11
fl [4 W\ ЛЛ ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
*" -*--*-J-U*- *> ЛИТЕРАТУРНЫЙ лллл
ВЫХОДИТ С АПРЕЛЯ 1955 ГОДА ЖУРНАЛ 2002
СОДЕРЖАНИЕ
ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
И. Фоняков. Стихи 3
Ю. Поляков. Подземный художник. Повесть 5
В. Дмитриев. Стихи 44
B. Холкин. Во мне. Повесть 46
А. Рафиев. Стихи 68
Л. Романков. Дождь в городе. Рассказ 70
П. Выжлецов. Стихи 77
М. Головенчиц. Рассказы 79
[В. Шнейдер.1Стихи 85
C. Лопинцев. Поморская свадьба. Предисловие М. Кураева 88
ПУБЛИЦИСТИКА
Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...» 108
Г. Чистяков. Сладкая каторга 126
ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Л. Гурский. А вы — не проект? 158
А. Рубашкин. Письма прошлого века 171
Б. Лихтенфельд. Танцы за плугом 190
СЕДЬМАЯ ТЕТРАДЬ
Петербург под микроскопом
A. Краснов. Виды Петербурга Христофора Марселиуса 196
Петербуржцы. Л. Региня. «.. .И бремя Мое легко есть» 208
Дело прошлое. Архимандрит Августин (Никитин). «Тегеран-29» 214
Г. Капышев. В страшную годину 217
B. Стешенко. Жить стало «лучше», жить стало «веселее» 222
Совсем недавно. Совсем давно
Т. Львова. К истории одного письма Ю. П. Германа 227
Антресоли. О. Дымов. Богоискатель.ПредисловиеЭ. Вельской 231
Питерский Dolmetscher
М. Калас. Стихи. Предисловие Л. Сувиженко.
Перевод с венгерского С. Вольского 236

Фототека СТ. А. Трухин. Сто лет тому назад 239
Реминисценции
М. Ромм. Одиннадцать строк М. Ю. Лермонтова 240
Андроны едут
А. Петров. Концерт для электродрели с оркестром 245
Пилигрим. Д. Ковшуля. Яйцо пингвина 247
...и окрестности. Ю. Калинин. Птенцы ораниенбаумские 249
«Невограф» представляет
Н. Громов. «Цветоформы» Игоря Водореза 252
A. Сизиф. Искусство идей 254
На лицевой стороне обложки — фотоэтюд Ю. А. Макарова
350 экземпляров из общего тиража журнала ежемесячно печатаются
и безвозмездно передаются в школьные библиотеки Санкт-Петербурга
по инициативе и при поддержке Комиссии по образованию и культуре
Законодательного Собрания Санкт-Петербурга
(председатель — депутат Л. П. Романков)
ОБЩЕСТВЕННО-РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ ЖУРНАЛА:
Д. А. ГРАНИН, писатель, А. А. ЕРОФЕЕВ, генеральный директор издательско-торго-
вого дома «Летний сад», А. Н. ЖИТИНСКИЙ, писатель, директор издательства
«Геликон», Б. П. ЗАХАРЧЕНЯ, действительный член Российской академии наук, физик,
B. Г. МАКСИМОВ, поэт, В. М. РЫБАКОВ, писатель, Ю. Н. СОЛОНИН, доктор
философских наук, декан философского факультета Санкт-Петербургского
государственного университета, А. Ю. ТОЛУБЕЕВ, народный артист России,|М. М. ЧУЛАКИ,[
писатель, председатель Союза писателей Санкт-Петербурга, И. П. ШТЕМЛЕР, писатель
Главный редактор Б. Н. НИКОЛЬСКИЙ
Редакционная коллегия:
А.В.ВОЗНЕСЕНСКИЙ С. А.ЛУРЬЕ
(коммерческий директор) (отдел прозы)
Н. А. ГРАНЦЕВА А. М. МЕЛИХОВ
(зам. главного редактора) (зам. главного редактора)
Б. С. ДАВЫДОВ А. Н. ПЕТРОВ
(отдел публицистики) (Седьмая тетрадь)
Б.Г.ДРУЯН И. В. РАК
(отдел поэзии) (ответственный секретарь)
Зав. производством Л. И. Чикарова
Оформление С. А. Булачевой и Е. Б. Горбатовой
Корректоры Е. С. Рогозина, В. И. Харламова
Компьютерный набор Е. А. Сотник
Компьютерная верстка А. В. Власова © Журнал «Нева», 2002

ИЛЬЯ ФОНЯКОВ
Не пиши меня, художник, не пиши,
Не напишешь все равно моей души.
Гляну в раму, как в открытое окно,
Но себя там не узнаю все равно.
Я ведь, честно говоря, всю жизнь мою
Даже в зеркале себя не узнаю:
Всякий раз там кто-то новый и другой
С подозрительно знакомой бородой.
Но боюсь, признаться, более всего,
Что однажды вдруг удастся колдовство,
Перейду к тебе на плоскость полотна
Весь понятный, весь просвеченный до дна.
Ну, а сам-то — с чем останусь я тогда,
Расшифрованный, без тайны, без стыда?
Не пиши меня, художник, не пиши,
Ну, а пишешь — так хотя бы не спеши,
Длинной кистью помавая и дразня,
Не выманивай меня ты из меня.
Ты допишешь. Я кивну тебе: «Хорош!»
И утешусь втайне: «Снова непохож...»
КАМЕШКИ НА ПЛЯЖЕ
Полежи на влажном косогоре,
Побратайся с галькой и песком.
Одолжи у ласкового моря
Серый камень с белым пояском.
Взял один камень, другой...
Зацепился, втянулся!
Простые серые кругляши,
Но какое на них разнообразье узоров!
Вот — словно чей-то выпуклый профиль.
Вот — белые тонкие линии,
Словно чертеж,
Доказательство неведомой нам теоремы.
Или, быть может, эскиз
Таинственного механизма?
Вот—
Словно план некоей местности:
Тропы, дороги,
* * *
Уезжать хорошо в дождь
От намокших полей, рощ.
Чахлый тополь, как хвощ, тощ.
У вокзала грустит вождь.
Звездочки населенных пунктов...
Или, может быть, это карта
Звездного неба,
Какого-то бесконечно далекого
Уголка Вселенной?
А здесь —
Ни дать ни взять письмена,
Отдаленно напоминающие знаки
санскрита:
Письмо из Атлантиды?
Камни...
Что с ними делать?
Выложил на столик у постели,
Систематизирую, чудак.
Время научиться жить без цели —
Все не получается никак...
Путевая, греми, сталь.
Встречный ветер, шуми, шкваль.
Ничего не видать вдаль.
Ничему не сказать: «Жаль...»
Илья Олегович Фоняков родился в 1935 году в г. Бодайбо Иркутской области. Окончил отделение
журналистики филологического факультета ЛГУ в 1957 году. Поэт, переводчик, публицист. Автор
многих поэтических книг. Член СП. Живет в Санкт-Петербурге.
3 НЕВА П'2002

И. Фоняков. Стихи,
ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ
Что там говорить о прошлом лете?
Наступила новая пора.
Едет осень в золотой карете,
Едет мимо нашего двора.
Раздает червонцы фаворитам —
Ей богатства некуда девать.
Мы с тобой в краю, ветрам открытом,
Остаемся зиму зимовать.
Будут петь за окнами метели,
Будет сниться давняя весна.
«Все ли вышло в жизни, как хотели? -
Станет нас расспрашивать она. —
Все ли получилось, как мечтали,
Все ли, что задумали, смогли?
Сколько прогуляли-промотали?
Что на черный день приберегли?»
И ничем тут не отговориться,
И не будет завтра, как вчера.
Едет осень, как императрица,
Едет мимо нашего двора!
ОТЪЕЗЖАЮЩЕМУ - ОСТАЮЩИЙСЯ
Никогда я тебе не поставлю в вину
То, что ты покидаешь родную страну.
Здесь и вправду кислотные льются дожди.
Здесь и вправду неясно, что ждет
впереди.
Ты, наверное, прав. Ты решился, ты смог.
Прах — на то он и прах, чтоб отряхивать
сноп
Ты сильнее меня. Я, наверное, слаб.
Ты свободней меня. Я, наверное, раб:
Той земли, той делянки, где спину я гнул,
Той любви, что не втиснешь
в дорожный баул.
Ты сумеешь войти в свою новую роль.
Ты сожмешь в кулаке неуместную боль.
Я, наверное, трус: слишком боли боюсь,
Потому-то, наверное, и остаюсь,
Драгоценной свободе предел положив.
Я, наверное, слаб. Тем, наверное, жив.
АНТОНОВКА
Яблоню в полночь сломала гроза.
Треск услыхали все бывшие в доме.
Глянули утром — живая слеза,
Чуть пузырясь, проступает в разломе.
Хочешь не хочешь — пили на дрова.
Старое дерево было, а все же
Жизнь до сих пор еще втайне жива
В каждой из веток, под складками кожи.
Это тебе не сушняк, не бревно:
Тонкие, млечные, влажные жилки.
Вязнет пила, и, пьяня, как вино,
Спелой антоновкой пахнут опилки.
Тучи растаяли. Радуя глаз,
Солнце в листве неувядшей смеется.
Может быть, так после смерти и в нас
Что-то еще до поры остается?
4 НЕВА 1Г2002

ЮРИЙ ПОЛЯКОВ
ПОДЗЕМНЫЙ ХУДОЖНИК
ПОВЕСТЬ
Но есть минуты, темные минуты...
Н. Гоголь. Портрет
1.
та история началась в душный июльский день, когда жара, точно изнури-
|—1 тельно пылкая любовница, преследует и мучает, не оставляя в покое ни дома,
СУ ни на службе, ни за городом...
Темный, отливающий рыбьей синевой «мерседес» остановился на углу
Воздвиженки и Арбатских ворот, в самом, что называется, неположенном месте.
Постовой милиционер, радостно помахивая жезлом, заспешил к нахальному
нарушителю. Но, увидав номер, содержавший какую-то, наверное, только ГАИ
внятную тайну, он поморщился, отвернулся и стал высматривать иную поживу, по-
безопаснее.
Открылась автомобильная дверца, и наружу вылез плечистый, коротко
остриженный парень, одетый в черный костюм, в каких обычно ходят
телохранители и похоронные агенты. Нос у парня был сломан самым чудовищным
образом. Он поежился, будто из прохладного предбанника попал в жаркую парную,
и, почтительно склонившись, помог выбраться из машины молодой женщине,
точнее, даме.
Она была хороша! Высокая, стройная, но без этой подиумной впалой члени-
стоногости, которая почему-то выдается теперь за совершенство. Наоборот,
ее узко перехваченная в поясе фигура обладала всеми необходимыми слабому
полу достоинствами, волнующе очевидными под беззащитным летним шелком.
Собранные в узел темно-золотистые волосы открывали высокую шею,
перетекавшую в плечи таким необъяснимым изгибом, что просто дух перехватывало.
Выйдя из машины, женщина тут же надела большие темные очки, поэтому
залюбовавшийся прохожий мог оценить лишь тонкий прямой нос, нежный
подбородок и ярко-алые губы, нарисованные с художественной основательностью —
такую могут себе позволить лишь немногие женщины, для которых тратить время
и тратить деньги — примерно одно и то же.
В прежние годы подобных красавиц можно было встретить в кино, на улице
и в общественном транспорте. По этому поводу кто-то даже сочинил двустишие:
Затосковал? В метро сходи ты!
Там обитают афродиты...
Юрий Михайлович Поляков — прозаик, автор многих книг, главный редактор «Литературной
газеты». Живет в Москве.
5 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков, Подземный художник ,
Но пришли новые времена. Одни красавицы уехали за обеспеченным
счастьем в дальние страны, другие заселили телевизор, а третьи заточены теперь в
подмосковных замках, окруженных трехметровыми заборами, и в город
приезжают разве что в дорогих машинах с непроницаемыми стеклами. Очевидно, их
мужья и любовники ни в коем случае не желают делиться со всем остальным
миром ухваченной по случаю красотой. Нет, конечно, на столичных улицах еще
можно иной раз увидеть совершенство, разглядывающее витрину бутика, но в
подобных редких случаях автор этих строк, к примеру, чувствует себя
орнитологом, обнаружившим на ветке дворового тополя жар-птицу.
Дама огляделась и тихим беспрекословным голосом приказала
телохранителю:
— Костя, вы останетесь здесь!
— Но, Лидия Николаевна, Эдуард Викторович меня уволит...
— Я вас тоже могу уволить!
— Увольняйте!
Она пожала плечами, вздохнула и сказала уже не так строго:
— Но вы можете хотя бы постоять в стороне? Вы же всех распугаете!
— Это входит в мои обязанности.
— Костя! — она уже почти просила.
— Ладно. Но если что-нибудь...
— Все будет хорошо!
Женщина поправила волосы и пошла к подземному переходу.
— Куда это она? — поинтересовался, высунувшись из машины, водитель.
— Хочет, чтобы ее нарисовали, — объяснил Костя с развязностью, с какой
обслуга, оставшись наедине, обсуждает хозяев.
— В такую жару?!
— Чудит! — телохранитель недоуменно хрюкнул перебитым носом и
двинулся вслед за ней.
Лидия Николаевна — чуть боком, из-за высоких каблуков, но все равно
грациозно — спустилась вниз и подошла к тому месту, где на складных
стульчиках сидели художники с большими папками на коленях. Возле каждого на
треногах красовались рекламные портреты, обязанные очаровывать и заманивать
легкомысленных прохожих. На рисунках были изображены в основном
знаменитости: например, Алла Пугачева, так широко разинувшая поющий свой рот,
точно хотела проглотить микрофон. Но если с большим трудом можно все-таки
предположить, что великая эстрадница когда-то ненароком, из озорства и
забредала в этот переход, то обнаженный по пояс, мускулатурный Сталлоне едва
ли появлялся тут со своим огромным ручным пулеметом. А уж Мадонна с
младенцем и подавно...
В подземном переходе веяло бетонной прохладой, и, наверное, поэтому
художники, обыкновенно мающиеся в ожидании клиентов, были заняты работой:
с внимательной иронией они вглядывались в лица граждан, застывших перед
ними на складных стульчиках, и чиркали по ватману остренькими
карандашиками, угольками или пастельками. И только к одной треноге вместо рекламной
фантазии был прикреплен небольшой простенький портрет девочки-школьницы,
улыбающейся и в то же время страшно расстроенной.
«Наверняка, паршивка, получила двойку, — подумала женщина, — а
родителям наврала, что пятерку. Может, даже в дневнике переправила, как Верба-
сова. За это ее повели сюда — рисоваться, а она сидит и переживает...»
Художника около треноги не оказалось. Лидия Николаевна снова вздохнула
6 НЕВА 11*2002

, Ю. Поляков. Подземный художник
и стала прогуливаться по переходу, сравнивая изображение на листах с лицами
оригиналов, замерших в ожидании сходного результата и еще не ведавших о
предстоящем разочаровании. Никто из подземных художников явно не обладал
чудесным талантом портретиста, способного, как сказал поэт Заболоцкий, «души
изменчивой приметы переносить на полотно». Некоторые из них, заметив
богатую скучающую клиентку, явно заторопились. Один, напоминавший Сезанна, но
только лысиной и бородой, даже крикнул:
— Минуточку, мадам, я заканчиваю!
Посадив на лист несколько совершенно необязательных штрихов, он
схватил баллончик с лаком для волос и попшикал на портрет, потом несколько раз
взмахнул ватманом в воздухе и вручил его растерянной юной провинциалке,
позировавшей, намертво зажав между ног большую дорожную сумку. Лидия
Николаевна не случайно обратила на девушку внимание: именно такой,
испуганной и больше всего на свете боящейся остаться без багажа, она сама почти
десять лет назад приехала в Москву из Степногорска.
— Разве это я? — удивилась провинциалка.
—А кто же еще?—хрипло засмеялся псевдо-Сезанн и выхватил из ее пальцев
заготовленные деньги.
— Не похоже...
— Как это — не похоже? Вы просто никогда не смотрели на себя со стороны!
Он отобрал рисунок и продемонстрировал коллегам. Портрет не имел ни
малейшего сходства с натурой, разве что рисовальщику удалось схватить тот
страх перед столичными ворами, который внушали девушке всей родней перед
поездкой в Москву. Однако подземные художники дружно закивали, мол,
похоже, очень даже похоже, и сделались точь-в-точь как рыночные продавцы,
единодушно расхваливающие недоверчивому покупателю явно несвежий продукт
соседа по прилавку. Пристыженная провинциалка забрала рисунок, свернула в
трубочку и поволокла прочь свою сумку.
— Садитесь, мадам! — халтурщик указал на освободившееся место. —
Сейчас я вас изображу!
— Нет, не изобразите, — покачала головой Лидия Николаевна.
— Почему это — не изображу? В любом виде изображу!
— Вы не умеете.
— Что значит не умею? Я Суриковку закончил!
— Дело не в том, кто что окончил, а в том, кто на что способен.
— Да идите вы! — помрачнел псевдо-Сезанн. — Не мешайте работать! Кто
следующий?
Но лучше бы он этого не говорил. На стульчик перед ним тяжело уселся Костя:
— Я — следующий. И не дай Бог мне не понравится!
Суриковец испуганно посмотрел на громилу-телохранителя, быстро
заправил чистый лист и засуетился карандашом. Тем временем освободился еще один
художник, но едва Лидия Николаевна двинулась к нему, он отрицательно
помотал головой:
— Вам лучше Володю Лихарева подождать.
— А где он?
— Пошел куда-то. Вернется. Но он рисует только тех, кто ему понравится...
— А вы?
— Мы — всех, кто платит. Присядьте, вон его место, — и художник указал
на пустовавшие стульчики около треноги с портретом школьницы.
Она просидела минут десять, наблюдая за тем, как на ватмане псевдо-Се-
7 НЕВА 11 '2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
занна стало вырисовываться нечто очень отдаленно, но весьма льстиво
напоминающее Костину изуродованную физиономию.
— Вы хотите портрет?
Лидия Николаевна обернулась на голос: перед ней стоял худощавый, почти
тощий молодой человек в потертых джинсах и вылинявшей майке. Его впалые
щеки и подбородок покрывала короткая бородка, а длинные волосы были
собраны в косичку. Он внимательно и чуть насмешливо смотрел на женщину,
расправляя длинные нервные пальцы, точно виртуоз перед выходом на сцену.
— Да, я хочу портрет!
— А почему здесь? Приходите ко мне в мастерскую! Я дам адрес.
— Нет, здесь! — капризно сжав губы, ответила Лидия Николаевна.
— Ну что ж, здесь так здесь. Давайте попробуем...
— Значит, я вам понравилась?
— Понравились. Но должен вас предупредить: я беру дорого.
— Это неважно. Я заплачу столько, сколько скажете, если и мне понравится!
— Договорились.
Он разложил на коленях папку и несколько раз провел ладонями по чистому
листу, точно стряхивая невидимые соринки, потом долго в задумчивости
осматривал карандаш.
— Вы хотите, чтобы я нарисовал вас в этих темных очках?
— Нет, конечно! Я просто забыла...
— Ну, разве можно прятать такие глаза? — улыбнулся Володя. — Они у вас
цвета вечерних незабудок.
— Почему вечерних?
— Потому что, когда солнце прячется, все цветы грустнеют. Как вас зовут?
— Лидия.
— Меня — Володя.
— Я знаю. Вы не похожи на остальных...
— Что ж в этом хорошего? Непохожим живется трудней. У вас есть тайна?
— Что?
— Тайна.
— У каждого есть какая-нибудь тайна...
— Нет, вы меня не поняли. Есть у вас нечто такое, что вы скрываете ото
всех? От вашего мужа, например?
— А почему вы решили, что я замужем? Из-за кольца?
— Кольца? Честно говоря, я не заметил вашего кольца. Просто у вас лицо
несвободной женщины.
— Почему — несвободной?
— Мне так показалось.
— Володя, вы хотите выяснить мое семейное положение или нарисовать меня?
Да, я замужем. Этого вам достаточно?
— Достаточно. Но должен вас предупредить: портрет может выдать
вашему мужу что-нибудь такое, что ему знать совсем даже не следует.
— У меня нет тайн от мужа.
— Не сейчас — так потом, когда тайны появятся.
— По-моему, вы преувеличиваете ваши способности.
— Я честно вас предупреждаю. Может быть, не будем рисковать?
— Нет у меня никаких тайн. И не будет. Рисуйте! — щеки Лидии
Николаевны вспыхнули, а тщательно выщипанные брови гневно надломились.
— Замечательно! Ах, какие у вас теперь глаза!
8 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков. Подземный художник
— Какие?
— Цвета предгрозовой сирени.
— Все вы это выдумываете!
— Стоп! Постарайтесь не шевелиться!
Взяв карандаш в ладонь, Володя сжал его большим и указательным
пальцами, потом сделал быстрое круговое движение, точно наложил надрез на
бумагу, и начал рисовать, изредка вглядываясь в сидящую перед ним женщину.
При этом он чуть заметно улыбался, словно всякий раз находил в ее лице
подтверждение тому, что знал про нее заранее.
«Зольникова, ты идиотка! За каким чертом надо было тащиться в этот
переход? Сказала бы Эдику: „Хочу портрет!" Весь бы Союз художников
выстроился в очередь. Нет, все у тебя не по-людски! А зачем ты стала
оправдываться перед этим рублевым гением? «Нет у меня никаких тайн и не будет!» Ты бы
ему еще про свои эрогенные зоны рассказала! Встань и уматывай! Мол,
передумала...»
«Ни в коем случае! Надо уважать чужой труд. Володя — человек явно
талантливый и необычный. Очень даже интересно, что у него получится. А вот
про то, что у тебя нет тайн, говорить действительно не следовало. Ты же умная
девочка, а ведешь себя иногда как будто из пятнадцатой школы. Во-первых,
его твои тайны не касаются, а во-вторых, женщина без тайны — это как... это...»
«Как любовь без минета!»
«Господи, как не стыдно!»
— Замолчите обе! — тихо и зло приказала Лидия Николаевна.
— Что вы сказали? — Володя оторвался от листа.
— Нет, я так... сама себе... — смутилась молодая женщина.
— Ясно. «Тихо сам с собою я веду беседу...» — улыбнулся Володя и снова
углубился в работу.
Эту странность Лида Зольникова помнила в себе с детства. В ней как бы
обитали, оценивая все происходящее, две женщины. Очень разные. Первая была
самой настоящей Оторвой, и в разные периоды жизни она говорила разными
голосами. В детстве — голосом Люськи Кандалиной, страшной хулиганки, вечно
подбивавшей одноклассниц, в том числе и скромную Лидочку, на разные
шалости. Брусок мела, пропитанный подсолнечным маслом и подложенный завучу,
или мышь, запущенная в выдвижной ящик учительского стола, были ее
самыми невинными проделками. После восьмого класса, к всеобщему облегчению,
Люська поступила в швейное училище и исчезла из Лидиной жизни. И тогда
неугомонная Оторва заговорила голосом Юлечки Вербасовои, переведенной к
ним в воспитательных целях из другой школы. Юлечка в свои четырнадцать
лет уже болезненно интересовалась мужчинами и однажды заманила подруг в
какую-то подвальную музыкальную студию к старым патлатым лабухам. Один
из них, выпив, набросился на Лиду и наверняка лишил бы бедную девочку
невинности, если бы не ее отчаянные вопли и его огромный тугой живот. В
результате первым Лидиным мужчиной стал — что бывает, согласитесь, не так
уж и часто — любимый, неповторимый, ненаглядный Сева Ласкин. Хотя,
впрочем, ничего хорошего из этого тоже не вышло...
А вот с тех пор, как Лида поступила в театральное училище, Оторва стала
говорить голосом Нинки Варначевой, однокурсницы и единственной, по сути,
подруги. Именно Варначева обращалась к Лиде по фамилии — Зольникова.
Зато Благонамеренная Дама (или просто Дама) всегда, с самого детства,
говорила голосом мамы — Татьяны Игоревны, потомственной учительницы,
9 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
женщины настолько собранной и правильной, что Николай Павлович, покойный
Лидин отец, переступая порог дома, сразу чувствовал себя проштрафившимся
учеником. Ему-то чаще всех и доставался этот упрек: «Ну, прямо из пятнадцатой
школы!» Он страшно обижался и переживал, потому что в пятнадцатой школе
учились умственно неполноценные дети. Кстати, когда Лида, вдохновленная
победой в городском конкурсе красоты, объявила матери, что едет в Москву
сдавать экзамены в театральное училище, расстроенная Татьяна Игоревна
твердила про 15-ю школу до самого отъезда дочери. Отец на всякий случай
помалкивал.
Зато влюбленный в Лиду одноклассник, Дима Колесов, твердо верил в
успех задуманного. Он где-то прочитал интервью известного московского
режиссера, горько сетовавшего на острую нехватку красивых молодых талантливых
актрис, и считал, что именно его подруга восполнит этот бедственный
столичный дефицит. Они встречались на тайной скамеечке в зарослях одичавших вишен,
и Дима, сорвав неумелый девичий поцелуй, повторял, задыхаясь:
— Ты даже не понимаешь, какая ты красивая! Не понимаешь!
«А ты уверена, что у тебя есть талант?» — поддавшись материнским
опасениям, выпытывала Дама.
«Не дрейфь, прорвемся!» — успокаивала Оторва.
Два эти голоса — Оторва и Дама — вели меж собой постоянный спор,
доказывая каждая свою правоту, а Лиде оставалось только делать выбор, что было
непросто.
Узнав о благополучном поступлении дочери (Лида очень понравилась
принимавшему экзамены знаменитому актеру), Татьяна Игоревна была крайне
удивлена и вместо поздравлений зачем-то стала по телефону рассказывать
дочери про то, что Колесов с треском провалился в институт и теперь Димина
мамаша с ней не здоровается, так как убеждена: сын не поступил, потому что
голова у него была забита несвоевременными любовными глупостями. Зато
Николай Павлович, игравший когда-то в студенческом театре, пришел в
неописуемый восторг. Родители часто оставляют детям в наследство свои
неосуществленные мечты. И напрасно.
...Через полчаса художники, побросав клиентов, сгрудились вокруг почти
оконченного портрета.
— Ну и гад же ты, Лихарев! — восхищенно вздыхал псевдо-Сезанн.
Володя, побледневший и весь покрытый испариной, тихо распорядился:
— Лак!
Ему тут же подали баллончик с надписью «Прелесть». Он выпустил
коническое облачко, и в воздухе запахло парикмахерской.
— А это зачем? — спросила Лидия Николаевна.
— Чтобы рисунок не стерся со временем, его надо зафиксировать.
— А почему лаком для волос?
— Для красоты. Хотите взглянуть?
— Конечно, хочу.
Володя еще раз внимательно посмотрел на рисунок и медленно повернул
папку. Несколько минут Лидия Николаевна вглядывалась в лицо, живущее на
бумаге. Сходство художник схватил изумительно, причем сходство это было
словно соткано из бесчисленных, нервно переплетенных линий. Казалось,
линии чуть заметно колеблются и трепещут на бумаге. Но больше всего
поразило ее выражение нарисованного лица, исполненное какой-то печальной женской
неуверенности, точнее сказать, ненадежности.
10 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
— Непохоже? — улыбнулся Володя.
— Похоже... Разве я такая?
— Да, такая. Я вас предупреждал. Давайте лучше я оставлю рисунок у себя!
«Пусть оставит у себя!» — маминым голосом посоветовала Дама.
«Щас! Может, этот Володя потом прославится. И будешь рвать на себе
волосы эпилятором! Забери, но от Эдика спрячь...» — распорядилась Оторва.
— Костя, возьмите портрет! — приказала Лидия Николаевна. — Сколько с
меня?
— А сколько не жалко! — художник изобразил дурашливый лакейский
поклон.
— Костя, заплатите пятьсот долларов!
Подземные художники, услышав сумму, зароптали.
— Ско-олько? — опешил телохранитель. — Лидия Николаевна, да у них тут
красная цена — пятьсот рублей! За свой я вообще двести отдал! — и он
показал хозяйке лист, с которого гордо смотрел супермен-красавец с эстетично
травмированным носом.
— Делайте, что вам говорят!
— Тогда вместе с папкой давай! — скрипучим голосом приказал охранник,
протягивая художнику деньги.
Тот взял и глянул на богатейку с грустным лукавством, будто заранее
извиняясь за какой-то неочевидный до поры подвох.
— Лидия Николаевна, — улыбнулся Володя, аккуратно уложив доллары в
напоясную сумочку. — Я пошутил про тайну...
— Зачем?
— Просто так...
Выйдя из подземного перехода на раскаленную московскую поверхность,
женщина остановилась.
— Забыли что-нибудь? — спросил телохранитель.
— Костя, — поколебавшись, сказала она. — Я хочу попросить вас об одной
услуге!
— На то и приставлены.
— Не надо рассказывать Эдуарду Викторовичу про этот портрет!
— Почему?
— Потому. Возьмите себе пятьсот долларов — и пусть это останется
между нами.
— А инструкция?
— Что вам важнее: инструкция или моя просьба?
— Ладно, не скажу...
«Мерседес» с синеватым рыбьим отливом медленно тронулся, пересек
сплошную разметку и, свернув направо, исчез в тоннеле. На его место, видимо,
сбитый с толку, тут же пристал обшарпанный «Жигуль» с калужскими
номерами. Постовой радостно встрепенулся и хозяйственной поступью направился к
простодушному нарушителю.
2.
Две дамы, закутанные в белые махровые халаты, сидели в плетеных
креслах у края бассейна с минеральной водой, доставляемой в Москву из Цхалтубо
специальными цистернами. На столике перед ними стояли высокие бокалы с
черно-красным, как венозная кровь, свежевыжатым гранатовым соком. На
головах у женщин были тюрбаны, а лица светились той младенческой свеже-
11 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков. Подземный художник .
стью, которую сообщают коже целебные косметические маски, стоящие
бешеных денег.
Одна из них, уже известная нам Лидия Николаевна, улыбаясь, слушала
подругу.
— Ты представляешь, Рустам просто очертенел от ревности! Отобрал у меня
мобильник.
— А телефон-то зачем отобрал?
— Зольникова, ты действительно не понимаешь или прикидываешься?
— Не понимаю.
— Рустамке рассказали, как одному банкиру жена изменяла. С помощью
мобильника.
— Как это?
— А вот так это! Он ее запер от греха, а она что придумала! Договорилась
с любовником, тот ей звонил, ну и...
— Что «ну и...»?
— У тебя в голове мозги или тормозная жидкость? Телефон-то с
виброзвонком! Ясно?
— Да ну тебя! Вечно ты...
— Вечно не вечно, а телефон Рустамка у меня отобрал. Просто какой-то
горный Отелло! Слушай, а Эдик ревнивый?
— Конечно.
— Слушай, неужели ты ему еще ни разу не изменила?
— Зачем?
— Вот и я каждый раз думаю: зачем? У нас во дворе были качели. С них
одна девчонка упала и разбилась. Об асфальт. Мама мне запрещала к ним близко
подходить. А я все равно качалась — тайком. Потом шла домой и думала:
зачем? Ничего не меняется — все как в детстве. Только качели разные...
— Смотри не расшибись!
— Это ты, Зольникова, смотри не расшибись! С Мишенькой...
— Что?
— Ой, только перед подругой не надо! И он тебе нравится. Я-то вижу!
— Ну и что, если нравится? Иногда попадаются интересные мужчины.
Смотришь и думаешь: если бы у меня была еще одна жизнь, то, возможно, я
провела бы эту жизнь с ним.
— А если смотаться на недельку в ту, другую жизнь — и назад. Как?
— Нет, я так не умею. Но даже если бы умела... Нет! Эдик сразу
догадается.
— Дура ты, Зольникова! Ни у одного Штирлица не бывает таких честных
глаз, как у гульнувшей бабы! В Библии так и написано: не отыскать следа
птицы в небе, змеи на камнях и мужчины в женщине...
— В Библии? И давно ты читаешь Библию?
— Ну, ты спросила! Я что, старуха? Я в Марбелле с одним журналистом
познакомилась. Отличный парень. Бисексуал. Он про церковь
разоблачительные статьи пишет. Библию наизусть знает. В этом году опять туда приедет. Ты-
то собираешься?
— Не знаю. Я еще Эдику ничего не говорила.
— Давай я скажу?
— Не надо, я сама. Плавать пойдем?
— Не хочется.
12 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков. Подземный художник
— А мне хочется.
Лидия Николаевна встала, размотала тюрбан, сбросила халат и потянулась
с той откровенностью, какую могут себе позволить только женщины,
одаренные безупречной наготой. Нинка посмотрела на подругу с завистливым
восхищением.
— А подмышки чего не бреешь? Опять, что ли, модно?
— Просто забыла, — она пожала голливудскими плечами, с разбега
нырнула в минеральную синеву и поплыла под водой.
«Будь осторожна! — предупредила Дама. — Если это уже заметила Нина,
скоро заметят все!»
«А что они заметят? Баба должна нравиться мужикам, — вмешалась
Оторва. — Пусть Эдик тоже немного подергается, а то, понимаешь, купил себе
рабыню Изауру. Как он тебя еще к гинекологу отпускает?»
Лидия Николаевна плыла, радостно одолевая тяжелую нежность
сопротивляющейся воды. Она наслаждалась своим молодым, свежим и сильным телом.
Но в этом монолитном телесном счастье брезжила какая-то тайная,
мучающая ее трещинка. И чем полноценнее была радость плоти, тем болезненнее
ощущалась эта внутренняя тоска.
Когда она подплыла к краю бассейна, Нинка протянула ей мобильник:
— Майкл!
— Меня нет...
— А где ты?
— Не знаю.
— Ну и дура! — покачала головой Нинка и сообщила в трубку: — Сэр,
интересующая вас дама в душе. Примите искренние соболезнования. А я не могу
заменить вам ее хотя бы частично? Очень жаль! До свидания!
— Чего он хотел? — вытираясь пушистым полотенцем, спросила Лидия
Николаевна.
— Тебя.
— А почему звонил тебе?
— Потому что он настоящий джентльмен и заботится о репутации
замужней женщины. О таком любовнике, Зольникова, можно только мечтать!
— Нет, он просто знает, что Эд смотрит распечатки моих разговоров, и
боится.
— Слушай, я давно тебя хотела спросить, кто лучше: Эдик или Сева?
— В каком смысле?
— В том смысле, от которого сливки скисли! — захохотала Варначева.
— А разве это можно сравнивать?
— Или! Мужики-то нас все время сравнивают. Только тем и занимаются.
— Не знаю, в голову не приходило.
— Врешь, Зольникова!
Одеваясь, Лидия Николаевна вдруг вообразила себя в постели с мужчиной,
который странным образом был одновременно и Севой Ласкиным, и Эдиком, и
еще немножко Майклом Старком...
«Ужас!» — истерично крикнула Дама.
«Да брось ты! Ничего страшного, — успокоила Оторва. — Женщины почти
никогда не осуществляют своих сексуальных фантазий!»
«Откуда ты знаешь?»
«В книжках написано!»
13 НЕВА П'2002

Ю. Поляков, Подземный художник ,
3.
Как обычно, к вечеру съезд с Окружной на Рублевку был забит машинами.
К застрявшему в пробке «мерседесу» подбежал чернявый оборвыш и грязной
тряпкой принялся протирать чуть запылившееся боковое зеркало. Костя ругнулся,
нажал кнопку—темное стекло уехало вниз, и перед мальчонкой возникло
страшное лицо с перебитым носом. На мгновение ребенок от ужаса замер, а потом
пискнул, как мышь, и бросился наутек.
— Костя, ну зачем вы так? — упрекнула Лидия Николаевна. — Он же
маленький!
— Подождите, вырастет! Лет через десять эти хохлоазеры всем покажут!
— Кто покажет?
— Хохлоазеры.
— Какие еще хохлоазеры? Откуда они возьмутся?
— Уже взялись. На рынках кто торгует? Хохлушки. А хозяева у них кто?
Азербайджанцы. Сами понимаете, чем они там по вечерам в своих
контейнерах занимаются. Бабы жалостливые: рожают. А дети потом, как крысята,
бегают. Москва для них — большая помойка. Мы — враги. Одного гаденыша
поймали — гвоздь в тряпку спрятал и вроде как пыль с машин стирал. Одно
слово — хохлоазеры!
— Замолчите! — Лидия Николаевна посмотрела в окно и увидела все того
же оборвыша, с показной старательностью драившего стекла «БМВ». —
Пойдите и дайте ему денег!
— Не пойду.
— Почему?
— Он меня не подпустит.
— Леша, выйди и дай ему сто рублей.
Водитель хмыкнул, вылез из машины, подкрался к мальчику и ловко
схватил за шиворот. Ребенок сжался, словно ожидая удара. Получив вместо
тумака деньги, он посмотрел на странный «мерседес» с угрюмым любопытством и
спрятал купюру в карман. В это время пробка пришла в движение, стоявшие
сзади машины нервно засигналили, и Леша бегом вернулся к рулю.
— Зря вы это, Лидия Николаевна, — проворчал он, трогаясь. — Все равно
пахану отдаст.
Вырулили на извилистое ухоженное Рублевское шоссе, стиснутое соснами и
особняками. Здесь даже асфальт был ровнее, чем в Москве. Казалось, к
искусственной кондиционерной прохладе, заполнявшей автомобиль, прибавился
запах живой хвои. Зазвонил мобильный телефон. Это был муж.
— Ты где? — спросил Эдуард Викторович.
— Уже на Рублевке. Скоро приедем.
— Я жду тебя.
Лидия Николаевна за три года брака успела хорошо изучить своего
повелителя и знала: слова «Я жду тебя» вместо «Я тебя жду» означают, что он чем-
то недоволен.
Она даже и не мечтала стать женой миллионера. К зависти Нинки, Лида
собиралась замуж за их однокурсника, необыкновенно талантливого актера Севу
Ласкина, которому преподаватели прочили славу второго Смоктуновского. Чем-
то Сева был похож на этого художника... Володю Лихарева. И волосы тоже
стягивал косичкой. В дипломном спектакле он сыграл Несчастливцева — и все
просто рыдали от восторга.
Сева происходил из интеллигентного московского клана, известного большими
14 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков. Подземный художник
революционными заслугами: во время нэпа его прадед был заместителем
председателя Концессионого комитета. Но Ласкин рано лишился отца,
считавшегося в роду мечтательным неудачником, и жил в коммуналке с вечно хворавшей
матерью. Однажды он повел невесту на день рождения к своему
двоюродному брату, и Лида долго не могла оправиться от увиденного. Она даже не
представляла себе, что бывают такие огромные квартиры, заставленные и
завешанные музейным антиквариатом. Богатые родственники тем не менее относились
к бедному Севе с трогательной заботой и гордились его грядущей актерской
славой.
Лида, принятая вместе с Ласкиным в один академический театр, уже
готовила себя к трудной, но почетной роли возлюбленной помощницы гения, но
буквально на первой же репетиции гордый Сева, осерчав на какое-то справедливое
замечание, поссорился с главрежем — безусловным классиком и живой
легендой сопротивления коммунистическому произволу в области искусства.
Впрочем, это не помешало живой легенде нахватать при советской власти кучу
орденов и премий, включая Ленинскую. Ласкин заявил классику, что он, «старый брех-
тозавр», не умеет даже толком поставить актеру задачу. Главреж, конечно, не
простил — и Севы попросту не стало. Нет, он, разумеется, жил, ходил на
собрания труппы, готовился к свадьбе — и в то же время его не было, во всяком случае,
для театральной общественности, еще недавно носившей его на руках.
— Видите ли, Лидочка, — объяснила огорченной невесте одна известная
театроведша, прокуренная, как старая боцманская трубка. — В Москве есть
три телефонных номера. Всего три. Позвонив по ним, можно сделать актера
знаменитым, но можно и уничтожить. Навсегда.
— А талант?
— Талант как взятка. Нужно еще уметь всучить...
Севу пытались спасти. Богатые родственники, имевшие с главрежем каких-
то общих витебских предков, умоляли простить неразумного мальчика, и тот
вроде бы уже начал смягчаться, но тут Сева, в жилах которого кипела
неугомонная революционная кровь, попытался поднять в театре мятеж и оказался
на улице. Мать, не выдержав позора, умерла от инфаркта. Ласкин сорвался —
запил, потом сел на иглу и превратился в высохшего неврастеника, живущего
от дозы до дозы.
Лида сначала боролась за него, водила по врачам, нянчила во время ломок и
даже обрадовалась, обнаружив, что беременна. Ей казалось, что, узнав про
будущего ребенка, Сева изменится, соберется с силами и выздоровеет.
«Какая ты молодец! — старательно подхваливала ее Дама. — Надо бороться
за любимого до последнего!»
«Ага, до последней нервной клетки! — ругалась Оторва. — Брось его!
Спасать пропащего — самой пропасть...»
Но Сева отнесся к своему грядущему отцовству с тупым безразличием
умирающего. В конце концов, застав Ласкина в постели с какой-то
изможденной наркоманкой, Лида поняла бесполезность этой борьбы и сделала аборт, хотя
врач, ссылаясь на критический срок, всячески ее отговаривал и предупреждал
о последствиях.
«Ты убила человека!» — вопила Дама.
«Правильно! — успокаивала Оторва. — Нечего безотцовщину разводить!»
Потом вдруг из Иерусалима приехала Севина дальняя родственница,
объявила, что в Земле обетованной, в отличие от этой дикой России, наркомания
лечится, и увезла его с собой. Там Ласкина действительно вылечили, он пошел
15 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
в армию и обезвредил арабского террориста. Об этом даже сюжет по НТВ
показывали: в кадре Сева улыбался и обнимал пышноволосую, одетую в
военную форму израильтянку — свою жену. Она проплакала всю ночь, а через
несколько дней с отвращением переспала с известным актером, давно и
безрезультатно ее домогавшимся. Но когда вскоре он заявился к ней в театральное
общежитие и, памятливо улыбаясь, выставил на стол бутылку молдавской
«Лидии», Зольникова его попросту выгнала.
«Молодец!» — похвалила Дама, решительно не одобрявшая этот
постельный проступок.
«Ну и хрен с ним, — поддержала Оторва. — Все равно он жадный и
противный!
Из театра Лида вскоре ушла, вовремя поняв, что, щедро укомплектовав ее
безукоризненной фигурой и милой мордашкой, скаредная природа явно
сэкономила на драматическом таланте. Два года она подрабатывала на
третьестепенных ролях в сериалах и в рекламе. Один ролик даже пользовался
популярностью. Лида изображала спящую в хрустальном гробу мертвую царевну. К ней
подкрадывался смазливый королевич Елисей и нежно целовал в губы, но
летаргическая дева продолжала спать, как говорится, без задних ног. Тогда
королевич доставал из-за пазухи упаковку жевательной резинки «Суперфрут. Тройная
свежесть», отправлял в рот сразу две пластинки и, старательно поработав
челюстями, снова лобзал царевну. Та, конечно, тут же открывала глаза и томно
спрашивала: «Где я?» В ответ счастливый Елисей угощал Лиду
чудодейственной жвачкой и пристраивался рядом с ней в хрустальном гробике.
Личной жизни после катастрофы с Ласкиным у нее почти не было. От
безрассудной женской неуемности Господь ее оберег, а к тому, что Варначева
называла «мужеловством», она всегда относилась с презрением и только
отшучивалась, когда прокуренная театроведша сокрушалась при встрече:
— Лидочка, вы же красотка! Вам выпал счастливый лотерейный билет, а
вы используете его как книжную закладку! В Москве есть серьезные
мужчины, которые могут ради вас позвонить по всем трем телефонам. Помните, я вам
объясняла? Не теряйте времени! У женской красоты срок годности недолгий,
как у йогуртов.
Неожиданно налетела загорелая, взвинченная очередным курортным
романом Нинка и сообщила, что в средиземноморском круизе познакомилась с
режиссером, уже почти нашедшим деньги на экранизацию бальзаковских
«Озорных рассказов».
— Они же неприличные! — засомневалась Лида.
— Деньги зато приличные! Блин, такое впечатление, что ты монастырскую
школу закончила. Тогда возвращайся в свой Степногорск и не морочь людям
голову!
— Голой я сниматься не буду!
— Кому ты нужна голая? Это мягкая эротика. Ну, очень мягкая...
Режиссер — голубой. У него из осветителей гарем. Не волнуйся!
Пробы прошли на ура, в толпе длинноногих соискательниц Лиду заметили
сразу, и постановщик оглядывал молодую актрису с восторгом антиквара, за
копейки купившего на толкучке яйцо Фаберже. После кастинга к ней подошел
невысокий узколицый Мужчина лет сорока, чем-то похожий на вечно не
выспавшегося бухгалтера, который в театре выдавал актерам их нищенскую
зарплату. Но по тому, как он вел себя, становилось ясно: этот человек имеет дело
с совсем другими, огромными, деньгами. И не чужими, а своими собственны-
16 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков. Подземный художник
ми. У него были странные глаза: умные, грустные и блекло-прозрачные, как
водяные знаки на купюрах.
— Меня зовут Эдуард Викторович, — представился он и добавил строго: —
Я приглашаю вас поужинать со мной.
— Спасибо, но я не ужинаю. Мне нужно держать форму.
— Вы это серьезно?
— Абсолютно.
— Ну, как знаете... — он посмотрел на Лиду с суровым недоумением и
добавил, намекая на тот дурацкий рекламный ролик: — Вероятно, вы еще не
проснулись!
— Разбудить некому! — с вызовом ответила она.
«Правильно, Лидочка!» — восхищенно прошептала Дама.
«Зольникова, ты идиотка!» — констатировала Оторва.
— Ты чем думаешь: головой или выменем? — возмущалась, узнав о
случившемся, Нинка. — Это же он финансирует весь проект! И знаешь, ради чего?
— Ради чего?
— Подругу ищет. У него недавно любовница на машине разбилась.
— Откуда ты знаешь?
— От верблюда! Ты что читаешь?
— Сейчас — Чехова.
— Ох и навернешься ты когда-нибудь со своего мезонина мордой в грязь!
Читай лучше «Московский комсомолец» — и все будешь знать. Завтра тебя
поблагодарят за участие в кастинге и дадут пенделя по твоей идеальной
заднице, весталка ты хренова!
— Ну и пусть.
Однако, к всеобщему изумлению, роль Лиде дали, но не главную, как хотели
вначале, а эпизодическую — служанки, охраняющей покой своей блудливой
госпожи, которую играла, естественно, Нинка.
Фильм снимали в Крыму. Пока летели в самолете, Варначева, набитая
всевозможной информацией, как щука фаршем, выболтала Лиде все, что знала об
Эдуарде Викторовиче. В той прежней, уравнительной до тошноты жизни он был
каким-то занюханным инженером-системщиком с единственным выходным
костюмом и полунакопленным взносом за кооперативную квартиру. Потом, когда
все стало можно, организовал страховую фирму «Оберег», а затем очень
удачно поучаствовал в общеизвестной финансовой пирамиде, но вовремя соскочил
и купил целый порт.
— Какой порт?
— Тебе-то что? Или ты к нему грузчицей хочешь устроиться?
— Не хочу.
— Женат, между прочим. Трое детей. Недавно его супружницу в «Женских
историях» показывали. Обрыдаешься: вместе учились, носил за ней портфель.
Впервые поцеловались на выпускном вечере. Нет, представляешь? Я после
выпускного первый аборт сделала. Детей любит до потери самосознания! В
общем, образцовый семьянин.
— Какой же он образцовый, если у него любовница была?
— Нет, ты точно дура в собственном соку! Мужчина становится
образцовым семьянином только тогда, когда заводит любовницу. До этого он просто
зануда и производитель грязного белья!
— Значит, я правильно сделала, что никуда с ним не пошла, — сказала Лида
и уткнулась в иллюминатор.
17 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
Внизу светилось море, похожее сверху на зеленоватую фольгу, сначала
скомканную, а потом неровно разглаженную и расстеленную до самого горизонта.
На фильм было отпущено всего двадцать съемочных дней. Лудили почти
без дублей и репетиций — чуть ли не с листа. Свет дольше устанавливали. Нинку
через неделю чуть не выгнали за то, что все время забывала текст и строила
глазки одному из осветителей. Режиссер оказался визгливым садистом и
матерщинником. Вежливым и подобострастным он становился лишь тогда, когда
на съемочной площадке внезапно, без предупреждения возникал Эдуард
Викторович. Он совсем недолго смотрел на происходящее своими грустными
бесцветными глазами, равнодушно кивал замершему от благоговения постановщику
и исчезал так же внезапно, как и появлялся. Поговаривали, будто он прилетает
из Москвы на собственном аэроплане.
День ото дня на площадке становилось все меньше Бальзака и все больше
пропеченной крымским солнцем женской голизны. Но раздевались в основном
Нинка и стареющая кинобарышня с силиконовыми бивнями вместо бюста, да
еще молоденькие потаскушки из симферопольского кордебалета, каждый
вечер уезжавшие куда-то в компании коротко остриженных местных авторитетов.
Однако дошла очередь и до Лиды. В фильме имелся эпизод, по просьбе
режиссера присобаченный к Бальзаку сценаристом — угрюмым алкоголиком, весь
съемочный период пребывавшим в состоянии вменяемого запоя. Когда
требовалось что-то досочинить, за ним посылали в гостиницу, он появлялся,
распространяя окрест алкогольное марево, и слушал указания постановщика с таким
выражением лица, словно давно уже задумал убить этого кинотирана и только
выбирает подходящий момент. Тем не менее на следующий день заказанный
эпизод был уже написан и разыгрывался актерами под истерические крики
режиссера.
Сцена, выпавшая на долю Лиде, поначалу не содержала в себе ничего
предосудительного: служанка с корзиной белья шла к речке — полоскать, а ее
подкарауливал ненасытный барон, не удовлетворенный любвеобильной госпожой.
Далее сластолюбец набрасывался на несчастную девушку, но на шум
прибегала баронесса и била изменщика древком алебарды.
— Откуда у нее алебарда? — попытался соблюсти историческую
достоверность сценарист.
— Не твое дело, пьяная морда! — свернул творческую дискуссию
постановщик. — По местам!
И вдруг, когда установили свет, режиссер, заглянув в глазок камеры, крикнул
не «Мотор», а совсем другое: «Зольникова, раздевайся!»
— Как — раздеваться? — опешила она.
— Совсем.
— Но этого нет в сценарии!
— Сценарий нужен, чтобы на нем колбасу резать! А я кино снимаю! —
заорал постановщик. — Это в советском кино бабы все время стирают. А у меня
ты будешь купаться! Голой!
— Не буду!
— Еще как будешь! Раздевайся, к растакой-то матери! Выгоню!
Лида посмотрела на замершую в ожидании группу, надеясь увидеть
похотливое предвкушение мужской половины и мстительное торжество женской. Но
увидела только деловитое неудовольствие по поводу ее неуместного здесь, на
производстве, упрямства.
«Раздевайся, ненормальная!» — приказала Оторва.
18 НЕВА И'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
«В воде... Один раз... Наверное, все-таки можно... — замямлила Дама. —
Помнишь, „Купание Дианы" Коро?»
«Да и черт с вами, смотрите!» — решилась Лида и начала расшнуровывать
бутафорский корсет из дурнопахнущего кожзаменителя.
Но тут за большим камнем она увидела Эдуарда Викторовича. Он смотрел
на нее с насмешливым сочувствием и ждал, болезненно сжав губы.
— А идите вы сами к распротакой матери! — крикнула Лида, заплакала,
содрогнувшись от собственной грубости, и убежала — собирать вещи.
Нинка пыталась ее отговаривать — бесполезно. Она вспоминала
насмешливый взгляд миллионера, дрожала от омерзения и с размаху швыряла в
чемодан свои немногочисленные тряпки.
«Правильно! Уезжай из этого вертепа!» — поддерживала Дама.
«Пожалеешь!» — предостерегала Оторва.
— Зольникова, вернись! — кричала вслед Варначева. — Они передумали:
обойдутся без твоей задницы!
На полпути к аэропорту дребезжащее такси обогнала и перегородила
дорогу красная спортивная машина. Из нее легко выпрыгнул Эдуард Викторович.
— Лидия Николаевна, можно вас на минуточку!?
— В чем дело? — она вышла из такси и только сейчас заметила, что выше
его чуть ли не на голову. — Я не вернусь!
— И не надо. Я хочу сказать, что вы поступили правильно. Нагота, которую
видят все, омерзительна. А режиссер просто хам, и фильма не будет.
— Как это не будет?
— Обыкновенно. Я закрыл проект. Мне не понравилось, что он сделал из
Бальзака.
— А как же все?
— Не переживайте, им заплатят. Можно я вам позвоню?
— У вас не получится.
— Почему?
— Потому что у меня нет телефона. Я снимаю квартиру без телефона. Так
дешевле.
— Я все равно вам позвоню! — улыбнулся Эдуард Викторович.
Она удивилась, что у него не белая челюсть, которой торопятся обзавестись
все новые русские, а желтоватые неровные зубы, чуть вогнутые внутрь, как у
хищных рыб.
Был конец сезона, да еще какие-то перебои с керосином. Лида смогла
улететь только под утро. Когда вечером она добралась до своей квартиры, то
увидела в прихожей на тумбочке новенький мобильник. Вскоре он зазвонил, и
знакомый голос произнес:
— Доброе утро! Я вас не разбудил?
— Нет. Я уже встала.
— Лидия Николаевна, Петер Штайн привез в Москву Еврипида. Не
соблаговолите ли принять мое приглашение на спектакль?
— Соблаговолю, — засмеялась она.
— Почему вы смеетесь?
— Слово хорошее — «соблаговолите».
— Я знаю много таких слов. Поверьте!
Она поверила. Ухаживал Эдуард Викторович вдумчиво и изобретательно.
Нет, он не обрушивал на нее всю мощь своего немыслимого богатства, а,
напротив, приобщал ее к нему потихоньку, точно исподволь, ненавязчиво балуя
19 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
милыми услугами, сюрпризами или необходимыми подарками, вроде того же
телефона или нового платья, без которого ну никак нельзя показаться на
загородном коктейле у знакомого банкира. Лишь потом она узнала от опытной
Нинки, что наряд этот стоит столько же, сколько автомобиль.
— Ну, и как он в постельном приближении? — спрашивала сгоравшая от
любопытства Варначева.
— Не знаю. До этого еще не дошло.
— Правильно, прежде чем раскинуть ноги, надо пораскинуть мозгами.
Проси квартиру и машину. Я тут видела на улице миленький розовый «мерсик». Я
бы за такой, Лидка, черту лысому отдалась! Век оргазма не видать! Он тебе
хоть нравится?
— Не знаю.
— Но хоть не противно с ним?
— Не противно, — нахмурилась Лида.
— Ну, ты, сучка болотная! Нашла миллионера, с которым не противно, и еще
рожу в гармошку складываешь! Держись за него обеими руками и ногами, а то
уведут.
— Никуда он не денется.
— Ого! Тогда подумай: мартель-мотель-постель — это одно. А любовь-
морковь с такими мужиками — совсем другое. Собственники! Может, нам с
тобой, подруга, подштопаться?
— Что?
— А что слышала! Тут за мной один горный баран по кличке Рустам
увивается. Замуж зовет. Богатый. Конечно, не такой промиллионенный, как твой, но
это даже лучше. Спокойнее. Ну, сама посуди, хорошая итальянская фата стоит
тысячи две баксов. А вновь обретенная невинность в клинике «Гименей-
плюс» — штуку. Постоянным клиенткам скидка. Давай, подруга, за компанию!
А? И в загс с новой плевой! Плевое дело!
— Нин, у тебя как с головой?
— С головой лучше, чем с девственностью. Ладно, сама знаю: мой не
поверит. Мне надо другую версию отработать. Что-то вроде мучительных проб и
роковых ошибок. А тебе поверит, фригидочка ты моя недоцелованная!
Этот дурацкий разговор Лида вспомнила, когда после самого первого раза,
случившегося на круглой кровати в дорогущем отеле на Лазурном берегу, она
лежала и по дыханию пыталась определить, спит ли Эдуард Викторович. Они
оба знали, зачем летят всего на одну ночь в Ниццу. Беспостельный этап их
романа затянулся настолько, что стал уже напоминать какую-то особенно
изощренную и пустую эротическую игру.
«Хватит ломаться!» — давно уже твердила Оторва.
«Ты же его не любишь!» — предупреждала Дама.
«Ласкина ты любила. Ну и что вышло?» — настаивала Оторва.
«Отдаться за деньги! Это же отвратительно!» — не унималась Дама.
«Что значит — отдаться? Считай, что вступаешь в деловые отношения.
Каждый вкладывает в дело то, что имеет. Он — деньги. Ты — себя. Вот и все...»
«Какая гадость!»
«Я тебя когда-нибудь удавлю, ханжа! — орала Оторва. — Это самое
невинное из того, что люди делают за деньги! Решайся, Зольникова!»
И она решилась. Любовником он оказался тщательным и всю ночь с
бухгалтерской дотошностью до самых мелочей оприходовал Лидино тело.
— Тебе было плохо? — спросил Эдуард Викторович, выкурив сигарету.
20 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
— Почему вы так решили?
— Ты! Говори мне: ты! Не решил, а почувствовал...
— Вы... Ты неправильно почувствовал. Просто у меня совсем маленький
опыт. И, наверное, я не успела стать настоящей женщиной.
— Опыт, — поморщился он. — Или любовь?
— Мог бы и не спрашивать. Без любви я этого никогда не делала, —
соврала она.
— Дождался все-таки!
— Чего дождался?
— Наконец и ты призналась мне в любви. Неужели я тебя разбудил?
— Я? — удивилась Лида и спохватилась: — Ну, конечно, а как же иначе! Я
собиралась замуж. Но он заболел, а потом уехал. Понимаешь?
— Не надо мне ничего говорить про твоего артиста. Но ты даже не
представляешь, сколько бы я заплатил, чтобы у тебя не было опыта. Никакого! Жаль,
что за деньги нельзя купить прошлое и уничтожить его.
— А будущее можно купить за деньги?
— Конечно! Настоящее и будущее. Иди ко мне!
Потом он, кажется, уснул, а Лида, замученная им до какой-то тупой
трудовой усталости, лежала и почему-то думала о том, что мужчины относятся к
прошлому совсем иначе, чем женщины, и что не такие уж сумасбродки эти
постоянные клиентки, многоразовые девственницы, получающие скидку в
клинике «Гименей-плюс».
4.
«Мерседес» с рыбьим отливом свернул с Рублевки в лес, проехал метров
триста по дорожке, вымощенной темно-красной брусчаткой, и остановился
перед большими бронированными воротами. На высоком кирпичном заборе были
установлены видеокамеры, похожие на хищных птиц, неторопливо
выслеживающих добычу. Через минуту ворота медленно отъехали в сторону, и открылся
настоящий английский парк с большим викторианским особняком в глубине.
Охранники, одетые в черную форму и вооруженные помповыми ружьями,
отдали хозяйке честь.
Возле искусственного грота стояла косуля и смотрела на приехавших со
спокойным любопытством — так кошки смотрят на воротившихся домой
хозяев.
Лидия Николаевна взбежала по широкой лестнице, украшенной львами. В
огромном холле, отделанном черным деревом, у горящего камина в глубоком
кожаном кресле сидел Эдуард Викторович и разглядывал портрет жены.
— Добрый вечер, Эд! — сказала она.
— Добрый вечер, Ли! — отозвался он.
Он начал звать ее так наутро после той первой ночи на Лазурном берегу и
попросил, чтобы она называла его Эдом. Ей стало смешно, но она не решилась
возражать, а потом как-то привыкла. Вообще, Эдуард Викторович оказался
страшным англоманом. Его дети от первого брака учились в Оксфорде. В
Брайтоне он содержал большой дом в колониальном стиле — окнами на море, и
когда летал проведать детей, то останавливался там. Любимой его книгой была
«Сага о Форсайтах», он перечитывал ее постоянно и каждый раз страшно
переживал за Сомса, обманутого женой.
— Послушай, Ли, а почему ты мне ничего не сказала про этот портрет? —
спросил он и внимательно посмотрел на нее.
21 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
— Я хотела сделать тебе подарок ко дню рождения! — нашлась она. — А
Костя проболтался...
— Нет, не Костя. И я его накажу! Я узнал от водителя. Почему ты не
объяснила, что хочешь портрет? Я бы заказал у какой-нибудь знаменитости. У
этого... со странным именем и обычной фамилией...
— У Никаса Софронова?
— Ну да.
— Прости, Эд! Но я не хотела никакого портрета... Просто ехала за
покупками и вдруг вспомнила, как бегала по этому переходу и каждый раз думала:
вот когда-нибудь и меня нарисуют. Я не знала, что это тебя обидит!
— Тебе нравится портрет?
— Да, по-моему, художник очень талантлив.
— И поэтому ты спрятала рисунок от меня?
— Я же объяснила, Эд...
— Не надо обманывать! Ты не поэтому спрятала портрет.
— Почему же?
—Потому что эта женщина, — он ткнул пальцем в рисунок, — меня не любит!
— Эд! Что ты говоришь?
— Говорю то, что вижу. Не лю-бит. Эта женщина вообще никого не любит!
— Неправда!
— Что именно — неправда?
— Все — неправда.
— Надеюсь. Иди переоденься к ужину! Постой! Ли, если мы, даже мы,
начнем друг друга обманывать, тогда все бессмысленно. Все! Иди и подумай об
этом хорошенько!
Лидия Николаевна по резной дубовой лестнице поднялась в свою комнату.
Нижний ящик большого антикварного комода, где она прятала портрет, был
выдвинут. Прежде Эдуард Викторович никогда не рылся в ее вещах.
Переодеваясь к ужину, она думала о том, что с тех пор, как в их жизни появился этот
американец Майкл Старк, многое изменилось — и далеко не к лучшему.
Впрочем, неприятности начались раньше. В 98-м из-за дефолта муж
потерял свой банк «Золотой кредит», а позже и страховую компанию «Оберег».
Тогда резко сократились морские перевозки, и, чтобы сохранить порт, он продал
часть акций Майклу, до этого занимавшемуся поставкой в Россию
автомобилей «крайслер». Лидия Николаевна впервые увидела Старка на приеме,
устроенном в рублевском имении по случаю дня рождения мужа.
Все было как обычно: подъезжали дорогие машины, гости вносили увитые
лентами коробки с подарками и букеты, которые своими чудовищными
размерами, надо полагать, соответствовали степени уважения к хозяину дома. Гости
обнимали Эдуарда Викторовича и отпускали заранее придуманные комплименты
его красавице жене. Взвод вышколенных официантов разносил напитки и
легкую закуску. Лидия Николаевна всегда поражалась тому, как буквально за
несколько лет на смену общепитовским теткам в несвежих фартуках явились эти
рыцари серебряных подносов.
Вечер был продуман до мелочей. Пел вдохновляемый заранее врученным
пухлым конвертом знаменитый юный тенор с лицом школьного ябедника. Два
депутата-антагониста, прославившиеся безобразной дракой в прямом эфире, мило
беседовали, чокаясь и похихикивая над доверчивостью избирателей.
Популярный прозаик-постмодернист обаятельно шакалил меж гостей в поисках новых
связей и впечатлений. Узнаваемый киноактер, старательно напившись, лез це-
22 НЕВА И'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
ловаться к новорожденному, попеременно величая его то Мамонтовым, то
Дягилевым. Он прекрасно понимал, что пьяные слюнявости забудутся, а
Мамонтов с Дягилевым западут в память богача.
Майкл опоздал. Лидия Николаевна беседовала с неуморимым героем
театрального сопротивления, канючившим у нее деньги на постановку «Конармии».
Кони предполагались настоящие. Попрошайничал он с той же изящной настыр-
ностью, с какой прежде выцарапывал в ЦК свои премии и награды.
— Ли! — позвал Эдуард Викторович. — Можно тебя на минуту?
Она с облегчением покинула живую легенду и подошла к мужу. Рядом с ним
стояли знаменитый зодчий, усеявший Москву этажерчатым новостроем, и
высокий темноволосый незнакомец, одетый, как и все, в смокинг. Но если
архитектор напоминал сдувшийся дирижабль в морщинистой черной оболочке, к
которому для смеха прилепили галстук-бабочку, то на незнакомце костюм
сидел так, словно мама в младенчестве надевала на него не распашонки, а
крошечные детские смокинги.
— Ли, познакомься! Это Майкл Старк — мой новый компаньон.
— Лидия, — она протянула ему руку.
— Майкл, — ответил он и обнажил крупные белые зубы дамского
хищника. — Можно просто Миша.
Старк преподнес ей совсем небольшой букет, составленный из безумно
дорогих тропических цветов. Эдуарду Викторовичу он, как выяснилось, подарил
весьма пикантный рисунок Бердслея. Его-то как раз и рассматривал, вздыхая,
зодчий, известный не только затейливой пространственной изобретательностью,
но и чудовищной скупостью.
— Вы хорошо говорите по-русски, — заметила она, отнимая руку.
— Я русский. Родители уехали из России, когда мне было пять лет. И тогда
меня звали Мишей Старковым. Я сын Романа Старкова. Помните?
— Нет, не помню...
— Ну, как же! Знаменитая бессрочная сухая голодовка правозащитников на
Красной площади в семьдесят четвертом, — разъяснил присоединившийся к
ним режиссер и, завладев ухом Эдуарда Викторовича, увлек миллионера в
уголок, где принялся расписывать эскадрон конармейцев, который будет гарцевать
по зрительному залу.
Архитектор подозвал пробегавшего мимо постмодерниста, и они заспорили
о том, сколько может стоить бердслеевский рисунок.
Лидия Николаевна и Майкл остались вдвоем.
— И как долго длилась голодовка? — полюбопытствовала она.
— Пять минут, — улыбнулся Майкл. — Отца отправили в психушку. А
через год обменяли на советского шпиона.
— Зачем же вы вернулись?
— Как зачем? Делать деньги.
— А в Америке разве нельзя делать деньги?
— Можно. Но там все делают деньги. Конкуренция...
— А в России нет конкуренции?
— Нет.
— Почему?
— Потому что в России нет бизнеса. Только нажива. Вы, кажется, актриса?
— Да, была актрисой. Теперь просто жена.
— Вы не можете быть просто женой.
— Почему же?
23 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
— Вы для этого слишком красивы! — говоря это, Старков смотрел на нее с
таким откровенным вожделением, что Лидия Николаевна смутилась.
Вернулся муж. Судя по недовольному выражению лица, живой легенде все-
таки удалось выпросить у него денег.
— Майкл, — внимательно глянув на жену, сказал Эдуард Викторович, —
пойдемте, я познакомлю вас с министром транспорта, пока он еще не
напился...
После десерта смотрели фейерверк, озарявший парк красными, желтыми и
зелеными огненными брызгами. Когда в воздухе повисли, сыпля бенгальскими
искрами, две четверки (новорожденному стукнуло сорок четыре) и Лидия
Николаевна, как и положено любящей жене, нежно прижалась к мужу, она вдруг
почувствовала чью-то руку, осторожно гладящую ее распущенные по спине
волосы. Она оглянулась и увидела Майкла, улыбавшегося с детским
простодушием.
«А он нахал!» — хохотнула Оторва.
«Какая наглость!» — возмутилась Дама.
Лидия Николаевна лишь укоризненно покачала головой.
Вот, собственно, и все. Потом она часто встречалась со Старковым на
приемах и пикниках. Он был неизменно вежлив и почтителен, но смотрел на нее
так, словно их связывает давняя любовная тайна.
... Серебряный колокольчик позвал к ужину. Ели вдвоем, сидя в разных
концах длинного стола. Наверное, когда-то, в нищей юности, муж насмотрелся
фильмов про аристократов и теперь воплощал свои великосветские фантазии в
жизнь. Прислуживал настоящий негр в ливрее. Бедный парень закончил в Москве
сельскохозяйственную академию, но в его родной африканской стране
случился переворот, президентом стал вождь враждебного племени, и возвращаться
на родину было никак нельзя — съедят...
Эдуард Викторович брезгливо ковырял вилкой в тарелке: с недавних пор он
стал вегетарианцем и ел исключительно овощи, выращенные в маленькой
ферме на краю парка, причем на совершенно экологически чистых удобрениях.
Забота о здоровье превратилась у него в ежедневный изматывающий труд. По
утрам он бегал по парку, а потом изнурял себя амосовскими упражнениями. За
ужином выпивал только бокал выдержанного бордо, очищающего, как его
уверяли, кровь. Он даже бросил курить, лишь изредка позволяя себе
послеобеденную сигару. Единственное, в чем муж не знал меры, так это в выполнении
супружеских обязанностей.
— Каждую ночь? — восхищалась Нинка. — Ну, он у тебя гиперсекс! Даже
мой Рустам Кобелин-заде на такое не способен. Счастливая ты баба!
— А разве в этом счастье, Нин?
— Не нравишься ты мне, подруга!
— Я сама себе не нравлюсь...
— Ты должна ему срочно изменить!
— Зачем?
— Как зачем? Измена — от какого слова?
— Изменять.
— Дура! От слова — «изменяться». Женщина после этого меняется. Моя
парикмахерша просто извелась, потом переспала с массажистом и теперь
снова мужа любит, как на первом году службы!
Эдуард Викторович допил чай из тибетских трав, снова внимательно
посмотрел на портрет, установленный на каминной полке, и сказал:
24 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
— Иди в спальню, Ли! Я скоро приду. Мне нужно посмотреть договора.
— Хорошо. Я буду ждать... Мы куда-нибудь поедем в этом году?
— Я не знаю. В порту неважные дела. А ты поезжай!
— Может быть, я дождусь, когда ты освободишься?
— Боюсь, не скоро. Поезжай с Ниной и Рустамом.
— Ладно, поеду...
— Только помни, что мы обещали друг другу!
И он снова посмотрел на портрет.
Еще бы не помнить!
Любовниками они были почти два года. Эдуард Викторович купил ей
квартиру в новом фешенебельном квартале на Зоологической улице и розовый джи-
пик. Он навещал ее два раза в неделю: прибывал часов в семь и убывал ровно
в одиннадцать. Возвращаясь из командировки, он обычно заезжал прямо из
аэропорта и оставался на ночь. Иногда, очень редко, Эдуард Викторович брал
ее с собой в деловые поездки. У него был свой самолет. Когда они
приземлялись в пункте назначения, он непременно звонил жене, сообщая: «Сели. Все в
порядке!» — и строго смотрел Лидии Николаевне в глаза. Она в ответ
понимающе улыбалась.
Однажды после долгих просьб он взял ее с собой в Северомысск. Порт
всегда представлялся ей шумной толчеей загорелых докеров среди огромных
бочек и ящиков, обвитых просмоленными канатами. Но она увидела бескрайний
причал, заставленный разноцветными, как детские кубики, контейнерами, — их
переносили портовые краны, напоминавшие чудовищных размеров
лабораторные манипуляторы. Людей почти не было, а грузовые суда смахивали на
современные кварталы, прибитые океаном к причалу. Сам же городок, прилегавший
к порту, являл печальное зрелище и напоминал ее родной Степногорск:
почерневшие длинные бараки, облупившиеся блочные пятиэтажки, лобастая голова
Ленина на замусоренной центральной площади и плохо одетые жители,
провожавшие кавалькаду начальственных автомобилей хмурыми взглядами.
По возвращении в Москву Лидия Николаевна затосковала. Нет, речь не о
сладко изматывающей сердечной тоске, когда каждый час, проведенный без
милого, кажется бессмысленно потерянным. Так было у нее с Ласкиным. Она
даже могла расплакаться, если назначенная заранее встреча с Севой
срывалась или откладывалась. Теперь же Лидия Николаевна страдала от другого, с
некоторых пор она стала ощущать себя всего лишь обязательным пунктом
плотного делового расписания Эдуарда Викторовича. А чувствовать себя
частью, пусть и очень важной, чужого жизненного распорядка — горько и
унизительно.
Заметив ее упадочное настроение, любовник посоветовал вернуться в
театр и дал живой легенде денег на «Чайку». Спектакль вышел грандиозный и
безумно дорогой. Сцена представляла собой бассейн, заполненный водой, где
плавали надувные лодки в форме огромных чаек. У каждого персонажа
имелась своя лодка: и у Аркадиной, и у Треплева, и у Тригорина, и у всех
остальных. Только у Нины Заречной, которую играла Лида, лодки не было, и она весь
спектакль прыгала с одного плавсредства на другое. В этом-то и заключался,
как говорится, главный художественный цимес. Щедро проплаченные критики
взорвались вулканом восторгов. После третьего спектакля Лида отказалась от
роли.
— Почему? — удивился Эдуард Викторович. — Всем так нравится!
— Я — чайка? Нет, не то... — усмехнулась она.
25 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник .
Однажды он заночевал у нее после командировки, а когда утром зашел на
кухню, Лида смотрела в окно.
— Что-нибудь интересное?
— Нет, все как обычно. Время содержанок.
— О чем ты, Ли?
— О том, что вижу. Раньше всех уезжают чиновники — в восемь. Потом —
бизнесмены, около девяти. А сейчас двенадцать — час содержанок...
Эдуард Викторович выглянул в окно — и действительно: на широком дворе
садились в машины, дружески приветствуя друг друга, сразу несколько
молодых, длинноногих, дорого одетых девиц.
— Ты тоже обычно выходишь в двенадцать?
— Нет. Не хочется чувствовать себя содержанкой.
— Никогда больше не произноси этого слова! Никогда. Ты не содержанка.
Ты женщина, которую я люблю...
— Конечно! Я женщина, которую ты любишь и содержишь...
— Не надо так! Поверь, я очень хочу на тебе жениться. Но я не могу!
— Я тебя никогда об этом не просила.
— А почему ты не просишь?
— Во-первых, потому что проситься замуж нелепо. Просятся собаки на
двор...
— А во-вторых?
— А во-вторых, у тебя жена, дети. И я не собираюсь ломать твою жизнь.
— Что же ты собираешься?
— Собираюсь быть с тобой, пока нам хорошо вместе.
— А если тебе станет со мной плохо?
— Но ведь ты тоже уйдешь, когда тебе станет со мной плохо!
— Мне никогда не станет с тобой плохо! Запомни это как следует!
— Ну что ж, значит, я всегда буду твоей любовницей, а твоя жена будет твоей
женой.
— Да, моя жена всегда будет моей женой! Я поклялся.
— Ты? Поклялся?! Это на тебя не похоже...
— Ты просто плохо меня знаешь.
— На чем же ты поклялся? На Библии или на контрольном пакете акций?
«Фу, как нехорошо!» — возмутилась Дама.
«Давай, Зольникова, дожимай!» — похвалила Оторва.
— Остроумно! — после долгого молчания проговорил Эдуард Викторович. —
Я поклялся здоровьем детей.
— Зачем?
— Я не могу тебе объяснить. Оля сделала для меня очень много. Она
родила мне троих детей. А потом, после операции...
— Она болела?
— Да, очень сильно. После операции она сама предложила, чтобы я себе
кого-нибудь нашел.
— И ты нашел себе Ли?
— Не сразу. Оля меня любит и хочет, чтобы я не испытывал никаких...
проблем.
— Ого! Значит, я не простая любовница...
— В каком смысле?
— Я разрешенная любовница. У тебя замечательная жена. Я восхищена!
Это же настоящее агапэ!
26 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков. Подземный художник
— Какое еще агапэ?
— Греки называли так жертвенную любовь.
— Откуда ты знаешь?
— В училище нам читали античную литературу. Я запомнила.
— Значит, с Ласкиным у тебя было агапэ?
— Нет, иначе я бы его не бросила — жалким и распадающимся... Дети
здоровы?
— Что? Да, конечно...
— Ну и слава Богу! Она знает обо мне?
— Знает. Она видела тебя на сцене.
— Значит, как в анекдоте? Наша — лучше всех...
— Ли, зачем ты так?
— Я не Ли. Меня зовут Лидия. Запомни!
После этого объяснения Эдуард Викторович не показывался у нее две
недели. И не звонил. Нинка, узнав от подруги про ссору, посерьезнела и сказала
очень значительно:
— А ведь ты его подсекла, кальмара этого! Теперь главное, чтобы не
сорвался!
Нинка постоянно ездила на рыбалку с Рустамом и вся была в древнем
искусстве ужения.
— Не хочу я за него замуж! — совершенно искренне воскликнула Лида. —
Я его не люблю...
— А любовь-то тут при чем? Он должен на тебе жениться... Ты женщина
или надувная кукла? А женщин мужики видят в нас только в тот момент, когда
надевают кольцо на палец! До этого мы для них всего лишь более или менее
удачная комбинация первичных и вторичных половых признаков. Поняла, Золь-
никова?
— Что я должна понять?
— Рожай от него — вот что! Чем богаче мужик, тем больше у него должно
быть детей. Для справедливости!
— Ни за что!
Благонамеренная Дама без устали твердила, что Лида не имеет права
разрушать чужую семью и уводить мужа у жены и отца у троих детей.
«Ты должна с ним расстаться!» — требовала она.
Но Оторва тоже времени зря не теряла: «Зольникова, не будь дурой!»
Эдуард Викторович появился через две недели и подарил Лиде старинное
кольцо с изумрудом. И все пошло вроде бы по-старому. Но это только на
первый взгляд. Дама убеждала, что нужно или уйти от него, или смириться с
жизнью на обочине чужого семейного счастья. Она посоветовала Лиде вызубрить
все домашние праздники любовника и даже заставляла покупать подарки его
жене и детям к дням рождения и именинам. Тем временем Оторва вела
строжайший учет каждой неловкости или небрежности Эдуарда Викторовича, будь
то чересчур нежный разговор с женой по телефону в ее, Лидином, присутствии
или два выходных дня, проведенных им в семье. (По молчаливому уговору
суббота принадлежала любовнице, а воскресенье — супруге.) Оторва научила Лиду
изображать в постели страстное исступление с последующим тихим
отчаянием: вот, мол, ты сейчас уедешь к ней, а я, а я, а я...
«Может, заплакать?» — советовалась Лида.
«Ни в коем случае! — предостерегала Оторва. — Наоборот, надо встать с
постели и сразу превратиться в чужую, в абсолютно чужую! Чтобы он смот-
П НЕВА 1Г2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
рел на своего полпреда и спрашивал: „Парень, а может, это все нам с тобой
приснилось?"»
« Да ну тебя!»
«Не «да ну», а делай, что говорят!»
«Как?»
«А это уж ты сама придумай — как!»
И она придумала: когда потом они ужинали, Лида заставляла себя
вспоминать Севу Ласкина, еще здорового, нежного, неутомимого.
«Молодец! — хвалила Оторва. — Мужик должен изредка догадываться о
том, что женская память — братская могила его предшественников!»
— Ли, о чем ты думаешь? — раздраженно спрашивал любовник.
— Я? Да так... О разном, — доверчиво улыбалась она.
— А все-таки?
— Сказать?
— Скажи!
— Я хочу от тебя ребенка. Испугался?
— Не возражаю.
Это странное слово «не возражаю» он произнес со спокойной готовностью,
лишь внимательно глянув на Лиду своими умными бесцветными глазами.
Очевидно, Эдуард Викторович все заранее продумал и подготовился к такому
повороту событий. Среди новых русских, надо сказать, организовалась
своеобразная мода на многосемейственность, которая служила как бы
дополнительным свидетельством их финансовой и мужской могучести. Где-нибудь на
французской Ривьере можно было встретить, к примеру, отдыхающего от
финансовых махинаций президента Н-ского банка, окруженного оравой
разновозрастных ребятишек, произведенных на свет несколькими мамашами,
обладающими всей полнотой супружеских кондиций, кроме, разумеется, отметки
загса в паспорте. И случайному знакомому банкир за рюмкой раритетной малаги
мог подробно и с удовольствием рассказывать о своем разветвленном
чадолюбии, не скрывая живых подробностей:
— А вот тот беленький, Гордей, знаешь, от кого?
— От кого?
— От Стручковой.
— Так вот почему она больше не поет!
— А то!
Скорее всего, Лиду ожидала судьба именно такой почетной
матери-одиночки, но желательная беременность не обнаруживалась с упорством, с каким она
обычно наступает, если ее не хотят. Наверное, из-за того давнего рискованного
аборта. Эдуард Викторович несколько раз заводил речь про обещанное
потомство, а Лида только пожимала плечами, мол, очевидно, ребенок предвидит свою
внебрачность и потому не спешит зачинаться. Любовник мрачнел, все больше
запутывался в их отношениях и созревал для окончательного решения. Скорее
всего, для разрыва. Тем более что их связь вступила в тот опасный период, когда
свежесть обладания уже притупилась, а привязанность, именуемая иногда
«настоящей любовью», еще не настала.
Он даже завел интрижку с топ-моделью от Славы Зайцева, о чем
моментально доложила осведомленная Нинка:
— Восемнадцать лет. Грудь своя. Ноги — от гипоталамуса!
— Наверное, это к лучшему! — вздохнула Лида.
Но тут, как на грех, из Израиля прилетел Ласкин — он теперь торговал
28 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
косметической грязью Мертвого моря. Они встретились на приеме по случаю
Дня независимости. Эдуарда Викторовича каждый год непременно звали на это
торжество, потому что в 91-м он за свой счет снарядил защитников Белого дома
грузовиком водки. А Севу затащил на фуршет двоюродный брат —
заместитель министра чего-то там очень ресурсоемкого.
Ласкин, кажется, совсем выздоровел, но в его глазах осталась
надломленность человека, побывавшего на краю душевного и физического распада.
Увидев его, Лида почувствовала в сердце давно забытое сладкое стеснение, но
быстро взяла себя в руки и, следуя совету Дамы, хотела пообщаться с ним с
той теплой иронией, какую напускают на себя при случайной встрече давние
любовники, расставшиеся без подлостей и взаимных оскорблений. Но все
испортила Оторва. Она заставила Лиду побледнеть, пролепетать нечто
постыдно трогательное и даже памятливо дрогнуть всем телом. Наблюдавший эту
картину Эдуард Викторович позеленел, как доллар, и тут же увез Лиду домой.
— Потос? — спросил он в лифте.
— Что?
— Ты забыла лекции по античной литературе?
Она действительно забыла и, когда любовник, втолкнув ее в квартиру, ушел,
хлопнув дверью, отыскала старую студенческую тетрадку и прочитала, что
«потосом» греки называли безрассудную страсть.
«Молодец!» — похвалила Оторва.
«Он не вернется. И это к лучшему!» — констатировала Дама.
На следующий день у Севы нашли в гостинице героин и со скандалом
выслали в Израиль без всякого права бывать в России. А двоюродный брат,
пытавшийся помочь, обнаружил вскоре в популярной газете такие разоблачения,
касавшиеся его служебной деятельности, что надолго с головой ушел в
показательное служение Державе.
«Ты должна уехать!» — посоветовала Дама.
«Как ни странно, она права, — согласилась Оторва. -— Вали, Зольникова, в
Степногорск!»
И она поехала на родину — к матери. Татьяна Игоревна, с некоторых пор
получавшая немалые денежные переводы и, конечно, догадывавшаяся о
появлении у дочери состоятельного друга, отнеслась к ее приезду со строгим
сочувствием. Мол, а чем же еще все это могло закончиться! Лида побывала на
могиле отца, повидалась со школьными подругами, повыходившими замуж,
нарожавшими детей и мыкавшими свое беспросветное провинциальное
счастье. Но особенно ее потрясла встреча с Димой Колесовым. Она, конечно,
знала, что, не попав в институт, он пошел в армию и потерял в Чечне ноги. Но Лидия
Николаевна просто остолбенела, узнав в грязном и пьяном околомагазинном
бомже своего первого сердечного друга.
— Зольникова! — крикнул он. — Это ты? А это я! Поцелуемся!
Она убежала, а Дима весь вечер разъезжал под ее окнами на своей
колясочке, отхлебывал из горлышка водку и орал что-то бессвязно страшное.
На следующий день у подъезда их пятиэтажки появился милицейский
«жигуленок» с нарядом. Тем же вечером мэр города, бывший инструктор горкома
партии, нанес Зольниковым визит вежливости и распорядился покрасить в
подъезде стены. Свое внимание к землячке он мотивировал заботой о незабвенной
победительнице городского конкурса красоты, о котором на самом деле все
давно позабыли. Лида ни минуты не сомневалась, кто на самом деле
скрывается за этой отеческой опекой.
29 НЕВА И'2002

