошептал ему Сигурд — Ты прокрадешься первым. Мы,
остальные, последуем за тобой, когда придет время.
Ханс засунул палицу за пояс, прикрыл оружие плащом и выскользнул во двор.
В переулке было еще темно, хотя полоска рассвета все время увеличивалась
Внизу, в кузнечном квартале, мелькал красный огонь. Там раздували два кузнечных
меха, плавили железо из руды с острова Уте.
Он прокрадывался в сторону Полукруглой башни. Возле последнего дома он
остановился, плотно прижавшись спиной к стене. Ему оставалось пройти самый
трудный отрезок пути.
Сонный стражник медленно расхаживал взад и вперед по стене. Это был, без
сомнения, гут. Обычный городской житель, которого обязали стоять на карауле. На
голове у него был неглубокий железный шлем, а затылок защищала лишь
кольчужная сетка.
Длинными и медленными шагами Ханс пересек наискосок канатный двор и
юркнул под арку, находившуюся под лестницей, которая вела наверх, на галерею с
бойницами. Он слышал, как караульный повернул назад, медленные шаги
становились все слышнее. Ханс крепко сжал палицу. Железная рукоять холодила, но руки
у него были скользкие от пота.
Караульный прошел над ним, потом шаги на некоторое время смолкли, затем снова
послышались, но уже с другой стороны. Вот они послышались прямо над ним. Если
караульный поглядел бы случайно вниз, он увидел бы грозившую ему опасность.
Караульный снова прошел мимо. Ханс в два прыжка взлетел по лестнице. И как
раз, когда караульный собирался повернуть, Ханс нанес ему страшный удар по
затылку, туда, где кончался шлем. Раздался звон стали и хруст костей. Караульный
упал ничком и остался лежать на галерее.
Ханс почувствовал, как к горлу его подступает тошнота, и нагнулся над
бруствером. Несколько мгновений вокруг него и убитого царила мертвая тишина. А затем
поднялась суматоха.
Сигурд и его люди распахнули дверь Полукруглой башни. Не успел Ханс
подбежать туда, как схватка была окончена. В нижнем этаже возле каменной печи
лежали тела убитых караульных, словно им все еще хотелось погреться.
— Они так и не успели хорошенько проснуться, — сказал Сигурд, вытирая меч.
Ханс запасся шлемом и самострелом и вслед за Сигурдом поднялся на вершину
башни. Бондарь вынул из-под плаща большое белое покрывало.
— Вывесь его через бойницу! — приказал он.
От лесной опушки тут же отделились серые тени, которые превратились в
бегущих людей с большими пучками хвороста и щитами.
— Сюда! Сюда! — полушепотом приказал Сигурд, кивнув Хансу, чтобы он
подошел к бойнице на стороне, обращенной к городу.
Немецкие воины высыпали с громкими криками:
— Бонды! Бонды нападают!
Бегущий впереди дернулся и упал, раскинув руки. Ханс сунул ногу в стремя
арбалета, чтобы снова натянуть тетиву, и потянул струну изо всех сил.
— Дурья башка! — прошипел Сигурд. — Отчего ты не захватил крюк натягивать
стрелы?
Бондарь выстрелил, и еще один немец рухнул навзничь. Остальные растерянно
попятились, не понимая, откуда летят стрелы.
Ханс не мог удержаться и поглядел в бойницу. Завидев белое покрывало,
головной отряд штурмующих уже перебрался через земляной вал и подступил к
наполненному водой рву. Крестьяне побросали хворост в воду, превратив его в
зыбкий, качающийся мост.
В городе сонные голоса проснувшихся людей, испуганные вопли и суровые
командные крики слились в единый, все усиливающийся гул. В переулках мелькали
огни фонарей, в рыцарских дворах заржали кони, а на высокой башне, что на
Вордклоккегатан, тревожно и упорно зазвонил вечевой колокол.
Вот подоспели Бутульф и его люди, они стали перебрасывать через стену толстые
тросы.
— Предатели! Предатели в городе! — вопили застигнутые врасплох немцы.
2 Нева № 6
34 Т. Эрикссон. Золотая стрела
На людей канатчика напал противник, намного превосходящий их в силе, и они
погибли все до одного. Однако мгновение спустя немцам пришлось драться вслепую.
Молодые, хорошо вооруженные сыновья крестьян сотнями перелезали через стены,
очистили от немцев весь канатный двор и захватили таверну.
В ход пошли бочки из бондарных мастерских, их быстро наполняли землей и
нагромождали во всех прилегающих улицах. Полукруглая башня и таверна
превратились в мощные угловые бастионы этой временной баррикады.
Свист стрел и бряцание оружия перекрыл внезапно голос, который Ханс слышал
в мраморном карьере на Большом птичьем острове:
— Давайте сюда тараны! Бейте стену возле башни!
Явился Петер Хардинг. Ханс вышел из башни прямо под густой град стрел.
Защитники города пришли в себя после первого шока.
Хардинг приветствовал Ханса хмурой улыбкой.
— Самое трудное позади! Теперь надо продолжать штурм, — с надеждой
сказал он.
Большой кусок стены рухнул в ров, грязная жижа со дна обрызгала ее остатки.
Все новые толпы крестьян врывались в город через брешь в стене, и судьи тинга
строили их в ряды и отправляли в бой. Небо над лесом заалело. Занималась заря.
Вот быстрой рысью прискакал большой отряд всадников, во главе их ехал сын
судьи Ангельбу из Ледебру. Юноша держал в руках красное знамя с золотыми
ромбами. На три корпуса лошади за ним ехал Микаэль Такстен. Он сидел, словно
князь, в седле с серебряными украшениями. На его шлеме сверкала золотая насечка.
Ханс невольно взглянул на Хардинга. Он был тоже верховным судьей, но в своих
старых кожаных доспехах и круглой железной шапке походил на обычного
крестьянина.
— Ты хорошо знаешь город? — спросил Хардинг.
— Довольно хорошо.
— Держись поближе ко мне во время битвы, что бы ни случилось. Я могу
заблудиться в этих улицах.
Микаэль Такстен въехал в канатный проулок.
— Петер! — весело крикнул он. — Я еду к собору святой Марии с Клетчатой
дружиной!
— Не трать время на церкви, — холодно ответил Хардинг. — Нам прежде
надобно занять стены и гавань.
— Я буду штурмовать церковь! — упрямо повторил Микаэль Такстен.
— Ты хочешь, чтобы нас отлучили от церкви?
— Уж больно мне охота посчитать деньги в сундуке святого Петра!
Глаза у рыцарей Такстена заблестели. Большой сундук, хранившийся в церкви
их общины, немцы каждый год пополняли частью денег от прибыли торговли в своем
новгородском дворе Санкт-Петергоф.
Хардинг смерил Такстена взглядом.
— В совете судей у нас с тобой равные голоса, Микаэль. Но на поле боя народ
вложил бблыпую силу в мою руку. Твоя дружина должна задержать рыцарей и
прикрыть мне тыл!
Микаэль промолчал, словно не зная, в какую сторону повернуть.
— Разбирайте завалы! — приказал Хардинг.
Бочки откатили в стороны. Хардинг вырвал меч из ножен.
— Вперед, ребята! В гавань! В гавань!
Такстен пришпорил коня и опустил длинное копье наперевес.
— Вперед!
Он свернул на Адельсгатан, чтобы прикрыть левый фланг. Прямо против бреши
брала начало Хестгатан, представлявшая собой широкий проезд между холмами с
крутыми склонами, по ней, словно река, поплыл бурным потоком авангард войска.
У Ханса не было времени думать ни о чем, ему надо было не отставать от
Хардинга. Тяжелый шлем давил голову, железные кольца кольчуги царапали тело,
по лицу солеными ручейками тек пот.
В тесных переулках головное войско было вынуждено разделиться на длинные
колонны. Хардинг возглавил среднюю из них. Когда их ряды снова сомкнулись на
Меллангатан, на них вылилось огромное облако пара. Раздались громкие отчаянные
крики ошпаренных людей, колонна остановилась. Кипящая вода, горячая смола
Т. Эрикссон. Золотая стрела 35
полились на головы крестьян, горожане швыряли в них камни, точила ручных
мельниц, тяжелые гири, свинцовые болванки — все пошло в ход. Молодые
оруженосцы засели на галерейках и стреляли из арбалетов. Переулок с высокими домами
торговцев превратился в беспощадное ущелье смерти.
— Врывайтесь в дома! — прогремел голос Хардинга.
Он подхватил оброненную кем-то секиру и подскочил к ближайшей двери.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дверь подалась. Ханс разбежался и
ударил дверь плечом. Засовы затрещали. Он чуть было не влетел в очаг, над которым
клубился густой дым.
В доме никого не было видно. Кашляя и протирая слезящиеся глаза, крестьяне
столпились в горнице. Кто-то вытащил из печи целую дюжину обгоревших караваев
хлеба.
— Мы едим кору и горькие почки деревьев. А здесь, видно, муки вдосталь! —
воскликнул исхудавший крестьянин.
Он собирался сказать еще что-то, но захрипел и упал, стрела пронзила ему щеку.
Из ниши в стене прозвучала песня натянутой тетивы.
Хардинг остановил того, кто рванулся было туда.
— Глянь вверх! Они на стене.
Подняться на другой этаж можно было лишь по каменной лестнице, которая
брала свое начало в нише. Подъем на каждую ступеньку мог стоить жизни.
— Задвиньте ее шкафом! — приказал Хардинг.
Тяжелый шкаф с посудой подвинули к лестнице.
— Вставайте по двое к двери!
Крестьяне послушались приказа:
— Те, что стоят справа, берите щиты в правую руку... Вверх!
Подняв щиты наискосок над головами, почти бегом, по двое в ряду они все же
выбрались из переулка.
Мелангатан была пуста и к югу и к северу, но в следующем переулке, ведущем
в гавань, вокруг статуи Роланда блестел лес копий.
Хардинг со своим головным отрядом свернул вправо. Боевой порядок врага
протянулся вдоль всего открытого места с внутренней стороны стены, обращенной
к морю.
Встретив упорное сопротивление в купеческом квартале и оторвавшись от
Хардинга, крестьянское войско рассеялось, разбилось на маленькие кучки. Кое-кто
из мести за все, что они потеряли в войне, занялся грабежом.
Хардинг остановил одного из своих стрелков.
— Пора трубить в рог.
Стрелок снял с пояса старый бронзовый рог.
— А что мне трубить? — нерешительно спросил он.
— Отбой.
Стрелок приложил рог к губам. Раздался долгий, глухой, жалобный звук.
Назад им пришлось мчаться столь же быстро. Отступление превратилось в
бегство. На холмистой улице Хестгатан удержаться они тоже не смогли. Убитые и
раненые валялись вокруг, словно обломки разбитого корабля. Конникам Такстена
тоже пришлось туго. Людская волна отхлынула через брешь с такой же силой, как
нахлынула во время штурма, и через Бюруммет покатилась к спасительным лесам.
Подбородок старого Ханса опустился вниз. Он был последним из оставшихся в
живых, кто сражался в тысяча двести восемьдесят восьмом году. Самый знаменитый
из них лежит под могильной плитой в церкви на крепостном холме.
Под этим камнем
лежит Петер, по прозванию Хардинг.
Стойкий духом, словно утес,
был он защитой для своего народа.
Я молю Христа,
дабы страшная преисподняя
не повредила ему в могиле.
Аминь.
Хардинг стоял как утес, был опорой для людей, когда королевский марск
36 Т. Эрикссон. Золотая стрела
высадился на Готланде с огромным войском и осадил город. Однако на переговорах
по замирению в Нючёпинге он не мог помешать навязанным им ограничениям в
торговле. Вокруг Висбю был очерчен четырехмильный1 круг. Крестьяне, живущие
внутри этого круга, должны были и по сей день возить свои товары на ярмарку в
город, а иноземным купцам запретили приставать в их гаванях и торговать с ними.
Сквозь тонкие веки старого Ханса просачивался алый солнечный свет. И, прежде
чем мысли Ханса спутались и расплылись, он вспомнил, что мечта Петруса де Дакии
о карбункулах так и не осуществилась.
Приор умер ранней весной в первый мирный год.
IV
На Большой площади в тесном кругу скорее любопытных, нежели ужасающихся
зрителей, как куча серого тряпья, лежала в луже крови Балаболка. Тощая синеватая
камбала, которую она выпросила на Рыбной площади, выскользнула из ее плетеной
корзинки и билась плавниками о выложенную камнем мостовую.
— Прочь с дороги! Что вы тут столпились? — грубо заорали несколько слуг
фогтов^, протискиваясь сквозь толпу.
Тело старухи несколько раз дернулось и замерло.
— Она умерла? — спросил один из слуг.
Стоящие рядом перекрестились.
— Да, умерла, — ответил сзади хорошо знакомый голос.
Народ почтительно расступился, пропуская францисканского монаха фратера
Петруса.
— Отнесите ее в богадельню Святого духа, — посоветовал он и неожиданно для
всех прошел мимо.
Он вдруг почувствовал страшную усталость. Усталость человека, который
напрягал все силы, чтобы сделать важное дело, и вдруг понял, что это бессмысленно.
Гавань строго охранялась. Больные чумой моряки лежали в больнице за
городской стеной, словно прокаженные. Некоторые из них медленно выздоравливали, и
это давало надежду, что черную бубонную чуму можно победить.
И все же опасность была уже в городе, и очень страшная, чего еще никто не
осознал.
Тяжелым шагом он пошел по Береговой улице, потом свернул к югу и весь
побелел от пыли известняка, хранившегося на складах возле стены, обращенной к
морю. Между ними высился ступенчатый щипец дома Кристофера Больте.
— Я ищу бургомистра, — сказал Петрус стоявшему у ворот слуге.
— Бургомистр в меховом подвале, — ответил слуга и указал на обитую железом
дверь рядом с парадным входом.
На втором этаже подвала, отделенном от первого дощатым перекрытием, никого
не было видно. Петрус стал спускаться вниз по скрипучей деревянной лестнице.
При слабом свете фонаря со свиной жировой пленкой вместо стекла, стоявшего
на крышке колодца, он увидел здоровенные ноги в бледно-желтых штанах. Тело
было скрыто шкурами куниц с белыми пятнышками, привезенными издалека, с
востока. Они висели под потолком плотными рядами, от них сильно пахло полынью.
Слышалось лишь журчание источника под крышкой колодца и монотонный голос:
— Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать...
— Да пребудет с вами мир Божий! — приветствовал его фратер Петрус.
Бургомистр продолжал считать, чтобы не сбиться.
— Господин бургомистр, найдется ли у вас время обменяться со мной
несколькими словами?
— О чем пойдет речь?
— О благополучии нашего города.
Кожа возле уголков хитрых глаз Кристофера Больте съежилась в морщинки смеха.
— Так говорят многие, кто приходит ко мне, преследуя свои цели.
1
2 Шведская миля равна десяти километрам.
Фогт — судейский чиновник {ист.).
Т. Эрикссон. Золотая стрела 37
— На Большой площади только что умерла нищенка от кровоизлияния.
Бургомистр покачал головой.
— Однако нищих у нас и без нее хватает!
— Живший у нее уличный мальчишка умер три дня назад от лихорадки и кашля
с кровью.
Кристофер Больте все еще не мог понять, к чему клонит босоногий монах.
— На Клинтене молодая вдова литейщика и ее сынишка умерли точно таким же
образом. Это предвещает большую беду, надобно найти средство, чтобы ее
остановить, — продолжал Петрус.
Бургомистр глубокомысленно нахмурил лоб и дал свой обычный ответ, который
показывал положение его собственное и всех гутов в ратуше.
— Поговорите с Кёсфельдтом. Он в ратуше.
Петрус Гутенсис поклонился и ушел. Когда он вышел из темного погреба,
дневной свет ослепил его. Улица, наполненная людьми и повозками, купалась в
полуденных солнечных лучах. Беспечные молодые купеческие дочери в
сопровождении солидных матрон спешили на ярмарку тканей. Их пестрые кофты были
сужены в талии, а облегающие бедра юбки расширялись книзу и широкими
складками падали к ногам. В тени аркады старой ратуши стояли с важным видом
члены городского магистрата. Темой беседы этих досточтимых господ были
исключительно фрахты и цены на товары.
Кёсфельдт в самом деле принимал в ратуше граждан. Петрусу в порядке
исключения пришлось ждать всего один час. Он изложил в нескольких словах дело,
по которому пришел, и немецкий бургомистр внимательно выслушал его.
— Магистрат примет все необходимые меры, — сухо ответил он, когда босоногий
монах умолк.
— Каким образом?
Теребя пальцами широкое звено длинной золотой цепи, свидетельствующей о
его высоком звании, Кёсфельдт ответил:
— Богатые евреи желают стать господами над нами, для того они сеют
скоропостижную смерть.
— Как лекарь я придерживаюсь иного мнения, — храбро возразил Петрус.
Холод ледяных голубых глаз бургомистра был сильнее того, что встретил Петрус
в погребе для хранения мехов.
— Вам, я полагаю, известно, что случилось в Кенигсберге и Эльбинге? Многие
крещеные евреи, слонявшиеся и выпрашивающие милостыню, оказались на скамье
пыток за то, что приняли христианство с целью искоренить его с помощью яда.
— Силой можно принудить человека признаться в том, чего он не совершал,
говорится в законе гутов.
— Не забывайте, фратер Петрус, что город сей имеет свой закон, — ответил
Кёсфельдт и подал знак, что тема беседы исчерпана.
На границе самого северного шеттинга раскинулось длинное болото, на северо-
западе оно почти доходило до морского побережья. По берегам болота рос тощий
реденький хвойный лесок. Но в том месте, где в болотную воду вливался ручей,
ландшафт был намного веселей. Здесь, в обрамлении лип со светло-зелеными
кронами, лежала добрая пахотная земля, а заросли орешника бросали тень на
сочные луга.
Рубленые дома сгрудились в деревеньку. На дубовом мысу стояла белая часовня.
В день святого Якоба, когда колокол ударил в последний раз, пастор господин Леви,
отслужив вечернюю службу, снял церковное облачение. Его взгляд невольно
скользнул по фигурам и узорам на скамье хоров, сплетенным в затейливую, словно
колышащуюся гирлянду. Длинный извилистый язык дракона породил дракончика-
детеныша. Язык маленького дракона переходил в ветку с цветами и листьями,
которая обвила спинку скамьи и переходила под конец в хвост большого дракона.
Утверждали, что скамья хоров — работа мастера Лафранса Бутвидарсуна.
Длинные косые лучи вечернего солнца еще светили в южное окно хоров. Между
свинцовыми перегородками ярко горели стекла витража с изображением Рождест-
38 Т. Эрикссон. Золотая стрела
ва Христова. Ясли, где лежал Младенец, имели форму реликвария, винно-красный
бык и желтый осел склонили над Ним свои морды. Красный цвет быка повторялся
в нимбе Иосифа, а желтый цвет осла — в юбке Марии.
Господин Леви не привык суетиться в церкви. Когда он наконец запер за собой
дверь, то пошел домой еще медленнее, чем требовало его достоинство.
От церквушки через болотную слякоть была проложена гать из тесаных
сосновых бревен. Солнце мягко освещало густые заросли камыша и ситника. Испуганно
крича, рывком взлетали чибисы.
Чем ближе господин Леви подходил к пасторской усадьбе, тем явственнее
казалось, будто он съеживался в своей черной одежде. Его дом походил на
деревянную церковь из вертикальных бревен. Дубовые тесины стен покоробились, угловые
столбы были украшены орнаментом в виде змеиных колец. Этот дом был построен
в раннехристианское время на Гутланде. Он состоял из одной комнаты без чердака.
Трубу вмазали в прежнее дымовое отверстие в крыше.
Господин Леви постоял немного на каменной ступеньке, прежде чем нажать на
дверную ручку. Его служанка Карна накрывала на стол: поставила две полные миски,
свежеиспеченный хлеб и горшочек с маслом.
Пастор сел напротив нее и начал есть. Запах еды подогрел его аппетит, но,
проглотив ложку супа, он почувствовал отвращение.
— Так ты опять положила свинину в гороховый суп! — жалобно воскликнул он.
— Ешь и помалкивай! Почему это ты не можешь есть свинину, как все люди?
Господин Леви подавил отрыжку и склонился еще ниже над миской с супом.
Требовать от Карны мира в доме ближайшие дни будет все равно, что просить луну
не меняться от серпа новолуния до исхода.
После трапезы он достал чернильницы с черными и красными чернилами. Через
окно, выходящее на запад, в дом еще проникало немного света, но, чтобы писать,
его было недостаточно. Господин Леви вынул из печи горящую лучину и зажег две
свечи в бронзовых подсвечниках.
— Никак ты вздумал попусту тратить воск? — спросила Карна.
— Я хочу закончить свадебный подарок.
Он начал медленно и искусно переписывать на линованном листе пергамента
текст из книги. Карна закончила хлопотать по хозяйству.
— Отчего ты мне никогда больше не рассказываешь про эту святую Биргитту?
— Биргитта, дочь Биргера, покинула свою страну. Я сказывал тебе про то не раз.
— Навсегда?
— Она уехала в Рим с пилигримами юбилейного года. Однако полагают, что она
отправилась в изгнание.
— Кто может изгнать из королевства прорицательницу, к тому же знатного рода?
— Биргитта попала в немилость у короля Магнуса. В последние годы ей в
видениях слишком часто являлся коронованный осел с заячьим сердцем.
— Когда говорит глас Господень, должно и Магнусу, сыну Эрика, слушать с
покорностью, — сказала Карна.
Господин Леви не раз каялся, что нанял такую домоправительницу. Он поднял
глаза от пергамента и поглядел на черты ее лица. У судьи Якоба Такстена было такое
же длинное лицо, такой же острый нос.
— Нечего пялить на меня глаза! На свете есть женщины и пострашнее меня! —
осадила его она.
Пастор обмакнул перо в красные чернила, чтобы вывести заглавную букву.
— Многие из служителей церкви сомневаются в том, что ее видения ей внушает
Господь, — осторожно сказал он.
Карна, растянув свои тонкие губы, показала, что она умеет улыбаться.
— Они сомневаются оттого, что видения эти наносят им ущерб. Она сказала, что
каноники содержат любовниц, а женские монастыри походят на срамные дома!
Господин Леви прочертил неуклюжую линию, и ему пришлось подчищать ее
ножом.
— Она сказала, что монахи носят при себе меч вместо письменных
принадлежностей и живут в собственных домах со своими детьми.
Рука пастора дрожала. Он отложил нож и с мучительным выражением посмотрел
на Карну. Она села на постель и распустила волосы. Под грубой сероватой льняной
сорочкой у нее была белая кожа и упругая грудь.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 39
— Про то, верно, не говорится в книге, которую ты переписываешь, тратя время
зря? — продолжала Карна.
— Это книга о духовной любви во Христе и ее победе над всеми соблазнами.
Карна засмеялась, тихо и презрительно.
Я служила во многих пасторских усадьбах.
Господин Леви сосредоточился и дописал последний абзац, не позволяя себе
сбиваться с мысли.
— Нынче ночью слишком жарко, чтобы спать под периной в одежде, — сказала
Карна из своего темного угла, где стояла постель.
Пламя свечей колебалось, гусиное перо скрипело. Оставалось только написать
название книги в самом низу на последней странице.
С чувством, похожим на наслаждение оттого, что нелегкая работа доведена до
конца, господин Леви написал крупными буквами:
Legena et passio sancre Christine virginis ex manuscriptis Petri de Dacia1.
Сын верховного судьи за последнее время порядком забросил свои занятия
латынью... Господин Леви был уверен в том, что этот свадебный подарок вызовет у
него желание читать зимой, когда вечера тянутся долго, даже для новобрачных.
— Ну-у-у... придешь ли ты, наконец? — нетерпеливо спросила Карна.
Она ждала, и глаза ее жадно блестели, хотя руки были сложены поверх перины,
словно она собиралась ударить пастора по лицу, когда он приблизится к ней.
VI
Чтобы добраться до моря, вода Элингхемского болота должна пересилить свое
илистое спокойствие и хлынуть вниз с известнякового обрыва пенящимся и
бурлящим водопадом. Чуть к востоку от водопада раскинулось поместье Ире,
принадлежащее судье. Оно сменило многих владельцев, а теперь им владел Турвальд, судья
в Форсвидене и верховный судья в шеттинге Руте.
Верхний камень ступенчатого портала, который вел во двор между скотным
двором и сеновалом, был украшен крестом, вписанным в круг. Окна в толстых
каменных стенах пристроек, обращенных к берегу и мосту через водопад, могли
служить бойницами. Строгое жилое здание стояло в глубине двора. Его гладкая, без
выступов крыша была крыта тонкими известняковыми плитами.
В маленькой комнате на втором этаже, оборудованной весьма странно, царил
удивительный беспорядок. На стенах вместо шпалер были развешаны карты. На
выделанных, как пергамент, овечьих шкурах были ярко намалеваны большие розы
ветров. Пучки лучеобразных линий как-то непонятно пересекались над почти пустыми
пространствами земли. Только побережье было испещрено названиями на латыни.
На столе рядом с прибитой к стене кроватью лежали странные камни, имеющие
форму рифленых чаш или узких кубков, старые замусоленные описания парусов с
руническими надписями и многое другое.
Единственный сын судьи натянул высокие сапоги поверх плотно обтягивающих
ноги штанов цвета мха, застегнул перевязь с коротким крестьянским мечом и
набросил на плечи поверх ржаво-красного кафтана серый морской плащ.
Легкими шагами он спустился по полутемной лестнице в нижний этаж. Он уже
собирался войти в лестничную нишу гостиной, как вдруг замер на месте. Он
услышал голос матери и какой-то легкий звон или дребезжание.
— Надеюсь, теперь Йервид образумится.
— Он переменчив, как флюгер, — ответил отец.
— И упрям, как бык, будет стоять на своем, — продолжала мать.
Йервид вспыхнул. Ему было стыдно подслушивать, но в то же время он жадно
ловил каждое слово родителей. Видно, Бутви желала заставить мужа принять
решение в деле, которое давно волновало ее.
— Пора ему сидеть дома и заниматься хозяйством.
— Мореходством он тоже должен заниматься.
— Неужто?
Легенда о страданиях святой девы Кристины в записках Петруса де Дакии.
40 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Что у тебя на уме, Бутви? Никак ты хочешь, чтобы мы перестали плавать?
— В один прекрасный день мы потеряем и шхуну, и честь.
— Сторожевые суда довольствуются тем, что отбирают груз.
— Ни к чему нам жить в страхе. Нас усадьба кормит.
— А сырость кормит каждую мокрицу, что прячется под камнем!
— Я не хочу, чтобы Йервид отправился туда на этот раз!
— А что, этот раз опаснее прежних?
— Подумай только, вдруг что-нибудь случится до свадьбы!
— Нам нужны деньги.
— Пусть груз смолы пойдет городу.
Судья презрительно хмыкнул.
— Зимой я пошлю туда несколько подвод для виду, а сейчас мы не можем
позволить таможне сожрать нашу прибыль.
Йервид вышел в гостиную. Его единственная незамужняя, живущая у родителей
сестра, бесцветная Хелька, сидела на скамье у огня и чистила серебро. Она не в
меру старательно терла тоненькую рукоять широкой ложки.
— Кончай чистить, Хелька, — сказала Бутви, — мы скоро садимся за стол.
— Ладно, матушка.
Хелька поглядела на ложку и положила ее в шкатулку, которая повторяла форму
ложки, а по бокам шкатулки и на ее крышке были выжжены изображения святых.
— Какая красивая шкатулка, — сказала она, повернувшись к отцу.
— Неужто ты прежде ее не видела? — пробормотал он.
— Шкатулка для ложек лежала в моем сундуке, что я получила в приданое, — с
улыбкой напомнила Бутви.
Невзирая на седые волосы, она была еще красива и могла застегивать
серебряную пряжку высоко под грудью, не вызывая насмешек у молодых женщин.
— Мне ведомо, что ты пришла из Ледебру не с пустыми руками, — сказал он все
так же мрачно.
Руки Хельки двигались беспокойно, она пыталась побороть дурное настроение,
навеянное непогодой.
— Скоро у нас в усадьбе будет новое богатое приданое, — печально сказала она.
Ее обожаемый брат тряхнул головой, отчего его светлые волосы откинулись
назад, а на выпуклом лбу глубже прорезалась пара морщинок.
— А нам нужны деньги! — выпалил он с горечью.
Тут, к счастью, дверь распахнулась, и в комнату ввалились в сапогах четыре
моряка. Они уселись за стол, каждый на свое место.
Бутви подала Турвальду большой круглый каравай ржаного хлеба. Он с важным
видом ловко разрезал его на ломти и разложил по деревянным тарелкам. Хелька
принесла вареную свинину, и хозяин разделил ее таким же образом.
— Будь осторожнее в заливе и не бросай якорь рядом с паромом, — напутствовал
он Йервида, — там могут оказаться ненадежные люди. Причаливай лучше у
известняковых пристаней за мысом. Если там стоят датские суда, они охотно возьмут
смолу как палубный груз. Но не спускай цену ниже той, что я назвал.
— Сам знаю, — надменно ответил Йервид.
Сытно позавтракав, они поспешили запить еду темным пивом.
Корабельщики покинули усадьбу, судья не пошел их провожать. Йервид шел
первым, прислушиваясь к глухому переменчивому шелесту крон деревьев. На дюнах
возле залива Иревикен росли мощные и прямые сосны. Весеннее половодье свалило
одно гигантское дерево, и оно лежало неподалеку от потока с завихряющимися,
блестящими на солнце воронками. В колышащейся на берегу реки траве высились
целомудренные колоски ярышника.
Йервид думал о Сесилии. Во время обручального пира в доме Молодого Ханса
на галерейке они стояли друг против друга, смущенные, словно незнакомые. Она
молча приняла его кольцо — овальный рубин в золотых коготках.
Он пытался представить себе ее лицо, но ему представлялось лишь что-то светлое
и прохладное, как роса на траве, как закрытые белые раковины на дне морском.
Ближе к заливу дорога отклонялась от реки к сужающейся полоске берега,
идущей вдоль крутого склона. Под защитой нависающего утеса Боргклинтен здесь
приютилась маленькая гавань с рыболовными ботами, сетями и пристанью.
Йервид приказал своим людям подняться на борт и готовиться к отплытию. Сам
Т. Эрикссон. Золотая стрела 41
он вскарабкался на утес по узкому ущелью. Старое укрепление, где когда-то
оборонялся народ, представляло собой нагромождение камней на скале. Многие из
большущих камней, которые приволокли сюда еще в языческие времена,
выветрились или обвалились и поросли толокнянкой.
Уступы скалы с двух сторон нависали над морем, но дальше всего выдавалась в
море песчаная коса. Голубая вода на песчаной отмели меняла окраску, становилась
искристой, зеленой. Невысокие волны с шумом и шипением разбивали белую пену
о берег.
У самого обрыва, словно из пустого пространства, росла неприхотливая рябина.
Корни ее уходили вниз, в расселину. Йервид мимоходом сорвал желтую гроздь и
подбросил ее в воздух. Она упала на большой останец1. Мальчишкой он любил здесь
прятаться, это был его замок. Некогда этот замок омывал поток, лизали волны, а
потом Чельвар с помощью огня освободил Готланд, чтобы он никогда больше не
опускался в море. Останец соединялся со скалой маленьким мостиком. Здесь был и
парапет, и две круглые башни.
Йервид пристально поглядел вдаль. Не было видно ни одного подозрительного
паруса. Он снова спустился вниз, в гавань, и приказал отдать концы. Бочки со смолой
перенесли на борт еще на рассвете.
Быстрая шхуна, словно гибкая птица, заскользила по заливу и обогнула мыс. По
правому борту у них теперь был ровный берег с темной полоской леса над отвесной
скалистой стеной, по левому — морская гладь до самого океана, четкая линия
отделяла море от неба.
Йервид стоял на корме и следил по дрожащей стрелке компаса за переменой курса.
Родовые предания гласили, что его предки плавали, определяя курс лишь по солнцу и
звездам, и все же доплывали на своих кораблях без палубы до греческого моря.
Он почти пожалел, что родился слишком поздно, когда время саг миновало.
Его морские походы тоже требовали немалой храбрости, но он никогда не
достигал чужих берегов и не заслужил никакой славы.
Его наставник, рослый грубосколоченный человек в жесткой одежде моряков,
пропитанной жиром и просмоленной, смотрел вперед. За пояс он заткнул топорик
с блестящим отточенным лезвием.
Матиас Ава не был уроженцем Форсвидена. Несколько лет назад шторм отнес
его рыбацкую лодчонку от Форе в Иревикен, ему так понравилось сидеть за столом
судьи, что он остался здесь.
С юго-запада подул свежий ветер. Он надул паруса, и шхуна заскользила к
Халльсхуку. Они прошли четыре мили, когда Матиас Ава предостерегающе крикнул:
— Парус прямо по курсу!
Большая грузовая шхуна шла от мыса им наперерез. Расстояние между двумя
судами все уменьшалось. Йервид некоторое время выжидал. У поручней на высоком
носу шхуны стояло несколько человек. Внезапно луч солнца упал на начищенный
дбблеска немецкий шлем, и все сомнения рассеялись.
— Шпион! — крикнул Йервид, оборачиваясь к своим помощникам.
Матиас Ава ринулся на корму с быстротой, какой от него никак нельзя было
ожидать, глядя, как лениво он двигается на берегу.
— Надо повернуть по ветру! — крикнул он.
От резкой перемены курса парус надулся, соленые брызги стали перелетать через
поручни. Когда первая волна с грохотом ударила по левому борту, шхуна задрожала, потом
замерла на мгновение, отряхнулась, как морская собака, и стала набирать скорость.
С ганзейского сторожевого корабля раздался выстрел. Рядом с кормой шхуны
белой пеной вскипела вода. На носу сторожевого корабля сразу заработала лебедка.
Плечо метательной машины подалось назад, чтобы снова выстрелить в
контрабандистов градом острых камней, если они не послушают предупреждения и не
позволят пристать к их борту.
— В этой ложке суп горячий. Лучше укрыться под палубой, — сказал Матиас
Ава. Его расчет, что немец не сможет идти с такой же скоростью, как их шхуна, не
оправдался.
1
Останец — обособленное возвышение, остаток некогда более обширной
возвышенности, уцелевший от разрушительных действий выветривания и размыва.
42 Т. Эрикссон. Золотая стрела
Ганзейцы не оставили попытку нагнать их на расстояние выстрела. Охота
продолжалась, и суда уходили все дальше в море. Берег превратился в ровный синий
контур. Единственным береговым знаком был насыпной курган, где северный
трединг обычно собирался на тинг, да навершие церкви Тингстеде, которое, словно
черное копье, торчало над лесом Форсвидена.
Матиас Ава спустился вниз, чтобы сменить рулевого.
— Ну, теперь мы попляшем! — сказал он, широко ухмыляясь.
Все время меняя курс, им удалось обмануть тяжелое грузовое судно, которое не
могло так легко маневрировать, как их шхуна.
— Ганзеец не сумеет войти в пролив при этом ветре! — выпалил довольный
Йервид.
Убедившись, что они ушли далеко от немца, он приказал Матиасу Аве держать
курс прямо на пролив Форёсунд. Оставив сторожевое судно далеко позади, они к
полудню подошли к узкому воронкообразному проходу. Далее пролив расширялся
в глубокую гавань, которая могла бы вместить большие флотилии.
Следы колес на проезжей дороге извивались двумя светлыми лентами по
каменистому склону берега и спускались к дому паромщика и лодочной пристани.
Ничто не напоминало о том, что еще двадцать с лишним лет назад здесь стояли
торговые корабли гутов, которые каждую весну отправлялись в дальний путь на восток.
На берегу, на расположенной особняком усадьбе, виднелась новомодная
ветряная мельница. Высокая, каменная, она напоминала защитную башню при церкви.
За маленьким мысом в глубине пролива у воды стояло несколько складов с
известняком. На пригорке виднелись отточенные глыбы и печи высотой всего в
несколько локтей. Они были засыпаны землей, и от них поднимался черный дым.
К разгрузочной пристани были пришвартованы два датских корабля. Они уже
заполнили грузовые отсеки негашеной известью и задраивали люки.
Йервид причалил к пристани. Датчане поначалу не желали покупать его товар.
Он велел открыть любую бочку наугад, наполнил деревянный ковш и медленно
вылил содержимое, так, чтобы струя просвечивалась.
— Золотисто-коричневая, как вересковый мед. Лучшей корабельной смолы не
сыскать во всем Гутланде, — похвастался он.
Цвет смолы и запах скипидара говорили сами за себя. Датчане назначили первую
цену. Матиас Ава отошел на конец пристани поглядеть, не явятся ли ганзейцы
помешать контрабандной сделке.
VII
Сторожевой корабль «Святой Петр» бросил якорь у входа в пролив. Капитан
выбрал воинов, которым надлежало захватить шхуну. Оруженосцу Альберту фон
Эльбингу было придано шесть человек, чтобы по возможности захватить
контрабандистов на месте преступления.
После утомительной гребли против ветра и против течения в узком проливе он
пошел вдоль пологого берега Форе. У противоположного берега пролива он увидел
ту самую шхуну. От волнения глубокий шрам на его щеке сильно покраснел.
Чем ближе их лодка подходила к берегу, тем больше крепла его уверенность в
том, что он не ошибся. Шхуна контрабандистов стояла правее, а на датских судах
привязывали на палубе груз, не иначе как бочки со смолой.
Когда он со своими вооруженными до зубов людьми появился на пристани, его
уверенность несколько поколебало то, что их появление не вызвало никакого
волнения. Первым делом он крикнул:
— Что за корабль?
— «Сокол» из Элингхема.
— Кто шкипер?
— Я... Йервид Ире, — ответил молодой щеголь в ржаво-красном кафтане и
зеленых штанах.
Тогда Альберт фон Эльбинг повернулся к одному из датских шкиперов:
— У кого вы купили смолу?
— На это мы не обязаны отвечать. Этот пролив — свободная гавань, и мы
торгуем с кем хотим, — ответил датчанин.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 43
Пруссак по привычке сжал рукоять своего длинного меча, однако датские купцы
были правы, и ничего поделать тут было нельзя.
Вместо того он обратил свой гнев на более легкую добычу:
— Почему вы удрали? — спросил он тоном инквизитора, стоя на пристани.
Йервид поправил на плечах серый плащ.
— Это, должно быть, ошибка, — спокойно ответил он.
Альберт фон Эльбинг вытаращил глаза. Шрам на щеке стал багровым.
— Жаль, что возле Хальсхука наши камни до вас не долетели, расстояние было
маловато! — воскликнул он на ломаном гутском.
— Мы приплыли из Слийта и ждем подходящего ветра, чтобы воротиться в
Иревикен, — настаивал Йервид.
Сходни еще не были подняты. Альберт фон Эльбинг поднялся на борт и дал
приказ своим людям:
— Обыскать шхуну!
Матиас Ава стоял, облокотясь на поручни, словно ненароком сжимая правой
рукой топорище. Этот топорик годился как для битвы, так и для плотницкой работы.
— Может, двинуть обухом ему по сопельнику? — тихо спросил он.
Йервид сделал ему запрещающий знак рукой. Альберт фон Эльбинг поспешно
прошел мимо них к палубному люку. Трюм был пуст.
— А какое дело есть тут у вас на восточной стороне? — спросил разъяренный
ганзеец.
— Я люблю плавать, — ответил Йервид и прочесал рукой свои волнистые волосы.
— Без балласта?
— Это не так важно, когда плывешь вдоль берега, — сказал Матиас Ава.
— Вся шхуна пропахла той же смолой, которую погрузили датчане!
— А ее только что просмолили, — объяснил Йервид.
Оруженосец переминался с ноги на ногу, не зная, как ему поступить с коварными
гутами.
— Так вы сын судьи? — спросил он уже спокойнее.
— Да... А кто вы?
— Оруженосец Альберт фон Эльбинг.
— Какой службы?
— Городской.
— Запах смолы на борту и в самом деле бьет в нос. У меня в корабельном сундуке
есть запас крепкого вина, который может заглушить его, — сказал Йервид с
ухмылкой.
Не ожидая ответа оруженосца, он прошел на корму и вернулся с глиняным
кувшином и низкой чашей. Торжественно наполнив чашу и отпив глоток, он
протянул ее оруженосцу.
— Я пью за вас и всех ваших людей!
Альберт фон Эльбинг жил на этом острове, который немцы называли Готландом,
достаточно долго, чтобы не отказаться осушить эту чашу.
— Можно выпить и больше, если посидеть да отдохнуть, — сказал Матиас Ава
и покосился на кувшин.
Йервид согласился с ним и вежливо попросил вояк войти в каюту на корме. Гости
сгрудились по одну сторону плоского корабельного сундука, служившего также
столом, на который поставили несколько бокалов. Вина в кувшине оставалось все
меньше, и досада Альберта фон Эльбинга на контрабандистов постепенно
улетучивалась.
Матиас Ава с любопытством разглядывал рукоять меча оруженосца.
— А не помеха ли такая длинная рукоять?
— Когда держишь меч обеими руками, удар сильнее, — отвечал немец.
Он вынул наполовину меч из ножен и хвастливо добавил:
— Это лезвие отсекло в Карелии немало голов нехристей.
— Так вы участвовали в крестовом походе?
— Я сражался и на море, и на суше под знаменем короля.
— Отчего же король Магнус не дал вам рыцарский титул? — спросил Йервид с
невинным видом.
— Король награждает только лизоблюдов и льстецов, которые то и дело
заглядывают к нему в палатку.
44 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Я слыхал, будто в этой войне вы мало что выиграли, — сказал Матиас Ава.
— Сделали бы более, кабы на подмогу пришли корабли с Готланда! — огрызнулся
оруженосец.
Йервид понял, что их обвиняют в трусости и требуется подобающий ответ, какой
дал бы его отец.
— В законе нашем ясно говорится, что мы должны следовать с королем свеев в
военный поход с семью кораблями, но только против язычников, а не христиан.
— А неужто русские не язычники? — грозно спросил Альберт фон Эльбинг.
— Коли глаза не обманывали меня, каждый раз, когда приезжал в Висбю, я видел
крест на русской церкви.
— Отчего же это свейский король каждый раз идет крестовым походом на тех,
с кем мы издревле торгуем? — не унимался Йервид.
— Мы бились за правую веру, за истинную церковь и окрестили немало
русских, — отрезал Альберт фон Эльбинг.
— Неужто все люди должны брить бороду, как святой Эрик? Мы, гуты, почитаем
норвега Улофа, сына Харальда, не менее, хоть его в церквях малюют с бородой, —
сказал Матиас Ава.
— Выпьем за память о святом Улофе! — предложил Йервид.
Оруженосцу не оставалось ничего кроме как выпить, но мина у него при этом
была такая, словно вино настояно на полыни.
Матиас утер рот тыльной стороной волосатой руки. Глаза его блестели, видно,
ему не терпелось кое-что порассказать.
— Интересное дело, как короли становятся святыми, — начал он. — Когда я был
еще мальчонкой, правил у нас король по имени Биргер. Его жена, урожденная
датчанка, пожелала иметь и на нашем острове большущий замок. Потому попросил
он у горожан в Висбю земли, чтобы выстроить этот замок. Горожане призадумались.
Тогда король Биргер, который в ту пору воевал со своими братьями-герцогами из-за
раздела королевства, попросил дать ему в Висбю столько земли, сколько можно
огородить телячьей шкурой. В том ему не отказали. Король Биргер приказал
разрезать телячью шкуру на тоненькие ленточки и огородить ими здоровенный
кусок земли возле Рыбацкой гавани, там и построили королевский замок.
И Йервид, и Альберт фон Эльбинг поглядели на Матиаса с удивлением. Они
никогда не слыхали про то, как появился на острове королевский замок.
Успех и еще одна чарка вина приободрили рассказчика:
— Когда замок был построен, — продолжал он, — стал король думать, как
проложить торные дороги. Его рыцари жаловались, что конные дороги через
Форсвиден сильно узки. Потому он приказал крестьянам проложить новые дороги,
а старые выложить камнями в неудобных местах.
Когда же дороги были проложены, потребовал король Биргер повысить налог
гутов с шестидесяти марок серебра в год до двух сотен. В ту пору на эти деньги
можно было купить четыре сотни добрых быков, и люди посчитали, что такая
упряжка великовата для одного короля.
Король Биргер разгневался и отплыл в другие края своего королевства. На
следующий год высадился он в Слийте с большим войском и пошел на Ледебру.
Ангельбу встретил его на холме Рёклингебакке с ополчением из двух шеттингов.
Битва была жаркой. Двенадцать человек выехали с Ангельбу из его усадьбы, а
вори гились лишь двое из них. Но войско короля Биргера было рассеяно, разбито и
обратилось в бегство.
Сам король попытался спрятаться в орешнике на лугу Каупарве. Крестьяне
нашли его и хотели тут же убить. Но умный человек из Хайнума вступился за него,
напомнив, что зять короля в Дании захочет отомстить им. Мол, лучше отпустить
его, пусть бежит, только сперва даст обещание позволить гутам сохранить свободу.
Короля Биргера пленили, привезли в Висбю и там отпустили. А кабы крестьяне
убили его на лугу в Каупарве, его кости лежали бы в реликварии и почитались бы
святыми.
— Тогда бы королю Биргеру не довелось пригласить своих братьев в Нюче-
пингский дом, чтобы после заставить их умирать в темнице от голода и побоев, —
сказал Йервид.
— От этого кровавого пира проку было мало. Теперь на королевском троне сидит
герцог Эрик, — добавил Матиас Ава.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 45
— Одним словом, кабы в Хайнуме не нашлось разумного человека, король
Биргер избежал бы под конец жизни позора, ведь свои выгнали его из страны, —
заключил Йервид.
— А теперь его кости покоятся в датской земле, — глубокомысленно изрек
Матиас Ава.
Спутники оруженосца не много поняли из этого разговора. Когда вино было
выпито, они стали проявлять признаки нетерпения. Альберт фон Эльбинг встал и
сухо попрощался.
В послеполуденную жару бриз быстро стих. Северный пролив блестел между
мысами, как олово. В скверном расположении духа, оттого что позволил купить себя
за чарку вина, оруженосец заорал на своих людей и велел им садиться на весла. Им
пришлось грести весь долгий путь назад, к сторожевому кораблю.
VIII
В день святого Ларса сторожевой корабль встал на рейд Висбю. Команде
корабля-шпиона надоело бороздить море, все с нетерпением ждали возможности
отдохнуть несколько дней в самом большом городе севера.
Под остроконечными навершиями башен четко выделялись зубцы стен, и скоро
в светлых гладких стенах и висячих башнях, сидевших на городской стене, словно
седла, можно было различить бойницы. На дне выложенного камнем рва за
двойными валами к северу в серой тине поблескивали зеркальца воды. Стена рва
со стороны моря была такой крутой, что летом он местами пересыхал.
На высоком щипце доминиканской церкви лежал медно-красный отсвет.
Церковь святого Николая бросала рубиновые блики далеко на море. Карбункулы на
готических розах горели ярче заходящего солнца, чей свет они ловили.
Но Альберт фон Эльбинг смотрел пристально на другую церковь, словно видел
ее в первый раз. Южнее готических шпилей собора святой Марии над изогнутой
крышей квадратного здания возвышалась круглая башня. Эту белую башню венчал
покрытый патиной купол с золоченым крестом.
Сторожевой корабль взял курс на мрачную Береговую башню, вошел,
наполовину зарифив парус, в фарватер гавани и, наконец, причалил поблизости от Малых
береговых ворот.
На домах Береговой улицы развевались нарядные разноцветные флаги. Город
праздновал годовщину замирения в гражданской войне.
Длинный фасад Королевского дома с четырьмя двойными воротами был обращен
к улице, идущей вдоль городской стены.
Нижний этаж арендовали за большую цену у управляющего дворцом торговцы
одеждой. Большие биржевые торги на этот день уже были закончены, но мелкая
торговля еще продолжалась, и крики продавцов эхом отдавались под сводами:
— Борель из Ипра!
— Шторы из Гента!
— Шелк из Венеции!
Со стороны площади на Роландсторьет часть Королевского дома занимал
питейный дом. Туда-то и направилась почти вся команда «Святого Петера».
Все столы были заняты, и многие гости пили, стоя в глубоких нишах возле окон.
Там хватало места для кубков и кружек. В свое время король Биргер окружил себя
толстыми стенами в несколько локтей.
Альберт фон Эльбинг купил кружку рейнского и постарался как можно
незаметнее улизнуть от своих товарищей, он поднялся по одной из восьми лестниц,
вышел на Береговую улицу и с кружкой в руке пошел по крутым переулкам вверх
на Хестгатебаккен.
Отсюда ему было видно ристалище, где в этот знаменитый день устроили турнир.
Прозвучали сигналы рога, с деревянных трибун волнами доносилось журчание и
гомон голосов. Ликующие крики сменялись свистками, когда какой-нибудь рыцарь
выбивал противника из седла тупым копьем.
Оруженосца грызла черная зависть из-за того, что не удостоился чести носить
на своем щите вымпел цветов герба знатной дамы. Он свернул налево, в переулок
с деревянными домами на северном холме, и в недоумении остановился перед самой
46 Т. Эрикссон. Золотая стрела
маленькой лачугой — окна были закрыты ставнями, а дверь заперта на ржавый
замок.
Не понимая, что случилось с молодой вдовой литейщика, он обошел вокруг дома.
Соседей расспрашивать о ней он не хотел, на то у него были причины.
Он снова почувствовал себя обманутым, свою долю радости в этот праздничный
день ему получить не довелось. Чтобы хоть немного утешиться, он медленными
глотками осушил кружку до дна, помочился на заднюю стену дома и минутку спустя
уже был готов покорить весь мир. Он начал колотить кружкой о стену, покуда она
не разбилась на мелкие осколки.
Выйдя в переулок, он приосанился и четким шагом направился вниз, в гавань.
Его ближайшей целью была таверна Яна Флеминга. Он надеялся, что там народу
будет меньше, чем в питейном зале Королевского дома. Он подошел прямо к стойке
и приказал хозяину:
— Подай кубок чего-нибудь крепкого!
Фламандец взглянул на него хитрыми бегающими глазами.
— Никак у вас неприятности, господин оруженосец?
— Мой срок службы по вербовке завтра истекает.
— Тогда в долг вам я не дам.
— У меня есть монета, — сказал оскорбленный оруженосец и бросил на
прилавок целый эре.
Ян Фломинг налил ему своего самого дорогого густого вина.
— Почему бы вам снова не завербоваться?
Альберт фон Эльбинг сделал несколько глотков и ответил:
— Не нравится мне эта работа.
— Я не слыхал, чтобы оруженосцы Висбю жаловались.
— Жалованье твердое, однако гоняться за контрабандистами не шибко весело.
— Тогда поступайте на службу к какому-нибудь князю.
Оруженосец стукнул кубком по стойке.
— Знаю я этих князей! В Карелии король Магнус не заплатил обещанное
жалованье немецким рекрутам.
— Свейский король сидит по уши в долгах, которые унаследовал от своих
регентов из государственного совета, — объяснил трактирщик, словно оправдываясь
за Магнуса Эрикссона.
— Знаю я этих князей! — со злобой рявкнул захмелевший Альберт фон Эльбинг.
— Да ведь есть и другие магнаты, помимо короля Магнуса, — возразил
фламандец с явным намеком.
Подвыпивший оруженосец, казалось, тут же протрезвел. Он знал, что Ян
Фломинг, помимо торговли вином, был посредником в других делах.
— И к кому же я могу нынче обратиться? — спросил он.
Ян Фломинг доверительно понизил голос:
— Датский король Вальдемар — добрый господин для храбрых людей.
— Неужто? Он только и знает, что копить серебро на покупку провинций у
голыитинцев.
— Своих воинов он ценит высоко. Когда он начал собирать земли под датской
короной, каждая церковь подарила ему по серебряному потиру, чтобы он мог
выкупить Вордингборг. Но эти священные дары он был вынужден в тяжелую минуту
раздать своим легионерам вместо жалованья, а дворец выкупить так и не смог.
— Голыитинские графы сбросят его в один прекрасный день с трона, —
упорствовал оруженосец.
— Да он сидит на троне увереннее, чем король Магнус. Неужто вы не слыхали,
что епископ подарил ему Копенгаген?
В глазах Альберта фон Эльбинга засветился живой интерес.
— Уж не собирается ли он в новый поход?
— Многое может случиться, коли все королевство будет у князя в руках.
— Такому господину я с охотою стал бы служить.
Трактирщик довольно улыбнулся, словно ему удалось продать целую бочку вина.
— Видите, вон там, у щипцовой стены, сидит староста датской гильдии?
Трактирщик подвел фон Эльбинга к столу под бойницей, из которой было видно
все, что творится на северном фарватере, и представил его старосте гильдии святого
Кнута.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 47
— Вот храбрый оруженосец, повидавший виды, который хочет послужить Дании.
Торговец окинул Альберта холодным оценивающим взглядом.
— А где вы доказали свою храбрость?
— Во время крестового похода на Новгород, — поторопился ответить за него
виноторговец.
Староста смягчился.
— Приходите ко мне в дом завтра, там и условимся обо всем. Я дам вам письмо к
королю Вальдемару и позабочусь, чтобы вас взяли на корабль, как будет попутный ветер.
— А если ваш всемилостивейший король не соблаговолит взять меня на службу?
— Королю Вальдемару ведомо, что пруссаки отменные вояки, — ответил
староста.
Альберт фон Эльбинг вернулся к стойке, чтобы выпить за свое новое будущее.
IX
Жарким солнечным днем августа года тысяча триста пятидесятого из Элингхем-
ской церкви в усадьбу Ире ехал большой кортеж во главе с двумя молодыми людьми,
то и дело пощелкивавшими длинными кнутами. Недоуздки и повода были усеяны
маленькими белыми рифлеными ракушками. Украшенные березовыми ветками и
ярышником, дубовые ворота усадьбы, где собирались играть свадьбу, были
распахнуты настежь. По обе стороны дороги собрались зеваки чуть ли не со всего
Форсвидена.
В белоснежном льняном наряде и золоченой короне Сесилия была прекрасна,
но лицо ее смертельно побледнело и приобрело даже какой-то сероватый оттенок,
что объясняли усталостью после долгой дороги из Судрета. К тому же как не устать,
когда на тебя все пялятся.
Йервид в черном суконном кафтане казался старше и мужественнее.
Под звуки флейт и скрипок свадебный поезд въехал под арку во двор. Турвальд
Ире сам позаботился о том, чтобы за лошадьми был должный уход, а гости могли
спокойно отправиться в парадный зал.
Выбеленные стены были закрыты коврами теплых цветов, два длинных стола
накрыты глажеными льняными скатертями, на них расставлены серебряные кубки,
переходившие в наследство из поколения в поколение.
Когда все расселись по своим местам, стали черпать пиво и обносить гостей
первыми блюдами. Молодому Хансу дали первому отведать кусок огромного лосося.
Он был в прекрасном расположении духа. Долгая скачка по пыльной дороге была
триумфом как для него самого, так и для его дочери.
После того как Турвальд несколько раз поднял заздравную чашу, языки у гостей
развязались. Йервид время от времени смеялся вместе с гостями, хотя не слышал
толком, о чем идет речь. Против обыкновения, он был молчалив и рассеян.
Сидевшую рядом с ним девушку из Судрета он прежде видел лишь несколько
раз и не мог еще привыкнуть к мысли, что она стала его женой. Каждый ее жест
свидетельствовал о хорошем воспитании, а ее улыбка, обращенная к нему, ему
ничего не говорила.
Музыканты отложили вилки и взяли в руки инструменты. Все четверо были
уважаемые бонды, одетые в такие же праздничные кафтаны, как и прочие гости из
Элингхема.
Они встали и заиграли песню. Вначале они играли медленно. Но вот слуги внесли
большие деревянные подносы, держа их над головами. Дугообразные смычки
заплясали по струнам быстрее. Флейты стали выводить трели громче и веселее.
Ловко приседая, слуги ставили на стол жаркое.
Матиас Ава наелся до отвала еще дымящейся баранины и несколько минут даже
не в силах был говорить. Однако, помолчав немного, он принялся рассказывать, да
так занятно, что сидящие поблизости чуть ли не вовсе забыли про еду.
— Помню, как однажды, когда я был еще мальчишкой, отец велел мне пригнать
домой овец. «Придется тебе справиться одному, — сказал он, — у меня и у
работников сегодня полно других дел». Я был парень проворный, и все бы вышло
ладно, да, на беду, с моря пополз густой туман. Я гонялся за овцами, которых почти
не мог разглядеть, и явился домой только к вечеру. «Где тебя носило целый день?» —
48 Т. Эрикссон. Золотая стрела
спросил отец. «Мне пришлось гоняться за ними по всему приходу, — ответил я, —
больших-то я быстро пригнал в загон, а вот за маленькими пришлось побегать. Но
теперь-то они уж никуда не убегут». — «Видно, ты загнал чужих овец, Матиас, —
ответил отец, — к этому времени года ягнята наши уже подросли». Он взял фонарь
и пошел с моими старшими братьями на скотный двор. Они открыли оконце и
увидели, что в углу хлева сидят и шевелят ушами восемь зайцев!
Младшая дочка Молодого Ханса слушала моряка, широко раскрыв сияющие
глаза. Среди белокурых девиц она одна была темноволосая, и на нее гости
заглядывались не меньше, чем на подружек невесты. Ее блестящие волосы были заплетены
в толстую длинную косу, а нарядная голубая юбка с золотыми прошвами походила
на колокольчик.
— Еще один гость прибыл! — доложил один из слуг.
Сидевший на хозяйском месте Турвальд обвел глазами зал.
— А кто это посмел явиться незваным? — хмуро спросил он.
На каменной ступеньке лестницы показалась пестрая фигура. Странный гость
прошелся колесом между столами и, сделав двойное сальто, низко поклонился
новобрачным.
— Да это Лифрид Скоморох! — раздался звонкий голос Мальфред.
Послышались радостные возгласы, гости оживились. Слуга принес лютню шута.
Лифрид стал медленно перебирать струны и дождался, пока наступила тишина.
Потом, не сказав ни слова, он запел:
Над морем лазурным сокол летит,
он с севера нынче на остров спешит,
где красные розы алеют.
А в роще зеленой на острове том
гуляет девица, мечтая о нем,
и красные розы алеют.
В серебряном когте он держит стрелу,
ее прижимая к крылу,
а красные розы алеют.
«Дай руку мне, юнгфру, к тебе я иду,
ты лилий прекрасней в цветущем саду,
где красные розы алеют».
Он крылья сложил, он рыцарем стал,
и вечно любить ее клятву он дал,
а красные розы алеют.
Лицо Сесилии вдруг изменилось, щеки вспыхнули, глаза заблестели. Нежная,
ласковая мелодия заворожила гостей, они молча внимали ей, пока не замер
последний звук.
Турвальд понял, что Лифрида нанял Молодой Ханс. Чтобы не ударить в грязь
лицом, он наполнил кубок до краев и подал Лифриду, сказав, что тот может взять
его в награду за песню.
Шут поблагодарил его и в перерыве между новыми блюдами стал потешать
гостей шутками и услаждать их слух песнями.
Под конец столешницы убрали с козел, чтобы освободить место для пляски.
Многие из гостей столпились возле жениха с невестой и сундука с приданым,
стоявшего с открытой крышкой у щипцовой стены.
На самом верху богато украшенного резьбой сундука лежали две подушки в
розовых чехлах. Мать невесты показывала их с плохо скрываемым хвастовством:
— Мы увидели этот шелк в Королевском доме, когда были в городе прошлый
раз. Не удержались и купили несколько локтей.
Сесилия застенчиво смотрела исподволь на разложенные на столе свадебные
подарки. Среди них была книга, подаренная господином Леви. Она осторожно
открыла застежки, поглядела на изящные красные прописные буквы и черные
строчные.
— Прочитай мне немного, — попросила она Йервида.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 49
Он пролистал несколько страниц, и ему показалось, что из этой легенды капает
кровь и от каждой строчки несет нечистотами.
— Мне трудно подыскать гутские слова для этой латыни, — уклончиво
ответил он.
К ним подошел господин Леви.
— Если позволите... В двенадцатом письме Петруса де Дакии к юнгфру Кристине
есть очень красивые и подходящие для сегодняшнего торжества фразы, — горячо
сказал он.
Пастор мгновенно нашел нужную страницу и принялся бегло переводить:
— Знай же, что твое присутствие никогда не доставит мне совершенной радости,
покуда мы не войдем в зал радости Господней, в свадебный зал жениха. Ибо лишь
тогда мы сможем беспечально обнять друг друга и подарить друг другу поцелуи мира
и спокойствия. И лишь когда в объятиях наших не будет плотского вожделения и
непристойных помыслов, совесть наша будет чиста и сердца открыты друг другу,
мы постигнем совершенную беспредельную радость и блаженство! Лишь тогда
мирный поцелуй соединит нас нерасторжимыми узами. И Господь пошлет нам
жизнь беспечальную, как гласит псалом. Лишь там никто не истолкует превратно
наше взаимное доверие, никто не станет злонамеренно подслушивать наши беседы,
никто не станет лживостью и хитростью выпытывать, каковы наши истинные
чувства друг к другу, никто не станет дурно истолковывать наши мысли и поступки
и принижать доброе начало, там не будет того, кто внушает нам пороки, кто
пытается замутить чистоту и ясность наших чувств. И, когда плотское начало,
противное разуму, угаснет, когда погаснет наша земная жизнь, к нам вернется
жизнь иная, дабы стать вечной.
Музыканты настроили скрипки, и Лифрид Скоморох крикнул:
— Пошли танцевать!
Йервид сжал руку Сесилии. Ее пальцы жгли его, словно огонь. Танцующие
закружились по залу в хороводе. Такт музыки становился все быстрее и быстрее.
Сесилия дышала тяжело и отрывисто. Внезапно все тело ее потряс страшный
приступ кашля. Подвенечная корона упала с ее головы и покатилась по полу. Музыка
оборвалась, словно струны скрипок перерезал острый клинок, а флейты кто-то
вырвал из рта музыкантов.
Йервид подхватил ее на руки. Он беспомощно смотрел, как, словно в дурном сне,
изо рта и носа у нее хлынула кровь, окрасив подвенечное платье.
— Чума... чума... — прошептал господин Леви сухими губами.
Молодой Ханс удержал бросившуюся было к сестре Мальфред.
— Поостерегись, дитя мое!
От шкиперов он слыхал, что в других странах свирепствует чума, которая убивает
каждого, в кого она впилась.
В тишине раздавалось журчание реки. Большое мельничное колесо на
противоположном берегу отдыхало. Темные створы плотины были открыты и свободно
пропускали белопенные струи водопада. Йервид стоял неподвижно на крутом берегу
и смотрел на воду. Из травы возле его ног звенела нежная, но назойливая музыка
стрекоз.
Хотя с моря уже веяло холодком, сухая земля еще хранила тепло дня. Йервид
вдохнул воздух полной грудью, отчего у него появилось ощущение, будто он вонзил
зубы в мокрое от росы яблоко.
Желтоватый свет из окна комнаты, где лежала невеста, напомнил ему, что надо
возвращаться туда и читать молитву.
Вокруг смертного одра горели свечи. Казалось, черты ее прекрасного лица были
тоже вылеплены из воска. На голове сверкала золоченая подвенечная корона. Она
покоилась на подушке с чехлом из розового шелка, в сложенные на белом саване
руки была воткнута красная роза.
Господин Леви третью ночь читал молитвы, чтобы помочь душе покойницы
пройти через чистилище, где она должна обитать до дня последнего суда. Губы
Йервида тихонько шевелились:
50 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Когда земная жизнь погаснет и возвратится жизнь вечная...
Слова падали, как камни в темный бездонный колодец, и не приносили утешения.
Холеное лицо Молодого Ханса выражало не менее страха, чем скорби.
Молящиеся родичи держались от смертного одра далее обычного.
Острая боль сжала сердце Йервида. Он был вынужден прикусить губу, чтобы не
застонать. Охваченный отчаянием, он снова покинул молящихся.
В зале он наткнулся на сундук с приданым. Крышка была закрыта и заперта на
замок. Сына Сесилии родить не довелось, и приданое должны были увезти назад, в
усадьбу Молодого Ханса.
Йервид, спотыкаясь, прошел в свою холостяцкую комнату и рухнул на постель,
не в силах раздеться. Рот его наполнился горькой слюной. Горячими волнами на
тело стал набегать жар. Ощущение времени растворилось в бреду и буравящей тело
боли.
Под конец он сильно вспотел. В голове немного прояснилось. Он увидел перед
собой длинный ряд парт в школе Братьев северного трединга в Висбю.
Книжки были на цепях, и звенья позвякивали. Строгий магистр подошел к его
парте и раскрыл одну страницу. Йервид должен был прочитать ее вслух, но язык
его онемел и не мог произносить латинские слова. Голова его была тяжелая, словно
гиря весом в лиспунд1. Он не мог держать ее на плечах. Его лоб несколько раз
ударился о крышку парты в такт ударам пульса.
Красные заглавные буквы прыгали, словно блохи. Пыль сморщенных листов
пергамента забивалась в легкие, и он проснулся от приступа кашля. Во рту появился
соленый привкус. Его охватил страх, сейчас он умрет в одиночестве, без святого
причастия. Он стал кричать, звать господина Леви и родителей, но никто не пришел
ему на помощь. Его комната находилась на отшибе, возле пустого зала, а ослабевший
голос не могло уловить ничье ухо за каменными стенами.
Потом он подумал, что может убить близких своим дыханием, и решил не
волновать их, даже если ему придется покинуть этот мир.
Он снова впал в горячечное забытье и пребывал в нем, покуда в комнате не
посветлело. Кто-то осторожно постучал в дверь, потом подождал ответа и снова
постучал.
— Йервид!
Это был голос Хельки.
— Вставай и приведи себя в порядок.
Он молча уткнулся лицом в мокрую подушку.
— Йервид, ты слышишь меня?
Хелька толкнула дверь и ворвалась в комнату.
— Йервид! Йервид!
— Не подходи... не подходи... — хрипло сказал он.
Хелька перекрестилась.
— Пресвятая Матерь Божия! Так ты тоже... Йервид!
Увидев пятна крови на меховом одеяле, она невольно попятилась к двери.
— Принеси мне чашку с водой и не пускай сюда никого... — попросил он.
Хелька принесла воду из источника, чистое прохладное постельное белье, чтобы
охладить немного огонь в его теле. Она привела также его убитых горем родителей.
Вначале Йервид пытался запретить им ухаживать за собой. Но новый отчаянный
приступ кашля окончательно измучил его. Следующие сутки он не понимал, где
находится. Лишь на одно мгновение возле полога кровати мелькнула темно-русая
девичья головка с блестящими от слез карими глазами. Но Мальфред тут же исчезла,
быстро и неслышно, словно привиделась ему во сне, в горячечном тумане.
XI
В день святого Августина колокол зазвонил к обедне. Господин Леви вышел из
пасторского двора. У ворот его остановила соседская женщина. Заламывая руки,
она взмолилась:
Лиспунд — старинная шведская мера веса, равная 8,5 кг.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 51
— Святые угодники, помогите мне! О господин пастор, мои коровы подыхают!
Он хотел идти дальше, но она умолила его заглянуть в ее скотный двор. В стойле
лежали четыре коровы с потухшими глазами, мотая мордами, с которых капала
кровавая слюна.
Пастор был потрясен. В каждой усадьбе кто-нибудь умирает, а теперь чума стала
косить и бессловесную скотину.
— Посыпьте их известью и заройте поскорее в землю, — приказал он.
— Сегодня?.. Прямо сейчас? — растерянно спросила она.
— После мессы... это крайне необходимо, и не будет считаться грехом, что ты
сделаешь это в праздник.
Отчего бродит по свету черная смерть? Пилигримы рассказывают, что этот мор
начал косить людей где-то далеко к востоку от святой земли.
В голову господина Леви закралась ужасающе дерзкая мысль. Церковь должна
взять на себя вину за сие тяжкое испытание. Церковь призвала совершить
паломничество в Рим в юбилейный год, обещая пилигримам, посетившим священный град,
отпущение всех грехов. И в это же время к небу стали возноситься стенания и
вопли, каких люди еще не слыхали. Папа римский оставил трон святого Петра и
поселился в Авиньоне, стал вассалом французского короля. Вместо того чтобы все
объединять и очищать, церковь сама стала лопаться, разрываться, давать трещины,
а в трещины и щели забилась грязь.
Когда господин Леви шел по гати, проложенной через болото, бревна качались,
окунаясь в тину. Он слышал быстрые женские шаги за спиной. Это Карна догоняла
его, и он рассказал ей, что видел в соседнем дворе.
— Гибнут и люди, и скотина, — язвительно заметила она, — а тебе ничего не
делается.
Господину Леви хотелось сказать, что она может собрать свои пожитки и уйти
из его дома. Он охотно заплатил бы ей полное жалованье, и даже более того, за
оставшееся по уговору время.
— Сказывают, будто кто-то насыпал яду в колодцы.
Господин Леви покачал головой.
— Кто сеет подобные глупые слухи?
Карна поджала губы и замолчала с мрачным видом. Возле портала хоров они
расстались, не сказав друг другу ни слова.
Войдя на хоры, пастор уставился на фреску на северной стене. В густых зарослях
шиповника проложена узкая извилистая тропинка, ведущая вверх, к небесному
замку. По тропинке шествуют блаженные в долгополых одеждах. Лица у всех
гладкие, набожные, похожие друг на друга.
Он облачился в белую сутану и набросил на узкие плечи красный плащ. На стене
напротив были намалеваны страшные картины: широкая проселочная дорога вела
прямо в пасть чешуйчатого чудовища. Семь смертных грехов спешили нежданно-
негаданно по этой дороге в разверстую зубастую пасть.
Распутство и пьянство шли рука об руку к краю пропасти. Роскошь шла с дерзкой
радостью, распахнув рубашку до пояса. Пьянство одной рукой схватило ее
обнаженную грудь, а другой опрокидывало в горло вино из поднятой кружки.
Ниже головы чудовища-искусителя было показано, как все они перестали смеяться,
увидев, что их ждет. Дьяволы с козлиными копытами терзали каленым железом голое
тело Роскоши. Пьяницу сбросили трезубцами в котел с кипящей серой.
Господин Леви снова подумал, что следует непременно нанять в экономки
женщину пожилую и степенную.
Прихожане собрались в храме. Женщины вошли через скромную дверь, а
мужчины — через нарядный южный портал.
На левом боковом алтаре стоял образ святого Улофа. В ниспадающих складках
золотой мантии алела подкладка, яркая, как маки в пшеничном поле. В правой руке
святой король держал секиру, а в левой — чашу, такую же, какую он однажды
подарил Урмике в Хайнуме.
Господин Леви поглядел на алтарь Улофа. Рядом с ним были места для судей. Он
никогда не начинал службу, покуда не появлялся верховный судья. Вот на одной из
боковых скамей громко закашлялся старик, захныкали дети, матери тихонько
зашикали на них.
Никто из Ире так и не появился. Под конец пастор был вынужден начать службу.
52 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Kyrie eleison1.
Господи, помилуй...
Сильно поредевший хор вторил ему слабо. Многие из певчих лежали в церкви
под новыми могильными плитами.
Господин Леви стал размахивать бронзовым кадилом. Из отверстий вылетали
маленькие искры, клубился дым благовоний. Обратив лицо к востоку, он пошел
вдоль алтаря, читая фразы из Библии.
Потом он остановился под триумфальной аркой, где находилась кафедра
проповедника. Внезапно пастор подумал об отце церкви святом Августине, который
представился ему бледным и невзрачным. Этот пастырь загонял стадо на праведный
путь, заставляя раскаяться и принять новую веру.
От бродячих монахов он слышал одно предсказание, и в эту минуту оно
воскресло в его памяти с удивительной силой:
— Будем же кроткими, смирим гордыню, станем без промедления жить
благонравно. Время летит быстро, страшный суд близок. Вот что прочла по звездам
благочестивая прорицательница:
«Когда солнце войдет в знак Луны, наступит затмение. Короли прольют вашу
кровь, и планеты затеют друг с другом войну. Море выйдет из берегов и затопит
сушу в четыре раза сильнее, чем в пору всемирного потопа.
После поднимется ураган, и дивные дела будут твориться на земле и на воде.
Придут страшные беды, и неисчислимые города будут разрушены.
Под конец, в третий час на седьмой день, взойдет солнце, красное, как кровь. От
его огненных лучей загорятся все деревянные дома. А затем ярко засверкают
молнии, загрохочет гром... Страшные беды постигнут землю...»
Господин Леви сделал паузу. Тишина в церкви была настолько глубокая, что ему
стало почти страшно. Он закончил проповедь мягче, словами утешения, и вернулся
на ярко освещенный свечами алтарь, чтобы поднять потир с вином и принести
искупительную жертву.
XII
Господин Леви шел мимо деревенских домов с сосудом, наполненным
священными маслами для последнего причастия. От постоянного недосыпания его глаза
покраснели, и весь он как-то съежился и ссутулился. Все ждали от него слов
утешения, но ему самому было некому поведать о своем отчаянии. Теперь ему
пришлось хоронить не отдельных прихожан. Весь приход постепенно пустел,
усадьба за усадьбой.
Карна ушла от него без скандала, которого он так боялся. С молчаливой
усмешкой она собрала свои пожитки и в дверях сказала:
— Боле мы не увидимся... я иду в дом Тинга и расскажу всю правду.
Господин Леви не переставал мысленно повторять эту короткую фразу. В этих
словах была угроза, однако он не представлял себе, как она станет обличать его перед
пробстом трединга, не запятнав саму себя. Впрочем, у самого пробста было рыльце в
пуху, и он осторожно выслушивал жалобы касательно пасторских служанок.
По дороге загромыхала телега с высокими колесами. Господин Ире поспешил ей
навстречу. С тех пор как Молодой Ханс уехал со своей семьей, никто чужой через
приход не проезжал.
На козлах сидели двое вооруженных людей. Они придержали лошадь, и один из
них дерзко спросил:
— Ты, что ли, пастор в Элингхеме?
— Да, я здешний священник, — ответил господин Леви.
Когда он поглядел на их грубые, злобные лица, что-то кольнуло ему в сердце.
Оба незнакомца спрыгнули с телеги. Зазвенело железо, и не успел господин Леви
понять, в чем дело, как на руки его были надеты тяжелые кандалы.
Незнакомцы подтащили его к телеге.
— А ну, залезай в тюремную повозку, шельма!
1
Господи, помилуй (лат.).
Т. Эрикссон. Золотая стрела 53
— Да ведь я... пастор, — заикаясь, пробормотал господин Леви, ничего не
понимая.
— А нас послали городские фогты. Залезай, кому говорят!
За окриком последовал удар хлыстом по ногам священника. Он подпрыгнул,
словно теленок, а люди фогтов захохотали.
— Запихаешь ты, наконец, свою задницу на телегу, скотина ты этакая?
Онемев от страха, пастор влез на телегу, и ему надели кандалы на ноги.
— Я ни в чем не виновен, — выдавил он наконец из себя.
Кучер повернул лошадь.
— В чем же это ты не виновен?
Кнут щелкнул снова, но на этот раз удар пришелся по бедру лошади, и она
потрусила рысью. Телега подскакивала на камнях, господин Леви ощущал тряску
всем телом, к тому же кандалы стали натирать ему руки и ноги.
Когда телега подъехала к мосту через речку Ире, он громко закричал, потрясая
ручными кандалами:
— Я не позволю, чтобы со мной обращались, как с вором!
Люди фогта холодно усмехнулись:
— Мы и не собираемся обходиться с тобой, как с вором или с бродяжкой. Таким,
как ты, не улизнуть с клеймом на ухе.
— Я не сделал ничего худого!
— Заткнись, свинья!
Измученный пастор уткнулся лбом в край телеги. Над ним голубело небо, солнце
освещало колыхавшуюся болотную траву. Неумолчно шумел водопад. Со старой
сосны с карканьем взлетел ворон. Большая черная птица полетела дальше, в
Форсвиден. Сосны, изнемогающие от засухи, алели красным костром на фоне
зеленой хвои.
В первой деревне по другую сторону болота началось новое мучение. Дети
побросали игры, взрослые — работу, чтобы, стоя у дороги, поглазеть на узника.
— Элингхемский пастор! А что он сделал? — спрашивали друг друга люди.
Господин Леви обрадовался, когда телега выехала из селения и углубилась в лес.
Под низкорослыми соснами с серой корой играли пятна света и тени. Сладко пахло
подмаренником. Дорога в скалах вела вверх. Даже на плоских скалах цвели цветы.
Мох покрыл их ковром из каплевидных мясистых листочков, его цветы походили
на маленькие бело-красные звездочки. Оси колес скрипели, время шло. Люди фогта
под конец решили передохнуть, чтобы смазать колеса и подкрепиться. Господин
Леви не чувствовал голода, но, когда они вытащили затычку из бочонка с вином, его
кадык стал судорожно двигаться.
Один из них почти жалостливо взглянул на него. Другой в это время жадно пил,
а потом, недружелюбно поглядев на священника, сказал:
— Такая кожа становится мягче, когда высохнет.
Ближе к городу дорога становилась круче, а известняковая пыль гуще. Она,
завихряясь, поднималась из-под лошадиных копыт и ложилась белой пудрой на
темную сутану пастора. Они стали проезжать приходы, где его никто не знал. Люди
здесь просто таращили на него глаза. Мальчишки-подростки бежали за телегой,
осыпая его ругательствами.
Но все это было лишь прелюдией к тому, как его встретили в Висбю. Начиная с
Северных ворот, ему пришлось ехать сквозь шумную толпу, которая все нарастала.
Колокола звонили не переставая. По переулкам в сторону церковного холма
двигались траурные процессии. Воздух в городе был густой от копоти восковых
свечей и страха. Нервы у людей были напряжены до крайности, и они вымещали
свой страх и озлобленность на священнике. Людям фогтов приходилось
размахивать кнутами над головами толпы, чтобы не дать им стащить его с телеги.
Когда арестантская телега свернула на Береговую улицу, господин Леви
почувствовал некоторое облегчение. Стало быть, его не собирались везти на Большую
площадь, как обычного преступника.
Телега остановилась возле аркады старой ратуши. Оруженосец разогнал
столпившийся народ. С него сняли ножные кандалы. Господин Леви потер занемевшие
ноги, выпрямился и заставил себя идти спокойно. Его повели прямо в судейский
зал, это был неожиданный и ободряющий знак.
За судейским столом сидели оба бургомистра, у них был такой вид, словно они
54 Т. Эрикссон. Золотая стрела
ждали его с самого утра. Тут же сидели судейские заседатели ратуши, писцы
держали наготове гусиные перья и чернила.
— Высокоуважаемые господа бургомистры... уважаемые судебные заседатели.
Нижайше прошу приказать снять с меня кандалы, — сказал господин Леви.
Он был уверен в том, что эти господа, имевшие столь высокое звание, немедля
исправят ошибку городских фогтов.
— Снимите с него кандалы, — коротко приказал Йоханнес Кёсфельдт.
Люди фогтов поспешили выполнить приказание. Кристофер Больте поглядел на
пастора спокойно и беззлобно.
— Стало быть, вы господин Леви?
-Да.
— Священник Элингхемского прихода, северного трединга?
-Да.
— Рожденный в Висбю от родителей-евреев?
— Мой отец и мать — оба крестились.
— Та-а-к, рожденный в Висбю... от родителей-евреев... принявших святую веру.
Кристофер Больте говорил медленно, с расстановкой, чтобы писцы успевали за
ним без труда.
— Мои родители были родом из Кёльна, господин бургомистр. Я приехал в
Висбю, когда мне было всего пять лет, — поправил его пастор.
Допрос продолжил Йоханнес Кёсфельдт:
— Остальные уже во всем признались. От вас мы желаем узнать состав
порошка, — уже более резко сказал он.
— Порошка?
— Знаете ли вы, из чего он смешан?
Господин Леви растерянно покачал головой.
— Стало быть, у вас есть сообщник. Другие открылись, что у вас много
сообщников в высоких кругах.
— Я не совершил никакого преступления.
— Нам не хотелось бы принуждать вас. Но коли вы будете продолжать
упорствовать...
Кёсфельдт не закончил фразу, но взглянул выразительно на слуг фогтов.
Пастору стало страшнее прежнего.-Больте начал повторять вопросы Кёсфельдта.
Пастор видел, что он разочарован, получив те же ответы, и перешел на более мягкий
тон. Эти дурацкие вопросы про порошок и сообщников... Он не мог взять в толк, в
чем дело, и попытался было сам расспросить их, но ответа не получил.
Под конец бургомистры устали и шепотом договорились, что настала пора
вечерней трапезы.
— Дознание на сей день прекращается. Отведите узника в подвал и дайте ему
возможность настроиться на иной лад, — сказал Йоханнес Кёсфельдт.
Слуги фогтов поволокли пастора вниз по скользкой лестнице в глубокий подвал.
Сквозь зарешеченное оконце под сводом потолка сюда проникал тусклый свет.
Посреди земляного пола стояла узкая деревянная скамья. На вбитых в стену крюках
висели различные плети.
— Раздевайся! — приказал один из слуг фогтов.
Господин Леви помедлил несколько мгновений. Этого было достаточно, чтобы
они сорвали с него одежду, грубо швырнули на скамью и связали кожаными
ремнями.
Первый удар плетью обжег спину. Господин Леви проявил удивительное
терпение. Он издал лишь тяжкий вздох. Слуги фогтов встали по обе стороны скамьи
пыток и хлестали его по очереди, словно обмолачивали цепами сноп ржи.
Скамья под господином Леви начала качаться. Ему казалось, что он опустился в
черную землю. Милосердная темнота поглотила его, но ему не позволили в ней
оставаться.
На него вылили ведро ледяной воды. Он перевел дыхание и жадно смочил язык
и потрескавшиеся губы.
— Признаешься ты или нет?
— Мне...
Пастор с трудом выдавил слова:
— Мне не в чем...
Т. Эрикссон. Золотая стрела 55
Слуги фогтов нетерпеливо ждали.
— Мне не в чем признаваться.
Его снова принялись бить, покуда он не закричал, как роженица.
Удовольствовавшись этим, они развязали ремни.
— Напяливай на себя свои лохмотья!
Дрожащими руками он завернулся в плащ и собрал в узелок прочую одежду. Его
отвели в другое подвальное помещение, где пол был каменный. У стен полулежали
еще восемь узников. Господин Леви в изнеможении упал на лежавшую на полу
охапку затхлой соломы. Седовласый старик с синяками на опухшем лице поддержал
его голову и поднес к его губам чашу с водой.
— Выпей, брат, — сказал он, — это немного утолит боль побоев.
Господин Леви выпил воду медленными глотками, и это придало ему силы.
— Они не имеют права... я пастор... я должен был бы предстать пред соборным
капитулом, у них нет никакого права держать меня здесь...
— Я тоже пастор, — сказал его благодетель. — Чего же ты хочешь? Чтобы нас
терзал инквизитор из церкви святого Николая? Братья-проповедники денно и
нощно натравливают народ на евреев.
Господин Леви оглядел лица остальных узников и увидел, что пострадал не он
один. Ему не трудно было догадаться, кто эти остальные узники. Это были бедные
евреи из переулков над Меллангатан.
Из самого темного угла, где стояло зловонное ведро, послышались всхлипывания.
Узник повернулся лицом к стене, и видна была лишь его вздрагивающая спина.
— Кто это плачет? — тихо спросил Леви.
— Органист. Его избили до полусмерти.
— Пусть он ляжет на мое место, — предложил господин Леви и приготовился
перебраться на место возле поганого ведра.
— Оставайся на своем месте, — сказал пастор из Висбю. — Это он не выдержал
боли и признал себя виновным.
— Что он сказал?
— Он сказал, что мы не то еврейские, не то греческие заговорщики. Что мы
подсыпали в колодцы ядовитый порошок, чтобы извести всех гутландцев.
Пастор из Висбю замолчал. Грубые дверные засовы загремели, дверь
распахнулась. Господина Леви снова потащили на скамью пыток.
Тень решетки лежала оранжевой клеткой на голой стене. Вечернее солнце
светило на запруду возле Рыбацкой площади и на здание ратуши. В подвальном
оконце господин Леви увидел то, что в эту минуту ему показалось удивительным,
сквозь решетку окна он разглядел сапоги с острыми носками и небесно-голубые
штаны.
Это было нечто, принадлежащее иному миру, он был отгорожен от него
железными засовами, каменными стенами, жгучей болью израненной кожи.
Его снова привязали к скамье и начали избивать рукоятью хлыста. Он знал, что
погибает, и в голове его сверлила лишь одна мысль: быть восьмым в числе тех, кто
молчал.
XIII
Йервид лежал в тишине и прохладе. Его собственные руки, исхудавшие и почти
прозрачные, казались ему чужими. Он был еще очень слаб, но чувствовал, что
одержал победу в долгой борьбе за жизнь.
В окно горницы светило солнце, и в потоке света плясали пылинки. Хелька
подметала пол. Йервиду начало надоедать ее вечно заплаканное, опухшее лицо.
— Тебе надо было бы смочить метлу, — сказал он, как прежде, весело и
язвительно.
И Хелька улыбнулась сквозь слезы. Раз он в силах язвить, значит, есть надежда,
что поправится.
— Батюшка и матушка послали мне последний привет? — спросил Йервид.
— Все случилось так быстро... А ты бредил в лихорадке. Мы не могли даже справить
поминки, как полагается. Люди не осмелились прийти к нам. Мне пришлось умолять,
чтобы согласились нести гробы. Если бы не Матиас, не знаю, что было бы.
56 Т. Эрикссон. Золотая стрела
Хелька снова принялась рыдать, утирая лицо платком.
— Не подашь ли ты мне книгу? — попросил Йервид.
— Которую?
— Вон ту, с серебряными лилиями на обложке.
Перебрав все, что лежало в беспорядке у Йервида на столе, она нашла книгу.
Йервид стал медленно перебирать страницу за страницей, ища слова, которые
согрели бы его, вырвали бы из однообразия и скуки дней болезни. Найдя седьмое
письмо Петруса де Дакии из Парижа, он остановился.
«Выполняя твою просьбу, сообщаю тебе, что здесь, в Париже, есть в высшей
степени благочестивые послушники, весьма ученые студенты, благочестивейшие
братья нашего ордена и заботливые наставники. Рядом с этими блистательными
людьми, истинными светочами разума и добродетели, я кажусь существом
ничтожным и недостойным. Заслуги их несказанно велики, и земля недостойна того, чтобы
они ступали по ней. И потому прошу я тебя, милая моему сердцу Кристина,
возвещающая доброту Христа через имя свое и доказывающая ее всей своей
жизнью, будь милостива и снисходительна ко мне, остающемуся черствым в
окружении подобного благочестия, холодным рядом с полыхающим огнем любви к
Господу, лишенным красноречия в мудрых беседах, слабовольным в сравнении с
людьми, ведущими жизнь строгую, исполненную истинного благочестия, и все же
осмеливающемуся принимать во всем этом участие.
Ежели в помыслах твоих есть желание подарить мне надежду, в сердце желание
дать мне сострадание, а в душе — любовь, попроси Господа пробудить меня от этого
бесчувственного оцепенения, тепловатого безразличия и сонливой вялости. Ибо
такова и есть моя постоянная жизнь, моя ежедневная болезнь и злейшая беда.
Однако, ожесточившись сердцем и страдая хладностью чувств, я вынужден, как
говорит апостол, радоваться с радующимися или, по крайней мере, делать вид, будто
радуюсь, хотя мне не весело...»
В дверь постучали. Вошел Матиас Ава с красным от загара лицом.
— Я был в Ганне, но там почти не осталось здоровых коров.
— Неужто Хелька послала тебя за молоком через весь Форсвиден? — спросил
Йервид.
— Ты мог бы сходить и дальше, в Ледебру, — упрекнула его Хелька.
— Я подумал было об этом, но потом решил, что тогда на пути домой молоко
прокиснет. Пожалуй, Йервиду не худо будет выпить хорошего пива.
Матиас Ава протянул Йервиду деревянный сосуд на цепочке с затычкой.
— Никак ты спятил, Матиас!.. Не могу же я пить из твоего сосуда...
— А почему это?
— Ты что, хочешь, чтобы к тебе пристала смерть?
— Да ведь чума вроде бы не желает приставать ко мне. Я слишком много
тюленьего мяса поел за свою жизнь. А от ворвани тело становится здоровым, —
объяснил Матиас Ава и начал рассказывать байки.
Такая была у него привычка — начнет рассказывать — никак не остановится,
словно камень, покатившийся с горы.
— Худо, что в Элингхеме редко бывает крепкий лед для ловли тюленей. А вот у
нас дома, на Форе, мы знаем, когда приспело время охотиться. Не помню ни единого
годка, чтобы мы обманулись.
— И что же вы для того делали? — живо спросил Йервид.
— Коли ты обещаешь не болтать о том направо и налево, я научу тебя этому
искусству, — с таинственным видом заявил Матиас.
То, что это могла выболтать Хелька, ему, видно, в голову не пришло.
— Первого тюленя в году, которого ты забьешь или зацепишь багром, ты можешь
сразу свежевать, содрав с него шкуру. Дома у нас, на мысу между Южными и
Северными песками, есть низина с дубовым подлеском. Деревца там кривые, растут
густо, еле продираешься. Над подлеском высится песчаный холм, который ты, верно,
не раз видел с моря. Холм этот зовется Уллахау. На нем растут семь тисовых
деревьев. Там-то твоя охотничья ватага и должна разжечь костер. Однако огонь
нельзя высекать кремнем или сталью, надобно потереть огниво.
Тут, стало быть, надобно освежевать тюленя и сварить мясо в медном либо
железном котле. У всякого, кто съест вместе с другими это мясо, будет в тот год
охотничье счастье.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 57
Йервид был сыном судьи и сразу понял, в чем дело. В старые времена гуты в
числе многих богов почитали одного, с длинным луком в руках, покровителя охоты
и зимних игр.
— Да ты язычник, Матиас. Ты приносишь жертвы Уллю! — воскликнул он в
замешательстве.
Матиас Ава вовсе не смутился. Он пробормотал что-то вроде того, что иной раз
не грех последовать и старым обычаям.
Хелька принесла чарки, и Матиас наполнил их. На одной стороне деревянного
туеска было вырезано большое «R».
— А что означает этот знак? — спросил Йервид.
— Сам точно не знаю. Это родовой знак дома Авы. У меня два брата, и когда
после отца делили наследство, старшему досталась усадьба, среднему — корабль, а
мне — отцовский пивной туесок, — ответил Матиас.
Йервид выпил пару глотков и снова поглядел в книгу:
«...знаю, однако, когда изредка день становится яснее, воздух свежее, солнце
светит ярче... тогда сердце чувствует облегчение, глаза увлажняются, разум
проясняется, все мирское кажется мне безразличным, все прочие радости блекнут, все
соблазны улетучиваются, желания немеют. И тут с заоблачных высей нисходит
небесное воинство. Юнгфру на землю спускается вновь. О, горе мне, возлюбленная
моя, что я сказал? И что я помню? Ведь это все промчалось мимо, словно тень,
исчезло навсегда, оставив смутную память о себе...»
— Отчего господин Леви не приходит к нам? — спросил Йервид, прерывая
чтение.
Хелька поежилась. Матиас Ава в замешательстве посмотрел в сторону.
— Батюшку и матушку похоронил пастор в Ганне, — сказала Хелька.
— Мы не хотели говорить тебе, чтобы не волновать тебя.
Йервид раздраженно посмотрел на них:
— Да говорите же толком!
— Господина Леви арестовали и увезли в город, — робко объяснила Хелька.
— Его обвинили в том, что он отравил колодцы.
— Его пепел развеяли на Горе Висельников.
Йервид уставился, словно сквозь дымку, на серебряные лилии, которые господин
Леви сделал с такой любовью, с таким старанием. Подобно тени исчезли люди,
которых он любил, рядом с которыми жил с детства.
— Господин Леви вряд ли и муху мог бы убить, — сказал он, стиснув зубы.
XIV
Море у берега Висбю было пустынным, первый бурный осенний шторм исхлестал
его и вымел. Он свистел в голых мачтах возле Длинного причала и завывал в
портовых переулках. О волнорез белой стеной бил прибой. На Большой площади
ветер завихрялся в смерч, сильные шквалы обрушивались на огражденный стенами
монастырский сад. Фратер Петрус бродил в одиночестве по монастырской галерее
взад и вперед.
В дормитории многие соломенные постели были пустые. Серые братья умирали
один за другим в борьбе с чумой. На восточной стороне под сводом было холоднее
всего. Фратер Петрус остановился, подставив лицо ветру. Он старался подавить
волнение, но от чувства стыда отделаться не мог.
Разве бедные деревья устояли во время шторма не потому, что умеют гнуться?
Но тут же кривая рожа сомнения ухмыльнулась, глядя ему в глаза. Таким образом
можно оправдать любой трусливый поступок. Он неустанно молился за души этих
девяти несчастных, но не осмелился поднять голос в защиту их жизни, прежде чем
их сожгли на костре.
Дверь склепа, ведущая в церковь, отворилась, и оттуда вышел настоятель.
— Я вижу, вы даже в непогоду совершаете свою обычную прогулку, брат
Петрус, — сказал он.
— Это мне более по сердцу, нежели умерщвление плоти, — ответил Петрус.
Настоятель пристально посмотрел на него, словно хотел сообщить ему нечто
важное.
58 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Я давно уже обратил внимание на вашу ученость и вашу добродетель, брат
Петрус.
— Я самый ничтожный из наших братьев, господин настоятель.
— Скромность есть украшение нашего ордена. Однако в Писании сказано, что
не следует зарывать свой талант в землю.
Фратер Петрус почтительно выжидал. Он однажды служил священником, когда
на освободившееся пасторское место не нашлось замены, и теперь предполагал, что
речь пойдет о том же.
— Вы знаете, что инфирмариус лежит при смерти. Мы должны немедля найти
ему замену.
— Я не только не достоин, но и недостаточно образован по части медицины,
чтобы встать во главе больницы.
Настоятель монастыря благосклонно улыбнулся ему.
— Об этом позвольте судить мне.
— Я испробовал все, что знаю о травах, смягчающих лихорадку. Это бесполезно,
все равно что вода из источника. Следует определить яд, чтобы найти противоядие.
По всему городу сквозь шум ветра разнесся колокольный звон, зовущий к
погребальной молитве. Ничего не изменилось после казни девяти евреев.
— Видно, эта напасть достигла апогея, — ободряюще сказал настоятель.
— Нет, господин настоятель. Я ходил из дома в дом. Больные уже насчитываются
не сотнями. Нынче в городе умирают тысячами.
Лицо настоятеля было непроницаемым.
— Я представляю вас на должность инфирмариуса, — холодно сказал он и пошел
в зал капитула.
Фратер Петрус стал снова мерить шагами галерею в ожидании мессы. Было
истинным чудом, что он еще ступал по этим каменным плитам живой и здоровый.
Чума не скосила его, снимая свой урожай, ему выпало на долю повыситься в
должности внутри своего ордена.
XV
Матиас Ава стоял возле дровяного сарая и рубил дрова для очага. Каждый удар
топора звонко отдавался в морозном воздухе. Неожиданно наступили безветренные
холодные дни. Не упало ни одной снежинки, и мороз угрожающе глубоко въелся в
озимые. Сама земля лежала окаменелая, словно и на нее напал мор.
Йервид сидел в своей горнице, погрузив пальцы в светлую шапку кудрей. Забыв
обо всем, он углубился в чтение книги, которая приносила ему одновременно и
облегчение, и печаль.
От пятого письма Кристины Петрусу де Дакии веяло теплом, искренностью и
простотой:
«Иной раз ты пишешь, дорогой мой, что боишься, не забыла ли я тебя. Нет, я
тебя не забыла. Да ниспошлет Господь исполнения того, что я обещала тебе, ибо я
желаю жить рядом с тобой вечно. Меня печалит, что я редко могу писать тебе о
своем житье-бытье. Знай же, что я писала бы тебе еще охотнее, чем ты мне, кабы
знала твой почтовый адрес.
Да к тому же, если б я могла писать сама, то сказала бы тебе много такого, чего
не хочется передавать через других.
Сердечный друг мой, не могу описать, сколь велика моя печаль, оттого что тебя
здесь нет. А больнее всего мне то, что не могу высказать все, что чувствую, как бы
мне хотелось.
Ах, мой друг любезный, давно ли мы с тобой и братом Альдобрандино шли в
Оссендорф, и ты сумел дать мне столь отрадное утешение. Беседы с тобой были
чудесным бальзамом для души моей и помогали идти по стезе добра.
Сердечная тебе моя благодарность за все доброе, что ты сделал для меня; ты не
жалел сил своих и трудов, делая для меня более, чем я просила. Благодарю тебя за
реликвию и сутану, которую ты прислал мне, я ношу ее лишь по праздникам, ибо
хочу сохранить ее на всю жизнь, коли на то будет воля Божия.
О, дорогой мой, чего недоставало мне, когда ты был со мной? Тебя я никогда не
боялась, ведь ты никогда не давал моим словам, жестам, радости и печали злого
Т. Эрикссон. Золотая стрела 59
толкования, а истолковывал все наилучшим образом, как истинный друг,
понимающий меня.
Ныне же все у меня по-иному; ныне уста мои сомкнуты, ведь я не обрела друга,
подобного тебе, и не желаю обрести.
Покуда ты был в пути, я тревожилась за тебя, какая погода сопутствует тебе в
долгой дороге, как встречают тебя в постоялых дворах и корчмах, и просила Бога
сделать твой путь счастливым...»
Вошла Хелька и помешала Йервиду. Ее руки были красны от стирки белья и
мытья полов. Она спросила его с тайным нежеланием:
— Ты в силах поехать и присмотреть за овцами, Йервид? У Матиаса дел
невпроворот. Ему за всем не углядеть.
Йервид застегнул книжные застежки.
— Ладно, я сделаю это, — неохотно сказал он.
Но Хелька еще не все высказала.
— Ты не спрашивал Матиаса, согласен ли он остаться здесь за жалованье
работника? Он говорит, будто хочет уехать домой, в Аваскалар, и охотиться на
тюленей.
— А ты не печалься, — ответил Йервид, — здесь я хозяин.
Он боялся, что если Матиасу Аве предложить жалованье работника, то шкипер
тут же уложит свой морской сундук и отправится восвояси.
С куском хлеба в руке Йервид пошел в конюшню. Заслышав его шаги,
коротконогий буланый конь начал нетерпеливо бить копытами. С чувством нежности
Йервид начал седлать его. Стало быть, эта маленькая лесная лошадь тоже выжила.
— Ему будет холодно и одиноко нынче зимой, — сказал Матиас Ава, когда
Йервид вывел коня во двор. — Тебе надо было бы купить еще одну лошадь и
несколько коров.
— Чтобы они тоже подохли через несколько дней?
— А ты выбели известкой конюшню и стойла. Это, точно, помогает от черного
мора.
Йервид ничего не ответил на это предложение. Он уже и без того наслушался
советов Матиаса, как вылечиться от всех бед.
— Я еду поглядеть на овец, — сказал он, вскакивая в седло.
— Когда я считал их в последний раз, не хватало четырех маток и одного
барана, — крикнул Матиас ему вслед.
Йервид выехал на лесную опушку и углубился в лес по узкой тропке, по которой
конь едва мог пройти. Над головой у него в кронах сосен испуганно шарахались в
стороны белки, где-то стучала длинным клювом по сухому дереву желна.
Под конец в прогалине показалась серая растрепанная соломенная крыша
овчарни. Наполовину одичавшие овцы сначала шарахались от него, но потом
сгрудились возле кормушек. В это время года им было трудно прокормиться без
помощи людей.
Йервид принес с сеновала большую охапку сена, кудрявые животные обступили
его, их узенькие черные мордочки жадно хватали сухие соломинки.
Чтобы пройти дальше в лес, Йервиду пришлось некоторое время вести коня под
уздцы. Миновав одну из деревень Элингхема, он направился по дороге, проторенной
войском короля Биргера. Она, словно натянутый канат, шла прямо через Ганн и
Ледебру.
Дорога была окантована нетесаным камнем и через равные промежутки
отмечена кучками мелких камней и палок, которые называли кавельварпами. Йервид
бросил на одну кучку большую ветку. Он сделал это по привычке, не думая о том,
что выполняет указ времен короля Биргера для всех проезжающих.
Потом он придержал коня и прислушался. Вроде бы дальше в лесу овец было не
слышно. Поглядев в другую сторону, он заметил тоненькую струйку дыма,
поднимающуюся над торфяной крышей первого дома Элингхемской деревни. Как раз
здесь, на лесной опушке, жил старый безземельный смолокур, который часто
приезжал к судье и стоял с шапкой в руке в ожидании, что ему дадут работу.
Йервид подъехал туда и постучал. Дверь осторожно приотворилась. Сгорбленный
старик недоверчиво высунул голову.
— Вижу я, вы живы-здоровы, — сказал Йервид после того, как они
поздоровались.
60 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Да... спасибо на добром слове. Думается мне, это из-за смоляного дыма, он
полезен для нутра.
Смолокур не сделал попытки пригласить юношу войти в дом, и Йервид слегка
обиделся и оробел.
— И каково вам живется? — спросил он.
— Живу помаленьку, — ответил старик и чуть притворил дверную щель.
— А не хотите ли вы перебраться к нам в усадьбу?
— Я скоро переберусь в другое место.
— И куда же?
— В Ледебру. Здесь нынче ничего не заработаешь.
— У меня целое гумно необмолоченной ржи.
Старик нарочито закашлялся.
— Стоять посреди мякины и дышать пылью мне невмоготу. Я хочу жить в лесу.
— У меня вам будет лучше, чем в чужом месте.
— Я переберусь в Ледебру, — упрямо повторил старик, — а когда придет час,
хочу, чтоб меня унесли на кладбище, как положено людям, а не кинули на телегу,
как было с последним крестьянином в городе, — сердито добавил он и захлопнул
дверь.
Йервид поехал дальше по деревне. Уже смеркалось, но в оконцах коричневых
просмоленных домов света не было видно. На наполовину вспаханном жнивье на
незаконченной борозде стоял деревянный плуг. На лугу кто-то оставил ведро и
треногую скамеечку, казалось, молочница вот-вот вернется.
Возле пасторского двора Йервид придержал коня. На него смотрели пустые
темные окна. Какой-то бродяжка-вор украл свинцовые переплеты и дорогие стекла.
Далее, вглубь от моря, простиралось пустынное заледенелое болото. На берегу
возвышался старинный обелиск. На его полукруглой верхней части были
изображены еле различимые фигуры: сражающиеся конные рыцари, человек в змеиной
яме, птица — не то сокол, не то ворон. На расширяющейся книзу части камня плыл
корабль викингов. На веслах сидели бородатые воины. Красный парус был разделен
на косые квадраты, вырубленные в известняке и заполненные черной краской.
В голову Йервида закралась странная мысль. Весь мир лежал пустой и
заброшенный. Он сам — один из оставшихся на земле людей. Из всех людей его родного края
остались лишь образы на этом загадочном камне.
XVI
Ире уже не была сердцем целого уезда и встретила зиму, как тихая и одинокая
усадьба у моря. Колючий снег хлестал серо-зеленоватый лед залива и все сильнее
заметал темный остов «Сокола».
Приятно было сидеть дома в непогодье. Йервид подвинул скамью к очагу и сел
спиной к огню. Отблеск огня лег на последние страницы книги Петруса де Дакии,
на слова печали и обманутых надежд, которые захватили Йервида сильнее, чем
размышления о сущности блаженства:
«Между прочим, я знаю, дорогая моя, сколь сильно ты огорчилась оттого, что не
получила моего письма, которое было отослано назад ко мне. Однако, печалясь
сердцем, ты, верно, догадалась, сколь сильно я скорбел о том, что после всех моих
стараний, напрасной траты времени и опасностей /а,\я жизни, кои мне пришлось
пережить в надежде, как встарь, подкрепить свои силы, перемолвясь словом со своей
горячо возлюбленной. Но за грехи свои не удостоился услышать ни единого словечка
из твоих уст в награду за столь тяжкие труды и за любовь.
Признаюсь, что мне, недостойному, доводилось иной раз слышать короткие
слова, кои были мне дороже всех моих трудов и сладостнее любовных клятв.
Но коль скоро никто не борется без надежды на награду, ты не должна удивляться,
что письма мои будут реже приходить к тебе, ибо ты, как я понимаю, считаешь меня
недостойным, чтобы делиться со мной своими сокровенными тайнами.
Я не ведаю, увидишь ли ты еще при жизни мое лицо, ибо я четвертый год страдаю
от лихорадки. Надежды на то, что ты переедешь к нам, я, к сожалению, не питаю,
ибо в этом году свирепствует у нас на острове жестокая война между городом и
крестьянами.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 61
Надеюсь, что твой брат навестит тебя следующим летом. Да пребудет с тобой
милость Божия. Прощай, еще раз и навсегда».
Йервид уронил книгу на колени и долго сидел молча. Хелька прибиралась и
громыхала котлами. Матиас Ава что-то вырезал из дерева, и щепки разлетались по
полу до самого очага.
— Ты что делаешь, грабли? — спросил наконец Йервид.
— Да, грабли, — тихо ответил Матиас.
Он стал менее разговорчивым, чем прежде, и Хелька как-то переменилась.
Иногда лицо этой маленькой серенькой мышки освещалось тайной радостью, а иной
раз на нем была печать беспокойства, о котором Йервид до сих пор не удосужился
ее расспросить.
Крепко зажав нож в кулаке, Матиас Ава начал вырезать на граблях цветочный
узор. Хелька подошла к нему, и щеки ее покраснели сильнее, чем от жара очага.
Они обменялись многозначительными взглядами. Матиас откашлялся и без всякого
вступления выпалил:
— Так что я сам себе сват... Мы с Хелькой решили весной повенчаться.
Йервид поглядел на него с ухмылкой, словно принял слова Матиаса за одну из
его обычных шуток.
— Я как-то не собирался выдавать свою сестру за пожилого мужика,
получившего от отца в наследство всего лишь пивной бочонок, — ответил он безжалостно
откровенно.
— В наследство я получил еще кое-что. Возле Аваскалара у меня есть хороший
лодочный сарай, а на дне сундука — серебряные марки, — спокойно ответил
Матиас.
Йервид повернулся к Хельке:
— Так ты хочешь жить в рыбацком сарае и есть одну треску да морскую капусту?
Хелька испуганно отвела глаза, а Матиас резко возразил своему хозяину:
— Род Ава не считают худым в приходе. Когда ловилась сельдь, отец мой был
лоцманом, и в доме у нас всегда был достаток.
Однако разговор этот был прерван. У ворот послышались непривычные звуки:
звон колокольчиков и скрип санных полозьев по сухому снегу.
— Неси пиво, Хелька! Гость приехал! — весело крикнул Йервид.
Он глянул в окно и увидел Якоба Такстена, сбрасывающего с себя меховую
полость и вылезающего из церковных саней.
Йервид встретил его на дворе. Судья неторопливо снял с правой руки рукавицы,
чтобы пожать хозяину руку.
— Приношу свои соболезнования по поводу большого горя, — сухо сказал он.
Йервид только склонил голову. Якоб Такстен смахнул снег с мехового воротника.
На его остром носу висела капля.
— Прикажите кучеру распрягать лошадей, а после он пусть тоже зайдет в дом, —
предложил Йервид.
— Не стоит. Нам надо ехать назад прежде, чем начнет смеркаться, — ответил
судья.
Йервид пошел вперед и распахнул перед гостем дверь.
Хелька застенчиво сделала книксен, держа кувшин с пивом в руках и не зная,
кому его подать.
— Нам надобно тотчас же ехать назад. Мне недосуг рассиживаться, — повторил
судья и лишь распахнул шубу.
— Оставайтесь, отужинайте с нами. Дорога хорошая, с межевыми знаками, не
заблудитесь, — вставила Хелька.
Якоб Такстен объяснил, что выехал он поздно, в пути его задержала пурга,
бушевавшая в открытом поле Форсвидена. А после он поведал, по какому делу ехал.
— Случилось так, — торжественно сказал он, — что меня назначили верховным
судьей шеттинга до выборов на тинге.
Хелька промямлила поздравление. Йервид молча пошел в камору, где стояли
сундуки, и открыл крышку тяжелого отцовского судейского сундука. Рядом со
сводом законов и прочими документами лежал серебряный колчан, такой узкий,
что он походил на ножны кинжала. Из колчана торчала золоченая рукоять стрелы.
62 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Вот стрела, — мрачно сказал он и протянул ее судье
— Я постараюсь носить ее с такой же честью, как твой отец, — ответил Якоб
Такстен, но мина, с какой были сказаны эти слова, свидетельствовала о том, что, по
его мнению, сей атрибут высокой должности наконец-то перешел к роду,
достойному его.
Он еще раз извинился, сославшись на то. что ему предстоит ехать через лес, и
откланялся.
— Он торопился, — сказал Матиас Ава, когда колокольчики отзвенели
— Почему он обидел нас, не желая принять наше гостеприимство? —
пожаловалась Хелька.
Матиас снова взял в руки нож и покосился на Йервида:
— Чего можно ждать от такого зануды?
— У Якоба Такстена лишь один изъян.
— Какой?
— Он человек ничтожный, вынужденный тащить на себе бремя знаменитого
имени, — ответил Йервид.
XVII
В южной части острова чума также свирепствовала до самой весны, но, после
того как лед вскрылся, обнаружилось, что большого ущерба корабли и люди не
понесли. Торговые суда снаряжали, как обычно, на дорогах, ведущих через Стур-
судрет и Фиденесет, с утра до вечера слышались окрики кучеров, погоняющих
быков.
Красноватые мраморные плиты из Хобурга и точильные камни, похожие издали
на огромные серые сыры, складывали на пристани в гавани Бургсвика. Судрет был
богат серо-зеленым песчаником. Из него в приходе построили высокую церковную
башню в Эйе, которая была видна далеко с моря по обе стороны мыса Фиденесет.
Оживление в проснувшейся гавани помогло Молодому Хансу вернуть
пошатнувшееся равновесие. Ежедневные заботы, спешные дела заслонили, отодвинули вдаль
тоску по Сесилии.
На одной из пристаней грузчики ворочали как попало большой деревянный
ящик. Он поспешил туда, чтобы выругать их хорошенько.
— Так-то вы обходитесь с крестильной купелью! Ну-ка, покажите, как вы
упаковали ее!
Молодой Ханс потребовал открыть ящик. Мужики послушались его. Он порылся
в соломе и разозлился еще пуще. У круглой каменной чащи наподобие раковины
была высокая деревянная резная крышка в виде церкви со шпилем, который легко
мог сломаться.
— Заверните крышку в мягкое сено и положите ее в отдельную бочку! —
приказал он.
Купель должны были переправить морем в одну из церквей Сконе1.
Молодой Ханс вытер капли пота со лба. Чувствовать себя хозяином всей гавани,
кого хвалить, кому выговаривать — что могло быть лучше. Это всегда поднимало
его настроение. Иной раз он забавы ради сгружал что-нибудь тяжелое на сходни,
чтобы показать: верховному судье шеттинга Хобурга силы не занимать, и простой
работы он не гнушается.
— Это кто же соизволил поставить бочки масла на солнце, чтобы оно прогоркло?
— Мы зараз станем грузить их в трюм, — поспешил ответить шкипер одного из
его кораблей.
— То-то! Грузите побыстрее.
Молодой Ханс усмехнулся. На каменистом островке, окруженном маленькими
глубокими озерами и болотами, в приходе Стонга стоит могучий замок, где воины
короля Магнуса караулят, чтобы крестьяне не нарушали указа о сорокамильной
границе. Но нелегко этим рыцарям гоняться за всеми, кто нарушает этот указ, густы
и колючи заросли ежевики на Лойстахедской пустоши. Товары, которым дблжно
Сконе — южная провинция Швеции.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 63
идти прямехонько в Висбю, прибывают днем и ночью в свободные гавани Судрета.
Молодому Хансу и пальцем шевельнуть не надо, чтобы они прибыли туда, куда он
желает.
Из пакгауза пришел человек с вестью:
— Какой-то чужестранец желает говорить с верховным судьей.
Молодой Ханс последовал за ним. У стены пакгауза его поджидал широколицый
человек со светлой бородой. Его черные поношенные бархатные штаны были
заправлены в сапоги с мягкими голенищами. На голове у него красовалась круглая
меховая шапка с высоко отогнутыми полями.
Молодой Ханс сразу понял, что перед ним русский, и ему стало немного не по
себе. Из русского языка он знал лишь, что брусок серебра толщиной с палец
называется гривна, а куски гривны, разрубленной надвое, зовутся рублями.
Чужестранец низко поклонился, чуть ли не коснувшись правой рукой земли,
потом выпрямился и сказал по-немецки:
— Звать меня Федор. Я гость из Новгорода.
Молодой Ханс посмотрел на него вопросительно.
— Я пребывать всю зиму на готском берегу, — добавил гость на ломаном
немецком.
— И что вам надобно от меня? — спросил Молодой Ханс.
— Потолковать об одном деле с глазу на глаз.
Молодой Ханс нашел предлог послать своих людей из пакгауза по разным делам
и пригласил русского гостя войти.
Федор с интересом оглядел товары из камня.
— Желаете купить что-нибудь?
— Нет, хочу попросить подмоги.
— Какой?
Федор отошел в конец пакгауза, словно боялся, чтобы его не подслушали.
— Я торгую косами, топорами и другими железными товарами из Новгорода.
— Тогда вам сподручнее обратиться к Якобу Такстену в шеттинге Руте. Там
больше умелых кузнецов, чем здесь. У нас слишком мало леса, и много топоров нам
не надобно.
— Я приехал, чтобы купить шведское железо, — объяснил Федор.
— Мы сами платим за него дорого.
— В Висбю на Русском дворе я уже сложил железо, сколько мне надобно.
— Тогда о чем мы толкуем?
— Мне нужен корабль, чтобы отвезти его домой.
— А как вы прибыли сюда?
— На любекском судне.
— Так отчего же не отправиться обратно таким же манером?
— Ганзейцы не желают перевозить железо. Король Магнус не дает им
позволения на свободный проход по Неве с таким грузом.
Молодой Ханс сделал вид, будто не понимает, куда клонит русский.
— Мне сказывали, верховный судья, что у вас найдутся смелые шкиперы, —
продолжал Федор.
Молодой Ханс подумал немного и ответил:
— Правда твоя, что мы, гуты, не желаем рушить мир с Новгородом, однако
свейский король — наш господин, и, коли один из моих кораблей обвинят в провозе
запретных товаров, бед не оберешься.
— Можно плыть через Ригу вверх по Двине, — сказал Федор.
Молодой Ханс взвесил на руке мелкозернистый брусок.
— Добрая сталь для лезвия еще не все, что надо. Требуются и хорошие точила.
— У меня есть право торговать железом, но не каменным товаром, — ответил
Федор.
— А если я приложу к ним грамоту, что стану торговать от своего имени?
— Коли ваша страна имеет свой двор в Новгороде, помехи не будет.
— А не сможет ли мой человек остановиться не на этом дворе и получить свое
место на рынке в обмен на помощь с железом?
— Надобно попытаться получить позволение архиепископа и посадника, хотя
головой ручаться не берусь.
Молодой Ханс одобрительно улыбнулся.
64 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Благодарствую за честный ответ,
В открытых дверях пакгауза был виден залив. У окоема по фарватеру к Висбю
скользили цветные паруса. Молодой Ханс показал на них Федору.
— Летнее судоходство уже началось. Это, видать, флотилия из Траве.
— Стало быть, вы доставите мой груз в Ригу, верховный судья?
— Мои суда уже зафрахтованы. Но ежели вы сможете удовольствоваться
шаландой, я, пожалуй, смогу помочь вам, — ответил Молодой Ханс и пригласил гостя
к себе домой для дальнейших переговоров.
XVIII
Ветреным днем Йервид обходил свои владения. От родни он унаследовал
половину прихода, но теперь настала пора, когда ему могла грозить бедность.
Не осталось безземельных крестьян, что помогали убирать урожай, не осталось
крестьян, плативших ему за помол зерна на водяной мельнице.
Матиас Ава ходил за ним по пятам.
— Земля суха, как зола, — сказал он.
Йервид поглядел на безоблачное весеннее небо и на большие темные пятна полей
с замерзшими за зиму озимыми.
— К тому же урожая нынче не будет.
— Можно перепахать сильнее всего пострадавшие ржаные поля и засеять их
репой.
— А кто станет прореживать и пропалывать гряды половину лета? Ты, что ли?
Матиас промолчал, и предложение сеять репу отпало. Заманить новых людей на
опустевшую землю было невозможно. Люди боялись тех мест, где свирепствовала
чума, к тому же и в соседних приходах не хватало рабочих рук.
Йервид наклонился и взял горсть земли. Ветер и в самом деле высушил ее
донельзя, она просачивалась между его пальцами.
У него мелькнула мысль: а не продать ли землю? Однако сказать об этом на тинге
он не мог, не уронив себя в глазах крестьян.
Старинную серебряную посуду, доставшуюся ему в наследство, он тоже не имел
права продавать. Достаток усадьбы, ее вес измерялся количеством серебряной
посуды, которая ставилась на стол по праздникам.
Матиас Ава вдруг остановился и прислушался:
— Ты слышишь?
— Что?
— Стук копыт по мосту.
Они поспешили домой и увидели, что Хелька стоит у ворот усадьбы со спешившимся
рыцарем. Она говорила все оживленнее, но незнакомец только мотал головой. Он был
светлобородый, в круглой меховой шапке с высоко загнутыми полями.
— Вон идет мой брат! — с облегчением воскликнула она, заметив Йервида.
Федор поклонился, хотя и не так низко, как перед Молодым Хансом, и сказал,
кто он такой.
— У меня есть письмо к вам, — добавил он.
Йервид незаметно взглянул на печать. Она, без сомнения, принадлежала
Молодому Хансу. Он тут же распечатал письмо и быстро пробежал его глазами. Его лицо
просияло, и Хелька радостно спросила:
— А кто пишет?
— Молодой Ханс. Он приглашает тебя на время в Эйю.
— Меня? А кто же будет хозяйствовать?
— Об этом ты узнаешь после.
Йервид нетерпеливо повернулся к Матиасу Аве.
— Чего ты ждешь? Позаботься о коне! Не держать же нам гостя у ворот.
Письмо вызвало в нем желание поскорее приняться за дело. Наконец-то он
сможет увидеть заморскую землю!
Хельке тоже велено было не сидеть без дела.
— Накрой-ка на стол да принеси чего повкуснее!
— В доме не прибрано, а в пустой зал мы не можем его пригласить, — ответила
Хелька, покраснев.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 65
Казалось, русский все же понимает язык гугов, либо у него просто такой зоркий
глаз, и он может читать чужие мысли.
— Я не устал, — сказал он Йервиду, — если это подходит вам, я хотел бы вначале
взглянуть на шхуну.
— Мы можем прямо сейчас спуститься к заливу. Неплохо размять ноги после
долгой верховой езды, — ответил Иервид.
Федор остался не очень-то доволен «Соколом».
— Похоже, это каботажное судно, — разочарованно сказал он.
— Коли его нагрузить железными болванками, оно поплывет при любой
погоде, — заверил его Йервид.
— Быстро?
— Покуда еще никто не обгонял меня при хорошем ветре.
— А глубоко ли оно сидит в воде?
— Не сильно глубоко, — уклончиво ответил Йервид.
Федор постоял, подумал, полюбовался красивыми линиями шхуны.
— Коли снять часть груза, оно, пожалуй, пройдет по волховским порогам.
— Не знаю, что это за пороги, но, думается, это возможно.
Они еще потолковали о шхуне, а когда вернулись в усадьбу, все уже было
договорено. Хелька отозвала его в сторону.
— Что все это означает?
— Мы отправимся в дальнее плаванье с точильными камнями и осмундским
железом.
— А усадьбу будут караулить вороны?
— Коли не будет штиля, мы скоро воротимся.
— Злодеи вломятся к нам в дом и украдут все наше добро!
— По дороге мы можем отвезти серебро и ткани к Молодому Хансу. Прочие
вещи можем запереть или спрятать в надежное место.
— Бродяги перережут наших овец.
— Может статься!
— А коли мы выпустим коня в лес, больше его не увидим. Конокрады его
заклеймят и продадут в Висбю.
У Хельки навернулись слезы на глаза. Йервид положил руки ей на плечи.
— Мало ли что может случиться. Боюсь, что, как только Матиас поднимется на
палубу «Сокола», земля разверзнется и поглотит его, — со смехом сказал он.
— Но если мы вернемся живыми-здоровыми с набитыми кошельками, я не стану
противиться твоей свадьбе с Матиасом, — добавил он.
Бледно-голубые глаза Хельки засияли, в эту минуту она казалась почти красивой.
Сестра крепко обняла брата.
Когда брат с сестрой вернулись в горницу, Матиас ничего не заметил. Он сидел
напротив русского, как каменное изваяние, растерянный от того, что не может
опрокинуть на него целый ушат своих баек и побасенок.
Когда же Йервид рассказал ему про письмо и про разговор с русским, Матиас
оживился. Русский покуда еще не решил, стоит им идти длинным путем с
таможенными поборами через Ригу и страну рыцарских орденов либо отважно плыть к устью
Невы и положиться на волю случая.
— Легче спрятаться в толпе, чем красться в одиночку, — заметил Матиас и
предложил свой план, простой и дерзкий, для осуществления которого требовалась
удача.
Йервида волновало только одно:
— А где мы найдем новую надежную команду?
— У меня есть племянники, которым не мешает выбраться из теплой избы и
поглядеть на белый свет, — сказал Матиас.
XIX
Когда в один прекрасный день, со свежим ветром ганзейцы обогнули Форе,
компанию им составили не только чайки, то касавшиеся крыльями волн, то
парившие высоко над марсами и вымпелами, но и одинокий парус, упорно
следовавший за ганзейской флотилией на почтительном расстоянии.
3 Нева № 6
1/ ЭрикЕсош ЗЪлошая стрмёлЗГ
Последняя полоска земли становилась все ^же и, наконец, исчезла. Белая пена
прибоя у скалы Сальворев светилась, словно пламя холодного костра на синем море.
Солнце прочертило небесный свод и опустилось за окоём, на небе засветились
созвездия. На шхуне заступили на долгую ночную вахту.
На рассвете солнце поднялось с другой стороны водной глади. Одинокий парус
продолжал следовать за флотилией.
В первые сутки ганзейцы опасались, что за ними следят морские разбойники,
ожидая удобного случая, но после перестали обращать внимание на неизвестного
попутчика.
Лишь когда из тумана над Финским заливом показался новый берег, произошла
перемена. Тут Матиас Ава показал, на что способна эта шхуна.
Йервид стоял на носу с Федором. Русский сменил меховую шапку на западный
капюшон со шлыком. Он скрывал его бороду, и теперь его было трудно отличить
от гутов. Он пел, и его низкий звучный голос слышался на всей шхуне, невзирая на
ветер и шум волн.
— О чем ты поешь? — спросил Йервид.
— Песню о том, кто едет верхом по деревням домой в Новгород. «Возле реки
мое лицо хлестали ветки. Я остановился в Давыдове. А возле Усьменки я снова
вскочил на коня...» Мне трудно подбирать немецкие слова, — извинился он.
Йервид удивился, как быстро он подружился с этим человеком, сыном чужого
народа.
— А кем был твой отец? — спросил он, когда Федор кончил петь.
— Он тоже торговал железом и коваными изделиями. Все мужчины в моем роду
занимались этим, сколько я помню.
— Стало быть, ты важный купец.
Федор улыбнулся.
— Важные купцы в Новгороде торгуют воском и сукном, им ничего не стоит
положить на стол госпбды1 пятьдесят гривен серебра.
Трое племянников Авы робко смотрели на незнакомую страну. Однако их
обветренные лица, огрубевшие от соленых брызг, говорили о том, что они не
слишком часто сидели дома у очага. Эти рослые сильные парни держались на палубе
уверенно и быстро выполняли каждую команду.
Чуть погодя Йервид снова спросил:
— А как далеко тянется земля на восток?
Федор помедлил с ответом.
— Татары рассказывают, что, если все время менять лошадей и ехать четыре
месяца подряд, попадешь в Город Великого хана. Потом можно долго-долго ехать
по пустыне и приехать в шелковую страну, которая, как они говорят, тоже
подвластна им.
— А за шелковой страной есть что-нибудь?
— Кто знает? Может, татары и правду говорят, что страна их столь велика.
А может, они и врут, чтобы пугать русских.
— А ты сам ездил когда-нибудь на восток?
— Однажды я плавал на сторожевом корабле с озера Ильмень вверх по реке
Мета, а потом по Волге, после того как мы с трудом протащили корабль волоком.
— А что, Волга большая река?
— Намного больше Невы, и сравнивать нельзя. Она скорее похожа на широкий
пролив. Один берег высокий, другой низкий. Она то бурлит, то течет плавно и,
кажется, будто делит землю на две половины. А степи нет конца, подует ветерок, и
по траве ходят волны. И там, где вчера ничего не было, выстроились серо-белые
юрты, такие круглые палатки. А из отверстий поднимается тягучий дым. И боишься,
что ватага всадников вдруг нападет на тебя так же быстро, как ветер поднимает
облако песка с низкого восточного берега реки, — сказал Федор.
В устье Невы ганзейская флотилия сбавила ход. У притока Невы — Охты —
высились стены и башни Ландскруны. Рядом со шведской крепостью стояло
наготове много военных кораблей. Планы крестового похода сократились до скромной
цели — запереть устье Невы для русских кораблей.
Господа — народное правление в древнем Новгороде.
Т. Эриксеош <Эо
Корабли ганзейцев бросили якоря. Прежде чем продолжить плавание, купцы
собрались держать совет и выбрать старосту.
Матиас Ава сам встал у руля «Сокола». Между шхуной и военными кораблями
стояли ганзейские суда. Иервид велел поднял все паруса, и «Сокол», прежде чем
кто-нибудь успел ему помешать, проскользнул мимо крепости.
Федор снова снял капюшон и надел русскую меховую шапку. Когда «Сокол»
проплывал по Неве, возникло новое препятствие. Напротив острова Нётён1 на
берегу столпились всадники, которые стали следовать за шхуной вдоль берега.
Йервид настороженно следил за ними. В первый раз он увидел лучников, скачущих
на конях. Форма луков напоминала бычьи рога, щиты у всадников были овальные,
копья длинные и тонкие. Кольчуги с короткими рукавами достигали лишь бедер.
— Как могли столь легко вооруженные воины прогнать крестоносцев?
— Битвы с татарами научили наших всадников быстроте и ловкости.
С острова Орешек им был подан знак пристать к берегу. Возле больверка на
сваях, окружавшего русскую крепость, стояли две метательные машины,
нацеленные на фарватер. Рядом лежали пирамиды тяжелых серо-белых каменных ядер
одинакового размера, чтобы можно было бить ими по определенной цели.
Несколько воинов поднялось на борт. На них были остроконечные шлемы, у
главного из них шлем был особо высокий и блестящий. Он долго о чем-то толковал
с Федором. Гуты из их разговора ничего не поняли, кроме того, что сперва
незнакомец хмурился, а после вроде бы они все же договорились о чем-то.
Матиас не сводил глаз с сапог незнакомца.
— Вот это да! В жизни таких не видывал, — сказал он вслух.
Сапоги были из зеленого сафьяна с высокими узкими каблуками, под загнутыми
остроконечными носками блестели густо посаженные полукруглые головки
металлических штифтиков.
— Боярин, знатный дворянин, — объяснил Федор, когда воины наконец покинули
«Сокол».
По его тону можно было понять, что он не любит бояр.
XX
Удача сопутствовала «Соколу» и во время плавания по Ладоге. Подул попутный
северо-восточный ветер, и, легко пройдя по внутреннему морю, шхуна вошла в реку
Волхов. У порогов им пришлось попотеть, но с помощью опытных работников,
карауливших у порогов, «Сокол» благополучно миновал их.
Весенним днем «Сокол» зашел в Малый Волховец. Повсюду на берегах паслись
стада коров, животные подходили чуть ли не к самой серебрящейся воде.
— Здесь, видно, косы в большом ходу! — воскликнул Матиас, обшаривая зорким
взглядом сочные зеленые луга.
Среди людей Федора был один пожилой человек, его подручный и советчик. Ему
был явно не по душе морской воздух, и он почти все время сидел в каюте на корме.
Гутов он называл варягами.
Теперь он стоял у поручней, и его изборожденное морщинами лицо светилось
от радости, что он вернулся в родной город живым и здоровым.
На мощном новгородском крепостном валу возвышались четырехугольные
башни с полукруглыми воротами. Башни были выстроены из разноцветного камня, от
серо-голубого до красно-коричневого. Пестрые башни соединялись массивными
плоскими строениями.
«Сокол» плыл мимо всей восточной стороны города. Неподалеку от улицы
Славной, за крепостным валом, виднелась каменная стена.
— Однако, я вижу, вы все же боитесь крестоносцев? — спросил Йервид.
— Стену эту не вчера начали строить, да все так и не могут достроить. Это лишь
одна из многих построек архиепископа Василия. Здесь не так просто построить
каменную стену, как в Висбю. У вас, как я понял, каменные плиты вырубали в
крепостном рву. А здесь их приходится перевозить на паромах с берегов Ильменя, —
объяснил Федор.
1
Нётён — Орешек (шв.).
Т. Эрикссон. Золбтая стрела
«Сокол» обогнул южную оконечность Славной и поплыл по течению по
большому Волхову в город, где серые бревенчатые дома выстроились по берегам реки.
Налево возвышалась огромная крепость с белокаменными стенами и башнями.
Но выше всех крепостных строений и церквей высились пять свинцовых куполов
Софийского собора. На мощной средней башне купол сидел, как серый шлем.
На противоположный берег вел большой деревянный мост. Там, вокруг торговой
площади, стояли колокольни и белые каменные церкви. Среди куполов виднелись
две остроконечные церковные крыши в готическом стиле. Святой Улоф гутов стоял
неподалеку от берега, а святой Петр немцев был построен поодаль, на Славной, за
торговыми рядами и лавками.
— А вот пристань Харальда, — объяснил Федор, указав на длинную набережную
на вбитых в дно реки сваях.
Это была старая пристань гутов, но «Сокол» причалил ближе к крепостному валу,
у Альфердовой пристани.
Федор послал Мирона, одного из спутников, к себе домой, а сам остался в гавани,
хотя они уговорились разгружать товары лишь на следующий день^
Под конец он пригласил всю команду погостить в его усадьбе. Йервид ответил,
что для моряков это было бы слишком большой честью, к тому же несколько человек
должны были остаться на борту, караулить шхуну. Федор сказал, что они могут
гостить у него по очереди.
Племянники Авы не шибко огорчились оттого, что им пришлось остаться на
борту одним с бочонком пива. Йервид решил воспользоваться случаем и
познакомиться с новгородскими обычаями и законами, которые было бы полезно знать
мореплавателям. Но перед уходом дал наказ молодым парням, упредил их:
— Драка здесь обходится дороже, чем у нас дома. Разобьешь кому-либо морду
в кровь, плати пеню, двенадцать гривен за поношение и по гривне за каждый
выбитый зуб. И нижние зубы не считаются в полцены, как у нас на Гутланде.
С Федором во главе Йервид и Матиас Ава пошли по главной улице Славной.
У Йервида от увиденного голова пошла кругом. На каждом шагу он был вынужден
сравнивать или находить что-либо общее с тем, что есть на Гутланде.
Даже звон колоколов здесь был иной. Они звенели здесь так, словно
раскачивался только язык, а сам колокол сидел на перекладине неподвижно. И уличный шум
здесь тоже был не такой, как в Висбю. Колеса повозок грохотали там по
булыжникам. А здесь большие улицы были вымощены деревом и сильно напоминали гать на
элингхемском болоте.
— Видно, топоры здесь тоже хорошо идут, — сказал он Матиасу.
Вот уж поистине они прибыли с острова каменотесов в город плотников.
Между домами были поставлены изгороди из остроконечных кольев. Резные
наличники чаще всего были выкрашены яркими красками, почти вовсе забытое на
Гутланде искусство drakflatning здесь процветало. Узоры были такие затейливые и
разнообразные и во многих местах шли так густо, что поверхности дерева почти
вовсе не было видно.
У одних распахнутых ворот Матиас остановился и с удивлением уставился на
двор. В черной, очевидно от золы, земле была прорыта канава. В эту канаву люди
укладывали выдолбленные в виде корыта бревна и обкладывали их берестой. Один
конец этого бревна вел к квадратному колодцу с деревянным срубом, на другом
конце стояла бочка, перевернутая вверх дном. Земля была сырая, хотя Славная
лежала довольно высоко над рекой.
— А для чего эта бочка? — спросил он.
— Когда канава снова наполнится землей, вода в бочке поднимется и стечет по
трубе. От колодца идут другие трубы дальше в Волхов. Таким путем мы держим
землю под нашими домами сухой, — объяснил Федор.
Матиас недоверчиво усмехнулся.
— Да, вода в бочке, ясное дело, поднимается.
Он еще раз бросил взгляд на непонятное устройство и пошел дальше.
Чуть погодя он сказал:
— В Гутланде есть болота с двойным дном. Если рассердить болотного старика,
который там живет, он может заманить всю рыбу на нижнее дно, и люди долгое
время не смогут поймать ни рыбешки — ни на удочку, ни сетью.
Но вот они подошли к дому Федора в два жилья. Щипец дома выходил на главную
улицу, а боковая стена в переулок. За забором виднелась вишня.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 59
Нарядные петли и большой железный замок говорили о том, что здесь живет
знаток кузнечного ремесла. Войдя в ворота, Йервид первый раз смутился, находясь
в этой стране. Перед наружной дверью стояла жена Федора Маремьяна в нарядном
долгополом темно-синем сарафане с желтыми каймами, льняная сорочка бела, как
цветы вишни, волосы спрятаны под платок, а на лбу — полумесяцем натянутое на
бересту сукно, расшитое жемчугом.
Ему редко доводилось видеть женщину с такой нежной кожей и ясными глазами.
У висков блестели подвески, похожие на маленькие овальные щиты. На груди у нее
висели тонкие серебряные цепочки и подвески, нижний ряд которых был в виде
сердечек. Она поклонилась мужу, а после повернулась, чтобы приветствовать гостей.
Она держала на деревянном подносе, покрытом длинным льняным полотенцем,
свежеиспеченный каравай хлеба. На хлебе в берестяной солонке стояла соль. Она
с улыбкой протянула поднос Йервиду, а он не знал, что он должен делать. Может,
вынуть нож и отрезать кусочек?
Федор предложил им пройти в сени. Растерянный Йервид споткнулся о высокий
порог. Маремьяна распахнула еще одну дверь, которая вела в горницу. Там Йервид
поставил поднос с хлебом на стол, и ему показалось, что он поступил как и следовало.
Покуда Федор рассказывал что-то жене о своем путешествии, Йервид стал
разглядывать висящие в углу иконы. Перед образом Параскевы Пятницы, строгой
женщины с нахмуренным лбом и прямым носом, исхудавшей от постов, висела на
трех цепях лампада.
Маленькое пламя лампады придавало иконе, висевшей на темной бревенчатой
стене, особую силу. На красном квадрате ярко выделялись золоченые покрывало и
плащ святой.
— Прежде был уговор с купцами с готского берега, что они до отъезда из
Новгорода будут жертвовать по одной марке церкви святой Параскевы Пятницы, —
рассказал Федор.
Йервид понял намек и решил, что ему будет польза, если он, следуя старому
обычаю, пожертвует серебро покровительнице пятницкой ярмарки.
Матиаса Аву больше заинтересовал противоположный угол горницы. Там на трех
столбах стояла глиняная печь. Служанка вытаскивала из печи горшки. Запах
наваристого супа дразнил аппетит.
Мать Федора спустилась с верхнего жилья и приветствовала сына поцелуями в
обе щеки и подборок. Никто из женщин не сел за стол и не вмешивался в разговор
во время трапезы. Они лишь подавали еду хозяину и гостям. Матиас с удовольствием
принял рог, наполненный медом. Поставить на стол его было нельзя, пришлось
разом выпить до дна это сладкое хмельное зелье.
После второго блюда сделали передышку. В горницу вбежали два парнишки в
длинных льняных рубахах и девчушка с длинной светлой змеистой косой. Увидев
незнакомцев, она на миг смутилась, но тут же бросилась обнимать отца.
— Они чуть ли не год не видели меня, — сказал Федор, словно извиняясь.
Дети пришли из церковной школы, и девочка не успокоилась, пока ей не
позволили показать, как хорошо она научилась писать за то время, покуда ее отец
пребывал за морем варягов.
Она достала из своей кожаной сумки кусок бересты и отполированную костяную
палочку с дырочкой в верхнем конце для плетеного шнура и слегка согнутым
острием. Казалось, береста была чем-то обработана. Она не сворачивалась, а была
ровной, словно пергамент. Девочка стала бойко чертить буквы на внутренней,
коричневой, стороне бересты.
Федор похвалил ее, отчего мальчишки тоже осмелели. Старший взял солонку и
прочитал, что было написано на зубчатой полоске, украшающей ее.
— Он хочет, чтобы ты отгадал загадку, — объяснил Федор. — Между небом и
землей стоит город. К нему спешит гонец и несет неписаное письмо!
Йервид задумался, ответил он не сразу, но все же нашел отгадку.
— То голубь с оливковой ветвью в клюве летит к Ноеву ковчегу.
Дети ликовали, но мать потеряла терпение и выдворила их из горницы. После
того как было съедено последнее блюдо, ушли и женщины, а мужчины продолжали
бражничать. Матиас Ава до того напился, что стал понимать Федора без толмача.
В горнице начало смеркаться. Слюдяные оконца с мелкими переплетами
пропускали мало света. На столе стояло несколько светцев, прикрепленных к маленьким
» ЗРЛ1№ая стрел*
корытцам с водой. Федор отставил их и в честь гостей зажег две толстые восковые
свечи.
Йервид несколько раз делал попытку встать из-за стола, чтобы идти на корабль,
но Матиас Ава и слушать об этом не хотел, а Федор как добрый хозяин подпевал
ему. Когда они наконец вышли в переулок, то увидели, что калитка высокой ограды
была заперта.
— Я не думал, что уже так поздно. Ограды всех улиц уже заперты. Придется вам
заночевать у меня в лавке, — сказал Федор.
Печки здесь не было, но им дали теплые одеяла, и они заснули тяжелым сном,
словно спали в берлоге.
Йервид проснулся намного раньше Матиаса, в горле у него пересохло, но жажда
увидеть новый город была еще сильнее. Внизу, в сенях, он встретил служанку.
Казалось, кроме нее в этом доме никто еще не поднялся на ноги.
Эта умная девушка догадалась, что ему требовалось. Не говоря ни слова, она
принесла ему ковш кваса. Освежившись холодным пенящимся напитком, он вышел
в переулок.
За усадьбой Федора деревянные мостки кончались. Там переулок походил на
обычную ухабистую деревенскую улицу. По ней вперевалочку расхаживали утки,
крякая и полоскаясь в налитых дождем за ночь лужах. Подальше, за улицей Славной,
виднелись капустные грядки. На склоне крепостного вала паслись белые козы, а
внизу рылись привязанные свиньи.
Йервид прошелся по переулку. Возле мастерской горшечника он остановился.
Мастер только что пустил в ход гончарный круг. Под его пальцами комок мягкой
глины с удивительной быстротой превратился в горшок.
Ученик горшечника вынул из печи маленьких глиняных птиц разных цветов.
Йервид взял в руку одну из них цвета вишни. Она была еще теплая, словно живое
птичье тельце. Он протянул за нее мастеру пфенниг. Горшечник взял монету, а
Йервид вернулся в дом Федора с птицей в кармане.
— Я предлагаю послать Матиаса Аву и Мирона на пристань, чтобы они
присмотрели за разгрузкой железа. А мы с тобой отправимся на Софийскую сторону и
попросим архиепископа принять нас, — сказал после утренней трапезы Федор.
Он надел долгополый красно-коричневый кафтан и подпоясался кушаком.
Йервид снова заметил, что Федор отличается от других людей. Волосы у него не падали
на воротник во всю длину. Он стриг их на три пальца ниже мочек ушей.
— Архиепископа величают владыкой, что значит властитель, — предупредил он
Йервида.
Они пошли вверх по улице Славной. Возле немецкого двора Санкт-Петергоф они
свернули к Волхову и направились вдоль Большого ряда через площадь. Здесь были
также лавки заморских купцов. В отличие от строгого деления торговых рядов по
товарам в других местах, здесь бок о бок продавалось все, что угодно, от красного
китайского шелка, пылавшего огнем на прилавках, до маленьких бочек с негашеной
гутландской известью. Рядом с каменным товаром торговали рыбой. Йервид
поглядел на жабры налима свежего улова, а Федор, по его просьбе, спросил, почем здесь
нынче точила и бруски.
Возле моста они снова встретились и пошли дальше, в сторону крепости. Стоя
у перил моста, можно было увидеть, что вода в реке желтоватая от взбаламученной
глины. Издали же Волхов казался искрящимся, голубым. С куполов Софийского
собора вспорхнула стайка грачей. Они казались черными точками на золотых
крестах.
Главные ворота крепости были открыты, но возле дворца архиепископа их
остановили. Караульные из собственного войска владыки скрестили перед ними
длинные секиры. Федор растолковал им, что высокородный гутский гость желает
встретиться с архиепископом. Ждать им пришлось недолго, явился священник и
сказал, что владыка сильно занят в библиотеке, но тем не менее соблаговолит
принять чужестранца.
Они подошли к церкви, и священник отворил бронзовые ворота, поделенные на
квадраты, заполненные рельефами. Пол собора был устлан чугунными плитами. Под
сводами и на хорах царила полутьма, но из окон главной башни через просторный
Ш- эрте&яяа^от^тщ^лЖ f F
барабан лился дневной свет, освещая сочные фрески, изображающие архангелов и
пророков.
Федор шепнул ему, что за покровом находится самое великолепное украшение
главного алтаря — смальтовая мозаика, а за ней в стене — лестница, ведущая в
покой архиепископа.
Священник повел их по лестнице на башню.
— Это была лестница князя, в ту пору, когда в Новгороде был свой князь, —
почтительно сказал он.
Йервиду, привыкшему к узким гутландским лестницам в стенах домов, эта
широкая винтовая лестница показалась даже для князя слишком великолепной.
Из лестничной башни на втором этаже дверь вела в анфиладу светлых комнат,
соединенных полукруглыми проемами в стенах. Священник попросил их подождать
в первой комнате.
Здесь, склонившись над столами, сидели монахи и послушники. Йервид не
удержался и поглядел через плечо одного из писцов, который разукрашивал
молитвенник. Уверенной рукой он выводил на пергаменте заглавные буквы. Одна буква
имела вид скомороха в желтом наряде. Его ноги вплетались в густую вязь букв. На
коленях у него лежали двенадцатиструнные гусли. Лицо у него было круглое,
холеное, но уголки губ печально опущены. Шутовская шапка тоже переходила в
затейливый узор, разветвляющийся широко, как лосиные рога.
Писец только что начал выводить бубенчики шута. У него возникла новая мысль,
и он стал рисовать двух птиц, свисающих с шапки. Птицы были жирные и гладкие,
как ощипанные утки. Скоморох стал походить на мечту всех голодных сказителей.
Писец поглядел с довольной гримасой на свою работу и начал малевать поле, на
котором были написаны буквы, зеленой краской. Йервид обратил внимание на то,
что вольнодумный писец был тоже коротко острижен.
Священник вернулся и проводил их в дальнюю комнату библиотеки. Там их
принял архиепископ, сидевший на походившем на трон читальном кресле. Перед
ним на пюпитре лежали не книги, а рукописи, часть из которых были, по-видимому,
очень старые.
После церемонного и подобострастного приветствия Федор храбро приступил
к делу.
Белая митра с вышитым жемчугом крестом обрамляла узкое лицо архиепископа.
Лоб у него был высокий, нос с горбинкой, полные твердые губы говорили о
решительном характере. Он устремил на Йервида благожелательный и в то же
время испытующий взгляд.
— Так ты хочешь торговать у нас, не принадлежа к гостиному двору либо к
какой-нибудь гильдии? Это необычная просьба.
— Я оказал кузнецам вашего города услугу и надеюсь на ответное
благоволение, — ответил Йервид на латыни.
— Так ты, я вижу, образованный юноша.
— Вовсе нет, владыка. Просто мой отец был верховным судьей и хотел, чтобы я
хоть чему-нибудь выучился.
Архиепископ расспросил его, какова жизнь на Гутланде, свирепствует ли там
по-прежнему чума, о чем ему прежде рассказывали.
Под конец он дал Йервиду совет обратиться со своей просьбой к посаднику
Онцыфору Лукину1. Йервид не понял, означало это согласие или предлог для отказа.
Он опустил глаза и невольно вздрогнул. С верхнего пергамента на пюпитр
свисала на ленте большая печать короля Магнуса. Архиепископ заметил, что гость
узнал ее.
— Я как раз просматриваю старый договор со свеями. В пору, когда я был еще
молодым приходским священником, приезжал в Орешек высокий посол свейского
короля и заключил вечный мир с нашим князем.
Он поднял документ и с иронической улыбкой взвесил его на руке.
— В тот раз король Магнус прислал нам и еще одну весть: «Пошлите к нам ваших
1
В книге Янина «Новгородские посадники» — Онцыфор Лукин, в книге Рыбиной
«Иноземные дворы в Новгороде XII—XVII вв.» — Онсыфор Лукинич. У Туре Эрикссо-
на — Онсифор Лукинич.
72 Т. Эрикссон. колотая стрела
философов, а я пошлю к вам наших. Коли ваша вера окажется лучше нашей, я
перейду в нее».
— Известно, что король Магнус окружал себя учеными мужами. Он собрал их,
чтобы написать книгу законов для всего королевства, — сказал Йервид.
В глазах архиепископа засветилась насмешливая улыбка:
— За обещанием следовала угроза: «А коли наша вера окажется лучше, то вы
перейдете в нее, и мы станем как один человек. А не захотите пойти на то, я пойду
на вас, со всею своею силой». Вот такой мир обещал нам свейский король-
Архиепископ поднялся со стула и сделал несколько шагов по комнате. Он сильно
хромал. Одна нога была у него короче другой.
— Весь Новгород обдумывал послание короля Магнуса, — продолжал он. —
А после мы ответили: «Коли ты желаешь узнать, которая вера лучше, спроси
патриарха в Царьграде, коль скоро мы получили свою православную веру от греков.
С тобой мы не станем спорить о нашей вере».
— И тогда разразилась война?
— Король Магнус уже осадил Орешек и тут же обрушился на нас со всем своим
флотом и войском. Но благодаря заступничеству святой Софии Онцыфору Лукину
удалось нанести ему первое поражение. И теперь вроде бы каждый из нас сохранил
свою веру, и все осталось по-старому.
Архиепископ окончил аудиенцию и оказал Йервиду честь, проводив его до выхода
из библиотеки. Федор решил, что, раз Йервид получил благословение владыки,
никаких препятствий у него не будет. Когда бронзовые двери закрылись за ними,
он спросил:
— Ну, что ты думаешь о владыке?
— Видно, он человек мудрый.
— У него полно крестьян и деревень аж до самого Белого моря, — злобно сказал
Федор.
— И что в том худого? У нас на острове монастырь бернардинцев владеет
лучшими землями, а досточтимому аббату Гутналии принадлежит к тому же целый
лен в земле эстов, — возразил Йервид.
Федор шел молча, а когда они ступили на мост, сказал:
— Могу тебе рассказать кое-что. Двадцать лет тому назад решил наш тогдашний
архиепископ Моисей, что настало время уйти ему в монастырь. Тут начались
великие козни, но найти ему замену никак не могли, и Новгород восемь месяцев
был без владыки.
— А что было после?
— В квартале кузнецов есть церковь Козьмы и Демьяна. Там был священник по
прозвищу Григорий Калека. Его-то и посадили под конец на архиепископское кресло
под именем Василий. Человек он был добрый, кроткий, кажется, будто в нем
сохранилась искра со времен, когда он служил в церкви кузнецов...
XXI
Благодаря усердным хлопотам у должностных лиц Йервид уже в следующий
ярмарочный день начал торговать своими каменными изделиями. Лавку в Большом
ряду ему арендовать не удалось, но он получил разрешение вести торговлю под
открытым небом возле Хлебного холма. Поэтому он перевез туда со шхуны не все
точильные камни зараз, а столько, сколько рассчитывал продать за один день в
большом торговом городе.
К югу от Большого моста всю реку заполонили суда, которые перевозили груз с
ганзейских судов с глубокой осадкой, остановившихся перед Волховскими порогами.
Перезимовавшие здесь торговцы перевозили свои товары против течения с торговых
подворий к пристаням, нетерпеливо ожидая отъезда. На Варяжской улице фура
Йервида с каменным товаром застряла. За изгородью Гутагорда слышался лишь злой
лай собак на чужих. На этой короткой улице толпилось много людей, слышались
немецкие ругательства. Ганзейцы стали арендовать двор свыше двадцати лет назад.
Матиас Ава поглядел на таверну, стоящую в окружении лавок и жилых домов.
— А много ли гутов бывало там до нас? — спросил он печально, думая о том, как
хорошо бы испить медку.
Т. Эрикссо». Золотая стрела 73
Йервид поглядел на портал церковной башни. Над входом стояла статуя святого
Улофа. Его ноги покоились на тролле Скалле. Язычник Скалле лежал побежденный,
с мечом, наполовину вытащенным из ножен. На голове у него была кольчужная
сетка и круглый гутландский шлем. Широкое лицо исказила гримаса боли. Между
бровями пролегли четыре глубокие борозды.
Йервиду этот Скалле казался вовсе не олицетворением зла и язычества, а
простым крестьянином, который схватился за оружие, чтобы не позволить королю
топтать его ногами.
Фуры наконец сдвинулись с места, и кучер Йервида свернул на площадь. Хлебный
холм находился на краю ярмарочной площади. Здесь собирались стаи серых
воробьев, но покупателей было намного меньше. Йервиду и Матиасу Аве пришлось
долго стоять возле точильных камней, покуда не объявились первые покупатели.
Они не могли выкликать свои товары, к тому же им было трудно объяснять на них
цены.
В полдень сюда пришел пожилой человек, притащив с собой пюпитр, уселся
поблизости и разложил на крышке пачку бересты и блестящую костяную палочку.
Прошел час, прежде чем кто-либо попросил его услуги. Йервид и Матиас
обратили внимание на то, что он прислушивается к ним. Под конец он подошел к
ним и поздоровался. Оказалось, что в молодости он жил некоторое время на Висбю
и понимает язык гутов.
Йервид сказал, что день у них выдался неудачный. Писец с кислой миной ответил,
что для его занятия наступили худые времена. Архиепископ Василий желает, чтобы
дети простых людей тоже ходили в школу, а искусство письма становится в
Новгороде делом обычным.
Йервид тут же предложил ему за разумную плату громко нахваливать его товары.
— Я буду это делать лишь по дружбе. Мне редко доводится говорить по-гутний-
ски, — сказал писец.
Бог дал ему зычный голос, и торговля пошла живее. Йервид решил, что в этом
его немалая заслуга. Он на время оставил писца с Матиасом, а сам подошел к
торговцам зерном.
Он просто хотел оглядеться. Цены на рожь были высоки, он призадумался. Однако,
если на Гутланде будет неурожайный год, груз русской ржи станет дороже золота.
От запаха зерна ему захотелось есть. Чуть поодаль стоял ряд ларьков, где
торговали квасом и оладьями, своего рода блинами величиной с ладонь и
намазанными вареньем.
Попав туда, Йервид потерял счет времени. Посреди толпы стоял оборванный
нищий. На шее у него было грубое железное кольцо, он звенел веригами и что-то
возвещал пронзительным голосом. Он явно не был блаженным святым, а лишь
прикидывался таковым. Стоило ему получить милостыню, как в его бегающих глазах
загорался жадный огонек.
Далее, поближе к вечевой площади, старался привлечь к себе внимание людей
гусляр, он что-то пел и рассказывал под тягучие, мягкие звуки гуслей.
Йервид постоял немного и на Ярославовом дворище, ставшем резиденцией
наместника великого княжества Московского. Старый деревянный дворец был
сложен из бревен толщиной в локоть. Здесь пребывал святой Улоф во время своего
изгнания. Рядом на колокольне висел большой новгородский вечевой колокол.
Йервид вдруг заторопился назад к Хлебному холму. Еще издалека он понял:
что-то стряслось. Матиаса обступили разгневанные ганзейцы. Он держал в руках
большое точило, словно баранку, и рычал на них:
— А ну, не мешайте мне мирно торговать. Не то огрею ненароком по башке!
Йервид принялся его успокаивать:
— Обращайся осторожнее с товаром.
Ганзейцы накинулись на Йервида:
— Мы из Санкт-Петергофа! Желаем наказать шельму, нарушившего закон.
— Это к нам не относится.
— Вы объявляете цены ниже наших!
— Это дело наше. Мы — гуты, в ганзу не входим.
— Кто дал вам право мешать нам торговать?
— Коли хотите жаловаться, ступайте к архиепископу и посаднику. Мы торгуем
с их позволения.
П_ 1£ Шрй1Ш<?он> Золотая стрела
Огорошенные словами Йервида ганзейцы ушли. Исчез и писец. Человек мирный,
он не желал ввязываться в ссору чужеземных купцов.
Однако в его помощи они больше не нуждались. Молва об этой стычке
расползлась по всей ярмарке, и многие русские — любители потасовок — пришли
поглядеть на варягов с гутского берега и их точильные камни.
XXII
Продав свои товары, гуты нагрузили «Сокола» рожью и пшеницей, но им
пришлось долго ждать в Альфердовой гавани попутного ветра.
Федор был по уши занят своими делами, накопившимися за время его отсутствия,
но однажды утром он приплыл к ним на малом боте. Он собрался отправиться
рыбачить на Ильмень и пригласил Йервида.
— Одному нелегко грести против течения.
Йервид с охотой сел на весла. На корме торчали удочки. В старом глиняном
горшке с облезшей сине-зеленой глазурью ползали черви.
Он с силой нажимал на весла, чтобы проверить, хороша ли лодка у Федора.
Торговец железом окунал весла в воду слишком глубоко, тратя понапрасну лишние
силы. Они поравнялись с довольно высоким лесистым островом при впадении
Волхова в Ильмень, и Федор направил бот к левому берегу реки. Между стволами
сосен на острове виднелась церквушка и несколько лачуг.
— Какая убогая деревушка! — воскликнул Йервид.
— Там живут люди, называющие себя отшельниками, они не вовсе удалились от
мира и в ясный день могут видеть купола и башни Новгорода, — объяснил Федор.
Он причалил к берегу так, чтобы Йервид мог остаться в лодке, а сам с
торжественным видом побрел по берегу. Повсюду цвели незабудки. Они голубели в зеленой
траве, словно брызги небесной лазури. Но небу сновали береговые ласточки.
Глинистый обрыв был испещрен их гнездами.
Повернувшись к крутому желто-белому берегу, Федор упал на колени, потом
склонился, коснувшись лбом земли, и замер на несколько минут.
— Разве ты не молишься в церкви? — спросил Йервид, когда Федор вернулся.
— Я исповедался Господу, каялся в своих грехах.
Йервид удивился еще сильнее. Внезапно Федор вспылил, словно его что-то задело
за живое.
— Можешь ты сказать, отчего я должен открывать душу священнику, если он
слаб, как и все люди, а быть может, к тому же хитрый торговец благодатью Божией?
Такое право следовало бы отнять от них и даровать каждому, кто ведет жизнь
праведную и исповедует учение Христово. Многие проповедники произносят
высокие слова и читают молитвы столь монотонно, что они теряют силу и становятся
суше засохшей ветки. Приходится обращаться к Священному Писанию и пытаться
понять, что читаешь!
Федор сел в лодку и оттолкнулся от берега. За темным островом отшельников
блестела темная гладь Ильменя. Озеро походило на море. Противоположного берега
было не видно.
— Мы, гуты, считаем себя самым свободным народом и можем сами выбирать
священников. Однако вот что я скажу тебе: в моей стране за подобные мысли тебя
легко могли бы сжечь на костре, — сказал, помолчав, Йервид.
Федор перестал грести, лодка продолжала плыть по течению. Они выбрались из
стремнины.
— Огнем ты меня не запугаешь, — сказал он.
Он поднял весла и стал надевать червяков на крючки, потом забросил удочки.
Красные поплавки из сосновой коры мягко качались на воде. Йервид пристально
следил за ними, ожидая, что какая-нибудь незнакомая рыба вот-вот начнет клевать.
А Федор начал рассказывать:
— Случилось это двадцать годов тому назад. Я был беспечным парнишкой из
самой богатой усадьбы в нашем переулке. Было это во вторник на неделе Святой
Троицы. На Софийской стороне в северной части города разгорелся пожар. Огонь
перекинулся через крепостные стены. Загорелся дом архиепископа и церковь
святой Софии. Свинец потек с куполов, словно тяжелые блестящие слезы.
Огонь пополз и к югу от кремля. Под конец он иссяк, и мы на Торговой стороне
благодарили всех святых, что они охранили нас от беды. Но к вечеру огонь снова
вспыхнул, пламя с ревом полыхало, завихряясь вихрем. Загорелись корабли на реке.
Многие бросились в реку в горящей одежде и потонули. Большой мост был объят
пламенем. Огонь добрался до нас. Во время вечерни загорелась Славная. Люди из
нашего переулка стали выносить вещи на огороды, но пламя настигло их и там. Мой
отец хотел спасти образ Николы Чудотворца, который, по нашей вере, спасает от
пожара, но так и не сумел выбраться из дома.
Я заставил матушку и младших сестер покинуть горящую усадьбу. Мы помчались
сквозь дым и жар на вечевую площадь, оставив позади пылающую улицу.
Параскева Пятница тоже занялась. Мы видели, как рушатся церковные стены в
облаке черного дыма и искр. И в этой страшной кутерьме злые люди искали, чем
поживиться.
Когда мы спустились к Волхову, на наших глазах убили торговца мехами. Он
стоял у причала, охраняя большие связки соболей и куниц.
Мы побежали вдоль пристаней к югу. Возле крепостного вала я увидел пустую
лодку, которую еще никто не успел захватить. Она была привязана веревкой, весла
лежали в ней.
Мы уплыли прочь от пылающего зарева, но тут с севера подул сильный ветер,
Волхов потемнел, разбушевался. Я старался грести изо всех сил, уплыть подальше
от города, боялся грабителей пуще огня, и причалил к тому месту, где я сегодня
исповедовался земле.
Мы вытащили лодку на берег, перевернули ее и спрятались под ней. Тесно
прижавшись друг к другу, мы ждали утра. Когда рассвело, мы воротились в город,
почерневший от сажи и горя.
Я искал в еще не остывшей золе кости своего отца и наткнулся на железо. Все
железо в нашем сгоревшем сарае было слишком горячо, воры взять его не смогли,
а может, просто не нашли.
Мы по-прежнему остались самыми богатыми в нашем переулке. Много труда
положил я, чтобы отстроить нашу усадьбу и снова начать торговлю.
Мирон помогал мне во всем. Вся его семья погибла во время пожара. Я взял его
к себе на службу, чтобы он обзавелся своим домом. Он был кузнецом, делал гвозди.
Знал моего отца.
Однажды, за три года до большого пожара, отец пришел с площади сильно
взволнованный, он рассказал, что чернь, так зовут у нас простой народ, взбунтовалась
против архимандрита Иосифа. Я, ясное дело, улизнул со двора поглядеть на бунт.
Эти язычники били в колокол и созвали вече на паперти перед церковью святого
Николая, где обычно на вече восседают архиепископ и посадник. Они уселись на
скамьях перед папертью на почетных местах бояр и богатых купцов.
И в этой шумной толпе я приметил Мирона, что удивило меня несказанно. Его
знали как человека достойного, уважаемого всеми в гильдии. Я протиснулся к нему
сквозь толпу узнать, в чем дело.
Мирон ответил лишь, что архимандрит Иосиф1 — собачий сын, он продает
церковные должности за большие взятки и придумывает всяческие поборы, чтобы
угнетать бедняков, не зная меры. И, мол, ныне терпению работного люда пришел
конец.
Я поспешил уйти оттуда, решив, что Мирон вовсе спятил. Однако смелость этих
язычников восхитила меня. Архимандрит спрятался в церкви святого Николая. Три
дня и три ночи сидели эти люди возле церкви, ожидая, что он выйдет оттуда.
Позднее узнал я, что архимандрит этот и в самом деле собачий сын и что в нашей
церкви есть многие, ему подобные.
Поплавок Федора дернулся несколько раз. Он быстро вытащил леску. Наживка
была наполовину съедена.
— Плотва объела наживку! — с досадой воскликнул он.
— Твоя болтовня спугнула хорошую рыбу, — пошутил Йервид.
— Твоя правда. Давай-ка помолчим. А коли и это не поможет, поплывем в другое
место.
1
Имеется в виду Юрьевский архимандрит Иосиф, который в 1337 году был низложен
народом.
76' Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Позволь задать тебе нескромный вопрос. Отчего ты столь коротко стрижешь
волосы?
Федор норовисто тряхнул головой:
— Это знак нашего братства. Оно покуда невелико, однако растет во всех цехах
гильдии. Супротивники наши зовут нас стригольниками.
XXIII
Дни стояли безветренные. Проливной дождь сменял слабый северо-восточный
ветерок. Путь домой был для «Сокола» нелегок. Йервид решил взять курс к западу
от Гутланда, чтобы, не останавливаясь в пути, приплыть в Эйю. Матиас Ава купил
два кольца для Хельки и желал поскорее возвратиться домой.
Когда «Сокол» обогнул с юга Птичьи острова, ветер стал быстро крепчать.
Ядовито-зеленые валы обрушивались на палубу. Мачта трещала, и остов стонал.
Матиас стоял у руля, заставляя «Сокол» двигаться рывками наперегонки со
сгущающимися сумерками и усиливающимся штормом.
— Может, бросим плавучий якорь и переждем ненастье? — крикнул Йервид ему
на ухо.
— Давай попробуем пробиться!
Матиас Ава продолжал заставлять шхуну идти против ветра. Клочья пены,
обрамлявшие пологий мыс, отделявший их от Бургсвика, подступали к ним все
ближе. С трудом обойдя мыс, «Сокол» попал в полосу затишья и в сумерках причалил
к берегу Бургсвика.
Шхуну приметили и ожидали на берегу. Хелька держала в руке штормовой
фонарь, дрожа от холода и страха, что волны смоют кого-нибудь с «Сокола».
Молодой Ханс, взглянув по-иному на надежную шхуну, похвалил команду.
В усадьбе для них истопили баню. Пар на темных полках снял усталость,
проникая глубоко в промерзшие тела мореходов.
А после за накрытым столом им пришлось долго рассказывать о том, что им
довелось увидеть в чужой стране. Йервид уступил Матиасу это право. А уж Матиас
не упустил ничего примечательного.
Хелька снова осмелилась радоваться. Когда рассказывали, как она каждый вечер
выходила на пристань с фонарем, щеки ее залила краска.
Мальфред застенчиво улыбалась каждый раз, когда Йервид бросал на нее взгляд.
Он вспомнил про птицу, которую купил на Славной, и приложил ее к прочим
подаркам. С восхищенным возгласом прикрыла она ее руками, потом разжала их,
словно подумала, будто глиняная птичка могла взлететь под потолок на вишневых
крыльях.
Обласканного, окруженного заботой Йервида не покидало чувство одиночества.
Ему не хватало задушевных бесед с Федором, он знал, что не скоро забудет его и
бунтарское учение стригольников.
Молодой Ханс заметил, что Йервид невесел, и тихонько спросил:
— Ты печалишься о будущем?
Йервид лишь вздохнул в ответ.
— Ты прирожденный купец.
— Навряд ли.
— Справный бонд из тебя, точно, не выйдет.
— Ире может прокормить и худого хозяина, если только не будет недорода на
всем Гутланде.
— А у меня есть к тебе предложение.
— Какое?
— Предоставь Матиасу и Хельке хозяйствовать в усадьбе и иди ко мне шкипером.
Мне не всегда надобно посылать большие суда. Маленькая добрая шхуна, такая, как
«Сокол», пригодится мне для фрахта мрамора.
— Я подумаю, — без восторга ответил Йервид.
Хотя Молодой Ханс приходился ему тестем, Йервиду не хотелось наниматься к
кому-то на службу. И в то же время предложение было заманчивое. Он мог бы стать
шкипером и купцом свободного Судрета, ему не пришлось бы плыть, крадучись,
вдоль берега, чтобы обманывать ганзейские сторожевые корабли.
Т. Эрикссон; Золотая стрела' ?7
А в Элингхеме он мог бы жить зимой. Матиасу Аве было бы легче обосноваться
в опустевшем приходе. Ему пришлась по душе усадьба, лежащая вдали от дорог и
деревень на каменистом мысу, окаймленная со стороны моря песчаными дюнами.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Лифрид Скоморох не часто навещал родные места, но июньским днем года
тысяча триста шестьдесят первого он пришел туда пешком по берегу Павикена. Его
красно-синее платье выгорело, а шутовской колпак с ослиными ушами стал почти
серым. Выцвел и обтрепался не только его наряд, сам он тоже начал уставать.
Лютня висела у него на плече на грязном кожаном ремешке. Прежде игра на
ней доставляла ему большую радость. Теперь же он смотрел на нее как на старый
инструмент, помогающий ему зарабатывать нелегкий и неверный хлеб. Новые песни
он уже сочинял редко.
В зарослях камыша крякали дикие утки. Время от времени в спокойной воде
плескалась рыба. Гавань была такой же сонной, как длинный, заросший у берегов
травой залив. Ветер и дождь смыли смолу с дубовых досок лодочных навесов.
У пристани на причале стояли лишь рыбацкие лодки да несколько маленьких шхун.
Покуда Висбю пользовался исключительным правом на торговлю, у жителей
Западного Готланда не было никакой надежды, что Рыбацкая гавань снова станет
их большим центром торговли.
Лифрид вскарабкался на земляной вал. Полуразрушенная крепость не была
отстроена. Башню плотным ковром обвил плющ. От церкви, разбитой во время
гражданской войны, остались одни хоры, и их вполне хватило на выживших
прихожан.
Печальный вид почти заброшенной гавани заставил его написать первую новую
мелодию. И как раз эта тишина заставляла его вспоминать шумную грохочущую
жизнь, где нужно все время стараться, чтобы на тебя обратили внимание.
Из-за стены разрушенной крепости высунулась чья-то голова, и Лифрид весело
крикнул:
— Ты видишь что-нибудь?
— Вижу шута на крепостном валу! — ответил страж.
Он широко улыбнулся и стал пристально, как ему и было положено, осматривать
берег. Много времени прошло, с человеческую жизнь, с тех пор как Рыбацкой
гавани угрожало войско и целая флотилия. Никто всерьез не верил, что будет война,
хотя король Магнус послал грозное письмо, повелев следить денно и нощно за
гаванью.
— А еще ты видишь что-нибудь?
— Повозку с большой бочкой на северной дороге.
Лифрид уселся на высокую сухую прошлогоднюю траву. Никто ему не мешал,
он начал перебирать струны лютни.
Потом он заиграл веселее. Песня, зревшая в нем за время пути, сложилась:
Вальдемар, домой езжай
С девкой целоваться,
У тебя кишка тонка
С гутами сражаться.
С гутами сражаться!
Покуда Лифрид подбирал слова к следующим куплетам, повозка успела доехать
до Рыбацкой гавани. Его удивило, что на козлах кучера сидел сам виноторговец Ян
Фломинг.
— Эй! Никак ты тоже слоняешься по дорогам? Неужто моряки больше не
приходят смочить глотки в твой трактир? — спросил Лифрид.
— Надобно порадовать и бондов ко дню летнего равноденствия! — ответил с
хитрым огоньком в глазах купец, улыбаясь во весь рот.
Он придержал крепкой рукой коней и слез с повозки.
— Многие напиваются пивом до бесчувствия, не попробовав доброго вина, не
Яд ^ринспон. Золотая стрела
испытав его сладостного и легкого опьянения. В этой стране есть даже люди, что не
могут отличить сухое красное вино от брусничной воды, — продолжал он
возмущенно.
— И чего же ты застрял в такой невежественной стране?
— Как я застрял здесь? — повторил виноторговец с более сильным фламандским
акцентом, чем обычно. — Когда-то у меня была маленькая таверна в Намюре.
— В городе королевы?
— Да, в родном городе прекрасной королевы Бланки, — сказал Ян Фломинг чуть
ли не со слезами в голосе.
— А ну, пошли! — прикрикнул он на лошадей и пошел рядом с повозкой в гавань.
Предложить отведать своего вина он не поспешил.
— Подержи-ка немного лошадей, — попросил он Лифрида.
Он прошелся немного, оглядываясь по сторонам, словно желая убедиться, все ли
на месте.
— Причалы гниют и разваливаются. Жаль такую хорошую гавань, — сказал он,
беря вожжи у Лифрида.
Лифрид жадно поглядел на бочки.
— Это рейнское?
-Да.
Виноторговец и не думал открывать пробку.
— А ты слыхал, что в Сконе пал последний замок? — спросил он, чтобы
переменить тему разговора.
— Что же предпримет король Магнус против Кальмара?
— Разумнее всего было бы ему сравнять счет и воротиться в Стокгольм.
Лифрид не придал большого значения невразумительным словам виноторговца.
В таверне Яна Фломинга много людей высказывало свое мнение о том, что творится
в мире, но у шута была своя голова на плечах.
— Ходят слухи, будто королю Вальдемару хорошо пособляли сами сконцы.
И никто не может отрицать, что Сконе — старинная датская земля.
— Так ты думаешь, что король Вальдемар — враг безобидный? Целых двадцать
лет он возил войска на судах между датскими островами и немецким берегом, —
сказал Ян Фломинг.
— Ты собираешься сегодня же воротиться в Висбю?
— Да, коли успею.
— Я бы мог поехать с тобой, повеселил бы тебя по дороге.
Но Ян Фломинг в компании не нуждался.
— Я продам вино и без твоей помощи, — ответил он.
— Это я припомню, когда у меня в кошельке заведутся монеты! — воскликнул
Лифрид.
Виноторговец лишь рассмеялся в ответ на пустую угрозу, а шут повернулся к
нему спиной, чтобы не видеть, как повозка с вином поедет дальше, и невесело пропел
себе еще один куплет пасквильной песни:
Вальдемар, гуляй и пей,
веселись на славу,
спорить с гутами не смей,
наберешься сраму.
II
Мальфред искала украшение на шею к своему новому красному платью. Она
открыла шкатулку, которую не открывала давно, но никак не могла подобрать
ничего подходящего, дорылась до самого дна и нашла маленькую птичку. Она
подняла ее с такой нежностью, словно птичка была живая.
Десять лет прошло с тех пор, как она получила ее в подарок, но отчетливо
помнила тот непогожий день, когда «Сокол» с трудом вошел в Бургсвик после своего
первого дальнего плавания.
Теперь она стала взрослой женщиной, и каждый раз, собираясь идти танцевать
на полянке, думала, не пора ли ей уложить свою темную косу вокруг головы. Но
покуда ее коса свободно лежала на спине, она могла веселиться вместе с молодыми
Т. Эриксотш^ ЗолиггязиЕс^лй
девушками. Они забыли, что ей уже много лет назад следовало покрыть голову
косынкой замужней женщины.
Ее мать сильно горевала из-за этого, а Молодого Ханса это вовсе не печалило.
— У тебя еще хватит времени выбирать, ведь ты получишь самое большое
приданое на всем Готланде, — говорил он, давая ей полную свободу, которую она
не знала как употребить.
Она подумывала было о сыновьях богатых судей, ее забавляло, что они наперебой
добиваются ее руки, но, приглядевшись поближе к каждому из них, поняла: все они
ей безразличны, для нее все едино, с кем из них идти под венец.
У вишневой птички отвалился клюв. Надобно было сделать птичке мягкое
гнездышко, а не класть ее вместе с твердыми безделушками.
Рассеянная, думая о другом, она начала одеваться. Под конец она натянула
вязаные шелковые перчатки, чтобы сберечь белизну своих рук.
Ее путь лежал через зеленую рощу и цветущий луг. Воздух был напоен летними
ароматами. Где-то в густых зарослях шиповника сидел коричнево-серый соловей и
посылал к небу головокружительные трели. В душу ей закралась неясная грусть,
подобная туману.
Она вышла на поляну с примятой травой, где звенели звуки лютни. Лифрид
Скоморох явился в Судрет и пел свою новую песню сильным хриповатым голосом.
— Внутри хоровода пусть танцуют шесть самых красивых девушек! — крикнул
он, увидев Мальфред.
Она стала упираться из кокетства, но юноши и девушки со смехом втащили ее
в круг. Один парень пытался ворваться в круг, но, как только он приближался к
хороводу, танцующие с поднятыми руками юноши и девушки тут же опускали руки.
На голове у него был венок из дубовых листьев. Каждый раз, когда он пытался
прорваться, песня начинала звучать все более насмешливо:
Коли хочешь поплясать,
приходи, попляшем.
Наших девушек не тронь,
это девки наши.
Лифрид Скоморох отбивал такт по струнам лютни, а танцующие отбивали такт
ногами. Юноше с венком на голове наконец удалось прорваться к шести девицам.
Он выбрал Мальфред, и оба круга сомкнулись вокруг этой пары.
Не надейся, Вальдемар,
что поймал красотку.
Кто добыча, кто силок
и кто сплел веревку?
Танец окончился, и дубовый венец перешел к другому юноше, тоже желавшему
попытать счастья.
Мальфред не пошла плясать во второй раз. Один из ее братьев прибежал со
странной вестью:
— Страж в замке заприметил «Сокола».
— Быть того не может! — воскликнула она.
Брат с сестрой отправились в гавань. «Сокол» только что отплыл в Кальмар и не
мог успеть воротиться, хотя ветер уже целые сутки дул с запада.
Мальфред увидела, что их отец стоит на одном из причалов. Он следил за
медленно приближавшимся желто-красным парусом.
— Что могло стрястись у них на борту? — спросила она.
— Это мы скоро узнаем, — ответил Молодой Ханс.
Мальфред казалось, что время тянется невыносимо медленно. Но наконец
штевень «Сокола» заскользил вдоль пристани. Ее брат поймал трос, и шхуна
пришвартовалась.
Йервид стоял у поручней и следил за швартовкой. От моря и ветра огрубели не
только его лицо и руки, он сам стал грубее и суровее.
Мальфред поймала себя на мысли: отчего в его жизни так и не появилась новая
женщина? Неужто он так и не сумел забыть Сесилию?
Она попыталась поймать его взгляд, но он упрямо смотрел куда-то мимо нее,
словно она и вовсе не стояла там в дорогом красном платье.
ДО Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Мы возвращаемся с тем же грузом, — сказал он ее отцу.
— Так вы его не выгрузили?
— Эландские рыбаки остановили нас в открытом море и упредили, чтобы мы не
входили в Кальмарский пролив.
— И чего же вы испугались?
— Датский король высадился на Эланде с большим войском. Они убили пятьсот
человек, и его легионеры заняли Борнхольм.
— На этот раз шторм обойдет нас. Это грозит лишь Кальмарскому замку и
никому более, — спокойно ответил Молодой Ханс.
— Я, во всяком случае, не поплыву больше туда, покуда там неспокойно, — сказал
Йервид и мягко спрыгнул на пристань.
— Ты, я вижу, стал трусоват.
— Коли что стрясется, я хочу быть у себя дома.
— Но команда — мои люди, и шхуну я зафрахтовал! — возразил Молодой Ханс.
— Тогда пусть плавают без меня! Я еду в Элингхем завтра утром, — вспылил
Йервид.
Моряки молча спустились по сходням. Они не желали спорить ни с Молодым
Хансом, ни со своим толковым шкипером знатного рода.
— Если бы наши лошади были покрупнее, мы могли бы посильнее
вооружиться, — сказал Молодой Ханс, словно допуская, что датчане могут напасть на Гутланд.
— Ангельбу из Ледебру разбил рыцарское войско короля Биргера с ополчением
из двух шеттингов, — заметил Йервид.
— Что ополченцы с Северного Гутланда одни разбили короля Биргера, нам уже
и слушать надоело. Вспомни, однако, что ядро в этом ополчении было из людей,
сражавшихся на гражданской войне.
Мальфред поежилась от холода и застегнула кофту. Огненный солнечный шар
утонул в море, и сразу повеяло прохладой.
III
Было раннее утро двадцать второго июля. Альберт фон Эльбинг стоял на носу
датского королевского судна и от нетерпения топал ногами. Рыцарские шпоры с
золочеными колесиками позвякивали, когда он постукивал одетыми в сталь пятками.
Он достиг цели, о которой мечтал, когда служил на сторожевых судах в Висбю.
Но теперь он метил выше.
Король Вальдемар со своими приближенными был тоже на палубе. Они стояли
возле мачты — герцог Эрик Саксонский, который в свое время сопровождал короля,
когда тот совершал паломничество в Иерусалим, чтобы его посвятили в рыцари у
могилы Христа, и старый воевода Клаус Лимбек. Они оба против чего-то возражали.
Альберт фон Эльбинг слышал только громкий голос короля.
— Магнус, сын Эрика, был легковерным дураком, когда думал, что мы навсегда
откажемся от Сконе, однако одно он уразумел. Он помог ганзе узнать, чего стоит
торговля сельдью. Неужто мы забудем этот добрый урок? Что нам предложили за
новые привилегии? Любек, Росток, Висмар, Штральзунд и Грейфсвальд собираются
уплатить четыре тысячи марок! Быть может, эти города считают нас нищими,
просящими подаяния?
Наследник престола смотрел на короля с нескрываемым восхищением, его
большие глаза сияли. Круглое лицо Кристофера, как и лицо его отца, обрамлял
остроконечный стальной шлем, спускающийся на щеки. Его мальчишеские доспехи
были богато украшены. На поясе вокруг бедер сверкали рубины.
Альберт фон Эльбинг снова устремил взгляд на то, что происходило на море.
Вокруг он видел высокие корпуса и широкие паруса. Флот казался мощным, и все
же им предстояло рискованное дело. Войско насчитывало не более двух тысяч
человек, значительные силы остались на Эланде. Весь военный план был построен
на том, что, по старому обычаю гутов, они сначала начнут собираться на тинге в
каждом трединге и не успеют собраться все вместе для единого мощного удара.
По правому борту виднелись две синеватые полоски земли.
— Птичьи острова, — сказал он вполголоса сам себе.
Ночное плавание прошло благополучно. Отклонение от заданного курса было
Т. Эрикссон. Золотая стрела 81
незначительное. Он отдал приказ. С корабля был подан сигнал, и вскоре все суда
взяли курс на Рыбацкую гавань. Самодовольство Эльбинга раздувалось взапуски с
парусом. Это был его поход, его план. Король со своим беспокойным нравом лишь
ухватился за него и огорошил им совет. Его советники боялись ганзы, или у них не
хватало пороха поддерживать молодого Вальдемара, который, возвратясь из
изгнания, начал отвоевывать королевство своего отца с помощью тысяч людей из Любека
и баварского полковника.
Берег становился все ближе. Уже можно было различить полоску берега и лес.
Над одним мысом поднималась струйка дыма. Выше, на крутых берегах, возле
каждого сторожевого поста горели поднятые на шестах корзины.
Довольно молодой человек с черными орлами с золотой короной на желтых
доспехах отошел от королевской свиты и направился к каюте. Это был Хеннинг
Подебуск, отпрыск княжеского рода из Рюгена. Придворные считали, что он
унаследует титул древнего голштинского дротса1, долгое время враждовавшего с
королем.
— Гуты успеют запереть гавань кораблями или затопленными баржами,
груженными камнями, — сказал он.
— Риск невелик, господин Хеннинг, — ответил Альберт фон Эльбинг. —
Рыбацкая гавань нынче почти что опустела.
Еще полчаса плавания, и Рыбацкую гавань уже можно было как следует
рассмотреть. В прилегающих к гавани переулках толпился народ.
Приготовили к бою метательные снаряды. Флагман эскадры, зарифив парус,
скользнул к пристани. На старые дома с грохотом обрушился град камней, густыми
тучами полетели стрелы арбалетов, воины пошли на приступ.
Прежде чем королевский корабль успел причалить к берегу, короткий и
жестокий бой был окончен. Последние защитники спасались бегством вдоль залива
Павикен. И на развалинах крепости водрузили красно-белый данеброг2.
Король подозвал Альберта фон Эльбинга.
— Как называется место, куда мы вначале должны привести войско?
— Альмундский мост через реку Судертингсо на большой дороге, ведущей к
Висбю, милостивый государь.
— Я не уверен, разумно ли осаждать Висбю. Если свернем к югу и ударим всей
силой, добыча будет наверняка большей.
Король погладил свои длинные тонкие висячие усы, глаза его блестели.
Окружавшим его знатным господам было ведомо, что это означает. У него в запасе было
еще немало сюрпризов.
— Внезапный бросок к Альмундскому мосту рассеет южное ополчение, — сказал
Хеннинг Подебуск, опередив Альберта фон Эльбинга, к большой досаде рыцаря.
— Войску надобно отдохнуть после атаки, — возразил Эрик Саксонский, — к
тому же на выгрузку лошадей понадобится время.
Король лукаво ухмыльнулся:
— Мы выслушали ваши советы и обдумаем их, будет и завтра день3.
IV
Мальфред стояла на галерейке, прижавшись красивым лбом к серо-зеленой
каменной колонне. По дороге шли толпы людей. Вооруженные крестьяне и
каменотесы шли из Стурсудрета на тинг в усадьбу верховного судьи.
Ее дед сидел рядом с ней в кожаном кресле и тоже не сводил глаз с дороги и
двора перед домом судьи. Почти столетний старик, он еще сильнее сгорбился и не
расставался со своим посохом, но все еще был крепок, как сухой можжевеловый
корень.
2 Дроте — наместник, воевода.
3 Данеброг — датский государственный флаг.
«Будет и завтра день» — датский король Вальдемар получил прозвище Atterdag
(по-датски: «еще день» или «снова день») оттого, что в своей политике придерживался
пословицы: будет и завтра день.
Т. Эрикссон. Золотая стрела
Колокол на церковной башне тревожно бил, созывая людей. В зале Молодой
Ханс спешно держал совет с судьями тинга и другими важными людьми Хобургского
шеттинга. Дверь была открыта, и Мальфред отчетливо слышала его звучный и
внушительный голос:
— Мыс Фиденесет, по сути дела, это длинный мост к Стурсудрету. Но мы не
можем убрать его из моря. Мы должны дать им бой на мосту, ежели они нападут.
Думается мне, нам неразумно оставить открытым для врага свой край и податься
на север. До реки Судертингсо путь немалый. Вовремя поспеть туда могут только
всадники. Посему разумнее всего пешим воинам остаться в приходе Фиде и стоять
на карауле в самом узком месте мыса.
Предложение было принято не сразу, однако, обсудив хорошенько, какими
путями может пойти войско Вальдемара, собравшиеся согласились с Молодым
Хансом.
С мечом на поясе и круглым, обитым кожей щитом Молодой Ханс вышел к
ожидавшим его людям. Его сыновья уже сидели в седлах, Старый Ханс и женщины
вышли проводить его до камня, с которого он прыгал в седло.
Мальфред старалась держаться прямо и гордо, как подобает дочери верховного
судьи, но при расставании не смогла сдержать слез.
Ополченцы двинулись в путь. Их колонна удалялась все дальше и дальше. Посреди
ехал без седла Лифрид Скоморох. Он раздобыл старую ржавую кольчугу, арбалет
и рабочую лошадь с длинной косматой серой гривой. Она привыкла идти в паре
перед деревянным плугом или повозкой и послушно шла без узды рядом с другими
лошадьми.
Руки у Лифрида были свободны. Он начал перебирать струны лютни и запел:
Вальдемар, домой езжай
с девкой миловаться!
Молодые парни, думающие, что война — всего лишь короткое приключение и
победное возвращение домой, радостно подхватили:
У тебя кишка тонка
с гутами сражаться!
Песня прокатилась по рядам, и припев, словно шум волн, донесся издалека:
С гутами сражаться!
Последние ряды скрылись за поворотом дороги. Напоминанием о них осталось
лишь облако пыли, которая, медленно оседая, напудрила придорожные кусты и
траву.
Женщины из Эйи продолжали стоять, убитые горем, не решаясь расходиться по
домам и оставаться наедине со своей печалью. Колокол еще продолжал звонить.
Жена Молодого Ханса сделала несколько шагов по направлению к церкви.
Остальные последовали за ней, чтобы помолиться за своих мужей и их победу.
В тишине церкви все устремили взгляд на распятие под триумфальной аркой. Это
распятие вырезал из дерева гутландский мастер, проучившийся год во Франции.
Крест был обрамлен венком из цветов, каких никто не видывал на земных лугах,
и драгоценных камней, каких никто еще не находил. Цветочные лепестки были
ярко-оранжевые, а сердцевинки — бирюзовые. От ствола креста ответвлялись две
ветки. Одна из них пышно зеленела. А на Древе Познания была лишь одна веточка.
Его обвила змея с человеческой головой. Ева ела запретный плод. Адам выглядел,
как мальчишка, которого застали на месте преступления. На самом верху в
обрамлении зеленой листвы был изображен Бог. У него была выбрита тонзура, и
он походил на читающего проповедь монаха.
На другой ветви стоял архангел Михаил. Она была голая, почти без листьев. Адам
и Ева, посрамленные, шли, прикрывая листьями наготу, к сводчатым готическим
воротам рая. Еще выше преклонила колена, как и женщины Эйи, небесная рать. На
ангелах, стоявших на переднем плане, были изумрудно-зеленые одежды или
пурпурные тоги под широкими плащами.
Мальфред сложила молитвенно руки и устремила взор к небу. У распятого было
белое худое тело. Набедренная повязка падала красивыми складками. Кровь не
Т. Эрикссон. Золотая стрела 83
лилась ручейками из пробитых гвоздями ран, не струилась из пронзенного мечом
бока, как на других распятиях.
На этом окруженном венком кресте страдания были щадящие и смерть
прохладная.
Из разбросанных далеко друг от друга деревень на северной стороне острова
собрать ополчение было нелегко. На четвертый день после высадки врага ополченцы
с северного Гутланда успели дойти только до Висбю. Они разбили лагерь у ручья
Сульбергабэккен, из которого пили и люди, и лошади.
Матиас Ава сидел с пустым пивным туеском, подвешенным к поясу, и строгал
последние жесткие полоски мяса с сушеной бараньей ноги.
— Запасы у нас кончаются, а мы еще и не начинали рубиться с данами, — сказал
он Йервиду.
Йервид лежал на спине в густой траве и жевал соломинку. Он снял с себя все
доспехи. Солнце сильно припекало, и никто был уже не в силах сохранять
напряженную настороженность первого дня.
Он приподнялся на локте посмотреть на молодых парнишек, которые, воткнув
несколько стрел в землю, кидали между ними плоские камешки с расстояния
двадцати шагов.
— Ты можешь взять в толк, чего мы ждем? — снова сказал Матиас Ава.
— Спроси Якоба Такстена. Это он знает, как надобно воевать.
— Да, знает столько же, сколько свинья про ветряную мельницу!
Матиас с презрением отшвырнул баранью кость, и она угодила в одного
ополченца, тоже усевшегося закусить у наружного земляного вала.
Оба вала примыкали к каменному укреплению, которое вело не к подъемному
мосту, а в город. Фундамент укрепления служил плотиной, задерживающей воду во
рвах на холмах. Однако здесь, у южных ворот, они были неглубокие и в жаркое
лето высыхали.
На башне наружных ворот загромыхали цепи. Подъемная решетка поползла
вверх по пазам, и к ним вышел Якоб Такстен в сопровождении судьи из шеттинга
Бру.
Увидев Матиаса Аву, он прямиком направился к нему и прорычал:
— Ты что, не знаешь? Ты обязан быть в полном вооружении?
— Знаю.
— А где же твой меч?
Матиас Ава промолчал и, слегка смутившись, покосился на до блеска истертую
дубинку, с которой он охотился на тюленей, с насаженными на нее железными
шипами.
— А арбалет?
У Матиаса через плечо был надет лук, а на левом бедре висел тяжелый колчан с
длинными стрелами.
— Мне сподручнее лук.
— Я вижу, все ваше войско заразилось одной болезнью — каждый делает что
хочет, — сказал Якоб Такстен.
— Когда мы отправимся на юг? — спросил Йервид.
— Мы ведем переговоры с городом о помощи, — ответил верховный судья
коротко и пошел дальше, чтобы отругать бросающих камешки.
Несмотря на внешнее спокойствие, в глубине души Йервид был сильно
взволнован. Никто не знал, кто принес эту весть, но все говорили о том, что король
Вольдемар высадился в маленькой рыбацкой деревне на берегу напротив Птичьих
островов, а затем отправился на юг, чтобы занять Фиденесет.
— Йервид... ты видишь?
Матиас Ава схватил его за руку и указал на равнину. Вдали, по другую сторону
ручья, шел человек в доспехах с арбалетом.
— Ты не видел, кто это?
У Йервида были не такие зоркие глаза, как у Матиаса. Он не сразу разглядел,
что у этого человека одна штанина красная, другая синяя.
Ш ТуЭрикееон/ Золотая стрела
Чуть погодя Лифрид Скоморох пустился к лагерю вприпрыжку.
— Куда ты дел лютню? — крикнул ему кто-то.
— Я потерял ее в Мэстербю! — ответил он.
— А как дела в Судрете?
— Плохи дела.
— Где сейчас король Вальдемар?
— Недалеко отсюда.
Его окружили целой толпой. Вопросы сыпались градом.
— Если вы замолчите хоть на минуту, я все расскажу вам.
— Только не наври с три короба, как всегда!
— Я скажу вам горькую правду. Два дня назад я отправился с гутами из Судрета
к Альмундскому мосту. Мы только что перешли реку, где восточные гуты уже
укрепились. Тут король Вальдемар обрушился на нас со всем своим войском, как
будто он только и ждал, как бы заманить нас всех в этот мешок. Когда первые ряды
устали, он отозвал их и обрушил свежие силы гутов на наши бревенчатые
укрепления. Так продолжалось целый день. Много гутов погибло, но мы продолжали
держаться. На другое утро даны подтащили метательные снаряды. И тут нас постигло
первое большое несчастье — Молодой Ханс был убит каменным снарядом, и мы
лишились твердого руководства.
Йервид перекрестился и стал про себя читать молитву.
— Когда снаряды полетели на нас градом, на нашем правом фланге послышались
громкие крики. По высохшему болоту Фьеле мюр на нас мчались в полном боевом
порядке рыцари Вальдемара. С этой стороны мы их никак не ждали. Мы тоже
помчались на болото. Битва была беспорядочная. Трещины в высохшей болотной
земле напились гутской крови... Кто остался в живых, бежал. Возле усадьбы Грена,
как раз на краю болота, бежавших окружили и взяли в плен.
— А как ты сумел спастись? — сухо спросил кто-то. Якоб Такстен подошел к
рассказчику.
— А так, что я бегаю быстрее других, особливо если меня вот-вот ударит в спину
датский топор, — ответил Лифрид Скоморох.
Один лишь Матиас Ава засмеялся, В толпе северных гутов из уст в уста
передавали весть о том, что их обманули и что теперь им одним придется встретить
врага у стен Висбю.
Якоб Такстен подверг шута перекрестному допросу и под конец поверил его
словам.
— Мы должны снова обратиться к городу, — решил он.
Неожиданно он дал Йервиду поручение:
— Я слышал, что ты сведущ и в немецком, и в латыни. Хорошо бы тебе пойти со
мной, ежели понадобится писать что-нибудь.
Уже перевалило за полдень, когда они окликнули караульного у Южных ворот.
Железные зубья подъемной решетки поднялись ровно настолько, чтобы
парламентеры, согнувшись, могли войти в город.
Оборонительное сооружение в виде полутемного сводчатого входа вело к
главным воротам. Якоб Такстен остановился возле бойницы. Он тщательно оглядел рвы
и оба земляных вала, утыканные острыми кольями, походившими на рыбьи
плавники. Потом он быстро пошел в город.
Йервид ожидал, что посланников ополчения примет весь магистрат, но их
приняли только оба бургомистра. Якоб Такстен сказал, что писец ему не нужен, а
нужен лишь переводчик для переговоров с Йоханнесом Кёсфельдтом. Мол, он
понимает немецкий, но не уверен, что сумеет достаточно хорошо изложить важные
сведения на чужом языке.
— Сколько тяжело вооруженных рыцарей может выставить город? — напрямик
спросил он.
— Многие из наших лучших людей отплыли на кораблях в дальние края. Воинов
у нас осталось не более, чем требуется для охраны всех наших башен.
— Так вы предпочитаете осаду решительному сражению?
— Король Вальдемар еще не проявил враждебных намерений в отношении
Висбю. У нас нет права предпринять что-либо, что может втянуть все наши союзные
города в войну с ним, — сказал Кристофер Вольте.
— Его намерения совершенно ясны.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 85
— Нам известно, что его интересы касаются южной части острова, — заметил
Йоханнес Кёсфельдт.
— А ведомо ли вам, господа бургомистры, что он выиграл большое сражение на
Судертингсо и сейчас рвется к городу?
Больте изменился в лице, но Кёсфельдт оставался холодно спокойным.
— Это представляет дело в ином свете, — сказал он.
Якоб Такстен рассказал вкратце о сражении на болоте, не называя источника
этих сведений.
— Сражение показало, что мы не в силах противостоять датским дворянам и
немецким рыцарям в конной битве, поэтому мы, крестьяне, должны драться пешими,
и нам нужен надежный тыл, — доказывал он, и ему почти удалось убедить
бургомистров, что он умелый полководец.
— И каков ваш военный план? — спросил Йоханнес Кёсфельдт.
— Сколько всадников может город дать нам? — снова спросил Якоб Такстен.
Бургомистр задумался.
— Самое большее пятьсот.
— У ваших укреплений есть слабые места.
— И вы их разглядели?
— У нас было достаточно времени, прежде чем мы удостоились чести встретить
вас, — ответил верховный судья шеттинга Бру.
— Рвы между Императорской и Южной башнями вовсе пересохли, к тому же
они слишком мелкие. Мне думается, что нам следует убрать колья на некотором
протяжении, — продолжал Якоб Такстен.
— Великолепная идея! — насмешливо воскликнул Кристофер Больте.
Йоханнес Кёсфельдт слушал его внимательно.
— И что дальше? — спросил он.
— Там мы сможем заставить короля Вальдемара принять бой. Мы укрепим
северный фланг во рву. Правый фланг будет возле укрепления у ворот. Выставим
людей на обоих земляных валах. Тогда городские стрелки могут поддержать нас,
стреляя из башен и бойниц стен.
— А что станут делать наши конники?
— Когда битва будет в полном разгаре, они внезапно вырвутся через укрепление
врагов и сомкнут фланг противника! — с триумфом воскликнул Якоб Такстен.
— Отличный план, просто великолепный! — выпалил Кёсфельдт.
После дальнейших заверений о взаимном уважении Якоб Такстен и его спутник
отправились восвояси, окрыленные надеждой.
Якоб Такстен помахал собравшимся у городских ворот золотой стрелой. Не
открывая всех своих намерений, он отдал приказ передвинуть лагерь.
Крестьяне с шумом двинулись на крепостные валы, радуясь хоть какой-то
перемене после долгого бездействия. Они быстро повытаскивали колья и положили
их поперек рвов.
Табуны маленьких, с клеймеными ушами лошадок погнали на север, к лесу.
Резвые, ошалевшие от свободы, они мчались по равнине, словно никогда не знали
седла, не чувствовали уздечки во рту.
Едва успели привести лагерь в надлежащий порядок, как крестьянское войско
снова охватило волнение. С юга мчались датские конники во главе с королем
Вальдемаром, развевались знамена, колыхались чепраки. Во всем этом
воинственном великолепии чувствовались единение и сила.
Вражеское войско заполонило пригород Сульбергу и разбило лагерь под стенами
женского монастыря. С земляных валов было отчетливо видно, как поставили
красную палатку короля. По обе стороны входа красовались гербы из трех
коронованных леопардов.
VI
Защита флангов ночью ослабла. У войска гутов не было палаток. Люди лежали
на голой земле. Время от времени один-другой кол исчезал из сваленной кучи и
попадал в костер, зажженный, чтобы согреться и не дать застать себя врасплох.
То и дело раздавались оклики часовых. Из темноты постоянно выныривали все
Ш Ш ЭрНК&*<Ш. ЗолбХШя стрела
новые лица, по большей части слишком молодые, а то и слишком старые, какие в
войске встречаются редко.
Казалось, все, кто остались дома, подались в эту ночь к Висбю. Эти новые
ополченцы были плохо вооружены. Они явились с утыканными гвоздями дубинками,
неуклюжими копьями, сделанными наспех из жердей для хмеля. У многих не было
ни нашейников, ни шлемов.
Молчаливые, угрюмые люди прокрадывались стайками вдоль земляных валов,
они приходили отовсюду, даже с юга, невзирая на то, что идти приходилось мимо
лагеря коварного врага. Это были остатки войска гутов из Судрета, ряды которого
поредели в двух сражениях.
Йервид заснул, укрывшись шкиперским плащом, а Матиас Ава пытался отгонять
от себя назойливые мысли. Впервые в жизни Хелька осталась одна. Каково-то ей
будет справляться с хозяйством и кормить их четверых детей, если он погибнет?
Чтобы развеять печальные мысли, он решил на время покинуть своих соратников
из Форсвидена и поискать друзей из родного прихода. С трудом переступая лежащие
тела, он пошел вдоль вала.
При свете полыхающего костра он увидел толпу вновь прибывших. Молодые сыновья
бондов и работники с пушком на губах. С ними был пожилой человек с запачканными
смолой пальцами и несгибающимся коленом. Матиас Ава невольно спросил:
— А что ты тут делаешь, хромой?
Сапожник сердито ответил:
— Хромота никак не помешает мне стрелять из арбалета!
Видно, путь их был долог. Даже молодые тут же бросились на землю, отыскав
свободное местечко поближе к костру. Позади всех шла женщина с резкими
чертами лица, у нее тоже был арбалет.
— У тебя пиво есть? — спросила она, не здороваясь.
Матиас Ава ударил по туеску:
— Пусто.
— Что тогда ты за мужик!
Она села на землю чуть поодаль от мужчины, с которым пришла.
— Давно мы не виделись, Карна!
— Садись, потолкуем.
— Откуда ты пришла?
— Из Слийта.
— А кто он? — Матиас кивнул на хромого.
— Мой нынешний хозяин.
— Стало быть, у пасторов ты больше не живешь?
Карна растянулась на сухой траве и тихо и ядовито ответила:
— Прежде я думала, что только ученым мужам по душе желчные бабы.
Матиас Ава с усилием глотнул, словно проглотил слишком большой кусок.
— А для чего ты пришла сюда? Война — не женское дело.
— Когда и старики, и дети покинули дом, я решила, что и мне ни к чему
оставаться.
Карна почесала одну пятку другой.
— Не можешь ли ты раздобыть для меня водицы?
Матиас Ава пошел к ручью. Когда он вернулся, уставший сапожник уже храпел.
Карна сделала несколько глотков и плюнула.
— Болотная вода! Ею только ноги можно мыть.
Она развязала кожаные подвязки, сняла башмаки без каблуков и серые от пыли
чулки и задрала юбку выше колен. Вода полилась из туеска и смыла пыль с ног.
Матиас украдкой поглядел на нее. Карна поймала его взгляд.
— Отойдем в сторонку? — спросила она с коротким смешком.
— Я женат, — пробормотал он.
— Слыхала. На чокнутой Хельке.
— Не смей говорить худо о моей жене.
Карна поглядела на толпы людей и на костры.
— Завтра, быть может, мы будем лежать, проткнутые копьем, и ты, и я.
Она запихала чулки в башмаки и связала вместе ремешки.
— Далеко идти нам не придется, — сказала она.
Матиас Ава отвел глаза от ее голых колен.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 87
— Да это стоит целого быка. А после — не стоит и рогов.
— Ты говоришь, как скотина, а завтра у нас даже не будет времени пожалеть
о том.
— А ты возьми и уйди из лагеря. Никто не станет держать тебя, и никто не
осудит.
— Я думаю о том, что на рассвете все мы понадобимся Якобу Такстену.
— А на что нам Якоб Такстен?
— Можешь хулить его сколько хочешь. Ты, верно, знаешь, что он мой отец?
— Слыхал от людей.
— Моя мать была служанкой у них в доме. Он кормил меня до четырнадцати
лет. А после дал мне серебряную марку и корову, как велит закон, ни денежкой
боле. В тот же день он велел мне идти на все четыре стороны.
Матиас Ава поднялся с земли.
— Ну, я пошел восвояси, — сказал он.
— Ступай, мне уже надоело глядеть на тебя.
— Ты виновата в смерти господина Леви. Этого я никогда не забуду.
Карна поджала губы. Она ничего не ответила и сжала арбалет. Ее нервы были
натянуты туже тетивы, а воля тверже дерева, из которого был сделан лук.
VII
Еще солнце не поднялось над лесом на востоке, как в датском лагере затрубили
трубы. Всадники заняли боевой порядок, каждый рыцарь и его четыре оруженосца
выстроились в замкнутом каре. Пестрые доспехи, гербы и знамена являли собой
яркое зрелище. Крестьянское войско в кожаных доспехах издали казалось
коричневым пятном. На их левом фланге возвышался лишь старый боевой символ —
вырезанный из дерева баран с кудрявой шерстью.
Правый фланг собирался сражаться под красным государственным знаменем с
золотыми квадратами, напоминающим красный шерстяной парус кораблей
викингов, плававших в дальние страны на заре государства гутов.
— Сильные мужчины в первый ряд! В первый ряд становятся сильные и
здоровые! — скомандовал Якоб Такстен.
Он ездил взад и вперед по лагерю, чтобы построить людей в боевой порядок.
Новое пополнение было настолько велико, что все воины не умещались во рвах
между укреплением ворот и нагромождением кольев. Те, кому предстояло принять
первый удар врага, выстроились на ровной земле перед укреплениями.
Матиасу^Аве со своим луком и дубинкой велено было стоять за первым
внутренним валом. Йервид получил приказ встретить врага на равнине. На нем был кожаный
латник до колен со вшитыми внутри металлическими пластинами, а за поясом —
отцовский меч.
Вражеское войско уже пришло в движение. Йервид едва успел поднять меч, как
на него обрушились один за другим два сильных удара, вокруг него полегли люди,
словно скошенные невидимой косой. Гуты пытались было отвечать на обстрел, но
их разрозненные выстрелы не возымели никакого действия. В них летели тучи стрел.
Откуда стреляли вражеские стрелки, гуты не могли разглядеть. Очевидно, они
находились позади конницы. Стреляли из мощных арбалетов, нацеленных вверх по
косой, и стрелы, описывая полукруг над головами всадников, достигали цели.
Рыцари опустили копья наперевес, пришпорили боевых жеребцов и помчались
с развевающимися знаменами.
— Сомкните ряды! — крикнул Якоб Такстен, заглушая все нарастающий грохот.
Гуты опустили щиты, тяжелые от впившихся в них стрел, и сдвинули ряды. Каре
было встречено ударом силы кузнечного молота.
Йервид оказался плотно зажат в толпе воинов. Раскаленная ярость рукопашного
боя еще не докатилась до него, но она неуклонно приближалась под звон стали о
сталь, сильнее звона тысяч наковален.
Рыцарь в необычном облачении пробил к нему дорогу. Его бронзовый
дворянский герб был прикреплен на черных железных пластинах: французские лилии,
маленькие, украшенные розочками щиты и испанская раковина, говорившая о том,
что он однажды совершил паломничество к могиле апостола Иакова.
88 Т. Эрикссон. Золотая стрела
У этого рыцаря была своя манера поражать противника: одним ударом меча
снизу он сбивал шапки с голов крестьян и сквозь кольчужную сетку пробивал темя.
Йервид вдруг вспомнил, что был третий день после праздника святого Иакова, и
решил во что бы то ни стало одолеть черного рыцаря. .Ведь это предвещало бы
победу. По мере того как крестьянские воины падали, сила, с какой на него давили,
становилась все слабее. И, высвободившись, Йервид с поднятым над головой щитом
бросился на рыцаря. Ему пришлось призвать на помощь всю свою ловкость и силу,
чтобы парировать удары врага. Рыцарь походил скорее на железное чудище, чем на
человеческое существо. Шлем на нем был из тонкой стали, с дыркой для дыхания и
двумя узкими прорезями для глаз, венчавшие шлем крутые рога украшали
болтающиеся кисточки.
За Йервидом в рядах крестьян образовалась брешь. Шаг за шагом он отступал
к земляному валу. Он все время держался у левого бока рыцаря. Конь его был тоже
опасен, на его броне торчал острый, как игла, выступ, изрезавший лица многих
крестьян.