Ю. Поляков. Подземный художник .
Эдуард Викторович позвонил через неделю и потребовал:
— Возвращайся! Нам надо серьезно поговорить.
На Казанском вокзале ее встретил Костя, и по его особенной
предупредительности она догадалась: что-то произошло. Так и оказалось: любовник
сделал ей предложение.
— Нет, я не могу разрушать твою семью! — ответила она. — Пусть все
будет по-прежнему. Мне с тобой и так хорошо.
— По-прежнему уже не будет. Я поговорил с Олей...
— И что?
— Она сказала, что давно к этому готова.
Бракоразводный процесс прошел без осложнений. Готовилась грандиозная
свадьба с венчанием и последующим гулянием в рублевском имении. Лида
специально слетала с Нинкой в Париж и купила там себе такое платье, по сравнению с
которым все эти каталожные свадебные чудеса просто сиротские фуфайки.
Но случилось иначе. Брошенная Оля впала сначала в депрессию,
сменившуюся чудовищным приступом мести, и в этом приступе она, в прошлом
инженер-химик, накормила младшего сына, одиннадцатилетнего Женю, какой-то
отравой. Мальчика еле спасли в реанимации. Когда ее увозили в сумасшедший
дом, она кричала, размазывая по исцарапанному лицу кровь и слезы:
— Он клялся здоровьем детей! Он клялся здоровьем детей!
В больнице Оля снова впала в совершенно растительную, необратимую, как
говорили врачи, депрессию, и Эдуард Викторович услал ее в высокогорную
швейцарскую лечебницу, откуда обычно не возвращались. А детей отправил
учиться в Англию.
На улаживание скандала ушло два месяца. Нинка, поддерживавшая все это
время подругу, снеслась со своим церковным разоблачителем, и тот, как
специалист, венчаться пока отсоветовал. Эдуард Викторович не настаивал: он
слишком страдал от случившегося. Тихо расписались в Грибоедовском и устроили
небольшой — человек на семьдесят — ужин в Белом зале ресторана «Прага».
Вызванная из Степногорска Татьяна Игоревна в своем люрексовом
учительском костюме чувствовала себя неуютно и терялась от предупредительной
назойливости официантов. А когда про бога Гименея запел специально
приглашенный знаменитый бас, мать посмотрела на дочь с благоговейным ужасом.
Добила же ее сидевшая рядом Нинка:
— Сволочь! Меньше штуки баксов за арию не берет.
— Откуда вы знаете? — сдавленно спросила Татьяна Игоревна.
— Он у нас на свадьбе тоже пел. Скажи, Рустик!
Рустам в подтверждение высокогорно цокнул языком.
После свадьбы улетели в Ниццу и провели первую брачную ночь в том же
отеле и в том же номере, где когда-то первые соединились телесно. Наутро
Эдуард Викторович, осунувшийся и постаревший от переживаний, тихо сказал
молодой жене:
— После всего, что мы натворили, единственное наше оправдание —
любовь. Если мы ее предадим...
— Никогда не предадим! — прошептала Лида.
Благородная Дама внутри нее содрогнулась и заплакала. Оторва
промолчала. Она попросту исчезла. Если бы навсегда!
Все это Лидия Николаевна вспомнила, дожидаясь мужа в их огромной спальне
с зеркальным потолком. Но он так и не пришел. Наверное, в тот вечер ему нужно
было просмотреть слишком много договоров...
30 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
5.
Эдуард Викторович заказал изящную золоченую рамку и повесил портрет в
столовой. Лида старалась не смотреть на рисунок подземного художника, а муж,
напротив, отрываясь от вегетарианской снеди, вглядывался в изображение, а
потом, точно сравнивая, переводил взгляд на жену и мрачнел.
Дела у него шли не лучшим образом: министра транспорта сняли за совсем
уж неприличную взятку, обидевшую всех остальных своей бесшабашной
громадностью. Новый министр, стажировавшийся некогда в Америке, оказался
приятелем Старкова. Отношения с Майклом, судя по обрывкам разговоров и
другим приметам, все более осложнялись, и порт неумолимо переходил под его
контроль. Эдуард Викторович нервничал. Лидия Николаевна несколько раз
слышала, как он, разговаривая с Майклом по телефону, срывался на брань. В
газетах стали появляться статьи с названиями «Битва за Северомысск» или «Два
медведя в одном порту». Не прерывая показательного служения Державе,
двоюродный брат Севы Ласкина изловчился и в отместку за давнюю подставу тоже
нагадил — мощно, но по-аппаратному изысканно. Однажды Эдуард
Викторович вернулся из Белого дома в совершеннейшем бешенстве: ему посоветовали
не упорствовать и уступить порт Старкову.
Они ужинали в полном молчании. Эдуард Викторович, по обыкновению, долго
смотрел на портрет, а потом сказал:
— Наверное, мы скоро уедем из России.
— Почему?
— Здесь слишком много американцев...
Вместо Марбеллы Лидия Николаевна полетела в Крым. Одна. Эдуард
Викторович обещал присоединиться попозже. Рустам ради смеха снял дачу, где
когда-то отдыхали члены Политбюро. Огромную, поросшую соснами
территорию огораживали высокие стены из бежевого кирпича. Въезд вовнутрь только
через КПП, почти военный. Номера были большие, трехкомнатные, но
бестолковые, обставленные с убогой советской роскошью. От сквозняка тихо
позванивали хрустальными подвесками совершенно театральные люстры. На
мебели сохранились жестяные инвентарные бирки, а в туалетных комнатах нет-нет
да пробегал юркий тараканчик.
Каменная лестница, обсаженная розовыми кустами, спускалась к морю.
Прежде здесь был великолепный песчаный пляж. Но лет двадцать назад
какой-то умник додумался со дна бухты драгами черпать песок для
строительных надобностей, и злопамятное море утащило сыпучую благодать в глубину,
чтобы затянуть свои донные раны. Пришлось машинами завозить гальку.
Рустам пробыл с ними три дня. Эдуард Викторович дважды звонил,
говорил, что вылетает, но потом все отменялось. Лидия Николаевна с интересом
наблюдала, как Нинка управляется с мужем. Рустам был худощав и
длинноволос — эдакий декадент с лицом кавказской национальности. Его отец еще при
советской власти работал главным гаишником в южной автономии, где правила
дорожного движения не соблюдают принципиально, и, будучи человеком
небедным, дал сыну хорошее московское образование. Рустам свободно говорил по-
английски, одевался с броской восточной элегантностью и до встречи с Нинкой
вел жизнь вагинального коллекционера.
Лидия Николаевна всегда удивлялась, как подруге удалось приручить этого
горного плейбоя. Понаблюдав поведение супругов на отдыхе, она многое
поняла. Варначева виртуозно играла роль сварливой невольницы: злила Рустама
дурацкими шуточками, подколами и капризами, на которые тот поначалу не
31 НЕВА 1Г2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
обращал внимания, потом начинал мрачнеть, и, наконец, его терпение лопалось,
тонкое лицо перекашивалось гневом, и он издавал странный гортанный звук:
— Э-э-х-а!
И тут Нинка преображалась, прямо на глазах превращаясь в льстивое,
льнущее, заглядывающее мужу в глаза гаремное существо. Рустам ее, конечно,
прощал, и через некоторое время они, загадочно переглянувшись, удалялись в
свой номер. По возвращении Рустам имел гордый вид кровника,
осуществившего сладкую месть, а Нинка светилась томностью жертвы, получившей
долгожданное наказание. Через час-другой она снова начинала целенаправленно
злить мужа, Рустам снова простодушно бесился — и все повторялось.
— Сына хочет, — доверительно сообщила подруге Нинка. — Старается!
Оставшись одна, Лидия Николаевна бродила по пляжу и вспоминала свою
первую поездку к морю вместе с родителями. Они отдыхали по профсоюзным
путевкам на турбазе «Солнечная» в третьем ущелье, близ Пицунды, и жили в
легком бунгало, рассчитанном на две семьи. За тонкой перегородкой
поселились молодожены, упивавшиеся брачной новизной так шумно, что наутро
Татьяна Игоревна, решительная общественница, отправилась к ним, долго вела
переговоры и строго условилась: они, семья Зольниковых, каждый вечер
обязуются ходить в кино, независимо от того, какой фильм показывают, а
молодожены в свою очередь должны окончательно насладиться друг другом в их
отсутствие и ночью спать, как положено нормальным людям.
За двадцатичетырехдневный отдых Лида накиношилась до одурения.
Фильмы были разные — в основном, конечно, советские, с выверенным семейно-
производственным конфликтом в начале и с торжеством справедливости в
конце. Наверное, именно эта с детства внушенная вера в неизбежную
справедливость и погубила многих простодушных людей, когда в Отечестве объявили
капитализм. Случались, правда, и зарубежные ленты, одна даже детям до
шестнадцати. В нескольких местах, где страстные поцелуи героев внезапно
обрывались, отец хмыкал и говорил тихонько:
— Вырезали!
— И правильно! — строгим шепотом отвечала мать.
После фильма они еще гуляли вдоль ночного моря, тихонько ворочавшегося
в своих галечных берегах. Лунная дорожка была похожа на косяк светящихся
золотых рыбок, уплывающих к горизонту. Отец возмущался тем, что за него,
взрослого человека с высшим образованием, государство решает, что ему можно
смотреть, а что нельзя, а это унизительно — и когда-нибудь весь этот детский
сад с баллистическими ракетами, занимающий одну шестую часть суши,
развалится со страшным грохотом.
— Ну, прямо из пятнадцатой школы! — обрывала его мать.
— Почему же из пятнадцатой? — обижался отец.
— Да потому! Ребенок слушает...
Молодожены оказались приличными людьми, соглашение старались
соблюдать, а если и нарушали, то тихонько-тихонько. Татьяна Игоревна качала
головой и возмущенно вздыхала, как она обычно делала, проверяя тетрадки
учеников и обнаруживая какие-то совершенно несусветные ошибки.
На второй день по приезде Лида сгорела на солнце до волдырей, ходила
вымазанная простоквашей, и соленый запах моря навсегда смешался в ее
сознании с запахом скисшего молока. Отец нырял с маской, а она сидела на
берегу, укрытая большим полотенцем, и ждала, когда он приплывет и положит к ее
ногам очередного краба, который тут же старался смыться бочком назад в море.
32 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
Николай Павлович страстно увлекался подводной охотой. В тот год в ущелье
приезжал иностранец — один из постояльцев высившихся на самом мысу
интуристовских башен. У него были огромные, похожие на перепончатые лапы
динозавра ласты, замечательный черно-желтый подводный костюм и
фантастическое ружье, бившее под водой, как уверял отец, метров на двадцать. Он
завистливо вздыхал и обещал Лиде, что когда-нибудь обязательно купит себе
такое же снаряжение. Тем не менее из своего дешевенького резинчатого
ружья ему удалось подстрелить однажды здоровенного лобана. Николай
Павлович договорился на кухне, и на ужин, к зависти остальных отдыхающих, им
вынесли на блюде зажаренную целиком рыбину. Отец резал добычу на куски и
говорил, что если бы они такую же заказали в ресторане, то это стоило бы не
меньше двадцати пяти рублей — большие по тем временам деньги.
Ведущий конструктор Зольников был добрым и совершенно
некорыстолюбивым человеком, но имел странную привычку все оценивать в деньгах.
Например, когда они возвращались на электричке с грибами из леса, он
совершенно серьезно прикидывал, сколько стоила бы такая корзинка на рынке, а поклеив
в их двухкомнатной квартирке обои, долго высчитывал и докладывал за
ужином, сколько бы с них слупила фирма «Заря».
Отец умер совсем молодым — в 94-м. После того, как закрылся оборонный
НИИ, куда он пришел сразу после окончания института, удалось устроиться
только ночным сторожем на мебельный склад. Николай Павлович страшно
переживал эту перемену в своей жизни — и вскоре заболел раком. У матери,
правда, имелась своя версия ранней смерти мужа. Она где-то прочитала, что
из Польши одно время по дешевке гнали в Россию мебель, изготовленную с
какими-то чудовищными экологическими нарушениями и выделявшую
вследствие этого в воздух канцерогенные вещества. Они-то и погубили отца.
Однажды, кажется, в Испании Лида с Эдуардом Викторовичем зашли в
большой спортивный магазин, где целый этаж был отдан под экипировку для
подводной охоты. Увидав точно такой же черно-желтый костюм, о каком
мечтал покойный отец, Лида заплакала.
Мать, всегда относившаяся к мужу со снисходительным неудовольствием,
точно к бестолковому ученику, после его смерти сильно сдала, превратившись
из цветущей, полногрудой женщины в преждевременную старушку. Больше всего
она переживала, что второпях взяла на кладбище слишком маленький участок,
да еще возле водопроводного крана, и там все время толклись родственники
усопших с банками и ведрами. Деньги, которые ей присылала Лида, она
отдавала в основном на восстановление храма, где до этого много лет был завод
безалкогольных напитков.
Лида, выйдя замуж и став полноправной хозяйкой рублевского имения,
долго уговаривала мать переехать к ним и наконец уговорила. Татьяна Игоревна,
выйдя из машины, долго стояла на мраморной лестнице, оглядывая парк и
огромный викторианский дом.
— Богато живете! — только и вымолвила она.
Причем слово «богато» мать произнесла с нарочитым южным «г», отчего
фраза прозвучала обидно и даже унизительно. Прогостив всего неделю,
Татьяна Игоревна уехала назад в Степногорск, на прощание посмотрев на Лиду так,
словно именно дочь и была виновата во всем, что случилось с отцом...
Бродя по берегу в ожидании наказанной Нинки и отмщенного Рустама,
Лидия Николаевна нашла на берегу пустую крабью клешню, и приставленный к
ней даже на отдыхе Костя изготовил по ее просьбе амулет, наподобие тех, что
2 3ак543 33 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
делал много лет назад отец. Николай Павлович заливал хитиновую полость
горячим сургучом, вставлял проволочную петельку и продевал леску. Увидев
подругу с амулетом на шее, Нинка стала звать ее «Нептуновной».
Рустам улетел в Африку на сафари, и Лида с Нинкой остались вдвоем, если не
считать телохранителя, который целыми днями сидел в дежурке с охраной, пил
вино, вспоминал с ними первую чеченскую войну и играл в нарды. Эдуард
Викторович позвонил и объявил, что никак не сможет вырваться даже на день. Он
ждал обещанную аудиенцию у президента и возлагал на нее большие надежды.
Подруги загорали совершенно голые — за заборчиком, увитым виноградом.
Иногда они замечали, как над оградой смотровой площадки появлялись
осторожные головы охранников, подглядывавших за ними.
— Опять! — возмущалась Лидия Николаевна.
— Не обращай внимания! — успокаивала Нинка.
Лида вспомнила еще одну поездку к морю, когда ей было уже лет
тринадцать и ее недавно совершенно мальчишеская грудь стала еле заметно
припухать. Она объявила родителям, что без лифчика купаться не станет.
— Не ерунди! — оборвала мать. — Ничего еще не заметно...
Обнаружив, что девочки, даже моложе ее, купаются, разумеется, в
полноценных купальниках, Лида расплакалась, убежала в бунгало и отказалась
выходить на пляж. Она лежала на кровати и обиженно читала взятые в
библиотеке затрепанные, пахнущие соленой сыростью книжки. Но Татьяна Игоревна была
неумолима:
— Ну, прямо из пятнадцатой школы! Запомни, меня не переупрямишь!
На второй день родители поссорились, отец обозвал жену «унтером Приши-
беевым в юбке», взял из спрятанных в матрас «фруктовых» денег десять
рублей, поехал в пицундский универмаг и вернулся с пестрым, в цветочках,
жутким купальником, который вдобавок оказался еще и велик. Татьяна Игоревна,
потрясенная мужниным бунтом, безмолвно взяла купальник и ушила. Наутро
Лида вышла и гордо проследовала к воде, удивляясь, почему никто из
разлегшихся на берегу не замечает, что она теперь уже совсем как взрослая.
Над оградой смотровой площадки вспыхнул ослепительный блик: охранники
рассматривали их уже в бинокль.
— Надо Косте сказать! — взорвалась Лида, закрываясь полотенцем.
— Да брось ты, Нептуновна! — отозвалась Нинка. — Костя заодно с ними.
Тебе жалко? Пусть мужики посмотрят, пока есть на что!
От скуки они читали дурацкие дамские романы, сочиненные полными
идиотками, и цитировали друг другу особенно восхитительные своей мезозойской
глупостью места:
— Лидк, вот слушай: «Он долго целовал ее отзывчивое тело, словно хотел
губами изучить каждый миллиметр этой бархатной, пьянящей кожи, а потом
властно, почти грубо вошел в нее...»
— И заблудился...
— И заблудился! — подхватывала Нинка, хохоча. — Слушай, Лидк, а
может, нам с тобой стать лесбиянками?
— Зачем?
— Ну, так... для разнообразия. Знаешь, ко мне на втором курсе приставала
эта... как ее? Сцендвижение у нас преподавала...
— Елена Леопольдовна?
— Ага, Елена Леопольдовна. Я тогда молодая была, глупая, ничего не
понимала, а недавно вдруг сообразила, что она за мной, оказывается, ухаживала.
34 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
— А как ухаживала?
— Показать?
— Иди к черту!
— Какая-то ты все-таки, Лидка, грубая, нелесбическая, честное слово!
Лидия Николаевна подолгу плавала в море, ныряла как можно глубже и
старалась понять, что чувствовал отец, охотясь в зеленом подводном сумраке,
среди поросших длинными бурыми водорослями скал, которые словно
раскачивались в такт пробегавшим наверху волнам. Иногда она воображала, что если
навсегда сдержать дыхание, перетерпеть страх, то в организме произойдут
волшебные изменения — и она превратится в русалку. Но в русалку она,
конечно, не превращалась, а выскакивала на поверхность и долго не могла надышаться,
потом выходила из воды, валилась на песок, еще оставшийся кое-где возле
сосен, и мокрое тело покрывалось влажной сыпучей коркой.
А если песок пристанет к коже навсегда, фантазировала Лида, и она
вернется к мужу в таком вот наждачном состоянии, интересно, бросит ее Эдуард
Викторович?
Как-то вечером они с Нинкой поехали в ресторан «Моллюск», вылепленный
из цветного бетона в виде гигантской раковины с циклопическими шипами. Когда
подруги вышли из машины, прибрежные альфонсы буквально бросились им
навстречу, но, завидев страшенную физиономию Кости, сразу остыли и с
тоской наблюдали их одинокий ужин, не отваживаясь даже пригласить на танец.
В углу ресторанной залы имелась небольшая сцена, уставленная
аппаратурой. Сначала сцена пустовала, но потом на ней появились простолицая,
скромно одетая девушка и длинноволосый парень в джинсах и майке. Завидев их, Нинка
сначала даже поморщилась: «Ну вот, пожрать спокойно не дадут!» Но это только
сначала. Пела девушка замечательно. Репертуар ее состоял в основном из
курортных шлягеров. И хитренькая девушка начинала каждую песню именно
так, как исполняла ее какая-нибудь звезда, — временами казалось даже, что
она просто старательно раскрывает рот под «фанеру». Но потом хитрунья,
лукаво и нежно переглянувшись с длинноволосым парнем, мороковавшим у
синтезатора, вдруг обнаруживала необыкновенно сильный, изощренный голос и
начинала вытворять такое, что столичные аранжировщики поиздыхали бы от
зависти в своих миллионных студиях. После каждого исполнения ресторан
взрывался аплодисментами, и восхищенные курортники несли певице деньги,
которые она не брала — лишь величественно кивала на корзиночку, стоявшую на
одном из усилителей, а потом, улучив мгновение, исподтишка взглядывала в
ожидании похвалы на своего аккомпаниатора. Тот благосклонно улыбался, но
было заметно, что корзиночка интересует его куда больше, нежели
влюбленная в него певица.
— Талантливая! — восхищенно сказала Лида, отправив с официанткой сто
долларов, перемещение которых от сумочки до корзиночки было тщательно
отслежено длинноволосым.
— Супер! Московские курлыкалки отдыхают! — согласилась Нинка,
отрывая взгляд от понравившегося ей бармена, похожего чем-то на Харатьяна. (Она,
кажется, совсем уже позабыла свои однополые фантазии...)
— Неужели ее до сих пор никто здесь не заметил?
— Кто? Талант — это укор бездарностям. А их всегда больше. Разве пустят?
— Но ведь кто-то же прорывается?
— Конечно! Некоторые и до Москвы добираются. Автостопом — на
попутных кроватях. Но у этой не получится. На мордочку ее посмотри! Будет здесь
35 НЕВА 1Г2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
всю жизнь глотку драть, кормить своего патлатого, заведет от него ребеночка,
и ку-ку... Талант должен доставаться стервам!
— Жаль.
— Жизнь безжалостна, как нож гинеколога! — вздохнула подруга.
В перерыве певица подсела к стойке и залпом осушила бокал красного вина.
— Вот, а потом сопьется, — буркнула Нинка.
Странно, что она это вообще заметила, так как вовсю переглядывалась с
барменом. В самый разгар переглядываний позвонил из Африки Рустам и
сообщил, что застрелил льва.
Выйдя из ресторана, подружки решили прогуляться по широкой, уходившей
вдаль аллее, явно недавно проложенной, вымощенной белыми плитами и
обсаженной по сторонам молодыми кипарисами. Никто за ними не увязался: их тыл
надежно прикрывал Костя. В воздухе веяли головокружительные ночные
ароматы, где-то мерно шуршало море, а звезды над головой сияли, словно
иллюминация в далеком небесном городе. Аллея оборвалась внезапно. Из-за последнего
кипариса выскочил непонятно как оказавшийся впереди Костя и предупредил:
— Дальше — грязь!
И в самом деле, впереди была огромная, полная звезд лужа.
Старков возник неожиданно — за день до отъезда. Он тихо вошел на пляж и
замер, сравнительно разглядывая обнаженных подружек. Первой заметила его
Лидия Николаевна.
«Закройся!» — взвизгнула Дама.
«Не так быстро!» — очнулась Оторва.
Глядя, как подруга набрасывает на себя полотенце, Нинка, наоборот,
раскинулась еще завлекательнее и томно упрекнула нежданного гостя:
— Майкл, как вам не стыдно находиться в обществе голых дам одетым?
Он радостно улыбнулся, стянул шорты вместе с плавками, показательно
игранул мышцами и с разбегу нырнул в воду.
— Хорош, хомо самец! — вздохнула Нинка. — К тебе приехал...
— Ты с ума сошла! — Лида быстро натягивала купальник. — Зачем ты его
заставила раздеться?
— Ага, такого заставишь! А нудизм, подруга, единственное утешение в
нашей нудной жизни!
Лида встала и положила полотенце у самой воды. Миша выходил из волн,
словно молодой бог, простодушно не ведающий срама. Увидев полотенце,
Старков снисходительно улыбнулся и неторопливо обернулся им, давая возможность
по достоинству оценить содержимое загорелых чресл. Нинка, вняв
возмущенным взглядам подруги, прикрылась книжкой с целующейся парочкой на
обложке, и весело спросила:
— Какими судьбами, мистер Старк, в наш женский монастырь?
Оказалось, Миша был в Ялте по делам очень важного груза, надолго
застрявшего там из-за незалежной упертости хохляцких таможенников, а дальше
его путь лежал в Севастополь, где ему под видом металлолома обещали
продать свеженький противолодочный крейсер, заказанный и уже частично
оплаченный китайцами. И вот он, так сказать, по пути решил проведать
очаровательных дам.
— Майкл, ты, наверное, шпион? — засмеялась Нинка.
— Конечно, меня зовут Бонд. Джеймс Бонд. И я очень люблю красивых
женщин!
— Эдуард Викторович знает, что вы здесь? — тревожно спросила Лида.
36 НЕВА И'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
— Разве я похож на самоубийцу? — захохотал Старков.
Ужинать поехали в «Моллюск». По пути наперебой расхваливали Майклу
необыкновенную певицу.
— Если вы не преувеличиваете, то это интересно! У меня есть знакомый
продюсер — ищет таланты...
Но в тот вечер, как назло, пела совсем другая девушка, восполнявшая
полное отсутствие вокальных данных буйной автономией роскошных ягодиц.
Денег ей несли еще больше, и она благодарно вминала их в свой бездонный лифчик.
Когда проходили мимо бара, Нинка кивнула белокурому двойнику Харатья-
на, словно старому знакомому В тот вечер она была томно рассеянна,
жаловалась на духоту и несколько раз выбегала из-за стола якобы подышать свежим
воздухом. Майкл рассказывал о том, как жил с родителями в Америке и долго,
поначалу безуспешно, учился быть нерусским. Со временем научился, и
однажды, затащив в постель студентку соседнего колледжа, наутро он признался ей,
что приехал из России.
— Сначала эта воспиха обалдела и подумала, что я ее разыгрываю...
— Кто? — не поняла Лида.
— WASP — white Anglo-Saxon protestant, — объяснил Старков. — Жуткие
зануды! Потом она страшно испугалась и прямо от меня, кажется, побежала в ЦРУ...
— А разве в Америке тоже стучат? — удивилась Нинка, в очередной раз
вернувшаяся с воздуха.
— Bay! Так стучат, как в доме во время ремонта!
Весь ужин он смотрел на Лидию Николаевну с нескрываемым
вожделением, и она всячески корила себя за то, что надела платье с глубоким вырезом.
«А ведь я тебя предупреждала!» — ворчала Дама.
«Нормально, — успокаивала Оторва. — Тебе же приятно!»
«Ничего приятного! У этого Майкла ухмылка сексуально озабоченного
тинейджера!»
«А по-моему, у него очень милая детская улыбка...»
Нинка объявила, что у нее страшно болит голова и что Костя отвезет ее, а
потом сразу вернется за ними. Оставшись вдвоем, они еще долго
разговаривали. Майкл рассказывал, как страшно испугался, когда после ареста отца к ним
ввалились с обыском и перерыли всю квартиру в поисках запрещенной
литературы. Он даже стал заикаться, и вылечили его только в Америке —
старенький логопед из военной еще эмиграции. У него на стене в кабинете висел
портрет генерала в очках — Власова.
— Теперь я заикаюсь только, когда очень в-в-волнуюсь! — с улыбкой
сказал Майкл и под столом положил ей руку на колено.
«Пощечину! Дай ему пощечину!» — заголосила Дама.
«Зачем? Тебе же нравится!» — хмыкнула Оторва.
— Значит, сейчас вы волнуетесь? — спокойно спросила Лидия Николаевна.
— К-конечно! — рассмеялся Старков, и его теплая ладонь осторожно
двинулась дальше.
— Уберите руку! — тихо приказала Лидия Николаевна.
— Почему? Я же вас люблю! Давно. Вы же знаете.
— Нет, не знаю. Надеюсь, Эдуард Викторович тоже не знает.
— Надеюсь, — помрачнел Майкл и убрал руку.
— Скажите, Майкл, что происходит у вас с моим мужем? — очень
серьезно спросила она.
Эта серьезность происходила, наверное, от стыда и недовольства собой,
37 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
потому что на том месте, где побывала его ладонь, остались теплые
благодарные мурашки.
— Эдуард, к сожалению, не может понять, что теперь время
цивилизованного бизнеса.
— Он очень переживает из-за порта.
— Вы, русские, странные люди. Переживать надо из-за другого. Вот я
переживаю из-за того, что совсем вам не нравлюсь, — Майкл отхлебнул вина и
внимательно посмотрел Лидии Николаевне в глаза. — Я правильно вас понял?
— Я замужем, — вытерпев его взгляд, ответила она.
— Вы просто как наши воспихи! Они, конечно, изменяют мужьям, но потом
очень переживают.
— Мне эти переживания не грозят.
— Жаль. А Эдуард просто не умеет управлять портом. Это может плохо
кончиться, и я этого никогда не допущу. Я вложил в дело слишком много денег.
Когда они покидали ресторан, за стойкой хлопотал совершенно другой
бармен. Костя довез их, лихо вписываясь в извилистые повороты. Казалось,
машина мчится не по шоссе, а скользит, словно по монорельсе, по белой
разделительной полосе. Лидия Николаевна, поблагодарив за ужин, направилась в свой
номер, а Майкл остался около машины и о чем-то заговорил с телохранителем.
Она была немного пьяна, возбуждена, хотела перед сном поболтать с
Нинкой, но дверь подруги оказалась заперта, и на стук никто не откликался.
Огорченная Лидия Николаевна долго сидела на балконе, прислушиваясь к странным
таинственным звукам, какие может рождать только сонное море. По телу
блуждали нежные безымянные воспоминания, вызывавшие в душе умиротворяющую
тоску. Потом она легла в холодную и чуть влажную постель, но спать не
хотелось. Лидия Николаевна дочитала книжку, закончившуюся, как всегда,
сногсшибательной свадьбой героев, выключила ночник и уже почти задремала, когда
скрипнула дверь. Она открыла глаза: на пороге — совершенно голый — стоял
Старков и улыбался с детским лукавством. В свете заоконного фонаря его тело
напоминало вырезанного из черного дерева языческого идола.
— Вы с ума сошли! Уходите сейчас же! — почти закричала она. — Если
Эдуард Викторович узнает...
— Не узнает. Я заплатил Косте.
— При чем здесь Костя?
— Не бойся! Никто ничего не узнает! — он медленно подошел к кровати и
встал на колени. — Нам будет очень хорошо. Очень!
— Я закричу!
— Обязательно закричишь! Я обещаю...
— Нет! — она с размаху ударила его по лицу.
Он поймал ее руку и поцеловал.
«А он нахал!» — возмутилась Оторва.
«Заткнись, дура!» — совершенно Нинкиным голосом ответила ей
Благонамеренная Дама.
Старков в самом деле оказался необычайным постельным искусником,
обладающим почти спортивной сноровкой, — и поначалу Лидия Николаевна чуть
не потеряла сознание от неведомой прежде остроты содроганий, но ближе к утру
она испытывала уже тошнотворное состояние человека, объевшегося
деликатесами.
— Ты не разочарована? — спросил Миша во время недолгого тайм-аута.
— Я устала, — ответила Лидия Николаевна.
38 НЕВА 11*2002

, Ю. Поляков. Подземный художник
Светало, когда Старков, еще раз основательно продемонстрировав свою
неутомимость, поднялся с постели и пошел к двери. На минуту он задержался у
зеркала и, с восхищением оглядев себя, игранул могучей грудной мышцей. Лидии
Николаевне стало так стыдно, так горько и противно, как никогда еще в жизни.
— Ничего не было! Запомни, ничего не было! — прошептала она.
— Конечно, ничего! — ответил он, озирая ее с тем профессиональным
удовольствием, с каким, наверное, легкоатлет смотрит на планку, которую долго
не мог преодолеть и вот наконец взял.
И вышел.
В ту же минуту она бросилась под душ, пустила горячую воду, почти
кипяток, и долго смывала с себя случившееся. Ей казалось, если его остропахнув-
ший спортивный пот впитается в кожу, Эдуард Викторович обязательно
почувствует и обо всем догадается.
К завтраку она вышла поздно.
— Ну и зря! — сказала Нинка.
— Что — зря? — похолодела Лидия Николаевна.
— Не далась такому мужику! О чем на пенсии вспоминать будешь,
неуступчивая наша?
— Ты его видела?
— Ну да! Я как раз вернулась, когда он уезжал. Плакал, как ребенок,
говорил, что в Америке таких верных жен нет...
— А ты?— спросила Лидия Николаевна, краснея. — Как ты?
— Что я? Качели... — угрюмо ответила Нинка.
Перед отлетом они хотели съездить на базар, но Костя не подал вовремя
машину: заигрался с охранниками в нарды.
— В чем дело? — возмутилась Лидия Николаевна.
— Пардон, мадам! — ответил он с очевидной хамоватостью.
— Ты что, денег накопил? — обозлилась Нинка.
— Накопил! — ухмыльнулся Костя и обидно хрюкнул перебитым носом.
6.
В самолете Лидия Николаевна несколько раз доставала зеркальце и
выискивала в лице, в глазах приметы давешней измены.
— Прыщи — от морской воды, — успокоила ее Нинка.
В аэропорту их ждали две машины. Вторая с охраной.
Когда медленно открылись бронированные ворота усадьбы и они подъехали
к дому, Лидия Николаевна заметила, что одетых в черное охранников стало
больше.
— Что-нибудь случилось? — спросила она водителя.
— Пока вроде нет, — ответил Леша.
Эдуард Викторович встретил ее холодно и даже поцеловал в щеку с
видимым усилием.
— Что происходит? — встревожилась она.
— Просто устал...
За едой, как обычно, сидели напротив друг друга в разных концах стола. Муж
была угрюм.
— Что президент? — спросила она.
— Занят.
— Как дела в порту?
— Плохо. Старков оказался негодяем.
39 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник .
— Что-то еще можно сделать?
— Делаю. Как ты отдохнула?
— Очень хорошо. Жаль, что ты не выбрался. Погода была прекрасная. Я
загорала без купальника. Увидишь!
— Это все?
— Нет, не все... Нинка склоняла меня к лесбиянству.
— Склонила?
— Это же шутка, Эд!
— Ах, шутка?
Муж молча прихлебывал тибетский чай. Лидия Николаевна ела фруктовый
салат и думала о том, что сегодня будет с ним необыкновенно нежна, но,
конечно, не настолько, чтобы чрезмерной отзывчивостью выдать свою вину.
Оглядывая залу, она посмотрела на портрет и вздрогнула от неожиданности: в
глазах нарисованной женщины появилась какая-то блудливая поволока.
— Теперь заметила? — спросил муж.
— Что?
— Когда протирали пыль, повредили графит. Рисунок был плохо
зафиксирован. Иди к себе!
— Ты придешь?
— Попытаюсь...
Поднявшись в спальню, Лидия Николаевна снова долго смотрела на себя в
зеркало, стараясь уловить случившиеся в ней предательские перемены, потом
ей показалось, что от тела все-таки исходит еле уловимый запах курортной
измены, и она натерлась специальным ароматическим кремом, который купила
когда-то в Париже, но так ни разу им и не воспользовалась. Потом вдруг
спохватилась, что именно этот неведомый мужу запах может вызвать подозрения,
и долго смывала крем с кожи, до красноты натираясь мочалкой.
Эдуард Викторович все не шел. Она, чтобы отвлечься, позвонила Нинке и
выяснила, что Рустам подхватил в Африке жуткую кишечную инфекцию и стал
«настоящим санузником».
Муж так и не появился. Ночью ее разбудили крики. Она припала к окну и
увидела, как по освещенной лестнице несколько охранников протащили какого-
то человека, изуродованного до кровавой неузнаваемости. Только по
сломанному носу можно было догадаться, что волокли они Костю. Она забилась в угол
и, дрожа от ужаса, ждала, когда придут за ней.
«Вызывай милицию!» — истошно вопила Благонамеренная Дама.
«Какая милиция! У него вся милиция куплена! — злорадно отвечала
Оторва. — Раньше надо было думать!»
— Пропадите вы пропадом! — заплакала Лидия Николаевна. — Суки!
Снаружи что-то происходило: слышались отрывистые команды, хлопанье
автомобильных дверей, рокот моторов, но подойти к окну было страшно.
Потом все стихло. Выждав с час, она спустилась в холл. В камине чуть
шевелились дотлевавшие угли. Лидия Николаевна подошла и заметила золотой уголок
от сгоревшей рамки.
Утром приехала Нинка, необычно серьезная и бледная.
— Телевизор смотрела? — спросила она с порога.
— Какой телевизор?
Нинка молча включила огромный плоский экран. Заканчивалась популярная
гастрономическая передача «ВИП-кухня», которую вел популярный некогда бард.
В гостях у него был известный правозащитник, еще в прежние времена просла-
40 НЕВА И'2002

Ю. Поляков. Подземный художник
вившийся всемирно известной антисоветской голодовкой, кажется, вместе с
Романом Старковым. Теперь он показывал телезрителям, как готовится его
любимое блюдо.
— А лучок? — с усмешкой умного грызуна спрашивал бард.
— А лучок мелко пошинкуем. Без лучка никак нельзя! — весело отвечал
бывший диссидент, орудуя большим ножом.
— Ножичек чувствуете? — не унимался бард. — Фирма «Золлинг».
Рельсы можно пилить...
— Чувствую!
Наконец пошли новости. В самом конце диктор с добродушным
удовлетворением сообщил, что ночью в Москве снова произошло громкое
смертоубийство: в перестрелке погибли несколько человек, и среди них — совладельцы
одного крупного российского порта. Имена совладельцев в интересах следствия
пока не называются. Подробности трагедии в следующем выпуске новостей.
Сказав все это, диктор быстро глянул на зрителей, давая понять, что разве только
идиот не догадается, о ком именно идет речь.
— Вот козлы! — прошептала Нинка. — Из-за денег!
Лидия Николаевна почувствовала в теле тошнотворную легкость и
потеряла сознание.
7.
После похорон мать, непривычно ласковая и заботливая, увезла ее в Степ-
ногорск. Конечно, никакой милицейский «жигуленок» уже не дежурил около
подъезда, и никто не наносил визиты вежливости. Только Дима Колесов,
чистый и трезвый, пришел к ним, скрипя новенькими, подаренными, кажется,
Соросом протезами, и принес давнюю фотографию конкурса красоты, на котором
Лида была избрана королевой.
— Не пьешь? — строго спросила Татьяна Игоревна.
— Зашился, — ответил он и безнадежно посмотрел на одноклассницу.
Месяц она прожила словно в оцепенении, горстями пила таблетки, которыми
ее снабдила Нинка, но все равно просыпалась среди ночи и мучилась
воспоминаниями. В этих воспоминаниях смешалось все: и глумливая усмешка диктора,
сообщающего о смерти мужа, и победная улыбка Старкова, выходящего из ее
номера, и недоверчивая ухмылка следователя, домогавшегося, зачем все-таки
Майкл Стар, будучи в непримиримой ссоре с Эдуардом Викторовичем,
навещал ее в Крыму.
Но самым невыносимым было воспоминание о похоронах. Нинка не
оставляла подругу ни на минуту. Вместе они собирали вещи, чтобы отвезти в морг.
Варначева долго стояла, вздыхая, перед открытым стенным шкафом, где, словно
в магазине, теснились бесчисленные костюмы убитого. «Сколько же нужно
живому! — подумала Лидия Николаевна. — А мертвому — всего один
костюм. Навсегда...»
В морге они встретили старшего сына Эдуарда Викторовича — Леню. Она
никогда его не видела, но сразу узнала: на рабочем столе мужа стояла большая
фотография, запечатлевшая всю их дружную и счастливую некогда семью. Леня
глянул на мачеху такими же бесцветными, как у отца, глазами и отвернулся. С
ним был красномордый бородач в золотых очках и кожаном пиджаке. Он
хамовато разъяснил, что все хлопоты и расходы, связанные с похоронами, семья
берет на себя, а вдова (это слово он произнес с ухмылкой), если хочет, может
прийти на отпевание.
41 НЕВА П'2002

Ю. Поляков. Подземный художник ,
— А кто вы, собственно, такой? — возмутилась Нинка.
— Скоро узнаете! — пообещал бородач.
В елоховском храме народу собралось немного: родственники, сотрудники и
какая-то правительственная мелочь. Да еще несколько прихожан, узнавших, что
отпевать будут «того самого», остались после утренней службы,
перешептывались и рассматривали траурную Лиду с осуждением, а детей убиенного с
сочувствием. Смысл перешептываний сводился к тому, что настоящая вдова
сидит в сумасшедшем доме, а эта, в черном, так, приблудная.
Из Лондона на похороны прилетели также дочь и младший сын Эдуарда
Викторовича, и Лидия Николаевна постоянно ловила на себе их гадливые
взгляды. Красномордый все время что-то шептал на ухо Лене, а тот согласно кивал.
Нинка сообщила, что навела справки: бородач — известный адвокат с
роскошным имиджем и очень нехорошей репутацией.
Эдуард Викторович лежал в дорогом дубовом гробу, точно в огромной
полированной шкатулке с откинутой крышкой. Серое лицо его было спокойно, а
фиолетовые губы чуть искривлены в загадочной покойницкой усмешке.
Она вспомнила, как, выйдя из Лувра, они долго гуляли по весеннему Парижу
и рассуждали о загадочной улыбке Моны Лизы.
— Ничего загадочного, — говорил Эдуард Викторович. — Она тихонько
изменила мужу и смеется над ним!
— Фу, как не стыдно! — возмущалась Лидия Николаевна. — При чем тут
измена?
— Ладно! Вторая версия,—легко согласился он. — Ее смешит совсем другое:
мужчины поклоняются красивым женщинам, как богиням, а у богини в это
время живот пучит...
— Ну и что? — пожала плечами Лидия Николаевна. — Античные боги
страдали человеческими недугами и все-таки оставались богами, потому что были
бессмертны...
— Что значит «были бессмертны»? У бессмертия нет прошедшего времени!
— Да, действительно глупо! — согласилась она.
И вот сейчас, глядя на неживое лицо мужа, Лидия Николаевна вдруг поняла:
у Моны Лизы тоже, оказывается, мертвая улыбка — ив этом вся разгадка...
Подошел деловитый батюшка и зарокотал привычной скороговоркой. Лидия
Николаевна не вслушивалась в слова, неумело крестилась следом за матерью
и вздрагивала всем телом, когда певчие подхватывали тоненькими голосами:
«Покой, Господи, душу усопшего раба Твоего Михаи-и-ила!» Ей казалось, что
отпевают не мужа, лежащего в гробу, а совсем другого человека с неведомым
именем Михаил. Ведь она знала, чувствовала, принимала в себя только вот это
теперь уже холодное тело по имени Эдуард Викторович, а о существовании
нетленного «Михаила» даже и не подозревала.
Когда прощались, она склонилась над мужем, но так и не решилась
прикоснуться губами к бумажному венчику, прикрывавшему холодный лоб. Похоронили
его на Новокунцевском кладбище между скромной могилой знаменитого физика
и черномраморным обелиском, где в полный рост красовался широкогрудый
улыбающийся браток, а на цоколе были выбиты слова: «Любим, помним, отомстим».
Живя у матери, Лида почти не выходила из квартиры. К вечеру, вернувшись с
работы, Татьяна Игоревна рассказывала дочери школьные новости, потом
садилась проверять тетрадки и тяжело вздыхала, горюя то ли над неистребимыми
ученическими ошибками, то ли над жизнью, безжалостной и невосполнимой.
Как-то днем возле их дома остановились два джипа. Из одного вылез оде-
42 НЕВА 11*2002

Ю. Поляков. Подземный художник
тый в длинную шубу красномордый адвокат, а из другого выскочили
плечистые ребята в меховых куртках. Лидия Николаевна была дома одна. Они
ввалились в квартиру и долго с удивлением оглядывали невзрачную обстановку.
Наконец адвокат достал из крокодилового портфеля пачку бумаг и вежливо сказал:
— Подписывайте!
— Что это?
— Подписывай! — вдруг заорал он, багровея. — А то подложим тебя к Эдику,
чтоб не скучал!
Она подписала. После этого у нее остались только квартира на Зоологической
и розовый джипик, да еще драгоценности, в разное время подаренные мужем.
В Москву Лидия Николаевна вернулась весной, когда улицы были уже почти
летние, но в подворотнях дотаивал грязный снег. Она сидела дома и смотрела
в окно на содержанок. Иногда заходила Нинка, беременная и озабоченная тем,
что будущий ребенок может оказаться блондином, катастрофически непохожим
на Рустама.
— Вот сволочь! — ругалась Варначева. — Сына ему подавай! То не хотел,
а теперь приспичило!
— Кажется, бармен был крашеным, — успокаивала ее Лидия Николаевна.
Следствие все еще тянулось, ее постоянно вызывали на Петровку и
выспрашивали, например, о том, куда мог бесследно исчезнуть служивший в охране
Эдуарда Викторовича Константин Сухарев, бывший десантник и отец двоих
детей. Она в ответ только пожимала плечами, мол, делами мужа не
интересовалась и ничем следствию помочь не в состоянии.
Однажды, собравшись с силами, Лидия Николаевна съездила на кладбище.
На обелиске братка появилось свежевыбитое слово «Отомстили!». Она
убрала просевшую за зиму могилу и зашла в мастерскую — прицениться, сколько
будет стоить памятник. Но ей ответили, что памятник уже заказан, и даже
показали большую глыбу белого мрамора, из которого его скоро начнут тесать.
Возвращаясь с кладбища, Лидия Николаевна, повинуясь неодолимому
желанию, остановилась в том же самом месте, на углу Воздвиженки и Арбатских
ворот, вышла из машины и спустилась в переход. Там все было по-прежнему,
только уголок, где прежде сидел Володя, теперь занимала художница в кожаной
куртке, обмотанная ярко-зеленым в красных маках платком. Навстречу
поднялся изнывающий без работы псевдо-Сезанн:
— Кого ищем, мадам?
— А где Володя?
— Какой Володя?
— Вон там сидел...
— Ах, Лихарев! Так его давно нет.
— Нет? А что с ним случилось? — испугалась она.
— Может, за границу умотал. Он же мастер! А сюда так, для баловства
ходил...
— Жаль.
— Чего же жаль? Давайте я вас изображу!
— Вы так не умеете, — ответила Лидия Николаевна и, сдерживая слезы,
быстро пошла к выходу.
Поднявшись наверх, она все-таки не выдержала и разрыдалась.
Предвкушавший поживу молоденький постовой, увидев плачущую хозяйку розового
джипика, растерялся, махнул жезлом и отпустил ее восвояси...
2001—2002
43 НЕВА П'2002

ВИТАЛИЙ ДМИТРИЕВ
Весь мир летит в тартарары,
но рядом все же
две неразлучные сестры,
что так несхожи:
одну к успеху не влечет —
не ищет славы,
другая — этим лишь живет.
И обе — правы.
И обе знают, что творят
назло друг другу.
Маше
Жизнь затянулась, но обряд
идет по кругу.
Им даже душу не спасти
от глупой мести.
Пойми их, Господи, прости
за то, что вместе
они пребудут вновь и вновь,
судьбой гонимы,
за то, что Вера и Любовь —
неразделимы...
Ночью в подъезде, где лампочки то ли разбили,
то ли свинтили, стоишь, к темноте привыкая.
Дом словно вымер, как будто его разбомбили
и расселили уже. Тишина-то какая.
Словно полопались все заводные пружины.
Вытянув руку, бредешь и бубнишь поневоле:
«Нужно б свечей прикупить, фитилей, керосину,
масла лампадного, спичек, поваренной соли...»
История, как правило, не лжет,
но опускает мелкие детали.
Когда-нибудь мы сможем вспомнить год,
а месяц, день... Наверное, едва ли.
Часы, минуты прожитого дня
не возвратить. Бессмертны лишь
мгновенья.
История не лжет, но и она
Е. Игнатовой
стирает кое-что без сожаленья.
Эпохе не хватает мастерства.
Добротности твореньям не хватает.
Лишь музыка мгновеньями жива,
лишь у нее такие же права,
что и у смерти — душу возвышает.
Все прочее — слова, слова, слова...
Целое море огней под крылом самолета.
Утром посмотришь — лишь груда убогих строений.
Так и любовь наша — только в ночи еще светит,
а на поверку — руины, пейзаж после битвы,
битвы, в которой искать победителей — глупо.
Виталий Владимирович Дмитриев родился в 1950 году в Ленинграде. Окончил факультет
журналистики ЛГУ в 1977 году. Публиковался в журналах «Нева», «Знамя», «Октябрь», «Дружба
народов», «Континент» и др. Член СП. Живет в Санкт-Петербурге.
44 НЕВА П'2002

В. Дмитриев. Стихи
За то судьбе скажи спасибо, За то благодари фортуну,
что в карте жизни всех названий что отрочества не случилось,
уже не различаешь, ибо что вслед за детством — сразу юность.
бумага вытерлась до ткани, А зрелость где? — скажи на милость.
до полотна, до основанья, Ах молодость — ты затянулась
до непрочтенья, до зиянья, и недоперевоплотилась...
читай — до дыр, на самых сгибах.
ДЕСЯТИСТИШИЯ
Так ласточка ныряет под карниз, —
бездомной жизни злеет постоянство,
всего-то и осталось ей пространства -
то вверх швыряет бедную, то вниз.
Ей прилепиться к дому твоему
да в тесноте случайной отогреться.
Благослови пернатое соседство,
позволь остаться — все не одному.
Потом уйди, когда настанет срок
понять, что ты и с нею одинок.
Оставишь дом, теперь уже не твой,
прозреешь, чтобы заново ослепнуть,
полюбишь тишину и детский лепет,
обманчивый размеренный покой,
замедленное время увлечет,
закружит, словно щепку у запруды,
потом швырнет неведомо откуда
неведомо куда, в круговорот
встреч и разлук. Ты зря их избегал.
Остановись, мгновение. Устал.
Вот так в метро, глаза полуприкрыв,
чтоб стали неразборчивыми лица,
выискиваешь простенько мотив
в колесном перестуке. Но случится —
уничтожая хаос и разлад
сквозь лязганье безумного железа,
застав врасплох, нагрянет Пергалези,
и ты, чужим страданием объят,
подхваченный неведомым теченьем,
чему-то улыбнешься с облегченьем.
45 НЕВА 1Г2002

ВЛАДИМИР ХОЛКИН
ВО МНЕ
ПОВЕСТЬ
Посвящается Владимиру Михайловичу Акимову,
моему учителю
Нет ничего ужаснее, безнравственнее, как быть без приюта в
большом городе, шляться без цели по улицам, чувствовать
голод и видеть перед собою зрелище довольства и роскоши.
В. С. Печерин. Замогильные записки
Внезапно похудевшее, теперь лишь случаями, наспех и неопрятно
выбриваемое лицо — лицо, от глаз чужих и любопытных уставшее, а глазами
близкими и участливыми уже забываемое, — собственное его, заброшенное
заботой, лицо показалось ему в зеркале красивым. Он прикоснулся ладонью к
одной щеке и, быстро огладив шерстяной подбородок, который был вдобавок
кое-где прыщеват, провел по другой. Вперившись глазами позорче, поколупал
ногтем несколько красноватых вздутий, но, ощутив слабую тошнотворную боль,
поморщился и отвернулся от осколка.
...В пузатой, дородно окладистой бочке близ углового окна росла береза.
Издавая едва слышное картонное постукивание, медленно шевелились на ней
плоские, декоративно раскидистые листья. Под ними, чуть поблескивая от во
все его детское время влажной рыхлости, тучно чернела домашняя земля. И,
будто проверяя на ощупь воспоминания шероховатого, ранней пестроты чувств,
книжного детства, будто подтверждая их воочию, он опустился перед толстой
этой бочкой на колени. Вспомнил коричнево-загорелого весельчака отца,
смуглого не от пляжной лежкой праздности, а от движения и работы; потом мать,
озабоченно радующуюся отцову подарку — платью зеленого, в синь,
крепдешина, подарку хоть и желанному, но дорогому и потому смущавшему ее
всегдашним, в мужнином обычае, привкусом стихийного жеста и
великолепно-напрасной траты денег. И странным было, что цвет, люди, свет, плотность вещей
и воздуха, редкие кошки и деревья — все они возникали в памяти не вместе и
не вдруг, а постепенно и последовательно, словно бродячие персонажи, словно
вечно неполный список действующих лиц в порядке появления их на сцене. Так
печалуясь, он набрел наконец на особенно теперь душе нужное и, радостно не
спеша, принялся вспоминать сестру. Воспоминание всплывало и разъяснивалось,
скидываясь, словно в сказке, то необратимо и давно прошедшим временем, а
Владимир Игоревич Холкин родился в 1946 году на Дальнем Востоке. С малых лет рос,
учился и работал в Ленинграде. Печатался в журналах «Костер», «Русская литература», «Нева». С
1990 года живет и работает в Великом Новгороде. По профессии — театральный режиссер.
46 НЕВА 11'2002

. В. Холкин. Во мне
то и теперешним — злым и неодолимо далеким —
пространством-расстоянием...
В детстве сестра была круглолица, курноса и, несмотря на капризную
вздорность, до дрожи застенчива. Красавицей, с сухими рыжими глазами, умным
сдержанным голосом и темно-русыми волосами, стриженными до плеч, она
обернулась уже потом, в старших классах школы — за одно только лето,
опрометью. Но застенчивость сначала забывчиво и зыбко задержалась, а потом и
осталась вовсе — осталась робеющей шумного многолюдья душой. Впрочем,
голос сестры — изредка смутный, чуть хрипловатый голос — против воли, нехотя
и потаенно тревожил его, как тревожили и волновали в ту пору бело-желтые,
тонко-зеленые цветы, душно пахнувшие ранним летом на тогда еще тихом и
похожем на спелую вышивку бульваре. И вдруг он, он — попустивший себе и
брошенный всеми подвальный горемыка, что прежде, что теперь, что потом,
что всегда с зависимой нежностью к сестре относившийся, — он тотчас
вспомнил, как потаенно и нелепо сожалел о том, что она, став обычайной красавицей,
утратила яркую было похожесть на усмешливо-резкого императора Павла...
.. .Невоздержанный и вскидчивый, с вторящим характеру вздернутым носом
и тугими ореховыми глазами, бессчастный этот Петров последыш был так
издавна неузнан, так издалека непостижим, что (в усугублении) предвещало ему
нелегкое, непохожее, навсегда отделенное от внятной истории и покоя будущее.
Или счастливое, карнавальное, нарядное настоящее. Или выволочками да
заговорами издерганное прошлое. Самый загадочный — резкого душевного
цвета, с пестрой путаной душой и запоздавшим к исковерканному вольнолюбию
своему тонким умом, европейски образованный—российский император.
Давнишний пародокс-трюизм о неуловимости, неодолимости его натуры:
императора-человека или человека-императора. Маска ли это, вросшая и
превратившаяся в лицо, или лицо, притворяющееся маской? Пьеро ли это в лоскутьях
Арлекина или Арлекин в неподобающе белом платье Пьеро? Устраиваемые им
игры и потехи карнавала с переодеваниями и совсем не шутовскими,
танцевальными, а прямо аршинными негнущимися фигурами вахтпарада — все
внедрения эти, все попытки стать маской были слишком прямодушны и судорожны
для того, чтобы в них поверили самые неветреные, самые плотные и самые
раскрашенные маски российского карнавала. Заговорщики решили, что лицу не
суждено вырасти, дотянуться, врасти в маску. Это недостижимо так же, как
превращение носа, рожденного коротким и пугающе вздернутым, в нос
покорный и услужливый, в нос безопасно ровный и послушный, в неукоснительный
нос, прилежно смотрящий плавно и вниз.
... В человеке этом, словно в гнезде, сошлись и, потерянно вытесняя друг
друга, совместились Некие: не-целостность, не-единообразие, не-плавность,
неровность. Его нельзя пометить и объявить одним определением-прозвищем или
принадлежно публичной, расхожей как эмблема, кличкой. И, наоборот, не
задумываясь, можно — потому, что значимо и знакомо: Александр Благословенный,
Николай Палкин, Александр Освободитель, Николай Кровавый, Екатерина
Великая. Павел же Петрович необозначаем молвой: он слишком неудобен для этого,
его не предскажешь и не перескажешь — он вольничал с жизнью. А
импровизируя слова, пристрастия и поступки, наигрывал судьбу. Он пробовал и
внимательно, на ощупь пытался внятно почувствовать вкус выбора и дороги.
Легкодоступное — и мнимое — толкование его отрешенной,
несвоевременно-чуждой и полной движения своеобычности как пошлого самодурства и
сумасбродной жестокости осело во многих досужих историко-литературных слухах и при-
47 НЕВА 11*2002

5. Холкин. Во мне.
ятных домыслах. Насытило их резво, усердно и с охотой. А в отдельности его
мистически мгновенного, как неудавшийся фехтовальный выпад,
существования и существа была неуверенность, робость и сумбур жестикуляции вновь
обращенного, неизбежные для запоздалого неофита. Он очутился, как очнулся,
оказавшись перед огромной и живой многочисленностью духовных нужд,
повседневных отрывков и голосящей взапуски картиной все-таки различных лиц.
Лиц, а не привитых к их ветвям масок. Павел Петрович приноравливался к
собственным возможностям столь же прямо, сколь попутно и окольно. Он изгонял
и возвращал, решал и отменял, призывал и миловал. Он опрометчиво и
свободно ликовал. И был при этом простодушен, но и изысканно догадлив;
чувствителен, но и вздорен; ласков, но и беспомощен; мудр, но и испорчен. И так же, как
ребенок, был упрям, сооружая свой мир. Сооружал его вопреки миру,
взращенному и изнеженному матерью, пытаясь внести мужское начало (как он его
понимал) в уже изрядно обабившееся царство. Внимательный законовед,
добросовестный сенатор и «истинный франк-масон» Иван Лопухин вспоминает
императора Павла так: «В Государе сем, можно сказать, беспримерно
соединились все противные одно другому свойства до возможной крайности: только
острота ума, чудная деятельность и щедрость беспредельная являлись в нем
при всех случаях неизменно. Пылкость гнева Его никогда однако не имела
последствий невозвратных. К строгости побуждался он точно стремлением
любви, правды и порядка, коего расстройство увеличивалось иногда в глазах его
предубеждением. Сильное впечатление во нраве его сделало конечно то, что
от самого детства напоен он был, так сказать, причинами к страхам и
подозрениям; и что безмерная деятельность его стеснялась невольным бездействием
до тех, немолодых уже лет, в которых вступил он на престол. Я уверен, что при
редком государе больше как при Павле I можно было сделать добра для
государства, если бы окружавшие его руководствовались усердием к отечеству, а
не выгодами собственной корысти».
.. .Наспех и уже некстати вспомнил он Карамзиным описанное путешествие
наследника-цесаревича Павла Петровича. Путешествие наказное, делаемое под
прозрачным именем князя Северного. Князь очаровывал европейские
королевские дворы тонкой и редкостной глубиной образованного ума и дивил
воспитанными по-русски, но европейски безупречными чувствами.
...Сестра, названная родителями пушистым, как «шмель и шарф», именем
Наташа, старшим братом которой он на «полтора года» (как неизменно
повторяла мать) раньше родился, была в семье особенно — излюбленно —
желанна. Отец, с явным трудом и выдуманно пущей строгостью сдерживая нежность
к дочери, был с нею притворно, порой до веселой ряженой жути, суров. Но
однажды, умиленный таки беседой Наташи с почти дикарски трепетно
одушевленной ею Домашней Березой из Толстой Бочки, он решился посадить в
цветочный горшок увесистое, изжелта-белое семечко лимона; а в самой детской,
нашед где-то желтую от старости липовую ступку, посадил даже настоящую
елку, плотную, маленькую и упругую, как шершавый каучуковый мячик. Елка и
Лимон взялись, а после росли незаметно, медленно и расторопно, только
изредка пополняя и расцвечивая воздух и самый дух дома густым хвойным и
бледным лимонным запахом. Сестра же росла нетерпеливо, вытягиваясь из плот-
ноштапельных или, под ветром легких, крепдешиновых платьиц, неустанно
перешиваемых матерью из своих собственных...
.. .Ему припомнилась-привиделась другая елка. Елка уже тринадцатого дня,
которая, обреченно, уныло шурша, сползала и клонилась. Свечи, давно и трес-
48 НЕВА П'2002

. В. Холкин. Во мне
кливо сгоревшие, тоже выгнуто искривленные, увиделись тогда, в детстве, не
на шутку испуганными. Теперь же ему — мучающемуся обрывками и
лоскутьями души; ему, мычащему от бессилия изменить, мыкающему дни жизни в
шлаке и теплой низости подвала, в котором он поселился и ползал, вот уже
несколько ночей, — ему снились теперь «святочные случаи» праздника. Снились
проделки серебряной птички, витающей на елке под белым потолком, вблизи
или совсем рядом со шпилем, снились длинные усы стройного ватного зайца с
волшебно-огромной, не по росту, а по мечте фарфоровой морковкой. Шпилем
все домашние называли тонкую, хрупко и переливчато блестевшую флейту-дудку,
странноватой формой своей повторившую выдох стеклодува...
...В крохотном голландском городе, на гравюрно-тесной уличке, жил
старенький — серебряные овальные очки всегда на носу — стеклодув. Еврей,
похожий на Баруха Спинозу, он, как и тот, смиренно-вспыльчивый, тайно
умудренный богом философ, тоже был многоумен, укромен и, выдумщик, одинок.
Светлые, до блеклости выцветшие, чернильные когда-то, его глаза давно уже
отвыкли от дневного, да, впрочем, и вечернего солнца. В домодельной, серой
шерсти висловатой жилетке, в широких удобных полотняных штанах, в
башмаках, толстых и мягких, так ходил он или сидел, работал в доме-мастерской, почти
не высовывая носа на улицу. Он выдумывал, а потом смело и осторожно
выдувал елочные игрушки. Мастерская «Спинозы» располагалась в крепком с
мерцавшей печью подвале — тремя ступеньками ниже красновато-пыльной
брусчатки...
...На подоконнике, в густом покое цветов, возвышался телефон. Они,
сестра и он, крутили, забавляясь, деревянную ручку и хохотали, когда деланно
взрослый, девичий голос строго произносил: «Пятый слушает». Кто такая «пятый» и
что значила вся эта цифирь, он не знал. Но голос этот все помнился ему, все
слышался и еще долго спустя не утихал в нем. Слышался, а слышимый
злосчастной порой, случалось, что утешал и укреплял его...
.. .Глухой, упруго качающийся перестук трамвайных колес тихо прозвучал над
подвалом и, медленно скруглясь, исчез. Он, приоткрыв глаза в тусклую
темноту и почувствовав затекшее, ставшее неудобным собственное тело,
решительно повернулся на узкой доске. Доска опрокинулась, и он упал лицом в колкий,
шершавый шлак. Сквозь плоские подвальные щели видна была разваленно
взрытая, недужная какая-то площадь. «Площадь в бреду», — неожиданно и
вычурно подумал он. На площади что-то строили. Строили громоздко, уверенно и
лениво. Глубокая и огромная, в ржавых потеках частой своей арматуры,
рыхлая яма с копошащимися на дымно-слякотных склонах ее несколькими
людьми в оранжевых касках гляделась чернильницей, чем-то привлекшей божьих
коровок. Под победительно радостный, со всех сторон сыплющийся грохот
старательно разрушаемых домов оттуда уходили крысы. Уходили несуетно,
расчетливо и непугливо. Крысы были длинно-глазы, длинно-хвосты и
длинно-памятливы. (На самом деле, правильно написание слитно — длинноглазы,
длиннохвосты, длиннопамятливы. Но через черточку — точнее.) Площадь издавна
угнетали и вот, наконец, уничтожили вовсе. Улица, по которой время от времени
им, вчетвером с Достоевским, случалось порой праздно и разговорчиво гулять,
стала He-Улицей. Екатерининский канал (канава, по Достоевскому) стал
каналом Грибоедова (слава Богу, что имени Александра Сергеевича, а не
кого-нибудь чужого), а ту, «бывшую», назвали ползучим и чахоточно-страшным
именем Дзержинского.
Почти не разгибаясь, боясь удариться о низкий потолок-пол и оттого раз-
49 НЕВА 11*2002

В. Холкин. Во мне.
драженно злясь, он поднялся на ощупь и, машинально отряхнувшись, опять
положил доску между трубами парового отопления. Трубы обернуты были тугим,
заскорузлым от старого сурика рваным ватином. Второй доски не нашлось, и
он, стараясь не ерзать, снова улегся на эту узкую одну. Было еще по-ночному
зыбко в дыре подвального окна, но проснулся он теперь надолго. Внезапность
падения, звук быстро роняемых трубой капель и недавнее, полудремотное,
видение, которое он начал, восстанавливая, вспоминать, — все это цепко
задирало и, ссаживая царапинами, морщило разглаженные было чувства.
Потревоженное выпрямлялось неохотно, но наконец все-таки развиднялось. В полусне этом
сошлись, в странном согласии расположась отдельно, ясно примеченные вещи
и путаница въедливых психологических знаков. Он пробрался к началу...
... «Хлипкий», всхлипывающий под сухими крепкими сапогами, снег. Снег
томил ранней рыхлостью, усталостью и вороньим криком. Ноги скользили,
подводя разрушенное сквозняками тело, все руины его и остатки. Зеркало
опрокидывалось, выскальзывая из рук, и мешкотно отражало прикровенно самохваль-
ное слово, слово разглядывающее и лицеприятное: «Се человек». Чутко
отразилось в стекле и лицо, умеренное и приязненное; лицо, к которому зеркало
привыкло. «Привыклость» — понеслось вслед лихому навыку конструировать
неологизмы. Навыку, замеченному им в одном, так и ладящем приспособиться поэте.
Опустилась тучная тяжесть обреченных на вечно торжествующий триумф слов:
«Союз нерушимый...» Слова эти, сначала в детстве по утрам и вечерам только
звучащие и слышимые, потом по складам прочитанные в первой желанной
азбуке, до резкой, здоровой обиды за Слово напомнили ему, что в доброе
утешение есть и «Друзья мои, прекрасен наш союз. Он, как душа, неразделим и
вечен». Так, с зеркалом, по снегу, дошел он до речного льда. Нелепость
обнаружилась, когда, сощурив и напрягая по-еврейски выпуклые глаза, вгляделся он в
Памятник. Монумент и всегда казался ему истуканом и идолом, к которому
обиженный Правнук прибегал в слезах за помощью и защитой и сделанным
поэтому, назло Вскинувшемуся Всаднику, без хитрости и затей. Но только
теперь гранитно-чугунное раздумье приветственного жеста «подмыло» его.
«Подмыло», утвердило и, заставив найти бельевую веревку... принудило повеситься
на свитке в «опущенной долу» руке Прадеда. «Ну, вот я и маятник! Ну, вот и
ритм наконец-то!» — умиротворенно восклицая, думал он, раскачиваясь на
слабом ветру. «Пра-деду пра-внук... прадеду правнук... деду внук...» —
толпились буквы...
.. .Дремотная, вязкая материя цепляющегося сновидения, глубинной взвесью
которого (храня и горько выплакивая Прадеду вдавленную и обиженную
матерью гордость) возник Правнук, — материя эта обозначила и высветила одну
давнишнюю догадку. Догадку хоть и заветную, но беспутную и шальную.
Догадку об Александре Сергеевиче Грибоедове и его Автопортрете, истерично и
свербяще метко названном «Горе от ума». Портрете отчетливом, как «трикра-
ты» полновесный звук скорбно насмешливого вальса. Три такта — три
ипостаси, образующие музыку и мелодию пьесы-исповеди, пьесы-саморазбора. Три
непреложных свойства личности едко-скептичного несчастливца,
страдающего самой донной глубью печального ума. В книге — как в душе, как в лице —
сошлись, совместившись, и гневное словоблудие Чацкого, и тайная
дипломатия Молчалина, и маскарадное кружево Репетилова тщеславия, пылко
снижающего «проповедь вольности», обрекая ее на легкокрылое шутовство. Исход —
почти лубочно-простой, развернутый и открытый. Там — распад, руины,
безнадежность и скандал. Там — высоко по-над всеми, на самом верху широко
50 НЕВА 11*2002

. В. Холкин. Во мне
стекающей лестницы — стоит и винится Софья: обманувшая и
ошельмованная, оклеветавшая и обманутая. И выстрадавшая мудрость. Потому мудрость,
что, согрешив злым грехом навета, Софья кается в нем, еще тужа, но уже
приблизившись умом к стыни и остуде. При том, что покаяние это страшное
мучительно осложнено мгновенным и скандальным, оскорбительно площадным
воздаянием. А тонкость домотканого притворства, грубо разоблачась, является
всем прочим хитроумной смелостью дипломатически одаренного (потому-то и
рискующего!), изрядно искушенного в презрении ума...
... .Почти уже не слыша раздражающей подвальной капели, радостно
вытягивая наскоро, но ладно сплетенную догадку, он вспомнил, что во дворе одного
громоздкого дома на Литейном, неподалеку от витрины с «пчелиным
вагончиком», есть флигель, двухэтажный белый флигель, полный полукружьями
итальянских (в архитектурном просторечье называемых венецианскими) окон (здесь,
когда-то давно, и прилучился ему «первый поцелуй с литературой»). Выгнутые
стекла; строгая бронза ампирной ручки входа; гладкий и светлый мрамор низа,
из которого исподволь, словно вытекая, поднимались низкие мраморные же
покойные ступени. По исчерна-зеленым, вплывающим в верхние двери
бронзовым перилам, ощупывая их и привыкая, медлила иззябшая ладонь-белоручка.
Ладонь предугадывала пощечину и вещала скандал. Скандал назывался «Горе
от ума»...
.. .Потыкавшись в сумеречном убожестве подвала, он решил, что этими едва
накиданными впопыхах словами почтит Грибоедова именно здесь. Молчалин
был умен, тонок, страстен и скрыт, а потому, как третья ипостась Александра
Сергеевича, уверенно явил себя полномочным посланником дальнозоркого, но
и... азартно здравого смысла. А подвальный охотник за словами?! А резко
умствующий славяно-росс?! А невнятно и настойчиво влюбленный?! А
выдающий головой и тут же чохом унижающий идейку Репетилов?! Да ведь это
царство и торжество подвала!..
.. .Подвал узок, мокр, дробно-каменист, но... и опрятен. Он услышал, как под
полом, умно шурша, копошились сметливые крысы; а услышав, почти увидел
их череду, их вишневые глаза и опору степенного их вползания. Это была
крученая, в два кнута, проводка, видом напоминавшая кривой ручей — тесный от
водорослей и темной воды. «Воды, воды!», «Полцарства за пожар!» —
всхлипнула в нем балаганная глупость. «Полушутка Полишинеля», — устыдясь, тут
же нарядил эту пошлость он...
.. .И уже совсем внезапно почувствовал, как, медленно скапливаясь и
тяжелея, поднялось со светлого донного песка воспоминаний, разведя по берегам
теперешнюю горклую муть, давнишнее—теплое, сырое и вялое, какое-то мокро-
шелковое лето. Вспомнилось ему рассыпчатое, уже поздней — неукротимой и
густой — травой пахнувшее сено, в котором жужжаще тягостно копошились
шмели. Порой плотски изнеженно потягивались, не торопясь никуда, дожди.
Вслед и в отклик дождям зелено светились выкошенные лужайки — где в блеск,
где матово-плотные — и чуть вспухшие от дождей. Лежа вдвоем на сене
среди засохших цветов и усердных шмелей, они в разговоре, помнится,
ожесточились. Спор с «бывшим близким братом» — как он, плоско унижая себя и
беспамятно, «задним умом», крепко пытаясь оскорбить его, называл давно,
вместе с домашним временем прошедшего и когда-то в лад необходимого друга, —
спор тот был старинный, но живучий и с годами не ссыхался, а только
полнокровно ветвился и матерел. И вот тогда-то, летом, он, уже почти погрязший в
зависти, в раздражающей своим лицемерием зависимости и в нагловатом от
51 НЕВА И'2002

В. Холкин. Во мне .
застенчивости кривлянье, вот тогда-то он, впервые разборчиво и с близи
пытливо, постарался понять его, бывшего близкого. Сочувственно уразуметь его
напрочь скосившее яркую луговину чувств умышление о стройном пути
рассудка к цели. И тогда-то, тоже, кажется, впервые, в проеме слов ему вдруг и
забрезжило: «самостроитель»...
...И сейчас, распутывая тогдашнюю память, он опять привел на ниточке
картонного Льва Николаевича Толстого. Философа Льва, который, себя
прежде умыслив, потом только узнавал, да только потом строил, да узнавая, все правил
самого себя под свод возводимого день-деньской Душевного Уложения. Все
тщился и силился в кануны пришедшихся на каждое из «семилетий»
разбрасываний, перемен и собираний распрягать — им же и устроенные — домашние,
умственные и душевные передряги. Распрягать вынужденно, гневно сетуя на
иное чувство, не терпя и учительно пеняя иной мысли. Родной снег Ясной
Поляны и Хамовников он понес с собой в Оптину пустынь, чтобы тот и растаял, и
умер в Астапове. Скандал снега, тающего на платформе; липкий скандал и
ежедневное противоборство с жадно преданной женой, которая возмущенно и
бестолково усердствовала собирать давно уже растерянное понимание и
заглавные буквы признания в любви...
.. .В плохой и теплой сырости подвала припомнилась ему рыжекудрая и
почти жречески жизнелюбивая женщина. Слабая тишина зимней улицы, близкое
Рождество, печальный и толстый снег. Они шли медленно, как шел снег —
увесисто, словно тяжкой листвой, ложившийся снег. А они, загребая его
ногами, оставляя за собой ладные, все равно белые, чуть темнеющие мокрым
следы, тихо и небоязно говорили о себе. Направо изжелта-мутно краснела
Лиговка...
...Теперешняя же сжатая вседневность тоже почудилась ему желтой.
Желтая жизнь. Блок существенно, смыслово и формально разделял в языке
«жёлтое» и «жолтое». Жолтое через «о» и графикой, и звуком тяжелого костюма
своего означало, обнаруживая: — болото, жир, пошлость—самодовольство. Жёлтое
через «ё» — легкость и бескорневое, летучее, почти поднебесное одиночество.
Он подумал, что библейский обычай наряжать дерево словами равно чреват и
досадой, и разборчивой темноты праздником точного смысла...
...Сквозь синевато-светящуюся дыру темного подвала послышались
крепко луженные, крашенные в лихой, «работяжий» тон голоса. В них дребезжало
сварливое раздражение, увесистый мат и недоспавшее похмелье, на
разбуженном дне которого бесперечь повизгивала тусклая злоба. Он стал торопливо
вытаскивать из-под себя старую шубейку — кургузую и кудрявую, вытягивать
длинное-предлинное, крепкой еще, но уже белесой кожи пальто, впопыхах едва
не забыв старую, местами и комками еще пушистую, шапку. Опасаясь
недоброй, да и нестаточной теперь, встречи с работниками подвала, водопровода и
прочих недоступных ему нынче обыденных удовольствий, он протиснулся сквозь
узкую подвальную дыру, а вылезши, протащил вслед и долгополое свое пальто.
На улице стоял сырой, вялый, словно ленивый мороз. В поисках хоть какого-
нибудь, пусть самую малость, но теплого, ночлега он, отыскав в сумерках
трамвайную остановку и дождавшись трамвая, поехал на Московский вокзал...
.. .В крохотный этот, зарастающий тишиной и речной тиной, город тянуло его
уже давно. Тянуло настойчиво, легко, но без излишка в почтении поклона, сухо.
И сейчас, едучи в полутемной, со сквозняками «навылет» электричке, едучи
без цели и без смысла, он вдруг вспомнил фразу, приснившуюся ему как-то:
«Лучше быть прибитым луной к стене, чем солнцем к земле». Отчего-то при-
52 НЕВА 1Г2002

, В. Холкин. Во мне
шло ему на ум и воспоминание о когда-то давно, в другой, еще незапятнанной
горем жизни виданной «Троице» рублевской. Почти дословно припомнилось ему
и очертание тогдашнего, себе сообщенного: «Троица» — это ожидание покоя,
покой и возникающее в воздухе покоя слово; иначе говоря, «Троица» — это
беседа, попытка истины и Бог. Вот в лад с воспоминанием о «Троице» и
помнился-то ему этот старый город. А в городе — столовая, обычная уличная
столовая, где они вдвоем наскоро перекусывали; а в столовой — листок,
темно-зеленый, ласково-гладкий и плотный, украдкой сорванный Наташей с подоконного
цветка. В веселый добавок припомнился вдруг и горб мелкого и щербатого, как
монета, тертого пустыря, на котором неуклюже гнездились дощатая уборная и
дощатый же косо торчавший пивной ларек. На одном из трех домов,
обставших пустырь, белела-синела ровно прибитая табличка: «Улица Бетховена, дом 3».
Он вспомнил, как, остановившись и осев, долго, пожалуй, смачно долго, все
хлопал и хлопал руками по коленям, хохотал и радовался этой грубой, искони
простодушной в крылатой своей нелепости находке. Вспоминал крашенный
исчерна-зеленым, в ломберное сукно, двухэтажный дом, цветом, кроме сукна,
повторявший еще и украденный листок. Поездка их, выправленная к
Достоевскому, была поездкой незнакомо вдвоем и наведыванием к незнакомо иному —
к семейно-домашнему Федор Михалычу. Не благоговейной встречей с
петербургски-неприютным писателем, а гощением у старорусского обывателя и
домовладельца. Вернее же, подумал он, вернее, радушно жалованным
приглашением в семейство...
.. .И только теперь, погруженный в серую сырость вагонного сквозняка,
только теперь понял он, почему так желалась, ждалась, так давно полагалась ими
нужной эта поездка. Это вроде бы совсем обыденное, совсем недалекое
путешествие. Да и не путешествие вовсе, какое там — громоздко не по чину. А так...
Загородная прогулка. И сейчас, вспоминая эту, нынче уж давно канувшую, а
тогда долго и тайно жданную, равно полную тихого согласия и ладной
угодности друг другу, нежную эту поездку вдвоем в старый городок Старую Руссу, он
понял, почему именно вместе и так настойчиво, укромно и жалобно их тянуло
туда поехать. Это было чувство сродства в бездомности. Переживаемое по-
разному, текущее из далеких друг другу источников житейских и глубин
душевных, чувство это жалобно просило хоть малого, но утешения. Хоть в любовании
чужой обустроенности, хоть в завидовании ей, оглаженной и ухоженной, но
утешения. И догадавшись — запоздало и одиноко, — он, сжимая зубы,
поморщился и засобирался, похлопывая по карманам, курить. До дна души огорчась, стал
вспоминать дотошные мелочи и рассеянные пустяки. Перебирал неторопливо,
до тонких узоров настроения подробно, вроде бы бесстрастно, но что-то
внутри него слезилось...
Затверженней же остального, все метилась, все блазнилась ему
изумительно овальная большущая зеленая капля сорванного втихомолку листка,
повторявшая темной зеленью своей сплошную зелень плотно дощатого Дома,
населенного музеем. Содержался музей и вправду с многоусердной, слышно
дышащей домашностью. Обыкновенных в своей ненадежной строгости шнуров,
охраняющих мебель, не было. На кроватях, чуть смятые, лежали подушки.
Накрытый для обеда стол выглядел повседневно. Домашность эта была,
конечно, преднамеренной — лишь видимой, но мнимой — и все-таки, при всей
приметной скудости семейных вещей, ладно восполняла недостающую
густоту ушедшего быта. Впустили их в дом незадолго до сумерек. Размеренное по
часам разглядывание многими и сообща кончилось, и они, едва успев вытереть
53 НЕВА П'2002

В. Холкин. Во мне.
о деревянную решетку ноги, вошли в небольшие светлые сени, а вошед,
услышали от постаревшей в гостеприимстве женщины, что музей, «к прискорбию»,
закрывается. Но, не без веселого сочувствия хозяйки-смотрительницы, они
упросили ее разрешить хотя бы поскитаться по комнатам и лестницам...
Отколупнув пробку, он сделал два глубоких и сильных глотка из бутылки,
загодя, еще на вокзале, купленной по дешевке у старухи с чертами и
очертаниями повадок Хромоножки Ставрогина. Терпеливо предвкушая водочное тепло,
он подождал его ватного вызволения и, только дождавшись, уже ловко и кругло
хмельной, пустился в воспоминания дальше...
Ступени лестницы и дощатые полы были широко, мерно крашены и не
скрипели. Их покойная, даже без ковров, мягкость скрадывала все любопытные,
безжалостные в своем жестком желании приобщиться к кумиру, шаги. Кумир
же — в почтительном, изустной молвы, апокрифе сотворивших и
любопытствующих — был истеричен, щедр на сумасбродство, добродушен, наизусть чуток
к приближающейся падучей и оттого, в подпольности своей, пестр, замысловат
и таинствен. И то сказать, посетителей занимали либо дрожащий от
неутоленного презрения крохотный «Бобок», либо высокомерные «Записки из подполья».
Но более всего норовили они разузнать да разглядеть оборки частной жизни
выбившегося в мещане дворянина или изнанку дней игрока, вовсю унижаемого
ссудившими доброхотами. Нераскаянного игрока в рулетку исступленной
насмешки и глубокомысленной жалости. Почитатели беззастенчиво шептались,
а отшептавшись, негромко, будто на ухо, спрашивали об Аполлинарии
Сусловой и сразу вслед, но уже чуть сробев, об Анне Григорьевне. Самый же
страстный и подневольный из его почитателей — Василий Васильевич Розанов —
уже был доступен, а потому и роль свою в досужих расспросах любителей душ
играл уже открыто и вполне легально. Время культуры, облегченное свободой,
сдвинулось: обнаружились, резко всплыв, иные, другие имена. Розанов же и среди
них выдавался, быв едва ли не самым беззастенчиво талантливым и о всякой
жизни пишущим вольготно Бесстыдным Любознательным. Зато и
пригнетенным тяжко и загнанным глубоко, на самое, без времени гибельное, дно.
Завидуя и смущаясь, тишайшие, скромные посетители измысливали, как бы
надежнее повыспросить о темных душевных страстях, карточных долгах и о тяжело-
лицей Сусловой, сумевшей запросто обворожить двух русских литераторов.
Обворожить, да так вязко попутать, что Василий Васильевич Розанов и
женился-то на ней оттого, что ждал с лихвой, в лихой добавок почувствовать
осязательно свое «сострадание-отвращение» к Федору Михайловичу
Достоевскому, свою зачарованность им...
.. .Но их с Наташей подробно, до прикосновения, словно выручать способно
просто касание воздуха, забирало дыхание убранства, дом изнутри — весь в
мелких и ярких ковровых лоскутах, подушках, удобных — в квадрат — столах,
добротных — в лад с домом — кроватях. Помнится, его тогда обескуражил
крохотный красного дерева стол, — стол великана, — занимавший дальний угол.
На столе том вплоть, но вовсе не мешая друг другу, тщательно теснились
долговязый подсвечник, пепельница, стопка рыхлой, писчей бумаги, перо,
чернильница: все тяжелое, веское, достаточное. На отдельно вкось лежащем листе с
птичьими следами зачеркиваний особенно небрежно выделялось имя «Грушень-
ка»...
.. .Он вспомнил, как, сжимая, будто ладонь поводыря и найденыша, обнимал
Наташины плечи, одетые в колкую свежесть вислого, домодельной шерсти
платка, и понял, теперь уж совсем запоздало, как было им обоим сохранно, в
54 НЕВА 11*2002

. В. Холкин. Во мне
лад с чужим домашним покоем тихо — и неговорливо. Подумалось ему в ту
пору и о том, что огромная эта последняя книга Достоевского о Скотопригонь-
евске придумана и написана о любви, о любви бездомной и до черноты
глубокой. ..
.. .Иззябнув на долгом сквозняке, он поплотнее сжался, утеснясь в
громоздком пальто, и, посунувшись в яму поднятого воротника, закрыл глаза.
Успокаивая расходившуюся было в душе муть бездомья и тошного одиночества, он
невзначай вспомнил случайно веселую, ошалевшую от старательности своей,
нарочную фразу: «На этот вопрос каждый господин размышляет по-разному».
И, скоро утешась, принялся размышлять по-своему, а не по-разному. Подумал,
к слову и чувству, о том, например, что тщета-суета и скука-вялость —
явление образно схожего толка, свойской близости и недальнего родства. Малость
забот и великость скуки не есть покой, так же как суета не есть движение. И то
и другое: неподвижность, мнимое действие, размахивание и подмена:
суматоха. Скука как раз и плодит суетность, мельтешенье, «мышью беготню»
насилия над подлинно укорененным покоем или движением...
.. .По площади, стреноженной тремя мостами, по короткой набережной еще
укрыто-снежного, спокойного Екатерининского канала, в обычном сопровождении
ехал государь; за ним верхами казаки. Кража происходила ранью и тишком...
Так возник Спас на крови.
Конюшенная вскользь. И, медленно скруглясь,
Каретно-конный поезд тянется по лужам,
Забыв, что рядом снег, и голый Невский,
И март в начале, и беда в конце...
.. .Вслед за дремой, путано приведшей с собой и канал, и снег, и стихи, наго-
родился ему, кое-как украдкой протолкнувшись сквозь них, и сон — тучный и
будто лупоглазый. Приснилась же короткая, дочерна изведенная солнцем
улица. Пусто. Множество разномастных, с цветами подоконников, с занавесками
окон, излишне, но опрятно украшенных домов. Из окон этих торчали не головы
судачащих, а только их языки. Веселые, неустанные и проворные, они
беззвучно и словоохотливо болтают. Улица языкастых ротозеев. А в недальнем конце
улицы, прямо на темной стене, низко висит белая луна, чуть дальше от которой,
но тоже на фоне стены, не шелохнувшись, сидит кошка с круглой и белой, как
сама луна, головой. Их лица — кошки и луны, — словно собеседники, шутя
прервавшие бег и вот-вот прислонившиеся к стене, терпеливо и понимающе
вглядываются друг в друга...
...Распутывая сноровистой памятью вьюн разросшегося сна, он, не
избегнув книжной услуги, тут же вспомнил о Ремизове, сну поклонявшемуся, и о многом
множестве тетрадей его, доверху полных теплыми еще снами. Порой и
вопреки установившемуся смыслу и пути слов (пути и смыслу, что ни говори,
исторически самоходным), устройству их в изложении яви, Ремизов, добыв на
раскопках языка Великое Малое, именно Малое-то и ценит, сердито обижаясь на
великое языковое движение. Колкий, хитро усмешливый напор его литературного
поведения крушит иногда и то немногое из «пушкинского» языка, чем он,
чародей, не прекословя, дорожит. Раблезианское, сиречь французское, слово, —
неузнаваемое зачастую в гоголевском длинно- и сложносочиненном, с
преизбытком густоты, предложении, — шельмуется им неотступно. Сам же Гоголь,
нежданно-негаданно и совсем незвано, оказывается вблизи и как-то сроднее ита-
55 НЕВА 11*2002

В. Холкин. Во мне.
льянскому Возрождению с его «варьетой-разнообразием» вещей, людей и
явлений, нежели старинно-русской языковой стихии...
...Электричка раскачивалась, тяжко грохоча; поскуливая, шипела дверьми,
и уснуть ему так и не уделила. Он собрался было покурить, но, скупясь и
дорожа угретой скамейкой, закурил втихую, «в рукав». И мельком выкурил
непочатую папиросу целиком, расточительно — не по карману, а по-царски.
Обыкновенно папиросы приходилось сберегать и, подавляя жадность желания, скупо, в
самый разгар, гасить в половине...
.. .Он вспомнил, что именно папиросное оскудение, а вскоре и прямая нехватка
курева раз навсегда и уныло означили ему первый столб на кусочной дороге
случайного дыма и тепла. Раздумывая теперь о первых, резко клонящих к
смирным, душевным навыкам каждого бродяжьего дня, он, выстилая память, все
оглядывался, все силился ухватить вдалеке тот начальный признак первого
ущербного месяца голой жизни, но так и не смог отчетливо вправить его в
памятный ряд...
.. .Сырая затемь населила душу не вдруг, а вползала в нее клочьями и
рывками, вместе с оторопью всюду рассеянного, но чередой усыхающего былья
надежды, упования и пораженно онемевшего дружества с жизнью. Однако, изо
дня в день густея и порознь расправляясь с мелочью редких просветов, она
вскоре затмила гладко, словно смолой залив, даже крепкий до поры остаток —
спасательный, туго сплетенный круг легкого гнезда жизни...
...Жизнь бродяги — ежедневное путешествие и поиск. Но не шествие
путем чающего обрести, а рыск петлистой тропинкой хотящего учуять. Учуять и
отрыть; найти и укрыться; хоть с оглядкой и наскоро, но вдосталь поесть и
тепло, не сторожась, выспаться...
.. .Теперь, в засыпанную лоскутьем, днями напролет стучащую ветхим «зин-
гером» память, пришло ему одно, оторопелого испуга, нелишнее знакомство
заново. Тогда, маетно тычась в изведанные еще с детства до выбоин парадные
и подвалы Лиговки и Жуковского, он отчаялся было в недолгом, но поздней ночью
спокойном ночлеге — многоквартирный шум все гомонил, не стихая. Улица,
терпеливо и нараспашку привечавшая его в дворовом детстве; улица школы,
друзей, теткиной комнаты в бордовых с золотом обоях; улица парадных и лест-
ниц-модерн; улица насквозь проходных дворов — улица эта нынче
внушительно дышала равнодушным теплом и неразменным уютом для всех,
продолжающих спать и жить, своих. Его же, давно откинуто нездешнего, она приютить не
спешила...
.. .Вечером того дня случилось забрести ему в «навзрыд» знакомую
простонародную пивную, издавна и упрямо славную голосистой вольницей. И только к
ночи он, еще хмельной, отыскал-таки приветливую лестницу, по виду же и
зыбкой тишине так прямо удобную для сносного ночлега. Сидя на широком
подоконнике, он стал устраивать немудрящую свою постель, чувствуя застрявший
в горле души тяжелый, нетающий ком «всех впечатлений бытия»...
.. .В пивной желто, как на сковороде с яичницей,
Набитой тесно, без толку и криво;
С опавшим пузырем белка вокруг потертых, старых пуговиц-желтков,
Тускнеющих белесо, плоско, но зазывно.
Желто от наспех в потолок зарытых фонарей;
Желто от пива, киснущего в кружках;
Коричнево от желтых, искорябанных столов,
56 НЕВА П'2002

. В. Холкин. Во мне
От мокнущего, словно рыжий лист, рубля,
Забытого на стойке доброхотом.
Желто, накурено, селедочно, тоскливо...
Но изнутри вольготно и смешно. И говорливо.
Надо говорить. О том, о всяком сем,
Кичась и сметанной-то на живую нитку
«Памятью на книги», нарочно, всуе, напоказ.
Болтать взахлеб, взадир и натуго всерьез,
Чтоб хоть на добрый, пьяный час забыть
О подоконнике в заброшенной парадной,
Которая и стол теперь, и дом, да и постель
С чугунным, еле слабым подогревом;
О подоконнике, где ржаво, подпаленно и в насмешку
Коряво вырезано слово «Бди»...
...Столкнув наскоро сведенные слова в длинную канаву стиха, он очнулся
наконец от сухого забытья и страха и скрытно, одной только душой, заплакал...
...Липкая, раздавшаяся близко дробь мокрых шлепков вернула его в
людность вагона. За окном, сплошь заволакивая его, падал тяжелый снег. Лица
попутчиков, застя друг друга, потолклись в воздухе глаз, но, стиснутые веками,
вскоре опять пропали. Невдолге и он вновь «ушел в себя». В себе, как в доме,
было знакомо, внятно и хоть сдвинуто с места и не прибрано, но желанно
безлюдно: «Вот уже несколько лет я живу в принуждающем меня, но и
принужденном врасплох странном мире. Странном не по себе, а вчуже — по мне. По мне,
он странен. В нем, словно в кукольном вертепе, единственную главную и все
проходные роли играет подмена. Или замещение. Или случай. Немедля
затягивающий желания резвотканной паутиной или флажками уставляющий волю
охотник-случай. Люди и отношения, внутри которых я продолжаю, не мудрствуя
лукаво, но умствуя втуне жить и вещно, и событийно, — все они развернуты-
расположены ко мне плоским, даже без узоров, забором обычая и крепкой
стати. Неусиленно, и оттого еще мучительней, принуждают они осваивать,
прилаживать, играть их принадлежными всякому моему дню. А власть надо мной
имущие, они нехотя, едва погоняя собственное равнодушие, осваивают меня,
мимоходом лишая и тончайшего: выбора. Поэтому себе довлеющий, собою,
полнокровным, довольствующийся мир, скидываясь и преображаясь
ежечасно, является мне лубочной, без глубины, картиной-клеенкой, по краю которой я
бреду, как уже глохнущая, но еще зрячая «лошадь подземелья». И так же, как
эта — без настоящего, но зато накрепко с прошлым — без спроса и воли
отъединенная лошадь, я нет-нет да и взбрыкиваю, вскидываясь и припоминая. Не
надеясь, а так, по должности чувства стойкой в себе самости, припоминаю, а
там и рвусь иногда, до безобразия и слез. Самость же задает и работу
извлечения: вытягивание из илисто-вязких зарослей сего — давно всякого — дня
сбереженных в погроме обломков выбора и правдивых желаний...
...Он перевел дух. Из «обжорного» ряда вон, «литературный» поток этот
заодно и конечно повлек его к личным место- и образ-имениям. Ему попомни-
лось — в укор плачу по себе — философическое, протяженного покоя, мнение
Карамзина: «Время — это лишь последовательность наших мыслей. Душа наша
способна к самопогружению, она сама может составить свое общество». Но
57 НЕВА И'2002

В. Холкин. Во мне.
его утлая от горя и зябкая от горечи чувства душа к благому
«самопогружению» была не способна, а вынуждена. А потому и «самопогружение» такое
оборачивала «лишь последовательностью мыслей», что, спотыкаясь и
тягостно длясь, приводили-таки ее к утешению и печали. А в печали страдание уже
преодолено: печаль — это замирение с жизнью, утешение в ней. Он
усмехнулся, заметив, что невесть откуда явилось вдруг стороннее — ни к делу, ни к
досугу не идущее — «потешное» воспоминание: «Нищие! Опомнитесь!». То был
насмешливый призыв старого актера к молодым, размечтавшимися о великих
ролях. Но пораскинуться этому «потешному» Доктору, давно затаившемуся в
нем и втихаря тоскующему по книжным зарослям, нищий позволил. И книжное
распустилось: античная трагедия — это игра человеческих страстей с роком.
Не в пример трагедии нового времени, где те же страсти гуляют-играют без
оглядки на рок или судьбу. Поэтому катарсис античный точен, чист и свободен
от сожаления или досады обманутого желания хорошего конца. Шекспировские
же закулисные подмостки замутнены и пестро топорщатся ядовитой травой —
мести, а не возмездия; предательства, а не проклятия; убийства, а не гибели.
«Макбету» единственно слышно античное...
...Электричка притормаживала. Стыки на рельсах слышались все реже, и,
наконец прошуршав дверями, поезд вздохнул и остановился. Взявшийся было
занавесом снег тоже иссяк и сдвинулся в сторону. Очнувшись от полусна и
качания в вагонной зыбке, он расслышал голос по соседству: «Они
притворяются, чтобы уцелеть...» — попутчики давно разговорились. Звуки прильнули к
нему громко и близко, он приметил это, удивленно поняв, как давно шумело
вагонное, не касаясь и не задевая. Но теперь, почти вплоть с услышанным, и
тоже обрывком, вошло в него и резко увиденное...
.. .Электричка, не дотянув до станции, застыла на самой ее окраине. В окне
же, уныло открытая небу, застыла раскидистая привокзальная свалка. В одном
из глухих, ржавой черноты баках рылась худая, в скорбном платке женщина. У
нее было длинное смуглое лицо и рыжая, на поводке, внимательная собака.
Женщина рылась подробно и с повседневным тщанием избирательно — в руке
опрятный холщовый мешок, в другой—детская лыжная палка. Что-то
равнодушно, не раздражаясь, отодвигала, что-то, рачительно оглядев, с угодой опускала
в мешок. Наискось от свалки накренился телеграфный столб. На проводах, чуть
ниже и поодаль от вершины столба, заполошенно и в страстной какой-то обиде
заходилась красавица ворона. На самом же острие столба сидел, ровно поджав
лапы, спокойный, сытой белизны голубь, равнодушный и к хриплым жалобам
вороны, и к собаке на поводке, и к женщине, и к обильной снедью свалке.
Увиденное вдруг и снизу вверх зрелище усмиренного мучения, крикливой надежды
и зрелого покоя настолько ошеломило его, что, не сдерживаясь и не
раздумывая, он означил застывшее в окне как «Ад, чистилище и рай». Он безжалостно
встряхнул пышное это сравнение, но добычу впечатления все-таки сохранил.
Он уже знал и въедливо помнил теперь, что свалка-то, вообще, это жизнь
наоборот. Движутся те же лица и вещи, костюмы и разговоры, еда и питье. Но не
всем своим прежним и полновесным целым, а оставшимися клочьями,
отрывками и кусками. Свойства же бывшего некогда круглым имения жизни
сохраняются взаправдашними, а часто порой и вовсе годными для свежего роста.
Так, играя и проигрывая «свою землю» в «ножички», ты все
приноравливаешься — ибо иного и нет больше у тебя — и неладным клоком дорожить, и к нему
ластиться, как к недавнему еще, неохватному владению...
.. .Негромкий, сивый какой-то голос вернул его в прыткий вагон, к попутчи-
58 НЕВА П'2002

. В. Холкин. Во мне
кам: «Да лет-то мне немного, живу я давно, — то и дело срываясь с улыбки в
горечь, наклонялся к соседу не старый еще, живучего корня старик. — Сыну,
вон, говорю: жить с нами хочешь, соби давай. А жена что ж, горой за него! Куда
ж я ее кину? Ведь подушка она моя! Сорок семь лет прожил!»...
...Износившаяся в долгом замужестве неведомая старикова жена и давно
пережившая собственный стыд худолицая женщина со свалки навели его, в
который уж раз, на давнее, раздраженного чувства, отвращение от дурной крови
мироустройства человеков. Много раз, выворачивая душу наизнанку,
подтверждалось оно нарочно или случаем всякого его дня и теперь накрепко уже
затвердело в сходственно безответную что косвенную, что прямую речь:
— ... Человеческое естество земли пожинает злую пустоту гротеска «мир
как отчина» («мать» и «матерь» раз навсегда потреблены нуждой в
сквернословии, божбе и непотребстве). Жизнь со слезами разглядывает тощую лихву
уродливо умного владычества мужчин. Владычества безотрадно долгого и
недужного. Любопытствующий знать и верховодить, смышленый всеядец,
травлю и гон жизни он протрубил уже очень скоро. Заодно — походя и вскользь —
небрежничая с коренным чувством малого своего места в «разнообразии
вещей», его ретивый ум накрепко усвоил еще и силу нападения-отражения. Силу
резвую, хищную и азартно самонадеянную. Такое существо должно было
выродиться неминуемо, и... выродилось. Волею дара и щедрости, волею
сошедшихся уместно и ко времени полей жизни был порожден, обнаружен и лелеем
почтительно вначале растерянный — а там и невежественно бесшабашный —
зритель. Вскоре же назойливый вояка, действователь, кормчий и петый
забияка. Порожденное оказалось на редкость слабым, вертким и невеликим, но злобно-
драчливым «хомо», спесиво кичащимся своим высоким лбом и крепко себя,
единственного, любящим. Чванливая уверенность в том, что глубокое действо
жизни замышлено и разыгрывается для него одного, опрометчиво
расшатывала и разрушала в нем и без того вяло и плохо воспитанные чувства. Он так и не
освоил их, важных: ни чувства меткой, но случайной частности собственного
происхождения, ни внимательнейшего чуткого наития смирного уважения
всякого Частного к почтенному He-Делимому всякого бытия. Ведь откровение и
обычай, соль и облик жизни сошлись вовсе не для того только, чтобы родить,
пестовать и, потакая ему во всем, холить Человека-Мужчину, услужливо к нему
мирволя...
.. .В отличие от мужчины женщину мир предчувствовал и ждал. Она возникла
как напоминание о тихой силе лада, плода и сотворения. Как напоминание
мужчине, неудержимо и взахлеб шкодившему на земле, что сущее не в пример
свободнее, тоньше и таинственней, чем блазнится свирепому и слабодушному
«покорителю мира». И воплотилась-то женщина, и пришла с тем, чтобы,
неподобную от самодовольства, неказистую от бессилия и непотребную от века
«мужскую идею» унять и окоротить. Пришла и осталась. Но не ниже и рядом с
«хозяином» и «царем природы», а малость повыше и чуть в стороне. Женщина
одарена, и оттого душа ее, освоив сплетенные корнями чувства, оснастила ими
взгляд, уже сведавший глубокое. Мужчине же, при всей неистовой витальности
практического, неторопливо-глубокое недоступно: «он измерен, взвешен и...
найден слишком легким»...
... «Душа, надо быть, у него невелика, тесновато мне в ней», —
вспомнилась ему жалобная досада бабушки на деда, вздорного упрямца, души и впрямь
узкой как оглобли...
...Моток хмеля, весело прибывая сысподу, набухал легкостью, но вскоре
59 НЕВА 11*2002

В. Холкин. Во мне.
пятился и непослушно, темно при том тяжелел. А склубясь наконец вплотную,
вдруг рваной пряжей распустился в сумятицу валкого слога:
.. .Начнем не издавна, начнем изплавна, немо.
Тихоголосо, пластуном, но зорко...
Начнем вязать узлы, ручную кладь и ворох.
Нет, не начнем, — продолжим пересчет.
Остатки изысков, ошметки слова «есмь»,
Укор грамматики, уколы предложенья
Являют щедрость естества теченья,
По волнам коего живучими плывут:
Два суффикса, четыре ударенья,
Предлоги, линия дождя, дефис
И «д» (от дрожи), нестаточный «ангажемент»:
История, в которой место всем —
Приставкам, суффиксам, «ангажементу»
И проискам. Вот «происки». Поищем...
Происки или происки? О разном
Челобитная к грамматике и к слову.
Происки, например: что это значит?
Нас ищут? Значит, мы бессловны?
Сиречь безответны, ничтожно немощны и
Сдавлены настолько, что гаснет свет от духоты?
От смрада частых вздохов
Душно даже страху в пятках
Перед немой, с извечным: «Дай свободу!», стенкой,
Для пущей крепости двойной и нерушимой...
.. .Хмель без труда смыл нехитрый строй шаткого его разумения и ринулся,
своевольничая на бегу, заполнять собой разные и многие слова:
...Беседка для бесед с самим собой —
Простывший, злой вагон.
Усталая беседа с бесом:
— Поймем себя тогда, взбодрись,
Когда, подобно рукавице,
Отыщем по себе ладонь,
Как смысл единственный
И кройки, и шитья....
...В рысистом от беготни вагоне сначала дымно заперхал, а там вскоре и
напропалую разгорелся скандал. Ярый, спекшийся еще в глотках, мат углями
метался теперь от стенки к стенке и, не находя выхода, бесновался, ухарски
заламывая воздух. Ни ход, ни изнанка скандала понятны ему не были:
захмелевшее естество сознавания и ума все дальше уходило в одиночество,
стороннее происходящему...
...Русская матерщина расселилась ныне вольно и прилюдно. Привыкшая
крепко голосить повсюду, но не у всякого места, в мельком строптивом чувстве,
60 НЕВА 11*2002

. В. Холкин. Во мне
в ином насмешливом говоре, но не во всякое время, теперь стала она
неразборчива, истерически настойчива, но в слове и поводе своем мала, тщедушна и
скучна. Божба и сквернословие постепенно обернулись, пусть и дощатым и
щелястым, но все забором для изнемогшего в болезнях языка. Языка,
измученного скучным буйством повседневного человека. Языка, который,
напрягаясь из всех жил, стремится вышагнуть из площадной тени мнимословия,
накрывшей сырой и неспелый воздух людского будня...
.. .Дурно соображенная, наотмашь и впопыхах слаженная горячка скандала,
разметавшись было, скоро смесилась в оторопь тишины нечаянно заглохшего
вагона. А увязнув во внезапной немоте, остудилась и, помутнев, стихла.
«Зачем не растить тыкв в своем огороде, а нарочно сторожить их в чужом?..» —
услышал он вновь тот же сивый голос, что давно, наверное, не унимаясь, так и
плел свой долгий разговор с соседом, так и скруглял одинокие слова в цепкую
вязь доморощенных присловий. Но скандал, утолив себя, замолк, и стариково
«зачем?» было, пожалуй, последним, с горечью, вздохом его обсуждения...
...Попутный этот срам — норовом, ожогом и обнаружением нутра
успешной злобы — пробил в памяти ход к другому, трагическому, переполоху,
переполоху, замкнувшему неразмыканным горем «Горе от ума». И опять во всех
«ампирных», Софьиных, слезах своих припомнилась ему парадная флигеля на
Литейном. Плавная кривая ее лестницы и широко текучих перил, свет ее оконный,
большой и низкие лежанки подоконников. Все благородное, стильное, все впору
спектаклю о горемычном, отчаявшемся в уме и добре говоруне поневоле, о
«мизантропе» из-под палки, с бессильной даже плакать душой...
.. .Чацкий словоохотлив, ядовит и гневен нехотя, принужденно — от
бессилия, а не от силы. Ошеломленный изменой, обеспамятевший от боли, он
истеричен, нелеп, безрассуден и незряч. Он страдательный залог в грамматике гона,
травимый преследователями на пустыре безлюбья. Только «под занавес» он, с
покорной печалью, дает себе в этом неспокойный и горький отчет. Чацкий, быть
может, обманывался и с самого начала (чувство ведь, как ни крути, не
обдумаешь!) — просто, — ив этом он сходен, а порой и подобен Гамлету, —
Александр Андреич застает дома измену и не застает любовь. Ему лицо и любовь
подменили притворством и личиной. Но в отличие от Гамлета Чацкого хватает
лишь на оскорбленное чувство слова — поступку он так и не сподобился,
лишенный ослабевшим сердцем воли к нему. Дерзость и больная любовь исходят
«словами, словами, словами...» Они схожи в чем-то, «Горе от ума» и «Гамлет».
Чацкий тоже мучим и «двумя изображеньями», и устройством «мышеловки»
притворно участливого разговора с Молчалиным, и неотрывным гляжением на
Софью в сцене падения Алексея Степаныча с лошади. Есть на него и свой
Полоний — Фамусов. Но у Грибоедова ни смертей, ни поступков. Однако
трагедия Чацкого, его трагически насмешливая философия (то есть философия
насмешки, укорененной в боли самоиронии) так же правдива, как трагедия
Гамлета. Но рядящий себя в сумасшедшие Гамлет — это замысел и поступок, а
Александр Чацкий, спроваженный в сумасшедшие Софьей Фамусовой, — это
отсутствие поступка, паче же чаяния, судорога ответа на поступок чужой...
.. .Сморщившись от обиды за понапрасну терпящего несчастливца, он
приметил с тоской, что мимоходом, лоскутным каким-то словцом «лежанки»
поймал себя на собственном — исполосованном вдоль и поперек и обветшавшем
до рвани, износившемся по ночлегам, но так нигде и не прикаявшем себя —
желании дома и приюта. Парадная-ночлег заступила дорогу и место парадной-
зрелищу. Сам он из глазастого обывателя, знатока Петербурга, в один из суд-
61 НЕВА 11*2002

В. Холкин. Во мне.
ных дней превратился в петербургского бездомца... Лихую же, а впрочем, и люто
холодную участь бродяги ни исходить, ни согласить с собою было ему невмочь.
История «просвещенного вкуса» к петербургским лестницам с мраморными
грациями в овальных нишах и кованым чугунным фонарям-деревьям на
шахматном полу; история любопытства к вековой плоти резных дубовых дверей и
празелени бронзовых сонеток дверных колокольчиков; история дневного
восхищения сумерками витражей: история эта в памяти скралась, да и в душе, за
лишней изрядностью, потускнела. Под толчками улицы она любым случаем
менялась, порастая быльем душевного мусора, нищего пьянства и ржаного
отчаяния, пока не стушевалась совсем. Сменилась же история не летописью
художественных поисков, а дневником. Сменилась хроникой ежедневных
разысканий, не парадной даже, а подоконника. Подоконника не мраморного и низкого,
а деревянного и высокого, подоконника в тихой парадной; подоконника,
способного и в длину, и в теплую глубину свою целиком вместить, а там, глядишь, уняв
озноб, и отогреть промерзшее до души тело...
...Черствая к претерпениям тела, память ума успела-таки закогтить этот
самый «озноб», который и впрямь «гусиной кожей» охватил спину: его
действительно зазнобило. Вытащив из простецкой, «сирой своей котомки» остаток водки,
он тягуче и уже по-свойски, не стыдясь попутчиков, выпил. Порывшись, вслед
за бутылкой достал, отыскав ее среди самонужнейшего скарба, и затертую до
ветхой мягкости тетрадь. Туда порой, не сдюжив, не избыв поблажку к себе,
«писачке», он сгребал всякую повседневную всячину, наносимую
гулякой-сквозняком воспоминаний и стынью приметно жалкого своего дня. Он раскрыл ее и,
отлистнув наудачу, принялся читать. Это было пристальное воспоминание о
женщине, ненароком увиденной им когда-то в ломбарде. И не воспоминание даже,
а придуманный от зоркой скуки стоящим в очереди зевакой набросок душевной
ее повседневности...
... «Промокшая на сеяном, сумеречном дожде и раздраженная собой, серая
очередь вяло, по-рыбьи, шевелилась уже где-то на лестнице. Хлопанье и
уханье дверей собиралось в отрывистый гул, похожий на непроглядно рабойничьи
игры ночного филина. Или совы?.. — нехотя и устало додумала она и
попыталась стрясти ком зябких, без очертаний и порядка, мыслей. Встряхнуть, как плащ
после дождя. Капли, подрожав, обреченно и покорно кидались вниз и вот уже
совпали в резком и выпуклом пузыре лужи. Лужа на ступеньке и отмыла всам-
делишность лестницы, времени, очереди и состояния. Время было март,
лестница была мраморная, состояние было покорность, очередь была в ломбард.
Роясь в сумочке, она в который уж раз ощупала горбатый пучок тяжеленьких
ложек, закутанных в наволочку. Вытянув со дна пудреницу и помаду, она
принялась равнодушно, но подробно разглядывать себя в зеркале. Но капле овала
отражение не давалось: то глаз, то щека уходили за скобки. Поэтому и рука ее
поводила зеркалом у лица неспешно и уверенно, словно прожектором, что на
сцене ищет актера. Она слабо выдохнула короткую усмешку, вспомнив свой же,
просторный и бесследный, жест руки с зеркалом из давно отыгранного
спектакля. Но понять лицо ей все-таки не удалось. Круглый отблеск стекла и
лоскут отражения тут же, будто сговорясь, увязились в липкий ком плаксивой
тоски и нудной злобы здешнего дня. Тихо выдвинувшись из свитка почти музейно
сдержанного шепота очереди, она спустилась вниз, к полукруглым входным
дверям. Там на безлюдье, прямо в заголившемся, шершавом углу, висело
зеркало. Глубокое — в старой бронзовой раме, — оно светилось здесь так
неожиданно, что казалось: его тоже принесли в заклад»...
62 НЕВА П'2002

. В. Холкин. Во мне
.. .Разрознивая льнущие друг к другу, сжившиеся листы, он растерянно
оглядывал их, не узнавая давно написанное и дивясь скоро забытому. На одном таком
развороте попался ему начерканный когда-то в «лучшие дни» спешный рисунок
ивовых кустов, ветрами и ростом жизни накрепко стянутых в насквозь видный,
ветвистый стог. Над стогом, словно над куполом, возвышались две
крестообразно сплетенные ветки, пробившиеся сквозь цепкую тугость остальных. Под
наброском стояло: «Привидевшееся сослепу». Опустив глаза ниже, он прочел:
«Важно не осуществление чуда, а возможность преображения.
Придумавшееся спьяну»...
.. .Пьян он был и теперь. И внял этому неспешно разбиравшему его
душевному покачиванию только и вдруг на трезвый миг, шатнувшись от, верно, давно
поселившегося в уме желания бега в колесе слов. Но кружение это, даже
понятое им как знак безрассудного, лишенного власти в себе ума, не уняло ни его
самого, ни того порой нелепого, порой нескромного путешествия в словесных
зарослях, в которое пустилась, как во все тяжкие, вынужденная немота
одиночества. Заросли эти, гомоня и паясничая, пробились-таки к жизни, растолкав
кое-как горелую взвесь бессонно-ночлежного постничанья...
.. .Настало утро. Стоял день. Подступал вечер. Наступила ночь. Или вот —
весну ждут, лето проходит, осень подкрадывается, зима наступает. Ночь и зима
одинаково напористы в натиске и силе волевого, как полковой рожок судьбы,
глагола. Опыт безглаголья жалок и, словно скучный шут, достоин сочувствия,
как, впрочем, и бесприлагательная немощь. Попытка избежать плодоносных
сучьев грамматики заводит в исхоженные без поводыря тупики бессловья; а
верноподданный Прием пригвождает и мстит усталостью игры в «маелку».
Или в «пристенок». В детстве.
Одна из, помню в клетку, стен
Отмечена была дворовым сумасшедшим;
Он часто грелся там, поглаживая камень.
А приговаривал враспев: «Шотландка...»
Затем, что глянулось ему названье «рыбы»,
Уловленное острогою слуха
В речушке спорой женской болтовни...
...Хмель увлекал, дразнил, сулил перемены и нес его все ближе к себе, в
безлюдье; все ниже, в глубину влажной ясности собственного дна, усеянного
обломками дырявой, но почти чистой доски чувств...
.. .Продолжая листать, он наткнулся на старую фотографию, с которой — оба
молодые — глядели отец и тогдашний отцов друг. На круглом, увесистого
картона, матовом снимке особенно выделялась геометрия длинных воротничков,
низких рукавов и коротких, выверенных модой, временем и парикмахером
стрижек. Узкий кожаный ремешок, ладно текущий в нагрудный карман, означал
круглые плоские часы, которые уже привычно, но еще радостно тяжелили его. Лицо
другого — тщетное; лицо силящееся; лицо, страдающее подбородком; лицо,
оправдывающее себя работящей жилистой шеей; лицо, в котором разлита
покорность, но, пожалуй, явно до поры до времени. В нем, в этом лице, застыло
гибельное, но подобру-поздорову схоронившееся самолюбие, предельные и
очевидные возможности которого явлены обыкновенно в резком, быстром очерке
линий лица, тяжести жеста, умелости ума, зоркости взгляда и в заядлой,
нередко лыжной, устойчивости шага вслед за собой...
63 НЕВА 11*2002

В. Холкин. Во мне.
.. .Лицо же первого (отношения «первый-другой» остаются в скобках,
нарисованные одноцветно и с пристрастным сыновним почтением)... Так вот,
стало быть, лицо первого... Отец был прикровенно добр, лукав и как-то обречен
собственной гневливости. Так же предначертанно он был чувствителен,
нетерпим и самолюбив. Он был мастерски рукаст, но в мастерстве своенравен,
душевно разборчив, но мог ради семейного или домашнего обустройства
снизойти до нелестных знакомств...
.. .Именно так — вольно, отважно и не прекословя силе своего лишенства —
перемолвился он теперь об отце с самим собой...
.. .Вагон, опустелый и разогнавшийся, поматывало и от вдруг ставших опять
видными косых окон словно бы мутило. Отмеченное глазом и вином
воображения, зрелище это задело, внезапно скребнув, и, вот уже, придуманное впустую
внешнее сравнение, не мешкая, воплотилось и перебралось в распекающую себя
душу. Обернулось мучительно явным чувством тошноты, бедности и пустоты
в катящем куда-то бесцельно теле, втугую и надежно стянутом только с
жалеющей его худышкой-душой. В немудрящем обороте сравнения внезапно
явился ему и образ молчащего или с собой говорящего одиночества. Суть и облако
его совершенства, подумалось ему, в замкнутой — в лишениях утерявшей и
собеседников, и совиновников — обреченности души и тела только друг другу,
неизбежности их разговоров только между собой. Это две перчаточные куклы
на руках бедняги-скомороха. Это две, да, всего две куклы, оставшиеся у
нищего, траченного, битого горем потерянного судьбой Карабаса Барабаса.
Несчастного, сочинившего себя злодеем скомороха, стершего по дорогам и
шутовские сапоги, и ряженую свирепость, а живому теперь только разговорами двух,
из былого множества, кукол своей издавна обильной жизни...
.. .Ярая желтизна и позднее безлюдье вхолостую грохочущего вагона
сгрубили, сколотили одиночество, сделав отовсюду видимым, голым, почти
железным. Заслонясь от него, он принялся рисовать в ветхой своей тетрадке
сдобных домашних кукол, одаривая их цветастыми платками и украшая досыта
пухлым румянцем. Бегло, но старательно нарисованные, куклы эти выручили
его из беды колесной стуколки, дверного сипа и засиженного до проплешин лака
желтых скамеек. Почти стремглав возникшие, куклы привели на память и
малолетние их с сестрой игры...
.. .Дни их детской жизни были долгими. Они были полны близкой до
совпадения причастностью к другому и к всечасно утаенному в другом, себе.
Пестрели от замысловатых выдумок и утихали от больших книжек, спозаранку
читаемых, порой заодно и шепотом, порой вслух и тогда чередом. Дни этого
детства были щедрыми на дробно воображенные, но целиком и впопад
самозабвенно сыгранные причуды вымысла, однако дни их были скудны на игрушки
и кукол. Спервоначалу тех попросту не водилось. Наверное, и поэтому тоже они,
охотно и согласно легко обойдя бескукольную Пустошь, ринулись, да и ушли в
неустанно внимательные, что к сказке, что друг к другу, игры без берегов
вдвоем. Кроме кукольного театра, устроенного из наклеенных на толстый картон, а
после худо скрепленных между собой в виде сцены и кулис, блестевших даже в
темноте «трофейных» иллюстраций к сказкам Гауфа; кроме тряпочно и
деревянно домодельных кукол; кроме усердно ворожащих этих чудес театра,
куклами в своих спектаклях они были сами себе и друг другу. Но самой ни разу не
прискучившей, сокровенно закрытой от обыденного и от начала до конца снизу
доверху набитой волшебством была игра в «поезд». Многие бывшие в доме
стулья, несколько табуреток и одно «из-под рояльное» вертящееся кресло; лег-
64 НЕВА 11*2002

. В. Холкин. Во мне
кая от старости и бездонности плетеная бочка; ящики из-под дружественно-
китайских яблок и мандаринов, разливанно хлынувших в начале пятидесятых:
все это с трудом, но расторопно и с неусыпной охотой сволакивалось в
середину комнаты. Сбив в гурт это маленькое стадо, они, споро, но и не торопясь,
расставляли или укладывали его причудливым «гуськом». А устроив его,
накрывали «поезд» огромной, а по детскому разумению, так и впрямь чудно
необъятной, цвета темного болота, мелкой сетью «от комаров». Потом, набрав с
собою — разом посильно, разом невмоготу — дозволенную груду подушек,
одеял, прочего мягкого тряпья и малой своей одежды, не забыв и мелочи вроде
пуговиц и нескольких тоже, как выяснится вскоре, китайских шариков
(маленьких и стеклянных, с изогнутыми цветными лепестками внутри); набрав эту
необходимую кладь, а пожалуй, что и клад, они затаскивали его под сетку. Игра в
«поезд», повозившись, приноравливалась и, порядком схоже отгудев, в
благоговении налаживалась. «Паровозный» свисток, и вправду подобный настоящему,
выдувал из себя он, на особицу складывая губы и поднеся к ним ладонь с туго
оттопыренным большим пальцем. Жизнь в «поезде» катилась дружелюбная,
разговорчивая и на редкость отдельно-приютная; да и для лежания тепло, для
сидения мягко, для хлопот по путешествию—разнообразно. На «станциях» было
вдосталь не только доброго кушанья, но и «яств невиданных». Ведь, лукаво
прячась, но по велению-хотению возникая, пустился с ними в дорогу и
диковинно-восточный базар, вычитанный из арабских сказок. Базар, на котором спасу
не было от веселого многолюдья и по которому «поискать кой-какого товару»
расхаживал Поп — толоконный лоб. Там верховодило Превращение; там,
среди путаницы и совпадений, слышались голоса Калифа-аиста, Пушкина,
Маленького Мука; там иной порой голосили даже Козел и Енот, неизменно
воскресавшие для жизни из шкур, в обыденной комнате лежащих ковриками перед
детскими кроватями.
«Была, была там и Золотая Рыбка из билибинской книжки», — не в силах
удержать ржавый от слез голос, хрипло пробормотал он. Желтым от солнца
листом блеснув на синей от моря странице, сказочная рыбка доконала
воспоминание, добила его не спросясь и беспощадно...
.. .Сжатый в душе от тесноты слез, он не заметил, не обернулся даже на голос
подсевшего рядом, из немногих едущих, попутчика. «Что, мужик, водка
плачет?» — спросил тот, увидев слезы. «Или плохо тебе? Помочь, может?» Он
невнятно мотнул головой, стер слезы, но отвечать не стал. «Да ты не горюй!
Минуется!» — будто поняв, что это слезы не жалости, а огорчения, утешил его
попутчик. «Закурить-то есть?» Поступясь тощей своей скаредностью, он
вытянул из кармана пачку «Беломора». «Можно парочку?» — заранее выбирая
папиросы, простецки вежливо попросил утешитель. Он кивнул — опять молча —
и наконец оглядел соседа. Но оглядел рассеянно, вскользь, почти непрерывно.
Лишь яловые, крепкого солдатского лада сапоги приметно выделил его неприб-
ранный для гостей взгляд. Сам же он был обут в щегольские башмаки
искусной немецкой работы. Ношеные, они еще вполне хранили изящную добротность,
нарядно красуясь на толстой подошве. Башмаки — последнее, что оставалось
у него из прежнего уклада и что осязательно, на ощупь, связывало с
потерянным домом — давно уже огорчали воспоминания своей вещной, плотской и
неутешно зримой былью. «Ты вроде мне помочь хотел?» — неожиданно даже
для себя спросил он попутчика. И, не услышав ответа, предложил: «Давай
сапогами поменяемся!» Сосед оторопел, изумившись, но, не сробев, быстро
собрался с молчаливым ответом. Наскоро, но ловко оглядев и, наклонясь, крепко
Э3ак543 65 НЕВА 11*2002

Б. Холкин. Во мне.
помяв башмаки, он по-прежнему молча, но уже медленно стянул с ног свои
сапоги, поставил их рядом и только потом выдохнул: «Ну, ты и лопух!»
Ответом он вновь ни себя, ни враз повеселевшего удачника не удосужил.
Переобулись они скоро, и, не мешкая в благодарности, но все-таки неуклюже стиснув
протянутую руку, он наскоро подхватил котомку и, чувствуя душевную немого-
ту и бестолочь думанья, вышел из поезда на первой же попавшейся станции...
...В зале ожидания, куда он спустился и где решил доспать-скоротать
наступившую ночь, было почти пусто. Только серый от долготы дней стояния
пионер, преданно глядя вверх, тянулся в приветствии на своем постаменте да
два толстых от одежд подледных рыбака, сидя на подоконнике, помалу, но жарко
выпивали, предвкушая многую удачу, запал и духовитый настой Большой
Ловитвы. Поднебесно высокий потолок, куда, убежденно застыв, стремился
взглядом пионер; плотный, казенной выдержки, воздух; маленькие, для пущего
украшения, круглые оконца под потолком; долго висящий в густом воздухе гул от
редких шагов по каменному полу; запах вчерашней луковой стряпни,
наносимый от закрытого на ночь буфета — на все это душа отозвалась уныло, но зато
верному, стойкому теплу откликнулось, не впустую обрадовавшись, тело...
.. .После вагонного сквозняка и выпитой водки ему хотелось пить, есть и спать.
Порывшись в карманах, он наудил десятка четыре медной мелочи и, ни на что
не надеясь, толкнул буфетную дверь. Дверь, охотно и приветливо скрипнув,
открылась. Выпросив у домывающей прилавок, прелой от усталости буфетчицы
холодный кофе и пару трещинноватых бутербродов с сыром, он устроился на
скамейке, чтобы еще раз порадовать тело...
.. .Походя разглядывая сирого от пустоты будня и скульптурной немощи
пионера, он не мог не приметить, что страсть идеи этот монументальный сирота
воплощает исправно. Но оттого, что пионер был обездолен мало-мальски
обиходными вещами вроде сумки, барабана, удочки или мячика, выразительной
помощи ему ниоткуда не выходило. Пионер был одинок, заброшен, бездарен и
нелеп. Устремленность его гипсового взгляда и приветствия живой цели не
имела. А мнимая цель была принуждена обрядом диктанта и пыльным
уставом застывшей, гипсовой скуки. Пионер был и душевно, и натурально бос...
.. .Ему же сапоги пришлись впору, обрадовав незнакомой, свободной от
зримого припоминания пришлостью. Поев, он выкурил надлежащую половину
папиросы и, жестко угнездившись, прилег на скамейку. А поняв, что ни рыбаки, ни
буфетчица внимания на него обращать не станут, что будучи им, да и другим
случайно поздним людям обыкновенно безразличным, он снял долгое свое
пальто, укрылся им и, чувствуя под головой мягкую котомку, смело закрыл глаза.
Покой, не чаянный уже, вспомнил о нем и вернулся, занавеся шум и безобразие
постылого дня. Занавес выткался настолько частым и плотным, что он, едва
ли не позабыв, где находится, вытащил из-под головы «Дневник»
Кюхельбекера, который берег пуще глаза, и принялся читать лежа. Будто не помня, что лежит
он не на диване, а на скамейке, что скамейка эта вокзальная, вокзал этот
ночной и что сам он — бродяга, не только дивана, но и дома-то вовсе не
имеющий...
.. .Но читания все же не получилось. Получилось — другое. Вышло дремотно-
невнятное думанье о Кюхельбекере...
.. .Который уж год одиночно узничая по разным российским крепостям или
тюремным замкам, Вильгельм Карлович наиболыпе пекся и просил судьбу о
вдохновении, каждодневно тревожась о том, не исчезло ли, не рассеялось ли
оно. И сетовал на судьбу, и пенял себе, если не писать, не дышать вдохновенно,
66 НЕВА И'2002

. В. Холкин. Во мне
хоть и в иной только день, не мог. В редкие дни такого рассеяния он подолгу
разговаривал на страницах дневника с почти незнаемым другими древним Ис-
фраилом. Тем самым, что был ангелом поэзии у древних персов и который
зачастую выручал Вильгельма Карловича как собеседник, поверенный в делах
мастерства и трудах исповедания. Исправно, важно и почти торжественно
означая вехами-стихами каждый проведенный в узилище год, Кюхельбекер
положил себе праздновать очередной канун чтением заново всего обдуманного,
написанного или внесенного в дневник за весь ушедший (слава Богу!) год. В
ревностной настойчивости этой затеи так и видно движение по многим —
словно годовые кольца дерева — кругам. Но это не годы только, это еще и уровни.
Три таких круга-уровня суть: внешнее, вольное время; невольная закрытость
от него, а потому душевная боязнь за одинокое вдохновение; и третий,
важнейший. Это совершаемая в неволе путь-дорога от чувства оставленности, через
сердечно важное для узника зрелище появления первой весенней воробьихи с
птенцами, греющейся на траве тюремного двора; через запоздавшую к нему, в
камерную его остуду, «последнюю песнь „Онегина"»; к чувству, обращенному
к Богу и мыслям о нем, — всей этой дороги-одиночки, ведущей к
недюжинному, по горизонт, приятию жизни, досталось Вильгельму Карловичу сполна.
Подумалось поэтому, что Чацкий не безумен, он — блаженный, впечатленный ина-
костью Кюхельбекера и изрядно ею проникнутый...
.. .Думанье степенно заволакивалось давно уже скопившейся за веками
дремотной тяготой. Полотнище начинающегося сна перекатывалось, хлопая на
ветру. Хлопки эти, сперва неразборчиво-глухие, вскоре зазвучали словами:
«Жизнь мерилась в пнях и рогожах, шарах и завалинках». Сон стелился
дорогой; дорогой сумеречно-серых, розового китайского шелка тонов истории
«райской птицы». Девочка-подросток увлеченно, раздумчиво и усердно мастерит-
вырезает из ломкой сухой ветки малоголовую клювастую птицу. Птица
выходит неказистой, с короткой худой шеей, но упорно проступает, выныривая из
ветхого дерева. А явившись вполне и уже охорашиваясь, запев, удивляет
девочку, до онемения, до замершего вдруг частого моргания. Мастерица,
стряхнув изумление и все же сморгнув, спрашивает:
— Как же? Ведь ты деревянная, а поешь? А если ты превращаешься, то
почему тебе не больно, я ведь тебя ножом из дерева вырезаю?
— Пою оттого, что живая. А не больно — так ведь я птица райская.
Оперение и голос ее замшело-зелены и кругло, почти жемчужно окатны...
...Но безразличным он оказался не всем и не надолго. Вежливо потолкав,
его разбудили два ночных, спросонья показавшихся ему одинаково ушастыми,
милиционера. Испросив позволения полистать его паспорт и не найдя там
законной лиловой кляксы о прописке, они, чуть посуровев, но не грубя,
препроводили его в по-ночному визгливый участок. Он, покорно смолчав, пошел между
ними, спиной чувствуя за годы ставшую привычной эту самую покорность. Он
знал, что гласил уголовный кодекс. А тот гласил: «Проживание без прописки
наказывается лишением свободы сроком на один год»...
Уже посиживая на завалинке узко зарешеченной, словно клетка в зверинце,
кутузки, он, убаюкивая себя, почти весело пробормотал-сочинил: «Из стансов
к клетке. Всегда ль распахнутая дверь сулит нам радости гостеприимства?..»
67 НЕВА 11*2002

АЛЕКСЕЙ РАФИЕВ
Не спеши — все придет, все сбудется, Видишь ангелов? Слышишь пение?
свечку загодя не туши. Это значит — конец поста.
Что ж поделаешь, коль распутица
и вокруг ни одной души. Небоскреб и — до неба лестница —
этажи, этажи, этажи.
Мы привыкшие, нам терпение Это, братец, тебе не грезится...
было дадено неспроста. Это значит — сумел дожить.
ЛЕНИНГРАД. 1988 ГОД
Кружит опять. Белая мгла. маленький Мук, маленький гад,
Зимний дворец. Аничков мост. маленький мир, маленький шприц,
Будет потом — зона, игла,
мой карантин, мой холокост, день ото дня как неземной.
Белая мгла. Волчья тоска.
будет потом мой авангард — Это — не смерть, это — за мной,
после всего — маленький принц, Это не крест — только доска.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ НЕХОРОШИХ
МАЛЬЧИКОВ И ДЕВОЧЕК
Что-то бродится,
что-то крутится...
До зари со мной хороводится
дорогая моя Гертрудица —
достает иголочки, жгутики
и еще порошок... и еще порошок.
Баю-баюшки, птички-лютики,
засыпай, дружок... засыпай, дружок.
Что-то сбудется,
что-то скажется...
На дворе такая распутица,
что никто прийти не отважится.
Потому что — кончились мультики
и еще порошок... и еще порошок.
Баю-баюшки, птички-лютики,
засыпай, дружок... засыпай, дружок.
Алексей Родионович Рафиев родился в 1972 году в Москве. Поэт, прозаик. Автор двух поэти
ческих книг. Член СП. Живет в Москве.
68 НЕВА И'2002

, А. Рафиев. Стихи
МОЛИТВА
Видно, лед никогда не тронется.
Знай гляди и мотай на ус...
Помогла бы нам, Богородица, —
в кои веки тебе молюсь.
В этом хаосе бездорожия,
в этой Богом забытой стране —
помогла бы нам, Матерь Божия,
не угаснуть... и мне... и мне...
и ему, и тому, и этому,
не читавшему Бытия.
Коль Тебе ничего не ведомо —
все погибнет... и я... и я...
Как на женщину свою первую,
я гляжу на церковный свод —
и опять почему-то верую.
Видишь? — вот он я, вот Он, вот.
Еще очень рано,
дождь стучит по крыше.
Даже как-то странно —
умер Боря Рыжий.
Вроде был поэтом
и кому-то нужен.
Пасмурное лето,
дождь бежит по лужам.
Вымокла столица
до последней кочки.
Не на кого злиться,
разве что — на строчки.
Я читаю лежа,
обмотавшись пледом.
Он меня моложе —
должен был бы следом.
Отгремели громы,
просветлели дали.
Мы с ним чуть знакомы -
были. И не стали.
Сотри румяна и сними парик.
Ведь сказано у одного еврея:
мир начинался страшен и велик,
власть отвратительна, как руки брадобрея.
И все! Тупик! Границы бытия
размыты до потери очертаний.
Как странно сознавать, что я не я.
Не верится до судорог гортани.
Зачем я здесь? К чему мне этот бред,
в котором все разъято и разбито?
К финалу пьесы — стол и табурет,
и неподвижна лунная орбита.
В роскошной бедности, в могучей нищете
ни утешения, ни повода для ссоры,
и нет щита, чтоб сдохнуть на щите,
и нет стыда, тем более — позора.
И смех, и грех. Печаль моя светла.
69 НЕВА И'2002

ЛЕОНИД РОМАНКОВ
ДОЖДЬ В ГОРОДЕ
РАССКАЗ
Du bist mein, ich bin dein,
Das sollst du gewiss sein,
Du bist verschlossen
In meinem Herzen,
Verloren ist das Schiisselein:
Du musst immer innen sein.
Namenlosses Lied, 12-ten Jahrhundert1
Dearest C!
He знаю, существует ли по-русски слово или даже понятие — zombie
(откуда это слово, не знаю; оно не английское, по-моему); это означает
«человек, который кажется живым, но в самом деле мертвец, почему-то
вернувшийся среди живых». Вот так и я...
...Довольно! Как-нибудь мы с тобой наговоримся; письма не
удовлетворяют, особенно когда известно, что третьи лица их читают. Как ты думаешь: им
неловко?..»
Вентов передернул плечами. Подошел к окну, проверил, плотно ли закрыта
форточка. Внизу, в пелерине дождя, глухо торчала труба котельной
академической больницы. За дорогой сбились в кучу мокрые деревья Сосновки. Одинокие
электрические лампочки на столбах вдоль дороги усиливали ощущение неуюта.
Сергей колебался. До чертиков хотелось выпить, и как раз вчера он купил в
запас бутылку портвейна. Это было бы хорошо — сесть в кресло, вытянуть вечно
гудящие ноги, почувствовать теплую волну хмеля, поднимающуюся снизу. Можно
было бы поставить на магнитофон хорошую песню, что-нибудь вроде «Ель, моя
ель, уходящий олень...», и ждать, когда в мозгу поплывут прихотливые,
полуслучайные воспоминания, отрывки картин, мешанина смутных фигур на
городских улицах, объединенных только общим стержнем — Элис.
Но, с другой стороны, был уже час ночи, вставать в 7.15, и с утра должны
были прийти смежники из Москвы согласовывать техническое задание. Неудобно
было бы появиться с «выхлопом», с красными глазами.
Расстелил постель, окинул взглядом книжные полки, вытащил сборник
«Ирландских саг» и стал перечитывать «Бой Кухулина с Фердиадом».
Во сне с удивительной четкостью увидел Элис: тонкий нервный профиль,
каштановые короткие волосы, чуткий рот. Она протягивала ему «Ирландские
саги», торопилась сказать, но лицо перекосила гримаса страдания, чьи-то руки
утягивали ее назад в размытую серую пелену, и Сергей пытался вскочить,
оторвать чужие руки, но не мог ничего поделать со своим ватным телом.
Леонид Петрович Романков родился в 1937 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский
политехнический институт. Кандидат технических наук. Публиковался в самиздатовских журналах.
Депутат Законодательного Собрания Санкт-Петербурга.
1 «Ты мой, я твоя, ты должен это знать. Ты закрыт в моем сердце, и ключ потерян, ты должен
всегда оставаться внутри». Песня неизвестного автора, XII столетие (нем).
70 НЕВА П'2002

, Л. Ромашов, Дождь в городе
— Ваша фамилия, имя-отчество?
— Вентов Сергей Николаевич.
— Ну, Сергей, как тебе нравится на работе, чем ты сейчас занимаешься?
— Я не совсем понимаю, почему вы об этом меня спрашиваете.
— Ну, раз нас представил начальник отдела кадров, я думаю, ты
должен нам доверять...
— Не знаю все-таки, могу ли я вам рассказывать...
— Ну, хорошо, смотри.
(Красные книжечки — майор ГБ Марев, подполковник — не запомнил
фамилию от волнения.)
— Так что вы хотите знать?
— Расскажи, над чем ты сейчас работаешь.
— Мы сейчас делаем прибор для измерения скорости напыления
тонких пленок. Это такое специализированное вычислительное устройство,
оно выполняет все четыре арифметических действия...
Рассказывал долго, сбивчиво, увлекаясь. Но в голове стучала одна мысль:
к чему все это?
— Ну, хорошо, а как ты вообще живешь, с кем дружишь?
— Да трудно сказать. У меня много приятелей... Баскетбольная
команда, за которую играю, да разных друзей много, по книгам, по походам...
— И новые друзья есть?
— Как сказать... Вот недавно с одним преподавателем из
университета познакомился, у него Марсель Пруст есть в академическом издании и
еще «Переписка Блока и Белого», очень любопытная книга, вы не читали?
— Сергей, здесь мы спрашиваем. А в Москве ты давно не бывал?
Вот оно. Это уже как раз посередине между перелетом и недолетом.
— В Москве?.. Да, был недавно, проездом. Мы из Мурома ехали, с
соревнований.
— Ну и как выступили?
— Неплохо, в общем. Второе место заняли. У нас Вадим заболел,
центровой, а то бы...
— В Москве с кем встречался?
В самую сердцевину. Пуповину. В Москве Сергей встретился с Элис. Был
самый расцвет (рассвет?) отношений, та эпоха бесконечного доверия, когда еще
ничего нет и все уже есть в кончиках пальцев, в случайном, исподволь, взгляде,
в пряди волос, взлетевших от дыхания. Об этой встрече они договорились еще
в Ленинграде. Казалось волшебным сбежать от всех друзей,
расспрашивающих о церемониалах английской королевы, о ценах на костюмы джерси, о
моторизованных бандах и отношении к цветным иммигрантам. Сбежать и бродить
по заснеженной Москве, между могил Новодевичьего монастыря, по пастер-
наковским Чистым прудам, по безлюдному в сумерках Ботаническому саду.
Постоять в Пушкинском перед изумительным пляжем Сера, перед
взрывающим рамы ван Гогом...
Поезд уходил с Ленинградского вокзала, хлопья снега, как ночные бабочки,
летели на огни фонарей, и Элис прошептала чуть слышно, почти касаясь
губами уха: «Beloved» (любимый)...
— В Москве? А, да, виделся с Элис.
— Это кто такая?
— Это англичанка, она занимается у нас в университете, изучает
поэтов пушкинской поры.
71 НЕВА П'2002

Л. Ромашов. Дождь в городе
К северу от Ленинграда, на побережье Финского залива, лежат на песке в
купальных плавках, играют в волейбол и регби.
К югу царят более патриархальные нравы. Приходят семьями,
располагаются кружком, снимают верхнюю одежду. Мужчины остаются в длинных
черных сатиновых трусах, гражданки — в пестрых комбинациях или просто в
трусах и бюстгальтерах. Плавают саженками, завтракают на траве.
В Петергофе разношерстная толпа бродит с ошалелым видом между
фонтанами, щелкает фотоаппаратами. Осенью в Павловске цвет листвы доходит
до такого буйства, что кажется, на сетчатке под веками на всю жизнь
сохранится отпечаток красно-золотой Голконды. Хотя Элис быстро уставала, но все
было так интересно для нее, что они целыми днями бродили по пригородам и
возвращались в город с последними электричками.
— А как ты с ней познакомился?
— Мы встретились в одной компании, не помню уж, кто ее привел,
разговорились. Дело в том, что для меня, а для нее тем более, литература
значит очень много в жизни, и мы делились нашими симпатиями,
представлениями. Я ей рассказывал о Лескове, о Салтыкове-Щедрине,
Цветаевой, Артеме Веселом, Замятине... Она мне — об Элиоте, Фицджеральде,
Камю, Лоуренсе...
— Это что, полковник Лоуренс?
— Нет, просто писатель.
«I was wery interested to read that «La Pest» and «Soldier's Pay» are to be
translated into Russian; I know you'll manage to get a copy of them somewhere,
somehow! I miss you. A.»1.
— Спрашивала она тебя о твоей работе?
— Я с самого начала сказал, что инженер по вычислительной технике.
Но она в этом ничего не понимает, и поэтому если и спрашивала
что-нибудь, то только в категориях «устал — не устал», рано ли вставать, в
общем, в таком роде.
— Сергей, а ты знаешь, что нарушил подписку?
— Видите ли, мне кажется, что есть буква и дух, и это несколько
разные вещи. У нас были товарищеские встречи по баскетболу с финнами, с
поляками, сотрудники наши на выставки за границу ездили — ведь речь о
подписке не шла? Вообще, мне кажется, время сейчас несколько другое,
не то что раньше...
— А раньше мы с тобой так не разговаривали бы, спасибо скажи, что
время другое...
Время, время... Какая разница, то или другое. Бесконтрольная власть в
руках одного или кучки всегда одно и то же. Потоки грязи, подлости, скучный
разврат, лицемерие, равнодушие. Кровь, океаны крови. Даже неинтересно,
столько веков — все одно и то же. «Сравнительные жизнеописания» Плутарха,
«Жизнь двенадцати Цезарей» Светония, Тамерлановы горы черепов, Геродот,
Ветхий завет, «Мусульманский ренессанс» Меца, исландские и ирландские саги,
династия Романовых — отрубленная голова Монка в спальне Екатерины,
испанская инквизиция, печи Освенцима, лестница Майданека, снега Колымы, леса
1 «Мне было очень интересно услышать, что «Чума» и «Солдатская плата» должны быть
переведены на русский; я знаю, что ты сделаешь все, чтобы достать их где-нибудь как-нибудь!
Скучаю по тебе. Э.» {англ.).
72 НЕВА 11'2002

— Л. Ромашов. Дождь в городе
Магадана, болота Потьмы, остров Досон. И прогресс налицо — от библейских
сотен и тысяч до советских и китайских миллионов.
И в какие бы одежды ни рядиться: сталинизм, фашизм, маоизм, главное —
запретить думать, сомневаться; вбить в голову нехитрый набор готовых идей.
Прусский учитель, проповедник, диктор радио и телевидения, бойкий
корреспондент — тысячу раз повторить, прошуметь, прокричать, начиная с
детсадика, школы...
«С. darling! Ежедневно благодарю судьбу за шефа — приличного и
спокойного человека. Приходится очень много работать, оттого что остальной член
нашего маленького департамента—последний лентяй, который вполне
пользуется двумя инфарктами, которые были в запрошлом и прошлом году. Но если
лишняя работа состоит в том, чтобы преподавать и обсуждать со студентами
Пушкина и Лермонтова, нельзя жаловаться!»
— Сергей, на это можно было бы закрыть глаза, если б ты нам помог.
Кто у нее родители, не знаешь?
— Нет, мне это как-то без разницы было.
— А ты бы спросил: «Слушай, а папаша у тебя кто?»
Сиверская. Новый год. Голубоватый от луны снег, тишина леса с
журчанием, шорохом, поскрипыванием. Сели в сани, покатились вниз, влетели в сугроб
(наверное, тривиальная сцена)... Пушистый и колючий снег был на лице, на шее,
за отворотами варежек. Лежали рядом, лица соприкасались, и первые
неслышные поцелуи, как ветер, пробежали по глазам, мокрым от снега или слез.
Теплая деревянная дача, друзья, забавный легкоатлет Боб, который совсем не
мог пить. Налили стаканы, выпили с первым ударом курантов, а к
двенадцатому он уже уронил лицо в блюдо с кислой капустой. Посреди ночи очнулся,
подошел к тебе со всякими дурацкими разговорами, а у тебя был наготове
дежурный вопрос: «Look here, Боб, а ты мог бы сбросить атомную бомбу на Англию?»
Боб обалдел, задумался, машинально выпил рюмку водки и заснул до утра.
Вы сидели в разных углах комнаты, кто-то тихонько играл на гитаре. Иногда
взглядывали друг на друга, тайна уже лежала между вами, и от этого было
удивительно хорошо и немного печально.
Утром все шли на станцию, торопились, Боб отставал. Рита протянула ему
руку: «Давай помогу!» — «Нет! — пробурчал Боб. — Если бы ты дала мне ее
из сексуальных побуждений, я бы взял, а как руку дружбы не приму».
Боб потерялся в вокзальной толчее, сел по ошибке в поезд, идущий в
другую сторону. Заснул, потом его разбудил контроль, высадил, и он пошел семь
километров через лес на другую станцию, где скоро должен был быть поезд на
Ленинград. Замерз. Увидев свет в окне одинокого домика, зашел. Изобразив
самую свою обаятельную улыбку, сказал: «Здравствуйте! Чайком не угостите
ли»? За столом яростно спорили два поддатых мужика. «Чайку тебе?» —
взревел старший и схватил со стены ружье. Они гнали Боба, как зайца, почти два
километра по лесу, и благодаря этому он успел на поезд.
— Ладно, Сергей. К этому разговору мы еще вернемся. А пока никому
ни слова о нашей встрече, иначе... И видеться с ней пока нельзя.
«Darling С, как давно не писала тебе! Часто хотелось, но было жутко много
работы, и я все откладывала, откладывала... Но сегодня смотрела еще раз
«Балладу о солдате» и почувствовала такую тоску по России, по тебе, что
решила наплевать на работу, поговорить с тобой».
Как Сергей мог не увидеться с ней? Взял ключи от дачи, которую друзья
снимали в Солнечном. Договорился с Элис встретиться на перроне станции.
73 НЕВА 1Г2002

Л. Ромашов. Дождь в городе ,
Когда увидела его осунувшееся лицо, сразу спросила: «Ты имеешь какие-то
неприятности? Почему из города мы не вместе шли?» Сергей не мог не
доверять ей. Рассказал вкратце о ситуации. Элис не очень удивилась, так как была
лучше осведомлена о российских делах, чем предполагал Сергей, но очень
расстроилась.
Молча дошли до дачи. Печь с пляшущими огоньками дров, запах еловых
ветвей и лыжной мази, разноцветные лампочки и гирлянды, оставшиеся с
Нового года. Сухое вино, Моцарт, любимый Элис. Все было хорошо, но тень,
зловещая тень уже легла на дорогу.
Стемнело. Сергей лег на диванчик, Элис — на большую деревянную
кровать. Оба не спали. Поднял голову, взглянул на Элис. Смотрела на него. Было
тихо, только за окном постукивали редкие капли с сосулек. Чуть слышно
сказала: «Come to me, my lovely» («Иди ко мне, мой милый»).
Как там написано у Алексея Толстого: «И остались лишь губы, прижатые к
губам, глаза, глядящие в глаза...»
После работы Сергей пошел на тренировку. Это всегда помогало—раздеться,
ощутить под рукой пупырчатую упругость мяча, сделать завершающее движение
кистью, нежное, чуть подкручивающее, увидеть, как коротко трепыхнется
сетка корзины. Резкие рывки, борьба под щитом; азарт рождался, креп, и казалось,
нет уже больше ничего, кроме желания перепрыгнуть, победить. Горячая струя
воды текла по телу, мышцы постепенно отходили, оставалась только ноющая
боль в перетруженных за долгие годы коленях.
Дома было совсем невмоготу. Все так же ныли колени, все так же голо в
ореолах тумана светили лампочки проспекта Тореза.
Снял трубку, набрал номер.
«Наташа, ты приедешь ко мне? Если можешь, пожалуйста».
Крутилась магнитофонная пленка, подрагивал огонек свечи, она сидела с
ногами на диване, гибкая, ласковая.
Утром Сергею было немного неудобно. Как будто взял в долг и не знал,
сможет ли вернуть.
Громкие слова, страсти, ревность... Зачем? Бесхитростное тепло, которое
могут дать друг другу люди, — просто ласка, просто согреть, когда холодно и
сиро, просто спросить: «Устал, малыш?»
«Караван, бегущий в темноте в ничто... Помогать на бегу друг другу...» —
написано у Хуана Антонио де Сунсунеги.
Летом Элис ездила домой на месяц. Вернулась загорелая, трогательная.
Смотрела новую выставку Генри Мура («сомнения нет, он самый гениальный
после Микеланджело скульптор»), Альберта Финнея в пьесе Пиранделло
«Henry IV», фильм «Последнее лето в Мариенбаде».
Собрались друзья, пили вино, смеялись. Когда все ушли, Элис вдруг
погрустнела. Сказала, что ее очень вежливо приглашали в «соответствующее
учреждение» в Лондоне и спрашивали, не хочет ли она помочь родной стране. Она
так же вежливо отказалась.
«Они не оставят нас в покое, Сереженька. Почему им всем надо
чего-нибудь от нас? Мы два human beings, мы люди на земле, нам хорошо вместе, почему
все разрушили? Знаю, ты все равно не поедешь со мной, you are too Russian man.
Но я могла бы остаться. Люблю твою страну, твоих друзей, но они будут везде
нас догнать. Знаю только одно: no happiness without freedom, нет счастья, если
несвободны. Что делать, миленький?»
Первое время они пытались скрываться. Встречались на загородных дачах
74 НЕВА 11'2002

Л. Романков. Дождь в городе
или на квартирах друзей Сергея. Проводили долгие горькие ночи. Лежали с
закрытыми глазами, прижавшись друг к другу. Окружающий мир отступал, таял
в углах стен, растворялся в беленом потолке; враждебность его удалялась от
тепла человеческих тел.
Уже решили, что расстанутся. Попробуют забыть.
Вообще говоря, скрываться было бесполезно. За Элис следили открыто и
постоянно. Друзей Сергея дергали в ГБ, и они рассказывали ему по секрету об
этом. Понял, что прятаться бесполезно и унизительно.
Скоро кончался год стажировки Элис. Сергей наплевал на все и встречался
с ней в открытую.
Год кончился.
Потянулись дни и месяцы. Сергей исправно ходил на работу, придумывал
технические усовершенствования, писал диссертацию, изредка повышался в
должности. По-прежнему играл в баскетбол, зачитывался Цветаевой,
Мандельштамом.
Элис купила домик за городом, сажала цветы, поливала. Хваленая
английская невозмутимость, новомодная некоммуникабельность окружали ее. Одна
подруга в Лондоне, можно съездить к ней раз в год; другая — в Штатах, к ней —
раз в три года, потому что дорого. Иногда сходить в фонотеку, иногда «film
Society»; раз в триместр — cocktail-party со студентами.
«.. .We've made so many miles. But this does not prevent me from thinking of you
day and night, trying to think of some way out of this near-hopeless situation.. .»*
Мир сходил с ума от жестокости. Нетерпимость плясала чудовищный танец
на крыше равнодушия и разобщенности. Тигровые клетки Пуло-Кондора,
бравый американский морячок, перерезавший полторы дюжины медсестер,
изнасилованные студентки Бангладеша, дешевый позер Мэнсон, бойня в
тель-авивском аэропорту...
Единственное, что было забавного и славного, — хиппи.
Сергей собрал все, что мог прочитать о них. Он любил и привык работать,
но иногда думал, что его место — среди них. Слишком уж многие кругом
рвались к вещам, к часам «Сейко», к карьере, вступали в политически выгодную
организацию, теряли лицо, приобретали обстановку, пихались локтями,
бедрами, бюстом.
«...Фильм заставляет смотрителей думать (редко в кино), и мне кажется,
он был true to life (правдив), а вообще, у нас тоже много идиотов, обывателей.
Если бы ты был здесь!»
Простое, скупое здание Покровской церкви на Нерли. Вода, и зелень, и
много воздуха кругом — это есть и у других церквей. Но у Покровской чуть-чуть
наклонены внутрь вертикальные линии. Это создает ощущение полета,
уходящей ввысь духовной силы, отчужденности от всего земного. Невозможно
отвести глаза от нее.
Так для Сергея Элис была воплощением какой-то необычайно высокой
духовной струны. Были и более яркие, и, наверное, более умные. Но тонкость
линий, хрупкость придавали ей необъяснимое очарование; душевная организация,
доброта и какая-то запредельная нежность, смесь покорности внешним
обстоятельствам и внутреннего бунта, гордое ощущение своей человеческой
значимости в мире административной власти и примитивного меркантилизма созда-
1«.. .Мы проехали много миль. Но это не избавляет меня от того, чтобы думать о тебе день и
ночь, пытаясь найти выход из этой почти безнадежной ситуации...»(англ.)
75 НЕВА П'2002

Л. Романков. Дождь в городе
вали вокруг нее атмосферу уважения к слабости, чувство преклонения перед
внутренней силой.
Она сажала цветы, сводила концы с концами, иногда писала. Письма исправно
перлюстрировались. Все еще подозревали!
«I do hope something very wonderful happens to bring your soul to life again.
Perhaps you'll fall in love.. .1 miss you»1.
«Это трагичное, ужасное время для нас сейчас, убийство Кеннеди прямо
оглушило меня. Трудно вам объяснить, какое впечатление произвел на нас этот
красивый, умный, честный молодой человек. Нам казалось, что весь мир как-
то помолодел, когда он поступил во власть три года назад; а его больше нет.
Много людей в Европе обожало его (пожалуй, больше, чем в его собственной
стране). Мне кажется, что я потеряла личного друга».
Одна высокая политика сменяла другую, чиновники оставались на своих
местах. Досье пухли и крепли.
Надежд на воссоединение было так же мало, как у Северной и Южной
Кореи.
Портвейн был в прежней цене.
Поздней осенью Сергей поехал в командировку в Феодосию. Ветер с утра
до вечера гонял по пустому городу, как бесхозные футбольные мячи, охапки
бурых листьев. В гостинице было холодно и неуютно. На мачте в порту висел
«сапог», и выйти в море для проверки аппаратуры не удавалось почти три
недели. Целыми днями сидел во второй городской библиотеке, листал забытые книги.
Перечитывал «Завтрак у Тиффани» Капоте. К вечеру начинало рябить в глазах
от букв. Шел по темному городу, по набережной, мимо узорного фонтана
Айвазовского, проходил мимо домика Грина с бухтами корабельных канатов. Море
шумело неровно и тревожно. Поднимался в номер, укутывал ноги гостиничным
одеялом, писал письма Элис. Стыли руки, разозленное одиночество спускалось
с холодных стен. Сжималось и ныло сердце.
В конце октября получил письмо. Элис писала: «Ты — человек, и я —
человек. Почему другие люди могут что-то запретить нам? Ведь они не больше
человек, чем ты или я». Кончалось письмо строчками Верлена:
«Л pleure dans' mon coeur
Comme il pleut sur la ville»2.
Сергей вернулся в город. Растущее чувство неприкаянности не покидало его.
Пошел на тренировку, ощущение было такое, как будто в коленях кипяток. Обычно
спортивная злость давала ему возможность победить боль. Сегодня этого не
случилось. Молодые ребята спокойно забирали верховые мячи.
Дома все было покрыто пылью, накопившейся за время отсутствия.
Принялся вытирать полки, подметать. Острое чувство бесцельности всего
происходящего внезапно остановило его. Открыл окно. Слепой холодный дождь
полосами набегал на подоконник.
На мгновение захотелось выпрыгнуть наружу.
Хорошо, что не сделал этого.
Дождь все шел.
1974, 2001
1 «Я надеюсь, что случится что-нибудь чудесное и вернет твою душу к жизни. Может быть,
ты влюбишься... Скучаю по тебе» (англ).
2 «Слезы идут в моем сердце, как дождь в городе» (франц).
П НЕВА П'2002

ПАВЕЛ ВЫЖЛЕЦОВ
Скоро осень — работа дождям,
кропотливый и пасмурный труд,
и спросонья ты спросишь: кто там? -
а окажется — тут, уже тут,
день осенний — кленовый поток,
ливня в стекла набухший горох,
город, пригород, городок,
а в лесу — зеленеющий мох.
Мы пошли бы сейчас по грибы,
только ливень церквушку залил,
и заводик, и дым из трубы,
у моста — ангелочка без крыл.
И твой крестик уже не спасет
от того, с чем приходится жить, —
кто-то боль свою гордо несет,
кто-то хочет с забвеньем дружить.
Точно давние песни, порой голоса
настигают случайной строкой:
Надвигается гроза,
Ночь глядит в твои глаза....
Ливень, ливень сплошной над рекой.
Мы снова вместе — живы и здоровы,
а день октябрьский ярок и прозрачен,
какая же нужна еще основа,
чтоб жить ровнее, хоть и не богаче.
Навалы снега стынут в отдаленье,
в них слабо верится, как в призраков оттуда -
из тьмы больной, из дрожи сновиденья, —
жар шелестит обветренной простудой.
Халат врача; рукою знаки, взмахи,
вот, кажется, теперь вдохнуть смелее...
толпа и красные рубахи, и на плахе
та лужица самой земли чернее...
Ночник и странный свет стерильный,
гул нарастает глуховато, туго —
не шум людской, не рев автомобильный, —
вагон подземки... мы найдем друг друга
на станции метро восьмого круга.
Человек способен себя довести
до авторучки,
дожить до получки,
дебет с кредитом чудом свести;
отскрести
поутру щетину,
не развести
по углам паутину;
даже пойти на работу в субботу,
и в воскресенье пойти,
и с ума не сойти.
Павел Геннадиевич Выжлецов родился в 1968 году в п. Вырица Ленинградской области. Окончил
философский факультет ЛГУ в 1992 году и аспирантуру в 1995 году. Автор двух поэтических книг.
Живет в Санкт-Петербурге.
77 НЕВА П'2002

Я. Выжлецов. Стихи
Пушистый снег и легкий мех,
снежинка-неженка растает на ладони.
«Пусть никого сейчас никто не тронет», —
шепчу нелепицу и слышу громкий смех.
Утихли. Отошли. Влюбленные, наверно,
сегодня вечером им тоже хорошо;
а в голосе ее струится шелк,
все ниспадая ниже, откровенней.
Уж слов не разобрать, но голос словно жжет, -
мы на пороге светлой, страшной тайны...
Вере
Ты бы купила себе патефон и авто,
если б жила лет девяносто назад,
шубку из лис, кашемировое пальто,
а с утра — променад в Летний сад.
С белоснежной болонкой, с китайским зонтом,
разноцветным зонтом, и собачка с бантом,
майским утром, когда над туманной Невой
авиатор гарцует, крутя головой.
Ночные встречи, розы на столе —
что ж, обернулось все обыкновенно...
Отстирывают прошлое в золе,
но память блекнет постепенно.
Мелькнут цветы и отраженья лиц,
шарф шелковый в небрежный скомкан узел,
от тихих слов — трезвон полуцитат,
сожмемся внутренне и зренье сузим,
так подступает зрелость — говорят.
78 НЕВА 1Г2002

МИХАИЛ ГОЛОВЕНЧИЦ
РАССКАЗЫ
ПОМОГАЛА
С жильем в Мурманске было туговато, и нас поселили в дощатом
двухэтажном доме неподалеку от депо. Хорошо, хоть на первом этаже, на втором
от холодины недолго было Богу душу снесть.
Мы приехали на север из Ленинграда, где только начинали ходить
послевоенные электрички, а электровозов и совсем еще не было. Практика наша
подходила к концу, оставалось поездить на электровозах — повидавших виды «ВЛ»,
в деле себя попробовать.
Пришла и моя пора выехать в рейс помощником машиниста, начинался он
около четырех утра, времечко для первого раза не самое удачное. Впрочем,
«утро» было понятием условным, кругом стояла полярная ночь — тьма
египетская круглые сутки. Одетый и готовый к выходу, присел я перед дорогой на
койку и уснул мгновенно. В середине четвертого часа раздался стук в окно, а
затем под ударом кулака дрогнула дверь. Это дежурный по депо прислал за мной
рабочего. Уложив про запас в копилку памяти добротно отработанный мат, минут
десять бежал я к депо по скользкому насту. Увидел «ВЛ», медленно
выползающий из ворот. Вскочил, как подброшенный катапультой, на подножку, перевел
дыхание, влез в кабину. Василий — машинист, начальник мой и наставник —
кричать на меня не стал. Лишь головой помотал: «Эх, помогала...» Был он еще
молод, лет тридцати пяти, крепок и коренаст, глаза у него были карие, веселые.
Обучить нас ремеслу действительно хотел, и не только из-за платы,
получаемой за наставничество, а и потому, что дело свое любил. Учеников не унижал,
превосходства не показывал. Пошутить умел, но бывал и строговат. Нам
предстояло провести пассажирский состав от Мурманска до Имандры. Там поезд
принимала другая бригада, а мы должны были сформировать товарняк и вести
его обратно. Рейс нелегкий, но денежный, ведь нам тоже платили, не смотрели,
что практиканты.
Путь наш лежал через Колу, Лопарскую, Оленью и другие маленькие
станции. Вот и бухта, незамерзающая зеленая вода Кольского залива, согретая
Гольфстримом среди вселенской стужи. А над нею застывшие белые шапки
сопок.
Еще совсем недавно сюда доставляли оружие английские конвои, шедшие
под огнем самолетов и подлодок. Заокеанскую технику мчали в Россию по этой
самой дороге эти же «ВЛ». А дальше путь идет по тундре, бесконечной,
покрытой синеватым снегом равнине, поросшей низким кустарником. Придет сюда
Михаил Ефимович Головенчиц — прозаик, поэт, автор многих книг. В «Неве» печатается с
начала 60-х годов. Живет в Санкт-Петербурге.
79 НЕВА 1Г2002

М. Головенчиц. Рассказы,
весна, хотя и верится в это с трудом, и будут здесь оленьи бега, каюры в
красочных одеждах под крики своих поклонников станут состязаться в скорости и
умении вести упряжки. Но сейчас здесь холод, и тьма, и, как дар господний,
повисший в небе круг северного сияния, его яркий колышащийся свет. Но
любоваться этим дивом нельзя, смотреть надо не ввысь, а вперед. Опять летит
густой снег, бьет в лобовое стекло, ложится скользкой пеленой на рельсы. На
подъемах и спусках я пускаю в ход песочницы, не ожидая команды Василия,
рука которого спокойно лежит на контроллере. Сквозь снежную завесу
пробивается сигнал светофора.
— Зеленый, — говорю я.
— Есть зеленый, — отвечает Василий.
Это святое правило. Назвать цвет сигнала следует вслух каждому из нас,
не дай Бог ошибиться.
В Имандре начинается работа покруче. Всего минут пятнадцать посидели
мы в станционном буфете, хлебнули чайку с бутербродами и опять в кабину.
Собираем товарняк по вагончику, по три. Как говорится, курочка по зернышку
клюет. Вперед, назад, с одного пути на другой, следим за движением рук
составителя — над головой, у ног. Повторяем их звуковыми сигналами, едем
медленно, слышим, как лязгает автосцепка да потряхивает слегка нашу
тяжелую машину. Наконец состав собран, выведен на главный путь. Еще раз при свете
факела проверяю смазку букс. И опять езда в ночь. Рейс наш продлится часов
шестнадцать. Трудновато. Состав большой и тяжелый. Василий зажигает «бе-
ломорину» и позволяет себе немного помечтать:
— Сейчас бы на чужой штучке прокатиться, глядишь, и в рай въехали бы.
Это он имеет в виду второй локомотив. Но сегодня двойной тягой нам
проехать не суждено, надо справляться самим. И мы идем на приличной скорости,
проскакивая небольшие станции. И вот я делаю первую ошибку. На каждой из
станций я должен передать дежурному жезл — маленький металлический
цилиндрик, вставленный в обруч из толстой стальной проволоки, — и принять
ответный. Вот и сейчас я становлюсь на подножку за дверцей кабины, чтобы
на ходу поезда обменяться жезлами. Ветер сечет лицо, снег летит в глаза.
Держась правой рукой за поручень, я бросаю жезл к ногам человека в темной
шинели и протягиваю согнутую в локте левую руку, чтобы продеть ее в обруч,
поднятый дежурным. Но на этот раз я промахиваюсь. Без жезла мы не можем
занять перегон. Василий сбавляет ход, я прыгаю и бегу к дежурному,
спешащему мне навстречу. Хватаю жезл и, задыхаясь, мчусь к локомотиву. Василий не
бранится, улыбается, подняв руку, показывает большой палец. Перед нами
выходной светофор.
— Зеленый!
— Есть зеленый!
С трудом вытягиваю из пачки папироску, ну и грязные же руки у меня,
вытираю их ветошью, проверяю, на месте ли путевой лист, который я положил за
пазуху. Его давно следовало оставить в кабине, и это еще одна моя ошибка.
Ничего, цел, к счастью. Я облегченно улыбаюсь своему наставнику. Хорошо
мне с ним, спокойно.
Тьма полярной ночи, конечно же, не радовала. И все-таки со мною был
север. Самый настоящий. Романтика героев Джека Лондона приподнимала меня?
Нет. При той полной лишений жизни было не до суперменства. Но наш «ВЛ»
летел сквозь ночь, тундра мчалась навстречу, вьюжистый ветер понемногу
вышибал из меня мальчишескую дурь. Вспоминалась известная в те годы пе-
80 НЕВА П'2002

—— _ М. Головенчиц. Рассказы
сенка Ефрема Флакса: «Здесь вы не дома, мистер Джон, здесь вы солдат, а не
пижон. Завтрак в постели и в комнате газ — эти блага теперь не для вас».
Не для нас. Но зато для нас сознание, что ты что-то значишь на земле и
можешь не ныть, когда трудно. А ведь это тоже немало.
Вот наконец и остановка. К локомотиву подходит женщина. Толстый платок
надвинут на лоб до самых глаз, но все же видно, что она молода и хороша
собой. Поеживаясь в старом тулупе, она вполголоса просит Василия подвезти до
Мурманска. Подсаживать чужих нельзя, но они о чем-то говорят очень тихо.
До меня смутно доносятся слова: «Нет, лучше натурой». Пассажирка садится
во вторую кабину. Мы едем дальше. Минут через десять Василий говорит:
— Слышь, помогала, поведешь малость сам, участок тут ровный, скорость
не меняй, а я мигом туда и назад. Потом с тобой поглядим. Ну как?
Я молча киваю и вцепляюсь в ручку контроллера. Не отрываю глаз от
световой дорожки на рельсах, стараюсь не думать о том, что происходит в задней
кабине. Отвлекаться нельзя. Вася возвращается скоро.
— Ну, помогала, молодец. Не стряхнул меня в критическую минуту. Иди на
свое место. Туда не пущу. Хлипок ты для таких путешественниц, да и с ней
уговора не было. Подокрепни чуток, ума наберись.
А я ведь и не просил ни о чем, не больно и надо. Нет так нет. Я помалкиваю.
— Ничего, помогала, — говорит Василий утешительно, — держись. Еще
часок-другой, и дома. Не боги горшки обжигают, а мы мастера хоть куда.
Он весело подмигивает мне, кивает в сторону задней кабины и опять
поднимает большой палец. Но уже по другому поводу.
Пассажирку он высадил незаметно, когда отцепили товарняк.
Дежурный по депо требует путевой лист. Кладу его на стол.
— Ты что, им задницу оленихе чистил? — взрывается дежурный, глаза его
полны гнева.
— Да руки вытереть не успел, — оправдываюсь я, — случайно запачкал.
Если бы мое лицо не было синим от холода, оно горело бы от стыда.
— Случайно! Какие сами, такие и сани! По Сеньке и шапка! — не
унимается мой оппонент.
До сих пор не забыл я эти минуты позора. Но Василий только посмеивается,
пожимает мне руку, прощаясь.
Теперь можно и в общагу возвратиться, выспаться наконец. Вот и наша ком-
натуха, где собрались к вечеру все ребята, кто свободен. На койке сидит
Колька Шумаков, листает газету и напевает негромко: «Я студент-практикант, и сам
черт мне не брант». И, действительно, черт ему тогда не был «брантом», да и
нам тоже. Не боялись мы в ту пору житейской суровости и бедности. Это
потом годы спустя реакция на действительность изменилась. Жизнь раскидала
нас, и однажды с ужасом я узнал, что Колька, лучший из нас, наложил на себя
руки, потеряв мать, не выдержав многих обманов той, которую любил
безоглядно, разрыва с ней. А вот и близнецы — Витька и Игорь. Сходство их
оказалось лишь внешним, начинка за фасадом была у каждого своя. Витька после
техникума окончил институт, в аспирантуру попал, занимался наукой
по-настоящему, хотя и бедствовал немало.
А Игорь остался в городе ценой женитьбы на дочери нашего начальника
отделения, которую не любил никогда. Во всех начинаниях искал лишь
сиюминутную выгоду. Над братом посмеивался откровенно: «От трудов праведных
не наживешь палат каменных».
81 НЕВА 11*2002

М. Головенчиц. Рассказы.
На кухне раздается звук аккордеона. Это играет лучший мой друг Алик.
Слышу знакомую песню о матросе с «Потемкина»:
А он лежал, шинелькою накрытый,
Виднелась надпись на груди его,
Чтоб был народ, как тот матрос убитый,
Один за всех, и все за одного.
Я верил тогда, что и у нас не может быть иначе, что наше единение —
реальность. Но очень скоро оказалось, что это не так. Подошло время
распределяться, и сыновья сильных мира сего потянулись друг к другу, отгородившись в
поисках выгоды от остальных. Всего несколько часов понадобилось Алику, чтобы
переоценить ценности, поменять среду обитания.
Но это будет потом. А сейчас я выхожу на кухню и обнимаю друга.
К нам подходит Дмитрина — наш повар и заводила в нечастых увеселениях.
— Кончай концерт, — говорит он, — сейчас девочки придут, на всех хватит.
Давай по местам. Объявляю готовность номер один.
Я лишь машу рукой. От усталости мне и говорить трудно. И вдруг ловлю
себя на мысли о том, что впервые за долгое время много часов подряд не
думаю о девушке, с которой пришлось расстаться. Вот что значит настоящая
работа. Падаю на койку, засыпаю. Сквозь сон слышу хохот и повизгивание, а
может быть, мне это только кажется.
Через неделю мы были приглашены на вечер в Дом культуры. По традиции
машинисты угощали своих помощников. Василий, с которым мы работали уже
не один раз, налил мне полный стакан.
—Пей, помогала, не стесняйся. Ты, конечно, не мастак, но ничего,
подучишься. А верить тебе можно. Товарища не заложишь. Ну, поехали!
И я опять еду с ним. Пью настоящую, не теперешнюю водку. И чувствую
ее силу. Василий и его товарищи пожимают нам руки, благодарят за работу.
Может быть, мы и вправду на что-то способны, если нам благодарны такие,
как они.
Потом мы немного танцуем с деповскими работницами. Среди них не
только девчонки, но и молодые женщины, знававшие кавалеров получше нас. Они
помнили английских моряков, приводивших суда из ада в мурманский порт.
Песенку о бравом матросе, признававшемся в любви местной девчонке
Дуньке: «Аи лав ю, мисс Евдокия», и в послевоенные дни напевали под гитару
молодые ребята.
— Ну что, проводишь? Пойдешь ко мне в гости? — смеется моя знакомая
Нина.
Ее и не узнаешь сразу, так хороша в простеньком платьице. Но это
королевский наряд после замызганной деповской робы.
— Да не сейчас, завтра, — говорит она уже серьезнее. — Куда тебе, на ногах
еле стоишь, на танец-то не годишься, не то что...
Ну что же, завтра я напомню ей об этом обещании...
Как не похожи те дни на теперешние.
Но я не забыл свой первый рейс, трудные часы полярной ночи. Может быть,
именно там — во тьме, сквозь летящий снег, со скользких ступеней — мне было
видно что-то очень важное, чего я не вижу теперь.
82 НЕВА 1Г2002

М. Головенчиц. Рассказы
Не забыл я и своего доброго и умного, хотя и чуточку шального наставника.
Стал ли я в конце концов действительно «помогалой» хоть для кого-нибудь? На
этот вопрос мне ответить нелегко.
Но и сейчас иногда мне слышится в ночи далекий голос: «Ну как ты,
помогала?»
И я вижу знакомое лицо, смеющиеся глаза, и мы ведем сквозь пургу
тяжелый состав...
ВЕРХНИЙ СВЕТ
Недалеко от нашего депо стоял на нерабочем пути переоборудованный под
жилье старый пассажирский вагончик. Жили в нем молодые ребята из конвоя
войск МВД. Вагон этот уже много лет как отбегал свое, его бы списать пора,
но была ему уготована другая участь. Столяры из депо соорудили в нем
вторые стены из толстой фанеры, солдаты поставили железную печурку, вывели
коленчатую трубу в потолок — всю зиму вился над крышей едкий дым.
Обстановка в этом жилье была спартанская: вдоль стен стояли три топчана,
накрытые серыми казенными одеялами, посредине стол да по паре табуретов и
стульев, в углу висела полочка с книгами. Нельзя сказать, чтобы мы, вагонные
электрики, очень уж дружили с конвоирами, скорее, были просто добрыми
знакомыми. Но частенько мы забегали к ним — об их жизни послушать и свои
новости рассказать. Это были солдаты первых послевоенных призывов, но,
несмотря на то, что по-настоящему здоровых парней их возраста было не так
уж много, теперешних трудностей с отбором на службу тогда не
существовало. Больше других мне нравился Володя, казался он спокойным, сдержанным,
редко повышал голос, почти не слышал я от него брани, на которую были так
падки остальные. И внешностью его природа не обидела. Хорошего роста,
статный, светловолосый, с открытой улыбкой, он вызывал невольную симпатию. Уж
если он поверил во что-то, переубедить его было непросто.
Однажды мне довелось поспорить с ним. Я сказал:
— Трудновато тебе, наверное, приходится, неприятное это занятие — людей
стеречь. Или привык уже?
— Не в привычке дело, — ответил Володя, — эта служба нужна не менее
другой, и нести ее надо честно.
— Надо, — согласился я, — но ведь тоже люди-человеки. Нелегко это.
— Человеки? Это мы с тобой человеки. И то не всегда. А они — ворюги,
насильники, а то и вообще по пятьдесят восьмой. Запомни: есть люди, и есть
нелюди. И еще — присяга. Долг.
Он замолчал и подкинул в железную печь кусок просмоленного бруса.
— Ну а если по ошибке попал, — не унимался я, — случайно?
— За случайно бьют отчайно, слыхал? Случайно не попадают. И одолеть
зло можно только силой. Беспощадной. Око за око, как говорится.
— Значит, не добрая сила ломает злую, а еще более злая? Ну а ты-то сам
какая?
— А я всякая. И ты тоже всякий, институточку из себя не изображай.
«Вот так-то. Возьми его за рупь двадцать», — подумал я.
Бригадир наш, смуглый, похожий на цыгана Толя Троицын не боялся ни бога,
ни дьявола. И войну он протрубил почти всю на передке, а после третьего
ранения, когда списали его по чистой, до конца дней своих хромым остался. Но
ведомства, в котором служили конвойные ребята, побаивался даже он.
83 НЕВА 1Г2002

М. Головенчиц. Рассказы,
— Иди-ка сюда скорехонько, — позвал он меня незадолго до конца работы, —
в вагоне «3» на третьем пути верхнего света нет. До отправления всего ничего.
Дуй туда. Одна нога здесь, другая там, а то потом не распорхаться с этими,
туда их растуда... В помощь тебе дать пока некого, если что не так — звони с
вокзала.
Я схватил сумку с инструментом и через несколько минут влетел в вагон с
зарешеченными окнами, сделал несколько шагов по коридору. По одну его
сторону была наружная стена, по другую — загородка, где находились
отделенные друг от друга небольшие камеры, окна их тоже были забраны решетками.
Узкие дверцы камер были закрыты на спецзамки. В каждой из этих клетушек
сидело по нескольку человек. Я увидел близко от себя у самой проволочной сетки
стриженые головы, впалые глаза и черные тени под ними. Услышал голоса —
нет ли папироски. Запах грязи и непроветренного помещения стоял в вагоне.
Из служебки выскочил Володя. Это был чужой, незнакомый человек с
закаменевшим лицом и цепким, колючим взглядом.
— Всем сидеть! — крикнул он. — Долго ты будешь их разглядывать, не в
кино пришел! Вот-вот нас прицепят, а света нет!
Я и сам знал, что с неисправным освещением спецвагон в рейс не выпустят,
значит, состав вовремя не уйдет, и тогда нам небо с овчинку покажется.
Назревало ЧП.
— Работай, наконец, или сам сюда сыграешь! — вновь крикнул Володя
хриплым, срывающимся голосом.
— Что? — растерянно проговорил я.
— Хренов сто, вату из ушей вынь! Что? — передразнил он меня. На лбу его
набухла жила. Рука сжалась в кулак.
Ох, и на тонкий же лед ступил я в эти минуты. Я быстро раздвинул
переносную лесенку и встал на нее. Схватил отвертку, не отвинтил, а буквально
оторвал две осветительные арматуры. Мне повезло, я сразу увидел место
короткого замыкания, прочно заизолировал поврежденные провода и снова укрепил
арматуры. Поставил в распределительный щиток новые пробки и щелкнул
выключателем. Под потолком вагона загорелся свет.
— Ну сразу бы так, — сказал Володя.
Ледяные корочки в его глазах начали таять. Через несколько секунд я спрыгнул
с подпорки и увидел, как катится к вагону маневровый паровоз.
Медленно побрел я в сторону депо, чувствуя, как навалилась разом
неведомая доселе усталость. Это от такой-то пустяковой работы. Все дальше уходил
я от этого вагона и его обитателей. Надо было сказать Толе, что дело сделано,
умыться, переодеться и собираться домой.
.. .Один за другим уходили дни, похожие друг на друга. Казалось, ничего не
изменилось в жизни нашего участка. Но еще долго вспоминал я тот вагон,
лихорадочную свою работу, лица людей за железной решеткой.
И какая-то необъяснимая, гнетущая тревога снова овладевала мной.
84 НЕВА 1Г2002

ВИКТОР ШНЕЙДЕР|(1971-2ОО1)
ИЗ КНИГИ «ПЕТЕРБУРГ УСТАЛ ОТ ОСЕНИ»
В предисловии к книге Виктора Шнейдера, выпускаемой петербургским
издательством «Блиц», Александр Городницкий пишет:
«Судьба поэта, эссеиста, прозаика, литературного переводчика и автора песен
Виктора Шнейдера складывалась непросто и закончилась трагически. В двадцатилетнем
возрасте он вынужден был уехать из родного Питера в Германию, а в двадцать девять лет
разбился насмерть, катаясь на лыжах возле Бостона. Но уже из перечисления тех
литературных направлений, которые успешно осваивал этот безусловно одаренный
автор, можно представить себе многосторонность его таланта и широту его интересов. А
он к тому же закончил биофак Гёттингенского университета и мог стать выдающимся
ученым. За свой короткий век он успел сделать очень много в литературе, как будто знал
наперед, что времени ему отпущено немного. Список прозаиков и поэтов,
переведенных им с немецкого, свидетельствует о высоком литературном вкусе автора,
его глубоких филологических познаниях. Среди них Г. Гейне, И. В. Гёте. Ф. Ницше,
Б. Брехт, М. Фриш...
Однако у меня наибольший интерес вызывают оригинальные стихи и песни
Шнейдера.
Конечно, поэт Виктор Шнейдер был очень молод, его стихи не равны между собой
по своему литературному уровню. Но уже то, что успел написать Виктор,
свидетельствует о его творческой самостоятельности, ибо, помимо поэтической
одаренности, он был безусловно личностью, человеком, которому было что сказать
своим современникам.
Мне бы хотелось, чтобы читатели этой книги, так же как и я, сумели не только
оценить стихи и переводы Виктора Шнейдера, но и разглядеть в них ростки тех
произведений, которых ему не суждено было завершить. Горюя о безвременном уходе
автора, я думаю о том, что меня сближает с ним не только и не столько еврейская кровь,
сколько любовь к родному Питеру и родному русскому языку».
К тому, что сказано А. Городницким, можно добавить лишь одно: давно известно,
что поэт живет, пока живут его стихи. И очень хорошо, что у Виктора Шнейдера на этой
земле остались настоящие друзья, которые заботятся о том, чтобы стихи его дошли до
читателя. Честное слово, стихи этого стоят.
ПЕРВЫЙ СНЕГ 1991 ГОДА
Петербург устал от осени,
Возмечтал о манне с неба,
Протянул ладони к просини —
Ловит милостыню снега —
И уже асфальтно-каменной
Кожей снег расплавил.
Я спросил у брата Каина:
Где, мол, брат твой Авель?
«Славный парень, жаль, что пария.
Да и сторож ему, что ли, я?
Говорят, попал в аварию —
Очень грустная история».
И вина недоказуема,
И была ли вовсе?
Что Господь? Пустить слезу ему -
Это снова осень.
И листва, как прежде, желтая,
И зеленая, и красная,
А толпа на Невском плотная,
И усталая, и... разная.
И Васильевские линии
Белизны не сносят.
Глянешь в небо — небо зимнее.
Глянешь в землю — осень.
Но Петербург устал от осени,
Да и я, признаться, тоже —
85 НЕВА П'2002

В. Шнейдер. Стихи
И тяну ладони к просини:
Мол, помилуй, Боже.
Из перины туч распоротой
Валится и кружит
Белый снег над черным городом
И уходит в лужи.
Он после долгого молчанья
Воскликнул что-то со значеньем,
Но тут перевернулся чайник,
Разбилась вазочка с печеньем,
Варенье вылилось на скатерть,
Хозяйка вывихнула ногу...
Как это было все некстати:
Он мог сказать еще так много!
Люблю шекспировских злодеев
За их красивые идеи.
За некрасивые дела же
Их автор без меня накажет.
.. .Когда же были мы в расцвете
И лет, и креативных сил,
Старик Сальери нас заметил
И, в гроб сводя, благословил.
Женщины, исчадья рая,
Лезут в музы, напирая.
Замысел вывесил белые флаги:
Листы неисписанной белой бумаги.
Все основанья есть плясать
Победный танец тунеядца,
Поскольку перестал писать,
Но стал зато публиковаться.
Мне сказали: «Отпусти», —
Я и отпустил.
Мне сказали: «Не грусти», —
Я и не грустил.
Мне сказали: «Сделай чай», —
Делал да сластил.
Мне сказали: «Все, прощай», —
Взял и все простил.
РЕЦЕНЗИЯ
Творенье удалось твое. Ура!
Однако поздравлять тебя не буду:
Уже надежды поданы. Пора
Переходить на основные блюда.
ЛЕГЕНДА О ШЛИМАНЕ
Как говорят, фальсификатор Шлиман,
Так до скончанья дней и не узнавший,
Что все его поддельные находки,
им выданные за останки Трои,
и в самом деле были таковыми,
частенько говорил своей жене:
«Моя любовь, моя опора, счастье» ■
и сам краснел от этой лжи и лести,
ни разу сам того не заподозрив,
что говорил ей истинную правду
и что была жена ему опора,
единственное счастье и любовь.
86 НЕВА П'2002

. В. Шнейдер. Стихи
РУСАЛКА
У кого на сердце свалка,
У кого наоборот,
А в моей живет русалка,
Поселилась и живет.
То ли оказала милость,
То ли выместила злость,
То ли просто так случилось —
Поселилась, где пришлось,
И относится ко мне, как
К окружающей среде:
Взбаламутила, что реку,
Завертев хвостом в воде.
Ухватив меня за шею,
Тянет, чувствую, ко дну.
Утону в своей душе я,
Видя там ее одну.
Как я милую любил,
Вы едва ли сможете.
А за что ее убил —
Так за слово «ЛОЖИТЕ».
Уж и доброю была,
Нежной и покорною,
Но себя же обрекла
Тем, что кофе «чернОЕ».
Вспоминаю, как в бреду,
И доселе ночи те,
Но она, как на беду,
Говорила: «ХОЧЕТЕ».
Слышал, как приду домой,
«ИХНИХ» и «ЕВОНУЮ»,
Так что был поступок мой
Самообороною.
Был уверен наперед
Без зазрений совести
В том, что суд меня поймет,
Оправдает полностью.
Но с суровостью жреца
Объявил судья мне,
что ОТЛАЖИВАЕТСЯ
Нынче заседание.
Чужая женщина... Пред Богом и людьми
Я смело назову ее своею.
Я только самому себе не смею
Лгать: женщина чужая, черт возьми!
Чужая женщина... По десять раз на дню
Я забываю, что она чужая,
Проблемами своими нагружаю,
И обижаюсь, и зазря виню
Чужую женщину. Таков ее удел.
Догматы церкви снова были ложны.
«Муж и жена — едина плоть»? Возможно,
И то в один момент — слиянья тел.
Едина плоть — пускай, но как разнится дух!
Как от души к душе путь непрозрачен!
Наверное, не может быть иначе,
Не слить одно сознание из двух.
Разделены неодолимою межой
Непониманья и недоговорок.
Она не по злобе... Она не ворог...
Чужая, и останется чужой.
ПРОЩАНИЕ С РЕНГСДОРФОМ
В голове — только деньги, в кармане —
дыры.
Живот ностальгирует по обедам.
Я уехал из Питера — раз, из Трира —
Два, из Ренгсдорфа вот-вот уеду.
Как Колобок в знаменитой сказке:
Сперва — от дедки, потом — от волка...
Пускай чуть-чуть я сгущаю краски.
Но суть, что носит меня... А толку —
Только толика, и, толкуя
Об увиденных странах, морях, каютах,
Человек улыбается — он ликует,
Биографию с географией спутав.
87 НЕВА 11*2002

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГИПЕРБОРЕЮ
В неширокой болотистой низинке, окруженной пологими взгорками,
бьет ключ. Неисчислимые тысячи лет пульсирует неутомимое сердце,
подталкивая в дальнюю дорогу прозрачный ручей. Так начинается Волга...
Вот так же, не зная своего назначения и судьбы, по естеству, от
избытка душевных сил рождаются стихи в почерневших от ветра и
морозов поморских избах...
Много чудес таит в себе заповедная Гиперборея, загадочная Арктида,
где по-лопарски слово «любовь» звучит так же, как на санскрите.
Мне посчастливилось жить в Кольском крае, видеть Павла Корнилови-
ча Кяльмина, размашисто ступавшего по каменистой земле на одной уже
ноге, подпирая себя летучими костылями. Он сам — легенда. Участник Бру-
силовского прорыва. Прославленный генерал наградил бесстрашного
солдата личным оружием и произвел в унтеры. Он делегат Первого съезда
Советов, делегат «от окопов». Когда союзники по Антанте, хорошо
пограбив Мурманское побережье, послали на разбойный промысел авиаматку
и две миноноски в Кандалакшу, фронтовики, пришедшие домой не с
пустыми руками, встретили алчный десант огнем из пулеметов и винтовок.
Поморы стреляют метко. В отместку за невосполнимые потери в воздух
подняли два аэроплана, покидали бомбы на прибрежные камни и убрались
до лучших времен.
...Я дружу со Славиком Лопинцевым, любимым внуком Павла Корнило-
вича. Это друг с 1945 года, надежный и верный, как Кольская земля,
никогда, даже в пору величайших океанских трансагрессий не уходившая под
воду и никогда не покорявшаяся ни крепостникам, ни иноземным
захватчикам.
Поддерживая традиции своей земли, сержант срочной службы
Станислав Лопинцев, оператор ракетной батареи, участвовал в пресечении
полета любознательного американца Пауэрса над Свердловском. Но это
так, к слову.
Внук бережно собрал пятнадцать амбарных книг, размашисто
исписанных дедом стихами, привел в порядок, передал в Мурманский
краеведческий музей. Я держал их в руках, тяжелые, шершавые, как
натруженная ладонь Павла Корниловича. Помню его уже отставным
председателем рыбацкого колхоза. Стихами он мог говорить часами кряду, и не только
своими: знал чуть не всего Некрасова наизусть.
Помню и бабушку Славика, Анисью Филипповну, героиню «Поэмы о
свадьбе». В войну, хоть бомбоубежище было и рядом, только один раз туда
и забежала. «Набьются старухи да мелюзга, дышать же нечем...» А
бомбили Кандалакшу нещадно: узловая станция, порт, заводы... В свои
семьдесят Анисья Филипповна с подружкой-ровесницей ставила на карбас
парусишку, и бежали куда-нибудь в Краснощелье за малиной. Могли и
забереговать, пережидая шторм, и день, и два, и три, перебирая
прожитое у негаснущего костерка. Со смехом рассказывала, как два дня боролась
со страхом лиса, наконец подошла. Бабки гостью приветили, угостили.
...В Нижней Кандалакше дома умирать было не принято. Вот и Ани-
88 НЕВА 11*2002