Поднимаясь по склону вала, Йервиду было трудно сохранять равновесие, но и
рыцарь терял преимущество, он явно устал. Бой шел уже так долго, что утренняя
прохлада исчезла. Солнце нагрело броню, от него прямо-таки шел пар.
Йервид нанес ему сильный удар по наколеннику. Рыцарь застонал и пошатнулся. Удар
по рогу сбил с него шлем. Не успели оруженосцы прийти ему на помощь, как рыцарь
был убит, и, застрявшего одной ногой в стремени, его потащил испуганный конь.
Снова затрубили трубы. Вражеская конница отступила. Йервид отдышался и
огляделся. На победу это не походило. Перед внешним земляным валом лежали
груды мертвецов. Выжившие толпами пустились бежать к северу вдоль воткнутых
в землю кольев. Войско Вальдемара снова строилось в ряды и удовольствовалось
тем, что пускало стрелы им вдогонку.
Что-то горячее и липкое потекло по левой руке Йервида. Кольчуга на его плече
была разрублена.
Йервид ждал приказа, но верховный судья молчал, и никто другой не взял на
себя команду. Якоб Такстен лежал на спине у подножия земляного вала. Удар меча
пришелся ему по губам и расколол челюсть. В нескольких шагах от него катался с
криком по земле знаменосец с разрубленной ногой.
Йервид бросил щит и поднял знамя. Три из пяти языков боевого знамени,
запачканного землей, были оторваны. Держась за древко, опираясь на него, чтобы
не упасть, он поднялся на вал. При виде знамени к людям во рву вернулось мужество.
Лучники поспешили выстроиться на гребне вала. Среди них были Карна и хромой
сапожник из Слийта.
Король Вальдемар перегруппировал свое войско. Отдохнувших рыцарей из
арьергарда он выстроил на флангах для решительного удара. Снова о землю
застучали копыта, и острые ряды пик приготовились вонзиться в крестьян.
Первый залп был дан по команде Йервида. Стрелы, попавшие в цель, вонзились
в треугольные рыцарские щиты, соскользнули со стальных шлемов либо застряли
в плотных кольцах кольчуг.
Йервид повернул голову и поглядел на городскую стену. Ему показалось, что в
верхней бойнице ближайшей башни среди господ, и магистрата, и высокородных
дам он увидел холодное лицо Кёсфельдта.
Враг подошел к земляному валу. Почему никто не стрелял со стены? Ничто не
говорило о том, что горожане готовятся к вылазке. В ограждении ворот внутренняя
решетка была опущена.
Лучники нагнулись, чтобы еще раз с помощью прицепленных к поясу крюков
натянуть тетивы, но лишь немногие успели это сделать.
В грудь сапожника вонзилось копье. Карна выстрелила не сразу. Она пустила
стрелу в шею коня, когда почувствовала горячее дыхание из его ноздрей. Скакун
резко остановился, забил в воздухе ногами и упал прямо на нее!
Йервид сделал попытку спасти знамя. Он соскользнул вниз, в высохший ров.
Люди быстро расступились, но он снова оказался в середине толчеи.
Войско короля Вальдемара заняло весь внешний вал. Беспорядочная толпа
крестьян, давя друг друга, ринулась к внутреннему валу, но Матиас Ава стоял на
гребне вала, словно непоколебимый дуб, он не сдвинулся с места.
Рыцари на противоположном валу служили ему отличной мишенью. Он натяги-
Т. Эрикссон. Золотая стрела 89
вал тетиву так туго, что лук трещал, и стрелял в четыре раза быстрее арбалетчиков.
Матиас стрелял все время поверх головы Йервида. Рыцари, жаждавшие поскорее
захватить знамя, поняли, что сделать это нелегко.
Враг сосредоточил натиск в нескольких местах. Гуты уже начали одолевать
арьергард врага, когда с запада на весь их боевой порядок обрушился град стрел.
Матиасу Аве пришлось опустить лук и закрыться щитом.
С набитыми стрелами колчанами вражеские арбалетчики спустились во рвы.
Они прорвались через ограждения из кольев чуть севернее, а из города никто не
делал попытки помешать им.
Все, что Якоб Такстен считал преимуществом, оказалось западней. Враг пошел
по помосту из наваленных кольев и вовсе смял левый фланг ополченцев. Голову
барана срубил вражеский меч. Остаток войска гутов был зажат между укреплением
ворот и городской стеной. Бой неумолимо приближался к концу.
Матиас Ава отяжелевшей рукой до последнего размахивал дубинкой, чтобы
внести сумятицу в боевой порядок рыцарей, чаще всего он бил по коням.
Когда оставалось всего лишь несколько сотен ополченцев, сгрудившихся вокруг
знамени, противник внезапно отступил во второй раз. В наступившей после шума
битвы тишине крики раненых слились в единую душераздирающую жалобу,
которая, казалось, проникла глубоко в землю и задохнулась там.
Рыцарь из окружения короля Вальдемара в знак мирного намерения снял шлем
и в одиночку подъехал к гутам.
— Король Вальдемар обещает оставить жизнь тем, кто немедля сложит
оружие! — крикнул он по-гутски.
От потери крови Йервида знобило. Собрав последние силы, он, перед тем как
бросить меч, разорвал знамя.
Матиас Ава с большой неохотой бросил дубинку.
— Отчего они решили пощадить нас? — пробормотал он.
— Им, верно, нужны заложники, — ответил Йервид.
В привратной башне заскрипела лебедка. Подъемная решетка поползла вверх, и
ворота распахнулись. Первым вышел Йоханнес Кёсфельдт. Он нес с локоть длиной
ключи от Южных и Восточных ворот. За ним по пятам шел Кристофер Вольте с
ключом от Северных ворот. За ним следовал смотритель дворца свейского короля,
протягивая двумя руками свой, лежащий плашмя, меч. Шествие замыкали тридцать
шесть советников магистрата. Они покорно поклонились королю Вальдемару и
отдали город на его милость или немилость
Матиас Ава уставился на рыцаря, возглавившего разоружение. Он где-то уже
слышал этот голос и видел этот шрам на левой щеке.
— Ты помнишь стражника, гонявшегося за нашим грузом смолы? — спросил он
Йервида.
— В Форёсунде?
— Да. Это он!
Альберт фон Эльбинг указал на них мечом с такой длинной рукоятью, что его
нужно было держать двумя руками.
— Поторапливайтесь! Бросайте оружие! И все доспехи!
Из ворот вышел францисканский монах в сопровождении десяти серых братьев
с пустыми носилками. В монастыре он удостоился самого высокого сана и был
облачен в одежду гардиана, но на поясе у него висел потертый кожаный мешок со
старыми лекарскими инструментами.
Иервид проводил их взглядом. Какими беспомощными казались эти люди,
спускавшиеся с пятью носилками в ров, в это болото крови и страданий.
Матиас Ава расшнуровал доспехи Йервида. Когда он стал снимать через голову
его кольчугу, Йервид застонал и опустился на землю. Увидев, что кто-то упал, гардиан
поспешил к нему.
— Что тебе надо от наших пленников? — прорычал Альберт фон Эльбинг.
Пленники затаили дыхание. Неужто рыцарь осмелится напасть на священника?
— Ваше призвание калечить, а мое — лечить, — ответил гардиан и повернулся
к нему спиной.
Он вынул нож, разрезал на Йервиде рубашку. Потом он полил на рану сильно
пахнущую какими-то травами жидкость из глиняного сосуда и перевязал ее белыми
бинтами.
Ш Э$тШт ЧЗолШй стрела
Йервид пришел в себя оттого, что лекарство вызвало в ране жжение, а льняной
бинт — ощущение прохлады.
— Погоди, сын мой, пока освободятся носилки, — стараясь успокоить его, сказал
гардиан и не отошел от него.
Стражи с арбалетами наготове приблизились к пленным. Альберт указал на
самых сильных:
— Вы будете рыть могилы и носить трупы.
Матиас Ава оказался в группе, которую под сильной охраной повели через все
поле битвы к усадьбе женского монастыря. Там ему дали лопату и приказали
поторапливаться.
Возле северного фасада Сульбергской церкви копали самую большую могилу —
двенадцать локтей в ширину и двадцать четыре в длину. Матиас Ава копал в том
конце, куда тень от церкви не падала. Полуденное солнце жгло шею и плечи. Каждый
раз, когда он пытался распрямить плечи, ближайший караульный угрожал ему
арбалетом.
— Копай, свинья, собачий сын.
Чем глубже он копал, тем отчетливее понимал, что даже для него есть предел.
Под конец аббатиса принесла пленным ведро питьевой воды. Другие монахини
сидели насмерть перепуганные в своих кельях.
Через монастырские ворота все время носили погибших к малым могилам,
которые уже были вырыты. Людей в рваной или слишком сильно залитой кровью
одежде хоронили в ней, остальных бросали в яму нагими.
Когда большая могила стала глубже роста Матиаса, пришел Альберт фон
Эльбинг и осмотрел ее.
— Довольно. Теперь те, кто копали, будут носить, — решил он.
От городской стены раздавались удары кувалд и таранов о камень. Городские
жители тоже не остались без дела. Король Вальдемар не пожелал войти в город
через открытые ворота. Мол, его войско должно войти туда через брешь, как в
город, взятый штурмом.
На склоне и на гребне внешнего земляного вала лежали погибшие. Матиас Ава
нашел Карну под трупом лошади. Ее рот был полуоткрыт, словно она продолжала
проклинать врага. Он один понес ее к братской могиле, где первый слой тел был
уложен рядами.
Он надеялся найти и ее отца, чтобы они покоились рядом, хотя в жизни их пути
разошлись.
— Надо в первую очередь очистить гребень вала! — крикнул датский
караульный, когда Матиас вернулся.
Матиасу было велено снять с одного крестьянина кольчужную сетку. Она была
целая и сделана из красивых бронзовых колец.
Альберт фон Эльбинг пришпорил коня и подъехал к нему.
— Недосуг нам с ним возиться! Опусти его в могилу такого, как есть! —
прорычал он.
Он торопил носильщиков, приказывал им кидать трупы в могилы как попало.
В городской стене открылся большой пролом. Войско выстраивалось, чтобы войти
в город.
На колючий стальной шлем короля Вальдемара, сидевшего на белом коне, была
надета золотая корона. Двенаддатилетний наследник престола сидел рядом с отцом
на гнедом пони.
Матиас Ава продолжал искать Якоба Такстена. Его привело к нему блеснувшее
золотое пятнышко. Верховный судья лежал под тремя трупами, видно, эти люди
стойко сражались во время второго приступа.
Их, верно, продолжали рубить и после того, как они испустили дух. Матиас Ава
отодвинул изрубленные тела и попытался незаметно вытащить стрелу верховного
судьи.
Тут на него набросились двое караульных. Рыча, как дикие звери, они оба
ухватились за стрелу, каждый обвинял другого, что он хотел присвоить добычу
короля.
— Давай поделим ее, — сказал тот, что был похитрее.
Он поспешил положить драгоценную стрелу на щит Якоба Такстена и разрубил
ее острием меча.
J. Эрикссон, Золотая стрела 9$
На лицах их мгновенно отразилось разочарование. На сломе было видно, что это
всего лишь медная стрела, покрытая тонким слоем позолоты. Так в разрубленной
кости видно, что ее заполняет мозг.
Другие стражи, стоявшие поодаль, крикнули им:
— Эй, смотрите, он убегает от вас!
Матиас Ава помчался по склону, как еще никогда не бегал, ни за овцами по
каменистым выгонам, ни за тюленем по ненадежному льду. Стрелы арбалетов
свистели ему вдогонку, но ни одна не задела его. Он добежал до укрепления у
Восточных ворот, помчался далее на север и скрылся в лесу.
Ни один из рыцарей не пожелал по своей воле догонять его, а Альберт фон
Эльбинг не заметил побега. Он был занят тем, что у высокой стены женского
монастыря торопил пленных наполнять могилы.
Поручение командовать мародерами было весьма выгодным, однако его
огорчало, что ему придется въехать в город одним из последних, хотя король Вальдемар
обещал назначить его управителем Королевского дома и главнокомандующим той
части войска, которая останется на Гутланде.
VIII
В монастырском госпитале открыли окна, чтобы раненым было легче дышать.
Топчаны стояли так тесно, что едва можно было пройти между ними. С площади и
соседних улиц доносился оглушительный барабанный бой и крики пьяных солдат.
Йервид лежал возле щипцовой стены. Гардиан поднес ложку к его губам. Он
проглотил сладкую жидкость и спросил:
— Чем вы меня потчуете?
— Отваром семян мака. От него ты будешь спать, а сон — лучший лекарь.
— Так теперь рука у меня отнимется?
— Судя по всему, сустав не пострадал.
— Кабы нашлось средство извести короля Вальдемара, я согласился бы продать
душу дьяволу, лишь бы сделать это.
— Несчастье не дает тебе права вести богохульные речи, — строго сказал
гардиан.
— Я видел, как они безжалостно косили немощных стариков и мальчишек, —
возразил Йервид.
Гардиан сунул ложку в мешок и тихо сказал:
— Не думай сейчас об этом. Постарайся восстановить силы. Ты понадобишься
своей стране, когда взовьется новое знамя.
Он направился к другим больным. Прибежал запыхавшийся церковный сторож
и позвал гардиана:
— Святой отец, они ломятся в церковь!
Гардиан поспешил на монастырский двор. Тяжелые удары по дубовой двери
главного портала гулким эхом отдавались под высокими, просторными сводами
церкви святой Карин.
— Отопри дверь! — приказал он.
Испуганный насмерть церковный сторож повиновался приказу.
На пороге стоял Альберт фон Эльбинг с вооруженной свитой.
— Еще увидимся, господин гардиан! — ухмыльнулся он.
— С великой радостью, — ответил Петрус.
Рыцарь вошел в средний неф.
— Не принято входить в церковь с мечом и кинжалом, — заметил гардиан.
— Мне знакомы ваши обычаи, а теперь вы узнаете мои.
Альберт фон Эльбинг оглядел церковь оценивающим взглядом.
— А что у вас там наверху, на чердаке?
— Мешки с пряностями бургомистра Кёсфельдта и меха бургомистра Вольте, —
холодно ответил гардиан.
— Мы пришли, чтобы забрать золото с вашего алтаря.
— Платить контрибуцию — дело магистрата, — возразил гардиан.
— Дело тут не в контрибуции. Наш милостивый король желает получить дань с
церквей Висбю в пользу своей страны.
92 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Берите, что вам угодно, сын мой.
— Я предоставлю делать это вам, господин гардиан, чтобы никто не усомнился
в вашей доброй воле. Братья-проповедники пожертвовали карбункулы!
Круглое лицо гардиана покраснело еще сильнее. Задыхаясь, он начал медленно
ходить от алтаря к алтарю. Когда он вернулся, Альберт фон Эльбинг не выказал
неудовольствия.
— А ну, давай сюда мешок! — приказал он одному из оруженосцев.
Он небрежно побросал в мешок золотую утварь и отправился к другой церкви.
Гардиан остался стоять, застыв, как деревянные святые на ограбленных алтарях
святой Карин. Потом он открыл кожаный мешок и достал кусочек серы. Он стал
задумчиво жевать желтую консистенцию с удушливым запахом, которую имел
обыкновение употреблять для приготовления мазей от кожных болезней.
Если к сере прибавить толченый черный уголь и белую каменную соль и смешать
все это в нужных пропорциях, получается порошок, в котором кроется поистине
дьявольская сила.
IX
На третий день после битвы у Южных ворот горожане вздохнули свободнее.
Король Вальдемар подтвердил все старые права Висбю, и его солдаты отправились
в сельскую местность, чтобы удовлетворить еле сдерживаемую жажду грабить.
Альберт фон Эльбинг поехал на север по прибрежной дороге, взяв в собой всего
пятьдесят человек. Настроение у грабителей с каждым часом падало.
Притороченные к седлам мешки болтались пустыми. Люди в деревнях побросали свои дома, не
оставив в них ничего ценного.
В лесах мычала скотина, однако Альберт фон Эльбинг запретил охотиться как
на коров, так и на пастушек. В густых можжевеловых зарослях могли залечь
стрелки, и ездить по коровьим тропкам было опасно. В сумерках он осторожно
подъехал к мосту через речку Иреон. Вначале он послал пятерых солдат к оконцам
темневших хлевов усадьбы Ирегорд. Ничего с ними не случилось. Они услышали
лишь шум воды на порогах и печальные крики чибисов на болоте.
Альберт фон Эльбинг приказал остальным солдатам последовать за ними.
— Езжайте направо и скоро приедете в деревню! — крикнул он им.
Он решил переночевать в Элингхеме, а на рассвете напасть на Форсвиден,
пощипать богатый приход Ледебру.
Когда отряд приближался к деревне, фон Альбинга внезапно охватило неясное
беспокойство. Она была обнесена высокой изгородью, напоминавшей препятствия
на ристалищах, которые, однако, было бы нетрудно в случае надобности взять
штурмом. Единственным каменным строением была часовня на мысу.
По-прежнему вокруг царила тишина. Не залаяла ни одна собака, не прокукарекал
ни один петух. Альберт фон Эльбинг въехал во двор одного дома, который издалека
показался ему богаче других. Двор зарос сорняками, достававшими до брюха коня.
Он подъехал к дому из стоячих бревен, угловые столбы были украшены резными
змеиными кольцами. На окнах не было ни стекол, ни перекладин. На прогнивших
досках пола в изобилии росли большие грибы.
Рыцари осмотрели дом за домом. Повсюду их встречал лишь слой пыли и затхлый
воздух. В яслях хлевов лежала заплесневелая солома. Хуже ночлег было трудно отыскать.
Альберт фон Эльбинг решил изменить свой план.
— Отдыхайте пока где придется. Когда взойдет луна, отправимся дальше, —
заявил он хмурым солдатам.
Он поставил у изгороди часовых, но на сердце у него все же было неспокойно.
Подремав час-другой на кровати, некогда принадлежавшей господину Леви, он взял
свое оружие и вышел из дома.
Желто-красный полумесяц поднялся над лесом. Пока еще он испускал слабый
серый свет. Каменное изваяние в человеческий рост на краю болота казалось
привидением в широком плаще. Откуда-то со стороны болота послышался короткий
резкий звук, рыцарю показалось, будто что-то сверкнуло.
Не успел он решить, поднимать ли тревогу, как ночное небо прочертила
зажженная стрела. Она упала на крышу дома из стоячих бревен и зажгла гонт.
% ЭрШбёвйрШо
Альберт фон Эльбинг выхватил меч, помчался к изваянию. Еще одна стрела с
силой ударила его в защищенную броней грудь. Он понял, что в этом поединке все
преимущества на стороне стрелка, и, прикрываясь щитом, попятился назад.
— Пожар!
Его оруженосцы высыпали из дома.
— Сюда! Поджигатель стоит за камнем!
Они разделились на две группы и со всех ног бросились к камню. Но за камнем
они нашли лишь кусок обгорелого трута и тлеющую траву.
Альберт фон Эльбинг заметил, как шевельнулась болотная трава. Он стал косить
мечом траву у берега и пустил наугад стрелу из арбалета.
Караульные заметили огонь на крыше и возню на болоте. Внезапно крутые
крыши пристроек вспыхнули огромными яркими факелами. Искры закружились
над всей деревней.
— Спасайте коней! — крикнул Альберт фон Эльбинг.
Привыкшие к сражениям, воины были быстры на Йогу. Они мгновенно собрались
на деревенской улице, где от отсвета пожара было светло, как днем. С лесной опушки
в них полетели стрелы.
— Назад к мосту!
Альберт фон Эльбинг пришпорил коня и поскакал впереди. То была проклятая
колдовская ночь. Отряд охватил суеверный страх. Мост исчез. Там, где лежало
болото и протекала река, тихо плескались волны озера.
Альберт фон Эльбинг напряженно прислушался. На дорогах журчала вода,
вливаясь в озеро. Он понял, что это была лишь игра лунного света и густого тумана,
который медленно приполз с моря и заполнил пространство между крутыми
берегами залива Иревикен.
— Езжайте кучно! Пусть никто не отстает! — приказал он.
Он не осмелился остановиться в усадьбе Ире, боясь нового нападения невидимого
врага.
Туман поднимался все выше, преследуя отряд и по другую сторону реки. Кони
брели в нем, словно в молоке. В нем тонуло все, даже придорожные деревья.
Приходилось ехать, что называется, носом к хвосту, чтобы не растерять всадников.
Они не знали точно, где находятся, покуда перед ними не вынырнула башня
Северных ворот. Облегченно вздохнув, Альберт фон Эльбинг окликнул стража, и
их впустили в спящий город. Они тут же принялись рассказывать стражникам: мол,
вернулись оттого, что в лесах на севере полно стрелков, которые не
останавливаются перед тем, чтобы жечь собственные деревни.
Мальфред стояла в розовом саду с маленькой деревянной лопатой в руке. Туман
намочил ее плащ и оседал росой на лепестках роз. Она не понимала, как розы могут
еще испускать аромат. Ее отец погиб, а брат попал в плен. Казалось, вся Эйя
заволоклась серой пеленой, которая, подобно дыму, ползла с севера.
Мальфред замерла. У тумана был привкус, вернее, запах пожара. С проселочной
дороги доносилось бряцание металла и жалобный плач детей.
Вот показались понурая лошадь и идущий вприпрыжку человек. Его жена сидела
в седле и держала на руках маленького мальчика. Крик младенца раздавался из
одной из корзин, привязанных к седлу. Другая была нагружена домашней утварью.
— Беги! Они убивают людей в каждой усадьбе! — крикнула женщина.
— Всех наших убили в Фиде, — задыхаясь, сказал мужчина.
Мальфред стояла словно онемевшая. И тут в усадьбе поднялась суматоха. Туман
на севере окрасился в красный цвет.
Испуганные служанки без толку носились по двору. Единственный работник
начал запрягать лошадей в повозку. Беспокойство передалось лошадям, они
брыкались и не слушались его.
— Мальфред! Помоги, Бога ради!
Ее мать вышла, держа в руках гору белья. Для нее не было ничего дороже
полотенец и скатертей, даже когда весь Гутланд превращался в пепел и руины.
— А где дедушка? — спросила Мальфред.
Т. Э^икё^Ж ЗЬл^йй стрел^
— Дедушка? Да где же он?
Мальфред, наконец, обрела силу и помчалась в его комнату. Старый Ханс лежал
в постели, задернув полог. Мальфред потрясла его за плечо.
— Проснись, дедушка!
— Я не сплю.
— Нам нужно бежать!
— Я слышал, что стервятники прилетают. Нынче для них подходящая погода.
— Нам нужно поскорее бежать.
— Я слишком стар для того.
Казалось, за последние дни все годы жизни догнали его, и он разом одряхлел.
— Они сожгут тебя вместе с домом!
Старый Ханс повернулся к стене.
— Пускай жгут! Я останусь в своей постели.
И силой, и мольбой Мальфред заставила его подняться с постели и вывела во
двор. Ее мать и работник подняли его в повозку.
Но было уже поздно. В тумане застучали копыта сотен лошадей. Мальфред снова
выбежала в розарий. Колючие ветви цеплялись за ее платье, царапали тело, но она
начала голыми руками рыть землю под самым большим кустом.
Рыцари в тяжелых доспехах уже вломились в ворота. Она достала спрятанный
в земле ларец, стряхнула с него прошлогоднюю листву и, дрожа, подошла к воину,
который только что вышел из кареты. Ее мать сделала глубокий книксен. Она
поняла, кто он, лишь когда, протянув ему шкатулку, увидела на его щите леопарда
с короной, и упала на колени на садовую дорожку.
Король Вальдемар открыл крышку ларца.
— Какую дань ты предлагаешь мне, юнгфру? Глиняную птичку без клюва?
Он сжал птичку рукой в стальной перчатке и с силой швырнул ее, каменную
садовую дорожку усеяли красно-желтые осколки.
— А что ты подаришь мне, старик? — спросил он Старого Ханса.
— Ничего.
— Юнгфру умнее тебя и прочих дурней на этом мысу.
Король Вальдемар сунул руку в ларец и вынул пригоршню золотых украшений
Мальфред.
— Они не могли вспомнить, куда попрятали свое золото, покуда мы не стали
жечь их дома и угрожать побросать их в колодец.
Он повернулся к вдове Молодого Ханса:
— А что ты предложишь мне, хозяйка?
Она не смогла вымолвить ни слова и в страхе ухватила то, что спрятала в повозке.
— Оставь белье себе, хозяйка. Да постели мягкую постель своему королю.
Он подал шкатулку стоящему рядом рыцарю.
— Вставай, юнгфру! — приказал он Мальфред.
Она, помедлив, поднялась на ноги.
— И взгляни на меня.
Она робко подняла глаза на красный камзол короля, усеянный маленькими
золотыми сердечками, на его круглую курчавую бородку. Еще раз встретиться с ним
взглядом она не посмела. Она знала, что он смотрит на нее так, будто она стоит
перед ним нагая.
— Не ведал я, что на Гутланде растут столь смуглые розы, — одобрительно
сказал он.
XI
Рана на руке Йервида зажила, пришло время для него покинуть монастырский
госпиталь. Гардиан пошел проводить его до ворот. Они шли медленно и тихо
говорили о том, как город предал их и на этот раз. Виноторговца Яна Фломинга
король назначил ландсфогтом.
— Я давно догадывался, что он лазутчик, не знал только, кому он служит.
— Он свою плату получит, — ответил Йервид.
— Береговая башня еще полна узников, с которыми они могут расправиться, —
предостерег его Петрус.
Йервид задумался.
— Флотилия готовится к отплытию, — сказал гардиан.
— Тогда мы посмотрим, много ли тюремщиков они оставили!
— Карбункулы вчера отвезли на корабль. Они сделали это открытие, чтобы еще
раз унизить нас.
— Что-то должно случиться, чтобы народ снова обрел мужество.
— Не знаешь ли ты кого, кто мог бы пробраться на борт корабля с сокровищами?
— Коли пристань все время охраняют, это будет нелегко. Однако я поищу
смельчака.
Йервид простился с гардианом, и тот дал ему последний совет:
— Будь осторожен в городе. Выходи прямо через Северные ворота. Возле
богадельни тебя ожидает с добрым конем послушник. Пришлешь коня назад, когда
будет оказия.
Йервид не мог удержаться от искушения и прошел мимо Береговой башни. Не
глядя на бойницы, он встал так, чтобы кто-нибудь из пленников, глядя в оконце, мог
увидеть его. Он был уверен, что Матиас Ава сидел в этой темнице.
— Что это ты здесь вынюхиваешь? — подозрительно спросил стражник.
Йервид пошел по извилистой улице к церкви святого Николая и увидел дыры в
готических розах. Город утратил свое чудо, свет своих очей.
Подойдя к Северным воротам, он услышал музыку. На холме перед домом палача,
где никому не пришло бы в голову присесть и отдохнуть, сидел Лифрид Скоморох
и играл на флейте. На нем был новый наряд с красно-белыми ромбами, на
оранжевом колпаке позвякивали маленькие бубенчики.
— Вижу, ты в новой одежде?
— Шуту положено время от времени менять обличье.
— Как тебе удалось спастись у Южных ворот? Ты, поди, убежал после первого
приступа?
В ответ Лифрид заставил флейту икать и смеяться.
— Никак ты играешь на своей дудке для палача?
— Не один я пляшу под его дудку!
— Ты говоришь о Яне Фломинге?
— Таких нашлось немало. И не только в городе.
— А где же еще?
— Король Вальдемар неплохо погостил в доме Молодого Ханса.
Лифрид Скоморох залился нарочито дурацким шутовским смехом, походившим
на кудахтанье наседки, которая снесла первое весеннее яйцо.
— Мальфред так полюбилась ему, что он остался у них на целую неделю.
Йервид едва подавил желание ударить шута.
— Не забудь, что говоришь о моей невестке, — с угрозой сказал он.
— Коли не хочешь слушать новостей, могу и промолчать, — ответил Лифрид
Скоморох.
— Ты был на севере?
— Вчера я прошел через Элингхем. Деревня сгорела, остались лишь закопченные
трубы, словно пальцы, указующие на небо.
— А как там, в Ире? — с тревогой спросил Йервид.
— Они живут — не тужат. Матиас Ава засеивал огромное поле рожью. А когда
сел отдохнуть и потрапезничать, мы с ним состязались, кто больше наврет.
— Разве он не сидит в башне?
— Он говорит, что обманул караульных и сбежал, когда таскал мертвяков.
— А кто сжег деревню?
— Матиас Ава.
— Что-о-о?
— Туда явились на ночлег человек пятьдесят, не менее. Он спрятал Хельку и
детей в хижине смолокура, а сам взял болотную лодку и прокрался в деревню.
Сперва он пустил горящую стрелу на крышу пасторского дома. А после, как он
уверяет, обманул преследовавших его солдат и запалил хлева на другом конце
деревни. Вся их дружина помчалась прочь, и с той ночи ни один грабитель не посмел
показаться по ту сторону Элингхемского болота.
Йервид пристально поглядел на Лифрида Скомороха.
— А ты смог бы отважиться на такое же дело?
96 Т. Эрикссон. Золотая стрела
— Так ведь это легче, чем идти на копья в открытой схватке.
— Если не изловчишься, можешь лишиться жизни.
— А что это за дело, позволь спросить?
— Иди в церковь святой Карин и скажи, что желаешь исповедаться гардиану.
— Ты что, посмеяться решил надо мной?
— Когда придешь в исповедальню, скажи: «Меня послал Йервид». Гардиан
ответит: «Тот, кто ищет, всегда найдет». Тогда ты скажешь ему пароль: «Все связано
в кольца». И узнаешь, что от тебя требуется.
Йервид попрощался с шутом и вышел через ворота. Он не переставал думать о
Мальфред. То, что он услышал о ней, было для него горьким, как желчь. Возле
богадельни его ожидала обещанная лошадь. Он поблагодарил послушника и прыгнул
в седло. Доехав до Холма Висельников, он вдруг повернул назад и поехал на юг.
XII
Йервид приехал в усадьбу Молодого Ханса, когда на дорогу ложились длинные
тени и все звуки в тишине раздавались громче. Он передал коня конюху, но не мог
заставить себя постучать в двойные двери дома.
Мальфред поспешила выйти во двор. Он заметил, что она уложила свою косу в
блестящую темную прическу.
— Ты жив, — только и сказала она, протягивая ему руку.
Йервид бросил на нее пронзительный взгляд и не подал ей руки.
— Я велю привести твою комнату в порядок, — сказал она, густо покраснев.
— Кто спал там в последний раз?
— Камергер короля Вальдемара.
— Я не хочу спать под одной крышей с королевскими холуями!
Йервид отвернулся от нее и пошел к воротам.
— Куда ты идешь? — крикнула она ему вслед.
— На свое судно, если оно не пропало.
Он хлопнул воротами и в великом ожесточении, чуть не ослепнув от ярости,
вернулся в .гавань.
Разграбленный «Сокол» являл собой такую картину запустения, какую он видел
во всем Судрете. Парус и корабельные снасти были украдены, дверца каюты висела
на одной петле, замок корабельного сундука сломан.
Йервид расправил сермяжное покрывало на своей койке, снял башмаки и лег на
спину, положив руки за голову. На душе у него было скверно, кровь стучала в висках.
Прошло совсем немного времени, когда на палубе послышались чьи-то быстрые
шаги.
Мальфред заглянула в каюту, приоткрыв дверь.
— Входи! — сказал Йервид, не вставая с койки.
Она быстро оглядела каюту. Здесь стоял затхлый запах сапожного жира и
просмоленной моряцкой одежды.
— Почему ты пришла одна?
— Дедушка послал меня, — чистосердечно призналась она.
— Может, старик хочет продать тебя в другой раз?
В глазах Мальфред блеснули слезы обиды и гнева.
— Ты... ты... ты хуже этих нелюдей! — воскликнула она, всхлипывая.
Она прислонилась к дверному косяку, дрожа, словно пойманная птица. В порыве
раскаяния Йервид попытался утешить ее, но она оттолкнула его.
— Не трогай меня!
— Мальфред!
— Я знаю, что люди болтают. Отец виноват во всех поражениях. Он не привел
главную силу к Альмундскому мосту. А моя вина в том, что король Вальдемар не
сжег нашу усадьбу!
Йервид крепко обнял ее. Внезапно Мальфред поцеловала его. Это был не
прохладный девичий поцелуй, а горячий, как укус.
— До чего же ты глуп... я люблю тебя с того самого дня... когда в первый раз
увидела тебя... еще девчонкой... — всхлипывала она.
Йервид поднял ее на руки и услышал, как сильно бьется ее сердце. Ему хотелось
Т. Эрикссон. Золотая стрела 97
оградить ее от опасностей, от бед, но волна страсти размыла все остальные мысли.
Он держал ее в своих объятиях, а вокруг них лежал их мир, разбитый вдребезги.
Если бы кто-нибудь в эту минуту застал их, его забили бы в колодки, привязали бы
к позорному столбу, ему пришлось бы платить пеню серебряными марками либо
лишиться кисти руки или ступни, но он забыл обо всем...
— Когда тебе велели воротиться домой?
— Дедушка сказал, чтобы я пришла домой до захода солнца, чтобы в голову тебе
не полезли худые мысли.
— А солнце уже спустилось к окоему!
Мальфред со страхом поглядела на незапертую полуоткрытую дверь и прошептала:
— Придвинь сундук к двери.
Она было словно темная земля и глубокий источник. Она была словно белое
пламя и аромат молодого вина. Она была словно радость открытия неведомой земли,
как возвращение домой после долгого и трудного путешествия.
Но, когда небесные краски поблекли, когда в каюту заполз серый сумрак, когда
они оба снова стали замечать и мягкое покачивание шхуны, ударяющейся о
пристань, и поскрипывание досок корпуса, подозрение снова вкралось в голову
Йервида.
— Король долго пробыл в вашей усадьбе, — сказал он.
— Дом у нас большой. Где-то ему надобно было находиться, покуда его воины
грабили и жгли дома в трединге Судрета.
— Таких разбойников наши берега еще не видывали.
Мальфред прижалась щекой к его щеке, чтобы он не мог видеть ее лицо.
— Хоть он и разбойник, а все же рыцарь, — сказал она.
— Ив чем же его рыцарство? — мрачно спросил Йервид.
— Он защищал меня от своих людей и поставил стража к моей двери, когда они
напивались.
— А сам он не входил к тебе через эту дверь?
Мальфред быстро закрыла рот Иервида рукой, словно ее испугали его слова.
— Если любишь меня, никогда больше об этом не спрашивай, — в ее голосе было
столько нежности и доверия, что он тихонько обещал ей исполнить эту просьбу.
— Можешь ты жить со мной? — спросил он.
— Без тебя мне и жить-то не стоит.
— В Форсвидене соловьи не поют.
— Я пойду за тобой хоть на край света.
Йервид улыбнулся, как мальчишка, и готов был положить свое королевство к ее ногам.
— Залив здесь самый красивый. А по осени лосось нигде так хорошо не ловится,
как у нас. Мы снова сделаем Ире богатой усадьбой. Огонь очистил всю округу.
Раньше люди боялись вымершей деревни.
Мальфред вздрогнула и прижалась к нему.
— Ты озябла. Надень платье.
— Обещай мне кое-что.
— Обещаю.
— Не вели никакому шуту играть на нашей свадьбе.
— У нас будут играть только флейта и скрипка.
XIII
Дул попутный ветер, на верхушках мачт развевались вымпелы. Флотилия короля
Вальдемара готовилась к отплытию в Данию. Король милостиво простился с
городской знатью возле Больших береговых ворот и направился к своему кораблю.
Почти в ту же секунду из Малых береговых ворот вышел, приплясывая под
веселую мелодию флейты, Лифрид Скоморох. За плечами у него была плотно
завязанная котомка.
Он пробрался сквозь толпу зевак и подошел к судну, на которое сгрузили
церковные сокровища. Он схватил флейту за оба конца, перепрыгнул несколько раз
через нее взад и вперед, потом подбросил вверх, поймал лбом, мотнул головой и
стал балансировать ею на кончике носа, потом схватил зубами и прошелся колесом
у самых сходней, которые уже собирались убрать.
4 Нева № 6
98 Т. Эрикссон, Золотая стрела
— Выбросить его за борт! — крикнул капитан.
Лифрид Скоморох с пронзительным визгом обежал судно по поручням.
Матросам было не до скомороха, а слонявшиеся без дела солдаты потешались, глядя на
скомороха. Молодые парни хохотали до упаду. Проворный, как белка, он карабкался
но мачтам, потом пристроился на марсе и стал играть на флейте.
— Спускайся! Мы отдаем концы! — крикнули ему матросы.
Судно отчалило от пристани. Лифрид, глядя вниз, сделал вид, что его пугает
высота, стал грызть ногти, скорчил печальную мину и заикал, словно всхлипывая.
Лишь когда корабль прижался к больверку, Лифрид спустился вниз.
— Еще не поздно выбросить тебя за борт, — сказал капитан.
Лифрид Скоморох, сделав перед ним свое любимое двойное сальто, поклонился.
— Я хочу поискать счастья в стране данов. В благодарность за вашу доброту я
сделаю все, чтобы путешествие не показалось вам долгим, — сказал он, весело
ухмыляясь.
Уголки губ капитана задергались, но он постарался сохранить суровую мину.
— Ты хороший шут. Жаль было бы бросать тебя на корм рыбам. Однако
прибереги свои шутки до тех пор, покуда мы не отойдем от берега и не ляжем на
курс, — сказал он и пошел прочь.
Лифрид нашел укромный уголок, где он никому не мешал. Время от времени он
наигрывал на флейте унылую и монотонную мелодию.
— Эй, шут! Сыграй что-нибудь повеселее, — крикнули ему солдаты, когда
флотилия приблизилась к Птичьим островам.
Тут он заиграл и запел свои лучшие песни, проделывая свои лучшие трюки, а
потом стал подбрасывать в воздух цветные деревянные шарики. Большой Птичий
остров был уже совсем близко, было видно, как прибой швыряет черные водоросли
о крутой скалистый берег.
Лифрид поймал шарики и достал из котомки кусочек железа, кремень и трут.
— Видали ли вы, как глотают огонь и пускают дым из носа? — крикнул он, стоя
на корме возле каюты.
— Никакого баловства с огнем на борту! — рявкнул капитан.
Но Лифрид Скоморох уже высек огонь с такой силой, что только искры полетели.
Трут загорелся и упал в раскрытую котомку. Лифрид мгновенно перемахнул через
поручни и прыгнул в воду. Раздался взрыв, пламя и синий дым поползли по кораблю.
Лифрид нырнул в прозрачную голубоватую глубину и не высовывался из воды,
покуда мог терпеть. Когда же он, наконец, пыхтя, вынырнул, чтобы набрать воздух,
корма корабля была объята пламенем.
Корабль быстро понесло к Большому Птичьему острову, волны с грохотом
швырнули его на скалу, потом оттащили от берега, и он быстро исчез в пучине.
Лифрид Скоморох тряхнул мокрой головой. Шутовские бубенчики тихонько
звякнули над водой. Вокруг плавали обломки корабля. Шута никто не заметил. Он
спокойно поплыл к мысу, где можно было выбраться на берег.
XIV
Несколько дней спустя после отплытия флотилии короля Вальдемара весь остров
облетел слух, заставивший гутов позабыть обо всем на свете:
— Сельдь идет! Сельдь идет к Судрету!
Матиасу Аве не хотелось оставлять Хельку и детей, но заставить себя сидеть
дома, в Форсвидене, когда целая стая черных рыбачьих лодок поплыла к югу, он не
мог. Он позвал двух форсвиденцев, и их рыбачья ватага отправилась в путь.
После долгого плавания вдоль берега они причалили к местам лова на закате
солнца. Стаи чаек белыми тучами парили над отливающими медью гребнями волн,
а в глубине сверкала огромная масса живого серебра. Рыбаки едва успевали
забрасывать сети, как они наполнялись, и им приходилось грести к берегу, сидя по
колени в сельди.
В Бургсвикской гавани царила суматоха и толчея. Лишь с трудом можно было
найти свободное место для причала или для сушильни. Весь берег сверкал рыбьей
чешуей и провонял рыбьей требухой.
Война оставила свой след, это сразу бросалось в глаза. Женщины не только
Т. Эрикссон. Золотая стрела 00
вынимали рыбу из сетей, не только чистили и мыли ее, Многие из них сидели на
веслах в слишком просторной рыбацкой одежде своих павших мужей или братьев.
Матиас Ава привык к тому, что во время осеннего лова сельди может случиться
всякое, однако он сильно удивился, увидев дочь Молодого Ханса на крутом берегу,
где нищие и бедняки жадно подбирали рыбу, выпавшую из сетей по дороге от лодок
к сушильням.
На гальке между четырьмя камнями был разведен костер, на котором лежала
тонкая известняковая плита. Мальфред жарила на ней сельдь, а Йервид подбрасывал
в огонь щепки и палки.
Матиас, хлопнув друга по спине, сел и стал рассказывать, что с ним приключилось
после битвы у Южных ворот, и упрекнул Йервида за то, что тот не приехал сперва
в Ире.
— Позволь мне познакомить тебя с моей невестой, — сказал Йервид, ласково
глядя на Мальфред.
Матиас Ава пожал ее руку своей здоровенной ручищей.
— Однако вы легки на поворотах! — воскликнул Матиас, чтобы скрыть, как его
растрогало это известие.
— Желаем вам счастья и долгой жизни, — подхватили другие рыбаки.
Йервид бросил взгляд на пристань. Рядом с кораблями, с которых разгружали
порожние бочки и соль, стояло на причале и военное судно.
— Надо радоваться сегодняшнему дню. Кто ведает, что с нами будет завтра? —
невесело сказал он, думая о том, что ему пришлось пережить.
Матиас Ава поглядел на его одежду. На ней почти вовсе не было рыбьей чешуи,
и вообще было не похоже, что он вернулся с моря.
— А что, ты рыбу не ловишь? — с удивлением спросил он.
— У него еще болит рука, — поспешно вставила Мальфред.
Йервид понизил голос, чтобы один Матиас мог слышать его:
— Я сплел сети для добычи покрупней, чем сельдь.
Мальфред достала из льняного мешка хлеб, открыла горшок со сметаной и
разложила еду на другой известняковой плите, отмытой добела.
— Я вижу, мы подоспели вовремя, — сказал Матиас и, не дожидаясь особого
приглашения, воткнул свой нож в жареную рыбину.
Прочие рыбаки, видно, тоже готовились вечерять. Лодки с уловом стали одна за
другой причаливать, а сытые чайки уселись отдыхать на крыши лодочных навесов
и сараев. Гавань походила на ярмарочную площадь. В Бургсвик прибыли купцы с
самыми разнообразными товарами.
Музыканты, шуты и фокусники тоже предвкушали хорошую добычу благодаря
щедрости моря. Лифрид Скоморох медленно брел вдоль берега, направляясь к тому
месту, где сидел Йервид. На нем был его старый шутовской наряд и колпак с
длинными ушами из ткани. Он играл на новой лютне и пел старую песню о
приближающемся шторме:
Старая ведьма, старуха седая
стоит за углом,
стоит за углом и играет.
Белые гуси, белые гуси
стоят на дворе,
стоят на дворе, ей внимают.
Старая ведьма, старуха седая
стоит у калитки
и пилит, и пилит на скрипке.
Мальфред сухо пригласила его принять участие в их скромной трапезе.
— А сейчас я расскажу вам, что приключилось с флотом короля Вальдемара возле
Большого Птичьего острова, — сказал Матиас Ава, вытирая жирные от селедки руки
о штаны.
— Судно с карбункулами потонуло возле Черных скал, — продолжил за него
Лифрид Скоморох.
Матиас Ава оглядел слушающих, состроив мину, будто он знает гораздо больше.
— Из глуби морской вылез дракон и изрыгнул огонь на каюту на корме. А после
100 Т. Эрикссон. Золотая стрела
он утащил с собой весь корабль вместе с людьми в свою подводную пещеру. И там
он будет вечно караулить красные камни!
Лифрид Скоморох слушал, и на губах его играла загадочная улыбка.
— А другие говорят, что это святой Николай наслал на корабль штормовой ветер,
и он разбился о скалы, — возразил один из форсвиденцев.
— Это не иначе как предзнаменование, — добавил его земляк, — видно, звезда
короля Вальдемара скоро закатится.
— Надо бы попытаться поднять сокровища со дна, — сказал Лифрид Скоморох.
— Такое сокровище нужно искать грозовой ночью, в полночь, при полной луне.
Но чтобы поднять его из пучины морской и вырвать из пасти дракона, надобно иметь
трех бычков, не знавших другой пищи, кроме парного молока, — изрек Матиас Ава.
С пристани донесся четкий топот сапог. Альберт фон Эльбинг сошел на берег
со своими солдатами.
— Никак он опять здесь? Я вижу его уже третий раз, — сказал Матиас.
— Где быть поварешке, как не в котле? — ответил Йервид.
— И с ним его дружок, винный ковш, — добавил Лифрид Скоморох.
Рядом с управителем королевского замка, важный от сознания собственной
власти, выступал ландсфогт. Трудно было поверить, что этот человек половину
своей жизни стоял в кабаке возле винных бочек и услужливо кланялся направо и
налево.
Солдаты выстроились в ряд между лодочными навесами и берегом, словно
готовились к сражению.
— Поднимись на борт «Сокола», — сказал Йервид Мальфред.
— Я останусь с тобой.
Йервид взглянул на пояс Матиаса.
— Прежде, отправляясь в море, ты всегда брал с собой топор.
— А тебе надобно нарубить еще дров?
Йервид ничего не ответил. Два герольда затрубили сбор. Рыбаки с неохотой
побросали свои дела.
Ян Фломинг встал перед ними, широко расставив ноги, и взял слово:
— От имени государя нашего Вальдемара, короля данов, вендов и гутов, извещаю
всех, кто ловит сельдь, что каждая десятая рыбина будет взиматься в пользу казны.
Ответом ему было глубокое молчание. Ландсфогт истолковал его как покорность
и страх и натянул тетиву еще сильнее:
— После того как рыба будет сосчитана, ее следует очистить, вымыть и засолить
в бочке.
Мимо его головы просвистел камень. Альберт фон Эльбинг, рыча, схватился за
меч. Люди расступились на миг, как отступает перед скалой тяжелая волна, прежде
чем обрушиться на нее с кипящей пеной и грохочущей яростью.
Внезапно в воздух, словно копья, взметнулись багры, целый лес багров. Фломинг
побледнел. Он понял, что солдаты не могут спасти его от гнева разъяренных гутов.
Градом посыпались камни. Рыбаки набрасывали на солдат сети и опрокидывали
их на землю баграми. Ни латы, ни кольчуги их не спасали. Этот гнев походил на
ураган, который срывает волнорезы и разбивает вдребезги прочные пристани.
Сильнее всех свирепствовали женщины. Они топтали ландсфогта и управителя
замка, плевали на них. Под конец они швырнули их на пустую телегу из-под сельди
и накрыли старым рваным парусом.
Волнение утихло. Люди смущенно смотрели друг на друга, еще не вполне
понимая серьезность того, что случилось. Кто бросил первый камень? Оружие
чужеземных угнетателей валялось, сломанное, на гальке. Что им будет за это, когда
король Вальдемар узнает о случившемся?
Йервид влез на бочку и обратился к людям с короткой взволнованной речью:
— Молодые, способные воевать люди на ловлю сельди сегодня не выходят!
Пошлем весть в каждый тинг, в каждый приход. На берег выставим дозорных.
Крестьяне, работающие в поле или в лесу, должны иметь при себе оружие и коня
поблизости. Почитайте эти слова законом до созыва тинга всех гутов!
Кое-кто стал было возражать против самоуправства Йервида, но их сразу
оборвали люди, знавшие или подозревавшие, что люди восстали неспроста, что был
тайный сговор и Йервид говорил от имени тех, кто возглавил заговорщиков.
Т. Эрикссон. Золотая стрела 101
XV
Ветреным осенним днем гардиан с другим серым братом брел по дороге в Рому.
— Домой возвращаться будет легче, — с надеждой сказал гардиан, хотя каждый
шаг против ветра стоил ему дорого.
— Боюсь, мы успеем лишь к концу альтинга, — ответил его спутник.
Монастырь Гутналиаклострет возвышался на равнине словно крепость, казалось,
идти до него совсем недолго, но это был лишь обман зрения. Гардиан повернулся
спиной к ветру, чтобы отдышаться.
— Надобно радоваться, что осень в нынешнем году наступила рано. В эту пору
король Вальдемар вряд ли пошлет к нам свой флот.
Серые монахи продолжали свой путь, крепче упираясь посохами в дорожную
грязь. Когда они дошли до цели, их сандалии походили на комья грязи из глины и
известняка. В воздухе кружились желтые листья, облетевшие с фруктовых деревьев
бернардинцев, а по поверхности прудов ходила темная зыбь.
Люди, кучно сидевшие на скамьях тинга, казались единой сплошной серой
массой. На бондах были толстые сермяжные рубахи с разрезом внизу, чтобы можно
было отогнуть обе полы, сидя на лошади.
Среди множества лошадей гардиан заметил кобылу с красивым женским седлом.
Он подошел к ней и увидел дочь Молодого Ханса, стоявшую рядом с лошадью.
— Стало быть, ты тоже приехала на тинг? — спросил он.
— Я поехала со своими братьями, — ответила Мальфред, слегка покраснев.
— Надеюсь, они в добром здравии?
— Они здоровы, господин гардиан, хотя долго сидели на хлебе с водой.
— Временное воздержание от мясной пищи весьма полезно, — заметил толстый
монах.
С тинга доносились голоса вразнобой и гул. Люди явно ждали, какое решение
вынесут судьи.
— Ты слыхала, о чем шла речь на тинге? — спросил гардиан.
— Говорили лишь о том, что надо быть бережливыми, и о нехватке монет для
торговли.
— А о войне речь не заводили?
— Почти ни словечка не сказали. Словно забыли о том, что Вальдемар еще
вернется.
— Навряд ли, дочь моя.
— Вы стараетесь утешить нас, святой отец.
— Два брата нашего ордена прибыли из нашего дома в Стокгольме с доброй
вестью. Король Магнус отбыл в Грейфсвальд, дабы заключить мощный военный
союз с ганзой против короля Вальдемара.
Глаза Мальфред засияли, она радостно воскликнула:
— Слава Матери Божией! Стало быть, Гутланд спасен!
— Судя по всему, мы можем на это надеяться, хотя в Писании сказано: «Не
надейтесь на князей своих», — ответил гардиан.
Он по-отечески улыбнулся и еще раз остановил свой взгляд на пригожей
темноволосой девушке. С легкой грустью вспомнил он, каким искушениям
подвергался в юности, совершая паломничество в южные страны.
Но вот по рядам собравшихся на тинг прошел приглушенный гул голосов. Из
дома тинга к ним вышли верховные судьи и судьи всех двадцати тингов. Большинство
избранных ныне составляли, против обыкновения, люди молодые, и старые бонды
проворчали, что надо бы сделать для них на тинге телячий загон.
Слово взял на этот раз Йервид Ире:
— Совет судей порешил принять закон: золотить разрешается только пряжки,
остальное золочение запрещено. Старую золоченую посуду иметь позволяется тем,
кто ее имеет, но не добавлять новую. Тот, кто нарушит сей закон, будет платить
стране пеню в двенадцать марок серебра.
Йервид поднял высоко атрибут судьи — черную железную стрелу без единой
золотинки.
1961
Перевела Нина БЕЛЯКОВА
Карин
БОЙЕ
В ПУТИ
Счастливым сытый день не может стать.
День жажды — лучший день: шагать, искать,
Есть смысл и цель в любом пути земном,
Но главный смысл и цель — в пути самом.
Привал в пути — вот цель: горит костер,
Преломлен хлеб, кругом — ночной простор,
И лучший сон благословляет нас
На месте том, где спишь всего лишь раз.
Светает. В путь! И смысл, и цель — все в нем,
Великом Приключении твоем.
Перевел Илья ФОНЯКОВ
Клас
ЭНГСТРЁМ
В ПОИСКАХ ПРИЮТА
Эрику было двенадцать лет, когда хёвдинг1 Фардуме Стурстиг пинком
вышвырнул его из конюшни и заорал:
— Пошел с глаз моих, выб...ок!
Эрик поднялся на ноги и, прихрамывая, побежал к заболоченному фардумскому
озерцу. Там он нырнул в заросли орешника и, улегшись, стал осторожно ощупывать
ушибленную хозяйским пинком ногу. Кожа сделалась лиловой, однако нога, похоже,
не была перебита.
Было это в самом начале лета. Погода стояла теплая. Над озером кружили гуси.
С островков, поросших меч-травой, доносилось глухое уханье выпи. Эти звуки
перекликались со звоном кузнечных наковален в фардумских кузнях на побережье.
Запах гари смешивался с ароматом луговых трав.
Эрик, задремавший было в своем укрытии, встрепенулся, заслышав голос хев-
динга совсем близко от себя. Потом Стурстиг умолк и стал слушать того, кто был с
ним. Эрик сразу же узнал его голос. Это был Руне, священник.
— Ты самый именитый хевдинг во всем Готланде, — заискивающе говорил
Руне, — и, само собою, церковь в фардумской долине, твоя церковь, должна быть
самой красивой в округе, со скульптурами над порталом.
— Будет тебе, пивная бочка, — насмешливо фыркнул Стурстиг, — это тебе
надобны скульптуры, чтобы пускать пыль в глаза здешним горлопанам.
— Но ты должен показать потомкам свое величие, — продолжал убеждать его
Руне.
— Потомкам довольно будет моей неприступной крепости и моих богатств.
— Подумай о своей жизни за гробом, — с угрозой в голосе сказал Руне. —
Наступит день, когда ты предстанешь перед святым Петром, хранителем ключей от
врат царства небесного.
Стурстиг насмешливо загоготал.
— Прибереги свои россказни для старух и нищих, дурья твоя башка! Главная
моя заслуга — это мои богатства.
— Которые ты нажил, продавая оружие кому попало.
— Я продаю его тому, кто может заплатить, — возразил Стурстиг.
— Любекцам, например, — вставил Руне.
— Послушай, ты, толсторожий...
Стурстиг умолк на полуслове, потому что Эрик в своем укрытии
неосмотрительно пошевелился. В следующее мгновение Стурстиг выволок его из кустов и
отшвырнул с такой силой, что Эрик налетел на дерево, сильно ушиб спину, и у него
перехватило дыхание.
— Ты что, подслушиваешь? — заорал Стурстиг и угостил Эрика тычком прямо
под дых, отчего ему вовсе не стало легче дышать.
— Ну будет, будет, — попытался урезонить его Руне, — ты же покалечишь
собственного сына.
Стурстиг угомонился.
— Его-то? Выб...ка этой шлюхи Берит? Почем ты знаешь, кто отец этого
пащенка? Ты и сам мог бы им быть.
— А ты глянь-ка на него, — возразил Руне.
Стурстиг бросил оценивающий взгляд на рыжий чуб и веснушчатый нос Эрика.
Должно быть, он и в самом деле обнаружил какое-то сходство.
— Пащенок! — пробормотал он, но все-таки оставил мальчонку в покое.
Хёвдинг — в описываемую эпоху — именитый и признанный всеми предводитель
местности, края или боевой дружины. (Примеч. переводчика.)
104 К. Энгстрем. В поисках приюта
— Ты собираешься участвовать в походе на Висбю против немцев? — спросил
Руне.
— Глупости! Чего мне с ними делить? Я человек нейтральный. Я король здешних
мест и буду оборонять все это, — сказал Стурстиг, широким жестом обводя рукой
простирающуюся перед ним долину.
— Но ведь другие хевдинги... — начал Руне.
— Болтовня! — оборвал его Стурстиг и быстро зашагал к своим оружейным
кузням.
Эрик лежал, с трудом переводя дух. Тело у него болело, но в душе все словно
умерло. Неужто Стурстиг и вправду его отец? Черт возьми! Эрик был самым
ничтожным батрачонком в усадьбе Стурстига. Он был до того мал, что считал себя
принадлежащим к лесной мелкоте — гномам. Потом Эрик уснул.
Проснулся он на заре, разбуженный не в меру усердным соловьем, распевающим
в зарослях неподалеку. Теперь он знал, что ему делать! Он отправится в сказочный
город Висбю. Там его наверняка ждет лучшая жизнь.
Неслышно прокрался он в усадьбу. Все тело у него ныло от боли, но ведь так
было уже не в первый раз! Он вытащил из тайника свой нож, стащил в последний
раз несколько яиц из курятника и выпил их. А затем отправился в путь.
Когда наступил вечер, он решил заночевать в лесу под буреломом, но сперва
вежливо обратился к лесной мелкоте:
— Простите, коли докучаю вам. Думаю, вы не прогневаетесь, если я маленько
отдохну тут под деревом. Людям я не могу доверять, — сказал он громким и звучным
голосом.
Лесной народец не возражал. Гномы, как видно, приняли его за своего.
На другой день, поравнявшись с каменной церковью, он услыхал медленно
нарастающий шум, цокот копыт и топот множества ног. И снова пришлось ему
нырять в кусты. По дороге с юга приближалась целая толпа готландцев. Впереди
верхом ехали именитые бонды и хевдинги, такие же, как Стурстиг. Они были одеты
получше, в шлемах и с мечами. Позади них гурьбой шли батраки и крестьяне
победнее с сыновьями. На них была обычная грубая крестьянская одежда, и
вооружены они были топорами, ножами и кольями. Это было пестрое скопище
угрюмых, ожесточившихся людей. Шествие замыкала толпа подростков. Эрик вылез
из укрытия и присоединился к ним.
— Вы куда идете? — спросил он.
Чернявый парнишка его лет, хотя и на голову выше, ответил:
— В Висбю.
— Я с вами, — сказал Эрик.
— А ты из какой усадьбы? — спросил чернявый.
— Фардуме.
— Врешь! Из Фардуме тут никого нет.
— Может, оно и так, — сказал Эрик, — только я все равно хочу идти в Висбю.
— Без оружия? — спросил чернявый.
Эрик не знал, что ответить. Чернявый внимательно оглядел его.
— Этот подлюга из Фардуме отдубасит тебя за милую душу. Да и другие подлюги,
хозяева, ежели пронюхают, что ты дал тягу, наделают ремней из твоей шкуры. Вот,
держи-ка!
И он протянул Эрику дубину.
— Пускай думают, что ты из нашего войска, — добавил чернявый.
— Войска? — спросил Эрик.
— Ну да! Это войско. Мы идем на Висбю, чтобы перебить там всех немцев. Так
решили эти подлюги, наши хозяева.
— Зачем? — спросил Эрик.
— Им мало своих денег — нашим хозяевам.
Эрик задумался над его словами. Его хозяин, фардумский подлюга Стурстиг,
только о том и думает, чтобы еще больше разбогатеть. Что верно, то верно.
Они вышли на берег моря. Море вздымалось перед ними стеной, и Эрик подумал,
что взобраться на эту стену не удастся никому. А что там, за стеной?
Они продолжали идти на юг, и по дороге к ним присоединялись все новые толпы.
Вдруг процессия остановилась. Из ближнего леса выскочили всадники. Это были
немецкие солдаты — в шлемах и броне, вооруженные копьями и мечами.
К. Энгстрем. В поисках приюта 105
— Им-то, видать, хорошо заплатили за то, чтобы они перебили всех нас, — сказал
чернявый. — А у нас нет ничего, кроме кольев да камней, и вдобавок блох да вшей.
Всадники выстроились в ряд и, нацелив копья, ринулись на них. Батраки и
крестьянская мелкота немедля обратились в бегство.
— Все сюда! — закричали хевдинги, но потом сами повернули назад своих
низкорослых готландских лошадок и спешно покинули поле битвы.
Вскоре Эрик остался в одиночестве и, разинув рот, смотрел на мчавшуюся мимо
конницу. В последнюю минуту он все же догадался укрыться за каменной глыбой.
Всадники проскакали мимо него. Эрик слышал жалобные вопли бедолаг,
батраков и подростков, на которых обрушивались удары солдат. Хевдинги на своих
лошадях, ясное дело, успели ускакать. Эрик подумал, что теперь ему придется
податься в другую сторону. Но едва только он счел себя в безопасности и вышел
из-за камня, чтобы пуститься в бега, как на него налетел один из всадников. Эрик
был схвачен в мгновение ока.
Немецкий всадник тяжело слез с седла. Он с ухмылкой оглядел Эрика, а затем
сел на траву и стал ощупывать его со всех сторон. После этого он не спеша
освободился от тяжелых доспехов и вытащил наружу свое мужское оружие.
— Лижи! — приказал он и железной хваткой сдавил затылок Эрика. Тому ничего
не оставалось, как подчиниться военному приказу. Вскоре ему пришлось утирать
глаза от попавшей в них слизи, а солдат, которого звали Гельмут, тем временем
удовлетворенно хрюкал. Эрик подумал, что Стурстиг, само собой, большой негодяй,
но такой мразью, как солдат Гельмут, он все же не был.
Гельмут связал Эрику руки и привязал его веревкой к своему седлу. Гельмут,
судя по всему, испытал большое облегчение, и Эрик подумал, что теперь ему суждено
до конца дней своих оставаться псом-лизуном.
Другие убийцы-наемники, спешившись, стали отирать кровь с орудий
производства и громко обсуждать исход этой, легко давшейся им военной баталии.
Некоторые из мечей в их руках были Эрику знакомы. Такие мечи ковались в кузнях
Фардуме.
Войско повернуло обратно в Висбю за получением вполне заслуженной платы.
Гельмут скоро заметил, что Эрик не в силах поспевать за бегом тяжелых
немецких скакунов. И он швырнул своего лизуна на круп лошади позади себя.
Таким-то манером, совершенно разбитый, смертельно голодный, изнывающий
от жажды, прибыл Эрик в город своей мечты. Было уже почти совсем темно, и он
мало что сумел в нем разглядеть.
Гельмут взял Эрика с собой на свою квартиру неподалеку от гавани. Эрик
попытался объяснить ему, что ему надо хоть что-нибудь поесть и попить. Гельмут
милостиво кивнул. Само собой, он получит и еду, и питье, но все это ему придется
сперва заработать. Гельмут сел на устланную соломой постель и притянул Эрика к
себе. Потом он крепко связал Эрика и куда-то ушел.
Теперь Эрик стал Гельмутовым псом-лизуном, но он не собирался оставаться им
дольше, чем это было необходимо. Он ухитрился вытащить спрятанный в штанах
нож и вскоре был уже свободен. А теперь куда? Эрик выбрался на улицу. Перед
ним высился громадный дом. Это был пакгауз торговца Доннерветтера, с
санитарными прелестями которого Эрик пока еще не был знаком.
Из ближнего дома доносились звуки пирушки и пение. Эрик заглянул внутрь.
Там пировали солдаты, а с ними приказчики Доннерветтера и несколько городских
шлюх.
Эрик побрел дальше, дивясь красоте и величию города.
Кусок хлеба, который Гельмут швырнул ему, лишь усилил его голод. В животе у
него урчало так громко, что звуки эти способны были разбудить весь город. И тут
он учуял запах свежеиспеченного хлеба. Прямо перед ним была хлебная лавка. Он
заглянул внутрь. У самой двери на столе рядами лежали ржаные лепешки.
Приказчик отвернулся, а Эрик осторожно просунулся в дверь, протянул руку, схватил
лепешку и пустился наутек. С разбегу он угодил прямо в руки самого владельца
лавки, торговца Доннерветтера.
— Стой, каналья!
Эрик выронил лепешку, увернулся от рук торговца и помчался что есть духу, а
торговец за ним. Эрик заскочил на чье-то подворье, но так как он плохо знал город,
то сразу же угодил в ловушку. Путь ему преградила каменная стена, поросшая
106 К. Энгстрем. В поисках приюта
плющом. Эрик стал отчаянно карабкаться по ней вверх, но Доннерветтер схватил
его за ногу и стащил на землю.
— Ах ты, воришка! Убегать вздумал! — прошипел он и влепил Эрику пару
здоровых затрещин.
Потом он успокоился и стал оглядывать тщедушное тельце Эрика.
— Гм, — сказал он. — Ты знаешь, что у нас ждет вора? Тебя так отделают палкой,
что от твоей спины только мокрое место останется. Понял?
Эрик отчаянно искал выход и уже пожалел, что не остался лизуном у Гельмута.
— Но ты, пожалуй, мог бы избежать наказания, — добавил Доннерветтер, —
только за это тебе придется кое-что для меня сделать.
Эрик кивнул.
— Пошли! — сказал Доннерветтер и, не выпуская руки Эрика, потащил его за
собой в пакгауз.
— Шайссе! — закричал он.
Тут же появился человек с громадными ручищами и поклонился хозяину.
Доннерветтер подтолкнул Эрика к тому человеку и сказал ему несколько слов,
которых мальчик не понял. После этого он ушел.
Теперь уже Шайссе потащил Эрика вниз по лестнице и привел его в помещение
с отверстием в стене. Он взял веревку, обернул ею Эрика несколько раз под
мышками, а потом завязал ее узлом у него на спине. После этого он для пробы
поднял Эрика вверх на веревке. Эрик подумал, что с ним хотят сделать что-нибудь
страшное, и жалобно закричал.
— Заткнись! — рявкнул Шайссе. — Видишь отверстие? Ты — туда. Искать
маленький ларец. Найдешь — сказать мне. Ферштанден?1
Эрик, немного успокоившись, кивнул. Пятясь задом, он полез в отверстие.
Шайссе постепенно опускал веревку, а Эрик медленно скользил вниз.
Отвратительный смрад ударил ему в нос. «Преисподняя», — подумал он. Но на
самом деле он всего лишь очутился в одной из столь знаменитых выгребных ям с
нечистотами в пакгаузе Висбю.
Все мысли о побеге разом вылетели у него из головы. С громким всплеском
плюхнулся он в зловонную жижу. Он погрузился в нее по самый нос и отчаянно
забарахтался, одурманенный газами. Вдруг руки его наткнулись на что-то твердое,
и он крепко схватил найденный предмет.
— Подымай! — закричал он. — Подымай!
Веревка натянулась, и он двинулся вверх, почти теряя сознание, пока наконец
не почувствовал свежий воздух, идущий из отверстия. Шайссе схватил ларец и с
гримасой отвращения выволок Эрика.
— Скотина! — проговорил он.
Он потащил Эрика на веревке, стараясь держаться как можно дальше от него.
Навстречу им уже шел Доннерветтер, который с радостью схватил драгоценный
ларец. В нем хранилась щепка от креста Иисуса, которая почиталась неоценимым
сокровищем. Держа ларец на вытянутых руках, Доннерветтер поспешил к насосу,
приказав что-то Шайссе, который сразу же потащил Эрика дальше.
— Куда мы? — спросил Эрик.
— Ты — в озеро. Потом на площадь — двадцать ударов.
— Но он же обещал! — заскулил Эрик.
Шайссе пожал плечами. Что же это будет, если всякого воришку, таскающего
хлеб, отпускать без наказания?
Без лишних слов он швырнул Эрика в воду, продолжая держать его на веревке,
чтобы можно было потом вытащить его обратно.
Однако он не учел двух вещей: что у Эрика был нож и что он научился плавать
в бухте Валлевикен.
Эрик перерезал веревку, обвязал ее вокруг сваи, а сам нырнул под корабль,
стоявший неподалеку на якоре. Укрывшись за бортом, он слушал, как Шайссе
осыпает его проклятьями.
— Надо бежать с Готланда, — подумал Эрик и взобрался на борт судна, которое
принадлежало шведскому королю, а командовал им капитан Фишерфельдт.
Понял? (нем.) (Примеч. переводчика.)
107 К. Энгстрем. В поисках приюта
Никто его не заметил, и он проворно спрятался среди мешков с овечьей шерстью.
Там было мягко, тепло и уютно. И Эрик уснул.
Проснулся он спустя несколько часов оттого, что кто-то тянул его из укрытия за
волосы. Корабль был уже в открытом море. Готланд черной полоской виднелся вдали
на юго-востоке. Его обнаружил сам капитан Фишерфельдт.
— Ты кто таков? — спросил он.
— Меня зовут Эрик. Я хочу просить убежища у шведского короля, потому что
я политический изгнанник, — ответил мальчик.
— А бумага у тебя об этом есть?
— Бумага? Кто же мне ее даст?
— Ах ты наглец! — заорал Фишерфельдт. —Думаешь, любой дрянной головастик
может просить убежища у шведского короля?
С этими словами он дал Эрику такого тумака, что тот полетел прямо в волны
Балтийского моря.
Вынырнув на поверхность, он увидел корабль, исчезающий в золотых лучах
закатного солнца.
Он был один под небом. Море вздымалось перед ним стеной, на которую ему
было не взобраться. Море было холодное. Руки и ноги у него стали медленно
коченеть.
И вскоре Бог дал ему приют, который Он, по своей бесконечной милости, дарует
всем нам, без исключения, — и личинкам, и птицам, к головастикам, и людям.
Перевела Фаина ЗОЛОТАРЕВСКАЯ
Тумас
ТРАНСТРЁМЕР
ДВОРЕЦ
Мы вошли. Один огромный зал,
тихий и пустой. Паркетный пол,
как большой заброшенный каток.
Двери заперты, и воздух сер.
На висящих по стенам шпалерах
мир застыл, безжизненно кишащий:
рыбы и весы, щиты и шлемы,
рыцари в сражении безмолвном.
В центре зала — мощная скульптура,
конь ретивый, на бегу застывший.
Мы его заметили не сразу,
зачарованные мрачной пустотою.
Шума раковин морских слабее
доносились звуки городские,
плавали кругами в темном зале,
тщетно силу обрести стараясь.
На пороге наших пяти чувств
вдруг возникло смутное шестое,
шаг последний сделать не решаясь.
Тек песок во всех часах бесшумных.
Чувство робости преодолев,
подошли мы к лошади гигантской,
темной, как железо, словно сгусток
власти в вечность канувших князей.
Конь сказал: «Теперь я здесь хозяин,
невидимку-седока я сбросил.
Здесь мой хлев. Я медленно расту,
тишину веков жуя беззвучно.
Перевела Нина БЕЛЯКОВА
Яльмар
СЁДЕРБЕРГ
ВЗГЛЯД С МОРЯ.
НАСТРОЕНИЯ, НАВЕЯННЫЕ ВИСБЮ
Море сегодня — небесно-голубое, ультрамариновое.
Светит жгучее, белое, как мел, солнце. На горизонте, словно расплывчатый голубой
же силуэт, поднимается на юге высокий горный склон, на севере три белых столба на
холме Висельников сияют, словно зажженные свечи, а в глубине острова серые, будто
пепед дороги, извиваются на бурых, выжженных солнцем плоскогорьях.
Если бы не легкий ветерок с моря, жара была бы тропической.
Ослепительной красоты вид открывается здесь с террасы над собором:
маленький город Висбю с останками своего великого прошлого, с останками стародавних
времен, со свежей зеленью садов среди седых руин. А на заднем плане — море.
Нечто малое в сочетании с великим на заднем плане. Какая красивая аллегория!
Мачты перед молом не похожи на лес мачт, что напоминал бы рейд в большом
приморском городе; две-три шхуны пришвартованы там как вестницы большого
мира, но не как вестницы мира и жизни, полной шума и грохота. Здесь, за
исключением немногих, заполненных слабым шумом мгновений, царит воскресный
покой. Возможно, его навевают многочисленные развалины храмов, настроения,
исходящие от них; возможно также, многочисленные памятники золотого века
религиозности сделали свое дело, наложив на Висбю отпечаток покоя и
благоговения. Когда входишь под высокие могучие своды, где между брешами светится
голубизной небо, невольно делаешь жест, словно пытаясь обнажить голову. А чуть
подальше, далеко, в глубочайшей тени, сидит сторожиха, маленькая старушка в
черном платке, с копилкой, с рукоделием и с рекламным проспектом. Чуточку
фантазии — и она превращается в твоих глазах в монахиню.
Висбю производит впечатление праздника.
И если ты совсем недавно прибыл на Готланд и несколько дней бродил меж
руинами и морем, а голова у тебя кружилась от свежего ядреного воздуха, то ты
очень скоро научишься вкушать тишину. И море. Море также производит
впечатление праздника. Смотреть на море — отдохновение. Глубокий покой царит на его
громадной пустынной плоскости и на этой простой прямой линии, что зовется
горизонтом.
Живописная природа позирует художнику. Маленький водопад пред картинной
скалой! Швейцарская вилла средь берез и ольхи на мысу в шхерах! Иди сюда!
Смотри, любуйся, разве это не пленительно, не живописно?
Море велико, спокойно, равнодушно.
Благородно...
Тепловатое безветрие, тепловатое, серое и пасмурное. Тихое море раскинулось,
немое и огромное, усеянное светлыми, серовато-белыми блестками, отливающими
свинцом и тусклым серебром.
Море исполосовано широкими сверкающими дорожками, что появляются и
исчезают, медленно меняя форму.
В тихие послеобеденные часы сюда, вниз, к берегу, явственно доносятся из
павильона звуки музыки; это — сюита Грига, и мне кажется, что начинается она
песней Сольвейг. Настроение, навеянное горным воздухом, настроение, навеянное
одиночеством. В этой мелодии, что ровно, спокойно вибрируя, словно льется со
струн скрипки, слышится тихая скорбь; однако воздух — такой ядреный, а обед был
Яльмар СЁДЕРБЕРГ (1868—1941) — классик шведской литературы, блестящий
стилист, особенно известный (также и в России) своими романами «Доктор Глас» (1905)
и «Серьезная игра» (1912). Как журналист и критик — автор многочисленных путевых
очерков и эссе, к которым относится также и очерк, предлагаемый читателю.
ПО Я. Сёдерберг. Взгляд с моря...
такой вкусный, что мелодия эта тотчас превращается в очаровательную berceuse1,
которая убаюкивает, и ты впадаешь в полусон.
В бойнице крепостной стены дремлет большой, потрясающе уродливый
золотисто-рыжий кот. Низкорослый абориген, что бродит вокруг со старым ящиком из-под
сигарет, полным окаменелостей, смотрит на кота, а наглядевшись вдоволь, говорит:
«Брысь!» Кот с оскорбленной миной смотрит на него, затем, решившись, исчезает;
и вид у него при этом довольно равнодушный и флегматичный. Кажется, он вовсе
не испугался, но и не склонен дожидаться более грубых действий. Я купил несколько
окаменелостей как дань благодарности аборигену; я разделял его мнение по поводу
того, что кот был там абсолютно неуместен.
Маленькая, славная золотисто-гнедая лошаденка, запряженная в телегу,
груженную гравием, с трудом тащится по аллее и с дружелюбным bonhimie2 принимает
глупости своего погонялы. А рыже-каштановая, одетая в домотканое платье нянька
с жестоким и тираническим выражением лица безгранично-терпеливо таскает
взад-вперед маленький сверток. И мне показалось, будто нянька и кот обменялись
меж собой взглядами, полными глубокой и тоскливой взаимосимпатии.
...Стройная, высокого роста дама в черном, сидя на скамейке под ореховым
деревом и подперев подбородок рукой, облокотившейся на колено, смотрит на море.
Как она прекрасна! Ее прозрачная кожа в эту минуту бледна, как воск, но видно,
что она вот-вот заалеет, как кровь. Шляпу она положила рядом на скамейку.
Трепетный ветерок легко обдувает ее волосы. А глубокий взгляд блестящих глаз,
быть может, чуточку остекленевший, словно от безутешного горя, покоится под
длинными ресницами.
Вот так и дблжно сидеть красавице, когда она смотрит на море. Вот так и дблжно
ей сидеть, безмолвно и тихо, подперев рукой подбородок и устремив взгляд своих
огромных мечтательных глаз над морем и в заморье. А когда ее кавалер, юноша лет
семнадцати, с большими дурацкими ушами и красивой светло-голубой розеткой в
шейном платке, полагая на весьма слабом основании, будто ему непременно надо
что-то произнести, утверждает: море, мол, красиво, — ей дблжно ответить ему
наклоном своей благородной каштановой головы.
Но дама лишь произносит в ответ:
— О да! Оно ужасно красиво!
Ведь иногда в голову приходят такие странные мысли, и, когда хочешь вызвать
настроение, навеянное морем, пожалуй, можно позволить себе думать все что
угодно.
Мне показалось, что море смеется...
Наконец наступает ночь, и море засыпает.
Висбю исчезает, растворяясь на много миль в густейшем мраке на юго-востоке.
Маяк на молу еще долго-долго светится то красными, то белыми, то снова красными,
то белыми огнями, прерывисто и однообразно мигая долгие часы. В конце концов
он гаснет и тоже исчезает, растворяясь во мраке ночи.
Несколько дней подряд дул сильный ветер; и небольшой пароход, широко и ровно
переваливаясь, плывет средь зыбей. Как весело сидеть на корме, прислонившись
спиной к стене курительной каюты, и смотреть на мятежные волны! Матросу из
судовой команды, стоящему на ночной вахте на палубе, безумно трудно удержаться
на ногах.
А море спит.
Но оно вздыхает во сне, вздыхает и стонет, будто великанище, которому снятся
дурные сны. Море поднимается и опускается, тяжело дыша, оно катит свои волны
и швыряет их, поднимая длинные зыби, которые в угрюмом гневе разбиваются,
сталкиваясь с волнением на море от плывущего парохода. Зыби разбиваются,
покрываясь белыми шипящими гребнями и блестя фосфорическим светом сквозь
тьму.
Можно долгими часами стоять у перил палубы, вглядываясь вниз, в черную воду...
Перевела Людмила БРАУДЕ
1
2 Колыбельную {фр.).
Добродушием {фр.).
Пер
ЛАГЕРКВИСТ
ПИСЬМО ИЗ ВЕЧНОСТИ
О том, что на полях — весна,
Пришло письмо издалека.
В нем старой матери видна
Дрожащая рука.
Цветы живут в нем, и трава,
И всходы ржи, и с ними — Тот,
Кто все, чем в мире жизнь жива,
Хранит из года в год.
А если вслушаться — слышна
Живая музыка без слов:
Усадеб сельских тишина
И звон колоколов.
Вечерней песни звук родной,
Лаванды нежный аромат,
Воскресный благостный покой
Зовут меня, томят.
Письмо из вечности! Ко мне
Оно спешило день и ночь —
Сказать о милой стороне,
Душе моей помочь.
Перевел Илья ФОНЯКОВ
Сельма
ЛАГЕРЛЁФ
УДИВИТЕЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
НИЛЬСА ХОЛЬГЕРССОНА
С ДИКИМИ ГУСЯМИ ПО ШВЕЦИИ*
ОТ ПЕРЕВОДЧИКА
24 ноября 1906 года — знаменательная дата в истории мировой литературы. В этот
день вышел в свет и начал свой путь к читателю первый том книги знаменитой шведской
писательницы, лауреата Нобелевской премии Сельмы Лагерлёф «Удивительное путешествие
Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции». В 1907 году вышел и второй том.
Произведение Лагерлёф — великолепный сказочный эпос, географическая сказка, или
сказочная география, как называли его современники. Лагерлёф опоэтизировала, одушевила
здесь целую страну, свою родину Швецию, рассказав о множестве ее областей и городов. Она
соединила здесь жизнь и сказку...
В этом году весь читающий мир отмечает 90-летний юбилей этой великой книги.
90 лет тому назад Нильс Хольгерссон прилетел в апреле на остров Готланд.
Правда, перед этим он побывал еще на острове Малый Карлсен вблизи от Готланда.
И когда в январе—феврале 1996 года побывал на изумительном острове Готланд и автор
этих строк, ему показалось, что в городе Висбю, «Городе на суше», как называет его Лагерлёф,
ничего не изменилось. Те же идиллические переулки, те же храмы в руинах и островерхие арки
на фоне пронзительно-голубого неба, та же крепостная зубчатая стена с подзорными
башнями... Впрочем, нет. Кое-что изменилось. На острове Готланд появился Балтийский
Центр писателей и переводчиков.
И если бы Нильс Хольгерссон прилетел на остров Готланд теперь, он непременно нашел
бы пристанище и радушный прием в Балтийском Центре, ставшем, благодаря его
прекрасному, просвещенному и деятельному директору Гунилле Форссен, одним из самых
значительных культурных центров на Готланде.
И прием этот был бы ничуть не хуже, чем в гостинице «Висбю».
Людмила БРАУДЕ
XIII
ОСТРОВОК ЛИЛЛА КАРЛСЕН
БУРЯ
Пятница, 8 апреля
Переночевав на северном мысу острова Эланд, дикие гуси направились к
материку. С большим трудом, преодолевая порывы сильного южного ветра, который
дул над проливом Кальмарсунд и относил стаю к северу, гуси пробивались к суше.
Показались уже первые шхеры. Вдруг послышался страшный шум. Казалось, тысячи
птиц рассекают могучими крыльями воздух. Вода внизу внезапно почернела. Акка
на мгновение замерла, распластавшись в воздухе, затем стремительно начала
снижаться. Она хотела посадить стаю на воду, но не успела. Их настиг сильный
шквал. Западный ветер гнал пред собой тучи пыли, соленую морскую пену и мелких
пташек. Он подхватил и диких гусей и, швыряя их в разные стороны, понес в
открытое море.
Разыгралась ужасная буря. Напрасно дикие гуси пытались повернуть назад, это
было им не под силу. Ветер уносил их все дальше и дальше в Балтийское море.
Остров Эланд остался Где-то позади, внизу простиралось лишь пустынное и
безбрежное море. Оставалось только лететь и лететь по воле ветра.
«Нет, нельзя сдаваться на милость буре и нестись надо всем Балтийским
морем», — подумала Акка. С большим трудом стая все же сумела опуститься на
Главы о Готланде.
С. Лагерлеф. Удивительное путешествие... 113
воду. Волнение на море с каждой минутой все нарастало и нарастало. Зеленоватые
волны со зловещим шипением накатывались одна на другую, словно соперничая
друг с другом: кто круче, чей пенный гребень выше. Но диких гусей не страшили
морские валы. Казалось, они даже радовались им. Они не выбивались из сил, плывя
наперерез волнам. Спокойно дождавшись, когда их подхватит очередная волна,
птицы то взлетали на ее гребне, то падали вниз. Словом, забавлялись точь-в-точь
как дети на качелях. Беспокоило их только одно: как бы не разогнало стаю.
Бедные наземные птицы, гонимые бурей, пролетая мимо, с завистью кричали:
— Счастливчики вы, умеете плавать! Вам-то горя мало!
Но это веселое развлечение таило в себе большую опасность: взлеты и падения
на волнах усыпляли гусей. Им хотелось откинуть голову назад, сунуть клюв под
крыло и заснуть. А нет ничего опаснее такого сна. И Акка непрерывно кричала:
— Не спите, дикие гуси! Кто заснет — отобьется от стаи! Кто отобьется от
стаи — погибнет!
Гуси пытались бороться со сном, но тщетно. Они засыпали один за другим, да и
сама Акка чуть не задремала. Вдруг она увидела, как в волнах мелькнуло что-то
круглое, темное...
— Тюлени! Тюлени! Тюлени! — громко и пронзительно вскрикнула Акка и,
хлопая крыльями, взмыла ввысь. Стая последовала за ней. Самое время! Один из
тюленей подплыл уже так близко, что едва не схватил за лапки последнего
замешкавшегося гуся.
И снова птиц подхватила буря и, не давая отдыха ни себе, ни им, погнала дальше
в открытое море. Вокруг, насколько хватал глаз, виднелось только море, одно лишь
пустынное бушующее море. Суши не было.
Набравшись храбрости, гуси снова опустились на воду. И все повторилось
сначала: волны опять укачали их, опять им захотелось спать, и опять приплыли
тюлени. Не будь старая Акка настороже, ни один гусь не остался бы цел и невредим.
Весь день бушевала буря, весь день она бесчинствовала, нанося ужасающий урон
бессчетным стаям птиц, которые как раз в это время года совершали перелет. Одних
она сбила с пути и забросила в чужие края, где они умерли в голоду; другие,
выбившись из сил, упали в море и утонули. Многие разбились о скалы, многие
сделались добычей тюленей.
За целый день неистовство бури не ослабело, и под конец Акка стала думать:
неужто и она, и ее стая обречены на гибель? Гуси смертельно устали, но вокруг
по-прежнему, сколько они ни всматривались, не было видно никакого пристанища.
Только на воде птицы время от времени могли передохнуть. Но к вечеру море
внезапно покрылось огромными глыбами льда, ударявшимися одна о другую, и Акка
больше не осмеливалась спускаться на воду. Она боялась, что льдины раздавят стаю.
Дикие гуси пытались опуститься на эти глыбы, но один раз их смыла огромная волна,
в другой раз на лед забрались безжалостные тюлени.
На западе море и небо уже окрасились багрянцем заката, а гуси все летели и
летели куда-то, страшась наступления ночи. Этим вечером, полным неведомых
опасностей, сумерки, казалось, настигали их быстрее обычного.
А земли по-прежнему не видно! Что будет со стаей, если всю ночь придется
провести в море? Гусей либо затрут льдины, либо пожрут тюлени, либо буря
разбросает их в разные стороны.
Зловещие черные тучи закрыли небо, поглотив луну; мрак быстро сгущался.
Стало так жутко, что дрогнули даже самые мужественные сердца. Весь день над
морем беспрерывно раздавались крики перелетных птиц, взывавших о помощи, но
никто на них не отзывался. Теперь же, когда в кромешной тьме не видно было, кто
кричит, в этих зовах чудилось нечто мрачное, устрашающее. А внизу, в море, со
страшным грохотом сталкивались и разбивались плавающие льдины. Тюлени
затянули свои дикие охотничьи песни. Казалось, небо и земля вот-вот столкнутся между
собой.
ОВЦЫ
Крепко обхватив шею белого гусака, мальчик напряженно всматривался вниз, в
море. Внезапно ему почудилось, что оно зашумело сильнее прежнего. Он поднял
114 С. Лагерлеф. Удивительное путешествие...
глаза. Прямо перед ним, на расстоянии всего лишь нескольких метров, высилась
мрачная голая скала с острыми выступами. У ее подножья неистово бились, кипели
и пенились волны. Дикие гуси летели прямо на скалу, как будто не замечая ее.
Вот-вот они ударятся о нее и разобьются насмерть!
«Как же это Акка вовремя не заметила, что им грозит?!» — мелькнуло у Нильса
в голове. Скала была уже совсем рядом. И вдруг он увидел полукруглый вход в
пещеру. Туда-то и направили гуси свой полет: еще миг, и они были в безопасности.
Но прежде чем радоваться такому чудесному спасению, не лишним было
проверить, все ли укрылись в пещере. Юкси, Кольме, Нелье, Вииси, Кууси, шестеро
гусят, — считала Акка, — белый гусак, Дунфин-Пушинка и Малыш-Коротыш. Но
Какси из Нуольи, гусыни, которая всегда летела первой слева, не было. Она исчезла,
и никто ничего не знал о ее судьбе.
Но гуси даже не очень огорчились, узнав, что одна лишь Какси отбилась от стаи.
Старая и мудрая Какси знала все пути-дороги, все привычки гусей и наверняка
сумеет отыскать их и вернуться в стаю.
Сквозь отверстие в пещеру проникал слабый свет, и гуси смогли оглядеться.
Пещера была глубока и просторна. Гуси шумно радовались, что нашли такое
великолепное пристанище на ночь, но вдруг кто-то заметил несколько зеленых
точек, блестевших в темном углу.
— Это чьи-то глаза! — вскричала Акка. — Здесь прячутся какие-то огромные
звери!
Гуси ринулись к выходу, но Малыш-Коротыш, лучше всех видевший в темноте,
закричал:
— Куда вы? Не бойтесь! Это всего-навсего овцы, они лежат у стены!
Скоро глаза птиц привыкли к тусклой мгле пещеры, и они хорошо разглядели
овец. Их было примерно столько же, сколько и гусей, да еще несколько крошечных
ягнят. Огромный баран-великан с длинными закрученными рогами казался самым
важным в стаде. К нему-то, низко приседая, и направились гуси.
— Рады встретиться в этом пустынном краю! — обратились они к барану. Но он
словно и не слышал приветствия, продолжая молча лежать у стены.
Дикие гуси решили — овцы, как видно, недовольны тем, что они вторглись в их
пещеру.
— Может, и не совсем пристойно было непрошеными гостями являться в ваше
жилище, — сказала Акка. — Да что поделаешь, нас загнал сюда ветер. Мы день-
деньской летели в эту страшную бурю, и нам было бы так кстати здесь переночевать.
Но и старую гусыню никто из хозяев долго не удостаивал ответом. Гуси услышали
лишь, как несколько овец тяжело вздохнули. Акка хорошо знала, что овцы робкие
и чудаковатые животные, но эти, казалось, вообще не имели ни малейшего
представления о вежливости. Наконец старая овца с вытянутой унылой мордой жалобно
проблеяла:
— Никто из нас не отказывает вам в пристанище, но наш дом — дом скорби, и
мы не можем принимать гостей, как прежде.
— Да вы не беспокойтесь, — сказала Акка. — После того что мы нынче
претерпели, мы рады любому надежному местечку для ночлега.
Тут старая овца поднялась:
— Лучше бы вам лететь без отдыха в самую страшную бурю, чем оставаться у
нас. Но раз уж вы здесь, не покидайте пещеры, не подкрепившись; чем богаты, тем
и рады.
И она указала на яму с водой, рядом с которой лежала куча мякины и отрубей.
— Зима у нас на острове была нынче суровая, снежная, — продолжала старая
овца. — Крестьяне, наши хозяева, привозили сено да овсяную солому, чтобы мы не
подохли с голоду. А этот мусор — все, что осталось.
Гуси тотчас накинулись на еду. Они считали, что им очень повезло, и были в
самом лучшем расположении духа. Правда, они заметили, что овцы чего-то боятся,
но ведь всем известно, как пугливы эти животные. Вряд ли им грозит серьезная
опасность! Насытившись, гуси собрались, как обычно, спать стоя. Но тут вдруг
огромный баран поднялся и подошел к ним. Гусям никогда не приходилось видеть
баранов с такими длинными толстыми рогами. И вообще этот баран был необычный:
большой выпуклый лоб, умные глаза и благородная осанка придавали ему гордый и
смелый вид.
С. Лагерлеф. Удивительное путешествие... 115
— Я не хочу быть за вас в ответе и позволить вам заснуть, не рассказав, что на
острове ненадежно, — молвил он. — В такие времена мы не можем принимать
ночных гостей.
Тут Акка решила, что дело и впрямь нешуточное.
— Мы улетим сразу же, как только вы того пожелаете, — обещала она. — Но,
может, вы поведаете нам сначала, что вас так терзает? Ведь мы ничего не знаем.
Мы не знаем даже, куда попали!
— Это островок Лилла Карлсен, — ответил баран-великан. — Он находится близ
Готланда, и живут здесь одни лишь овцы да морские птицы.
— Вы — дикие овцы? — спросила Акка.
— Вы недалеки от истины, — согласился с ней баран. — Собственно, никаких
дел с людьми у нас нет. Но есть старинный уговор меж нами и крестьянами из одной
усадьбы на острове Готланд: они привозят нам корм в снежные зимы, а взамен
уводят тех из нас, кто оказывается лишним. Островок мал, многих прокормить не
может. Но обычно круглый год мы справляемся сами, а живем не в овчарнях с
дверями и запорами, а в таких вот пещерах.
— Так, стало быть, вы тут и зимуете? — удивилась Акка.
— Да, — ответил баран. — Здесь на горе у нас круглый год тучные пастбища.
— Да вам живется куда лучше, чем многим другим овцам, — молвила Акка. —
Ну, а что за беда вас постигла?
— Нынче зимой стояли лютые холода. Море замерзло, и три лисицы перешли
сюда по льду, да тут и остались. А кроме них, на островке опасных зверей не водится.
— Неужели лисицы осмеливаются нападать на вас?
— Днем-то нет; днем я могу постоять и за себя, и за своих овец с ягнятами, —
сказал баран, тряхнув рогами. — Но лисицы подкрадываются к нам по ночам, когда
мы спим в пещерах. Мы пытались бодрствовать, но надо же когда-нибудь и поспать:
вот тогда-то они на нас и нападают. В других пещерах лисицы перерезали уже всех
овец до единой, а там были стада не меньше нашего.
— Мало радости признаваться в своей беспомощности, — вступила в разговор
старая овца. — Но мы беззащитны почти так же, как и домашние овцы.
— Думаете, лисицы придут сюда и нынче ночью? — спросила Акка.
— Да! А нам ничего не остается, как только ждать. Они были вчерашней ночью
и украли ягненка. Они не успокоятся, пока хоть кто-нибудь из нас останется в
живых. Так было во всех других пещерах.
— Но если вы будете столь трусливы, весь ваш род вымрет, — сказала Акка.
— Да, видно, скоро всем овцам островка Лилла Карлсен придет конец, —
проблеяла старая овца.
Акка заколебалась. Не очень-то ей хотелось снова бросаться навстречу буре, но
благоразумно ли оставаться в пещере, где ждут таких гостей? Поразмыслив немного,
она повернулась к мальчику.
— Хочешь нам помочь, Малыш-Коротыш? — спросила она. — Тебе ведь это не
впервой.
— Ясное дело, хочу, — ответил Нильс.
— Жаль, конечно, что ты не сможешь выспаться, — молвила дикая гусыня, —
но не мог бы ты посторожить пещеру и разбудить нас, если явятся лисицы?
Мальчик не очень-то обрадовался словам Акки. Но все же лучше бодрствовать
в пещере, чем снова броситься ночью навстречу буре. И он согласился посторожить.
Укрывшись от ветра за камнем у самого выхода из пещеры, он уселся поудобнее.
Буря понемногу стихала. Небо мало-помалу прояснилось, и отсветы месяца
заиграли на волнах. Мальчик выглянул из пещеры. Она находилась довольно высоко,
и к ней вела в гору узкая, крутая тропинка. Видно, тут и надо ждать гостей.
Лисиц пока не было видно. Зато на песчаной отмели у подножья горы Нильс
увидел нечто, показавшееся ему в первый миг куда страшнее лисиц. Там стояли
огромные великаны или каменные тролли, а может быть, то были просто люди. Нет,
это ему вовсе не померещилось. Он видел громадных людей совершенно явственно.
Одни стояли на берегу, другие у самого подножья горы, словно собираясь
вскарабкаться наверх. У одних были огромные круглые головы, у других головы не было, у
третьих — не было рук. Но попадались среди них и такие, у которых спереди и сзади
торчал горб. Подобных диковин Нильсу никогда прежде видеть не доводилось.
Смертельно испуганный, мальчик совсем забыл, что стоит на страже. Но вдруг
116 С. Лагерлеф. Удивительное путешествие...
он услыхал, как чьи-то когти царапнули о камень, и увидел, как по откосу
карабкаются три лисицы. Теперь, когда опасность была близка, мальчик сразу успокоился
и уже ни капельки не боялся. Надо будить гусей! «А как же овцы?» — неожиданно
пришло ему в голову. Нельзя же бросать их на произвол судьбы. И он надумал
поступить по-своему.
Нильс кинулся в пещеру и растолкал барана-великана.
— Поднимайтесь, батюшка! Попугаем маленько этих лисиц! — и с этими словами
мальчик взлетел на спину барана.
Хоть он и старался не шуметь, лисицы, должно быть, что-то услыхали.
Подкравшись к пещере, они стали совещаться.
— Наверное, это овцы шевелятся, — шепнула одна. — Может, они проснулись?
— Давай иди, — пролаяла вторая. — Все равно они нам ничего не сделают!
— Нечего мешкать! — поддержала ее третья.
Лисицы тихонько прокрались в пещеру и остановились, принюхиваясь.
— Кого мы схватим нынче? — спросила первая.
— Барана-великана, — ответила та, что кралась последней. — Потом легче будет
разделаться с остальными.
Сидя на спине старого барана, мальчик внимательно следил, как крадутся лисицы.
Выбрав миг, он прошептал:
— Бодай их! Вперед!
Удар огромных рогов — и лисица, что кралась первой, отлетела к выходу из
пещеры.
— Теперь левее! — крикнул мальчик, поворачивая огромную голову барана в
сторону второй лисицы.
Новый страшный удар пришелся ей прямо в бок; она несколько раз
перевернулась, вскочила — и была такова. Мальчику очень хотелось проучить и третью, но
той уже и след простыл.
— На сегодняшнюю ночь с них хватит, — сказал мальчик.
— И я так думаю, — согласился баран-великан. — Ложись-ка теперь ко мне на
спину да заройся поглубже в шерсть. Ты заслужил хороший сон и теплую постель
после всего, что тебе пришлось нынче вынести.
ЧЕРТОВ ПРОВАЛ
Суббота, 9 апреля
На другой день баран-великан посадил Нильса на спину и стал показывать ему
свои владения. Остров состоял из одного-единственного могучего утеса и напоминал
громадный дом с отвесными стенами и плоской кровлей. С этой кровли-вершины,
покрытой тучными пастбищами, Малыш-Коротыш хорошо рассмотрел остров и
нашел, что он словно был создан для овец. На горе почти ничего не росло, кроме
овсяницы да тех густых, низких, с пряным запахом трав, которые так любят овцы.
Но с этой кручи виден был не только овечий выгон, но и простиравшееся внизу
море. На сей раз уже синее-синее, ярко освещенное солнцем, оно катило свои
сверкающие волны, то наступая на берег, то отступая от него. Местами, встречая
скалистые выступы, волны рассыпались пенными брызгами. Прямо на востоке
поднимались ровные, широко раскинувшиеся берега острова Готланд, на юго-западе
лежал большой остров Стура Карлсен — такой же утес, как и маленький островок
Лилла Карлсен. Когда баран-великан подошел к самому краю горной вершины,
мальчик увидел на отвесных склонах прилепившиеся к ним птичьи гнезда. А в синем
море, прямо под ним, уютно и мирно покачивались на воде чайки, гаги,
буревестники, кайры и гагарки, занятые ловлей салаки.
— Какой прекрасный край! — восхитился мальчик. — Видно, вам хорошо здесь
живется!
— Да, здесь и вправду неплохо, — согласился баран.
Похоже, он хотел еще что-то добавить, но смолчал и только вздохнул.
— Будешь бродить один — остерегайся расселин, что тянутся вниз с горы, —
предупредил он немного погодя Нильса.
Скала и в самом деле во многих местах была изрезана глубокими и широкими
расселинами, то тут, то там в ней зияли дыры и провалы. Самый большой из них
С. Лагерлеф. Удивительное путешествие... 117
назывался Чертов провал. Он был глубиной в несколько саженей и примерно в
сажень шириной.
— Свалится туда кто-нибудь — ему конец, — заметил баран-великан.
И мальчику показалось, будто он сказал это неспроста.
Потом баран спустился вниз, на берег, и здесь Нильс смог уже вблизи разглядеть
тех самых великанов, которые так напугали его ночью. Это были всего лишь
скалистые столбы. Баран-великан называл их «останцы».
Мальчик не мог наглядеться на них и думал: «Уж если когда-нибудь жили на
свете тролли, что обернулись потом каменными столбами, так это, должно быть,
они и есть».
Хотя песчаная отмель была очень красива, мальчику вскоре захотелось подняться
обратно на вершину горы. Здесь, внизу, ему стало жутко. Лисицы, видно, устраивали
тут свои пирушки: на каждом шагу попадались обглоданные скелеты овец и не до
конца съеденные туши. Встречались и вовсе не тронутые мертвые овцы — хищницы
набрасывались порой на беззащитных животных отнюдь не потому, что их мучил
голод, а только забавы ради, из одного охотничьего задора.
Баран-великан, не останавливаясь, спокойно проходил мимо мертвых овец, а
Нильс при виде их испытывал настоящий ужас.
Снова поднявшись на вершину горы, баран-великан сказал:
— Хоть бы кто-нибудь умный и смелый увидел, какое здесь творится зло! Он не
успокоился бы до тех пор, пока не покарал лисиц.
— Но лисицам ведь тоже надо чем-то кормиться, — возразил мальчик.
— Да, это так, — согласился баран. — Если бы лисицы истребляли животных
ровно столько, сколько надобно, чтобы прокормиться, они были бы в своем праве.
А эти — настоящие злодейки!
— Но крестьяне, хозяева острова, могли бы приехать сюда и помочь вам, —
сказал мальчик.
— Они бывали здесь не раз, — ответил баран-великан, — но, увидев их, лисицы
прячутся по пещерам да ущельям, и крестьянам не удается их подстрелить.
— Уж не думаете ли вы, что такой бедняга малыш, как я, может справиться с
лисицами? Ведь это оказалось не под силу ни вам, ни даже крестьянам!
— Ты хоть мал, да удал и можешь многое сделать, — ответил баран-великан.
На этом они расстались.
Судьба овец очень тревожила мальчика. И, усевшись неподалеку от диких гусей,
которые паслись на отлогом склоне, он стал думать, как помочь овцам. «Поговорю-ка
я с Аккой и Мортеном-гусаком, — решил он, — может, они дадут мне добрый совет».
Немного погодя белый гусак посадил мальчика на спину и отправился вместе с
ним в сторону Чертова провала.
По открытой горной вершине не спеша ковылял большой белый гусак. Он даже
не пытался укрыться за кочками и бугорками, хотя предосторожность вовсе не
помешала бы ему — ведь он был так приметен. Похоже, вчерашняя буря сильно
потрепала птицу. Гусак хромал на правую лапку, а его левое крыло, точно сломанное,
свисало и волочилось по земле.
Белый гусак вел себя так беззаботно, словно никакой опасности и в помине не
было; не глядя по сторонам, он спокойно пощипывал травку. Мальчик, вытянувшись
во весь рост, лежал на его спине и безмятежно глядел в синее небо. Он был уже
таким умелым наездником, что без труда стоял и лежал на гусиной спине.
Могли ли столь беспечные мальчик и гусак заметить, как на склоне горы
появились три лисицы? Вначале хищницы, знавшие, что задрать гусака на открытом
месте почти невозможно, и не помышляли об охоте. Но, так как заняться им было
больше нечем, они, спустившись в одну из расселин, попытались приблизиться к
гусаку. Крались они очень осторожно, чтобы он и тени их не приметил. Лисицы
были совсем недалеко, когда белый гусак, раскинув крылья, сделал попытку взлететь.
Однако подняться ему не удалось. Обрадованные лисицы, решив, что он не может
летать, уже не скрываясь, во всю прыть пустились к нему. На всякий случай, они
все же старались держаться под прикрытием кочек и камней. А гусак, казалось,
по-прежнему не замечал, что за ним охотятся. И только когда лисицы разбежались
для последнего прыжка, он метнулся в сторону. Лисицы проскочили мимо, но тут
же вновь ринулись за убегавшим и прихрамывавшим гусаком.