сья Филипповна все прибрала, вымыла в избе пол, сама омылась и пошла к
подруге, чувствуя предел жизни.
Детей у Павла Корниловича и Анисьи Филипповны было двенадцать
человек.
В свое время я показал «Поэму о свадьбе» замечательному знатоку
фольклора Владимиру Соломоновичу Бахтину. Он высоко отозвался об этом
сочинении, найдя талант автора оригинальным и сильным. Хотел
написать предисловие к публикации, в котором мы смогли бы увидеть эту
поэму в контексте изначальной литературы, и не только...
Да вот, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается.
В былинах и сказаниях реальность предстает до неузнаваемости
обобщенной. В «Поэме» Павла Корниловича Кялъмина сказовый стиль и строй,
напротив, наполнены живыми и неприкрашенными подробностями
судьбы, единственной и неповторимой.
Дед «просто рассказал» о своей женитьбе, как было, но соединение двух
жизней, двух судеб не может быть событием простым, бесхитростным,
и потому нужны стихи, чтобы еще раз пережить волнение и торжество
и сохранить обыкновенное чудо жизни с пургой, прибоем, носом тюленя
в полынье, тоже заинтересовавшегося свадьбой... Именно этот
стихотворный рассказ, запавший в душу внука, и стал основой повествования
С. Лопинцева, которое сегодня публикует «Нева».
Михаил КУРАЕВ
СТАНИСЛАВ ЛОПИНЦЕВ
ПОМОРСКАЯ СВАДЬБА
Моим любимым — бабушке Анисье Филипповне
и деду Павлу Корниловичу Кяльминым — посвящаю
Март 1912 года. Старинное поморское село Кандалакша расположилось в
устье реки Нивы. На левом берегу приткнулись к самой воде десятка три
домов — Малая сторона, или, как еще называют, Зарека. Расстроиться
деревне мешают горы, склоны которых подходят к самой реке. Большая
сторона деревни растянулась на правом берегу реки и ушла далеко вдоль залива,
разрастаясь вглубь.
Анна Никитична проснулась с больной головой, всю ночь одолевали
тревожные мысли о приемном сыне. Детей у нее не было. Молодой женой заболела
грудницей, долго носила эту боль в груди и, когда стало невмоготу, решилась
сама оперировать себя. Опустила в кипящий чугунок охотничий нож и
полоснула им под грудью, выдавила гной с кровью, приложила к ране лист морской
капусты и туго обмотала тканью. Несколько дней пролежала она в постели
слабая и беспомощная, но болезнь покинула ее, а вот детей после этого не было.
89 НЕВА 11*2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба _
Хозяйствовали с мужем неплохо: держали лошадь, корову, овец, оленей. Анна
Никитична имела при доме небольшую лавку, где приторговывала сушками,
баранками, леденцами. Петр Иванович занимался извозом: летом на лошади, а
зимой на оленях, доставляя на Мурманское побережье мужиков, желающих
заработать деньги на рыбе. Группами они добирались до Кандалакши из
Вологодской, Новгородской, Псковской земель с котомками за спиной, оборванные,
в лаптях, усталые, но с огромным желанием дойти и заработать деньги,
устроившись в наем к купцам рыбаками, бондарями, засольщиками, мастеровыми.
Там, на краю Российской земли, в устье реки Колы, рубились и ставились
дома: застраивалось побережье Кольского залива причалами, амбарами, но до
этих мест от Кандалакши порядком 300 километров. Наездили поморские
дроги дорогу вдоль озера Имандра, и, кстати, здесь в 1916 году построили
железную дорогу, считая этот путь самым удобным и коротким. По пути следования
было срублено несколько небольших изб с печками-каменками для ночевок и
отдыха. Дорога была тяжелой, особенно через болота и в подъемы; колеса телеги
стучали о бревна «лежневки», в опасных местах и подъемах все слезали с
телеги, а извозчик вел лошадь под уздцы.
Не только извозом занимался Петр Иванович, он был неплохой рыбак,
охотник, варил соль в устье реки Канды совместно с другими
поморами-сельчанами. Соль выпаривали кипячением морской воды в больших котлах. Требовалось
много дров, поэтому солеварни устанавливались в устьях рек. Дрова очень удобно
было доставлять к костру, вырубая сухостой вдоль реки и сбрасывая его в воду.
Течение приносило бревна в устье, их вылавливали баграми, распиливали,
кололи на плахи с помощью клиньев и складывали в штабель.
Соль получалась чистая, белая, мелкая, богатая йодом. Такая же
солеварня была в устье реки Лувеньги. Соль пользовалась спросом, поморы торговали
ею, не платя налоги государству. Этим царь как бы давал возможность крепко
становиться на ноги, развиваться поморским поселениям, тем самым
способствуя укреплению и усилению севера России.
Кяльминский дом стоял на взгорье: торцом в три окна смотрел на море, а
боковыми окнами — на реку. Просторные сени разделяли дом на две
половины — зимнюю и летнюю избы, с погребом, подсеньем, подвальным
помещением, вход в которое был со двора. Хлев, конюшня, амбар и баня — на берегу.
От дома начиналась, шла вдоль моря широкая улица — зелениха, получившая
это название из-за того, что обрастала плотным зеленым густым дерном. Здесь
праздновались деревней все праздники, водились хороводы и устраивались
игрища. Разнаряженные поморки в разноцветных сарафанах и кокошниках плавно
плыли под свои песни, танцуя тройку, восьмерку и бесконечно ныряя под руки
друг дружке.
Анна Никитична несколько лет назад обговорила с мужем, что надо взять
на воспитание и усыновить мальчонку из большой семьи брата, Корнила
Никитича Лопинцева. Жена его, Аграфена Семеновна, мать семерых детей, здоровая,
крепкая, с румянцем на щеках, не уступала в работе мужикам, умела постоять
за себя и за семью. Родилась она в 1854 году, то есть во время Крымской
войны. За свой характер и боевитость получила кличку Севастопольская Война.
Аграфена смотрела на своих детей, всех их было жаль: Кузьма, Таисия и
Яков были почти взрослыми, далее шли Варвара с Василием и младшие — Пашка
с Ивашкой. Взгляд Кяльминых упал на пятилетнего Пашку, белобрысого
крепкого паренька с немного раскосыми глазами. Взяв его, усыновили, переписав
на свою фамилию. С тех пор Пашка стал Кяльмин.
90 НЕВА 11*2002

— _ С. Лопинцев. Поморская свадьба
Сколько воды утекло с тех пор, сколько лет прошло. Анна Никитична
любила его, баловала, и Пашка взаимно отдавал ей свою любовь, называя мамой.
Помнит она, как пошел в церковноприходскую школу, в которой два года учили
писать, читать, считать и закону Божьему. Пашка немного не закончил второй
класс. На одном из уроков поп рассказывал о всемирном потопе, о Ное,
который смастерил корабль-ковчег, поместив в него каждой твари по паре. Паша
поднял руку, встал и спросил с недоверием: «Как же мог Ной поймать всех
животных по паре: зайцев, лисиц, оленей, лосей, медведей и других животных?»
Поп подошел к нему, взял за ухо да так крутанул, что ухо еще недели две
болело, вытащил за ухо из класса и спустил с крыльца, напутствуя: «Библию надо не
только читать, но и верить в нее, вот посему больше в классе не появляйся».
Парнишка рос быстро, вникая во все дела, пристально наблюдая за взрослыми,
любил работать с топором и ножом, выстругивая весла, грабилки для сбора ягод,
ковши и многие другие поделки, без чего нельзя обойтись в деревенской жизни.
С четырнадцати лет приемному отцу помогал в извозе, рыбачил на тонях,
ставил мережи. В пятнадцать лет отец подарил Пашке ружье. Охотиться бегал вверх
вдоль реки, километрах в десяти от деревни, на сопку, поросшую сосной. Под
горою озеро. Любимое место глухарей. Редко возвращался без дичи.
Изброжено по лесам и тундре им много. В летний сезон, в комарщину, брал
ружье, соль, сухари и уходил надолго за вараки1 в тундру. Шел к другому морю
по ручьям и речкам, выискивал колонии жемчужных раковин, наполняя
кожаный мешочек прозрачным накатным беломорским жемчугом. Под парусами
на карбасах ходил с мужиками в Архангельск с обязательной остановкой на
несколько дней в Соловецком монастыре. Восхищались красотой церквей,
молились, целовали крест, не жалея, отсыпали монахам серебряные рубли,
бросали в воду каналов и озер копеечную медь в знак того, что не в последний раз на
этой святой земле.
В Архангельске, продав свой товар, покупали все необходимое. В последний
раз, припомнила Анна Никитична, привез два золотых кольца, золотые сережки
да брошь, да еще шелку да ситца на сарафаны. До двадцати двух лет Павел в
рот не брал спиртного зелья и не курил, любил одеваться красиво, пел да
хороводы водил, успевал везде.
Год назад ушел из жизни Петр Иванович, болезнь в одночасье скрутила и не
отпустила мужа, видно, тяжелая работа дала себя знать.
Пашке уже двадцать четвертый годок, мужик, стал теперь попивать вино,
покуривать табак да поигрывать в карты. Ах, пострел! А женщин познал рано,
с шестнадцати лет стал заглядывать ко вдове, продолжает и сейчас. Стыдоба,
вся деревня знает про его шашни, вот и попробуй женить — не каждая девица
согласится. Женить его надо, обязательно женить, думала Анна Никитична.
Недавно говорила с ним о рогозеровских невестах, обе молодицы хороши,
рукодельницы, статные — Анисья да Мария. Засиделись в девках, обеим уже за
двадцать перевалило. Вот только как мать их, Екатерина Васильевна, себя
поведет, что скажет? Павел согласился на сватовство Анисьи. Надо
собираться да идти к Рогозеровым на Малую сторону, не за горами и Масленица —
последнее времечко для свадеб, а там и Великий пост. Успеть бы до поста, время
пролетит быстро. Оделась потеплее, закуталась в платок и пошла свахою
добывать счастье для сына.
Напротив зарецкого наволока перешла устье реки по льду. Кормилица Нива
1 Вараки — сопки, горы.
91 НЕВА П'2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба,
замерзла подковой. Дальше в море, где была наносная мель, полынья: течение
реки, вырываясь из глубины на мелководье, крутило воду и не давало схватиться
льду. Вдалеке слышен гул порога Разбойника. В километре от устья шумела и
пенилась вода, падая с каменных уступов. По перемычке ходили люди с
Большой стороны на Малую и обратно.
Анна Никитична вышла на наволок, прошла мимо церкви святой
Богородицы, крестясь с мольбою: «Пресвятая Богородица, помоги...» Подошла к дому
Рогозеровых, отряхнулась от снега, обстучала пимы о порог, помолилась,
ухватилась рукой за скобу двери.
Как боязно, да была не была! — вошла в горницу, поздоровалась,
поклонилась, на иконы помолилась и молвила: «Ты выслушай, Анисьюшка, красная
девица, сваху. Не вино к вам пришла пить, а сказать, что добродетель нашего дома
не чуждалась: хлеб и соль всегда есть, гостей мы встречаем за столом, не умаляя
родовой чести, разум и почести не унижены. Не девицей же век коротать тебе,
не кукушкою куковать в бору, дай ответ, раскрасавица ненаглядная, время
дорого. Полюбилась ты моему сыну Павлу, ждет он ответа, волнуется,
переживает. Будь чайкой смелою, дай согласие на замужество, обрадуй-ка ясного
сокола».
Так это было неожиданно для Анисьи: приход свахи, просьба быть женой
Пашки Кяльмина, что она раскраснелась от волнения, стояла растерянная, но
собралась и сказала: «Что же, сваха добрая, сын ни разу не обмолвился, не
втемяшилося в его забубённую голову сказать „люблю", а предложение
делает? У меня есть родимая матушка, она вырастила, воспитала меня, и без нее
не дам согласия. Передам вашу просьбу матери, сама подумаю. Не осуждай
меня, сваха, вечером дам ответ прямой: да или нет. Прости за откровенность».
Сваха нехотя повернулась, отвесила низкий поклон: «До свидания,
раскрасавица, буду надеяться и ждать вечера». Отворила дверь и побрела по
заметенной метелью тропе с горькими думами. Сердце заныло от мыслей печальных,
ноги стали тяжелыми, ползла по тропе, что чумелая: «Что Пашке же скажу?»
Мрачный был день, все было сказано Павлу. Ждали вечера. Зима, как злая
мачеха, бросала снег в окна, голосила в печной трубе.
Незаметно прошел день, наступили сумерки, сваха нехотя стала
собираться в дорогу. Короче путь — больше страха. Женить бы сынка, хочется стать
доброй свекровью, да все дела делать вместе со снохой, жить, улыбаясь,
семьей, качать в люльке да на ноге внучат, петь колыбельные песни. Если бы и
плакать пришлось, так от радости. Опозоренной быть не хочется. Если
откажет Анисьюшка, все равно разнесет эту весть сарафанная почта по деревне,
обольют навозом стены и двери дома, будут шептаться да задавать ехидные
вопросы. Позор этот страшен, он останется надолго в памяти.
С этими мыслями перешла реку по льду, остановилась у церкви, долго
молилась, шевеля губами: «Господи, помоги...»
Вот и дом, прошла через сени и открыла дверь в комнату.
Помолилась на иконы в красном углу. Екатерина Васильевна сидит в углу,
дочь у столика в цветном сарафане и в косыночке, две русые косы через плечи
опущены. Сваха льстиво молвила: «Добрый вечер, люди добрые! Что же
призадумались, хозяюшки, как листочки пожелтели, не грусть вам принесла да
кручинушку, второй раз пришла приглашенною. Что печальная, Анисьюшка, что
поведала доброй маменьке? Мое дело — сватовство, не ведьмою к вам
заявилась, путь-дорожка была скатертью. Пора завершить доброе дело, сочтенные
дни до Масленой. Екатерина Васильевна, держи ответ, у тебя две дочери си-
92 НЕВА 1Г2002

— С. Лопинцев. Поморская свадьба
зокрылые, не сидеть же им в красных девушках, не солить же их собираешься?
Испокон веку девки выходили замуж, вот оттого и человечество появляется да
растет, не заметишь, как внучата к тебе в гости бегать будут».
Мать угрюмо молвила: «Дочь не ребенок, у нее есть свое понятие, мне не
жить с твоим сыном, пусть сама и решает. Что если не забыл прежнюю
любовь, будет к ней похаживать, а Анисья в слезах дни коротать, да в ночи
темные будет маяться, да мужа пьяного встречать? У нее своя воля, как решит —
так и будет, ей жить».
Дочь уж давно в слезах сидит, утирается тыльной стороной ладони да
косыночкой. Одолели ее думы: «Жизнь идет, но и замужество не могила. В старых
девах ох оставаться не хочется, опозоренной и нелюбимой тоже быть не
хочется». Сердце в груди колотится, того и гляди, выскочит. Перестала плакать,
слезы кончились, все плохое улетучилось, по щекам румянец пробежал, глаза
засмотрели весело, лицо красивым стало. Улыбаясь, сказала свахе: «Пусть
жених сам придет и посватает, а тебе, сваха, в знак согласия дарю сарафан».
Сваха вежливо поклонилась, взяла сарафан и спрятала за пазухой,
попрощалась и юркнула в дверь. Летела, радостная, по снегу, не замечая сугробов,
улыбалась сама себе. «Ой, обрадую сына милого, отведу его от грустных дум,
покажу задаточек, пусть зовет родных да идет с попом заручать невесту.
Будет Павлу доброю женой, а мне невесткою, стану их уважать да любить», —
говорила сама с собой сваха.
А в доме Рогозеровых мать угрюмая, сплюнув слюну бешенства на пол,
растерла ногой, заругалась, притоптывая: «Проклинаю тебя, непослушную, от
матери не жди благословения. Ах ты противница да упрямица! Вот увидишь,
вспомнишь меня, схватишься, раскаешься, да будет поздно. Где же такое
слыхано, чтобы помимо воли матери, без согласия на то пойти замуж?»
Раскипелась Екатерина Васильевна, как самовар на сосновых шишках.
В доме Кяльминых Пашка не один. К нему младший брат Иван пришел. Иван
на два года младше, братская дружба между ними была очень крепкой.
Ваньку еще подростком прозвали Пароходом. Эту кличку получил за то, что бегал
быстрее своих сверстников, а в начале двадцатого века в Кандалакше
быстрее парохода ничего не видели. Вот и судачили про него: «Глядите-ка, Ванька-
то Лопинцев помчал, как пароход». На всю жизнь прилипла эта кличка к нему, а
к жене его, спокойной Павле Ефимовне, до конца дней — Пароходиха. Видя грусть
в глазах Пашки, Ванька похлопал его по плечу и сказал: «Не позорь себя,
братан, перестань тужить, еще сердце будешь болью загружать из-за этого. Не
пойдет Анисья — невелико горе, мы другую найдем. В Кандалакше не найдем, по-
рьегубскую привезем, в Федосеевке, в Княжой, в Ковде девок молодых полно».
Стукнули двери в сенях. Заходит в избу сваха гордая-гордая, сарафан из-за
пазухи кладет на стол, улыбается: «Вот так, соколики, это задаточек,
приглашение. Не первый раз хожу сватать, уметь надо говорить, да с умом. За
дверную скобу держусь, говорю — что режу. Опытный язык что нож острый, свое
берет, укротит хоть кого. Так что отдыхай, Павлуша, лебедь белая в тихой
заводи, утро вечера мудренее».
Иван ушел сообщать эту новость всей родне, ставить в известность
братьев Кузьму, Василия, Якова о том, что завтра заручение и они идут сватами к
Рогозеровым.
Жених спал плохо, ночь бессонная показалась длинной, словно в глубокую
осень.
Вот и утро заглянуло в окошки. Пашка умылся, причесался, надел свежую
93 НЕВА 11*2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба .
рубашку с воротом, повязал на шею клетчатый платок узлом, как носили
шотландцы и норвежцы. От Мурмана пошла эта мода. Поверх рубашки жилетку с
карманами на груди, в одном из них часы на цепочке. На ноги — длинные
сапоги кожаные.
Из другой комнаты вышла мать. «Ой, ну чем не жених! Крепкий, ладный,
лицом пригожий. Еще девки кочевряжатся. Ставлю самовар, братенники
должны подойти вскоре».
На стол наметала по-быстрому: нарезала хлеба, выложила кусками
нарезанную семгу, поставила стопки граненые да штоф вина. К чаю баранок да сахар
кусковой.
Братья заявились веселые, с шутками-прибаутками. Анна Никитична
встретила их поклоном и усадила за стол. Пришел священник, извинился за
опоздание, но чарку вина выпил.
Высыпали из дома гурьбой. Впереди жених, за ним четверо братьев да
священник. Дай бог им сосватать Анисью Филипповну Рогозерову.
Тут и кумушки на зеленихе появились: Матрена с Авдотьей да Степанида,
кто с полными ведрами на коромысле, кто с пустыми. Скучковались.
— Ой, собрались все братья Лопинцевы, да и святой отец с ними. Да к кому
же пошли? Кого сватать-то?
Авдотья шепотом:
— Параська вчера поздно вечером сказывала, что видела Никитичну, а та
шла от Филиппихи и под полой сверток несла.
— Скорей всего, на Анисьюшке, девка умница, хозяюшка хорошая.
Еще подошли бабы, и начались пересуды.
— Молодец жених, что не брезгует, беднота не причина. Давно без отца живут
двое с матерью.
— Будут жить умно — наживут казну.
— Ну что же, что жил с другой до нее, молодость кипела в нем, на все
хватало парня.
— Такой любви в жизни множество.
— Наши мужья в жизни были вольные, а теперь припеваючи живут.
— Не лиха беда, если жил до ней. Женится — переменится.
— Будет уважать Павла да любить, дак и он будет другом задушевным,
обоймет да и прикутает свою Анисьюшку.
Пошла плясать по деревне сарафанная, принося эту весть в каждый дом.
Ввалились сваты в дом, словно лошади затопали в сенях, оббивая снег от
обуви. Вошли в двери, стали у порога, поклонились. Кроме Анисьи, никого в избе
не было. Она приветливо встретила сватов, оглядывая братьев и попа,
улыбнулась, сверкнув белыми красивыми зубами. Кузьма как старший вышел вперед
и, волнуясь, молвил:
— Красавица, мы не свататься пришли, ждем одного ответа —
приглашения. Не стоять же нам у порога, разрешай сама вопрос. Где же мать или
старший брат?
— Василий в другой избе, я сейчас позову его, — порхнула в другую
половину дома.
Вошел Василий, крепкий, ладный, голубые глаза, русые волосы, одетый по-
домашнему, поклонившись, поздоровался и говорит сестре:
— За тобой, Анисья, пришли, держи ответ. Раз надумала, свечу зажги под
иконами, сади гостей за стол да подай жениху руку. Мать ушла недовольная к
соседям-родичам, а мы с братом Иваном выдадим тебя и сыграем свадьбу.
94 НЕВА П'2002

—— С. Аопинцев. Поморская свадьба
У невесты слезы покатились по щекам, вспомнила, что без отца выросла,
да еще мать от обиды ушла к другим. Жених стоял словно вкопанный. Иван
легонько подтолкнул его в спину. Павел сделал два шага и выдохнул:
— Будь моей женой, красна девица. Стану тебя уважать да любить.
И протянул правую руку Анисье. Руки их встретились пальцами и
соединились в теплое рукопожатие. Поп окрестил их поочередно и легонько разбил руки.
Горит свеча в большом углу под иконами, бросает тени от братьев по
стенам. Сидят за столом все довольные, улыбаются. Анисьюшка налила вина в
стопки. Выпили еще по стопочке, поговорили, наметили план пирования, особенно
день венчания, с благодарностью распростились и победителями пошли домой.
Уже на улице Кузьма, обращаясь ко всем, сказал: «Крепость взята
неприступная». Распрощались братенники и пошли по домам.
Забегали, засуетились родственники, в грязь лицом не хочется падать,
началась подготовка к свадьбе.
У Анны Никитичны собрался женский совет, сидят за самоваром: мать —
Аграфена Семеновна, обе деенки1 — Кузиха да Васильиха — да Савельиха,
жена Савелия Тарасова, мастерица-стряпуха.
Сидят, пьют горячий чай, дуют на блюдца да разговоры о свадьбе ведут.
Подарки надо приготовить для невестиной родни. Какую начинку приготовить
для пирогов? Рыбу для кулебяк да расстегаев. Ждет плаха барана, а из него
получаются мясные закуски да холодец.
Родни близкой и далекой — полдеревни. Это Лопинцевы, Кяльмины, Рогозе-
ровы, Фомины, Тарасовы, Трушнины, Карташовы, Пушкаревы, Полежаевы,
Мостовиковы, Плотниковы, Каннуевы, Гоппуевы. Не забыть бы еще кого? Столы
планируют ставить в двух половинах дома: в правой — близкая родня, в левой —
дальняя. Сидят женки, намечают работу для себя, подбирают помощниц —
девок много молодых.
Павел собирается в гости к невесте с подарками. Отложила мать ему
сверток, в который положены сарафан цветной, платок, полотенце. Так уж заведено,
приходит жених с дружкою посидеть с часок, поговорить с будущей женой да
преподнести ей на тарелочке подарочки.
Анисья не одна, а с подружками. Девки, занятые работой, шьют приданое
да платье на свадьбу. Девки озорные, отсыпают пригоршнями шутки и невесте,
и жениху.
Дни идут для жениха медленно, шажком, вперевалочку в ожидании главного
дня.
Перед свадьбой проходит прощальный день у невесты с подружками.
Приглашены все, с кем дружила, с кем откровенничала. Сестра Мария встречала
подружек: Каннуевы Любава с Пестимеей, Жидких Полина с Татьяной, Мос-
товикова Алена, Трушина Парасья, да и другие девчата деревенские. Шум, смех,
веселье. Девчата пришли потанцевать, поиграть, побеседовать и проститься с
невестой.
Анисья надела платье цветное, повязку, расшитую мелким бисером с
разноцветными лентами, села в большой угол под иконы. Сидит, улыбается, смотрит
на подружек весело. Пришел Павел с братьями, поклонились, передал жених
подарочек невесте. Анисья подарок приняла, поклонилась и пригласила к столу
выпить по стопке вина. Да не дали им девки за столом посидеть, пригласили
танцевать, как почетным гостям низко кланялись. Начались танцы. Со сторо-
1 Деенки — жены братьев.
95 НЕВА 11*2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба .
ны это зрелище — женщин скопище. Переводницы да шутницы наперед
пройдут, острят, не стесняются, такие остроты выкинут, что румяна кому угодно
наведут. Наплясались, приустали. Жених берет за руку невесту, и садятся они
рядышком. Выпивают все по стопочке вина. Подружки начинают петь песню
жениху, песню дружества. Пропоют ее — плати денежки жених.
Два-три звонких голоса начали песню, а все остальные подхватывали «Ахи
да леле».
Ахи да леле, на горы высокие,
ахи да леле, на красы великия,
ахи да леле, храм белокаменный.
Ахи да леле, что во том во большом храме,
ахи да леле, что во том да белокаменном,
ахи да леле, там венчались два отрока.
Ахи да леле, что и отрок со отрицею,
ахи да леле, молодец со девицею.
Ахи да леле, злат венец принимаючи,
ахи да леле, чуден крест целоваючи,
ахи да леле, тут вспроговорит Анисьюшка,
ахи да леле, тут вспроговорит Филипповна.
Ахи да леле, уж ты, сваха, ты, свашенька,
ахи да леле, больша сваха жениховая,
ахи да леле, меньша сваха невестина.
Ахи да леле, напишите-ка грамотку,
ахи да леле, ко родителю, к батюшке,
ахи да леле, с государыней матушкой,
ахи да леле, не пером, не чернилами,
ахи да леле, не на белой бумажечке.
Ахи да леле, вы по шелку, по бархату,
ахи да леле, вышивным красным золотом,
ахи да леле, что вскормил, вспоил, жаловал,
ахи да леле, он до полного возраста,
ахи да леле, до девина ума-разума,
ахи да леле, что до моего суженого,
ахи да леле, что до моего ряженого,
ахи да леле, что до Павла Корниловича,
ахи да леле, затем здравствуй, Павел-молодец,
ахи да леле, поздравляем вас, Корнилович,
ахи да леле, со душою красной девицей,
ахи да леле, что с Анисьей со Филипповной.
Песня длинная, денег на стол насыпано, заработали подружки. Девчата,
прощаясь, уходят, а за ними Павел с братьями.
Долгожданный день — тяжелый день для невесты. Начиналось утро с
заплачкою — прощанием с матерью, сестрой и братьями. Поются песни
скорбные, заунывные, что надгробные. Анисья давно проснулась, лежит в постели,
волосы разбросаны по подушке, ждет прихода матери, которая начнет петь
прощальную песню. Входит Екатерина Васильевна в разноцветном сарафане и
в кокошнике, расшитом серебряной нитью. Лицо печальное. Присела на скамью
возле кровати и тихим голосом запела:
% НЕВА П'2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба
Уж я смею ли подойти, моя сиза голубушка,
побудить да потревожить от сладких снов
не во первые часы, а во последние.
Ты проснись, моя сиза касата голубушка,
не во первый раз, а во последний час.
Зачесать твою буйную головушку,
заплести в русу косу семиленточку.
Что же ты заспалась, залежалася,
что у тебя за сладки сны да беспечальные,
али не веяли на тебя думы грустные,
иль не хочешь проститься со своей матерью,
ты уходишь к чужим светожеланным родителям.
Все вчерашние подружки пришли прощаться с невестой, расселись по
лавкам, смотрят с сожалением, тихо переговариваются. Встает невеста с
постели, обвела подружек взглядом, запела:
Расступись, народ, люди добрые,
вы, подруженьки задушевные,
разрешите пройти мне, касаточке,
по одной мостинке белодубовой,
посмотреть на желанных родителей:
они вкупе ли, вместе советуют,
да одну ли они думу думают?
Я не вижу отца и родителя,
того красного солнца сугревного,
он снесен, лежит во сырой земле.
Лишь сидит государыня матушка,
она горькая вдова, безнадежная.
Тебе спасибо, родимая матушка,
ты вскормила меня и взлелеяла
до такого до полного возраста,
до девичьего ума-разума,
до моего ли богосуженого.
Еще вижу сестру — лебедь белую.
Не покинь государыни матушки,
замени ее в трудной работушке.
Отпевала до устали невеста, смахивая платочком слезы со щек: «Тети, кре-
стны и крестные батюшки, вы простите меня. Подружки премилые,
вспомяните меня вы, кручинную, как мы вместе в лодочке ездили да сидели вечерами
веселыми».
Доплакалась невеста, обступили ее подружки, стали утешать.
От жениха пришли братья с дружками узнать о том, готова ли невеста.
Сообщили невесте и ее родне, что жених приготовился, ждет. Подружки
невестины озорные, веселые, свои ленточки прикололи на грудь дружкам, заалели
банты на груди, как награды за отличия. Сваха невестина налила вина по чарке, по
второй налила для веселья, а по третьей для храбрости пропустили. Крякнули
дружки с брательниками, ладонью губы утерли и пошли сказать жениху, что идет
все по плану, невеста готова встречать жениха.
4 Зак 543
97 НЕВА П'2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба,
Дом Кяльминых полон родни. Жених, принаряженный, держит себя
спокойно, слушает советы братьев и родни. Дал команду тысяцкий: «Всем сесть за
столы, занять места согласно положению, чтобы у невесты в таком же
порядке садиться». По походной чарке выпили. Со спины к Павлу подошли: отец
Корнил Никитич с иконой да мать Аграфена Семеновна с баенником (хлеб,
которым благословляют молодых), сваты стояли с полотенцами. Накрыли сынка
тонким одеялом, да и давай «утюжить» крестообразно по спине в очередь: то
иконой, то хлебом. Благословлял Корнил Никитич, хриплым басом
приговаривал: «Прими наше благословение, не утонуть тебе в море, не сгореть в огне.
Раз собрался в дорогу дальнюю, пройди весь путь! Знай! Жениться — не поле
перейти. В дружбе жизнь прожить — не рукой махнуть». Все смеялись да
подсказывали: «Семеновна, буханочкой-то поддай ему посильнее, как следует,
чтобы помнил заветы родителей».
Дружки Павла зажгли на улице фонари и пошли первыми, а за ними вся
родня: жених с тысяцким, вслед отец с матерью, сваха — неродная мать, братья,
крестные, тетушки да дядья. Крестовый ход, да и только. Вышли на Малую
сторону, идут по улице вдоль реки, из каждого дома вышли люди, поздравляют
жениха. Долгожданные гости прибыли к дому невесты. Мать не встречала.
Встретили братья кровные Василий и Иван, кланялись гостям, вежливо
приглашая в дом: «Проходите, садитесь за столы по своему усмотрению».
Анисьины подружки-переводницы уже давно в доме стоят, голосят, поют
песни новые:
Налетали, налетали ясны соколы
то вое-рано1, то рано, ранешенько.
Что садились соколы за тесовые столы
то вое-рано, то рано, ранешенько.
Еще все соколы они пьют да едят,
да они пьют да едят, сами весело сидят.
Что один-то сокол, он не пьет, не ест,
он не пьет и не ест, сам невесел сидит,
сам невесел сидит, все за завесу глядит,
все за завесу глядит, молодицу божит.
Передохнув, подружки громко: «Здравствуй, Павел с Анисьей-душой,
поздравляем вас, Корнилович с Филипповной».
Сразу же понеслась вторая песня, обращаясь к тысяцкому, запели:
А ты, тысяцкий, тысяцкий,
ты сидишь во большом углу,
над тобой есть Божья помощь,
на тебе есть кунья шуба.
Ты послушай-ка, тысяцкий,
уж ты любишь ли гуся со перцем,
уж ты любишь ли лебедя с чесноком?
1 Вое-рано — очень рано.
98 НЕВА 1Г2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба
Тысяцкий отвечал:
Уж я все люблю, все люблю.
Ты еще любишь ли, тысяцкий, пироги печеные,
во масле варенные?
Уж я все люблю, все люблю.
Уж ты любишь ли, тысяцкий, свет свою жену Марью-золото?
Уж я ее люблю, я ее люблю.
Хором все громко: «Здравствуй, Кузьма-господин, поздравляем вас со своею
богосуженой».
Сидят гости за столами, пьют вино, закусывают, переговариваются, ждут,
когда из-за занавеси выйдет к ним невеста. Подружки дружно и третью песню
запели, кланяясь первому дружку Павла:
Друженька хорошенький, друженька пригоженький,
еще и имечко Иван да Васильевич.
Друженька хорошенький, друженька пригоженький,
что на друженьке кафтан — парча на золоте.
Друженька хорошенький, друженька пригоженький,
что на друженьке штаны черноплисовые.
Друженька хорошенький, друженька пригоженький,
что на друженьке рубашка белоханзовая.
Друженька хорошенький, друженька пригоженький,
что на друженьке чулочки белонитяные.
Друженька хорошенький, друженька пригоженький,
что на друженьке сапожки со искорками,
черна шляпа со пером
да караводник над верхом.
Затем все хором: «Здравствуй, Иван да со Авдотьей-душой, поздравляем,
Васильевич с Акимовной».
Всем, как водится, песни спеты, угощение чередуется, вино в чарки
наливается, пир горой идет. Открывают занавеси, и выходит к гостям невеста со
свахами. Все нарядные. Свахи под руки подводят невесту, кланяются жениху,
отдают поклоны тысяцкому и отцу с матерью, а также всей родне жениховой.
Подают невесте поднос со штофом венгерского вина да гранеными
рюмками. Подносила невеста и кланялась. Сначала угощала отца с матерью,
вторыми пьют жених с тысяцким, дальше чередуется вся родня. Пока идет
угощение вином, подружки запевают:
Что дубовые столы да загремели,
что берчатые скатередочки зашумели,
на печи малы ребяты пригорели,
на полатях холостые припотели.
У них белые рубашечки подмочились,
золотые галуночки забусели,
все на нашу Анисьюшку смотрели,
99 НЕВА 1Г2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба ,
все на нашу Филипповну глядели.
За столами сидят гостюшки дорогие.
Уж вы кушайте, гости, не сидите,
уж вы кушайте гуся, не студите,
уж вы нашу Анисьюшку не стыдите.
Без того наша Анисьюшка пристыдилась,
без того наша Анисьюшка изменилась.
У нее белое лицо переменилось,
у нее резвые ноженьки подкосились,
у нее белые рученьки задрожали,
по подносу вино с рюмочек расплескалось,
у нее ясны очи помутились,
из очей горьки слезы прокатились.
Все хором: «Здравствуй, Павел да с Анисьей, поздравляем вас, Корнилович
с Филипповной».
Искрятся глаза у молодых, видно со стороны, что рады они свадьбе.
Сватья рюмочку вина зеленого налила и подает жениху, а тысяцкий
наливает в рюмку красного вина, ставит на поднос и подает невесте. Жених с
невестою колнулись рюмками, смотрят друг на друга с радостью, уголками губ
улыбаются. Трижды колнулись рюмками, на четвертый раз жених выпил до дна, на
поднос кладет платье венчальное цветное да сережки золотые.
Невеста выпила вино, поставила рюмку и взамен дарит жениху платок
шелковый вместо галстука. Платками также одаривают тысяцкого, братьев и
дружков Павла. Повязали платки, за подарки выпили. Смех, веселье за столами.
Сидят гости, пьют, закусывают.
Невесту увели подружки надевать венчальное платье да готовить ее к
венцу. Гостям на стол поставили самовар, угощают чаем да выпечкой.
Из-за завеси выводят невесту под большим платком, идут медленно
мелкими-мелкими шажками. Сватья старается, хочет угодить невесте и ее родне,
подталкивает жениха навстречу невесте, чтобы он за ней, а не она к нему. Жених
подходит и берет невесту за руку, в этот момент невеста старается наступить
ему на ногу, а жених хочет прижать ее ногу. Кто ловчей, тот и верх возьмет. Это
только по приметам. Кто кого мудрей, в том и силушка, а жена всегда
подчиненною, приметы редко сбываются.
Жениховая сторона «поет»: «Посмотри, Паша, что за наряженную тебе
привели, может, другую какую подсунули, как Иакову не Рахиль ввели».
Приподнял жених платок, заглянул, улыбается: «Нет обмана здесь, под платком
Анисьюшка».
Приготовились все идти к венцу, встали из-за столов и пошли вокруг них по
солнцу к выходу. Невеста, проходя мимо столов, незаметно тянет со столов
скатерти, чтобы подруженьки в девках не засиделись, чтобы ждало их
замужество. Подружки первыми высыпали на улицу и поют:
Золото со золотом сливалось да сливалося.
Жемчуг со жемчугом сокатался, сокатался.
Еще наше-то золото получше, получше,
еще наш-то жемчуг попоскатнее.
Еще наша-то Анисьюшка красивее, красивей,
она белым лицом побелее, побелей,
100 НЕВА 1Г2002

, С. Аопинцев. Поморская свадьба
она черными бровями почернее, почерней,
она ясными очами веселее, веселей.
Ты, Анисьюшка, догадайся, догадайся,
у венца целовать не давайся, не давайся,
уж ты Господа Бога побойся да побойся,
уж ты добрых людей постыдись, постыдися,
уж ты нас ли, подружек, послушай, послушай,
уж ты нашего закона не нарушай, не нарушай.
От дома невесты идут по улице деревни на наволок в Богородицкую церковь.
(Церковь Рождества Богородицы разобрали в 1940 году, а в начале Великой
Отечественной войны бревна и доски пошли на строительство бомбоубежища.)
Батюшка уже ждет жениха с невестой. Свет яркий от множества
зажженных свечей. Басовитым голосом поп читает по Евангелию: «Бог всегда глава
над церковью, муж — глава над супругою». Прочитав молитву, положил: «Еси
на небеси...»
Совершен обряд, целованный крест жениху — целуй! Окрестил батюшка,
надели свадебные золотые кольца, еще неделю назад отданные в церковь для
очищения от всего плохого.
Молодая жена пристыдилась, сваха шаль надернула на голову, лица стало не
видно. Жениховая сторона, смеясь, говорила: «Хороша, мила, слаще патоки».
Батюшка поздравил, пожал руки новобрачным. Здесь же в церкви волосы
молодой жены расчесали гребнем, две косы в одну заплели. Вплели в косу
нитку с бисером, сверху на голову надели повойничек, а еще наверх косыночку,
закололи брошкою золотою. Муж берет под руку жену, ведет в родительский
дом. Только в горку поднялись, перед окнами дома ружья грянули, началась
стрельба, отдают салют — новобрачные прибыли. Подходят к крыльцу, мать и
отец стоят, каравай на полотенце в руках у матери. Отец держит солонку. Дети
отламывают кусочки хлеба, макают в солонку и съедают. Желтым просом
осыпают молодых, чтобы жизнь их была в достатке и счастливой.
Поздравления так и сыплются, каждому хочется сказать добрые слова, пожелать счастья,
радости да детей. Молодой муж взял под локоток молодую жену, повел в дом,
усадил за стол под образа и вернулся на улицу приглашать за столы родню жены.
Трижды дружки бегали приглашать родню жены от имени зятя. Ругались
молодые мужики: «Какой дурак придумал трижды приглашать. Если в третий
раз не придешь, так и будут сидеть, да ждать приглашения, да обиду держать
за пазухой». Издавна придумано, не нами, и грех ломать обычай.
У молодой жены весь день прошел в волнении, на ногах, одевалась да
переодевалась. Устала Анисьюшка, сидит бледная за столом. Куда ни бросит взгляд,
все чужое: стены, печь и потолок. Гости все пялят глаза на молодых, и от этих
взглядов никуда не деться, все разглядывают, кто милей из них, кто красивее.
Павел чувствует состояние жены, рад бы обнять, да куда от этих
любопытных глаз денешься? Стал ухаживать, жену угощать, смотрит ласково,
улыбается, стал смешить шутками, небылицы короткие рассказывать. Отошла жена,
оттаяла, улетучились думы грустные, на душе стало легко и весело, щеки
зарумянились, в глазах искорки.
Молодые пьют и закусывают. Сообщают, что подходят долгожданные
гости: крестна матушка, сестра Мария, братья с женами. Молодая чета выходит
на крыльцо, низко кланяется, принимает гостей, а в ответ принимает
поздравления. Все уселись за столы кругом, столы ломятся от яств: мясо, варенное в
101 НЕВА П'2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба .
русской печи, рыба всякая малосольная, расстегаи, кулебяки, шаньги, калачи,
пироги ягодные, соки брусничный да вороничный. Ешь не хочу! Гуляй, свадьба!
Стали тосты произносить, выпили за молодых, за отца с матерью, за тещу.
Вино ударило в голову, развязались языки, загудело застолье. Подхватили
песню, другую, третью, да так славно, словно спетый хор. Переливаются низкие
голоса и высокие. Заиграли две тальянки с переборами. Русского, русского!
Посыпалась дробь каблуков, плясуны руки то вперед выкинут, то за спину, под-
боченясь, грудь колесом, словно петухи, да вприсядку, выкидывая
попеременно ноги, да с присвистом. Остальные за столами похлопывают ладошками в
такт музыке. Плясали барыню, пели: «Барыня ты моя, сударыня ты моя. Эх,
саватея...» Вошел в круг тысяцкий: «А ну-ка, гармонисты, камаринскую!»
Растянули тальянки меха, и пошел Кузьма в пляс, выкидывая коленца, дробя по
половицам, подпевая: «Эх ты, сукин сын, камаринский мужик, задрав голову, по
улице бежит. Он бежит, бежит, попердывает, на себя штаны надергивает».
Стоит несмолкающий хохот. Анна Никитична серьезно грозит пальцем
Кузьме, говоря: «Идите-ка потопчите снег, передохните, а мы тем временем столы
приберем да закуску свежую поставим».
Около дома соседские ребята собрались в ожидании гостинцев. Аграфена
Семеновна вынесла противень с шаньгами да калачами. Ребятня быстро
разобрала угощение. Мужики вышли поостыть, любители покурить достали
кисеты с табаком да трубки-носогрейки. Набив трубки, закурили.
— Ну что, мужики, когда едем на тони? — спросил Савелий Тарасов.
— Да Масленицу отгуляем и разъедемся. Невода подготовлены.
— Помните, как в ту весну учили ловить Сашку Пушкарева, впервые
взятого на тоню? — начал Иван Трушнин. — Санька на лапнике лежал на льду,
всматривался в лунку, готовый при виде сельди закричать: «Идет, идет!», но уже
какие сутки рыба не шла. Мальцу надоело смотреть в лунку, и он стал приставать
к деду Ионе: «Почему нет? Когда пойдет?» Дед, ухмыляясь в бороду, говорит
Саньке: «Все упирается в правило. Вот было бы правило, быстро направили дело,
пошла бы рыба. Это правило есть у деда Архипа, он недалеко. На зимнике тоня.
Сбегай-ка к деду Архипу, хорошо попроси его да привет от меня передай».
Санька сунул ноги в лыжи, побежал к зимнику. Прибежал, вошел в избу,
поздоровался, передал деду Архипу привет от деда Ионы и попросил: «Дайте нам
правило, а то рыба на тоне не идет». Дед Архип, поглаживая бороду: «Вот
незадача, понимаешь, только что парнишка прибегал из-под Белых Щельев. Ему
отдали. Лука там руководит, у него и возьмешь».
Санька ноги в лыжи — и под Белые Щельи. Прибежал, запыхавшись, а все
ловцы на льду и тянут в ярдан невод. Санька стал помогать, а когда вытащили
матицу, полную селедки, на лед, спросил: «Дядя Лука, дай, пожалуйста,
правило». — «Откуда ты прибежал, зуек?» — спросил Лука. Молодых рыбаков
называли зуйками, и часто какой-нибудь озорной дед кричал с кормы, правя
карбасом под парусом: «Сидишь в носу, отвечаешь за якорь, гляди, чтобы его не
замочило! Замочишь якорь, штаны спущу». Парнишка, не понимая шутки,
смотрел то на деда, то на якорь.
Санька ответил: «С фактории я, от деда Ионы. Саня Пушкарев». — «Вот
оно что. Хорошо, Санька, пробежался, пойдем в избу, малец, поешь рыбки,
попьешь чайку. Чай чагой заварили. А правило не нужно. Зачем оно? Пошла рыба,
пошла селедочка».
В другой группе мужиков слышен голос Ивана Фомина: «Отойдут озера ото
льда, уедем на Плесозеро. Невод в избе, дыры есть, так починим. Смолу да
102 НЕВА П'2002

—— С. Лопинцев. Поморская свадьба
продукты захватим с собой. Лодки просмолим, льда напилим, опустим в
ледники. Добираться-то недалеко, а рыба-то какая! Кумжа, хариус, сиг. Ой, Пашка
Жидких мастак жарить сигов на углях. Сиги фунта на три-четыре протрет
солью, нанижет с головы до хвоста на острые палочки и воткнет эти палки под
углом над жаром от углей. Сидит да крутит палки, сиги со всех сторон
зарумянятся, обтекут жиром. Каждому ловцу по сигу, ешьте на здоровье. Зачем нам
Пасма, чего мужики баламутят? Знаю, озера все проточные: река Сухая из
Ватозера течет в озеро Пасма, а из Пасмы река — в Чирвасозеро, а оно
соединяется протокой с озером Имандра. Места красивые, рыба так и прет по
рекам, но далеко, почти полета километров будет. Избу с хлебницей надо рубить
в устье Сухой или на протоке у Чирваса. Если большинство скажет: Пасма,
поедем на Пасму».
Вышла на крыльцо Анна Никитична: «Не замерзли, мужики? Подьте-ка в
дом греться». На столах стоит «Смирновская» в четвертях, закуски новые да
пироги.
Молодой муж встал и обратился ко всем: «Гуляй нараспашку грудь, пейте,
дорогие гости, кушайте в вашу волюшку! Не казной богат, так душою рад, все
готов отдать для дорогих гостей, кроме жены моей красавицы». Молодые
встают, берут поднос с водкой да рюмками, начинают обносить гостей чаркой
свадебной. Гости ждали этого момента, полезли в карманы за кошельками,
развязывают платочки. Самые первые — это отец с матерью. Взяли полные рюмки
с подноса, колнулись. Корнил Никитич сказал коротко: «За здоровье молодой
четы!» — вылил стопку в рот одним глотком. Аграфена Семеновна
приготовилась выпить рюмочку и слова напутственные приготовила: «Вам в совете жить
и любовь блюсти. Людей не смешить да нас не порочить. Куда делась моя
силушка, молодость улетучилась, от четвертого пью соколика, двух лебедушек
замуж выдала. Даст Бог, женю и пятого, Ванюшку моего. Не вино мою голову
клонит, а любовь моя к милому сыну. Пятилетнего его отдала, у теты он живет,
словно у матери. Любовь моя материнская не забудется до гробовых досок».
— Ну, довольно, мать, — вмешался Корнил Никитич. — Зачем старишь
молодых детей?
— Да, радость гордая! — выпила рюмку и поставила ее кверху дном на
поднос. — Вот так я люблю своих деточек.
Павел наливал в рюмки, а Анисья подносила всем, низко кланяясь. На
поднос, звеня, падали рубли. Закончили угощение, уселись, деньги, не считая,
убрали в носовой платок.
Вот и походная рюмка брякнула, отшутила пир. Женщины, веселые от вина,
полезли с наставлениями к молодым. «Нам пора идти, молодые должны на
постели быть». Все советуют любви, теплоты, ночку темную провести милей.
Кто как мог ушли, кого под руки, а кто с песнями. Долго были слышны
удаляющиеся гармошки и песня издалека: «Ой, да ты, Ваня, разудалая, Ванюша,
голова — ааа!»
Сваха Анна Никитична постаралась, место постельное приготовила.
Пуховую перину взбила, а под нее положила вареное яйцо, чтобы детей зачинали
молодые. Одеяло новостегано. Простыня с каймой узорчатой на виду висит. В
изголовье две подушки, на них нежится думная подушечка. «Ложитесь,
молодые, — молвила сваха, — утром рано приду будить вас, а теперь обнимайтесь
да ласкайтесь», — отчеканила напутствие и ушла.
В медовую ночь сон бежал от них, любовь в сердце так и хлынула, обняла и
обласкала их. Обнявшись, лежали и только друг другу: «Павлуша, Анисьюш-
103 НЕВА П'2002

С. Аопинцев. Поморская свадьба ,
ка». Быстро убегала ночь, думная подушечка приласкала, закрепила их
верностью. Вспомнили, как вдвоем пошли перед свадьбой к колдуну, чтобы оградить
себя от огня, меча, неприятеля, от всякой немочи и от лихой беды. Старик
шептал беззубым ртом, ворожил, к поясам привязал ладан. Обнявшись в постели,
вспоминали колдуна и хохотали. В чем же мощь сейчас? В ладане ли? В
свадьбу много всяких суеверий, смехотворства целые ворохи. Внушено молодой:
«Осторожней будь, когда сваха придет будить. С собой она принесет блины да
молока в ведре с крошенинцами. Перед тем, как кушать, говори слова: „Соль
есть — слов нет, соль есть — слов нет". Трижды повторяются они, тогда
колдовство улетучится и не будет действовать наговорная вода, в которой
полоскался платок, вымоченный слезами горькими. А иначе будешь всю жизнь
плакать».
Незаметно ночь ускользнула, утро раннее в окна сунулось. «Вставай,
женушка, приготовь рубль серебряный, скоро сваха придет, принесет блины и кроше-
нинцы, рубль ей отдай», — объяснил молодой муж.
Только рассвет забрезжил, а сваха уже в двери, нанесла блинов да крошоно-
чек. Принимая рубль, улыбнулась: «Ешьте, мои голуби, блины масленые с
сахаром. Тюря в туесе: кипяченое молоко с крошками белого хлеба». Молодые
молча скушали тюрю и блины, не поверили суеверию.
Свахе некогда было вчера пить вино: рассаживала гостей, готовила да
заносила закуски. Угощали молодые сваху вином, смеялись, вспоминая вчерашнее.
Она, как добрая мать, была с ними, смотрела на молодых, вспоминала свою
молодость, завидовала белой завистью им — счастливым, веселым — и пила
вино. Целый штоф вина выпила, пошла с песнею веселехонька.
Баня на берегу уже истоплена, березовые веники запарены. Мать-свекро-
вушка Аграфена Семеновна постаралась, все для бани приготовила. Пошли
молодые обмыть себя от грехов любви, мылись, парились, хлестали друг дружку
вениками. После полка обливались холодной водой, раскраснелись тела от
тепла да от березовых веников. Мылись долго, обливались водой, трижды
взбирались на полок.
Выходили в предбанник, пили вороничный сок. Так легко, так хорошо после
бани! Пришли, пообедали. Аграфена Семеновна с Анной Никитичной
интересовались: «Сколько денег на поднос насыпали?» Молодые держались, словно
давным-давно знали друг друга, стеснение ушло, поняли, что они нужны друг
другу. Наводили в доме порядок. Павел наколол поленницу дров, молодая жена
наносила воды. Для скотины брали воду ближе к устью реки, для самовара —
только с быстрины.
День к концу пошел, близится вечер, дружки бегают по деревне по три раза
в дом, приглашают родню мужа опохмелиться. Ругаются парни — отдохнуть
бы им, нет — иди, зови. Наконец всех дружки обежали, трижды объявили
приглашение, пришли к Кяльминым, рассказывают: «Ребята с утра обливают
водой гору, делают ледянку. Заливать начали от двухэтажного дома Крыловых вниз,
мимо дома Жидких, к заливу, на лед. Работа кипит. Воду носят в ведрах и
ушатах с залива. Морозец крепкий, за нос и уши пощипывает, воду быстро морозит.
На Масленицу начнется катание по ледянке на санях и кережах». Сколько
смеху будет да веселья. Вся деревня соберется, все про всех узнает. Санки да
кережи полетят под гору с криками да присвистом. Старики в сторонке будут
смотреть на катание да говорить, что раньше веселее было.
Вслед за дружками вся родня собралась, разговоры, пересуды.
Опохмелились, стали собираться в гости к теще. Дружки первыми топтать тропу, за ними
104 НЕВА 11*2002

__ С. Лопинцев. Поморская свадьба
молодожены Павел Корнилович с Анисьей Филипповной, а вослед вся родня.
Поход на Малую сторону. Подходят к дому, в дверях стоит теща-матушка.
Молодой зять на колени бухнулся перед тещей, на коленях трижды в ноги
кланялся Екатерине Васильевне, незаметно от других сунул ей в платке денежки,
по своей казне, по состоянию. Встал, отряхнулся, подошел к братьям Анисьи,
Василию и Ивану, потом к сестре Марии, всех их тем же жаловал. Сторона
тещина глядит на зятя, улыбается. Сватья сватье пироги принесла и передает
ей с поклоном. Один пирог с изюмом, второй — ягодный.
Подружки молодой жены в тесноте снуют, перешептываются, и пошла
плясать сарафанная: начинаются дружбы между сватьями.
Все садятся за столы, молодые в центре под иконами, сидят свободные, без
волнения, перемигиваются да улыбаются. Екатерина Васильевна вносит на
большом блюде высокую горку блинов и передает зятю: «Дорогой зятек, бери
блины да раскладывай на тарелочки так, чтобы всем хватило». Павел встал,
улыбаясь теще и гостям, стал раскладывать блины. Теща кланяется всем, ставит
на поднос чарочки и подносит вино всем. Первыми пьют родители, дают
советы молодым жить в любви, в верности и в согласии. Павел и Анисья стоя
принимают поздравления. Налили вино в стопки молодым. Павел поклонился,
выпил всю до дна и в рюмку опустил серебряный рубль. Подружки-переводницы
сразу зашушукались: «Молодая пришла к Павлу полноценная». Молодая жена
держит рюмку, но вина не пьет: у нее муж стоит рядышком, отдает поклоны
вместе с рюмкою: «Пьем за здравие молодой четы». За столами возгласы, а
громче всех голоса подружек: «Рюмка горькая, закусить пора». Молодые
стоят, целуются, словно в первый раз. Теща-матушка веселехонька, так и снует:
то за вином, то за закусками, на глазах у всех улыбается. Вином обнесла
гостей и молвила зятю: «Кушай, дорогой зятюшка, угощай гостей». Павел встал,
поблагодарил всех гостей, называя каждого по имени и отчеству, попросил
выпить до дна свои рюмочки. Как стали есть блины, молодой муж взял блин и
выгрыз середину, показывая гостям. Покраснела жена, да и сам засмущался.
Блины съедены, вносят на столы рыбные пироги. Подружки жены берут
рюмочки и обносят всех, на поднос монеты падают, гости благодарят девушек за
их участие в свадьбе. Вот и походная рюмка брякнула. Прощаются гости и
расходятся. Ближние родственники приглашаются на ужин. Проводили гостей,
прибрали на столах. На ужин собрались родители молодых, братья, сестры, дядья
да тетушки. Сидели в кругу своем, решали вопросы вместе с молодыми о
житье-бытье. Пришли прощаться с Анисьей подружки: Пестимея, Парасья,
Полина, Татьяна, Любава, Алена, а с ними гармонист. Выпил чарку гармонист,
растянул меха тальянки, да по кнопочкам сверху вниз, запела гармонь,
заливается. Молодые танцевать пошли. Водили хоровод, песен напелись. Подружки
подбежали к тысяцкому: «Кузьма Корнилович, утеряли ключ, хоть замок ломай».
Кузьма: «Когда шли сюда, нашел у крыльца, попробуйте, подойдет или нет?»
Дает девкам денежки. Ставни плохо закрывались, но после того, как дал
монеты из своего кошелька тысяцкий, ставни подошли. Подружки к Павлу: «Уплати
за косу Анисьину». Тысяцкий только успевает кошель доставать из кармана,
платит за все, он главный распорядитель свадьбы, он же и кассир.
Солнце на закат. Легкий морозец бодрит душу. Возвращаются от тещи
домой молодые вместе с родителями да с приемной матерью Анной
Никитичной. Скрипит снежок под ногами. Переходя реку, увидели, как слева от них в
полынью шлепнулся со льда огромный тюлень. «Вот лешак, напугал», —
погрозила пальцем тюленю Аграфена Семеновна. Тюлень покрутил головой,
105 НЕВА П'2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба ,
шлепнул ластами об воду и скрылся в полынье. «Этот тюлень какой год живет
здесь, в устье реки, это его территория, здесь кормится рыбой», — ответил
Корнил.
— Спасибо тебе, сваха, за свадьбу, за сына, — низко кланяются родители
Анне Никитичне.
— Приустала малость, но ничего, справлюсь. Приходите завтра помогать
накрывать столы да закуски делать. Прощальный свадебный стол. До
свидания, — поклонилась родителям Анна Никитична. Распрощались на горке,
пожелали спокойной ночи.
Дружкам снова работа — трижды бегать по домам да приглашать гостей.
Ночь прошла, птицей быстрою пролетела, заалелся край неба над
Крестовой горой. В доме Кяльминых все на ногах, делами заняты. Из окон дома все
стороны видны. Было видно, как родня жены переходила реку и стала
подыматься в горку. Зять с женой вышли навстречу. Поклонились теще-матушке да
всей родне: «Здравствуйте, Екатерина Васильевна, просим милости в дом на
угощение». — «Здравствуйте, мои дети милые! Как здоровье Анны
Никитичны?» — в ответ поклонилась теща.
Павел принял пироги. «Раз несет одаривать сваху пирогами, значит, дружба
между ними полюбовная, стала крепкою», — заметил про себя зять. В дом вошли.
По своим местам за столы все расселись. Пироги, закуска, водочка.
Веселятся, пьют гости да кричат: «Горько, горько!» Молодые целуются. Прощальный
свадебный день, красота кругом, все веселые, запоют — стены слушают.
Молодые обносят вином гостей. Разговоры да напутствия, гости вспоминают
молодость, свои свадьбы, родителей. «Жизнь интересная, каждый день что-то
новое открываешь, пополняешь постоянно свой багаж опытом, знаниями, но и
плохое, как репей, цепляется, еле отцепишь», — философствовал Кузьма.
Вспомнил, как с братьями да с Таисией прошлым летом шли в карбасе под парусом
в Княжую к сестре Варваре в гости. «Мимо Вороньей губы прошли, ветер
совсем ослабел, парус заполоскался, а грести не хочется. Я им говорю, что есть
примета, если ветер разозлится, то он сильней подует. Дразните его: „Маковей-
ко, Маковейко, у тебя женка крива!" Так несколько раз повторяйте, может, и
задует. Стали они хулить Маковейко женой его кривой, да он и на самом деле
разозлился, подул, и все сильней, сильней. Парус надулся, округлился, карбас
побежал по волнам, только берег мелькает. Быстро доехали. Погостили у
Варвары, домой собрались и на боковом ветре выехали из Княжой. Почти до дома
доехали, а ветер стих и стал задувать северный. Заштормило. Встречный
ветер. В три пары весел от земца на Оленьем острове проехали вдоль берега,
закрываясь Сальными островами от волны и ветра, перескочили к Малому
острову, пристали с заветренной стороны в губочку. Море расшалилось, погнало
крутые гребни волн с пеной, а мы ходим по скалам острова, смотрим на
деревню. Дома свои видим, людей, а домой не попасть — сиди и жди у моря погоды.
Таисия говорит: „Может, долго придется сидеть? Слышала от стариков, что надо
вспомнить сорок человек лысых да плешивых, каждого отметить на палке
засечкой". Сели за скалу от ветра и давай делать ножом насечки на палке.
Сначала дело шло споро, потом замедлилось: хоть и большая деревня, а сорок
плешивых не сразу вспомнишь. Стали нарезать на палку федосеевских, ковдских,
княжегубских мужиков. Три десятка набрали, а последние часа два сидели,
вспоминали, наконец сорокового нарезали на палку. Пока сидели да вспоминали
лысых, ветер подтих, но все же палку бросили в волны со словами: „Сорок
лысых и плешивых, плывите да ветер остановите"». Смеялись родители: «Ох-хо-
106 НЕВА 11*2002

С. Лопинцев. Поморская свадьба
хо, да это все придумано, чтобы время быстрее шло, когда нечего делать, так
хоть этим занять людей».
Заиграла гармошка, запели хороводные песни, разбились на тройки, и
начались спокойные, плавные танцы с нырянием под руки да, взявшись за руки, по
кругу. Поиграли в ручеек, встав парами. Запевку начинали сильные голоса,
остальные, подхватывая, вплетались в мотив. Со стороны смотреть —
загляденье. Плывут разноцветные сарафаны, сверкают искорками золотые да
серебряные нити кокошников. Любо.
Поставили на стол ведерный самовар, сладкие пироги — ягодные да с
изюмом. Пейте чай, гости дорогие. Женщины пили с блюдец по нескольку чашек.
«Пейте на здоровье, Екатерина Васильевна, Аграфена Семеновна, —
обращалась к матерям новобрачных Анна Никитична. — Пейте, дорогие сватьюшки.
Сколько чая не выпьешь — все равно весь в море будет». За чаем
продолжался разговор о житье-бытье. Молодым — помогать Анне Никитичне да
приумножать богатство дома. Обращаться за помощью к родным — всегда
помогут: хлев ли построить, крышу ли перекрыть. Не стесняйтесь, не забывайте
родню да приходите в гости. Здоровья вам всем. Анисьюшке рожать деточек,
с ними хлопот много. Приятным был легкий разговор, многое было обговорено,
сказано, но походная рюмка брякнула, зашаталася, отгуляла бал, свадьба
кончилась.
107 НЕВА П'2002

■ ПУБЛИЦИСТИКА И
ЛЕОНИД ЖУХОВИЦКИИ
«ВОЗЬМЕМСЯ ЗА РУКИ, ДРУЗЬЯ...»
ПОСЛЕДНИЙ РОССИЙСКИЙ СВЯТОЙ
Пожалуй, я поторопился, связав
самоубийство протеста с далекой
древностью, — этот обычай, увы, и
сейчас живет. Месяца не проходит, чтобы
где-то на планете не вспыхнул живой
костер. Сжигают себя буддистские монахи. В
Средней Азии выбирают мучительную
смерть женщины, униженные мужьями, и
девушки, которых родители продают
нелюбимым. Тридцать лет назад — времена
не древние — сжег себя на Вацлавской
площади студент Ян Палах, когда
брежневские танки одержали одну из самых
позорных своих побед, стянув железную
удавку на горле «пражской весны» А когда
в Горьком объявил голодовку пожилой,
слабый здоровьем человек, великий
физик, самый честный гражданин страны,
последний российский святой Андрей
Дмитриевич Сахаров — что это было?
О голодовке Сахарова я узнал лишь
потом и очень его пожалел. В последние
годы своей жизни Андрей Дмитриевич
выглядел плохо, говорил с трудом,
запинался, искал слова, у него был вид
человека, которому недолго осталось. Больно
было думать, что этот сутулый, сильно
облысевший, с плохой координацией
движений человек, больше похожий на
юродивого, чем на героя, вот таким способом,
никак не согласующимся с его возрастом
и обликом, пытался защитить свое
достоинство от наглой, циничной, всесильной
государственной машины. Ну что могла
значить его голодовка для
профессионально обложивших тесную квартирку в
Горьком молодых, здоровых, довольных
заработком и избытком власти стукачей и
топтунов? Слону дробинка. Небось еще и
посмеивались: чудит старикан...
Но я был неправ: порой дробина валит
слона. Голодовка, то есть медленное,
упрямое, постепенно нарастающее
самоубийство, пожалуй, пострашнее для
власти, чем мертвое тело на воротах. Там
несчастный случай, внезапность, кто мог
знать. Тут — могли и знать и знали, смерть
набирает силу на глазах. А репутацией
дорожат даже те, кто понятия не имеет о
совести.
Самоубийство протеста и сегодня
мощное оружие беспомощных, атомная
бомба униженных и бесправных.
Хотя не приведи Господь, чтобы кому-
нибудь на земле пришлось это оружие
применять...
Еще о Сахарове.
О его смерти я узнал в чужой стране.
Новость как с ног сбила. А ведь давно уже,
с первого его выступления на Первом
съезде депутатов, ясно было: не жилец. Но
это человек, со всеми его хворобами,
спазмами и тромбами, был не жилец.
Однако существовал еще академик Сахаров
как символ и идея, как безмерно
почитаемая, а кем-то и безмерно ненавидимая
личность, как тот из пословицы праведник,
без которого не стоит не только село, но и
страна. И вот в этом качестве Сахаров был
необходим, незаменим — стало быть, и
бессмертен.
А он умер.
Но удивительное дело: все то, чего так
трудно и чаще всего безуспешно добивал-
108 НЕВА П'2002

ся Сахаров, все это не только не потеряло
силу, но странным образом после смерти
Андрея Дмитриевича даже увеличило ее.
Канонизация образа в человеческих душах
идет стремительно: еще вчера уйма
врагов, литературных доносчиков, умелых
стрелков из-за угла, а сегодня, бесспорно и
однозначно, совесть России, нравственный
пример, наш ответ потомкам на множество
горьких, а то и презрительных упреков.
Тогдашний президент США Буш в
новогоднем послании выделил двух русских
людей: Толстого и Сахарова. Прозвучало
как должное. Может, и неравны, но рядом.
Смерть всегда итог, человеческая
личность сразу обретает законченность. О
Сахарове писали и пишут постоянно, и
теперь мы знаем о нетипичном академике
очень много. Есть возможность хотя бы
попробовать что-то в нем понять.
Первые сумбурные впечатления.
Из всего, что говорил или писал
Сахаров (я имею в виду, разумеется, не
научную деятельность), меня лично ничто не
поразило. Почти все было известно, почти
со всем согласен. Просто он все это
первым сказал вслух.
Тактик он был никакой. Не вспомню
случая, чтобы он одержал победу:
практически все предложенное им на съезде
народных депутатов отвергалось, причем
порой пренебрежительно и даже грубо.
Депутаты возмущались, что он так часто
берет микрофон, другие тоже хотят
высказаться. А он все вставал в очередь к
гласности, шел к трибуне, когда звали, и
продолжал говорить что-то неслышное,
когда просто вырубали микрофон.
Великий ученый, крупнейший авторитет в
своей профессии, вне ее он всегда ухитрялся
выступить не вовремя и не так.
Но прошло всего несколько недель
после его смерти — и оказалось, что все
сказанное косноязычно и некстати,
ошиканное и захлопанное, уже без его
помощи обретает силу и вес. Сахаров
действительно говорил все не вовремя — он
говорил раньше времени, но, возможно, вре-
Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...»
мя потому и приходило, что Андрей
Дмитриевич пробивал для него дверцу в глухой
стене. И к микрофону, лишая других
депутатов законной возможности показаться
избирателям, он так часто пробивался, как
выяснилось, тоже не зря: у них еще будет
возможность поговорить, у него уже нет.
Великий физик в этом напоминал
любимого героя русского фольклора
Иванушку-дурачка: тот ведь тоже все делал
бестолково, а потом выяснялось, что мудро.
Секрет этого умения раздражать
текущий день безо всяких стараний угодить
завтрашнему, мне кажется, весьма прост:
академик всегда говорил то, что думал.
Строго говоря, многие из нас думали так
же и могли бы даже более убедительно те
же идеи изложить. Но мы ждали, когда
общество дозреет хотя бы до частичного
понимания чересчур непривычных сегодня
взглядов, чтобы был хоть какой-то шанс на
успех. А Сахаров знал, что правда,
высказанная впервые, в любом случае не имеет
шансов на успех: чтобы ее осмыслили и
приняли, нужно время. А раз так — чем
раньше услышат, тем раньше осмыслят.
Впрочем, не исключено, что ни о чем
подобном Андрей Дмитриевич не думал,
просто, в отличие от большинства, у него
и у трезвого было что на уме, то и на языке.
В общем-то, святому и не нужна
уверенность в победе, ему хватает
уверенности в своей правоте.
Сахаров похоронен на окраине города,
на одном из самых непрестижных
московских кладбищ — Востряковском. Говорят,
на то были личные причины: хотел лежать
рядом с кем-то из близких. В любом
случае это логично: таких, как Андрей
Дмитриевич, никогда не хоронят в местах
паломничества — их могилы со временем
становятся местами паломничества...
АРЬЕРГАРДНЫЙ БОЙ ОТТЕПЕЛИ
Двадцать лет назад в Академгородке
под Новосибирском прошел знаменитый
фестиваль бардов, о котором помнят до
сих пор. Я был там от начала до конца. Ни-
109 НЕВА П'2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...».
каких записей не делал ни тогда, ни после:
не видел в том необходимости. Да, в моей
жизни фестиваль сыграл огромную роль,
но это, в конце концов, не повод для
воспоминаний, деталь моей биографии, и не
более того.
Но недавно я узнал, что фестиваль
этот, оказывается, сыграл огромную роль
и в судьбе Александра Галича, а это уже
совсем иное дело. Все, что касается жизни
одного из крупнейших поэтов эпохи и,
пожалуй, самого из них непримиримого,
достаточно важно хотя бы потому, что никто
не знает, какая именно частность окажется
полезной завтрашнему исследователю и
интересной завтрашнему читателю.
Пишущих свидетелей более чем странного в
ту пору события осталось не так уж
много, не знаю, дойдут ли у кого-нибудь из них
руки до этого веселого и наглого пролома
в застойной стене. Словом, самое время
задать себе классический вопрос: кто, если
не ты, и когда, если не сейчас? Системы и
логики не обещаю, расскажу лишь, что
помню и как помню. На память не
жалуюсь, но, возможно, в каких-то деталях и
ошибусь по причине, о которой скажу
позже.
Впервые об этом фестивале я услышал
от друга-приятеля Жени Шатько,
удивительно славного и совершенно
бесконфликтного в общении человека, который
тогда писал очень симпатичную прозу,
публиковавшуюся в основном в
«Юности», и еще не приступил к
юмористическим рассказам, принесшим ему
популярность и уверенность в себе. Женя был не
москвич, мыкался с женой по квартирам,
полностью зависел от тощих нерегулярных
гонораров. Сколько же порядочности надо
было иметь, чтобы в столь неласковой
ситуации не только не скурвиться, но и не
озлобиться!
— Слыхал про Новосибирск? —
спросил Женя.
— А что в Новосибирске?
— Фестиваль бардов. В
Академгородке. Надо бы поехать, а?
— А кто будет?
— Говорят, Галич.
Уговаривать меня не пришлось.
Здесь надо хотя бы коротко объяснить
или напомнить, чем была в те годы для
нашего поколения бардовская песня.
В конце шестидесятых уже отчетливо
сказывалось то, что сейчас именуется
застойностью. Но термин этот достаточно
условен: где-то застой был, где-то нет.
Впрочем, пожалуй, его не было нигде.
Брежневско-сусловская верхушка рвалась
к государственной казне, прорастая
метастазами в области и республике, —
наступала золотая пора аппарата, который
вовсе не застаивался, а, наоборот, весьма
активно прибирал к рукам все кормушки,
дотянуться до которых позволяла
занимаемая должность. Прогнивали опоры
экономики — но зато с ускорением строились
бани с каминами, гостевые дома и дачи с
залами для приемов. Речи секретарей
Союза писателей становились все
тошнотворней, зато энергично росли тиражи
«нужных» романов, и на пиджаках
главных инженеров человеческих душ
оставалось все меньше места для новых
заслуженных наград — кое-кому было впору
подставлять под лауреатские медали
спину, а то и задницу. Какой уж тут застой —
культурная обслуга старалась вовсю!
Но и настоящее искусство отнюдь не
заболачивалось. В те годы, именно в те, в
русской литературе одновременно
работали Твардовский и Гроссман, Бродский и
Дудинцев, Астафьев и Бакланов,
Солженицын и Домбровский, Трифонов и
Володин, Тендряков и Аксенов, Самойлов и
Тарковский, Арбузов и Петрушевская,
Войнович и Жигулин, Владимов и Казаков,
Ахмадулина и Вознесенский, Евтушенко и
Жванецкий, Соколов и Вампилов,
Шукшин и Абрамов... Хорош застой! Нет,
такой литературы стыдиться не надо. Она
ломала запреты, рвала колючую проволоку
цензуры, и в конце концов идеологические
вертухаи то тут, то там давали слабину.
Но ирония и особая радость эпохи зак-
110 НЕВА П'2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...»
лючалась в том, что рядом с этой
борющейся словесностью появилась, для всех
неожиданно, другая. Эта литература
стены не ломала и колючку не рвала, с сус-
ловскими прихлебателями не боролась, не
стучала кулаком по редакторским столам
и не требовала справедливости в высших
инстанциях. Она по-птичьи перелетала
установленные загородки, и охранники на
литературных вышках не могли за ней
уследить. Эту словесность не печатали, не
пропагандировали по радио, не
записывали на пластинки, не выносили на эстраду,
не пускали на телевидение, но ей того и не
требовалось.
Не знаю, сочтут ли отдаленные потомки
Окуджаву великим поэтом, но одна
великая заслуга у него есть точно — открытие
свободного жанра. Тоталитарная держава
существовала сама по себе — авторская,
или, как ее тогда называли, бардовская,
песня — сама по себе. Эта песня была,
разумеется, всякой — и хорошей, и
средней, и плохой. Но на любом уровне она
была неподцензурной. И это просто
выводило из себя идеологических держиморд.
Конечно же, ни Солженицына, ни
Тендрякова, ни Евтушенко власть не любила.
Но — терпела. Ибо их можно было
разрешить, но можно и запретить. А вот
Окуджава и Галич вызывали у
правительственных и литературных чиновников не только
сословную ярость, но и жгучую
профессиональную обиду. По-человечески их
можно понять: мало того, что этих поэтов
нельзя было запретить — их нельзя было и
разрешить! В такой ситуации любой
полезет на стену...
Песни Галича били аппаратчика в
самое больное место: поэт едко и точно
обнажал корыстную, рваческую, воровскую
подоплеку режима, он срывал с
чиновника ту рубашку, что была ближе всего к
телу. На святое посягал: на «подъезды для
начальников», на «кабинеты с холуями и
секретаршами», на «топтунов» под
окнами, на дачи и «Чайки», на «пайки цековс-
кие» и «мотоциклетки марочные».
Песен Галича я слышал много,
порядочно помнил наизусть и даже пытался
воспроизводить в компаниях, не имея на
то ни малейших творческих оснований.
Но вот автора ни разу не видел. Не
приходилось.
Магнитофоны тогда были громоздки и
редки, я престижным аппаратом не
владел, услышать приличную запись было
трудно. Ну, а ради того, чтобы живьем
самого автора... Тут я, пожалуй, и на
Камчатку бы не поленился.
Вообще, фестиваль бардов
представлялся нам с Шатько настоящим пиром
раскованности, своеобразным
Клондайком, где каждый новый аккорд мог вдруг
обнажить золотую жилу свободного
слова.
Короче, полетели. Денег не было, но
эту проблему решили: взяли
командировки от журналов с какими-то обычными
заданиями, лишь бы в Новосибирск.
Следующая неделя, неделя фестиваля,
была в моей жизни, возможно, самой
яркой. Для теперешних моих записок это
плюс и минус, потому что яркость слепит,
тени исчезают, многих деталей не
разобрать. Какие-то сцены и эпизоды просто
стоят перед глазами. А вот что было
между ними, не только не запомнилось, но как
бы и не увиделось — белые пятна, и все.
Совершенно не помню, например, спал
ли я в ту неделю. Похоже, что вовсе не
спал, хотя умом понимаю, что так не
бывает. Поэтому на последовательное
изложение событий я просто не способен, как
осталось в памяти, так и расскажу.
Кто приехал?
Приехало до странного много народа.
Одних бардов было около сорока — для
самодеятельного мероприятия, да еще в
центре Сибири, цифра гигантская.
Москва, Ленинград, Севастополь, Одесса,
Свердловск — кто только не был представлен!
Диапазон одаренности — от совсем
начинающих ребят до Галича. Если не
ошибаюсь, до сих пор из участников песенного
праздника прочно удержались на подмос-
111 НЕВА 1Г2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за рукиу друзья...».
тках лишь двое: Юра Кукин и Саша
Дольский. Впрочем, не исключено, что кто-то, в
ту пору безвестный, получил имя потом.
Помимо поющих, собралась вполне
приличная компания безголосых, но
пишущих. Кроме нас с Шатько, прилетел еще
Витя Славкин, ныне известный драматург,
а тогда начинающий юморист. Из какой-то
ближней Сибири, кажется, из Барнаула,
приехал Жора Целмс, корреспондент
«Комсомолки», честнейший журналист,
обладавший неоднозначной
способностью обнаруживать эту честность в самый
неожиданный для начальства и самый
невыгодный для себя момент. Прилетела
Ляля Розанова, биолог, писательница,
журналистка, классическая «шестидесят-
ница», талантливая во всем, чего бы ни
касалась. Вот только здоровья не было, из
сердечных приступов не вылезала.
Еще были всякие странные люди, непо-
ющие и непишущие, которые из разных
российских краев добрались до
фестивальной столицы с единственной и, в
общем-то, самой светлой целью просто
послушать, — благородные фанаты из тех,
чья бескорыстная энергия создала
лучшим нашим бардам прочную, как
бронежилет, славу и в конечном счете уберегла
их от тюрьмы.
Кто это все устроил?
Поразительно, но такое гигантское,
разветвленное и дорогостоящее дело
поднял самодеятельный оргкомитет. Все
сумели: и обеспечить места в гостинице, и
оплатить бардам, в основном нищим, все
расходы, и снять огромные залы, и
организовать кормежку для всей приехавшей
оравы... И со всем этим справился
десяток молодых ученых — после чего я,
оголтелый «лирик», и стал наших «физиков»
уважать. Там, где молодые гуманитарии
давно бы перессорились и загубили дело,
«технари» довели его до ума.
В большинстве своем эти деловитые
ребята были членами знаменитого на всю
страну клуба «Под интегралом», центра
духовной жизни Академгородка. Костяк
клуба составляли талантливые молодые
ученые, веселые, смелые, позволявшие
себе много непозволенного. Отчасти
выручала их пародийная маска клуба,
спасительный для российских умников и
правдолюбцев колпак с бубенчиками. У клуба
был президент, кабинет министров во
главе с премьером и т. д. Вся эта бутафория
довольно успешно держала клуб на плаву,
ревнители идейного целомудрия не знали,
с какой стороны к нему подступиться:
ведь, объявив войну шутейной компании,
и сам, чего доброго, угодишь в шуты.
Более же всего охраняло клуб тогдашнее
новосибирское двоевластие: и сидевший в
обкоме Горячев, и руководитель
Академгородка академик Лаврентьев были на
равных членами ЦК. Так что в
идеологически тоталитарной Новосибирской
области поселок ученых был чем-то вроде
вольного города.
Самодеятельный фестиваль стоил не
только больших хлопот, но и больших
денег. Откуда они взялись?
Вот это я знаю точно. Ибо тесно
общался с самым влиятельным в
финансовом отношении членом оргкомитета.
Деньги на фестиваль дал сам
фестиваль задолго до открытия. Оргкомитет
снял в городе несколько больших залов,
билеты на все концерты разлетелись в
момент — в ту пору вольная песня была
любима, как позднее рок-группы, и куда
популярней, чем нынче видеопорнуха.
Собранных денег хватило и на проезд
бардам, и на гостиницу, и на харчи, и на все
неожиданности, которые то и дело
возникали.
К нашей журналистской компании в
качестве гида и покровителя была
приставлена девушка лет восемнадцати,
плотненькая, свойская, компанейская —
открытая душа! Она водила нас по городку
и во всех забегаловках, где мы потребляли
свои котлеты с макаронами, регулярно
забывала под столом большую
хозяйственную сумку, такую драную и грязную, что
на нее даже последний бомж не посягал.
112 НЕВА 11*2002

А. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...»
И напрасно — в этой сумке помещался
весь наличный капитал оргкомитета, что-
то около десяти тысяч рублей, поскольку
хозяйка сумки была в оргкомитете не кем-
нибудь, а министром финансов.
Мы размещались, кормились,
знакомились, весь город словно бы дрожал от
волнения перед завтрашним уникальным
действом — а между тем еще неизвестно
было самое главное: разрешат или не
разрешат. ОНИ все еще не высказались
определенно. Думали.
Кто — ОНИ?
А этого в ту пору никто не знал, ибо
знать было не положено. Кто надо. От
кого зависит. ОНИ.
Город бурлил, тема разговоров была
одна: запретят или разрешат?
Когда мы только прилетели, прямо в
аэропорту выяснилось, что — запретили.
Когда добрались до гостиницы, оказалось,
что — нет, разрешили. Потом откуда-то с
таинственных верхов вновь опустился
запрет. Затем некие признаки опять
обнадежили.
То, что происходило на моих глазах в
Академгородке, лучше всего определить
широким современным словом
«тусовка». Мандраж, суета, слухи, легко
возникающие и распадающиеся группки людей,
деловитые передвижения хоть как-то
причастных к тайне и разболтанное шатание
тех, кому оставалось только ловить
сплетни и с надеждой вглядываться в
озабоченные лица посвященных.
Информация зыбкими волнами
спускалась из райкома в низы, по дороге меняя
форму и содержание. Быть или не быть?
Петь или не петь?
Как я теперь понимаю, дать команду,
ту или иную, должен был первый
секретарь обкома. Но он, видимо, предпочитал
не возникать, туманно надеясь, что
команда каким-нибудь образом дастся сама, что
все автоматически утрясется и рассосется,
а он тем временем зарезервирует мнение.
С точки зрения чиновника, вообще,
лучшее место для мнения — резерв. В
резерве мнение, как в засаде, там ему ничего не
грозит. Оно же, напротив, представляет
вполне реальную опасность, ибо в
нужный момент, когда все определится,
выскочит из укрытия и нанесет добивающий
удар справа налево или слева направо,
смотря по обстановке. А в понимании
обстановки тогдашний новосибирский
хозяин был крупный профессионал. Свою
шахматную партию он вел необычайно
тонко. Запрещал — но не до конца.
Разрешал — но в принципе, ставя
невыполнимые условия. Он перекидывал фестиваль
с руки на руку, как горячую картофелину,
не решаясь ни выбросить, ни съесть.
Словом, весы качались, когда нам,
журналистам без полномочий, пришла в
голову не худшая из идей. Мы создали при еще
не открывшемся фестивале пресс-бюро,
организацию, к которой все чиновники
страны относились в те времена с
опасливым уважением: не начальство, конечно,
но мало ли... Шлепнут что-нибудь в
центральную прессу, и доказывай потом, что у
тебя не два горба. А мы проводили
заседания, брали интервью, сами давали их
местной прессе, словом, вели себя как люди,
обладающие несомненной информацией.
Не откуда-нибудь, из Москвы — а вдруг и
там ждет своего часа зарезервированное
мнение?!
Но пока развивались все эти
анекдотические игры, дело шло своим чередом:
составлялись программы, вывешивались
афиши, обладатели билетов делали
прически или гладили брюки — неразрешенный
фестиваль набирал инерцию и все более и
более делался непреложным фактом. В
конце концов его, кажется, все-таки
запретили, но так неуверенно, что этого никто
не принял всерьез. Какие-то люди
среднего звена еще пытались отдавать
тормозящие распоряжения, но уже вслед поезду.
История в Академгородке научила
меня многому. Прежде всего тому, что у
начальства никогда нельзя просить
разрешения — запретит просто от
неожиданности. Надо ставить начальство перед фак-
113 НЕВА 11*2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья,..».
том — оно гораздо охотней разрешает то,
что уже есть...
И как-то не сразу осознавалось, что
причиной многочисленных
разнонаправленных действий в масштабах огромного
города был, по сути, один-единственный
человек, при этом не занимавший никаких
должностей ни в одной из заполнивших
страну контор. Кустарь-одиночка с
гитарой, представитель несформулированного
жанра, литератор, предельно далекий от
начальственных писательских вершин.
Галич Александр Аркадьевич. Не будь
Галича с его бескомпромиссной сатирой,
фестиваль вообще прокрутили бы, к
всеобщему удовольствию, быстро и без проблем:
выделили средства, обеспечили явку, на
хорошем уровне провели
заключительный концерт и вручили особо
отличившимся памятные призы обкома
комсомола с пожеланиями дальнейших творческих
успехов на трудном поприще массовой
молодежной песни. К сожалению, одна
гитара из сорока в это потенциальное
благополучие не вписывалась...
Галича я прежде не видел, не
пришлось. Теперь, увидев, был, пожалуй,
разочарован. И хоть выделить его из толпы
прилетевших бардов оказалось просто: он
был куда старше остальных, я все же
переспросил кого-то из сведущих, он ли это.
Подтвердили: да, он.
Образу бесстрашного литературного
воителя, сложившемуся у меня к тому
времени, реальный Галич не
соответствовал. Крупный, лысоватый, усы, тяжелое
умное лицо. Скорей уж доктор наук, или,
например, хирург, или умный, но пьющий
преподаватель провинциального
института. Гитара в чехле, которую он, как и
прочие, держал в руках, с ним плохо вязалась:
инструмент молодежный, а ему было где-
то к пятидесяти.
Похоже, и Александру Аркадьевичу
поначалу было не по себе на юном
празднестве, он молчал, держался в сторонке и,
вообще, среди румяных и лохматых коллег
выглядел старшеклассником, из-за
педагогической неувязки сунутым временно в
группу приготовишек. Впрочем, в плане
творческом так примерно и было. Среди
участников фестиваля оказалось
несколько человек одаренных и удачливых,
впоследствии получивших большую
известность, а, скажем, Юра Кукин и тогда уже
ее имел. Но Галич-то был не одарен или
талантлив, он был великий современный
поэт, и все мы вокруг это понимали.
Конечно, слово потомков впереди: может,
причислят поэта к лику классиков, может,
вскорости забудут — их дело. Но суд
потомков бессилен отменить вердикт
современников. В шестидесятых и семидесятых
годах двадцатого века Галич был в России
великим бардом, это факт, и его нельзя
отменить, как нельзя результат футбольного
чемпионата перечеркнуть розыгрышем
следующего года.
Мы все тоже держались с
Александром Аркадьевичем довольно скованно,
боялись навязаться, надоесть, просто
погубить банальной болтовней
драгоценную творческую минуту. Да и не было
опыта общения с великими: черт их знает,
как вести себя с ними, принадлежащими
чуточку нам, но в основном все-таки
человечеству. Так что стремительно
складывающееся фестивальное общество было
само по себе, а Галич сам по себе.
К счастью, вечером длинного и
редкостно насыщенного первого
новосибирского дня я увидел другого Галича.
Организаторы фестиваля, как это
принято повсеместно на нашей
благословенной земле, решили обсудить все
тревожные вопросы за столом в домашней
обстановке. Собрались на квартире у одного
из молодых ученых, если не ошибаюсь,
Геры Безносова. Из, так сказать, прессы
позвали нас с Шатько. Из бардов —
Александра Аркадьевича. Довольно широко был
представлен и актив фестиваля, состоящий
из молоденьких, очень симпатичных
девушек, на которых я, вопреки моему
мудрому обыкновению, внимания почти не
обращал, ибо смотрел в основном на Галича.
114 НЕВА П'2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...»
С алкоголизмом тогда еще не
боролись, боролись с алкоголем, в основном
путем его прямого уничтожения, и наш
коллектив к этой битве подготовился
неплохо; вина хватало, водки хватало, и даже
коньяк был в те годы по карману
кандидатам наук.
Тем не менее собрались отнюдь не
ради питья и даже не ради обсуждения
проблем — все ждали, когда наконец
Галич возьмет гитару. Он, однако, не
торопился, и не потому, что набивал себе
цену, — и так было выше некуда. Просто
великий бард был занят иным.
Как человек грешный, я всегда боялся
праведников: уж очень жестоко они
подчеркивали мое собственное безнадежное
несовершенство. Александр Аркадьевич
праведником явно не был, и это
успокаивало. Он не пропускал ни одного тоста и
не хмелел, а словно бы освобождался, на
лице появилось выражение довольства и
покоя, полного приятия действительности.
Мы страстно обсуждали завтрашние
проблемы (их характер был ясен уже
сегодня), однако чуть погодя я заметил, что
голос Галича в этих разговорах не слышен.
Оглянувшись, я понял причину его
общественной пассивности. Александр
Аркадьевич удобно сидел в кресле,
откинувшись на спинку и прикрыв глаза. На
подлокотнике устроилась одна из активисток,
стройная темноволосая девушка. Галич,
отдавая должное ее фигуре, пытался
изучать ее по Бройлю, то есть на ощупь.
Девушка, символически отстранясь, что-то
шепотом выговаривала поэту и в такт
словам похлопывала его обеими ладошками
по щекам. Александра Аркадьевича
подобный ход событий явно устраивал, ибо
ее руки, поднятые на уровень плеч, никак
не мешали и даже способствовали его
исследовательской деятельности.
К сожалению, кто-то из кандидатов
наук воспринял происходящее иначе и,
под каким-то предлогом отозвав девушку,
стал грозно вопрошать, как она смела
поднять руку и т. д. Бедная активистка
страшно перепугалась и принялась
шепотом кричать, что это просто игра, что она
никогда бы себе не позволила, что она
понимает все значение Галича для поэзии и
демократии, что, если это так выглядело со
стороны, она готова немедленно... На что
она была готова, я так и не узнал, ибо
Александру Аркадьевичу все же вложили
в руки гитару.
Предлог был самый простейший:
Галич как бы и не пел, а просто «показывал»
песни, чтобы мы все сообща могли
составить программу завтрашнего (если он
состоится) концерта. Но «показывал»
Александр Аркадьевич великолепно, с полной
отдачей. Тогда же я понял еще одно,
помимо огромного таланта,
принципиальное отличие Галича от большинства
известных мне бардов: не только в стихах, но и
в исполнении он был абсолютно
профессионален — очень высокого класса актер!
Не случайно до сих пор мало кто
решается петь Галича с эстрады: копировать его
манеру бессмысленно, состязаться с
исполнителем такого уровня почти
безнадежно.
В тот вечер Александр Аркадьевич пел
много и охотно, лишь изредка прерываясь
на рюмашку. Возможно, его
стимулировала незнакомая восторженная компания,
возможно, лишь прекрасная ее часть — не
знаю. Было сильно за полночь, когда он
отложил гитару.
— Примерно так, — сказал он, — так
что, ребята, выбирайте.
Что это были за песни, говорить не
стану — нынче настоящий, неурезанный
Галич хорошо известен, а там был именно
настоящий, «избранный» Галич, вся его
классика. Помню, лишь одна песня
прозвучала бледно — единственная о любви.
Что поделаешь, в большинстве своем даже
очень крупные поэты не универсальны. У
кого некрасовский талант, у кого
есенинский...
Мы молчали. И не только потому, что
после отточенных песенных слов любые
свои прозвучали бы убого. Было невоз-
115 НЕВА П'2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...».
можно представить себе только что
услышанные стихи на официальной советской
сцене.
Видимо, Галич тоже почувствовал это
и решил нам помочь.
— Смотрите, ребята, — сказал он, —
песен много, можно выбрать те, что
поспокойнее.
Я не мог поднять глаза на лидеров
«Интеграла». Нам-то что, как приехали, так
и уедем, а им, организаторам, тут жить и
работать — если оставят на работе...
Президент «Интеграла», худощавый
кандидат наук Толя Бурштейн (ему тогда
было тридцать три) наконец заговорил
обычным своим тоном, ровно и слегка
нудновато:
— Видите ли, Александр Аркадьевич,
если вы не будете петь свои главные
песни, все, что мы организовали, просто
потеряет смысл.
Тем и решилось.
Концерты в Академгородке и в
нескольких городских залах шли каждый
день. Ажиотаж был фантастический.
Помню расписание в одном из залов: первый
концерт в полдень, потом в четыре, потом
в восемь, потом в полночь. Видимо, нечто
похожее было и в других местах. То ли с
ужасом, то ли с гордостью рассказывали,
как перед ночным концертом в огромном
зале кинотеатра выломали дверь.
Александр Аркадьевич выступил
только один раз: дальше власти стали стеной.
Фестиваль — ладно, но чтобы без Галича.
Однако без Галича все равно не
получилось. Его песни стали «показывать» на
вечерах другие барды, ближе всего к
первоисточнику получалось это у тогдашнего
президента клуба самодеятельной песни
Сережи Чеснокова, физика из Москвы,
худенького парня, спокойного, вежливого и
бесстрашного. Да и сам Галич пел,
пожалуй, каждый день. Ведь помимо
официальных, то есть платных, концертов, были
иные: для ученых, для актива, для
организаторов, для социологов, проводивших
дискуссию по проблемам бардовской
песни. Но, естественно, это только так
говорилось: для актива, для социологов. Всякий
раз набивался полный зал.
И вновь в памяти калейдоскоп,
мелькание эпизодов.
Вот Галич на сцене, скованно звучит
первая фраза:
— Вы, наверное, думаете: усатый
дядька, и вдруг с гитарой...
Поэту неловко, он словно
оправдывается. И мне в зале чуточку неловко. Что на
подмостках с гитарой — это, конечно,
здорово. Но не на фестивале бы, в очередь
с мальчишками, а во Дворце спорта, при
битковом аншлаге, и чтобы на афише
единственное имя... Но таких концертов у
Галича не было и, что куда хуже, не было
и у нас. Не его обездолили — страну
обокрали...
Вот обсуждение проблем бардовской
песни, которое веду почему-то я. Какие
барды, какие проблемы — разговор
только о Галиче. Сережа Чесноков говорит
что-то о языке Александра Аркадьевича и
в доказательство тезиса, умница, поет три
его песни. Потом выступает плотный
щекастый парень, секретарь Новосибирского
обкома комсомола по идеологии, и ругает
«Балладу о прибавочной стоимости».
Логика выступления: герой баллады,
коммунист, собирается из-за наследства
переселиться в капстрану. Выходит, все
коммунисты готовы из-за наследства переселиться
в капстрану? Я тоже коммунист — значит,
и я из-за наследства готов переселиться в
капстрану?
Зал шумит, топает ногами, я с
умеренным успехом взываю к порядку.
— А где тут социалистический
реализм? — торжествующе уличает Галича
секретарь.
После я его спрашиваю:
— А что такое социалистический
реализм?
Он, подумав, поясняет примером:
— Вот, допустим, у нас есть старые
улочки — развалюхи, сараи. Может их
художник нарисовать? Может. Но если он
116 НЕВА П'2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья,..»
социалистический реалист, он где-нибудь
сбоку обязательно нарисует подъемный
кран, тогда будет и правда, и
перспектива...
Дискуссия идет бесконечно, страсти
бурлят, четыре микрофона тянут свои
бутончики к губам каждого выступающего.
Все записывается! Один магнитофон
принадлежит Дому ученых, второй — клубу
песни, третий — местной власти,
четвертый...
Впрочем, четвертый не принадлежит
никому, он как бы и вовсе не существует, и
шнур от микрофона уходит в никуда: то ли
в земные недра, то ли в космические выси.
Ладно, пусть пишут, все равно наговорено
столько, что лишний виток пленки ничего
принципиально нового не добавит. И,
вообще, скрывать нам нечего, тем более что
ничего и не скроешь. Зато честь: нет в
стране такой организации, где не
интересовались бы песнями Галича.
Вот вечер в каком-то из академических
коттеджей, если не ошибаюсь, у
Александра Даниловича Александрова,
либерального академика, покровителя искусств,
любимца и защитника инакомыслящей
молодежи тех лет. У стены рядом двое:
Галич и красный от смущения высокий,
худой мальчик с красивым, трагическим,
обреченным лицом. И одаренность, и
нежизнеспособность видны сразу: такие
ребята с диктатурой не уживаются. Мальчик
что-то натворил и сослан в Новосибирск
как бы на перевоспитание — но нет, он не
из тех, что каются и берутся за ум.
Впрочем, его судьба еще впереди: и крохотная
гибельная демонстрация протеста на
Красной площади, и тюрьма, и лагерь, и
эмиграция, и ранняя смерть в чужом Париже,
то ли по воле случая, то ли по
собственной воле. А пока Вадим Делоне громко
призывает выпить за великого поэта
Александра Галича и еще гуще краснеет от
собственной дерзости. А Галич
отмахивается от высокого титула и обнимает парня
за плечи...
Боюсь, у читающего эти заметки
сложится впечатление, что фестиваль состоял
как бы из сплошной борьбы. Отчасти,
может, так и выходило. Но прежде всего это
все же был праздник, праздник песен,
знакомств, откровенных речей и
решительных поступков. Праздник, кстати, очень
веселый, где остроумие ценилось не ниже
гражданской смелости.
Помню, например, выборы «Мисс
фестиваль». Мы с Шатько в жюри и
испытываем мощный напор разного рода
лоббистов. Толя Бурштейн с нудным
упорством требует, чтобы звание досталось
аспирантке, активно проявившей себя в
общественной работе. Мы поддаемся
давлению и беспринципно увенчиваем
лаврами общественное лицо девушки,
которую даже толком не разглядели. И тут
блат!
Зато дальше берем реванш и
выбираем «Мисс прессы» по своему вкусу —
десятиклассницу с самоуверенной
мордочкой и такими фантастическими
ногами, что сосредоточиться на ее душевных
качествах уже просто нету сил...
С удовольствием и облегчением
замечаю, что Галич наконец обрел
нормальную компанию, без которой российскому
человеку никакая слава не в радость, —
он подружился с Юрой Кукиным. Кукина
я до фестиваля не знал, хотя песни его
слышал, и они мне не нравились, кроме одной,
знаменитой: «Люди посланы делами, люди
едут за деньгами, убегают от обиды, от
тоски. А я еду, а я еду за мечтами, за
туманом и за запахом тайги». Остальные
песни грешили сентиментальностью, и Кукин
заглазно представлялся мне бледным,
тонкошеим молодым человеком со сладким
голоском и женственными чертами.
Оказалось, все наоборот: коренастый крепыш
с хриплым голосом и криминальной
физиономией. При этом Юра действительно
был сентиментален и профессию имел —
учить детей фигурному катанию. Пел он
стоя, поставив ногу на низкую скамеечку
и наклонясь вперед. Обаяние его было
бесконечно, я орал и хлопал вместе с за-
117 НЕВА 1Г2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...».
лом. Все-таки бардовская песня —
совершенно особое искусство, ее нельзя
разложить на составные, надо только слушать,
причем в авторском исполнении. Тут не
слова главное и не музыка — личность, на
девяносто процентов личность. Юра и
рядом с Галичем остался личностью, они
быстро перешли на «ты», «Юра — Саша»,
ходили вместе, и лица их обычно были
сильно румяны, боюсь, не только от
горячих споров об искусстве...
И как же перепугались власти!
Впрочем, не зря! Новосибирск показал, какой
взрывной, будоражащей силой, каким
воздействием на слушателя обладал
немолодой лысоватый человек с обычной
гитарой. Больше колебаний не было: Галичу
перекрыли все пути, кроме одного — в
глухое безвариантное диссидентство. Он
не уходил во внутреннюю эмиграцию —
его отправили во внутреннюю ссылку без
права переписки с народом.
Последний раз я увидел Александра
Аркадьевича уже незадолго до его отъезда
туда. Мы пришли с Сергеем Чесноковым.
Галич был болен, полулежал. Он
расспрашивал о новостях, их было не так уж
много. Самую интересную Сережа не
рассказывал, а спел — тогда еще свежую и
малоизвестную «Охоту на волков» Высоцкого.
Вспомнили Новосибирск. Александр
Аркадьевич проговорил задумчиво, что
Вадим уже на выходе — речь шла о Делоне,
который отбывал срок за демонстрацию
протеста против удушения танками
«пражской весны». Потом Галич взял гитару и
полупрочел, полуспел свою горькую
поэму о Януше Корчаке. Об отъезде было
сказано вскользь, что толку говорить о
неизбежном...
Кстати, вскоре после Новосибирского
фестиваля, буквально недели через две,
проявил себя загадочный четвертый
микрофон: началась полоса неприятностей.
Задела она и нас с Женей Шатько, и других
участников самодеятельного смотра
самодеятельной песни. Но, насколько
помню, никто ни о чем не пожалел. В конце
концов, за все положено платить. Ведь
целую неделю мы были свободными
людьми. Нам выпало счастье участвовать в
последнем, предельно нерасчетливом и,
возможно, именно потому удачном
арьергардном бою оттепели — впрочем,
может быть, это была первая атака еще
далекой перестройки? А главное, мы
надышались поэзией Галича на многие годы
вперед.
Нет, плата не была высокой.
Этот фестиваль можно вспоминать и
вспоминать, но, как в песне, надо вовремя
оборвать аккорд.
Я уже написал, что новосибирский
праздник вольной песни сыграл особую
роль в жизни Галича. Да, вот так вышло,
что это было единственное — подумать
только, единственное! — его публичное
официальное выступление на родине.
Первое и последнее. Лишь один
свободный глоток воздуха перепал великому
барду в любимой стране...
ПРОРОКАМ КОМАНДИРОВОЧНЫЕ
НЕ ПОЛОЖЕНЫ
Итак, случилось то, чего уже несколько
лет, с той самой неожиданной операции в
Калифорнии, страшились многие из нас.
Не знаю, в землю или на небо ушел Булат,
но одно несомненно: дальше нам
предстоит жить без него. И, значит, надо
выполнить необходимую работу остающихся —
до конца осознать, что мы имели, чего
лишились и что останется с нами на веки
вечные.
Все, что не принято при жизни, над
гробом можно — тот самый случай, когда
трезвые люди щедры на похвалу.
Президент и премьер выразили скорбь по
поводу утраты знаменитого поэта. Что же, эта
осторожная формулировка абсолютно
верна: за всю историю России при жизни
были столь же популярны разве что
Евтушенко, Высоцкий да в годы войны
Симонов. Классикам прошлого везло меньше:
118 НЕВА П'2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья,..»
необычайно успешная книжка Некрасова
разошлась тиражом аж в тысячу пятьсот
экземпляров, а песни Окуджавы при всех
цензурных гонениях слушали, пели и
знали наизусть миллионы и миллионы людей.
Друзья и коллеги в прощальных статьях
называли Булата великим — и это тоже
правда: поэта, столь мощно влиявшего на
общественное сознание треть века, иначе
и не назовешь. В Вахтанговском, на
гражданской панихиде, кто-то не совсем
уверенно произнес слово «гений». На мой
взгляд, титул полностью заслуженный, но
тут уже надо доказывать.
«Знаменитый», «великий», «гений» —
прекрасные слова. Но они как ордена, а
Булат в орденах не нуждался. Кто сумеет
представить его в сверкающем наградами
парадном мундире? Правда, в последние
годы государственные и культурные
власти принялись наперегонки наделять поэта
разными регалиями, которые Булат
деликатно принимал. Но суть процедур была
понятна: это не Окуджаву одаривали
своим благосклонным вниманием, это
разные почтенные комитеты и жюри
торопливо награждали Окуджавой себя,
справедливо полагая, что рядом с Булатом и их
заметят и оценят. Ну, повторим, да,
знаменитый, да, великий, да, гений. И что?
Знаменитых много, и великих порядочно,
даже гениями Россия не обижена. Но ведь
было в Булате нечто единственное,
присущее только ему, выделявшее его в ряду
поэтических гигантов от Пушкина до
Бродского. Линейные корабли не ходят
кильватерной колонной, каждый —
передовой. И у каждого свой маршрут и своя
задача. К сожалению, не дублируются.
Незаменимы.
Окуджава решал свою уникальную
задачу и, на наше счастье, решил.
Впервые имя Окуджавы я услышал от
поэта Володи Львова, вскоре трагически
погибшего: тридцати пяти лет от роду он
утонул в бассейне «Москва». Володя
сказал, что у него есть приятель, который не
только пишет интересные стихи, но и
делает из них песенки и сам поет под гитару.
Эта информация сразу настроила меня
резко против незнакомого стихотворца.
Высокое искусство поэзии и пошлая
гитара?! В довершение всего Володя
попробовал воспроизвести какую-то песню Булата,
кажется, «Синий троллейбус». Слова он
путал, мелодию врал... Словом, вышло
точно по анекдоту:
— Тебе Карузо нравится?
— А что в нем хорошего? Ни слуха, ни
голоса, да еще и картавит.
— А ты его слушал?
— Самого нет, но мне Сема напел...
У меня тогда намечалась первая
книжка рассказов в «Советском писателе», и
работавшая там сокурсница по
Литературному институту позвала на
издательский вечер. Я пошел в святилище с
восторгом и трепетом, который потом не
испытывал ни от каких окололитературных
посиделок. «Будет Окуджава», — между
прочим сказала приятельница. Я
равнодушно пожал плечами — Окуджава так
Окуджава.
Когда выпили и смели с покрытых
бумагой канцелярских столов весьма
скромную закуску, на дощатый помост вынесли
обшарпанный стул, и откуда-то сбоку,
буднично оглядываясь, появился сам
исполнитель. Окуджава был очень худ, почти
тщедушен. Усики, курчавые волосенки, в
лице ничего творческого. Гитара лишь
усиливала общее ощущение
незначительности и пошловатости: от нее в те времена
веяло не романтикой или протестом, а
дачной верандой. Кажется, Булат что-то
сказал — опять-таки будничное и
незначительное.
А потом, как удар, песни...
Уже через несколько минут лицо
поющего казалось глубоким, мудрым и
печальным, как у Блока.
Он тогда спел песен, наверное,
пятнадцать, а потом еще столько же в крохотном
издательском кабинетике, куда набилось
119 НЕВА П'2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...».
человек двадцать — из литераторов
помню Евгения Винокурова и моего друга
Сашу Аронова.
Более сильного впечатления от
искусства в моей жизни не было ни до, ни после,
вообще никогда.
Мы с Ароновым подошли к Булату.
Саша, знавший его по знаменитому лит-
объединению «Магистраль», сказал:
— Булатик, это очень здорово, но
оценят тебя двести человек в Москве.
Я же произнес с абсолютной
уверенностью:
— Через три года вас будет петь вся
страна.
Переосторожничал. Вся страна пела
Булата уже через полтора года.
С того вечера под крышей дома в
Большом Гнездниковском я знал точно: в
русской литературе появился новый гений.
Знаменитый — вещь очевидная.
Великий — мало кто возразит. Гений — это,
как я уже сказал, надо доказывать. А Булат,
по моему убеждению, был больше чем
гений. Его роль в судьбе России
исключительна.
Всякому народу и человечеству в
целом для нормальной жизни нужны
пророки. Пророк своим прожектором или
фонариком высвечивает дорогу впереди,
направляя или предостерегая: сюда можно,
туда нельзя. Высокую эту должность
могут занимать и философы, и политики, и
священники, и писатели. В России, сперва
самодержавной, потом тоталитарной, где
жестко давились и философия, и религия, и
независимая политическая деятельность,
пророками на этом духовном пустыре
чаще всего выступали писатели. Больших
художников и мыслителей России с лихвой
хватило бы на три высокоразвитые страны.
А вот пророки были всегда в дефиците.
Да и качество их предвидений порой
оставляло желать лучшего. Помните: «Через
сто лет Россия будет самой яркой
демократией Земли»? Прекрасные ведь слова!
Жаль, что классик написал их именно в
1837 году...
Пророки делятся на конструктивных,
объясняющих, как надо жить, и
негативных, предупреждающих, как нельзя.
Условно их можно назвать светлыми и
темными.
Помните многолетнюю вражду
Достоевского и Тургенева, точнее, Достоевского
к Тургеневу? Поводы были разные, а вот
причина, пожалуй, одна. Они оба были
пророки, но Достоевский темный, а
Тургенев светлый. И читающие
современники обоих классиков решительно отдавали
свою любовь Тургеневу. Особо
травмировал Достоевского самый точный
показатель популярности: Федору Михайловичу
платили за печатный лист 150 рублей, а
Ивану Сергеевичу — 400! Между тем все
было закономерно и справедливо.
Темный пророк, освещая ожидающие
впереди тупики и пропасти, может быть тысячу
раз прав — туда нельзя! Но миллионы
людей, ежедневно просыпаясь, точно знают:
и день этот, и всю неделю, и весь год, и
десять, и двадцать, и пятьдесят лет им
придется жить, растя детей, сберегая стариков,
думая о стране, как о корабле, вместе с
которым предстоит или выплыть, или
утонуть. И, глубоко уважая и принимая во
внимание темные пророчества, они куда
внимательней и заинтересованней
вслушиваются в рекомендации
конструктивные: а как надо жить? Тургеневский
фонарик уверенно высвечивал дорогу:
«тургеневские девушки» и
иронично-благородные реалисты если и не создали, то
узаконили новый тип россиян, полтора века
служивший основой общественной
стабильности и даже в нынешнем
нравственном хаосе не утративший свою
жизнеспособность.
Песни Булата (как, впрочем, и вся его
литературная деятельность) были светлым
пророчеством удивительной глубины,
проникновенности и всеохватности.
В нашей богатейшей литературе не
могу вспомнить призыв к любви и добру
120 НЕВА 11*2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья.,.»
такой силы и открытости. «Давайте жить,
во всем друг другу потакая» — это ведь
не просто неожиданная строчка, это
революция в человеческих отношениях,
парадокс, противоречащий всей суровой
российской педагогике и грозной
государственности.
В отечественной любовной лирике
множество изумительных стихов.
Девяносто процентов из них, а то и больше,
посвящено страсти — высокой, нежной, но
страсти. У одного Окуджавы стихов и
песен о любви хватило бы на целую
литературу. Причем не о страсти, пусть и
нежной — ей посвящено два-три ранних
стихотворения, — о любви, и только о любви.
«Вы в глаза ее взгляните как в спасение
свое» — не спрошу, кто еще так писал,
спрошу: кто еще так чувствовал?
Спасением для миллионов людей стали
и сами песни Булата.
Если Высший Разум действительно
существует, в критические часы истории он
должен приходить на помощь народу или
всему человечеству, подсказывая
совершенно неожиданный выход из тупика. А
как это сделать, чтобы услышали и
поняли? Кому доверить единственно
необходимое Слово? Заумному философу,
косноязычному политику, велеречивому
священнику? Нет, в учителя жизни больше всего
годится поэт: его и услышат, и поймут.
В начале XIX века Россию вытащила
из тогдашнего злокачественного застоя не
победа над Наполеоном, не робкая
попытка Александра Первого ослабить узду, не
мальчишеский бунт декабристов — угрозу
гибели отвела поэзия. Пушкинские
реформы были глубже и благотворней
петровских: курчавый гений не усовершенствовал
модель рабства, он дал внутреннюю
свободу личности, мысли, любви. Таня
Ларина сильнее повлияла на характер народа,
чем все Александры и Николаи, чем
Ленин-Сталин-Брежнев со всей их
камарильей. Озираясь, спотыкаясь, сомневаясь, мы
все же движемся вперед в светлом луче,
идущем от Александра Сергеевича.
Шестидесятые годы XX века тоже
оказались для России предгибельны: не было
веры ни в Бога, ни в коммунизм,
жестокость власти стала очевидной, жизнь
потеряла смысл и цель. Жертвовать
собой ради Хрущева, Брежнева и Суслова?
Поищите дураков где-нибудь в
Мозамбике...
И опять вернуть народу цель, смысл и
радость жизни оказалось под силу только
поэту. Окуджава удивительно чувствовал
слово и, вообще, был великий мастер. Но
это лишь малая часть его призвания. Ведь,
трезво говоря, несколько поколений
объединяли и удерживали от злобы и подлости
принципы жизни, которые приходили к
нам с песнями Булата. Люби человека,
помогай человеку, восхищайся им и
прощай его. Возьмемся за руки, друзья... Не
слишком о том задумываясь, несколько
десятилетий мы жили по Окуджаве. Если
шестьдесят или семьдесят лучших его
песен собрать вместе, получится светлое
пророчество пушкинской силы. Что-то
вроде «Новейшего завета». Прожектор,
фонарик, свеча? Не знаю. Но ровный свет
от слов Булата идет вот уже четыре
десятилетия, и дорога впереди отчетлива,
насколько хватает нашего взгляда.
Надо сказать, поэт был необычным для
России пророком. Никакой серафим на
перепутье ему не являлся. И глаголом
сердца людей Окуджава не жег. Только добро,
только любовь, только свет.
Пророк, учитель жизни... При живом
Булате вряд ли решился бы на такие
формулировки — он бы только с усмешкой
отмахнулся и перевел разговор на другое.
Теперь, увы, не отмахнется.
* * *
Где-то читал, что после гибели
Пушкина его друзья решили сохранить для
потомков не только все им написанное, но и
каждый известный им штрих его жизни,
справедливо полагая, что любой факт из
121 НЕВА 1Г2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...».
биографии гения может оказаться
бесценным и через двадцать, и через двести лет.
Не знаю, кого из поэтов правнуки
признают Пушкиным XX века, но уверен, что
среди финалистов необъявленного
конкурса обязательно будет Окуджава. Тем
важнее записать все, что мы знаем о нем.
Наше дело не оценивать, а сберечь. Ведь
вскоре Булат станет легендой, которая
заживет своей отдельной жизнью,
прекрасной, цельной, более совершенной по
форме, чем реальная биография Б. Ш.
Окуджавы. Для этого есть практически все:
Арбат, расстрел отца, рана на войне,
запрещенные песни, победившие цензуру,
травля на родине, слава в мире, печальный
гимн любви, благородство без единого
пятна... Не хватает лишь ранней смерти,
но это ему простят. Однако при всей
прелести легенды правда все же более
необходима: ведь гениальные песни писал не
легендарный, а реальный Булат...
Как-то на авторском вечере в Доме
литераторов (полный зал, сидят на всех
ступеньках, забытую строчку тут же
подсказывают десять голосов из публики) Булату
прислали записку: «Кто вам нравится из
современных поэтов?» Добродушно
усмехнувшись, он ответил:
— Все хорошие...
Что это было — просто шутка? Скорей
всего. Но, может, и симпатия ко всем
стихотворцам, вплоть до графоманов, потому
что и они любят родную речь, хоть и без
взаимности? Или просто с той высоты, на
которой работал Булат (не хочется
употреблять возвышенное «творил», хотя, по
сути, именно творил), вся современная
ему поэзия виделась неразборчиво?
Тогда же какой-то «патриот» прислал
анонимную записку, больше похожую на
донос: «Ваш отец грузин, мать армянка.
Кто же вы по национальности —
москвич»? Булат спокойно ответил, что
родился в Москве, любит Москву и готов
считаться москвичом...
Что поделаешь, профессиональные
торговцы своим этническим
происхождением никак не могли примириться с тем,
что величайший русский поэт последней
трети XX века — «лицо кавказской
национальности»...
Почему власти при диктатуре так
раздраженно и угрюмо ненавидели
Окуджаву? Ведь тот же Евтушенко причинял им
куда больше хлопот: он регулярно
наступал дряхлеющему льву на хвост и даже
дергал его за усы. Но именно песни Булата
в течение многих лет удостаивались
тотального запрета.
На то были серьезные и вполне
уважительные причины.
Тирания старалась создать свою
систему жизни и довольно успешно с этим
справилась. У каждого подданного в
необъятных шкафах державы была своя
полочка. Было точно известно, кто
гегемон, кто союзник гегемона, а кто
прослойка. На самом верху располагалась
мудрая партия с безгрешным ленинским
ЦК. Писатели шли под грифом
«помощники», журналисты — «подручные»
(наиболее бойкие прихлебатели публично
гордились тем, что они и помощники, и
подручные сразу). У «идейно нестойких»
тоже было свое место: их полагалось
перевоспитывать. Даже с диссидентами,
«отщепенцами» и «злобными
наемниками империализма» все было ясно, их путь
был отработан по всем этапам: гневное
разоблачение в печати руками
помощников и подручных, психушка, лагерь,
высылка.
Евтушенко вызывал у чиновников не
столько возмущение, сколько тайное
уважение и тревогу: его бесстрашный
авантюризм заставлял предполагать мощную
«руку» на самом верху. Запрещать его
было страшновато — вдруг вмажет по
роже неожиданным стихом, как
«комсомольскому вождю», на румяных щечках
которого до сих пор алеют несмываемые
122 НЕВА П'2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...»
следы пощечин. Зато Евтушенко можно
было разрешить, тем самым вписав в
систему в качестве исключения из правил.
А Булата нельзя было даже разрешить:
его песни без всякого контакта с властью
звучали с миллиона магнитофонов над
всей страной. И не то злило, что поэт
никак не вписывался в их систему, — еще
обидней было, что в созданном им
прекрасном и светлом мире не было никакого
места для них. Даже в качестве палачей
или тюремщиков, поскольку в мире Булата
не было ни казней, ни тюрем. Он пел о
нормальной жизни, а кому в нормальной
жизни нужны коммунистические
чиновники?
* * *
Когда умирает великий писатель, его
прижизненные недруги спешат хоть
кончиком пальца засветиться на похоронах —
авось в будущем как-то зачтется. На
прощание с Булатом булгарины прийти не
решились. Видно, черти и впрямь боятся
ладана.
Евтушенко точно описал злоключения
Булата перед поездкой в Швецию. Но в
одном Женя ошибся: Скандинавия была не
первой загранкой Окуджавы. В то время
всемогущие органы в обязательном
порядке проверяли новичков на соцстранах,
и Булат не избежал общей участи: ему
достались Польша с Чехословакией. Я, тоже
новичок, попал в ту же группу. Поездка
была бедненькая, поездами и автобусами,
меняли нам какие-то гроши, ночевали по
трое, по четверо, иногда мужчины и
женщины вперемешку.
Я уже тогда прекрасно понимал, что
значит Булат в русской культуре, и меня не
оставляло ощущение какой-то
фантасмагории: мы все, и он как все. Помню, на
вокзале в Праге мы стоим, сбившись в
робкую кучу, и Боря Балтер, староста
группы, очумевший от своей
командирской ответственности, кричит истошно:
— А вещи где?!
Ему столь же испуганно, но тихо
отвечает женский голос:
— Вещи Окуджава сторожит...
А меня пронзает дикая мысль: если
бы с нами в группе оказался Лермонтов,
ему бы тоже велели стеречь багаж? Как
же фантасмагорично все мы равны в
быту!
В груде чемоданов, лежавших на
перроне, был и мой: фибровый,
обшарпанный и исцарапанный. Потом много лет я
не решался его выбросить: ведь реликвия,
сам Окуджава минут двадцать состоял при
нем сторожем...
Меня и потом не раз поражало, что
великий поэт, как любой смертный,
отягощен бытовыми заботами, страдает от
тупой подлости чиновников и элементарно
нуждается в деньгах. Что делать, посылая
на Землю пророка, Бог не снабжает его
командировочными.
* * *
Говорят, в молодости у Булата был
тяжелый характер — болезненное
самолюбие и даже капризность. Возможно.
Однако с годами он приобрел поразительное
благородство и редкую деликатность.
Меня всегда изумляло, как предельно
мягко он отказывался что-либо делать. Ни
разу не слышал от него: «Не хочу».
Во время той туристической поездки, в
Чехословакии, на него насела знаменитая
Наталья Сац, настаивая, чтобы Булат
написал либретто детской оперы. Он вежливо
ответил, что не сумеет. Однако остановить
Наталью Ильиничну было не проще, чем
танковую дивизию.
— Ну что вы, Булатик, я уверена, что у
вас получится.
— Нет, я не умею, — угрюмо упирался
Булат.
— Вы только попробуйте, мы же вам
поможем...
Атака длилась минут пятнадцать, и все
время Булат отвечал, что не умеет. Он ни
разу не сказал: «Не хочу».
123 НЕВА П'2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...».
Когда-то временные периоды
называли в России именами правителей: эпоха
Ивана, эпоха Петра, эпоха Екатерины. Этот
порядок сам собою отменился с
возникновением великой литературы. Так ли
существенно, кто принимал военные парады
при Пушкине или вжимался в трон под
грозным взглядом Льва Толстого?
Говорят, вместе с Булатом ушла эпоха.
Подозреваю, что печальное событие
масштабней.
Историки привычно ведут века от
цифры к цифре. Но чем первый год столетия
лучше пятого или пятнадцатого?
Позапрошлый век открылся Пушкиным и
завершился Толстым. Наш начался
трагическими предчувствиями Блока и закончился
последней песней Булата.
XXI веку понадобится свой пророк.
Хочется верить, что он уже родился. До
сих пор России везло, гении принимали
свечу из рук друг у друга: еще писал
Пастернак, уже писал Окуджава.
Однажды позвали в «Современник» на
просмотр «для своих». В фойе,
естественно, полно знакомых. Ритуальные вопросы:
«Как дела?», ритуально отвечаю:
«Нормально», а что еще скажешь в толкотне?
Да ведь только такой ответ и
подразумевается.
Между тем дела мои далеко не
нормальны. И крепнет в груди раздражение, и
все противней врать. Наконец решаю:
хватит! Следующему скажу, как есть.
И надо же, чтобы следующим оказался
Булат! Не успев внутренне перестроиться,
именно ему резко отвечаю: «Плохо!»
И тут же толпа порознь вталкивает нас
в зал. Вот уж глупо получилось!
После спектакля на выходе, у
наружных дверей, вижу — Булат. Оказывается,
ждет меня.
— А что у тебя плохо?
— Да ладно, Булат, извини, сам
справлюсь...
— Может, чем помочь?
Иногда пишут, что у Булата были
кавказские понятия о чести. Насчет
кавказских — не знаю. Но московские дворы с
малолетства жестко учили именно этому:
своих никогда не бросать...
Сейчас в моде свободная застройка,
дворов все меньше.
Интересно, сохранится в Москве
дворовый кодекс чести или останется только в
песенке про Леньку Королева?
Булата иногда называют романтиком, и
в слове этом слышится легкий оттенок
снисходительности: мол, стихи
прекрасные, но жизнь, увы, гнет свое. А он и сам
признавался: «Просто мы на крыльях
носим то, что носят на руках».
Да, романтик, конечно, романтик. Но
вот вопрос: почему иная романтика легко
шагает через века, оставляя за спиной
ветшающие законы суровой
действительности? Разве не наивны, не оторваны от
грозной реальности были заповеди первого
пророка: не солги, не укради, не убий! Да
гляньте вокруг: и лгут, и воруют, и
убивают, однако скольких людей, никогда не
читавших Библию, удержала от подлого
поступка неуправляемо звучащая в мозгу
древняя то ли команда, то ли просьба: «Не
убий!»
Говорят, нынешняя молодежь почти не
знает песен Булата. Возможно. Но это уже
не имеет значения. Светлые пророчества
поэта прочно вошли не только в сознание,
но и в подсознание, в генетический код
России, в то, что называется совестью
народа. Так ли важно, кто именно в душе
человека тихо произносит: «Не убий!»?
Важно, что не убьет.
Когда сообщили, что Булат в
парижском госпитале, я не воспринял это как
последний звонок. Ведь и прежде он
попадал в больницы, но всегда выходил на
своих ногах. На вопросы отвечал, что теперь
124 НЕВА 11*2002

Л. Жуховицкий. «Возьмемся за руки, друзья...»
все в порядке, причем таким тоном,
словно речь шла о мелочи, вроде утерянной и
найденной зажигалки. А через несколько
дней донесся от кого-то из соседей голос
Булата: «Господи, дай же ты каждому,
чего у него нет» — тут горло и
перехватило...
Потом попытался понять, почему
именно песня связалась с трагедией. Все
просто: в последние годы голос Булата по
ящику практически не звучал. Вот если
какой-нибудь из титомиров не спеша
рассказывал о своем новом клипе — это
нормально.
Интересно: хоть теперь-то
косноязычных завсегдатаев маленького экрана
совесть кольнула под ребро?
* * *
Как-то спросил Булата:
— Почему ты теперь редко поешь?
Он ответил:
— Я в принципе вообще не пою.
Просто однажды что-то пришло, и года
полтора пел с радостью. А потом опять ушло...
Не знаю, как в молодости, но для
зрелого Булата процесс творчества был
несравнимо важнее внешнего успеха. На
самом гребне небывалой популярности он
вдруг свернул в сторону, начал писать
прозу, тонкую, мудрую, удивительную
прозу. Но не петь все равно не
получилось, потому что слава плотно обступила
со всех сторон и не отпускала. Миллионы
людей ждали и требовали его голоса —
попробуй откажись! Это было что-то
вроде рэкета славы. Имелись, видимо, и
чисто житейские соображения: проза не
песня, тут уж начальство всегда могло
наложить железную лапу. А песни давали хоть
и невеликий, но регулярный заработок,
позволявший кормить семью и писать ту
же прозу. Так что пел Булат почти до
конца своих дней.
Для России получилось лучше. Для
Булата— не знаю.
Впрочем, кого из пророков
спрашивали, удобно ли ему нести свой крест?
На сцене Вахтанговского в красивом
дорогом гробу Булат был непохож на
себя — строгий, даже суровый.
Собственно, это был уже не он. Стоя у гроба с
повязкой, я думал, как нелепо в данном
случае звучит название этого ритуала —
почетный караул. Ведь это не ему почет, это
его королевский подарок всем нам — от
Войновича и Аксенова до Чубайса с
Немцовым — в последний раз позволить быть
рядом с собой. Было жалко, больно,
горько, что он уже неживой и никогда не будет
живым, что навеки отлучен от простых
житейских радостей вроде солнца, или
дождика, как сегодня, или легкого вина,
или беседы на кухне за чаем, или молодых
женщин, которые с каждым поколением
становятся все красивее и отнимают
всякую возможность примириться со
старостью и смертью. Но вот ощущения обо-
рванности жизни, обрубленности пути —
не было.
За сценой, в маленькой комнатушке,
собрались его друзья, хотя слово это вряд
ли точное: мы все были счастливы с ним
дружить, а вот кого сдержанный Булат
считал своим другом, он уже не скажет.
Разговор пошел о том, можно ли было
Булата спасти. Среди нас находились два
врача — Василий Аксенов и
высококлассный хирург Юрий Крелин. Оба сказали,
что французские медики работают
прекрасно, но уже ничего нельзя было
сделать. Крелин невесело проговорил:
— В последнее время у меня было
четкое ощущение, что Булат уходит. Не из-за
болезни, не из-за дурного
самочувствия— просто выполнена генетическая
программа...
Считается, что роковой для русского
поэта возраст — тридцать семь. Булату
был отпущен двойной срок. Привычное в
таких случаях сожаление «Не успел» к
нему не относится. Творческая
программа тоже выполнена. Он сказал все, что
обязан был сказать. Пророческая миссия
реализована полностью...
125 НЕВА П'2002

ГЕННАДИЙ ЧИСТЯКОВ
СЛАДКАЯ КАТОРГА
ЗАПИСКИ ЕДИНОЛИЧНИКА
Теперь, по прошествии четырнадцати
лет, трудно и вспомнить, что
послужило окончательным толчком к
началу тех перемен в моей жизни, которые я
навлек на себя добровольно на рубеже
своего пятидесятилетия.
Чистый «технарь» по образованию и
роду работы, более тридцати лет
оттрубивший в промышленной
теплоэнергетике и имевший в своей пуско-наладочной
организации устойчивое положение,
авторитет и вполне приличную по тем
временам зарплату, я вдруг все бросил и
подался работать на земле, став крестьянином-
единоличником.
Впрочем, ни этого «вдруг», ни
«толчка», конечно, не было. Просто совпали во
времени начавшиеся перемены в стране с
давней моей тоской по работе на земле, а
тихо дремавшие во мне пресловутые
крестьянские гены так разбередили мне душу
и воображение, что меня перестали
радовать и хорошая зарплата, и устойчивое
положение в коллективе, с которым работал,
а все помыслы мои получили одно
направление: зацепиться за землю, завести
хозяйство и трудиться в этой ипостаси так
долго, сколько позволят возраст и здоровье.
С точки зрения здравого смысла то, что
я предпринял в свои пятьдесят лет, иначе,
как помешательством, и назвать нельзя.
Геннадий Алексеевич Чистяков родился в
1931 году в Новгородской области. До
перестройки работал инженером по наладке
теплотехнического оборудования; с 1990 года —
фермер. Печатался в «Неве» и «Звезде». Живет
в деревне Ушаки Ленинградской области.
Но цель предлагаемого вам
повествования совсем не в том, чтобы показать —
вот, мол, какой я оригинал, чудик или
этакий герой, которого нелишне увенчать за
его трудовые подвиги лаврами и осыпать
хвалами. Нет, дело не в том. Путем,
пройденным мною за эти четырнадцать лет,
прошли многие. И многие гораздо далее
продвинулись в своих устремлениях,
основав настоящие фермерские хозяйства и
заняв в строю кормильцев страны заметное
место. И о некоторых из них я обязательно
упомяну на страницах этих записок,
основная задача которых — рассказать об
опыте становления моего крошечного
крестьянского хозяйства, при этом не
ограничиваясь лишь постным изложением
хронологии, но и делясь с вами теми
чувствами и переживаниями, которые
сопутствовали мне в этом процессе.
КОРНИ
1988 год, разгар гласности и
перестройки — будто распахнулось настежь окно в
нашей провонявшей ложью и застоем
коммуналке, и потек в нее свежий — не
надышаться! — воздух.
Помню, с каким упоением мы все
зачитывались казавшимися
умопомрачительно «крамольными» статьями из
«Аргументов и фактов», «Литературной
газеты», «Огонька», как допоздна
засиживались возле «голубого ящика», аплодируя
демократам и освистывая партократов-за-
стойщиков. А какие страсти кипели на
митингах, да и просто в случайных уличных
разговорах и диспутах на работе!
126 НЕВА П'2002

, Г. Чистяков. Сладкая каторга
Это потом, как библейские иудеи,
выведенные Моисеем из египетского
рабства, мы разделились на довольных и
недовольных. А тогда, в конце 80-х, несмотря
на разноголосицу мнений, два лозунга:
«Долой КПСС!» и «Да здравствует
рыночная экономика!» — были чуть не
стопроцентно всеобщими. Когда же дошло до
дела, многие об этом напрочь забыли, как
вскоре забыли и о продовольственных
талонах, о пустых прилавках, о
многочасовых очередях за мясом и колбасой, о «дос-
тавании» всяких «дефицитов», а
«дефицитом» было почти все. Да и о прочих
прелестях коммунносоциализма забыли,
хлебнув лиха в переходный период 90-х. И вот
уж — подавай назад брежневский застой,
а то и Сталина.
Конечно, теперь, с расстояния, хорошо
видится, что дров-то с реформами
наломали крепко, что и пошли-то они не так,
как чаялось. И самому мне теперь
стыдновато за свою тогдашнюю восторженность
всем, что ни делалось в верхах. Но одно
неотрекаемо: так, как мы жили до реформ
начала 90-х, жить нельзя.
Из всех же проблем той уже
отдалившейся от нас на полтора десятилетия поры
меня более всего волновала проблема
крестьянства. Родившийся и выросший в
сельской местности и всю жизнь проживший в
некоторой социальной раздвоенности,
работая в городе, а живя за городом в
обыкновенном сельском доме, с клочком земли
при нем, с овощными грядками и
картофельными делянками, я фактически с
землей и деревней никогда и не расставался.
Мои оба деда были тверскими
крестьянами, притом дедушка по матери,
Василий Кириллович, в 30-х годах как крепкий
хозяин попал под раскулачивание, был
обобран до нитки и через год после своего
разорения умер от сердечного приступа.
Дед по отцу, Максим Леонтьевич,
считался бедняком, тем не менее в колхоз он
не пошел, за что до самой своей смерти в
1946 году был нещадно притесняем
властями.
Покойный отец мой, Алексей
Максимович, в отличие от своего отца, как,
наверное, и многие из молодой поросли 30-х
годов, прошел иной путь: учился, работал
участковым ветврачом у себя на тверской
родине, потом — начальником конного
хозяйства в леспромхозе на Новгородчи-
не, воевал от и до, вступил в партию и
после войны в качестве ее посланца
поднимал один из рухнувших новгородских
колхозов, но поднять его не сумел, был из
партии изгнан, о чем глубоко переживал и
в результате чего долго не мог нигде
устроиться на работу, даже сторожем или
грузчиком.
Мать моя, тоже ныне покойная,
Анастасия Васильевна, загнанная после
раскулачивания своего отца в колхоз, но в
результате замужества из него вырвавшаяся,
почти всю жизнь была домохозяйкой:
растила детей, обихаживала скотину, всегда
имевшуюся на личном подворье,
занималась огородом, снабжала семью грибом-
ягодой, излишки которых продавала,
поддерживая семейный бюджет.
Если отец о времени доколхозного
единоличного хозяйствования нам, детям,
почти ничего не рассказывал, то другое
дело — мать.
Я полагаю, что в немалой степени ее
воспоминания и сформировали мою
внутреннюю неприязнь к
колхозно-совхозной системе, и на этих воспоминаниях
взросло и утвердилось впоследствии мое
решение, пусть и запоздалое, стать
крестьянином-единоличником. Конечно,
запоздалость эта не моя вина, а следствие
объективных реалий времени.
В семье деда по матери росло восемь
детей, из них все, кроме двух последних
сыновей, успели до раскулачивания
поработать в дедовом единоличном хозяйстве.
И работники, как вспоминала мать, все
были усердные. На полученных по
столыпинской реформе шестнадцати десятинах
дед Василий Кириллович выращивал
богатые урожаи зерновых, картошки,
многолетних трав. А обо льнах деда в его дерев-
127 НЕВА 11*2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга.
не, где в послевоенные годы мальчишкой
я подолгу гостил у материного брата дяди
Леши, вспоминали еще двадцать лет
спустя после его раскулачивания.
В хозяйстве содержалось шесть коров
и четыре лошади, а овец да птицы —
несчетно. Работали каторжно, но зато и не
бедствовали: хорошо питались, имели во
что принарядиться в праздники, жили в
просторной избе-пятистенке, покупали
кое-что из сельхозтехники, построили
свою ригу для сушки зерна и ток для
молотьбы, а также несколько сенных сараев.
Но в 1931 году все это было отобрано.
Дед умер, дети разъехались кто куда.
Мать, как я уже писал, до замужества
работавшая в колхозе, с горечью говорила,
что из рая затолкали их в сущий ад. И,
наверное, не так ее угнетало наступившее
материальное неблагополучие — она
часто вспоминала популярную в те годы в
деревне частушку:
При царе при Николашке
Ели маслены олашки,
А пришла советска власть —
До мякины добралась.
Нет, не это, видимо, угнетало ее
больше всего, а давила и принижала
наступившая несвобода, крепостное подневолье и
безотрадная уравниловка. Она
вспоминала, что противней всего было работать бок
о бок с той запьянцовской голытьбой,
которая вороньем накинулась на отцовское
добро при раскулачивании и, что
ухватила, тут же спустила прахом на вино да бе-
зумь, да так с голыми задницами и
влилась в колхоз. И работниками они были
никакими, все держалось на бывших
середняках да на кулацких детях.
А мать моя была труженица
беззаветная: минуточки, бывало, сложа руки не
посидит. До самой своей скоропостижной
смерти в 1995 году, будучи
восьмидесятипятилетней пенсионеркой, она почти
самостоятельно справлялась с огородом,
держала кур и кроликов. А когда я
ввязался в крестьянские дела, она и мне еще
порывалась помогать. И помогала! То на
сенокосе, то на уборке картошки.
Но более всего она любила работать
самостоятельно, в одиночку, чтобы никто
не мешал и не раздражал, делая не так, как
она задумала.
Вот и я, видно, в нее характером:
люблю работать в одиночку. И всегда говорю,
что помощники мне нужны немые, а
лучше так и никого не надо. По крайней мере
в тех делах, где можно справиться одному.
Скорее всего, это плохая черта
характера, но вот ничего не могу с собой
поделать: при многолюдье на штучной работе
начинаю торопиться, нервничать,
ошибаться; а там, глядишь, и расфыркаюсь, и
разматюгаюсь в прах... Недаром мой
любимый литературный герой — Робинзон
Крузо. Правда, ему свои трудовые
подвиги пришлось совершать в силу
драматических обстоятельств, я же стремлюсь к
одиночеству в работе добровольно, и труд
одиночек — кустарей, художников,
писателей — мне всегда импонировал.
Впрочем, писателем я чуть было не
стал. Имея с детства влечение к слову и со
школьной скамьи пописывая стихи, я в
зрелые годы переключился на прозу и
кой-какие лавры на сей ниве пожал: как
раз в том, знаменательном для меня 1989
году, когда я из инженера-теплотехника
ударно перековывался в
крестьянина-единоличника, в Лениздате вышла моя первая
(и единственная) книжка прозы «Спящие
на том берегу», плод моих почти
десятилетних беллетристических потуг. К
счастью, я тогда трезво оценил свои
литературные способности и сошел с этой стези,
поняв, что хлеба-соли сочинительством мне
не нажить. Но мечталось: вот заведу
хозяйство, буду лето работать на земле, а
зимой, когда в крестьянских делах затишье,
тут и отведу душу, тут и попишу чего. Но
жизнь показала, что формула
Маяковского: «Землю попашет — попишет стихи» —
почти неосуществима. Это теперь, все
наконец построив и все наладив в своем
маленьком хозяйстве, да по причине нездо-
128 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
ровья и возраста еще и сократив его до
минимума, я зимой нет-нет и беру в руки
авторучку, чтобы записать какие-то свои
мысли...
Но вернусь к сути повествования.
Итак, с развитием гласности и
перестройки в печати и по телевидению все
чаще стали появляться очень острые
материалы по сжигающему меня
крестьянскому вопросу. Вдруг реабилитировали
слова: кулак, частник, арендатор. И уже
пролились с голубых экранов мне
бальзамом на душу фильмы А. Стреляного про
архангельского мужика, первого в стране
крестьянина-арендатора. И уже
официально было признано ошибочным
раскулачивание 30-х (слышать бы это моему
дедушке Василию Кирилловичу!), пошли
пересуды-разговоры о многоукладности в
сельском хозяйстве.
И вот — заныли, зашевелились во мне
вековые крестьянские корешки. И так
меня потянуло к земле, к крестьянской
работе — сил нет! Лежишь, бывало,
бессонной ночью, мелешь-перемалываешь
внутри себя все, что касается этого вопроса, и
выхода, кажется, нет.
Читая это, кто-то усмехнется: эка
проблема! Шел бы работать в совхоз, у них с
кадрами вековечная острота. Вот там и
накрестьянствуешься досыта.
Но, понятное дело, совхоз мне не
подходил, мне хотелось самостоятельности, и
желательно — полной. Только кто мне
даст землю, где взять технику, без которой
всерьез на земле делать нечего?
А события в стране между тем
разворачивались все стремительнее. Слышу:
внедряется семейный подряд в сельском
хозяйстве, разрешается арендаторство.
Это уже кое-что! Это уже не полная
зависимость от совхоза (хотя очень скоро
убедился на собственном опыте:
зависимость, да еще какая!).
НАЧАЛО
А тут объявились первые арендаторы
и в нашем районе: Женя Матвеев,
Николай Порхов. А почему и мне не
попробовать?
Делюсь своими соображениями с
женой. Она, конечно, всерьез их не
воспринимает: мало ли какая блажь мужику в
голову влезет? Да и какой резон что-то
менять в своей жизни за десять лет до
пенсии?
Жены, они в большинстве реалисты, и
рассуждениями о крестьянских генах и
романтике сельского труда их не
прошибешь. А моя Лидия Ивановна, в деревне
родившаяся и выросшая, хорошо знала,
что это за романтика.
Но я уже загорелся, закусил удила, и
здравые аргументы жены на меня не
действовали.
Собрался с духом, пошел в сельсовет.
Председателем его у нас тогда работала
Татьяна Алексеевна Чередниченко,
отношения с которой у меня всегда были
доверительными, поскольку благодаря моему
многолетнему депутатству в нашем селе
мы хорошо знали друг друга. Поведал ей
о своих планах-мечтаниях и нашел
понимание и поддержку. Тут же Татьяна
Алексеевна связалась по телефону с главным
экономистом совхоза «Ушаки»
Антониной Федоровной Новожиловой,
объяснила той, что вот есть тут такой чудак,
загоревшийся желанием влезть в крестьянский
хомут на условиях аренды.
Дальше все пошло как по маслу:
встретившись с Антониной Федоровной, мы
обсудили все детали договора и, не
откладывая в долгий ящик, оформили его
сроком на три года.
Согласно договору совхоз выделял мне
участок земли площадью полгектара, на
котором я брался выращивать семенной
картофель и сдавать его совхозу в
количестве семидесяти центнеров (исходя из
того, что нормативная урожайность
картофеля тогда составляла сто сорок
центнеров с гектара). За сданный картофель
совхоз обязывался выплачивать мне деньги
по цене двадцать пять рублей за тонну (по
тем временам это были нормальные день-
5 Зак 543
129 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга.
ги), высчитав из начисленной суммы
стоимость семян, удобрения и обработки
земли. Произведенным же сверх плана
картофелем я имел право распоряжаться
по своему усмотрению.
Так прозаически просто
осуществилась моя мечта: я зацепился за землю!
Конечно, в свои пятьдесят лет я тоже
прекрасно знал, что такое крестьянский
труд: сенокос, огород, выращивание
овощей и картошки — это присутствовало в
моей жизни всегда. Но одно дело —
ковыряться на приусадебных сотках и
пользоваться плодами этого труда как
подспорьем к основному заработку, и другое —
полностью материально зависеть от
результатов работы на земле. Правда, в
тогдашней моей реальности материальный
вопрос несколько упрощался: сын к тому
времени уже женился и от нас
отпочковался, жена со своей постоянной работы
уходить не собиралась, и фактически мне
оставалось обеспечить хлебом насущным
только самого себя. Но мои жизненные
запросы никогда не были чрезмерными, а
вино и табак для меня давно не
существовали. Кроме того, на семейном совете мы
решили, что в первый год аренды я не
уйду с основной работы, а попробую
совместить ее с работой на земле. Потому
для начала и участок земли я взял по
совхозным масштабам смехотворно
маленький — полгектара. Главным для меня
было ввязаться в бой.
Возвращаясь к договору, замечу, что
на бумаге все выглядело очень просто:
совхоз обязывался обеспечивать меня
семенами, удобрением, брал на себя все
транспортные проблемы, обрабатывал
мне согласно агротехническим условиям
почву, обеспечивал механизированную
посадку и уборку картофеля. Моя роль
сводилась к координации всех работ, к
своевременным заявкам на транспорт и
технику, сбору картофеля за тракторной
копалкой, его погрузке на совхозный
транспорт и сдаче в хранилище.
Но так было на бумаге.
АРЕНДА
В реальной жизни мои трудности
начались сразу же после заключения договора,
осенью 1988 года.
Участок для своей арендной
деятельности я выбрал совсем близко к своему
дому, в каких-то двухстах метрах от него,
на взгорке, полого спускающемся к
ручью с названием Борисов. Кусок этой
совхозной земли давно пустовал, зарастая
каждый год непролазным бурьяном. На
этом месте лет за пятнадцать до
описываемых событий стоял скотный двор для
летнего содержания совхозных телят и
нетелей. Двор, правда, был хорошо
оборудован и механизирован: имелось скребковое
навозоудаление, водопровод с
автопоилками и монорельсовая раздача кормов.
Но однажды осенью, когда скот уже,
слава Богу, был перевезен на зимние
квартиры, двор в одночасье сгорел: скорей
всего, его по неосторожности подожгли
ночевавшие там городские грибники.
После пожара от двора остался лишь
бетонный пол длиной более ста метров и
шириной метров шесть, вороха
перегоревшего кровельного железа, покореженные
трубы водоснабжения да обуглившиеся
пни опорных столбов. Все эти руины,
обросшие полынью да крапивой, будущей
весной мне пришлось разбирать, и
сколько труда в это вложено, один Бог да моя
жена знают.
А на ту осень, осень 1988 года, мы с
бригадиром совхоза «Ушаки» Татьяной
Григорьевной Корольковой согласовали
такие работы: завезти на участок сорок
тонн навоза и запахать его под будущий
урожай картошки. Кроме того,
договорились мы оканавить этот участок, чтобы
обозначить границы его и спустить воду с
верхней части площади, где уже началось
заболачивание почвы.
Канавы мне выкопали экскаватором с
профильным ковшом быстро и
качественно, вода из застоявшихся мочажин ушла, а
с подвозкой навоза дело застопорилось.
Но вот после нескольких напоминаний
130 НЕВА 1Г2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
завезли и его. Произошло это в мое
отсутствие, и тракторист, выполнявший эту
работу, вместо того чтобы рассредоточить
навоз по всему участку, разгрузил в одну
большую кучу, и теперь мне предстояло
вручную раскидать эти сорок тонн торфо-
навозного компоста по размокшему лугу,
моему будущему картофельнику. И
отведено мне на это было два дня — суббота и
воскресенье, поскольку на понедельник
бригадир дала распоряжение одному из
трактористов вспахать участок.
На мою беду, суббота и воскресенье
выдались дождливыми. Но уговор есть
уговор. Как человек обязательный, я не
мог не выполнить эту работу к
указанному сроку. Кроме того, я осознавал, что
это первое дело, в котором должен
показать, что мои аграрные амбиции —
всерьез.
И вот, помнится, под проливным
сентябрьским дождем, облекшись в
армейскую плащ-палатку, верно служившую
мне на рыбалках, с вилами в руках воевал
я с этим навозом, наверняка вызывая
недоумение у соседей и знакомых, видевших
меня на поле.
Кажется, велика ли площадь —
полгектара, пятьдесят соток? Конечно,
впоследствии, когда обзавелся своей техникой,
работа на этом клочке земли стала для меня
приятной забавой, но в те два дождливых
осенних дня, работая на поле с утра до
позднего вечера с кратким перерывом на
обед, я вымотался до изнеможения. И
вряд ли бы справился с этой задачей, если
бы не было у меня тогда мотоблока.
Прицепив к нему проволокой лист железа, я
развозил на нем по делянке вязкий,
размокший на дожде торфонавозный
компост и вилами и совковой лопатой
раскидывал его более или менее равномерно
по площади. Но дело продвигалось
медленно, потому что дождь и раскисшие
шматки навоза превратили луг в мыльную
кашу, да и мотоблок мой то и дело
буксовал, приходилось изо всех сил
подталкивать его, налегая на рукоятки.
Сверху меня поливал дождь, а под
одеждой я взмокал от пота, поясницу и
плечи к концу вторых суток ломило
немилосердно. Но когда я закончил работу и
окинул взглядом черное от навоза поле, то
почувствовал необыкновенную радость,
кажущуюся теперь наивной: вот первый
результат моего труда, вот моя земля (хотя
никакой моей она еще не являлась), и как
славно, как сладко я на ней поработал! И
представлялось: завтра приедет сюда
тракторист с плугом, поднимет эту
многолетнюю целину, запашет мой навозик, и
превратится бросовый кусок земли в пашню.
Но ни завтра, как было договорено с
бригадиром, ни послезавтра трактор не
пришел. Приезжая с работы вечером, я
первым делом бросал взгляд на поле:
вспахано ли? Но целина по-прежнему траурно
чернела, не тронутая плугом. На третий
день, решив, что Татьяна Григорьевна
забыла о нашей договоренности, я утром
помчался в совхоз, угадав к
производственной летучке, проводившейся на
совхозном машинном дворе.
— Как же так, — взмолился я к
Татьяне Григорьевне, — мы же условились: в
понедельник вы непременно запашете
мне навоз, ведь он выдыхается, теряет
аммиак...
— Да помним мы о вас, — досадливо
поморщилась Татьяна Григорьевна, —
запашем...
— Но мы договаривались на
понедельник, — не отставал я.
— Мало ли что договаривались, у нас
свои заморочки, — отрезала Королькова.
И тут такая меня взяла обида: я,
изнемогая, чтобы успеть к понедельнику, под
дождем рвал кишки, а она...
И, кажется, что-то обидное и
неуместно высокопарное наговорил я тогда
совхозному бригадиру.
Теперь, по прошествии времени,
вспоминая тот наш первый инцидент, я
невольно краснею и за свой глупый пафос, и за
бестактный наскок на замотанного делами
совхозного бригадира полеводов. И пони-
131 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга .
маю, какой ненужной помехой, этаким
чирьем на неудобном месте был я для
совхоза. Тут уборка урожая, горячка, нелады
с техникой, беспогодье, и я еще со своим
жалким полугектаром под ногами
путаюсь. Они — и бригадир, и агроном, и
механики — и рады бы послать меня куда
подальше, да нельзя: арендаторство —
новая затея партии: терпи, но исполняй.
И если эти записки когда-либо выйдут в
печать и попадутся на глаза тем, кого я
часто допекал своими просьбами и
требованиями, особенно в первый год своего
арендаторства, пусть они меня простят и
поймут, что нас тогда сталкивали лбами те
неразумные правители, которые
придумали это арендаторство, вместо того чтобы
сразу решиться отдавать землю в
собственность тем, кто по-настоящему хочет
на ней трудиться. Но это произойдет еще
не скоро, и разговор об этом впереди.
А навоз мне через пару дней после
моего настырного визита в совхоз все-
таки запахали.
И вот хожу я по перевернутой,
вздыбленной плугом целине, рассматриваю
изнанку дернистой, напластованной
лентами почвы, с которой связывают меня уже
и первый пролитый пот, и первые хлопоты
и огорчения, и, главное, надежды на
будущее; хожу, и страх, и радость
одновременно кипят во мне, будто в плавание
неизведанное пустился: что-то дальше будет?
Меж тем наступила зима, замело,
застелило снегами и мое поле. Я продолжал
работать в своей пусконаладочной
организации, с головой уйдя в привычные
дела, хотя все мои помыслы и планы уже
были направлены в сторону моего нового
поприща.
Весна 1989 года выдалась ранней и
теплой. И едва мой полугектарный
бугорок освободился от снега, я начал там
ковыряться, используя для этого долгие
светлые вечера и выходные дни.
Первым делом мне предстояло
очистить участок от всевозможного хлама,
вывернутого на поверхность при осенней
вспашке: ржавого железа, горелого
дерева, кусков бетона, гнилых досок, битых
керамических труб.
Шагая по еще не высохшим, скользким
после таяния дерновым пластам, таскал я
все это добро на бетонную площадку, пол
бывшего скотного двора, прозванную
мной «взлетной полосой».
Впоследствии, рассортированное по
принадлежности: железо — к железу,
дерево — к дереву, камень — к камню,
добро это частью было вывезено мной на
ближайшую свалку, а частью пущено в
дело: горелое дерево после разделки и
сушки — на дрова, обломки бетонных
плит — на устройство дорожек возле
дома. Камни через год тоже пригодились:
легли в фундамент моего скотного двора.
Характерная деталь: вся земля,
непосредственно примыкавшая к сгоревшему
телятнику, была буквально нашпигована
винной посудой — как битой, так и целой.
Видно, крепко погуляли тут в свое время
совхозные скотники! Это стекло я ведрами
переносил в яму, оставшуюся от
насосной водозабора, которую впоследствии
закопал, сровняв ее с землей.
Из той чистки «авгиевых конюшен»
запомнился и такой эпизод.
В начале «взлетной полосы» во всю ее
ширь возвышалась многотонная гора
невесть когда завезенной сюда для хранения
калийной соли, довольно ценного
минерального удобрения. Дожди и снега, не
один год орошавшие эту гору, превратили
удобрение в монолитную глыбу, а едкий
рассол, стекавший с нее, выжег по склону
к Борисову ручью широкую полосу
земли, на которой потом, несмотря на
неоднократную перепашку, даже трава не
росла.
Мне эта злополучная глыба кроваво-
красного цвета сильно мешала: чтобы
проехать к участку, приходилось огибать
ее сбоку по рытвинам и ухабам. А техника
у меня тогда была еще аховая: старенькие
«Жигули» да хилый мотоблок.
132 НЕВА 1Г2002

, Г. Чистяков. Сладкая каторга
На все мои просьбы убрать удобрение
совхозное начальство только
отмахивалось — успеется. Хотя уборка этого
удобрения даже значилась в одном из пунктов
договора аренды.
В конце концов, вооружившись
кувалдой, ломом и совковой лопатой, я,
потратив на это около недели, выгрыз на
необходимую для проезда ширину один бок
соляной скалы. Правда, следующей
весной совхоз пригнал-таки экскаватор и,
раздолбав ковшом монолит, удобрение
куда-то вывез.
Еще один террикон совхозной
«химии», укрытый метровым слоем торфа и
за два десятилетия дремуче обросший
иван-чаем, малинником да чертополохом,
по сю пору покоится рядом с моим
участком — это уже навеки, подарок для
археологических изысканий наших потомков.
Кстати, чистка участка возобновлялась
мною каждую весну — после вспашки
непременно что-нибудь выворачивалось из
почвы: ржавые звенья цепей установки
навозоудаления, те же бутылки, кирпичи,
проволока, куски арматуры. Случались
там находки и довольно неожиданные:
как-то во время уборки картошки из
вытрясенной картофелекопалкой почвы я
поднял медную монету чеканки 1826 года.
А в другой раз почти на том же самом
месте — серебряный гривенник конца
XIX века. Мой внук и по сей день не дает
мне покоя: «Дедушка, а вдруг здесь где-то
клад зарыт?» В наличии клада я глубоко
сомневаюсь, но что здесь, на берегу
Борисова ручья, в старые времена было какое-
то строение — несомненно.
Свидетельством тому — каждый год выпахиваемые
мной кирпичи старинной выделки с
оттисками на них фамилий заводчиков.
К концу апреля в том году уже было
сухо, в рост пошла трава, все соседи, как,
впрочем, и мы с женой, закопошились на
своих огородах, а совхоз начал обработку
полей под картошку, овощи и зерновые.
Как только их техника появилась у нас в
Ушаках, я стал наседать на бригадира: не
забудьте и мою пашню продисковать да
перепахать еще раз. Конечно, началась
волокита: обещают завтра сделать, а и три
дня проходит — никаких сдвигов. Это
меня выводило из себя.
Правда, времени я не терял. Видя, что
совхозного транспорта мне не дождаться,
я, прицепив к своему потрепанному
«Жигуленку» тележку, стал перевозить из
совхозного хранилища к себе домой
приготовленные для меня семена картофеля
сорта «гатчинский». Через два дня все
выделенные мне сто ящиков, рассыпанные
по пол-ящика, стояли в моей огородной
теплице: до посадки семена необходимо
прояровизировать. Правда, клубни этого
сорта были крупными, и нам с женой
пришлось потратить немало времени,
чтобы, порезав их на две-три части,
обработать раствором медного купороса для
защиты срезов от вирусов. Кроме того, при
домашней переборке картошки
выяснилось, что более десяти процентов семян —
абсолютное гнилье. Поэтому
выбракованные клубни я отвез обратно, получив
взамен здоровые. В последующие два года
аренды семена в картофелехранилище
совхоза мы с женой отбирали сами и сами
же увозили домой на яровизацию, не
рассчитывая в этом на чью-либо помощь.
Вообще, набравшись опыта в первый
год арендного подряда, я в дальнейшем
старался обходиться своими силами и
возможностями, не докучая совхозному
начальству, а когда у меня появилась своя
техника, все мои отношения с совхозом
свелись к получению семенного
материала из хранилища и сдаче туда положенной
нормы выращенного урожая. Но в тот
первый год работы на аренде, привыкший
к личной обязательности и верящий в
наличие таковой у других, я крепко издергал
свои нервишки и немало подосаждал
совхозным специалистам, да простят они
меня еще раз за это.
Начался май, и как бы там ни было, а
дела на моем поле помаленьку двигались:
133 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга ,
пашню наконец продисковали, а там
удалось и тракториста заманить для
повторной вспашки, а потом и агрегат с
французским роторным рыхлителем прикатил,
который, пройдясь в два следа, распушил
почву до нужной кондиции.
Конечно, без «подмазки» не
обходилось: кому бутылку сунешь, кому денег. И
хотя где-то отдаленно и грызла меня
совесть, что это нехорошо, но разум и
логика пересиливали: не «подмазав», я так и
буду сидеть около своего картофельника
на бобах. И, конечно, я не в обиде на тех
совхозных механизаторов, которые в годы
моих арендных мытарств, в общем-то, за
ничтожную мзду помогали мне охотно и
безотказно. Это были нормальные,
трудолюбивые ребята, не избалованные
высокими заработками, потому что в совхозе
никогда таковых не было.
Когда все обработки моего участка
завершились, дальнейшие агротехнические
операции — нарезку гребней и посадку —
я решил сделать своими силами,
понадеявшись на своего огородного помощника,
то есть на мотоблок МБ-1 «Нева».
Навесив имевшийся в комплекте к нему
окучник, я лихо выкатился на поле и вонзил
окучник в почву. И хотя земля была
разделана до пуховой легкости, мой
мини-трактор не потянул: взревев мотором, этот
пятисильный конь обоими колесами
зарылся по самую ось в землю, и — ни с
места. Пришлось заглубление окучника
уменьшить и наезжать гребни за два
прохода. Хоть и не сразу, но дело наладилось.
Правда, поначалу я никак не мог добиться
идеальной прямизны гребней, поэтому
первый десяток их пришлось разровнять
железными граблями и наезжать снова.
Но, потратив на эту работу полдня, я
наконец удовлетворился ее результатом:
верхняя часть делянки имела вид аккуратно
разлинованного листа бумаги. Когда же я
принялся наезжать гребни на склоне
бугра, уже освоенный метод нарезки их стал
непригодным: мотоблок на наклонной
поверхности заносило в сторону, и никаких
моих усилий не хватало, чтобы удержать
его от этого. Какое-то время
помучившись, я заглушил мотор и решил заняться
посадкой картофеля на готовом участке,
мобилизовав на эту работу жену и мать.
Тут уж мне было не до робинзоновских
амбиций: дело-то нехитрое —
раскладывать клубни по бороздам. Я на «Жигулях»
подвозил из теплицы прояровизирован-
ные семена, а женщины занимались
посадкой. Уложенные на дно бороздок
клубни я засыпал пушистой землей из гребней,
орудуя все теми же железными граблями.
Таким образом мы за два выходных дня
посадили более половины участка.
А пока шла эта работа, я придумал
другой способ нарезки гребней на склоне.
Вместо окучника я навесил на
многострадальный мотоблок имевшийся в
комплекте к нему плужок с поворотным отвалом,
и дело пошло, хотя и не так споро, как на
горизонтальной плоскости, потому что
для посадки одной борозды теперь
требовалось делать три прохода: сначала я
наезжал бороздку для укладки картошки,
затем заваливал почвой с одной стороны и в
последний, третий проход — с другой.
Если иметь в виду, что длина одной
борозды составляла сто десять метров, а
количество борозд — двадцать пять, то нетрудно
подсчитать, сколько километров мне
пришлось отмерить, шагая за мотоблоком в
постоянном напряжении.
Но какую радость испытал я, когда был
уложен в землю и засыпан последний
клубень!
Я каждый вечер приходил на свое поле
и любовался посадками: ровные гребни
расчерчивали его пространство из конца
в конец. Земля, так яростно
сопротивлявшаяся мне во время посадки, теперь
мягко и покорно чернела в предзакатном
свете, тая в себе буйную зеленую жизнь и все
мои надежды. Нет, никогда еще за свои
пятьдесят лет я не испытывал чувств,
подобных тем, которые переполняли меня
каждый раз, стоило лишь прийти к этому
полю или даже просто вспомнить о нем в
134 НЕВА П'2002

, Г. Чистяков. Сладкая каторга
суете каждодневности. Я ощутил, что
вошло в мою жизнь нечто большое и
радостное, и как я жил без этого раньше, я
уже и представить не мог.
В том году май полыхал жарой и
сушью, домашние овощные грядки
приходилось поливать чуть не каждый день. Но о
картошке я не беспокоился: влага для нее
потребуется позже, во время интенсивной
вегетации и цветения. А пока росткам и
развивающимся столонам достаточно
влаги маточного клубня. Жара-то как раз в*
довсходовый период и полезна: в теплой
земле активнее идут биологические
процессы. В подтверждение своего знания я
запускал руку в мягкое, теплое нутро
гребня и, отыскав там посаженный две
недели назад клубень, осторожно раскапывал
его, не трогая с места. Да, так и есть:
толстые, мясистые ростки уже рвутся наружу,
а в местах их отрастания на клубнях
заплелись густые мочалки нитяных корешков.
В начале июня верхушки гребней
зазеленели всходами. Но не менее рьяно в
рост пошли и сорняки: земля, столько лет
отдыхавшая и хорошо удобренная перед
вспашкой, в своей заботе о живом не
ведала разницы между нужной мне
картошкой и вредными для нее сорняками,
которые в силу своей агрессивности перли к
солнцу и свету неудержимо.
Но на них у меня уже была готова
управа: еще зимой, предвидя проблему, я
изготовил два специальных рыхлителя,
устанавливаемых на мотоблок вместо колес.
Профиль этих рыхлителей соответствовал
профилю гребней, и, когда я прокатал
свой картофельник этим агрегатом, от
сорняков и следа не осталось, их выбило
из почвы, а жаркое солнце через пару
часов превратило их в жалкие, сухие
былинки.
Конечно, в течение лета мне еще не
раз приходилось возвращаться к борьбе с
сорняками. Но пользоваться
самодельным рыхлителем я уже не мог: всходы
картошки отрастали, становились все
выше, и агрегат мой, имеющий низкую
базу, мог их повредить. Оставался
единственный и самый верный способ —
ручной. И моя война с сорняками фактически
продолжалась все лето, для чего я
использовал каждую свободную минуту, а их у
меня в том году было не так уж и много:
мой очередной отпуск, начавшийся в мае,
промелькнул быстро, и для работы на
поле оставались лишь выходные дни да
долгие летние вечера. К тому же
параллельно с выращиванием арендной
картошки я занимался и своим огородом и
теплицей, а в июле затеял сенокос — обкашивал
заброшенные совхозные площади и
берега Борисова ручья: обострившееся во мне
хозяйское отношение к земле не
позволяло пропадать зазря выросшему вокруг
моего поля богатству — высокому,
плотному разнотравью. И в этой работе
мотоблок мне тоже помог: в комплекте с ним я
в свое время приобрел и навесную
косилку, и хотя при работе она часто ломалась,
но все же была эффективнее ручной косы.
Кроме хозяйственной жалости к
некошеной траве, на сенокос меня подвигли
еще два чисто практических соображения.
Во-первых, хотелось в расчете на будущее
обзаведение скотиной испытать себя на
этой работе, во-вторых, этим
сенокошением я как бы уже закреплял за собой
окружающие заброшенные площади, полагая в
будущем распространить свою арендную
деятельность и на них. Я тогда и
помыслить не мог, что спустя три года эти земли
я законно получу в «пожизненное
наследуемое владение», а позже — в
собственность.
Но это будет потом, после крушения
социализма и всего с ним связанного. А
пока я только мечтал об этом, хотя в
глубине сознания, во тьме предчувствия
почему-то уже давно сияла уверенность: так
оно и будет!
По крайней мере, в конце 80-х стало
совершенно ясно: социалистическая
экономика как в сфере промышленности, так
и в сфере сельского хозяйства себя полно-
135 НЕВА 11*2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга .
стью дискредитировала — изменилось
время, изменились умонастроения людей,
и отката к колхозному строю уже не
произойдет никогда.
Что же касается колхозов, с
послевоенным бытованием которых вплотную
соприкоснулись мое детство и юность, то в
памяти моей они сохранились как ад
кромешный, средоточие произвола и нищеты
беспредельной. Да разве в моей только
памяти!
Покойная моя теща Анастасия
Николаевна, вековечная колхозница, земля ей
пухом, рассказывала, как за неуплату какого-
то налога к ней приходили описывать ее
добро, из которого единственную
маломальскую ценность представляли лишь ее
девичий приданный самовар да настенное
зеркало. Остальное все в избе было
самодельным, сколоченным из грубого дерева:
лавки, столы, кровать, посудник. Самовар,
едва «описыватели» ступили на крыльцо,
теща, завернув его в первую попавшую
под руку дерюжину, успела сунуть в
запечье, а зеркало пришлось спасать ей
горлом да слезами. Но советские мытари все
равно не ушли пустыми с тещиного
подворья: забрали единственную овцу,
связали той ноги, погрузили в сани и увезли в
сельсовет. И не шло в зачет ни то, что
нищая колхозница — военная вдова, ни то,
что у нее по лавкам да полатям семеро
разутых и раздетых детей.
И подобное творилось в колхозной
деревне сплошь и рядом. Правда, иногда
встречаю еще людей моего и старше
возраста, которые чуть не с восторгом
вспоминают те окаянные времена: «А у нас в
колхозе хорошо жилось! На трудодень
зерна больше килограмма давали! И весело
как было: и на работу, и с работы с
песнями ходили! И председатель у нас золотой
был: все для людей старался!»
Спорить с этими стариками
бесполезно, хотя понять их не составляет труда: во-
первых, к их идеализации тех лет в сильной
мере причастна свойственная всем нам
идеализация молодости; во-вторых,
действительно находились среди колхозных
председателей этакие
смельчаки-доброхоты, которые утаивали часть урожая от
государства для выдачи дополнительных
граммов зерна своим деревенским. Но
как такое торчащее шило, как эта утайка
или занижение в отчетах засеваемых
площадей, было уберечь от ведома властей в
многоглазом и многоухом колхозном
мешке? Свои же и закладывали. И
заканчивались эти филантропические порывы
совестливых колхозных вожаков,
разумеется, ГУЛАГом.
А упомянутые мной нынешные
восторженные воспоминатели колхозной
жизни, равно как и ненавистники ее, чуть
появилась слабина в державных вожжах —
рванули из колхозов, как от чумы, кто
куда, выискивая любые лазейки, лишь бы
выскочить из этой «благодати»,
зацепиться за город, за производство, устроиться в
няньки, в домработницы, завербоваться
на стройку, в ФЗО, в любую шарашкину
контору — век бы не видеть этого колхоза!
Боже ты Мой Праведный! Сколько лет
нас вели не туда! И мы шли! Какие
человеческие и материальные жертвы сгорели на
алтарях заклятой коммунистической
идеологии! И сколько десятилетий обильные
дотационные ливни орошали нашу
сельскохозяйственную отрасль, и все не пошло
впрок, все поглотили зыбучие пески
привычной бесхозяйственности и пустого
экономического экспериментирования!
И потому смею утверждать: сельское
хозяйство да армия — вот две прорвы,
которые разорили, растерзали и развалили
страну, а вовсе не какие, там, демократы
да Горбачев с Ельциным. На
продовольственных-то талонах, то есть на карточках,
советская провинция сидела уже с
середины 70-х, а в конце 80-х и все центры
постигла та же участь. Наша аграрная
колымага, несмотря ни на какие затеи и потуги
могущественного еще в ту пору
Политбюро КПСС, все глубже погружалась в
трясину развала, где и сидит она поныне по
самую маковку. Но кой прок теперь в этой
136 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
риторике? Да и невелика отвага, как
говорят на Востоке, пинать мертвого тигра.
Потому вернусь к своей
оптимистической истории.
ПЛОДЫ ЗЕМНЫЕ
Итак, быстро катились деньки горячего
для меня лета 1989 года. Все свободное от
основной работы время я посвящал своей
картошке.
После двух междурядных обработок —
частью с помощью мотоблока и, когда
посадки поднялись, вручную,
обыкновенной тяпкой, — мне удалось сформировать
высокие, рыхлые гребни, и к началу
августа картошка моя выглядела великолепно:
толстостебельная, темно-зеленая ботва на
глазах тянулась вверх и вширь, смыкая
междурядья. Сорняки, удачно выбитые в
стадии «белой нити» при первом
рыхлении гребней и междурядий, хоть и
появлялись среди кустов картошки, но робко и
штучно и незамедлительно мной
уничтожались. Картошка дружно отцвела, да тут
и дождички теплые пролились — все
благоприятствовало урожаю.
Правда, зачастившие потом уже
августовские дождички да обильные росы
способствовали вспышке главного бича
картошки — фитофтороза. Уже в середине
августа очаги побуревшей ботвы тут и
там зияли среди зеленых картофельных
джунглей.
Средств борьбы с фитофторозом у
меня не имелось, поэтому, не мешкая,
чтобы не дать губительному грибку уйти
с влагой вглубь картофельных гнезд, я
принялся сначала выборочно, а потом
сплошняком скашивать ботву ручной
косой и выносить ее за пределы участка.
Делая эту работу, я иногда
останавливался и, не удержавшись, раскапывал
руками то или иное приглянувшееся мне
картофельное гнездо. Вид и масса плодов
вызывали восторг. Да и без пробной вы-
копки было видно: урожай удался!
Картошка, не умещаясь в гребнях, распирала
почву, лезла наружу.
Покончив с ботвой, я начал готовиться
к уборке. По моей просьбе из совхоза
привезли мне на «взлетную полосу» две
тракторные тележки деревянных ящиков.
Часть из них была в нормальном
состоянии, но добрую половину их мне
пришлось ремонтировать — заменять
сломанные или сгнившие тарные дощечки.
Новыми дощечками и гвоздями меня
снабдил столярный цех совхоза. К началу
уборки на «взлетной полосе» возвышался
штабель из трехсот исправных ящиков.
Правда, на весь урожай их не хватило, и
недостающие мне пришлось подвозить на
своих «Жигулях» в процессе уборки.
И вот, взяв на работе отпуск за свой
счет, 5 сентября мы с женой приступили
к уборке. А в выходные дни к нам
подключились мои сестры, сын, подруга жены, и,
конечно, невзирая на наши
категорические протесты, пришла на поле и моя
восьмидесятилетняя мать.
Мотоблоком, с помощью
навешенного сзади простейшего корпусного
картофелекопателя, я разваливал гребни, а за
мной с ведрами в руках цепочкой
двигались мои помощники, собирая клубни и
ссыпая их в ящики, группами
расставленные вдоль поля.
Стояло погожее бабье лето, почва
была сухая, и убирать крупные чистые
клубни всем составляло удовольствие.
Когда на поле накапливалось
достаточное количество наполненных ящиков, я
вместо картофелекопателя прицеплял к
мотоблоку тележку, и мы с сыном
отвозили картошку на «взлетную полосу»,
высыпая ее на бетон в большой ворох. Во
второй половине дня все переключались на
сортировку, укладывая клубни в ящики по
трем фракциям: на семенную, товарную
и нестандартную — мелочь и загнившую,
которая потом пошла на корм совхозным
коровам.
В процессе сортировки возникла
неожиданная проблема: картофель сорта
«гатчинский» уродился очень крупным, и
клубней семенной фракции, весом шесть-
137 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга.
десят — восемьдесят граммов, в
количестве, необходимом для сдачи совхозу —
семь тонн, — набрать было* невозможно.
Поэтому в семенную картошку пришлось
пустить часть клубней весом девяносто—
сто граммов, что потом вызвало
нарекание в мой адрес со стороны
агронома-семеновода. Правда, это недовольство
семеновода я парировал тем, что и мне-то
весной для посадки выделили крупный
картофель, который, как вы помните, перед
яровизацией нам пришлось разрезать на
две-три части. На этом конфликт был
исчерпан, а в следующем году я взял для
посадки сорт «невский», у которого выход
клубней семенной фракции выше.
В ту осень со своего полугектара мы
накопали около тринадцати тонн
картофеля. Из них семь я сдал совхозу согласно
договору, четыре, нестандартного, отвез на
совхозную кормокухню, и более двух тонн
отборной картошки мне осталось для
себя, на свободную продажу.
Урожайность составила более двухсот пятидесяти
центнеров с гектара. Но она не была
рекордной. Личный рекорд по урожайности
картошки я поставил в 1993 году, уже
будучи не на аренде, а в статусе
крестьянского хозяйства. Тогда я получил
урожайность триста пятьдесят центнеров с
гектара и после уборки не знал, куда и девать
эту картошку: доверху забил ею недавно
построенный погреб, плотно уставил
ящиками весь подпол, сдал часть урожая в
заготконтору, и две с половиной тонны еще
долго лежали в гараже
нереализованными. И уже поздней осенью, совершив
бартерную сделку с одним из ленинградских
заводов, я выменял эти две с половиной
тонны на кровельную оцинковку, которая
той же осенью пошла на замену старой
кровли нашего дома.
Случались и неурожайные годы. Но
менее ста восьмидесяти центнеров с
гектара урожайности у меня не было.
А осенью 1989 года, разделавшись с
картошкой и «подбив бабки», я
окончательно утвердился в своем решении
работать на земле и подал на работе заявление
на расчет — как в омут нырнул.
Конечно, ожидаемые доходы от
крестьянской деятельности шикарной жизни не
обещали, но существовать скромно
позволяли. Бессребреником я никогда не
был, и материальные интересы мне далеко
не чужды — кому не хочется достатка и
обилия жизненных благ? Но они никогда
не являлись доминантой в моей жизни.
Главное для меня, как наверняка для
многих и многих, — это возможность
свободно трудиться, потому что свободный труд
и вся жизнь под его знаком и есть счастье,
то счастье, которое наш великий поэт
определил двумя словами: покой и воля.
Итак, я пустился в автономное
плавание, правда, в какой-то степени
ограниченное арендными отношениями с
совхозом.
Но благодаря опыту, полученному в
первый год работы на земле, многие
вопросы в своей деятельности, как я уже
отмечал выше, я стал решать
самостоятельно, не обращаясь к совхозному
начальству, что, если подходить к этому
формально, являлось игрой не по правилам.
А куда было деваться? По правилам все
сводилось к волоките и непродуктивной
потере времени, которое специфика
работы на земле порой заключает в очень
строгие рамки: прозевал оптимальные
сроки обработки почвы или посадки —
не жди доброго урожая.
Поэтому все свои насущные
проблемы, касающиеся выращивания картошки,
в последующие два года аренды я решал в
основном непосредственно с совхозными
механизаторами, с которыми у меня
сложились прекрасные отношения.
Трактористы Вася Дмитриев, ныне покойный Леня
Солнцев, Валера Ломанченко, тоже, увы,
ушедший из жизни, — как я им благодарен
за их помощь, большей частью
бескорыстную.
Особенно подружились мы с моим
земляком (оба мы корнями из Тверской
земли) и одногодком Виктором Александ-
138 НЕВА П'2002