Нильс, сидя задом наперед на спине гусака, громко подзадоривал их:
118 С. Лагерлеф. Удивительное путешествие.
— Эй, вы, рыжие! Заелись бараниной! Не можете даже гуся догнать!
Обезумевшие от злости хищницы мчались за своей добычей что было сил. А гусак
все удалялся от них в сторону большого провала. Приблизившись к нему, он,
захлопав крыльями, перемахнул на другую сторону и, не останавливаясь, понесся
было дальше. Но Нильс, похлопав его по шее, приказал:
— Стой, Мортен-гусак!
В тот же миг у них за спиной послышался тяжелый шум падения, дикий вой,
царапанье когтей. Лисиц — как не бывало!
На другое утро смотритель маяка на острове Стура Карлсен нашел подсунутый
под дверь кусок коры. Косыми буквами на ней было нацарапано: «Лисицы на острове
Лилла Карлсен упали в Чертов провал. Поймайте их!»
Смотритель маяка так и сделал.
XIV
ДВА ГОРОДА
ГОРОД НА ДНЕ МОРСКОМ
Суббота, 9 апреля
Наступила тихая, ясная ночь. Дикие гуси устроились на ночлег не в пещере, а на
открытой горной вершине. Нильс лежал рядом с Мортеном-гусаком в низкой сухой
траве.
Луна светила так ярко, что мальчику было трудно заснуть. Он лежал и думал:
сколько же дней прошло с тех пор, как он покинул свой дом? И подсчитал, что с
того дня минуло три недели. Значит, сегодня Пасха.
«Нынче ночью все старухи троллихи вернутся домой со своего ночного сборища
на Блокулле, Синей горе», — подумал он и усмехнулся.
В троллих и ведьм Нильс ни капельки не верил. Вот домового и водяных он
немного побаивался.
Но какая бы нечисть ни показалась сейчас вблизи, он бы ее непременно увидел.
С неба лился такой яркий свет, что ни одна черная точка не могла бы появиться
незаметно.
Вскоре раздумья Нильса были прерваны необыкновенно красивым зрелищем.
Высоко в небе плыла луна, полная, круглая, а рядом, чуть опережая ее, летел большой
аист. Он появился неожиданно, словно вынырнув из самой луны. Под светлым
куполом неба аист казался черным, а его распластанные крылья будто касались
краев луны. Нильс отчетливо, словно на рисунке, видел его небольшое туловище,
вытянутую узкую шею, свисавшие вниз длинные тонкие ноги. «Да ведь это господин
Эрменрих!» — узнал аиста мальчик.
Несколько мгновений спустя аист (это был в самом деле господин Эрменрих)
опустился рядом с мальчиком. Решив, что Нильс спит, он осторожно тронул его клювом.
Мальчик тотчас уселся на траве.
— Я не сплю, господин Эрменрих, — сказал он. — А как вы очутились здесь среди
ночи и что нового в замке Глиммингехус? Вы желаете поговорить с матушкой
Аккой?
— В такую светлую ночь трудно заснуть, — отвечал господин Эрменрих. — Вот
я и отправился сюда, на островок Лилла Карлсен, разыскать тебя, друг мой
Малыш-Коротыш. Что ты находишься здесь, я узнал от одной сизой чайки. А я
гнездую в Померании и в Глимменгехус еще не перебрался.
Нильс был очень рад видеть господина Эрменриха. Они болтали обо всем на
свете, словно старые друзья. Аист даже пригласил мальчика прокатиться верхом в
такую чудную ночь.
Нильс охотно согласился, но попросил вернуться к диким гусям до восхода
солнца.
Эрменрих обещал, что он так и сделает. Нильс уселся на него верхом, и аист тут
же взмыл ввысь. Господин Эрменрих вновь полетел прямо к луне. Он поднимался
все выше и выше, оставляя море далеко внизу. Полет его был так легок, что казалось,
будто он недвижно парит в воздухе.
Мальчик думал, что ночное путешествие только начинается, но господин
Эрменрих вдруг стал снижаться.
С. Лагерлеф. Удивительное путешествие... 119
Он опустился на пустынном морском берегу, покрытом ровным слоем мелкого
песка. Вдоль берега тянулся длинный ряд холмов, поросших на вершинах песчаным
овсом. Холмы были не очень высоки, но все же мальчик не мог разглядеть, что там,
за ними.
Примостившись на песчаном бугре, господин Эрменрих поднял одну ногу и,
прежде чем сунуть голову под крыло, дал Нильсу совет:
— Можешь побродить часок по берегу, Малыш-Коротыш, пока я отдыхаю. Но
не уходи далеко, а не то заблудишься.
Мальчик отправился к холму, чтобы с его высоты оглядеться вокруг. Но не успел
он сделать и нескольких шагов, как наткнулся носком своего деревянного башмака
на что-то твердое. Нагнувшись, он увидел на песке маленькую медную монетку,
изъеденную ржавой зеленью и оттого ставшую почти прозрачной.
Монетка никуда не годилась — Нильс даже не подумал сунуть ее в карман, а
отшвырнул прочь носком башмака.
Выпрямившись, он не поверил своим глазам: в двух шагах от него поднималась
высокая темная стена с большой башней над воротами.
Всего минуту назад, когда мальчик наклонился над монеткой, перед ним
расстилалось море, безбрежное, сверкающее. Теперь его словно заслонила длинная
зубчатая крепостная стена с башнями. В том месте, где прежде виднелась покрытая
водорослями отмель, открылись в стене большие ворота.
«Да, без волшебства тут не обошлось! — подумал Нильс. — Но особо опасаться,
наверное, нечего; ведь это не тролли, не домовые и не водяные, с которыми так
страшно встречаться ночью».
Обуреваемый желанием узнать, какие диковины скрываются за великолепной
стеной, он вошел в ворота. Под аркой сидели сторожевые, разодетые в пестрые
платья с буфами на рукавах, и, отставив алебарды, играли в кости. Они так увлеклись
игрой, что не обратили внимания на мальчика, поспешно проскользнувшего мимо.
За воротами находилась просторная площадь, вымощенная большими
каменными плитами. Вокруг стояли прекрасные высокие дома, меж ними открывались
длинные узкие улицы. На площади перед воротами толпился народ. Мужчины были
в длинных, отороченных мехом плащах, в шелковых панталонах. На голове они
носили сдвинутые набекрень береты с перьями, на груди — тяжелые драгоценные
цепи. Они были так разнаряжены, что вполне могли сойти за королей.
Женщины разгуливали в остроконечных чепцах и в длинных платьях с узкими
рукавами. Они были тоже красиво одеты, но по щегольству, пожалуй, уступали
мужчинам.
Все было ну прямо как в старинной книжке сказок, которую матушка как-то
вынимала из своего сундука, чтобы показать Нильсу. Он с трудом верил тому, что видел.
Сам город поражал еще большей роскошью и великолепием, нежели наряды его
обитателей. Обращенные к улице фасады домов, казалось, состязались между собой
в красоте.
Позднее мальчик вспоминал, что видел ступенчатые фронтоны с фигурами
Христа и его апостолов, стены со статуями в нишах, с многоцветными витражами,
стены, казавшиеся полосатыми или клетчатыми от украшавшего их белого и черного
мрамора.
Восхищаясь всеми этими чудесами и желая получше осмотреть необыкновенный
город, Нильс ускорил шаги.
«Ничего подобного я никогда не видел и, наверное, ничего подобного в жизни
не увижу», — повторял он самому себе.
Вскоре мальчик уже бежал по улицам города — вверх-вниз, вниз-вверх. Улицы
были тесны и узки, но вовсе не пустынны и мрачны, как в знакомых ему городах.
Повсюду были люди. Дряхлые старушки, сидя у дверей домов, пряли, но только без
прялки, с помощью одного лишь веретена. Лавки купцов, словно торговые ряды на
ярмарке, были открыты в сторону улицы. Возле своих домов трудились
ремесленники. В одном месте варили ворвань, в другом дубили кожи, в третьем вили веревки.
Будь у мальчика побольше времени, он мог бы выучиться любому ремеслу. Нильс
видел, как оружейники ковали тонкие кольчуги, а золотых дел мастера вправляли
драгоценные камни в кольца и браслеты, как токари работали на токарных станках,
башмачники подшивали подошвы к мягким сафьяновым башмакам, золотопряды
сучили золотые нити, а ткачи ткали серебром и золотом.
120 С. Лагерлеф. Удивительное путешествие...
Но мальчик нигде не останавливался, он спешил осмотреть этот внезапно
возникший город, который мог — кто знает? — вдруг так же внезапно исчезнуть,
как и появился.
Высокая стена окружала город, точь-в-точь как изгородь пашню. Он видел эту
зубчатую крепостную стену, украшенную башнями, в конце каждой улицы. По
городской стене расхаживали ратники в сверкающих латах и шлемах.
Обежав весь город, мальчик оказался у ворот, выходивших к морю, прямо в
гавань. Здесь стояли старинные суда с банками для гребцов и надстройками на носу
и на корме. Некоторые суда, уже пришвартованные, принимали на борт кладь,
другие только еще бросали якоря. Обгоняя друг друга, спешили носильщики и
купцы. Повсюду царили суета и оживление.
Не задерживаясь и в гавани, Нильс свернул в город. Вскоре он вышел на большую
площадь Стурторьет, где возвышался величественный собор с тремя высокими
колокольнями и глубокими стрельчатыми арками ворот, украшенных барельефами. Стены
были так изукрашены скульптором, что найти гладкий камень было невозможно.
А какое роскошное убранство внутри храма! Через открытые двери видны были
золотой крест, мерцавший золотом кованый алтарь, священнослужители в шитом
золотом облачении. Напротив собора стоял дом с башенками на крыше и одной-
единственной, узкой и высокой, чуть не до небес башней посредине. Как видно, то
была ратуша. А меж собором и ратушей, вокруг всей площади, высились прекрасные
дома с затейливо изукрашенными фасадами.
Решив, что самое любопытное он уже осмотрел, уставший Нильс пошел
медленнее. Улица, на которую он свернул, была торговой. Наверное, здесь-то горожане и
покупали свои роскошные наряды. Множество людей толпилось в торговых рядах,
где купцы раскидывали на прилавках цветастый тугой шелк, добротную златотканую
парчу, переливчатый бархат, легкие, прозрачные платки и тонкие, будто паутинки,
кружева.
Прежде, когда мальчик несся во всю прыть, никто не обращал на него внимания.
Люди принимали его скорее всего за пробегавшего мимо серенького крысенка.
Теперь же, когда он медленно шел по улице, один из купцов, разглядев его, начал
зазывать к себе.
Нильс испугался и готов был уже ринуться прочь, но купец, широко улыбаясь,
призывно махал ему рукой и расстилал на прилавке штуку роскошной шелковой
камки, словно желая соблазнить мальчика.
Нильс отрицательно покачал головой. «Мне никогда в жизни не разбогатеть так,
чтоб я смог купить хотя бы аршин такой материи», — думал он.
Теперь его заметили и в других лавках. Куда ни глянь, вдоль всей торговой улицы
в дверях стояли купцы, зазывая Нильса к себе. Оставив именитых покупателей,
купцы занялись только им. Они бросались в самые укромные уголки своих лавок,
доставая оттуда лучшие товары, чтобы предложить ему. От спешки и нетерпения у
них дрожали руки.
Заметив, что мальчик продолжает идти своим путем, один из купцов перемахнул
через прилавок и остановил его, схватив за руку. Затем выложил перед ним шитую
серебром парчу и тканые ковры, переливавшиеся всеми цветами радуги. Нильс
рассмеялся. Неужели купец не понимает, что дорогие товары не для такого нищего
бедняка, как он? Пусть увидит: у него ничего нет, тогда он оставит его в покое.
Мальчик вытащил пустые руки из карманов и показал их купцу.
Но тот поднял один палец и, кивая головой, стал придвигать к нему груду
роскошнейших товаров.
«Не может быть, чтобы все это стоило одну золотую монету», — усомнился
Нильс.
Купец тем временем вынул стертую монетку самого малого достоинства и
показал ее мальчику. Он просто сгорал от желания что-либо ему продать. К вещам,
лежавшим на прилавке, он добавил два больших тяжелых серебряных кубка.
И Нильс не выдержал. Прекрасно зная, что у него нет ни единой монетки, он все
же стал рыться у себя в карманах.
Другие купцы вытягивали шеи, пытаясь высмотреть, состоится ли торг. Заметив,
что мальчик ищет в карманах деньги, они, набрав полные пригоршни золотых и
серебряных украшений, перегнулись через прилавки и стали предлагать их ему,
давая понять знаками, что в уплату им нужна всего-навсего одна мелкая монетка.
С. Лагерлеф. Удивительное путешествие... 121
Нильс вывернул наизнанку и карманы штанишек, и карманы безрукавки,
показывая, что у него ничегошеньки нет. И тут у всех этих осанистых купцов, несметно
богатых, особенно по сравнению с Нильсом, слезы навернулись на глаза. Мальчика
тронул их жалкий, несчастный вид. Как же помочь им, как успокоить? Он вдруг
вспомнил позеленевшую медную монетку, которую недавно видел на берегу, и
кинулся на ее поиски. К счастью, до входных ворот было недалеко. Вырвавшись за
ворота, он вскоре нашел ту самую монетку, но когда поднял и хотел поспешить с
ней назад в город, то перед ним снова расстилалась лишь морская гладь. Ни
городской стены, ни ворот, ни сторожевых, ни улиц, ни домов — ничего не было, —
одно лишь безбрежное море.
Нильс не смог удержаться от слез. Не привиделся ли ему этот прекрасный город?
Нет, он так живо помнил его! И так искренне горевал, что он исчез.
— Кажется, ты тоже спишь стоя, как и я, — вывел Нильса из оцепенения
проснувшийся господин Эрменрих. Чтобы дать знать о себе, аисту пришлось
коснуться мальчика клювом.
— Ах, господин Эрменрих! — воскликнул мальчик. — Какой это город стоял тут
совсем недавно?
— Ты видел город? — спросил аист. — Может быть, ты и вправду спал, и тебе
это приснилось?
— Нет, мне не приснилось, — возразил Малыш-Коротыш и рассказал аисту обо
всем, что ему довелось пережить.
И тогда господин Эрменрих заметил:
— Что ни говори, Малыш-Коротыш, ты, наверное, заснул, и все это тебе
приснилось. Но не скрою, что Батаки-ворон, ученейший среди птиц, однажды
поведал мне, будто в стародавние времена стоял здесь, на берегу, город. И назывался
он Винета. Богат, удачлив был тот город, и не было на свете его прекрасней. Но, на
беду, предались жители Винеты высокомерию и расточительству. И в наказание за
это, сказал Батаки, город затопило могучим потоком, и он погрузился в море. Однако
жители города не умирают, а сам город не разрушается. Раз в сто лет, среди ночи,
город Винета во всем своем великолепии восстает из вод морских и ровно час
высится над землей.
— Так оно и есть, — подтвердил Малыш-Коротыш. — Ведь я сам это видел.
— А когда минет час, город снова погружается в море, если только купцам в
Винете не удастся за это время заключить хотя бы одну торговую сделку с
кем-нибудь, живущим на земле. Будь у тебя, Малыш-Коротыш, самая-самая мелкая
монетка, чтобы заплатить купцу, город Винета остался бы на берегу, а его обитатели
жили бы и умирали, как все другие люди.
— Господин Эрменрих, — сказал мальчик, — теперь мне понятно, почему вы
прилетели за мной посреди ночи. Вы думали, я смогу спасти этот старинный город.
Мне очень горько, что ничего не вышло, господин Эрменрих.
Закрыв глаза руками, он заплакал. И трудно сказать, кто был больше удручен —
мальчик или господин Эрменрих, аист.
ГОРОД НА СУШЕ
Понедельник, 11 апреля
На второй день Пасхи, в полдень, дикие гуси вместе с мальчиком направились в
сторону острова Готланд. И вот уже огромный остров, ровный и гладкий, лежит
прямо под ними. Как и в Сконе, земля здесь разбита на квадраты, и повсюду
разбросаны церкви и усадьбы. Но в отличие от Сконе пашни перемежаются лугами,
а усадьбы не огорожены. Больших господских поместий со старинными,
увенчанными башнями замками и обширными парками и вовсе нет.
Дикие гуси летели через Готланд из-за Малыша-Коротыша.
Вот уже два дня никто от него слова веселого не слышал. Он был сам не свой, а
все оттого, что не мог забыть прекрасный город, который столь чудесно предстал
перед ним, поднявшись со дна морского. И он не сумел спасти такой прекрасный
город! Этого Нильс не в силах был себе простить. Он искренне горевал о судьбе
великолепного города Винеты и его жителей — красивых, с гордой осанкой людей.
И Акка, и белый гусак, обеспокоенные его печалью, пытались убедить мальчика, что
122 С. Лагерлеф. Удивительное путешествие...
все это ему приснилось, но Нильс был твердо уверен, что в самом деле видел
прекрасный город.
Тут как раз вернулась в стаю и старая Какси. Буря отбросила ее к Готланду;
гусыне пришлось облететь весь остров, прежде чем она услышала от ворон, что ее
спутники прибились к острову Лилла Карлсен. Узнав, из-за чего убивается Малыш-
Коротыш, Какси неожиданно рассудила так:
— Раз уж Малыш-Коротыш так сокрушается из-за этого старинного города, надо
его горю помочь. Полетим скорее, и я покажу вам город, который видела вчера.
Тогда он сразу утешится.
Дикие гуси простились с овцами и полетели к городу, который Какси хотела
показать мальчику. Как Нильс ни печалился, а все же не мог не смотреть на землю,
над которой пролетал. Глядя сверху на Готланд, он представил себе, что в былые
времена этот остров от начала до конца был такой же высокой, крутой скалой, как
и Лилла Карлсен, только, разумеется, намного больше. Но потом кто-то взял
огромную скалку и стал раскатывать Готланд, словно тесто, пока тот не выровнялся.
Однако остров не стал целиком ровным и гладким, как лепешка. Пролетая с дикими
гусями вдоль берега, который чаще всего полого и незаметно спускался к морю,
мальчик изредка видел высокие белые известковые стены с пещерами, остатки
размытых и выветрившихся горных хребтов.
На острове Готланд путешественники прекрасно провели время до полудня.
Стояла мягкая весенняя погода, на деревьях набухли крупные почки, луга
запестрели первыми цветами, с тополей, колыхаясь на легком весеннем ветерке, свисали
длинные тонкие сережки, а в небольших садиках возле каждого дома зазеленели
кусты крыжовника.
Весеннее тепло выманило людей из дому. И повсюду, будь то на проселочных
дорогах или во дворах, как только собиралось несколько человек, затевались игры
и забавы. Играли и резвились не только дети, но и взрослые: метали камни в цель,
бросали вверх мячи, да так высоко, что они едва не ударялись о лапки диких гусей.
Это было веселое и трогательное зрелище. И хотя Нильс все еще печалился, он не
мог не признать: полет с дикими гусями над Готландом самый прекрасный! До него
доносились звуки музыки и песен, он видел вереницы нарядных людей. Вот на
лесном пригорке расположилось несколько мужчин в черно-красных одеждах. Они
играли на гитарах и медных духовых инструментах. Дети с песнями водили хоровод.
По дороге — явно на пикник — шла большая толпа людей из Общества трезвости.
Мальчик узнал их по развевающимся над головами знаменам с надписями золотом.
И, пока они не исчезли вдали, он слышал их песни.
Вспоминая впоследствии Готланд, Нильс всегда будет видеть эти игры и слышать
эти песни.
Он долго глядел вниз, но потом, случайно подняв глаза, с изумлением заметил,
что гуси повернули на запад. И вот перед ним снова голубые необъятные морские
просторы! А впереди на побережье раскинулся сказочный город.
Гуси летели с востока, а солнце уже клонилось к западу. И городские стены,
башни, высокие фасады домов и церкви показались ему вначале совсем черными
на глади светлого вечернего моря. Но удивительным было не это. Когда гуси
подлетели ближе, Нильс уже не сомневался — этот город похож на тот, что он видел
в пасхальную ночь. Похож и не похож! Он напоминал человека, который вчера был
разодет в пурпур, усыпанный драгоценными камнями, а сегодня ходит в нищенских
лохмотьях.
И этот город окружала высокая крепостная стена с башнями и воротами. Но
башни стояли без крыш, необитаемые, пустые, а ворота не закрывались. Не было
сторожевых ратников. Не было и того сказочного великолепия, которое поразило
Нильса в пасхальную ночь; сохранился лишь голый, серый каменный остов города.
Оштукатуренные стены нескольких сохранившихся высоких домов были безо
всяких украшений. Но Нильс совсем недавно видел затонувший город и мог
представить себе, как были украшены эти дома прежде: одни статуями, другие —
черно-белым мрамором. Он смотрел на старинные церкви: почти все они стояли
без крыш, голые и ободранные внутри. Оконные ниши зияли пустотой, полы заросли
травой, стены обвивал плющ. Но мальчик знал, что когда-то эти стены были красиво
расписаны, а в богато украшенном, с золотым крестом алтаре кадили
священнослужители в тяжелых парчовых одеждах.
С. Лагерлеф. Удивительное путешествие... 123
Мальчик видел узкие улицы, почти безлюдные в этот послеполуденный час
праздничного дня. И представлял, как некогда здесь ходили красивые, статные люди,
а возле своих домов трудились тысячи ремесленников.
Однако Нильс Хольгерссон, поглощенный мыслями о прошлом, не понимал
одного: этот город и поныне еще дивно прекрасен. Он не замечал на боковых улицах
уютных домиков с темными стенами, обведенными по углам белой краской, с
красной геранью за сверкающими чистотой оконными стеклами. Не видел он ни
красивых садов и аллей, ни живописных, обвитых ползучими растениями развалин.
Величие прошлого заслонило от него прелести настоящего.
Не один раз пролетели дикие гуси над городом взад и вперед, чтобы
Малыш-Коротыш осмотрел все как следует, и под конец опустились на заросший травой пол
в одной из разрушенных церквей, где и решили переночевать.
Гуси уже спали стоя, а мальчик все еще бодрствовал, глядя сквозь проломленную
крышу на красноватое вечернее небо. Стоит ли горевать из-за того, что не удалось
спасти утонувший город, раздумывал Нильс. Нет, не стоит. Ведь если бы город,
который повстречался ему два дня назад, не погрузился снова на дно морское, может
быть, мало-помалу и он пришел бы в такой же упадок, как и этот, только что
увиденный. Город Винета тоже не смог бы противостоять силе времени, и на его
безлюдных, пустынных улицах стояли бы церкви без крьпп и дома без украшений.
Так пусть уж лучше этот город во всем своем великолепии останется там, на дне
морском.
«Что ни делается, все к лучшему, — решил мальчик. — Теперь, даже если б я мог,
я не стал бы спасать Винету». На том он и успокоился.
Наверно, многие в юности рассуждают так же, как Нильс. Но, когда люди
становятся старше и привыкают довольствоваться малым, они предпочитают
обычный земной город, такой, как Висбю на острове Готланд, прекрасному, но
недосягаемому городу Винета на дне морском.
Перевела Людмила БРАУДЕ
Улоф УЛЬСОН
МОИ ГОРОДА
Главы из одноименной книги
ЭТА НЕПОСТИЖИМАЯ РОССИЯ
Внезапно на Невском проспекте
настала полночь.
Компания шведов вышла из
«Кавказского» ресторана, двинулась в сторону
высокой арки Генерального штаба и
вскоре увидела залитые лунным светом
Зимний дворец и огромную площадь
перед ним с Александровской колонной,
устремившейся из самого ее центра
прямо в ночное небо.
Они повздыхали и согласились друг с
другом, что все это очень красиво.
Затем они решили вернуться в порт на
старый добрый теплоход «Михаил
Калинин», чтобы тихо улечься спать в своих
каютах. Для этого надо было только
встать на автобусной остановке на улице
Герцена — названной в честь
Александра Герцена, занимавшегося в своей
жизни довольно многим и, в частности,
писавшего воспоминания, благодаря
которым его имя навсегда останется в
десятке лучших писателей-мемуаристов, — и
подождать автобуса номер 22. Что они
и сделали.
Но двадцать второй автобус не шел.
Не шли вообще никакие автобусы.
Шведы продолжали стоять. Ночь все больше
напоминала о себе. В темноте улицы
раздавались звуки редких шагов, а редкие
шаги посреди ночи в чужом городе
наводят на мрачные мысли и порождают
беспокойство в душе. «Мы стоим тут. Другие
же преспокойно спят дома или готовятся
ко сну. На улице темно, и почему не идет
двадцать второй?»
Человек наблюдательный мог
заметить, что вдоль улицы расположены
ателье мод с блеклыми моделями и
картинками в витринах и что на одном из
домов параллельной улицы висит доска,
сообщающая о том, что здесь жил
Гоголь, а на другом — что Чайковский.
«Мертвые души»! Мотивы, звучащие
словно тихий плач слабоумного у дороги!
Читать надписи на этих досках было
познавательно и приятно, но никакие
мысли о Гоголе или Чайковском не
могли в этот момент смягчить беспокойство
или развеять грусть.
Через некоторое время оказавшиеся
по воле случая вместе путешественники
из «благоденствующей» Швеции стали с
тревогой сознавать, что могут провести
на этой остановке всю ночь. Вокруг них
простирался Ленинград со своими
четырьмя миллионами жителей, которые
либо уже лежали в постелях, либо их
расстилали, — бесконечный огромный
город, окаймляющий собою весь конец
восточной бухты Финского залива. Это
все равно что стоять посреди
Стокгольма на пересечении улиц Кунгсгатан и
Дроттнингсгатан и стремиться попасть
на пароход, пришвартованный в
находящейся далеко от центра гавани «Бель-
ста», когда автобусы уже перестали
ходить. В городе все замерло, словно он
был на осадном положении, или как
будто в своего рода огромную каменную
казарму внезапно ворвалась тишина:
подобные военные ассоциации легко
возникают у туриста, который среди
роскошных зданий центра обнаруживает
два старых конногвардейских манежа,
построенных прямо посреди города в
царское время, чтобы
офицерам-кавалеристам было не слишком далеко
добираться на утренние экзерсисы.
Тут улица внезапно наполнилась
топотом, криками и другими признаками
жизни.
В сознании шведов сразу всплыли
последние заметки о русских хулиганах,
которые иногда даже доходят до драк с
милицией, устраивая уличные
беспорядки, подобные происходящим на площади
Хёторгет в Стокгольме.
И действительно, их окружила ватага
вызывающе одетых юнцов с
вызывающими прическами. Их поведение в
точности соответствовало всем
сообщениям о неустроенной и достаточно
недовольной советской молодежи западной
ориентации, жадно глотающей
пластинки польского джаза и читающей
немецкие коммунистические газеты, чтобы
хоть немного прикоснуться к
пресловутой западной жизни. Они хотели что-то
купить.
Усталые шведы мечтали о двадцать
втором автобусе, а тут развернулись
коммерческие переговоры на смешанном
двуязычье.
Посреди этой болтовни произошла
исключительно странная вещь, в духе тех,
что еще со времен первых путешествий
шведов в Россию — взять, например,
У, Ульсон. Мои города 125
государственного советника Нильса
Йёранссона Юлленшерну, который в
70-х годах XVI века столкнулся с весьма
причудливыми вещами, — чрезвычайно
их поражали. Из ночной темноты улицы
Герцена возник большой пустой автобус
без пассажиров. Молодые люди его
остановили.
Никто потом не мог объяснить, почему
и как это случилось, но шведы забрались
в эту, не имевшую никакого номера,
развалюху вместе с наводящими на них
ужас хулиганами. Шведы крикнули
шоферу, что им — по сути дела — нужно в
гавань «Бельста».
По хохоту русских молодчиков можно
было понять, что автобус идет в парк, и
это окончательно лишило
представителей страны «благоденствия»
присутствия духа: значит, теперь они вместо
порта окажутся — по сути дела — в
трамвайном парке в Хурнберге.
Как откровенное чудо восприняли они
то, что шофер, направлявшийся в парк,
чтобы поставить автобус после рабочего
дня, сделал огромный крюк и довез
иностранцев до порта. При этом он даже не
потребовал никакого вознаграждения.
В этой стране, как писал
государственный советник Юлленшерна, все
непредсказуемо. То, что представляется
простым, оказывается невыполнимым, а
вещи очень сложные могут внезапно
устроиться с ошеломляющей легкостью.
Похоже, это вполне справедливо и 400
лет спустя. Вы можете себе представить,
чтобы Вам удалось поймать
направляющийся в парк пустой троллейбус на Кун-
гсгатан и заставить его поехать в гавань
«Бельста»?
Россия — непостижима.
Газета «Дагенс Нюхетер», 28/9-65
МАЛЬЧИК В ОКНЕ
По вечерам мы бродили по
расположенным вдоль улицы Герцена
кварталам — бывшим богатым торговым
кварталам, в то время когда улица
называлась Морской, — заглядывали в дома
и дивились пустым шахтам лифтов. Они
были смонтированы и отделаны в 90-х
годах XIX века или где-то на рубеже
веков и возвещали о том, что, во всяком
случае, когда-то здесь были и лифты,
возможно, гидравлические.
Шахты лифтов, тросы и рельсы для них
сохранились, но самих лифтов нет.
Это — один из символов крушения и
исчезновения петербургской
буржуазии. Ведь были же в этих богатых
кварталах и лифты. Они остановились в
1918 году и никогда уже больше не
пошли.
На Морской находились также лучшие
портновские мастерские. Через четыре
десятилетия после революции здесь по-
прежнему находятся швейные ателье с
едва различимыми в полумраке
огромных витрин неподвижными
манекенами.
Из окна дома номер 47,
расположенного рядом с бывшим зданием
итальянского посольства, явно перегруженным
скульптурой по фасаду, и построенным
в 40-х годах XIX века изысканным
особняком Союза композиторов, «удачно»
дополненным водосточными трубами,
маленький мальчик зимними днями
обычно смотрел, как его красавица-мать
выезжала за покупками. Он был
нездоров, но ощущал блаженную легкость,
потому что, когда болел, всегда получал
от матери прекрасные подарки. Позднее
он всегда будет мысленно возвращаться
к ее жесту, тому самому, который, как
ему казалось, был особенно
характерным и отличительным жестом
петербургских дам в зимнее время, когда они
поднимали к лицу котиковую муфту и
прятали в ней носик, и кучер щелкал
кнутом, и запряженные лошадьми сани
трогались в путь.
Домой мать возвращалась с
какой-нибудь великолепной игрушкой, например,
она могла зайти в лучший магазин
письменных принадлежностей и купить
гигантский карандаш с витрины.
В доме был культ английского. У его
отца, заседавшего в Думе, слывшего
хладнокровным либералом и во время
революции 1905 года поместившего в
газете объявление о продаже своего
придворного мундира, был английский
тренер по боксу, с которым каждое утро
отец проводил в библиотеке несколько
раундов до прихода
итальянца-фехтовальщика. Библиотека была огромной, и,
чтобы подчеркнуть в ней мужское
начало, на полках стояли книги в кожаных
переплетах, а на крюке наготове висели
кожаные боксерские перчатки: запах
кожи, спорта и науки. В имение были
выписаны рабочие из Берлина, которые
оборудовали теннисную площадку.
Богатство было несметным. В школу
мальчика возили на одном из
принадлежавших семье автомобилей, либо на «бен-
це», либо на «уользлее». Когда пришла
126 У. Ульсон. Мои города
революция, их шофера расстреляли
большевики, потому что он попытался
разобрать «уользлея» на части, чтобы
тот не достался новой власти,
Их особняк был построен в 40-х годах
XIX века, а весь выходящий на улицу
фасад — спроектирован, между прочим,
известным по Исаакиевскому собору
Монферраном. Прислуги было более
двух десятков человек. После обеда мать
обычно дремала с лондонской «Тайме»,
в то время как гостиная все больше
погружалась в зимнюю стужу. Они все
время нанимали детям разных русских
воспитателей, помимо постоянных
француженок-гувернанток и
англичанки, обучавшей их языку. Либеральный и
безумно богатый член Думы был
одержим мыслью, что его детям полезно
знакомство и влияние различных
радикально настроенных молодых
интеллигентов, пусть и революционеров,
иногда даже таких, у кого в кармане
лежал пистолет. Дети должны были
также посещать и обычные школы, хоть их
и доставляли туда кучер или шофер.
Эту атмосферу своего дома семья
перевезла с собой за границу, точно так же
как гувернанток и домашних учителей.
Они сняли вагон в Норд-экспрессе и
доехали до станции Эйдкунен на
границе с Восточной Пруссией, где сменили
его на другой, столь же шикарный вагон,
рассчитанный на принятую в Европе
колею, более узкую по сравнению с
русской, сменив при этом и запах
березовых дров локомотива на более едкий
западноевропейский угольный дым.
Этот вагон целиком занимала семья,
горничные, учителя и гувернантки. Из
окон поезда они посмотрели на
показавшуюся им бедной и серой Германию, на
наводящий тоску северо-западный край
бельгийского угольного бассейна, до
противного равнинную Фландрию, так
не похожую на милые болотистые земли
под Санкт-Петербургом с их молочно-
белыми туманами и светлыми летними
ночами, а затем обосновались на вилле
в Биаррице вместе с «Тайме» и своими
либеральными взглядами.
Все эти люди исчезли: родители, братья
и сестры, гувернантки, учителя,
прислуга, кучера и шоферы. Остался только
мальчик в окне. Отца застрелили во
время встречи русских эмигрантов в
Берлине в начале 20-х годов, мать умерла в
щемящей нищете изгнания, остальные
погибли — были расстреляны
большевиками или просто поумирали. Отец
какое-то время верил в возможность
реформировать общество и спасти его от
царя и большевиков. Его сын стал
изгнанником и навсегда сохранил
неизбывную тоску по Родине, по
расположенному на южном берегу залива
пригороду Петербурга, по полям, где он
когда-то бегал с сачком для бабочек.
Люди, которых он любил, и девушка, за
которой он ухаживал в последнюю зиму,
с которой гулял по Морской,
продолжали жить в его снах наяву. Ему часто
казалось, что он видит петербургские
дома, но совсем не такими, какими они
были в прошлом, — веселыми,
спокойными и уверенными, — а озабоченными
и подавленными, смущенными тем, что
они умерли. Зал Русского музея со
сценками из крестьянской жизни, где он
наконец нашел укромный уголок, чтобы
поцеловать эту самую девушку;
кинотеатры «Паризиана» и «Пиккадилли» на
Невском; рождественский праздник и
сверкающая в мерцающем свете
прекрасных канделябров бледная, с
голубыми жилками, рука девочки, протянутая
ладонью вверх в ожидании щипцов для
орехов, — все осталось у него в памяти
как нечто, навсегда утраченное, к чему
его ежедневно тянуло. Его
единственным прибежищем стали язык и сачок
для бабочек. В годы между войнами он
составил первые русские кроссворды
для одной эмигрантской газеты, а когда
стал профессором русской литературы
в США и написал на английском языке
бестселлер «Лолиту» — его зовут
Владимир Набоков, — то мог, бродя со своим
сачком в пустынях Аризоны или горах
Адирондака, иногда представлять себе,
что находится в утраченных им местах,
на разоренной войнами 1919 и 1941
годов болотистой равнине между Лугой
и Гатчиной.
Перенестись обратно к окну на
Морской, 47 и сидящей внизу в санях матери
он не мог никогда, даже в кроссвордах.
Конечно, тоска аристократа по
родному дому не так уж важна. После
Октябрьской революции 300 000 рабочих
семей смогли перебраться из своих
убогих жилищ в расположенные в центре
дома изгнанных, сосланных и
потесненных. Отчасти это и было смыслом
революции; позднее эти дома были у них
вновь отобраны для общественных
целей, и, насколько известно, жилищная
проблема будет удовлетворительным
образом решена не ранее 70-х годов.
Следовало ли собирателю бабочек из
У. Ульсон, Мои города 127
окна на Морской прислушаться к стону
народа?
Как бы там ни было, он был
вышвырнут, чтобы зарабатывать на жизнь
кроссвордами, но никто не в силах отнять у
человека его тоску.
Книга «Ленинград — Санкт-Петербург»
(1967)
ДОСТОЕВЩИНА
Во время моей недавней поездки в
Ленинград произошла весьма странная
вещь.
В один из дней, не будучи ничем
занятым в первой половине дня, я спросил у
представителя «Интуриста» в гостинице,
есть ли в городе какой-нибудь музей
Достоевского.
Санкт-Петербург, который теперь стал
Ленинградом, был его городом. Он жил
и работал здесь не все время, его
ссылали в Сибирь, он лечился на немецких
курортах, но это был его город; он,
наряду с Диккенсом и Виктором Гюго,
является одним из крупнейших
писателей-урбанистов.
В ответ я услышал:
— Пока нет. Но когда Вы приедете в
следующий раз, уже будет.
Похоже, будет поставлена точка в
долгих русских и марксистских спорах о
Достоевском. То он признавался
режимом приемлемым на одну четверть, то в
течение долгого времени оставался
«выброшенным на свалку» и отвергнутым как
заблуждавшийся буржуазный писатель.
Лауреат Нобелевской премии
Шолохов сказал однажды об убийстве,
совершенном Раскольниковым в
«Преступлении и наказании» неподалеку от Сенной
площади:
— Кого, собственно, интересует, кто
именно убил старуху-процентщицу?
Теперь это официально интересует
Советский Союз.
Странным же было то, что, когда я на
следующее утро быстрым шагом
проходил через вестибюль гостиницы, меня
остановил какой-то совершенно
незнакомый мне человек, который улыбнулся,
протянул мне книгу и сказал
по-немецки:
— Это может Вас заинтересовать.
С этим он исчез.
Передо мной была книга на
английском языке, в которой излагался
теперешний официальный взгляд
Советского Союза на Достоевского.
Замечательный, надо сказать, сервис,
за который я премного благодарен.
Из данного в книге официального
объяснения следует, что проблема была
вовсе не в самом Достоевском, а в
некоторых русских исследователях его
творчества, взгляды которых получили
широкое распространение на Западе.
Слишком большой акцент делался на
эгоцентричности Достоевского и его
стремлении разбираться в собственных
угрызениях совести, а также на
вызванной этим общей депрессии, которой он
предавался, с марксистской точки
зрения, с несколько излишним усердием.
Но, несмотря на эти ошибки, он
достойным подражания образом описывал
страдания людей в царском
капиталистическом обществе. Его совершенно
излишняя и заслуживающая порицания
депрессия именовалась в книге,
попавшей мне в руки благодаря незнакомцу
из гостиничного коридора,
«достоевщиной» — великолепное слово, если
научиться его выговаривать.
«Достоевщина» вечна. Официальные
исследователи могут говорить все, что
угодно, но человек проникается ею в
Ленинграде точно так же, как и в старом
Санкт-Петербурге. Это — и здешняя
погода, и огромные старые жилые
кварталы, и глубокие подворотни, и темные
лестничные клетки, и туман над
большущими льдинами Невы.
Прежде всего это — просто погода, за
исключением времени, когда вокруг
бело и стоит настоящая искрящаяся зима.
Такое бывает чаще в марте. С октября
по февраль город покрыт туманом,
придавлен серым небом, напоминающим
половую тряпку, которую Господь Бог
непрерывно выжимает, погружен в
сырость и слякоть. Погода, располагающая
к ношению галош и совершению
самоубийств. Необычайно долгий ноябрь. Не
хватает дневного света.
Весной ветер гоняет повсюду пыль и
грязь разоренных им сугробов.
Летом — духота и влажность.
И тем не менее — это роскошный и
пленительно прекрасный город.
Когда же следует здесь находиться?
Смею утверждать — постоянно.
Дворцы, выкрашенные в светло-зеленый,
нежно-розовый, красноватый,
рыжевато-коричневый или серебристо-голубой
цвета, всякий раз делаются по-новому
прекрасными при каждой смене
времени года, строго говоря, при каждом
перепаде температуры. Если Достоевский
128 У. Ульсон. Мои города
выдерживал эти вечные перемены, — то
слякоть, то пыль, то жара, то холод, да
еще вдобавок запах лесных пожаров
Карелии, — могут, вероятно, это
выдержать и остальные.
В один из слякотных дней с низкими,
плотно сомкнувшимися тучами я
безраздельно отдался «достоевщине».
Для этого достаточно просто
прогуляться к старой Сенной площади,
которая теперь называется площадью Мира
и на которой размещаются одна из
крупнейших в городе станций метро и
автобусный вокзал.
По сути дела, здесь почти полностью
сохранилась атмосфера «Преступления
и наказания» Достоевского — как раз
сочетание этого нового признания
Достоевского с плодотворными
исследованиями вполне могло бы дать Ленинграду
возможность проложить пешеходный
маршрут для туристов по типу пути
мистера Блума через Дублин в джойсов-
ском «Улиссе». К тому же вдова
Достоевского дожила до 1918 года и успела
показать нужные дома.
Можно подняться в несколько
квартир, где Достоевский жил, посидеть в
трактире, в котором он встретил
несчастного спившегося бывшего
титулярного советника Мармеладова, можно
своими глазами увидеть комнату, где жил
Раскольников, и комнату, где произошло
убийство.
Все сконцентрировано вокруг канала
Грибоедова. Там находятся также
кварталы, перекрестки и парадные,
описанные в «Белых ночах» и «Идиоте».
Все это такое мелкое, мрачное, убогое
и гнетущее — «достоевщина» делается
просто неизбежной.
Будет интересно посмотреть, дадут ли
Достоевскому заговорить в полный
голос где-нибудь через год.
Газета «Дагенс Нюхетер», 27/1-72
ПОЗВОНИТЕ МАЯКОВСКОМУ —
МОСКВА; 2-35-79
Однажды в понедельник утром, через
три часа после прибытия в Москву, я
стоял в квартире Маяковского, перед
его огромным платяным шкафом.
Зеркало оказалось на уровне моих бровей.
Я сразу получил представление о его
росте и масштабах. Его невероятно
остроконечные элегантные туфли были
очень длинны. Даже по-прежнему
висящие на внутренней стороне дверцы
галстуки показались мне длиннее и шире
нормальных галстуков. Жаль, что у меня
не было цветных мелков, чтобы
зарисовать на бумаге их странные узоры и
сочетания цветов. На откидной полке
лежала его бритва.
Через тридцать лет после
самоубийства присутствие Маяковского просто
физически ощущается в его доме. Молодой
хранитель музея — интеллигентный, в
международном понимании этого слова,
любезный и живой юноша в черном
джемпере с высоким воротом —
поставил пластинку, и могучий голос
Маяковского заполнил комнату его старого
дома, ставшую теперь маленьким
лекционным залом.
Пастернак как-то сказал о голосе
Маяковского: бас, как у архидьякона. И
добавил: кулаки, как у боксера.
Его масштабы угадываются и в
расположении пишущей машинки и собрания
сочинений Ленина. Пишущая машинка
всегда стояла у Маяковского сверху на
высоком бюро, и юный гид рассказал,
что тот всегда с легкостью —
играючи — спускал ее вниз одной рукой.
Машинка по-прежнему стояла на своем
месте. Я едва мог до нее дотянуться. Ленин,
которого он, возможно, всерьез
ежедневно изучал, стоял столь же высоко.
Не может быть никаких сомнений:
Маяковский был великаном.
Было увлекательно бродить здесь в
обычный понедельник и думать обо всех
тех, кто на Западе в последние
три-четыре года читает Маяковского. Это —
люди передовых взглядов, в исландских
свитерах и джинсах, или — еще более
передовых, в блейзерах и рубашках с
крахмальными воротничками. Они
читают поэта, воспевавшего революцию и
писавшего насквозь пронизанные
идеологией стихи, глашатая коммунизма,
самого талантливого во всем огромном
пропагандистском аппарате Москвы.
«— Эй, Макдональд, прочь руки от
Китая...»
И он мгновенно набрасывал
заказанное ему стихотворение о мрачных
замыслах империализма в отношении
Китая в 20-е годы; надо было только
позвонить и сделать заказ. Москва;
2-35-79.
И вот я ходил по дому этого
откровенного радикала вместе с классом
пионерок, трогательно очаровательных
примерных советских девочек с большими
темными глазами, косичками и
красными галстуками. Если бы я был фанати-
У. Ульсон. Мои города 129
ком Маяковского, я бы прямо вышел из
себя: досадно, должно быть, будучи
авангардистом и читая революционного
поэта, тут, на месте, обнаружить, что по его
дому водят школьников.
Он жил в старом доме XIX века, в
своего рода уголке старого Хагалунда1
посреди Москвы, отгороженном
забором от безликих жилых домов и
огромных, Тщательно выстриженных
бульваров, — в неинтересном и холмистом
районе. Самые дальние комнаты
сохранились такими же, как в тот день, когда
он застрелился: на письменном столе
по-прежнему лежит папиросная
пачка — в ней остались три папиросы
марки «Волга—Дон», — рядом лежат ручка,
«Всемирная история» Г. Уэллса и
«Счастливый принц» Оскара Уайльда. Он
работал утром того дня, когда покончил с
собой.
Пастернак пишет в своей
автобиографии, что никто точно не знает, почему
Маяковский совершил самоубийство.
Ни в чем нельзя быть уверенным.
Сейчас говорят о том, что он,
разумеется, разочаровался в революции и в
собственной роли в литературе. Но дело
было не только в этом.
Не без оснований считается, что две
его пьесы, «Баня» и «Клоп»,
проникнутые политической сатирой,
направленной на бюрократию заскорузлого
коммунизма, которые недавно шли в театре
Мункбрутеатерн в Стокгольме,
навлекли на него недовольство партийного
руководства, подчеркнули его
несоответствие Советскому Союзу и стали
ступеньками на пути к самоубийству. Но
борьба за власть в конце 20-х годов,
когда Сталин присоединялся то к одной
партийной фракции, то к другой, чтобы
расчистить вершину, на которой хотел
находиться в одиночестве, приводила к
многочисленным и почти ежедневным
колебаниям. Согласно одной из теорий,
вышло так, что премьера «Бани» попала
в струю. Сталин как раз в тот момент
повел наступление на партийную
бюрократию, заигрывая, по тактическим
соображениям, со старыми
представителями левого крыла в партии, и «Баня»
удостоилась самых высоких похвал;
именно в тот момент.
Когда подоспела премьера «Клопа»,
партийное руководство, согласно той же
теории, потребовало, чтобы главного ге-
1 Район в г. Сольна, сохранивший
старую колоритную застройку.
5 Нева № 6
роя — советского гражданина,
замороженного в период НЭПа (возврата к
частнокапиталистической
собственности сразу после окончания гражданской
войны 1922 года), который просыпается
уже в другое время, — из члена партии
(что было главным объектом сатиры
Маяковского) превратили в члена
профсоюза.
Как раз ко времени премьеры Сталин
повел массированное наступление на
профсоюзы, и их лидер Томский —
старый большевик — был отстранен от
руководства; позднее он покончил с собой,
не дожидаясь того, чтобы его судили и
приговорили к смерти, как остальных,
попавших под чистку. Благодаря этому
изменению, которое, возможно, — хотя
точно мы этого и не знаем, — было
крайне неприятно Маяковскому. «Клоп»
также был высоко оценен партийной
верхушкой и доктринерами именно в
момент премьеры.
Каким бы Маяковский ни был, он
любил позировать фотографам. Вряд ли
найдется какой-нибудь другой писатель,
которого бы столько фотографировали.
В его доме-музее существует целый
шкаф, в котором, словно коллекция
графики, собраны фотографии
Маяковского. Длинноволосого, каким описывает
его Пастернак в юности. Затем он
поэкспериментировал, сделав очень
короткую стрижку, и был запечатлен
множеством фотоаппаратов: то громогласно
выкрикивающим свои стихи перед
какой-то огромной аудиторией, то
усталым, поникшим: одни глаза. Всегда возле
него был фотограф.
Вот он во фраке, в смокинге, в
элегантных полосатых брюках и гамашах. В
1919 году он, как ни странно, руководил
экранизацией «Мартина Идена» по
Джеку Лондону, нещадно переделав при
этом содержание, и сам исполнял
главную роль, периодически надевая эти
капиталистические костюмы и в
промежутках между съемками позволяя без
конца фотографировать себя во всем
блеске западного франта.
Он был великим бильярдистом. Его
кий по-прежнему стоит возле платяного
шкафа. У него был старинный русский
кофейный сервиз, чего никак не ждешь
от человека, стремившегося крушить
все и вся. Кто-то рассказывал, что когда
он ездил в Америку и Мексику, то брал
этот сервиз с собой: он не решался пить
из другого.
В 19 2 8 году он получил телефон. Шнур
130 У. Ульсон. Мои города
был длиной в десять метров — можно
измерить. Телефон висит на своем
месте. Москва; 2-35-79. Он всегда
расхаживал взад и вперед, когда разговаривал.
Он пользовался телефоном, чтобы
приглашать людей. Он писал стихи, а гости
пили чай или кавказское вино. Ему был
необходим шум вокруг. До самой
революции он любил кататься на роликах и
танцевать танго. Когда танцевальные
залы и залы для катания на роликах вновь
открылись во времена НЭПа, он был уже
серьезнее и предпочитал бильярд.
Под конец я постоял в толпе
девчушек и посмотрел на его посмертную
маску. Уходя, я получил от гида его
портрет.
Газета «Дагенс Нюхетер», 26/6-60
У ИВАНА ГРОЗНОГО
На Красной площади расположена
церковь, которую, вероятно, можно
назвать самой странной на свете.
Именуется она Покровским собором,
или храмом Василия Блаженного.
Сколько у нее куполов, сразу сказать нельзя.
Вероятно, можно было бы подняться на
вертолете и покружить над церковью
денек-другой, занимаясь подсчетами. И
трудность тут вовсе не в количестве
куполов. Их наверняка не более дюжины.
Почти невозможными делают подсчеты
их внешний вид, блеск и цвета.
Точно так же нет никакой
возможности рассказать, как эта церковь
выглядит. Ее спланировал и, по сути дела,
сотворил удивительный мозг — мозг
Ивана Грозного. Представьте себе, что
Вам надо построить церковь на Красной
площади. Это — колоссальных размеров
ровное плато, каковым оно было и в
середине XVI века. На такой площади
можно расположить даже несколько
церквей. Ну, нет, подумал Иван Грозный.
Он решил, что церковь следует строить
на спуске к Москва-реке, как раз там,
где это ровное плато заканчивается.
В результате работы по закладке
церкви, должно быть, были грандиозными и
стоили жизни нескольким сотням рабов.
Вместо того чтобы расположить церковь
на твердом плато, Иван повелел строить
ее на рыхлом сыпучем грунте, и
непрерывно возникала угроза, что он будет
размыт любым ливнем.
Все церкви в то время представляли
собой, как и сейчас, одно большое
помещение, даже русские православные
церкви с их маленькими,
напоминающими бойницы, окошками и низкими
темными сводами. Следовательно, Иван
решил, что эта церковь будет строиться в
несколько этажей и со множеством
разных комнат. Невозможно сказать,
сколько всего помещений внутри
церкви — хотя ее и можно обойти за
несколько секунд, — и на скольких
уровнях или этажах они расположены. Вот
такой забавный московский дом.
Мне всегда хотелось попасть внутрь
храма Василия Блаженного. Увидеть его,
разумеется, но и именно попасть внутрь.
Причиной тому были прежде всего одно
брошенное между прочим предложение
в Бедекеровском путеводителе по
России, вышедшем в 1897 году, и одна
фраза в скобках в новом издании 1912
года — прекрасные упражнения для
чтения по-немецки.
В 1897 году об интерьере церкви
говорится: «Das Innere der Kathedrale bietet
nichts Besonderes» (Интерьер не
представляет собой ничего особенного). В
1912 году: «Besuch wenig lohnend»
(Посещать вряд ли имеет смысл).
Среди прочитанного мной в годы
юности, особенно пока бушевала вторая
мировая война, доминировали старые
путеводители Бедекера. Это был весьма
простой способ путешествовать за
пределы страны во времена закрытых
границ. Практически ни в одной точке
земного шара мне не встречалось места или
здания, против которого Бедекер,
вообще-то являвший собой образец
объективного подхода к просветительству,
совершил бы подобный выпад. Почти все
здания объявлялись
достопримечательностями. Только относительно этого
московского здания Бедекер
констатировал, что его не имеет смысла посещать.
Я давным-давно решил, что
когда-нибудь доберусь до храма Василия
Блаженного на Красной площади и зайду в него.
Кто-то однажды сказал, что снаружи
он напоминает скорчившегося дракона.
Его купола либо расписаны по спирали
полосами истерически кричащих
цветов, либо покрыты чешуей ящериц, либо
рассечены гранями, либо образуют
соты, ананасы и, естественно, луковицы.
Попытка художников и писателей
возвести асимметрию, безумие, нелепость,
этот крик, вопль, эту отрыжку в высший
или единственный художественный
принцип удалась здесь на славу.
Изнутри церковь состоит из лестниц,
проходов и маленьких комнат. Уникаль-
У. Ульсон. Мои города 131
ное встречается в интерьере на каждом
шагу; посещение имеет-таки смысл. Это
все равно, что идти изнутри по уху
гигантских размеров.
В этом запутанном лабиринте можно в
какое-то, исполненное великого смысла,
головокружительное мгновение ощутить
кровавую, беспорядочную и униженную
Россию средневековья и XVI века,
прочувствовать, как Иван Грозный мог
свирепствовать в этих маленьких каморках, как он
расхаживал с высоким посохом,
завершавшимся железным острием, которым
он пронзал ступни неугодным ему
людям. На несколько жутких секунд
кажется, что отсюда невозможно уйти. Ты
вдруг обнаруживаешь, что все время
ходишь по тем же самым узким проходам и
возвращаешься к тем же темным
каморкам. Сквозь маленькие узкие отверстия
наружу видна Красная площадь и
милиционеры, следящие за порядком в очереди
к Мавзолею Ленина и Сталина.
Самое удивительное, что тут есть
дверь, на которой написано, что вход
воспрещен. Что же может быть за ней?
Вся церковь теперь музей. По
лестницам, давясь от смеха, бегают дети. Одна
дверь открыта в одном конце церкви,
другая — в другом. В результате по всей этой
сложной конструкции гуляет сквозняк, и
от ветра возникают какие-то звуки.
Иногда мне кажется, что я слышу, как поют и
занимаются самобичеванием монахи.
Согласно легенде, когда призванный
итальянский архитектор в 1554 году
достроил эту церковь, Иван Грозный обнял
его и поблагодарил, а затем приказал
выколоть ему глаза, чтобы тот никогда не
смог повторить подобный шедевр.
Газета «Дагенс Нюхетер», 10/7-60
Перевела А. В. САВИЦКАЯ
Чарльз аф ФОРСЕЛЛЕС
ГРАФ АЛЯСКИНСКИЙ
Сага о великой золотой лихорадке на Аляске,
рассказанная автору его отцом,
Графом Георгом Хьялмаром аф Форселлесом
Книга посвящается моему отцу, Георгу аф
Форселлесу, отдавшему годы своей
молодости поискам золота на Аляске, чью землю
он любил всем сердцем до самой своей
смерти, последовавшей в 1952 году в его родной
Швеции, в городе Линдинге.
Посвящается также моему брату, Томасу
аф Форселлесу, который вложил много сил и
энергии в дело распространения книг отца
на шведском языке. Скончался в 1983 году.
ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ
Дорогой русский читатель!
Я хочу воспользоваться этой возможностью, чтобы выразить свою глубочайшую
признательность всем, кто способствовал переводу этой книги на русский язык. Я рад, что этот
труд наконец завершен.
Во время нашей последней встречи в Швеции в 1947 году мой отец передал мне шесть
своих книг на шведском языке, и с тех пор я отдаю все свои силы их подготовке и изданию.
Эти книги имели колоссальный успех на родине автора. Все они были позднее переведены на
английский язык. За полгода, что мы провели вместе, отец поведал мне о своих
захватывающих приключениях, и его рассказы, равно как и все написанное им, произвели на меня
неизгладимое впечатление, определив мою дальнейшую судьбу. Он вдохновил меня на поездку
на Аляску. В 1956 году я совершил по его следам паломничество в Ном, посетив те места, где
он побывал в годы золотой лихорадки. Все, о чем он рассказывал, оказалось чистейшей правдой!
С 1961 года я живу на Аляске — первые десять лет в заливе Коцебу. И все эти годы я ищу
его следы там, где он мыл золото и где с ним происходили его невероятные приключения. За
долгие годы, что я путешествую по просторам Аляски, я повстречал немало русских
золотоискателей, сохранивших память о Графе. Их, как и многих других старожилов Аляски,
я от всей души благодарю за ценнейшие сведения о моем отце.
Время от времени я совершаю поездки в Ном, Кандл и другие места в том суровом краю,
где некогда Граф провел свои дни в поисках золота. Я узнаю все новые и новые подробности
о его жизни, а иногда и сам поддаюсь искушению и беру в руки лоток и лопату. И хотя никого
из участников той знаменитой гонки за золотом уже нет в живых, их приключения, их победы
и поражения по-прежнему с нами.
Чарльз аф Форселлес
19 декабря 1994 г.
Глава первая
К ЗОЛОТЫМ РОССЫПЯМ
...Золото!
Стены подвала, где нашли убежище беглецы, отсырели, пол был скользкий, под
ногами сновали крысы. Свечей не было, осталось лишь несколько спичек — с их
помощью люди пытались отыскать выход из лабиринта... Нет, не о такой жизни
мечтал девятнадцатилетний Георг, покидая Швецию.
Георг Хьялмар аф Форселлес был третьим сыном в знатной и некогда богатой
семье. В 1867 году его прадед, владелец постоялого двора в финском городке
Векелакс, за доблестную службу во время ш едско-русской кампании получил от
короля Адольфа-Фредерика дворянский титу... а его потомки основали
сталелитейный завод. После смерти отца в 18 8 6 году нажитые капиталы стали быстро таять,
остатки состояния унаследовал старший сын, а Георгу пришлось самому думать о своем
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 133
будущем. К тому времени ему успела опротиветь городская жизнь, захотелось
посмотреть мир, и он нанялся на грузовое судно «Нордстьянан» в порту Хьярносанд.
Мог ли он тогда подозревать, что это приключение затянется на целых тридцать пять
лет?
Уже первое плавание не оправдало его надежд. От штормовой качки Георга
тошнило, капитан все время был не в духе, сварливый кок кормил полусырой
свининой. Когда, наконец, они вошли в Бискайский залив, где предстояло выгрузить
товар, Георгу показалось, что он попал в рай: ослепительное солнце, безоблачное
небо, мягкий бриз.
Несколько недель спустя корабль стоял в Марселе, где должен был загрузиться
солью и взять курс на Сантос, что на юге Бразилии. Этот порт пользовался у моряков
дурной славой: там свирепствовала чума. Георг и несколько его приятелей
познакомились с неким Гарри по кличке Резаный, который содержал гостиницу для
моряков. Его и впрямь нельзя было назвать красавцем: шрам через всю щеку служил
вечным напоминанием о давней драке из-за женщины. И все же Гарри показался
Георгу человеком надежным. За некоторую мзду он пообещал Георга и его
приятелей избавить от необходимости плыть в Сантос. Пока Гарри все устраивал, беглецы
должны были скрываться, чтобы не попасть в руки полиции. Так они и оказались в
этом ужасном подвале.
Гарри сдержал слово: в ту же ночь он переправил их на борт немецкого судна
«Марко Поло», которое отправлялось в Сан-Франциско.
«Мы обогнули мыс Горн, — вспоминал Георг. — Путешествие продолжалось
четыре месяца. Кормежка была скудная, заняться было нечем, и мы строили планы
на будущее. Я твердо решил: еду на дикий Запад. Меня манила ковбойская жизнь;
быстроногий мустанг и пара револьверов — вот все, что мне нужно». Но судьба
распорядилась иначе.
После прибытия «Марко Поло» в Сан-Франциско Георг забрел в бар «У
Трехпалого Джека» — злачное место на улице Стюарт. Трехпалый Джек сам прислуживал
Георгу, а потом подсел к нему за столик. Он изо всех сил пытался изобразить
доброжелательность, однако взгляд его оставался холодным и колючим.
«Бар пустовал, но меня это мало волновало; мы продолжали болтать, и я заказал
себе еще стаканчик. Вдруг у меня все поплыло перед глазами, я стал куда-то
проваливаться и потерял сознание... Очнувшись, я снова ощутил знакомое
покачивание. Я вскочил с лежанки с воплем: „Где я, черт подери?" — „На „Брауне", где же
еще? — услышал я в ответ. — Скоро будешь в Австралии"».
Так Георг стал невольником. Трехпалый Джек подмешал в виски какой-то дряни
и привез Георга на корабль. Более того, он ухитрился завладеть его жалованьем,
заявив капитану, что Георг задолжал ему за постой и харчи. Когда три месяца спустя
корабль прибыл в Сидней и команда отправилась в консульство за жалованьем,
Георгу причиталось всего 10 шиллингов. Он рассказал консулу о том, что с ним
случилось, и капитана допросили. Но тот заявил, что не его это дело разбираться,
пьян ли матрос, который поступает к нему на службу, или его накачали каким-нибудь
зельем. Разговор был резким, капитан не стеснялся в выражениях. Однако, чтобы
получить разрешение на выход из порта, ему в конце концов пришлось заплатить
Георгу фунт. К счастью, консул оказался хорошим человеком, ему стало жаль
Георга, и он немного добавил к его жалованью от себя.
К вечеру Георг приглядел себе ночлежку, где познакомился с молодым немцем
по имени Фриц, который сразу же поинтересовался, известно ли Георгу что-нибудь
о золотых приисках Кулгарди... Так Георг заболел золотой лихорадкой.
У молодых людей было совсем немного денег; тем не менее по пути в Кулгарди
они решили завернуть в Ньюкасл, тихоокеанский порт на восточном побережье
Австралии. До города им пришлось пройти пешком полтораста километров. По пути
их подкармливали фермеры — стоило лишь показать им карточку матроса. Ходили
слухи, что правительство в этом случае возмещает фермерам расходы.
Всю безнадежность своей затеи будущие золотоискатели осознали, лишь когда
прибыли в Ньюкасл. Стало очевидным, что продолжать путешествие без запаса
продовольствия и мулов для его перевозки невозможно, а для этого нужны сотни
фунтов. Пришлось Георгу распрощаться с Фрицем и наняться на американский
клипер «Колуза», отплывавший на Гавайи, в Гонолулу. Через день «Колуза» уже
стремительно неслась по волнам: не зря такие суда называли «морскими гончими».
134 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
Команда состояла в основном из ирландцев, включая капитана. Старый морской
волк, он не давал спуску своим матросам. Через пару недель Георг подхватил
лихорадку и целый месяц провалялся на койке. А вскоре после его выздоровления
«Колуза» вошла в гавань Гонолулу. Там Георг с удивлением обнаружил, что больше
сотни кораблей ожидало погрузки сахара.
«Скоро стало ясно, отчего в гавани такое столпотворение. Суда были на
карантине: на островах свирепствовала чума. Местные жители мерли как мухи.
Стоило появиться слухам, что чума пришла из китайского квартала, как его тут
же подожгли, и в огне погибло много народу».
На судне был выставлен карантинный патруль, следивший за тем, чтобы никто
не сходил на берег. Но Георгу не сиделось на месте, и однажды ночью, когда патруль
уснул, он с одним из ирландцев забрался в шлюпку и бесшумно доплыл до берега.
Молодые люди не боялись чумы и хотели взглянуть, что делается в городе. Моряки
долго плутали в темноте, пока не набрели на американскую таверну под названием
«Якорь». Они пропустили по стаканчику виски, потом еще по одному, потом еще.
За этим делом прошла вся ночь... Когда на рассвете они вышли на улицу, в нос им
ударил резкий запах разлагающихся трупов. Молодые люди заторопились на берег,
чтобы побыстрее вернуться на свое судно — подальше от этого кошмара. Но в тот
момент, когда они сталкивали шлюпку в воду, перед ними выросли три фигуры: это
была береговая охрана.
— Эй, вы далеко собрались?
— На «Колузу». Мы из ее команды.
— Поворачивай назад, — приказал офицер.
Патруль был вооружен, делать было нечего. Так они оказались на карантине в
славном городе Гонолулу.
Георг сумел соорудить себе на берегу хибару и добыть лодку. Когда карантин
сняли, он стал перевозить пассажиров с кораблей на берег и обратно. Вскоре он
обнаружил, что на американских и австралийских судах можно доставать газеты,
а затем продавать их в городе. Георг обзавелся американской морской формой и
вскоре стал заметной фигурой в порту.
Он наслаждался жизнью, купался на Вайкики, нежился на белом песочке.
Однажды, просматривая свои газеты,- он наткнулся на статью, которая разом
положила конец этой идиллии. На первой полосе «Сан-Франциско Экзэминер»
красовалась фотография золотоискателя, крепко спящего под большущей елью.
Подушкой ему служил кошель с золотым песком.
«Так я открыл для себя Клондайк. Надо было выбирать: ослепительное солнце и
ласковый бриз — или мороз и вьюга. Неведомая сила влекла меня на Север: я уже был
болен золотой лихорадкой».
У Георга было 800 долларов. В тот вечер в Сан-Франциско отплывала «Марипо-
за». Он упаковал вещи, вытащил лодку на берег и запер дверь хижины.
Вскоре Георг оказался в Сиэтле, как и тысячи других искателей приключений,
стекавшихся туда со всего света. Ремесленники покидали свои мастерские, фермеры
продавали землю, служащие увольнялись из контор, рабочие уходили с фабрик.
Царило всеобщее безумие. Будущие старатели говорили только о золоте, проклиная
суда, на которых не было свободных мест. Чтобы попасть на Клондайк, нужно было
сначала добраться до Скагуэя. Оттуда можно было либо сесть на пароход до
Сент-Майкла и затем подняться почти на три тысячи километров вверх по Юкону
до Доусона, либо идти пешком через Чилкутский перевал по ледникам и горным
кручам.
Пароходы уходили на север, набитые до отказа. Каюты и грузовые отсеки были
переполнены пассажирами, на палубе стояли палатки. Проезд стоил 500 долларов.
В ожидании парохода золотоискатели запасались продовольствием, испытывали
снаряжение, даже брали уроки по промыванию золота у опытных старателей.
В городе было много баров и казино. У Георга не хватало денег на проезд, и он
решил попытать счастья в покер. Однако ему не везло, и вскоре он проиграл все,
что имел.
Судьбу Георга решило прибытие судна «Роанок». Обогнув мыс Горн, оно
направлялось с грузом продовольствия в Сент-Майкл. Рулевой заболел, его пришлось
отправить в больницу, а его место досталось Георгу. Все десять дней пути до
Сент-Майкла «Роанок» бросало по волнам, большинство пассажиров страдали от
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 135
морской болезни. Кончилась питьевая вода; чтобы пополнить ее запасы, Георгу
пришлось взять шлюпку и отправиться с четырьмя матросами на берег. Пока его
команда была занята делом, Георг решил погулять по палаточному городку. Вскоре
он набрел на большую круглую палатку, в каких обычно устраиваются цирковые
представления. Здесь располагалось питейное заведение под названием «Северный
салун». Хозяина звали Тэкс Рикард.
Войдя внутрь, Георг впервые в жизни увидел настоящих золотоискателей из
Клондайка. Перед ним предстали мужчины с обветренными лицами, в высоких
сапогах, ковбойских шляпах и револьверами за поясом. Они толпились у рулетки
или потягивали виски у длинной стойки бара, на которой стояли четыре пары весов.
На этих весах мешочки взвешивались, а потом прятались в сейф, который был тут
же, за стойкой. Владелец золота получал квитанцию или наличные. Таким образом,
таверна служила еще и своеобразным банком.
Для уплаты за виски и для ставок в рулетку пользовались крошечными
мешочками с золотом, или же в ход шли наличные. Один из ветеранов, человек с
морщинистым лицом, заметил Георга, следившего за игрой, и спросил, не из Швеции
ли он. Получив утвердительный ответ, старик сказал:
— Ты, наверное, страшно везучий! Я знал шведов-старателей в Доусоне, им
всегда здорово везло. Во тебе сто долларов. Сделай-ка ставку.
Старик сунул ему хрустящую купюру. Георг поставил на красное. Красное
выиграло. Он поставил 200 долларов, снова на красное. Опять удача. Георг
ошеломленно посмотрел на старика. Затем поставил 200 на черное — и выиграл. Он
оставил на черном 300 долларов — и снова удача. Он поменял ставку на красное,
но на этот раз выиграло черное. Поставив еще раз на красное, он опять выиграл.
Казалось, его рукой водила Судьба. Перед ним выросла целая стопка купюр. Наконец
Георг спохватился, вспомнив об оставленных на берегу спутниках, встал и протянул
старику пачку банкнот.
— Ну, что? — усмехнулся тот. — Что я тебе говорил о шведах? Держи свою
долю!
Георг засунул деньги в карман, кивнул старику и вышел. Отойдя от пивной и
убедившись, что его никто не видит, он присел на корточки и пересчитал деньги.
Невероятно! На своем паршивом судне он зарабатывал 30 долларов в месяц, а здесь
за десять минут огреб больше тысячи! Теперь у него было даже больше, чем стоила
дорога на золотые прииски. Он спустился на берег, размахивая пачкой денег:
«Скажите капитану, что я отбыл на Клондайк!»
Следующий пароход в Доусон отплывал только через три дня, и Георг отправился
в «Северный салун», чтобы понаблюдать за игрой. В салуне было не продохнуть от
табачного дыма и чада, жарили свинину. Цены за постой и кормежку сразили его.
Свинина с бобами и хлеб с маслом — 12 долларов, кофе — 4 доллара, ночлег в
гамаке, подвешенном в палатке, и порция виски или кофе на завтрак — 20 долларов.
Тех денег, которые у него были, хватило бы ненадолго.
Георг решил снова сыграть — но очень быстро спустил все, что выиграл в первый
день. Целую неделю Георг работал в салуне у Тэкса. В его обязанности входило
убирать и следить за порядком. Тогда-то он и познакомился с Фрэнком Мак-Уэлле-
ном. Фрэнк когда-то был замешан в делах гангстерской банды Смита-Прощелыги,
но после того, как однажды его ранили в перестрелке, стал законопослушным
гражданином.
Фрэнк пригласил Георга к себе и рассказал, что работает на лесоповале в
Коммерческой компании Аляски. Георг согласился стать партнером Фрэнка и
перебрался к нему в хижину. Теперь, когда все отбыли на Клондайк, приятелям
удавалось зарабатывать до 20 долларов за кубометр, вылавливая плывущие по реке
бревна и распиливая их для строительства лодок. Фрэнк и Георг с удовольствием
работали на воздухе, орудуя пилой до седьмого пота. Они откладывали каждый
заработанный доллар и строили грандиозные планы. Порой друзья коротали вечер
в «Северном салуне». За стаканчиком виски они слушали истории бывалых
старателей, а иногда играли в рулетку.
Когда последний пароход на Доусон снялся с якоря, Фрэнка и Георга среди
пассажиров не было. Они решили купить собачью упряжку и добраться туда по
суше, а для этого необходимо было подкопить еще денег.
Однажды в конце ноября к ним зашел агент лесозаготовительной компании из
136 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
Юрики. Он вербовал людей для зимних работ на реке Юкон. Предложение торчать
всю зиму на морозе в глуши Аляски казалось не слишком привлекательным. Однако
вербовщик посулил по 42 доллара за кубометр — и они не устояли перед соблазном.
Чтобы оформить сделку и подписать контракт, они отправились в «Северный салун».
В это время туда зашел худощавый молодой человек, лет двадцати на вид. Он
подошел к стойке и бросил на весы мешочек с золотым песком. Когда его взвесили,
мешочек потянул на несколько сотен долларов.
— Я из Нома, — сказал парень. — Там этого добра навалом!
Парня звали Яфет Линдеберг. Так все узнали об открытии Нома.
Известие взбудоражило весь Сент-Майкл. Взволнованные золотоискатели без
конца расспрашивали Линдеберга, как добраться до Нома. Он рассказал, что в
двухстах с лишним километрах к северу or Сент-Майкла, где по ту сторону
Берингова моря начинается Сибирь, на безлесном южном побережье полуострова
Сьюард есть крошечный незаметный мыс Ном. Это плоская сероватая полоска
побережья с промерзшими насквозь холмами. Возможно, своим названием это
место было обязано ошибке картографа Британского адмиралтейства. На эскизной
карте кто-то поставил знак вопроса и приписал «Name» («название»), указав таким
образом, что мыс еще не имеет названия. Вероятно, картограф принял
вопросительный знак за букву «с» с точкой, то есть первую букву в слове «cape» («мыс»), а букву
«а» в слове «name» принял за «о». Так получился «Cape Nome» («мыс Ном»). Другие
утверждали, что название произошло от индейского слова «Nom» («не знаю»),
брошенного в ответ на вопрос, как называется этот мыс.
К середине лета слухи окончательно подтвердились — пески мыса Ном оказались
золотоносными. Сотни золотоискателей стекались в эти места.
Глава вторая
ГЕОРГ НАПРАВЛЯЕТСЯ В НОМ
Мы все будем богаты — богаты, как короли!
Существует несколько версий того, как было обнаружено золото в Номе. Однако
все они сходятся в одном: львиная доля всех участков оказалась здесь в руках трех
человек, впоследствии известных как «три счастливчика шведа». Имена этих
счастливчиков — Яфет Линдеберг, Эрик Линдблом и Джон Бринтесен. Яфет Линдеберг
был тем самым парнем, с которым Георг аф Форселлес повстречался ноябрьской
ночью в «Северном салуне».
В книге «Шведский граф Аляски», вышедшей в 1 934 году, Георг изложил свою
версию событий.
«Тому, что именно скандинавам досталась честь первооткрывателей самого
золотоносного района на Аляске, благоприятствовало немало обстоятельств. Все
началось холодным осенним днем 1897 года. Катер береговой охраны возвращался из
своего обычного рейса: он доставлял провиант христианским миссиям, ведущим
просветительскую работу среди индейцев и эскимосов. Чтобы дать команде
отдохнуть, капитан распорядился причалить в бухте Головнина у Шведской миссии. Когда
капитан Туттль вошел в гостиную, там собрались почти все сотрудники миссии:
ее глава Шелдон Джексон и миссионеры Халтберг, Карлсон и Калман. Разговор зашел
о находках в Клондайке, и почти все присутствующие выразили сожаление, что не
участвовали в охоте за золотом.
Калман имел на этот счет свое мнение: „Вы думаете, что только на золоте
можно разбогатеть? Я знаю другой способ, не хуже". Эти слова вызвали всеобщее
любопытство, и Калман изложил свой план.
„Нужно зафрахтовать судно, отправиться на нем в Норвегию и вернуться с
полным грузом северных оленей в сопровождении оленеводов-лапландцев. Олени очень
выносливы и хорошо ходят в упряжке. У них неплохое молоко, очень вкусное мясо и
великолепная шкура " ».
Джексон смекнул, что идея и впрямь превосходная. Той же осенью они с
Калманом представили проект правительству в Вашингтоне, а уже зимой грузовое
судно взяло курс на Варде. Было закуплено 500 оленей и нанято 20 лапландских
семей. В числе этих лапландцев был и Яфет Линдеберг. Он был лапландцем лишь
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 137
наполовину, однако это обстоятельство часто осложняло его жизнь. Темноглазый
красавец, любимец женщин, отправляясь в субботний вечер на танцевальную
площадку, он никогда не был уверен, что его не вышвырнут оттуда вместе с
остальными лапландцами.
«Покидая зимним утром Барде, он поклялся вернуться победителем и отомстить
хаммерфестским парням за все обиды Однако не видать бы ему золота, если бы
судьба не свела его со старым китобоем, в последнюю минуту перед отплытием
остановившим свой взгляд на этом иарне. Подобно многим, китобой бредил
Клондайком и хотел получить свою долю
„Я загнал его в угол и заставил вз> пь у меня деньги. Купи мне участок, сынок,если
тебе повезет, и ты нападешь на золото".
Линдеберг взял деньги и обещал, что не подведет. Когда судно с оленями и
лапландцами достигло Сиэтла, стало ясно, что запасов оленьего мха не хватит,
чтобы добраться до бухты Головнина. Половину оленей и несколько семей высадили
на берег у миссии Хейнз, откуда до Шведской миссии можно было добраться пешком.
Это изнурительное путешествие заняло целый год, и по дороге много измученных
животных пало. Линдеберг был в числе тех, кто дошел до конца и завершил
путешествие на барже. Он был отнюдь не дурак и к тому времени уже понял, что
на 2 тысячи долларов, что дал ему китобой, хорошего участка не купишь. Зато на
эти деньги можно закупить кучу провианта, что он и сделал.
Дорога из Швеции на Аляску не стоила ему ни цента. Прибыв в бухту Головнина,
Линдеберг, который был неплохим плотником, нанялся на строительство новой
церкви при миссии. Там он познакомился с высоким и очень набожным шведом по
имени Джон Бринтесен и с двумя братьями-англичанами Фрэнком и Габриелем
Прайсами. Все трое работали при миссии, а в свободное время промышляли золото
на соседних участках. Улов был невелик и, вероятно, оставался бы таковым, не
появись здесь еще один швед.
Маленький, худой, с рыжей шевелюрой и бородой, Эрик Оскар Линдблом
эмигрировал из Швеции в Сан-Франциско, где занимался портняжным ремеслом. Он остался
бы портным до конца своих дней, не случись ему заболеть золотой лихорадкой,
завезенной с Клондайка. Он буквально бредил Севером. И во сне, и наяву ему
мерещились золотые прииски. В конце концов его матери не оставалось ничего
другого, как, оставшись присматривать за делами сына, отпустить его на Аляску
за этими проклятыми самородками.
С деньгами у Линдблома было туговато, но разве это могло его остановить? Дни
и ночи проводил он в порту, поджидая корабль, идущий на Север. Наконец, капитан
одного китобойного судна согласился взять его матросом. Линдблом плохо понимал
по-английски. И лишь в открытом море до него дошло, что он подписал контракт,
по которому обязался прослужить китобоем в Арктике два года. Два года! Ею
прошиб холодный пот, однако он мужественно перенес этот удар».
В Порт-Клэренс китобои обычно запасаются питьевой водой из артезианского
колодца. Не успел корабль причалить, как Линдблом пустился бежать. И, лишь
пробежав пару километров и убедившись, что за ним никто не гонится, он присел
перевести дух. Пот лил с него градом, его трясло, как в лихорадке, но он мог
торжествовать победу. Подумать только, эти подонки хотели сбить его с
намеченного пути! Так он сидел в своем легком пальтишке, тоненьких брючках и городских
ботинках в самом безлюдном и заброшенном уголке, когда-либо созданном Богом.
Оглядевшись, наконец, вокруг, он снова вздрогнул, на этот раз от страха. Безмолвие
царило над тундрой и над снежными пиками гор в отдалении. Ни одной живой души.
Вокруг, словно гигантская, напитавшаяся водой губка, раскинулась тундра.
Однако у него не было времени предаваться отчаянию. Скорее на Клондайк! Всю
долгую, холодную, темную ночь он брел по тундре; затем, когда взошло солнце,
немного вздремнул. Разбуженный холодом, он снова двинулся к югу, обходя горные
хребты. Скоро у него кончились крекеры, которыми он заранее набил себе карманы;
его мучила жажда. На третий день он встретил эскимоса. Он испугался, но был
слишком слаб, чтобы попытаться убежать.
— Кахнуипич (здравствуй), — сказал эскимос.
Линдблом не понял, что тот говорит, но открыл рот и вложил туда палец,
показывая, что голоден. Эскимос дал ему немного моржового мяса, и Линдблом с
жадностью на него набросился. Затем эскимос указал на восток, сказал еще что-то
138 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
и выставил два пальца. Линдблом мучительно пытался понять, что тот хочет сказать.
Они продолжали обмениваться знаками, однако потребовалось немало времени,
прежде чем Линдблом догадался: к востоку на берегу реки находятся двое белых.
Эскимос указал ему направление, и Линдблом двинулся в путь.
Чарли Гарден едва поверил собственным глазам, когда на пороге его хижины
появился этот белый: с луны, что ли, он свалился в самом сердце тундры, без
снаряжения и даже без шапки на голове!
Гарден был женат на эскимоске по имени Синук Мэри. Он промышлял рыбной
ловлей и намывал понемногу золото в Синук-Ривер. Раз в году он отправлялся на
торговую базу обменивать его на провизию. Когда появился Линдблом, у Гардена
как раз гостил другой белый — англичанин Джон Блэйк. Он промывал золото в
Офир-Крик (с недавнего времени поселок стал называться Каунсил-Сити).
Линдблом всех потряс своей новостью: ведь до него никто в этих местах и не
слыхивал о Клондайке. Малютка портной долго занимал своих слушателей
рассказами о тамошних находках и о своих приключениях. Первое, что он спросил,
окончив рассказ, — далеко ли до Клондайка? Ох, не близко, заверили его
собеседники.
Вечером того же дня, когда они продолжали беседу, сидя у огня, Гарден
неожиданно сказал:
— Километрах в 50 к востоку отсюда, по течению ручья, я намывал с каждой
лопаты центов на 50 золота.
— Надо бы наведаться туда на обратном пути, — сказал Блэйк, — похоже, там
можно иметь по 100 долларов в день.
Линдблом навострил уши, однако не проронил ни слова. Он был вконец измучен,
но ведь речь шла о золоте! Одна мысль об этом придавала ему силы.
Через два дня они распрощались с Гарденом. Часть пути эти двое шли вместе,
дальше их дороги расходились: Блэйк направлялся в Офир-Крик, а Линдблом — в
Шведскую миссию в бухте Головнина. К вечеру они остановились у излучины
извилистой Снейк-Ривер. Осмотрев горные породы, Блэйк пришел к выводу, что
здесь, похоже, должно быть золото. Вероятно, это было то место, о котором говорил
Гарден.
На следующее утро они поднялись рано, собрали вещи и, покинув берега речки,
вдоль которой двигались до сих пор, направились через тундру в сторону гор. Через
какое-то время они оказались в долине, прорезывающей горный хребет. По дну
долины бежал поток. Блэйк достал лоток, наполнил его песком и стал промывать:
лоток был еще наполовину полон, когда дно заблестело. В первую секунду Блэйк
даже подскочил, но потом взял себя в руки и смыл содержимое лотка, как будто
ничего не произошло.
— Да там же было золото, — закричал Линдблом. — Я сам видел, на дне было
полно золота!
— Ни черта там не было, — ответил Блэйк. — Так, ерунда. Если хочешь, я покажу
тебе, где правда есть золото.
Конечно, Блэйк с ходу оценил, что золота в лотке было не меньше, чем на 1 5
долларов, но он не хотел делиться с этим новичком-шведом. Ведь по закону
нашедший золотую россыпь может застолбить в этом месте два участка. Они
набрели на эту долину вдвоем, стало быть, каждому причиталось по одному участку.
Но это Блэйка никак не устраивало. Новичок на Аляске, Линдблом не имел ни
малейшего понятия, как столбят участки. Но в тот момент, когда Блэйк ненадолго
отошел, он быстро ободрал кору с ветки дерева и нацарапал на гладкой поверхности:
«участок Линдблома».
Они шли еще два дня, пока не достигли Топкока. Дальше Блэйк направлялся в
глубь полуострова, а Линдблом двигался в сторону побережья.
— Иди вдоль берега, — наставлял его Блэйк, — после двух дней пути увидишь
торчащий из воды риф. В этом месте начинается тропа, которая ведет к скале.
Вскарабкаешься наверх — и увидишь с другой стороны миссию. Как освободишься,
приходи ко мне в Офир-Крик, я покажу тебе места, где есть золото.
Линдблом от всей души поблагодарил его, и они распрощались. Но не успел Блэйк
скрыться из виду, как Линдблом припустился бежать по берегу так быстро, как
только позволяли его коротенькие ножки. Этот проходимец Блэйк думал, что его
удастся провести. Не на таковского напал!
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 139
Вот каким образом измученный, дрожащий от нетерпения маленький портной
добрался до бухты Головнина. От волнения он почти потерял дар речи.
— Я нашел золото, — задыхаясь от волнения, произнес он, — много золота!
Халтберг попытался вернуть его с небес на землю:
— Ты принес хоть что-нибудь с собой?
— Нет, но там его полным-полно.
Халтберг слушал этот бессвязный лепет — Линдблом производил впечатление
человека в бреду или помешанного. Как можно поверить в то, что этот грязный,
заросший китобой, у которого и лотка-то с лопатой не было, действительно нашел
золото. Ясно, что это слюда, она часто встречается в горах. Кроме того, Халтберг
хорошо знал, на что способен Блэйк: конечно же, тот сыграл шутку с беднягой-
китобоем. Наконец Линдблом немного успокоился (не хотят верить — и черт с
ними!) и занялся едой.
Когда вечером Бринтесен и братья Прайс вернулись с разведки домой, Халтберг
с заговорщицким видом отвел их в сторону.
— Тихо, — прошептал он, — у нас тут спятивший китобой. Он все время толкует
о каком-то золоте. Он был с Блэйком километрах в ста к западу отсюда и клянется,
что открыл новый Клондайк.
Понимающе кивнув, вошедшие уставились на маленького портного,
продолжавшего трудиться над своим ужином:
— Ну, если он был с Блэйком, то, значит, это слюда.
Бринтесен был человеком глубоко верующим, и ему не хотелось видеть повсюду
одни лишь козни дьявола. А что если в рассказах портного о его с Блэйком находке
есть хоть крупица правды? Он решил сам поговорить с Линдбломом. Когда он
вернулся к остальным, от его скептицизма не осталось и следа:
— Ребята, бьюсь об заклад, что там есть золото. Если вы готовы рискнуть, то
медлить нельзя.
Братья Прайс подняли его на смех:
— Что же нам, бежать сломя голову за каждым психом, которому взбрендит, что
он нашел золото. Ты что, тоже спятил, Бринтесен? И потом, у нас нет провианта.
Придет зима, и что же нам — подыхать с голоду?
Этот аргумент сразил Бринтесена: к сожалению, братья правы. Нельзя же
пускаться в такой далекий путь без провианта. Хочешь не хочешь, а придется
дожидаться весны.
Но в эту минуту на пороге появился Яфет Линдеберг, и Бринтесен сразу же
вспомнил о провианте, который тот закупил, высадившись на берег Аляски.
— У тебя осталось хоть что-нибудь от твоих запасов? — спросил он с надеждой.
— Да, тонны две, наверное, будет, — ответил Линдеберг. (Как мы помним, эти
припасы были куплены на деньги старого китобоя.)
— Заходи, — сказал Бринтесен. — Есть разговор.
Этой ночью Бринтесен, Линдеберг и Линдблом договорились о том, как они будут
делить между собой участки на будущем прииске, а также о других не менее важных
вещах. Иными словами, в ту ночь были написаны законы Нома. Я слышал об этом
от самих золотоискателей. А на стене городской ратуши Нома вы можете прочесть:
«Законы Нома написаны еще до того, как здесь было найдено золото».
Решено было двигаться вдоль берега, так как Линдблом все еще был очень слаб
и в осеннюю непогоду идти через горы было рискованно. Бринтесену пришла в
голову отличная идея — попросить у Халтберга на время баржу, принадлежащую
миссии. Нагрузив ее провиантом, они на следующее же утро двинулись в путь. Стоя
на носу баржи, Линдблом пристально вглядывался в проплывающие мимо горные
хребты, стараясь не пропустить места, где они с Блэйком обнаружили долину. Он
был опять полон сил и от нетерпения готов был выпрыгнуть из лодки.
Через пару дней пути он нашел то, что искал. Баржу повернули к берегу и
бросили якорь в устье Снейк-Ривер. Взяв с собой лишь самое необходимое, путники
двинулись через тундру.
Добравшись до Энвил-Крик, они обнаружили дерево, на котором Линдблом
вырезал свое имя. Наконец-то они узнают правду! Бринтесен достал лоток, наполнил
его песком и начал трясти под устремленными на него горящими взглядами. Все
дно лотка заискрилось и засверкало. Глядя на остальных, Бринтесен спокойно
сказал:
140 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
— Ребята, мы... Ребята, мы все миллионеры!
Днем поднялся страшный ураган, и им пришлось в спешке разбить лагерь. Когда
на следующее утро они вернулись к барже, то обнаружили лишь ее обломки: перед
лицом надвигающейся зимы они оказались без всяких припасов. Надо было срочно
что-то предпринять. Было решено, что Бринтесен кратчайшим путем, через горы,
вернется в миссию и постарается добыть как можно больше провианта. Оставшиеся
займутся постройкой хижины, застолбят несколько участков и начнут добычу
золота. Позднее Линдеберг отправится в Сент-Майкл, чтобы закупить провиант на
зиму.
Бринтесен — гигант ростом под два метра, закаленный в борьбе со стихиями
Севера, — двинулся размашистым шагом на восток и в одно мгновение скрылся из
виду. Без устали покрывая километр за километром, он добрался до миссии и
швырнул на стол кошель с золотым песком.
— Вот, старики, — сказал он, — полюбуйтесь, как блестит!
Эффект был ошеломляющим. Когда две недели спустя Линдеберг на пути в
Сент-Майкл проходил мимо миссии, она была пуста. Ушли братья Прайс. Исчезли
лапландцы, которые должны были присматривать за оленями. Даже миссионеры, на
время бросив охоту за человеческими душами, поспешили на Запад, чтобы принять
участие в охоте за золотом.
В Сент-Майкле новость распространилась со скоростью лесного пожара: новая
находка богаче, чем Клондайк. Лапландец принес золота на несколько тысяч.
Отовсюду в «Северный салун» стекались люди, задавая бесчисленные вопросы: где
можно найти Лапландца? Все хотели узнать из первых уст, правда ли все это и далеко
ли до места.
— Четырнадцать дней пути по льду, — отвечал Линдеберг.
— Нам с Фрэнком в эту зиму на Юконе делать нечего, мы тоже решили идти в
Ном.
Когда в 1906 году Джон Бринтесен вернулся домой в Швецию, он был одним из
богатейших людей Европы. К моменту его смерти в 1959 году его состояние почти
удвоилось. В Швеции его иногда называют «золотоискатель из Сванскога» — по
имени одного из городов, в промышленность которых были вложены его миллионы
(наряду с крупными земельными участками в Америке и лесными участками по всей
Швеции). Есть у него еще одно прозвище, не требующее комментариев, — «Святой
из Нома», и не менее заслуженное — «Всем золотоискателям Золотоискатель».
Глава третья
ГЕОРГ СТОЛБИТ УЧАСТКИ
Жители Севера рано познают
тщету слов и неоценимое благо действия.
Георг аф Форселлес и Фрэнк Мак-Уэллен были в числе многих тысяч
золотоискателей, устремившихся в ту зиму на мыс Ном. Правда, они были далеко не
первыми: кое-кто узнал новость еще прежде, чем Линдеберг явился в ноябре в
Сент-Майкл за провизией. Три счастливчика шведа вернулись в Ном в октябре на
шхуне чиникской миссии уже не одни, а в сопровождении доктора Киттельсена и
Габриеля Прайса (до того промышлявших в заливе Коцебу), а также Йохана
Торненсиса и эскимоса по имени Константин.
За шхуну им пришлось расплатиться весьма необычным способом. Много позже
Линдблом подробно расскажет об этом в интервью, данном в 1960 году:
«Халтберг ни за что не соглашался дать нам в аренду шхуну, пока мы своими
руками не выстроим ему церковь. Нам предстояла большая работа. К счастью, она
была нам по силам, ведь нас было уже пятеро: мы известили о своей находке доктора
Киттельсена и Габриеля Прайса. Тем не менее у нас ушло на это пять дней, так как
в нашей артели не было плотников-профессионалов: ни один из нас не умел
по-настоящему обращаться с молотком и пилой. Аппетит, как известно, приходит во
время еды: когда мы закончили основную часть здания, Халтберг потребовал, чтобы
мы приделали к нему шпиль. На это ушло еще полдня. Наконец мы получили
долгожданную шхуну и начали погрузку. У меня было около пяти тонн провианта.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 141
Мы полностью загрузили шхуну: взяли немного досок и мой запас провизии, прикупив
еще немного у торговца по имени Декстер. Путешествие в Ном на шхуне заняло два
дня. Еще один день ушел на то, чтобы войти в устье реки; это было нелегким делом:
начинался ледостав. Мы едва успели — на следующее утро река стала. Мы бросили
якорь в одной из речушек, впадающих в Снейк-Ривер в нижнем ее течении, и
приступили к отправке в лагерь грузов: провизии, палаток, досок и дров. До этого
дров в Номе практически не было».
15 октября 1898 года артель старателей, собравшись под председательством
доктора Киттельсена (обязанности секретаря исполнял Прайс), торжественно
объявила о создании прииска «Кейп Ном» — самого богатого, как скоро станет ясно,
за всю историю Аляски. Собрание определило порядок регистрации участков и
подтвердило права на участки, которые первые из пришедших застолбили в
сентябре. Были утверждены и новые участки — главным образом на Снейк-Ривер и
впадающих в нее ручьях. В начале ноября, бросив шхуну во льдах, золотоискатели
на санях вернулись в Чиник.
Слух о новом прииске распространился мгновенно. Прайс написал об этом
кому-то из своих друзей в Каунсил-Сити с просьбой «держать язык за зубами».
Через 24 часа поселок был пуст. Около сотни человек, в числе которых был и Кэррол
Беннет, несмотря на сильную пургу, двинулись в путь. Одолев за четыре дня сто с
лишним километров, они добрались до Энвил-Крик и застолбили отличные участки.
Прибыв 30 ноября в Сент-Майкл, Киттельсен и Линдеберг тоже не сумели
сохранить свою находку в тайне. После этого ажиотаж достиг высшей точки, и за
месяц старатели застолбили более 300 участков.
Тому, кто не бывал на Севере, трудно представить себе накал страстей,
сопутствующий гонке за золотом, и то, в каких условиях золотоискателям приходилось
жить первую зиму в Номе. Вот почему так интересны для нас воспоминания
очевидца — Георга аф Форселлеса, которые мы используем ниже.
Когда новость достигла Сент-Майкла, золотоискатели, находившиеся в то время
в «Северном салуне», бросились в торговые компании за собаками, провизией и
снаряжением. Северная коммерческая компания и Коммерческая компания Аляски
имели собственные бары, где можно было пропустить стаканчик-другой после дня
работы. В ту ночь вся выпивка была бесплатно. Что желаете: виски, пиво, сигары?
У Фрэнка с Георгом не было денег на собачью упряжку; они купили двухметровые
нарты и погрузили на них 100 килограммов провианта. Оба были одеты в парки из
тюленьей кожи длиной до колен и муклуки с подошвами из моржовой кожи, не
пропускающей воду. На далеких перегонах они шли без носков — ведь носки
впитывают пот, который, превращаясь в лед, холодит ноги. Вместо этого они обернули
ноги камышовыми циновками. На ночь камыш приходилось вынимать для просушки.
Дрейфующий лед спустился по Берингову проливу, зашел в залив Нортон и там
стал. Его припорошило снегом — путь был открыт. В ту ночь как будто ураган
пронесся над Сент-Майклом. Палатки опускались на землю, словно проткнутые
воздушные шарики, превращаясь в белые свертки и исчезая в нагруженных доверху
санях. Знаменитый на всю Аляску бар Тэкса Рикарда тоже был разобран и упакован
для отправки в Ном.
Первой ступила на лед большая собачья упряжка Коммерческих компаний,
готовая к старту с того самого момента, как слух о находке достиг Сент-Майкла.
За ней, словно узкая длинная змея, потянулись другие упряжки. Еще долго после
того, как они скрылись из глаз, были слышны щелканье бичей и окрики погонщиков.
Фрэнк и Георг со своими нартами шли за собачьими упряжками: гораздо легче
двигаться по следу, проложенному большими нартами. Фрэнк шел впереди,
впрягшись в постромки, Георг подталкивал сани сзади. Предприятие было очень
рискованным: палаток у них не было, только спальные мешки из оленьих шкур, поэтому
первый же буран мог похоронить их под снегом.
Однако судьба хранила путешественников: погода была ясной и холодной; снег
сверкал на солнце; нарты тихонько поскрипывали. Но дни были коротки, и, чтобы
не сбиться со следа, им приходилось разбивать лагерь, как только опускались
сумерки. За день они успевали сделать километров двадцать, не более. Кратчайший
путь лежал через вход в залив Нортон, однако дальше от берега лед мог оказаться
непрочным, да и непогода могла легче застигнуть их на открытом пространстве.
Санный след вел на север к мысу Исаака, и на исходе трех дней Фрэнк и Георг
142 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
добрались до него. Здесь они передохнули, просушили у огня обувь и на следующий
день продолжили путь к бухте Нортон. Перевалив через выступающий участок суши,
они оказались в бухте Головнина.
И как раз вовремя, потому что небо покрылось грозными тучами и потемнело
на западе. Приближался буран — надо было скорее выбираться на берег. Мужчины
бежали из последних сил, спотыкались, падали, обливаясь потом и бормоча
проклятья. Добравшись до суши, они тщетно выискивали какое-нибудь убежище.
Собирая плавник, чтобы наскоро соорудить себе укрытие, они заметили эскимоса.
С помощью жестов он дал понять, что приглашает их переждать буран в своем иглу,
стоящем неподалеку. Едва путники успели укрыться, как с моря налетел шквал.
Когда буран утих и они вышли из укрытия, их глазам предстали последствия
бешеной гонки: повсюду на снегу валялись ящики и мешки с продуктами. Фрэнк и
Георг размышляли не долго, они знали, что их провизии не хватит на всю долгую
зиму. Кроме того, сейчас, когда земля промерзла и все занесено снегом, столбить
участки все равно очень трудно. Если они задержатся и прибудут на место немного
позже, их шансы практически не изменятся. Они решили не спешить и подобрать
провиант. Пока они занимались этим делом, новые партии золотоискателей
обгоняли их. В Юконе местная газета «Курьер пост» сообщила о находке, и новость
достигла Котлика и далее Андреафски. Там как раз в это время скопилось много
людей, собиравшихся двинуться к Доусону — не долго думая, они изменили свой
маршрут, и команды с собачьими упряжками устремились по Юкону.
Затем золотая лихорадка перекинулась в бухту Головнина. Отсюда на мыс Ном
двигались большие группы. В упряжках шло по две дюжины собак, сани
сопровождало по 3—'4 человека: маленькие артели объединялись, чтобы опередить других.
В спешке они, как правило, выбирали маршрут, пролегающий по суше. Направляясь
в сторону гор, одна такая команда, под громкие крики погонщиков и свист бичей,
пронеслась мимо Фрэнка и Георга. Увязая в глубоком снегу и громко скуля, собаки
повалились, увлекая за собой нарты. Вопли, проклятия, удары кнута, — ничто не
помогало: измученные собаки не могли взять подъем.
— На кой черт нам эти мешки с мукой, — кричал один из погонщиков, отирая
пот со лба. — Не видишь, что ли, нарты не сдвинутся с места. Выбрасывай их!
И мешки полетели в снег.
— Бросай солонину! — кричал другой, и снег взметнулся вверх под тяжестью
большого ящика.
Пытаясь выровнять сани, люди выбрасывали все, что попадалось под руку, пока
собаки, наконец, не поднялись и не двинулись вперед. Мимо такого богатства Фрэнк
и Георг пройти не могли. Нагрузив свои сани мешками с мукой и сахаром и ящиками
с солониной, они принялись тянуть их в гору изо всех сил — им предстояло
подняться на высоту тысяча метров. С трудом достигнув перевала, они закопали
провизию глубоко в снег. Продолжая путь, они услышали за собой крики и ругань.
— Ты, скотина! — орал один из следовавших за ними.
— Заткнись, сукин сын! — отвечал другой.
Потом наступила пауза: по-видимому, мужчины дубасили друг друга. Наконец
они прекратили драку, и более разумный предложил:
— Ну все, хватит, поехали, а то мы никогда не доберемся.
Затем до Фрэнка и Георга донеслись удары топора.
— Забирай свою половину и убирайся к черту, — услышали они.
— Эти психи разрубили нарты пополам, — сказал Георг.
— Да, — ответил Фрэнк, — у ребят сдали нервы.
И дальше все в том же духе. Мимо проносились все новые и новые упряжки, и
опять ящики и мешки один за другим летели в снег. Совсем потеряв голову в погоне
за золотом, люди готовы были расстаться с самым необходимым. Четырежды Фрэнк
и Георг нагружали нарты провиантом, тащили их вверх и закапывали добычу на
перевале, каждый раз помечая место шестом со своими именами. Наконец, они
снова двинулись вперед. На спуске идти стало намного легче. И хотя на этом склоне
их застал снегопад, он не затруднил движения: хорошо укатанный след не совсем
запорошило, и отыскать его было легко. Двигаясь вдоль берега все время на восток,
они после 6 дней пути достигли наконец Нома. А там к этому времени уже вырос
палаточный городок, и люди бродили вокруг лагеря в поисках плавня: каждому
хотелось построить хижину для зимовки.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 143
Фрэнк и Георг тоже взялись за строительство хижины. Расчистив площадку 5x5
метров, они принялись собирать бревна. Топор и пилу привезли с собой, но гвоздей
не было, поэтому пришлось обойтись без них. Поначалу они замахнулись на домик
с двускатной крышей, но древесины было в обрез, и в конце концов им пришлось
ограничиться (как и большинству новоселов) плоской крышей. Сверху они насыпали
песок и настелили слой мха.
Большой проблемой были дверные петли, однако хитроумный Георг придумал,
как выйти из положения. Он нашел брошенный старый башмак и нарезал из него
широкие полоски кожи, которые с помощью толстой проволоки прикрепил одним
концом к двери, а другим — к стене. Теперь им оставалось только закрыть
чем-нибудь оконный проем, чтобы сохранить тепло. Выстирав хорошенько мешок
из-под муки, они пропитали его растопленным воском и натянули на оконную раму.
Мешковина пропускала дневной свет не хуже стекла и прекрасно защищала
внутреннее помещение от холода.
Фундамента дом не имел, пол был глиняный, хорошо утрамбованный. В углу они
поставили свою юконскую печку, привезенную из Сент-Майкла. Это была
металлическая печурка длиной в один метр, не имевшая отверстий для кастрюль или чайника, но
с духовкой для выпечки хлеба. Длинная металлическая труба выходила на крышу.
Теперь золотоискателям нужны были постели. Воткнув жерди в глиняный пол, они
соорудили перекладины, скрепив их металлическими скобами (вот где пригодились ящики
из-под солонины!). На перекладины уложили доски, а на них мох, который с трудом удалось
выкопать из-под снега. Таких удобных матрацев у друзей давно уже не было!