, Г. Чистяков. Сладкая каторга
ровичем Захаровым, опытнейшим
картофелеводом и механизатором «от Бога».
Его, бывало, и просить не надо: сам
между делом завернет на мой картофельник и
прорыхлит или окучит. А деньги ему
начнешь совать, так замашет обеими руками,
да еще и обидится: дел-то, мол, тут на
четверть часа, какие деньги?
Потом у меня появилась своя техника,
и выращивание картошки для нас с женой
стало делом второстепенным и
необременительным. Где-то года с 95-го
обременительной стала реализация картошки:
произошло перенасыщение рынка этим
продуктом, во многом благодаря
картофельной экспансии из Белоруссии и из южных
областей. Но к тому времени основные
доходы мы стали иметь от производства
молочной продукции — две удоистые
коровы сполна удовлетворяли все наши
материальные запросы. Поэтому
постепенно картофельные площади я сократил до
минимума, выращивая его только на
потребу свою и семьи сына.
СТРОИТЕЛЬСТВО
Начиная с зимы 1990 года основные
мои заботы переключились на создание и
обустройство пусть крохотного, но
полноценного крестьянского хозяйства, со
всеми элементами, присущими таковому: со
скотным двором и обитающей в нем
скотиной, с сенохранилищем, с загоном для
прогулки животных, с надежным
погребом для овощей и картошки, с
необходимой техникой и гаражом для нее.
И все это, не пройдет и трех лет, у меня
появится, будет заведено и построено. И
особую гордость для меня составляет то,
что во всех моих сооружениях и
постройках посторонней рукой не забито ни
единого гвоздя, все я воздвиг в одиночку, как
Робинзон Крузо на своем острове.
Первой же моей законченной
стройкой в том году стала полевая теплица. В
приусадебном огороде у нас уже стояла
остекленная теплица, построенная мной в
начале 80-х годов. В ней мы с женой
выращивали помидоры да огурцы для своей
потребы. Но, как правило, часть урожая
шла и на продажу.
Это было еще советское время.
Частная торговля имела место на рынках,
почему-то называемых колхозными, хотя
колхозы там отродясь не торговали, да и
самих колхозов к началу 80-х уже и в
помине не было. А торговали там в
основном южане фруктами да владельцы
приусадебных участков разным овощем.
Рынки тогда были привилегией
больших городов, в малых же городах типа
Тосно роль рынков исполняла пара
покосившихся деревянных прилавков,
засунутых куда-нибудь на задворки и открытых
всем дождям, ветрам и стужам. Зимой
там никакой торговли не велось, а в иные
времена года торчал за этими прилавками
десяток-другой неприкаянных
«коммерсантов» со своими овощами, цветами да
картошкой. И отношение к торговавшим
там бедолагам у большинства нас,
советских граждан, было если не откровенно
презрительное, то в лучшем случае
скрытно снисходительное. Да что там говорить,
пресловутый «совковый» менталитет, по
крайней мере в нашем поколении, и
поныне сидит очень крепко.
Поэтому и нам с женой решиться
торговать на рынке стоило немалых
душевных усилий. Но, переборов себя и
заключив, что торговать — не воровать, мы
постепенно освоили это дело, хотя еще
долгое время конфузливо краснели, если к
нашему прилавку подходил кто-нибудь из
знакомых.
Тем не менее сбыт своих огурцов и
помидоров, а также цветов, которыми
несколько лет занималась жена, немного
пополнял наш бюджет.
Теперь же, когда я решил кормиться
полностью от земли, и сам Бог, как
говорится, велел продолжать и расширять это
дело.
Потому и родилась у меня идея
построить еще одну теплицу, а поскольку в
приусадебном огороде, поделенном меж-
139 НЕВА 11*2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга .
ду матерью и нами пополам, места для
теплицы не было, я надумал поставить ее
в поле, возле арендного картофельника,
благо заросших бурьяном пустырей там
было вдоволь. Кроме своего основного
назначения, теплица была замыслена и как
помещение для предпосадочной
яровизации семенной картошки.
Правда, моя жена, человек
практического склада ума, пыталась отговорить
меня от этой затеи — дело ли ставить
теплицу вдали от дома, без постоянного
пригляда и охраны? И, как показало будущее,
она была права.
Но меня, упрямца-идеалиста,
отговорить от задуманного — дело
безнадежное; и уже в то первое арендное лето мы с
Виктором Александровичем Захаровым
его трактором перетащили на «взлетную
полосу» десяток бывших в употреблении,
но совершенно крепких просмоленных
телеграфных столбов, которые по случаю я
купил у одной ушакинской жительницы.
После уборки картошки рядом со
«взлетной полосой» закипела работа.
Раму для основания теплицы я срубил в
виде обыкновенного «венца» из самых
толстых бревен, для прочности скрепив их
по углам железными скобами. Остальные
бревна, перетащив их к дому, распустил с
помощью электропилы на бруски, из
которых собрал несущий каркас теплицы.
Работал я по выходным дням, а если
удавалось приехать с работы пораньше, то и
по вечерам, уже стремительно
убывающим.
Но до зимы работы по каркасу были
закончены, а за пару погожих ноябрьских
дней все деревянные конструкции я еще
успел обработать антисептиком и
покрасить.
В марте нового, 1990 года с началом
тепла я остеклил крышу своей
«оранжереи». Стеклом забрал и торцевые стенки, а
боковые, натянув изнутри по опорным
стойкам сетку «рабица», покрыл пленкой.
Сетка, по моим расчетам, должна была
защитить теплицу от злоумышленников.
Уже в конце апреля в новую теплицу
мы с женой перевезли две с половиной
тонны посадочного материала —
картофеля сорта «невский». Семена,
рассыпанные по пол-ящика, прекрасно прояровизи-
ровались. Чтобы уберечь их от довольно
крепких майских заморозков, в новой
теплице я смонтировал нехитрую систему
обогрева, работающую на солярке.
Яровизация картошки длилась более трех
недель, и никто на нее не покусился.
— Ну вот, — говорил я жене, — ты
опасалась, что своруют! Надо лучше о
людях думать!
Только рано я торжествовал. Но об
этом позже.
А тогда, как только теплица
освободилась от картошки, я натаскал туда и уложил
толстым слоем перегной, благо его вокруг
было — завались. Дело в том, что в
окрестностях сгоревшего скотного двора
остались тут и там лежать кучи не увезенного
совхозом навоза, который с годами
перепрел, превратившись в жирную землю.
Кучи эти, напоминавшие скифские
курганы, обросли двухметровыми лопухами,
серой лебедой да полынью, и в них даже
стали селиться лисы, норы которых я
обнаружил при раскопке курганов. Эти
курганы явились для меня сущим кладом:
часть перегноя я использовал в теплице, а
основную массу его, навесив на заднюю
гидравлическую систему трактора
самодельный толкач, подобие бульдозерного
отвала, распланировал по полю, нарастив
таким образом гумусный слой. Вот там-
то, где лег слой этого перегноя, в 1993 году
я и собрал рекордный урожай картошки.
Через три года, когда, соблюдая
севооборот, я занял этот участок многолетними
травами, там пару лет подряд без всякой
подкормки поднимался такой могучий
травостой, смесь тимофеевки, овсяницы и
клевера, что при проходе роторной
косилки он не падал, так стеной и стоял, пока
при следующей загонке я не приминал эту
стену колесами трактора.
Нечего и говорить, что помидоры в но-
140 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
вой теплице тоже удались на славу. В
конце мая я посадил в ней сорок кустов
томатов да несколько перцев. Растения хорошо
принялись, дали обильную завязь, я едва
успевал их пасынковать и подвязывать к
проволочным шпалерам. Воду для их
поливки я брал из небольшого водоема,
выкопанного возле теплицы, а в августе,
когда вода там кончилась, привозил ее на
мотоблоке в молочных бидонах из Борисова
ручья. Урожай в теплице мы с женой
снимали чуть не до середины октября и в том
году неплохо на нем заработали.
И стоять бы этой теплице и по сей
день, да уже на второй год ее
существования начали сбываться пессимистические
пророчества моей жены: у теплицы стали
баловаться. То, бывало, кто-то камешком в
стекло запустит, то замок на двери
«раскурочит», то пару стекол снимут и уволокут.
Эти мелкие пакости, подозревая в их
совершении местных мальчишек, я терпел
до 1994 года.
Но окончательно меня «достал»
случай, когда неведомый злоумышленник,
ободрав пленку на боковой стенке
теплицы и побив ударами сапога стекла на
заднем торце, ушел с «места преступления»,
не сорвав ни единого зрелого помидора
или перца, а их там висело вдоволь.
Тут я понял, что этим человеком
руководила не корысть, а злоба ко мне, хотя во
всей округе я никому никогда и
малейшего вреда не делал.
Расценив факт вандализма как
объявление мне войны, я не стал в нее
ввязываться, то есть производить какое-либо
частное расследование или выслеживать
злоумышленника, ибо ясно было, что на
этом он не остановится и спокойно жить
мне не даст. Но это не было с моей
стороны проявлением малодушия, потому что
в других случаях посягательства на мое
добро я поступал достаточно жестко,
наверняка иногда и переступая правовые
нормы, а попробуй-ка уцелей, следуя
этим нормам при нашей полной
незащищенности от всякой мрази. Но, слава Богу,
я никого не убил и не покалечил, хотя на
картофельных воров порой и нагонял
страху стрельбой из своей «ижевки».
Теплицу же я просто разобрал и все до
щепочки перевез к дому. Во-первых, для
выслеживания негодяя просто не было
времени: лето, страда, сенокос, ночь не
поспишь — днем не работник.
Во-вторых, теплица к тому времени
потеряла свою актуальность: картошку
мы теперь яровизировали в новом гараже
возле дома, а доходы от теплицы уже не
играли прежней роли в нашем семейном
бюджете: с появлением в хозяйстве скота
доходов, как я уже отмечал выше, нам
стало хватать от сбыта молочной продукции
и мяса.
Вспомнив тот неприятный для меня
случай, не могу не отметить, что, получая
огромное внутреннее удовлетворение от
ведения своего крестьянского хозяйства, я
самые большие сердечные огорчения
имел как от скрытого, так и от открытого
недоброжелательства, зависти и даже
злобы со стороны разных людей, что в
немалой степени отравляло жизнь и мне, и
моей жене. Каких только нелепых сплетен
и слухов, касающихся нашей
деятельности, не доходило до нас! И порой
появлялось желание выбежать на улицу и
закричать: «Люди! За что?! За что вы
злословите на нас, чем вызвана эта ненависть к
нам?! Мы не воруем, не грабим, не махи-
нируем, а, вы же видите, работаем как
проклятые, чтобы самим жить
более-менее по-человечески и для вас что-то
производить!»
Конечно, к числу недоброжелателей
нельзя причислить всех наших соседей и
знакомых, наоборот, многие нам искренне
сочувствовали и добрым словом
поддерживали нас. Но когда до твоих ушей
доходит очередная поганая сплетня, в горячке
обиды ты готов подозревать в ее авторстве
любого и каждого.
С годами мы то ли притерпелись к
этому, то ли недоброжелателей стало меньше,
но теперь любое заушничество в наш ад-
141 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга.
рее уже не вызывает в нас прежней
бессильной ярости: мели, Емеля, твоя
неделя... Да и вообще, сейчас, на седьмом
десятке своей жизни, я, век проживший
этаким филантропом-идеалистом, с горечью
душевной утвердился в том, что зло
человеческое неистребимо, хотя борение с
ним — одна из вечных ипостасей нашего
бытия. И перестань мы с ним воевать — и
вовсе пропадем.
Но вернусь к своим стройкам.
Связав жизнь с землей, я не мог
остановиться только на производстве
картошки — это дело сезонное. А чем же
заниматься зимой? Ответ ребенку ясен: надо
обзаводиться скотиной. Да и какой
крестьянин без нее? А чтобы завести скотину,
нужно сначала построить двор для ее
содержания.
И зима 1990 года ушла у меня на
добывание материала для строительства
скотного двора. Это теперь что угодно можно
купить, были бы деньги, а тогда и с
деньгами попробуй достань чего. Правда, с
лесом для строительства двора мне чуть
повезло: сельскому Совету каждый год
выделялся небольшой фонд деловой древесины
для ремонта частных домов, и, когда я
обратился со своей нуждой к Татьяне
Алексеевне, она выкроила из этого фонда для
меня двадцать кубометров делового леса.
Лесозаготовками занималась бригада
лесников нашего Ушакинского
лесничества, и, чтобы получить эти двадцать
кубов, я в январе 1990 года несколько дней
поработал в лесу с этой бригадой. До
валки леса меня не допускали, а вот обрубать
сучья у порушенных лесин — это была
моя работа. В награду за мое старание лес
мне отгрузили отборный. Кроме того, с
той же делянки, оформив как дрова (все
по закону), я привез еще пятнадцать кубов
подтоварника и вершинника, очень
пригодившегося потом для устройства
сеновала, который я возвел над скотным двором.
Зима в том году, как и большинство
теперешних зим, стояла мягкая,
переменчивая: то подморозит, то раскиснет.
Пользуясь оттепелями, я ошкурил весь
привезенный из леса материал и уложил его на
подкладках в два штабеля. Но, кроме этого
леса, много еще чего предстояло
заготовить для стройки.
Чтобы иметь представление о
количестве материалов и избежать возможных
ошибок при строительстве, я разработал и
вычертил на миллиметровке проект
своего двора в масштабе 1:20.
Той же зимой мне удалось купить в
Тосно на пилораме 10 м3 делового
горбыля. Да пять кубов такого же горбыля у
меня было запасено предыдущей зимой.
Ошкуренный и за лето высохший, он
потом пошел на обрешетку кровли, на
устройство чистого пола и потолка, на
зашивку стенок сеновала, да некоторая часть его
годом позже пригодилась при
строительстве гаража для техники.
Необходимое количество брусков,
стоек, связей, ригелей и прочих деревянных
заготовок я напилил из елового
вершинника на своей электропиле.
Остро стоял вопрос о кровельном
материале. Но до кровли еще было далеко.
А весной, завершив посадку картошки
и доделав полевую теплицу, я приступил к
устройству фундамента двора, благо
песка, камня и обломков для бута за весну на
своем «Жигуленке» с прицепом я навозил
с запасом. Добыл и достаточное
количество цемента.
Господи, каким наслаждением для
меня была даже такая простая и тяжелая
работа, как устройство фундамента! Мне
шел шестой десяток лет, но я пока не
ведал, что такое усталость, и казалось, что
сил, энергии и оптимизма мне хватит еще
на сто лет. Любое дело было в желание, в
охотку, и все спорилось, все получалось.
За лето, используя каждую свободную
минутку от основных работ: обработки
посадок картошки, ухода за теплицами,
поливок, сенокоса, продажи помидоров и
еще Бог знает от чего, я сделал-таки не
только фундамент, но и выложил из
обломков бетонных плит, запасенных еще
142 НЕВА 11*2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
прошлой весной во время чистки пашни,
черновой пол двора, а также
забетонировал лоток для стока навозной жижи и
соединил его асбоцементной трубой с трех-
кубовой емкостью-жижесборником,
покрытой битумной гидроизоляцией и
закопанной позади будущего двора. И до
уборки картошки я успел еще срубить два
нижних венца да заготовить большой
ворох мха, необходимого для прокладки
между венцами.
В сентябре, закончив все полевые и
огородные работы, я уже всерьез
принялся рубить двор.
Возиться с шестиметровыми бревнами
одному — дело хлопотное, но
помощников в этой работе мне и на дух не надо
было.
Бревна к стройке я подтаскивал
трактором. Да! В то лето у меня появился-таки
тракторишко «Т-25», а зимой и второй —
«Т-40». Но об этом — позже.
На стену, выраставшую с каждым
днем, многопудовые деревины я
заволакивал по наклонным слегам с помощью
полиспаста, смонтированного на
пятиметровой металлической мачте, имеющей в
верхней части небольшой «гусачок», к
которому я цеплял отводной блок с запасо-
ванным в него ходовым фалом
полиспаста. Моих усилий и грузоподъемности
полиспаста было достаточно, чтобы
справиться с любым бревном. Правда, полный
«выбор» полиспаста не превышал двух
метров, и, когда сруб двора вырос,
подъем лесин мне приходилось делать в
два-три приема: выбрав до упора
полиспаст, я крепил поднимаемое бревно
скобами к наклонным лагам, положенным
верхними концами на сруб, потом
распускал полиспаст, застропливался за бревно
короче и снова подтаскивал его по лагам
выше, освободив от скоб. Углы я рубил в
«лапу», с устройством «курдюка»,
иначе — шипа, что придает срубу
абсолютную прочность и нерасцепляемость.
Чтобы подогнать бревно, приходилось
несколько раз то ставить его на венец, то
скатывать на горизонтальные лаги. И, уже
только убедившись, что бревно садится на
сруб без зазоров по всей длине, я
окончательно клал его на моховую прокладку.
Мох, чтобы он не замерз, я хранил в
подвале дома и по мере надобности подносил
его к стройке в большой корзине.
Одним из наиболее сложных моментов
стройки была укладка верхних продольных
венцов. Дело в том, что деревянную часть
двора я пристраивал к уже давно
стоящему рядом с домом кирпичному гаражу,
и, согласно задумке, эти два разных
сооружения — двор и гараж — должны были
уйти под общую крышу, для этого два
верхних продольных венца увеличивались
на длину гаража и должны были лечь на
стенку гаража. Но у гаража имелась своя
двухскатная крыша, которую для
упрощения стройки следовало бы разобрать.
Оставлять же на какое-то время гараж без
крыши мне не хотелось: там стояла
машина, хранилось всякое автомобильное
добро, слесарный инструмент.
Поэтому, чтобы завести верхние
венцы, я решил крышу гаража поднять на
необходимую мне высоту, что и удалось
сделать с помощью двух домкратов в
несколько приемов. И крышу гаража я
разобрал уже после устройства общей
кровли, возведенной выше моего двора-гаража
более чем на три метра. И в этом
внушительном объеме, ставшем сенником,
храню запас сена, которого для одной коровы
хватает на всю зиму.
Зимние дни коротки, и, чтобы продлить
свое рабочее время, я протянул к стройке
кабель и сделал освещение. Я так
увлекался работой, что жене порой стоило
немалых усилий, чтобы зазвать меня на обед
или ужин.
Стройка продвигалась в ударном
темпе, но существовала одна загвоздка,
которая не давала мне покоя: чем крыть
крышу? На железо мне было не потянуть —
дорого, рубероидом крыть не хотелось:
такая кровля недолговечна. А шифер был
в большом дефиците.
143 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга.
Но вот в начале января уже 1991 года
жена, работавшая тогда билетным
кассиром в Колпине, прознала, что несколько
железнодорожных платформ с шифером
поступили на Колпинскую базу-магазин
строительных материалов. Бегом туда. Да,
шифер точно завезли, но продажа его
начнется только после установления новых
цен (а цены тогда на все стали
стремительно расти). Но Бог с ним — был бы шифер,
а деньги найдутся.
А нуждающихся в нем оказалось
множество: продолжался дачестроительный
бум. Поэтому активистами из числа таких
же, как я, страдальцев была организована
списочная очередь. Жизни прожившие в
эпоху советского бестоварья, по части
очередей мы все были ушлыми. Чтобы со
списком не происходило никаких
манипуляций, установили круглосуточное
дежурство на базе. Несколько дней и ночей,
исполняя свою дежурную повинность,
провел там и я, коротая время в беседах с
напарниками по вахте или на час-другой
придремывая на полу административного
помещения, куда, жалея нас, пускали
спасаться от январской стужи штатные
сторожа базы.
Перекличка очереди производилась
два раза в сутки, и не дай Бог было на нее
опоздать: не откликнувшийся на свой
номер и фамилию шиферный претендент из
списка беспощадно вычеркивался.
Продажа все откладывалась, а шифер с
базы тем не менее понемногу утекал:
вовсю работали обычные для того времени
каналы блата, а может, и взяток. И только
после скандального визита ходоков от
шиферной очереди в Колпинский
райисполком наконец стали отпускать товар и
простым смертным.
Что там началось — описывать
скучно. Несмотря на список, в первые минуты
после открытия кассы около нее кипела
свальная давка. Помню, так после войны и
отмены карточек у нас в новгородской
провинции давились в очередях за хлебом.
Но вот все «устаканилось», активисты-
очередники навели относительный
порядок, и хвост сотни в две человек медленно
пополз к кассовому окошечку. Когда
подошел мой черед, вдруг выяснилось, что
шифер отпускают только членам
садоводческих кооперативов по соответствующим
справкам. Я к этой категории
счастливчиков не относился, и потому в полном
отчаянии, чуть не плача и падая на колени, я
молитвенно провыл в окошечко:
«Девушка, не губите! Мне для позарезного дела
нужен этот проклятый шифер! Я
арендатор, скотный двор строю!»
Не знаю, то ли жалкое выражение
моего лица подействовало, то ли слова мои ее
убедили: тогда сельское арендаторство и
начинающееся фермерство были в
обществе популярны, но положенную, как и
всем, норму шифера, семьдесят пять
листов, кассирша мне выписала. И я был
счастлив!
В апреле 1991 года укладкой этого
шифера на кровлю и завершилось
строительство нашего двора. И уже в мае в нем
весело похрюкивали две симпатичные поро-
сюшки: Машка да Яшка. А осенью этого
же года там поселится и моя первая
корова Ночка, купленная нетелью в совхозе
«Ушаки».
Следующей моей стройкой стал гараж
для техники. К его сооружению я
приступил в конце 1991 года, когда у меня уже
появились два небольших трактора и кое-
что из навесных орудий к ним.
Эта стройка была для меня самой
легкой, хотя размеры гаража внушительные:
четырнадцать метров в длину и шесть в
ширину при высоте в коньке двухскатной
крыши около пяти метров.
А легкость этой стройки заключалась в
том, что не было прежней заморочки с
добыванием стройматериалов: страна
начала обрывать якоря социалистической
экономики, готовясь ринуться в плавание
по волнам рыночной. Без проблем я
купил в Тосно пять кубов необрезной
дюймовой доски и столько же — делового
144 НЕВА 11*2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
горбыля; выписал в лесничестве, сам
заготовил и перетащил к дому десятка три
толстых жердей и подтоварин; купил по
случаю у связистов несколько
просмоленных столбов — вот почти и весь материал,
из которого я построил свой гараж. И с
шифером в этот раз повезло: фонды на
него для нужд населения получил
сельский Совет, и Татьяна Алексеевна выписала
мне нужное количество листов.
И, как и положено, стройка началась с
нулевого цикла. Еще до наступления
холодов дорожник-грейдерист, перехваченный
мной на шоссе, за литр водки своим
агрегатом сделал мне «выторфовку»
строительной площадки, содрав до глины слой
дерна и выбрав «корыто» под основание
гаража. В этом «корыте» я устроил
песчаную подушку толщиной тридцать
сантиметров, на которую распланировал таким
же слоем три «КамАЗа» щебеночной от-
грохотки, отходов асфальтового
производства, купленных на местном АБЗ. На
выравненной площадке я из просмоленных
телеграфных столбов собрал
раму-основание, и на этой раме, выверив ее по
ватерпасу, я и смонтировал все несущие
конструкции гаража: установил опорные
столбы, скрепив их связями и подкосами,
уложил сверху стропила пологой двухскатной
крыши, к которым прибил обрешетку —
частью из дюймовых досок, а частью из
распиленных продольно толстых жердей.
По обрешетке настелил рубероид и уже
поверх него — шифер. Поскольку шифера
после устройства кровли порядочно
осталось, я из него сделал обшивку низа
наружных стен гаража, а верх стен околотил
доской с нащельниками из
проструганного на электрофуганке горбыля.
В общем, к лету оба мои трактора и
«Жигуленок» спрятались под надежной
крышей, и с этого же лета в моем гараже
стали селиться и выводить птенцов
ласточки, что я счел доброй приметой.
Для полного, как говорится, счастья
мне не хватало погреба. 1991 год был
последним в моей арендаторской
деятельности. К этому времени уже принципиально
решился вопрос о передаче мне трех
гектаров земли, исключенных из совхозного
севооборота. И в перспективе
вырисовывалось, что все произведенное на этой земле
станет моим, а поскольку площади,
занимаемые картошкой, я сокращать еще не
собирался, то вставала дилемма: или
картошку в основной массе продавать сразу
после уборки, или строить погреб и хранить
там ее до весны, когда цены на нее, как
правило, выше. Я решил строить погреб.
Поэтому уже осенью 1991 года,
начертив, как всегда, элементарный проект, я,
параллельно со строительством гаража,
занимался и добыванием материалов для
возведения погреба, который было
решено строить из шлакоблоков.
Дешевые и достаточно прочные
шлакоблоки я купил в деревне Шумба у
фермера по фамилии Синенький, который,
чтобы создать начальный капитал для
обоснования фермерского хозяйства, наладил
полукустарное производство этих самых
шлакоблоков.
За зиму запасся я и профильным
металлом для изготовления дверных проемов
погреба, а также цементом и песком.
И в июне 1992 года, когда все работы
по строительству гаража были завершены,
а до сенокоса оставалось недели две-три
относительно свободного времени, я
принялся за погреб.
Нанятый экскаваторщик в береговом
склоне ручья возле моего дома выкопал
мне котлован, на дно которого я уложил
гравийно-песчаную подушку, укрыв ее
сверху стомиллиметровой асфальтовой
стяжкой.
На этом основании я и начал возводить
шлакоблочные стенки погреба: кирпичик
за кирпичиком, рядок за рядком. Все
работы по строительству, как всегда, я делал в
одиночку, что, несмотря на большие
физические нагрузки, составляло мне
великое удовольствие. А ведь стояло лето,
кроме стройки, наваливалась еще огромная
145 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга,
груда дел текущих: уход за картошкой,
теплицами, прополки, поливки, а потом и
сенокос. Кроме того, у нас уже завелась
корова, и с ней сколько возни: три раза надо
подоить, отвести ее вместе с теленком на
пастбище и пригнать вечером обратно,
накосить им возок травы на ночь,
убраться во дворе, несколько раз за день
перевязать их на пастбище и напоить. Жена в то
время еще работала в Колпине, и
практически все хозяйство и уход за скотиной
лежали на моих плечах.
Тем не менее к концу лета работы по
строительству погреба были завершены.
Верхнее перекрытие шлакоблочной
коробки я сделал из двух стандартных
железобетонных плит, которые купил на заводе
ЖБИ в Металлострое. Для перевозки и
установки этих плит пришлось нанять
трайлер и подъемный кран. До уборочной я
успел также сделать наружную
гидроизоляцию стен и перекрытия, нанеся на них
два слоя битумной мастики, а на
перекрытие уложив, кроме того, тоже в два слоя
рубероид. Отсыпку грунтом всего
сооружения я закончил уже во второй половине
сентября, и весь новый урожай картошки
и корнеплодов зимовал в новом погребе,
прекрасно сохранившись до весны, хотя
никакого дополнительного источника
тепла в погреб я не ставил и не ставлю до сих
пор. Полезный объем погреба составляет
порядка пятидесяти кубометров. В
последние годы, когда картофельные площади я
значительно сократил, в погребе, кроме
наших овощей, зимой хранится огородная
продукция моих знакомых, друзей и
родственников.
Это была моя последняя серьезная
стройка, если не считать
переоборудования кирпичного гаража, который, как вы
помните, я объединил общей крышей и
потолочным перекрытием с рубленым
скотным двором. В этом гараже, сделав
изнутри теплоизоляцию кирпичных стен и
обшив их струганой дюймовой доской, а
также устроив внутреннюю дверь в
рубленую часть двора, я потом поместил
вторую свою корову Ветку и кур.
Строительство же сенного скирдовья с
подъемной крышей и загона для зимних
прогулок скотины — это уже такие
пустяки, о которых я мог бы и не упоминать.
Но сделано и это. И знакомый с серьезной
работой читатель, сам, может быть,
прошедший такой же путь, поймет, согласится
и посочувствует: все это стоило
громадного напряжения физических и душевных
сил. Но и приносило не передаваемое
словами наслаждение. И потому не устану
повторять, что те годы, как и все
последующие годы моего крестьянствования,
самые счастливые в моей жизни, и дай Бог
всем испытать то ощущение полноты и
аппетитности жизни, которое довелось
испытать мне фактически уже на ее излете.
ТЕХНИКА
Начало 90-х годов уже теперь, в
десятилетнем удалении от них, видится нам как
время великих перемен. Помнится, как
мы все ждали их и как многие потом их
проклинали, да проклинают и поныне.
Особенно те, кто жили блатом да
служебными привилегиями, и также те, кто,
раскрыв рты, ждали, да ждут и поныне, что
все блага посыплются на них сами собой,
без приложения хоть каких-либо
ничтожных усилий.
Я лично не питал никаких иллюзий по
поводу скорого наступления всеобщего
рая, а, как и многие, взявшие
ответственность за собственное благополучие на
себя, лишь работал, работал и работал как
проклятый, веря, что только в этом и есть
спасание от нищеты и гибели.
Времени, кроме как на работу,
принятие пищи да сон, просто не было. Если на
сон грядущий минут пятнадцать
почитаешь чего — и то слава Богу.
Тем не менее за всеми перипетиями
политической жизни в стране я следил
пристально. Включишь во время обеда
или ужина телевизор — информации по
самую маковку. Сдвиги в сторону либера-
146 НЕВА 11*2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
лизации экономики и разрушения
монополизма, в том числе земельного, я
воспринимал как праздник.
В январе 1990-го родилась Ассоциация
крестьянских хозяйств Ленинградской
области, участником учредительного
собрания которой мне довелось быть.
Помню, как меня поразило тогда
множество людей, захваченных идеей
фермерства! Актовый зал Пушкинского
сельхозинститута, где происходило это событие,
был набит битком.
А мне-то, по уши увязшему в своем
арендаторстве, мнилось, что нет уже в
России желающих всерьез заниматься
землей — все убито, все укатано
могучими катками коммунистической
идеологии. Колхозное крепостничество и
совхозная уравниловка кошмарным пугалом
зависли в сознании уже не одного
поколения, а, слава Богу, забываемое ныне слово
«колхозник», при Советах пришедшее на
смену вековому «крестьянин», еще в
пору моей молодости употреблялось в
качестве чуть ли не матерной кликухи. И
когда в печати и по телевизору загремели
призывы дать всем желающим землю для
свободного труда на ней, приветствуя эти
призывы, я, однако, с желчной иронией
про себя усмехался: найдите-ка еще таких
дураков, мне подобных.
Но тут, в актовом зале
Сельхозинститута, вдруг столько желающих стать
фермерами! И почти сплошь это были молодые,
в общем-то, люди; многие из них уже
успели вдоволь поработать на земле: кто в
совхозе, кто на личном подворье, а кто,
как и я, на аренде.
Там я познакомился и с Николаем
Петровичем Григорьевым, одним из
активнейших инициаторов фермерского
движения в России, а ныне главой образцового
фермерского хозяйства, наверное,
лучшего не только в нашем районе, но и во всей
Российской Федерации. Фермерский
комплекс, который Николай Петрович
самолично построил вместе со своими
замечательными сыновьями Игорем и Олегом (а
теперь уж и внук в их деле), — предмет
доброй зависти для многих, побывавших у
них на ферме. Хотя знаком я и с
проявлением недоброй зависти к ним — как уж у
нас без этого? Мол, у властей к
Григорьеву особое отношение, и что на эту
стройку чуть не все областные фермерские
денежки ушли. Да ничего подобного! На
моих глазах происходило становление
фермерского хозяйства Григорьевых, и
хочу вас уверить, что только неуемная
энергия, инициативность да золотые руки
этой спаянной семьи сотворили такое
чудо на Тосненской земле.
А тогда, после знаменательного
собрания в Пушкине, даже в краткой беседе с
Николаем Петровичем меня поразило
наше полное совпадение взглядов на
крестьянский вопрос в России в тот
исторический момент. Но в отличие от меня,
имеющего лишь иллюзорное представление о
развитии фермерства, у Николая
Петровича уже была продуманная концепция,
главным тезисом которой являлось
строительство и формирование семейных
ферм, узкоспециализированных по
направлению деятельности: молочное
производство, значит, только молочное,
птицеводство, значит, только птицеводство,
овощеводство, значит, только оно. И, как
показали прошедшие почти полтора
десятилетия становления фермерства, он был
прав. Фермеры, занимающиеся всем
понемножку, мало в чем преуспели,
распылившись по мелочам.
Что же касается Николая Петровича, то
я благодарен судьбе, что она свела меня с
этим замечательным человеком. С его
благословения я в том же году вступил в
районную Ассоциацию крестьянских
хозяйств «Возрождение», на собраниях
которой перезнакомился со многими
будущими фермерами: с Женей Матвеевым,
Николаем Порховым, Виктором Евсютиным,
Володей Кузьминым, Пашей Кузиным. В
пике активности наша районная
ассоциация насчитывала более двухсот человек.
147 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга.
К сожалению, далеко не все стали
фермерами: быстро отсеялись романтики,
полагавшие, что фермерство — это
ромашки, ароматы лугов и буколические пастухи
и пастушки; мелькнули и сгинули во
мраке неизвестности авантюристы (какое
святое дело на Руси вершится без
проходимцев?), рассчитывавшие под шумок
сорвать свой куш. Да иные и сорвали. Не
выдержали (да и как выдержишь)
соблазненные политиками доверчивые люди,
намеревавшиеся всерьез работать на земле,
но попавшие в невыносимые условия.
Боже мой! Какой человеческий потенциал
для работы на земле проявился в те годы!
Поддержи государство тогда тех, кто, едва
получив землю, бросил ее из-за
невозможности обосноваться на ней и
обустроить свои наделы по причине удаленности
их от дорог, линий электропередач и от
всего белого света, сколько нормальных
фермерских гнезд, подобных хозяйству
Григорьевых, построилось бы на
заброшенных российских пашнях.
И мне тогда казалось, что этих людей,
осмелившихся связать свои судьбы с
сельским хозяйством, в какой бы это
форме ни выражалось, государство и
общество на руках носить станет, в рот им
заглядывая и готовно бросаясь на помощь.
А ведь это были, не погнушаюсь
затасканной фразой, настоящие герои
нашего времени, с коими рядом я себя со
своим игрушечным хозяйством и рядом не
ставлю.
Нет, ничего подобного не произошло,
а лишь в который раз повторилось
фатальное российское паскудство: все свелось к
компанейщине да чиновничьей
тягомотине. Это на верхах. А в низах — к
сдобренной ядом зависти неприязни
прекраснодушных соотечественников: ишь, чего
захотели — самостоятельности? А коли
разбогатеете?..
Да тут еще и красноперые теоретики
зазудели зудом: мол, русский человек —
природный коллективист, и
индивидуализм чужд его духу. Ну что ж, глядишь,
вот так, всем-то кагалом и не заметим, как
в бездну ссыпемся.
При организации своего хозяйства я,
конечно, ни о какой материальной
помощи извне и не помышлял. Да и стыдно
было бы испрашивать ее при столь
незначительных масштабах моей фермы. И
единственное, в чем я позарезно
нуждался, — это в технике. Мой пятисильный
мотоблок для трехгектарной нивы был
явно слабоват. А все навесные
причиндалы к нему после двух лет серьезной
эксплуатации развалились в прах.
И вот тут очень своевременно помогла
мне наша Ассоциация крестьянских и
фермерских хозяйств, небольшими
порциями урывавшая фонды на технику для
фермеров в областном Агротехснабе.
Благодаря ходатайству Н. П. Григорьева,
возглавлявшего тогда нашу ассоциацию,
летом 1990 года мне удалось приобрести
трактор «Т-25», а осенью и «Т-40».
Слабенькие, технически устаревшие стальные
лошадки, но по моим наделам вполне
достаточные, они верно служат мне уже
второй десяток лет. С бору по сосенке, но
опять-таки через ассоциацию добыл я и
необходимый набор навесных орудий к
ним: дисковую борону, однокорпусный
плуг, картофелекопалку, роторную
косилку, сцепку двух борон «зиг-заг».
Некоторые орудия, собирая по богатым тогда ме-
таллосвалкам нужные материалы и
детали, я изготовил сам: это и трехкорпусный
окучник, и одноосная тракторная тележка,
и каток для прикатки посевов трав, и
емкость на колесном шасси для вывозки на
поля навозной жижи. Со временем
обзавелся я и миниатюрными тракторными
граблями-ворошилкой. А двухрядную
картофелесажалку весной 1992 года я привез
на своем жигулевском прицепе аж из
Пензенской области, с завода-изготовителя,
прокатившись через пол-России.
И все это «железо» я купил на свои
кровные, до копейки вытрясши наши с
женой «загашники» на старость. Впрочем,
эти за годы и годы нами скопленные «за-
148 НЕВА П'2002

. Г. Чистяков. Сладкая каторга
гашники» все равно были обречены, о
чем еще задолго до денежного обвала 1992
года я смутно догадывался. И Господь,
видно, вразумил меня: не колеблясь, сняли
мы со сберкнижки все наши накопления
и материализовали их в работящее,
послушное железо, без которого и на той
трехгектарной ниве, что досталась мне во
владение, вести нормальное крестьянское
хозяйство невозможно.
Читающий подумает: это какие же
надо было иметь деньжищи, чтобы купить
столько техники? Но не сомневаюсь, что у
многих моих сограждан и покрупнее
«бабки» спарились на книжках в 1992 году.
Конечно, это не повод для злорадства,
Боже упаси! И мне до боли сердечной
жалко российских стариков, которых тогда
ограбили, лишив их даже заветных
«гробовых», высокопоставленные проходимцы,
закрутившие не совсем те реформы,
которых мы так ждали и за которые ратовали
истинные демократы. Этих, истинных-то,
и близко тогда не подпустили к свершению
реформ: а случилось все точно по
формуле, выведенной, не помню, каким
умницей: революцию задумывают гении,
совершают ее идеалисты, а плодами
пользуется авантюрная сволочь.
Хотя, черт его знает, может, и нельзя
было иначе отвернуть Россию от уката в
пропасть пострашнее, где, кроме наших
слез и стенаний, еще моря крови и огня?
История рассудит...
Что же касается стоимости купленной
нами с женой техники, то она обошлась
нам всего в двенадцать тысяч теми
деньгами. Такие-то суммы тогда наверняка
имела в сбережениях каждая третья непьющая
семья: при нашем всегдашнем на все
дефиците деньги порой просто не на что
было тратить, кроме как на пропой. А для
этой прорвы и миллионов мало.
Итак, к весне 1992 года мой
«машинно-тракторный парк», позволяющий не
надрываясь работать на земле,
сформировался полностью. Последней технической
«штучкой», купленной нами уже совсем
недавно, в 1999 году, стала ручная бензо-
коса фирмы «Штиль». Благодаря ей я,
шестидесятитрехлетний инфарктник, летом
не знаю затруднений с почти ежедневной
заготовкой свежей травы для своих
животных, которых в жару и слепенницу мы
держим во дворе и кормим привозной
травой. Боюсь, что мои панегирики в адрес
фирмы «Штиль» истолкуются как
реклама, поэтому лишь добавлю к сказанному,
что каждый раз, когда, играючи, я
накашиваю этой косой тракторную тележку
травы, я с чувством уязвленного
патриотизма мысленно матерю отечественных
конструкторов и машиностроителей: почему
они не могут придумать и массово
отштамповать такую простую штуковину,
чтобы вооружить ею весь наш частный
сектор, по сю пору изматывающий себя
на сенозаготовках с первобытной
«литовкой» в руках?
ЗЕМЛЯ
Осенью 1991 года заканчивалось
действие трехлетнего договора аренды. Но
возобновлять его мне уже не пришлось. В
марте этого года вышло постановление
Верховного Совета и Совмина РСФСР «О
выделении земельных участков
желающим гражданам для создания фермерских
крестьянских хозяйств».
Механизм претворения в жизнь этого
постановления был, правда, сляпан кое-
как и, конечно, с соблюдением приоритета
существующей коллективной формы
землевладения. «Желающим гражданам»
разрешалось выделять в основном земли,
выпавшие из севооборота совхозов, то есть
тьмутараканские заброшенные неудобья
с бедными, порой заболоченными, не
нюхавшими от сотворения мира удобрений
почвами. Но «желающие» и тому были
рады.
А таковых, как я уже отмечал, только в
нашем районе объявилось более двухсот
человек.
И вот тут надо отдать должное Тоснен-
ской районной администрации: она орга-
149 НЕВА 11*2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга,
низовала курсы обучения как будущих,
так и уже действующих фермеров.
Программа курсов составляла 222 часа и
включала в себя разные дисциплины: от
маркетинга до ветеринарии. Для обучения
нас были приглашены
высококвалифицированные, имеющие ученые степени
преподаватели из Ленинградского института
повышения квалификации
агропромышленных кадров и Пушкинского
сельхозинститута.
Помню, с каким интересом, стараясь
не пропустить ни одного занятия, хотя
еще в полном разгаре была эпоха моих
«великих строек», а во дворе уже стояла
скотина, ездил я на эти курсы, которые
работали два раза в неделю в актовом зале
районной администрации.
Народу там, как правило, набивалось
битком. Большинство из нас, уже так или
иначе успевшие поработать на земле и
имеющие некоторые знания в области
сельского хозяйства, тем не менее жадно
ловили каждое слово, услышанное с
преподавательской кафедры. В конспекты
этих курсов я и поныне нет-нет да
заглядываю, когда жизнь ставит меня в тупик по
тем или иным вопросам растениеводства
или ветеринарии.
Курсы продлились до марта 1992 года,
и по окончании их, выдержав выпускной
экзамен, все мы получили специальные
удостоверения, подтверждающие нашу
профессиональную готовность для
работы на земле.
Еще одной привлекательной стороной
этих курсов было знакомство и общение с
себе подобными начинающими
крестьянами. Сколько разговоров переговорено,
сколько толков перетолковано в кратких
перекурах между лекциями! И в который
раз слезно воссожалею: не все, по
упомянутым выше причинам, стали вольными
земледельцами. Правда, уже в те годы
образовались и ныне более или менее
успешно работают несколько фермерских
кустов в нашем район: это в Ёглезях, в
Кантули, в Бабинской Луке. Не везде есть
электроэнергия, не везде существуют
нормальные дороги. Но хозяйства
укоренились, и дай им Бог удачи.
А мне, что ни говори, с землей
повезло — рядом с домом. В довесок к тому
полугектарному участку, где я три года
возился с арендной картошкой, мне
выделили еще 2,7 га соседних пустошей, не
бывших в севообороте совхоза «Ушаки».
Сначала я эти наделы получил в
«пожизненное наследуемое владение», а после
соответствующего президентского
указа — в собственность.
Странно, что почти никаких эмоций
формальная процедура закрепления за
мной этой земли у меня уже не вызвала —
эмоции отпылали раньше, когда еще
только слабо лучилась и казалась призрачной
перспектива стать законным хозяином, а
не арендатором этих скромных площадей
в слиянии Борисова ручья и речки Ушач-
ки. А теперь, после получения
документов на право собственности, я лишь
снисходительно про себя улыбался, вспоминая
свои недавние переживания. Так с
иронией к самому себе улыбается взрослый,
перебирая в памяти страхи и нетерпеливые
чаяния своего детства. За предыдущие
годы, вдоволь наломавшись на этих
наделах, вложив уйму труда, чтобы привести
их в божеский вид и поливший потом
каждую пядочку этих суглинков, я уже так
был слит с ними, что простые
формальности, выкуклившиеся из «де-факто» в «де-
юре», воспринимались мной как дело
само собой разумеющееся.
Тем не менее правовое закрепление за
мной этой земли поставило точку во всех
моих тайных опасениях, что вдруг кому-
то, кроме меня, понадобятся эти площади;
хотя, собственно, на что тут было и
зариться? Почти половина моих наделов —
берега Борисова ручья и реки Ушачки,
местами довольно крутые. Около
полугектара — кустарники в охранной зоне ручья и
речки; и лишь чуть более гектара —
ровный участок, на котором можно работать
на тракторе без риска перевернуться.
150 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
Здесь я, соблюдая элементарный
севооборот, сею многолетние и однолетние травы
и сажаю картошку. Остальные площади —
под естественными сенокосами и
пастбищем.
Береговые крутояры, как и ровные
участки, я обкашиваю роторной косилкой:
не спеша, на низких передачах, хотя риск
там перевернуться — немалый, что
однажды чуть и не произошло. Увлекшись, я
заехал в критическую зону, и трактор,
накренившись, забалансировал на двух
колесах. Но обошлось: успел гидравликой
опереть косилку о землю и поставить трактор
на четыре точки. С тех пор все крутые
закоулки мы с женой обкашиваем вручную,
а теперь — своим верным «Штилем».
Под многолетними травами —
большая часть моей пашни. Перелужение
сеяных сенокосов делаю постоянно, под зиму
перепахивая пятнадцать — двадцать соток
застаревших лугов, а весной, продисковав
пашню в два-три следа, сею семена мно-
голеток с подсевом к ним вико-овсяной
смеси, которую после отрастания
скашиваю на зеленую подкормку скотине. Все
посевы трав забораниваю сцепкой двух
борон «зиг-заг» и прикатываю тяжелым
катком.
Навоз запахиваю осенью под
картошку, а также под огородные культуры на
участке возле дома. Сенокосы же и
пастбища весной подкармливаю аммиачной
селитрой и навозной жижей.
Участки для посадки картошки меняю
через три-четыре года.
Кроме картошки, пробовал в поле
сажать кормовую свеклу, но эти посадки
оказывались неодолимым соблазном для
моей скотины, осенью гуляющей на
пастбище без привязи. Поэтому кормовые
корнеплоды мы выращиваем в
приусадебном огороде, занимая под них почти
всю его площадь.
И еще — о картошке. В августе на мой
картофельник, как и на посадки его наших
АО, нередко наведываются непрошеные
гости — воры. Бывало, я и лавливал их на
месте преступления, и в милицию заявлял,
да проку в этом мало: одних отпугнешь,
другие явятся. А несколько лет назад
дикие кабаны крепко донимали. Строил
возле картошки шалаш да сторожил ее
ночами, нет-нет постреливая из своей «ижев-
ки» в темь августовской ночи. В
последние годы кабаньи нашествия
прекратились, перевелись они в нашей округе,
чего не скажешь о двуногих грабителях.
ЖИВНОСТЬ
В конце декабря 1991 года, в самую
глушь зимы, отелилась бычком наша
первая корова Ночка.
Никогда не забуду, как тогда потряс
меня первый стакан молока от своей
коровы.
Это было на третьи или четвертые
сутки после отела, когда молоко уже почти
потеряло всю молозивную густоту и
соленость, и его можно было пробовать.
Подоив Ночку и выпоив котелок парного
молока ее толстолобому первенцу Ромке,
в нетерпении перебиравшему своими
мосластыми ножонками в загородке
рядом с мамкиным стойлом, я сидел
одиноко на кухне — жена в тот день работала —
и потягивал из стакана это первое свое
молоко, смертельно уставший от
напряжения предыдущих дней и бессонных, в
ожидании отела, ночей.
И что-то такое вдруг навалилось на
сердце, сдавило горло тугим комом, и
вот — не выдержал, заплакал: то ли от
счастья, то ли Бог знает от чего.
Именно тогда, в слезах за столом сидю-
чи, понял я, что все в предыдущей моей
аграрной суете — игрушки, и что только
теперь, обзаведясь скотиной, я намертво
приковал себя к земле и хозяйству, и что
этот крест — до конца жизни.
Вот уже и десять лет миновало с того
дня, уже и Ноченьки у нас не стало, а она,
та первая корова, все не забывается. В то
лихое время, когда страна обваливалась в
голодуху и когда у нас, всадивших все сбе-
151 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга,
режения в мои стройки и технику, в
кармане была вошь на аркане, она, Ночка, не
позволила нам впасть в нужду, помогла
встать на ноги.
Третий год мы без Ночки, но и сейчас,
когда я пишу эти строки, мне тяжело
вспоминать ту роковую осень 1999-го, когда
все так несчастливо сошлось: крупные
неприятности на работе у сына, мой
инфаркт и решение пустить одну корову под
нож, поскольку жене с двумя коровами и
двумя взрослыми телятами было не
управиться, а мои перспективы выздоровления
и дальнейшего хозяйствования были
совершенно неопределенными. И еще до
моего отбытия в больницу мы решили
оставить в хозяйстве только одну корову.
Выбор, естественно, пал на Ветку, молодую,
резвую коровенку, Ночкину дочь. С
Ночкой же предстояло расставаться.
Продавать ее живьем было делом безнадежным:
уже немолодая, однорогая, слабая на
задние ноги, она еще и доилась только тремя
долями, хотя молока давала много.
Всю тяжесть того невезучего отрезка
нашей жизни приняла на себя жена: я
лежал в больнице, а сын выпутывался из
своих скверных обстоятельств. Как она,
уже немолодая и сама не очень-то
здоровая, перенесла все это, только ей да
Господу Богу известно.
Не хотелось мне об этом писать, да из
песни слова не выкинешь. И во всей
сладости крестьянской жизни для меня
расставание с животными — чаша
горчайшей отравы. И чем старше я становлюсь,
тем тяжелее это переживаю. Очень точно
сказал поэт Николай Доризо:
Чувствительней с годами становлюсь,
Сентиментальней становлюсь с годами...
А происходит с нами, видно, вот такая
штука. Придя в мир с сердцами
обнаженными, болезненно сострадающими всему
живому: человеку ли, зверю ли или даже
растущей в придорожье былинке, по мере
своего взросления мы наращиваем и
наращиваем на них слой бесчувствия, который
долго нам служит более или менее
надежной защитой от множественных и
неизбежных ударов судьбы. И наращивание
это, наверное, происходит помимо нашей
воли, лишь по Промыслу Божьему. Но,
дойдя до какого-то возрастного рубежа,
мы вдруг обнаруживаем, что броневой
этот слой начинает истончаться, а к
старости пропадает и вовсе, снова делая наши
сердца, как и в раннем детстве,
беззащитными от чужой боли и страданий, и не
столько человеческих, как от боли и
страданий бессловесных Божьих тварей,
сопутствующих нам по жизни. Эта моя
последняя мысль, наверно, кощунственна, но
не зря же кем-то мудрым замечено: «Чем
лучше я познаю людей, тем больше
люблю свою собаку».
Как бы там ни было, но, повторюсь, с
годами я все тяжелее воспринимаю такой
жестокий, но неизбежный в крестьянском
деле момент, как забой животных. И будь
это свинья, теленок или курица — за всех
больно. А уж о корове и говорить не
приходится. Кто держит скотину, тот
наверняка меня поймет. Ну а кто-то менее
сердобольный и усмехнется: какой же это
крестьянин, какой же это мужик, если курице
голову отрубить не может? Все скоты
затем и даны нам Господом во владение,
чтобы служить нам пищей телесной.
И я все вроде понимаю, да и
вегетарианцем не являюсь: без хорошего куска
мяса во щах крестьянской работы не
потянешь.
Все понимаю, все сознаю разумом, а
душа вот болит. И если бы не эта заноза, то
возня со скотиной, уход за ней и
ежедневное общение — одна из самых светлых
сторон крестьянской жизни. И я втайне
радуюсь, когда моя корова разрешится
телочкой: ни одной своей телушки я не
пустил под нож, — а их у нас за все время
крестьянствования было пять, — всех
сохранил, всех вынянчил и продал добрым
людям на племя. А из одной, Ветки,
вырастил хорошую корову себе.
152 НЕВА 1Г2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
Но вот появится на свет бычок:
смешной, лобастенький, красивый, глаз не
оторвешь, возишься с ним, гладишь,
ласкаешь, а в черном закуте души нет-нет и
ворохнется змея-печаль: ведь через
несколько месяцев надо пускать его под нож. Тут
и настроение все всмятку.
Нынче вот Ветка бычка принесла...
Люблю ту пору спелой осени, когда
все огородно-полевые дела переделаны и
есть время попасти скотину на свободе.
Летом-то она все больше на привязи в
поле кормится или во дворе стоит, когда
жара да слепни. А тут воля ей, а себе
отдых: похаживай да посиживай на
захваченном из дому стульчике, любуйся красками
осени, дыши воздухом. Коровы с телятами
знают свои места, грызут ядреную отаву,
кочуя по лугу. В пастьбе-то особой и
надобности нету. А как они наедятся, залягут
на отдых — тут твое присутствие и вовсе
ни к чему. Пойдешь домой, а то в
недальний лесок заскочишь, маслят на жаренку
нащелкаешь. Но, как правило, без
пригляда мы скотину в поле не оставляем.
Правда, несколько лет назад случилась
одна промашка, доставившая нам с женой
немало волнений.
Был конец сухого, погожего августа.
Две наши коровы, Ночка и Ветка, с
телятами спокойно гуляли в поле. А нам с женой
позарез надо было съездить на пилораму
за древесными отходами — люди их даром
отдавали, бери сколько хочешь, очищай
территорию от всяких обрезков. Вот и
покатили мы туда на тракторе: расстояние-то
всего километра полтора.
Обратно возвращаемся: одна Ночка
ходит по лугу да помыкивает, а трех
голов — как не бывало.
Бросились мы искать по кустам —
нету. Сбегал я к дому и заглянул во
двор — и там нету. Решили: в лес скотина
ушла. Разделились с женой: она в одну
сторону по лесной дороге побежала, я —
в другую.
Бегу, наклоняюсь к земле, чуть, как
охотничья собака, ее не нюхаю. А
отпечатков копыт не видно: августовская сушь так
закалила почву, что там хоть слон пройди,
следов не останется. Пробежал пару
километров — вернулся. Встретились на поле с
женой. У нее результат тот же: нигде
ничего. Уж мы до хрипоты накричались, бегая
по лесу и зовя скотину, и семь потов
пролили, и устали смертно. А солнце вот-вот
за кромку леса канет — ночь
наваливается. Где беглецов искать, не представляем.
И в голову лезет самое худое — сколько
уже было в нашей округе случаев кражи
животных. Вконец расстроенные, захватив
с собой Ночку, поплелись домой.
А возле дома соседка нас ждет:
«Идите, — говорит, — за своей коровой и
телятами вот туда-то, там люди их давно пасут,
чтобы на шоссе не выскочили».
Так глыба с души и свалилась.
Позабыв про усталость, бегом полетел, куда
соседка указала, пригнал блудней домой, сто
раз спасибо сказав добрым людям.
А назавтра я провел расследование, и
оказалось, что, пока мы с женой как
угорелые носились по лесу в поисках
беглецов, наши путешественники,
возглавляемые Веткой, разбойничали в поселке.
Ночка, более степенная и тяжелая на ход,
за ними не пошла, осталась на пастбище.
А эта гвардия, прогулявшись немного по
лесу, выскочила на дорогу, ведущую в
поселок, и по ней добралась до школы, где на
пришкольном участке объела свекольную
ботву и сгрызла несколько кочанов
капусты. Они там, может, и больший разор
учинили бы, да их вовремя турнула школьная
техничка.
Изгнанная от школы, вся компания
затесалась в частный огород, прогулявшись
там по овощным грядкам и выпив из
бочки воду, приготовленную для поливки
теплицы. Но и тут они были вскоре замечены
и выпровожены. В конце концов при
попытке полакомиться еще в одном огороде
они и были задержаны и взяты под стражу
моими добрыми знакомыми, тоже
частными скотоводами.
153 НЕВА 11*2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга.
Осенью, в компенсацию за
нанесенный урон школе, мне пришлось
трактором вспахать тот школьный участок, а за
потоптанные грядки в частном огороде
мы расплатились молоком, хотя владелица
участка, дай ей Бог здоровья, и не
предъявила к нам никаких претензий.
Вот после того трагикомического
случая мы и не оставляем свою скотину без
присмотра ни на минуту, благо от нашего
дома до лугов, где они пасутся, и всего-то
двести-триста метров.
Одна из непростых проблем для
частных скотоводов — это сбыт молочной
продукции. Как-то быстро ушли в
прошлое времена, когда частного молока
даже в деревне было днем с огнем не
сыскать. Сейчас рынок молока и молочной
продукции перенасыщен: везде моря
молока и сметаны и горы творога. Часами
простаивают частные скотовладельцы за
рыночными прилавками, чтобы сбыть
свой товар, в основном свежий, добротный
и вкусный, а нередко более дешевый, чем
расфасованный в бумажные пакеты на
молокоперерабатывающих предприятиях.
В поисках покупателя частник, как и в
давние времена, прочесывает этажи
городских кварталов, частник со своими
молочными бидонами, банками и
бутылками просачивается в разные конторы и
офисы: уважаемые дамы, господа и
товарищи, берите ради Христа, кушайте на
здоровье. Частник облегченно вздыхает,
когда наступает дачный сезон: хоть часть
молока теперь будут брать на дому.
Да, сбыт — это беспрестанная
головная боль частника. Сбыт отнимает его
драгоценное время, сбыт треплет его
нервы. И у многих мечта: был бы приемный
пункт в нашей деревне (селе, поселке,
пригороде), скупающий молоко у
населения по Божеским ценам, — гора с плеч.
Но этого нет нигде. Кроме как у
фермеров Григорьевых. Там немцы и
швейцарцы из григорьевского молока
насобачились варить сыр. Благодать: подоили
фермеры коров, перенесли бидоны с
молоком в сыроварню рядышком, — и все
дела. Ах, где бы найти таких немцев на
всю Россию! До революции, пишут,
сыровары да маслоделы были свои. В каждом
мало-мальски порядочном селе. Появятся
ли они снова?..
КОЛОВРАЩЕНИЕ
Можно сколько угодно сокрушаться о
неостановимости времени — оно
неостановимо. Но мы сокрушаемся.
Сокрушаюсь и я: давно ли, кажется, начал свою
крестьянскую «Одиссею», а вот уже
четырнадцать лет миновало. Первые годы ее
помнятся лучше и подробнее, они были
ярче, богаче событиями: строился,
обрастал хозяйством, добывал технику,
приводил в порядок землю.
Но все это утряслось к 1993 году, и этот
год я считаю завершающим в
формировании нашего крестьянского хозяйства.
Были потом какие-то подвижки,
изменения и усовершенствования — прикупали
кой-что из техники, в 1995-м завели вторую
корову, но все-таки именно с 93 года
началась эта размеренная, рутинная,
безостановочная работа, не позволяющая ни
заболеть (хотя болезнь навалится без спроса
и позволения), ни устроить себе полный
выходной, ни куда-либо съездить в гости.
Забыта рыбалка, забыты поездки на свою
родину и родину жены, хотя и ходу-то туда
на машине шесть-семь часов. Вся жизнь и
весь быт замкнулись в пространстве,
ограниченном домом, полем да скотным
двором. Да как-то и желание пропало в
пространственных перемещениях.
В 1994 году вышла на пенсию жена.
Хотя, и работая, она не была в стороне от
наших общих дел, но теперь она уже во
весь напряг ухватила вторую оглоблю
нашего крестьянского возка, и нам обоим
стало легче тянуть его безостановочно и
споро.
И на этом рассказ мой пора
заканчивать, потому что описывать повторяе-
154 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
мость скучно, а читать — еще скучнее. А
в этой повторяемости, привязанной к
коловращению времен года, вся
крестьянская жизнь. И хотя известно, что в одну и ту
же текущую воду дважды ступить нельзя и
что ничто в абсолютном подобии не
повторяется (в этом и счастье, иначе с тоски
бы вешаться, а не жить), тем не менее
растеплит весна — паши, сей, сажай;
запылает лето — обихаживай посадки и посевы,
запасай сено; отгорит оно — убирай
урожай, определяй его на зимнее хранение, да
в поле зябь вспаши, да двор к зиме
подготовь, да пятое, да десятое... А зимой
распорядок известный: кормить-поить-доить
скотину, во дворе прибираться, отелы
принимать, телят выхаживать...
Потом снова приходит весна, колесо
жизни устремится в новую проверть. И
так — из года в год, изо дня в день — без
отпусков, выходных и больничных. Одним
словом, каторга.
И естествен вопрос: так в чем же ее
сладость, в чем привлекательность этого
беспрестанного рутинного копошения? И
стоит ли жизнь свою или даже часть ее
обрекать на подобное прозябание?
Сколько раз я сам себе хладнокровно
задавал этот вопрос, но так и не находил
ответа. Сколько раз, призывая лишенную
эмоций логику и здравый смысл, я
пытался уразуметь: что же меня так цепко
держит в этой ипостаси и единственный ли
это путь обретения покоя и воли? Да
покой ли это и воля? И не есть ли эта упрямая
приверженность столь примитивному
образу существования свидетельство
ущербности ума и личности? Сколько раз в своих
одиноких раздумьях, отстраненно
взглядывая на себя со стороны и почти испытывая
комплекс неполноценности, я тужился
найти на все это ответ! И не находил.
И не нашел бы, пока не понял, что
холодный рассудок и безупречная логика не
советчики мне в разрешении этой задачи,
потому что находится она не в сфере
здравой логики, а в сфере души.
И тогда все встало для меня на свои
места, и я перестал напрасно мучить себя
и терзаться внутренне. А ответ оказался
настолько же простым и неоригинальным,
как и задаваемые вопросы: если дело,
которым ты занят, под завязку заполняет
твою душу, заставляя ее, эту
нематериальную субстанцию, и петь, и ликовать, и
возноситься, то оно стоит и твоей кажущейся
несвободы, и физического самоистязания,
и самой жизни вообще. И совсем уж
наплевать, что это за дело: собирание ли
бутылочных наклеек, скакание ли по сцене,
корпение ли над листом бумаги или
тысячи и тысячи еще чего.
Наверное, все, что я сейчас сказал, —
литературщина и банальность. Но где мне
взять иных слов? И как их расставить,
чтобы, не вторя сказанному другими,
обозначить все переливы и колыхания души
собственной. И какими неведомыми
глаголами поведать о том состоянии ее, когда —
вешним ли утром, знойным ли летним
полуднем или в час вечернего заката, —
замерев посреди поля, я вдруг почти
физически ощущаю сладчайшие,
пронизывающие все насквозь токи земли, да так остро
и непереносимо жгуче, что вот пал бы тут
и остался навек! И только полыхнет в
сознании одна безутешность: поздно все
началось, и мало мне было отпущено лет на
отбывание этой добровольной каторги.
Но и в клубящемся тумане остаточных
дней своих не мыслю себя отрывным от
круговерти привычных дел, от этих тощих
косогоров, от глин, млеющих под
дерновым одеялом, от хмурых перелесков, да от
растрепанных сырыми ветрами ивняков,
да от тростниковых пожен, да от узкой, в
заячий перескок, речки Ушачки,
скользнувшей вдоль моих пажитей и пропавшей
за сорочиными черемушниками. Да еще
от игрушечных наделов своих, площадью в
три гектара, от луговых трав, сена, навоза,
картошки, от скотов своих драгоценных,
кандалами повисших на наших с женой
жизнях, но и беззаветно любимых нами, и
радующих нас, и кормящих нас.
155 НЕВА 11*2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга ,
И нет ощущения ущербности от
выбранного, нет сожаления от
непричастности к занятиям более возвышенным и
высокополетным, как нет сожаления и о том,
что, увязши по маковку в делах своих
крестьянских, я, наверное, много чего
пропустил в жизни, не испытал всех
наслаждений и соблазнов ее. Да и зачем они? Да
всего и не охапнешь, только душу
вымотаешь.
А мне так хорошо и покойно было
внутри себя все эти четырнадцать лет
моего крестьянствования, что и не надо
ничего иного.
Ушаки, февраль 2002-го
ПОСТСКРИПТУМ
Пока я корпел над своей «Сладкой
каторгой», в стране как-то совершенно
незаметно произошло событие, которое, даст
Бог, изменит к лучшему ситуацию в
нашем многострадальном сельском
хозяйстве.
Дело в том, что нынче Дума приняла, а
Президент подписал новый Закон об
обороте земель сельскохозяйственного
назначения, дающий право купли-продажи
земли российским гражданам и сдачи в
аренду ее — иностранным.
Относительно купли-продажи, хотя я
безоговорочно «за», все же сильно
озадачен и не могу взять в толк: кто, скажем, у
нас в Ушаках пожелает (и сможет) купить
землю для серьезного крестьянствования
на ней? Ведь в начале 90-х, когда эту
землю любой желающий мог получить даром,
кроме меня, грешного, и не нашлось
охотников в нашем селе надеть на шею
крестьянское ярмо. Теперь же, когда рабочих
мест полно в промышленных отраслях,
вряд ли кто у нас соблазнится землей.
Кому она нужна?
И надежда моя на спасение
российских земель зиждется, увы, не на наших
внутренних трудовых резервах, а на
участии в этом западного фермера. А
желающие сесть как на наши черноземы, так и
на старопахотные земли центра и северо-
запада, надо полагать, за рубежом
найдутся: чем тесниться на голландских
польдерах да на альпийских высокогорьях, не
лучше ли попытать счастья на российском
раздолье, благо рынок сельхозпродукции
здесь бездонный. И если это случится,
зарубежные фермеры придут к нам,
конечно, со своей техникой, со своими
технологиями и со своим добросовестным
отношением к земле и работе на ней. И ничего
погибельного для нас в этом нет, благо в
российской истории подобные
прецеденты уже имели место неоднократно.
Вспомните заселение немцами Поволжья
при Екатерине Второй, превратившими
иссушенные степи в цветущий сад.
Вспомните массовые миграции карелов на
пустующие новгородские, псковские и
тверские земли. Вспомните немецкие колонии
на Украине и под Петербургом. А колпин-
ские старожилы, не забывшие довоенные
годы, по сей день добрым словом
вспоминают старательных немцев-колонистов,
кормивших своими овощами всю округу.
Мне же, ушакинскому жителю, за
примером далеко и ходить не надо. По рассказам
моих пожилых односельчан, еще в 30-х
годах прошлого столетия, семьдесят лет
назад, в наших окрестностях тут и там стояли
богатые хутора пришлых прибалтов. И
хутора эти, сметенные коллективизацией, и
их хозяева давно канули в небытие, а
названия тех поселений сохранились — мы,
ушакинцы, по сей день ходим за грибами
да ягодами на Берзино, на Юткевича,
Грундаля и Паутино. И хотя на месте
хуторов теперь дремучие леса, но заметны
еще и следы неутомимой человеческой
деятельности: заплывшие мелиоративные
канавы, прямые аллеи дорог, а кой-где —
купы дубов и лип, обозначающие места
расположения хуторских усадеб.
А ведь эти пришлые Берзины, Паутины
и Грундали трудились на наших землях и
во благо России, производя
сельхозпродукцию и платя налоги. Кому от них плохо
было? И кому, скажем, плохо сейчас от
немцев и американцев, развернувших
156 НЕВА П'2002

Г. Чистяков. Сладкая каторга
свой бизнес у нас в районе? Львиную
долю налогов в районный бюджет вносят
недавно построенный американцами
завод «Катерпиллар» и
реконструированный немцами наш бывший «Хим-дым» —
еще недавно отравляющий всю округу
Тосненский завод бытовой химии, а
ныне— чистенькое, экологически
безвредное совместное российско-немецкое
предприятие «Эра». Устроиться на работу
в эти предприятия — великая удача. Там и
зарплата, и социальная защита работников
на порядок выше, чем в обычных
российских производствах. Ну а о трудовой
дисциплине и говорить нечего: за малейшую
симпатию к Бахусу вышибут с
предприятия незамедлительно.
Конечно, у иностранных инвесторов,
внедряющихся в нашу экономику, на уме
отнюдь не чистая благотворительность, а
свои сугубо материальные интересы. Так
и западные фермеры, если они к нам
придут, будут руководствоваться теми же
интересами. Прибыль — основа основ
рынка. Но часть ее в виде налогов пополнит и
нашу казну.
А главное — хоть в какой-то мере
остановится запустение российских земель.
Мы сами их при минусовом
демографическом прогнозе на десятилетия вперед,
обрабатывать будем не в состоянии. Это
очевидно.
И мне кажется, что одной из самых
трудных задач будет — заманить к нам
западного фермера (восточные сами
налезут). И главным противодействием этому
явятся не наши Зюганов с Анпиловым, а
западные политики — в тамошних верхах
тоже не дураки сидят, и многих очень
устраивает упадочное состояние нашего
сельского хозяйства: давайте, мол, валяйте
и дальше хозяйствовать на земле со
своими колхозами-совхозами да мелким
частником, а мы-то уж вас пососем, мы-то уж
на вас пооттянемся!
Что же касается всяких страхов, то не
грядущего на наши просторы западного
фермера нам надо бояться. Бояться нам
надо самих себя, опустивших Россию до
неспособности кормиться от своей земли,
разучившихся или просто не желающих
на ней работать.
157 НЕВА П'2002

I ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА ГО
ЛЕВ ГУРСКИЙ
А ВЫ - НЕ ПРОЕКТ?
1. СЕМЕЧКИ FOREVER
Герой полузабытой детской повести
придумал страшную казнь —
поставить перед приговоренным мешок
семечек. Рано или поздно бедняга не
удержится и станет лузгать, лузгать эти
дурацкие семечки, пока распухший язык не
перекроет ему кислород...
Книжные сериалы — те же семечки.
Первую и вторую горсти вы сгрызаете с
удовольствием, третью машинально,
четвертую. .. двадцатую... а рука все тянется
к мешку, услужливо подставляемому
изуверами-издателями. Non-stop. В одном из
первых своих романов я назвал книжный
бизнес едва ли не самым жестоким — и
был бит коллегами за алармизм.
Вглядываясь ныне в российскую действительность
(она гораздо динамичней, чем
американская), я нахожу новые подтверждения этой
жестокости. Рынок беллетристики в
России держится на трех китах: подлости
издающих, жадности издаваемых и безволии
потребляющих.
О слабодушии последних я уже
упоминал вначале. Массовая литература, будучи
протезом жизни либо лекарством от
жизни (зависит от жанра), равно следует
принципу повторяемости ad infinitum.
Привыкший видеть красивых живчиков на
красивых ландшафтах, потребитель всегда
Лев Аркадьевич Рурский —
русско-американский писатель, автор политических романов
и иронических триллеров («Убить президента»,
«Перемена мест», «Опасность», «Спасти
президента» и др.), два из которых выдвигались на
Букеровскую премию, а один стал основой
телевизионного сериала «Д. Д. Д. Досье детектива
Дубровского».
надеется увидеть ТЕХ ЖЕ самых
живчиков на примерно ТЕХ ЖЕ ландшафтах. И
если малая форма злит, то безразмерность
эпопей олицетворяет покой. Сегодня
рассказ труднее пристроить, чем повесть,
повесть — чем роман, роман — чем
многотомный сериал, зато уж сериалы
отрываются с руками и оплачиваются издателями
по высшей ставке.
Говорите, не продается вдохновение?
Ну-ну. Теперь издательским гонораром
можно приковать пишущего к книге-без-
размерке надежнее, чем бойца-смертника
к пулемету. И не в том беда, что «Ach,
mein lieber Augustin», бесконечно
закольцованный механизмом литшарманки,
легче продать, чем Моцарта. Проблема в
другом. Поставленным в условия
жесткого конвейера, авторам САМИМ выгодно
давить в себе ростки моцартианства. И
пусть бы дело ограничивалось этим! (В
конце концов, настоящего Вольфганга
Амадея, ежели он есть, не пропьешь.)
Элементарный профессионализм — вот
что не выдерживает финансового
прессинга. Жадность губит лучших из фраеров.
Если в кинобизнесе гранд-мастера, сняв
пенку — будь то «Робокоп», «Никита»
или «Невыполнимая миссия», —
брезгливо уходят прочь, оставляя шакалам-сери-
альщикам догладывать кости, то в
литературных джунглях (особенно российских)
палач и жертва едины в одном лице:
авторы портят СОБСТВЕННЫЕ песни. Лично.
Построение сюжета, логика характеров,
особенности композиции — все это
подчиняется не литературным, но
экономическим законам. Там, где краткость —
сестра бедности, где длинноты приносят при-
158 НЕВА П'2002

Л. Гурский. А вы — не проект}
быль, где протяженность жизни
персонажа имеет денежный эквивалент и где точка
ставится в месте, указанном
бухгалтерией, — там кончается искусство (даже
маленькое, для бедных), а судьба с почвою
уже и не дышат. Отмучились...
Кстати, некоторое время назад издатель
заказал одному автору сиквел его
популярного романа — с обещанием, в случае
успеха, пролонгировать договор на
многотомный сериал: благо в конце первой
книги герой оставался в живых, и
приключения этого проныры можно было
тиражировать дальше... Увы, г-н сочинитель в
рынок вписаться не смог. И почти что
готовый сиквел своих «Мертвых душ»,
ужаснувшись, предал огню.
2. ОХ, МИСИМА-ХИРОСИМА!
Японцы обложили со всех сторон. Из-
за жалюзи припекает японский месяц
ниссан. На столе вместо кильки — суши,
вместо водки — проклятое сакэ. В телевизоре
на всех каналах наш Миша Дудикофф
изображает ниндзя. Заталкиваешь кассету
в «Панасоник», а там родного Де Ниро
уже зовут Ронин: и это не фамилия, это
самурайский титул. Дожили! Кидаешься
под одеяло, начинаешь считать овец — тут
же является какой-то Мураками и
половину овец забирает себе...
О пресветлая богиня Аматэрасу!
Дозволь сменить тему. Поговорим о
литературе и власти. В Стране Советов власть
любила литературу и иногда, придушив в
объятиях, выпускала: как Ленин Горького.
Ильич, по широте душевной, и первую бы
глыбу выпустил из страны (пусть бы
зеркало русской революции пускало зайчики
на каприйском пляже). Но зеркало допело
арию «Свободен, свободен, свободен
наконец!» несколько раньше.
Сталин прочел много, но матерым
человечищем никого не называл (разве что
Маяковского приласкал посмертно —
назло Ленину). Зоркость у него была, однако
вкус отсутствовал. Недаром перед тем, как
уничтожить Мандельштама, генсек
выспрашивал у Пастернака: «Но ведь он
мастер, мастер?» — ему хотелось убить
настоящего поэта, он боялся глупо
продешевить...
Хрущеву обязаны Нобелевками аж
три лауреата по литературе: первого
Никита Сергеевич затравил до всемирной
славы, второго разрешил (слава не
заставила себя долго упрашивать), а третьему
слепил первый героический факт
биографии. Трагедия самого Хрущева состояла в
том, что он обогнал время. Пригибая
творцов громовым воплем «пидарасы!»,
первый секретарь ЦК и не подозревал, что
лишь забегает вперед, обозначая контуры
официальной моды арт-тусовки начала
грядущего века.
Брежнев сам был слишком крупным
писателем, чтобы терпеть рядом с собою
много коллег. Скукожив наличный состав
литературной братии до размеров СП,
Ильич-2 мирно дал дуба, передав дела
Андропову. И Андропов, и Черненко
промелькнули так быстро, что на посту не
успели ничего толком прочитать.
Вся горбачевская перестройка
началась с реабилитации Гумилева и
Набокова. Вначале публику еще до дрожи
интересовало, с кем же генсек — с «Огоньком»
али с «Нашим современником»? К авгус-
ту-91 Михаил Сергеич мог быть хоть со
старцем Серапионом, никого это не
волновало: гласность.
По той же причине о литературных
вкусах Ельцина известно одно: фамилия
его любимого писателя (Юмашев).
Дальше — загадка. За десять лет награждались
и белые, и красные, и все такие разные,
так что перечень свел бы с ума любого
аналитика.
О вкусах Путина не знает никто.
Любимый фильм эксперты вычислили —
«Криминальное чтиво» (к сцене встречи Бутча
с Вегой отсылает выражение «мочить в
сортире»). Но вот литература?.. Еще
накануне первых судьбоносных выборов, когда
ТВ показало Владимира Владимировича в
кимоно на татами, автора этих строк охва-
159 НЕВА П'2002

Л. Гурский. А вы — не проект}.
тило ужасное предчувствие. Кимоно,
маленький рост, невозмутимость,
самурайская жесткость... Ох! Если вдруг любимый
писатель Путина — какой-нибудь Юкио
Мисима.
Россию ждут суровые испытания.
Простым харакири под банзай граждане не
отделаются.
3. ДВА СТВОЛА В ЧЕТЫРЕ РУКИ
В Китае, если кто не помнит, живут по
преимуществу китайцы, и сам
Председатель Мао тоже был китайцем. Однажды
Великий Кормчий Поднебесной Народной
Республики не в шутку занемог — да так,
что даже любимец Председателя,
искусственный соловей, работающий на
пальчиковых батарейках, не смог своими
механическими песнями под фонограмму
излечить Великого Кормчего. Хунвэйбины из
пресс-службы уже стали вывешивать
информационные дацзыбао, где
рассказывалось о чудесном состоянии здоровья
Председателя, о его крепком
рукопожатии, о великолепном цвете лица, об
отменном дыхании Чейн-Стокса и о том, что —
несмотря на мелкое недомогание —
товарищ Мао будет вечно жить в наших
сердцах. К счастью для Председателя, в
окрестностях его дворца объявился настоящий
живой соловей, чье восхитительное пение
отогнало прочь и хворобы, и саму
Смерть, и даже хунвэйбинов с их
дурацкими дацзыбао. С той поры товарищ Мао
правил еще долго-долго, пережив и
товарища Сталина, и товарища Хрущева, и
еще неоднократно переплывал Янцзы
вдоль и поперек с соловьем на плече, на
равных обсуждая с ним злободневные
вопросы текущей политики...
Чему же учит нас эта мудрая притча?
Тому, что пение под «фанеру»
провоцирует у слушателя тяжкие недуги? Да,
безусловно, этому, но не только. Может
быть, еще тому, что нельзя доверять
китайскому электронному ширпотребу
(откажет в самый неподходящий момент)? И
этому тоже, конечно. Но опять-таки не
только. Главный смысл притчи
несравненно шире: будь ты хоть великий вождь, хоть
простой городовой, без настоящего
напарника тебе не выплыть. Сегодня два
самых великих кинокитайца — Джон By и
Джеки Чан — убедительно это
подтверждают.
Разумеется, дальневосточные
кудесники из Голливуда всего лишь сняли пенку,
присвоив и растиражировав в
«полицейском» жанре литературные открытия доки-
ношной эпохи. Ибо темой напарничества,
к примеру, пронизана вся великая
приключенческая литература XIX столетия —
прямая прародительница сегодняшней.
Другое дело, что, двигаясь ощупью,
наугад, методом проб и ошибок, наши
писатели далеко не сразу подобрались к
идеальным тандемам типа «Холмс—Ватсон»
или «Вульф—Гудвин».
Кое-что угадалось изначально. Было
ясно, что напарники должны взаимодо-
полнять друг друга, дабы недостатки
одного плавно перетекали в достоинства
другого — и наоборот: один думает, другой
прыгает, один лежит, другой бежит, один
стар, другой суперстар... С теорией было
ясно, вот практика хромала. Оптимальная
пара «Онегин—Ленский» не сложилась
из-за пустяка: автор зачем-то вплел
любовную линию, в результате чего
напарники принялись палить друг в друга, а не во
внешнего врага (коим, несомненно, был
французский резидент мсье Трике).
Перспективная связка «Печорин—Максим
Максимыч» распалась по несколько иной
причине: автор сделал старика чересчур
святошей, и, пока тот нудно остерегал
молодого напарника от случайных связей с
туземками (а напарник огрызался),
исламские террористы без проблем
обстреливали наши блок-посты.
Впрочем, авторские права на самый
гениальный тандем в русской литературе
были уже почти в руках у Ивана
Тургенева. Пара «Рудин—Герасим» во всех
отношениях выглядела идеальной: слово и
дело, мудрость и сила, бунтарство и зако-
160 НЕВА П'2002

Л. Гурский. А вы — не проект?
нопослушание... Ах, если бы Иван
Сергеевич еще и свел этих персонажей в одном
произведении! Век спустя не оказалось бы
нужды в поделках г-на Акунина. Увы:
говорливый Руцин и немой Герасим так и не
стали друзьями, не взялись за руки, а
потому пропали поодиночке. Одним
российским национальным приоритетом
стало меньше, одним зарубежным —
больше. А в выигрыше, как всегда, оказались
китайцы.
4. КАША ИЗ ТОПОРА
РОДИ РАСКОЛЬНИКОВА
Красноармеец Федор Сухов из
«Белого солнца пустыни» на вопрос порученца
Черного Абдуллы, желает ли он, Сухов,
умереть сразу или сперва помучиться,
отвечал без раздумий: «Хотелось бы,
конечно, помучиться». Фраза стала культовой.
Хотя нелишне заметить, что сам герой до
такого ответа, скорее всего, просто не
додумался бы — это сценаристы, умнички,
ему разжевали и в рот положили. Мол,
надо, Федя, надо. Карма у нас такая.
Сверхсмысл реплики героя очевиден.
Поскольку смертные муки Распятого есть
предмет неизбывной зависти российского
образованного сословия, садомазохизм у
нас издавна в крови. Принято считать
главным спецом в этом деле Достоевского,
однако он, конечно же, не был одинок.
Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Блок и даже
сам Юрий Юлианович Шевчук
героически уклонялись от объятий сытой-умытой
Родины и соглашались вступить с ней в
мистический брак, только ежели она
окажется грешной пьяной нищей уродиной,
заезженной дураками и жуликами,
иссеченной кнутом и выброшенной в ров под
насыпь. Недаром ведь Толстой тащил
своего князя за ней, арестанткой, по
Владимирке, Брюсов заманивал гуннов и
скликал своих палачей приветственным
гимном, Коган радостно ложился под трактор
Истории, Пастернак-Живаго согревал
холод своего бытия тайной струей
страдания, а Визбор и вовсе требовал лечить
страдание страданием же (Similia similibus
curantur). В общем, многие отметились.
Новейшие времена дают нам немало
еще более откровенных примеров, когда
разномастные культур-лоханкины
априори оголяют задницы, призывая розгу. В
конце столетия российский
кинематограф, например, разродился тремя
лентами: «Окраиной», «Ворошиловским
стрелком» и «Братом-2», где классовая
ненависть, насилие и ксенофобия стали
движителями сюжетов. Продюсеры стыдливо
признавали, что грех имеет место, но
ссылались на кассу. Режиссеры что-то
снисходительно плели про постмодерн в
упаковке народности. Народ же приценивался к
снайперским винтовочкам и запасался
булыжниками, чтобы бить витрины и шибко
умные головенки творцов.
На гребне волны мазохизма особо
засветились российские книгоиздатели, чьи
суицидные наклонности видны
невооруженным взглядом: под обложкой каждой
второй книжицы в манком переплете
зреют новые октябрьские революции вкупе с
хрустальными ночами. Многие
произведения, выходящие в популярных
детективных сериях, можно безболезненно
перепечатывать в национал-патриотических
изданиях — от журнала «Молодая гвардия» до
газеты «Завтра». Рефрен все тот же:
богатые — сволочи, власть паскудна, Россию
жиды продают жидам, от умников самое
зло, и их нужно лупить по очкам и
шляпам. Поскольку время митингов вышло,
радикальные идеи ныне перемещаются
под обложки криминальных романов и
действуют оттуда прямой наводкой. Это
как в «Обитаемом острове» братьев
Стругацких: газету «Завтра» можно не читать,
на лимонно-ампиловские тусовки не
ходить, папу Зю по ящичку не слушать, а их
суждения все равно просочатся к вам —
со страниц беллетристики.
Потенциальные сеятели разумного-доброго-вечного,
раздирая язвы, помогают превращению
Человека Разумного в Человека
Озлобленного и варят кашку из Раскольникова топо-
6 Зак 543
161 НЕВА П'2002

Л. Гурский. А вы — не проект?.
ра. Еще совсем недавно «обличительный
роман» под видом триллера был не
популярен, однако теперь его аудиторию
приращивают. Конечно, и западная
беллетристика приторговывает иллюзиями — но
такими, которые помогают обществу
удержаться от анархии. Российские же
мрачные симулякры сегодня провоцируют
раздрай в обществе.
Что ж, если творцам так невтерпеж
пострадать, пусть погуляют ночку-другую
по темным переулкам столицы. Распять их
там не распнут, но катарсис по мордам
будет обеспечен без всяких революций. И
творцам приятно, и окружающим не в
убыток.
5. ТЕ ЖЕ МАСКИ, ТОЛЬКО В ПРОФИЛЬ
Привычное не режет глаз. Именно
поэтому мы, к примеру, не чувствуем,
насколько глупо выглядит знакомое с детства
словосочетание «неуловимые
мстители» — оксюморон не слабее, чем
«сладкая соль» или «честный автоинспектор».
Ибо классическая месть по-настоящему
сладка — лишь когда нетороплива,
обстоятельна, красива, не обходится без
театральных эффектов и аханья обалдевших
свидетелей вокруг. Кроме того, для
подлинного мстителя сакральное действо
Сведения Счетов гораздо важнее его
личной безопасности (или даже жизни) и
нередко предполагает финальную
самоотдачу в руки благородно-незрячей бабушки
Фемиды. Распорядок действий
приблизительно таков:
1. Явление фигуры со шпал ером в
минуту торжества жертвы. 2. «Ты еси,
сотворивший сие!». 3. Бац гаду контрольку в
лоб. 4. «Вяжите меня, люди добрые! Я
сделал дело»...
В свою очередь, понятие
неуловимости абсолютно неотделимо от предельно
сжатого хронометража, понятной спешки
субъекта действа, скомканности самой
процедуры экзекуции и, разумеется,
ухода героя от ответственности по
достижении цели. (Ситуацию с ковбоем
Неуловимым Джо, которому можно и не
торопиться, мы сейчас не рассматриваем.)
Итак, если мститель в чистом виде есть
очевидная примета романтического
мировосприятия, то неуловимый мститель —
это Тяни-Толкай, ежесекундно
разрываемый на две части природными силами
романтизма (день вчерашний) и
прагматизма (день сегодняшний). Спасти мутанта от
мучительной гибели в первый момент
рождения на свет может лишь одно
дополнительное условие, вводимое в игру
извне: анонимность или псевдонимность
мстителя. В этом случае нешуточная
внутренняя борьба разгорается уже на
самом игровом поле, между казусом Зорро
и казусом Фантомаса.
Вариант Зорро наиболее близок к
романтической первооснове образа. Герой
скрывает лицо за черной маской только
из-за того, что количество объектов
мщения не позволяет ограничиться лишь
одной театрализованной акцией; в тот
момент, когда число таких объектов
сократится до одной единицы, настанет миг
срывания всех и всяческих масок — и
последнего удара по Пороку, уже с открытым
забралом. Тактика Зорро есть тактика
одиночки. Иное дело — Фантомас. За этим
стоят организация, кадры, техника,
финансовые ресурсы. Он-то может наносить
удары по всем фронтам и обходиться без
прикрытия. Может, но не хочет.
Предпочитает перекладывать вину за свои поступки
(проступки) на посторонних людей: пусть-
де журналист Фандор сам доказывает, что
не крал бриллиантов!
Разница тактик продиктована
различием конечных целей двух знаковых
персонажей. Месть Зорро конкретна, поскольку
объекты заранее сосчитаны (тебе, тебе и
тебе — по заслугам, остальные отдыхают).
Конечная же цель Фантомаса — всегда
глобальна, а потому всегда оказывается
фикцией; она, как и облик самого героя в
маске, не имеет четких очертаний.
Именно поэтому Фантомас воспринимается
как часть той загадочной силы, которую
162 НЕВА П'2002

Л. Гурский. А вы — не проект?
вечно умом не понять, которая вечно
хочет, как лучше, и вечно наступает на
грабли...
Увы, в последние годы российским
гражданам настойчиво предлагается
примириться с суетливой неуловимостью
чиновных мстителей, делая выбор только
между Зорро и Фантомасом. Но оба
хуже. Государство-Зорро — это смешно:
сильна же власть, которая прячется под
маски спецназа и оттуда, из прорезей,
скороговоркой обещает торжество
справедливости! Впрочем, государство-Фанто-
мас — это не только смешно, но и
страшно: неразумие то же, зато ответственность
за него равномерно поделена на тысячу
должностных лиц-масок. Среди которых,
понятно, никогда не отыскать ни единого
подлинного лица.
6. КАНТ, ОН ЖЕ ПУПКИН
Три вещи издавна волновали
немецкого философа Иммануила Канта: звездное
небо над нами, нравственный закон
внутри нас и причина переименования его
родного Кенигсберга в Калининград. То
есть изобретателю категорического
императива было ясно, что с философской
точки зрения конкретный бородато-очкастый
старикашка Калинин гораздо
предпочтительней некоего абстрактного кёнига—уже
хотя бы в силу того, что Михаил Иванович
абсолютно познаваем и, стало быть,
ноуменом не является. Смущало Канта
другое. Необходимость такого
переименования вообще. В принципе. Смысл простой
замены вербальной оболочки явления при
сохранении его сущности и функций...
Основоположник кантианства не мог
раскусить краеугольного камня советской
цивилизации: внешняя динамика,
маскирующая глубинную внутреннюю статику.
Человек, родившийся в Царицыне,
проживший несколько десятилетий в
Сталинграде и на старости лет перебравшийся в
Волгоград, в реальности не сдвигался ни
на сантиметр. Учитывая низкую
пропускную способность транспортных артерий,
дороговизну проезда, ужасающее
де-факто гостиничного сервиса и т. д.,
государство предлагало своему винтику суррогат
свободы. Протез прогресса. Видимость
перемен. «Общепримиряющий» (по
Высоцкому) бег на месте. Стремительные
перемещения Перми в Молотов и обратно,
Екатеринбурга в Свердловск и обратно, дрейф
Набережных Челнов в сторону города
Брежнева (с последующим
восстановлением status quo) — это и многое другое
создавало иллюзию нескончаемого
путешествия. Из старой жизни в новую, из новой
в новейшую. Симптоматично, что и
распад советской империи (виртуальный —
ибо геологическая платформа осталась
стабильной и географические координаты
населенных пунктов не сдвинулись ни на
градус, ни на минуту!) был обозначен
топонимическими подвижками: к примеру,
Фрунзе двинулся в Бишкек, Алма-Ата
ужалась до Алматы, а Таллин, напротив,
отважно расширился еще на одну букву.
Нечто подобное происходило также и
в области антропонимики. В пору, когда
власть особенно рьяно перемещала по
карте населенные пункты, въяве не двигая
их, гражданам дозволено было следовать
примеру географических точек. Именно в
20-е и 30-е годы истекшего столетия
социум сам поощрял смену гражданами имен
и фамилий, донельзя упрощая процедуру,
делая ее рутинной. «Пойду я в контору
«Известий», / Внесу восемнадцать рублей
/ И там навсегда распрощаюсь / С
фамилией прежней моей», — писал Николай
Олейников. Подобная простота открывала
дорогу репрессиям: в бюрократическом
государстве гражданин Орлов, ставший
Козловым (пример из процитированного
Олейникова), или гражданин Какашкин,
сменивший фамилию на Любимова
(пример из Эмиля Кроткого), или группа
Ивановых, выбравших фамилии
поразнообразнее (пример из Ильфа), уже совершали
«бумажное» самоубийство.
Ликвидировать человека, который сам начал
подобную процедуру, было не так сложно...
163 НЕВА П'2002

Л. Гурский. А вы — не проект}.
Впрочем, из области чистого
людоедства перейдем к более приятным
материям. Не столь распространенным
явлением — зато значительно более
оптимистическим по своим результатам! — следует
признать трансформацию названий
произведений искусства, также
наблюдавшуюся в советскую эпоху. Принято считать,
будто процесс этот напрямую связан с
цензурным гнетом или редакторским
произволом. Действительно, когда,
например, картина Хуциева «Мне двадцать лет»
выходит на экраны под названием
«Застава Ильича», это выглядит вкусовщиной.
Или когда роман Айтматова «И дольше
века длится день» после первого издания
обращается в невнятный «Буранный
полустанок», это может быть сочтено
мелкой пакостью давно покойному
Пастернаку. Или когда успешнейший богомоловс-
кий роман «В августе сорок четвертого»
становится душноватым «Моментом
истины», это может показаться дурацкой
страховкой от неконтролируемых аллюзий
с «Августом четырнадцатого»
Солженицына... На самом же деле смысл
подобных эволюции, скорее всего, в ином. Так
как физически невозможно было
умножить количество достойных произведений,
приходилось заниматься подменой,
умножая их виртуально (дабы в итоге получить
ДВА фильма Хуциева, ДВА романа
Айтматова, ДВА романа Богомолова и т. д.).
Что ж, из всей советской практики эту
надлежит использовать и сегодня.
Учитывая засилье культурного ширпотреба и
малое количество нынешних шедевров,
сегодня следует в срочном порядке
заняться переименованием наиболее
значительных произведений прошлого — дабы дать
им вторую жизнь и снова пустить в
оборот. Вместо тошнотворно-фекального
Сорокина или лебядкинообразного Пригова,
вместо мелко-мстительного Говорухина
или плоско-державного Глазунова
запустить — в оболочках иных названий —
Лермонтова, А. К. Толстого, да хоть Грабаря с
Юоном, хоть Петрова с Водкиным...
Против такой практики, думаю, даже
придирчивый старик Кант не стал бы возражать.
Тем более что старика можно и не
спрашивать. А, подобрав этому жителю
Калининграда новое приличествующее
имя, просто взять да и выпустить под ним
«Критику чистого разума» новым
изданием. Думаю, разойдется. Если еще
название придумать поприличней.
7. МЕЧТА ИДИОТА,
ОНАЖЕУЛОВКА-22
Никиту Сергеевича Хрущева народ не
любит за многое: за лысину, за Крым, за
кукурузу, за совнархозы, за Пастернака, за
сокращение армии. Но больше всего его,
конечно, не любят за обманутые надежды:
обещал к 1980 году коммунизм — и
бессовестно надул. Соврал. Наплевал в душу.
Между тем хрущевоненавистники как-
то забывают, что к моменту
предполагаемого коммунизма Никита Сергеевич был
уже шестнадцать лет как не при
должности, причем последних девять — вообще в
могиле, под черно-белым памятником
работы Неизвестного. И, следовательно, все
претензии по части непостроения
бесклассового общества в одной, отдельно
взятой стране надо предъявлять его
партийному преемнику, Ильичу-второму.
Но как раз Брежнева, между прочим, за
отсутствие коммунизма в год олимпиады
никто не ругает. Аберрация памяти:
Никита остался в памяти народной
неугомонным живчиком с шилом в заднице,
стучащим ботинком в ООН и рычащим с
трибуны на бедняжку Вознесенского, а
Брежнев — несчастной перманентной
развалиной, которой дай Бог «сиськи-масиськи»
прошамкать и лишнюю звездочку себе
приколоть на грудь трясущимися руками.
А поскольку «коммунизм — это
молодость мира, и его возводить молодым», то
Леонид Ильич как бы не виноват...
Между тем к 80 году коммунизм,
чисто теоретически, в СССР мог быть
построен. С точки зрения идеологии все было
подготовлено: надстройку сочиняли не ка-
164 НЕВА 1Г2002

Л. Гурский. А вы — не проект}
кие-нибудь обкомовско-райкомовские ун-
тершарфюреры с трехклассным
образованием и не разухабистые поэты-песенники
(с их примитивным «хлеба горбушку — и
ту пополам!»), но специально обученные
и науськанные на высокую цель писатели-
фантасты, коим для пропаганды
кристальных образов светлого завтра была
выделена особая трибуна в виде издательства ЦК
ВЛКСМ «Молодая гвардия» (оно и
выпекало в год до двух десятков единиц
хранения социального оптимизма — каждая
штука тиражом от 50 тысяч экз. и выше).
Не случайно авторов менее
прямолинейных и склонных к рефлексии, всяких там
Стругацких-Булычевых, Альтовых-Михай-
ловых всеми правдами и неправдами
отгоняли от типографских машин. Не
случайно, что строгую селекцию проходили
зарубежные фантасты, предназначенные
для перевода: тиражировали лишь тех, у
кого скулы сводило от социального
критицизма, в сочинениях которых сжигались
книги и поедались люди. Империализм с
человеческим лицом был самой страшной
ересью, так как на упомянутое лицо
только у нас должен был быть вечный
эксклюзив. Советские антифукуямы,
отрабатывая партзаказ, легко разобрались даже с
такой философской проблемкой, как
перспектива бесклассового общества.
Поскольку даже с точки зрения
марксистской ортодоксии можно было усмотреть
легчайший намек на будущий застой
(вроде по достижении цели «история
прекратит течение свое»), именно фантастами
была запущена в оборот неуязвимая
формула: «Коммунизм — не стабильная, а
развивающаяся формация» (цитата из
романа Александра и Сергея Абрамовых
«Хождение за три мира»). Иными
словами, грядущий коммунизм, как и
предшествующий ему социализм, мог
последовательно проходить многочисленные
стадии: начальную, юношескую, зрелую,
спелую. .. а там, глядишь, Солнце превратится
в Сверхновую, и некому будет разбираться
в дефинициях.
Неплохо дело обстояло и с
материальным обеспечением грядущего.
Нефтедоллары наполняли казну, и денег могло бы
хватить для повсеместного небогатого
равенства — благо народ уже успел
привыкнуть к дефицитам и с пониманием
отнесся бы к ограничениям типа: «Сегодня
потребности в мясе нет» (из анекдота начала
80-х). При наличии «железного занавеса» и
жестко контролируемых СМИ коммунизм
пауперов — с небольшими неявными
исключениями для «внутренней партии»
(все равны, но некоторые равнее) — мог
существовать довольно долго. До тех
самых пор, пока ежедневный рацион
гражданина счастливого грядущего
приблизился бы к блокадной норме...
Как ни кощунственно это звучит, от
коммунизма нас спасли Афганистан и
Олимпиада-80: даже партийные бонзы,
привыкшие брать деньги из тумбочки,
сообразили, что два широкомасштабных
проекта одновременно с коммунизмом
нашей плановой экономике не потянуть.
А уж после Афгана накатило падение
мировых цен на нефть... Стало не до
будущего — разобраться бы с настоящим. Так
что сегодня, когда несостоявшейся мечте
уже перевалило за двадцать, по-новому
воспринимаешь давнюю хохму про
«замену коммунизма олимпиадой». Повезло,
что заменили. Бог упас. Спасибо «сись-
кам-масиськам».
8. ХОЛОД ЕСТЬ ХОЛОД,
ЖАРА ЕСТЬ ЖАРА
Шалун уж отморозил пальчик. Ему и
больно, и смешно. Если бы он тот же
пальчик обжег, черта с два бы засмеялся...
Пушкин подметил чисто российский
феномен восприятия холода и тепла. Если
рассуждать логически, и то, и другое — в
крайних своих проявлениях (лед и
пламень) — должно вызывать у нас
одинаковую опаску. По идее, мы должны
отрицательно относиться как к резкому, на много
градусов, повышению температуры, так и
к ее стремительному падению: на обоих
165 НЕВА 1Г2002

Л. Рурский. А вы — не проект?-
концах воображаемого термометра нас
подстерегает небытие. Тем не менее беда
со знаком «минус» вызывает у нас
меньше беспокойства, нежели напасть со
знаком «плюс». «Здоровью моему полезен
русский холод» — эта строка Пушкина
оказывается самым правдивым зеркалом
русской ментальности и предопределяет
вектор дальнейшего развития русской
литературы. Недаром ведь появление у
Фадеева в «Разгроме» двух обаятельных
героев, названных Морозкой и Метелицей,
выглядит столь же естественно, сколь и
непрерывная (независимо от времени года)
апелляция нашей телерекламы к зимней
свежести — идеалу, к коему должен
бесконечно стремиться вкус импортной
жевательной резины. Не случайно Дед Мороз
и Снегурочка прижились на нашей почве,
чего никогда не удалось бы каким-нибудь
Деду Огню и Искорке (симптоматично,
что бажовская Огневушка-поскакушка —
персонаж отрицательный). Недаром
народный поэт Некрасов, отметивший факт
вхождения русской женщины в горящую
избу как подвиг (то есть действо,
категорически противное ее природе), с такой
легкостью позволил умертвить свою героиню
морозу, причем даже присвоил
хладнокровному палачу звание воеводы.
Впрочем, названный герой этой
поэмы «Мороз, Красный нос» (чья главная
отличительная черта внешнего облика так
соответствует национальному архетипу!)
палачом, строго говоря, не является. В
русской культуре смерть от холода носит
черты временности и таит в себе
возможность воскрешения. У того же самого
Пушкина семь богатырей, констатировав
гибель царевны, не подвергают тело
скорбному обряду кремации, а помещают его
в хрустальный фризер — до лучших
времен. Только холод нам друг, товарищ,
брат. Поэтому образ Птицы Феникса,
восстающей из пепла, чужд нашему
мировосприятию: сгорела так сгорела. Мы с
пониманием воспринимаем гипотетическую
картину преисподней как пылающей
геенны, где грешники проходят
принудительную термообработку, однако натура наша
никогда бы не отозвалась на творение
великого итальянца Данте Алигьери,
вообрази тот гигантский холодильник, где каждый
круг Инферно соответствовал бы витку
обледеневшей фреоновой трубки.
Кстати об аде и итальянцах.
Закономерная смерть соотечественника Данте,
замерзшего в русских снегах, стала темой
известного стихотворения Светлова — и
одновременно предопределила провал в
нашей стране грандиозного (по тем
временам) блокбастера «Красная палатка»
Михаила Калатозова. Несмотря на участие
в фильме Шона Коннери, Клаудии
Кардинале и Эдуарда Марцевича, картина о
замерзшей экспедиции Нобиле не нашла
отзвука в русской душе. Ад не мог являться
в образе ледяной пустыни, он может
ассоциироваться у нас, напротив, лишь с
пустыней песчаной и жаркой, что, к слову
сказать, обеспечило успех фильма
Владимира Мотыля и сочувствие к человеку,
горячий ад преодолевшему, красноармейцу
Сухову...
В общем, по зрелом размышлении
кажется очевидным, что Западу с Востоком
трудно сойтись друг с другом не по
причине инертности (воспетой Киплингом), а
прежде всего в силу разницы
температуры культурного слоя. Именно поэтому в
каждом жесте нового российского
руководства опасливый Запад продолжает
видеть намек на грядущее похолодание и —
на всякий случай — продолжает
романтизировать людей, «вернувшихся с холода».
То есть примерно тех, которых в России с
недавних пор припечатывают словом
«отморозки».
9. БЬЕТ ПЕРВЫМ ФЕДЯ
«Я первый! Я открыл!» — вопил
грибоед овский Фамусов. А чего первый-то?
Чего открыл-то? Дурацкую сплетню о
Чацком, истершуюся в труху уже через
час. Но уж этот час — мой, не замай,
пасть порву... Грустно. В свое время, ког-
166 НЕВА И'2002

Л. Гурский. А вы — не проект?
да явился на свет михалковский
«Сибирский цирюльник», мигом
материализовались два претендента на право
первородства Никиты свет Сергееича. Один
вспомнил, что раньше Михалкова подавал
похожую сценарную заявку (похожую
примерно на уровне «любить — убить —
Америка»); другой оповестил мир, что
некогда сочинил фельетон с таким же
названием (правда, совсем про другое).
Замечательно, что обоих кандидатов в
первопроходцы нисколько не волновала
нулевая судебная перспектива их криков
(главное — громкость, чтоб все вокруг
заметили). Еще менее упомянутых активных
граждан смущало одно немаловажное
обстоятельство: оспариваемый у Михалкова
сюжет был, мягко говоря, не гениален, да
и название, из-за которого весь сыр-бор,
исполнено на уровне дешевой «кроко-
дильской» хохмы, а уж никак не на уровне
заголовка блокбастера стоимостью в 40
миллионов $. За что боролись-то? За
право отвоевать приоритет в пошлости у
Никиты Сергеевича? Вот загадка.
Помнится, в начале 50-х, когда
сражались с низкопоклонством, власти, по
крайней мере, старались закрепить первенство
в важных отраслях (хотя опять-таки без
малейшего шанса выиграть тяжбу в судах):
гражданам втолковывали, что галоши
впервые придумали у нас (мокроступы);
паровоз братьев Черепановых первее уат-
товского; радиоприемник у Попова
стибрил макаронник Маркони; первый
монгольфьер построил подьячий Крякутной, а
не Монгольфье, а первый аэроплан
сочинил Жуковский (не поэт) и никак не
братцы Райт... Наконец, ренгтен гораздо
раньше Рентгена придумал русский царь
Иван Грозный, неоднократно заявлявший
боярам: «Я вас, сукины дети, насквозь
вижу!»
В 60—70-е процесс перетягивания
канатов вышел в открытый космос. Чтобы
на полгода опередить американцев и
первыми запустить в небо очередную
металлическую хреновину, тратились
гигантские деньги, сравнимые с бюджетами
развивающихся африканских стран. При этом
практическое значение тех же прогулок
лунохода или жертвоприношения
дворняжек было ничтожным, зато
пропагандистская составляющая — огромной. (Отсюда-то
и пошли гулять фантазии, будто ВСЯ
советская космическая программа не что иное,
как огромный блеф, а народ дурят при
помощи телевизоров и газет.) Высадка
неугомонных штатников на Луну подвела
черту: дальше спорить было не о чем.
К началу 80-х борьба патриотов за
приоритеты как-то скукожилось и отошла в
область литературных сюжетов. Сражение
уже шло за виртуальные открытия.
Истовые фантастолюбы доказывали, что
машину времени раньше англичанина-хитреца
Уэллса изобрел условно русский прозаик
Александр Вельтман; что прототипы
роботов раньше Чапека возникли в русском
фольклоре; что весь жанр
англо-американской fantasy прятался в шинели Гоголя
(на худой конец — в арестантской робе
раннего Достоевского); что Хаксли и Ору-
элл вышли из Замятина... а впрочем, и
Томас Манн — из Льва Толстого, и
Ионеско — из Хармса и что даже по части
перверсий мы опередили всех, родив
создателя «Лолиты»...
Кажется, лишь сегодня, когда
державные амбиции первой в мире страны,
побежденной социализмом, поблекли,
помаленьку стихают глобальные споры на тему,
кто первый сказал «мяу». А с развитием
коммуникаций потихоньку приходит
ощущение, что человечество так-сяк едино и
стремление доказать свой локальный
приоритет чаще всего попахивает паранойей.
Хотя совсем удержаться от дурных
привычек трудно. Но можно. Но трудно.
.. .Кстати, первое в мире литературное
описание полтергейста зафиксировано,
черт возьми, в России — в поэмах Корнея
Чуковского «Мойдодыр» и «Федорино
горе»! Прошу занести в протокол.
167 НЕВА П'2002

Л. Гурский. А вы — не проект}.
10. КРАСОТА
КАК ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ МЧС
Есть немало знаменитых литературных
бонмо, которые при ближайшем
рассмотрении оказываются недоразумениями.
Например, часто приводится фраза то ли
Маршака, то ли Василия Яна (в авторстве,
к счастью, никто документально не
уличен): «Для детей нужно писать так же, как
для взрослых, но лучше». Элементарная
инверсия позволяет изготовить на основе
этого афоризма определение литературы
для взрослых — «так же, как для детей,
только хуже» — и прийти в уныние: чем
этот трюизм отличается от «Лошади
кушают овес и сено»? Да ведь девять
десятых советской (а впрочем, и
постсоветской) литературы подпадает под такое
определение! Тоже мне, бином Ньютона...
Не менее распространена у нас дурная
традиция приписывать классикам
малоудачные изречения их персонажей.
Алексей Максимович Горький, например,
безусловно виновен в людоедской фразе:
«Если враг не сдается, его уничтожают»,
однако не стоит усугублять его вину перед
потомками фразой вусмерть
назюзюкавшегося Сатина: «Человек... это звучит...
гордо!» С таким же успехом мы могли бы
ставить подпись «Горький» и под другим
изречением того же босяка из той же
пьесы: «Когда я пьян, мне все нравится!»
(Данная фраза, кстати, хорошо объясняет
и внезапно возникшую сатинскую
гордость за людей; странно, что маститые
горьковеды этого не заметили.)
И уж, конечно, гораздо более, чем
Горького, жаль Антона Павловича.
Создателю «Дяди Вани» вовек не отмыться от
ответственности за словоизлияния
пьяного (опять-таки) Астрова, который — надо
отдать должное персонажу! — предваряет
свой набивший оскомину девиз нынешних
кутюрье («В человеке все должно быть
прекрасно...» и т. д.) честной оговоркой:
«Надо сознаться — становлюсь
пошляком».
Однако титул почетного инвалида
русской словесности все-таки по праву
принадлежит Федору Михайловичу. Вот уж
кого затерроризировали Красотой — так
это его, не в добрый час сочинившего
«Идиота». Зернышко достоевской
обмолвки за столетие выросло в целую
философию...
Нет, конечно, о том, что Красота есть
страшная сила, люди смутно
догадывались и до Достоевского. Но только
благодаря ему Красоту наконец в России
оценили по достоинству. И после долгих
утрясок на самом высоком уровне возвели ее
в приличествующий ранг особого
структурного подразделения МЧС и придали ей
положенный штат сотрудников,
мобильные средства связи (плюс вертушку для
непосредственного выхода на Шойгу) и
специальную красную кнопку под
стеклышком с надписью «В случае чего —
разбить!». Подразумевалось, что Красота
станет последним средством, секретным
оружием и одновременно мирной
палочкой-выручалочкой для нашей погрязшей в
прагматизме технологической
цивилизации. В момент, когда бравые парни из
службы «911» скорбно разведут руками,
отважные горноспасатели в трауре
освободят от касок свои головы, опытные
врачи уныло зачехлят свою реанимацию,
летчики — пропеллеры, военные — стволы
пушек, милиция — мегафоны и дубинки,
на горизонте в белом венчике из роз
народу явится Она.
Перед собою Красота будет толкать
тележку с обломком статуи Праксителя, в
свободной руке держать кассету с
Феллини, в зубах сжимать фолиант
«Божественной комедии», под мышкой нести
«Подсолнухи» ван Гога, а на шее (где у всякого
порядочного альпийского сенбернара
привешен бочонок с ромом) — плейер,
заряженный сонатами ван Бетховена в исполнении
ван Клиберна. С такой мощной
экипировкой Красота прибудет к эпицентру любой
опасности — и немедленно спасет мир.
Это теперь аксиома. Красота не может
не спасать, поскольку за последнее столе-
168 НЕВА П'2002

Л. Гурский. А вы — не проект?
тие других полезных занятий мы ей не
придумали. Художественный критерий
был фиговым листком для эстетов,
которым дозволялось с ним носиться только в
минуты, свободные от потрясений.
Эстеты, впрочем, и сами осознавали, что лишь
до времени «Ч» Красоте дозволено
работать вхолостую и ничего, кроме зрения
(слуха, вкуса, осязания) тонких ценителей,
не радовать. Когда же в очередной раз
грянет Осознанная Необходимость, штык
приравняют к перу, перо — к бумаге,
поэты кинутся пробуждать чувства добрые
своими лирами. И все заверте... Все
обязательно заверте. Надежды главы
государства на МЧС и лично Сергея Шойгу,
очевидно, не оправдались: на Дальнем
Востоке по-прежнему мерзнут, на Кубани тонут,
в Якутии стонут. Так что, похоже, на
самом верху уже принято решение и час
Красоты — последнего патрона в
обойме! — настал.
P. S. Сразу после Нового года
Президент России Владимир Путин принял в
Кремле Геннадия Хазанова. Кажется,
началось.
И. А ВЫ —НЕ ПРОЕКТ?
Был такой веселенький рассказ у
британского фантаста Брайана Олдисса — «А
вы не андроид?». Герой рассказа,
прибитый тяжкой поступью
научно-технического прогресса, начинал подозревать в своих
близких замаскированных роботов. Пять
страничек из пяти это выглядело чистой
паранойей, но в предпоследнем абзаце
рассказа родная жена героя, не выдержав
очередного теста, рассыпалась вдруг на
колесики и шестеренки...
Нечто подобное происходит сегодня в
литературном мире — и примерно с теми
же печальными последствиями.
Вероятность того, что за популярным именем на
обложке книги могут скрываться
несколько нанятых райтеров (явление, именуемое
«проектом»), сделала писателей
подозрительными, вынудила их следить за
удачливыми коллегами и доносить на них, куда
следует. Сначала Эдуард Тополь
обрушился с обвинениями на своего бывшего
соавтора по «Журналисту для Брежнева»
Фридриха Незнанского: мол, никакого Не-
знанского вообще не имеет места, а все
романы Фридриха Великого есть проект и
созданы коллегиально — разными людьми
разного возраста-пола и даже разных
политических убеждений (оттого, мол, и
ясно, почему автора от романа к роману
прибивает то к демократам, то к
патриотам). Friedrich Neznansky попытался было
вякнуть в газетном интервью, что он
живой и его даже можно потрогать руками,
но соперничающая сторона немедленно
объявила интервью фальшивкой, портрет
писателя — фотошопной поделкой, голос
на пленке — синтезированным.
После того, как литературный папа
Саши Турецкого в глазах прогрессивной
общественности распался на шестеренки,
в детективной среде усилились разброд и
шатания. Хрупкая Полина Дашкова
объявила нежную Марину Серову фантомом,
изготовленным десятком здоровенных
мужиков — по преимуществу
безработными саратовскими сценаристами. В ответ
Марина Серова обвинила Полину
Дашкову в том же самом — только теперь
фигурировали голодные студенты Литинститу-
та. Авторессы сошлись в клинче, на роль
третейских судей были приглашены отец
«Бешеного» Виктор Доценко, отец
«Слепого» Андрей Воронин и отец Фандорина
Борис Акунин. Однако во время
разбирательства реальность всех трех отцов была
также поставлена под сомнение. После
неприятного скандала, ознаменованного
рукоприкладством (в ходе которого у
актера, игравшего роль Доценко, оторвали
приклеенную эспаньолку и стерли две
татуировки из трех), припертый к стенке
Акунин сам малодушно признал, что и
он — проект, плод любви издателя
Захарова и востоковеда Чхартишвили к Питеру
Акройду и Николаю Лескову.
Глядя на детективщиков, и фантасты
169 НЕВА 1Г2002

Л. Гурский. А вы — не проект?
принялись с сомнением оглядывать свои
ряды. С первого же захода были зачищены
Макс Фрай (оказавшийся немолодой
супружеской четой) и Генри Лайон Олди
(оказавшийся четырьмя
братьями-близнецами, из которых всего один жил в
Далласе, а все остальные были рассеяны по
территории СНГ — от Харькова до Кушки).
Ввиду неопровержимых улик сдался
Сергей Лукьяненко, под именем которого,
оказывается, уже десять лет творила целая
группа свердловских фанов во главе с
известным писателем-педагогом
Владиславом Крапивиным. Однако наибольшим
афронтом сопровождалось разоблачение
Василия Головачева, чьи боевики
выстреливались (за доппаек и лишнюю дозу ам-
фитамина) пациентами сразу восьми (!)
маниакально-депрессивных палат в
клинике имени Кащенко.
Так называемая «серьезная»
литература сдалась разоблачителям почти без боя.
Стало очевидным, что публициста
Дмитрия Галковского из чисто спортивного
интереса давным-давно сотворили — при
помощи игральных костей, спицы,
философского словаря и словаря обсценной
лексики! — два лихих критика из старого
состава «Независимой газеты». На
другого Дмитрия, стихотворца Пригова, как
выяснилось, еще с 1983 года перманентно
работала младшая группа элитного
детсада АН СССР (с 1991 года — РАН)
«Родничок»: сразу сделалось понятным и
происхождение знаменитого «Милицанера» —
трудное слово «милиционер» дети не
могли выговорить. Дольше всего
продержался Владимир Сорокин, оберегаемый
издательством Ad Marginem, но и его тайну
удержать не удалось. Оказалось,
например, что проект «Голубое сало»
изготовлялся и финансировался сразу двумя
заинтересованными структурами —
лондонским гей-клубом (ради популяризации
русского варианта light blue) и
украинским РУХом (ради раскрутки брэнда
«сало»). И так далее...
...Ошеломленный всей открывшейся
правдой, автор этих строк попытался
получить комментарий на сей счет у
Виктора Пелевина — самого известного знатока
виртуальных литтехнологий. Однако
дозвониться до него так и не удалось.
Анонимный источник в издательстве «Вагриус»
сообщил по секрету, что Pelevin давно
вошел в фазу проекта и что реального
Пелевина издательство вот уже четыре года
держит на цепи в одной из новоафонских
пещер, а тексты всех новых пелевинских
сочинений создает, комбинируя из старых,
симпатичная компьютерная программа
VP-117. DIR — та, которую Виктор
Олегович сам имел неосторожность написать в
1996-м.
170 НЕВА П'2002

АЛЕКСАНДР РУБАШКИН
ПИСЬМА ПРОШЛОГО ВЕКА
За несколько десятилетий
литературной работы как-то незаметно
появляется эпистолярный архив. Специально
письма не хранил, но многие были дороги
теми личными отношениями, которые
ценишь наравне с работой: без них жизнь
была бы пресной, механистичной. Из
сотен деловых и личных посланий я отобрал
те, что позволяют увидеть само время;
характер переписки раскрывает черты
авторов, да и адресата.
Возникал вопрос, насколько
интересными окажутся для читателя «чужие
письма», посланные в прошлом веке людьми,
не всегда широко известными. Нынче и
прежние знаменитости уходят в тень. На
такой вполне возможный вопрос могу
ответить: все это документы, не сочинения,
сама история. Письма и определенный
комментарий к ним позволяют увидеть,
насколько переживания, радости и даже
просто неприятности рядовых граждан
отражают внутренний мир человека
определенной эпохи.
Велика разница между тем, получены
ли письма из архива, или их публикует
сам адресат. Он представляет чаще всего
уже ушедшего человека и тем выполняет
долг памяти. У такого публикатора все из
первых рук, ему не надо «собирать
материал». В этом преимущества подобных
публикаций.
На этих страницах представлены
письма литераторов старшего поколения: А. Е.
Горелова (1904—1991), ленинградского
критика и литературоведа, автора книг о
русской литературе; Н. Н. Яновского
(1914—1987), сибирского литературного
деятеля, критика и литературоведа, автора
двух десятков книг и составителя
многотомного «Литературного наследства
Сибири»; Л. И. Левина (1911—1999),
издательского работника и критика; а также
профессора Тартуского университета,
исследователя творчества А. А. Блока 3. Г.
Минц (1927—1991) и австрийского
журналиста, участника обороны Ленинграда
Ф. Фукса.
Открывается подборка письмами
московского очеркиста, критика и социолога
В. Я. Канторовича (1901—1977).
«ОЦЕНИТЕ СТЕПЕНЬ
И РАНГ ДРУЖБЫ...»
Москвич Владимир Яковлевич
Канторович и сибиряк Николай Николаевич
Яновский были моими постоянными
корреспондентами. Оба старше меня —
первый на три десятка лет, второй лет на
пятнадцать. Познакомились мы по-разному,
подружились на всю жизнь. В 1957-м я
был в Москве и заглянул в Центральный
Дом литераторов (ЦДЛ), где проходила
дискуссия московских публицистов. По
молодости ввязался в тогдашние споры об
очерке. В перерыве заседания ко мне
подошел пожилой — по моим тогдашним
меркам — человек, впрочем, весьма
крепкий, и представился: «Владимир
Канторович. Я вас читал, и мне понравилось ваше
выступление...» Уже через час Владимир
Яковлевич расспрашивал меня, где я
остановился в Москве, и предложил переехать
от моих друзей в их с женой коммуналку
на Софийской набережной. Все
происходило в «быстром темпе». Совещание
состоялось днем, ранней осенью, так что мы
еще успели с моим новым знакомым зай-
171 НЕВА П'2002

А. Рубашкин. Письма прошлого века
ти на теннисный корт, на котором он
восстанавливал форму; позади были годы
заключения и ссылки... А начиналась
литературная биография экономиста и
социолога с публикаций начала тридцатых в
горьковском журнале «Наши
достижения». Теперь ему предстояли «вторичные
дебюты».
Я не сильно допекал Канторовичей,
пока они жили в коммуналке, хотя
раскладушка всегда меня ждала, но после их
переезда в свою квартиру возле метро
«Аэропорт» наши московские контакты
стали более тесными. Иногда он звонил в
Ленинград, спрашивал, когда приеду,
чаще писал. Почерк был ужасный, хуже
моего, все чаще строчил на машинке. Мы
обсуждали литературные новости, я читал
у него тамиздат и самиздат, включая,
например, «Архипелаг ГУЛАГ». Владимир
Яковлевич смеялся: «Если к нашему
писательскому дому подогнать самосвал, то
его не хватит, чтобы вывезти всю
„нехорошую литературу"». Порой мы ссорились.
Так, перед приходом его давнего друга
критика И. Гринберга он попросил не
затрагивать при нем какие-то острые для той
поры политические проблемы. Я же со
своим максимализмом сказал, что вот у
меня нет таких друзей, при которых
существовали бы «запретные темы».
— Не учите меня, с кем мне
дружить, — вспылил Владимир Яковлевич...
Пришлось признать свою неправоту,
хотя любви к И. Гринбергу у меня не
прибавилось после его прихода и обтекаемых
разговоров. Я сдерживал себя, чтобы не
поздравить с... версткой его книжки о
Вадиме Кожевникове, которую видел в
редакции «Знамени», возглавляемой этим
художником пера.
Еще одно разногласие, до
столкновений не доведшее, было связано со
скептическим отношением моего доброго
хозяина к Эренбургу и, особенно, моим
занятием его творчеством. Тут каждый остался
при своем мнении, которое я высказал в
своих статьях и книгах.
Писем мы писали друг другу много,
Канторович не оставлял без внимания ни
одну мою публикацию, высказывался о
прочитанном, делился планами. Позволю
себе привести для примера лишь два
письма», относящихся к середине
семидесятых годов. По ним можно представить
круг интересов писателя и тогдашний
уровень обсуждения литературных и
социальных проблем.
26/V(73)
Дорогой Александр Ильич!
Вы не приезжали в Москву (или
скрылись от меня), так что вопросы,
предполагаемая Ваша консультация могут быть
завершены только в письме. Если это Вам
не покажется скучным.
Я наконец пришел к заключению, что
засохну окончательно, если не начну
работать над новыми темами. Практически
полгода я не работаю или делаю вид, что
работаю. Висит надо мною постоянно
перерабатываемая рукопись 2-го издания
книги об очерке, в которой 12 листов
новых. По-моему, «Сов. писатель» смеется
надо мной.
И вот я задумал заставить себя
работать над новыми темами. Выйдет не
выйдет, успею не успею, надо заставить себя.
Подумайте, если не лень, вслух над
избранными мною темами. Но я прошу не
мыслей по существу. Посоветуйте мне
источники: что читать, кого припомнить?
Вот эти темы:
1. О русском эссее (имею в виду не
синоним русского очерка, а именно поджанр
его, который мы сами называем эссеем).
Я опираюсь на одно немецкое
исследование (ФРГ) Бруно Бергера, которое
законспектировал для себя.
Из русских эссеистов вижу перед
собой: Агапова, Гранина, Атарова (заметки
писателя), А. Битова («Уроки Армении»),
Вл. Орлова, удача последнего только
одна — образы автоматизации в
«Знамени» 70-х, Данин, ак. Вернадский.
172 НЕВА 1Г2002

, А. Рубашкин. Письма прошлого века
Подскажите, кто еще характерен как
эссеист в России? В особенности из
ученых (популяризаторов я, как и Бергер,
исключаю; в науке эссеисты идут своим
путем, непременно выходя из рамок одной
науки, естественно, отличаясь стилем,
широтой взглядов, публицистичностью,
эстетикой).
Подскажите, пожалуйста!
2. Вторая часть формулы: обратные
связи литературы и жизни (это работа на
год или годы, явно завершить не успею,
но начать хочу).
(Далее В. Я. Канторович приводит три
эпиграфа для этой социологической, в
сущности, работы: из Л. Толстого о
женских портретах Тургенева, которых до
него в жизни не было, а потом
появились; из Герцена — о том, как
художественная книга «усиливает черты
реальных современников»; наконец, из М.
Горького о «чудаках». Излагаю в целях
сокращения.)
Теперь возвращаюсь к тексту письма:
.. .у Лидии Гинзбург интересно оценен
с этой стороны кружок Станкевича и
сказано, что такие письма, переживания
были невозможны при Пушкине и,
конечно, во времена Карамзина (значит, каждые
15 лет иная психология). Знаком с
литературой о типажах и прототипах Тургенева.
Само собой, знаю о
распространенности идеалов Корчагина, «Молодой
гвардии» (не хочу об этом).
Припомните книги, статьи, где бы
эволюция общественного сознания
сопоставлялась с литературными рядами (я нашел
это в книге Ю. Кузьменко «Мера
истины»).
В принципе хотелось бы упереться в
советский период. Но, как Вы понимаете,
здесь много трудностей. Что первичнее:
жизнь или литературные образы, которые
почти всегда «в струнку»? Литература
часто живет «традициями» (навязанными).
Исключение — период аксеновской
прозы, например. Ну, а где, как отражены
молодые люди из нового потерянного
поколения? Изучать их по Шевцову и Кочето-
ву? Я к тому же хочу собрать материал не
об отражении жизни литературой, а о
влиянии литературы на жизнь.
Вот тьма вопросов, друг мой. Буду
очень рад, если поделитесь со мною
ответами. Если разберу Ваш почерк, буду
втройне благодарен.
Ваш В. Канторович.
P. S. Напишите о своих делах.
Приступили ли к книге о военной публицистике
Ленинграда? В моих источниках имеется в
виду Ваш обзор в «Сибирских огнях».
Были и письма иного характера: и
конкретные просьбы достать какую-либо
книгу, и фактические рецензии на мои
работы. Он писал всегда открыто, без экивоков.
Вот еще одно письмо с незабываемой
первой фразой:
Дорогой Александр Ильич!
Оцените степень и ранг дружбы.
В ожидании анализа на отщипнутую у
меня из гортани дольку опухоли я все же
дошел до библиотеки и прочитал как
Идашкина, так и Вашу статью.
Очень хорошо написана Ваша статья.
Достаточно интересных примеров для
обоснования Ваших взглядов. Со
взглядами Вашими я полностью
солидаризируюсь. Да, пожалуй, тезис о субъективности
мемуаров, что отнюдь не противоречит и
не мешает поискам истины, сегодня
разделяет большинство.
Дурак Идашкин (еврей в стане
юдофобов) глубоко убежден в том, что
уполномочен определить, какие взгляды и
воспоминания написаны с правильных
позиций.
Тем не менее я Вас поздравляю.
Получить рецензию почти того же объема, что
статья, — почетно. Быть выруганным
«Октябрем» — почетно. Наконец, сама
статья Идашкина не разгон, а полемика. И
главным образом не с Вами, а с Эренбур-
гом, который сидит у них всех в печенках
173 НЕВА П'2002

А. Рубашкин. Письма прошлого века
(странным образом и моя печенка на него
плохо реагирует, в особенности на
беллетристику и конъюнктурные статьи, но не на
мемуары, начиная со второго тома).
Словом, все в порядке. Я уверен, что
даже ленинградские журналы не
посчитают, что Вы дезавуированы.
Не принимайте близко к сердцу мое
вступление в письме. Я весьма спокойно
отношусь к мысли о смерти, поскольку
болезни на меня со всех сторон
набросились, и возраст преклонный, и
профессиональных перспектив не осталось.
Это правда, мы живем эти две недели
весьма мирно, дружно, даже приятно —
боли меня не мучают.
26/4 Ваш В. Канторович
Я оценил «степень и ранг дружбы».
Для меня было внутренней
необходимостью свою следующую большую работу,
которая вышла уже после его ухода из
жизни, предварить следующими словами:
«Памяти друга, писателя-публициста
Владимира Яковлевича Канторовича».
СИБИРСКИЙ НЕСТОР
Случайно откликнувшись в «Звезде»
(1958, № 2) на книгу о
писателях-сибиряках, составленную новосибирским
критиком и сотрудником «Сибирских огней»
Николаем Николаевичем Яновским, я
«приговорил» себя к знакомству (сначала
заочному), а затем и дружбе с этим
выдающимся деятелем русской культуры. Он
тепло встретил мою публикацию,
пригласил сотрудничать в журнале, где вскоре
стали печататься многие ленинградцы и
москвичи, потом были встречи с
Николаем Николаевичем в Питере, Москве и в
Доме творчества «Пицунда». Основное
общение шло через письма и взаимный
обмен публикациями. Доводилось мне
откликаться в печати на книги моего
далекого друга. Переписка шла оживленно,
однако большая часть писем шестидесятых и
даже семидесятых у меня не сохранилась,
значительнее представлен эпистолярий
последнего десятилетия жизни Яновского.
Он дает известное представление о трудах
и годах неутомимого исследователя
литературы и нелицеприятного критика. Среди
его монографических работ выделяются
книги о В. Распутине, Вяч. Шишкове, С.
Залыгине, В. Астафьеве, Вс. Иванове, Л. Сей-
фуллиной и, конечно, 8 томов —
«Литературное наследство Сибири» (ЛНС),
которое издал не академический институт, а
небольшой коллектив
«вольноопределяющихся». Душой и инициатором этого
издания, составителем каждого из томов
оставался Н. Н. Яновский.
Чего это все ему стоило (а по 1971 год
он еще служил в родном для него
журнале), можно судить по некоторым письмам.
Одно из них отражает литературную
атмосферу в годы уже наступившего
«застоя», ситуацию, сложившуюся после
подавления «пражской весны», травли
«Нового мира» и гонений на Солженицына.
1.
Дорогой Александр Ильич!
28.1.1970
Не писал я Вам давно — Вы извините
меня. Навалились вдруг болезни перед
Новым годом и в новом не оставляют.
Провалялся в общей сложности месяц, все
планы мои рухнули, и я торопливо
затыкал дыры и прорехи. Потому и молчал.
За хлопоты по поводу ЛНС спасибо.
Книга мне действительно дорога и дорого
досталась. И всякий отклик на нее просто
необходим, особенно добрый, чтоб не
погаснуть научной работе в самом ее зачатке.
О статье и рецензии Вам уже давно
должен был написать Коржев. Честно
сказать, у меня с этими юбилеями
прескверно на душе. Под звон юбилейный
«завинчивают гайки» и все прикрывают великим
именем. Кощунство.
Хочешь не хочешь, а уходишь в
историю, единственное прибежище наше.
Привет сердечный.
Н. Яновский
174 НЕВА 1Г2002

, А. Рубашкин. Письма прошлого века
Настроение этого письма —
свидетельство душевного кризиса его автора,
неприятие происходящего. Естественно,
это вскоре проявилось в общественном
положении Н. Н. Яновского. Его позиции
(антикультовая, либеральная) были
очевидны, поступки и выбор авторов — тоже
очевидны. Наступила пора, когда в
провинциальных рамках произошло столь же
«знаковое» событие, как и «уход» А.
Твардовского. Заместитель главного редактора
«Сибирских огней» был вынужден
покинуть свой пост. Вот что он писал мне в те
дни.
29.V1972
Дорогой Александр Ильич!
Вы, вероятно, и не представляете,
сколько радости доставили этим письмом
«без повода». Но повод, видимо, был —
это чувства... И что может быть
прекрасней этого повода!
22 года я проработал в «Сиб. огнях» и
теперь стал неугоден. Пока что — тем
хуже для «Огней». Я же после
выздоровления работаю как «свободный
художник» — в этом ведь есть своя прелесть:
делай что хочешь, никто тебя не подгоняет,
живешь размеренно. Кстати, для «Звезды»
я написал рецензию на книгу Л. Гладковс-
кой «Всеволод Иванов», и А. Урбан уже
ответил, что будут печатать, а
монографический очерк (о нем. —А. Р.) я написал, и
он опубликован в моей книге «Голоса
времени» (кстати, Вы получили ее? Я Вам,
конечно же, посылал, но почта иногда
срабатывает плохо). Рецензия в «Звезде»
очень хороша, сверх всякого ожидания.
Есть еще рец. в журнале «Дальний
Восток», и будет В. Уткова в «Вопросах
литературы». Составляю и дописываю сейчас
свою новую книгу листов 20—25 с
названием «История и современность».
Полагаю, что к 1975 году (к концу) я ее
завершу. Выходит под моей редакцией II т.
«Лит. наел. Сибири», готовлю сейчас т.
Ш-й. Завершаю книгу «Писатели Сибири
и Дальнего Востока. Библиографический
справочник 1917—1972». Издавать ее
будет издательство «Наука». Вот круг
сегодняшних моих занятий. Работы хоть
отбавляй.
Большое спасибо Вам за милое
письмо. Передайте привет А. И. Павловскому.
Читаю его работы, а вот переписка наша
что-то прервалась. Он много и хорошо
работает.
Привет сердечный.
Ваш Н. Яновский
Прошло всего полгода, как Яновский
ушел на «вольные хлеба», чуть раньше
его «ушли» из «Советского писателя»
меня. Я отнесся к случившемуся со мной
спокойно, появилось время на
критические отклики и работу «на перспективу».
Но Яновский работал в журнале вдвое
дольше, чем я в издательстве, он
фактически определял в последние годы лицо
журнала, поэтому обида оставалась.
Представленный им список был
абсолютно реален, за исключением последней
книги, все вышли при жизни критика, и
лишь «Библиографический справочник»
уже после его ухода. Автор как бы
подчеркивал своим письмом: «Жив курилка!
Меня не возьмешь!»
Эти «отчеты» продолжались и в
дальнейшем. 2 мая 1976 года Николай
Николаевич прислал мне подробный и весьма
благожелательный отклик на мою книжку
«Голос Ленинграда», который я опускаю.
Приведу заключительную часть письма:
3.
«...вообще был рад получить от Вас
весточку, так как давно ничего от Вас не
получал... Что еще Вы готовите, над чем
трудитесь? У меня год загружен до
предела. Готовлю IV том ЛНС, посвященный
Н. М. Ядринцеву, — это 35 печатных
листов, пишу монографию «Вячеслав
Шишков» — это книга около 20 печ. листов.
175 НЕВА И'2002

А. Рубашкин. Письма прошлого века
Все это я должен сдать к началу 1977 года,
так что дыхнуть, что называется, некогда.
Но такая работа мне по душе, лишь бы
хватило сил и здоровья...»
Были в этом письме и вопросы
литературоведческого характера. Не на все я мог
ответить. Ничего не знал (и не знаю) о
судьбе сибирского поэта В. П. Рябова-
Бельского, будто бы работавшего в
блокадном Ленинграде. Письмо же, как и
прежние, показалось щедрым, открытым. Я
чувствовал, что эти «отчеты» были
Яновскому необходимы, а мне полезны. И они
продолжались.
4.
27.V.1977
Дорогой Александр Ильич!
Посылаю Вам дружески еще одну
книжицу — получили ли Вы моего «Л.
Иванова». Теперь это и обо мне. Я знаю, как
Вы меня каждый раз пропагандировали,
потому, думаю, что Вам будет интересна
книжка — ведь Вы едва ли не первый
сказали обо мне громко и весомо в
специальном литературоведческом издании — в
«Русской литературе». Этого я никогда не
забуду.
Я только что окончил монографию о
Вяч. Шишкове — 17 п. л. по договору с
изд-вом «Художественная литература».
Скоро выйдет в Барнауле книжка
«Писатели старого Барнаула» листов на 10.
Мечтаю о своей книге «Поиск», уже составил
и предложил нашему изд-ву в
Новосибирске. Это будет книга от Ядринцева до
Распутина. А В. Распутин ведь и правда очень
талантлив, мне приятно было писать о
нем.
Будьте здоровы.
Ваш Н. Яновский
Приходится опускать многие письма,
чтобы идти к неизбежному
«закруглению» этого сюжета. Все же одно из писем
следующего года привести необходимо.
Новый ракурс, новое имя, высоко чтимое
в кругах питерской интеллигенции, в
центре письма-размышления о путях
собственных исследований.
5.
3.XI.1978
Новосибирск
Дорогой Александр Ильич!
Посылаю Вам книжку М. Азадовского,
которая, надеюсь, будет Вам интересна.
Посылаю ее Вам с чувством любви и
глубочайшего уважения, поскольку в ней
есть и мой труд — я инициатор издания,
принимал участие в ее составлении и
комментировании (изд-во не сочло нужным
это отметить, да и я из уважения к М. К. и
Л. В.1 не счел нужным это оговаривать —
важно ведь, что книга вышла и книга
хорошая).
Книги такого плана издаются у нас по
плану же, мною для себя составленному.
Это книги наших сибирских критиков и
литературоведов. Первая из них — Савва
Кожевников. Статьи и письма (вышла в
1976-м). Вторая — М. Азадовский (1978),
третью я готовлю — В. Правдухин. О
критике и литературоведе Н. Ядринцеве будет
большой раздел в IV томе ЛНС, который я
сейчас сдаю в печать на 1979 г. Я считаю
себя литературоведом и критиком Сибири
из школы Ядринцева и Азадовского,
продолжаю сознательно их традиции на
сибирской почве. Вот почему эта книга
М. Азадовского и ядринцевский том ЛНС
мне бесконечно дороги.
Извещайте меня время от времени о
себе, если почему-либо нельзя чаще.
Всегда рад весточке от Вас.
Будьте здоровы!
Ваш Н. Яновский
1 М. К. — М. К. Азадовский, литературовед,
сын К. М. Азадовского; Л. В. — Брун-Азадовс-
кая, вдова М. К. Азадовского.
176 НЕВА 11*2002

, А. Рубашкин. Письма прошлого века
С трудом отбрасываю ценнейшие
письма моего сибирского друга, чтобы не
нарушать целостности этих воспоминаний.
Но еще два письма необходимы. Одно —
свидетельство сложности пути честного,
талантливого человека среди не таких уже
честных и плодотворных собратьев по
перу, другое обнаруживает удивительную
отзывчивость Н. Яновского на
подвижническую деятельность близких ему
литераторов.
6.
2.11.1984 г.
Новосибирск
Дорогой Александр Ильич!
Меня крайне удивило и огорчило
отношение Шапошникова к Вашему
предложению. Черт знает что! Не иначе, его
съедает обыкновенная зависть — отсюда
хамство. Ведь у него была возможность
спокойно ответить, что они «нашли» (ни
хрена они еще не нашли!) как-то по-своему
отметить мой юбилей. «Беда» для
Шапошникова в том, что этот юбилей в «Сиб.
огнях» отменить нельзя, а то бы отменили,
как я теперь понял (больше года лежат три
статьи мои в журнале, и ни одной из них в
1983 г. не опубликовали, хотя, разумеется,
обещали).
В самом деле, им не стоит заниматься.
Однако же я найду способ дать ему
«сдачу».
Том Л НС я высылаю. Он только что
появился в продаже. Задержался я совсем
чуть-чуть, потому что ездил в Омск на
70-летний юбилей Леонида Иванова и
пробыл там четыре дня. Дни эти прошли
хорошо, Леонид Иванович был на
«высоте», хотя дела у них в писательской
организации идут хуже некуда: обыкновенные
провинциальные страсти без намека на
идейные разногласия. Но следует иметь в
виду, что сельское хозяйство в Омской
области не без участия Л. Иванова
поставлено лучше, чем где-либо в стране. У них
производительность труда в этой отрасли в
два раза выше, чем где-либо в РСФСР. Он
не просто писатель, он еще
писатель-практик, он не просто пропагандист, он еще и
непосредственный участник внедрения
передового опыта. Вот почему я столь
положительно отнесся к его
публицистическому роману «Березовские ориентиры»
(«Лит. обзор», 1983, № 11), хотя он не бог
весть какой романист. Вот и Потанин
отнюдь не выдающийся писатель, и я
радуюсь, что на мою долю выпала миссия
«воскресить» его как
писателя-мемуариста. Том 7 ЛНС тоже будет посвящен ему.
Я его уже сдал в изд-во. Итак, мы
продолжаем работу, а Шапошниковы пусть
завидуют...
Обнимаю.
Ваш Н. Яновский
Редкий случай, когда я не поддержал
пафос Николая Николаевича. Я, конечно,
где-то отмечал публицистику Л. Иванова,
когда он шел против устоявшихся
стереотипов, но от похвалы литератору Л.
Иванову уберегся, о чем прямо сказал
Яновскому.
Перехожу к одному из последних
писем, полученных после хорошо
отмеченного не только в Сибири юбилея Н. Н.
Яновского (1984).
7.
(без даты» не ранее 1986)
Дорогой Александр Ильич!
Получил ценную для меня книгу —
«Земля Федора Абрамова». Спасибо!
Людмила Владимировна мне ее тоже
прислала тотчас по выходу Это уже вторая
составленная ею книга. Мы ей должны
быть благодарны и за книги, и за
воспоминания. Кроме того, была организована
хорошая передача по телевидению — вел
И. Дедков. Не каждая вдова так энергично
действует. А главное — и тактично, и
умно. Прочитал я письма и Е. Добина, и
Ю.Черниченко. Согласен. Хорошие пись-
177 НЕВА 11*2002

А. Рубагикин. Письма прошлого века ,
ма с определением роли Ф. А. в нашей
литературе и места его в литературном
процессе последних лет. Вообще, книга
получилась содержательная, но Вам пора и
выступить с воспоминаниями о Федоре
Александровиче — ведь Вы его знали до
конца дней, и то, что рассказывали, было
интересно и нужно.
За сведения — особая благодарность.
Все это мне нужно для книги
«Воспоминания о Вяч. Шишкове», которая выйдет в
расширенном по сравнению с
московским изданием виде. Для Москвы я том
составлял. Это будет второе издание. Я рад,
что оно появится, — так уж я влез в
Шишкова, издал (организовал), по сути,
подготовил к выпуску полдесятка его книг.
Сейчас готовлю повесть «Прохиндей», в
сущности, главы из «Пугачева», но выглядят
они самостоятельно, не случайно Вяч.
Яковлевич издал их отдельно в 1944 году,
т. е. еще до окончания войны. Начинаний
всяких много, дай бог успеть. Ф. В. и я
шлем привет Ларисе Алексеевне и Вам.
Будьте здоровы!
Ваш Яновский
Остается завершить «портрет»
Яновского двумя высказываниями критиков.
Одно — автора этих строк о том, что
«подвижническая работа по изучению
литературного процесса Сибири ставит его имя
в один ряд с такими патриотами родного
края, как Г. Потанин, Н. Ядринцев, М.
Сергеев, К. Азадовский». Другое — Игоря Зо-
лотусского, сказавшего, что Николаю
Николаевичу «литература Сибири обязана
своей историей, как русская
историография Нестору».
«ЮРЕ ТОЖЕ ПОНРАВИЛОСЬ...»
Профессора Юрия Михайловича Лот-
мана коллеги, тартуские преподаватели,
звали Юрмихом (кто за спиной, кто в
глаза), самые близкие — Усатым, ученики же
по имени-отчеству. Для меня он был
всегда Юрой, я для него — Шурой, что не
означало большую близость, но
«домашность» отношений, еще с 1946 года, когда я
вместе с бабушкой пришел к Лотманам в
их большую квартиру на Невском,
напротив кинотеатра «Баррикада». Бабушку
мою там звали тетей Олей, а моя мама
говорила их маме, Александре Самойлов-
не, — тетя Саша. Баба Оля обращалась
проще: Саша, они были дальними
родственниками. В университете Юру я видел
нечасто, он был на два курса старше меня,
хотя и вернулся после шести лет в армии
(еще с довоенной поры и вся война).
Запомнились два эпизода, связанных с Лот-
маном. Первый — совместная с ним
экскурсия в Эрмитаж, во время которой я
убедился, что есть еще люди, знающие
библейские сюжеты многих эрмитажных
картин. Тогда я понял, что никакие усилия
не восполнят пробелов в моем
образовании и что разница наших познаний куда
больше, чем два университетских курса.
Второй эпизод был связан с нашей, тоже
совместной, больше чем на неделю,
поездкой с Юрой на дачу в Рощино, где мы
сняли какой-то хилый домик. Было
множество литературных разговоров, он
приоткрыл для меня некоторые явления XVIII
века, но особенно впечатлял его ответ на
мои рассуждения, связанные с тогдашней
(1949!) политической ситуацией. Он
сказал, что не хочет углубляться в эти дебри,
что все это может отвлечь его от главного
дела — науки, которой он уже занимается.
В ней можно опираться на материал,
который сам же и открываешь... Я ничего
не записывал, но такой подход
подтверждают и близкие друзья Юрмиха...
После переезда Лотмана в Тарту, его
женитьбы на Заре Григорьевне Минц я
видел их редко, когда он приезжал в
Ленинград, чаще Зару, которая обычно
сразу же появлялась в Публичной
библиотеке. Время от времени я им писал, книжки
свои, связанные с текущей литературой,
посылал скорее Заре, тут у нас были
общие интересы. Она же и писала мне,
передавая Юрины приветы. Один «привет»
178 НЕВА 11*2002

, А. Рубашкин. Письма прошлого века
был для меня весьма значим. Он
содержится в письме-отклике на второе издание
моей книжки о блокадном радио.
Дорогой Шура,
книгу Вашу мы с Юрой получили уже
летом, я ее сразу и прочла, но вот только
сейчас выбралась ответить. Очень тяжелое
было время: летом болела старшая
внучка, лежала в больнице с холециститом, а на
днях мы ездили хоронить тещу Мишки —
женщину моего возраста, очень
активную, очень много делавшую для наших
общих внучек. Было (и есть) и хорошее: у
Алешки родилась дочь, очень милая, ей
сейчас 1,5 месяца. Но вот свободного
времени не было совсем — извини!
Книга мне очень понравилась. Близка
она мне и потому, что много интересных
фактов, ранее мне (да и вообще)
неизвестных или мало известных. И еще в другом
смысле, каком-то интимном. Меня-то
вывезли из Ленинграда в июле (со школой), а
вернулась я уже в университет в августе
1944 года, но в блокаду умерли мой отец,
няня, много родных, блокаду пережила
моя тетя, у которой я потом жила. А до
войны я была великой слушательницей
радио, так что почти все имена мне
звучали и памятью о своем. Вдобавок в 1943—
44 гг. я жила в Челябинске в интернате
вместе с дочерьми Беккера, Петровой (у
тебя о Беккере ничего не сказано — он в
войну не работал уже, видимо?). В платье
дочки Петровой я ходила сдавать
экзамены за X класс, так как мое порвалось!
Все это далеко от филологии, но, я
думаю, ты рассчитывал и на такое —
«ненаучное» — ее восприятие. Юре книга тоже
понравилась, он передает тебе всяческие
приветы. А я обязательно кое-что из этой
книги расскажу на лекциях по советской
литературе.
Еще раз — спасибо за книгу.
Зара
1.XI.80.
Тарту. P. S. Что сейчас делаешь?
Это «ненаучное» восприятие весьма
меня тронуло. Один такой отклик
оправдывал мои усилия. Но был среди
многих — наиважнейший, от одного из героев
книги «Голос Ленинграда». Имя его не
столь известно, как имена знаменитых
тартуских профессоров Юрия
Михайловича Лотмана и Зары Григорьевны Минц,
чьи работы о русской культуре и русской
поэзии сейчас особенно широко
издаются, но имя Фрица Фукса, участника
обороны Ленинграда, гражданина
Австрийской Республики, заслуживает особого
упоминания. И тут дело не в моей книге, а
в тех подробностях, которых он касается в
своем письме. Вот его полный текст, при
публикации которого сохранены
некоторые языковые неправильности
иноязычного журналиста.
Вена,22.П.1976
Дорогой Александр Ильич!
Не знаю, с чего мне начинать — с
благодарностью или с восхищением. Думаю,
что вы даже не можете себе представить,
какой большой подарок вы мне сделали
своей книгой.
Голос Ленинграда... Сколько вы
воскресили воспоминания, сколько фамилий
и имена, которые я уже забыл. Сколько
происшествий и событий. Конечно, я в
первую очередь читал «свою» главу «И в
час тревоги». Вы очень лестно пишете
обо мне и о том, как работала во время
войны и блокады наша редакция, и я
сомневаюсь, заслужил ли я такой оценки. В
конце концов мы все выполняли только
свой долг. Я же не виноват в том, что
бомба меня не убила, что голод и цынга меня
не выгнали из этого света. Я даже не знаю
фамилию того товарища, кто предлагал
мне в августе 1941 г. организовать
радиовещание на немецком языке. Иными
словами: во всем, что я сделал, было очень
много случайного, очень много такого,
что от меня не зависело. А остальное
базировалось на сознании долга, на созна-
179 НЕВА П'2002

А, Рубашкин. Письма прошлого века
нии того, что я нужен, что нужна моя
маленькая лепта в большое дело победы, в
общее дело нас всех.
В самом деле, в те трудные для меня
дни, когда я лежал и ждал своего
последнего вздоха, я до сих пор уверен, что я только
потому не умер, потому что мне некогда
было, я пережил, ибо не было времени,
чтобы думать о болезни, о смерти.
Я удивляюсь, откуда вам, дорогой
друг, удалось собрать столько
подробностей работы радио. В вашей книге собрано
столько фактов — больших и маленьких,
творческих и чисто человеческих — и я
могу себе представить сколько стоили вам
времени и труда, чтобы их найти и
получить.
По этому поводу у меня к вам
несколько вопросов: сохранились ли в Ленрадио
какие-нибудь документы, статьи или стихи,
переданные в свое время на немецком
языке? Есть ли там какие-нибудь приказы,
которые касаются немецкой редакции (о
приеме сотрудников, о часах и
длительности вещания, о новых жанрах вещания и
т.д.).
Есть ли — кроме в радиокомитете —
где-нибудь в Ленинграде организация
(музей, горком партии, политуправление Лен-
фронта или Балтфлота), где сохранились
документы нашей деятельности на
немецком языке?
Почему меня это интересует? Потому
что я (собираюсь — если доживу и будет
настроение — писать что-то вроде книги с
моими воспоминаниями о Ленинграде. К
сожалению, у меня нет дневника, но очень
много интересных воспоминания (так у
автора. —А. Р.), частично такие, каких не
было ни в одной из уже написанных книг
и статей. Конечно, я не намерен собирать
столько фактов и подробностей, как вы
это сделали, и что меня просто восхищает.
Только благодаря чтения вашей книги я
вновь вспоминаю таких сотрудников
радио как Машу Петрову, Палладина, Пази,
Н. Орлову и других. Читал о них, смотрел
на фото и вспоминал: так ты же их
знаешь! Вот за это я вам прежде всего так
благодарен. Вы обогатили меня! И эти
фото! Ходза в позе Наполеона, Ольга
Берггольц (жаль, что не нашлось более
качественного, она была намного красивее,
чем на этом фото). К последнему фото —
восстановления трамвайной линии — у
меня два примечания: 1) Разве это было
на улице Ракова? Разве там шел трамвай?
Мне кажется, что это было на Невском
проспекте. 2) Последний, тот кто стоит и
смотрит, как другие работают, по-моему
это — я.
Итак еще раз: большущее спасибо вам.
За неимоверный труд, за прекрасный
подарок. Вы пишете: с надеждой на венские
встречи. Когда они будут? И я с
нетерпением их жду и очень надеюсь, что вы как
можно скорее упакуете свои чемоданы и
приедете в Вену. Машина с шоффом (так
в письме. —А. Р.) в вашем распоряжении.
Ждем вас!
Крепко обнимают вас ваши Аня и
Фриц Фукс.
Мои друзья и знакомые,
откликнувшиеся издалека на выход книги, как и бывшие
сотрудники радиокомитета, не знали, как
трудно проходила рукопись. Да и Фриц
Фукс забыл в своей нейтральной,
свободной Австрии реалии советской жизни.
Скажем, мысль о моей поездке в Вену
высказал Ф. Фукс во время нашей встречи
в Ленинграде. Но у меня не хватило духа
напомнить, что необходимо приглашение,
хотя и его недостаточно: моего друга В. Я.
Канторовича без всяких оснований (а
может быть, как бывшего «сидельца») не
пустили в ту же самую Вену.
Что же до рукописи, то у меня в связи с
ней была долгая переписка со старшим
(фактически главным) редактором Б. Д.
Сурисом, который все время упрекал
меня в недооценке политвещания: «У вас
телега стоит впереди лошади». В
очередном письме издательства «Искусство» от
29/1-1974 мне объяснили: «Столь
придирчиво отнестись к Вашей работе нас вы-
180 НЕВА П'2002

. Л. Рубашкин. Письма прошлого века
нуждает то обстоятельство, что тема,
избранная Вами, является политически
важной и ответственной».
В какой-то момент давление
руководства издательства и его директора Б. А.
Станчица, человека всегда
благожелательного, дошло до крайней точки. Он явно
чего-то опасался. Я хотел, чтобы это была
книга о том феномене, каким стало
именно радио в блокадном городе, а меня
принуждали к работе скорее не для
«Искусства», а для Партиздата. Директор
предложил мне... соавтора, который,
видимо, должен был поставить «лошадь», то
бишь «политвещание», на свое законное
место. Я сказал «нет» и сослался на
договор, мною ни в чем не нарушенный.
Разумеется, о том, кого мне предлагали в
соавторы, не спрашивал, оставалось
догадываться.
Предположения возникли через
несколько дней, когда мне вручили
«письмо» — рецензию бывшего обкомовского
работника В. Тишунина. Рядом с
подписью значилось: «Старший научный
сотрудник Института истории партии».
«Старший научный» оценил интересный
фактический материал, похвалил разделы
о художественном и музыкальном
вещании, одобрил «хороший литературный
стиль» рукописи и перешел к главному.
Оказывается, мало о политвещании,
недостаточно подчеркнуто, что не искусство,
не литература (пусть и классическая), не
музыка были «союзником» нашего народа
в борьбе с фашизмом, а «великие
политические и идейные ценности, завоеванные
им в октябре 1917 года». Я, разумеется,
эти ценности не отрицал, но у меня были
другие задачи. Мой рецензент настаивал.
Мол, недостаточно освещено руководство
радиокомитетом со стороны обкома
КПСС. «На этом фоне нужно ли так
подчеркивать роль тов. Бабушкина в
руководстве редакциями».
Напомню о Якове Бабушкине,
художественном руководителе нашего радио до
апреля 1943 года. Я и не думал
противопоставлять одного, пусть и яркого человека
партийному руководству. Но в самые
трудные месяцы блокады Бабушкин был
душой коллектива Ленинградского радио.
О нем писал в своих ленинградских
очерках А. Фадеев, о роли Бабушкина в
воссоздании оркестра и исполнении в
блокадном городе Седьмой симфонии Д.
Шостаковича рассказано в пьесе О. Берггольц и
Г. Макогоненко «Они жили в Ленинграде»
(Бабушкин выведен в ней под именем
Алексей). Скорее я написал об этом
человеке недостаточно и готов, пусть с
опозданием, восполнить пробел.
В свое время, после выхода первого
издания книжки, я получил письма его
сестер и мужа одной из них — крымского
поэта Б. Сермана. Помимо добрых слов,
были в этих посланиях вопросы, на
которые я не имел возможности тогда
ответить: «Почему Яша, столько сделавший в
блокадном радио, полуживой,
нуждавшийся в помощи, ушел из Радиокомитета,
должен был уйти, когда пришло время
хоть немного вздохнуть, может быть, чуть-
чуть укрепить здоровье?.. Может быть, вы
что-нибудь знаете об этом?..»
Кроме этих строк Б. Сермана, горьких
и недоуменных, были такие же от сестры
Бабушкина, писавшей мне о болезнях
брата, в частности, о диабете. Она тоже
недоумевала, почему Бабушкина «ушли».
Бывшие работники радио рассказали
мне о том, что произошло в далеком
апреле 1943-го, вскоре после прорыва
блокады... Придя на работу, Бабушкин зашел к
машинисткам и увидел опухшие от слез
лица. Не было оживленных приветствий.
Стояла напряженная тишина. Он не знал,
что совсем недавно одна из машинисток
напечатала приказ М. Широкова,
председателя Радиокомитета, об увольнении
Я. Бабушкина, А. Пази, В. Гурвича и еще
некоторых работников. Так входила в
действие секретная директива ЦК ВКП(б) о
чистке идеологических учреждений от
евреев. Яд антисемитизма спускался сверху,
что стало особенно губительно (почти от-
181 НЕВА П'2002

Л. Рубашкин. Письма прошлого века ,
крыто) в 1948—1953 годах. Бабушкин и его
товарищи, пережившие в Ленинграде две
тяжелейших зимы, были среди первых
жертв преступной государственной
политики.
Сначала Бабушкину дали «работу» на
радио одного из ленинградских заводов,
но оказалось, что фактически оно не
существует. Он остался без работы, без
карточек, а вскоре был мобилизован в армию.
В одну из казарм к нему приходила О.
Берггольц. Но, кроме слов утешения и
небольшой посылочки, она дать ничего не могла.
Следы этого замечательного журналиста,
рядового, необученного, теряются «где-то
под Нарвой»...
«ТВОЙ АНГО»
Анатолий Ефимович Горелов был из
немногих руководителей писательского
союза, вернувшихся после 17 лет
заключения; один из тех партийцев, бывших «рап-
повцев», что создавали Союз писателей
СССР. Главе ленинградской делегации на
съезд писателей (1934) было 30 лет. Под
его началом среди 30 делегатов с
решающим голосом значились М. Зощенко,
В. Каверин, О. Форш, Ю. Тынянов, Н.
Тихонов, С. Маршак, А. Толстой, К. Федин,
К. Чуковский, В. Шишков. У Н.
Олейникова и Е. Шварца голос был совещательный.
Это была весьма представительная
делегация. Через 20 лет, в 1954-м, проходил
второй съезд. Многие бывшие ленинградцы:
Н. Тихонов, С. Маршак, К. Федин, К.
Чуковский и некоторые другие — теперь
представляли Москву. Но и ленинградцы
(50 человек!) выглядели достойно: А.
Ахматова, О. Берггольц, В. Панова, О. Форш,
Л. Пантелеев, Д. Гранин... А. Е. Горелов
оказался на съезде как избранный член
первого правления. В кулуарах шутили,
мол, съезд не собирался так долго, ждали
возвращения Горелова.
В 30-е Горелов умудрялся
одновременно редактировать журналы «Резец»,
«Стройку», чуть позже и «Звезду», вел
отдел искусств в «Ленинградской правде» и
«Красной газете» и при этом оставался
первым секретарем Ленинградского
отделения Союза писателей. В критических
выступлениях Горелова не исчезли следы
рапповской безапелляционности, но
пастырем он был заботливым, пытаясь
защитить своих коллег от наветов. Длилось это
руководство недолго: его арестовали
одним из первых в писательской среде...
Свою тюремную эпопею он
рассказывал весьма подробно, написал о ней куда
меньше. По возвращении ему должны
были вернуть должность главного
редактора журнала: он был реабилитирован и
восстановлен в партии, но партийные
чиновники, пережившие шок от решений
XX съезда, не оставили А. Е. Горелову и
той работы, что ему была дана вначале —
члена редколлегии, заведующего отделом
критики «Звезды». Он не вписался в
систему, был независим и потому, еще не
получив пенсии, стал свободным
художником...»
Авторитет Анатолия Ефимовича
оставался высоким и среди старшего
поколения, и у нас, молодых. Он выяснил, кто
написал на него донос, и ознакомил на
собрании (!) своих коллег с этим
«сочинением» прозаика П. И. Капицы. Тогда-то и
пошла гулять эпиграмма: «Ах, как быстро
годы катятся. / Писатели уходят на этап. /
И остается только Петр Капица. / Кап, кап,
кап...»
Было у Анатолия Ефимовича какое-то
бесстрашие, харизма что ли. Он
рассказывал, как делился с уголовниками
волнующими их душу историями, да так, что один
из «авторитетов» взял его потом под свою
защиту. Физически несильный, Горелов
был вынослив, от работы в лагере не
отлынивал, почти не болел. И вот,
вернувшись, не занимая никаких должностей,
был в 60—80-е человеком, с которым
считались многие. Я спрашивал себя и ответа
не находил, в чем тут дело. Горелов
бросался помогать знакомым и незнакомым.
Заставил директора Пушкинского дома,
будущего академика А. С. Бушмина, чело-
182 НЕВА 11*2002

. А. Рубашкин. Письма прошлого века
века с известными пристрастиями и
антипатиями, взять на работу возвратившегося
после ссылки литературоведа (инвалида)
Д. Е. Тамарченко. Что Бушмину Горелов,
когда Алексей Сергеевич был свой
человек в обкоме?
Я пришел на открытое партсобрание,
где обсуждался вопрос о персональной
партийной пенсии Е. С. Добину.
Инициатором этого дела был Горелов. Узнав, что
где-то наверху дело застопорилось, он
решил поднять этот вопрос, сказав: «Ефим
Семенович не просто вступил в партию в
1919 году, он это сделал на Украине, во
время гражданской войны. Какие еще
нужны аргументы?..» Добин получил эту
пенсию.
Трудно перечислить «список
благодеяний» Горелова. Это книги прозаиков,
литературоведов, поэтов, попадавших в
издательские планы под нажимом Анатолия
Ефимовича. Ему обязаны своевременной
публикацией своих книг Л. Долгополов
(работы о Блоке и Андрее Белом), А. Ма-
кедонов (монография о русских поэтах и
поэзии), он всячески поддерживал
культуролога В. Левидова, прозаика Я. Липкови-
ча. Горелов становился последней
надеждой литераторов, отвергнутых при приеме
в СП по причинам, далеким от
творческих. .. В длинном списке гореловских
благодеяний бывал и я.
Просил Горелов не за себя, не за своих
друзей (правда, многие потом становились
его друзьями). Обращался к первым
лицам, знавшим его жизненный опыт. Он
звонил (или приходил) к Прокофьеву,
помнившему его во главе союза, к Гранину,
соседу по дому, к более молодым
руководителям писательской организации —
О. Шестинскому, А. Чепурову. Они все
знали: от Горелова не увернешься, он во
всем идет до конца. Чем мог и как мог
помогал давнему своему и своей жены Розы
Рафаиловны другу — Ольге Берггольц, —
одновременно сильной и беззащитной.
Я любил их, но вполне открытым быть
не мог. А. Е. спрашивал меня, читаю ли я
«Архипелаг ГУЛАГ». Я смотрел на него
честными глазами и... врал. Нельзя было
даже подумать, чтобы подставить их под
удар. Не мог я спросить у Горелова о его
товарище довоенных лет, работавшем
тогда с ним в «Звезде», Н. В. Лесючевском,
«консультанте» известных органов. В годы
оттепели «Люсеч» жалко оправдывался,
ссылаясь на обстоятельства давних лет.
Идеологическую «чистоту» выпускаемых
в «Советском писателе» книг отстаивал
ревностно. Помню, как во время
обсуждения книги о М. Зощенко Николай
Васильевич подчеркнул в назидание нам,
редакторам, что решения партии о журналах
«Звезда» и «Ленинград» (читай: о
Зощенко и Ахматовой) никто не отменял.
Все так, но именно через Лесючевско-
го удавалось Горелову пробивать
достойные книги. Дело у них доходило до споров,
но чаще брал верх Анатолий Ефимович.
Про Лесючевского у нас в издательстве
говорили: на донышке сосуда, где надлежит
быть совести, у нашего московского шефа
есть тонкий слой. Он весь
распространяется на Горелова. Собственные работы
Горелова о русской литературе XIX века и о
Блоке были изданы также «Советским
писателем». Они пользовались спросом.
Я часто бывал в доме Гореловых на
Малой Посадской (одно время
называлась улицей Братьев Васильевых): теплом,
уютном, можно сказать —
художественном. После 17 лет мытарств и скитаний,
долгой барачной жизни Гореловы сделали
свою квартиру — от большого
писательского кабинета до гостиной — как бы
эталоном антимещанства и максимального
удобства для жизни. Всюду царил вкус,
основанный на достатке. Войдя в этот дом,
Ф. Абрамов, писатель в материальном
отношении вполне благополучный, с
изумлением, почти недоумением воскликнул:
«Вот как вы живете!» Фигура Дон Кихота
(индивидуальной работы) на столике. Кар-
тина-«ню» на стене кабинета. Дорогие
удобные кожаные кресла. Книжные
шкафы. Ничего лишнего, никаких нагромож-
183 НЕВА И'2002

А. Рубашкин. Письма прошлого века
дений... Уютная ниша в гостиной,
приятный, неказенный светильник. Все
располагало к неспешному общению.
Помогая другим, они сами нуждались
в помощи. В меру сил мне доводилось
откликаться на их зов, а случалось,
действовать по-гореловски. Так, уже после смерти
Лесючевского, узнав, что не получается у
Горелова с давно обещанным ему
однотомником, тайком от него поехал в
Москву к С. Сартакову, ведавшему в Союзе
писателей всеми издательскими делами,
отстоял книгу, а на вопрос о предисловии к
ней тут же обязался его написать... Иногда
вместе со своим сыном я провожал
Гореловых на вокзал, где начиналось нелегкое
для них путешествие на три-четыре месяца
в литовский городок Друскининкай или на
более краткий срок в подмосковную
Малеевку. Оттуда получал десятки открыток и
многие письма, написанные убористым,
мелким почерком. Анатолий Ефимович
требовал подробности общественной
жизни, его интересовало все, происходившее
с моими близкими. Он был в курсе того,
что я писал, и, как строгий учитель,
спрашивал: что у тебя с Кольцовым? Написал
ли статью? Был ли (по делам) у Гранина?
Почему не пишешь писем?
Он передавал приветы, высказывал
свои обиды на кого-то конкретно и обещал
рассказать при встрече... Лишь в
последние два года (он ушел в конце 1991-го, в
87 лет) память его стала сдавать, и
однажды, гуляя со мной, он сказал: «Я должен
увидеть Рубашкина...» В первый раз это
меня испугало, привыкнуть к такому
всегда трудно.
Чтобы читатель услышал голос самого
Горелова, я приведу некоторые его
письма той поры, когда он все отлично помнил
и о многом весьма трезво судил. Это
будут всего четыре письма и отрывок еще
из одного. Лишь то, что имеет, по-моему,
общественный интерес и выходит за
рамки почти всех оценок моей собственной
работы.
18 мая 1980 г.
г. Друскининкай
Сашенька, дорогой,
получил письмо от Н. Н. Яновского,
сообщает нечто для тебя интересное: «Занят я
сейчас и В. Я. Канторовичем, книгу
которого составил и осенью везу в изд-во
«Сов. писатель» (мою заявку приняло).
Это будет литературно-критическая и
социологическая книга листов на 25. В. Я.
умер в 1977 году, мы с ним дружили, и эта
книга — мой долг перед ним. Москвичи
не догадались создать комиссию по лит.
наследству — так я, по сути, все взял на
себя. А книга будет хорошая, если ее
издадут в том виде, как я ее составил. И
письма в ней будут, и неопубликованные
материалы».
Вероятно, ты уже знаешь, что прибыли
мы сюда в снежную метель, дни были
холодные, лишь в День Победы
«выбросили» солнце, но лишь на один день.
Сегодня впервые +15. Слава богу, что санаторий
хороший, топили, поэтому не мерзли.
Резво бегали на процедуры, особенно Р. Р.
Но и мне перепадало.
28-го, после ужина, перебазируемся на
дачу, куда хожу каждый день за газетами и
письмами.
Как твои издательские дела?
Что-то мне не пишет Виктор
Александрович Левидов, неужели ничего не
получилось с публикациями? Узнай,
пожалуйста, у него тел.:
Привет Ларисе и потомкам.
Твой Анго
2.
5 июня 1980 г.
г. Друскининкай
Дорогой Сашенька,
большущее спасибо за книгу, от души
поздравляю. Издана она отлично:
прелестный шрифт, сильное впечатление
оставляют фотографии. Но больше всего меня ра-
184 НЕВА 11*2002

. А. Рубашкин. Письма прошлого века
строгало... посвящение Олечке1. Олечку я
очень любил, и меня всегда гложет
ощущение, что чем-то виноват, не мог ее
спасти от гложущей ее беды. Хотя и знал, что
все усилия абсолютно безнадежны. Меня
об этом и врачи предупреждали.
В нашем доме, на 2-м этаже, мы
устроили свою московскую приятельницу.
Оказалось, что она дружила с В. Я.
Канторовичем, накануне отъезда из Москвы
звонила Рае, вдове В. Я. О нем отзывалась
с большим уважением и любовью. Жаль,
что мне не пришлось с ним
познакомиться. Очень скорблю о смерти Торопыгина2.
А вот прохвосты — непотопляемы.
Привет Ларисе, Леночке с семейством,
родным. Мы с Р. Р. крепко тебя обнимаем.
Анатолиус Горелаускас
3.
10 июля 1981 г.
г. Друскининкай
Дорогой Сашенька!
Очень рад твоей весточке, ведь ты не
поклонник эпистолярной, а
следовательно, безгонорарной словесности.
Комаровскому твоему окружению я
не завидую, а возможность удирать на
Щучье озеро напомнила мне те годы,
когда и я туда улепетывал, садился в лодку и
блаженствовал.
В 1957 году мы жили в Комарове на
даче, а я, избегая ненужных встреч,
позавтракав, убегал куда подальше, осваивая
незнакомые мне окрестности. А однажды,
пересекая подсохнувшее болото,
перескакивая с кочки на кочку, разглядел вдали
женщину, меня явно поджидавшую.
Я обомлел, когда, перейдя трясину,
узнал. .. Анну Ахматову. Она протянула мне
руку, попеняла за то, что я отважился
сунуться в это болото, а я почувствовал, что
у меня аж уши краснеют. Она говорила
что-то доброе по поводу моего возвраще-
1 Берггольц О. Ф.
2 Торопыгин В. В. (1928—1980) — поэт.
ния, я поцеловал ее руку, а вымолвить
ничего не мог.
Ведь хотя бы «по долгу службы» я
должен был быть знаком, ан нет; жили в
одном городе, состояли в одной
организации с 1929 года, а я никогда не подумал,
какова ее жизнь. А ведь ни единого раза
не напомнили мне о ней ни Тихонов, ни
Федин, ни Саянов, ни Друзин, еще с 26—27
года уверявшие меня, что «пролетпоэ-
ты» — калифы на час, а подлинная
поэзия— Гумилев, Ахматова, Пастернак,
Мандельштам.
Незадолго до смерти Друзина я ему
напомнил, что мы обменялись позициями.
А он смутился, что-то хмыкнул. Сам он
давно уже пребывал литературным
трупом.
...Прости, чего-то ударился в
воспоминания.
Про статью И. Эренбурга о Блоке
ничего не знаю, — весьма любопытно.
30 августа — воскресенье, е. б. ж., то
постараемся тогда и приехать.
Июнь был тут плоховат, меня
донимали перепады температуры, а июль —
симпатичен.
С большим трудом написал о книжке
Ал. Гладкова «Виктор Кин». Всё не только
знакомые фамилии, но и товарищи. А из
живых — лишь я один. Поэтому писал с
болью, поэтому и получилось плоховато.
Но очень хотелось мне порадовать Лелеч-
ку Кин, человека светлой души. И до чего
трагической жизни...
А тебе ответили из «Воплей» по
поводу твоей рецензии?
Посмотри съездовские речи в «Лите-
ратурке». Среди потока трепологии —
настоящие выступления, в том числе Феди
Абрамова: дикий человек, а совесть —
настоящего писателя. За это многое ему
прощается.
Будь здоров, дорогой. Лариске,
потомкам, родичам — наши с Р. Р. душевные
приветы.
Твой Анго.
Хорошим людям передавай приветы.
185 НЕВА 1Г2002

А. Рубашкин. Письма прошлого века ,
4.
18/V-83
г. Друскининкай
Дорогой Сашенька,
ошарашен известием, никак не могу
свыкнуться с мыслью, что Федя1 больше
ничего не напишет.
Послал Люсе2 телеграмму, но от
волнения забыл ее фамилию.
Человек был сложный, а писатель
честнейший, поэтому и сохранится в памяти
народа.
До чего стало беспокойно на душе.
Одно его присутствие помогало нашей
писательской организации, без него пуще
будут набирать силу трепологи.
Аж покой потерял.
Анго
Из письма от 12 мая 1972 года, г.
Друскининкай:
«.. .Больно было узнать о смерти
Федора Левина. Отличный был человек. Я знал
его еще по РАППу. А что касается
оптимистического упоминания в некрологе, что
«им закончена книга о Бабеле», то
уточнение касается того, что он давно пробивал
эту книгу... пока не умер.
Полагаю, что этим уже займется
комиссия по лит. наследству».
В связи со словами Анатолия
Ефимовича есть что сказать мемуаристу.
Горелов надеялся на комиссию по
литературному наследству. Но реальных успехов
они добивались, если в них оказывался
«мотор» — человек или группа людей,
готовых к постоянному действию, и,
конечно, если литератор до конца был
плодотворным. В комиссии «по Абрамову»
таким мотором стала его вдова, о чем
хорошо написал (см. выше) Н. Н. Яновский.
1 Абрамов Ф. А.
2 Крутикова Л. В.
жена Абрамова.
Он справедливо пенял москвичам, не
создавшим в 1977 году комиссию по литнас-
ледству В. Я. Канторовича. И не только
пенял. Хотя все материалы находились в
Москве, а у Яновского было невпроворот
дел у себя в Новосибирске, он сумел
собрать и выпустить в 1984 году в
«Советском писателе» книгу Канторовича
«Литература и социология». В своем
предисловии Сибирский Нестор дал такую
характеристику нашему другу: «Русский
интеллигент в самом лучшем смысле этого слова,
В. Я. Канторович относился к числу тех
«трудных» писателей, кто мыслит и пишет
с предельной прямотой и искренностью,
кто органически не может
приспосабливаться к каким-то поветриям, лавировать,
идти на противные совести поступки и
компромиссы...»
Эти слова в большой степени
относятся к самому Николаю Николаевичу. Он
никогда не был диссидентом, но
бескомпромиссность стоила ему дорого. Сделав
себя комиссией «по Канторовичу»,
Яновский показал пример другим. К стыду
своему, я даже не знаю, создана ли
комиссия по литнаследству Н. Н. Яновского в
Новосибирске. Ко мне не обращались
оттуда, но вряд ли это может служить
оправданием. Последняя книга А. Е. Горелова
(«Избранное», 1987) вышла еще при его
жизни с моим предисловием...
«.. .НАДО БЫЛО ПИСАТЬ ЖЕСТЧЕ...»
Лев Ильич Левин был заметным
критиком в Ленинграде еще предвоенных лет, в
молодые годы, о которых он написал в
своих мемуарах «Дни нашей жизни.
Книга о Юрии Германе и его друзьях» (1981,
1984). Переиздание этой содержательной,
хорошо написанной работы все-таки
определялось и местом службы автора:
Москва, издательство «Советский писатель».
Привыкнув говорить со своим старшим
коллегой прямо, я, очевидно, забывал
иногда о его возрасте и возможностях.
При жизни, казалось бы, благополучной
Л. Левин ощутил смертельные ветры
186 НЕВА 1Г2002

. А. Рубашкин. Письма прошлого века
тридцатых—сороковых годов. Это сказано
не ради красного словца и не относится к
войне, на которой он был журналистом.
Его одновременно с О. Берггольц и
критиком Е. Добиным исключили в 1938 году из
Союза писателей, причем Берггольц была
арестована, провела в тюрьме «всего»
полгода, но с тяжкими для здоровья
последствиями. И в союз вернули всех троих,
и пройти достойно через войну дозволили.
Потом, в конце сороковых, в
«космополитскую кампанию», его спас переезд в
Москву, где Л. Левин был меньше
заметен, сумел тихо просуществовать до
оттепели. Так что его опасливость,
бессемейная жизнь до конца имели вполне
социальные причины. Лев Ильич всегда был
подтянутым, заметным издали, его
холеная седая голова (с конца пятидесятых
точно) смотрелась, будто он шел на
официальный прием. На коктебельский или
пицундский пляж выходил в халате,
оттенявшем эту холеность. Таким я вижу его и
сейчас. Об одной из наших встреч он
написал в 1979 году: «Помню ли я Вас! Что
за вопрос?! Я нашу встречу у Веры
(Пановой. — А. Р.) в Коктебеле отлично помню
и за работой Вашей внимательно слежу.
Вы, видимо, считаете, что у меня на
старости лет окончательно отшибло
память, — в таком случае спешу Вас
разочаровать».
В этом же письме начало нашей
полемики по поводу уже печатавшихся его
мемуаров, в частности, главы о Берггольц,
Левин просит прочитать не по сборнику
(коллективному), а по тексту «Нового
мира»: «Разночтения не бог весть какие,
но мне они весьма важны... есть один
маленький отрывок, который не захотел Ле-
низдат, но который имеет существенное
значение. Насчет вынужденных пропусков
Вы, конечно, верно заметили». Речь шла,
разумеется, о тюремной эпопее О.
Берггольц.
Л. Левин издал в своем «Советском
писателе» книги об П. Антокольском,
В. Луговском, Ю. Германе и его друзьях и
о П. Павленко. Это было не «сухое
литературоведение, но живой рассказ с
использованием личных впечатлений. Все
указанные сочинения вскоре переиздавались.
Одно из них (о Павленко) вызвало наши
споры — ив переписке, и в личном
общении. Одно дело — выпустить такую
работу в 1951-м, другое — в разгар оттепели
(2-е издание), в 1956-м. Разумеется, у нас
были не только споры, но и обмен
информацией и в основном доброжелательные
отклики на опубликованные каждым из
нас книги и статьи. Вот одно из писем
Л. Левина ко мне (судя по содержанию,
1984 года).
1.
Москва, 29 ноября
Дорогой Александр Ильич!
Я очень тронут тем, что Вы
вспомнили обо мне и прислали оттиск «Невы». По-
моему, Вы очень хорошо, на одном
дыхании, написали о «Капитане дальнего
плавания», воздав и его герою, и его автору
все то, что они действительно заслужили.
Вашу рецензию или, может быть, лучше
сказать, статью я переслал,
предварительно созвонившись по телефону, вдове
Александра Александровича (Крона. —
А. Р.) Елизавете Алексеевне. Она сказала
мне, что статья ей очень понравилась, и
просила передать Вам самую сердечную
благодарность.
Что касается Ваших издательских дел,
то они пока что в полном порядке. В плане
выпуска 1985 года Вы, как у нас принято
говорить, «стоите». Почему в таком
случае я пишу «пока что»? Да потому что
все равно нужно волноваться. Вот И. М.
Бузинов летит в Ялту к С. В. Сартакову
согласовывать план с ним. Кто знает, что
придет в голову С. В. Сартакову?! Я тоже
«стою» в плане «пока что» (в плане
переизданий), но продолжаю волноваться, ибо
пути господни неисповедимы...
Что же касается Лидии Борисовны Ли-
бединской, то она 27 ноября улетает в...
187 НЕВА 1Г2002

А. Рубашкин. Письма прошлого века ,
Пицунду. Не верите? Можете проверить!
Вот так!
Жму Вашу руку, всего Вам доброго!
Л. Левин
Решительно откладывая в сторону все
письма, интересные в основном мне как
автору критических сочинений,
остановлюсь еще на одном важном для
понимания психологии людей, проживших свою
жизнь в советской литературе,
обстоятельстве. Лев Ильич все более чувствовал свое
одиночество. Давно уже не было Ю.
Германа, О. Берггольц, Е. Добина, Н.
Чуковского, Е. Шварца, В. Беляева, в основном
ленинградцев, с которыми более всего
дружил. К сожалению, письмо, которое
приводится, сохранилось не полностью.
2.
Москва, 1.11.93
Дорогой Александр Ильич!
Вы, вероятно, не понимаете, почему я
столько времени не отвечаю на Ваше
письмо, и, вероятно, думаете обо мне
плохо. Но дело в том, что письмо,
написанное 29 сентября с. г., я получил только
28 октября. Как оно могло так
задержаться — кто знает.
Прежде всего, конечно, большое
спасибо за то, что Вы так внимательно
прочитали книжку. Правда, мне показалось
(возможно, я ошибаюсь!), что Вы не
обратили внимания на дату ее выхода. Она
вышла ведь в 1991 году, а многие
материалы, вошедшие в нее, писались в конце 80-х.
Вы предъявили к книжке требования
как к «исповеди сына века», ожидая от нее
разоблачения многих людей и
саморазоблачения. Совершенно с Вами согласен —
таких требований книжка не выдерживает,
таких ожиданий не оправдывает. Никакого
продолжения «исповеди сына века» не
будет — у меня нет на это ни сил, ни
времени (мне пошел восемьдесят третий.
Каково?!), ни внутренних возможностей.
Вы, конечно, правы, что о многих
писателях, так или иначе упоминаемых
мной, надо было писать «жестче». Но,
дорогой мой Александр Ильич, во всем
следует сохранять то, что называется
чувством меры.
Одна московская писательница,
прочитав (или перелистав) мою книжку,
усомнилась, следовало ли мне писать
воспоминания о Пановой. «Ведь она специально
приезжала в Москву на «проработку»
Пастернака. Гранин под каким-то предлогом
уклонился, а она приехала». Эта
писательница всю жизнь была одним из
ближайших друзей Барто, о чем я тут же ей
напомнил. Тогда она молчаливо отказалась
от упреков по адресу Пановой.
У Вас — другой вариант,
противоположный. Вы не упрекаете меня в том, что
я пишу о Пановой. Насколько я знаю, Вы,
может быть, и не были в числе
ближайших друзей Пановой, но, во всяком
случае, относились к ней с уважением. Зато
Вы напоминаете мне о «дурных делах»
Барто.
Ну что ж, давайте вычеркнем из нашей
памяти и Барто, и Панову. Заодно с ними
вычеркнем Германа, писавшего рассказы
о Дзержинском, Зощенко, писавшего
рассказы о Ленине и принявшего участие в
книге о Беломорканале, даже самого
Булгакова, написавшего таки пьесу о юности
«Великого вождя народов», — к счастью,
она пришлась не ко двору.
Я не говорю уж о Павленко — его
нужно либо клеймить, либо делать вид,
что его вообще не существовало в
литературе...
На этом сохранившийся текст
обрывается, но и его достаточно для некоторого
комментария.
Я бы не стал ставить на одну доску
поведение человека в
тридцатые—сороковые, в эпоху массового террора и в эпоху
более «вегетарианскую». Одно дело —
«бросаться в ноги палачу» для опасения
сына (А. Ахматова), попытка удержаться
188 НЕВА П'2002

, А. Рубашкин. Письма прошлого века
в жизни «шинельными одами» (О.
Мандельштам), писать Л. Берия о
благородстве арестованного мужа (М. Цветаева),
другое — «клеймо несмываемое» со
Ставского, Павленко, Эльсберга, Лесючев-
ского, о котором я уже писал.
Упомянутый директор издательства был всего лишь
функционером. Л. Соболев давно уже из
писателя превратился в чиновника,
умудрился поздравить Издателя с юбилеем в
1968 году большой статьей в
«Литературной газете».
Не стал бы я в «одну компанию»
подверстывать и Булгакова с Зощенко.
Первый годами не печатался, жил под явным
присмотром. Ему казалось, что так он
спасет свое литературное дело. И «не ко
двору» его сталинская пьеса не пришлась
не случайно. А уж вспомнив бедному
Зощенко (зная его трагическую судьбу!)
«ленинские рассказы», не очень
выделяющиеся из «общего ряда», или же
злосчастную поездку вместе с другими
писателями на Беломорканал, нужно было
досказать его историю. Зощенко хватило
мужества не встать на колени, доживать
переводами с финского, буквально выкрикнуть,
что он думает о своих преследователях...
Нет, как говаривал мой друг-критик,
Булгаков и Зощенко из другой футбольной
команды, нежели Павленко и Барто, вклад
которых в литературу весьма скромен, а
вот остальное слишком заметно.
Что же до Павленко, то к этому
«сюжету» мы с Левиным возвращались не один
раз. И в книге о Германе (1984) он
обижался, что Павленко «забывают», и в
приведенном выше письме ко мне (1993).
Говорили мы с Левиным о Павленко
примерно так...
— Можно быть и автором книги о Бул-
гарине, но тогда нужно писать «все».
— А Вы об Эренбурге «все» пишите?
— Я, наверное, не все знаю. Но одно
дело — «сервильные статьи», «ложь во
спасение». Тут урон наносится прежде
всего себе, своему дарованию. Другое
дело — «литературная консультация»,
погубившая других. В этой связи у меня был
счет и к Д. Ортенбергу. Смелость писателя
В. Ставского на войне не искупает его
требования к руководителям НКВД «решить
вопрос с Мандельштамом».
Все это становилось предметом наших
бесед со Львом Ильичом, что не мешало
нам поддерживать добрые отношения, а
мне — отмечать его удачные публикации.
Последняя открытка пришла (судя по
штемпелю) в мае 1998-го, когда ему было
87 лет.
3.
Дорогой Александр Ильич!
Я глубоко тронут тем, что заметили,
прочитали, отнеслись доброжелательно и
даже отправили по этому поводу
открытку. Скорее всего (на 99,999%) — это моя
последняя публикация.
А Вам желаю еще множества
публикаций и по-прежнему восхищаюсь Вашей
преданностью исследуемому предмету.
Жму руку — Ваш Л. Левин.
С праздником Победы! Счастья! Вам и
всем Вашим близким.
Таков был прощальный привет моего
старого друга.
Завершая эту часть раздела «Письма
прошлого века», обращаю внимание
читателей, что писал лишь о тех, кто был
старше меня и уже ушел от нас. Но, слава
богу, что есть и другие письма (они
иногда еще приходят) от моих друзей, давних и
вновь обретенных, и я неосознанно
следовал совету поэта Александра Гитовича,
еще недостаточно оцененного. Вот что он
написал в стихотворении, посвященном
Анне Ахматовой:
Дружите с теми, кто моложе вас, —
А то устанет сердце от потерь,
Устанет бедный разум, каждый раз
В зловещую заглядывая дверь...
189 НЕВА 1Г2002

БОРИС ЛИХТЕНФЕЛЬД
ТАНЦЫ ЗА ПЛУГОМ
О КНИГЕ ЗОИ ЭЗРОХИ «НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ», СПб., 2002
Трудно писать о книге, которая,
кажется, сама все о себе знает. 600
страниц стихов (в основном в два
столбца) с рисунками автора,
фотографиями и несколькими прозаическими
страницами не дневник, несмотря на
документальность и населенность реальными
лицами, не полное собрание вроде тех, что
позволяют себе именитые поэты, а некий
новый жанр, трудно поддающийся
определению. Все предыдущие публикации
Зои Эзрохи (включая сборники «Зимнее
солнце» и «Шестой этаж») были, видимо,
лишь уступками обстоятельствам. Она
никогда не писала отдельных поэтических
книг, а, как теперь очевидно, сорок лет
создавала одну большую книгу. Все
написанное и собранное под одним
переплетом явило органическое единство,
сложившись узором, где темы, образы,
персонажи, конкретности жизни и стихотворные
приемы перекликаются и ритмически
повторяются. Зоя Эзрохи предоставила
самим стихам свободу организовать для
себя пространство и, почти отказавшись
от отбора по качеству, предстала читателю
вся как на духу. Авторская воля сказалась
разве что в композиции, подборе
эпиграфов и оформлении. И получился
удивительный эффект: стихи менее удачные
ожили в окружении лучших,
незначительные нашли свое место, но странным
образом и лучшие стихи приобрели
необходимый контекст.
Я не буду даже пытаться
анализировать этот феномен. Книгу можно
открывать наугад: на каждой странице есть
стихотворение (часто не одно), которое сразу
же хочется прочитать кому-нибудь вслух.
Зоя Эзрохи — поэт особого склада.
Низкого жанра для нее просто не
существует. Она пишет в альбом, на случай,
стихотворные послания, рекламные
объявления... И такие тексты включены в
книгу на общих правах. Не в этой ли
установке на дилетантизм (то есть
сочинительство с удовольствием и для удовольствия),
равно как и в изначально присущей Зое
Эзрохи графомании (потребности
переводить жизнь в стихи), коренится
своеобразие ее голоса, сохраняющего при высоком
профессионализме непосредственность
мгновенной реакции?
... В любом глухом и шумном месте
Отнимут ручку и тетрадь,
В метро, в тюрьме, в больнице, в тресте,
Хоть за ноги меня подвесьте,
Хоть сто помех, препятствий двести —
Стихи я буду сочинять!
(«Фрагменты»)
Эзрохи всегда была в стороне и от
официальной, и от неофициальной
литературы. Не вписалась она и в новую эпоху, где
господствуют другие вкусы и ценности.
Книга «На всякий случай»
свидетельствует об удивительном единстве судьбы и
творчества. Житейское простодушие
сочетается с редким творческим
дерзновением: выйти к читателю с такой естественно
возникшей книгой — уже немалый риск.
Привлекает отсутствие окончательных
решений: ткань книги создается переплете-
190 НЕВА П'2002

, Б. Лихтенфелъд. Танцы за плугом
нием многих тем и их противоречивых
трактовок.
Думаю, что поэзия Зои Эзрохи — на
сегодня самый убедительный аргумент в
защиту классического стихосложения.
Врожденное мастерство, метрическое
разнообразие, преимущественно точная
рифма, неожиданные образы и при этом
внутренняя свобода, ощущение
необыкновенной легкости — все это, кажется,
просто не может не удовлетворить самых
придирчивых традиционалистов. И вместе
с тем в этой книге, в ее построении, в
экспериментах с языком, в неиерархичности
тем и персонажей, в самом складе
сознания, причудливо сочетающем серьезное с
игровым, есть нечто абсолютно
новаторское. Не удивлюсь, если книгу оценят по
достоинству авангардисты. Данный опыт —
пример того, как вне современных
эстетических формул создается
остросовременная книга.
Мне снился сон, как ночью при луне
Явился нос отрезанный ко мне.
Нос — привиденье, носа бледный дух.
Исчезнет он, когда споет петух...
(«Сон накануне несостоявшейся
пластической операции»)
Что там шевелится? Не кошка и не пташка,
А просто грязная бездомная бумажка.
Она играет на ветру и что-то ловит,
Пока безветрие ее не остановит...
(«Бумажка»)
Эта книга так человечна именно
потому, что не сконцентрирована на человеке.
Все вокруг — живое, видит, мыслит,
обретает дар речи:
... Какое разъяренное лицо
У жарящейся щелкающей пищи!..
(«Сковородка»)
... Смотрит любопытными глазами
Голова копченого сельдя...
(«Хорошее настроение»)
...Я вижу стол. Он говорит:
«О, горе мне! Я залит щами
И макаронами покрыт
И им подобными вещами...»
(«Я — посудомойка»)
Мир Зои Эзрохи полифоничен и
объемен. Она обладает способностью
смотреть не только своими глазами, но и
глазами любого наблюдаемого объекта
(«Муха», «Кошачья переписка»).
Сосуществование разных ракурсов не дробит
книгу, а, напротив, помогает ее целостному
восприятию.
Когда Эзрохи пишет о кошках и
собаках, кажется, что она пишет не только о
них, но и для них, обращается к ним (как
это изображено на одном из рисунков)
подобно Франциску Ассизскому.
Одаренная необыкновенной отзывчивостью, Зоя
Эзрохи осознает ужас бытия с другой, не
человеческой, стороны:
...И на работе, и в кровати,
И за обеденным столом
О мясо-помню-комбинате,
О бойнях, о коте своем...
(«Плач»)
Ощущая себя в этом мире не всегда
желанным гостем, маленькой,
бессильной, зависимой, как ребенок среди
взрослых, Зоя чувствует родство с городскими
зверями — чужестранцами, пришельцами
среди людей:
В прошлой жизни была я
бездомною кошкой...
(«Память»)
.. .Увидала карий глаз
Брошенной дворняжки,
Сердце дрогнуло в тот час,
Будто мы двойняшки...
(«Мы с Альмой»)
И здесь намечается еще одна связь.
Существование зверей — бесправных,
191 НЕВА П'2002