Соорудив кровати, они решили установить над ними подобие нар. Идея была
прекрасная, потому что не успели они закончить, как появились Ред Салливен и Фрэнк
и Джек Куперы с вопросом, не могут ли они найти здесь пристанище. Гости сами
взялись достроить нары. В благодарность за кров они предложили Фрэнку и Георгу
воспользоваться их собаками. Джек Купер и Фрэнк отправились с упряжкой на перевал
за провизией, а Георг тем временем двинулся столбить участки для себя и Мак-Уэллена.
Мело почти ежедневно, и Георг, отправляясь на разведку в соседние долины, брел
по колено в снегу. Вся территория в Энвил-Крик была уже поделена, однако ему
посчастливилось найти свободные земли на склоне горы у входа в долину.
По закону Нома, размер участка не должен был превышать 400 метров в длину
и 200 метров в ширину. Георг со всей тщательностью отмерял участки. Он уже не
был новичком в этом деле, а потому знал, где следует вести поиск: в долинах,
прорезающих горные хребты, вероятность найти золото была наибольшей.
В Оттер-Крик Георг застолбил для себя три участка, в Глэйшер-Крик —
пол-участка, и по участку в Балто-Крик, Спесимен-Крик, Бурбон-Крик, Декстер-Крик и
Некула-Галч. В общей сложности это заняло у него две недели. Когда с этим делом
было покончено, он в один прекрасный день снова отправился в Некула-Галч. Набрав
хвороста, он развел небольшой костер. Когда огонь растопил снег и почва вокруг
немного оттаяла, он достал свой лоток и наполнил его песком. Добавив туда
подтаявшего снега, он начал промывать песок. На дне лотка он увидел сверкающие
крупинки, которые оценил не менее чем в 50 центов.
«Это был мой звездный час, — впоследствии вспоминал Георг. — Многие месяцы я
слышал истории о счастливчиках, нашедших золото; любовался чужим золотом; думал
и мечтал о золоте. И вот 18 января 1899 года я стоял на своем собственном участке
с лотком, на дне которого блестело золото. Насколько богаты участки, которые я
застолбил, покажет будущее. Одно несомненно: в 21 год я оказался владельцем восьми
с половиной участков в самом золотоносном из всех районов Аляски».
Глава четвертая
В ОЖИДАНИИ ВЕСНЫ
О смертельных опасностях, которые таили река
и тропа, говорилось с безразличием повседневности.
Всю бесконечно долгую, темную зиму Георг и его товарищи мечтали о том, как
весной они будут добывать золото на своих участках, а тем временем жизнь на
приисках вернулась в нормальное русло.
144 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
Тэкс Рикард оставил стол для игры в рулетку в Сент-Майкле, потому что везти
его на собачьей упряжке было очень неудобно, да и дорого. За неимением рулетки
приходилось играть в карты: в покер и соло. Георг считал, что лагерь плохо
снабжается: было мало съестных припасов, виски постоянно не хватало, а пива и
вовсе не было. И вот Рикард заключил соглашение с Чарли Хоксом, который уже
успел открыть по соседству еще один салун. Теперь, когда Чарли ездил на собачьей
упряжке в Сент-Майкл за виски, Рикард сам управлялся в обоих салунах.
Бумажных денег в лагере не было, за все расплачивались золотом. Такие, как
Георг, у которых пока не было золота, получали кредит до весны. И все же доллары
постепенно начинали появляться: их привозили с собой новички, которые все
прибывали и прибывали.
Двое из них поселились в хижине Фрэнка и Георга. Это были Оскар Олсон из
Стокгольма, по прозвищу Одинокий Швед, и Фрэнк Ландстрем из Готенборга.
Раньше они жили на реке Юкон, где заготавливали дрова для пароходов
Коммерческой компании Аляски. Но, когда до них дошли слухи о золоте, они загрузили
нарты «огненной водой», сверху побросали мешки из-под муки и отправились к
устью Юкона. На виски они выменяли у индейцев пушнину, которую потом продали,
и на вырученные деньги закупили необходимые припасы, чтобы добраться до Нома.
Соорудив для себя нары в хижине Георга, они отправились столбить участки.
Несколько километров они прошли по Снейк-Ривер, а потом повернули в долину
ручья, который позже был назван Санрайз-Крик. Убедившись, что там еще осталась
незанятая территория, они приступили к разметке участков и так увлеклись, что не
заметили, как погода испортилась.
А тем временем небо затянулось тучами, кругом все потемнело, и на долину
обрушилась страшная пурга. Золотоискатели бросились искать укрытие, но долина
была совершенно голая, в ней не росло ни единого деревца. Отчаянно пытаясь
вернуться в Ном, они с трудом добрались до Снейк-Ривер. Оскар едва успел
перебраться на другой берег, как услышал крик Фрэнка, который шел сзади. Фрэнку
не повезло: он был крупнее и тяжелее, да еще толкал перед собой нарты. Лед под
ним проломился, и он оказался по колено в воде. Его муклуки сразу же промокли
насквозь, и, пока он барахтался на льду, пытаясь выбраться, одна нога начала неметь
от холода.
— Оскар, — крикнул он, — я не могу идти дальше. Кажется, я отморозил ногу.
— Скорее, — торопил Оскар, — нельзя терять ни минуты!
Фрэнк сжал зубы и вновь ухватился за нарты, пытаясь идти, но нога совсем
перестала слушаться, и он снова упал. Оскар вернулся к другу, наклонился и ощупал
окоченевшую ногу.
— Эх, черт! — вскричал он. — Мне не дотащить тебя до Нома! Этак мы оба
пропадем. Тебе придется остаться здесь и ждать, а я пойду за помощью .
— Ладно, — мрачно согласился Фрэнк.
Оскар достал с нарт тюленью шкуру и расстелил ее на снегу, затем перенес на
нее Фрэнка. Он накрыл товарища брезентом, а сверху накидал снега. Рядом он
воткнул в снег нарты и лопату, чтобы по ним отыскать это место, и ушел.
Пурга не утихала. Ветер дул с юго-востока, и Оскар знал, что, идя против ветра,
он выйдет к морю. И он пошел напрямик через тундру, навстречу пурге. Снег и
ветер слепили глаза и почти валили его с ног, но он упорно шел вперед наперекор
стихии. Наконец он споткнулся обо что-то твердое. Прикрыв лицо рукой, с
закрытыми глазами он попытался сориентироваться. Раз он наткнулся на бревна, значит,
он дошел до берега. Жилье должно было быть где-то рядом. Лежавшие по берегу
бревна привели его в Ном. Тяжело дыша, с воспаленными глазами, Оскар ввалился
в салун Тэкса Рикарда. Таявший снег ручьями стекал с него на пол.
— Послушайте, мне нужна помощь! Мой напарник остался там, у ручья. Он
отморозил ногу и не может двигаться.
— Ты что! — воскликнул видавший виды старый старатель. — Идти в такую
пургу — это безумие. Мы его просто не отыщем.
— Но он же замерзнет! — воспротивился Оскар.
В ответ он услышал:
— Ничего не поделаешь! В такую погоду мы только заблудимся в тундре и все
пропадем.
Оскар сделался мрачнее тучи. Он понял, что помощи не будет, и, пока не кончится
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 145
пурга, Фрэнк останется лежать один на снегу. Выйти удалось только на третий день.
Вместе с Оскаром вверх по Санрайз-Крик по плотному насту на запряженных
четверкой собак нартах отправился Джек Купер. Они отыскали занесенные нарты
и кинулись разгребать снег. Оскар шепнул:
— Помер, как пить дать!
Джек кивнул. Но, когда спасатели откинули накрывавший Фрэнка брезент,
изумлению их не было предела. Под брезентом лежал Фрэнк, живой и невредимый,
и курил трубку. От удивления все трое молча уставились друг на друга, пока Оскар
наконец не пробормотал:
— Ну, как ты, Фрэнк?
— Порядок, — пробурчал Фрэнк, посасывая трубку. — А вот ты куда
запропастился?
Они перенесли Фрэнка на нарты и укрыли его меховой полостью. Джек заметил:
— Похоже, он неплохо себя чувствует.
Но по пути в лагерь Фрэнк отогрелся, и, как только нога стала оттаивать,
появилась настоящая боль. Фрэнк был не неженка и сперва крепился, но вскоре
лицо его покрылось испариной, и он стал отчаянно ругаться.
Оскар и Джек пытались как-то подбодрить его, но Фрэнк прямо обезумел от
боли.
— Заткнитесь, идиоты! Мне бы револьвер, я бы сперва вас пристрелил, а потом
себя!
— Господи, как же он мучается! — сокрушался Джек.
— Похоже, он бредит, — сочувственно добавил Оскар.
Наконец они подъехали к «Северному салуну» и стали решать, что делать дальше.
Фрэнк тихо стонал, по его лицу струился пот. Поглядев на него, Ред Салливен
предложил обтереть его керосином. Тэкс отдал им весь запас, какой у него был.
Когда муклук разрезали и сняли, то обнажилось тело синюшного, как у покойника,
цвета. Керосина хватило только на ступню, но этого было явно недостаточно.
Мак-Уэллен с Георгом взялись отвезти Ландстрема домой. Но тому становилось
все хуже: он лежал на нарах и, не переставая, кричал от боли. Нога сперва приобрела
серый цвет, затем почернела и начала испускать зловоние.
То и дело Фрэнк умолял:
— Дайте же мне револьвер! Неужели здесь ни у кого нет оружия?! Я хочу
покончить с этим! Кто-нибудь, пристрелите меня, я же сгнию заживо!
Он пытался приподняться с нар, вид у него при этом был ужасный. Волосы, как
львиная грива, обрамляли квадратное, перекошенное от боли лицо, глаза горели
огнем, и он, не переставая, ругался.
— Ну сколько мне еще мучаться! —ревел он.
— Фрэнк, да ведь это убийство.
— Так киньте жребий, черт возьми. Неужели вы никогда не отстреливали лося?
Это то же самое. Ответственность беру на себя.
И хотя Фрэнк был очень плох, никто не решался его убить. Все, безусловно,
понимали, что необходимо что-то предпринять, и в конце концов Ред Салливен
решился на отчаянный поступок. Как-то ночью он забрался в салун к Тэксу Рикарду,
когда хозяин и его бармен спали у печи за стойкой. Никем не замеченный, Салливен
прорезал дыру в палатке, где хранился бочонок с виски, и выкатил его наружу.
Вернувшись в хижину, он зарыл бочонок в углу. Скорее всего, Фрэнк слышал, как
Ред возился с чем-то, но он так страдал, что ему было все равно, а все остальные
спали как убитые.
Несмотря на то, что Чарли регулярно ездил в Сент-Майкл, чтобы пополнять
запасы спиртного, виски всегда не хватало. Украденный бочонок оказался, как
назло, последним, и наутро, когда пропажа была обнаружена, разразился страшный
скандал. В тех краях кража виски считалась более тяжким преступлением, чем
конокрадство. Ругани и угрозам не было конца, обыскали все хижины, но бочонка
так и не обнаружили.
Прошло несколько дней, прежде чем Ред Салливен решился продолжить начатое
дело.
— Надо что-то решать с Фрэнком, — обратился он к товарищам. — Я тут привез
бочонок виски из Сент-Майкла. Сегодня вечером выпьем и все обсудим.
У Бешеного Луиса, должно быть, был отличный нюх: надо же ему было явиться
146 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
как раз в тот момент, когда Ред разливал виски по кружкам! Луис облизнулся,
пришлось Салливену налить и ему.
Когда все выпили, Салливен произнес:
— Мы все здесь не робкого десятка, но ни у кого из нас рука не поднимется
пристрелить Фрэнка.
— Ты прав, — поддержал его Оскар. — Надо попытаться ампутировать ему ногу.
Тогда, если он дотянет до весны, мы могли бы скинуться и отправить его на юг.
Все согласились. Оскар достал лист бумаги и написал обязательство, что первые
пятьсот долларов, полученные от добычи золота на их участках, будут потрачены на
лечение Фрэнка в больнице. Все обитатели хижины поставили свои подписи.
Бешеного Луиса никто не просил участвовать в этом договоре, ведь он был
посторонним. Но Луис взял бумагу, вписал туда свое имя и поставил сумму в десять
тысяч долларов. Когда бумага вернулась к Оскару и он увидел, чтб там написал Луис,
он пришел в ярость. В свое время, когда Оскар работал лесорубом на Юконе, Луис
служил там капитаном на одном из пароходов, и они повздорили.
— Чего ты тут понаписал? — взревел Оскар. — На что ты нам нужен? У тебя
нет и цента за душой!
Бешеный Луис не произнес ни слова. Медленно допив то, что оставалось у него
в кружке, он, не торопясь, направился к двери и вдруг резко развернулся. В каждой
руке у него было по револьверу.
— Руки вверх, все вы! — закричал он. — А ты, Швед, давай на середину, сейчас
я тебя прикончу.
Раздалось три выстрела, но Оскар успел вовремя отскочить в сторону. Правда, одна
пуля все-таки пробила ему ухо, но остальные попали в стену. Луис выстрелил еще раз,
но в этот момент Фрэнк Мак-Уэллен, сидевший около двери, нанес ему молниеносный
удар в челюсть. Пуля угодила в потолок, и тут уже все набросились на него.
Глядя на лежащего на полу Луиса, Джек Купер задал вопрос:
— Что будем с ним делать?
— Повесим! — в гневе ответил Оскар.
Все были в такой ярости, что тут же принялись приводить приговор в исполнение.
Все вместе они перетащили Луиса из хижины к складу Коммерческой компании
Аляски, потому что там находился флагшток, который можно было использовать
вместо виселицы. На флагштоке была натянута прочная веревка. Оскар сделал из
нее петлю, накинул на шею Луису, и все начали тянуть. Из хижины Ландстрем басом
подбадривал их:
— Тяни, не отпускай!
Луис уже болтался на флагштоке. Но в спешке Оскар забыл связать его, и Луис,
вцепившись в петлю, не давал ей затянуться. При этом он визжал как резаный.
Со всех сторон начали сбегаться люди, первым примчался маленький
рыжеволосый Линдблом.
— Что здесь происходит? — закричал он. — Вы что, людей среди ночи убиваете?
— Он хотел застрелить нас и будет повешен, — отвечал Оскар со злобой.
Подоспели еще люди
— Снимите его, — кричали они. — Его будут судить, когда прибудет
представитель закона.
Оскар вытащил охотничий нож и перерезал веревку. Луис шлепнулся на землю.
Он не мог подняться, лежал и тихонько подвывал.
— У меня нога сломана, — всхлипывал он. Он действительно сломал ногу.
И тут вдруг сначала Линдблом, а затем и остальные стали принюхиваться: в
воздухе стоял отчетливый запах виски. Так обнаружился украденный бочонок, и,
хотя Ред Салливен клялся, что взял его как лекарство для Фрэнка, его объяснения
никого не устроили.
«Всех нас сочли виновными, — годы спустя вспоминал Граф. — Ведь по нашей
милости во всем поселке не осталось ни капли виски».
В свое время Киплинг написал: «Никогда еще закон Божеский или человеческий
не поднимался выше пятьдесят третьей параллели». И правда, в Номе не было даже
судьи! Пришлось собрать всех старателей в доме доктора Киттельсена, чтобы
решить, как поступить с устроившим стрельбу Бешеным Луисом и покарать еще
более страшное преступление — кражу виски.
Обвиняемых внутрь не пустили, и они ожидали своей участи у крыльца. Решение
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 147
принималось тайным голосованием, при этом для сбора голосов пользовались
коробкой из-под сигар. Наконец доктор Киттельсен огласил приговор.
— Луис Ренуар, известный как Бешеный Луис, — торжественно произнес он,
приговаривается к тюремному заключению до прихода весны, когда он будет выслан
на юг первым же пароходом. В дальнейшем ему запрещается появляться в этих
местах под страхом смерти.
В этом месте доктор Киттельсен сделал паузу. Когда он продолжил, в его глазах
появился странный огонек.
— Всем проживающим в 23-й хижине наддежит выстроить тюрьму, где будет
содержаться Луис Ренуар, и в течение всех месяцев заключения обеспечивать его
трехразовым питанием, состоящим из свинины, бобов и хлеба.
Георг и его друзья оглянулись по сторонам. Отовсюду на них смотрели суровые
лица. Да, им еще повезло с приговором!
Еще до того, как тюрьма была построена, пришлось делать Фрэнку операцию.
В лагере не было ни врача, ни медицинских инструментов, все делали сами. Сначала
сколотили специальную подставку, которую окрестили столом для разделки туш. На
эту подставку постелили одеяло. После этого все отправились на поиски бинтов и
ваты и собрали все, что смогли найти в лагере.
Тут вернулся из Сент-Майкла Чарли Хокс с новой партией виски. У него
одолжили небольшую пилу, у Тэкса — веревки. Оставалось только решить, кому
пилить. Бросили жребий на спичках. Длинная досталась Джеку Куперу, но он
наотрез отказался, сказав, что не выдержит и потеряет сознание. Пришлось тянуть
жребий повторно, и на сей раз он выпал Фрэнку Мак-Уэллену. Фрэнк повернулся
к Георгу и предложил:
— Давай вместе!
Так и решили; затем разожгли в хижине сильный огонь и, когда воздух нагрелся,
перенесли Фрэнка на подставку. Потом веревкой перевязали ногу в двух местах,
над коленом и под коленом, на два сантиметра выше того места, где решили резать,
и крепко затянули. Георг взял пилу, а Мак-Уэллен тихо зашел сзади и хорошенько
стукнул лежащего Фрэнка по голове мешочком для золота, наполненным обычным
песком. От такой анестезии Фрэнк потерял сознание, и Георг приступил к работе.
Операция еще не была закончена, когда Фрэнк вдруг открыл глаза. Увидев это,
Георг тут же скомандовал:
— Стукни-ка его еще раз!
Мак-Уэллен нанес еще один удар, и операция продолжилась. Когда нога была
отрезана, Георг окунул свой охотничий нож в кипящую воду и после этого удалил
мягкие ткани выше спила, оставив только кожу. Затем он кипятком промыл всю
рану, натянул поверх нее кожу и, как мог, сшил края большой иглой для шитья
парусов с вдетой в нее сапожной дратвой.
Операция закончилась, и все стали терпеливо ждать, когда Фрэнк очнется.
Наконец веки его дрогнули, он открыл глаза и смущенно огляделся.
— Ну, как дела, Фрэнк? — спросил кто-то.
— Господи, похоже, я побывал в раю! — проговорил Фрэнк, вздохнув, и
улыбнулся запекшимися губами.
Срывающимся голосом Георг сообщил Фрэнку о том, что они сделали. На что
Фрэнк, измученный болью, которая наконец-то прошла, только сказал:
— Черт с ней, с этой ногой!
Несколько минут он пролежал без движения, а потом приподнялся на локте и произнес:
— Дайте-ка мне мою трубочку, давно я не курил с удовольствием.
Через пару недель рана загноилась, и Фрэнк начал уговаривать друзей отрезать
ногу повыше. Но, побоявшись, что второй раз операция пройдет не так удачно, они
ничего не стали делать.
А тем временем дрейфующий лед начал вскрываться. Первый пароход пришел
через две недели. На нем прибыл специалист по горному делу Сидней Лэйн с двумя
сыновьями — Томасом и Луисом. Последнего очень'заинтересовала история
Фрэнка, и когда этим же пароходом он отправлялся обратно, то забрал его с собой в
Сан-Франциско. Там Фрэнку сделали вторую операцию. Когда рана зажила и Фрэнк
поправился, он начал пользоваться протезом. На следующий год весной Фрэнк
Ландстрем возвратился в Ном. Добывать золото ему было уже не под силу, и он
открыл табачную лавку. Его дела шли отлично. История с ногой была всем хорошо
148 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
известна, и поэтому покупатели, расплачиваясь за табак и сигары пяти-, десяти- и
даже двадцатидолларовыми купюрами, никогда не брали сдачу. Чем-чем, а скупостью
жители Нома не страдали.
А пока Фрэнк находился в больнице, остальные работали на своих участках. Тем
летом Георгу и Фрэнку Мак-Уэллену каждый день удавалось намывать золота почти
на 300 долларов. У Оскара и Реда Салливена дела шли не так хорошо. Их участки
оказались не такими богатыми.
Тем временем Тэкс Рикард, который всегда был полон энергии, искал все новые
объекты для приложения своих сил. Ему было известно, что в Сибири, по ту сторону
Берингова пролива, можно взять огромное количество ценной пушнины. Вот он и
решил отправиться туда за шкурками, которые собирался выменять на
промышленные товары. Он купил небольшую трехмачтовую шхуну, а в качестве экипажа нанял
Оскара и Реда, которые только того и ждали. Третьим членом экипажа он взял
Керли Кука, который слыл профессиональным боксером.
В лагере все только и говорили, что о новом предприятии Тэкса, о таком можно
было только помечтать у стойки бара. На шхуну погрузили большой запас
продовольствия и огромное количество виски, которое предстояло обменивать на шкуры.
Экипаж поднял паруса, и корабль вышел в море. Через полдня уже изрядно
подвыпивший Кук, к своему изумлению, обнаружил, что они забыли взять пресную
воду. На борту не оказалось ни капли. Но не возвращаться же им после таких
пышных проводов! Вот и пришлось всем согласиться с точкой зрения Оскара, что
виски тоже утоляет жажду.
Можно представить, какое это было плавание! Стояло лето, погода была тихая,
а море спокойное. Кораблекрушение им не грозило, и веселье продолжалось до тех
пор, пока им не стали мерещиться на палубе чертики. И лишь грохот собственной
пальбы по этим самым чертикам привел их в чувство. Только тогда они поняли, что
чуть было не попали в беду.
Между тем они добрались до мыса Дежнева в Сибири и вошли в бухту. Там, на
берегу, они предполагали встретиться с аборигенами и начать обмен. Первым на
берег в разведку отправился на гребной шлюпке Керли. Он долго не возвращался.
Вдруг Салливен и Оскар услыхали с берега страшные крики. Не долго думая, они
подняли якорь, поставили паруса и уплыли, оставив беднягу Керли на берегу.
Позже Керли был найден кораблем береговой охраны и доставлен в Соединенные
Штаты разодетым в шикарные русские меха. А незадачливые мореплаватели между
тем поняли, что их экспедиция потерпела крах. Их мутило от одного только вида виски,
но вернуться в Ном с пустыми руками они не могли. И вот, добравшись до побережья
Аляски, они решили посадить шхуну на мель, на песчаную банку. Что они и сделали, а
затем на подобравшем их китобойном судне добрались до Сан-Франциско.
Несколько лет спустя в Кандле Георг встретил бородатого сварливого старателя,
который мыл золото на своем участке. Лицо его показалось Георгу знакомым.
— Да никак это ты, Оскар? — обратился к нему Георг.
— Ба! — Оскар выронил из рук лопату. — Вот так встреча!
— Где же ты пропадал все это время?
— Воевал на Филиппинах. Завербовался в Сан-Франциско. Думал, уже никогда
не вернусь на Север .
Вдвоем они отправились в ближайший салун, и Оскар подробнейшим образом
рассказал Георгу потрясающую историю о том, как великолепную шхуну Тэкса
захватили сибирские каннибалы. С тех пор больше никто никогда не слыхал об
Олсоне, Одиноком Шведе. Он оказался одним из многих, кто сгинул на диких
просторах Аляски.
Глава пятая
У ГЕОРГА ПОЯВЛЯЕТСЯ ТИТУЛ
Все ожило и зашевелилось, зазвучала
великая весенняя песня пробуждающейся жизни.
Наконец весна пришла и в Ном. Начал таять снег, побежали ручьи, запели птицы,
стало тепло, наступили длинные дни. Зимой в Ном стекались люди со всей Аляски.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 149
Осенью 1899 года его население составило уже около тысячи человек, но меньше
половины из них имели собственные участки. Вскоре в устье Снейк-Ривер был
основан поселок, а 4 июля 1900 года открылось почтовое отделение. Быстро
выросший поселок получил от Министерства почты название Ном, однако сами
старатели на состоявшемся 28 февраля собрании решили называть его Энвил-Сити.
Но уже на следующем сентябрьском собрании поселку вернули первоначальное имя.
А тем временем атмосфера в поселке сгущалась, среди жителей росло
недовольство, особенно обострились отношения между урожденными американцами и
старателями, прибывшими из Скандинавии. А поскольку участков на всех не
хватало, те американцы, у которых не было ни участков, ни работы, во всех своих
бедах обвиняли скандинавов. Они утверждали, что шведы не имеют права столбить
участки прежде американских граждан, хотя на самом деле многие иммигранты
уже стали полноправными гражданами США. Вспышка насилия казалась
неизбежной, но ее удалось предотвратить благодаря одному-единственному человеку.
Лейтенант Сполдинг был направлен в Ном, в район Снейк-Ривер, для того, чтобы
предотвратить кровопролитие. Вместе с ним прибыл сержант и десять рядовых из
Третьего армейского артиллерийского дивизиона, расквартированного в Сент-
Майкле. Несколько раз лейтенанту пришлось вмешаться, и он действовал
решительно и мужественно. Десятого июля недовольные старатели собрали сход. Они
собирались объявить все застолбленные до того участки незаконными. Сразу после
принятия соответствующей резолюции они должны были запалить огонь, который
бы послужил сигналом другой группе недовольных, находившейся на горе Энвил-
Маунтин, в двенадцати километрах от поселка. А те должны были сразу начать
столбить участки по-новому. Заговорщики недооценили лейтенанта Сполдинга.
Предчувствуя беду, он лично отправился на это собрание. Как только поступило
предложение считать застолбленные участки недействительными, он потребовал
закрыть собрание. А для полной ясности приказал своему сержанту и солдатам
примкнуть штыки и очистить помещение.
Напряжение спало только в августе, когда на побережье было найдено золото.
Теперь его хватало на всех. Вот как об этом вспоминал Яфет Линдеберг: «Его нашел
солдат. Я сам видел, как он промывал песок на берегу. Не знаю, как ему удалось
раздобыть лоток. Я глянул в него и увидал поверх пустой породы довольно много
золотого песка Я помог этому солдату домыть то, что оставалось на лотке, и в
итоге у нас оказалось золота на 26 долларов. Когда об этом стало известно, поселок
опустел, все ринулись на поиски золота». Обнаруженный золотой песок оказался
таким мелкозернистым, что его назвали «золотой мукой», и для его добычи ко дну
лотков теперь нужно было прикреплять войлок, чтобы задерживать мельчайшие
частицы золота. А для изготовления самих лотков требовалось дерево. Ни того ни
другого в поселке не было.
Вскоре решение было найдено. Оказалось, что вместо лотков можно пользоваться
корзинами из-под картофеля, что сразу же резко увеличило их цену. За одну корзину
теперь приходилось платить ни много ни мало 100 долларов. Но работа на берегу
окупала все расходы. За день один человек мог намыть золота на 200—300 долларов.
В июле появился первый пароход. Это была «Кэтрин Садден» из Сент-Майкла.
Она привезла древесину, оборудование для салунов, а также нескольких
пассажиров. Капитан, предприимчивый янки, поняв, что поселок испытывает дефицит
древесины, быстро сообразил, что на суше его корабль принесет значительно
большую прибыль, чем в море, и выставил его на аукцион. Линдблом и Линдеберг
к тому времени уже успели разбогатеть и создать свою золотодобывающую фирму
«Пайонир Майнинг Компани», поэтому они смогли предложить за корабль самую
высокую цену. Заполучив корабль, они вытащили его на берег, где он скоро
превратился в огромную кучу досок и бревен.
Изобретались всевозможные виды лотков. Кто-то пытался соорудить драгу,
чтобы зачерпывать как можно больше песка. Джед Джордан рассказал о старателе
Мак-Галливере и его «патентованном лотке для золота», специальном
приспособлении, купленном в Сан-Франциско и привезенном в Ном. Мак-Галливер принес его
на берег и установил. Кроме собственно лотка, там были еще коленчатый вал,
колесо, сито, насос и приводной ремень. На верху всего этого висел колокольчик.
Вокруг «чуда» собрался народ, и хозяин выступил с речью о достоинствах этой
машины, не забыв сказать, что точно такая же была у Дж. П. Моргана, а президент
150 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
Мак-Кинли давал стопроцентную гарантию добычи с ее помощью золота на 200
долларов в день. Мак-Галливер закончил свое выступление вопросом: «Сколько вы за
нее дадите?» «Шестьсот долларов», — крикнул какой-то старатель. Цена подскочила
вверх за считанные мгновения, Мак-Галливер еще не успел дух перевести после своей
речи, как один счастливчик, выложив 975 долларов, уже уносил машину с собой.
Желающих работать на берегу было хоть отбавляй, тащить же бревна и доски
вверх по Энвил-Крик хотелось немногим. Тем не менее Георг отправился туда,
поставил палатку на своем участке, который назывался «Некула-Галч 3», и начал
промывать золото. Участок Фрэнка Мак-Уэллена, «Некула 4», находился по
соседству; работая вместе, они за день добывали золота почти на 300 долларов.
По всей округе народ трудился не жалея сил, лето в тех краях короткое, а всем
хотелось добыть как можно больше золота до начала морозов. На берегу моря
добывали золотую пыль, а выше по ручью находили даже самородки. Когда Фрэнк
и Георг добыли золота на несколько тысяч долларов, они, как и все остальные,
решили съездить в Ном.
За время их отсутствия поселок еще больше вырос, палатки стояли повсюду,
число жителей приблизилось к семи тысячам и продолжало расти. В поселке было
уже шесть пекарен, пять прачечных, двенадцать магазинов, книжная лавка,
несколько гостиниц, шесть ресторанов, шесть пансионов, четыре бани и четыре
парикмахерских. А еще там было семь салунов. Теперь виски продавалось в бутылках, и
любой человек, будь то простой рабочий или десятник, мог купить себе собственную
бутылку. Запах виски стоял по всей округе. Правда, за виски и за пиво, которое
тоже наконец появилось в городе, все еще приходилось расплачиваться золотом,
которое в этом случае измерялось щепотками. Причем отмерялись эти щепотки
продавцами, которые сами запускали пальцы в кошели золотоискателей и уж,
конечно, при этом старались себя не обидеть.
Когда в поселке появился Джед Джордан, ставший впоследствии владельцем
«Офира», он сразу заметил, что в Номе маловато пьяных на улицах, а значит, в
городе явно не хватает виски. Он не стал терять времени и устроил в своей палатке
импровизированный бар, соорудив поверх бочек семиметровый настил, который
заменил стойку. Виски, которым он торговал, было сильно разбавлено, но, надо
отдать ему должное, разбавлял он его только чистейшей питьевой водой.
«Выдержку делали табачным соком или соусом табаско, — вспоминал
Джордан. — Иногда, когда на меня находило вдохновение, я добавлял для цвета жженый
сахар или кофе, а для крепости — красный перец. Посетители по большей части
бывали довольны. Старожилы вообще редко жаловались на качество спиртного.
Похоже, им было все равно, что пить. Если их что и не устраивало, так это
количество выпивки».
В поселке все еще не было банков. Старатели приносили свои мешочки в салун,
где их взвешивали и складывали за стойкой, как дрова.
Тем летом в Номе появились первые женщины. Они называли себя звездами
варьете и утверждали, что раньше работали в разных кабаре на юге, в Штатах.
В их числе были: Бриллиантовая Хэтти, у которой вместо передних зубов во рту
сверкали бриллианты, Тачка Кэрри, Разбойная Фэнни, Костлявая Энни. Годы спустя
хозяин бара, Джед Джордан, напишет об этих женщинах в своих воспоминаниях:
«Ну и хохотал же я, когда смотрел потом фильмы, где показывали шикарных
красоток времен золотой лихорадки. На самом-то деле Марлен Дитрих среди них
не было. У многих был или один глаз, или один зуб, или, хуже того, особенно когда
дело доходило до работы, одна нога. Одну из наиболее миловидных потаскушек звали
Кобыла Нелли, и, поверьте, она вполне соответствовала своему прозвищу. Эта
похотливая бабенка походила на слабоумную и гоготала, как лошадь».
Вновь прибывшие женщины умело наряжались и кокетничали, но не были щедры
в своей благосклонности. Они постоянно находились при салунах, и стоило там
появиться старателям, как они сразу же принимались увиваться вокруг,
подсаживались к стойке и начинали флирт. Выпивалась одна рюмка, потом другая... Дамы
получали 50 процентов комиссионных за все, что было продано их кавалерам, вот
они и старались, чтобы виски текло рекой. Когда в салуне появлялись богатые
посетители, местные дамы сразу же запускали в них свои коготки.
— Ах, мне так нужен новый наряд! — говорила одна, когда между ней и
посетителем завязывались более теплые отношения.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 151
А другая обычно вздыхала:
— Боже мой, здесь все так гадко! Как хочется съездить в Штаты! Но где же я
возьму столько денег?
Чтобы провести вечер в обществе красотки, не один джентльмен выложил свои
деньги на платья, которые никогда не были куплены, и на путешествия, которые
никогда не совершились. Ничего не стоило обвести вокруг пальца бывалого
золотоискателя, отвыкшего от женского общества за годы, проведенные в суровом краю.
Заключались скоропалительные браки, за которыми следовали бракоразводные
процессы с присуждением новобрачной компенсации за боль и унижения, которые
бедняжке пришлось испытать.
Правда, были в то время на Севере и другие женщины. На песчаной отмели в
устье Снейк-Ривер стояла неприметная бревенчатая хижина, куда часто
наведывались новоиспеченные золотые короли Нома. Они являлись туда разодетыми: в
лучших своих костюмах, с накрахмаленными воротничками и в новых ковбойских
шляпах. Но при этом они старались побыстрее проскользнуть мимо остальных
хижин и тайком постучать в дверь, чтобы никто не заметил. Спустя некоторое время
загадочные визиты принесли плоды. Золотые короли бросили некоторые дурные
привычки, а взамен приобрели некоторые хорошие, чем совершенно ошеломили
своих друзей. Так, например, Джексон-Лягушка перестал сморкаться в салфетку,
когда посещал номское «Кафе Париж». Эсак Хэтл начал пользоваться специальным
маслом для волос с ароматом фиалки. А Джордж Мэрфи теперь, когда с кем-нибудь
выпивал, пытался выражаться по-французски: «Otassat, mon ami», что должно было
означать: «Достаточно, приятель».
Так вот, в маленькой бревенчатой хижине жила миссис Стейпл, вдова, которая
вместе со своей дочерью Элси приехала из Соединенных Штатов. Миссис Стейпл
давала уроки английского языка и хороших манер. И хотя старатели стеснялись
прибегать к ее услугам, у миссис Стейпл было много учеников и она неплохо
зарабатывала, ведь ее счета оплачивались золотом.
Однажды вечером, когда уже совсем стемнело, к ней в дверь постучали. Это был
Яфет Линдеберг. Он возвратился в Ном из поездки в Сан-Франциско, где
познакомился и влюбился в леди из высшего общества. В качестве подготовки к
предстоящему браку он решил обучиться хорошим манерам. Беднягу можно было понять,
ведь в Сан-Франциско над ним здорово потешались. Его невеста, мисс Мэтсон,
принадлежала к одному из богатейших семейств города, поэтому в отделе светской
хроники газеты «Сан-Франциско Экзэминер» был помещен рисунок с
изображением нелепой ситуации, в которую попал Яфет в доме невесты.
Там было нарисовано, как Яфет ест индейку: воткнув в кусок с каждой стороны
по вилке, он поднес его к своему огромному рту и с жадностью поглощает, так, что
кости и жир летят в разные стороны. Рядом с ним стоит мисс Мэтсон и грозит
пальчиком. Под рисунком была заметка о грубом, неотесанном лопаре, который
собирается жениться на мисс Мэтсон и войти в одно из лучших семейств города.
Как там говорилось, единственным оправданием этого брака были миллионы
жениха.
— Я ничего не понимал, — жаловался Яфет миссис Стейпл, — что бы я ни сделал,
каждый раз попадал впросак и все надо мной смеялись.
Миссис Стейпл утешала новоиспеченного миллионера:
— Полный курс этикета, который я преподаю, как раз то, что вам нужно. Он
включает все, что должен знать джентльмен.
Миссис Стейпл достала свой диплом, выданный каким-то институтом в
Нью-Йорке. В нем старомодным шрифтом было написано, что миссис Элеонора Стейпл
действительно сдала экзамен в институте Нью-Йорка. Благодаря красивой
пергаментной бумаге, пяти неразборчивым подписям и сверкающей золотом печати в
правом верхнем углу этого диплома, миссис Стейпл заполучила не одного ученика
в Номе.
Они договорились о занятиях, правда, миссис Стейпл назначила Яфету двойную
плату, потому что тот уж слишком широко разевал рот, когда улыбался. Каждый
вечер Яфет тайком пробирался в домик на песчаную отмель. Миссис Стейпл удалось
очистить его речь от самых скверных ругательств и научить отводить назад мизинец,
чтобы он не оттопыривался, когда держишь в руках чашечку кофе.
Миссис Стейпл попросила Яфета подыскать работу для дочери, и он взял ее к
152 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
себе в контору. Иногда он приглашал девушку с собой на вечеринки, и Элси провела
с ним немало времени в непринужденной обстановке. Ей было всего 19 лет,
пухленькая, улыбчивая, она была полна зарождавшейся любви. Больше всего на
свете она хотела заарканить какого-нибудь богатого золотоискателя. И не будь
Линдеберг обручен, она непременно заполучила бы его, он бы не устоял. Миссис
Стейпл продолжала охотиться за богатым женихом для дочери.
Однажды в газете для золотоискателей ей попалось объявление, которое ее
заинтересовало. В нем сообщалось о пикнике, который должен был состояться в
солдатских бараках на реке Ном, в пяти километрах от города. На пикник
приглашались все дамы города. Тот год был високосным, поэтому Элси могла сама выбрать
и пригласить кавалера. Разумеется, этот кавалер должен был быть миллионером.
Элси от кого-то слышала, что в городе появился богач — Билл Северный Олень, и
она решила пригласить именно его. Раньше она никогда его не видела и вот
отправилась искать, имея отдаленное представление о его живописной внешности
с чужих слов.
А в это время другой Билл — Необъезженный Конь — занимался своим обычным
делом: он ходил из салуна в салун в надежде получить бесплатное угощение от
какого-нибудь перебравшего выпивохи. Элси встретила его на улице. Еще издалека
она заметила его сияющий красный нос, это была, как ей казалось, верная примета.
Она ведь знала, что Билл Северный Олень отморозил себе нос в Доусоне. Она
остановила Билла Необъезженного Коня и одарила его своей самой
обворожительной улыбкой.
— Здравствуйте, Билл Северный Олень, — обратилась она к Биллу
Необъезженному Коню. — А я ищу вас повсюду, чтобы пригласить на пикник на реке Ном.
— Как вы сказали? — пробормотал он. — Здесь какая-то ошибка. Меня
действительно зовут Билл, но...
Она не дала ему закончить:
— Ах, пожалуйста, никаких «но». Вы ведь знаете, что нынче високосный год, и
не откажете мне, правда? Мы так хорошо проведем время!
Разумеется, Билл Необъезженный Конь не смог устоять перед ее красивыми
глазками, ведь в них он увидел все то, чего ему так давно не хватало. Они решили
встретиться в день пикника. Элси мечтала о замужестве, последующем разводе и
миллионных алиментах.
Наконец наступил день пикника. Стояла прекрасная весенняя погода: над
головой — синее безоблачное небо, а под ногами — искрящийся на солнце снег.
Участники пикника собрались у белого дома, где уже стояло пять запряженных
повозок с бубенцами, наполовину заполненных сеном. Пришел туда и Билл
Необъезженный Конь. На нем была волчья шуба, которую он попросил у Кида-Подлеца,
коричневые башмаки Гарри Хантера и рубаха из плотной ткани, взятая у Хилмера
Ли. Когда Элси увидела его, сердечко ее затрепетало. Мать и дочь радушно
приветствовали Билла и стали занимать места. Они уселись в повозку на лежавшее
там сено, и возница взмахнул кнутом. Под звон бубенцов и игру аккордеона
процессия високосного года тронулась в направлении реки Ном.
Начальник военного лагеря капитан Стэплтон отдал в распоряжение хозяек
пикника, местных дам, один солдатский барак, в котором накрыли длинные столы.
В углу на деревянных козлах стоял бочонок виски и бочонок пива, еще три ящика
с шампанским поставили под столы. Всю эту выпивку пожертвовали для пикника
три шведа, которым улыбнулось счастье.
Билл Необъезженный Конь сел за стол между миссис Стейпл и Элси. За этим
же столом оказалось еще несколько золотоискателей, включая Джорджа Мэрфи,
которые знали Билла, но, поняв его выразительное подмигивание, держали язык за
зубами. Ни для кого не было секретом, что Элси Стейпл охотилась за богатым
золотоискателем, чтобы получить его состояние, и, если девица немного ошиблась,
почему бы не повеселиться на ее счет? Солдаты стали разносить угощение,
зазвенели стаканы, и скоро вечеринка была уже в полном разгаре. Тихое покашливание
и серьезные лица вскоре сменились оживленными разговорами о житейских
проблемах, смехом и шумом.
В тот вечер Билла Необъезженного Коня ожидало множество сюрпризов. Стоило
его стакану опустеть, как услужливые солдаты наливали еще виски. И наелся он на
славу, подбородок его так и лоснился от жира уничтоженного им поросенка. Билл
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 153
сидел за столом, и глаза его восторженно сияли. Кругом все веселились, все чаще
и чаще загрубевшими от работы руками золотоискатели вытаскивали из-под столов
бутылки с шампанским, и вот, наконец, мебель сдвинули в сторону, и начались танцы.
Ответственным за музыку назначили Джо-Морячка, и он неутомимо растягивал
и сжимал меха аккордеона своими худыми руками. Время от времени грубым
голосом он начинал подпевать припев. Бывало, он пропускал сразу несколько нот,
на такие мелочи никто и внимания не обращал. Когда Джо-Морячок совершенно
напился, на него, как обычно, напала икота, тут уж попасть в такт стало совсем
невозможно. Но танцы все равно продолжались, подбитые железом башмаки
стучали по посыпанному песком полу. Пыль стояла столбом, изрядно вспотевшие
парочки топали так, что дрожали стены. Кавалеры кружили своих дам с таким
азартом, что сделался сквозняк. Колени золотоискателей так сгибались и
разгибались, словно в них были вставлены моторчики, а каблуки так припечатывали пол,
что доски стонали.
Билл Необъезженный Конь танцевал вприпрыжку, сжимая в объятиях
раскрасневшуюся Элси. Его можно было заметить сразу, он скакал, как мячик, правда,
несколько раз он приземлялся прямо на ноги Элси, но она мужественно улыбалась.
«Ничего, — думала она, — зато этот болван сказочно богат!» Для Билла
Необъезженного Коня это было незабываемое время. Ему улыбалась молодая красивая
девушка; из бочонка, что стоял рядом, можно было наливать сколько угодно виски,
стоило только дотянуться до краника.
Празднество закончилось только на другое утро. К этому времени Билл
Необъезженный Конь уже давно спал под столом. Когда его разбудили, он освежился
последними каплями виски и уселся в повозку между Элси и миссис Стейпл. Лошади
резво поскакали в сторону поселка. Дорога была ухабистая, и, когда в очередной
раз повозка накренилась, Билл Необъезженный Конь не удержался, повалился на
Элси и запечатлел у нее на губах звонкий поцелуй.
А все только этого и ждали. Однако миссис Стейпл не подала вида, она
выпрямилась и строго посмотрела на пьяную физиономию «обидчика».
— Вы что себе позволяете? — спросила она Билла.
— Прошу прощения, это получилось совершенно нечаянно, — заикаясь,
промямлил тот.
— Нечаянно?! Да вы понимаете, что скомпрометировали мою единственную
дочь?!
Билл Необъезженный Конь смотрел на ее каменное лицо и отчаянно пытался
придумать какое-нибудь оправдание.
— Я требую, чтобы вы женились на моей дочери! — провозгласила миссис
Стейпл, и Билл вздохнул с облегчением.
— Я-то с удовольствием, да захочет ли она? — пробормотал он, смущенно глядя
на Элси.
Сидевшие вместе с ними в повозке золотоискатели при этом начали так хохотать,
что едва не задохнулись. Элси обвила шею Билла своими пухлыми ручками, и всю
оставшуюся дорогу они процеловались под неусыпным оком миссис Стейпл.
Они поехали прямо к дому священника. Церемония бракосочетания заняла всего
несколько минут. После этого миссис Стейпл пригласила новобрачных к себе на
обед, а потом Элси уложила самые необходимые вещи в два чемодана и вечером
того же дня уехала с Биллом в его бревенчатую хижину, которая находилась
неподалеку от Нома. На самом-то деле это была не совсем его хижина. Билл даже
не знал, кто ее построил. Когда он нашел этот домик, он был совсем заброшен,
видимо, никто не захотел там жить, ведь он находился в спускавшейся к морю
долине, где зимой выпадало слишком много снега. Вот и сейчас бревенчатая избушка
была на метр занесена снегом, ее и видно не было. В окрестностях Нома стояло
несколько таких избушек, построенных безвестными золотоискателями, которые
зимой заносило снегом по самую крышу, торчали лишь жестяные печные трубы.
«Да это настоящее иглу!» — с удивлением воскликнула Элси, но Билл
Необъезженный Конь показал на печную трубу. Элси смело шагнула вниз по сделанным в снегу
ступенькам, ведущим к двери, и вошла внутрь.
Надо сказать, что старожилы в тех краях мало заботились о чистоте и порядке
в своем жилище, и можно себе представить, что увидела Элси. Осмотревшись, она
сказала Биллу, что этот дом никуда не годится и он должен как можно скорее купить
154 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
новый. Утром молодоженов разбудил стук в дверь. Оказалось, это Кид-Подлец
явился за своей шубой и на чем свет ругал Билла за то, что тот не вернул ее вовремя,
как обещал.
После завтрака Элси решила, что пора поговорить о главном.
— Как идут дела на твоих золотых приисках, Билл? — спросила она без
обиняков. — Тебе ничего не следует утаивать от своей сладенькой крошки!
— А у меня и нет никаких приисков, — ответил ей Билл, — но сегодня мне дадут
работу, и я получу немного денег, мне обещали работу в поселке.
Элси побледнела и с ужасом взглянула на мужа. Она задала ему еще кое-какие
вопросы и через полчаса была уже дома у матери. А вскоре в номских газетах появились
заметки, в которых рассказывалось об этом злополучном замужестве и делался
справедливый вывод о том, как опасно сочетаться браком не с тем, с кем думаешь.
Для Элси наступило тяжелое время. Все над ней смеялись и считали, что она
получила по заслугам. Оказалось, что легко выйти замуж, а вот развестись было
намного сложнее. Но в конце концов Элси вновь стала свободной, и, когда ее видели
в последний раз, она опять была замужем, на этот раз за адвокатом по фамилии
Ортон. Разумеется, это был весьма состоятельный человек.
Осенью того года по округе опять поползли слухи о том, что шведы вроде бы не
имели права владеть собственностью на Аляске и их участки должны быть
аннулированы. Почти никто не знал, что шведы и лапландцы это не одно и то же. Когда,
наконец, из Сент-Майкла прибыли юристы, они подтвердили эти слухи. Шведов
одолевали сомнения. Насколько можно судить, все документы были в полном
порядке, но до Вашингтона было очень далеко. Возможно, те, кто придумал эти
законы, не знали ситуации на Севере. Но американские граждане были уверены,
что шведам придется отказаться от своей собственности, и начали стихийное
отчуждение участков, на которые у шведов были оформлены документы, срывая их
заявочные таблички и вешая новые. Лапландцы кинулись скорее продавать свои
участки. Ведь они уже успели разбогатеть и могли спокойно возвращаться домой с
кошелями, полными золота.
В то время американец Чарльз Лейн скупал все, что только мог, и однажды, после
того как Георг обнаружил на своих заявочных столбиках чужие регистрационные
бумаги, он отправился к Лейну и предложил ему свои участки за 50 тысяч долларов.
Лэйн стал сбавлять цену. Георг пытался торговаться, но в конце концов согласился
и уступил все за 45 тысяч. Фрэнк Мак-Уэллен тоже продал свои участки Лэйну, но
ему удалось получить за них более крупную сумму, потому что он считался
американцем и никто не смел оспаривать его участок. Он получил 175 тысяч
долларов. Первооткрыватели Линдблом и Линдеберг по-прежнему владели своими
участками. Они были так богаты, что Лейну ничего не удалось у них выкупить.
Итак, стояла осень. Пароход «Роанок» стоял на рейде Нома в ожидании отправки
в последний в сезоне рейс на юг. Пароход должен был еще зайти в Сент-Майкл и
взять там пассажиров, нагруженных золотом Клондайка. А пока на его борту
собирались пассажиры из Нома, и в их числе были Георг аф Форселлес, Мак-Уэллен
и Линдеберг.
На пароходе не было ни сейфов, ни специальных помещений для хранения
ценностей, поэтому пришлось держать мешки с золотом в каютах и оставлять их
там без присмотра, если надо было куда-нибудь выйти. А вот виски на пароходе
хранили в одном месте под замком, и буфетчик выдавал его только в ограниченном
количестве, поэтому никто не напивался. С оружием тоже было строго, его сразу
отобрали и вернули только в Сиэтле.
В Сиэтле золотоискатели остановились в лучшем отеле «Нью-Норден» и
отправились покупать новую одежду, чтобы уже в приличном виде плыть на
зафрахтованном пароходе дальше в Сан-Франциско.
Жители Сиэтла с любопытством разглядывали северян в новехоньких черных
плисовых костюмах и ковбойских шляпах. Но это было ничто по сравнению с тем
вниманием, которым позднее они были окружены в Сан-Франциско. Там к их
приезду были сделаны на заказ золотые перстни с гербами Клондайка и Нома, но
этого, как оказалось, было недостаточно. Потребовались перстни с бриллиантами.
И вот уже у каждого на обеих руках сверкали дорогие украшения. Одновременно
с золотоискателями в гостинице появились газетчики. Репортер из «Сан-Франциско
Экзэминер» обратился с вопросом к Фрэнку и Георгу.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 155
— Простите, — начал он вежливо, — позвольте узнать, как вас зовут.
— Георг Хьялмар Якоб аф Форселлес.
Маленькое словечко «аф» вызвало некоторое замешательство.
— Что это означает? — поинтересовался репортер.
— Ну, это означает, что я — дворянин, — ответил Георг и потянулся.
— Так, выходит, вы — граф?! — с удивлением произнес репортер.
— Как вам будет угодно.
Такое признание оказалось неожиданностью и для стоявшего рядом Фрэнка, но
он не позволил обойти себя.
— А как ваше имя, сэр? — на этот раз репортер обратился к нему.
Фрэнк встал и внушительно поклонился:
— Герцог Ламберлендский1.
Глаза у репортера, который был еще совсем мальчишкой, округлились, а
карандаш так и забегал по записной книжке, защелкал фотоаппарат.
На другой день вся первая страница «Экзэминер» пестрела фотографиями
северных миллионеров. Это были первооткрыватели Клондайка: Великолепный
Джим, Джордж Кармак, Боб Хэндерсон, а вместе с ними Линдблом, Линдеберг и
Бринтесен из Нома, а также герцог Ламберлендский и шведский граф.
Вечером того же дня в честь гостей в гостинице, где они остановились, был
устроен грандиозный обед. Подавали всевозможные крепкие напитки, вина, мясные
деликатесы, устриц и крабов. А в самом конце на столы поставили сверкающие
чаши, наполненные прозрачной жидкостью. Что бы это могло быть? Северяне
начали недоумевающе переглядываться, а Великолепный Джим поднял свою чашу
и пригубил. Вкус оказался знакомым, но он уже столько всего перепробовал, что
не мог сказать наверняка. Все было последовали его примеру, но быстро поставили
чаши обратно на столы. «Ну да, конечно, это обыкновенная вода, а чаши —
полоскательницы для рук. Черт бы побрал эту гостиницу!»
А дни летели один за другим, столько проблем надо было решать. Оказалось, что
Великолепный Джим был совершенно неграмотным и потому не умел обращаться
с чеками и документами. А Кармак боялся, что его обманут в банке или другом
финансовом учреждении, и поэтому завел специальный ящик, в котором держал
двадцать тысяч золотых долларов. Он хранил этот ящик у себя в номере, так ему
было удобнее оплачивать текущие расходы.
Однажды, когда он вышел пройтись, его жена осталась одна в номере. Она сидела
у окна и разглядывала спешащую внизу по Маркет-Стрит толпу. Она хорошо знала,
что белые люди очень любят золото, и, распахнув окно, бросила вниз пригоршню
золотых монет. Начался ажиотаж. Люди кричали, дрались, вырывая друг у друга
монеты. Вот это была картина! Она еще никогда так не веселилась, и если бы не
вмешательство полиции, ворвавшейся в номер и прекратившей развлечение, она
опустошила бы весь ящик.
Фрэнк Мак-Уэллен решил вернуться домой, в Чикаго, где жила его семья. В
поезде он познакомился с солдатами, которые возвращались с Филиппин. Путь был
неблизкий, выпить было нечего, и пассажиры просто изнывали от «жажды». Фрэнк
нашел выход из положения. Он начал высылать телеграммы вперед по пути
следования и всюду заказывал виски. Теперь на каждой станции их ожидал целый
бочонок. Никогда еще вояки не встречали такой щедрости, в их глазах Фрэнк был
настоящим героем. Но в конце концов служащие железнодорожной компании были
вынуждены вмешаться, и поток телеграмм прекратился. Так закончилась эпопея
Фрэнка Мак-Уэллена.
Линдеберг тоже отправился домой. Он зафрахтовал грузовое судно, чтобы на
нем добраться из Нью-Йорка в Хаммерфест. Он вернулся на родину под Рождество.
Там он решил устроить грандиозный бал и арендовал для этого городскую
гостиницу. Он пригласил на праздник всю молодежь Варде, точнее, всех девушек, а
юношей — только лапландцев. Всем прочим оставалось только стоять снаружи и
заглядывать в окна, как совсем недавно приходилось делать Линдебергу, когда его
вышвыривали вот такие, как они.
А Граф скоро перебрался из отеля «Палас» в более тихое и скромное место. Он
1 От английского глагола «to lamber» — рубить лес. Ср. «Герцог Лесорублендский».
(Примеч. переводчика.)
156 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
устал изображать миллионера с Аляски, ведь на самом деле, хотя он и имел кучу
золота, но был одним из беднейших «золотых мальчиков». Он мечтал о Гавайях,
куда когда-то обещал вернуться, и вскоре действительно отправился в Гонолулу,
чтобы прийти в себя после лихорадочного напряжения Сан-Франциско.
За время его отсутствия город очень изменился. В гавани теперь было
значительно больше кораблей, повсюду что-то строили, ведь теперь Гавайские острова
находились под управлением США. Каникулы Графа закончились очень скоро.
Возвратившись в Сан-Франциско, Граф познакомился с неким Фогелем, немцем-
кораблестроителем. Это было весьма кстати, ведь он часто думал о том, чтобы купить
корабль и на нем исследовать побережье Аляски. Он заключил с Фогелем контракт
на постройку 22-метровой баржи на сумму 20 тысяч долларов. Вместе с Фогелем
он отправился на лесопилку в Порт-Гэмбл. Там они поставили палатки, а вскоре
сколотили небольшую хижину. Фогель нанял четырех человек, и очень скоро уже
был заложен киль. Строительство шло полным ходом, в задачу Графа входила
закупка материалов и оборудования. Запах свежей древесины, звон пил, стук
молотков и сам вид строящегося судна доставляли ему удовольствие.
Но времени было в обрез, ведь он планировал отправиться в плавание уже в этом
сезоне. Фогель же рассчитывал закончить постройку судна в июле, а это было бы
поздно. Поэтому Граф открыл счет для оплаты предстоящих расходов, велел Фогелю
без него закончить постройку корабля и привести его в Ном, а сам отправился на север.
В Сиэтле он узнал, что золото Нома привлекло в те края тысячи людей со всех
концов земли. От такого наплыва народа Сиэтл процветал: строились новые дома,
гостиницы, даже небоскребы. Ходили слухи о прокладке железной дороги.
Пароходные компании развесили на улицах города призывные плакаты, гласившие:
«Приезжайте в Ном! Там золото лежит прямо под ногами! Приезжайте в Кейп-
Йорк! Обнаружены новые месторождения!»
Графа заинтересовал Кейп-Йорк. Раньше он ничего не слыхал о тамошнем
золоте и решил отправиться именно «уда сразу, как только начнется навигация..
Пока тянулось время ожидания, он познакомился с высокой, стройной девушкой
по имени Лилиан Дарент, которую поразили его золотой перстень и рассказы о
приключениях золотоискателей в Сан-Франциско. У Георга было много свободного
времени, потому что северные гавани были закрыты льдами, и он мог часто
встречаться с Лилиан. Вскоре он познакомился с ее родителями. Отец девушки был
инженер франко-канадского происхождения, но сама она родилась в Штатах и
говорила только по-английски. Георг так долго прожил в суровом краю в грубом
мужском обществе, что в уютной домашней обстановке чувствовал себя очень
неловко. Несмотря на это, он все больше привязывался к этой девушке, которой
был всего двадцать один год. Ему совсем не хотелось оседать в Сиэтле, он рвался в
Ном, чтобы заняться чем-нибудь новым и интересным. Но и Лилиан он не хотел
терять. Ситуация действительно была непростая, а чтобы объясниться, он не мог
найти нужных слов.
И вот однажды, гуляя по парку, он сказал ей, что собирается обзавестись
кое-какой собственностью и построить дом.
— Если ты захочешь жить в нем, то это будет и твой дом.
— А ты разве не собираешься в Ном? — удивилась Лилиан.
— Конечно, собираюсь, но сперва я куплю недорогой участок где-нибудь на
окраине города и начну строительство дома. Ну а потом, ну, понимаешь... Мы могли
бы пожениться, и ты бы стала жить в этом доме и ждать меня. А я присылал бы
тебе какие-нибудь деньги на пропитание.
— Ты считаешь, что нам надо пожениться прямо сейчас? — она медленно
произносила слова.
— Знаешь, мне хотелось бы оформить все документы до отъезда.
Лилиан долго смотрела на кончики своих башмачков, а потом сказала:
— Как ты торопишься!
Но перспектива иметь собственный дом была столь привлекательной, что она
позволила Графу себя поцеловать.
Вскоре началось строительство. Георг купил участок, бревна и доски, нанял
рабочих и приступил к рытью котлована для фундамента. Лилиан с интересом
следила за ходом работ. Не забывала она интересоваться и планами Графа в
отношении его отъезда в Ном. А однажды она спросила у него:
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 157
— Скажи, а если ты там погибнешь, кому останется этот дом?
— Конечно, тебе, — был ответ.
— Тогда, — совершенно невинно произнесла Лилиан, — лучше уж сразу записать
его на мое имя.
У Георга все поплыло перед глазами. Когда она успела узнать о таких вещах?!
Когда они расстались в тот вечер, он попытался разобраться в сложившейся
ситуации. Совершенно очевидно, что Лилиан не хотела сейчас выходить за него
замуж. Быть может, она прежде собиралась узнать, сколько денег он привезет с
Аляски? Другое дело, получить дом! Сомнений не было, ей были нужны только его
деньги. Так у Георга стало еще одной иллюзией меньше.
Граф был гордым человеком. Он собирался порвать с Лилиан, но не так, как это
сделал бы какой-нибудь бабник. Он выяснил у подрядчика, сколько денег
потребуется для завершения строительства, написал и отправил письмо Лилиан, вложив в
него дарственную.
Сделав это, он отправился в порт, где повстречал Кларка и Робинсона. Они
наняли китобойную шхуну и должны были вот-вот отплыть в Кейп-Йорк с
пассажирами и грузом продовольствия на борту. Георг отправился в плавание вместе с ними.
Стоя на палубе, он смотрел на исчезавший за горизонтом город и еще раз пробегал
в памяти ту часть жизни, которая только что закончилась. Он понимал, что
счастливые денечки остались позади, в прошлом, там же остались и Лилиан, и новый
дом... Теперь денег у него было не больше, чем тогда, когда он впервые ехал на
Север. Что ж, придется начинать все сначала.
Глава шестая
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ПРИИСКИ
Средь волн морских и света на краю...
В мае баржа «Нордерн Лайт» покинула Сиэтл и взяла курс на мыс Йорк. В
Беринговом море ей не встретилось ни одного судна. Весна подходила к концу, однако
было все еще очень холодно, в воде то и дело попадались плавучие льдины. Порой
они так плотно обступали баржу, что дальнейшее ее движение становилось
невозможным и приходилось ждать, иногда даже по четверо суток, пока льды не
расступятся.
Наконец они добрались до мыса Йорк, но там их ожидал неприятный сюрприз:
вместо поселка золотоискателей перед ними предстал пустынный берег.
Единственной живой душой там оказался Чарли Мак-Дэниел, который жил рыбной ловлей и
охотой на тюленей. Граф знал его еще по Ному, когда-то Мак-Дэниел жил там, но
был вынужден уехать из-за какой-то истории с женщиной.
Пока остальные пассажиры высаживались на берег и разбивали участки под
будущий поселок, Граф вместе с приятелями отправился к Чарли. Скалистый грунт
не внушал Графу больших надежд, ему казалось маловероятным, чтобы там было
золото, и он поделился своими сомнениями с Чарли.
— Золото? С чего это ты взял, что здесь есть золото? — удивился Чарли. — Нет
тут ничего. Сам-то я здесь обосновался совершенно случайно. Как ты мог поверить
этим байкам? Это же пароходные компании распускают такие слухи, чтобы
привлечь клиентов.
Теперь Графу все стало ясно. Налицо была грандиозная афера, и пассажиры
«Нордерн Лайт» были ее первыми жертвами. А сколько их еще будет! Граф
задумчиво посмотрел на море и вдруг, к своему удивлению, увидел, что на борту
стоявшего у берега вельбота все пришло в движение. Что такое? Матросы уже
подняли якорь и запускали моторы.
— Что это там происходит на вельботе? — спросил Граф у Чарли. — Похоже,
они снимаются и уходят?
— Посмотри-ка туда, видишь? — воскликнул Чарли, указывая куда-то вдаль. —
На нас гонит дрейфующие льды!
В самом деле, на горизонте виднелась белая полоса. Это западный ветер гнал к
берегу льды. Так вот чем объяснялась поспешность, с какой вельбот покинул мыс
Йорк и ушел на юг.
158 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
— Нам конец! — воскликнул Граф и, не теряя ни секунды, бросился на берег
искать капитана баржи.
Увы, для «Нордерн Лайт» время было упущено. Единственное, что успел сделать
капитан, это бросить второй якорь и забрать на берег судовые документы и
навигационные инструменты. Покинутая баржа осталась один на один со стихией.
Вскоре льды подошли совсем близко и с сильным треском начали заполнять
бухту. Сине-зеленые глыбы, величиной с хорошую скалу все надвигались и
надвигались, вращаясь вокруг своей оси и сверкая в лучах солнца, а потом, теснимые
наступающими сзади, уходили под воду. Очень быстро вся бухта оказалась забитой
льдом. В воздухе стоял гул, это гудели льдины, ударяясь о скалистый берег.
А Кларк и Робертсон все это время метались по берегу и на чем свет стоит ругали
тех, кто заманил их в эту дыру. В отличие от них капитан Чарльстон смотрел на
превратности судьбы по-философски: чему быть, того не миновать, переживем и это.
Затаив дыхание, экипаж и пассажиры ожидали, казалось, близкой развязки. Что
будет с баржей: то ли ее раздавит льдами, то ли выбросит на берег? Когда люди на
берегу слышали громкий треск, им казалось, что лопаются якорные цепи. Но цепи
выдерживали натиск льдов, и баржа только раскачивалась на месте. А через
некоторое время вдруг замерла без движения.
Бывалые северяне знали, что теперь барже ничто не угрожает, но вот когда льды
двинутся в обратную сторону, они унесут и баржу, и если кто-нибудь ее когда и
увидит еще раз, то только в виде выброшенных на берег обломков. А пока что лед
так плотно набился в бухту, что стало вполне возможным попробовать снять с баржи
что-нибудь из грузов. Для этого с нее на берег протянули трос, к нему прикрепили
десять плоскодонных лодок, находившихся на борту и предназначенных для
перевозки пассажиров и грузов, запустили вспомогательный двигатель, подсоединили
лебедки — и на лодках, как на санях, грузы потянулись к берегу.
В первую очередь перевезли оставшиеся вещи пассажиров, одежду, палатки,
необходимый инструмент и часть продовольствия. Лед мог тронуться в любой
момент; никто не знал, сколько времени еще оставалось в запасе, несколько минут
или несколько часов. Работа кипела, и не прекратилась даже с наступлением
темноты.
Ночь люди провели на берегу в палатках. Граф оставался у Чарли, вместе они
следили за развитием событий.
К утру ситуация не изменилась, лед по-прежнему заполнял бухту. Работы по
разгрузке продолжались, ведь на борту оставалось еще много продовольствия и
припасов.
К вечеру налетел штормовой южный ветер. Ледяные массы пришли в движение,
под их напором баржу стало отчаянно подбрасывать и раскачивать, ее корпус начал
так скрежетать, что капитан Чарльстон распорядился прекратить разгрузку. Вновь
покинутая всеми, «Нордерн Лайт» осталась одиноко ожидать своей участи.
Вернувшись в хижину Чарли, Граф провел там весь вечер в компании Джо
Уоллерта и Билли Тоберна. Вместе они пытались решить, что делать дальше. Было
бы неплохо обследовать окрестности, но для этого требовалось продовольствие и
припасы, а их не было.
— Эх, у меня на барже осталась целая партия продовольствия, — сокрушенно
проговорил Тоберн, — да что толку?
— Что ж ты раньше молчал? — упрекнул его Уоллерт.
И тут Графа вдруг осенило.
— Лучше поздно, чем никогда! — воскликнул он. — Чарли, дай собак, может, что
получится?!
Чарли был немногословен:
— Берите.
После этого не было произнесено ни единого слова. Все трое быстро оделись,
Чарли запряг в нарты собак, и они понеслись мимо уснувшего лагеря. В мгновение
ока они оказались на берегу. В темноте, держась, чтобы не упасть, за оставленный
трос, они двинулись к барже. Лед трещал под ногами, ветер хлестал по лицам.
Добравшись до баржи, они привязали собак и поднялись на борт. В капитанской
каюте, среди битого стекла и валявшихся в беспорядке книг, они отыскали
заправленную китовым жиром лампу и зажгли фитиль. Освещая себе дорогу, они
отправились в трюм и быстро нашли там принадлежавшие Тоберну тщательно упакован-
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 159
ные мешки с мукой и завернутые в полотно свиные грудинки. В несколько заходов
все это было поднято наверх и погружено на нарты.
Лед трещал не переставая, но чувство опасности притупилось, и все трое решили,
что еще успеют немножко расслабиться в капитанской каюте, где они уже успели
обнаружить пять галлонов виски. Приятное времяпрепровождение внезапно
нарушил резкий окрик: «Руки вверх!», и они увидели направленный на них револьвер в
руках огромного чернокожего детины, который был корабельным коком. Ему тоже,
как выяснилось впоследствии, посчастливилось во время суматохи где-то найти
виски, и он так напился, что уснул и не услышал, как все покинули судно.
— На борту посторонним находиться запрещено, — проревел он, —
отправляйтесь на берег!
Тоберн и Уоллерт даже покраснели от ярости, но были готовы отскочить в
сторону, не сомневаясь, что кок будет стрелять. Внезапно Тоберн сделал обманное
движение, как будто собирался выходить из каюты, а сам набросился на кока и
повалил его на пол. Уоллерт выхватил у него •револьвер, а Граф связал по рукам и
ногам. Теперь можно было передохнуть.
Но не тут-то было. Раздался страшный треск и грохот.
— Это лопнули якорные цепи! — воскликнул Тоберн, и Граф бросился на палубу.
Наверху была кромешная тьма, передвигаться можно было только на ощупь. Не
слыша лая и визга собак, Граф понял, что упряжка пропала, ее поглотили льды. А
«Нордерн Лайт» тем временем несло в открытое море.
Когда Граф вернулся в капитанскую каюту, Тоберн и Уоллерт пытались
расположиться поудобнее с полными стаканами виски в руках.
— Почему бы не провести свои последние часы с удовольствием, а, Джо? —
говорил Тоберн приятелю.
Уоллерт согласно кивал.
— Что толку хоронить себя прежде времени, даже если эта посудина поступила
с нами так подло!
Граф отодвинул в сторону предложенный стакан виски.
— Это потом, — сказал он, — сперва надо осмотреть корабль. Если мы получили
пробоину, надо немедленно начинать откачивать воду.
Он взял одну из лежавших рядом досок, предназначенных для изготовления
промывочных желобов и постройки хижин, и отправился в трюм. Там он обнаружил,
что вода поднялась почти до отметки два метра, но течи не было.
После этого Граф вернулся в каюту и тоже прилег отдохнуть. В сложившихся
обстоятельствах ничего другого просто не оставалось делать. В непроглядной тьме,
под завывание ветра зажатую льдами баржу несло и несло на север. Корпус ее
скрипел и стонал так, что порой казалось, будто она разваливается на части. Но
баржа держалась, ведь ее строили для плавания по суровым северным морям.
Спать пришлось недолго. Внезапно с палубы донеслись душераздирающие звуки.
Как они могли забыть? Это же свиньи, их взяли в плавание как источник свежего
мяса, а теперь они выбрались из своих клеток и метались по палубе, истошно визжа.
Шум стоял ужасный, но никому не хотелось из-за этого выходить в шторм на палубу,
и приятели попытались вновь задремать.
Они долго терпели, стараясь уснуть. Первым не выдержал Тоберн.
— Ну, я их сейчас всех перережу! — воскликнул он, вскакивая на ноги. — Еще
немного, и я сойду с ума.
Вместе с Графом они отыскали в шкафу пару топоров, вышли на палубу, и
началась охота на свиней. Непростым это оказалось делом: снег слепил людям глаза,
под ногами перекатывались бревна; спасаясь от топоров, свиньи залезали под реи.
Наконец с ними было покончено. Охотники стояли на палубе, заваленной тушами
убитых ими свиней, и утирали мокрые от пота и таявшего снега лица.
Вернувшись в каюту, они обнаружили Уоллерта всего в крови, лежащим на полу.
Оказалось, что он споткнулся о тушу убитой свиньи и упал прямо на битые стекла.
Как сумели, они перевязали его раны и, взбодренные охотой на палубе, обсудили
сложившуюся ситуацию и принялись за дело.
На случай возникновения течи они приготовили бревна, доски, ветошь, молотки
и гвозди, проверили ручные насосы и убедились в их исправности. Израненный
Уоллерт не мог вместе со всеми выполнять тяжелую работу, поэтому ему поручили
караулить кока и готовить еду.
160 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
Проходил день за днем, баржу уносило все дальше и дальше. Они были уверены,
что дрейфуют по-прежнему в северном направлении: через Берингов пролив в
Северный Ледовитый океан. Их уже не пугали толчки и удары льдин, а если вдруг
на душе и становилось тревожно, всегда выручал стаканчик виски. Что же стало с
коком? Ему через некоторое время развязали ноги, чтобы он мог самостоятельно
передвигаться, а с руками решили повременить, опасаясь, как бы он чего не
натворил. Уоллерт так и не согласился готовить для него, предпочитая разбивать
прямо в рот коку сырые яйца.
На пятый день дрейфа ветер стих, и, хотя движение судна продолжалось, льдины
уже не ударяли в борт с прежней силой. Мореплавателям было известно, что
капитан забрал на берег карты и снял компас, однако им все же посчастливилось
найти в одной из кают маленький карманный компас. Какой-никакой
навигационный инструмент у них теперь был. Компас подтвердил, что баржа действительно
двигалась в северном направлении. Постепенно льды начали рассеиваться, они
вышли в Северный Ледовитый океан.
К счастью, Граф был немного' знаком с судовождением, поэтому он принял
командование баржей на себя. Прежде всего, необходимо было найти нужные
детали и отремонтировать руль. Морякам, плававшим в северных водах, было
хорошо известно, чем чревата встреча со льдами. Починив руль, они взялись за
паровой котел. Дрова совсем отсырели, их пришлось поколоть и плеснуть
парафинового масла, чтобы разжечь хороший огонь. Теперь в топку можно было
подбрасывать уголь. Вскоре уже заработала лебедка.
Они даже поставили один парус в надежде поскорее увидеть землю. Только вот
какую? Граф считал, что следует взять курс к берегам Сибири, ведь до нее было
рукой подать. Однако Уоллерт и Тоберн панически боялись кровожадных индейцев
и не верили Графу, убеждавшему их, что в Сибири живут только русские и
эскимосы. Поэтому двумя голосами против одного было решено идти на восток, к
берегам Аляски.
Безусловно, плыть в такую даль было очень опасно. Еще более осложнял
ситуацию туман, судно то и дело натыкалось на плавучие глыбы льда, однако это не
помешало им поставить три паруса и таким образом значительно увеличить скорость.
Им все время сопутствовала удача, судно не получило ни малейшей пробоины.
На четвертый день плавания туман стал рассеиваться, и выглянуло солнце. Прямо
по курсу они увидели берег Аляски. Им хотелось как можно скорее пристать к берегу,
но хорошая погода и сильный западный ветер соблазнили их продолжить плавание.
Подняв все оставшиеся паруса, они взяли курс на юго-юго-восток. Дрейфующие льды
совсем исчезли, и можно было, ничего не опасаясь, мчаться и мчаться вперед.
Когда впереди показался мыс Принца Уэльского, они изменили курс и поплыли
строго на восток. Ветер не стихал, и на шестнадцатый день плавания они были почти
у цели. В это время капитан Чарльстон, стоя на берегу, смотрел в бинокль на море,
ожидая увидеть какое-нибудь судно, идущее с юга. И вдруг перед его взором
предстала «Нордерн Лайт». Как, ведь все думали, что и баржа, и люди на ней погибли!
Нельзя сказать, что Граф был силен в судовождении, однако под его
руководством удалось развернуть баржу против ветра, переставить паруса и закрепить
такелаж. Загремела цепь, якорь камнем пошел ко дну, быстро спустились паруса.
Капитан Чарльстон, Кларк и Робертсон вышли на шлюпке встречать героев.
Вопросам не было конца: как им удалось уцелеть, когда им пришло в голову
попытаться спасти баржу? Тут они догадались, что Чарли Мак-Дэниел представил
их исчезновение в значительно более выгодном для них свете.
— Ну что, — начал Граф, не желая никого разубеждать, — мы поняли, что баржу
вот-вот унесет в море, и решили попытать счастья. Правда, свиней пришлось забить,
да и виски поубавилось, но все остальное — в полном порядке.
Едва он успел договорить, как на палубу выскочил кок и, размахивая руками,
стал рассказывать, как он героически обнаружил в каюте капитана посторонних.
Его живописание прервал Уоллерт, заметив, что тот был пьян, ничего не соображал
и пытался помешать им делать важное дело.
Кларк спросил у путешественников, какое бы они хотели получить
вознаграждение за спасение баржи. Такой вопрос оказался для них неожиданностью, ведь
фактически, проникнув на баржу, они нарушили приказ капитана. Все трое
нерешительно молчали, не зная, что сказать.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 161
Наконец Граф заговорил:
— Сперва надо рассчитаться с Чарли за упряжку, об остальном поговорим позже,
на берегу.
В результате Чарли получил тысячу долларов и две тонны корма для собак, а
остальные — по шестьсот долларов и по тонне продовольствия. Кроме того, всем
троим бесплатно выдали по билету до Нома. Вот уж не зря они спасали эту баржу!
Вся следующая неделя, пока баржу готовили к отплытию, прошла спокойно, без
приключений. Граф, Уоллерт и Тоберн успели обследовать окрестности и
обнаружить в близлежащих долинах аллювиальное золото и олово. Но золота было
немного, а олово их и вовсе не интересовало.
С легким сердцем покидали они мыс Йорк. Если бы они только могли представить
себе, что ожидало их в Номе.
Глава седьмая
НОМСКИЙ СКАНДАЛ 1900 ГОДА
Здесь не было ни мира,
ни покоя. Все — порыв и смятение.
Когда «Нордерн Лайт» подошла к Ному, Граф и его спутники увидели на рейде
невероятное количество судов. Там были пассажирские и грузовые пароходы,
вельботы, баржи, бриги, шхуны — корабли со всех концов света. А берег был
запружен тысячами людей: в Номе началась золотая лихорадка. Из города доносился
стук сотен молотков; чтобы разместиться, приезжие строились целыми улицами.
Летом 1900 года в Ном приехало около двадцати тысяч человек, в основном
мужчины, и несколько женщин. Не все собирались заниматься добычей золота,
некоторые предпочитали богатеть за счет золотоискателей. Это были
многочисленные посредники, капитаны морских судов, содержатели публичных домов,
воры-карманники, карточные шулера, а кроме того, владельцы салунов, ведь к тому времени
количество питейных заведений в Номе приблизилось к ста.
Одним из тех, кто в том памятном году открыл в городе свой салун, был
легендарный Уэйетт Эрп, шериф города Тумстона, штат Аризона. Он отправился на
север вместе с женой Жозефин в 1897 году, когда ему было уже за пятьдесят.
Первое время он служил заместителем начальника полиции в городе Врангель,
что находится в юго-западной, вытянутой вдоль побережья части Аляски, так
называемой «ручке от сковородки». Однажды ему по долгу службы пришлось зайти
в салун, арестовать разбушевавшегося посетителя, который всех пугал, размахивая
револьвером. При виде Эрпа тот застыл, словно громом пораженный.
— Будь я проклят! — воскликнул он через мгновенье. — Надо же было уехать
на край света, первый раз зайти в салун, чтоб разрядиться, и напороться на Уэйетта
Эрпа. Ведь это именно ты двадцать лет назад в Додж-Сити меня и еще нескольких
парней арестовал и упрятал за решетку!
К весне 1899 года у Уэйетта уже был собственный салун в Сент-Майкле, и он
очень неплохо зарабатывал, но, узнав об огромных перспективах, открывавшихся
в Номе, продал его и перебрался туда. Вместе с компаньоном Чарли Хокси он
построил в растущем городке один из самых больших салунов — салун «Декстер».
Когда летом того же года в Аризоне был убит его брат Уоррен, имя Уэйетта
появилось в газете Сиэтла. Вот что там было о нем написано: «...по-прежнему
решительный, мужественный и беспощадный. Он никогда в жизни не отступал.
Правда, сейчас он уже не убивает, как прежде. Годы остудили его кровь.
Многочисленные раны научили осмотрительности».
И Уэйетт, и его жена мечтали о спокойной, размеренной жизни, но для этого
надо было научиться проходить мимо и не вмешиваться в драки. Однажды ночью
Уэйетт Эрп ввязался в уличную потасовку, случившуюся рядом с его салуном, и
подрался с заместителем начальника полиции Альбертом Лоу, после чего ему
пришлось до утра просидеть за решеткой за оказание сопротивления представителю
закона. Не успел он выйти на свободу, как тем же летом сцепился с военным
полицейским, арестовавшим в его салуне двух драчунов, а в третьей драке он даже
умудрился получить огнестрельное ранение в руку.
6 Нева № 6
162 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
После этого Уэйетт пробыл на Аляске еще год, а потом все же продал свой салун
и уехал. В отличие от всех своих братьев, он тихо умер своей смертью в 1 921 году.
Между тем Граф не переставал удивляться разительным переменам в городе.
Никогда еще за всю свою карьеру золотоискателя он не видел ничего подобного
тому, что сейчас происходило в Номе. На протяжении 50 километров весь берег
моря был битком забит людьми, которые, обливаясь потом, мыли золото. Песочные
насосы, приводимые в действие моторами, кашляли и плевались, весь берег был
окутан голубым керосиновым облаком. Стоял невообразимый шум: старатели
ругались, кричали друг на друга, то и дело возникали драки.
Граф оставил на хранение полученные припасы и отправился на берег, чтобы
изучить на месте это удивительное сборище. Позже он написал об этом в своих
воспоминаниях:
«Столбишь участки на морском берегу ниже отметки прилива не разрешалось.
Но в девятом пункте „Законов Нома" говорилось, что можно в течение дня владеть
землей, на которой стоишь. Чтобы занять побольше места, они толкались,
отпихивали друг друга и отчаянно ругались на всех языках мира. Вы владели этой землей
до тех пор, пока на ней стояли, но стоило отойти в сторону, как вы сразу же теряли
на нее все права. Поэтому приходилось с восходом солнца отправляться на берег,
чтобы, до того как придут все остальные, занять хорошее место. Промывка золота
на берегу была весьма ненадежным делом. Ведь за ночь прилив смывал все следы
работ предыдущего дня, и было совершенно невозможно определить, где песок уже
перемыт, а где еще нет».
Некоторые старатели для промывки золота пользовались лотками, но
встречалось и множество других, более сложных изобретений, которыми добывалось
золото на миллионы долларов. Один золотоискатель из Австралии привез с собой
огромный промывочный желоб, прицепив его прямо к пароходу, на котором
добирался сам. Этот желоб надо было цеплять к какому-нибудь судну и тащить по
дну вдоль берега. Песок зачерпывался внутрь и беспрепятственно вместе со струей
воды выходил наружу, а золото должно было оставаться на стенках. Правда, очень
скоро и он, и его необычное приспособление куда-то исчезли.
Была еще одна техническая новинка, от которой ждали высоких результатов.
Называлась она «прибоемойкой» и состояла из желоба, который лежал на берегу и
одним концом опускался в воду. Песок лопатой набрасывался в его верхнюю часть,
так же как и на лоток, и потом накатывавшимся прибоем смывался, а золото должно
было оставаться внутри на серебряных пластинах.
У одного старателя было нечто более усовершенствованное: барабан высотой
два метра, внутри которого находились серебряные пластины, покрытые ртутью.
Его владелец предполагал, что во время прилива песок будет всасываться в барабан,
а с отливом вымываться наружу, золото же будет оставаться на пластинах.
Некоторые старатели пытались добывать золото со дна моря вдали от берега. Для этого
покупались лодки, нанимались водолазы, но успеха такой вид добычи не имел.
Граф не соблазнился добычей золота на морском берегу, да и в Номе оставаться
ему совсем не хотелось. Он думал вернуться на Снейк-Ривер. Надо сказать, что
прошедшей зимой во время его отсутствия по тем местам прокатилась
опустошительная эпидемия тифа. Поговаривали, что первыми начали болеть эскимосы.
Непривычные к новой пище и укладу жизни, привезенными белым человеком, они
оказались беззащитными перед страшной болезнью. Обменивая пушнину на муку,
они начали печь неизвестные им до этого хлеб и лепешки. От этой пищи они начали
болеть, а от них тиф перешел и на номских золотоискателей.
Следует добавить, что из-за существовавшей тогда дороговизны товаров и
нехватки домашней утвари живые люди забирали себе одежду и вещи умерших, что
также способствовало распространению болезни, — началась эпидемия.
Возникли сложности с захоронением покойников. В городе не было ни церкви,
ни кладбища, не было и соответствующего закона. Безо всякого отпевания мертвых
просто отвозили выше по течению Снейк-Ривер и оставляли там. Сгребали в сторону
мох, складывали трупы в замерзший прибрежный песок, читали короткую
заупокойную молитву и на этом считали свой долг исполненным.
Новичкам же вообще не было дела ни до покойников, ни до тифа. У них на уме
было только одно — золото, и когда они прослышали, что его в избытке по берегам
Снейк-Ривер, то бросились туда и принялись копать. Кайлы вонзались в берег, песок
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 163
летел на лотки — и на свет появлялись покойники. Сперва из песка могла показаться
побелевшая нога, а за ней и весь труп целиком. Осыпая его отборной руганью, не
склонные к сентиментальности старатели выбрасывали труп куда-нибудь подальше.
Поэтому повсюду стоял тошнотворный запах разлагавшихся трупов, которые все
откапывали и откапывали. Если кто-то подбрасывал труп на участок соседа, в ход
шло оружие.
Когда Граф увидел все это, ему стало не по себе, он решил опять вернуться в
Ном и навестить старых друзей.
Между тем среди жителей города росли беспокойство и неуверенность. В Номе
вновь появился Карпентер, охотник за чужими участками. Только на этот раз он
приехал не один, а в сопровождении судьи по фамилии Нойес и целого корабля
солдат. Судья Нойес получил официальную должность и после этого вместе с
Карпентером развил бурную деятельность, начав с того, что перерегистрировал на
свое и его имя понравившийся им участок в городе для строительства собственного
жилья. Они выбрали для себя то место, где сейчас находится квартал «Бэррак
Сквер», а в то время там стояли срубы. Безо всякого предупреждения они стали
сносить их и вообще вели себя так, словно прежних хозяев вовсе не существовало,
а собравшимся вокруг зевакам они объявили, что намереваются расположиться там
надолго.
Возглавляемый Нойесом суд начал работу с рассмотрения заявок на разработку
золота, сделанных лапландцами, признал их недействительными, и они сразу же
перешли в собственность Карпентера, потому что он еще раньше зарегистрировал
их на себя. Вместе с Карпентером и судьей Нойесом в Ном прибыл еще некто
Александр Мак-Кензи, официальный приемщик, которому на время судебного
разбирательства ответчик обязан был сдавать все свое золото.
По свидетельству газеты «Ном Дейли Кроникл» от 16 августа 1 900 года, местные
жители прекрасно понимали, что результат всех этих судебных исков был
предрешен. «И дня не проходило, чтобы не было начато еще одного судебного дела, и в
девяти случаях из десяти ответчиками оказывались бедолаги-шведы, все
преступление которых состояло в том, что они потом и кровью добывали свое богатство,
которое кому-то захотелось заполучить значительно более легким способом.
Единственной причиной, по которой первой жертвой этих разбойников стали шведы,
было то, что шведы были не гражданами США, а, как правило, любое преследование
иностранцев всегда находило массовую поддержку. Большая часть наших сограждан
склонна считать нахлебниками всех, рожденных за пределами США, даже если они
должны получить или уже получили американское гражданство».
В число жертв попал и Яфет Линдеберг, а поскольку у него с Бринтесеном и
Линдбломом было собственное акционерное общество «Пайонир Майнинг Компа-
ни», оно тоже оказалось втянутым в судебное разбирательство. Всем троим
акционерам было предложено в 24 часа покинуть свои участки. Положение было
настолько серьезным, что даже близкий друг Линдеберга, Чарльз Лейн, ставший к
тому времени преуспевающим и весьма уважаемым гражданином Нома, ничем не
смог ему помочь.
Линдеберг был арестован и содержался под стражей до тех пор, пока за него не
был внесен залог. Освободившись, он попытался переманить Мак-Кензи на свою
сторону, для чего предложил ему взятку размером в один миллион долларов, на что
тот лишь усмехнулся и отрицательно покачал головой. Блюстители закона
продолжали действовать в том же духе. Солдаты охраняли отчужденные участки, горные
работы продолжались под надзором Мак-Кензи. Каждый вечер до предела
нагруженные лошади везли мешки с золотом с Энвил-Крик в Ном, где оно попадало в
руки Мак-Кензи.
Надо сказать, что и Линдеберг, и его друзья были далеко не ангелами и порой
не чурались воровства и других правонарушений. Они сняли комнату в доме
напротив банка, в котором Мак-Кензи держал золото, полученное в результате
судебных процессов. Из окна этой комнаты они круглыми сутками следили за
банком. И вот однажды, когда Мак-Кензи выходил оттуда с саквояжем, полным
золота, его внезапно окружили вооруженные люди. Не выпуская из рук саквояжа,
Мак-Кензи успел быстренько ретироваться обратно в банк. В другой раз Линдеберг
и его люди наняли банду головорезов, чтобы те устроили засаду людям Мак-Кензи
и выгнали их с захваченных под прикрытием закона участков.
164 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
Между тем дошла очередь и до самого Ч. Д. Лейна. Когда-то он скупил почти все
принадлежавшие лапландцам участки, и вот теперь ему было велено передать их
Мак-Кензи.
— На время судебного процесса я приостановлю там все работы, — пробовал
возразить он.
— Ни в коем случае, — был ответ. — Добыча золота не должна останавливаться.
Солдаты получили очередной приказ покинуть казармы, и они его выполнили.
В результате все золото, которое вплоть до вынесения судебного решения
добывалось на участках Лейна, поступало на хранение к Мак-Кензи. Если бы решение было
принято в пользу ответчика, все золото пришлось бы возвратить, да вот только дело
в том, что никакого учета добычи и контроля за ней не велось, поэтому даже в таком
случае львиная доля золота осела бы в карманах приемщика и его помощников.
Линдеберг свое дело проиграл, все его участки достались Карпентеру. Возникла
очень острая ситуация, за Лейном велась постоянная слежка. Он обратился за
помощью к своему адвокату, но тот объяснил ему, что закон на чужой стороне.
Оставался единственный выход — перехитрить врага.
Как раз тогда на рейде Нома к отплытию в Сиэтл готовился пароход «Огайо».
На него грузили товары, в грузовых трюмах размещали всевозможные ящики и
бочки. Когда на «Огайо» подняли якорь и пароход вышел в Берингово море, из одной
пустой бочки вылез не кто иной, как сам Ч. Д. Лейн. Он тайком пробрался на борт
корабля и теперь в поисках правды направлялся на юг.
Он был вынужден действовать очень осторожно, ведь его противники имели
влиятельных друзей. Лейн отправился прямо в Вашингтон, разыскать там
сенатора-скандинава. Им оказался Кнут Нельсон, сенатор от Миннесоты. Узнав о том, как
поступили с Линдебергом и другими лапландцами, Нельсон возмутился до глубины
души, начал действовать, и уже никакая сила не смогла бы его остановить. Так
разразился Номский скандал.
Нойес, Мак-Кензи и Карпентер были арестованы и доставлены в Вашингтон, где
предстали перед судом. Их признали виновными, но присудили им всего по году
тюремного заключения. Жители Нома сочли такое наказание совершенно
недостаточным. Ведь у Мак-Кензи в Номе осталось золото на сумму около шестисот тысяч долларов.
Все же, благодаря этому судебному расследованию, бедственное положение
лапландцев на Аляске оказалось в центре внимания представителей
законодательной власти. Выяснилось, что лапландцы прибыли на Аляску для несения
государственной службы в соответствии с решением правительства США, и поэтому должны
были рассматриваться как американские граждане. Почему же этого не произошло?
Оказалось, что во всем был виноват чиновник. Когда лапландцы по пути на север
сделали остановку в Сиэтле, миссионер Калман отвел их в регистрационное бюро,
где они должны были получить свои документы. Однако чиновник, который отвечал
за это, отнесся к своим обязанностям халатно, подумав, что они все равно
отправляются на Северный полюс, а там документы ни к чему. Поэтому, хотя он и выдал
им документы, но не зарегистрировал их как граждан США, не забыв при этом взять
с них соответствующую пошлину, которую положил себе в карман.
Судебные тяжбы, склоки старателей, работавших на побережье, все больше
склоняли Графа уехать из Нома. У него ведь еще оставалось два участка, которые
год назад Лейн почему-то не выкупил. Ни на что особенно не надеясь, Граф все же
решил попробовать поискать там золото.
Как-то утром, взяв с собой только лоток и лопату, он отправился на ручей
Балто-Крик, где находился один из его участков. Первая проба почти ничего не дала,
да и следующие в общем-то тоже были не очень удачными: всего на пятнадцать
центов. Тем не менее Граф достал из кармана листок бумаги, аккуратно ссыпал на
него золото, завернул, спрятал в карман и пошел обратно в Ном. Он понимал, что
для серьезной разработки этих участков требовались дополнительные деньги, его
собственных средств было недостаточно.
В Номе он первым делом отправился в контору к Яфету Линдебергу. Но Яфет
был очень занят, ему надо было решать юридические вопросы, проводить деловые
встречи, и он не нашел времени для Графа. Можно было попробовать обратиться
к Фрэнку Мак-Уэллену, он тоже к тому времени возвратился в Ном, да у него от
прежних богатств остался только титул Герцога Ламберлендского, которым он сам
себя наградил в Сан-Франциско.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 165
Подобно многим золотоискателям, Граф имел обыкновение обдумывать все свои
жизненные ситуации в салуне, поэтому он отправился в бар «Аляска», чтобы там
хорошенько надо всем поразмыслить и постараться найти какое-нибудь решение.
В баре с ним разговорился сидевший по соседству незнакомый мужчина. После пары
стаканчиков виски новый знакомый уже спрашивал у Графа, не осталось ли у него
каких заявок. В своих воспоминаниях Граф на собственном примере описал
характерную для Аляски того времени сделку:
«„Конечно, остались, — ответил я ему, —еще два участка на Балто-Крик, но мне
от них мало проку, не хватает пары тысяч долларов, чтобы по-настоящему
заняться их разработкой". Мой новый знакомый молчал, подкручивая светлый ус, но
я отлично знал, что происходило у него в голове: „Рискнуть, что ли? Сейчас все
рискуют. Что такое две тысячи долларов? Пустяк, да и только\"
Наконец он прервал молчание и сказал, что его фамилия Йоргенсон, что он
датчанин и служит капитаном на небольшой шхуне. Еще он сказал, что имеет
постоянный заработок, но вокруг все только и говорят о золоте, вот он и решил,
почему бы ему тоже не попробовать.
— А золото в этих участках есть? — спросил он.
Тогда я вытащил из кармана бумажку, развернул ее и показал золотые пылинки.
У него прямо глаза загорелись. „И что, это с одной промывки?"
В этот момент ирландский герцог Мак-Уэллен, который сидел рядом с нами с
другой стороны, выронил из рук стакан, и звон разбитого стекла заглушил мой
ответ. Мне повезло, Йоргенсон подумал, что я сказал „да". Если бы он знал, что эти
пылинки были результатом восьми промывок, он ни за что не выложил бы своих двух
тысяч долларов и участки на Балто-Крик так и остались бы нетронутыми, по
крайней мере на время.
Хотя Иоргенсона и не миновало безумие золотой лихорадки, он хладнокровно
настоял на очень жестких для меня условиях сделки. Он потребовал не только
возмещения своих денег, но еще и половину всего золота, которое будет добыто на
моем участке. Это была слишком высокая плата за жалкие две тысячи, но у меня не
было другого выхода: или такая сделка с Йоргенсоном, или ничего. Я согласился, и мы
отправились в бакалейный магазин „Аляска", где составили и подписали договор, и
он дал мне нужную сумму. Теперь можно было приступать к делу».
Граф подсчитал, что в течение одного дня можно насыпать в желоб лотка тысячу
лопат грунта, и если с одной лопаты получать золота на один цент, то за день общая
сумма составит десять долларов. Ничего похожего на то, что было в прошлом году,
но на большее он и не рассчитывал.
Надо сказать, что не все в Номе изменилось в худшую сторону, были и
положительные моменты. Так, например, там в избытке было рабочих рук. Тысячам вновь
прибывших искателей счастья просто негде было промывать золотоносный песок,
на всех не хватало места, поэтому людям приходилось зарабатывать на жизнь
по-другому. И Георг всего за пять долларов в день и питание без труда смог нанять
нужное количество рабочих.
Подешевела не только рабочая сила, но и припасы, ведь теперь груженные
продовольствием пароходы приходили в Ном ежедневно. В былые времена за
порцию виски приходилось расплачиваться щепоткой золота, а теперь это стоило
всего 25 центов. Правда, это была обманчивая дешевизна, потому что в городе не
водилось такой мелочи.
Георг подсчитал, что если все пойдет нормально, то, за вычетом расходов на
питание, по два с половиной доллара на человека, и заработной платы, ему с
Йоргенсоном будет оставаться два с половиной доллара.
Георг одолжил у Иоргенсона спасательную шлюпку, чтобы на ней перевезти
припасы к месту работ. Затем он нанял двух человек, вместе с ними загрузил в
шлюпку инвентарь, продукты, палатки и печку, работники взялись за весла, и они
поплыли вверх по Снейк-Ривер. Километров через двадцать пять они пристали к
берегу, разгрузили шлюпку и оставшийся путь проделали пешком, неся весь груз
на себе. Прибыв на место, они запрудили речку, сделали в запруде слив и подвели
к нему 1 20-метровый рукав, имевший в диаметре 35 сантиметров. Через этот рукав
вода должна была поступать в два желоба с поперечными канальцами.
Когда все было подготовлено для начала работ, Георг вернулся в Ном, нашел там
еще пару дюжин парней покрепче и назначил им встречу на следующее утро в салуне
166 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
«Дискавери». Он выбрал для встречи именно этот салун, потому что в нем всегда
была чистота и порядок. А принадлежал он Магнусу Кьелсбергу, бывшему китобою
родом из Норвегии, который разбогател, став компаньоном Яфета Линдеберга.
На другой день ранним утром все собрались и отправились на Балто-Крик.
Непривычные к большим пешим переходам, люди ворчали по поводу стертых ног и
отсутствия питания. На место они пришли затемно и после скудного ужина
завалились спать, завернувшись в одеяла.
На следующий день рабочие подсоединили и закрепили рукав и приступили к
промывке. Добыча золота сродни азартной игре, никогда не знаешь результата,
поэтому, едва дождавшись конца работ, Георг поспешил в свою палатку, чтобы
взвесить мешочек с намытым за день золотом. Рабочие в ожидании столпились
снаружи.
Пока Георг производил взвешивание, все стояли, затаив дыхание. Получалось по
3,8 доллара на человека. Георг прекрасно понимал, что это было ничтожно мало,
такой выработки было недостаточно даже для выплаты жалованья. Однако, выйдя
из палатки, он улыбнулся как ни в чем не бывало, всем своим видом показывая, что
дела идут отлично. Он надеялся, что следующий день будет удачнее. Но на следующий
день результат был ничуть не лучше. Георга одолевали тревожные мысли. «Черт
подери, — думал он, — если так и пойдет, я потеряю все, да еще этот Йоргенсон с
меня шкуру спустит!»
Вечером третьего дня мешочек с золотом был значительно тяжелее, выходило
по 20 долларов на человека, это было уже кое-что. То же самое повторилось и в
последующие три дня. Теперь Георг мог расплатиться с рабочими. Но потом вдруг
добыча золота вновь снизилась до 4 долларов на человека. Неужели золото
кончалось?
Георг начал копать вдоль ручья. В одном месте по обоим берегам содержание
золота в песке заметно увеличилось, Георг распорядился перенести туда
промывочные желоба и там продолжать работу. Добыча сразу же возросла. Медленно, но
верно кошели наполнялись золотом. Через некоторое время Георг побывал в Номе
и вернул долг Йоргенсону. После этого у него оставалось достаточно золота, и он
еще на две тысячи долларов закупил продуктов.
Кроме того, Георг нанял десятника, немца по фамилии Лютцингер. Теперв^его
бригада могла работать круглосуточно. Первая смена заступала в восемь утра после
плотного завтрака. Завтракали обычно овсяной кашей или горячими пышками,
омлетом из яичного порошка, ветчиной и кофе. Работали до часа дня, потом обедали.
На обед ели бобы с беконом или мясные консервы с тушеным сушеным картофелем,
свежий был слишком тяжел и доставлять его из Нома было дороговато. На десерт,
а без него не обходился ни один обед, обычно бывал пирог или пудинг с сушеными
яблоками или курагой. После обеда работа продолжалась до 7 часов. Вечером
рабочие ужинали, они ели тушеный горох или бобы со свиными шкварками, бекон,
пирог и пили чай. Георг старался по возможности разнообразить пищу своим
работникам. Раз или два в неделю из Нома на лошадях доставлялось свежее мясо и
овощи, и тогда устраивался пир с овощным супом и бифштексами.
Вторая смена начинала работу в восемь вечера и имела такой же режим и состав
питания, как и дневная. Стоял полярный день, и работа спорилась. Если удавалось
намыть золота больше обычного, Георг угощал всех виски. Он доставал ящик виски
и говорил рабочим:
— Угощайтесь, вы сегодня это заслужили, только учтите, того, кто напьется, тут
же уволю.
Такой подход всех вполне устраивал, и на участках Георга никогда не было
никаких безобразий.
Через три недели в лагере побывал Йоргенсон. Получив обратно свои две тысячи
и предвкушая большее, он захотел ознакомиться со всем на месте. На лодке с двумя
матросами он поднялся вверх по Снейк-Ривер, а потом, так же как и Георгу, ему
пришлось продолжить путешествие пешком. Это оказалось тяжелым испытанием
для старого морского волка. Уставший, голодный и искусанный полчищами комаров,
он все же добрался до лагеря.
При виде рабочих, кидавших песок в желоба, его настроение сразу улучшилось.
В самом деле, какое значение имеют небольшие неудобства, если речь идет о золоте.
— Да вы здесь хорошо живете, — заметил он, осматривая палатки.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 167
— Живем хорошо, это верно. Иди-ка сюда и посмотри, как мы тут хорошо
работаем, — позвал его Георг.
Георг показал ему туго набитые мешки с золотом, и у Йоргенсона от изумления
округлились глаза, он воскликнул:
— Граф, как мы разбогатели, как мы разбогатели!
— Погоди, погоди, — остановил его Георг. — Вот в этом мешке — зарплата
рабочим, ее трогать нельзя, этот мешок — на еду. А вот в этом — наша прибыль.
И еще на три тысячи долларов хранится у Тэкса на депозите.
Йоргенсон радостно похлопал Георга по плечу:
— Ты просто молодчина! Никогда я еще так выгодно не вкладывал денег.
И, главное, никакого риска...
Глава восьмая
ШТОРМ РАЗРУШАЕТ НОМ
Бушевала буря, угрожая все разрушить.
Работы на Балто-Крик шли своим чередом. Граф регулярно наведывался в Ном.
Его путь проходил через сплошь засыпанные песком горы Глейшер-Маунтинз, в
которых он всегда делал привал, останавливаясь почти в одном и том же месте.
И всякий раз чутье опытного золотоискателя подсказывало ему, что там должно
быть золото. Однажды он не удержался и решил это проверить. На ближайшем
участке, где велись работы и который принадлежал Ч. Д. Лейну, он одолжил лопату
и лоток и сделал пробную промывку. Предчувствие его не обмануло, на лотке лежало
золото стоимостью почти 10 центов, а ведь он копнул сверху, глубже золота должно
было быть значительно больше.
Граф нисколько не сомневался, что вся местность давным-давно поделена на
участки и у них есть законные владельцы, но заявочных столбов видно не было.
Только осмотревшись повнимательнее, он все же обнаружил едва заметный
обгоревший пенек, который когда-то мог быть столбом. Граф предположил, что он
недавно сгорел во время одного из пожаров, которые случаются летом в тундре.
Придя в Ном, Граф сразу отправился в регистрационное бюро, чтобы все
выяснить. Оказалось, что этот участок принадлежал брату Магнуса Кьелсберга,
Торульфу. Год назад он продал почти все свои участки, а этот оставил за собой,
видимо, потому, что считал его пустым.
Граф выяснил у Магнуса, что Торульф оставил какому-то лопарю из ущелья
Некула доверенность, чтобы тот мог действовать от его имени. Граф разыскал этого
лопаря и договорился с ним, что возьмет этот участок в аренду. Однако, когда через
неделю он шел в Ном, чтобы подписать договор об аренде, и проходил мимо участка,
то обнаружил, что кто-то уже после него там успел поработать. Граф заподозрил,
что это Магнус и лопарь проверили участок и теперь никакой аренды ему не видать.
Увы, он оказался прав.
Все же Граф не терял надежды. Он знал, что по закону хозяин участка в течение
второго года должен обязательно проработать на нем не менее десяти дней и добыть
золота стоимостью не менее ста долларов. В противном случае он терял на него все
права. Поэтому он и решил, что, коль скоро именно он, Граф, нашел там золото, то
он получал право и на участок.
В Номе он случайно столкнулся с горнорабочим по фамилии Гульд, которого знал
еще по Калифорнии, и предложил ему на пятьдесят долларов продовольствия. За
это тот следующей ночью должен был вместе с Графом отправиться на Глейшер-
Крик столбить участок. Гульд согласился, но Граф напрасно прождал его, он явился
только утром, и от него на километр разило виски. Граф понял, что его деньги
пропали, и, уже не теряя больше времени, отправился на ручей один. Придя на
место, он увидел, что весь участок был обнесен двухметровыми столбами,
посередине стояла палатка, а в ней сидел лопарь.
Граф начал внимательно осматривать заявочные столбы в надежде найти какую-
нибудь ошибку, и нашел ее. С двух сторон столбы были слишком далеко вынесены,
и за счет этого он все же смог застолбить крошечный участок прямоугольной
формы. Он вкопал в песок свои столбы и пошел в Ном, чтобы зарегистрировать его.
168 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
Он назвал свой участочек «Калифорния», потому что человек, чье пагубное
пристрастие к спиртному стоило Графу большего участка, был из Калифорнии.
Покончив с этим, Граф вернулся на Балто-Крик, убедился, что работы там
успешно продолжаются, и, оставив все на попечение Лютцингера, двинулся на север
в сторону лагеря Теллер, чтобы поглядеть на новый золотой прииск и подыскать
там что-нибудь для Ч. Д. Лейна. Увы, слухи о золоте, как всегда, оказались сильно
преувеличенными, и Графу пришлось возвращаться ни с чем. Он направлялся на
Балто-Крик, когда Джо Джонсон, десятник одного из участков, мимо которых он
проходил, поздоровался с ним и поздравил: «Вам повезло, у вас чертовски богатый
участок!»
— Похоже, вы знаете больше меня, — в недоумении проговорил Граф.
— Ну как же! На вашем участке такие дела! Там уже человек сорок работает.
Когда Граф добрался до Глейшер-Крик, десятник с участка Магнуса и лопаря
сообщил ему, что они купили и зарегистрировали на себя его участок, И
действительно, его заявочные столбы исчезли.
Он пошел в Ном и узнал там, что и в самом деле лопарь вырвал его заявочные
столбы и поставил свои, потом взял пробы грунта и, убедившись, что на клочке
Графа было значительно больше золота, чем в основном участке, продал все целиком
по заниженной цене и на первом же пароходе удрал из Нома.
Граф понял, что дело приняло серьезный оборот, и обратился за помощью к
местному юристу Джо Стоуну, и тот, действуя в рамках закона, развесил по всему
участку требования ко всем, кто там находился, покинуть его в 24 часа. Некоторых
рабочих, не выполнивших этого требования, даже арестовали, но вскоре они были
выпущены под залог, и работа возобновилась. Стоун объяснил Графу, что за этим
стояли какие-то тузы, и тот решил какое-то время переждать.
Осенью он вернулся на свой старый участок на Энвил-Крик и начал копать там.
К концу третьего дня, когда весь участок был изрыт глубокими, до самой воды,
ямами, Граф понял, что там пусто.
А несколько дней спустя в Номе, в салуне «Нордерн», к нему подсел какой-то
обтрепанный старикан.
— Ох, я приисков видал! — начал он. — Да копать надоело. А у тебя-то есть участки?
— Угу, — ответил Граф, — есть у меня один участок на отмели Энвил-Крик,
только вот золота в нем не больно много.
— Слушай, а может, я там чего разыщу? Сдал бы ты мне его, а? Сколько
запросишь?
— Да что за него возьмешь? Давай — твои девяносто процентов на два года.
Граф подумал, что десять процентов от того, что сможет накопать этот старик,
хотя и сущий пустяк, но все же лучше, чем ничего.
Старик надолго задумался, а потом спросил:
— А может, ты мне его совсем продашь? Сначала Граф назвал цену в пять тысяч
долларов, а потом согласился на четыре тысячи, пожалев старика. Тот вдруг
заторопился, и уже через полчаса все бумаги были подписаны, а Граф получил
деньги.
На следующее утро он, к своему удивлению, получил записку от Яфета Линде-
берга с просьбой зайти по срочному делу. Что это вдруг могло случиться? Год назад,
когда Графу позарез нужны были деньги, Яфет даже не смог найти времени, чтобы
встретиться с ним, а тут сам зовет.
Когда Граф пришел к нему в контору, Яфет пригласил его в свой кабинет и без
обиняков приступил к делу.
— Георг, предлагаю сто тысяч наличными за твой участок на отмели Энвил-Крик,
если ты, конечно, его продаешь.
Граф ушам своим не верил. Помолчав немного, он сказал Линдебергу, что уже
продал его накануне вечером за четыре тысячи одному старику-старателю.
Линдеберг рассмеялся.
— Да, Георг, здорово тебя надули, — сказал он с сожалением, помолчал, а потом
рассказал все по порядку. Дело было в том, что фирма «Нордленд Майнинг Компани»
напала на богатую золотую жилу, которая пролегала как раз под участком Графа.
Понимая, что он может что-нибудь заподозрить и заломить большую цену, если
обратиться к нему напрямую, хозяева компании пошли на хитрость.
— Ты, конечно, и не догадываешься, кто был тот шустрый старикашка? —
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 169
поинтересовался Линдеберг и продолжил: — Золотой король, управляющий «Норд-
ленд», только переодетый.
Что поделаешь? Граф, как всегда, смотрел на жизнь философски. Такие фокусы
не были редкостью на Аляске, и, кроме того, у него еще оставался участок на
Балто-Крик, и добыча там шла своим чередом. Однако это было не совсем так, и на
Балто-Крик его подстерегала неприятность. Дело в том, что он застолбил этот
участок в свою первую зиму на Аляске и тогда из-за сильных морозов отмерил
вместо разрешенных 400 метров всего 300.
И вот теперь весь этот участок был перемыт. Правда, сезон оказался совсем
неплохим, ведь они с Йоргенсоном заработали по 18 тысяч долларов на брата.
Поэтому, когда какая-то горнодобывающая компания, которая скупала подряд все
участки в долине Балто-Крик, попросила Графа продать этот участок и предложила
за него всего полторы тысячи долларов, Граф согласился. Он только поставил
условие, что подпишет бумаги не раньше, чем сожжет все промывочное
оборудование, чтобы из золы выбрать золото, которое попало в щели и трещины.
Тут начал возражать Йоргенсон, он счел предложенную сумму незначительной,
ведь это было одно-единственное горное предприятие, в котором он был
компаньоном. Только благодаря его упрямству цену подняли до семи тысяч долларов. Для
него и для Графа это была очень неплохая сделка, ведь участок и на самом деле был
выработан, и компания покупала его только для того, чтобы удобнее разместить
свое промывочное оборудование.
Участок был продан, Граф вернулся в Ном и снял комнату в салуне «Дискавери»,
он решил позволить себе небольшой отдых. Тогда же он купил участок в кварцевой
жиле на ручье Хукер-Крик и нанял двух рабочих. Между тем приближалась зима,
и Графу нужно было подумать о каком-нибудь пристанище. В поисках подходящего
жилья он повстречался с братьями Куперами. Оказалось, они только что продали
все свои участки Ч. Д. Лейну за триста тысяч долларов.
Теперь они собирались возвращаться на юг, чтобы купить себе хорошую ферму и
обосноваться на ней. Они предложили Графу воспользоваться их освобождавшейся
хижиной. На самом деле это была не обычная грубо сработанная бревенчатая хижина
с одной-единственной комнатушкой, а превосходный каркасный дом, состоявший из
двух комнат и кухни, с настоящими окнами, ковриками на полу и кроватями. Это были
настоящие графские покои. В этом доме Граф пережил большой номский шторм. Вот
что он вспоминал об этом событии тридцать лет спустя:
«Это началось утром двенадцатого сентября. Налетел страшный ветер. Он
обрушился на город с такой силой, что в хижинах скрипели бревна, из которых они
были сложены. Стоявшие на рейде грузовые пароходы моментально снялись с якорей,
ушли из гавани и успели укрыться с подветренной стороны острова Следж.
Маленьким парусникам пришлось остаться, ведь стоило им только поднять паруса,
как их тотчас бы выбросило на берег. Их капитанам ничего другого не оставалось,
как бросить сдвоенные якоря и отправить команду в шлюпках на берег.
Мы и раньше частенько задумывались, что станет со всеми хижинами, которыми
был застроен весь берег до самой воды, когда начнутся осенние штормы. Дело в
том, что в Номе было уже порядка тридцати пяти тысяч жителей, и спекуляция
земельными участками для жилой застройки процветала. Участки разбили до самой
линии прибоя, ведь это было летом, когда океан совершенно спокоен и так
привлекателен для бывших фермеров и других выходцев из внутренних районов страны,
никогда раньше и в глаза не видевших моря».
Теперь же разъяренное море показало, на что оно на самом деле способно и
чего стоили все эти участки. Бушующие валы поднимались все выше и выше и
обрушивались на берег далеко за отметкой полной воды. Всем, кто жил на берегу,
пришлось спасаться бегством. Гигантская волна сокрушила самый крайний дом, как
спичечный коробок, следующей волной снесло еще два дома. Волны захлестывали
берег все дальше и дальше, смывая даже песок, каркасные дома рассыпались, словно
карточные домики. Откатываясь назад, вспененная вода уносила с собой обломки.
Все, что было на берегу, вплоть до первой городской улицы, смыло в море.
Проклятья оставшихся без крова людей доносились до противоположной
стороны улицы, где Георг и его друзья стояли и наблюдали за тем, как штормовые волны
уничтожали все на своем пути. Люди проклинали и море, и тех, кто прельстил их
прибрежными участками. Ведь они приплыли в Ном, переполненные радужными
170 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
мечтами о золоте и богатстве, и вот на их глазах ветер и море лишили их всего, что
у них было.
К середине дня шторм усилился. До того времени парусные суда, оставшиеся в
гавани, выдерживали удары стихии, но теперь их якорные цепи начали рваться.
Одну за другой шхуны срывало с места и несло к берегу. То и дело раздавались
возгласы:
— Смотри, вон «Сигал» сорвало, и «Мэйфлауэр» тоже.
Огромные волны подхватывали эти суда и выбрасывали их на берег с такой
силой, что они разбивались в щепки. Вместе с их обломками в бушующем море
оказывались банки с консервами, ящики с картофелем, свиные туши, бочонки с
виски и бочки с керосином. Рискуя жизнью, люди кидались в воду, чтобы вытащить
хоть что-нибудь.
Один немец выкатил из воды бочонок с виски прямо к ногам Графа и предложил
купить его. Внутри бочонка булькала жидкость, и он казался полным, но Георг
отрицательно покачал головой. Он был слишком увлечен угадыванием, какой
корабль разобьется о берег следующим. Бочонок купил стоявший рядом с ним
старатель, а немец сразу исчез в толпе. Бочонок тут же открыли — в нем оказалась
морская вода. Всеобщая неразбериха и хаос создали идеальные условия для
любителей половить рыбку в мутной воде.
Шторм продолжался, и вскоре в гавани осталось всего лишь одно судно —
«Дженерал Скукам». Это было крепкое судно с полным парусным оснащением,
груженное досками. Друзья прекрасно знали, что у «Дженерал Скукам» крепкие
цепи и мощные якоря, но могло ли оно выдержать такой шторм? Зрители отчаянно
спорили, ставки росли.
— Ставлю пятьдесят долларов, что оно выдержит, — воскликнул Георг.
— Принимаю, оно не продержится и пяти минут, — прокричал в ответ Малыш
Ларсен.
— Если вам деньги девать некуда, спорю на сотню, — подключился Тэкс Ри кард.
Никто не остался в стороне, разве можно было упустить такую редкую
возможность? Все вокруг спорили, выдержит шторм «Дженерал Скукам» или нет.
Время шло, корабль оставался на месте, и уже начинало казаться, что с ним
ничего не случится. Наступил вечер, стемнело, корабль все держался.
— Ребята, пошли в «Северный», — предложил Тэкс. — Похоже, что ночью ничего
не произойдет. Давайте лучше посидим, выпьем, отдохнем.
Все охотно согласились, и вскоре они уже сидели в салуне, и обсуждали шторм.
Около девяти часов вечера с берега донесся звук удара невероятной силы. Это был
корабль «Дженерал Скукам». Простившись со своими якорями, он вдребезги
разбился о берег.
То, что они увидели утром, напоминало двор лесопилки. Это было все, что
осталось от красавца-парусника. Шторм прекратился, волны утихли. Повсюду
валялись обломки разбившихся судов, содержимое грузовых трюмов, домашняя
утварь из смытых штормом домов, бочонки с виски и ящики с продовольствием.
Один дом удивительным образом уцелел, хотя и был смыт, и теперь слегка
покачивался на глади успокоившегося моря. На его стене вдоль края крыши большими
черными буквами было написано «Салун Риверсайд» («Прибрежный»). Он стал
жертвой Снейк-Ривер, которая во время шторма превратилась в бешеный поток,
вышла из берегов и смыла все на своем пути, включая и этот салун, веселые деньки
которого были уже в прошлом.
Люди ходили по берегу и подбирали продовольствие, домашнюю утварь, не
обращая ни малейшего внимания на лежавшие кругом горы досок. В самом деле,
зачем строить дом, если нет работы и нечего есть?! Ном был полон недовольных,
разочарованных людей. Сотни остались без крыши над головой, тысячи слонялись
без работы. Люди лишились всего, а ведь не за горами была зима. Смогут ли они
пережить ее? В городе возникла реальная угроза голода.
Подобные жесточайшие штормы нередко случаются в тех краях весной и
осенью. Причиной столь разрушительных последствий в этот раз была полная
неподготовленность людей. Немало народу погибло, никто так никогда и не узнает
точное число жертв. Известно только, сколько пропало без вести кораблей вместе
с экипажами. Мало того, весь город к тому же остался без топлива. Большую часть
запасов угля, заготовленных на зиму, около десяти тысяч тонн, смыло в море, и
времени для их пополнения уже не было.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 171
Угрожающие размеры приняла преступность. Грабежи и убийства стали
обычным явлением. Из остатков банды Взмыленного Смита возникла новая преступная
шайка. Банда Аллена терроризировала всю округу. Все больше людей от отчаяния
шло на преступления и становилось вне закона.
Каждый день в Ном доставляли завернутые в палатки тела убитых, почти все с
разможженными черепами. Иногда погибших находили полуобнаженными,
изрешеченными пулями. Как-то за день Георг насчитал семнадцать убитых. Жизнь
людей, вынужденных ночевать в палатках, подвергалась постоянной опасности.
Любой прохожий мог запросто подойти, разможжить голову спящему и забрать из
палатки все, что угодно.
У одного из приятелей Графа, Пита Ларсона, неподалеку от Нома был золотой
прииск «Клирли-Крик». Пит сам трудился на этом участке и намыл золота на многие
тысячи долларов. В один прекрасный день он решил отвезти это золото в Фэрбенкс.
Навьючив длинные тяжелые мешки на свою единственную лошадку, он отправился
в путь. Стояла осень, было холодно, небо сплошь затянули серые тучи, но для Пита
все это не имело никакого значения.
Он привык к полной лишений и тяжкого труда жизни на суровых просторах
Аляски, и сейчас шел легко и радостно. Ведь все, что ему пришлось пережить, было
с лихвой вознаграждено, теперь он был богат, и все остальное не имело никакого
значения. По узкой каменистой тропе, петлявшей через густую чащу, Пит шел в
Фэрбенкс, а мысли его унеслись далеко-далеко, в благодатную Калифорнию, где
всегда стоит прекрасная погода, шумят великолепные апельсиновые рощи, цветут
вишневые сады. Он видел спелые гроздья винограда, горы душистых персиков,
свежих аппетитных устриц, ароматных, только что поджаренных цыплят... Внезапно
его грезы были прерваны самым грубым образом.
Чей-то голос вдруг скомандовал из-за деревьев: «Руки вверх!» Вслед за этим
грянул оглушительный выстрел. Пит не успел поднять руки так быстро, как того
хотел бандит. Его обожгла сильная резкая боль, он потерял сознание и упал.
Вскоре он очнулся и осмотрелся. Тяжелые кошели с золотом исчезли, а вместе
с ними и все мечты о богатом, плодородном крае, в который он так стремился.
Теперь у Пита не было ничего, кроме вьючной лошади, которая стояла рядом и
смотрела на него большими грустными глазами, и двух монет по пять и двадцать
долларов, которые и спасли ему жизнь. Монеты лежали в жилетном кармане: в них,
к счастью, угодила пуля и, изменив направление, отлетела в сторону, а монеты от
удара вдавились под кожу живота, не повредив внутренних органов.
Не обращая внимания на кровь, Пит извлек монеты из-под кожи, подполз к
большому камню, прислонился к нему спиной и стал ждать. Спустя час на тропе
показались двое золотоискателей, тоже следовавших в Фэрбенкс. Они подняли Пита,
усадили на свою лошадь и отвезли в Фэрбенкс, в больницу.
Нападение на Пита Ларсона потрясло всю внутреннюю Аляску и оказалось
первым в целой серии аналогичных преступлений. Нападения на золотоискателей
совершались в лесах между ручьем Клирли-Крик и Фэрбенксом. Теперь старатели
не решались путешествовать по лесам в одиночку, предпочитая двигаться целыми
караванами.
Однако всегда находились смельчаки, которые, бравируя своей храбростью,
отправлялись в дорогу без попутчиков и становились жертвой бандита.
Единственной приметой, которую могли сообщить подвергшиеся нападению золотоискатели,
было то, что на грабителе была синеватая брезентовая парка, а на голове капюшон
из такого же материала с прорезями для глаз. В то время брезентовая парка была
обычной одеждой жителя Аляски, поэтому такая примета мало что давала полиции.
Из-за этой брезентовой парки грабителя прозвали «Человеком в синей парке»,
а слухи о его нападениях поползли по Аляске. Злоумышленник работал по-крупному:
он грабил сразу на несколько миллионов долларов. Полиция Фэрбенкса сбилась с
ног, тщетно пытаясь выследить и схватить преступника.
В то время начальником полицейского управления Фэрбенкса был некто Доули.
Уже не единожды получал он выговоры от начальства из «48 нижних»1 за то, что
так долго не мог поймать преступника. За помощь в поимке «Человека в синей
1
Жители Аляски называют так остальные континентальные штаты США. (Примеч.
переводчика.)
172 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
парке» была даже обещана большая награда — 20 тысяч долларов, несколько раз
поисковые группы прочесывали леса, все было безрезультатно.
Между тем Пит Ларсон снова принялся за работу на своем участке. Хорошо, что
он не продал его, как собирался, теперь, после ограбления, ему пришлось начинать
все сначала. Однако работа не мешала ему быть одним из самых рьяных участников
поисков «Человека в синей парке».
Как-то раз, будучи в Фэрбенксе, Пит зашел в салун и встретился там с
начальником полиции Доули. Как обычно, Ларсон поинтересовался у него, не удалось ли
узнать чего-нибудь нового, что могло бы помочь скорее схватить бандита, но Доули
только развел руками.
— Я знаю о нем только то, что он носит синюю парку, — хмуро проговорил
Доули, — точно в таких ходит полгорода, не одевать же на всех наручники. Беда в
том, что этот мерзавец работает в одиночку, никто никогда его не видел в лицо.
Слушая Доули, Ларсон взглянул в окно и увидел, как по улице поднимался
высокий, худощавый человек с двумя туго набитыми мешками золота. Доули тоже
его заметил и рассмеялся:
— Вот, пожалуйста, посмотри, на нем тоже брезентовая парка. Что же я должен
его за это посадить за решетку?
— А почему бы и нет? Может, стоит узнать, откуда у него это золото? — возразил
Пит и взволнованно продолжил: — Вы только посмотрите, какие огромные кошели
он тащит!
— Вижу, вижу, — согласно кивнул полицейский, — пожалуй, я действительно
займусь этим типом. До скорого.
Начальник полиции вышел из салуна и поспешил вслед за неизвестным с
тяжелыми мешками. А тот тем временем зашел в игорное заведение, Доули
последовал за ним. В игорном зале незнакомец обменивал золото на купюры.
— Здорово, приятель, — обратился к нему Доули. — Где это ты раздобыл столько
золота?
— Намыл на собственном прииске на Клирли-Крик, где же еще?! — пробормотал
незнакомец. — А тебе-то что за дело?
— Да я вообще-то начальник здешней полиции и знаю всех богатых старателей
в округе. Ты, похоже, — исключение. Где, ты говоришь, твой участок?
— Сказано было, на Клирли-Крик, — огрызнулся неизвестный.
Тут Доули предложил ему пройти в управление.
— Да ты не волнуйся, — примирительно заговорил он по дороге. — Я же должен
знать обо всем, что происходит в городе, сам понимаешь, мы обязаны проверять
всех неизвестных, такие у нас тут дела творятся.
Разговаривая с незнакомцем, Доули предположил, что он — датчанин, и
действительно, тот представился как Роберт Хендерсон. Без возражений он следовал за
Доули. Придя в управление, Доули сразу же отправил своего заместителя на
Клирли-Крик, проверить, правду ли сказал Хендерсон, а его самого до выяснения
обстоятельств посадил за решетку.
Тем временем к Доули заглянул Пит Ларсон. Они сидели и мирно беседовали.
В это время Хендерсон стал что-то громко выяснять у охранявшего его
полицейского. Пит был потрясен, услыхав его голос. Он стукнул кулаком по столу и
подскочил к Доули:
— Поздравляю, вы арестовали того, кого надо, провалиться мне на этом месте.
Я узнал его, это его голос! О, Господи, может, еще удастся вернуть мое золото!
— Не говори глупостей, — пробурчал Доули. — Как это можно узнать человека
по голосу, если он с тобой никогда не разговаривал, а всего лишь выкрикнул «руки
вверх»?
— Он датчанин? — поинтересовался Пит.
— Да, датчанин.
— Ну, так и есть. Вы только послушайте, какой у него акцент! Я сразу его узнал, —
воскликнул Пит.
В эту минуту Хендерсон особенно яростно заорал на охранника:
— Идиот проклятый!
Пит аж засиял от удовольствия.
— Нет, вы послушайте, американцы ведь так не говорят. Точно вам говорю, это он.
Тут Доули не выдержал и рассмеялся.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 173
— Да здесь полно датчан, — сказал он, успокоившись, — что же мне, их всех
арестовывать за это? Ну уж нет. Если то, что он сказал про свой участок, правда, я
его отпущу.
Тем временем человек Доули возвратился с Клирли-Крик и подтвердил, что там
действительно есть золотой прииск, зарегистрированный на Хендерсона. Доули
пошел было освобождать арестованного, но Пит его остановил.
— Подождите, пожалуйста, я должен сказать вам что-то очень важное, — начал
он. — Вы знаете, я без надобности в чужие дела не лезу, но тут я совершенно уверен,
что Хендерсон и есть тот самый грабитель, и прошу вас дать мне хотя бы одну
возможность доказать это.
— Да пожалуйста, сколько угодно, — согласился Доули, — только как ты
сможешь что-то доказать, если Хендерсон в это время будет сидеть в камере? Ведь надо
найти тайник.
— Не беспокойтесь! Вы только пустите меня к нему в камеру, он сам мне все
расскажет, — попытался успокоить его Пит.
Тут Доули опять расхохотался:
— Неужели ты думаешь, что Хендерсон признается тебе в своих преступлениях?
Ну и дурень же ты! Никогда не слыхал ничего подобного. А если этот Хендерсон
тебя узнает или голос твой вспомнит?
— Черта с два он вспомнит, — возразил Пит, — в лесу было так сумрачно, что
он моего лица и не мог разглядеть, а голоса моего он вообще не слышал, я же молчал,
так что вы даже не сомневайтесь.
Пит упрямо стоял на своем, и после длительного спора Доули все же сдался. Ему
передалась уверенность Пита в успехе.
Для начала Доули отобрал у Пита верхнюю одежду, заорал на него, начал
ругаться, изображая сильный гнев, схватил и потащил к камере, где сидел
Хендерсон. Пока он отпирал дверь, Пит двинул его по физиономии, в ответ Доули схватил
его и несколько раз стукнул головой о стену, а после этого грубо втолкнул его внутрь.
Пит споткнулся, упал и ударился о стену. Изображая ярость, он принялся громко и
яростно ругаться по-датски. Доули запер дверь и удалился.
— Ты что, датчанин? — спросил Хендерсон, с интересом разглядывая Пита.
Прежде чем ответить, Пит долго тер ушибленную голову.
— Датчанин, черт побери, точно. Ну и что с того, что датчанин?
— А я — из Копенгагена, — улыбаясь, сказал Хендерсон и протянул Питу руку. —
Как хорошо встретить земляка. Кстати, здорово ты влепил этому начальнику.
Они пожали друг другу руки и, как это обычно бывает с выходцами из одной
страны, быстро подружились. Хендерсон с упоением ругал начальника полиции
Доули, Пит согласно кивал и, когда тот замолкал, вставлял что-нибудь смачное от
себя. Воспользовавшись тем, что охранявшие их полицейские не понимали ни
слова по-датски, новоиспеченные друзья безбоязненно вели откровенные беседы
на родном языке. Пит вел себя очень осторожно и не торопился. Вначале он
вполне довольствовался разговорами о родной Дании и не задавал никаких
вопросов.
Хендерсон рвал и метал из-за того, что его без причины упрятали за решетку, и
грозился, что Доули еще поплатится за это. А Доули придумывал один за другим
всяческие предлоги, чтобы не выпускать его на свободу. Время в камере тянулось
медленно. Ежедневно заключенных, каждого в свое время, выводили на прогулку.
В эти минуты, когда Пит был один, с ним мог разговаривать Доули. Где-то через
неделю Доули подошел к нему во время прогулки и сообщил плохую новость.
— Мне очень жаль, Пит, но ты ошибся, — начал он. — Пока вы тут сидите
«Человек в синей парке» совершил очередное ограбление, значит, это не Хендерсон,
и я должен его немедленно освободить.
Пит был изумлен. Как же так, ведь грабитель всегда действовал в одиночку, а
Хендерсон, действительно, не мог совершить этого ограбления? Но он упрямо стоял
на своем.
— Прошу вас, давайте подождем еще три дня, — попросил он Доули, — а вдруг
у Хендерсона есть сообщник, который специально совершил это ограбление, чтобы
отвести подозрения от главаря.
— Ну ладно, — согласился Доули, — это уже не имеет значения. Похоже,
Хендерсон — богатый сукин сын, и, если он решит отомстить мне, когда я его
174 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
выпущу, мне в любом случае дадут хорошего пинка за то, что я целую неделю
продержал его за решеткой.
— Вам и не придется его выпускать. Через три дня я у него все выведаю. Я уверен,
он и есть тот самый разбойник, — заявил Пит.
Разговоры Пита и Хендерсона становились все более и более серьезными. Как-то
вечером Хендерсон спросил Пита, за что его посадили.
— Я убил Хэнка Джерни, — ответил ему Пит. — Хотел отобрать у него деньги,
а он начал сопротивляться, пришлось его пристрелить. Он ведь был кассиром одного
из самых крупных игорных заведений Фэрбенкса.
Хендерсон даже рот раскрыл от удивления.
— Так тебя ж повесят за это, — сказал он Питу.
— Да ну, никто меня не повесит, — хвастливо заявил Пит. — Ты когда-нибудь
слыхал о банде Макинтошей из Нома?
— Да, это серьезная банда, — ответил Хендерсон.
— Еще бы, — усмехнулся Пит, — а я у них теперь главарем. У меня сейчас
двадцать человек здесь, в Фэрбенксе, и, пока мы тут с тобой болтаем, они готовятся
разнести к чертям эту тюрягу, чтобы вытащить меня на волю.
После таких признаний Хендерсон начал смотреть на Пита с нескрываемым
почтением, а Пит с важным видом, прикрыв глаза и наклонившись к нему поближе,
прошептал:
— Рассказать тебе, как я прикончил троих англичан?
Смакуя кровавые подробности, Пит поведал ему о хорошо известном убийстве,
случившемся за месяц до этого в поселке Коппер-Сити. Хендерсон был просто
потрясен.
На следующий день вечером Пит продолжил разговор о грабежах в Доусоне,
Серкле и Номе. В свое время Доули рассказал ему множество таких историй, и Питу
были отлично известны все подробности. Все эти душераздирающие истории Пит и
поведал Хендерсону. Изображая матерого преступника, он описывал эти
преступления самым бесстрастным образом.
— Если надо обвести вокруг пальца полицию, никто не сделает этого лучше
меня, — хвастался Пит. — Еще пара лет, и я стану миллионером.
А на другой день Доули пришел на встречу с Питом в полном отчаянии.
— Опять этот «Человек в синей парке», опять ограбление золотоискателя. Если
до завтрашнего дня ты ничего не добьешься, я освобожу Хендерсона. С меня
довольно, хорошего понемножку.
— Я расколю его сегодня же вечером. Сегодня же мы узнаем, где он хранит
награбленное золото, — заверил его Пит. — Только вот о чем я вас попрошу, я
выбью стекло в окне камеры, вы потихоньку потом суньте туда бутылку виски, а
потом идите к двери и внимательно слушайте. Вы услышите все, что нужно, обещаю
вам полное признание. Хендерсона прямо-таки распирает от желания поделиться
своими подвигами, он не может больше молчать.
Наступил вечер, и Пит снова начал рассказывать свои криминальные истории.
Отпив немного кофе, который приносили им в камеру, он поморщился, выругался
и швырнул кружку прямо в окно; зазвенело разбитое стекло. Появившаяся на
ночном небе полная луна светила в разбитое окно. Было так красиво, что Пит
позволил себе немного помечтать. Вдруг кто-то громким шепотом позвал его с
улицы, а потом чья-то рука сунула в окно бутылку виски, и тот же голос тихо
произнес:
— Выпей немножко, а завтра мы тебя отсюда вытащим.
Пит метнулся к окну и схватил бутылку.
— Видал, какие у меня дружки! — сказал Пит Хендерсону, довольно улыбаясь.
Выпить сейчас будет совсем неплохо. У меня отличные друзья, и завтра, если
захочешь, мы и тебя с собой захватим.
Пожелав друг другу удачи, они с удовольствием выпили.
А Доули, не теряя времени, залег под дверью камеры. Рядом с ним был еще один
полицейский, датчанин, который переводил все, что говорилось в камере, ведь Пит
и Хендерсон предпочитали разговаривать на родном языке. Пит опять стал
хвастаться, и Хендерсон начал злиться, ведь он не мог и слова вставить. А Пит все болтал и
болтал без умолку, наконец Хендерсон не выдержал и взорвался.
— Ты, болван несчастный, — закричал он, — замолчишь ты когда-нибудь или
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 175
нет?! Да ты знаешь, кто перед тобой сидит? Да уж если кому и хвалиться своими
делами, так это мне.
— Ха-ха-ха, — рассмеялся Пит, — да ты и мухи не обидешь, куда тебе до меня,
это и дураку ясно.
— Да что ты понимаешь?! Меня тошнит от твоих баек. Да знаешь ли ты, кто я
такой?
— Ха-ха-ха, — не унимался Пит. — Вот это да, вот, значит, как на тебя виски
подействовало!
— Да ведь я и есть «Человек в синей парке»! — воскликнул Хендерсон и
вызывающе посмотрел на Пита. Он ожидал произвести на него впечатление, но
ничуть не бывало, Пит все смеялся.
— Ты просто пьян, я слыхал от охранника на днях, что, пока мы тут с тобой
сидим, этот тип еще кого-то успел грабануть.
Тут уж Хендерсон весело рассмеялся.
— Ну, молодец, — сказал он, — это же мой напарник, последние ограбления —
это его рук дело, специально чтобы отвести подозрения от меня. У нас с ним есть
один пустой участок на Клирли-Крик, только никто не знает, что он пустой, все
думают, что наше золото оттуда...
В этот момент Доули распахнул дверь. Держа перед собой револьвер, он ворвался
в камеру и поблагодарил Хендерсона за чистосердечное признание. Хендерсон
пришел в дикую ярость, не обращая внимания на нацеленный на него револьвер,
он рванулся к Питу, но Доули успел хорошенько стукнуть его по голове рукояткой
револьвера, и тот без сознания рухнул на пол.
На другое утро Доули и Пит уже торопились на Клирли-Крик, на участок
Хендерсона. Придя на место, они увидели около отверстия заброшенной шахты
палатку коричневого цвета. Осторожно приблизившись, они услыхали сильный храп
и откинули полог. Внутри кто-то спал, — это и был сообщник Хендерсона.
— Руки вверх! — хором произнесли Пит и Доули. Спящий проснулся, вскочил и
поднял руки. Доули забрался в палатку и защелкнул на нем наручники.
— А теперь ты покажешь, где спрятано золото, — не терпящим возражений
тоном произнес Доули. — Хендерсон уже во всем признался, и мы знаем, что золото
спрятано здесь, где-то на Клирли-Крик.
— Я не знаю, куда Хендерсон его спрятал, — злобно рявкнул арестованный.
— Ладно, черт побери, — проговорил Доули. — Значит, ты отказываешься
показать тайник? Твой дружок Хендерсон уже пообещал нам показать, где спрятано
золото, но мы надеялись, что нам не придется везти его в такую даль по кустам
шарить. Хорошо, уж я позабочусь, чтоб ты сполна заплатил за все эти неприятности.
Очень может быть, что Хендерсону будет полегче выкручиваться, чем тебе, понял?
— Но ведь грабил-то почти всегда он, а не я. Это его надо обвинять во всем.
Пойдемте, я вам все покажу.
И сообщник Хендерсона показал им огромный тайник, полный золота. К своему
удивлению и радости, Пит нашел там все украденные у него кошели с золотом в
целости и сохранности. Они лежали в самом низу, под множеством других мешков,
ведь он был первой жертвой грабителя. И пылинки из его золота не пропало.
Так Пит снова стал богатым. На этот раз он уже не стал оттягивать с продажей
участка, вскоре покинул эти края и уехал на юг. Хендерсон с сообщником тоже
отправились на юг, но, в отличие от Пита, за казенный счет. Обоих посадили в
тюрьму «Сан-Квентин».
Глава девятая
ЯГОДКА-ЧЕРНИЧКА
Позор на его голову: у тех, кто был добр с ним,
этот отъявленный негодяй без колебаний отнимал жизнь.
Другой отчаянный преступник, орудовавший в те годы, был известен под именем
Ягодка-Черничка. Однажды Граф, в поисках новых золотоносных участков,
отправился с другом в Вайсман, в то время небольшой лагерь старателей. В этих местах
преступления тогда были редкостью, так как путешествовать по землям, где проте-
176 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
кает Коюкук, было весьма затруднительно. По пути в Вайсман Граф и услышал
историю о Ягодке-Черничке.
Однажды в Вайсман, на радость всем окрестным золотоискателям, привезли
великолепный стол для игры в рулетку. Народ с близлежащих приисков устремился
в городок, попытать счастья в игре. Золото из мешочков старателей потекло на
зеленое сукно неоскудевающим потоком. Даже самые трезвые головы не могли
устоять перед звяканьем серебряных шариков, и дьявол, торжествуя победу, хохотал
в заросшие лица старателей.
Когда страсти немного поутихли, два предприимчивых дельца — Келли и Смит —
построили большой деревянный сарай, где разместили стол для игры в рулетку. Вскоре
казино стало самым популярным местом встреч золотоискателей. Попутно Келли
практиковал на посетителях свое искусство парикмахера, а Смит — в прошлом
портной — обшивал мужчин и чинил им одежду. Кроме того, Келли часто развлекал
гостей игрой на гитаре, в то время как Смит присматривал за рулеткой, поющей свои
чарующие мелодии склонившимся за игорным столом золотоискателям.
В скором времени Келли получил прозвище Косолапый, не нуждающееся в
комментариях, а его друг Смит стал зваться Бродягой Смитом: прежде чем попасть
на Аляску, он прошел пешком всю Северную Америку.
Дела шли прекрасно, состояние друзей стремительно росло, и уже через год они
стали владельцами нескольких увеселительных заведений. Однако постепенно игра
стала терять для мужчин прелесть новизны: пришло время новых развлечений.
Бледнолицая Мэри и Элен Серебряный Башмачок прослышали о развеселом
лагере старателей в Вайсмане и двинулись из Нома на его поиски вверх по
Коюкук-Ривер. Высоко задрав подолы юбок, женщины выскочили из лодки на берег
и сразу же направились к салуну Бродяги Смита. Игриво подергивая окруживших
их мужчин за бороды, они шутили и заигрывали с ними, спрашивая, не нуждаются
ли в Вайсмане в их услугах. Излишне говорить, что предложение было встречено с
энтузиазмом. Бродяга Смит тут же смекнул, что женщины привлекут в их
опустевшие салуны новых посетителей.
И вот леса вокруг Вайсмана вновь наполнились голосами: старатели с берегов
Коюкука спешили из окрестных долин в поселок потанцевать и поиграть в рулетку.
А затем новые женщины появились в поселке — и вот уже Бледнолицая Мэри и
Элен Серебряный Башмачок сами стали содержательницами борделей. Их
подопечные не были красотками, но у каждой была своя «изюминка», а изголодавшиеся по
женской ласке мужчины представляли собой легкую добычу.
Вскоре Бродяга Смит, Косолапый Келли, Бледнолицая Мэри и Элен Серебряный
Башмачок сколотили себе состояние и решили, что им пора вернуться в
цивилизованный мир. Они считали, что провели предостаточно времени в этом заброшенном
и диком краю. Однако перед отъездом они потрясли жителей поселка еще одной
новостью: все, кто добывал золото по течению Коюкука, приглашались на двойную
свадьбу, а если кто-то хотел последовать примеру двух счастливых пар, он мог
присоединиться, — что некоторые и сделали.
Бродяга Смит начал строить большую лодку для свадебного путешествия, а Келли
отправился вниз по реке за священником. Свадебный пир должен был затмить своей
пышностью все предшествующие празднества Аляски: было приглашено более
сотни гостей, и выпивка для всех была бесплатной.
Среди приглашенных был и золотоискатель по прозвищу Ягодка-Черничка. Когда
он появился в поселке, у него было золота на 10 тысяч долларов. Однако за
несколько дней он умудрился спустить свои денежки: проклятая рулетка сожрала
все, что он добыл за пять лет изнурительного труда на своем участке в Нолан-Крик.
Никто не слышал от него ни слова жалобы, он просто незаметно исчез из поселка.
На это тогда никто не обратил внимания: все от души веселились на свадьбе.
На четвертый день, когда торжества были закончены, Смит и Келли погрузили
свои пожитки в новенькую лодку, предназначенную для свадебного путешествия.
Они взяли с собой все золото, заработанное ими за много лет, проведенных в
Вайсмане. Кое-кто из золотоискателей доверил им свои золотые запасы, попросив
положить их сбережения в банк Сиэтла.
Остававшиеся на берегу сделали на прощание пару залпов из ружей в честь
новобрачных. Келли столкнул плоскодонку в воду, Смит встал за руль — и вот уже
свадебный кортеж скрылся за поворотом реки.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 177
Между тем Ягодка-Черничка опередил путешественников километров на
полтораста. Поджидая их, он смастерил себе каноэ.
Ярким солнечным утром Черничка, укрывшись за густым кустарником, сидел на
берегу, сжимая в руках ружье. Солнечные блики вспыхивали на гребнях барашков,
вызванных легким ветерком, и одевали березы, сбегавшие к воде, в переливающиеся
туники, сотканные из лучей света. Утки, цапли и гуси беззаботно копошились в
прибрежных водах, а между ними величественно скользили лебеди.
Черничка выбрал место у излучины реки, где на берегу темнели ряды сосен.
Когда лодка медленно проплывала мимо, он выставил дуло в отверстие между
кустами и прицелился. «Бух, бух, бух, бух», — выстрелы прозвучали четыре раза.
Ягодка-Черничка был метким стрелком, да и цель была близкой: он уложил наповал
всех четверых. Убийца подтащил каноэ к воде и добрался до лодки. Бродяга Смит,
Косолапый Келли, Бледнолицая Мэри и Элен Серебряный Башмачок — каждый с
тяжелым камнем на шее — были сброшены за борт. Лодку он сжег, а все золото,
которое нашел на ее борту, спрятал в чаще леса.
Лишь осенью люди с берегов Коюкука, не получив от Келли и Смита ни единой
весточки, забеспокоились. Позже стало известно, что лодка так никогда и не
достигла поселка Беттлз. Размышляя обо всех этих событиях, золотоискатели
вспомнили о странном поведении Чернички. Во время свадебного пира он не
веселился вместе с остальными и исчез задолго до конца праздника.
Четверо золотоискателей на плоту спустились по реке, внимательно изучая ее
берега. Они нашли остатки сожженной лодки и перчатку, некогда принадлежавшую
Бледнолицей Мэри. Исследовав дно реки в этом месте, они обнаружили все четыре
трупа.
За поимку Ягодки-Чернички было объявлено большое вознаграждение. Довольно
скоро стало ясно, что он скрывается где-то в дремучих лесах бассейна Коюкука. Не
раз старатели, плывшие вниз по реке со своим золотом, подвергались нападению.
Позже их лодки находили плывущими по течению без пассажиров и без признаков
провизии или золота.
Попытки поймать разбойника предпринимались неоднократно. Леса
прочесывались со всей тщательностью, однако преступнику каждый раз удавалось скрыться в
чащобе. Иногда представители закона и добровольцы нападали на совсем свежие
следы — обычно это был еще дымящийся костер, — но сам Черничка был неуловим.
С каждым днем он становился все более дерзким. Хотя награда за его голову
постоянно росла, ни один старатель не был застрахован от его пули.
На месте, где погибли Бродяга Смит и его спутники, был установлен памятник с
приличествующей надписью. Через некоторое время нападения прекратились (по
всей видимости, Ягодка-Черничка покинул пределы Аляски), и о трагедии стали
постепенно забывать.
Много лет спустя Граф совершенно случайно услышал окончание этой истории.
В Европе разразилась первая мировая война, и Америка оказалась втянутой в нее
на стороне союзников. Пароход за пароходом доставляли американских солдат к
берегам Франции, где их ожидали железнодорожные составы и грузовики, чтобы
везти на передовую. Санитарные машины, набитые стонущими ранеными, начали
свои страшные рейсы с линии фронта к госпиталям.
Среди раненых находился человек из Нома по фамилии Харпер. Он был
отправлен в госпиталь под Парижем. Его соседом по койке был американец,
называвший себя Джимми Райеном и утверждавший, что он из Нью-Йорка. Оба
получили отравление газом с поражением гортани и легких, а потому не могли
разговаривать. Чтобы общаться друг с другом, им приходилось писать мелом на
доске. Раненые подружились, и Райен, который вышел из госпиталя первым, часто
приходил навещать Харпера.
Вылечившись, Харпер был снова отправлен на передовую. В одном из боев, когда
немцы начали теснить войска союзников, он получил ранение в ногу и вынужден
был укрыться в лисьей норе.
— Привет, Харпер, — услышал он из полузасыпанной норы: это был его бывший
сосед по койке.
Вокруг рвались снаряды, поднимая тучи камней, — нечего было и думать о том,
чтобы вернуться назад в свои траншеи, оставалось лишь валяться в этой мокрой,
грязной дыре.
7 Нева № 6
178 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
— Нам крышка, — сказал Райен, — сейчас немцы пойдут в последнее
наступление и штыками выпрут нас отсюда. Слышишь, как бомбят наши укрепления? Они
готовятся к последнему удару.
— Черт бы побрал все на свете, — продолжал он. — Вот уж никогда в жизни не
поверил бы, что мне суждено умереть в дерьме. Ты не думай, я не трушу. Правда,
не трушу. Ты ведь не знаешь, кто я на самом деле. Мне приходилось бывать в
передрягах и похуже этой. Нам все равно не выйти отсюда живыми, так что я могу
тебе все рассказать.
Райен вошел в раж и признался Харперу, что он и есть Ягодка-Черничка. Без
тени раскаяния рассказывал он о том, как подстерегал и хладнокровно убивал
несчастных золотоискателей. С омерзением слушал Харпер эти признания. В Номе
ему не раз приходилось слышать истории о Черничке. Он боялся показать Райену
свой ужас и отвращение, а кроме того, ведь им все равно грозила неминуемая гибель
в этой норе.
— Что уж теперь об этом вспоминать, — сказал он. — Лучше помоги мне
перебинтовать ногу.
Райен сделал ему перевязку, однако не прекратил своих излияний.
Внезапно гром пушек стих. Под покровом наступившей темноты мужчины
решили попытать счастья и попробовать доползти до своих позиций. Надо сказать,
что Харпер теперь уже больше опасался Райена, чем немецких пуль. Он не решался
повернуться к приятелю спиной: что если тот уже пожалел о своей откровенности
и пустит ему пулю в затылок? Однако Райену, казалось, не приходило в голову, что
Харпер может его выдать, он даже не взял с него слова хранить сказанное в тайне.
В конце концов им удалось благополучно добраться до траншей.
Несколько дней спустя Харпер все рассказал американскому лейтенанту,
которого он знал по Аляске. Черничка был немедленно арестован, и по телеграфу об
этом сообщили в Сиэтл. Вскоре власти получили подтверждение, что человек,
которого они держат под стражей, действительно Ягодка-Черничка. После
нескольких дней допросов в Сиэтле он сознался во всем и даже рассказал, где спрятал
добычу. В его тайниках оказалось больше чем на 300 тысяч долларов золота.
Наказание за свои гнусные преступления Ягодка-Черничка отбывал в тюрьме
«Сан-Квентин».
Глава десятая
ДЖЕК-ВЕСЕЛЬЧАК И ДЖИМ РВАНАЯ РОЖА
Посыпав главу пеплом, воззовите, о люди,
ко Всевышнему, дабы очистил он Ном от преступного сброда.
Невозможно описать, до чего дошло беззаконие в Номе в то время. Каждый имел
при себе оружие, а грабеж и насилие считались самым обычным делом. Стоило
кому-нибудь напиться до бесчувствия, как его тут же освобождали от пожитков.
Самый популярный способ был такой: тряпку, смоченную в хлороформе,
наматывали на палку, а затем, проделав в палатке дыру, засовывали внутрь и держали перед
носом спящего. У одного из старателей таким образом унесли кровать, у другого —
печь, в которой не успели еще догореть дрова.
В конце концов слухи о бедственном положении жителей Нома достигли
Вашингтона, и был снаряжен корабль для эвакуации всех желающих на юг. Многие тогда
покинули Аляску, проклиная тот день, когда впервые ступили на ее берег.
Однако им на смену с гор и долин спешили другие золотоискатели с кошелями,
туго набитыми золотом, жаждущие развлечений после долгих месяцев, проведенных
наедине с дикой природой. Для многих веселые деньки длились недолго: они
становились жертвами начальника полиции Джека-Весельчака и его помощника —
констебля Джима Рваной Рожи.
Эти негодяи без зазрения совести грабили старателей, возвращающихся в
поселок с добытым золотом. Они наняли дюжих парней, затевавших ссоры с теми,
кто не совсем твердо держался на ногах и у кого начинал заплетаться язык. И тогда
в дело вступал Джим Рваная Рожа. Он брал бедолагу под стражу, волок его в
полицейский участок и там запирал на ключ, предварительно очистив его карманы.
Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский 179
Когда на суде арестованный начинал жаловаться, что его ограбили, Джек и Джим
в один голос твердили, что он промотал свои деньги еще до ареста.
Им удавалось очень долго водить правосудие за нос. Это могло бы еще долго
сходить им с рук, если бы не дошлый старик-золотоискатель, которого они
арестовали в один роковой вечер. Все шло как по маслу: старикашка начал ныть, что его
обчистили, — судья, как всегда, пропустил это мимо ушей и постановил взыскать с
него штраф в размере 20 долларов за пьянство и безобразие.
Взглянув на шерифа и его помощника, подсудимый пожал плечами:
— Ну что ж, от 20 долларов я не обеднею. Плачу сейчас.
Он расстегнул рубаху, под которой обнаружился пояс, туго набитый золотым
песком. В ту же секунду Джек-Весельчак метнул на констебля злобный взгляд: вот
значит, как он обыскивает арестованных! Наверно, это не в первый раз. Граф и его
друзья так никогда и не узнали, какими «любезностями» обменялись блюстители
порядка. Одно было ясно: расплата неминуема.
Несколько дней спустя Джим Рваная Рожа сидел за игорным столом в казино
Рейли, когда появился Джек-Весельчак.
— Так вот как ты делаешь свое дело! — закричал он на Джима. — Убирайся на
улицу, там твое место!
Не ответив ни слова, Джим закончил игру, расплатился и вышел. Джек
последовал за ним, а остальные смотрели им вслед, пока они не скрылись за углом. Через
несколько секунд прозвучали два выстрела — Джим Рваная Рожа был мертв.
На суде Джек заявил, что он лишь оборонялся. Недавно он задал Джиму взбучку
за то, что тот во время дежурства играл в рулетку. Джим разозлился и пригрозил
его убить. И, конечно, нашлось немало свидетелей, которые это подтвердили. Однако
затем показания давала подружка Джима. Она рассказала о том, как двое
блюстителей порядка обчищали золотоискателей и в какую ярость пришел Джек, увидев,
какое богатство уплыло у них из-под носа из-за халатности его помощника. Джим
жаловался девушке, что шеф грозился его прикончить.
Джек-Весельчак все же остался на свободе. Он только лишился своей должности
и вскоре уехал в Неваду.
Об истории Джека и Джима рассказали все газеты. В «Кансил-Сити Ньюс» от
17 января 1903 года на первой полосе была напечатана статья следующего
содержания:
«СЕНСАЦИОННОЕ УБИЙСТВО В НОМЕ. ЗАСТРЕЛЕН БЫВШИЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ.
ССОРА МЕЖДУ НАЧАЛЬНИКОМ ПОЛИЦИИ ВЕСЕЛЬЧАКОМ И БЫВШИМ
ПОЛИЦЕЙСКИМ ДЖЕЙМСОМ ЗАКОНЧИЛАСЬ СТРЕЛЬБОЙ ДЖЕЙМС ПОЛУЧИЛ ТРИ
ПУЛЕВЫХ РАНЕНИЯ И ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА СКОНЧАЛСЯ.
В эту пятницу в 3 часа дня в Номе начальник полиции Джек-Весельчак уложил на
месте бывшего полицейского, известного под именем Джим Рваная Рожа. Стычка
произошла у входа в салун „Уорик". Была сильная метель, и на улице почти никого
не было. Те, кто случайно оказались поблизости, сообщают, что слышали три
выстрела, а проходивший мимо молодой человек слышал, как Весельчак сказал Джиму:
„Со мной это не пройдет!"
Причиной ссоры послужило то, что Весельчак сместил Джима с поста своею
помощника, чем вызвал его озлобление. Перед самой потасовкой Джим играл в рулетку
в салуне „Эльдорадо". Он много выпил и явно нервничал, делая крупные ставки. В
это время появился его шеф, они перекинулись парой слов, однако Весельчак вскоре
прервал разговор и вышел. Джим последовал за ним, а через несколько минут
раздались три выстрела.
Джима на ручных санях отвезли в больницу. Осмотревший его врач сделал
заключение: одна из пуль прострелила левую руку выше запястья и вышла через
ладонь; вторая вошла в голову с правой стороны и застряла в мозгу; а третья прошла
через шею. Джим скончался в 3.30, ровно через полчаса после выстрелов, так и не
приходя в сознание.
Сразу же после трагедии Весельчак сдался федеральным властям. После
совещания с адвокатом он сделал журналисту газеты „Ном Ньюс" следующее заявление:
„Четвертого января я уволил Джима, а вчера он сдал мне свою звезду1. Я
1
Атрибут полицейского. {Примеч. переводчика.)
180 Ч. аф Форселлес. Граф Аляскинский
чувствовал, что он имеет на меня зуб. Сегодня, увидев меня в „Эльдорадо", он стал
мне угрожать. Чтобы прекратить неприятный разговор, я вышел из салуна, однако
он последовал за мной. На улице я встретил приятеля, и мы остановились
поболтать. Видя, что Джим приближается ко мне, я расстегнул пальто, чтобы в случае
чего быть наготове. Затем я двинулся к своему дому, однако Джим по-прежнему шел
за мной. Я обернулся и сказал ему: „Отвяжись от меня1.". В этот момент я увидел,
что он полез в карман за пистолетом. Я успел выстрелить первым. Не помню, сколько
я сделал выстрелов". Далее сообщается, что судья Рид готов отпустить Весельчака
на поруки под залог 5 тыс. долларов до следующего заседания суда присяжных».
Не считая этого происшествия, зима прошла для Графа более или менее
спокойно. Его кварцевая жила не приносила дохода, и он проматывал деньги в
салунах, играя в покер, фараон или рулетку и помогая друзьям, оказавшимся на
мели.
Вскоре и сам Граф остался без гроша в кармане. Грандвиль У. Лонг и его жена
приютили его в своем доме. Однажды после ночи, проведенной в салуне Рейли, Лонг
оказался владельцем парового судна «Кливленд», изрядно потрепанного штормом.
Судно было загружено углем, и, пока Лонг приходил в себя после бурно проведенной
ночи, Граф успел договориться о продаже груза за 25 тысяч долларов. В
благодарность Лонг предложил ему половину этой суммы, однако Граф отказался, сказав,
что ему нужно только снаряжение:
— Я хочу попытать счастья еще раз — проверить, нет ли золота в заливе Коцебу.
Перевели с английского
М. ГУРГЕНИДЗЕ, Т. НЕЗАБЫТОВСКАЯ, Т. ФРАНК-КАМЕНЕЦКАЯ
Продолжение следует
А
омашнии архив
петербуржца
ОХ, КАК Я УСТАЛ,
ВОЛОДЯ!..
Письма Г. С. Семенова
В. Л. Британишскому
Глеб Семенов (1918—1982)
дебютировал в ленинградских журналах накануне
войны сразу же зрелыми и сильными
стихами, предвещавшими значительного
поэта. Его ранней вершиной стали стихи
о блокаде; то, что эти стихи так и не
изданы отдельной книгой, говорит об
утрате нашим городом чувства
собственного достоинства. Первая книга
Г. С. «Свет в окнах» (1947) вышла в конце
короткой послевоенной «как бы
оттепели», тут же закончившейся, так что
книгу громили и в ленинградской, и в
московской прессе. В годы «оттепели»
середины 50-х годов он выбрался из
тяжелого кризиса, пережитого им в
последние годы сталинского режима
(1948—1953), и двинулся к своей главной
вершине, какой стали для него 60-е и 70-е
годы. После лениздатовского избранного
1979 года он был у нас в городе отчасти
уже ...классиком, как сам иногда шутил.
Классиком без кавычек, одним из больших
русских поэтов второй половины XX
века он становится теперь. Всегда
немного сутулившийся, он лишь теперь, после
смерти, выпрямляется во весь рост.
Постепенно и трудно. Из посмертной
книги 1986 года издательство выбросило
26(!) стихотворений, все еще чересчур
«трудных». Эти стихи и другие, еще
более «невозможные», публиковались
начиная с 1986-го в «Неве» и «Звезде», в
ленинградском «Дне поэзии», в
«Юности», в «Октябре», в «Новом мире». Но в
полный рост он еще не предстал. Лишь
выход его тома в большой серии
«Библиотеки поэта» позволил бы увидеть его
место в русской поэзии.
Большой поэт, он был также
уникальным педагогом, учителем многих
десятков ленинградцев нескольких поколений
литераторов и нелитераторов. В 40-х
годах — в студии Дворца пионеров, в
50-х — в литобъединениях в Горном и в
Политехническом, позже — во Дворце
культуры Первой пятилетки, в
Выборгском и в Доме ученых. И в 40-х, и в 50-х
его изгоняли, клеймили в печати. Но он
победил. Он определил, надолго, на
несколько поколений, уровень
нравственности, качество литературной среды
Ленинграда.
В моей жизни Глеб Семенов
присутствовал на протяжении 35 лет. Впервые я
увидел его и беседовал с ним в апреле
1946-го, мальчишкой не полных
тринадцати лет, придя в его студию в
ленинградском Дворце пионеров. Последняя
наша встреча — в Ленинграде, на
Петроградской — была весной 1981-го, а
следующий раз я приехал в родной город в
январе 1982-го — на похороны учителя.
Публикуемые письма Г. С. ко мне
относятся к 1956—1958 годам. По окончании
Горного института я уехал в августе
1956-го в Сибирь, общаться мы могли
только переписываясь. В письмах
раскрывается эмоциональная, богатая и страстная
натура Г С Видна та драма, какой всегда
бывают отношения учителя и ученика.
Видна слиянность Г С. с ею любимым
детищем — горняцким Лито.
Горняцкое Лито было тогда одним из
главных, если не главным, в юроде
«центром кристаллизации» (пользуюсь
формулой моего товарища Олега Тарутина). К
нему тянулись молодые и даже немолодые.
Многое читалось лишь устно. Кое-что
вошло в горняцкие сборники,
напечатанные на ротаторе (один из первых
предвестников самиздата). На первый сборник
появилась рецензия в «Смене», второй
удостоился большей чести: его — сожгли! Это
было осенью 1957-ю; тогда же Г. С. изгнали
из Горною (пропечатав аж в передовой
«Ленправды»), а в январе 1958-го Лито
закрыли.
Среди «горняков» и «политехников»
(Лито которых Г. С. поначалу тоже вел) он
упоминает в письмах также имена людей,
не издавших впоследствии ни одной книги,
даже не опубликовавших ни одного
стихотворения. Ведь в создании общей
атмосферы тех лет участвовали и те, кто «не
стал», не взлетел на орбиту, а оказался
«первой ступенью», сгоревшей и упавшей
на землю, чтобы «вторая ступень» смогла
взлететь. Среди «не ставших» были люди
чрезвычайно талантливые.
Собственно, жизнь молодых —
«горняков», «политехников», «технологов» (Рейна
и Бобышева), попавших в Университет (Ере-
182 Ох, как я устал, Володя!..
мин) или в армию (Уфлянд), и была в тот
момент главной частью всей литературной
жизни юрода. Но Г. С. говорит в письмах
также о делах и переживаниях литераторов
«взрослых», в частности, о перипетиях
«Литературного Ленинграда». И о московских
литературных событиях.
Но основное в его письмах — он сам. Не
будем делать из него святого. Но не
отдадим его забвению.
Владимир БРИТАНИШСКИЙ
P. S. Жизни ленинградских Лито и групп
в 1954—1956 годах посвящена моя
статья «Студенческое поэтическое
движение в Ленинграде в начале
оттепели» («Новое литературное обозрение»,
1995, № 14). О Ленинграде тех лет (в том
числе о Г. С.) я писал в опубликованном
фрагменте моих воспоминаний —
«Возвращение к культуре» («Вопросы
литературы», 1995, вып. IV).
3.IX.56
Володя, дорогой!
Наконец-то получил от тебя более или
менее точные координаты (Уват), а то
прямо хоть — «В Сибирь, Британишско-
му». <...>
Фамилия твоя, по возвращении меня в
город, треплется чуть не ежечасно. В
разных аспектах. Под Лугой только в
наших с Левой спорах да по поводу
письма о Слуцком1. Письмо очень
хорошее, дельное, нужное. Спасибо за него.
А спорили с Мочаловым трудно и,
кажется, до конца доспорили — то есть
окончательно разошлись во мнениях.
Это — и по поводу тебя, и по другим,
прямо скажем, более животрепещущим
поводам. Так я потерял сразу двоих... А
может, и третью, — но это разговор
особый.
Здесь же — споры старые и ни к чему
не приводящие (за исключением
вышеупомянутого случая). Спорим за
«Вторую встречу»2 (Прокоп3 уж
постарался!), спорим с Даром, даже с
Молдавским4 спорим, хотя и не надо бы. Вот
с Кежуном я спорить не стал, когда он
включил в сборник «День поэта» твои
стихи из «Звезды» (честь-то какая! —
только ты да AKB^veBJ из «второвстреч-
ников»!) — его не переспоришь! Самое
радостное пока — проектируемый
«Литературный Ленинград»6 с прозой
Цветаевой, со стихами Г^анделынтама.
Панова (auf der Spitze) грозится взять и
тебя, и Глеба7, и другого Глеба (поэму)8.
Нужны «Случай» и «Ночь» — Генкины9.
Где взять? Я тут при ней читал все
последнее — одобрила и задумалась ...
Ты, конечно, не обольщайся —
«благими намереньями»... Но хоть какое-то
движенье в нашем стоячем
Ленинграде!
Вот то, что оказалось в поле зрения за
эту неделю (я приехал 2 8/VIII). Еще —
Во главе {нем.).
умер Спасский10. Помимо всего
прочего — опять Мочалову не повезло.
Ни присылать своего, ни говорить о
твоем — сейчас не буду: навалилось то,
от чего уезжал. Из наших звонил только
Саша11 — сегодня или завтра у меня
будет. Политехников думаю отдать
Мочалову. Горняков хочу официально
(через ЛГИ) расширить за счет
желательных. Если будет рецензия Молдавского
в «Коме, правде»12, — поможет. Виктора
и Сашу — сюда13.
Ну, вот. Что же еще?
Будь умником. Не забывай.
Твой Глеб Семенов
28.IX.56
Володенька, прости, что молчал! Хотел
подождать кое-каких свершений,
которые уже не первую неделю вот-вот... Но,
увы, это «вот-вот» в силе и до сих пор, а
потому о многом я просто пока буду
молчать. Чтоб не сглазить!
Что здесь происходит? Конкретно
ничего, а подспудно довольно много. Во-
первых, читал ли «плохой» рассказ
Гранина14 в № 8 «Нового мира»? И вообще
почти все в этом номере? Дальше —
читал ли ты письмо читателя^ в
«Партийной жизни» от 15.IX.56?15 У нас —
примерно то же. Во-вторых, понял ли ты,
как изменена редколлегия «Лит.
газеты»?16 И смысл статьи В. Озерова в той
же газете от 22.IX?17 Предмет этой
статьи у тебя будет, возмущайся сам.
В городе пусто. Нет тебя, уехал в Голи-
цыно Дар (1 * /2—2 месяца). Плохо у нас
с Н. — вероятно, рано или поздно — все.
Редактура мочаловской книжки,
естественно, наполнить меня не может, тем
более, что я официальный редактор.
Неофициальным быть гораздо лучше: там
споры, а тут давление или, наоборот,
уступки, чтобы он, сохрани бог, не
подумал, что именно так. Вообще — внешнее
состояние мое такое, как у косточки в
Ох, как я устал, Володя!.. 183
компоте: можно двигаться в любом
направлении, и ни одно движение не будет
четким и целесообразным. Т. е.
состояние полнейшей взвешенности.
Стараюсь не падать духом, хотя уже не
пишется. Зуд ехать в Москву, будто от
этого у меня, во мне может что-либо
измениться. Поеду, вероятно, 2—3-го —
благо что-то с переизданием отца18
проясняется.
Стихи свои пока не шлю: где-то
царапают слова, что-то шершаво. А Тюмень
далеко: того и гляди, в пути
канонизируются. Пришлю обязательно, ты не
думай.
Вот и все, о чем стоит писать и о чем
тебе стоит читать, не утруждая зазря
свои «геофизические» мозги. Как ты-то
там? Пьешь? А вертолеты как? Летаешь?
Ну-ну...
Твой Глеб Семенов
15—16.Х.56
Володенька, здравствуй!
Сегодня получил твое письмо с
хорошими, на мой взгляд, стихами и сегодня
же отправил тебе телеграмму с
«ледышкой»19. Дело в том, что в третьем номере
«Молодой гвардии» идет довольно-таки
большая подборка горняков. Я был в
Москве и подробно договорился с
Винокуровым и Макаровым. Оттолкнулись
от сборника20, но решили дать не из
него, а вообще горняков. Отобрали: Бри-
танишский: «Рабочие руки», «Буссоль»,
«Степаныч», «Два окна», «Дождик»,
«Девятая симфония»; Городницкий:
«Костер», «Письма»; Куклин: «О чем говорит
карта»; Тарутин: «Встречи», «Скрип-
скрип»; Агеев: «Трубач». <...>
Публикация эта не только хороша сама по себе,
но и важна для наших ленинградских
дел. Многое говорит за то, что и с
«Первой встречей» будет все более или менее
в порядке. В обиду вас не дадим. <...>
В Москву я съездил хорошо, хотя и
скоропалительно. Долго говорил со
Слуцким (привет тебе от него) — у него
есть новое, и сильное не менее. Главное
все же — неиссякаемая солдатская
бодрость: я будто прикоснулся к
аккумулятору. «День поэзии» — хорош, несмотря
на выкидку в последний момент 2 2
стихотворений. У Слуцкого там —«Блудный
сын», «Кельнская яма», «Давайте после
драки»(!). Об этом сборнике ты напиши
московским друзьям — мне самому его
достали, а в Л-де его не будет. День поэта
28-го будет и у нас. М. б., будет Слуцкий.
Кроме того, я добился выступления в
магазинах пяти объединений города.
Горняки (и я с ними) выступают на
Среднем. Твои стихи будет читать Л.
Бородин21.
О тебе все тут очень скучают, и едва
ли (кроме меня) не больше всех Рейн и
К°. Они обосновались в ДК
Промкооперации. Ждут приезда Молдавского, я же
думаю — он испугается. Ж. Р. (Женя
Рейн. — В. Б.) грозится, что к ним
повалят все. Кушнер — уже. Был бы ты —
так в первую очередь, по его мнению. А
за тобой и горняки свернули бы со своей
дорожки. Мне по-прежнему все это не
по душе, но стараюсь быть
объективным.
В нашем литобъединении все
по-старому. Хороши новые стихи Леньки22.
Глеб23 превзошел себя в поэме «Право
на себя». Он — настоящий подвижник в
поэзии (куда мы!), а главное, я
совершенно не чувствую потолка, да и вообще,
откуда что берется. Зимнюю его сюиту24
как будто будет печатать В. Ф.25
Политехников (их много) я отдал-таки Мо-
чалову. Посмотрим, что из этого выйдет.
Былого контакта у меня с ним нет,
несмотря на полнейшее дружелюбие.
Книжку на днях сдаем. Ребята встретили
его хорошо, даже Саша и Виктор, но
сказали, что «будут спорить, особенно по
вопросам живописи» . Там интересно,
хоть и беспринципно пока, начал
работать Корниенко26а. Готовят
общестуденческий вечер — 18 ноября. Он может
быть интересным.
На днях я собираюсь к твоим. Хочу все
же послать обещанное. Хоть так, не
глаза в глаза, пообщаться с тобой. Нового
сейчас не пишу, кручусь буквально как
белка в колесе. Думаю, что «на данном
этапе» это нужнее. Даже это письмо
писал два дня, урывками.
Привет тебе от Д. Я., Т. Ю., Елены
Сергеевны27 (я был у нее в Москве), от
наших ребят.
Твой Глеб Семенов
Посылаю «Петрушку»28.
23.Х.56
<...> Писать подробно не могу: устал
так, что мир в глазах бледнеет. С
приезда из Москвы <...> не садился еще к
столу, разве что писал тебе да
телевизионную передачу «День поэзии» для
отвода глаз. Зато добился официального
вызова Слуцкого, выступления горняков в
184 Ох, как я устал, Володя!..
магазине, почти полной реабилитации
«Первой встречи». Много и мелких
побед. К великому твоему равнодушию,
вплотную занимаюсь литполитикой —
злобствовать втихомолку больше не в
силах. Жаль, почти один.
Ребята радуют. Горбовский —
конечно. Агеев поворачивается к нужной
тенденциозности и, одновременно,
проваливается в «стихию стиха». Тарутин
становится Тарутиным. ЗО-го у нас
будет Слуцкий.
Мне обидно твое пренебрежительное
безразличие к нашей суетности. <...> Я
не преувеличиваю наших возможностей
(читай «Правду» от 20-го и т. д.)29, нам
далеко до этого30, но все же. Полагаю,
не быть солдатом — сейчас
преступление. В отместку я не пошлю носимое 5
дней в кармане письмо с излияниями в
ответ на твои обиды. <...>
Устал. Потому, наверно, свиреп.
О твоих стихах напишу.
Твой Глеб Семенов
Без даты, штамп: Ленинград 20.XI.56
Я, кажется, Володя, дошел! Только что,
думая о тебе и прикидывая, получится ли
у тебя книжка, — нашел среди хаоса
твое письмо от 4/XI нераспечатанным.
Такого со мной еще не бывало! Я всегда,
не снимая пальто, читаю их, и это для
меня непостижимо. <...>
I. О твоих внешних делах.
В «М. Г.» стихи идут. Все ли — не знаю.
С «И. Л.»31 — поздравляю. Хорошо! И
вес!
С Довлатовой32 — так; видел у нее
обновленную «Разлуку». Это не то, что
им надо. Треба экспедиционнее, и
мужественнее, и смелее. Наумов33 чуток
повернулся. Думаю, что и для них молодой
поэзии без тебя уже не существует. <...>
В «Сов. писатель», на мой взгляд, имеет
смысл срочно заявить о книге: письмо
(умное) и рукопись34. <...> Доводы:
первый приступ кончается, тебе необходим
итог. Отряхнешься — дальше пойдешь.
Как действовать: прислать мне согласие,
список, уточненные тексты (если у меня
нет), деньги на перепечатку (у меня
сейчас туговато) и вышеупомянутое письмо
(можно чуть позже). Давай, а?
II. По сути. 1 сорт — «Смерть поэта»,
«Матери» (кроме «которым сыт и одет»).
2-й, «Мастера», «Гордость», «Жажда»,
«Ночь. Холодно».
Остальное — смесь Цветаевой с
Мартыновым и повторяешься. Я ведь против
крутежа. За людей, но не человечно, ибо
слишком гордо-одиноко. Мессианство.
Вчера после вечера {ниже) в 12
пришли вместе с Линой3J и Ниной36 (она
теперь у нас). По-моему, им, в основном,
так же. Ушли в 3. Говорили: хорошо, что
тебя здесь нет. Плохо, что какие-то веши
идут через военнослужащего Володю.
Говорили, что надо верить мне.
Остальные — не только верят, но и сами
предложили, чтобы вчерашний вечер38
прошел на высоком идейном уровне. Не
хотим, чтобы смешивали с теми,
которых уже нет39. Глеб, Ленька, Олег, Алик,
Лида40 читали вчера хорошо. Радует
меня Эдик41.
III. О них. У Глеба наклевывается с
печатаньем (в «Лит. Лен.» и «Мол. Лен.»)
и с книжкой (на будущее). Слушает
критику и верит в ребят. Ленька написал
хорошие «Целину» и «Цену вещей» — на
мой взгляд, лучшее у него. Олег —
«Муравей» — вещь. У Леньки и Глеба с
Лидой будут маленькие. Олег только про
это пишет. У Алика — разлад,
по-видимому, все глубже. Работает в духе
Кедрина, но сильнее. Виктор — опять
застыл. Вперед идет Корниенко. Сева42 —
твой антипод страшнейший. Миши43 —
среди нас больше нет. По-моему, тихо
счастливы лишь Саша с Леной44, дай бог
им здоровья! Насчет Жени я с тобой в
корне не согласен — крикун и не-искус-
ство и никуда не придет . Не люблю
тихого Виноградова. Я бы кое-что на
твоем месте держал бы только в
памяти — не надо ходить с голубыми
глазами46. <...> Еремин лучше других, но дело
в том, бросит ли он оригинальничать. А
Леве Лифшицу нужна жизнь: как ни
странно, он может47. Крупные успехи у
Володи Шалова — похлеще Володина,
куда! Как наш Генка, только зрелее.
IV. О себе. Трудно. По вертикали и по
горизонтали. С ролью просветителя —
не согласен. В пророки — не гожусь.
Детей много — и детей нет. Братьев —
тем паче. Приезжал Бор. Абр.4 на «День
Поэта». Из молодых восхвалял в
Технологическом Леву, тебя и Леньку (в
магазине наши читали плохо, из тебя <...> —
Бородин — тоже плохо). Все-таки тоже
не брат. Очевидно, старюсь. За всех
боюсь . Дошел до того, что похудел (еще!)
и рад любому просто-человеческому
теплу — вернее, был бы рад, его нет,
даже мимолетно.
О «писать» нечего и думать. Некогда и
Ох, как я устал, Володя!.. 185
не до того. И, понимаешь, все со своими
бедами, воплями, у каждого — свое, и у
всех,г по сути, одно. А «болотный
попик»50 — он ласков, но равнодушен. Я не
могу, не имею права быть равнодушным.
Слишком уже равнодушны ко мне. Ведь
смешно сказать — ты мне всех ближе.
С честной сухостью своей, с наигранной,
не-московской развязностью: вот, мол,
новых два стишка! А кто знает — может,
и я в твоей «Перспективе»?51
«Это я уже некстати»52. Просто
трудно — и все тут.
Пиши, Володя, не мешкай и не
считайся со мной: от тебя это — обида. И
потом — для меня это потребность,
обрадуй же необходимостью, прошу.
Поздно. Спать пора.
Дай руку, дружок мой. Так-то!
Когда приедешь?
Твой Глеб Семенов
17.XII.56
Володя, друг мой!
И опять пишу только месяц спустя!
Прости...
«Было всякое, и под окном
стояние...»53. А последние 5 дней — в
лежку. Говорят, даже обморок был. Вполне
может быть. Сейчас тоже пишу лежа.
Новостей никаких. То есть они уже не
новости — Саша обо всем, небось,
написал тебе54. Моя мама привезла от Б. А 54а
верстку «М. Г.»55. <...> Светлов
подборкой заинтересовался, по тем же
сведениям, собирается писать. У самого Б.
нигде ничего (газеты читаешь?), сидит на
переводах, советует не лезть на рожон
и шлет привет.
Ваш горняцкий сборник на днях
весьма расхвалили в «Смене»56 — Саша
поклялся, что посылает ее тебе. Прошу —
не выкинь что-нибудь назло — вроде
Гладкой, нашей главной фрондерши
сейчас . Я, понимаешь, нарочно сейчас «20
лет спустя» махнул — там про Фронду.
Наверное, это все-таки глуповато было,
даром что прогрессивно. (Сей
исторический источник по мне!)
У Пановой — кажется, «Отпуск в
сентябре» все же пойдет! Правда, ужатый.
И в твоем духе. Кто знает — м. б.,
правда, что «пожар способствовал ей много
к украшенью»? Во всяком случае, я-то
не вижу, почему его сейчас нельзя
печатать.
Твои переделки нравятся. Книжка
собирается весомая. Подумай насчет
«Погоды». Можно сделать. А то ты как Глеб-
младший58: он чуть ли не жжет
вчерашнее!
Душевного мало. Очерствел, наверное.
Стыдно, что наибольшие
удовлетворения — от политиканских удач. Но — так.
Вот музыка только еще. Даже не стихи
как таковые — музыка. 8-я
Шостаковича, Танеев, Вагнер. Боюсь, правда, что и
здесь я ищу определенное, а не
объективно хорошее. Вот на Чайковского
билеты, а мне что-то не хочется.
Вообще, ты знаешь, вот задумался — и
получается, что перестал жить, перестал
быть человеком. Подумаю еще, но,
кажется, — так. Надеюсь, не разучился
хоть! Не знаю, не заразился ли я этим
от Б.59 Это ведь главная его беда! Писал
ты об этом, писал — да легко ли
сжигаться-то!
Вот и получается, месяц не говорил с
тобой — и ни с кем не говорил, и голову
потерял. То-то на меня все косятся:
говорят, и заважничал, и людей перестал
замечать... Немудрено! Действительно,
подумать надо!
У меня ведь была путевка в Репино.
Хоть 12 дней помолчать и пописать!
Пришлось продать — д-ра говорят, не
раньше недели. Но я уеду куда-нибудь,
уеду! Вот перевыберу в январе — уеду!
Ты все же пиши мне. Силы надо
беречь.
Г.
4.1.57
<...> Получил ли нашу с Д. Я. и Т. Ю.
телеграмму?60 Сдается, что нет. Послана
на адрес: Тюмень, востребованья. Ищи.
И ребята тоже грозились.
Здесь по-прежнему смутно и
тревожно. Как ни стараюсь, получается
тришкин кафтан. Ребята и сами во многом
виноваты. Завтра говорю с Дедькиным
(партком Горного).
Твоя книга перепечатана на 80%...
Открывать все же надо
«Закопушкой». <...>
Д. Я. говорит, что у тебя хорошие дела
в «Лит. Лен.» — чуть ли не десяток.
Сегодня попробую узнать официально.
Тогда свободное дам Довлатовой и
Орлову. Ты сейчас моден! Мои дела в
«Л. Л.» много хуже. У Горбовского —
уже договор.
Письмо в издательство такое: <...>61
Одновременно пишу Слуцкому,
одному из составителей сборника «Стихи
56 г.», чтобы взял тебя из «МГ» (№ еще
не получен). Вот и сейчас дела, как ви-
186 Ох, как я устал, Володя!..
лишь! Давай, старайся! А тактику твою
в Тюмени одобряю. Но будь осторожен,
хоть ты и не студент . Приветы: от
Леньки, Алика, Лины, Саши с Леной63.
Лева64 напишет сам — он горд твоей
телеграммой. У Леньки — дочка! Алик,
кажется, останется здесь.
Обнимаю тебя. До свиданья, друг!
Глеб
13.1.57
Володенька!
Письма не прислал зря — «М. Г.» уже
вышла, «П. В.» — в наборе, от Пановой
ты получил телеграмму, и даже
перепечатка всей книжки закончена. <...> Шли
письмо — пойду в «С. П.». И названье!!!
На днях был на рождении у Лины.
Нина, Алик, Ленька и ее подруга —
Наташа. Лева не был из-за ангины. Выпили
и начали ставить точки над «ё», как
всухую не ставится. О Слуцком, обо мне,
о тебе. Слушали землю-Леньку. Он
умен. Дорос до «офицерского поэта
Слуцкого». Умен до того, что в глаза
говорит об интеллигентских наших
червоточинах. И, очевидно, умнее нас,
умных. С Ниной говорил много. Очень
сложно. Сложнее, чем думалось. Но
сложность женская. Вероятно, ей
хочется, интересно все время достигать, и
страшно (а м. б. и невозможно) хоть раз
достигнуть. В стихах тоже — ничего
очертя голову.
Как бы то ни было, очевидно, ребята
самоопределяются. Пока так: Лева, ты
(зачеркнуто), Ленька, Алик, Нина, Лина.
Другие: Глеб, Лида, Саша Ш. Тебя
поспешно зачислил в первые, но... не знаю,
не знаю! Одно вижу — только эти две
группы — настоящих, могущих и
будущих что-то делать. За остальными я не
вижу вящей правды.
Л. Бородин сделал чудесный твой цикл
из 16 штук. Большинство будет читать
на предфестивальных вечерах65. То же
он сделал и с Горбовским. Привет тебе
от него.
Сейчас в Л-де В. Корнилов. Увезет
ваше. Хотя у тебя-то осталось мало. <...>
В. К. сообщил, что Сл. приняли в С. П.,
читал кое-что из последних его —
хорошо, но без рывка. Они там без ума от
Евтушенко — пожимаю плечами.
Кончаю, Володя! А то все сейчас
навалится до завтрашнего вечера — некогда
будет отослать.
До свиданья, друг мой, будь хорошим
и умным.
Твой Г.
1.11.57
Слушайте, дорогой товарищ Брит (как
Вы сами себя именуете)! Вам не
кажется, что Вы начинаете портиться? А мне
что-то начинает казаться. Проповедуете
и высокомерничаете. <...> Не хочу брать
вину на себя. Если человек настоящий,
он не зазнается даже тогда, когда ему
созданы для этого все условия. На то он
и человек! И только тогда он достоин
носить в себе бога (да и быть им иногда).
Но быть богом, а не божком, перед
которым «ниц во прахе»66. У тебя же, увы,
и опасность «божковщины» имеется.
«Обожаемый бог» — что может быть
гаже, унизительнее для бога! К тому же
если бог — обыкновенный человек, и
иногда лишь снисходит до бога!
Наконец, боги сходили на землю и понимали
все земное. Тюмень же для тебя, сколь
она ни трудна и ни захолустна, — как
раз то самое место, где можно быть
«всевидящим», и видеть «все по
порядку»67, и считать, что так и должно быть
на земле (День Первый, День Второй и
т. д.). Куда, на мой взгляд, достойнее:
...Нелегкий труд, о Боже правый,
Всю жизнь воссоздавать мечтой
Твой мир, горящий звездной славой
И первозданною красой...
С земли говорить о небе, а не с неба о
земле! «Дайте счастья, не хочу быть
богом...»69 — вот это так. Такого тебя и
хочу видеть. А то — Вознесенье, черт
тебя побери: уже и кончиками пальцев
земли не касаешься.
Другой раз и мне (всем нам) в свою
Тюмень хочется. Никаких тебе событий
и случайностей, играющих в чехарду:
все отдалено, и, главное, обо всем
блаженно судить можно. <...> Можешь
обижаться, можешь говорить, что
ничегошеньки ровным счетом я тебе не
доказал. Я тебе и не доказывал — я просто
выговорил свое ощущенье.
И это в то время, когда мне тебя так
не хватает! Не хватает, как солдата,
который прекрасно поймет твою тоску о
том, что временно нужно оставить, и
который понимает в то же время, как
надо отступить, чтобы не быть
побежденным. Для отступления ведь тоже
необходимо мужество. Осуждение же
отступления — зачастую оппортунизм.
Ох, как я устал, Володя!.. 187
Умно ли уподобляться быку и Косцин-
скому?70
Самое сложное, что и среди нас —
разброд и шатания. Так уж получилось,
что подряд — рожденье Лины, встреча
Корнилова, его проводы, «крестины»
Иры Агеевой. Центр тяжести
переместился с единомыслия на личные
дружбы и неприязни. А это, как тебе
известно, вещь опасная. Агеич в результате
стал бояться легальности, Глеб
по-своему сделал крен в ее сторону (ему
утвердили книгу), Лида ушла в нигилизм, Лина
обуреваема желанием стать
профессиональным поэтом (не в плохом;
разумеется, смысле), Нина — восторженна (ах,
как здорово!), Лев — подавлен, Олег —
стал думать еще меньше, чем прежде. А
настоящей миссии поэта никто,
по-видимому, не видит. Ребята, разумеется,
будут возмущены моими
характеристиками (кроме Льва), но не хочу перед собой
кривить душою. Тем более что,
вероятно, и моя доля вины здесь имеется.
Наиболее трезв Алик, но, быть может,
оттого, что пишет диплом, а не стихи.
Сам я стал злым, куда больше
прежнего. Очевидно, устал, да и говорить (по
деталям) мог бы только с тобой. Поэтому
почти без разбора нравится музыка —
«Жизнь героя» Р. Штрауса и «Реквием»
Верди, «Петрушка» Стравинского и
«Поэма экстаза». Филармоническое кресло
стало для меня обязательным, а вот
читать — сплошь Дюма. Даже стихи с
трудом.
Свое прежнее — разонравилось почти
полностью. Только удивляюсь: неужели
писал такое? Нового, конечно, нет (м. б.
оттого и злой?). Даже технически я
одряб.
Всё.
Твой Г.
8.III.57
Володя, дорогой!
Давно не писал тебе — и чувствую себя
свиньей, хоть писать-то, собственно, и
нечего. Будни. Время уходит невесть
куда — и, в основном, ровной линией, без
пиков.
Был у меня перед отъездом твой В.
Левитан . <...>
Из своего я послал 572, и, странно, я,
вероятно, еще в меньшей степени
держусь за написанное несколько месяцев
назад. Сел переписывать для тебя и —
столько огрехов, неестественностей, вы-
нужденностей. А главное — то, что ка-
залось животрепещущим, вот тем
самым, доходящим до откровения, —
теперь представляется остывшим, мало
что выражающим. И отчего-то чуть
стыдно — и перед собой, и перед
другими. Т. ч. считай, что послал по
обязанности, а не по невозможности не послать.
А судить, конечно, суди — пойдет на
будущее. Все еще думаю, что могу лучше.
Пожалуй, это, скорое ли, медленное,
остывание к содеянному — и является
главным, что я передал всем вам. Этим
качеством (или недостатком) мы
отличаемся почти от всех, кого я знаю. Есть
по-глупому влюбленные, есть по-умному
сознающие значимость созданного, —
но все так или иначе привержены к
тому, что вышло из-под их пера. Даже
Слуцкий, даже Мочалов. Им нравятся их
создания. А впрочем, быть может, что у
них выходит все более органично — вот
и стыдиться нечего.
И еще я одно надумал: поэт должен
быть при деле, а подлинная
удовлетворенность происходит как раз от этого
дела, а не от попутных писаний. Мне
куда больше по сердцу ваши
человеческие и деловые удачи. Да и вам — свое,
профессиональное, думается. Само
собой, это не может быть лазейкой в
дилетантизм. Тут уж все — от собственной
крепости и щедрости душевной.
Я по-хорошему тебе завидую — ты
еще обожествляешь и отвергаешь, ты
еще остро переживаешь новизну, и твои
открытия тебе мнятся непременно пер-
вооткрытиями. Именно за это я когда-то
полюбил (завистливо полюбил)
Наташку73. Мучительно не мочь этого и еще
мучительнее сознавать, что уже никогда
не сможешь. Я могу многое другое, но
этого не могу. Я могу осознавать, что
«счастлив, как трава», но
непосредственного увлечения собственным
существованьем не испытываю. Трагедии (а и до
них не все дотянуться могут) — уже
переходят в категорию разума или
бессилия, естественная трагедийность
восприятия жизни пропадает.
Все это я говорю к тому, чтобы ты
ценил желанье спорить и жить, мучился
и отчаивался без зазрения совести, но
только лишь в том случае, если все
приходит естественно, без наигрыша, само
собой. Высшая стойкость (а ты как-то
писал мне, что, мол, «не стойкий
оловянный солдатик») — оставаться таким,
каков ты есть, не лучше, не хуже. Назло
себе или другим, нарочно, придумывая
свое поведение — не проживешь, кон-
188 Ох, как я устал, Володя!..
чишься, состаришься до срока. И уж,
конечно, — ничего не напишешь! Мы
(не только я) тебя тут не забываем — я
не помню, чтобы кто-либо когда-нибудь
так же еще вот присутствовал заочно во
всех делах, в мыслях, в спорах. (Обо мне
никогда так не помнили!) А это — если
не все, то уже много!
Кружком я доволен. Ленька, Олег,
Нина, Саша Кушнер, Эдик, Алик (диплом на
5. Уехал в Москву, чтобы Владе74 с
базедовой болезнью не ехать в Караганду),
Лена Кумпан и молодые — по нутру.
Глеб и Яша75 — не совсем. Лина —
совсем нет; ничего не понимает, работать
не хочет, думает, что нападаем на нее
зря. Напиши, если в силах.
Очень хочу тебя видеть, потрогать.
Твой Г.
14.IV. 5 7
Володенька!
Не писал тебе вечность. Одно
утешенье, что другие писали76 и ты в курсе
и конференции в Горном (в прошлом
месяце), и выступленья у Мануйлова77
(до этого), и проводов Городницкого в
Свердловск и т. д.
Мои замечания: 1) Конференция.
Ребята выступали впятнадцатером —
звучало это довольно мощно, хотя и
читалась программа-минимум (не свыше
твоих «Девушек» в исполнении
Бородина). Присутствовало человек 300—350
ребят (в основном не горняков),
официальных оппонентов от парткома, ИР-
ЛИвцев, Ойфа, Рывина, Хмельницкая
(официально), Дар, Мочалов, Бейлин.
Нападали на стихи с двух сторон — с
одной: Протопопов78 и иже с ним; с
другой — Рейн, Хромов (москвич, литин-
ститутовец)79, твой Саша Кондратов80. В
серелке остались Белоцерковский,
Шор (из-за преступной занудности его
никто не слушал), Ойфа, Хмельницкая,
Мочалов. Мне очень досадно, что Рейн
спекулирует любовью к тебе (а ты даешь
к этому все поводы), ибо он выступал
столь развязно и провокационно по
существу и по форме, что, не исключи его
несколько дней спустя (но не из-за этого,
разумеется!) из института82, — я бы с
ним перестал здороваться. «Шумим,
братцы, шумим!» — вот его
единственный девиз, и даже его хамоватые
нападки на меня выглядят только желанием
сделать сенсацию. Бог ему судья83. <...>
Особый разговор о Бородине, у
которого цикл из тебя <...> Я — один из
немногих его защитников (еще Дар,
Мочалов, Лина, Нина, Олег да Глеб,
которому нравятся в его исполнении «Поиски
тепла»). Остальные говорят: опошлил
тебя, глумился над тобой, впал в ложную
патетику. Конечно, чтенье актерское;
нравятся мне лишь три вещи («Рабочие
руки», «Поможешь ли», «Радость»); но,
дорогой друг, что касается патетики,
она, увы, заложена в самом стиховом
материале, хочешь ты этого или не
хочешь. Когда ты читаешь сам, то
снимаешь ее своей вдумчивостью, своим
проникновением в суть вещей. А чуть
легковесней если — получаются стихи и
эффектные, и читабельные, и, в
конечном счете, недостаточно глубинные.
По некоторому контрасту вспомнился
появившийся великолепный чтец Сомов
(в прошлом мейерхольдовский, а ныне
артист театра Сов. Арм.). Читает Кубу,
Превера, Лорку, Неруду и, особенно,
Гильена. Ребята глупы и нелюбопытны.
<...> А жаль, ибо именно
глубинно-человеческое начало характерно для его
исполнения, и оно же много бы им могло
дать в понимании «взламывания»
стихов, оголения их. У меня — это
ярчайшее впечатление от искусства за
последние месяцы. «Самая красивая», и вот —
Сомов. 2) Как бы то ни было, ребята
опять дружны по-деловому. Мануйлов,
выступления у Дара84, выступление —
по большому чувству товарищества — в
сельхозинституте в Пушкине, да и
конференция тоже — опять крепило ребят,
и, хотя я вот уже две недели болею
(радикулит), и многие уезжают (Алик —
в Свердловск, Нина — в Москву), — все
идет своим серьезным чередом. Много
помогает Лева, и Ленька молодец — на
него, кажется, можно уже полагаться.
Такая выдержка и всепонимание
сейчас необходимы больше, чем когда-либо.
Ты читал, вероятно, о пленуме
Московского отделения. Там держались. У
нас — не так. За время моей болезни
произошло нечто весьма важное:
Панова вынуждена была подать в отставку из
редколлегии «Прибоя». Таковой —
подвергся давно небывалому разгрому.
Осуждены: повесть Ляленкова, стихи
Мандельштама, поэма Дудина
(написанная еще в 46 году), сказки Дара,
рассказы Голявкина и Тхоржевского, стихи
Ботвинника, стихи Кулле85, три твоих
(«Девушки» — «издевательство над
горем народным». Прокофьев — «По-
Ох, как я устал, Володя!.. 189
знанье», «Ночь. Холодно»). Глеб —
удивительно — проскочил86. Вся
редколлегия, кроме Пановой, приняла критику и
раскаялась. Принято решенье: укрепить
редколлегию и насытить сборник
актуальными произведениями,
отражающими действительное положение дел в
литературе. Верстка задержана.
Сопоставь с более известными и
общезначимыми фактами — и ты поймешь,
почему не надо было выступления Рейна
и почему нужна ребячья выдержка. От
тебя лично — не требуется ни одного
шага, ни даже слова. Не знаю, известно
ли тебе, но книжка твоя в плане на
58 год (об этом ты как раз можешь
запросить, ибо должно следовать
соглашение, замечания, сроки и т. д.). На днях
будет-таки страница в «Смене», будет
«Первая встреча»; надеюсь на
опубликование Агеева и Тарутина в «Звезде».
Нине предложил Наумов к сентябрю
подать наметки книжки на 59 год87. И это
все идет своим серьезным чередом!
Я, конечно, устал. Ох, как я устал,
Володя! Чтобы не разглагольствовать — играю
в карты. Вот, пожалуй, и все, на чем я могу
отдохнуть. Даже музыка отошла.
Не пишу. Вернее, пробую — то, что я
хочу, не выходит. Насчет осеннего ты
прав, и так как это все мне недорого —
не задевает. Пожалуй, одна «Молитва»
осталась.
Будь здоров, Володя, будь здоров!
Выходи в поле скорей, но и там нас не
забывай.
Г.
ли, ты должен понять, несмотря на весь
свой отлет и полет, что они не так, вдруг,
зародились, а их что-то зародило —
может быть, даже причины, не имеющие к
тебе никакого отношения. Не буду тебе
писать о фактах — не хочу досадовать
тебя, да и в своих тюменях понять ты их
все равно не сможешь. Смирись только
с тем, что, если не ими, то в них я
живу — это моя профессия и угол зрения.
Факты нейтральные: 1) Счастливец
Д. Я. (Давид Яковлевич Дар. — В. Б.)
катит на своем велосипедике — уже за
Харьковом. Перед стартом я разбил ему
два термоса. Он написал мне, что, к
счастью, это злоключение не
единственное; 2) Был на «Меловом круге» Брехта.
С русским текстом все понятно.
Хорошо — очень, хотя и чуть от ума, с
холодком; 3) Тьфу-тьфу, с квартирой,
кажется, все образуется — еще, вероятно, и в
отпуск сходить успею; 4) У Левы
наконец-то вышла книжка — сейчас
принесет в дар.
Кроме этого, нейтральных (ха-ха!)
фактов — нема!
О твоей книжке ничего определенного
пока сказать не могу. Дикман — это не
шик-модерн, но решать будет не она, а
время (как и в «Октябре»). Увы,
торопиться сейчас не следует, нужна
размеренная поступательность (вот
оппортунизм какой!). И, во всяком случае,
береги себя и нас.
Вот, Володя, и все, пожалуй. Жду от
тебя писем.
Твой Глеб Семенов
1.VI.57
Володя, здравствуй!
Как и ты, я пишу тебе не из
потребности, а скорей по обязанности, а то и «по
ответственности», ибо как-никак за тебя
отвечаю. Честно признаться, отвечать за
тебя все труднее — ты на отлете, и мои
слова доходят до тебя все туже и туже.
Не знаю, может, и между нами
возникает эта проклятая проблема «детей и
отцов», отчуждающая друг от друга
несмотря на всю дружбу. И, может, дело
не в том, что ты на отлете, а в том, что
в полете — первом, по существу,
самостоятельном. Все это отнюдь не жалобы,
конечно, и не ревность тем паче — для
этого я достаточно здравомыслящ.
Просто когда отношения переходят в
несколько иное качество — на первых
порах это всегда чуть отчуждает. Но если
даже это дурные и несправедливые мыс-
11.IX.58
Начал было отвечать на твое
предыдущее письмо — а тут и новое твое (с
Давидом). Т. ч. на оба сразу.
Рад, что ты возвращаешься в какой ни
на есть «центр мировой культуры»89.
Неплохо было бы, если бы и еще
поближе: в этих самых «центрах», черт
возьми, конечно же, есть нечто и кроме
«выеденного яйца».
О «начальственных» твоих трудностях
знаю не только из писем, но и через
Бориса90 от «твоей рабочей»91. Ничего,
брат, не попишешь! Хорошим
начальником быть трудней, чем хорошим
подчиненным. Но теперь, к моменту
получения моего письма, ты, надеюсь, уже
свободен от этого. Поэтому — о делах
мирских.
Вокруг меня, нас — тихо, даже как-то
пустовато. Больше трех-четырех друзей
190 Охг как я устал, Володя!..
единовременно — с мая не бывает
(лагеря, целина, практика, экспедиции,
картошка). На днях в Североуральск на год
уезжает Леня. Большое горе у Левы —
утонула жена. А у Глеба с Лидой —
наоборот: новый (сахалинский) сын.
Дела поэтические движутся (со
скрипом). Мало-помалу начал печататься
Агеев («Пионер», № 8, «Молодой
Ленинград», сборник «Голоса над Невой»,
м. б. — «Знамя», где, кстати, должен
быть и ты). Хорошие стихи есть у Левы,
Саши92, Леньг3 (хотя, может, она
поэтом и не будет). Присланное Глебом
дополнение в книгу — с изъянцем. Кое-что
у него тоже в «Пионере» (№ 8 и № 10).
Шу94 был в Москве и гениально все там
делал. Во всяком случае, что мог.
У меня, говорят, тоже есть кое-что. А
самое главное, что не может не быть...
Все очень боятся уезжать (те, кто
уезжает) и оставаться (те, кто остаются).
Расставаться, словом. Об этом много стихов
и даже песен. Не будь сухарем —
напиши о друзьях или друзьям, друзьями,
друзей — как хочешь, но напиши, не
косней: это ведь так много дало тебе, что
отрешаться не можешь, не смеешь. Для
меня это одно из основных событий
жизни, для тебя же — молодости.
Постареть — всегда успеешь! Ты наш, с
нами — будь собой! — не по
воспоминаниям, а по жизни. В конце концов, ты же
ученик мой — рваться надо, а не рвать
все по ниточке!
На «Поиски» было три рецензии — две
положительных (радио, Алексахина, и
«Смена», Голубенский) и одна
ругательная («Лен. правда», Уржумов (?)).
Обещаются Банк и Владимиров95. В Москве,
боюсь, что наши общие друзья
бессильны. Но огорчает меня другое: мимо
ленинградских магазинов книжка как-то
прошлаJ6, так что ругань впустую. А
тебе — и то, и другое полезно.
«Давид»97 твой хорош, за
исключением первой — надсоновской
абсолютно — строки и «благожелательного
сказочника» (очень уж не отсюда!), но ведь
он может существовать только наряду с
земным, будничным, неприподнятым,
душевно-понятным. Пойми, Володя,
правильно: не напивайся и не обижайся —
лучше понять раньше, чем позже...
Жизнь, помимо стихов и явных
событий, протекает в событиях каждого дня.
Кроме солнца и хлеба, это божественная
Нефертити, лучшее, что мне удалось
увидеть со дня моего сотворения. Это —
даже не скульптура, и судить ее по
нормам искусства — просто не решаюсь.
Вот многое, что вокруг нее на выставке
ГДР, просто великолепные
произведения. Она же — вне этого круга...
Кроме — это музыка филадельфийского
оркестра, Стоковского, Клиберна. Еще
раз — 5-я Шостаковича и колдовской Де
Фалья. Это — атмосфера «Пятой
колонны»98 с «Болеро», Целковым и Пригожи-
ным. Это — 2-я симфония последнего.
Это — новгородские соборы и церкви,
«Земля людей» Экзюпери, стихи М. Ц.(
«Машинист»99 и многое-многое. Для
меня это жизнь, не существующая помимо
людей, знакомых и встречных, милых и
тех, кого завтра забуду. Очень тесно
переплетаются волховские брызги от
катера (я, Саша, Лева) и особый (не
особенный!) душевный настрой во
время писем и песен ребят. Жизнь
немыслима без всего этого сразу, она не полна,
как русский лес хоть без какой-нибудь
породы дерева. Я уже и не говорю о днях
с Никитой100, вечерах с мамой, ночах с
Наташей. Вбирать в себя как можно
больше — для того, чтобы как можно
больше отдать. Жадность и щедрость.
Единство. Диалектика.
Последнее — уже, конечно, треп. Но
очень как-то полно, Володя, живется.
Потому и не может не быть — хоть
чего-то хорошего. Другое дело, что мало,
но это уж дарование не позволяет всего
охватить. «Эх, голос бы мне — как бы я
пел, господи!»...
Прости, Володичка, за сумбур и за
откровенность (наверно, излишнюю). Но
ты ведь заметил, что при встречах мы не
много откровенничаем? На бумаге,
наверно, легче...
Будь здоров. Пиши обязательно.
Г.
13.XI.58
Володичка, дорогой!
Написал тебе в свое время (20—22
октября) два мрачных и длинных письма,
таких, что даже стыдно было отсылать.
Не отослал и хвалю себя за это. <...>
А мрачное настроение (какого у меня
давно уже не было) родилось от
большого одиночества, от невозможности всем
собою быть нужным людям, которые
вокруг. Глубинность отношений (даже с
ребятами) выродилась (в большинстве
случаев) в довольно-таки
поверхностную привязанность, которая требует от
Ох, как я устал, Володя!.. 191
меня меньше, чем я могу дать. «Как
никогда, всею своею сутью я ощущаю,
что из всех богатств человечества
только душевное сродство не преходяще во
времени. И вот — по тем ли, иным
причинам (в том числе и возрастным,
вероятно) — от меня берутся лишь какие-то
крохи. И, естественно, я стыжусь
любить, стыжусь тянуться и — что еще
хуже — стыжусь того, что стыжусь». Вот
в кавычках находится самое
оптимистическое из того, что я тебе хотел тогда
сказать. Развозить этого теперь уже не
буду — свыкся и никого ни в чем не
упрекаю, хотя и не могу не видеть, что
даже лучшие — не способны душами
быть вместе: и сами-то раскрываются с
натугой, а уж ничто извне в них просто
не вмещается.
Внешних перемен, конечно, много.
Уехал Ленька —действительно, медведь,
но хороший, настоящий (напиши ему:
Североуральск Свердловской обл.,
п/о № 2, экспедиция № 5). Звонил мне.
У него и у Глеба — по две
положительных рецензии (Хелемского и
Винокурова) в московском «С. П.». Авось
что-нибудь и выйдет!101 Взамен его —
собрались все остальные, хотя и видел я их
мало102. В основном, все заняты
свадьбами (Тарутин, Битов, Кутырев) — это,
вероятно, тоже поветрие! Алик с Владой
— наконец-то «владельцы парового отоп-
ленья»103 — отдельной, «своей» комнаты
— обставляются! Леночка104 — пока
неприкаянней других, но сроки приходят и
ей — повзрослела. У меня к ней очень
сложное чувство, в котором, вероятно,
больше всего отцовства — я ведь лишен
этого по отношению к ее ровеснице —
кровной Наташе105.
Все вышесказанное на моем характере
отразилось так: я стал гораздо больше
прощать людям, если поступки их
человечны, и — одновременно, гораздо
меньше, если они себялюбивы. На поведении
же — стал замкнутее. Видят меня только
те, которые хотят меня видеть. Так
труднее, но правильнее.
Сейчас пишу мало, но летом и осенью —
перло, как давно уже не. Посылаю кое-
что106.
За тебя же — рад бесконечно. Вот и
стихи, ей посвященные107, —человечны,
а не выломаны. Хочу, чтобы ты был
счастлив во всех отношениях
(настолько, насколько это...).
Обнимаю и целую тебя. Жду обоих
вас. Когда?108
(Ваш) Твой Т.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 В Москве, проездом в Сибирь, я провел день в беседах со Слуцким, подробное письмо
об этом я написал Г. С.
2 «Второй встречей» Г. С. иногда называет второй сборник «Первая встреча»
(первый — Л.: 1954, второй — Л.: 1957).
3 Прозвище А. Прокофьева.
4 Д. М. Молдавский был членом редколлегии «Первой встречи» и вообще в 1956-м
заигрывал с молодыми.
5 Г. С. иронизирует: А. Аквилев среди тогдашних молодых был самым яростным
выразителем догматизма.
6 О проекте «Литературного Ленинграда» и его перипетиях писал мне в Сибирь и
Д. Я Дар.
Горбовский.
8 «Отпуск в сентябре» Г. С
9 Геннадий Трофимов, член горняцкого Лито, писал стихи и великолепные рассказы.
Рассказы, к сожалению, не сохранились.
10 Поэт С. Спасский скончался 24 августа. Он должен был быть редактором первой
книги Льва Мочалова.
1 х Александр Штейнберг, староста Лито в Политехническом. О братьях Штейнбергах
см. в книгах воспоминаний Г. Горбовского и А. Городницкого.
12 Рецензия не появилась, или Молдавский не написал ее.
13 Виктор Берлин и Александр Штейнберг. Но от этой идеи Г. С. отказался (Виктор
Берлин — дважды ученик Г. С; по Дворцу пионеров и по Лито Политехнического; один
из активнейших участников студенческого поэтического движения в Ленинграде 1954—
1956, затем перестал писать; два стихотворения — сб. «Первая встреча», 1957).
14 Г. С. обращает мое внимание на рассказ Гранина «Собственное мнение», на роман
Дудинцева «Не хлебом единым», на стихи Берггольц из дневников.
15 «Читатель» квалифицировал рассказ Гранина как «вредное произведение».
16 Из редколлегии вывели Паустовского, ввели Г. Маркова и др.
17 Статья В. Озерова «Идеи и догмы» в номере от 20-го (не от 22-го) — об «ошибочных
тенденциях» литераторов стран соц. лагеря, особенно поляков.
192 Ох, как я устал, Володя!..
18 Однотомник Сергея Семенова вышел лишь в 197 0-м, в Лениздате.
19 Г. С. телеграфировал, чтобы я срочно исправил строку в стихотворении «Буссоль».
20 Имеется в виду первый сборник стихов поэтов-горняков, отпечатанный на ротаторе
«тиражом» 300 экз.
Леонид Бородин, в то время молодой чтец, ученик матери Г. С. Натальи Георгиевны
Болотовой.
22 Агеев.
23 Горбовский.
24 Цикл «Поиски тепла».
25 Панова: в «Литературном Ленинграде».
26 Л. Мочалов защитил диссертацию о передвижниках, большинство же молодых-1956
предпочитало, условно говоря, Пикассо.
i6a О новых стихах Владимира Корниенко писал мне в те же недели и Александр
Штейнберг, обещал тексты, но не прислал.
27 Давид Яковлевич Дар, Тамара Юрьевна Хмельницкая, Елена Сергеевна Вентцель
(Ирина Грекова).
28 Опубликовано в позднейшей редакции под названием «Артист» в посмертной
книге Г. С. «Прощание с осенним садом» (1986). Книга, кстати, должна была называться
«Прощание с садом».
29 В «Правде» от 21-го и 22-го — скупые сообщения о переменах в Польше, о
«польском октябре».
30 То есть далеко до поляков.
31 В «Иностранной литературе», 1956, № 10 — семь моих переводов из Ленгстона
Хьюза.
32 М. С. Довлатова была тогда редактором «Молодого Ленинграда».
33 Е. Н. Наумов был главным редактором Ленинградского отделения издательства
«Советский писатель».
34 Следует список — 42 стихотворения, которые Г. С. рекомендует предложить. В
таком составе, с небольшими моими дополнениями, рукопись и читалась рецензентами.
3j Лина Гольдман (Глебова), член горняцкого Лито. Два ее стихотворения — см.
«Первая встреча», 1957. Позже — журналистика и проза.
6 Нина Королева, аспирантка Пушкинского дома, ее и А. Кушнера Г. С. осенью
1956-го пригласил в горняцкое Лито.
37 С Володей Уфляндом, служившим в армии в Мурманской области, я
переписывался, обменивался стихами и ленинградскими новостями.
38 Третий общегородской вечер студенческой поэзии в Политехническом институте,
18 ноября (стало быть, письмо написано 19-го).
39 Скрытая цитата из моего стихотворения «Не избранностью, не особенностью...»,
посвященного Г. С. (см. антологию «То время — эти голоса», Л., 1990), где я сравнивал
нас, людей 1956-го, с теми, «кто был бы с нами, но погиб».
Горбовский, Агеев, Тарутин, Городницкий, Гладкая (Лидия Гладкая была яркой
поэтессой, издала позже книгу «Ветровой листок», Л., 1973).
41 Эдуард Кутырев. Позже публиковал стихи и прозу.
42 Всеволод Белоцерковский, член горняцкого Лито, писал рассказы. Человек лично
честный, но догматик.
Михаил Судо, ныне доктор наук, тогда член горняцкого Лито, писал стихи.
Александр Гдалин, староста горняцкого Лито, и Елена Кумпан (Елена Кумпан —
автор тонких и очень органичных стихов; ее единственная книга — «Горсти», Л., 1968).
4j Мнение о Евгении Рейне Г. С. позже изменил, исчезла его неприязнь к Рейну (и
Рейна к нему).
Г. С. тревожит, что я слишком многое пишу в письмах открытым текстом и посылаю
слишком острые стихи по почте.
Лев Лифшиц, будущий Лев Лосев, был членом Лито в Университете.
48 Слуцкий.
J На ленинградских студентов и аспирантов действительно вскоре обрушились
репрессии, но литературную молодежь они обошли — отчасти благодаря Г. С, который
самбыл осторожен и убеждал быть осторожными нас.
Jc° Стихотворение А. Блока. Г. С. так называет Д. Дара.
5с] Неопубликованное стихотворение.
^2 Строка из моего неопубликованного стихотворения.
^ Маяковский, «Юбилейное».
j4 Александр Штейнберг, староста Лито в Политехническом, ставший ближайшим
помощником Г. С. в координации всего студенческого поэтического движения в городе.
В 1956—1957-м он писал мне в Сибирь подробнейшие письма.
^4а Слуцкий.
55 Верстка № 3 «Молодой гвардии».
Ох, как я устал, Володя!.. 193
1 J Статью Михаила Королева «Труд, мужество, любовь» (напечатанную под
псевдонимом) А. Штейнберг не прислал мне, но пересказал вкратце, он же рассказал в
письме о перипетиях Л. Гладкой, написавшей стихи о Будапеште (буквально чудом и ее,
и все Лито в тот момент не тронули). Письма А. Штейнберга чрезвычайно дополняли для
меня письма Г. С, давали другой угол зрения: взгляд младшего ровесника.
jb Горбовский (в отличие от Глеба-старшего: Г. С).
59 Слуцкий.
Эта новогодняя телеграмма у меня сохранилась: «Поздравляем любим верим.
Хмельницкая Дар Семенов».
61 Следует примерный текст письма.
62 Аресты студентов в Ленинграде уже начались.
Агеев, Городницкий, Гольдман, Гдалин, Кумпан.
6^ Мочалов.
6j В 1957-м состоялся Всемирный фестиваль молодежи в Москве.
66 Из моего неопубликованного стихотворения.
6 Из стихотворения «Ночь. Холодно» (кн. «Поиски», Л., 1958).
68 Из стихотворения В. Ходасевича «Звезды».
ьз Из моего неопубликованного стихотворения.
70 Поведение Кирилла Косцинского Г. С. считал неосторожным. Но когда Кирилла
арестовали, не кто иной, как Г. С. и Лев Мочалов, из своих скудных средств помогали
жене Кирилла, Вале.
1 Владимир Левитан — мой однокашник по Ленинградскому горному,
доучивавшийся в Свердловске.
72 Г. С. передал с этой оказией свои стихи «Россия... Горючее имя...», «Еще и
километра не отъехали...», «Настало время листопада...», «Здесь люди лежат. Обелиск...»
и — крамольные — «Песни» («На баррикадах — Марсельезу...»). В сопроводительной
записке он датирует их как «осеннее», то есть стихи осени 56-го. Прислал он также 40
страниц стихов «безымянного автора, вернувшегося в эти годы»; стихи произвели на
меня большое впечатление, но лишь несколько лет спустя я узнал имя автора: Шаламов.
73 Наталья Охотина.
1Ас Влада Романовская, первая жена А. Городницкого, училась вместе с ним.
7 J Яков Виньковецкий, член горняцкого Лито. См. о нем в воспоминаниях А.
Городницкого и Г. Горбовского, в интервью А. Битова («Искусство Ленинграда», 1990 № 2).
То есть А. Штейнберг.
77 Виктор Андроникович Мануйлов вел Лито в Библиотечном институте.
78 Кто-то из начальства Горного института?
79 Валентин Хромов, в то время студент Московского института иностранных языков.
О нем: А. Сергеев в журнале «Новое литературное обозрение», 1993, № 2.
80 Александра Кондратова привел ко мне в 56-м Уфлянд.
81 Переводчик В. Е. Шор заведовал в Горном институте кафедрой иностранных языков.
82 Начальство возмутила стенная газета «Культура» в Технологическом институте —
Е. Рейна исключили, Д. Бобышеву удалось уйти в академический отпуск.
83 См. сноску 45.
8^ Д. Дар вел кружок в Доме культуры трудовых резервов.
85 О стихах Сергея Кулле писали мне В. Уфлянд и Д. Дар, единственный раз я видел
его и слышал в декабре 1959-го.
86 Напечатали цикл Горбовского. Из моих осталось четыре, которые отстоял В. Н. Орлов.
87 Первая книга Н. Королевой «Хвойный дождь» вышла в 1960-м.
88 М. И. Дикман оказалась умным и смелым редактором, прекрасным советчиком.
350 строк из рукописи снял главный редактор Илья Авраменко, одно стихотворение снял
Главлит.
89 Из поэмы Г. С. «Отпуск в сентябре».
90 Слуцкий.
91 Наталья Астафьева летом 1958-го была рабочей в моей партии в тундре на
восточном склоне Полярного Урала.
92 Кушнер.
93 Кумпан.
94с «Саша Шу» — Александр Штейнберг (в отличие от «Саши Ку»: Кушнера).
95 Рецензия Н. Банк появилась в газете «Литература и жизнь», рецензию С.
Владимирова отвергла «Нева».
96 Мимо ленинградских магазинов книга не прошла: именно после разгромной статьи
в «Лен. правде» («Снимите с пьедестала!», 20.VHI.1958) Г. М. Рахлин заказал для своего
магазина 800 экз. книги и распродал их, как он мне позже рассказывал, за один день.
97 «Автопортрет Давида» (см. антологию «То время — эти голоса»).
194 Ох, как я устал, Володя!..
«Пятая колонна» Хемингуэя шла в театре имени Комиссаржевской, это была
дипломная работа Олега Щелкова, он и провел меня на «прогон» пьесы, я как раз был в
Ленинграде.
99 Фильм Джерми «Машинист» я увидел лишь зимой 1959/60-го в Салехарде.
100 Сын Г. С, Никита Охотин.
101 Первую книгу Горбовского в Москве похоронили, она вышла в 1960-м в
Ленинграде. Чуть было не похоронили в Москве и книгу Агеева, но она все же вышла там в
1962-;*.
102 Г. С. изгнали из горняцкого Лито, затем Лито закрыли, так что с «нашими» Г. С.
встречался (как и они между собой) только в дружеском кругу.
3 Из стихотворения А. Городницкого «О доме» (см. сб. «Первая встреча», 1957).
104е Е. Кумпан.
10J Здесь — дочь Г. С. от первого брака.
' у В письме присланы: «Вокзальная» (песня), «Ворон» (песня), «На перекрестке —
наскоро до скорого!..», «Лежа в траве» («Разве я знаю названье цветка?..»), «В дорогу
(Е. К.)», «Возьми... Не белесую пасмурь...», «Ах, что за речка! Убегаешь...», «Я
когда-нибудь снюсь тебе? Нет?..», «По окнам различаются дома...».
10 Стихи вошли потом в книгу «Наташа» (М., 1961).
)Ь Обоих нас (даже троих, с месячной Мариной) Г. С. увидел на майские праздники
1959 года в Ленинграде, этими днями и датируется снимок в антологии «То время — эти
голоса»: за столом Г. С, я, Наташа, Лев Мочалов.
Искусство
Сегодня «Нева» намерена повести
разговор о культуре материальной и с этой
целью проводит презентацию двух книг,
которые предметом своим в состоянии
заинтересовать не только
специалистов и записных знатоков.
Над «объектом)} одной из них витает
великая тень. Но ведь дело не только в
этом: речь идет о двух отраслях нашего
культурного достояния, выходящих за
рамки одного наименования, как бы
значительно ни было оно само по себе:
культуре дворянской усадьбы и культуре
храмового зодчества.
Не только злой умысел — вражий или
доморощенный (топором по поповщине
и барству) — наносил по ним тягчайшие,
невосстановимые, казалось бы, удары.
Сыграли тут роль и простое
невежество, и бесхозяйственность, и примитивно
понятая прагматика — ну, не нужен
наследнику непригодный для жилья старый
барский дом (на Раневских всегда
находились Лопахины).
А понятие о старинной лаковой
живописи для девяноста девяти процентов
современного населения связано с
названиями экзотических сел. Мало кто
знает, сколь велик вклад в эту область
обеих столиц — в первую очередь новой,
сколь весомое слово сказал здесь
Петербург, сделавший это искусство и
национальным, и демократичным.
Вот почему сегодня нам важно знать,
кем и, главное, — как именно получили мы
все это обратно.
Аркадий ГОРДИН
КАК ЕГО
ВОССТАНАВЛИВАЛИ.
Архитектор Л. И. Рожнов.
Восстановление Государственного Пушкинского
заповедника Академией наук СССР.
1946—1949. СПб., «Наука», 1995.
Книга Л. И. Рожнова — первая и
единственная, посвященная истории
восстановления после разрушения фашистами
в годы Великой Отечественной войны
одного из драгоценнейших памятников
нашей культуры — пушкинского
мемориала на древней Псковской земле.
Автор монографии — создатель всех
архитектурных проектов, по которым
велись восстановительные работы, —
ведущий архитектор специализированной
архитектурно-проектной организации
Академии наук СССР, созданной еще до
окончания Великой Отечественной
войны для подготовки документации восста-
Аркадий Моисеевич ГОРДИН. Родился в
1913 году. Литературовед, член
Всероссийского Союза литераторов. Автор книг о жизни
и творчестве И. А. Крылова, А. С. Пушкина,
А. А. Блока, о пушкинском Петербурге.
новления и строительства
академических учреждений, — Академпроекта. По
проектам Л. И. Рожнова восстановлены
и возведены многие объекты, в том
числе академический городок в
Новосибирске. Но самой любимой его работой, как
он говорил, было проектирование
восстановления Пушкинского заповедника
(с 1933 года находившегося в ведении
Академии, точнее, Института русской
литературы — Пушкинского дома).
Мы встретились с Леонидом
Ивановичем в начале 1946 года в Большой
еловой аллее Михайловского парка, возле
усадьбы. Среднего роста, коренастый, с
открытым добрым лицом, он сразу
вызывал симпатию и доверие. Мне —
научному руководителю Заповедника —
предстояло постоянно трудиться с
архитектором бок о бок, и потому, что это за
человек, было далеко не безразлично.
Перед нами открывалась тогда
страшная картина. В груде камней и
обгорелых кирпичей, одиноких труб, траншей,
окопов, дотов, поваленных вековых
деревьев трудно было узнать довоенную
усадьбу пушкинского Михайловского с
Домом-музеем и Домиком няни.
Предстояла огромная работа — в кратчайшие
сроки, к июню 1949 года, 150-летию со
дня рождения Пушкина, вернуть
Михайловскому его исторический облик.
В книге Л. И. Рожнова подробно
изложена предыстория фашистского
разрушения и восстановительных работ в
Заповеднике в 1922—1941 годах. Особо
196 Искусство
выделено выполненное в 1935—36
годы, в канун 100-летия со дня гибели
поэта. К 1 50-летию со дня его рождения
предстояло сделать (и было сделано)
значительно больше.
Твердо придерживаясь принципа
исторической достоверности, архитектор
приступил к выполнению порученного
ему ответственного дела.
Общее направление было определено
решением правительственной комиссии под
председательством академика А. В. Щусева,
тщательно обследовавшей всю территорию
Заповедника в мае 1945 года:
«1. Срочно восстановить Святогорский
монастырь и в нем Успенский собор XVI
века (с колокольней), для чего составить с
натуры архитектурные обмеры храма и
проект со сметой его восстановления.
2. Восстановить дом А. С. Пушкина, для
чего составить проект со сметой его
восстановления по сохранившемуся
фундаменту, рисунку усадьбы поэта, сделанному
псковским землемером И. Ивановым в
1837 году, и воспоминаниям
современников. Восстановить Домик няни, для чего
составить проект со сметой его
восстановления по сохранившимся обмерам с
натуры и фотографиям.
3. Комиссия находит необходимым
восстановить дом Осиповых в Тригорском по
сохранившимся обмерам, имеющимся
планам, чертежам и фотографиям.
4. Комиссия полагает, что
вышеуказанные работы могут быть выполнены
силами Академпроекта АН СССР и
силами Академстроя АН СССР».
Помимо этого, были даны конкретные
указания, как восстанавливать парки в
Михайловском, Тригорском, Петровском и,
разумеется, могилы Пушкина и его предков.
В конце 1946 года в Заповеднике был
создан особый строительный участок
Ленакадемстроя, который восстановил
и реставрировал архитектурные и
садово-парковые ансамбли.
Огромного труда потребовало
собирание и изучение источников, как
опубликованных, мемуарных, так и
документальных, архивных. Труд этот
осуществлялся параллельно архитектором
Л. И. Рожновым и научным
руководством Заповедника, в обязанности
которого входило составление проектных
заданий по всем объектам. Немалую помощь
оказали при этом сотрудники
Пушкинского дома, особенно заведующий
музеем М. М. Калаушин и заместитель
директора Т. И. Шаргородский, профессор
Б. В. Томашевский.
Дважды Заповедник посетил
президент Академии наук СССР С. И. Вавилов,
все время внимательно следивший за
ходом работ и оказывавший строителям
всяческое содействие.
В своей книге Л. И. Рожнов посвятил
С. И. Вавилову особый, небольшой, но
содержательный очерк. Воссоздан
облик замечательного человека. Мы
видим, каким широким культурным
кругозором обладал выдающийся
ученый-физик и какую любовь питал он к
Пушкину и его творениям.
Вспоминается эпизод, не отмеченный
Л. И. Рожновым. Сергей Иванович
заинтересовался работой художника
Лактионова, писавшего в это время в
недостроенном еще Доме-музее в
Михайловском огромное полотно — «Пушкин
в Тригорском парке». Картина была
ультрареалистической, скорее
натуралистической. На переднем плане
красовалось огромное дерево, выписанное столь
натуралистически, что, казалось,
выпирало из полотна. Сергей Иванович
подошел к картине, внимательно осмотрел
дерево и, отходя,
полусерьезно-полушутя сказал: «Ну и липа!»
Из строений Михайловского первым
был восстановлен в 1947 году флигелек-
банька, получивший название Домика
няни, так как летом в чистой половине
обычно жила Арина Родионовна.
Одновременно шло строительство
Дома-музея. Дома, где жил Пушкин, не
существовало давно. Григорий Александрович,
сын поэта, в 1860-е годы продал уже
полусгнивший, непригодный для жилья
дом на своз и построил для себя новый,
совершенно не похожий на
пушкинский. Этот дом сгорел в 1907 году. В
1912 году по проекту академика В. А.
Щуко возвели новый, близкий по виду к
пушкинскому. Он сгорел в 1918 году,
одновременно с домом Тригорского и
многими другими соседними барскими
хоромами. В 1 936 году по проекту
профессора К. К. Романова был построен и
открыт новый Дом-музей, но во многом
отличавшийся от исторического. Его
разграбили и сожгли фашисты в 1944 году.
Л. И. Рожнов впервые на основании
собранных материалов (литографии по
рисунку И. Иванова 1938 года и др.)
создал проект дома, максимально
приближенного к пушкинскому, по
которому выстроен и торжественно открыт 12
июня 1949 года существующий ныне
Дом-музей,
При открытии с краткой речью высту-
Искусство 197
пил СИ. Вавилов. «Никогда и никто, —
говорил он, — ни один народ не славил
своих поэтов так, как славим мы
Пушкина. Пушкин был и остается подлинно
народным русским поэтом, настоящим
„эхо" русского народа, как он сам о себе
говорил...».
Хотя, казалось бы, документальных
материалов было достаточно, перед
архитектором стояли сложные задачи:
например, ничего не было известно о
северном фасаде дома, обращенном к
Сороти. Здесь пришлось искать
аналогии и отчасти полагаться на
интуицию, свойственную
высококвалифицированным художникам-реставраторам.
Л. И. Рожнов обладал ею, и для
северного фасада было найдено весьма удачное,
близкое к подлиннику решение.
Подробно разработаны Л. И. Рожновым
и проекты интерьеров дома, отдельных
предметов обстановки, печей, рисунков
обивки стен. В книге они представлены не
только в описании, но и в превосходно
выполненных чертежах и рисунках
автора. По проектам и под наблюдением
архитектора были осуществлены огромные
работы на усадьбе и в парке. Приведены в
порядок газоны, пруды, плотины, мостики,
дорожки. Автор детально характеризует
методы проведения этих работ.
В результате пушкинское Михайлов-
ское стало таким, каким мы видели его
до фашистского нашествия.
Большая часть книги посвящена истории
восстановления древнего Святогорского
монастыря, возведенного в 1569 году по
указу Ивана Грозного — места вечного
упокоения Пушкина и его предков.
В 1945 году древняя обитель лежала в
развалинах.
С величайшей точностью,, доступной
лишь большому мастеру, автор
рассказывает и показывает на великолепных
чертежах и рисунках, как
возрождаются из пепла одно за другим
монастырские сооружения.
Учитывая неизбежность в дальнейшем
ремонтно-реставрационных работ в
Заповеднике, прежде всего по ансамблю
Святогорского монастыря, Л. И. Рожнов
полностью привел составленное в
1947—1848 годах научно
обоснованное инженерно-геологическое
заключение об устойчивости Синичьей горы, на
вершине которой стоит храм и
находится могила Пушкина. Заключение это
имеет первостепенное значение для нас
уже сегодня.
Необычайно подробно, безупречно
профессионально описан сам Успенский
собор.
Благодаря прежде всего правильным
архитектурно-строительным решениям
собор сегодня таков, каким видел его
Пушкин. Многочисленные чертежи и
рисунки автора, приведенные в книге,
подтверждают это.
Подробно описано и восстановление так
называемого «Братского корпуса» (по
существу, это был хозяйственный корпус),
настоятельского дома, Анастасьевских и
особенно центральных «святых»
Пятницких ворот, построенных заново на
документальной основе вместо позднейших
«торжественных», не имеющих ничего
общего с теми, через которые
февральским вечером 1837 года проезжали сани
с гробом Пушкина.
Завершает основную часть книги
описание могилы поэта, работ, проведенных
на ней к 1949 году и несколько позже,
включая реставрацию склепа, где
установлен гроб.
Приведем отрывок описания
последних работ — они мало кому известны:
«Детали памятника, скрепленные
медными штырями и проложенные
свинцовыми пластинами, были сняты со своих
мест. Затем были разобраны надземные
части монумента и сняты две большие
плиты, лежащие в его основании. Под
основанием фундамента открылся
каменный свод, а под ним второй свод —
кирпичный, над склепом, стены
которого сложены из камня. На дне склепа
находится гроб с прахом поэта. Гроб
стоит с запада на восток. Сделан из
сшитых коваными гвоздями дубовых
досок с медными ручками по бокам.
Реставраторы заменили ветхую
кирпичную сводчатую крышку склепа на
сводчатую сборно-железобетонную.
Восстановили каменный свод и собрали
памятник. Местонахождение центральной
части склепа для будущих реставраторов
указано специально выбитой стрелкой на
цокольном камне, обращенной в сторону
собора».
Написанная со знанием дела, богатая
фактами, безукоризненно
выполненными чертежами и рисунками автора,
методическими указаниями, книга
Л. И. Рожнова имеет не только важное
историческое, но и сугубо актуальное
значение. Уже сегодня, когда
Заповедник приступает к ремонтно-реставраци-
онным работам в связи с
приближающимся 200-летием со дня рождения
Пушкина, она может служить неоцени-
198 Искусство
мым пособием. Так будет и в
дальнейшем. И не только для Пушкинского
заповедника.
Лариса АГАМАЛЯН
БОЛЕЕ ИЗВЕСТНЫЕ
НЕ НА БРЕГАХ НЕВЫ
Уханова И. Н. Лаковая живопись в
России XVIII—XIX веков. — СПб.,
«Искусство», 1995.
...И так глянец приведен, как бы
все в зеркале.
Кн Б П Куракин
Монография посвящена одному из
популярных видов
декоративно-прикладного искусства, известного, впрочем,
гораздо больше в интерпретации Палеха,
Мстёры, Жостова. Но яркая
национальная окраска образов лаковых росписей
знаменитых промыслов — явление
сравнительно позднее. Историю
проникновения и распространения лаков в
России прослеживает в своем
обобщающем труде доктор исторических наук
И. Н. Уханова.
Лаковые росписи Федоскина, Палеха,
Холуя неплохо изучены. Круг
анализируемых автором явлений гораздо шире.
Возникновение «лакирного дела» на
рубеже XVII—XVIII веков
рассматривается на фоне его расцвета в Западной
Европе, куда лаки проникли из Китая и
Японии. Автору удалось вписать
локальное явление в широкую историческую
панораму. Замечательная эрудиция
историка культуры и уникальный опыт
музейщика — собирателя и хранителя
коллекции русских лаков
Государственного Эрмитажа — делают исследование
единственным в своем роде.
Аристократическое начало
«лакирного дела» никак не предвещало широкого
распространения в самых демократиче-
Лариса Георгиевна АГАМАЛЯН.
Окончила филологический факультет ЛГУ.
Заместитель директора по научной работе
музея-усадьбы «Приютино». Основной круг
научных интересов — русская культура 1 -й
половины XIX века.
ских формах, а изысканная
экзотическая образность — оформления в
традиционный вид русского искусства. Одна
из глав книги посвящена мастерам,
украшавшим интерьеры дворцов новой
столицы: Летнего дворца Петра I,
Большого Петергофского дворца, Монплези-
ра, Китайского дворца в
Ораниенбауме... Становление русской школы
началось с «лакового двора» на
Фонтанке и происходило при участии
иностранных мастеров, приглашенных Петром I.
И. Н. Уханова внимательно
прослеживает, как уже сложившиеся сюжеты
интерпретируются в России, как
европейские технологии приспосабливаются к
новым условиям. Дальневосточная
стилистика, претерпевшая изменения уже
в Европе, обернувшись китайщиной и
японщиной, неожиданно, добравшись до
России, обретает черты национального
искусства. Демократизация ремесла
происходит в XIX веке, когда производство
становится фабричным, а лаковые
росписи с настенных панно китайских
комнат и роскошных кабинетов,
драгоценных табакерок переходят на подносы,
коробочки, самовары, альбомы...
Центром «лакирного дела» в начале XIX века
по-прежнему является Петербург. Здесь
господствует классицизм. И. Н. Уханова
называет ведущие фабрики: А. Эка,
М. Боля, И. Пеца, Е. Н. Кондратьева,
Я. Е. Лабутина, публикует архивные
материалы, свидетельства о возникновении
производств, применявшихся
технологиях, ассортименте, прейскурантах.
Проникновение лаковых вещиц в
самые широкие слои населения связано со
знаменитыми фабриками Москвы и
Подмосковья: А. И. Аустена, П. И.
Коробова, Лукутиных, Вишняковых. Здесь
лаки соединяются с мозаикой, гравюрой,
перламутром, золочеными медальонами,
вышивкой, плетением из волос. Здесь
позднее складывается стиль будущих
знаменитых промыслов Федоскина и
Жостова. Особое внимание автор
уделяет живописным «манерам», сюжетам
росписей, характерным для каждого из
производств, клеймам мастерских, что
дает неоценимый материал для
музейных сотрудников и коллекционеров.
В книге помещены фотографии более
150 предметов из разных музеев,
многие из них публикуются впервые. Книга
И. Н. Ухановой вобрала в себя опыт
многолетнего изучения русских лаков,
являющихся частью истории русской и
мировой культуры.
/1 итературны й
календарь
Александр МЕЛИХОВ
Александр Кабаков. Последний герой.
«Знамя», 1995, № 9, 10; «Вагриус», М. —
СПб., 1995.
Такого безнадежно взрослого
читателя, как автор этих строк, закрывающий
книгу при первом же выстреле,
заставила серьезно отнестись к прозе
Александра Кабакова его знаменитая антиутопия
и неизменно умные интервью.
«Серьезные» вкрапления в «приключенческий»
текст и в этой книге резко повышают
авторский кредит: все ночные
размышления очень быстро вырождаются в
идиотский вопрос: «Что делать? Что делать?»;
старость есть знание последствий, —
человек понимает что почем (я не говорю
уже об оригинальности общего замысла:
создать не утопию и не антиутопию, а
утопию, отворачивающуюся от
антиутопии, внутри которой она живет). И тогда,
вглядевшись пристальнее, начинаешь
догадываться, что «последний
романтик» Кабаков пытается сделать
примерно то же, что делали первые романтики,
стремившиеся ввести в серьезную
литературу «низкие», фольклорные, так
сказать, жанры. Что такое фольклор
сегодня — здесь есть о чем подумать. Видики,
комиксы? Звучные имена сортов виски,
марок оружия и автомобилей? Но для
нашего поколения это и «Прощай,
оружие!», и «Мастер и Маргарита», а если
бы пришлось выбирать три составных
источника, я бы, скорее, включил туда
«Три товарища», чем «Три мушкетера».
Ну, а когда душевный контакт с
автором — по крайней мере,
воображаемый — достигнут, когда позволишь
пробудиться в себе еще, оказывается,
живому юнцу с его горячечными
мечтами об ослепительной трагической любви
среди дыма и грохота, о подвигах и
верных боевых друзьях, — тогда дочитаешь
«Последнего героя» не только с
увлечением, но и с грустной ностальгической
улыбкой.
Ирвинг Р. Арабский кошмар. М, «Глас» —
«Планета», 1995.
Россия стоит в начале четвертого
десятка стран, где издан этот
восхитительный бред. «Романтика и эротика, сны и
философия», — восторгаются западные
рецензенты, однако книга гораздо
больше поддразнивает, чем недвусмысленно
сообщает. Для бесхитростных
любителей мистики и эротики она слишком
умна и виртуозна. Для серьезных
любителей философии в ней слишком много
пародийного — от мимоходом
брошенных головоломных афоризмов до
схоластических диспутов на тему «Спал ли
Христос?» Одни только намеренные
анахронизмы — всевозможные
«энергии», «субъекты», «гомосексуалисты» и
даже «фракция меньшинства», на
каждом шагу попадающиеся в арабском
Средневековье, уже не позволяют
слишком всерьез отнестись к этим
приключениям тысяча и одной кошмарной ночи.
Хотя при желании в них можно
усмотреть и глубокие аллегории. Можно,
например, счесть арабский кошмар
метафорой жизни простого человека — «это
чистое страдание, страдание, которое не
учит, не облагораживает,
бессмысленное страдание, которое ничего не
меняет». Очнувшись после такого кошмара,
жертва ничего не помнит и вполне
может проголосовать за ту самую партию,
которая и ввергла ее в этот кошмар.
Можно увидеть в книге и
предостережение, подобное тому, которое
встречается в одном из романов братьев
Стругацких, — насчет «губительной заразы, что
исходит от жизни, обращенной внутрь
самой себя». «Каждый сон с его
толкованием, каждый сон, в коем видится его
толкование, на целый период времени
отделяют нас от спасения души», — а
эти слова вполне можно отнести к
затянувшейся пандемии фрейдизма.
Вполне возможно, что они относятся и
к самой этой книге, которая, скорее
всего, действительно вольная игра
фантазии, прихотливая ткань, сотканная не
для расшифровки, а для восхищения и
забавы.
.Литературная
хроника
Владимир СОБОЛЬ
ГОВОРИЛИ И ХЛОПАЛИ...
Шестнадцатого января литературовед
Ефим Эткинд, ненадолго заехавший в
Петербург, выступил в музее А. С.
Пушкина с публичной лекцией «Литература
и свобода». В России книги выходят
очень долго, говорил Ефим Григорьевич.
«Горе от ума» ждало сорок лет, пока
комедию удалось издать без цензурных
купюр, «Демон» — тридцать лет,
«Реквием» — пятьдесят. Это как будто
имманентное свойство России —
неправдоподобное опоздание важнейших книг.
Издавая историю русской литературы,
филологи останавливаются в
недоумении перед каверзной задачей — как
хронологически располагать книги: по дню
написания или опубликования?.. И вот
люди, привыкшие к подневольному
существованию, вынужденно приученные
сгибаться перед Главлитом — тем
учреждением, что Главнее Литературы,
теперь не имеют возможности
распорядиться полученной свободой. Одна за
другой погибают серии, составлявшие
гордость русского книгоиздания, —
«Литературное наследство»,
«Литературные памятники», «Библиотека
поэта»... На Западе существует система
субсидий, государственных и частных
грантов, стипендий, которая помогает
уравновесить стихию рынка. В России
пока этого нет.
Тем не менее литература существует и
по сей день. В конце января редколлегия
журнала «Звезда» объявила новых
лауреатов своей традиционной ежегодной
премии. На этот раз ими стали: Татьяна
Бек за цикл стихов (№3), Вячеслав
Иванов за главы из книги воспоминаний
«Голубой зверь» (№ 1—3), Вадим
Шефнер за повесть «Бархатный путь» (№ 4)
и Александр Эткинд за работу «Русские
скопцы; опыт истории» (№ 4).
Поощрительной премией награжден Вадим
Старк за публикацию писем Дантеса в
№ 9.
На этом же вечере, он состоялся
двадцать шестого января, была вручена и
премия имени Сергея Довлатова за лучший
петербургский рассказ. Ее получил
Михаил Кураев. Его рассказ «Встречайте
Ленина» напечатан в «Новом мире» (№ 9).
Шестнадцатого февраля очередную
акцию провела Ассоциация
книгоиздателей Петербурга. В Доме военной книги
прошла презентация работы Наталии
Баторевич «Благодарная Россия своим
героям». Это обзор памятников военной
славы Петербурга, построенный в
форме путеводителя. Автор книги преподает
строительное дело в Лесотехнической
академии — отсюда знание материала, а
интерес к теме унаследован от деда —
художника-баталиста Ивана
Владимирова.
В начале марта поминали Анну
Ахматову. Пятого — в день тридцатилетия
смерти поэта — в Фонтанном доме
читали стихи и смотрели фильм Семена
Арановича «Реквием». А двенадцатого
уже в Российской Национальной
библиотеке (бывшая «Публичка») прошла
научная конференция. Выступали люди,
знавшие и помнящие Ахматову, а также
показывали кинохронику похорон,
которую удалось спасти от уничтожения.
Фильм немой, потому что
звукооператор подчинилась приказу и сдала
материалы. А видеоряд сохранился, причем
есть некоторая возможность воссоздать
текст с помощью специалистов чтения
по губам. Лица выступавших видны
отчетливо.
Девятнадцатого марта в галерее «Ева»
представляли книгу «Неизвестный
Мариенгоф». Сборник стихов знаменитого
литератора подготовлен Александром
Ласкиным и выпущен совместными
усилиями издательства «Лань», альманаха
«Петрополь» и Фонда русской поэзии.
Последний раз стихи Анатолия
Мариенгофа печатались в 19 2 6 году. На вечере
выступали Нина Ольхина, актриса БДТ,
бывшая как бы приемной дочерью в
семье Мариенгофа (Анна Борисовна Ни-
критина — жена писателя — тоже
играла в Большом драматическом) и Борис
Борисович Мариенгоф, сводный брат
Анатолия Борисовича по отцу.
СЛУЧИЛОСЬ...
Но в основном, конечно, вечера
посвящались памяти Иосифа Бродского. Они
проходили в музее А. А. Ахматовой,
Доме кино, Доме композиторов. Первый
Литературная хроника 201
состоялся в Фонтанном доме девятого
февраля, через полторы недели после
смерти поэта. Он был организован
мэрией вместе с друзьями Иосифа
Александровича.
Начался вечер с легкого скандала.
Оказывается, войти в маленький
конференц-зал музея можно было лишь тем,
чьи фамилии значились в некоем списке.
Многие об этом не подозревали, и у
гардероба возникло некоторое
замешательство. Кого-то пропустили, кто-то,
разозлившись и обидевшись, ушел, а
кто-то проник явочным порядком,
держа верхнее платье в руках, и
разместился у стенки. Свободных мест не было, на
некоторых стульях присаживались по
двое.
Открыл вечер Анатолий Собчак. Он
рассказывал, как встречался с Бродским
в Штатах. Говорил, что извинился перед
Иосифом Александровичем за всех нас,
что приглашал его если не вернуться, то
хотя бы посетить свой город,
«....который его любит, который его не отвергал,
потому что отвергали его временщики...
А потому он должен не держать зла на
нас, на свой город». Яков Гордин,
ведущий вечер, подтвердил, что Бродский
звонил ему после завтрака с мэром
Петербурга и сказал, что только что
разговаривал с человеком, который убедил
его приехать.
Но извиняйся, не извиняйся, а все мы,
граждане города трех революций,
попали в положение не из приятных. Кто
сейчас ответит с ходу — гвельф был
Данте или гибеллин, кто требовал его
изгнания — те или эти? В памяти
занозой засело одно: Флоренция отреклась
от своего поэта. И к этому причастны те,
кто жил во время оно, до и после. То же
относится и к жителям Петербурга —
Петрограда — Ленинграда —
Петербурга. Кто там будет разбираться в чистых
и нечистых спустя всего несколько
десятилетий? Тем более что еще при жизни
Бродского стали слышны злорадные
голоса — исписался, мол, мастер, что ни
говорите, а уже не тот. Теперь же,
посмертно, начались счеты — какие
поколения и направления ценили его более.
«Что чернь корить за низкое мерило, //
Когда пуста и наша похвала» — писал
Микеланджело, вспоминая Данте.
Сейчас утверждают, что интерес к
Бродскому ограничивается его сверстниками.
Прошу вас, пройдите к Педагогическому
университету. Там, на низкой глухой
стене между корпусом иняза и
котельной нарисована открытка, повисшая на
одной кнопке. В рамке стихи: «Портрет
подсвечник звяканье ключей блажен кто
умер на своей постели...» Вот так —
слово за словом, без прописных букв и
знаков препинания, простой и
искренний меморий.
Да и на вечере в Фонтанном доме
говорили интересно и искренне. Зоя То-
машевская, дочь знаменитого филолога,
рассказывала, как посещал их семью
тогда еще совсем молодой Иосиф.
Кстати, стихи, посвященные Настеньке То-
машевской, помещены в первом томе
собрания сочинений. Вспомнился
интересный диалог, когда поэт объяснял
архитектору, что только два памятника в
городе могут считаться гениальными:
Медный всадник и Ленин на броневике.
«Вот Петр на вздыбленном коне; с одной
стороны опирается на Сенат и Синод, с
другой — на Адмиралтейство; сзади у
него Исаакиевский собор, а рукой он
указывает на Академию наук. И Ленин
стоит; с одной стороны райком партии,
с другой — „Кресты"; сзади на всякий
случай Финляндский вокзал, а тянется
он к Большому дому...» Александр Куш-
нер говорил, что Бродский вовсе не был
безвольной игрушкой в руках судьбы,
как его сейчас пытаются представить.
«Да, конечно, он был вытеснен из
страны, но все-таки он был человек
необыкновенного мужества и всегда сам
принимал решения... Это большое горе, но
когда умирает такой поэт, то
понимаешь: ну, ничего, вот там, где-то там, не
знаю где, его ждет лучшая компания,
чем наша. Его встречает Баратынский,
улыбается Цветаева, английские поэты...
все, кого он любил...»
Сокрушаясь о Бродском, мы
незаслуженно мало внимания уделили потере
другого поэта — Юрия Левитанского.
Бессмысленно взвешивать и измерять
обоих. Я бы сравнил их в главном —
отношении к собственной суровой
судьбе. «Что сказать мне о жизни? Что
оказалась длинной. // Только с горем я
чувствую солидарность. // Но пока мне
рот не забили глиной, // из него
раздаваться будет лишь благодарность». Это
знаменитые строчки младшего поэта. А
вот что утверждает старший, направляя
«Послание юным друзьям»: «Я,
побывавший там, где вы не бывали, // я,
повидавший то, чего вы не видали, // я,
уже там стоявший одной ногою, //я
говорю вам — жизнь все равно
прекрасна...»
202 Литературная хроника
ЖУРНАЛЫ, ЖУРНАЛЫ...
Двадцать третьего февраля в
Петербургском книжном клубе редакция
«Urbi» представляла свой альманах. Это
издание началось в 19 91 году в Нижнем
Новгороде. Первоначальный тираж
ограничился сотней экземпляров и
печатался на деньги Союза работников
культуры. Первым редактором стал Кирилл
Кобрин, историк и эссеист. Он
предполагал, что в альманахе получат площадку
его земляки, но постепенно пришел к
выводу, что интересных ему авторов в
Нижнем — нет. Тогда был задуман и
состоялся альянс двух городов.
Соредактором Кирилла Кобрина стал поэт из
Петербурга Алексей Пурин, а
экономические проблемы взял на себя Владимир
Садовский — заместитель генерального
директора «Теннис-клуба». В прошлом
году пятый номер был издан уже на
берегах Невы, а в начале нынешнего
появилось сразу два выпуска: шестой —
«Баден-Баден» и седьмой — «Труды Фе-
огнида» тиражом в 500 экземпляров.
Материалы в обоих выпусках более
стараются поразить читателя, чем
доставить ему удовольствие, но это уж общее
направление современной литературы.
Хотя великолепная игра, проведенная в
седьмом номере двумя Алексеями —
Машевским и Пуриным — и
поддержанная Кириллом Кобриным, безусловно,
обрадует самого взыскательного гурмэ
от словесности. Талантливое —
прекрасно, а раздражает лишь неумелость.
Хорошо держится «Новый журнал». Он
появился тоже в 19 91 году, сначала был
тоненький, но постепенно набрал вес и
объем. Основную часть его текстов пока
составляют публикации и републикации,
но в разделе «Презентация» редакция
предлагает современную прозу и стихи.
Пока периодичность журнала при
тираже в 3000 экземпляров — четыре
номера в год. Однако недавно найден
любопытный канал сбыта. Управление
Октябрьской железной дороги, которое
числится в учредителях издания,
закупает все копии, за исключением
авторских, и предлагает их пассажирам. На
городских прилавках журнала не найти,
редакция собирается в ближайшем
будущем выпускать номер в два месяца и
увеличить тираж.
Начал второй год существования
журнал «Постскриптум». Его выпускает
издательство «Феникс». Редакторы —
Татьяна Вольтская, Владимир Аллой и
Самуил Лурье. Периодичность — три
номера в год. Тираж — полторы тысячи
экземпляров.
У журнала поэзии «Речитатив» —
новый редактор. После смерти основателя
журнала Андрея Крыжановского
ответственность за издание взял Вячеслав
Лейкин. Очередной номер посвящен
памяти Крыжановского и выпущен на
средства его семьи.
ДЕЛА ИЗДАТЕЛЬСКИЕ...
Издательство «Азбука» выпустило
новый роман Марии Семеновой
«Валькирия». Предыдущая книга
писательницы — «Волкодав» — продана в
количестве около ста тысяч экземпляров.
Издательство было создано после того,
как рухнул гигант «Северо-Запад».
Новое предприятие старается вести
сбалансированную издательскую политику:
выпускает коммерческие издания, к
примеру, серию фантастических
романов о Конане-варваре, равно как и
книги, рассчитанные на интеллектуальную
элиту, — «Русские аграрные праздники»
Владимира Проппа. Удачной находкой
отдела маркетинга оказалось
размещение рекламы в метро. Сейчас на стенках
вагонов висят плакаты, объявляющие о
выходе трилогии Ник. Перумова и книг
Марии Семеновой. Но если первый
автор занимается специфическими
вариациями на темы Толкиена, то
вторая использует свое знание
славянской этнографии и мифологии. Ее
«Волкодав», написанный в традиционной
манере «фэнтези», оставляет впечатление
добротной беллетристики. Кроме,
разумеется, безусловного таланта автора,
здесь, видимо, еще и удачно подобран
интерьер. Все-таки русским авторам
сподручнее обращаться к славянским
реалиям, нежели к германским и кельтским.
Издательство «Аре» тоже использует в
своей работе метод «внутреннего
спонсорства». Появившись пару лет назад,
оно продолжает дело, начатое
«Художниками России». По договоренности с
провинциальными музеями как
западнее, так и восточнее Урала, издательство
выпускает альбомы репродукций
хранящихся там экспонатов. Нехватку
оборотных средств компенсирует
рекламными услугами — готовит календари и
буклеты. Сейчас в работе головные
издания серий миниатюрной книги и
альбомов современных художников.
Литературная хроника 203
Удивительно удачно работает «Ина-
пресс». Это небольшое частное
издательство старательно держит марку и
избегает литературы так называемой
коммерческой. Тем не менее ее товар
вполне конкурентоспособен и на
нынешнем книжном рынке. Фирма
публикует примерно одну книгу в месяц,
причем названия их отнюдь не привлекают
среднего читателя. Ну, скажем,
«Разговоры с Вячеславом Ивановым» Моисея
Альтмана.
Мало напечатать книгу, надо еще и
суметь ее продать. Продукция
московского издательства «Прогресс»
ориентирована не на самую платежеспособную
часть населения. И сейчас оно активно
начинает действовать в Петербурге,
привлекая к себе библиотеки. С помощью
торговой фирмы «Сфера»,
представляющей издательство в нашем городе,
библиотекари получили возможность
заказывать книги не в коллекторе, где в
стоимость книги входит двойная
наценка, а прямо в издательстве, по отпускной
цене, указанной в каталоге.
%
едьмая тетрадь
Ha
ГОТЛАНД - САГИ, ПРЕДАНИЯ, ЛЕГЕНДЫ...
Из «Гутнийской саги»
«Готланд первым обнаружил человек по имени Чельвар. В то время Готланд
находился во власти темных сил, и поэтому днем он опускался (в море), а ночью
поднимался на поверхность. Человек этот первым принес на остров огонь, и с тех пор
тот уже никогда не опускался.
У Чельвара был сын по имени Хавде, а жену Хавде звали Виташерна. Эти двое
первыми и стали обживать Готланд. В первую ночь, когда они там легли вместе спать,
Виташерне приснился сон про трех змей, которые тесно переплелись у нее в груди.
И ей показалось, что змеи эти стали погихоньку оттуда выползать. Она рассказала об
этом сне мужу своему Хавде, и он истолковал этот сон вот как. Все проистекает
кольцами. Земля эта станет обжитой, и будет у нас три сына. Всем им дал он имена
еще до появления на свет. Править Готландом станет Гуте. Второй сын будет зваться
Грайпером, а третий — Гунфьяуном. Они потом и разделили Готланд на три части так,
что Грайпер, старший из них, получил, северную треть, Гуте — среднюю, а самый
младший сын — южную».
«Потом, в течение долгой вереницы лет, от этих троих наплодилось столько народу,
что земля уже была больше не в силах всех их прокормить. Тогда они кинули жребий,
и каждый третий должен был покинуть Готланд, причем все получали право забирать
с собой все, чем владели, кроме земли. Но им не захотелось отправляться прочь, и
вместо этого двинулись они к скале Торсбурген и поселились там. Тут Готландский
альтинг не захотел этого терпеть и изгнал их оттуда. Тогда они отправились на остров
Форе и обосновались было, но не смогли там прокормиться. Поэтому они перебрались
на остров возле Эстонии, называющийся Дагё, обосновались там и построили
крепость, следы которой сохранились и по сей день. Но и там им было не прожить, а
посему продолжили они свой путь дальше — вверх по реке под названием Двина.
Они пересекли Россию и, двигаясь все дальше, достигли Греции. Там они
испросили у короля греков позволения остаться на его земле при новолунии и полнолунии.
Король пообещал их не трогать и думал, что речь идет не более чем о месяце. Когда
же этот месяц истек, он захотел их изгнать, но они ответили, что при новолунии и
полнолунии — это значит на все времена, и стали настаивать на том, что так им и было
обещано. Этот их спор дошел под конец и до королевы. Тогда она сказала: „Господин
мой король, ты дал им разрешение оставаться при новолунии и полнолунии, а это и
есть на все времена. И раз так, тебе не следует лишать их этого права". Так они там
и обосновались, и стали жить, и вплоть до сегодняшнего дня сохранили в своей речи
следы нашего языка».
«Хотя готландцы и были язычниками, тем не менее их груженные товарами корабли
ходили во все страны, как в христианские, так и в языческие. А в христианских странах
готландские торговцы увидели христианские обычаи, и некоторые из них приняли
крещение и забрали с собой на Готланд христианских священников. Ботайром из
Акебекка звали того человека, который построил первую церковь на месте, которое
теперь носит название „Угольное селение". Готландский альтинг не стал этого терпеть
Седьмая тетрадь 205
и повелел церковь сжечь. Поэтому место это и по сей день называется „Угольным
селением".
Некоторое время спустя в Висбю было жертвоприношение. А там он выстроил
вторую церковь. Готландский альтинг собирался сжечь и эту церковь. Тогда Ботайр
сам взобрался на церковь и сказал: „Если вы хотите сжечь церковь, вам придется сжечь
меня вместе с ней". Сам он был человеком влиятельным и женатым на дочери одного
из самых влиятельных людей, звавшегося Ликкайром Мудрым и проживавшего на
хуторе, называемом Стенчюрка. Его слово было в то время решающим, и он помог
Ботайру, своему зятю. Он сказал так: „Не жгите этого человека с его церковью, хоть
и построена она прямо в Висбю у подножия скалы Клинтен". Так эта церковь и осталась
несожженной. Она была построена во имя всех святых на том самом месте, где теперь
стоит церковь Святого Петра. Это была первая церковь на Готланде, которую не
сожгли. По прошествии некоторого времени тесть Ботайра, Ликкайр Мудрый, принял
христианство вместе со своей женой, детьми и всеми домочадцами и построил возле
своего дома церковь, которая теперь называется Стенчюрка. Это была первая церковь
в северной трети Готланда.
Посмотрев на обычаи христиан, послушав заповеди Господни и проповеди ученых
мужей, готландцы единодушно приняли христианство по собственной воле и безо
всякого принуждения, так что никто и не заставлял их становиться христианами.
Впоследствии, когда христианство получило всеобщее признание, на Готланде была
построена вторая церковь — в Атлингбу. Она стала первой в средней трети острова.
Потом на Готланде построили третью церковь— в Фардхеме, в южной трети. После
этого церкви на Готланде стали вырастать повсюду, по мере того как строились для
большего удобства жителей».
«Некоторое время спустя прибыл король Улоф Святой, бежавший вместе со своими
кораблями из Норвегии, и причалил в гавани, называемой Акергарн. Пробыл Святой
Улоф там довольно долго. И отправились к нему со своими дарами Ормика из Хейнума
и многие другие влиятельные люди. Вручил ему, значит, Ормика двенадцать баранов
и другие ценности. Тогда Святой Улоф подарил ему взамен две чаши для напитков и
секиру. И тут Ормика принял христианство, веру Святого Улофа. И построил себе
молельный дом на том месте, где теперь стоит Акергарнская церковь. Оттуда Улоф
Святой направился к Ярославу в Новгород».
Из книги Бенпга Г. Сёдерберга «Удивительное на Готланде»
ЗЕМЛЯ, КОТОРАЯ ПОДНИМАЛАСЬ И ОПУСКАЛАСЬ
Готланд поднялся из моря. Если встать на береговой скале и устремить взгляд на
воду, то, если день ясен, а море более или менее спокойно, можно увидеть
восхитительную игру красок. Тогда сквозь прозрачную воду просматривается дно: сама же
водная поверхность только угадывается, словно тонкое серебристо-голубоватое
покрывало. По поросшим морской травой скалам, каменным плитам и раскачивающимся
зарослям водорослей пробегают солнечные зайчики, и они сверкают
золотисто-коричневым светом, который чуть дальше сменяется фиолетовым и в конце концов
приобретает бирюзово-зеленоватый оттенок. Зеленый же внезапно и безо всякого перехода
сменяется темной синевой моря. Там, на границе зеленого и синего, из глубины
вырастает еще одна прибрежная скала, столь же высокая и обрывистая, как та, что
возвышается над линией берега. В определенных местах можно по каменным плитам
пробраться к концу пала и нырнуть оттуда в головокружительную синеву. Но делать
этого не следует, так как это сопряжено с известным риском. Именно возле этих палов
периодически возникают коварные течения и водовороты, ибо в отвесных скалах под
водой существуют пещеры и водовороты, которые когда-то выточил морской прибой,
точно так же, как он создал горные массивы на берегу. Они — доказательство того,
что Готланд когда-то, в другую геологическую эру, еще больше и величественнее
выступал из моря, чем теперь. Этот затопленный берег и является нижней ступенью
Готланда к морю. Таким же образом пещеры, рифы, отвесные скалы и прибрежные
нагромождения камней, уходящие далеко в глубь Готланда, свидетельствуют о том,
что море когда-то безраздельно владело островом.
Да, в свое время Готланд поднимался и опускался. Когда ледник окончательно
отступал от Готланда, остров целиком и полностью находился подо льдами Балтии-
206 Седьмая тетрадь
ского моря. Он медленно поднимался из моря, опускался обратно и вновь поднимался,
проведя тысячелетия в этих попеременных подъемах и погружениях. Это было темное
арктическое время, когда холод с севера, от отступающей ледовой кромки, сохранялся
над пустынными водами и во время короткого и тусклого лета. Сэве , как и во многих
других случаях, подыскал подходящие слова: «Когда вдумываешься в эти, столь
очевидные, подъемы территории острова, чередовавшиеся с ее погружениями, в те
отдаленные времена ее создания, когда она еще являла собой просто группу
разрозненных островков, которые зачастую надолго исчезали в морских туманах, в мерных
раскатах моря или в волнах прибоя, на ум тут же приходит древняя легенда о том, что
Готланд „днем опускался, а ночью поднимался из моря"».
Миф о Чельваре является интуитивно-символическим творением, которое основано
на шуме волн, омывавших берега, пещеры, рифы и прибрежные массивы. Возможно,
нашим предкам были доступны какие-то их тайны, и они сложили о них свою сагу, хоть
и не ведали ничего о геологии.
САГА О ВИНЕТЕ
Мир саги не знает временных границ, в нем нет ни каменного века, ни века бронзы
или железа. Когда рассказываются легенды о возникновении городов, речь в них идет
о деяниях богов, о высадке на берег героев или о переселении народов. Город Висбю
тоже имеет свою сагу, связанную с историей его жителей; в ней повествуется о
погруженном на морское дно городе Винете, и сага эта сейчас, похоже, куда менее
широко известна, чем 75 лет тому назад. Чтобы освежить ее в памяти, откроем
«Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона по Швеции».
Однажды лунной весенней ночью, когда Нильс Хольгерссон расположился на отдых
на острове Лилла Карлсё, прилетел аист, господин Эрменрих, и взял его с собой в
путешествие через море к югу от острова. Они приземлились на каком-то пустынном
песчаном берегу. Когда мальчик отправился через песчаные холмы вглубь острова, он
вдруг оказался перед башней, через ворота которой пролегал путь в обнесенный
стеной город, а в этих воротах сидел стражник в старинной одежде. Нильс вошел в
город: это был средневековый город с узкими улочками и роскошными домами, в
котором повсюду за прилавками гостеприимно распахнутых лавок стояли торговцы и
пытались продать ему свои товары, но у него не было денег, потому что он выбросил
старую, уже позеленевшую медную монетку, которую нашел в песке. Нильс тут же
вспомнил о ней и, быстро пробежав по улочкам, бросился за ворота, чтобы ее отыскать.
И он ее действительно нашел, но, когда устремился было обратно, город уже исчез,
словно был просто видением. Мальчик расстроился. «О, господин Эрменрих, что это
за город тут только что стоял?» И господин Эрменрих ответил: «Мне-то думается,
Мальчуган, что ты просто заснул тут, на берегу, и что все это тебе приснилось. Но не
скрою от тебя, что ворон Батаки, самая ученая из всех птица, однажды рассказывал
мне, что в стародавние времена на этом берегу находился город, который называли
Винетой. Он был так богат и благополучен, что на всем белом свете не было никогда
города прекраснее, но его жители возгордились и стали заботиться об одной лишь
роскоши. Батаки говорит, что в наказание за это на город Винету нахлынули мощные
волны и увлекли его на дно морское. Однако жители города так и не могут умереть, а
сам он — разрушиться. И вот раз в сто лет ночью этот город во всем своем великолепии
поднимается из моря и проживает на берегу ровно час. А по истечении этого часа он
вновь погружается в море, если никому из купцов Винеты не удается за это время
продать что-то кому-либо из смертных. Если бы у тебя, Мальчуган, нашлась хоть самая
малюсенькая монетка, чтобы заплатить торговцам, Винета смогла бы остаться на
берегу, а ее жители получили бы возможность жить и умирать, как все остальные
люди».
То, что Сельма Лагерлёф включила этот эпизод в свое описание Готланда, связано,
вероятно, не только с тем, что ей хотелось дать Нильсу Хольгерссону возможность,
словно в каком-то лунном мираже, увидеть былое великолепие средневекового Висбю,
прежде чем он посетит реально существующий город, а и с тем, что легенды соотносят
Висбю с Винетой. Рассказывается, в частности, что Винета была предшественницей
Висбю, поскольку часть ее населения, спасшаяся во время наводнения, переплыла на
1
Пер Арвид Сэве (1811—1887) — известный шведский исследователь-этнограф, всю жизнь занимавшийся
Готландом.
Седьмая тетрадь 207
Готланд и основала Висбю. Легенда о Винете восходит, очевидно, к поселению вендов,
называвшемуся Юмной (по латыни — Юмнетой), которое находилось в устье Одера и
было уничтожено мощным прибоем. Вполне вероятно, что история о переселении
народа является довольно поздним переложением какого-нибудь другого сказания,
вроде мифа о бегстве Энея и троянцев из разрушенной Трои в Альба-Лонгу в Италии.
Но, отвечая фантазии романтиков, эта легенда проникла в поэзию XIX века и была,
очевидно, довольно широко известна в то время, когда Сельма Лагерлёф писала о
Нильсе Хольгерссоне. Да, имена Винета и Висбю были так тесно связаны, что в 10-х
годах XX века Готландская судовая компания назвала свой новый пароход «Винетой».
Принимая во внимание печальную судьбу города из саги, многие скептически
относились к этому имени, считая, что судно обречено на катастрофу, и она действительно
произошла: пароход был раздавлен льдами в финских шхерах в 1918 году, но к этому
времени он уже не принадлежал Готландской компании.
Олаус Петри в своей шведской хронике рассказывает другую версию этой истории:
Венета была могущественным городом в устье Одера, заселенном гётами, немцами и
вендами, которые, однако, никак не уживались вместе; на помощь гётам пришел
шведский король Харальд, который, в союзе с датским королем Хеннингом, уничтожил
Винету, после чего был заложен город Висбю, который должен был стать преемником
ее могущества и великолепия.
СБОР ДАНИ ПОД УГРОЗОЙ СОЖЖЕНИЯ
Одной из наиболее известных легенд является рассказ о том, как Вальдемар
Аттердаг собирал в Висбю дань, угрожая городу сожжением, — сюжет, который до сих
пор кладется в основу современных представлений и многими воспринимается как
историческая реальность. Согласно легенде, Вальдемар Аттердаг велел поставить на
площади три огромные пивные бочки и пригрозил, что если солнце успеет «трижды
поставить на них свою отметину», а бочки еще не будут наполнены серебром, то он
сожжет город. Большинству, очевидно, тут же вспоминается величественное полотно
Густава Хельквиста, изображающее этот эпизод; полотно это было в свое время очень
популярным, однако теперь, как и многие другие исторические картины XIX века,
оказалось несколько в тени. Но, правда, тысячи людей все же смотрят на эту картину
в период летнего сезона, поскольку ее оригинал выставлен в зале музея Висбю,
посвященном борьбе против Вальдемара Аттердага. Возможно, не столь уж широко
известно, что Сельма Лагерлёф посвятила этой картине небольшое эссе, или
маленький эскиз, который она написала, впервые увидев ее в 1892 году. Давайте обратимся
к ее впечатлениям.
«Вскоре меня уже захватила сцена, разыгрывавшаяся на площади Висбю. Я увидела
пивные бочки, начинавшие наполняться тем золотистым варевом, которого возжелал
Вальдемар, и группы, собравшиеся вокруг них. Я увидела богатого торговца с пажом,
изнемогающим под тяжестью золотых и серебряных блюд, юного горожанина,
сжимающего от злости на короля кулаки, монаха с точеным лицом, внимательно изучающего
Его Величество, оборванного нищего, жертвующего свою монетку, женщину,
опустившуюся наземь возле одной из бочек, короля, восседающего на троне, войско,
выступающее из узкого переулка, высокие фронтоны домов, разрозненные группы
требующих дани солдат и оказывающих им сопротивление местных жителей. Но внезапно я
заметила, что главный персонаж картины — это не король и не кто-либо из горожан,
а один из облаченных в доспехи щитоносцев короля, тот, что стоит с опущенным
забралом. Этот образ художник наделил просто редкостной силой. Ничего
человеческого мы в нем не видим, здесь — только железо и сталь, и тем не менее воин этот
кажется истинным хозяином положения. „Я — воплощение насилия, воплощение
алчности, — говорит он. — Это я обираю Висбю. Я — вовсе не человек, я — лишь сталь
и железо. Я упиваюсь муками и злодейством. Так продолжайте же истязать друг друга!
Сегодня я — господин на площади Висбю"».
Да, это — старое представление, которое уходит истоками в балладу о Нильсе
Золотых Дел Мастере: алчного короля Вальдемара влекли богатства Висбю; он
предстает просто-напросто этаким средневековым викингом, и в рассказе Сельмы
Лагерлёф этот разбойник оставляет после себя разграбленный и опустошенный город,
и она не жалеет красок: «Покрытые сажей фронтоны, оскверненные церкви,
окровавленные трупы, лежащие в узких переулках, и обезумевшие от ужаса женщины,
мечущиеся по городу». Было ли так на самом деле? Историки считают, что нет.
208 Седьмая тетрадь
О каких-либо поборах под угрозой сожжения не было и речи, а эти три пивные бочки
явно родом из какой-то передававшейся из уст в уста саги и в готландских источниках
впервые возникают не ранее XVII века. В записях францисканцев из Висбю значится,
что Вальдемар возвращался с Готланда с великими сокровищами из серебра и золота,
которые он отобрал у города и всей земли. Основное бремя, по-видимому, легло на
завоеванную провинцию. Какая-то дань, разумеется, входила в условия договора о
сдаче города. Во всяком случае, в 1362 году один советник пишет в ганзейские города,
что в прошлом году ему ценой своей личной собственности удалось спасти ганзейскую
собственность в городе. Это похоже на своего рода выкуп. Но если оставить в стороне
ограбление края, поход Вальдемара на Готланд являлся определенным политическим
ходом, который, при ближайшем рассмотрении, был направлен на то, чтобы укрепить
его положение в борьбе с Магнусом Эрикссоном за земли Сконе.
ЦЕРКОВНЫЙ ВОР В ВОРОТАХ ЦЕРКОВНОГО ДВОРА
До 1830 года церковный двор был все еще обнесен высокой средневековой
стеной, которая подчеркивала значение церкви как заповедной зоны — немецкой
территории. Из всех средневековых надвратных башен сохранилась только башня
северных ворот со ступенчатыми фронтонами и нишами, в которых когда-то сидели
стражники. Об этих воротах рассказывают курьезную и совершенно удивительную
историю, которая, по странному стечению обстоятельств, имеет к тому же абсолютно
точную дату — 1496 год. А произошло тогда следующее: какой-то дерзкий вор проник
в церковь Святой Марии и сумел похитить оттуда несколько фигурок апостолов и
другие ценные серебряные украшения (две пары фигурок апостолов из позолоченного
серебра упоминаются в описи церковного имущества до 1427 года). Во время
следующего торжественного богослужения в адрес этого, к тому времени еще
неизвестного, вора с кафедры прозвучали гнев и проклятие церкви. Случаю было угодно,
чтобы преступник присутствовал в храме, когда оглашалось его отлучение от церкви.
В полном смятении он дождался окончания мессы, а когда зазвонили колокола и начали
гасить свечи, он со страхом выскользнул на улицу. Дойдя до башни северных ворот
церковного двора, он почувствовал такую слабость в коленях, что ему понадобилось
присесть в ее нише. «Полом» башни служила, как это часто еще и сегодня бывает в
сельской местности, решетка из железных прутьев, которая должна была преграждать
разгуливающему вокруг скоту путь в церковный двор. Но тут произошло нечто ужасное:
железные прутья лопнули, и человек этот соскользнул в образовавшееся отверстие,
так что его ноги глубоко погрузились во влажную землю, а железные прутья сразу же
вонзились своими концами в его тело. И вот церковный вор беспомощно стоял в этой
ловушке, а вокруг него начал собираться народ; в отчаянии он признался в своем
преступлении и стал умолять позволить ему вернуть украденное. И церковные власти
проявили милосердие: когда серебряные апостолы вновь заняли свое место в алтаре,
вор получил отпущение грехов, а, когда это произошло, железные прутья его тюрьмы —
решетки церковного двора — разомкнулись.
Над этой легендой можно подумать, когда проходишь через ворота по выложенному
известняковыми плитами полу; плиты заменили решетку уже только после 1830 года,
когда сносилась стена вокруг церковного двора. И можно призадуматься над тем, на
чем же основана эта столь точно датируемая легенда. Возможно, что просто-напросто
какого-то убегавшего вора угораздило продавить проржавевшую решетку церковного
двора и застрять там без малейшей возможности освободиться. Если этот вор к тому
же еще и совершил свою кражу в церкви, то вот и образовалась прекрасная почва для
мгновенного создания легенды, исполненной веры в чудеса.
ТЮРЕМНАЯ БАШНЯ РАССКАЗЫВАЕТ
Средневековым башням обычно есть что рассказать. Что же рассказывают башни
стены, окружающей Висбю? Сага башни Юной Девы —довольно поздняя, да и вообще
не ее собственная. О Пороховой башне, самом старом укреплении при входе в
средневековую гавань, известно, что, прежде чем она стала пороховым складом, ее
называли башней Овцы, и, возможно, именно поэтому на ней был флюгер в форме
герба Готланда — овцы (или барана). Врата Святого Йёрана рассказывают о
средневековой осаде, поскольку там в одной из верхних бойниц застрял камень, выпущенный
из какого-то вражеского метательного орудия. Северные врата свидетельствуют о том,
Седьмая тетрадь 209
что стена и башни участвовали в оборонительных боях во время войн Карла XII. Не
слишком-то богато для 44 средневековых башен, — но постойте, существует башня,
которая наводит на куда более мрачные и жуткие мысли, чем легенда о башне Юной
Девы. Это — башня Император на юго-востоке, одна из самых древних башен стены,
построенная, возможно, даже в середине XIII века. Она не овеяна какими-нибудь
средневековыми легендами, но еще ярче, чем крепость Марстранд, свидетельствует
о допотопности системы правосудия и содержания узников еще в XIX веке, причем
даже не в самом его начале. Ибо столь долго эта темная и сырая средневековая башня
оставалась главной тюрьмой Готланда! Тюремному надзирателю тоже жилось, должно
быть, не особенно комфортабельно в его маленькой каморке на верхнем этаже.
Послушайте же краткий пересказ истории, вышедшей из-под этих мрачных сводов в
то время — в 1833 году.
В приходе Хангварс на севере Готланда было затеяно, вне всякого сомнения, очень
темное дело — одно из тех примитивных и жестоких преступлений, которые в то время
были здесь далеко не редкостью. Улоф Улофссон и его жена Стина с хутора Кассле
были обречены пожизненно содержать Ханса Тейнунгса, сына Андерса. При
посредничестве сапожника Якоба Линдбума Улофссон подговорил его восемнадцатилетнего
ученика Петтера Тингстрёма заманить Ханса Тейнунгса в лес, усыпить, подсыпав ртути
ему в вино, и убить. За это он должен был получить 50 риксдалеров и документ для
поездки в Стокгольм. Но он не получил ни того, ни другого, а в один прекрасный день
прибыл полицейский и арестовал всех замешанных в преступлении: Улофа с женой
Стиной, их юного сына Расмуса, мастера Якоба и раскаявшегося Петтера; всех их
заковали в кандалы, отвезли на телеге в Висбю и посадили в башню Император.
Единственным, кого освободили, был Расмус, которого приговорили к 20 дням сидения
на воде и хлебе, но при этом лишили родителей. Когда, наконец, объявили приговор
главного Готландского суда, он заставил осужденных призадуматься во тьме башни
Император: обезглавливание и колесование. Но к этому добавился еще один
драматический эпизод: сапожник бежал из башни. Тюремный надзиратель Буккерт в полном
смятении рассказывал, что, сидя в своей каморке, услышал грохот и шум. Поэтому он
зажег сальную свечу и, держа ее в руках, отправился вниз по лестнице. И тут какая-то
невидимая фигура вышибла свечу у него из рук, и он увидел, как через взломанную
дверь исчезает какая-то тень. Железная цепь, которой Линдбум был прикован к стене,
оказалась перепиленной. Исчезнувшего так никогда и не нашли. Но на заре 16 января
1833 года остальных приговоренных отвезли к лобному месту Северного уезда, на
холм Эндре в десяти километрах к востоку от города, а обратной дороги оттуда уже
не было. Преступники, которые все это время, с августа 1831 года, просидели в башне
прикованными к стене, находились в плачевном состоянии. Средневековье надолго
задержалось в этой башне. Заплечных дел мастер Нильс Дальбум трижды опустил
свою секиру.
КАК МЫС РЮССНЕС1
НА ОСТРОВЕ ФОРЕ ПОЛУЧИЛ СВОЕ НАЗВАНИЕ
Чтобы как-то помочь острову Форе вооружиться во время войны с Россией
(1717 г.), туда направили отважного и опытного штык-юнкера по имени Стуб, который
вместе с семью или восьмью солдатами должен был организовать прикрытие жителям
острова на случай, если враг нападет на остров. Стуб поселился в пасторской усадьбе
на так называемом Сторожевом холме, где находилась «сторожевая вышка»
(сигнальная вышка с огневой точкой на вершине) и где днем и ночью сидел караульный. Этот
Стуб решил, что вполне можно отражать атаки противника, откуда бы тот ни нападал,
теми несколькими пушками, которые у него имелись, поэтому он постоянно держал
наготове людей с лошадьми, чтобы, при необходимости, перетаскивать пушки через
остров.
В одно воскресное утро русский военный корабль зашел за острова Хаммаргрунд
и Аскегрунд: на сторожевой вышке в это время сидел в дозоре солдат Хурнфельдт, и,
когда русские выстрелили по нему, пуля прошла так близко, что шляпа у него на голове
завертелась. Одно из шведских торговых судов, спасаясь бегством, переправилось
через узкий южный проход в пролив Форёсунд; русский линейный корабль сам в этот
1
Рюсснес — Русский мыс. (Примеч. переводчика.)
8 Нева № 6
210 Седьмая тетрадь
пролив заходить не стал, а выслал три баркаса, чтобы захватить шведское судно. Но
Стуб со своей пушкой занял оборонительную позицию на берегу возле города Бруа и
сумел выстрелом потопить один из баркасов, после чего остальные баркасы
обратились в бегство.
В другой раз шведская прогулочная яхта, имевшая приказ из Карлскруны, под
покровом тумана находилась в заливе Чюрквикен, а несколько русских военных
кораблей стояли, не доходя до залива. Противник спустил на воду шлюпки и захватил
яхту, после того как команда бежала, предварительно подпалив бочку со смолой. Но
Стуб так отважно стрелял со Сторожевого холма по захваченной яхте, что русские
попйдали замертво; оставшиеся в живых поспешно бежали, бросив свою добычу. Тогда
Стуб перехватил яхту, палуба которой была залита кровью, и погасил бочку со смолой;
но своих погибших русские забрали с собой. Они, однако, не сдались, а попытались
проникнуть в пролив Форёсунд на баркасах. Но к этому времени энергичный штык-
юнкер был уже со своими людьми и пушкой на самом южном мысе острова и открыл
по судам огонь с целью их отпугнуть. Они тем не менее продолжали идти своим курсом,
и один из офицеров первого баркаса вышел на нос, чтобы отдавать команды рулевому.
Тут Стуб выругался: «Ну, так пусть же дьявол приберет тебя!» С этим он произвел
выстрел, и русский замертво упал в воду. Тогда баркасы развернулись и вышли из
пролива, и русские корабли покинули фарватер острова Форе. Но мыс с тех пор
называют Рюсснесом, или Русским мысом. Это был, собственно говоря, единственный
успех готландцев за время всей войны с Россией.
РУССКАЯ ОККУПАЦИЯ 1808 ГОДА
В шведской истории существует эпизод, с которым, как я полагаю, большинство
вряд ли знакомо, — оккупация русскими Готланда в 1808 году. Некоторую часть
этого года Готланд находился во власти Русской империи. Но это была мирная оккупация,
можно сказать, «война при мире», и противники относились друг к другу со взаимным
уважением.
Все началось в заливе Слесвикен, неподалеку от Каттлундса, в мелкой и каменистой
бухте. Утром 22 апреля 1808 года бухта была окутана густым туманом, который
позволил русской эскадре совершенно незаметно и неожиданно стать на якорь и
высадить на берег пехоту с несколькими пушками. Они не встретили никакого
сопротивления в селении Слес, но нескольких крестьян из Вигеса, которые из любопытства
подгребли на лодках к кораблям, подняли на борт и задержали на время высадки на
берег. Согласно донесению, которое получил местный начальник полиции Юн Винтер
от сторожа сигнального маяка с мыса Фальудден, эскадра состояла из одного корвета,
семи бригов и одного галеаса. Во второй половине дня возле пасторской усадьбы в
Гретлингбу собрались беженцы с прибрежных хуторов. Пастор, магистр Ларе Окерман,
отправился к тому времени на берег и был, как он сам говорит, «любезно встречен
двумя офицерами, которые, так же как и я, то есть плохо, говорили по-французски и
по-немецки». Его отвезли на лодке к флагманскому кораблю, где контр-адмирал
Бодиско сообщил ему, что острову ничто не угрожает, если население не станет
оказывать сопротивления. Затем Окерману позволили вернуться обратно, и вместе с
ним отправился русский дозор, посланный прямо к хутору Каупарве. На следующий
день он рано утром отправил донесение и. о. губернатора полковнику Эрику фон
Клинту (фон Райалин временно был в отъезде). Винтер тем временем собрал 70—80
человек, вооруженных колами и дубинками, но не счел возможным что-либо
предпринять, не вступив в контакт с тем народным ополчением, которое, как он полагал, уже
ожидало севернее. Губернатор сейчас же приказал лагману фон Хаусвольфу и
лейтенанту Стурзенбеккеру выставить дозор у города Хемсе, пока большое войско
собирается в известной еще с давних времен стратегической точке Эймундсбру в селении
Местербю (там в 1361 году народ собирался, чтобы встретить Вальдемара Аттердага).
Готландские дружины были, однако, крайне плохо вооружены, у многих были только
самодельные пики и гвоздевки, и они ретировались перед решительно и
организованно наступавшими русскими. Не было, видимо, сделано ни единого выстрела, но
желания обороняться народу на этот раз было не занимать.
Губернатор вместе с другими депутатами встретился с Бодиско на постоялом дворе
«Сандеске» в Санде, чтобы обсудить условия капитуляции. Бодиско как истинный
рыцарь выдвинул очень приемлемые условия: присягать на верноподданность
русскому императору не требовалось. Русские расположились гарнизоном в Висбю и Слите.
Седьмая тетрадь 211
У Сэве есть красочное описание вступления русских войск в Висбю: «Затем, во второй
половине дня, появились артиллеристы в белых мундирах вместе со своими шестью
пушками, на части из которых были следы от пуль — отметины сражения при Эйлау, а
также обозные повозки и телеги с провиантом; все это они расположили на дворцовом
холме, который вскоре целиком заполнился русскими войсками, и туда же в мгновение
ока доставили все пушки с наших кораблей из гавани, огородив их бревнами и
железными цепями, а лошади с выжженными на ляжках странными петлями заняли
двор теперешней народной школы. Затем они разместили своих людей во всех до
единого городских домах, даже в самых маленьких хибарках, и, устроив гауптвахту в
домиках таможни, сразу же поставили возле всех городских ворот и на каждом
перекрестке постовых, которые окликали всех прохожих и моментально брали ружья
„на караул" при виде своих офицеров».
Правление Бодиско, по всей видимости, очень мягкое, оказалось между тем
непродолжительным. Генерал-адмирал граф Рудольф Седерстрём поспешил из Карл-
скруны на помощь. Уже 12 мая два шведских линейных корабля блокировали город
Слите, где располагалась русская эскадра, а 14-го четыре линейных корабля стали на
якорь в гавани Гаммельгарн залива Сандвикен. Оттуда были направлены войска к
Висбю и Слите, одновременно с чем Седерстрём послал парламентера к Бодиско с
предложением капитуляции. Возможно, русские переоценили силы шведов и к тому
же предвидели народное восстание, — одним словом, они согласились мирно
отступить. Уход русских протекал столь же спокойно, как и захват острова. Они отплыли из
Слите 18 мая.
НА ХОЛМЕ СТЕНКУМЛА
Из южной части Готланда мы быстро едем в сторону Висбю, преимущественно по
лесу, проезжаем городки Фардхем, Левиде, Лойстхайд и Эскельхем и затем, оставив
позади примерно сорок километров пути, поднимаемся на холм Стенкумла. Здесь было
лобное место южной губернии, и здесь в 1875 году при большом скоплении народа
был обезглавлен известный на всю страну грабитель и убийца Тектор.
Но мы оборачиваемся на этой смотровой площадке и бросаем последний взгляд
на готландскую землю, туда, где вдали синеет скала Торсбурген. Холм Стенкумла
интересен также и с геологической точки зрения. Церковь располагается возле долины
типичной ледниковой реки. Этот суровый и каменистый ландшафт, где иссеченные
ветрами скалистые обрывы окаймляют поросшие можжевельником луга древнего
русла реки, произвел такое мрачное и устрашающее впечатление на профессора Карла
Георга Бруниуса, известного исследователя античности, архитектора и искусствоведа
из Лунда, когда он однажды вечером в 50-х годах XIX века проезжал через холм
Стенкумла по пути в Висбю, что он, в виде исключения, проявил красноречие,
вообще-то ему отнюдь не свойственное: «Скопление больших и малых горных вершин,
уже сильно разрушенных временем, и несколько карликовых сосен, торчащих из серых
горных расщелин, производят довольно малоприятное впечатление. Множество
огромных валунов, попавших сюда с северо-востока и остановленных здешними горами,
лишь усугубляют мрачность этого места... Поскольку этот горный массив был,
очевидно, последним массивом такого рода, который нам суждено было увидеть, мы
принялись изучать его разнородные пласты и то разнообразное воздействие, которое
оказал на них воздух. Нам также представился прекрасный случай рассмотреть
множество разнородных окаменел остей, правда, казалось, что наиболее интересные
экземпляры отсюда уже выбраны. Когда мы размышляли над тем бесконечно долгим
временем, которое прошло, прежде чем Готланд успел сформироваться на дне
морском и прежде чем он, поднимаясь, принял от покидавших его айсбергов все это
множество валунов, наша мысль все время обращалась к ограниченности времени
нашей жизни и незначительности наших деяний». В этих словах, завершающих его
важнейший труд «Художественная история Готланда», звучит безропотное смирение,
являющееся символом величия ученого, —- и это несмотря на то, что Бруниус отличался
чем угодно, только не смирением.
Условия путешествия по Готланду в то время, когда Бруниус разъезжал повсюду,
посещая церкви острова, не сильно отличались от тех, что были сотней лет раньше,
когда Карл Линней записывал свои путевые заметки. В конце путешествия Линнея
ожидала опасная переправа на материк на борту парусного судна. С Готландом он
прощается следующими словами: «В половине шестого утра мы поднялись на борт и
212 Седьмая тетрадь
с опасностью для жизни вышли из гавани в бурное море; друзья и Висбю исчезли,
перед нами показались острова Карлсёарна, начал завывать северный ветер,
поднялось неистовое волнение, корабль швыряло в бушующих волнах, Готланд скрылся,
люди страдали от морской болезни, веревочные снасти стали лопаться, отчаяние
охватило наши сердца, и мы полностью отдались в руки Божьи...»
Перевела А. В. САВИЦКАЯ
Владимир ДАЕВ
МИРНЫЕ ЛЮДИ С РУЖЬЯМИ
Работая над картинами, отображающими
подвиг Ленинграда времен Великой
Отечественной войны, художники используют обычно
так называемые «холодные» тона цветового
спектра: фиолетовый (морозное небо),
зеленоватый (трупы людей на заснеженных
тротуарах), вплоть до абсолютно черного. Лишь
изредка позволяют себе оживить пейзаж алыми
языками пламени пожаров.
Создавая образы защитников города, поэты
переходят на торжественно-траурные
стихотворные ритмы. О музыке и говорить не
приходится: никаких игривых мотивов! Нельзя
принижать героическую тему. Сотни тысяч
ленинградцев лежат в братских могилах, мы
обязаны хранить их покой.
Все это верно. И принижать не следует, и
погибших чтить надо.
Но ведь они были когда-то живыми,
грешными или благочестивыми, веселыми или
задумчивыми, рассудительными или вспыльчивыми.
Они не только лозунги на митингах
выкрикивали, но и шутками перебрасывались. И
простенькие мелодии насвистывали. Некоторые
даже цветочки в стволы винтовок ухитрялись
засовывать перед тем, как стать в строй
бойцов. Анекдоты рассказывали... Летописцы об
этом почему-то умалчивают. И еще: историки,
работающие в архивах, обращаются чаще
всего к материалам, которые относятся к
периоду блокады, забывая или, по крайней мере,
недостаточно подробно освещая
предшествующие этапы борьбы, развернувшейся на
подступах к городу еще до того, как вражеские
войска замкнули кольцо осады. Хотя именно
тогда, в жаркие августовские дни сорок
первого года, определилась судьба великого города,
навеки связавшего Россию с Европой через
Балтийские просторы. Это подтвердили ценой
собственных жизней ветераны питерских
заводов и неунывающие студенты ленинградских
вузов, воспитанники ремесленных училищ и
глубокомысленные ученые, отложившие в
сторону свои диссертации и вставшие в очереди
к пунктам формирования добровольческой
армии, названной вскоре Ленинградской
армией народного ополчения (ЛАНО).
Попробуем хотя бы несколькими касаниями
воображаемой кисти подкрасить скуповатые на
цвета и слишком, на наш взгляд, контрастные
фрагменты огромной панорамы битвы за
Ленинград, относящиеся к концу лета
героического и трагического 1941 года.
Ленинград встречал опасность во всем
блеске своей архитектуры, расцвеченный
знаменами и транспарантами, с улицами,
заполненными чисто одетой публикой. Даже колонны
войск, следующие в различных направлениях,
регулировщики с флажками, сверкающие на
солнце трубы духовых оркестров — все это
лишь усиливало впечатление праздничности.
Масса цветов в руках у женщин, голуби под
ногами у прохожих, послушные, ухоженные
дети, чинно шагавшие по тротуарам под
присмотром заботливых нянечек, яркие газетные
киоски, лоточницы с мороженым, витрины
гастрономов, заваленные образцами
деликатесов, афиши кинотеатров. А необычно теплое
для нашей широты лето укутало сады и парки
пышными зелеными покровами, изредка
освежаемыми короткими грозовыми дождями.
Идиллия!
Но хорошо знающий город человек и здесь
бы нашел признаки беды.
...С рекламных щитов смотрят на вас не
пышноволосые красавицы, а суровые женщины,
одетые в брезентовые куртки и сжимающие в
руках железные щипцы: студия «Ленфильм»
помогает местной противовоздушной обороне
разъяснять жителям способы борьбы с
зажигательными бомбами, которые могут
обрушиться на Ленинград.
...Детишки не просто гуляют по солнышку. И
слишком уж они послушны своим
воспитательницам. Они следуют к пунктам погрузки, к
автобусам, чтобы надолго покинуть город... В
руках у детей не игрушки, а узелки с
полотенцами и бутербродами на первые часы пути.
...В киосках продаются не поздравительные
открытки, а покрытые фосфором и светящиеся
в темноте значки: введен режим затемнения,
вечером не зажигаются, как обычно, фонари —
спешащие домой после работы люди могут
сталкиваться, если не обозначат себя такими
кружочками или квадратиками на лацканах
пиджаков. С наступлением «комендантского
часа» уличное движение практически
замирает. Лишь изредка промчится грузовой трамвай,
посвечивая синей фарой: ящики с оружием
доставляются на места, обозначенные в
маршрутных листах условно. И только ночью.
...В гастрономах действительно мало
покупателей. Но совсем не потому, что никто не хочет
полакомиться осетриной или краковской
колбасой, а по той причине, что, оставшись без
кормильцев, призванных в Красную Армию,
Седьмая тетрадь 213
женщины экономят деньги. У дверей
магазинов, торгующих макаронами и подсолнечным
маслом, уже образуются хвосты. А некоторые
пожилые граждане, тревожно озираясь, — чтоб
не заподозрили в паникерстве, — покупают уже
спички и соль. Вспоминают, наверное,
девятнадцатый год.
...Оркестры исполняют не фокстроты —
походные марши: первые дивизии народного
ополчения уже отправляются на фронт. Куда
именно? Никто не знает, даже высокие
руководители. Все зависит от того, на каком
рубеже встретятся с наступающими
фашистами добровольческие эти формирования,
спешащие на помощь истекающей кровью
Красной Армии.
...Букетами цветов женщины прикрывают
слезы на глазах. Всего две недели назад
проводили они на войну мужей. А теперь вот идут
уже их отцы и младшие братья.
Современный читатель может не поверить: и
это все? А где душераздирающие сцены
проводов новобранцев? Где рыдания, пьяные
выкрики «квасных патриотов», гармошки,
объятия, поцелуи?
Все это было, но в малых, так сказать, дозах.
Сдержанность вообще характерна для
ленинградцев старших поколений. То ли в детстве
еще насмотрелись на купеческих сынков и
лейб-гвардейцев императора, украшенных
киверами и аксельбантами, то ли достаточно
побуянили в трех революциях, то ли
устыдились, наконец, упреков Мих. Зощенко,
обличавшего невежество и грубость, но земляки
наши в массе своей были гораздо спокойнее
одесситов, например, или даже москвичей.
Знаменитые артисты не кривлялись тогда
перед публикой, — за исключением клоунов,
естественно, — а на эстрадных певицах было
меньше косметики, чем на нынешних
школьницах. Комбриги выглядели скромнее, чем
современные ефрейторы внутренних войск, берет на
голове мужчины свидетельствовал о
вольнодумстве, а гольфы на его ногах давали повод
рассматривать его как иностранца. Вокруг
упавшего в лужу пьяницы собиралась толпа
поглазеть на такое чудо, крик о помощи,
доносившийся из темного переулка, не отпугивал,
а привлекал туда порядочных граждан.
Старушка История знает, что само по себе в жизни
ничего не происходит; она как бы заранее
готовила ленинградцев к таким испытаниям,
которые могли перенести только очень
сознательные и дисциплинированные горожане.
С сожалением констатируем, что качества
эти постепенно исчезают, видоизменяются, и
не только в представителях молодого
поколения, но и в нас самих. Возможно, заряды
сознательности и мужества тоже расходуются,
как боеприпасы в обороне. Остаются лишь
пустые гильзы...
Одним из создателей ЛАНО был маршал
Ворошилов, командовавший фронтом и
соответственно распоряжавшийся военным
имуществом, хранившимся в арсеналах. Но
стандартного оружия и снаряжения явно не хватало,
поэтому подразделения, формировавшиеся в
разных районах города, пополнялись тем и
другим из местных источников. Кроме тяжелых
канадских винтовок — для них требовались и
особые патроны, — откуда-то доставлялись
карабины, деревянные детали которых не были
даже покрыты лаком. Целые батальоны,
особенно «истребительные», то есть созданные
для борьбы с ожидаемыми вражескими
десантами, вооружались учебными винтовками,
патронники которых были когда-то рассверлены,
а теперь вновь заклепаны в местных
мастерских. Отряды самообороны заводов и фабрик
получили «вохровские» берданки или
охотничьи ружья, собранные милицией у населения в
первые дни войны. Обмундирование тоже
пестрое: новые, защитного цвета, или
застиранные уже красноармейские гимнастерки, синие
рабочие комбинезоны, шаровары, отличного от
гимнастерки оттенка. Вещевые мешки тоже
разные — от ядовито-зеленых до черных.
Головные уборы — в основном пилотки — как
обычные, хлопчатобумажные, так и суконные,
изготовленные, очевидно, по линии
ширпотреба. Даже обязательные тогда противогазные
сумки — разных фабрик изготовления и
различных размеров.
Впечатление пестроты усиливалось тем, что
подразделениями командовали кадровые
военные, принадлежавшие ранее к разным
родам войск и имевшие петлицы разных
расцветок, что в то время бросалось в глаза
(ополченцы вообще не имели на гимнастерках
петлиц). К тому же с кораблей Балтфлота в ряды
Ополчения вливались сформированные на
добровольной основе группы моряков,
составившие впоследствии знаменитые «морские
бригады» в пехоте, но вначале имевшие общий
статус (то есть ничего определенного в смысле
военном). Синие их гюйсы и бескозырки с
лентами мелькали везде.
Пехотинец русской армии всегда имел при
себе котелок, кружку, ложку за голенищем и
кисет с махоркой в кармане. Для ополченцев
алюминиевых котелков, очевидно, не осталось,
клепались жестяные. Кружки
разнокалиберные, ложки различных фасонов, взятые из
дому, а кисеты для городских жителей не
характерны: не так воспитаны — портсигары
имеем!
В некоторых случаях можно было даже
определить принадлежность ополченческого
формирования к тому или иному городскому
району по «антропологическим» признакам.
Коренастые, обычно усатые металлисты с
Выборгской стороны, загорелые, но белесые от
природы — ингерманландцы, сельхозрабочие
из-под Ижоры, голенастые студенты-василео-
стровцы во главе с близорукими доцентами...
В Ополчение принимали не только
постоянных жителей города, но и оказавшихся тогда в
Ленинграде учащихся различных курсов
повышения квалификации, политэмигрантов,
даже беженцев из оккупированных уже
фашистами районов области, что не рисковали делать
военные комиссариаты из-за опасения
призвать в РККА «неблагонадежных». В минуты
действительной опасности подозрительность,
характерная для того времени вообще,
отступила на второй план.
214 Седьмая тетрадь
Кроме грузинских, армянских, еврейских,
украинских фамилий, постоянно в списках
подразделений ЛАНО попадаются польские,
финские, латышские и даже чисто немецкие:
Мюллер, Шульц, Зингер. Есть даже болгары и
китайцы, попавшие в СССР по линии
Коминтерна. На защиту Ленинграда выступили
полтораста испанских республиканцев из числа
пятисот, прибывших в нашу страну в 1937 году
еще детьми... В числе этих ста пятидесяти
оказались и некоторые латиноамериканцы, и
даже один кубинец, коренной житель острова,
то есть индеец1.
В списках добровольцев пять раз
встречается такая необычная для нас фамилия, как
Робинзон Крузо. Но это не англичане: в середине
прошлого века один из матросов российского
флота, высадившись на дикий берег для
пополнения запасов пресной воды, заблудился в
джунглях и вернулся на корабль только через
несколько дней. В судовой журнал вахтенный
офицер, возможно в шутку, записал его под
фамилией известного литературного героя.
Но, как это бывает только у нас, написанного
пером потом не вырубишь и топором,
крепостной крестьянин Вологодской губернии
превратился в «англичанина». Трое его внуков
сражались за Ленинград, внучка, врач по профессии,
тоже была в армии. А правнучка Галя Робинзон
Крузо служила в противовоздушной обороне .
Соотношение мужчин и женщин в этой семье,
взявших в грозный час в руки оружие:
скальпели или бинокли, неважно, — приблизительно
определяет и соотношение мужчин и женщин
в народном ополчении вообще, то есть 3:2.
Конечно, женщины сравнительно редко
попадали на передовую, они служили в госпиталях,
в банно-прачечных отрядах, в службах
оповещения и правопорядка, даже в милиции. Но
были они и саперами — разминировали
местность, обезвреживали неразорвавшиеся
немецкие бомбы. Атак называемые
«санинструкторы», то есть те, кто оказывал помощь
раненым прямо на поле боя, чем они
отличались от пехотинцев?
Далеко не все ополченцы умели обращаться
с оружием...
В большом городе трудно обучить стрельбе,
скажем, сразу сто тысяч человек. Поэтому,
выставив редкое оцепление, кадровые
военные проводили «сухую» огневую подготовку в
парках, скверах, иногда прямо на площадях
около известных всему миру и не закрытых еще
тогда щитами и мешками с грунтом
памятников. Бойцы прицеливались в самодельные
мишени, щелкали курками, учились метать
гранаты. Не настоящие, конечно. Однако попадались
командиры, которые хотели по-настоящему
«обстрелять» своих новичков.
...На пустынный в то время берег Невы около
Озерной пристани, заваленный
промышленными отходами, молодой, но успевший уже где-то
повоевать лейтенант, — на его груди сверкала
медаль «За отвагу», — привел свою роту,
построил ее в шеренгу, а впереди приказал по-
1 Живет сейчас в Овьедо. Награжден советским
орденом.
Именно Галя, а не Галина. У нее и имя оригинальное.
ставить ящик с бутылками, наполненными
зажигательной смесью. На донышко каждой такой
бутылки был нанесен слой шершавой краски, а
к горлышку на нитке прикреплена большая
спичка, похожая на щепочку от мороженого.
Обучаемый должен был чиркнуть спичкой о краску,
после чего она загоралась, и метнуть бутылку во
вражеский танк, обозначенный в данном случае
глыбой застывшего бетона. Разбившись о
«броню», бутылка, по замыслу, расплескивала
горящую смесь и поджигала «танк».
Но первый же боец, вызванный из строя,
чиркнул спичкой и отбросил от себя бутылку,
она, упав в песок, дымилась, неповрежденная.
Лейтенант досадливо поморщился, подошел к
бутылке и, взяв ее за горлышко, хотел было
швырнуть ее в цель, но раздумал. Держа
хитрый свой снаряд на отлете, он вернулся к
оробевшему бойцу, — тот присел на корточки,
закрыв лицо ладонями, — свободной рукой
взял его за волосы и поднял его голову:
смотри, дескать, как надо делать. Почти не
размахиваясь, кинул бутылку, она долетела до камня,
вспыхнуло пламя, заметное даже в свете
солнца. Остальные бойцы действовали смелее.
Надо сказать, что занятия лейтенант провел
методически грамотно: медаль на его
гимнастерке красовалась не зря.
Получив винтовки, ополченцы некоторое
время как бы привыкали к ним. Протирали
детали носовыми платочками, рисовали на
ремнях какие-то свои обозначения
чернильными карандашами. Выходя на патрулирование
ночных улиц, старались приукрасить себя еще
и гранатами, хотя и без запалов. Или даже
пулеметные ленты на себя накручивали. Как
будто Зимний штурмовать собирались!
С точки зрения уважающего себя пехотинца,
это просто пижонство. Пулеметная лента
тяжела, она смазана ружейным маслом.
Гимнастерка такого щеголя порвется через несколько
минут марша, а накрученная поверх шинели,
она не позволит бойцу даже оправиться на
привале. На коротком матросском бушлате или
на грубой рабочей тужурке ее удобнее,
конечно, носить, но не в бою: патроны не собраны в
обоймы, они не очень легко, с усилием выходят
из гнезд.
Но не следует особенно критиковать
ополченцев за невинные эти забавы. Да и
встречались такие персонажи не так часто, как можно
предположить, перебирая старые фотографии.
Корреспонденты, оставившие нам такие
свидетельства эпохи, они тоже были людьми
своего времени. И так же точно, как в довоенные
годы, фотографировали самых полногрудых
доярок и атлетически сложенных трактористов,
щелкали и наиболее воинственных
ополченцев. Да в те тревожные дни и нельзя было
пропагандировать через газеты и журналы
задумчивых и хилых героев. Простим им эти
«лакировки».
А страдальческие лица тогда можно было
найти в каждом взводе, в каждом стрелковом
отделении: многие ополченцы хромали по
причине натертости, вплоть до кровавых мозолей,
интеллигентных своих городских ног. Они
явились на пункты формирования в теплые летние
Седьмая тетрадь 215
дни, будучи одеты в футболки и рубашки с
короткими рукавами и обуты в парусиновые
туфли. Получив грубые красноармейские
сапоги или рабочие ботинки, они пытались
уплотнить их самодельными стельками, обматывали
ноги полотенцами, оконными шторами, но
предупредить серьезные травмы не всегда
могли. А снабженцам было трудно в короткие
сроки распределить по батальонам и ротам
десятки километров бязи на стандартные
портянки, положенные каждому бойцу. Некоторые
вообще не могли носить такой обуви и
выходили на строевые занятия в штиблетах, чем
вызывали насмешки своих же товарищей.
Таков человек: может посмеяться над
другом, которому и без того трудно живется. А
потом... вытащит его, раненого, с поля боя.
Подразделения народного ополчения
отличались от армейских не только внешними
признаками, но и, как сейчас говорят, своим
менталитетом. Особым, скорее производственным,
мышлением, отличными от казарменных
отношениями между бойцами и командирами, даже,
если хотите, интеллигентностью. Очень редко
можно было услышать матерную брань...
Обращались друг к другу не по фамилиям,
как было принято в армии, а по имени, и даже
по отчеству. Об отдании воинской чести, четких
разворотах на каблуках перед командиром,
строевой выправке и говорить не приходится:
этим форсили только бывшие унтеры
российской еще армии.
Во всех, без исключения, пехотных
подразделениях всех армий средством, повышающим
настроение воина и определяющим темп
марша, является строевая песня. Но
ополченцы не умели петь в движении. Понукаемые
сержантами, они выкрикивали: «Эх, роты, роты,
даешь пулеметы, даешь батареи, чтоб было
веселее», — однако бодрости у них от этого не
прибавлялось. А вернувшись с занятий в свои
«казармы» — обычные школьные здания,
пустующие в это время года, и немного отдохнув,
они без всяких на то команд заводили всем
известные русские, украинские, грузинские
песни: «Распрягайте, хлопцы, коней», «Сулико»,
«Метелица». Ближе к вечеру переходили на
еще более напевные: «Степь да степь кругом»,
«Из-за острова на стрежень». И поскольку
уличное движение замирало, а окна школ были
открыты ввиду теплой погоды, песня, начатая
в одном батальоне, подхватывалась соседним,
к мужским голосам присоединялись женские,—
окна квартир тоже распахнуты, — если слушать
этот импровизированный концерт, находясь на
определенном расстоянии (на крыше здания
бывшей Государственной думы, например, где
расположился наблюдательный пост
противовоздушной обороны), то казалось, что весь
город негромко и печально что-то напевает.
Заканчивалось это представление стройным
исполнением бессмертного «Ермака», точно по
сценарию кинофильма «Чапаев». Потом
наступала прямо-таки ощутимая тишина, скорбное
молчание. Ополченцы не знали, конечно, что
вскоре загремят над ними небесные громы,
вспыхнут молнии разрывов, что придется им
форсировать широкую Неву в утлых лодочках,
что немногие из них вернутся домой. Но и они,
и верные их подруги, оставшиеся с детьми,
наверное, все это предчувствовали. Иначе
просто быть не могло.
В коридорах школьных зданий звучали
команды «отбой». Но долго еще светились
огоньки папирос в открытых окнах.
Историки в течение нескольких лет пытались
установить точное количество добровольцев,
образовавших ЛАНО. Это объяснимо: кроме
дивизий, имевших порядковые номера и,
кроме того, носивших названия городских
районов, где они формировались, были всякого
рода полулегальные отряды — партизанские,
самообороны, «заградительные». Считались
добровольческими и «коммунистические»
полки, собранные по партийной мобилизации
и состоявшие не только из членов ВКП(б), но и
комсомольцев1. Многочисленные
подразделения МПВО, правопорядка, курсы Осоавиахима,
готовившие радистов и минеров, снайперские
школы, другие, например «противопожарные»,
формирования, аварийно-технические
бригады, позже других приравненные к армейским и
получившие статус, позволявший и их бойцам
стать участниками войны формально, хотя бы...
после ее окончания . Всего таких
добровольцев насчитывалось до 200 тысяч. Но если в
первые дивизии ЛАНО зачислялись хотя и
сравнительно пожилые, но крепкие мужчины,
то, по мере осложнения обстановки под
Ленинградом, волонтерами становились и совсем
юные, слабосильные, часто полубольные люди,
которым просто опасно было выдавать оружие
и боеприпасы.
Но откуда такая высокая сознательность?
Неужели буквально все жители Ленинграда
мечтали погибнуть в боях за город? Конечно,
существовали и другие причины популярности
народного ополчения по сравнению, например,
с нормальным призывом через военные
комиссариаты. Это, во-первых, «артельность»
русского человека. Если все соседи и знакомые
записываются в добровольцы, то и он не хуже
других. Во-вторых, если сегодня сам не уйдешь
в армию, то через неделю все равно загремишь
по призывной повестке. И что, пожалуй,
главное: записываясь в Ополчение, ты сохраняешь
право на получение среднемесячного оклада
по месту работы. Сам не сможешь встать в
очередь к кассе — жена или дочь по
доверенности деньги получит. Коммунисты, кроме того,
вступив в ЛАНО, избегали участи быть
направленными в оккупированные уже районы на
подпольную работу, чего многие просто боялись:
одно дело — погибнуть в бою, и совсем иное —
выдерживать пытки карателей, если попадешь
к ним в лапы.
То есть зачисление в народное ополчение
сулило и кое-какие материальные выгоды по
сравнению со службой в Красной Армии.
Конечно, не столь значительные и быстро, на
глазах, исчезнувшие.
1 Было по крайней мере три «партийных призыва»
по районам.
2 Некоторые участники обороны Ленинграда
получили соответствующие документы лишь через 30 — 40
лет после окончания войны.
216 Седьмая тетрадь
Повеет № РВК-3
Tot,.
Адрес Lmost&#^f /06f
Вы зачислены в Добровольческую Армию
Большевиков, а поэтому предлагаю Вам явиться
£го июли »/8 чшс. ш шшещеме Лиадемст Мо
При явхе иа руках кисть: 2 сиены белья,
полотенце, щетку, зубной порошок, иголку, нитки,
пуговицы, ложку и пригодное обмундирование.
Н-к пункта Л$ 3
Дело в том, что в первые дни осени
ополченцы попадали на фронт гораздо раньше, чем
призываемые через военные комиссариаты
новобранцы. Тех какое-то время формировали,
обучали, готовили в запасных стрелковых
полках, а ополченцев едва успевали вносить в
списки подразделений, часто даже без
упоминания полного имени и домашнего адреса.
Дивизии формировались уже не по районам, а
собирались со всего города — кто что может
прислать. Отошло время торжественных
митингов, в сторону Красногвардейска (Гатчины)
и Невской Дубровки не только ночами, но и
днем двигались различными видами
транспорта, но в основном пешком, наспех
укомплектованные батальоны. Они направлялись на фронт
и через Озерки, через Веселый Поселок, по
проспекту Стачек, но основной поток
подкреплений обороняющимся шел мимо разобранных
в ту пору Московских ворот, по Московскому
шоссе, начинавшемуся тогда от
железнодорожного виадука рядом с круглым зданием
райсовета. Под этим естественным
препятствием движению как автомобильному и
трамвайному, так и пешему, расположилась
фронтовая застава, там несли службу пограничники
в фуражках с зелеными околышами. Здесь
«отсекались» от собственно ополченцев
сопровождавшие колонны стайки женщин и детей,
следовавших за своими отцами, — а иногда и
дедами, — от центра города.
Если бы посмотреть на этот поток с высоты
железнодорожной насыпи, то могло бы
показаться, что из-под виадука выходят совсем уже
другие, действительно воинские, а не
полугражданские какие-то подразделения. Уже не
звякают сталкивающиеся котелки, не
колеблются штыки винтовок, четко выполняются
команды взводных и ротных командиров.
От авторемонтного завода подразделения
перестраиваются из общей колонны в
несколько следующих параллельно взводных колонн,
местность уже просматривается
артиллерийскими наблюдателями противника.
Невооруженным глазом видны разрывы вражеских
снарядов, кромсающих Пулковскую
обсерваторию. Бьют по ушам залпы нашей дивизионной
артиллерии, занявшей позиции у насыпи
окружной железной дороги. Над головами с
шелестом проносятся в сторону противника еще
более тяжелые снаряды с кораблей
Балтийского флота, вошедших в Неву. А еще выше, на
высоте трех километров, идет непрерывный
ИСИИИГГАДСКОА
.. А?» „м/,
v/
ИЗВЕЩЕНИЕ
* "^Г""/ *****
воздушный бой: наши истребители сражаются
с фашистами, рвущимися к Ленинграду со
смертельным грузом под крыльями своих
самолетов, помеченными черными крестами. И
трудно иногда понять, чей именно самолет
падает вниз в клубах дыма.
В регистрационных книгах
медико-санитарных батальонов ЛАНО диагноз «истощение»
можно встретить в записях еще за август
месяц, то есть задолго до критических дней
блокады, когда гарнизонные склады были
полны продуктами. Но мало их иметь, надо
было еще доставлять в полки и дивизии,
обрабатывать и хоть раз в сутки кормить бойцов
горячей пищей. Не хватало кухонной утвари,
полевых хлебопекарен. В городе военным
хозяйственникам помогали тресты столовых, ку-
рортторги, нарпиты. Но на редких обедах долго
не проживешь, а закуски в виде пирожков и
пряников не восполняли энергетических затрат
пехотинца, тяжело нагруженного поклажей и
вынужденного делать переходы в 10—20
километров. В первые дни службы, заполненные
хлопотами, у многих ополченцев аппетит
вообще пропал, а потом начались такие события,
что даже картошки, накопанной на совхозных
полях, нельзя было отварить в жестяных своих
котелках. Ни на что из воинских уставов и
наставлений не похожая, не маневренная, не
позиционная война, когда трудно стало
определять, где фронт, а где тыл, где противник, а
где свои, когда командиры не знали, кто кому
подчинен и в каком направлении следует
двигаться, — вся эта бестолковщина не
способствовала налаживанию регулярного снабжения
частей народного ополчения. К тому же
навстречу ополченческим батальонам хлынули
беженцы из захваченных уже врагом районов
области. Голодные, плохо обутые, иногда
раненные при бомбежках, обыватели тоже
нуждались в продуктах, а разве не поделится
русский воин с ребенком последним сухарем?
Создавать какие-то индивидуальные запасы
пищи или просто распределить имеющиеся на
какой-то определенный срок ни ополченцы, ни
беженцы войны еще не умели. Использовать
второстепенные источники калорий —
например, капустные кочерыжки или кормовую репу—
люди пока не научились, на кошек и собак,
бегавших по улицам опустевших пригородных
Седьмая тетрадь 217
поселков, никто еще не смотрел как на
предметы охоты. Все эти знания пришли позже. И
не от хорошей жизни. Ветераны пробовали
уговаривать молодых командиров на
организацию «подножного» питания, но те
отмахивались: перетерпим, через пару дней консервы и
галеты подвезут. Век моторов, а вы о
кочерыжках. Питер рядом, помогут нам земляки...
А город уже испытывал нехватку продуктов.
В магазинах исчезли овощи. Введены
продовольственные карточки, но далеко не всегда
можно выкупить по ним даже хлеб. В
гастрономах остались только безвкусные крабовые
консервы. Шоколадные конфеты подают только в
ресторанах, по одной штучке на стакан чая.
Чем сложнее обстановка, чем больше у
человека своих неприятностей, тем лучше понимает
он чужую беду. Этот тезис можно подтвердить,
если надо, и документами: списками
ленинградцев, добровольно сдавших свою кровь в
военные госпитали, количеством осиротевших
детей, спасенных в блокадную пору совсем
посторонними для них людьми. Наглядно
чувства сопереживания проявлялись в первые
месяцы осады города, впоследствии —
приходится в этом признаться — они значительно
притупились. Очевидно, и милосердие имеет
какие-то лимиты в области человеческих
чувств.
Известно, что военно-медицинские
ведомства к началу Великой Отечественной войны
были подготовлены лучше всех других
обеспечивающих Красную Армию служб, как то:
снабженческих, связи, транспортных и пр.
Процессы обработки раненых, сортировки их по
медицинским показаниям, оформления
документов, эвакуации в безопасные районы — все
было отработано в ходе многочисленных
военных конфликтов 30-х годов. А
самоотверженность медперсонала, высокие
профессиональные знания и душевные качества врачей
компенсировали недостаток лекарств,
санитарных палаток, не говоря об условиях жизни
самих хирургов.
Но на Ленинградском фронте медикам было
легче: в сложных клинических ситуациях они
могли направлять раненых в многочисленные
городские специальные больницы: глазных,
неврологических, даже — бывало и такое —
гинекологических профилей. В некоторых
случаях, когда раненый мог передвигаться
самостоятельно, он следовал по городу один или в
сопровождении медсестры. Пассажиры,
ехавшие в трамвае, — автобусы были
мобилизованы для эвакуации детей, а троллейбусы часто
выходили из строя, — немедленно
освобождали места для пострадавших воинов, оберегали
их от толчков. По требованиям раненого
вагоновожатый останавливал поезд в любой точке
маршрута. Если звучал сигнал воздушной
тревоги, то попутчики, особенно женщины,
сопровождали бойцов в бомбоубежища и устраивали
на самых удобных скамейках, подносили им
кипяток в кружках, бывало, даже блинчиками
угощали.
На этом фоне особенно неуютно чувствовали
себя мужчины, не имевшие видимых
повреждений и одетые в гражданские пиджаки:
отлынивают, дескать, от фронта. Тыловые крысы.
Доходило до того, что пристыженные эти
пассажиры вынуждены были доставать из
карманов ночные пропуска, служившие
доказательством причастности их к делу обороны города:
военные заводы работали круглосуточно.
Возможно, некоторые и ушли на фронт от
такого позора.
В ходе войны существенно изменились
взгляды на различные категории граждан, с
точки зрения способности их к выживанию.
Ленинград представлял собой как бы
изолированное пространство с определенным
количеством людей, оказавшихся на грани жизни и
смерти в условиях эксперимента,
поставленного самой природой. Отвлекаясь от жертв,
потерь, понесенных в боях, можно с большой
степенью точности определить коэффициент
выносливости различных групп населения и
приспосабливаемости их к невзгодам блокады.
Меньше всего пострадали дети, правда, для
них были введены различного рода льготы:
например, им, по нормам, выделялись
продукты повышенного качества и, главное, —
регулярно. (Через 50 лет после начала блокады
знаком «Житель блокадного Ленинграда»
награждено более 400 тысяч человек, ясно, что
это, в основном, бывшие тогда
несовершеннолетними граждане.) Затем — женщины, по
выносливости во много раз превосходившие
мужчин, оказавшихся наиболее уязвимой
категорией горожан.
Но в сентябре 1941 года они были, за
редкими исключениями, полны энергии и должны
были ухаживать за своими боевыми
подругами.
Однако ничего подобного не наблюдалось в
частях народного ополчения. Только что
оторванные от своих семей, хранившие еще на
своих губах детские поцелуи, отцы семейств
воспринимали воевавших рядом с ними
женщин только как соратниц, нуждавшихся в
дополнительных заботах. Вот что рассказала
бывшая медицинская сестра Валентина Саян-
кина:
«...Трудно было, опасно, но все
скрашивалось прямо-таки рыцарским отношением к нам
со стороны ополченцев. Если кто-то из них
получал посылочку из города, он делился с
нами домашними гостинцами. Уходя в ночную
разведку, бойцы набрасывали на нас, спящих
на земле, свои шинели. Никогда — ни ранее,
ни после — я не ощущала такой отцовской
ласки. Однажды, перевязывая раненого,
пожилого уже бойца, я услышала треск немецких
автоматов. Мой ополченец лежал на спине, он
не видел страшной раны и своего еще
пульсирующего в крови сердца. Но слышал все
хорошо. „Беги, дочка, пока изверги тебя не
схватили. Христос тебя спаси". Я отползла метров на
двести с открытого места, а когда атака была
отбита, вернулась к своему раненому. Он уже
умер, так и не узнав, что я о нем не забыла.
Верю ли в Бога? Не знаю. В судьбу верю. Была
тогда комсомолкой, но мы, фронтовики,
никогда над верующими людьми не насмехались...»
Командующие регулярными армейскими
объединениями любых стран и на протяжении
218 Седьмая тетрадь
всей истории, кроме идеологической
обработки своих подчиненных с помощью
священников, ксендзов, комиссаров, применяли и
методы устрашения слабых духом воинов всякого
рода наказаниями: экзекуциями, понижениями
в чинах, расстрелами. А отличившихся в боях
представляли к наградам. Получалось так, что
карательные меры чаще применялись при
неудачах на фронте, а награждения следовали за
победами. Наглядный тому пример — Великая
Отечественная, когда в начальный период
войны трибуналами были осуждены тысячи
бойцов и командиров, а на заключительном ее
этапе награждены миллионы.
Ополченцы не дожили до победных дней (в
составе своих подразделений, по крайней
мере). Их практически и не награждали. Порой
некому было даже заполнить наградной лист
на проявившего мужество ополченца. Однако
миновали их и жестокие кары за дезертирство:
среди них просто не было слабодушных! То
есть кто-то терял порой самообладание при
близком разрыве снаряда, кто-то убегал от
реальной или кажущейся опасности, но потом
возвращался в траншею, занимал свое место
в цепи стрелков. Хотя мог бы добраться домой
за считанные часы. Бегство было просто
невозможно: любой сослуживец или дворник
поставил бы в известность о дезертире милицию или
комендатуру, если еще раньше этого не
сделала бы собственная его супруга. Хотя ополченцы
и не считались военнослужащими и не
принимали присяги, перед отправлением на фронт
они давали клятву о беспрекословном
выполнении приказов военного командования.
Анализ документов того времени позволяет
судить о высокой дисциплине,
поддерживаемой в ополченческих дивизиях отнюдь не
трибуналами: за период жестоких боев на южных
рубежах обороны города, в 5-й («Выборгской»)
дивизии было осуждено за бегство с
позиций, — но не за дезертирство, — всего два
бойца. Это из десяти тысяч! Гораздо больше
рядовых и командиров было привлечено к
ответственности в этом же соединении позже,
когда оно было включено в состав Красной
Армии и заняло оборонительные позиции на
относительно спокойном участке фронта.
В начальный период войны (теперь это не
секрет) в плен к фашистам попали сотни тысяч
кадровых-красноармейцев и командиров, понаде- ,
явшихся на гуманность противника, имевшего
репутацию непобедимого и, следовательно,
доброжелательного к пленным. Вскоре, как известно,
это заблуждение было развеяно нацистами.
Но ленинградские ополченцы, не будучи
раненными, не сдавались в плен и тогда.
Об ушедших из жизни людях принято
говорить только хорошее. Однако в последнее
время этот принцип нарушается: именно
старшие поколения обвиняются во всех бедах,
обрушившихся на нас сейчас. И слишком
покорными мы, дескать, были, и недостаточно
образованными: о творчестве Зинаиды
Гиппиус ничего не знали! Автомобилей боялись. В
сексе вообще ничего не понимали.
...3-я Фрунзенская дивизия ЛАНО оказалась
в тактическом окружении немецко-финских
войск вблизи Олонца. За месяц упорных боев
погибли сотни бойцов, десятки тяжелораненых
ополченцев умирали в палатках медсанбата.
Без лекарств, без пищи... Командир дивизии
полковник Алексеев собрал комбатов и
штабных работников, чтобы поставить задачу на
ночной марш по болоту:
— Двигаться молча, в затылок друг другу.
Раненым — не стонать! Провалившимся в
трясину — не кричать! За нарушение режима
молчания — расстрел на месте. Выступаем через
час...
Противник не ожидал такой дерзости. Почти
все ополченцы, даже санитары с носилками,
миновали болото. Но один молодой боец,
оступившись, задел винтовкой за куст вереска.
Раздался выстрел.
На ближайшей поляне в свете наступающего
утра должна была состояться показательная
казнь. Перед строем из трех или четырех
взводов был поставлен обреченный боец.
Начальник особого отдела достал из кобуры
пистолет . Но неожиданно возникла новая проблема:
похоже, что первый выстрел не насторожил
вражеские посты, но если прозвучит еще
один... Капитан задумался на миг.
— Иванов! Выйти из строя. Заколоть
провокатора!
Сержант примкнул к винтовке штык, но руки
его дрожали, первым выпадом он только ранил
недавнего своего друга, упавшего на колени от
боли. И только третий укол оказался
смертельным.
Ополченцы были людьми сурового своего и
во многом противоречивого, высокодуховного
и жестокого времени.
Рабоче-Крестьянская Красная Армия
воспитывалась в духе классовой борьбы. Многие
дивизии и полки имели почетные
наименования «пролетарских», «имени Степана Разина»
и т. д. В ходе Великой Отечественной наша
армия постепенно теряла классовую свою
направленность, командиры стали называться
офицерами, на символах воинской доблести
появились силуэты Суворова и Кутузова. Знаки
различия перенесены на погоны.
Но осенью сорок первого одним из лозунгов,
хотя и не звучавшим в политинформациях, но
как бы витавшим в атмосфере боев, был такой:
БЕДНЫЕ ПРОТИВ БОГАТЫХ. Александр
Твардовский, знаток и певец пехоты,
укомплектованной в основном бывшими сельскими
жителями, сформулировал этот тезис как: «русский
мужик против немца-барина». В применении к
ленинградским ополченцам можно употребить
формулировку: «рабочий против буржуя».
Именно поэтому обстановку в Ленинграде в
1941 году лучше отражают не послевоенные,
но довоенные еще художественные
произведения, в частности, кинофильмы «Мы из
Кронштадта», «Подруги», «Человек с ружьем». А при
чтении документов первых дней войны просим
обратить внимание на обилие не военных, а
революционных терминов: «комитет», «ми-
1 Такие отделы были и в добровольческих
формированиях. Фамилия сержанта изменена. Капитан был
вскоре тяжело ранен и умер сразу после войны.
Седьмая тетрадь 219
тинг», «воззвание», «баррикада». Наши
генштабисты и пунктуальные немецкие
фельдмаршалы как бы забыли на какое-то время военную
лексику и перешли на литературные или
политические определения:
«распропагандированные большевиками фанатичные петербургские
мастеровые», «воодушевленные
пролетарскими идеями обыватели» и т. д. Похоже, что
война в тот период как бы вообще вышла
из-под контроля генералов как наших, так и
немецких. Потерявшие управление ополчен-
ческие батальоны выходили из окружения в
самых неожиданных местах, теряя людей, они
наносили какой-то урон и противнику. А
главное, вольно или невольно они «растащили» по
большому пространству нацеленные на
Ленинград мощные немецкие группировки, связали
их многочисленными и беспорядочными
схватками, не подходившими ни под какие воинские
классификации: зенитчики вели огонь по
мотоциклистам, прорвавшимся к Неве, аэродром-
но-технические службы авиагарнизонов,
оказавшихся на пути наступающих наземных
войск, вступали в борьбу с танками врага,
наспех собранные из милиционеров и
дружинников отряды нападали на немецкие
механизированные колонны, расположившиеся на
отдых. Крейсеры Балтфлота обстреливали
тылы общевойсковых фашистских армий,
спортсмены института имени Лесгафта
устанавливали фугасы на дорогах, ведущих к
Ленинграду... со стороны Москвы,
краснофлотцы строили блиндажи за Невой.
К такому заключению, то есть к
подтверждению факта некоторой стихийности
происходившего, невозможности командования
контролировать ход военных действий, пришел и
генерал Г. К. Жуков, сменивший маршала
Ворошилова на его посту в начале сентября.
— Казалось, что вот-вот случится то, чего
каждый из нас внутренне боялся. Но
героические защитники Ленинграда и в этих
труднейших обстоятельствах находили в себе силы
снова и снова отбрасывать разъяренного
противника...
Не надо, очевидно, напоминать, что человек,
оценивший обстановку под Ленинградом таким
образом, не был новичком в военном деле. И
не относился к числу паникеров. Впрочем, не
был трусливым — в военном смысле этого
слова —и Клим Ворошилов. Ополченцы видели
его под пулями на самых опасных участках
фронта и уважали не столько за высокое его
звание, сколько, пожалуй, за личную храбрость
и за то, что он был когда-то простым слесарем.
Послевоенные историки не раз обвиняли
опального маршала в военной
малограмотности, в том, что именно при нем фашисты сумели
замкнуть кольцо блокады вокруг «Петербурга».
Но при этом забывали, что Ленинград оказался
тогда в глубоком тылу наступавших немецких
армий именно потому, что не был оставлен
врагу на разграбление. Давно были сданы
города, находившиеся на Пулковском
меридиане, — Киев, Одесса, Витебск, Могилев, — а
ленинградские ополченцы все еще дрались за
родной город. Фашисты двинулись к Москве,
вышли на Волгу, они могли замкнуть и второе,
и третье кольцо блокады — на Волхове,
например, или на Свири, — но и это не поколебало
бы, очевидно, решимости ленинградцев. И
уверенность их в конечной победе разделял с
ними К. Е. Ворошилов.
А то, что немецкие генералы превосходили
нашего командующего в знании тактики, это
возможно. Но тогда не это определяло исход
битвы, а боевой дух защитников города. Даже
наоборот: именно безграмотность наших
командиров и спасала порой наши части и
соединения от полного разгрома. Немецкие штабные
офицеры умели прекрасно планировать
военные операции, они легко разгадывали замыслы
английских, французских и — просим
извинения — российских стратегов, но, встретившись
с мужицкими, или люмпенскими «способами»
ведения войны, часто просто терялись. Так
было в Югославии, в Белоруссии, в брянских
лесах, а впоследствии и в Норвегии, и в
оккупированной, но не покоренной Словакии.
Наверное, маршал Ворошилов не был
способен руководить войсками в наступившей
вскоре войне моторов. Но свою задачу в обороне
Ленинграда он выполнил. И не нам, воевавшим
под его командованием, осуждать его задним
числом.
Наступили холода. Плохо одетые, мерзнущие в
траншеях или скитающиеся по исковерканным
снарядами пригородным лесам, ленинградские
ополченцы все еще числились в штатах своих
предприятий и учреждений. Парткомы и
месткомы пытались поддерживать с ними связь, но это
удавалось сделать с большим трудом: даже в
кадровых частях полевая почта в этот период
практически не функционировала. Как только
позволила обстановка, штабы армий, оборонявших
Ленинград, начали переформировывать дивизии,
уточнять потери, — они были огромны, — вновь
укомплектовывать бойцами стрелковые полки,
для чего ополченцев, годных по возрасту к
воинской службе, как бы призывали в РККА задним
числом. По военным комиссариатам Ленинграда
были распространены их списки. Но при этом
выяснилось, что многие уже погибли или, пройдя
госпитали, разошлись по домам. Сотни и даже
тысячи семей ополченцев не получили
стандартных извещений о смерти своих кормильцев,
позволявших получать за них хоть какие-то пособия
от государства. Еще хуже то, что матери годами
ждали с фронта своих сыновей, молодые вдовы
не могли выйти замуж вновь, а осиротевшие дети
не считались сиротами.
И до сих пор в окрестностях Ленинграда—для
нас, а тем более для тех, кто погиб, защищая
этот город, он всегда будет носить это имя —
следопыты обнаруживают останки бойцов,
лохмотья гимнастерок, лишенных петлиц,
брезентовые ремни, рассыпающиеся при
прикосновениях, проржавевшие — не алюминиевые, а, как
видно, железные — котелки, оправы от очков,
ключи от городских врезных замков, портсигары,
рабочие номерки с доски табельщика...
Ни красноармейских книжек, ни солдатских
«медальонов» около таких останков обычно
нет. Их не было и тогда, когда эти бойцы были
еще живыми.
Возможно, это и есть последние
добровольцы ЛАНО.
Вечная им память.
220 Седьмая тетрадь
ВИЗИТ В КАБАРЕ
Ф. ВЕДЕКИНД, И. РИНГЕЛЬНАЦ, К. ТУХОЛЬСКИЙ
Поэзию немецкого кабаре невозможно себе представить без таких мастеров, как
Франк Ведекинд, Иоахим Рингельнац и Курт Тухольский. Первый из них
принадлежал к числу зачинателей. Рингельнац и Тухольский знаменуют, пожалуй, пору
расцвета.
Франк ВЕДЕКИНД
СИМВОЛИСТ
Эта лунно-бледная рука
Выползает по ночам из одеяла,
Чтобы он для плоти своей вялой
Мог соткать подобие мешка.
Эта лунно-бледная рука
Снова копошится в душном мраке,
Чтоб возникли писаные знаки
На худом белье холостяка.
СИМВОЛИСТКА
Бездонность глаз и дрожь ноздрей,
Но как тебя постичь?
Была ты мрамора бледней,
А стала, как кирпич.
О скорбный жест и влажный взгляд!
Но к тайне путь тяжел:
Твой лик был красен, как томат,
А стал лимонно-желт.
ЛЮБОВЬ
Однажды все страсти- мордасти,
И добродетель, и грех
Созвали свой собственный форум,
Чтоб честным утешиться спором
О том, кто сильнее всех.
Одной лишь Любви не хватало,
Включенной во все словари,
А стало быть, кворум — не кворум,
И гаркнул рассерженный форум:
«Ну где она? Черт побери!»
Тем временем пастор во храме
Сводил двух невзрачных особ
Для радостей плоти и духа.
Она — скупердяйка-старуха,
А он — молодой мизантроп.
Уж так им Любовь порадела,
От прочих избавила мук.
Любовь наслаждается властью,
А прочие свойства и страсти
Имеют приятный досуг.
Сидят они все и судачат,
И тут дали слово Уму,
А он, с бородою густейшей,
Себя объявляет сильнейшим.
Но кто же поверит ему?
ЛУЛУ1
Мне ненавистна жизнь трусцой
На мелком блюде быта.
Мне нужен океан людской,
Бурунами изрытый.
Люблю любовь, она одна —
Искусство исполинов,
И только им она дана
В желаньях исполнимых.
Мужчина, знай: я твой сосуд,
Бери меня за горло!
Последний фиговый лоскут
На ветер брошу гордо.
Иоахим РИНГЕЛЬНАЦ
ЧЕСТОЛЮБИЕ
Мальчишкой всех игрушечных солдат
Я награждал крестами с наслажденьем,
А сам не удостоился наград,
Помимо двух, подвешенных с рожденья.
Но этот факт отнюдь не означает,
Что я и вовсе почестей не чаю.
Наоборот, мне было б очень лестно,
Чтоб именем моим хотя бы тесный,
Кривой, обшарпанный был назван переулок,
Чтоб чих кошачий был там нагл и гулок,
Скрипели лестницы под тяжестью мышонка,
А на углу дежурила шлюшонка,
Чтоб под ногой хрустела черепица...
Вот тут бы мог я всласть плеваться и гордиться.
© Фадеев В., перевод.
1 Так зовут героиню одноименной трагедии Ф. Ведекинда, олицетворение неуемной сексуальной энергии,
синоним «пожирательницы мужчин».
Седьмая тетрадь 221
ГЛОБУС
Румяный глобус с тонкой ножкой
Однажды попросил окошко:
«Пролейте свет, я тугодум.
Где должен находиться ум?»
Окно сказало, в небо глядя:
«У вас, голубчик, это сзади».
Он просиял, как говорится,
И начал бешено крутиться
И по, и против часовой,
Как поступаем мы порой.
И вот который год подряд
Все ищет зад, свой умный зад.
КИСТОЧКА
Жила-была кисточка, гнулась, как колос,
Имела прекрасно поставленный волос.
Талантом прославилась смолоду,
А в старости чуть не засохла с голоду.
Но ежели ей прикоснуться к холсту,
То можно еще сотворить красоту.
Вот сохнет она, не евши 24 часа,
И тут заявляется к ней молодая колбаса.
Весом 2 фунта, по происхождению — говядина,
Такая, знаете ли, здоровая гадина.
Кисть ей почтительно поклонилась,
Аж деревянным хребтом надломилась.
А колбаса по фамилии Шулыде
Раскрыла свой ротик, похожий на дульце:
«Милая, я заждалась молодца,
Нарисуй двухметрового мне холодца».
ВОРОНА
Вороний смех звучит окрест,
Твердит вороний граммофон,
Что пугало — одетый шест,
А суп не варят из ворон.
Ворона боком скок да скок
На линию приличий
И белой пастой из кишок
Плетет автограф птичий.
Внизу ей страшно и смешно,
С небес глядит царевной
И мне подмигивает, но
Не то что бы душевно.
МИМОЛЕТНАЯ ЛЮБОВЬ
Мужикам кирпичной масти
Наплевать на наше «Здрасьте».
Тетки с полуголовами
Не желают знаться с нами.
Дети, робкие, как мышки,
Прячут головы под мышки.
Старики собой гордятся
И проезжих сторонятся.
Но, как только поезд скорый
Тронется и двинет в гору,
Из окошка ты увидишь:
Вон они стоят, в траве-то.
Брызжет жвачка полевая.
Морды светятся приветом,
И кивают, и кивают.
От души, не по ранжиру,
До земли кладут поклоны
Мне и прочим пассажирам
Мимолетного вагона.
ВЕРЕТЕННИЦА
Я помню, когда-то крутил роман,
А вышла печальная повесть.
Я грел веретенницы бронзовый стан,
Безногой ящерки то есть.
Ей-богу, не хватит ни слез, ни чернил,
Чтоб выразить, как буколически мил
Был луг в середине июля,
Когда я нечаянно наступил
На ручку от ридикюля.
И тут же увидел,
Кого я
Буквально задел за живое.
Я взял ее в руки,
Назвал ее Верой.
Она задышала
Моей атмосферой.
Супружеским счастьем наполнился дом.
Я потчевал Веру за общим столом
Живыми червями, пивком из пипетки,
А сам ел усопших цыплят и котлетки.
Она мне дарила свой трепетный хвост,
Я же учил ее всякой работе:
Делать кольцо, гимнастический мост
И петли вязать из оставшейся плоти.
Она была так аппетитна и очень
Любила меня обвивать среди ночи.
И, просыпаясь, гордился в душе я,
Прохладным своим ожерельем на шее.
А если она иногда облегчалась,
То на подушку и самую малость.
Ни секса, ни ущемления прав
Не допускал наш моральный устав,
В чем вы убедились бы сами,
Увидев меня за рабочим столом
И бронзовой музы фигурку на нем
Между чернильницей и часами.
Шли годы, но мы не меняли фасон,
Мы спали невинно, как дети.
И вдруг вижу я романтический сон,
В котором жую спагетти.
И тут я почувствовал слабость и страх:
Неужто любимая бьется в зубах?
И милая, кроткая Вера
Шипит на меня, как мегера?
Спросонья я, кажется, лишку хватил
И ненароком ее проглотил.
222 Седьмая тетрадь
Мне скажут: развязка на редкость пошла.
Но это еще не развязка.
Рептилия все-таки выход нашла
И от меня восвояси ушла.
На том и кончается сказка.
Я не решился за нею ползти
В леса, на зеленое ложе.
Я понял: расходятся наши пути,
Мы, в сущности, так не похожи.
Курт ТУХОЛЬСКИЙ
В КЛЕТКЕ
За железной решеткой своих идеалов
мотаюсь, как маятник, от стены к стене,
а рядом гуляют юнцы, генералы,
вдова коммерсанта с господином в пенсне.
Порой меня дарят рассеянным взглядом:
а тут что у нас? Ах, бедняжка тигр!
Затем добавляют, что тетушке надо
презентик какой-нибудь занести.
И мне бы на волю. У них там эпоха,
она им по нраву и по уму,
хотя они пахнут и выглядят плохо,
мне опостылело быть одному.
Тигр жадно зевает. Куда ему деться?
Железные прутья несут караул.
Но если бы сторож забыл закрыть дверцу,
он бы и когтем не шевельнул.
НЕМЕЦКИЙ ВЕЧЕР
Вечерний кайф не возбраняет фирма.
Рабочий ли, курьерша или Крез,
открой окошко мутному Зефиру
и сядь за стол с молитвой или без.
О, стол немецкий. Он и кругл и прочен,
вокруг него всегда покой и лад.
Повсюду мрак и бисер желтых точек,
тут ставят клизму, там играют в скат.
Возьми газету — глобус нараспашку.
Кого он, старый, может удивить?
А потому не выпить ли рюмашку,
да не пора ли трубку раскурить?
И сотни мимов рвут себя на части,
и сотни лавочников впитывают хмель,
и сотни девушек поют о тихом счастье,
пока не смолкла вечера свирель.
О, господи, коль все у нас при деле,
благослови страну, порядок и компот.
Не останавливай привычной карусели,
и хватит нам божественных щедрот.
УПУЩЕННАЯ НОЧЬ
Мадам обещала мне ночь наслаждений,
и соколом взвился мой творческий гений.
И видит: по главной небесной дороге
плывут вереницею белые тоги.
То в небо махнула, гробы покидая,
святейших отцов белокрылая стая.
И свет их ученья лучится, лучится...
И я начинаю учиться, учиться...
Я должен набраться и веры, и знанья,
пока не унес их сквозняк мирозданья.
Проклятье! Ночные часы пролетели,
а мне еще так далеко до постели.
Любимая, с этой возвышенной точки
я умоляю тебя об отсрочке!
СМОТР
Начнем с тебя, дитя природы.
Ты можешь воз столкнуть бедром,
ты даришь свежесть огорода
и сердца гром!
Кто кроме? Тинхен, королева
беспечных сумеречных стай.
Две гнутых ножки, обе левых.
И это рай?
С ней как? Эрот уже ярится,
велит срывать покровы он,
она же томно гладит шпица.
О страшный сон!
А ты! Не ранние морщины,
разводы грязи там и здесь.
Однако есть еще мужчины,
и мыло есть!
Но скрип супружеской кровати
напоминает о судьбе.
Я твой, Мими, и подмандатен
одной тебе!
Перевел с немецкого Владимир ФАДЕЕВ
Седьмая тетрадь 223
Феликс ЛУРЬЕ
ХВАЛЯТ ДВЕРИ ОДНИ ФЛОРЕНТИЙСКИЕ
Искусство есть одно из средств общения людей между собой.
Л. Н. Толстой
Казанский собор... Множество случайностей сопутствовало созданию этого архитектурного
шедевра, украшения нашего города, неотъемлемой части его панорамы. Почти два столетия
минуло с той поры, как колоннада собора, распахнув гостеприимное полукружье, приглашает к
главным дверям. Их черный прямоугольник еле различим в глубоких тенях портала. Приблизтесь
к ним, и они поразят вас красотой и изяществом. История их создания начинается не здесь, в
Санкт-Петербурге, а во Флоренции. «Загадочные этруски» основали ее во II веке до н. э. Римляне
завоевали берега Арно и превратили город в свою колонию, назвав его Florencia — цветущая.
Далее я говорю — и кто внимательно послушает, найдет в этом
более глубокий смысл, — что сколько стран ни освещается луной и
солнцем, только в одной Италии пишут картины хорошо.
Микеланджело
Рост ремесел и торговли в XI и XII веках дал городу богатство, а свободолюбие горожан —
независимость от других городов и даже Рима. Республикой Флоренция часто называлась
формально, ею завладевали то Альбицци, то Медичи, превращаясь в фактических правителей.
Не терпя подолгу тиранию, флорентийцы изгоняли одного тирана с тем, чтобы через короткое
время позволить другому тирану сесть на место предшественника.
XIII и XIV века — время великих флорентийских построек: Палаццо Веккьо, госпиталь Санта
Мария Нуова, главный собор города — Санта Мария дель Фьоре, капелла Пацци, Палаццо
Медичи-Риккарди. Появились огромные плоскости стен, просторные площади и потребовали
украшений, поманили к себе художников. Искусство входило в моду. Цеха и банки соперничали
в первенстве предоставления заказов. Талантливые юноши мечтали посвятить себя искусству.
Сан Джованни Батиста
224 Седьмая тетрадь
Брунеллески. Конкурсная доска для второй двери
овато пТ изобиловала художниками. Их многочисленные имена сохранили нам анналы братства
Святого Луки - первого объединения художников. Работы хватало всем. Расписывали не только
алтари и стены дворцов, расписывали мебель, шкатулки, домашнюю утварь. Искусство потоком
хлынуло в жизнь^Художники не отличались от ремесленников. Век великих мастеров hS позже
когда вспыхнул фейерверк гениев флорентийской плеяды кватроченто.
Кватроченто (XV век) — время наивысшего расцвета Флоренции. Богатства черпаемые из
промышленности и торговли, превращались гражданами Республики в произведенийискусства
Городом владела атмосфера творчества. Впервые со времен Октавиана Августа успехи в
nn!^vTnf ЧТИЛИ НЗраВНе ° ратными п°Двигами. Триумфальные шествия сопровождали творения
при их переносе из мастерских художников в храмы и дворцы. Каждый десятый творил, к^кдый
сотый прославился в веках. Кто не творил сам, содействовал творчеству: цеха давали деньги на
постройки и их украшения, богатые горожане делали крупные заказы. Один из первых гуманистов
поэт и переводчик мессер Колуччо Салютати, в 1375 году принял пост канцлера республики
Салютати столь много сделал для Флоренции, что с него пошла традиция-пост канцера
Седьмая тетрадь 225
Гиберти. Первая доска Райских врат
республики занимал гуманист. Люди Кватроченто, их сверкающие имена — гордость и слава рода
человеческого. Столь разнообразных и могучих талантов не дал ни один город, ни одно время.
Брунеллески — великий архитектор и скульптор, Гиберти — скульптор и писатель, Микеландже-
ло — гениальный скульптор и живописец, архитектор и поэт, Леонардо — трудно перечислить его
таланты и назвать главный из них, он не мог исчерпать себя одним занятием. Досуг превратился
в творчество, а творчество — в досуг. Рождался новый социальный строй с новым жизненным
укладом. Люди освобождались от мрачного средневековья, строили города, мануфактуры,
формировались новые сословия, на смену старой культуре шла новая культура, новое искусство.
К главному флорентийскому собору Санта Мария дель Фьоре прильнул малютка Сан Джованни
Баггиста — баптистерий (крещальня) святого Джованни. Строили его не спеша. В XI веке, а
возможно и раньше, из камней древнего храма Марса — покровителя Флоренции — возвели
восьмигранные стены и шатер. В XII веке приступили к отделке, в XIII веке на деньги цеха
суконщиков облицевали стены белым и темно-зеленым мрамором. В XIV веке прославленный
Андреа Пизано по рисункам Джотто выполнил первые бронзовые двери, и лишь в 1400 году отцы
города решили, что настало время украсить баптистерий вторыми дверями.
Лучшие мастера Италии съехались во Флоренцию состязаться в конкурсе. Синьория назначила
всем участникам годичное содержание и выдала по четыре бронзовых доски, из коих три
запасных. Конкурсные доски и сегодня можно видеть в музее Борджелло.
В те далекие времена участию в конкурсе за право первенства в творчестве сопутствовало
единоборство физическое. Средневековые нравы медленно покидали людей Ренессанса.
Рождение гуманизма происходило во времена кровавой жестокости, и не только в среде политической,
где это принято. По улицам города разгуливала опасность. В людях Ренессанса уживались
высокие устремления с низменными страстями. Они одновременно были воинами и пиратами,
226 Седьмая тетрадь
Гиберти. Третьи двери (фрагмент)
учеными и варварами, певцами чистой любви и утонченными развратниками, жестокими
деспотами и демократами. Гениальный Мазаччо был отравлен соперниками. Посредственность Тор-
риджиани похвалялся, как ловко в споре об искусстве изуродовал гениального Микеланджело,
нос которого так и хрястнул под его кулаком. А Бенвенуто Челлини. Кто он? Воин, ювелир, бандит,
ваятель? Путь к славе приходилось расчищать с помощью кинжала.
Соперники год работали над заданным сюжетом одинакового размера, в одинаковой окантовке,
такой же как на первых дверях работы Пизано. Без козней не обошлось, но на сей раз все остались
живы. В первый год Кватроченто плоды трудов шести лучших мастеров были представлены на суд
жюри. Голоса судей разделились между Лоренцо Гиберти и Филиппо Брунеллески. И неизвестно,
каково было бы решение Попечительского совета, если бы ему пришлось выбирать, — великодушный
Брунеллески снял свою кандидатуру, сам отдав предпочтение сопернику.
Двадцать три года создавал Гиберти вторые двери баптистерия. Результат превзошел
ожидания граждан. Двери торжественно водрузили на место, а Попечительский совет, без
объявления конкурса и не навязывая никаких предварительных условий, 2 января 1424 года
поручил Гиберти выполнить третьи двери для Сан Джованни Баттиста.
Много позже Лоренцо записал в своих «Комментариях» — первом во времена Ренессанса
трактате об искусстве: «Были заказаны мне вторые двери, то есть третьи двери для храма Сан
Джованни. Здесь мне дано было разрешение выполнить их так, чтобы, по моему мнению, они
получились самыми превосходными, самыми красивыми и самыми богатыми. Начал я эту работу
с рельефов размерами в локоть с третью. Эти истории с многочисленными фигурами были
историями из Ветхого завета. Я задумал в них соблюдать все пропорции и пытался подражать
природе, насколько было это в моих силах, и со всеми правилами, которые я мог из нее
почерпнуть, а также с отличной и богатой композицией многочисленных фигур. В каждой истории
я помещал около ста фигур, в некоторых историях меньше, в некоторых больше. Выполнял я эту
работу с величайшим прилежанием и величайшей любовью. Все десять историй были помещены
с таким учетом, что при отдалении они должны казаться выпуклыми. Они сделаны в очень низком
рельефе, а также еще ниже и совсем на плоскости, так что те фигуры, которые близки, выступают
больше, а отдаленные — меньше, как это можно видеть в природе... Из всех моих работ эта была
выполнена с величайшей тщательностью и умением. Это самое необыкновенное из всех, какие я
сделал, и закончено оно со всевозможным искусством, соразмерностью и изощренностью».
Получение крупного заказа Республики на свободную тему без объявления конкурса и
обязательных требований к порученной работе — высокая честь, акт бесспорного признания таланта и
Седьмая тетрадь 227
чрезвычайная редкость. Во все времена художнику не часто удавалось обойтись без докучливой
опеки власть имущих заказчиков. «И прошу Вашего Святейшества, если он желает, чтобы я
что-нибудь сделал, не ставить надо мной людей, которые главенствовали бы в моем искусстве,
и прошу мне верить и дать мне свободу <...>». Это строки из письма Микеланджело папе
Клименту VII. Именно такие отношения есть обычные отношения между заказчиком и творцом.
Двадцать семь лет трудился Лоренцо Гиберти над третьими дверями баптистерия. Он разбил
двери на десять панелей, по пяти в каждой створке, объединив их богатым орнаментом из листьев,
плодов и скульптурных портретов современников, в том числе и своего. Сюжет украшения третьих
дверей подсказал Леонардо Бруни, выдающийся поэт и переводчик, канцлер республики. Гиберти
придумал новую технику литья и обработки отливок, создал новые принципы построения
композиции, наметил основы перспективы. Трактат «О живописной перспективе» Пьеро делла
Франческа появился лишь полстолетия спустя. Двадцать семь лет труда — сотни отливок, тысячи
рисунков. Сколько раз он стыдился поднять глаза, идя по улицам Флоренции, боясь насмешек
из-за неудачной отливки, лопнувшей формы, «козла» — застывшего в печи металла, так что
приходилось ломать печь и складывать ее вновь. Бронза упрямилась, не хотела воплощаться в
сложные композиции. Работа была непомерно велика, с ней мог справиться только мужественный
человек.
Кроме двух сыновей, Лоренцо помогали его великие ученики: Микелоццо — прославленный
архитектор, Лука делла Роббиа — знаменитый ваятель, Бениццо Гоццоли — великий живописец,
Антонио Аверлино Филоретти — автор знаменитого трактата об архитектуре, Донателло —
величайший скульптор. К его ученикам причисляют также двух гениальных живописцев — Паоло Уччелло и
Мазаччо — творца светотени, автора фресок такой изобразительной силы, что и через сотни лет они
приводят смотрящего в трепет. Светотень он постиг в мастерской Гиберти на его рельефах.
Многие ученики превзошли Гиберти в скульптуре, многие стали прославленными
живописцами и архитекторами, но никто не поднялся выше него в искусстве рельефа. Через его мастерскую
прошел весь цвет раннего Ренессанса, наставники грядущих гениев. Вот, например,
педагогическая родословная Микеланджело: Гиберти обучал Мазаччо, на его фресках в Санта Мария дель
Кармине учился Фра Филиппо Липпи, Венециано обучался у Филиппо Липпи и учил Бальдовинет-
ти, учителя Доменико Гирландайо. Из мастерской великого Гирландайо вышел Микеланджело.
Третьи двери баптистерия стали школой для художников всей Италии. Каждый нашел в них
что-нибудь для себя. Влияние Гиберти было столь велико, что Гоццоли долгое время создавал
живописные композиции, напоминающие гибертиевы рельефы. Лука делла Роббиа и Филоретти
пытались соперничать с Лоренцо. Первый создал двери для Санта Мария дель Фьоре, второй —
для собора Святого Петра в Риме. Тщетно, в рельефе никто не превзошел Гиберти. Его бронза
совершенно иная, пластичнее, богаче, объемнее, живее. Создается впечатление, будто под его
рукой она становилась податливее свежей глины.
Пора сказать о самом Гиберти. Он родился в 1378 году, почти за сто лет до рождения
Микеланджело, в год восстания Чомпи, в семье флорентийского гражданина Чоне де сир
Буонаккорсо. В младенчестве Лоренцо проявил склонность к рисованию, и его отдали в обучение
к известному ювелиру Бартоло ди Микеле Гиберти. В 1406 году мать Лоренцо овдовела, и учитель
сделался отчимом ученика. Лоренцо принял имя отчима, а Бартоло ди Микеле Гиберти вошел в
историю под именем Бартолуччо. Мастерская Бартолуччо находилась на Понте Веккьо —
древнейшем мосту через Арно, среди других ювелирных мастерских. Понте Веккьо и теперь служит
прибежищем ювелиров. Возможно, мастерская сохранилась и по сей день. Здоровый и
жизнелюбивый, Лоренцо, талантливый и трудолюбивый, быстро превзошел учителя.
В 1400 году город охватила эпидемия чумы, породившая беспорядки. Пылкий Лоренцо принял
участие в выступлениях вольнолюбивых флорентийцев и вынужден был поспешно покинуть город.
Друг Лоренцо, живописец Мариотто ди Нардо, уговорил его бежать в Римини, где им предложили
расписать комнаты в резиденции правителя города Сиджизмондо Малатесты.
Прослышав о решении Попечительского совета заказать вторые двери баптистерия,
Бартолуччо поспешил сообщить новость пасынку. Представлялся редкий «случай обратить на себя
внимание и обнаружить свой талант, помимо того, что из этого можно извлечь такую пользу, что
никогда уж не придется делать сережки». Тот же Бартолуччо добился от Синьории гарантий на
безопасное возвращение Лоренцо во Флоренцию.
Завоевав право на создание вторых дверей баптистерия, Гиберти обзавелся собственной
мастерской, купив дом напротив церкви Санта Мария Новелла, перестроенный из средневекового
здания Леоном Баттистой Альберти. Вазари рассказывает, что в молодости видел печь, подле
которой полвека творил Гиберти, подобно Гефесту извлекая из огня свои шедевры.
В 1452 году, в год рождения Леонардо да Винчи, Флоренция праздновала завершение работ
над третьими дверями Сан Джованни Баггиста, названными скупым на похвалы Микеланджело
Райскими вратами. Первые главные двери, обращенные к собору, работы Андреа Пизано, сняли
и на их место торжественно навесили третьи гибертиевы двери, первые же заняли место третьих.
Лоренцо Гиберти умер в 1455 году. Почет и признание сопутствовали ему почти всю жизнь.
Слава величайшего скульптора Республики согревала старость Лоренцо. Позже его затмили
другие, более яркие таланты, но именно он своим искусством способствовал их успехам. Гиберти
сменили титаны Ренессанса Верроккьо, Боттичелли, Липпи, Леонардо, Микеланджело, Рафаэль,
Сарто, Челлини... Но им повезло меньше, чем предшественникам. Они жили при вырождении
дома Медичи. Уходили безмятежные времена Кватроченто. XVI век — Чинквеченто — век
разнузданной тирании. Могучие свободолюбивые гении доживали без достойных последователей.
Близился закат Ренессанса. «Флоренция была колыбелью Кватроченто и его саркофагом».
228 Седьмая тетрадь
<10 ШШ^я*
Донателло. Сан Лоренцо
Там новые водам открылися пути,
И славных росских дел явились монументы.
Ипполит Богданович
После смерти Гиберти прошло триста двадцать лет. Атмосфера творчества покинула
Флоренцию, и уж не в одной Италии писали картины хорошо. Утратив энергию предков, флорентийцы не
строили крупных сооружений, не создавали шедевров. Другие интересы владели их умами.
Подъем искусства переместился далеко на северо-восток. Молодая Россия энергично строила
северную столицу.
Поздней осенью 1775 года на улицах Флоренции появился русский миллионер, владелец
уральских заводов Никита Акинфиевич Демидов. В составе многочисленной челяди его
сопровождал талантливый скульптор Федот Шубин, «дабы с большей пользою рассмотреть памятники
древности, временем сохраненные». Результат этой поездки запечатлен в протоколе заседания
Совета Императорской Академии художеств от 27 февраля 1776 года следующей записью:
«Слушано письмо господина статского советника Академии почетного члена Никиты Акинфиевича
Демидова, при коем он прислал в дар Академии алебастровое подобие, снятое со славных во
Флоренции церковных врат бронсовых, в древности деланных славным художником Жан де
Булоном. Оное подобие господину Беляеву приняв записать в реестр неподвижных вещей и к
господину почетному вольному общиннику послать от имени Академии благодарственное письмо.
А дабы столь достойный дар в честь господина даровавшего и в пользу художеств мог быть
поставлен в приличном Академии месте, то господину Адъюнкту ректору Жилету приняв на себя
оное подобие, осмотря исправить под своим ведением, приключившиеся в пути повреждения».
После реставрации первым учителем Шубина профессором класса ваяния Жилетом гипсовые
Седьмая тетрадь 229
Гиберти. Конкурсная доска для второй двери
слепки бронзовых досок и фрагментов рам Райских дверей закрепили на стене одного из
помещений Академии художеств, которое они украшают и по сей день. Возможно, гипсовые
слепки так и остались бы навсегда экспонатом музея скульптуры Академии художеств, если бы
не барон Александр Сергеевич Строганов.
Строганов получил хорошее образование, много путешествовал, все любили его, всех любил он,
ладил со всем светом, политикой не занимался, в дела государственные не вмешивался, отличался
щедростью и остроумием. В 1769 году Александр Сергеевич на десять лет покинул Россию. Бывая
в доме русского посла во Франции графа Головкина, женатого на племяннице Н. А. Демидова,
Строганов познакомился с Демидовым и, возможно, уже тогда услышал о необыкновенных
флорентийских дверях. Для сына Павла, в будущем славного генерала 1812 года, Головкины
порекомендовали Строганову воспитателя своих детей француза Жильбера Ромма. Сыну, кроме учителя,
требовался товарищ, и из Парижа в село Новое Усолье Соликамского уезда от барона прибыло
повеление отправить крепостного Строгановых Андрея Воронихина обучаться зодчеству в Москву.
Четыре года Андрею давали уроки архитектуры Баженов и Казаков. Молодому Воронихину
покровительствовал знаменитый митрополит московский Платон Левшин. Андрею не хотелось
230 Седьмая тетрадь
" ' щ$
Гиберти. Третьи двери Сан Джованни Баггиста
покидать Москву, где он впервые вкусил жизнь свободного человека, где ему не напоминали, что
он крепостной. Но из Петербурга пришло новое повеление — ехать к возвратившемуся из-за
границы барину.
Александр Сергеевич Строганов мало времени уделял воспитанию сына, а мать за
провинности перед мужем сослали в деревню. Воронихин обучал Павла и Ромма русскому языку,
занимался с Роммом математикой и физикой.
Седьмая тетрадь 231
В 1781 году Строганов отправил сына с Андреем и Жильбером в многолетнее путешествие
по России. За пять лет они объехали всю европейскую Россию, побывали в Подмосковье, на
Волге—в Нижнем Новгороде и Казани, в Выборге, Петрозаводске, Киеве, Херсоне. Во время поездок
Воронихин изучал старую русскую архитектуру, делал зарисовки, обмеры. Он взбирался на
ростовские колокольни, и перед ним, как в сказке, оживали крепостные валы и рвы, стройные
белокаменные церкви на фоне зелени, озеро, дороги, по которым вот-вот на могучем коне
проскачет всадник в длинной холщовой рубахе, прошлое, запечатленное в каждом уголке красавца
Ростовского кремля. Русская архитектура, беспредельно простая, гармоничная, покорила
молодого Воронихина.
По возвращении в Петербург 25 июня 1786 года Андрею пожаловали вольную. Двадцать семь
лет был он собственностью баронов Строгановых. Наконец настал долгожданный день, но
независимости от Строгановых он не обрел. Запоздалая независимость пришла много позже,
через четверть столетия, после смерти А. С. Строганова.
Прожив в Петербурге около месяца, Павел, Андрей и Жильбер отправились на родину Ромма
в Риом, а осенью 1786 года перебрались в Женеву, 1789 год путешественники встретили в
волнующемся Париже. Пока Павел и Жильбер участвовали в штурме Бастилии и заседали в клубе
якобинцев, Андрей посещал класс архитектуры Парижской Академии.
Слухи о революционных увлечениях молодого Строганова дошли до Петербурга. Разгневанная
императрица потребовала его немедленного возвращения в Россию. Павел долго не желал
подчиниться, уговоры Андрея на него не действовали. Наконец, в Париж прибыл Н. Н.
Новосильцев, брат Строганова, и с трудом убедил его вернуться домой. Ромму въезд в Россию был
запрещен, да он, по-видимому, и не поехал бы. Интересна его дальнейшая судьба. Жильбер
Ромм, более известный под псевдонимом Пюи де Дом, стал видным деятелем Великой
французской революции. В 1792 году его избрали в конвент. Ромм — автор революционного календаря.
В 1793 году его арестовали, а после гильотинирования Робеспьера термидорианцы вынесли
Ромму смертный приговор. Не дождавшись казни, он покончил жизнь самоубийством, а Павлу
Строганову его революционные увлечения не помешали впоследствии стать товарищем министра
внутренних дел Российской империи.
1 декабря 1790 года путешественники прибыли в Петербург. Разумеется, если бы не связи
А. С. Строганова, «якобинцам» пришлось бы туго. Павла ненадолго отправили в имение матери
Братцево, Андрею же разрешили оставаться в столице.
С возвращением в Россию началась архитектурная деятельность Воронихина. Строганов
заказал ему восстановление пострадавших от пожара интерьеров дворца, построенного
Растрелли. В Новой Деревне он создал замечательную Строганову дачу, просуществовавшую до начала
XX века. За картину перспективы этой дачи Воронихину присвоили звание академика
перспективной живописи. В эти годы он выполнил множество эскизов мебели, интерьеров.
Смерть Екатерины II, покровительствовавшей Строгановым, ничуть не пошатнула положения
Александра Сергеевича, и даже наоборот. Несмотря на неприязненные отношения, царившие
между императрицей и ее сыном, Строганов пользовался расположением наследника престола.
Когда же Павел стал императором, на Александра Сергеевича посыпались милости. Император
возвел Строганова с потомством в графское достоинство и назначил президентом Академии
художеств. Близкие отношения с Павлом I позволили графу добиться, чтобы Казанский собор,
строительство которого задумал император, возводили по планам Воронихина. На проект
Казанского собора — главного собора столицы — проводился закрытый конкурс с участием таких
прославленных зодчих, как Камерон, Тома де Томон, Гонзаго, и ни один из проектов не получил
одобрения. И вдруг этих опытнейших зодчих предпочли неизвестному, почти не имевшему опыта
Воронихину. Баженов, пользовавшийся покровительством Павла I, длительное время работал над
проектом церкви. Поговаривали, что план собора Воронихин заимствовал у Баженова. В
чрезвычайно короткий срок Воронихин сумел представить детальный проект собора. 24 октября
1800 года Павел I решил строить церковь наподобие собора святого Петра в Риме . 14 ноября
он уже утвердил готовый план, а 22 ноября появился высочайший указ: «Для построения Казанской
церкви по конфирмированному плану предлагаю составить особую комиссию, в которой
присутствовать Президенту Академии художеств действительному тайному советнику графу
А. С. Строганову, генералу-от-инфантерии и генерал-прокурору Обольянинову, тайному
советнику Карадыгину, вице-президенту Академии художеств действительному тайному советнику
Чекалевскому, а производить строение архитектору Воронихину».
Павел только и успел утвердить проект Воронихина. Торжественная закладка собора
состоялась при новом императоре. «Лета Господня 1801 года августа 27 дня, — гласит надпись на
закладной доске, — положено основание святому храму сему, во имя Пресвятые Богородицы
чудотворныя ей иконы Казанския повелением блаженныя памяти государя императора Павла
Петровича, в царствие же и при высочайшем присутствии благочестивейшего
самодержавнейшего великого государя императора Александра Павловича всея Руси, супруги его
благочестивейшей государыни императрицы Елисаветы Алексеевны и матери его благочестивейшей
государыни императрицы Марии Федоровны».
Если считать от закладки до торжественного освящения 15 сентября 1811 года, собор строили
1
Архитектура собора самобытна и не похожа на собор святого Петра в Риме, наоборот, в Италии дважды
повторяли колоннаду Казанского собора: церкви Сан Франческа да Паоло в Неаполе (1832 г.) и Сан Карло в
Милане (1847 г.).
232 Седьмая тетрадь
десять лет. Но это не так. Лишь в 1826 году завершили строительные работы. Интенсивное
строительство закончилось действительно в 1811 году. В этом году скончался покровитель
Воронихина А. С. Строганов, и строительство медленно угасло. С его смертью фактически
прекратилось существование строительной комиссии, а не имевшему веса Воронихину не под
силу был труд по выбиванию средств на окончание сооружения собора. В это время у Александра I
появилось желание создать другое, еще более грандиозное сооружение — Исаакиевский собор.
Замысел Воронихина полностью не осуществлен. Не построена вторая колоннада, не разбиты
боковые скверы.
В 1805 году приступили к отделке Казанского собора. По предложению Строганова,
строительная комиссия решила привлечь к участию в отделке собора Совет Академии художеств.
4 марта 1805 года президент Академии художеств А. С. Строганов на заседании Совета Академии
сообщил, что заключил контракт с литейных и чеканных дел мастером Евдокимовым и художником
Соколовым на отливку дверей для главного входа собора, «которые из алебастра стоят в Академии
художеств». Для отливки дверей и скульптуры Казанского собора Строганов распорядился
построить по проекту Захарова на Четвертой линии Васильевского острова литейный дом.
В захаровском литейном доме Евдокимов заформовал со слепков все десять досок. После очистки
и правки форм художником Соколовым Евдокимов выполнил отливку досок из бронзы и
отполировал их. Обвязка и другие детали оформления дверей созданы по эскизам Воронихина. При
установке досок в рамы их перепутали, и порядок расположения сюжетов отличается от
флорентийского оригинала. Вот он:
Казанский собор
Баптистерий
1. Сотворение человека.
2. Каин и Авель.
3. Всемирный потоп.
4. Авраам и Исаак.
5. Иаков и Исав.
6. Иосиф и братья.
7. Моисей на Синае.
8. Взятие Иерихона.
9. Давид и Голиаф.
10. Царица Савская.
1
3
10
6
8
2
4
7
5
9
1
3
5
7
9
2
4
6
8
10
Названия сюжетов, приведенные здесь, условны. Дело в том, что Гиберти не хватало досок
на размещение задуманных им библейских сюжетов и он компоновал по несколько сюжетов на
одной доске. Например, на первой доске четыре композиции: сотворение человека, рай,
грехопадение и изгнание из рая.
Двери получились качества замечательного и превосходно вписались в здание собора.
В обвязку дверей деликатный Воронихин включил скульптурные портреты Лоренцо Гиберти и его
учителя Бартолуччо по оригиналам Гиберти. Двери Воронихина отличаются от флорентийских
обвязкой и пропорциями.
Пять с половиной веков восхищаются люди гибертиевыми дверями во Флоренции и почти
двести лет у нас в Петербурге. Это и не удивительно. Истинное искусство национально, но и
интернационально. Истинное искусство живет вечно. Очень верно сказал Бернард Бернсон, что,
если бы не было искусства, наша планета навсегда осталась бы сплошными джунглями.
ЗОО-л&пша Фоссийасага
Игорь БУЕВ
МОРЕПЛАВАТЕЛЬ ПОНЕВОЛЕ
Его родители были немолоды и небогаты.
Андрей Петрович Римский-Корсаков, отец
будущего моряка и композитора, был уволен в
отставку с поста волынского губернатора, имел
пенсию 1000 рублей в год, наследственный
дом в Тихвине (12 комнат и мезонин) и
несколько человек крепостных крестьян в качестве
прислуги. Крестьян он постепенно отпускал на
волю, но они оставались работать в доме,
теперь уже как свободные люди, за жалованье.
Жена Андрея Петровича Софья Васильевна
никакого приданого в дом не принесла. Она
была незаконной дочерью богатого орловского
помещика Скарятина, воспитывалась наравне
с законными детьми и на приданое, наверно,
могла бы рассчитывать, если бы не одно
обстоятельство: Андрей Петрович взял ее в жены
увозом, тайно от родителей, они обвенчались,
не получив родительского согласия и
благословения, и, разумеется, в таком случае о
приданом не могло быть и речи.
У Андрея Петровича было четыре младших
брата, богатого наследства никто из них не
получил, поэтому приходилось полагаться
только на собственные силы и на казенное
жалованье. Наиболее удачную карьеру сделал
Николай Петрович, вице-адмирал и директор
Морского корпуса в Петербурге. Он получил по
Седьмая тетрадь 233
наследству 15 душ мужеского пола, то есть был
почти нищим, а стал обеспеченным и
влиятельным человеком, к нему благосклонно
относился сам император. О такой карьере можно
было только мечтать, и старший сын Андрея
Петровича, Воин, был отдан в Морской
корпус.
Второй сын, Ника, родился в 1844 году, когда
отцу было 59, а матери 41 год. Доходы их все
время уменьшались, и они могли
поддерживать приличный уровень существования только
за счет подсобного хозяйства: сажали
картошку, капусту, морковь, свеклу, брюкву, репу,
укроп, имели фруктовый и ягодный сад,
держали корову, кур. В большом саду росли
тюльпаны, нарциссы, фиалки, гвоздики, георгины,
сирень, по дому летали канарейки, а во дворе
лаяли собаки. Софью Васильевну называли
любительницей животного и растительного
царства.
Старший сын быстро продвигался по службе
и уже твердо стоял на ногах, поэтому все
надежды на дальнейшее образование и
воспитание Ники были связаны с ним. Он был старше
Ники на 22 года, годился ему в отцы и вполне
мог заменить отца. Нике едва исполнилось
5 лет, а между родителями и старшим сыном
уже завязалась переписка о его будущей
службе. Родители предлагали определить Нику в
Морской корпус, а Воин, как и всякий
профессионал, знающий свое дело изнутри, не желал
своим близким такой судьбы: «Скажу вам
откровенно, что я и желаю и не желаю, чтобы он
пошел по морской службе. Не желаю потому,
что покуда служба наша в таком положении, что
очень немногих может интересовать...
Оглядываясь кругом себя, я вижу не более 10 человек,
преданных своему делу; все остальные служат
или по необходимости, или потому, что
беспорядок и безнаказанность дозволяют им жить
как бы в отставке на полном пенсионе...
Молодой человек, поступив во флот с поэтическими
мечтами в голове и с надеждами в сердце,
скоро и горько разочаровывается; сначала он
усерден, старается узнать свое дело, ищет
высказаться, но вскоре, видя, с каким
равнодушием не замечают его ни начальники, ни
товарищи, не видя вокруг себя ни одного
примера, который бы подстрекал его к
соревнованию, он постепенно хладеет и окончательно
служит не более, как настолько, чтоб не
подвергнуться замечанию или оштрафованию... Не
ставьте меня в пример: мое расположение
какое-то особенное; я сам его не сознаю, ибо
не вижу ему наружных причин. В моей службе
до сих пор не встречалось ничего, что могло
бы приохотить меня к ремеслу, а между тем я
люблю его, и люблю тем более, чем дальше в
нем продвигаюсь; это удача, счастье, за
которое сердечно благодарю Бога...»
Все, что Воин Андреевич сказал о морской
службе, можно с успехом отнести к любой
другой профессии, в том числе и к службе в
Генеральном штабе, которую он считал самой
перспективной и предпочтительной для Ники.
Еще древние знали, что ценность любой вещи
зависит от нашего отношения к ней, сама по
себе она ценности не имеет. Об отношении
Ники к морской службе говорить было рано,
поэтому его судьба, как это часто бывает,
решалась без его участия. Старший брат хотел,
чтобы Ника поступил в Пажеский корпус. За
обучение там платили 140 рублей в год, но 40
рублей Воин обещал взять на себя. Это было
привилегированное учебное заведение,
готовившее в основном офицеров гвардии, но его
воспитанник мог в принципе выбрать любую
карьеру, например, стать гражданским
чиновником. Именно эта возможность выбора и
казалась Воину наиболее привлекательной.
Кроме того, здесь был высокий уровень
преподавания и уровень самих учеников, так как в
корпус принимали только детей или
ближайших родственников чиновников первых
классов.
Гвардия — личная охрана императора, в
преданности своей охраны самодержец должен
быть уверен. Поэтому с 1802 года будущему
гвардейскому офицеру еще до поступления в
корпус присваивали придворное звание камер-
пажа. Пажи присутствовали на придворных
церемониях и выполняли мелкие поручения
императора и великих князей, с детства
привыкали видеть в них близких людей и
впоследствии верно им служили. Как правило, камер-
паж был сыном, внуком или племянником
знатного дворянина и тайного советника, то есть
чиновника первых трех классов, человека,
которого император хорошо знал лично и мог ему
доверять.
Андрей Петрович дослужился только до 4-го
класса, был действительным статским
советником, что в армии соответствовало званию
генерал-майора, а во флоте —
контр-адмирала, особой благосклонностью императора не
пользовался, а к 1856 году уже 20 лет как не
служил. Его сына могли принять в Пажеский
корпус «только вследствие особого о нем
ходатайства». Николай Петрович, дядя Ники, был
вице-адмиралом, что по Табели о рангах
соответствовало чиновнику 3-го класса, тайному
советнику, Николай I очень тепло к нему
относился, доверял ему. Но в 1848 году, после
смерти своей жены, этот боевой адмирал,
участник войны с Наполеоном и турецкой
кампании 1828—1829 годов, покончил жизнь
самоубийством, застрелился. Андрей
Петрович вынужден был подать прошение князю
Меншикову, но получил отказ. Это было
воспринято как знак судьбы, другие возможности
ходатайствовать о сыне Андрей Петрович не
использовал. Отказ всегда оскорбителен, и он,
не желая, конечно, еще одного оскорбления,
окончательно решил в 12-летнем возрасте
определить Нику в Морской корпус.
Гувернеров Ника не имел, и родители сами
обучали его русскому и французскому языкам,
арифметике, географии и истории, то есть тем
предметам, которые нужно было сдавать на
вступительных экзаменах в корпус. Музыку
сдавать было не нужно, но умение играть на
фортепиано во все времена считалось
престижным и даже полезным. Воин Андреевич
рассматривал музыку «как умягчающее и
успокаивающее средство против тревожных
настроений духа». Родители Ники были
музыкальны от природы: мать хорошо пела русские
и польские народные песни, отец играл на
фортепиано по слуху отрывки из известных ему
опер. Но музыкальной грамоте их не учили, и
234 Седьмая тетрадь
нот они не знали. Поэтому для обучения Ники
приглашали тихвинских знакомых (Е. Н. Унков-
ская, О. Ф. Фель и т. д.) и специально для него
купили новое фортепиано.
Конечно, эти первые учителя сами не были
хорошими пианистами и педагогами, они не
только не сумели привить своему ученику
любовь к музыке, но даже не смогли выработать
у него приличную фортепианную технику.
Николай Андреевич всю жизнь был неважным
пианистом (и это человек, обладавший
абсолютным музыкальным слухом), он не написал
ни одного произведения для фортепиано,
кроме Концерта для фортепиано с оркестром,
в балакиревском кружке с ним вообще не
садились играть в четыре руки, зная, что он
обязательно напутает. Винить тихвинских
учительниц в этом не стоит, они дали ему все, что
могли, они передавали его из рук в руки, когда
способный ученик довольно быстро начинал
превосходить их скромные возможности.
К морской службе Нику специально не
готовили. Единственное, на что обращал особое
внимание Воин, это его здоровье и развитие
физической силы, столь необходимой в
трудной морской профессии. Сначала это было
требование больше ходить, бегать, копаться в
саду, лазать на гору у шлюза, затем
гимнастика, плавание, лодка, турник. Ника вырос
здоровым и сильным человеком, в корпусе он ходил
по лестнице на руках, что при его высоком
росте даже представить трудно. Типичный «ра-
ботоголик», всегда совмещавший две-три
работы плюс творчество и не умевший отдыхать,
он практически не болел, а умер в 64 года от
сердечной астмы. Сказалось неумеренное
курение, 75 сигарет в день тоже не всякий
выдержит.
Воин Андреевич прекрасно знал, что в
Морском корпусе царят неуставные отношения, и
в этом случае физическая сила и твердый
характер никогда не помешают. Он очень не
хотел, чтобы Ника попал в «рябчики», то есть
считался трусом. Ничего подобного не
произошло. Будущий композитор успешно дал отпор
пристававшим к нему и за все шесть лет
обучения получил по физиономии только один раз,
на втором курсе, в период увлечения музыкой
и временного размягчения характера.
А морем он увлекся еще в Тихвине, под
влиянием старшего брата, подражая ему и
стараясь быть на него похожим. Воин
Андреевич постоянно жил в Петербурге, но каждый год
приезжал в отпуск в Тихвин. В 1852 году он
ушел в кругосветное плавание, и теперь уже
его письма с описаниями дальних стран
действовали на воображение Ники. Он засыпал
старшего брата вопросами об устройстве корабля,
строил и оснащал морские суда и играл в
морехода. Любимыми его книгами были
«Гибель фрегата „Ингерманланд"» Говорова и
«Всеобщее путешествие вокруг света» Дюмон-
Дюрвиля, известного тем, что в 1840 году он
вторично открыл Антарктиду, через 20 лет
после того, как ее уже открыли русские
мореплаватели Ф. Беллинсгаузен и М. Лазарев.
В Тихвине моря нет, но не следует забывать,
что этот город в XIX веке был крупным речным
портом, через который во времена Римского-
Корсакова проходило до трех с половиной
тысяч судов в год. Основные занятия
населения были связаны с Тихвинской водной
системой: постройка судов, «тихвинок» и «соминок»,
погрузочно-разгрузочные работы в порту и ло-
дочничество, то есть сопровождение судов до
Петербурга и Кронштадта. Дом Римских-Кор-
саковых стоял на самом берегу реки, и
оживленное судоходство под окнами, конечно,
возбуждало желание самому плыть на этом
корабле, а еще лучше — быть его капитаном.
«Сделаться... музыкантом я никогда не
мечтал, учился музыке не особенно прилежно, и
меня пленяла мысль быть моряком», —
напишет Н. А. Римский-Корсаков через много лет в
«Летописи моей музыкальной жизни».
Экзамены при поступлении в Морской корпус прошли
гладко, без особых проблем, наиболее
успешно были сданы география и математика,
несколько хуже дело обстояло с грамотностью.
Николай Андреевич еще довольно долго писал
с ошибками, и как-то старший брат, получив
его письмо, заметил, что оно украшено только
двумя знаками препинания, из которых только
один поставлен на своем месте. Что интересно,
ошибки встречались только в письмах,
школьные сочинения он писал грамотно, и даже
очень любил их писать, вообще любил
сочинять, придумывать что бы то ни было — он
обладал богатой фантазией.
Обучение в корпусе длилось шесть лет. Все
эти годы он учился прилично, хотя и не
блестяще, сначала сидел в классе вторым, закончил
корпус шестым, но первым никогда не был. По
принятой тогда 12-балльной системе, ученик
считался прилежным, если не имел оценок
ниже 10, его записывали на красную доску и
награждали яблоками: из скольких предметов
он был прилежным за неделю, столько давали
яблок. Правда, с середины второго курса
яблоки отменили. За нарушение дисциплины и
непримерное поведение ставили под лампу в
столовой, а в обед давали щи с хлебом, если
же кадет получал 0 или 1 балл, в субботу его
пороли. С Никой такого не случалось, за
каждый балл ниже десяти он вынужден был
оправдываться перед родителями: то экзамен
назначили неожиданно, то учитель был
несправедлив к нему. Особого интереса к учебе Ника
не проявлял, любимых предметов не имел и
учился прилично только по свойственной Рим-
ским-Корсаковым привычке добросовестно
выполнять любое порученное им дело, а также
для того, чтобы избежать конфликтов с
родителями, чтобы его просто оставили в покое и
дали возможность жить своей, скрытой ото
всех жизнью.
Исходя из тех же принципов складывались и
его отношения с товарищами по корпусу. Он
вел себя так, как было принято вести себя
кадету, то есть во всем держался
товарищеских узаконений, не выходя за их рамки, это
давало ему возможность во всем остальном
оставаться самим собой. Близких друзей он
первое время не имел (хотя в корпусе
учились и тихвинцы, в его роте их было трое),
затем сдружился с И. А. Броневским и князем
А. Д. Мышецким, вел с ними оживленные
беседы о музыке, а с князем Мышецким
поддерживал отношения всю жизнь (Мышецкий
иногда приходил в гости к уже известному
Седьмая тетрадь 235
композитору). Но это редчайшее исключение.
Николай Андреевич не сохранил
привязанности к товарищам своих детских игр, а также и к
тем, кто разделял с ним все тяготы дальнего
морского похода. В Тихвине он, хотя и имел
друзей, но предпочитал играть один, давая
простор своей фантазии: то, надев очки,
изображал из себя часового мастера, то кучера,
то капитана построенного им брига.
В корпусе, как это ни странно, он тоже
избегал совместных игр, считая самым большим
удовольствием гулять и наслаждаться
природой: «Я думаю, что и у вас в Тихвине
показываются почки на смородине, и расцвели
фиалки, и скоро расцветут тюльпаны и нарциссы.
Как теперь, я думаю, приятно и весело бы мне
было погулять за Красный луг к Заболотью, на
том большом поле, что близко этой деревни,
или на кладбище, на заводе Латонина и проч.
Но в корпусе нельзя иметь этих удовольствий;
только можно качаться на гигантских шагах или
играть в лапту, зайцы и охотники, пятнашки
мячиком, поддавать мячик и проч.; но все это
приелось и наскучило, остается шляться по
роте, по коридорам и дворам, вместо
прогулки... воображая, что гуляешь на Тверской
шлюз, на Латонин завод, Заболотье и проч.».
Единственная игра, в которой он всегда
принимал деятельное участие, это некое подобие
футбола, игра ногами в большой мячик.
Официальной датой рождения футбола считается
1863 год, а Ника учился в Морском корпусе с
1856 по 1862 год. Но в 1863 году были просто
узаконены правила, легшие в основу
современного футбола, а сами англичане знали эту
игру еще в XVI веке, в нее играли даже древние
греки и римляне. Нельзя сказать, что Николай
Андреевич был увлечен футболом, он просто
предпочитал эту игру другим, но по натуре не
был игроком. В основе его личности лежало
стремление к красоте и гармонии, он даже
честность в людях ценил только тогда, когда
она являлась результатом эстетической
потребности. Обманывать и творить зло нельзя
не потому, что это нехорошо, а потому, что это
некрасиво.
Воспринимать природу так, как Римский-
Корсаков, могут немногие, это ее
обожествление, чистой воды пантеизм. Во время
сочинения «Снегурочки» Николай Андреевич «стал
окончательно „молиться природе" — какому-
нибудь старому, кривому, вывороченному пню,
какому-нибудь ракитнику или вековому дубу,
лесному ручью, озеру...» «Я во всем этом, —
говорил Римский-Корсаков, — усматривал
нечто особенное, сверхъестественное. Мне по
временам казалось, что именно животные,
птицы и даже деревья и цветы, раз дело
касалось чего-либо волшебного, фантастического,
более сведущи, чем сами люди, что им гораздо
понятнее язык природы... Я всему этому горячо
верил, как ребенок, как мечтатель, отдавшийся
весь своим грезам, и, однако, что странно, в
эти минуты мир мне казался ближе, понятнее,
я как бы сливался с ним».
Любимое слово Николая Андреевича —
созерцание, он даже искусство считал сферой
«созерцательной деятельности». Вот и
представьте себе, что общего могло быть у этого
человека с товарищами по Морскому корпусу,
да и не только с ними, а и с композиторами,
музыкантами, которые считались его
друзьями. Созерцатель всегда одинок. В отношениях
с людьми он стремился сохранять дистанцию,
казался внешне суровым (защита своего
внутреннего мира; кстати, таким же был Н. Рерих,
по проекту которого поставлен памятник на
могиле Римского-Корсакова), даже с самыми
близкими своими друзьями Глазуновым и
Лядовым был на «вы». Исключение составлял
только его учитель музыки Ф. Канилле, о
котором другой музыкант, известный своим
тяжелым характером, резкий и нетерпимый Милий
Алексеевич Балакирев, говорил, что это
«хороший человек, с теплой душой».
На последних курсах обучения кадеты
проходили морскую практику, и можно было
надеяться, что она возбудит интерес Николая
Андреевича к его будущей профессии. Он любил
парусное дело, с удовольствием лазал по
мачтам и реям, как в детстве по деревьям и
крышам, хорошо плавал — два с половиной раза
обплывал большой морской корабль. Его
никогда не укачивало, хотя штормов не любил и
к восторгам по поводу бури относился
иронически. Морских опасностей не боялся,
однажды упал в воду с бизань-мачты (примерно
шестой этаж), сапоги налились водой, он не
мог всплыть, и его вытащили крючьями на
подошедший катер. У многих людей после
таких случаев остается страх на всю жизнь, но
Ника уже на третий день после падения был на
марсе (площадка на мачте для управления
парусами). Правда, больше всего на свете этот
моряк боялся холода (особенно ниже —10), но
в то же время очень редко простужался.
Таким образом, физически и нравственно
Римский-Корсаков вполне соответствовал
высокому званию русского моряка, и беда была
только в том, что его интересы лежали в другой
области. Собственный его вывод
неутешителен: «Службы морской я, в сущности, не любил
и способен к ней не был. Находчивости у меня
не было, распорядительности — никакой». Как
истинный интеллигент, он не умел даже
говорить командирским голосом.
Когда отец привез Нику в Петербург,
старший брат находился в дальнем плавании, и
будущий кадет поселился у близкого друга
Воина Андреевича — П. Н. Головина. По
выходным дням Павел Николаевич считал своим
долгом развлекать Нику и в сентябре 1857 года
впервые повел его в оперу. С этого началось
увлечение музыкой. По складу своего
восприятия Римский-Корсаков — художник, то есть
зрительные впечатления играли для него
первенствующую роль. В письмах домой он с
восторгом описывает декорации, ссылаясь на то,
что музыку описать нельзя.
Вообще, описание оперных постановок и
рассуждения о музыке становятся основной
темой его писем: «Ты не поверишь, как я люблю
разбирать оперы и, напротив того,
фортепианные пьесы не люблю играть. Мне кажется, они
такие скучные, сухие; а оперу играя,
воображаешь, что сидишь в театре, слушаешь, или даже
сам играешь или поешь, воображаешь
декорации, одним словом — это ужасно весело...
Оперы сделали то, что я музыку теперь люблю
так, как нельзя больше любить». Это сейчас
236 Седьмая тетрадь
опера — элитарное искусство, и трудно
поверить, что Чайковский считал ее самым
демократическим жанром, потому что она «дает
возможность говорить музыкальным языком
массам. Уже одно то, что опера может играться
хоть сорок раз в течение сезона, дает ей
преимущество над симфонией, которая будет
исполнена раз в десять лет!!!»
Римский-Корсаков старался лучше учиться и
вести себя, чтобы на выходные его отпускали
за корпус и он мог бы пойти в оперу. Все
карманные деньги тратил на ноты, экономил
даже на извозчике и ходил по Петербургу
пешком. Он создал в своем корпусе хор из 18
человек и руководил им и, наконец, начал сам
сочинять: «Я знаю, что на публику действует не
музыка, а имя автора ее. Я раз играл свое
скерцо у Дингельштедтов и выдал его за бет-
ховенское, и все были в восхищении от него. Я
их так и оставил в этом приятном неведении...»
В Петербурге его учителем музыки был
виолончелист Улих. Однако через несколько лет он
отказался от уроков и попросил найти для Рим-
ского-Корсакова хорошего пианиста. Новым
учителем стал один из лучших пианистов
Петербурга Ф. А. Канилле. Он первый обратил
внимание на композиторское дарование Николая
Андреевича и стал давать ему задания на сочинение.
Но вскоре старший брат, обеспокоенный тем,
что музыка отвлекает Нику от учебы,
категорически отказался платить за уроки. Однако
Канилле успел сделать самое главное: в конце 1861
года он познакомил своего ученика с Милием
Алексеевичем Балакиревым, прекрасным
пианистом, дирижером и композитором.
Вокруг этого человека постепенно
сформировался кружок музыкантов, получивший
впоследствии название Новой русской школы, или
Могучей кучки. Балакирев сразу же усадил
17-летнего дилетанта за сочинение симфонии,
разумеется, под своим строгим руководством.
Судьба его была решена, но учеба в Морском
корпусе продолжалась.
Весну 1862 года, те короткие два месяца
между сдачей последнего экзамена и уходом в
дальнее плавание, он запомнил как самое
счастливое время своей жизни, когда он был
«не гардемарином, не кадетом, не мичманом,
не генералом, а обременяющим землю
музыкантом-дармоедом, не делающим никому зла,
и мог ходить к Балакиреву и прочим милым».
Но нужно было зарабатывать на хлеб
насущный, и гардемарин Римский-Корсаков уходит в
трехлетнее плавание на клипере «Алмаз».
Плавание это планировалось как кругосветное, но
при переходе от Рио-де-Жанейро к
Магелланову проливу корабль получил большую
пробоину (течь 25 дюймов в сутки) и вынужден был
повернуть обратно. Вообще клипер, по
определению, быстроходное судно, двигался
крайне медленно. Переход от Киля до Нью-Йорка
занял 65 дней (в среднем 6 км в час, скорость
хорошего пешехода), клипер пришел туда
последним из всей эскадры и опоздал на
торжественную встречу, устроенную русским
морякам в Нью-Йорке. Плавание удручало своей
бессмысленностью. Сначала клипер крейсеро
вал, то есть ходил взад-вперед из порта в порт
в Балтийском море. Польша тогда
принадлежала России, там было восстание, и царское
правительство опасалось, что Англия будет
помогать восставшим. Клипер «Алмаз» должен
был перехватывать английские суда с оружием
и четыре месяца «прошлялся» между Либавой
и Палагеном без малейшего результата.
(«Плавание наше кротко, безбурно и небранно».)
Затем эскадра из шести кораблей была
направлена к берегам Америки, где шла
Гражданская война между Севером и Югом.
Посылка русской эскадры имела целью защитить
США от англо-французской интервенции. В
Америке наших моряков встретили
восторженно, но интервенции не произошло.
Кругосветное плавание клипера не состоялось по
причинам, о которых я уже говорил.
Единственное полезное дело, которое
удалось совершить этому кораблю за трехлетнее
плавание, это принять участие в перевозке
тела наследника престола великого князя
Николая (сын Александра II) из Франции в
Россию. Так что потребность, воспитанная с
детства, «платить дань отечеству трудами
полезными» не могла быть реализована в этом
плавании; оно было нелегким, но полезность
затраченных усилий весьма сомнительна.
Тяжело было переносить и постоянное
присутствие чуждых ему людей, от которых на
корабле просто некуда уйти: «Общество на
нашем клипере ужасное... За исключением
двух человек, все такая дребедень, что просто
ужас. Они меня совершенно одолели... Одни
пьянствуют и похабничают. Другие
совершенные писаря. Третьи просто глупы. Четвертые с
отвратительными характерами... А главное, я
не имею товарища по музыке».
Нет, он был вполне уживчив, не ссорился, но и
не сближался ни с кем. Сидел в кают-компании и,
по своему обыкновению, молчал («Бог не сделал
меня тараторкой»), но, когда вступал в разговор,
с ним беседовали с удовольствием, и он был
любим всеми, «может быть более, чем они все
любимы мною» (как в песне у Дольского: «Когда
тебе с другими плохо, а им с тобою хорошо»).
То, что его любили, не удивительно: он не
имел желания отличиться ни на службе, ни в
разгуле, ни в дружеском общении, не
стремился достичь чего-то, а значит, отнять у другого,
претендующего на то же самое, поэтому всех
устраивал и был любим. Даже чувство
подавленности и отчаяния, временами
овладевавшее им, он никому из товарищей не
высказывал, не жаловался, не плакал в жилетку, боялся,
что его не поймут, подумают, что он врет и
интересничает.
В самом начале плавания Римский-Корсаков
сочинил анданте 1 -й симфонии, которое
получило высокую оценку всех его музыкальных
друзей, но в дальнейшем в течение двух лет
ничего не написал. Он перестал быть
композитором, но и моряком не сделался. Многие его
письма Балакиреву, а иногда и матери, полны
горечи и безысходности: «Почему я не такой,
как все? Почему все довольны, а я не доволен?
Почему я чужой всем, хотя я со всеми держусь
хорошо и меня любят? На кой диавол у меня
музыкальные способности? Чтоб здесь сидеть,
ничего не делать, приносить пользу отечеству,
дурак, вот зачем». «Воин обрадуется и скажет,
что он предсказывал и говорил, что все мои
бредни о музыке — вздор, быть может, а когда
Седьмая тетрадь 237
я сделаюсь посерьезнее, то и брошу ее.
Хорошо, я брошу ее, только вот беда: от ворон
отстану, а к павам не пристану. Из меня не
будет хорошего морского офицера, так же как
и преподавателя, воспитателя; ну что ж, будем
служить, тянуть лямку... сделаемся людьми
служащими, потому что с малолетства были
определены на службу, сделаемся вообще
человеком так себе, сделаемся, сделаемся.
Мама, посмотри на меня серьезнее, ты все
как-то смотришь не так». «С матерью и братом
у меня стало так мало общих интересов, мать
для меня стара, а брат очень мало может мне
дать... это служащий, деловой человек. Мать
мне пишет боговдохновенные письма, жалеет
об упадке молодого поколения, просит
молиться Богу, не говорить с вольнодумцами и проч.
Если б она взглянула мне в душу, то не
перенесла бы. Бедная мама!» Почему я не такой, как
все, — вопрос праздный и риторический, но
диктуется он не праздностью, а отчаянием, не
находящим выхода. Ведь он действительно
был не такой, как все, и ему потребна была
особая, не общая жизнь и судьба.
Гардемарин Римский-Корсаков практически
не пил вина, что для моряка более чем странно.
Впоследствии Николай Андреевич выпивал две
свои традиционные рюмки водки во время
обеда. Он не играл в азартные игры, один раз
попробовал, проиграл небольшую сумму и
больше не стремился «жертвовать необходимым в
надежде приобрести излишнее». (Автор этой
фразы Пушкин был азартнейшим игроком.)
Он не имел даже серьезных любовных
увлечений, кроме первой юношеской любви к Любе
Дингельштедт, которая была немного старше
его (Нике — 15 лет). Юный кадет явно и открыто
за ней ухаживал, приглашал на балы в Морской
корпус, но эта любовь ничем не кончилась,
кроме того, что с 15 лет будущий композитор
начал курить. Николай Андреевич вообще
чуждался женского общества, чувствовал себя в
нем неловко, был, по мнению родных, диковат.
Его мать Софья Васильевна в юности,
начитавшись религиозных книг о житии святых,
мечтала уйти в монастырь. Его старший брат в
молодости смотрел на женщин «равнодушным,
сонным оком» и женился только в 37 лет. Сам
Николай Андреевич женился по любви в 28-
летнем возрасте на прекрасной пианистке,
обладавшей и композиторским даром, Надежде
Пургольд, то есть в этом смысле судьба его
сложилась довольно благополучно. Да, этот
человек не был великим грешником, и
свойственные большинству людей страсти и
увлечения молодости обходили его стороной. Не
мечтал он и о карьере, терпеть не мог
торжественных мероприятий, орденов и вообще
всего официального. К наукам способен не
был, даже читал мало, если исключить время
плавания на клипере «Алмаз» и период
духовного кризиса начала 90-х годов. Но это не
сделало его широкообразованным человеком,
и в балакиревском кружке многие, в том числе
и его будущая жена, считали Римского-Корса-
кова неразвитым и не слишком умным. Не
следует, однако, забывать, что это были 60-е
годы XIX века, когда интеллектуальное
любопытство, выходящее за пределы своей
специальности, считалось нормой. Характерна
фраза из письма композитора М. П.
Мусоргского: «Читаю геологию, ужасно интересно».
Не слишком разговорчивый и замкнутый в
себе, Николай Андреевич не мог быть просто
хорошим человеком, добрым малым и душой
общества. Что же ему оставалось? Только
творчество, созидание, по примеру Бога,
своего, особого мира, если в реально
существующем мире он не находил почти ничего для себя
интересного. И неверующий
Римский-Корсаков просит неверующего тогда Балакирева
свечку Тихвинской богородице поставить,
чтобы помогла сочинять.
Когда же и эта последняя надежда изменила
ему, творческий дар заглох и стало просто
нечем жить, он все же нашел в себе силы не
поддаваться отчаянию и внутренне смирился с
тем, что будет моряком. В дальних плаваниях
он нашел для себя и привлекательную сторону:
возможность видеть новые места, другую
жизнь, другую природу, последнее было для
него особенно важно. Собственно моря он не
любил («море так однообразно, что, право,
мало есть о чем тебе писать»), но любил звезды
над ним, астрономия — еще детское,
тихвинское увлечение. В портах, где останавливался
клипер, отдав дань музеям и театрам, с
удовольствием гулял по окрестностям, однажды
даже заблудился в тропическом лесу.
В Петербург вернулся в 1865 году, когда ему
исполнился уже 21 год, начал заниматься
алгеброй и готовиться в Морскую академию. Но
вдохновение вернулось к нему, он закончил 1-ю
симфонию, написал симфоническую картину
«Садко», симфоническую сюиту «Антар», его имя
довольно быстро стало известным, а его
произведения — популярными. Но морскую службу
оставить пока не мог. Как говорил Балакирев,
«заниматься музыкальным авторством — самое
лучшее средство умереть с голоду».
В обязанности Римского-Корсакова входило
дежурство по экипажу, по складам Морского
ведомства и караул в тюрьме. Служба была
необременительна, то есть отнимала немного
времени, но, разумеется, малоинтересна. В
1871 году новый директор консерватории Аза-
чевский пригласил популярного композитора,
не имевшего музыкального образования,
занять место профессора теории композиции и
инструментовки с гарантированным
содержанием 1000 рублей в год, что значительно
превышало его жалованье лейтенанта флота.
Римский-Корсаков дал согласие и в письме к
матери выразил свою радость по поводу того,
что он теперь может «развязаться со службой,
которую продолжать долгое время не считаю
делом вполне честным и благовидным». Как
говорится, комментарии излишни.
Но Морское ведомство не желало с ним
расставаться. В 1873 году, как будто специально для
Римского-Корсакова, была учреждена новая
должность — инспектор музыкальных хоров, то
есть военно-морских оркестров. Николай
Андреевич, получив это назначение, снял военный
мундир, расстался с воинским званием, теперь он был
коллежский асессор (по Табели о рангах, 8-й
класс, во флоте соответствует
капитан-лейтенанту, а в армии — майору) и вполне гражданский
человек, хотя и остался в Морском ведомстве.
Эта новая должность — самая обыкновенная
238 Седьмая тетрадь
синекура с 2800 рублей жалованья в год и
весьма неопределенными обязанностями:
наблюдение за музыкальным образованием учеников
школы, состоящей при 8-м флотском экипаже,
как в консерватории, так и вне ее, и
распределение музыкальных занятий в школе.
Наблюдать — работа не трудная и не пыльная, можно
было наблюдать от случая к случаю, а можно и
вообще не наблюдать, если сразу наладить дело
и все пойдет гладко. Это не консерватория, где
нужно было регулярно, два раза в неделю,
проводить занятия, а платили почти в три раза
меньше. Но получилось так, что именно на этом
месте, где можно было вообще не работать,
Николаю Андреевичу удалось сделать довольно
много и принести ощутимую пользу родному
Морскому ведомству, значительно большую,
нежели в то время, когда он был морским
офицером и носил белую фуражку.
По его предложению был изменен состав
морских оркестров, исключены многие устаревшие
инструменты, за счет медной группы усилена
яркость звучания. Лучшие ученики музыкальной
школы теперь могли поступить в консерваторию,
получая стипендию от Морского ведомства.
Проводилась и специальная подготовка военных
дирижеров, чего раньше не было. Преодолевая
сопротивление морского начальства, Николай
Андреевич устраивал на работу русских
дирижеров, заменяя ими иностранцев.
Уже через год под управлением Римского-Корса-
кова были даны два концерта шести соединенных
морских оркестров (300 человек). Оркестры, которые
раньше играли только марши да танцевальную
музыку, теперь исполняли произведения
Бетховена, Мендельсона, Шуберта, Вагнера,
Глинки и т. д. Все газеты писали об огромном
успехе концертов, о том, что деятельность Рим-
ского-Корсакова как инспектора весьма
плодотворна, и удивлялись тому, «каких
необыкновенных результатов может достичь один
человек, проникнутый глубоким музыкальным
чувством». В дальнейшем были и удачные
концерты, и инспекторские поездки, но через
десять лет должность упразднили и 9 марта
1884 года Римского-Корсакова наконец
освободили от службы по Морскому ведомству.
С 12 до 40 лет композитор был связан с
морской службой и русским флотом, и нельзя
сказать, что эта связь была для него
бесплодной. Римский-Корсаков написал
симфоническую картину «Садко», оперу «Садко», тема моря
занимает значительное место в «Сказке о царе
Салтане», симфонической сюите «Шехераза-
да», во многих его романсах. И все же он
больше сказочник, чем маринист.
С другой стороны, Мусоргский служил по
лесному ведомству, а Балакирев работал в
магазинной конторе Варшавской железной дороги, но
это никак не сказалось на их творчестве. А тема
моря и не могла быть главной, ведь море —
только часть окружающего нас мира, не
враждебного, а созвучного человеку. Красоту и
правду этого великого храма природы и пытался
донести до нас влюбленный в нее художник —
Николай Андреевич Римский-Корсаков.
U
Николай Герасимович
КУЗНЕЦОВ
Отот адмирал в красивой, с якорями,
*^форме довоенных времен, нарком
ВМФ с 1939-го по 1946 год, вошел в
историю второй мировой войны (и
Отечественной) как самый принципиальный
военачальник: возглавляемый им флот
Советского Союза к 22 июня 1941 года
находился в состоянии повышенной
боеготовности.
Это отмечал в своей книге «900 дней»
«человек со стороны» американский
публицист Гаррисон Солсбери: «19 июня...
Трибуц (командующий Балтийским
флотом. — А. П.) позвонил в Москву адмиралу
Кузнецову.
—Товарищ народный комиссар, —
сказал Трибуц, — мы пришли к выводу, что
нападение Германии может произойти в
любой момент».
Оценив обстановку, Кузнецов сделал
соответствующие распоряжения.
«Вечером 21 июня морские рубежи
Ленинграда — Балтийский флот, береговые
базы, береговая артиллерия до самой Ли-
Седьмая тетрадь 239
бавы (Лиепаи) на западе, караульные
посты на островах в Балтийском море,
крепость на арендованном недавно полу-
острове Ханко, а также подводные лодки,
сторожевые катера и другие силы мор-
ского базирования — все были приве-
дены в готовность № 2. Это лишь на
ступеньку ниже всеобщей готовности к
началу боевых действий». Далее: «Вече-
ром разговор (адмирала Кузнецова. —
А. П.) с командованием Черноморского
флота, находившимся в Севастополе, и
командованием Северного флота — в По-
лярном, еще больше взволновал Кузнецо-
ва, он решил не уходить на ночь домой».
Где-то около 11 вечера наркома вызвал
маршал Тимошенко. «Есть вероятность,
что немцы нападут, — сказал Тимошен-
ко. — Надо привести флот в готовность».
Кузнецов немедленно позвонил Трибу-
цу. В своих воспоминаниях он приводит
текст отданного им по телеграфу приказа:
«СФ КБФ ЧФ ПВФ ДВФ боевая готовность
номер один срочно. Кузнецов». Началь-
ные буквы обозначают Северный,
Балтийский и Черноморский флоты, а также
Пинскую и Дунайскую речные флотилии.
Флот был готов к отражению нападения
противника. Боязнь спровоцировать это
нападение, стратегические и дипломати-
ческие просчеты Верховного привели, как
известно, к трагедии, которую до сих пор
многие считают оптимистической.
...Сын вологодского крестьянина Нико-
лай Герасимович Кузнецов, дитя своего
времени, сумел преодолеть страх лютого
возмездия, страх смерти (мы знаем, чем
могла закончиться тогда «инициатива
снизу») и поступил так, как велели ему
долг и совесть патриота.
А. П.
За
О. БЕШЕНКОВСКАЯ
НА БРАЙТОН-БИЧ ХОРОШАЯ ПОГОДА...
Хотите увидеть (а главное — услышать...) Одессу? Нет ничего проще: покупаете
авиабилет до Нью-Йорка, а там каждый еврей укажет трейн до Брайтон-бич.
— Да иди ты в баню, — ласково провожает продавщица недовольного недовесом
клиента... И на лице его расплывается блаженная улыбка ностальгического узнавания.
Тем более, что колбасу он может купить везде, а душевно поговорить — только здесь,
на этой удивительной улице. А за сервис, как известно, надо платить.
Похоже, что все здесь подготовлено к финальной игре Клуба веселых и находчивых:
продаются дипломы самых престижных университетов покинутой родины (какое
счастье, что там не было хирургических факультетов...), многочисленные врачи и адвокаты
(а какой стоящий еврей не врач и не адвокат...) «принимают круглосуточно и в любой
валюте»...
Да за такие вывески не налог, а гонорар полагается! Или даже какая-нибудь
международная премия имени Жванецкого, например, «один карбованец
достоинством в тысячу долларов...»
(Ведь что такое достоинство? Это сознание собственной важности на основе
мучительно нежной самооценки.)
Но куда узкодипломированным специалистам до Ясновидящей Валерии или
Целителя Валентина! Они тебе и порчу снимут, и квартиру поблизости, и будущее
Рокфеллера нагадают. А беременность тем временем сама рассосется (наверно, от смеха...).
Впрочем, если новым американцам (старые —те и сами всё знают) эти как-то уж очень
неряшливо отксеренные личности доверия не внушают, то за углом — еще одна
аналогичная фирма. Называется скромно и просто: «Спросите Стасика...»
О, Брайтон-бич, оазис дерибасовского фольклора, заповедник экономной
социалистической экономики. «На-ле-тай!» — вкусно кричит, ломая русское слово на слоги,
веселый испанец и выволакивает к панели ящик с дармовыми бананами. И налетают,
сбивая друг друга с кроссовок «Рибок» и «Найк», а заодно — и белозубо хохочущего
искусителя...
О, океанская мишпуха — новая украинская здравница...
— Где океан! Сара, она не знает, где океан, никакого експиринса... От «Черного
моря» направо, прямо, налево... Сара, она не знает, что такое «Черное море»! Это
лучший книжный магазин в городе, слева, прямо, направо от океана...
Хорошо быть «приездным»...
240 Седьмая тетрадь
Все интересно, все достойно внимания и доброй улыбки.
И гарные еврейские бабушки, обтянувшие свои кавуны и ляжки тутошними
рейтузами, и похожие, особенно сзади, на индеек и вырывающиеся из-под хлопающих
крыльев их как бы безымянные, всех учащихся возрастов «малые», чьи успехи в
английском возносятся с провинциальным тщеславием до сабвея, заглушая его
стремительный рокот над головой...
Клуб имени Высоцкого приглашает ветеранов на уик-энд с блинами по случаю
Кристмаса, случайно затесавшийся фирменный магазин «Левис» предупреждает
любознательных, но неплатежеспособных: «Стоп! Зря не входить.1», а какой-то, видно, уж
вовсе затурканный абориген, владелец витрины, объявляет с вызовом, с
восклицательным знаком: «Мы говорим по-английски!» Здесь этот язык действительно
воспринимается как иностранный...
О, Нью-Йорк, великий космополит, столица мира...
В свежем выпуске одной из многочисленных новоиспеченных газет —
очаровательный протокол общего собрания жителей Брайтона. Повестка дня экзистенциальна,
решаются вопросы: что это за жизнь, кто виноват и что делать...
Полиция объясняет населению, что получивший талон за неправильную парковку
должен платить, а не драться. «Стопроцентные американцы» — те, что здесь родились,
жалуются на дискриминацию: в какой магазин ни зайдешь — всегда очередь, потому
что к продавщице на службу приходят соседки и, пока она с ними досыта не
наговорится, — ни за что не отпустит... К тому же продавцы постоянно вынимают
какие-то свертки из-под прилавка и отдают знакомым...
(Интересно, что бы это могло быть... в Америке.)
— Одна послала меня с просроченными сосисками, — жалуется пожилая
американка, — в Дом Яблочникова, а это, оказывается, Похоронный Дом...
О, Нью-Йорк, Нью-Йорк, что все твои достопримечательности — от
головокружительной геометрии небоскребов до ликующего 24 часа в сутки Бродвея — по
сравнению с этим музеем живых фигур, вылепленных судьбой и временем на совсем другом
берегу...
«Здравствуйте, дорогие эмигранты!» — приветствует новых со-брайтоновцев
русское телевидение.
«Мы о вас позаботимся!» — обещают наперебой всевозможные мастерские по
изготовлению оградок и памятников, соблазняя клиентов скидкой и быстрыми
сроками...
А над всем этим: и над Брайтоном, и над Бруклином, и над Беттери-парком
приветливо сияет зимнее солнце, и кажется, что Статуя Свободы, отвернувшись от
неизбежного на этом пути Острова Слез, улыбается с печальной надеждой, почти
по-бабелевски...
Из общего тиража Институт «Открытое общество» выписывает
и ежемесячно направляет в библиотеки России и ряда стран СНГ
8 тысяч экземпляров журнала
К СВЕДЕНИЮ УВАЖАЕМЫХ АВТОРОВ
Редакция рукописи не рецензирует и не возвращает
Сдано в печать с готового оригинал-макета 29.05.96. Формат 70x100 1/i6-
Печать офсетная. 19,35 усл. печ. л. 23,47 уч.-изд. л. Тираж 16 355 экз. Зак. № 1805.
Адрес редакции: 191186, Санкт-Петербург, Невский пр., 3
Телефоны: главный редактор— 312-65-37,
ответственный секретарь — 312-64-78, заведующая редакцией — 315-84-72
Факс: 312-65-37
Отпечатано с оригинал-макета в ГПП «Печатный Двор» Комитета РФ по печати
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15