Б. Лихтенфельд. Танцы за плугом .
беспородных («И такое же «б/п» / У нее в
анкете»), «рассыпанных в мире, как
пестрый горох», — и пребывание на земле
евреев, рассеянных, так же «рассыпанных в
мире», объединяются внутренним
сюжетом книги (возможно, мотивом марги-
нальности).
Я не еврейка, я космополитка —
Француженка, казашка, китаянка,
Я птица, я медведица, улитка,
Подопытная крыса, обезьянка...
(«Мой национализм»)
Зое Эзрохи чужд победительный
пафос. Она никогда не становится на
сторону сильного — не худшая позиция для
поэта!
ПРОБЛЕМЫ ОТЪЕЗДА
Берегу я эту визу,
Как фарфоровую вазу.
Как везти мне кошку Лизу —
Непоседу и пролазу?
Пора кончать тянуть резину
И слово делом заменить.
Но как мне Пушкина в корзину
Удастся заманить?
Пушкин — это, конечно, кот. Однако
Зоя Эзрохи, в отличие от Ходасевича («Но
восемь томиков, не больше, /Ив них —
вся родина моя»), не смогла увезти свою
Россию в дорожном мешке. Умение
радоваться «нехитрой радостью» — один из
путей обретения свободы:
О, как мы кратко любим паука!
Мне хочется сказать ему: «Лехаим!»,
Когда его, подмокшего слегка,
Мы по утрам из ванны извлекаем.
Коровкам божьим тоже дан приют,
Чтоб не достала будущая вьюга.
Кому приюта только не дают
Те, у кого самих с приютом туго!
И утренние зайчики в окно
Запрыгнули и рады, что попали
В наш скромный дом, где утвари полно
И разной твари больше, чем по паре.
Жить! Только б жить!
Квартиру получу,
Но ничему уж так не буду рада,
Как редкому залетному лучу
В окаменевшем сердце Ленинграда.
А вот другой путь:
...Я, право же, хочу страшнее
опуститься
И ношу — тяжелей, чтоб мне
не по плечу.
Еще, еще, еще — и легкая, как птица,
Сейчас я — запою, сейчас я — полечу!
Как странно: лишь тогда, когда плетусь
уныло
И вызываю лишь сочувствие и смех,
В груди моей поет восторженная сила,
Я счастлива, горда, и я прекрасней
всех!
(«Противостояние»)
Едва ли не самые радостные в книге —
стихи, воспевающие домашний уют: «Той
комнатенки образ милый, / Где табуретка
под столом, / Как жеребенок под
кобылой», и вкусную еду — конкретную,
ласково называемую по имени,
перечисляемую подробно, как на картинах
примитивистов: «Куры варятся: буль-буль. / Их
округлые фигуры вылезают из кастрюль».
Однако этот архаический мир чреват
другим измерением: кухонная утварь
превращается в адский инвентарь («Сковородка»),
рукоделие приобретает значение обряда
(«Крючок»), а простые продукты из
магазина становятся ангелами-хранителями:
ГОЛОСОК
Хлеб, молоко и сахарный песок.
От смерти я была на волосок.
192 НЕВА П'2002

, Б. Лихтенфельд. Танцы за плугом
Я молоко в кастрюльке вскипячу —
Такое мне пока что по плечу.
Быть иль не быть? Исчерпаны пути.
Но надо ж хлеб до дома донести.
Из тонкого прозрачного мешка
За мною он следит исподтишка.
И черная шарахнулась тоска
От килограмма белого песка.
Не умереть и не сойти с ума,
Пока полна несомая сума.
Как объяснить, как это объяснить:
Такую прочность обретает нить,
Такую власть — невинный голосок:
«Хлеб, молоко и сахарный песок...»?
Сквозь подчеркнуто частную жизнь
просвечивает жизнь вообще, сквозь
повседневное и злободневное —
вневременное. Зоя Эзрохи выступает от лица тех, кто
не имеет голоса (не случайно в книге
наряду с известными именами множество
неизвестных), от лица кошек и собак, от
лица самих мелочей жизни и вообще
всего незначительного — как представитель
демократического меньшинства в
парламенте, требуя соблюдения их
попираемых в высоком искусстве прав, настаивая
на их ничуть не меньшем праве на
бессмертие.
Между делом касается Зоя Эзрохи
вечных вопросов, не стесняясь наивности
счетов, предъявляемых Создателю, на
которого она может прикрикнуть, как на
одного из своих питомцев. Эта короткость в
обращении с Богом, свободоречие пред
Его лицом продолжают традицию,
идущую, может быть, от средневековых
мистиков. А вот как она описывает
православную Пасху — слегка отстраненно, но по-
детски празднично:
«Христос воскрес!» —
«Воистину воскресе!» —
Звучит сегодня как победный клич
И возбуждает в самом мелком бесе
Желание попробовать кулич.
«Христос воскрес!» —
воскликнув спозаранок,
Христианин с сияющим лицом
Целует симпатичных христианок
И чокается крашеным яйцом.
Зоя Эзрохи избегает романтической
позы (уже на уровне языка). Не
соблазняется она ни одним из готовых образов
женской любовной лирики, к объектам
которой относится без принятого пиетета. А
уж по отношению к самой себе Эзрохи
так иронична, что на нее просто не
налюбуешься:
...Ведь я — совсем наоборот,
Культурная такая дама.
Двадцать девятый только год,
И понимаю Мандельштама...
(«Областная больница»)
...А мой удел — сатин в горошек,
В халате мятом щеголять
И пахнуть рыбою для кошек,
А не «Шанелью № 5»...
(«Коко Шанель»)
Зоя Эзрохи, в миру Буркова,
Живет негладко и бестолково.
(Подпись под фотографией)
Один из лейтмотивов книги —
восхваление лени и ненависть к хождению на
работу; однако параллельно существует
множество стихов, эту ненавистную
работу воспевающих. Воистину Зоя Эзрохи
воплощает собой толстовскую
метафору — танцует за плутом:
Конической колбы коснусь опустелой,
Такой тонкокожей, такой пустотелой,
Такой непрактичной, непрочной,
прозрачной...
(«Пр о фес сия»)
7 Зак 543
193 НЕВА П'2002

Б. Лихтенфельд. Танцы за плугом
Здесь, в «мойке», я — хозяйка, командир.
Тарелки встанут там, где я сказала....
(«С точки зрения посудомойки»)
У метро нахожу я пугливую стайку бабуль
С колбасою, расческами,
стельками и свитерами.
Становлюсь рядом с ними, себе говорю:
«Карауль!» —
И вполне органично смотрюсь
в городской панораме.
И слежу машинально —
меня не застанут врасплох,
Не отнимут товар,
не составят чреватой бумаги.
Я стою и торгую на стыке веков и эпох,
Равнодушия, хитрости, сипы,
терпенья, отваги...
(«В цепочке»)
Многообразны приемы и формы
чудесного остроумия, пронизывающего всю
книгу. Это и непривычная для стихов
интонация: «Отлетают с криком каблуки, / А
другие носят, я не знаю», «Сними меня,
пожалуйста, с работы. / Я гибну, как
былинка на снегу. / Сними меня с работы, ну
чего ты, / Сними меня, я больше не
могу», и неожиданная рифма,
сближающая далекие образы (вакханки — в
лоханке, Рокфеллер — пропеллер, Леонардо —
ломбарда), и снижение хрестоматийных
цитат: «Довольно! Стыдно мне / Пред
гордою собачкой унижаться!», «То стан
совьет, то разовьет/ И быстрой ножкой
ложку бьет», «У меня не живет пылесос», и
словесные игры: «Ой, склероз, склероз!
Не склерозь меня! / Не склерозь меня,
моего коня...», и домашние шутки: «Наша
Альма хороша, / Бегает на воле. / У меня
болит душа: / Принесет в подоле», и
чудовищные фантазии, гротеск: «Давай с
тобою всех убьем / И будем жить с тобой
вдвоем / Мы без детей, свекровей, тещ /
Среди полей, лесов и рощ!», и доведение
мысли до логического абсурда («Сан»), и
просто забавные рассказы в стихах
(«Короткое знакомство», «По объявлению») —
всего не перечислить. Навряд ли автор
ставит цель рассмешить читателя —
комический эффект возникает
непреднамеренно, как следствие непредсказуемости
мысли и доверия к слову.
Смешное и трагическое у Эзрохи
неразрывно слиты. Иногда житейские
мелочи подаются в высоком стиле («Цветы»,
«Чаща»), а иногда о действительно
страшном говорится легко, как о пустяке:
Скоро скажут: «Так и так,
У тебя, Буркова, рак».
Невеселый Новый год,
Не везет так не везет!
Есть и стихи, пугающие своей
безнадежностью:
Чудовище двуруко и двуного.
Нет ни копыта, ни клыка, ни рога.
Трясется в холод, тени ищет в зной.
Оно боится Бога и закона,
Однако нет ни черта, ни дракона
Страшнее этой нечисти земной!
В книге много фрагментов,
экспромтов, загадок, детских запоминалок: «Жизнь
ушла на ерунду: / На уборку и еду»,
«Супругу Костя колотя, / Задел нечаянно дитя»,
«Медный всадник на коне. / Его сделал
Фальконе». В ней вообще правят другие
законы, нежели в жизни, где умирают во
цвете лет, топят котят и щенков, вырубают
деревья. Автор, подчиняясь
таинственному устройству книги, сохраняет даже на
первый взгляд нежизнеспособные тексты.
Огромное количество текстов переводит
каждый отдельный в новое качество, а
домашняя мифология складывается в
домашний эпос.
Предложенное мною прочтение,
разумеется, не претендует на какую бы то ни
было обязательность. В зависимости от
угла зрения открываются все новые
стороны многозначных стихотворений.
Скомбинировав их мысленно по-иному, можно
обнаружить другие связи и выстроить
194 НЕВА 11*2002

, Б. Лихтенфельд. Танцы за плугом
другие концепции. Читатель волен
выбирать маршрут прогулки по своему
усмотрению.
Думаю, эту книгу нужно хотя бы раз
прочитать подряд с начала до конца,
чтобы почувствовать ее единое живое
дыхание. И тогда может возникнуть ощущение,
что стихотворная форма здесь лишь
привносит необходимую условность,
маскирующую крайнюю доверчивость и
открытость взгляда автора на мир.
Предоставленная читателю возможность следить за
судьбами персонажей, за развитием
житейских коллизий усиливает прозаический
эффект. В книге легко между строк
прочитываются авторская воля и замысел. Так
получается, видимо, потому, что в самой
жизни Зои Эзрохи присутствуют высший
замысел и воля, которую она смиренно
исполняет. И вот эта жизнь, нерасчетливо
и самоотверженно потраченная на
обязанности выше человеческих сил, в которой и
писать-то можно было только урывками,
вернулась книгой драгоценных стихов.
Ничто не пропало даром. Уверен, что
прежде так никто не писал.
Зоя Эзрохи — автор неразрекламиро-
ванный, не обласканный актуальными
критиками. Тем не менее эта книга,
выпущенная без издательского «брэнда»
малым тиражом за счет автора
(выступающего также редактором, оформителем,
художником и пр.), на мой взгляд, имеет
шанс стать бестселлером. С другой
стороны, нетрудно предположить, что при
таком корпусе текстов можно, выбрав более
слабые, учинить расправу над всей
книгой. Ее поэтика, лексика, мировоззрение
могут и раздражать, и казаться слишком
простыми — о, как обманчива эта
простота! Стихи Зои Эзрохи еще ждут своего
исследователя, который выявит и то, что не
уловить с первого взгляда. Мне же
хотелось не критиковать, а только восхищаться,
преувеличивать правды ради, ибо только
так можно оценить масштаб этого
уникального явления, и советовать всем, даже
тем, кто поэзию не читает, но хотя бы
обладает чувством юмора, непременно
приобрести эту книгу. На всякий случай.
2002, Санкт-Петербург
195 НЕВА 11*2002

седьмая
ТЕТРАДЬ
! ПЕТЕРБУРГ ПОД МИКРОСКОПОМ !
Андрей Краснов
Виды Петербурга
Христофора Марселиуса
Важный вклад в изобразительную
летопись Петербурга XVIII века внес
архитектор Христофор Марселиус (1656 —
не ранее 1731), создавший в 1725 году серию
рисунков с видами северной столицы.
Марселиус, поляк по происхождению,
учился в Голландии, работал архитектором в
Италии и Дании, а в 1724 году прибыл в
Россию. В Петербурге Марселиус преподавал
курс архитектуры в Академии наук до 1731
года, когда в документах в последний раз
упоминается его имя1.
Исполненные им рисунки с видами
Петербурга представляют большую историко-до-
кументальную ценность для изучения
архитектуры петровской столицы. Они были
найдены в 1909 году в Библиотеке Академии
наук И. Э. Грабарем, который дал им
следующую характеристику: «Рисунки скромны и
неприхотливы, но точны, почему для данного
времени должны быть признаны наиболее
достоверным изображением Петербурга...
Ценность его рисунков заключается... в факте их
выполнения прямо с натуры, без прикрас и
домыслов. Этого нельзя сказать о гравюрах
Зубова и Ростовцева, которые приукрашали
натуру...»2
Последующие исследователи давали
самую общую художественную оценку серии
видов Марселиуса. Так, М. С. Коноплева
отмечает «слабость его рисунков», которые
«...даны в таком мелком масштабе, что далей
почти нельзя рассмотреть»3. По словам Г. Г.
Гримма, «во многом условные, далеко не
безупречные в отношении перспективы, его
рисунки знаменуют, однако, новый, по
сравнению с работами Зубова, этап в восприятии
облика города. Так, наряду с видами отдельных
построек в них наличествует и попытка
передать совместно оба берега Невы»4. По поводу
последнего утверждения стоит сказать, что
«совместно оба берега Невы» изобразил и
Зубов в «Панораме Петербурга»5, но развернул
их в одну линию, то есть дал более условное
решение пространства, чем позже Марселиус.
Ю. М. Денисов оценивает эту серию как
«деловые, документально точные, но такие
прозаические рисунки»6. Б. И. Гаврилова пишет,
что они « ...однообразны и сухи по манере и
построению композиции. В панорамах
Марселиуса монотонно повторяются очерченные по
линейке контуры зданий, стереотипный прием
изображения волн (в виде опрокинутых
скобок), облаков, куп деревьев. Повторяется и
одинаковый во всех листах стаффаж»7.
А. Михайлов, дав краткое описание шести
из девяти видов серии, высказывает более
высокое мнение о ней: «Во всех рисунках
Марселиуса выражено восхищение новой столицей
России ...»8
196 НЕВА 1Г2002

седьмая тетрадь
X. Марселиус. Сторона напротив крепости. 1725. Бумага, тушь, перо, кисть.
38,7x68,8. ОРБРАН
В. И. Еникеев, рассмотрев изображенные
здания, делает предположение, что серия была
исполнена не в 1725-м, а в 1727 году. Дату
«1725» в картуше исследователь считает
ошибочной9.
Наконец Г. 3. Каганов, как и ранее И. Э. Г-
рабарь, полагает, что Марселиус
«...изображал как раз тот реальный город, какого у
Зубова не найти»10. Далее Г. 3. Каганов пишет
про «изумленность необозримыми
пространствами новой русской столицы...»11 в серии
видов 1725 года, но характеризует не столько
эти виды, сколько «образ пустынного
простора» петровского Петербурга12, который
«...должен был казаться... состоящим из
одних пустот»13.
Итак, в искусствоведческих трудах
давалась, как правило, низкая художественная
оценка произведений Марселиуса, при этом
отсутствует их подробный разбор. В
настоящей работе мы обратимся к более детальному
рассмотрению серии, а также к определению
ее значения в изобразительной Петербургиане
первой половины XVIII века. С этой целью
мы вначале вкратце остановимся на том, какие
серии видов Петербурга предшествовали мар-
селиусовской и какие последовали после нее.
В 1716 году Алексеем Зубовым была
исполнена знаменитая гравюра «Панорама
Петербурга» с приложением — одиннадцатью
«малыми видами» города и его окрестностей
(в их создании принимал участие Алексей
Ростовцев). Торжественные, полные пафоса
гравюры Зубова и Ростовцева прекрасно
отражают дух петровской эпохи и являются
шедеврами русского изобразительного искусства.
Затем, в 1718 — 1722 годах, архитектор Федор
Васильев исполнил около двух десятков
рисунков различных мест города14. Не умаляя
художественных достоинств этих рисунков,
отметим, что они, на наш взгляд, не являются в
полном смысле видами Петербурга, а, скорее,
относятся к пейзажно-бытовому жанру. Во
всяком случае, сопоставление их с «ведутами»
других мастеров не представляется нам
уместным. Серию Марселиуса можно считать
второй после зубовской.
В 1729 году три рисунка Марселиуса
были с изменениями переведены в гравюру
приехавшим в Петербург из Голландии
художником Оттомаром Эллигером15. Эллигер
выполнил и три оригинальных рисунка с
башни Кунсткамеры, которые можно
рассматривать как мини-серию.
197 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
|Щ£ЙЖ^» ШрЩЩаЩгШШ-
Марселиус. Адмиралтейство со стороны реки. 1725. Бумага, тушь, перо, кисть.
39,3x68,0. ОРБРАН
Завершающим этот ряд является альбом
1753 года с гравюрами по рисункам Михаила
Махаева. Двенадцать «знатнейших
проспектов» Петербурга, созвучные «ликующей»
архитектуре елизаветинской эпохи, имели
большой успех во всей Европе и, возможно,
являются лучшим из всех произведений Петер-
бургианы за три столетия.
Христофор Марселиус исполнил тушью
девять видов Санкт-Петербурга. Из них до
наших дней сохранилось восемь, девятый («Вид
Дворцовой канцелярии») известен по гравюре
Эллигера. Один из рисунков («Проспект
города в сторону Кронштадта») создан в двух
экземплярах. Все рисунки имеют одинаковые
размеры — в один александрийский лист (около
40x68 см). В верхней части каждого
изображения помещен картуш с названием вида на
французском языке; под изображением — большая
прямоугольная рамка бумаги, очевидно,
предназначавшаяся для наклеивания на нее
печатного текста с комментарием. Два из девяти
рисунков имеют подписи автора: «Christophorus
Marselius ad. vis delin.» и «Christophorus
Marselius. Imp. acad. archit. delin.» (то есть
Христофор Марселиус, архитектор
Императорской академии, рисовал).
В верхней части шести листов помещены
надписи, обрезанные более чем наполовину,
поэтому их реконструкция весьма
затруднительна; лишь надпись над «Стороной
напротив крепости» похожа на п 3, то есть № 3, а
надпись над «Адмиралтейством» определенно
п 4, то есть № 4. Следовательно, листы были
пронумерованы. Но сведений об их
очередности сохранилось мало, поэтому мы условно
дадим собственную нумерацию рисункам
серии Марселиуса.
Первый рисунок — «Сторона напротив
крепости» — исполнен примерно с той же
исходной позиции, что и «Панорама
Петербурга» Зубова, то есть с берега Выборгской
стороны; дана панорама берегов Невы — от
Летнего дворца (в левой части изображения) до
Петропавловской крепости (в правой части).
Второй и третий рисунки Марселиуса —
«Адмиралтейство со стороны реки» и
«Палаты его светлости князя Меншикова» —
соответствуют малым видам Зубова и Ростовцева с
изображением тех же объектов. Но, в отличие
от предшественников, Марселиус ввел в вид с
изображением Адмиралтейства также и
изображение Исаакиевской церкви, а в вид с
изображением Меншиковского дворца — и
изображение Воскресенской церкви, то есть
установил пространственную связь между
объектами, отсутствовавшую в малых видах Зубова
и Ростовцева. Обращает на себя внимание и
соответствие «Палат его светлости князя Мен-
198 НЕВА Н'2002

седьмая тетрадь
jm
X. Марселиус. Палаты его светлости князя Меншикова. 1725. Бумага, тушь, перо, кисть.
38,0x68,5. ОРБРАН
шикова» гравюре Зубова «Васильевский
остров».
Итак, в первых трех рисунках Марселиус
выбрал те же объекты и те же исходные
позиции, что и Зубов, но в следующих шести был
уже совершенно самостоятелен. Рассматривая
эти шесть видов, можно провести аналогии
уже не с Зубовым, а с Махаевым. Четвертый
рисунок Марселиуса «Проспект города в
сторону Кронштадта» вызывает в памяти
«Проспект вниз по Неве-реке...» (от Зимнего
дворца) Махаева, а пятый, шестой и седьмой
рисунки Марселиуса «Проспект
Санкт-Петербургской крепости с частью города»,
«Дворец великого адмирала и следующие»,
«Вид Дворцовой канцелярии с следующими
палаты» (известен по гравюре Эллигера)
соотносятся с видом Махаева «Проспект вверх по
Неве-реке от Адмиралтейства...», а также с
рисунком Эллигера с видом на
Петропавловскую крепость. Композиция восьмого рисунка
Марселиуса «Большой рынок перед
Адмиралтейством» повторяется в «Проспекте
Адмиралтейства. ..» Махаева, а исходная позиция
девятого рисунка Марселиуса «Вид части
города со стороны Итальянского дворца»
близка к исходной позиции махаевского вида с
изображением Аничкова дворца.
Следовательно, Марселиус был первым
художником, который выполнил
петербургские виды не только с Невы, но и в районе
Невской перспективной дороги (в восьмом и
девятом рисунках). Марселиус был и первым
художником, у которого серия видов
Петербурга образует единую пространственную
систему; объекты в его изображениях
зрительно связаны друг с другом.
Композиция предшествующей серии
(одиннадцать малых видов Зубова и Ростовцева)
подчинена следующей логике: изображения в
своей очередности расположены с востока на
запад в соответствии с местонахождением
объектов. Таким образом, зритель как бы
совершает водное путешествие по Неве и
Финскому заливу от монастыря Александра
Невского до форта Кроншлот. Но между собой
малые виды не связаны и представляют
изображения как бы изолированных от окружения
объектов. Есть лишь частичная связь, так как
объекты трех малых видов («Летний дворец»,
«Гостин двор», «Дом Меншикова»)
изображены и в единой «Панораме Петербурга».
Путешествие (зрительное) совершается и
в серии Марселиуса; если расположить его
рисунки в следующей последовательности —
1, 7, 5, 6, 4, 2, 3, то получится такой маршрут
«путешествия» — вниз по Неве от
Выборгской стороны до Меншиковского дворца (как и
у Зубова). Но, в отличие от Зубова,
Марселиус все свои виды объединил в единую про-
199 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
X. Марселиус. Проспект города в сторону Кронштадта. 1725. Бумага, тушь, перо, кисть.
37,9x69,0 (1-й вариант); 38,6x68,8 (2-й вариант). ОРБРАН
странственную систему: «путешествие»
совершается по непрерывной линии, и зритель
получает целостное представление о
центральной части города.
Если же расположить рисунки Марселиу-
са в такой очередности — 6, 5,4, 3, 2, 8, 9, то
совершается путь по Неве от
Петропавловской крепости вниз по направлению к Галерной
гавани, а затем по Невской перспективной
дороге от Адмиралтейства до Фонтанки. Такой
же путь (но с добавлением новых мест)
наблюдается и в серии «знатнейших проспектов»
Махаева.
Из вышесказанного следует, что
программа серии видов Марселиуса имеет связь с
программой Зубова, но не столь
прямолинейна, как у Зубова, а обладает большей
сложностью и единством. Программа серии Махаева
близка к программе Марселиуса, махаевские
виды тоже связаны в единую систему. Таким
образом, программа Марселиуса развивает
программу Зубова, а программа Махаева
имеет преемственность с программой
Марселиуса. Архитектор Христофор Марселиус
обладал хорошим градостроительным чувством,
чтобы представить тогдашний, еще далеко не
сформировавшийся город в виде целостного
образования. В этом смысле Марселиус
проторил дорогу Махаеву, создавшему
впоследствии изумительный гармоничный ансамбль
видов Петербурга.
Как и виды Махаева, марселиусовские
«проспекты» можно разделить на три группы:
виды Невы, виды отдельных сооружений,
виды в районе Невской перспективной
дороги.
В группу видов Невы входят три
рисунка. Первый из них — «Сторона напротив
крепости», как уже отмечалось, исполнен
примерно с той же исходной позиции, что и
«Панорама Петербурга» Зубова. Поскольку
точка зрения довольно высока, то можно
предположить, что художник выполнял
рисунок, находясь на крыше возведенного Трези-
ни здания госпиталя на Выборгской стороне.
В отличие от Зубова, Марселиус не стал
изображать берега Литейной части и
Петербургской стороны, ибо к 1725 году эти
районы уже утратили свое значение16. В «Стороне
напротив крепости» панорама не столь
обширна, как у Зубова, — участок от Летнего
дворца до Петропавловской крепости по
ширине составляет лишь одну четвертую часть
от изображенного в «Панораме Петербурга».
Но зато значительно более ощутимо передана
глубина пространства: Нева уходит вдаль, и к
точке схода по диагоналям устремляются
линии берегов. В передаче перспективы
Марселиус сделал шаг вперед по сравнению с
Зубовым, кроме того, здесь уже нет условных
приемов выделения цветом трех планов на воде и
на небе. Однако есть и существенный просчет:
200 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
X. Марселиус. Проспект Санкт-Петербургской крепости с частью города. 1725.
Бумага, тушь, перо, кисть. 41,8x68,3. ОР БРЛН
не изображена местность за линиями берегов,
в результате чего образовалась ломаная
линия горизонта и вид производит несколько
странное впечатление. К тому же поверхность
воды и небо изображены если не столь
условно, как у Зубова, то все же с некоторой
искусственностью (волны и облака).
В изображении зданий Марселиус выбрал
очень мелкий масштаб, вследствие чего, с
одной стороны, достигается впечатление
простора великой реки, но, с другой стороны,
архитектурные сооружения на ее берегах
невыразительны. Маленькие суденышки на Неве (а
не парад эффектных кораблей, как у Зубова) и
отсутствие стаффажа придают какую-то
безжизненность виду российской столицы.
Марселиус не создал впечатляющий
образ Петербурга, город у него даже уныл,
художник не воспел «град Петров». Но
отсутствие фронтальности при передаче
архитектуры и большая глубинность пространства — то
новое, что внес в Петербургиану именно
Марселиус.
Следующие два вида Невы схожи с только
что рассмотренным, но исполнены более
умело. В «Проспекте города в сторону
Кронштадта» не так заметен изгиб горизонта, а
здания изображены крупнее и более детально. На
левом берегу мы видим Адмиралтейство,
Исаакиевскую церковь и (на горизонте)
Галерную гавань. На правом берегу частично
показан дворец Прасковьи Федоровны, далее
следуют Кунсткамера и усадьба Меншикова с
Воскресенской церковью и дворцом.
Невысокая точка зрения и большая приближенность
домов к зрителю придают местности обжитой
характер: появляется (хоть и крохотный)
стаффаж. В этом виде наличествует, помимо
линейной, и воздушная перспектива: контуры
смягчаются по мере удаления от первого
плана, то есть Марселиус явился
предшественником Махаева в этом отношении.
Рисунок исполнен Марселиусом в двух
вариантах, отличающихся друг от друга лишь
в мелких деталях. Но эти детали весьма
любопытны; на одном варианте Кунсткамера и Иса-
акиевская церковь (в то время строившиеся)
изображены в лесах, на другом — без лесов. В
соответствии с представлениями эпохи на
городских видах не изображались
недостроенные или разрушенные здания — художники
«реконструировали» их по чертежам17. Так
поступали, в частности, Зубов и Махаев.
Изображение Марселиусом лесов и
незавершенного строительства (в обоих вариантах
Кунсткамера без башни) говорит о присущей
201 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
X. Марселиус. Дворец великого адмирала и следующие. 1725. Бумага, тушь, перо, кисть.
38,5x66,7. ОРБРАН
художнику трезвой реалистичности,
нехарактерной для искусства эпохи барокко.
Нарисовав сооружения так, как они есть, он,
очевидно, затем исполнил второй вариант (без
лесов), предназначавшийся для гравирования.
Но и во втором варианте Марселиус не стал
«реконструировать» башню Кунсткамеры,
оставив это дело граверу.
«Проспект города в сторону
Кронштадта» лучше первого рисунка, но и здесь
мелкомасштабные здания, слишком большое место,
занимаемое небом, и малое количество
кораблей на реке (тоже мелкомасштабных) сообщают
виду Марселиуса некоторую пустынность.
Впоследствии примерно с той же позиции
посередине реки Махаев создавал «Проспект
вниз по Неве-реке...» (от Зимнего дворца).
Махаев лучше использовал преимущества
этой позиции, показав здания и корабли более
крупным планом и выбрав более удачные
соотношения между постройками, водой и
небом. Тем не менее общая композиция махаевс-
кого листа близка к созданной Марселиусом.
В «Проспекте Санкт-Петербургской
крепости с частью города» Марселиус изобразил
Неву уже в противоположном направлении —
вверх против течения. Здесь уже
безукоризненно построен горизонт и нет такой
пустынности, как раньше, ибо художник ввел в свой
вид ряд кораблей с пушечными залпами
(подобно тому, как это делал Зубов). Водное
пространство между Петропавловской
крепостью и вторым императорским Зимним
дворцом (на рисунке они соответственно у левого
и правого края изображения) в первой трети
XVIII века являлось, по сути, своеобразной
главной площадью города, где устраивались
празднества с фейерверками и парадами
кораблей. В отличие от Зубова, Марселиус не
сумел передать радостного, праздничного
состояния из-за опять же измельченности
сооружений и кораблей. Показав «совместно оба
берега Невы» и сделав это неплохо,
рисовальщик не смог отразить характер молодого и
энергичного города.
Через четыре года ту же самую местность
зарисовал (но не с реки, а с башни
Кунсткамеры) сослуживец Марселиуса по Академии
наук Оттомар Эллигер. Кажется, что рисунок
Эллигера явился «реакцией» на «Проспект
Санкт-Петербургской крепости...»; молодой
коллега Марселиуса слишком укрупнил
здания и корабли, значительно «придвинул» к
зрителю крепость. В результате главная
артерия города — величественная Нева —
потеряла свою ширь и величие. Одна крайность
сменилась другой.
То, что не получалось у Марселиуса и
Эллигера, прекрасно получилось у Махаева;
в «Проспекте вверх по Неве-реке от Адми-
202 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
О. Эллигер поХ. Марселиусу. Вид Дворцовой канцелярии с следующими палаты. 1729.
Офорт, резец. 50,0x65,5. ГРМ
ралтейства...» он сумел передать и ширь
Невы, и величественность зданий, и
праздничный пафос. Махаев исходил из образа,
созданного Зубовым и Эллигером, но обогатил его
благодаря обращению к лучшим
пространственным построениям Марселиуса.
Кроме трех видов Невы, Марселиус
исполнил и четыре вида отдельных городских
сооружений. Все эти сооружения были
запечатлены им в панорамах Невы, но издали.
Поэтому потребовались дополнительные
изображения тех объектов на берегах Невы, которые
были наиболее значимы. В этих рисунках
художник уже не ставил перед собой задачу
панорамного показа невских берегов, он
зафиксировал относительно небольшие участки на
одном или другом из берегов.
В «Палатах его светлости князя Меншико-
ва» показан берег Васильевского острова с
усадьбой генерал-губернатора Петербурга
А. Д. Меншикова. Слева — Меншиковский
дворец, в центре — Воскресенская церковь,
справа — дом управляющего усадьбой Ф. А.
Соловьева. Архитектурные сооружения даны
уже достаточно крупным планом и тщательно
детализированы. Берег расположен не под
углом, а параллелен плоскости листа; композиция
фронтальная и уравновешенная, в ее центре —
церковь, фланкированная домами Меншикова
и Соловьева. Более крупный масштаб
позволил передать и ряд других построек усадьбы,
деревья сада и, что существенно, стаффаж.
Многочисленные фигурки людей как в судах
на реке, так и на берегу заметно оживляют
собой городской пейзаж, который уже не
смотрится унылым.
Ранее усадьбу Меншикова запечатлели в
гравюрах Зубов («Васильевский остров»,
1714) и Ростовцев («Дом светлейшего князя
Меншикова», 1716). В этих гравюрах, как и у
Марселиуса, усадьба показана с реки,
фронтальная композиция, подробная передача
архитектуры и (в гравюре Зубова) большое
количество стаффажа. Но рисунок
Марселиуса имеет два важных отличия — низкую
точку зрения и показ обычной жизни, а не
празднества. Эта реалистичность выделяет
Марселиуса из художников того времени, бла-
203 НЕВА 11'2002

седьмая тетрадь
X. Марселиус. Большой рынок перед Адмиралтейством. 1725. Бумага, тушь, перо, кисть.
39,0x68,0. ОРБРАН
годаря ему мы имеем представление не только
о парадном, но и о будничном Петербурге
петровской эпохи.
По композиции «Палатам его светлости
князя Меншикова» близок рисунок
«Адмиралтейство со стороны реки». Само здание
Адмиралтейства в большой степени закрыто
расположенными в его дворе строящимися
кораблями. Корабли в строительных лесах,
работники верфи возле них, оживленное
движение судов с гребцами по Неве придают
изображению приподнятость, даже некоторую
романтичность. Здесь художник сумел передать
дух петровской эпохи, когда создавался
молодой российский флот. «Адмиралтейство со
стороны реки» уже нельзя назвать
прозаичным, более того, это, по сути, праздничное
изображение: в его центральной части показан
спуск на воду корабля, окруженного
собравшимися людьми. Эти спуски в петровское
время часто происходили в торжественной
обстановке и сопровождались пушечными
залпами. Марселиус, не отступив от своей
реалистичности, создал яркий художественный
образ. Более того, он превзошел здесь самого
Зубова, гравюра которого «Адмиралтейство»
явно не получилась у прославленного
мастера. Обратив главное внимание на здание,
гравер, однако, сильно уменьшил его длину
(возможно, потому, что был ограничен заранее
заданным форматом изображения),
возводящиеся суда несоразмерны Адмиралтейству,
стаффажа мало, и не видно кипучей деятельности.
В своем рисунке Марселиус отобразил и
Исаакиевскую церковь без лесов; думается, не
только потому, что рисунок предназначался
для гравирования, но и чтобы не снижать
эмоциональный тон будничной деталью.
В группу видов отдельных городских
зданий входят также два рисунка с панорамой
нынешней Дворцовой набережной: «Дворец
великого адмирала и следующие» и «Вид
Дворцовой канцелярии с следующими
палаты». Здание, давшее название рисунку
«Дворец великого адмирала...», находится в
правой части листа. Дворец был построен для
героя Северной войны, флотоводца Ф. М.
Апраксина. Слева от него — дворцы других
приближенных Петра I. Впоследствии на
месте этих домов были возведены четвертый
Зимний дворец и здания Эрмитажа. У левого края
листа — второй Зимний дворец (ныне на его
месте Эрмитажный театр) и Дворцовая
канцелярия. Сплошная застройка набережной
несколько монотонна; чтобы уменьшить это
впечатление, Марселиус отказался от
фронтальной композиции: линия берега проходит по
легкой диагонали к плоскости листа, и полоса
домов дана в перспективном сокращении.
Множество придворных, кареты на набереж-
204 НЕВА И'2002

седьмая тетрадь
X. Марселиус. Вид части города со стороны Итальянского дворца. 1725.
Бумага, тушь, перо, кисть. 38,7x68,0. ОР БРАН
ной и суда у причалов говорят об оживленной
жизни российского двора. Но все-таки
рисунок не так выразителен, как виды усадьбы
Меншикова и Адмиралтейства: художник не
смог в должной мере преодолеть
монотонность.
«Вид Дворцовой канцелярии...» Марсе-
лиуса не сохранился и известен по гравюре
Эллигера. Судя по гравюре, этот вид
однотипен с предыдущим и является его
продолжением. Здесь здание Дворцовой канцелярии
уже не у левого, а у правого края листа. В
левой части застройка завершается «вшествием
в огород Его Императорскаго Величества»
(находился на месте нынешнего Марсова
поля).
Оттомар Эллигер перевел в гравюру не
только «Вид Дворцовой канцелярии...», но
также и «Дворец великого адмирала...» и
«Адмиралтейство...». Выбор для
гравирования именно этих трех из девяти видов серии не
случаен. Они исполнены Марселиусом
наиболее умело, как и «Палаты... Меншикова». Вид
усадьбы Меншикова Эллигер не стал
гравировать, очевидно, в связи с опалой князя. Виды
же Невы и, как будет показано ниже, Невской
перспективной дороги исполнены слабее.
Первое, что бросается в глаза при сравнении
гравюр Эллигера с оригиналами, — это
наличие в гравюрах сильных акцентов в виде
эффектных парусников на Неве
(«Адмиралтейство. ..» и «Дворец...») и громадного плота (в
«Виде Дворцовой канцелярии ...»;
маловероятно, что этот плот был изображен в
оригинальном рисунке). Вот этих акцентированных
кораблей как раз и не хватает в видах Марсе-
лиуса; он недооценил их важность для
создания художественного эффекта, важность,
которую хорошо осознавали Зубов, Эллигер и
Махаев. В махаевском «Проспекте вверх по
Неве-реке от Адмиралтейства...» та же самая
набережная не скучна благодаря
проплывающим вдоль нее кораблям с развевающимися
вымпелами. Кстати, как указывает Е. И. Гав-
рилова, Махаев «...не мог не знать если не
сами рисунки архитектора, то, по крайней
мере, листы, гравированные с них О. Эллиге-
ром»18.
В третью группу видов Петербурга
Христофора Марселиуса входят два вида
местности в районе Невской перспективной дороги. В
петровское время эта дорога (нынешний
Невский проспект) еще только прокладывалась и
не имела того исключительного значения для
города, какое она приобрела только с
середины XVIII века. Основные городские
сооружения были сосредоточены вдоль берегов Невы.
Марселиус выступил как первопроходец,
впервые показав Петербург с суши, а не с
Невы.
Как и в видах Невы, в этих двух рисунках
дана обширная панорама местности. В «Боль-
205 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
Топография серии видов Петербурга X. Марселиуса.
— первый план вида
— лучи зрения
1—9 — номера видов
шом рынке перед Адмиралтейством»
Адмиралтейство и дома Апраксина и других
вельмож, показанные крупным планом в
предыдущих видах, здесь видны издали, они замыкают
собою горизонт. Весь первый и средний план
занимает большой Адмиралтейский луг. Было
еще далеко до создания на его месте главных
площадей города — Дворцовой и
Адмиралтейской, и луг был просто пустым
пространством, поросшим травой. На этом месте
находился неблагоустроенный (в отличие от
Гостиного двора на Троицкой площади) Большой
рынок, пользовавшийся популярностью у
жителей Адмиралтейской части. Толпы людей,
телеги с лошадьми, лавки — вот то, что
привлекло внимание рисовальщика; здесь
впервые архитектура отошла на второй план, на
первый же вышла жизнь горожан. В целом
зритель получает хорошее представление об
облике рынка, его характере, но фигурки
людей трактованы обобщенно и разрозненны,
что сильно снижает жанровую сторону вида.
Выбор высокой точки зрения позволил
охватить взглядом весь луг, но привел и к тому,
что у Марселиуса опять получилась ломаная
линия горизонта.
Два с половиной десятилетия спустя этот
же луг изобразил Махаев в «Проспекте
Адмиралтейства. ..». Его «проспект» весьма схож
с видом Марселиуса. Общими являются
исходная позиция и ее высота, композиционное
построение, изображенные объекты и та роль,
которую играет стаффаж. Из созданных Ма-
хаевым видов вид Адмиралтейского луга
наиболее близок к рисункам Марселиуса. Но
художественный образ, созданный Марселиу-
сом, весьма уступает махаевскому, и сходство
только подчеркивает различие. Махаев
значительно превосходил Марселиуса в мастерстве,
но, по нашему мнению, продолжал
направление предшественника.
Последний вид серии — «Вид части
города со стороны Итальянского дворца». В этой
панораме городские сооружения видны
вдалеке, они протянулись вдоль линии
горизонта. Выделяются четыре высотные доминанты:
слева — Исаакиевская церковь и башня
Адмиралтейства, справа — башня Конюшенного
206 НЕВА И'2002

седьмая тетрадь
двора (находился на нынешней Конюшенной
площади) и колокольня Петропавловского
собора. Первый план занимает река Фонтанка, в
правой части как-то загибающаяся кверху и
перекрытая у горизонта мостом. Между
Фонтанкой и зданиями — громадное незастроенное
пространство с лугами и рощами, причем
деревья частично закрывают дома. Почему
Марселиус решил показать город с не с
самой выгодной для него позиции — от
загородного Итальянского дворца, стоявшего
близ нынешнего Аничкова моста? Если в
предыдущем виде был Большой рынок, то здесь
мы видим ничем не примечательную
местность. Нам представляется, что архитектор
предугадал, в каком направлении пойдет
развитие города, и поспешил зарисовать ту
местность, на которую в следующем десятилетии
был перенесен с Васильевского острова центр
столицы.
Марселиус еще раз выступил как
предшественник Махаева, который свой «Проспект
новопостроенных палат против Аничковских
ворот...» снял с близкой точки, но решил не
как «панораму», а как «перспективу».
Итак, в графической серии видов
Петербурга Христофора Марселиуса город
впервые был представлен как единая
пространственная система, впервые был запечатлен не
только с Невы, но и в районе будущего
Невского проспекта.
Созданный Марселиусом художественный
образ города значительно менее выразителен,
чем у Зубова, но более реалистичен.
Марселиус не обладал большим мастерством, однако
в видах Невы использовал лучшие
пространственные построения, чем Зубов, сделал
первые попытки изображения материковой
местности. Изображения отдельных городских
сооружений являются наиболее удачными в серии,
особенно «Палаты Меншикова» и
«Адмиралтейство».
Серия рисунков Марселиуса оказала
влияние на творчество Эллигера, а также
Махаева. Превосходивший Марселиуса в
мастерстве, Махаев, как было показано, во многом
исходил от рисунков своего предшественника.
Скромные рисунки Христофора Марселиуса
тем не менее проложили путь для создания
замечательной серии «знатнейших проспектов»
Махаева, и в этом заслуга Марселиуса перед
русским искусством.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Подробно биография Марселиуса изложена
в статье А. Михайлова (А. Михайлов.
Архитектор и художник Христофор Марселиус //
Искусство. — 1980. — № 7. — С. 61—67.)
2 И. Э. Грабарь. Основание и застройка
Петербурга // Русская архитектура первой
половины XVIII века. Исследования и материалы. —
М., 1954. — С. 101.
3ААХ. Фонд 11, опись 1, ед. хр. 68. М. С.-
Коноплева. Михайло Махаев и его
предшественники. — Л. 7.
4 Г. Г. Гримм. Петербург — Петроград —
Ленинград в произведениях художников. — М.,
1958. — С. 4.
5 Г. Н. Комелова. «Панорама
Петербурга» — гравюра работы А. Ф. Зубова // Культура
и искусство петровского времени. Сб. ст. — Л.,
1977. — С. 111—143.
6А. М.Гордин, Ю. М. Денисов и др. Город
глазами художников. Петербург, Петроград,
Ленинград в произведениях живописи и
графики.—Л., 1978. — С. 10.
7 Е. И. Гаврилова. Русский рисунок XVIII
века. — Л., 1983. — С. 22—23.
8 А. Михайлов. Указ. соч., с. 62.
9 В. И. Еникеев. Новое о X. Марселиусе //
Памятники истории и культуры Петербурга. —
СПб, 1994. — С. 222 — 227.
10 Г. 3. Каганов. Санкт-Петербург: образы
пространства. — М., 1995. — С. 22.
11 Там же, с. 23.
12 Там же, с. 23.
13 Там же, с. 23.
14 Е. И. Гаврилова. Указ. соч., с. 10 — 22. По
мнению Н. Александровой, рисунки были
исполнены не Васильевым, а Траверсом в конце XVIII
века (Н. Александрова. Жан Балтазар де л а
Траверс. «Путешествующий по России
живописец».— М., 2000.).
15 М. А. Алексеева. Новые биографические
данные о художнике Оттомаре Эллигере //
Сообщения ГРМ. X. — М., 1974. — С. 64 — 68.
16 Г. Н. Комелова. Указ соч., с. 137 — 138.
17 М. А. Алексеева. «Подлинное
представление строениев»: вчера, сегодня и завтра на
городских пейзажах М. И. Махаева //
Искусствознание. — 2000. — № 1. — С. 299 — 307.
18 Е. И. Гаврилова. Указ. соч., с. 33.
207 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
Людмила Региня
<<...И бремя Мое легко есть»
О духовном подвижничестве протоиерея
Василия Ермакова, настоятеля храма
преподобного Серафима Саровского,
рассказывает Екатерина Багрянцева.
Встретилась я с ней впервые в храме,
вернее, в церковном доме при нем. Она
работает в трапезной. Разгоряченная от
дел, в переднике, с шелковой полоской на
голове, из-под которой выбивается челочка, —
такой предстала передо мной Катя. Катей ее
называют здесь все. Катей стала она и для
меня. Высокая, стройная, с необыкновенно
милым, улыбчивым лицом, Катя вся как на
ладони. Открытость ее поражает и притягивает.
После нашего долгого разговора о жизни,
о судьбе она скидывает передник, надевает
коричневую куртку и в длинной узкой юбке
обретает знакомый облик горожанки, петербур-
женки. Родом она, кстати, из Петербурга.
— Пойдемте, я покажу вам Володину
могилу, это в двух шагах.
Мы выходим на крыльцо и поражаемся,
как красиво блестит на весеннем солнце
листва после дождя. Сквозь лапы старой ели
пробивается расцветшая сирень, и кажется,
что еловая ветка качает ее в своей колыбели.
Мы идем мимо, в ту сторону Серафимовского
кладбища, где похоронены тридцать два
подводника с лодки «Курск», и среди них
Владимир Тихонович Багрянцев, Катин муж. Она
целует деревянный крест, берет в руки
фотографию под стеклом, смахивает дождинки и
целует родное лицо. «Здесь он очень похож на
себя. Как живой», — говорит Катя и радуется
этому свиданию на могиле, похожей на
пышный сад.
... Солнце ошалевало, преображая зелень
кладбища, усиливая синеву церковных
куполов с золотыми звездами. А во мне оживал
Катин рассказ о том, какой огромной
любовью одарил судьбу ее мужа и ее собственную
судьбу настоятель храма Серафима
Саровского протоиерей Василий Ермаков.
Подробности этого рассказа приобретали в моих глазах
библейскую глубину.
...В храм мы пришли с Володей, когда он
учился на четвертом курсе Военно-морской
академии имени Н. Г. Кузнецова в Петербурге.
К тому времени он был уже опытным
подводником, капитаном первого ранга, командиром
лодки, подобной «Курску», в нем жила
настоящая морская душа, к тому же он обладал
сильным характером. Что же потянуло его в
храм? Ответ на этот вопрос ушел вместе с ним
и остался его тайной. Я могу говорить только
о том, что поняла сама и чему была
свидетелем. О тонких материях прихода человека к
Богу, к Вере даже близкие люди говорят друг
с другом редко. У каждого свой путь. Володя
как-то особенно боялся выплеснуть наружу
свое внутреннее состояние, это была
«закрытая» тема.
Я знаю только одно: с первой встречи он
потянулся к отцу Василию. А батюшка в
свою очередь, обладая редким даром
проникать в самую душу, увидел в Володе
сильного и цельного человека, каких он любит. И
простого. Простого в целомудренном смысле
слова, то есть ясного, не дробящегося на
части, без двойного и тройного дна. Когда
батюшка, взяв Володю за руку, сказал с
горячим чувством: «Я с тобой всегда рядом, на
земле, под водой...», мой муж был потрясен.
Это было отцовское признание в любви и
верности, а Володе, видимо, этого не хватало. Мы
ведь часто не догадываемся, что способные на
отважные поступки люди обладают хрупкой и
ранимой душой. А душа — это суть
человека. Слишком суровой была Володина служба,
слишком велика ответственность за людей,
непредсказуемо опасным виделось будущее. Да
и в семейных делах мы путались, что-то
делали не так... Володя переживал за детей:
правильно ли воспитываем? Как предостеречь от
дурных влияний? Душе нужна была
поддержка. Кто-то должен был внушать ему надежду,
подсказывать верный выбор и верный шаг,
беречь. Беречь не от напастей, с напастями он
мог справиться сам. Беречь — значит
помогать нести бремя легко. Батюшка любит
евангельское выражение: «Иго Мое благо, и
бремя Мое легко есть». Он сам несет свою
трудную службу легко, он и другим облегчает
ношу — любовью, советом, молитвой.
Володя принял духовное наставничество
отца Василия с легким сердцем. Готовый к са-
208 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
Протоиерей Василий Ермаков
мопожертвованию и, возможно, предчувствуя
грядущую катастрофу, он отныне был
защищен благословением батюшки. В глазах
других людей это не совмещалось ни с родом его
службы, ни с его внутренней собранностью и
трезвостью. «Как? Владимир Тихонович
пришел к Богу?» Этот вопрос постоянно
сопровождал нас в новой жизни.
В 1997 году Володя закончил академию и
получил назначение начальником штаба 7-й
дивизии в Видяево. Это высокая командная
должность. Ему было 38 лет. С той поры
каждый приезд в Петербург был ожиданием
встречи с отцом Василием. Я-то видела, каких
нервных усилий стоил Володе каждый день
службы. Он жил в гуще страстей
человеческих, жил на разрыв. Флот, загнанный в тупик,
трудные взаимоотношения людей, унылый
гарнизонный быт, жены, справедливо
требующие лучшей доли, ограниченные в радостях
дети — все это страна увидела, когда грянула
беда. Зная все проблемы изнутри, Володя
переживал, но не терял человеческого
достоинства. Он не позволял себе срываться на крик,
жалел людей, старался помочь.
К батюшке он приходил не сломленным, а
стойким и, я бы сказала, счастливым. Уже сама
дорога к храму была для него освещена
особым светом. Дорога в буквальном смысле
слова. Храм наш виден издали. Он
светло-бирюзовый с бордюрами и с двумя маковками,
раскрашенными в синий цвет с золотыми
звездами. Мастера исполнили батюшкино
желание: именно таким он мечтал видеть купола
своего храма.
А внутри он очень теплый, как бывают
теплыми деревянные строения. Тепло — от
дерева, от аромата свечей и ладана. Наш храм,
как говорит отец Василий, намоленный. Он
насыщен светом, исцеляющей живоностью
икон, среди которых лик Серафима
Саровского с частицей его мощей, «Умиление» — это
келейная икона преподобного Серафима
Саровского, икона Смоленской Божьей Матери,
две иконы Казанской Божьей Матери...
Это чудо, когда идет служба, поет хор, и
дивный высокий голос просит: «Господи,
помилуй...» То ли утренняя роса, то ли глоток
чистой воды — я не знаю, с чем сравнить
настроение, которое овладевает тобой в храме во
время службы. Очищение. Я знаю, что и
Володя переживал подобные чувства, но он был
сдержан в словах. Воспрянув духом, он снова
рвался к морю. Тут не было никакого
раздвоения. Верующие знают это состояние
подъема. К тому же надо сказать, что отец Василий
не подгоняет людей под одну мерку, не
сковывает своим авторитетом внутреннюю
свободу, наоборот, дает простор человеческим
возможностям. Он повторяет слова апостола
Павла: «Стойте в свободе, которую даровал
нам Христос, и не подвергайтесь опять игу
рабства». Мне кажется, что это звучит очень
современно. Человек дорожит свободой, а
Вера в Бога не сковывает ее.
Володину страсть к морю батюшка поощ-
209 НЕВА И'2002

седьмая тетрадь
Протоиерей Василий Ермаков и В. Багрящее
рял. Он знал, что это его любовь с детства.
Мечтателя и романтика мне
посчастливилось встретить в Севастополе. Володя был в
форме курсанта Высшего военно-морского
училища имени Нахимова. И был ему 21 год.
Обстоятельства сложились так, что я жила в
Севастополе с двенадцати лет с отцом и
бабушкой. Родители разошлись, и папа решил
уехать из Ленинграда. Мы покинули нашу Ки-
рочную улицу. Папа работал
инженером-кораблестроителем, а я училась. На четвертом
курсе Приборостроительного института мне
выпал счастливый билет. Я познакомилась и
тут же влюбилась в Володю. Первое
впечатление: «Какой отличный парень! Какой у него
открытый взгляд, без хитрости!...»
Огромный, с большими серыми глазами блондин, он
показался мне сильным и кротким
одновременно. Мы вскоре поженились. Он любил
меня, любил... Я была на седьмом небе... В
Севастополе у нас родился Дима. Сейчас ему
20 лет.
Закончив училище, Володя получил
направление в гарнизон Западная Лица, в двух с
половиной часах от Мурманска. Мой диплом
мне ни разу не пригодился. Я работала, но не
по специальности. Мои интересы были
сосредоточены на семье. Здесь у нас родился
второй мальчик — Игорь. Я занималась
воспитанием детей. У Володи то выход в море, то
учения... Участь жены моряка — волноваться и
ждать.
Шли годы. Западная Лица сменилась на
Видяево. Условия гарнизонной жизни
оставались прежними, но мы с Володей были теперь
другими. Он стал мягче, менее категоричным,
более чутким к чужим проблемам. Да и
«чужих», собственно, не было. За каждого он нес
одинаковую ответственность. Очень
беспокоился обо мне, понимая, что на мне дети, у
старшего — рискованный возраст, и еще, мне
кажется, он уже тогда предвидел что-то такое,
о чем я не догадывалась.
.. .9 августа 2000 года он позвонил в
Севастополь, где мы с ребятами отдыхали, со всеми
поговорил и сказал:
— Это мой последний выход в море...
Он имел в виду — последний в августе, а
у меня все внутри похолодело. Это было
предчувствие беды.
14 августа я вылетела в Москву и во
вторник узнала, как и все, что «Курск» погиб.
Ни я, ни дети, мы ни на минуту не
сомневались, что Володя жив. Молился отец
Василий. Мы все молились. Никто не думал о
столь трагичном исходе. А на десятый день
весь мир, как одна семья, содрогнулся. На
фоне бушующего Баренцева моря
телевидение показало список погибших: сначала шли
фамилии офицеров штаба, потом — экипажа.
Володина фамилия была первой. Он
находился в командном, втором отсеке.
Все в моей жизни кончилось. Я не помню
себя в те дни. Но как могла я показать свою
боль детям? Они очень страдали.
Нас спас отец Василий. Я живу благодаря
тому, что он не покидал ни меня, ни
мальчиков. Он и сейчас каждую минуту моей жизни
рядом. Он видит сердце, он видит душу. И
если он чувствует, что у человека боль, а он
это всегда чувствует, он утешает любовью и
молитвой.
Он сам столько пережил, что знает, в чем
нуждается страдающее сердце. Он так и
говорит: «Я тоже страдал, приходите ко мне...»
Подростком он оказался во время войны в
немецком лагере, в Эстонии. Неволя не сломила
его дух, потому что с детства он верил в Бога
и молился. Взрослея, он узнавал, каким
гонениям подвергалась Русская Православная
Церковь в годы советской власти. Многие
священнослужители были расстреляны.
Храмы разграблены и превращены в склады. Он
говорил правду людям в своих проповедях, и
это тоже не нравилось чиновникам при
церкви. Его склоняли доносить на духовенство, но
он ни разу не поддался. Обо всем этом можно
прочесть в книгах протоиерея Василия
Ермакова, которые привлекают правдивостью и
искренностью. Одна из них называется «46 лет
210 НЕВА 1Г2002

седьмая тетрадь
на службе у Бога». Теперь этому служению
уже 50 лет, а в декабре 2002 года все
прихожане храма Серафима Саровского поздравят
батюшку с юбилеем — ему исполнится 75 лет.
Для меня батюшка — духовный отец. Он
благословил меня после гибели Володи
остаться в храме при трапезной. Он и детей моих
благословил. Дима служит в Видяеве
матросом. Игорь после школы намерен поступить в
Нахимовское училище. Как и отец, он хочет
быть подводником. Как православный
мальчик, он считает, что папа не ушел от нас, его
душа с нами.
В 2001 году дети моряков, погибших на
«Курске», приехали в Москву. Их пригласил к
себе святейший патриарх Алексий II. Есть
фотография, где Игоря обнимает за плечи
патриарх. Встреча эта была для десятилетнего
мальчика потрясением. Он осмелился сказать
его святейшеству, что гордится своим
мужественным отцом, который погиб с верой в
Бога, и что эту веру в нем поддерживал
настоятель храма Серафима Саровского Василий
Ермолаев.
— Не Ермолаев, а Ермаков, — поправил,
улыбнувшись, патриарх. — Я с отцом
Василием хорошо знаком.
Они подружились в юности в Эстонии, где
отец Алексея Ридигера был священником, и
малолетний узник Василий Ермаков молился
на его службах, которые немцы необъяснимым
образом разрешали. Священник Михаил Ри-
дигер запомнил мальчика и после
освобождения пригласил его в свою семью.
Именно тогда отец Василий стал читать
духовную литературу и уже точно знал, какой
сделает выбор. Вместе со святейшим
патриархом они учились в Ленинграде, в семинарии и
Духовной академии, и вместе закончили ее в
1953 году.
В жизни все таким удивительным образом
переплетено, что те, кому надо встретиться,
обязательно встретятся. Так, по Промыслу
Божьему и Владимир Багрянцев встретился с
отцом Василием. Они пришлись друг другу
по душе — это понятно. Но они еще и вели
серьезные разговоры о флоте, об офицерской
чести, о долге. Чем дальше, тем больше их
сближал интерес к истории России, к судьбе ее
народа.
В то лето 2000 года мне подарили книгу о
русских кораблях начала века. Батюшка,
Володя и я рассматривали ее, увидели фото
затонувшей лодки «Кореец» и почему-то
насторожились, будто это был тоже какой-то знак.
Тогда же мне показался странным вопрос,
который Володя задал отцу Василию.
— Имею ли я право, — спросил он, —
задраить горящий отсек с людьми во имя
спасения всего экипажа?
И батюшка ответил:
— Да.
Теперь я думаю, что тучи сгущались над
нашими головами. Володя предвидел свой
уход. А мне не давало покоя еще одно
предзнаменование. В Москве мы пришли с Игорем
в Елоховский собор, приложились к иконе
Казанской Божьей Матери, и в этот момент нас
попросили остаться убрать храм. И, странное
дело, подвели к иконе Иверской Божьей
Матери — почистить лампадку. Известно, что эта
икона открывает врата в рай. Она так и
называется — «вратарница». Мы еще долго стояли
возле нее, и сердце мое мне подсказывало, что
для Володи уже открыты врата в рай.
...Перед выходом в море Володя купил в
Петербурге большой крест. Мне его вернули
после опознания останков 1 марта 2002 года.
Крест был свернут в трубочку: такой была
сила взрывного удара. И еще в кармане его
куртки лежала иконка Владимирской Божьей
Матери. Погоны обгорели, а иконка
(бумажная) осталась цела. Она даже не потускнела в
золоченой своей окантовке.
В тот же приезд Володя подарил батюшке
штурвал — часы. Он специально заказывал их
в Мурманске. Это был символический
подарок, означавший безмерное доверие сына
своему духовному учителю, который
безошибочно знает, куда ведет свой духовный корабль
по волнам житейского моря. В этот момент
вокруг было много народу, и все видели, с
какой любовью батюшка обнимает Володю.
А 12 марта он отпевал его на Серафимовс-
ком кладбище. Да, для Володи открылись
райские врата. Не каждому Господь Бог дает то,
что получил Володя. Его дом здесь, рядом с
батюшкой.
Меня часто спрашивают: как можно
смириться с таким горем? Как можно унять
сердечную боль молитвой? Я скажу так:
смириться трудно. Было бы счастьем жить с Володей
дольше, чем мне довелось. Но у меня нет
ощущения, что его нет. А унять боль мне помог
батюшка. И дело не только в том, что я
чувствую его любовь и поддержку; я ловлю
каждое его слово — в проповеди, на исповеди,
в простой беседе за трапезой. Он часто
говорит: «Не сломайся, Катя. Будь со мной...»
Знаете, есть школа, есть университет, но есть еще
211 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
и храм, где уроки нравственности доходят
почему-то лучше до ума и сердца. Вот батюшка
объясняет смысл заповеди «Возлюби
ближнего твоего, якоже сам себя». Во-первых, он
говорит, что любовь вмещает в себя все
добродетели. Во-вторых, замечает, что человек не
любит себя: он хочет делать добро, а
постоянно делает зло. Он корыстолюбив, завистлив,
мстителен и любовь к себе заменяет
самолюбием. Батюшка, обращаясь к нам, просит
различать любовь и самолюбие. Очистим свое
сердце от хлама самолюбия, и вот только тогда
в нем найдется место для любви к ближним.
Все так просто, доступно и притягательно.
У батюшки нет готовых рецептов, он не
любит застывшие книжные догмы. Зачем они
ему, когда он знает жизнь и жизнь
человеческой души. Его слушают прихожане, среди
которых много образованных людей: ученые,
писатели, адмиралы, ветераны войны,
румяные юноши с курсантскими погонами...
Принято считать, что в храм приходят слабые,
несчастные, убогие. Двери храма открыты для
всех, и не нам судить, кто и почему сюда
тянется. Но не только я, многие замечают, что
отец Василий любит полноценных людей,
самобытных, талантливых. Он умеет находить их
в гуще людской и обнимать своим
пронзительным взором.
Толпы окружают батюшку, где бы он ни
был. Вот обычная картина. Перед началом
службы у крыльца нашего церковного дома
собираются мужчины и женщины, молодые и
старые. Стоят они обычно в скорбном
молчании, каждый со своей тревогой и бедой.
Батюшка выходит и, зная, что он нужен, никого
не отталкивает и всем по пути к храму
успевает сказать что-то утешительное. Перед храмом
народу становится все больше и больше.
Батюшка снимает напряжение шуткой, кого-то
благословляет, кому-то не дает
благословения — как это он угадывает, непонятно, но
обиженных нет. Деликатно, с юмором он
умеет отвести нелепые просьбы. Звонят колокола.
Все идут в храм. «Боже, буди милостив мне,
грешной. Боже, очисти грехи моя и помилуй
мя. Без числа согрешив, Господи, прости мя».
Вот теперь и моим домом стал храм.
«Возле батюшки душа радуется. Я ощущаю
благодать» — эти слова, я помню, сказал Володя.
И в самом деле, один его взгляд поднимает
настроение. Как-то мы сидели на крыльце и с
огорчением думали, что батюшка в этот день
не приедет. Вдруг слышим шум машины.
Приехал! Господи! Какой радостью стало его
внезапное появление для всех. Лица
переменились. Так меняется человеческое лицо при
вдохновении. Силой любви — вот чем одаряет
нас отец Василий. Меня одарил, Володю,
наших детей, но ведь и всех вокруг, кто хотя бы
однажды увидел его проницательный взгляд,
услышал его голос, житейски простой и по-
церковному певучий.
Имею ли я право говорить о батюшке,
который находится на такой Божественной
высоте, до которой простому смертному не дано
дорасти? Без его благословения я ничего не
делаю. И на этот рассказ о нем он дал мне свое
благословение...
Катин рассказ то течет, как река, то
останавливается. Она волнуется, подбирает слова.
До сих пор ей не приходилось доверять кому-
то сокровенные мысли об отце Василии, да и о
своей доле говорить совсем непросто.
Не сговариваясь, в какой-то момент мы
вместе встали из-за стола, за которым
беседовали, в комнате, вблизи трапезной. И вот
тогда Катя сказала:
— Пойдемте, я покажу вам Володину
могилу...
Мы расстались, я расшифровала дома
свои записи и теперь предлагаю их вниманию
читателей. Но я не считала бы предложенный
редакции материал завершенным, если бы не
ввела в него и свои собственные впечатления
о встречах с отцом Василием.
Однажды редакция газеты «Союз
журналистов», издание Петербургского СЖ,
предложила мне сделать интервью с интересным
человеком, который высказался бы о
состоянии дел в современных средствах массовой
информации. Номер готовился к съезду
питерских журналистов в апреле 2002 года. Я нашла
такого человека в лице искусствоведа,
женщины, близкой мне по духу, которая не только
читает, но и печатается в газетах. Но не успела
я высказаться до конца, как она предложила
мне в качестве собеседника настоятеля храма
Серафима Саровского протоиерея Василия
Ермакова. Он ее духовник, и, окрыленная своей
идеей, она быстро увлекла меня.
Волнуясь, я ждала беседы с батюшкой в
том церковном доме, который мне сейчас
хорошо знаком. Он вошел, явно расположенный
к беседе и в тот час, может быть, более
свободный для общения. Я объяснила, что
разговор наш пойдет о газетах, о телевидении:
какими они видятся ему в нынешние времена?
Батюшка с ходу сказал:
212 НЕВА 1Г2002

седьмая тетрадь
— Проповедь и журналистское слово
близки друг другу по сути. А суть —
говорить людям правду искренне, без лукавства.
Отец Василий обнаружил не только знание
предмета, но и такую широту и масштаб
мышления, что я отложила ручку в сторону и
раскрыла рот. Он говорил о злодеяниях XX
века с его расстрелами, ГУЛАГом,
концлагерями, называл имена Ахматовой, Пастернака,
Чуковской, Высоцкого, Галича, чье свободное
слово и прорыв к истине, к совести были
задушены всей системой гонений и запретов,
которые использовала советская власть. Он
говорил «советчина», и в этом была слышна его
личная боль за страдания России и ее народа.
В какое-то мгновение я не сдержала своих
чувств и сказала: «Молодец!» Сказала и тут
же обуздала себя: «Разве так можно с
батюшкой?» Позднее поняла: можно. Он
великодушен и все понимает. С ним можно говорить
просто о самом сложном.
В ту удивительную встречу отец Василий
подарил мне книгу «Воспоминаний горькие
страницы...», написанную в соавторстве с
прихожанкой храма, журналисткой Серафимой
Ивановной Дмитриевой, которую батюшка
называет Симой. Их свела общая судьба: в
детстве они оказались узниками немецких
лагерей. В книгу вошли документы,
воспоминания, свидетельства, фотографии. Сначала
кажется, что она состоит из двух частей.
Первая — горькая судьба Русской Православной
Церкви до войны и после войны. Вторая —
дети в неволе. На самом деле обе части
внутренне связаны. Утрата веры в Бога, забвение
христианских заповедей привели к тому, что
мир в XX веке потерял человеческое лицо. И
невозможное стало возможным. Иначе как
объяснить муки и страдания детей, матерей,
оторванных друг от друга и брошенных в
кромешный ад?
«Любите нас живыми» — так называется
одна из глав книги. В этих словах выражена та
главная трагическая нота, ради которой эта
книга была задумана и сделана. «Безумство
жестокости продолжается... И опять в мире
страдают дети...»
Проповеди, тексты книг, беседы отца
Василия пронизаны любовью. О батюшке
можно сказать, что это душа, открытая любви. Но
он проповедует не сладкую любовь, а
любовь — спасение, любовь — сострадание,
любовь, способную изменить мир.
«Вот уже почти полвека я священник,
стою у Престола Божия», — говорит о себе
отец Василий. Он многое пережил и многое
видел, прожив в стране, где с 1917 года
уничтожалась вера, где был нарушен самый
главный завет Христа «Не убий». Большевики
планомерно и изощренно истребляли
аристократов, офицеров, зажиточных крестьян,
духовенство...
Отец Василий — хранитель истории
Русской Православной Церкви, в которой
безумное и ужасное переплелось с высоким и
прекрасным. Он полон веры и надежды. Его
взгляд излучает доброту. И люди идут к нему
с вопросами: «Как жить?, «Как отличить
истину ото лжи?», «Как снять тяжесть с души?»
Прекрасная идея охватила прихожан
храма Серафима Саровского: создать на родине
батюшки — в Волхове Орловской области —
музей. В нем должны быть собраны
материалы, рассказывающие о судьбах религии,
особенно о православии. Этот старинный город в
центре Русской земли многое помнит, и потому
нет более подходящего места, которое
сохранило бы в памяти народной драму Русской
Православной Церкви. То, что этот музей
будет согрет любовью отца Василия, сомнений
нет. Более того, имя батюшки и его духовный
подвиг сделают город среди холмов над рекой
Нугрей родным для верующих, нужным для
всех.
Многие лета Вам, отец Василий!
213 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
1ДЕЛО ПРОШЛОЕ!
Архимандрит Августин (НИКИТИН)
«Тегеран-2 9 >>
посольство
АЛЕКСАНДРА ГРИБОЕДОВА
Водном из районов Тегерана есть улица,
на которой расположены несколько
посольств: российское, британское и
французское. В 1943 году на территории
тогдашнего советского посольства проходила
знаменитая Тегеранская конференция с участием
«большой тройки»: Сталин, Рузвельт,
Черчилль. В память об этом событии «посольская
улица» была названа Черчилль-стрит, и
английские дипломаты отпраздновали маленькую
победу. Чтобы ублажить других союзников по
антигитлеровской коалиции, улочка,
упирающаяся в ограду советского посольства, была
названа (естественно!) именем Сталина, а Руз-
вельтовской авеню стала та, что шла вдоль
территории американского посольства.
Однако в ходе исламской революции, когда
в стране выкорчевывалось «преклонение
перед Западом», началась новая волна
переименований. Авеню Рузвельта переделали в
улицу Шахида Мофаттеха (мученик, отдавший
свою жизнь за дело исламской революции);
Сталинскую переименовали в 30 Тира (как у
нас Невский — в проспект 25 Октября), а
Черчилль-стрит стала числиться как Нофль-
ле-Шато, и теперь уже должны были
радоваться французские дипломаты. Но название
этого небольшого французского городка
несло революционную нагрузку: именно там,
близ Парижа (как Ленин в Цюрихе), жил в
эмиграции перед триумфальным
возвращением в Иран аятолла Рухолла Хомейни...
Объявив США «сатаной номер 1», аятолла
Хомейни разорвал дипломатические
отношения с Соединенными Штатами, и нынче
бывшая территория американского посольства в
Тегеране носит полуофициальное название
«Ланейе-джасуси» — «Гнездо шпионов».
Теперь там размещается что-то вроде учебного
центра службы безопасности «стражей
исламской революции». «Сатаной номер 2» при
Хомейни считался Советский Союз — за
вторжение в Афганистан в 1979 году.
Но советских представителей (шурави) не
стали брать в заложники и высылать из
Ирана, революционно настроенная толпа
«студентов» в конце декабря 1979 года ворвалась на
территорию посольства и ограничилась
погромом. Большой ущерб был нанесен и
зданию, где проходила Тегеранская конференция.
Вскоре последовала нота протеста, иранским
властям был выставлен счет за возмещение
ущерба; он не оплачен и до сего дня.
Тогда, во время погрома,
«студенты-талибы», к счастью, не обратили внимания на
небольшой памятник, стоявший неподалеку от
здания «Тегеран-43». С небольшого
мраморного пьедестала на бесновавшихся иранских
«хунвейбинов» с грустью взирал бронзовый
Александр Сергеевич Грибоедов. И ему было
что вспомнить...
Персия стала тем местом, где трагически
оборвалась жизнь Александра Сергеевича
Грибоедова (1795—1829). Великий русский
поэт происходил из старинного дворянского
рода. По окончании Московского
университета в 1817 году он был зачислен в Коллегию
иностранных дел. В 1822 году Александр
Сергеевич был назначен на Кавказ секретарем
командующего русскими войсками генерала
Ермолова по дипломатической линии. В 1827
году ему было поручено вести дела с Персией
и Турцией. После победоносного завершения
русско-персидской войны 1826—1828 годов
А. С. Грибоедов становится автором мирного
договора, подписанного в азербайджанском
селении Туркманчай, близ города Тавриза, 10
февраля 1828 года генералом Паскевичем и
наследником шаха, правителем Азербайджана
Аббас-мирзой. Согласно Туркманчайскому
трактату, между Персией и Россией
устанавливалась новая граница по реке Араке.
Персия отказывалась от притязаний на Грузию и
Северный Азербайджан; к России
присоединялась Восточная Армения: ханства Эриванс-
кое и Нахичеванское, подтверждалось
исключительное право России иметь военный флот в
Каспийском море; Персия обязывалась
выплатить контрибуцию в размере 20 миллионов
рублей. Туркманчайский мирный договор
предусматривал обмен посланниками и
открытие консульств.
214 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
Одновременно с мирным договором в
Туркманчае был подписан и особый трактат о
торговле, подтверждающий Гюлистанский
договор 1813 года о предоставлении купцам
обеих стран права свободной торговли.
Подписанный текст Туркманчайского
договора был доставлен Александром
Сергеевичем в Санкт-Петербург в марте 1828 года, а
уже в апреле того же года А. С. Грибоедов
назначается российским полномочным
министром-резидентом в Персию.
Российское посольство во главе с А. С.
Грибоедовым прибыло в Персию осенью 1828
года. Основная резиденция посольства
находилась в пограничном с Россией городе Таври-
зе (ныне Тебриз), столице Персидского
Азербайджана. Там же находился и двор
наследника шахского престола Аббас-мирзы. Для встреч
с Фатх Али-шахом (1797—1834) российский
посол выезжал в его столицу — Тегеран.
Главной задачей А. С. Грибоедова было
добиться безусловного выполнения Персией
статей Туркманчайского договора и, в частности,
выплаты контрибуции. Глава российской
миссии проводил твердую политику. «... Уважение
к России и к ее требованиям — вот мне что
нужно», — говорил он. В донесении министру
иностранных дел России графу Нессельроде
от 20 октября 1828 года Грибоедов писал, что
для выплаты очередного взноса контрибуции
«Аббас-мирза велел расплавить в слитки
превосходные золотые канделябры и разные вещи
из гарема, одна работа которых стоит
столько же, сколько самый металл»1.
В январе 1829 года, во время очередного
пребывания российского посланника в
Тегеране, к его резиденции Баг-е Элчи (Посольский
сад) прибежали две армянки из гарема
родственника шаха Аллаяр-хана, а затем евнух-
армянин из шахского гарема мирза Якуб,
которые просили посла отправить их на родину,
ставшую частью Российской империи.
Грибоедов знал, что покровительство им может
иметь опасные последствия. Но, считая
долгом чести оказать помощь армянам, которые
по статье 13 Туркманчайского договора имели
право вернуться на родину, он все же принял
их под свое покровительство и укрыл в
российской миссии. Это было использовано
врагами России — англичанами и сторонниками
Аллаяр-хана как повод для открытого выс-
1 Александр Сергеевич Грибоедов.
Деятельность его как дипломата // Русская старина.
1874. Т. XII. С. 755.
тупления против русского посольства. В
мечетях и на базарах было объявлено, что
русский посланник нарушает законы и обычаи
ислама и страны. В экзальтированную толпу
был брошен призыв — напасть на
российскую миссию и расправиться с Грибоедовым.
30 января (11 февраля н. ст.) 1829 года
разъяренная толпа тегеранской черни,
возглавляемая людьми Аллаяр-хана, разгромила
миссию, а ее глава А. С. Грибоедов принял
мученическую смерть. Во время нападения
конвой миссии, состоящий из 35 казаков, до
последнего дыхания защищал российского
посла; казаки были все до одного растерзаны
толпой фанатиков, но с честью выполнили свой
воинский долг. Из всего состава посольства
спасся только один человек — секретарь
миссии Мальцев, который сумел скрыться во
время расправы. Шах был предупрежден о
готовящемся нападении толпы на посольство,
но должных мер для охраны российского
посланника предпринято не было.
Божьим промыслом в состав миссии
Грибоедова не был включен посольский
священник, иначе он разделил бы мученическую
кончину всех, кто составлял российское
посольство в Персии в 1828—1829 годах.
После трагической кончины в Тегеране
останки великого русского поэта были
перевезены в Грузию и преданы земле его женой
Нино Чавчавадзе в Пантеоне на горе Мтац-
минда в Тифлисе. На надгробии Грибоедова
его супругой, дочерью грузинского поэта
Александра Чавчавадзе, ставшей вдовой в 18
лет, выбита надпись на русском языке: «Дела
твои бессмертны, но почему пережила тебя
любовь моя!»
Но что же стало с останками 35 доблестных
казаков, разделивших участь российского
посла? В предании Армянской Григорианской
Церкви в Иране сохранился ответ и на этот
вопрос. Недалеко от резиденции Российской
миссии Баг-е Элчи во время этих кровавых
событий строилась первая в Тегеране
армянская церковь святого Татевоса. При
возводимом храме жили армянские рабочие и
наблюдавший за строительством священник Даву-
дян. После разгрома российского посольства
останки казаков сбросили в крепостной ров.
Армяне не могли оставаться безучастными к
дальнейшей судьбе своих братьев-христиан,
тем более погибших при защите их
соотечественников. Под покровом темноты
священник послал рабочих за крепостную стену
собирать останки единоверцев. Глубокой ночью
215 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
во дворе церкви собрали большую кучу из
рук, ног и четвертованных, обезглавленных
тел с распоротыми животами. Во дворе
церкви была вырыта братская могила, в которой
захоронили останки русских казаков.
Поскольку еще шли строительные работы, это
легко было скрыть. Рабочие трудились всю
ночь и только к утру завершили свой
скорбный труд. Оставшуюся от могилы землю
ночами тайно выносили и выбрасывали
подальше от церкви.
Исчезновение трупов казаков не осталось
незамеченным. Их стали рьяно искать. Чтобы
лучше замаскировать захоронение со свеже-
вскопанной землей, над братской могилой
посадили виноградную лозу. Так доблестные
защитники российского посланника нашли свое
последнее пристанище на освященной
церковной земле. Строительство армянской церкви
святого Татевоса было закончено лишь в 1831
году1.
Ныне это самая старая из всех тегеранских
церквей. На ее территории захоронены
христиане, умершие в Тегеране в XIX веке: сын
Вальтера Скотта; грузинский царевич
Александр, сын последнего грузинского царя
Ираклия И, который был против
присоединения Грузии к России, — он бежал в Персию и
воевал против России; там же похоронена и его
дочь; есть могилы с русскими и английскими
эпитафиями.
Посреди вымощенного камнем церковного
двора оставлен небольшой квадратный
участок земли, на котором растет толстая и очень
старая виноградная лоза. Именно здесь и
покоится прах русских казаков, погибших при
разгроме русской миссии в 1829 году.
Так братская Армянская Апостольская
Церковь сохранила память о пребывании
посольства А. С. Грибоедова в Персии. Но у
истории этой миссии есть неожиданное
продолжение. Дело в том, что у персидских зороаст-
рийцев-огнепоклонников (устаревшее — «маз-
деисты») существует собственное предание о
Грибоедове.
Он, как известно, был убит в Тегеране 30
января 1829 года во время мятежа. Его тело,
изуродованное до неузнаваемости, было
опознано только благодаря искривлению
пальца на руке — последствие его дуэли с
Якубовичем. Тело Грибоедова было
перевезено в Россию. Но зороастрийцы рисуют
судьбу Грибоедова по-своему. Это, конечно,
вымысел — но с какой целью? Или они
приняли кого-нибудь другого за Грибоедова?
Перескажем вкратце их легенду.
«Еще во время своего первого приезда в
Персию Грибоедов обратил на себя внимание
маздеистов: он был человеком,
исключительно одаренным в духовной области, и должен
был во что бы то ни стало пойти этим
путем. У себя на родине он уже принадлежал к
духовному братству, но вне Персии люди
редко доходят до «конечной цели» в своих
исканиях. Грибоедов был одним из тех людей, для
которых связанность внешними
обстоятельствами не могла явиться препятствием; он
легко бы нашел в себе силу порвать со всем,
если бы не одно особое обстоятельство.
Грибоедов был связан внутренне: он хотел
писать, хотел выразить то, что ему никак не
удавалось. Блестяще образованный, умный и
тонкий человек, он не был по-настоящему
одарен в той области, в которой ему этого
более всего хотелось.
Но у маздеистов есть свои особые
способы: при помощи некоторых средств молено
на время вызвать в человеке искусственную
гениальность. Только одного нельзя
сделать — удержать это состояние навсегда.
Грибоедов дал согласие на такой опыт — и
видел во сне план своей будущей комедии,
которая стала потом знаменитой в России.
Но, написав ее, он окончательно исчерпал
себя как писатель и больше не мог написать
ничего такого же замечательного.
Несколько лет еще он колебался, но
наконец понял свой путь. Даже любовь к жене
больше его не удерживала. Он порвал цепи и
под другим именем долго еще жил в среде зо-
роастрийцев, никем не тревожимый, никем
неузнанный.
В Персии легко осуществляются такие
вещи, как подмена трупа. О мятеже знали
заранее, и все было подготовлено.
Изрубленное и нарочно изуродованное тело опознали
потом по искалеченной руке, но дальше эта
история не имеет уже интереса...»1
(Известно, что после смерти императора Александра I
(1825) тоже пошли слухи о его уходе «в
люди». Так и хочется взяться за кисть и
написать монументальное полотно: «Старец Федор
Кузьмич и Искандер пьют чай в
Шушенском»...)
1 Ахмедзянов А. Иран, как я его видел. М,
1990. С. 48—58.
1 Терапиано Ю. Маздеизм. Современные
последователи Зороастра. Париж, 1968. С. 48—49.
216 НЕВА 1Г2002

седьмая тетрадь
...В 1912 году на собранные российской
колонией в Персии средства скульптор В.
Беклемишев создал бронзовый памятник А. С.
Грибоедову. Первоначально он был
установлен рядом с главным зданием российского
посольства. Но в 60-х годах советский посол
Г. Т. Зайцев решил, что изображение
принявшего мученическую кончину в Тегеране
великого русского поэта бестактно напоминает
иранским гостям о печальном инциденте в
истории наших отношений. Памятник вместе с
постаментом был перенесен в сторону
поближе к жилому дому, дабы он не раздражал
своим видом иранцев1. Позднее памятник все же
занял свое первоначальное место рядом с
посольством.
В 1995 году православная община в
Тегеране перешла из ведения Зарубежной Русской
Церкви в юрисдикцию Московского
патриархата, и в иранскую столицу был направлен
священник из России.
В феврале 1999 года, в день, когда
исполнилось 170 лет со дня трагической кончины
А. С. Грибоедова, представитель Московского
патриархата игумен Александр (Заркешев)
совершил заупокойное богослужение по
великому русскому поэту в Свято-Николаевском
соборе в Тегеране. А после службы в
приходском доме посол Республики Грузии господин
Д. Ш. Гиунашвили рассказал собравшимся
прихожанам о жене поэта Нино Чавчавадзе, об
истории ее знакомства с Александром
Сергеевичем и о древнем роде Чавчавадзе,
подарившем Грузии Илью Чавчавадзе (1837—1907),
который в 1989 году был причислен Грузинской
Православной Церковью к лику святых.
Геннадий Капышев
В страшную годину
Для многих ленинградцев война началась в
полдень 22 июня 1941 года
правительственным сообщением по радио о
вероломном нападении Германии на СССР. Я,
семилетний пацан, хорошо запомнил, как взрослые
не раз обсуждали слова В. М. Молотова:
«.. .Наше дело правое! Враг будет разбит!
Победа будет за нами!»
А в начале войны в городе стремительно
разворачивались совсем немыслимые ранее
события: добровольцы просились и шли на
фронт, были введены продовольственные
карточки, появились жертвы от воздушных
налетов врага, в обыденную жизнь вошли
«окопы», разговоры об эвакуации и многое
другое. .. И все это касалось непосредственно
нашей семьи.
Добровольцем сразу же ушел на фронт
(оставив беременную жену и восьмилетнего
сына) мамин брат — дядя Коля. Он вскоре
погиб под Ленинградом, так и не увидев свою
родившуюся в августе дочь Алевтину...
Во время одного из первых налетов
фугасная бомба попала в шестиэтажный жилой
1 Шебаршин Л. В. Рука Москвы. Записки
начальника советской разведки. М, 1992. С. 119.
Посвящается матери моей,
Агриппине Никифоровне Лозиной
дом на Невском проспекте, вблизи нашей Ис-
полкомской улицы. Мы ходили туда. Часть
фасадной стены обрушилась, и как бы
открылись внутренности здания: стали видны
разрушенные межэтажные перекрытия и
квартирные помещения, где местами еще
продолжала стоять мебель. Видеть это было
страшновато и любопытно одновременно.
Потом привыкли ко всякому.
Жильцов нашего дома «прикрепили» к
бомбоубежищу, находившемуся через
улицу — в доме напротив нашего» Убежище
сохранилось со времени финско-советской
войны 1939 года и представляло собой обычное
подвальное помещение, но с побеленными
стенами и тяжелой металлической входной
дверью. Большую часть помещения занимали
деревянные двухярусные нары. Во время
тревог люди сбегались туда с сумками да
узелками, стараясь занять одни и те же места. Мне
сперва нравилось бывать там, особенно
забираться на нары со сверстниками. Но вскоре
бомбежки участились, бегать в укрытия
(иногда не раз в сутки) стало как бы не
обязательным. Ленинградцы привыкали к
опасности, и кое-кто оставался во время воздушных
217 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
налетов у себя дома. Таких становилось все
больше, несмотря на постоянный рост потерь
в городе.
Случалось оставаться дома и нам. Тогда, в
светлое время суток, из окон нашей комнаты, с
последнего пятого этажа хорошо
просматривались крыши домов напротив; а на них —
дежурные из групп местной противовоздушной
обороны, изготовившиеся к борьбе с
зажигательными бомбами.
Группы формировались почти на
добровольной основе из наиболее подходящих для
такого дела жильцов. А наиболее подходили
взрослые покрепче и ребята постарше.
Подростки, которые до войны смело гоняли
голубей по высоким крышам и бесстрашно бились
в дворовых драках, считали дежурства во
время воздушных тревог не опасным, а
престижным делом. Они, бравируя друг перед
другом, лежали навзничь на кровле, осматривая
небо в бинокли, и без видимой нужды
переходили по крутым скатам от одного чердачного
окна к другому...
Я очень завидовал старшим ребятам,
рвался за ними, но самое большее, что мне
позволяли — выглянуть с нашего чердака на
крышу. На чердаке же хранились длинные
щипцы, багры, бочки с водой, ведра, ящики с
песком, лопаты и другие противопожарные
приспособления. Осматривать их и
примериваться к ним было тоже интересно. А ребята
дежурили не напрасно: зажигалки падали на
крыши, и их тушили на месте или сбрасывали
вниз.
Мы занимали одну комнату в
двухкомнатной коммунальной квартире. Все окна комнат
выходили на противоположные стороны.
Вечерами, после захода жаркого летнего солнца,
небосклон в западном направлении становился
рыже-багровым... На этом фоне над городом
возникали и парили аэростаты: большие
серебристые, похожие на дирижабли; были и
поменьше, защитного цвета, как огромные
сардельки. Аэростаты затрудняли бомбежку
города в ночное время; а поднимались,
удерживались на высоте и опускались с помощью
тросов с земли. Один серебристый красавец
базировался вблизи нас, в Овсяниковском
саду, и из окон хорошо смотрелись его
вечерние подъемы и утренние спуски. Сад был
огорожен высоким сплошным забором, но все
ребята знали о находившихся там зенитных
орудиях, прожекторах и блиндажах для военных.
Пожалуй, еще до окружения Ленинграда
блокадным кольцом, городские власти
установили (недалеко от Овсяниковского сада)
поврежденный немецкий самолет, со зловещего
вида черными крестами на крыльях и
свастикой на хвостовой части. Многие взрослые и
ребята приходили смотреть эту диковинку.
Мальчишки рассказывали друг другу байки о
том, как зенитчики сбили самолет, как
спускались на парашютах и бегали по крышам
немецкие летчики, и как наши военные поймали и
забрали фашистов в плен! Нам всем очень и
очень хотелось бы ощутить силу страны, все
еще верилось в скорую победу в войне...
Как-то быстро развернулась активная
работа по сооружению оборонительных
рубежей на подступах к городу, с массовым
привлечением гражданского населения. Отец
работал токарем на оборонном заводе и в таком
деле не участвовал. А маму и соседку по
квартире несколько раз направляли, как говорили
горожане, рыть «окопы». Организаторы
работ заранее предупреждали женщин-матерей
об опасности налетов вражеской авиации и не
рекомендовали брать с собой детей. Но мама
считала, что погибнуть можно как на
позициях, так и в городе, а сыну и матери все же
лучше держаться вместе. Видимо, так считала не
одна она — на «окопах» дети бывали.
Там на моих глазах множество людей
вручную сооружали противотанковые рвы. Но не
все работали лопатами, ломами или с
носилками. Кроме военных, командовавших, что и как
надо делать, присутствовали еще какие-то
мужчины в форменной одежде. При
появлении самолетов они дружно выкрикивали
команды: «Воздух!.. Воздух!.. Воздух!..» И
горожане разбегались по сторонам и бросались
наземь. А если немцы пролетали прямо над
нами и сбрасывали листовки, то люди в форме
бросались собирать и отбирать бумажки у тех,
кто поймал или поднял с земли. В листовках,
что я видел, по словам взрослых, были
призывы переходить на сторону Германии, и
запомнились слова: «Бей жидов-политруков!..»
Во время работы женщины
переговаривались. И об эвакуации, и даже — но с
опаской! — о боязни остаться без продовольствия
в ближайшее время. Не было секретом, что
уже с первых военных дней некоторые
горожане, осторожничая, чтоб не попасть в
разряд паникеров, закупали продукты впрок.
Мама хотела поступить так же, но отец был
218 НЕВА 112002

седьмая тетрадь
против. Он ссылался на утверждения
руководства страны и города о наличии всех
необходимых запасов на двадцать лет вперед. И
мать тогда послушалась отца!.. Не пыталась
запастись съестным, о чем позже горько и
горько жалела.
А вскоре, уже на 48-й день с начала
войны, наш город оказался окружен врагом, и
началась долгая, холодная, голодная,
страшная блокада Ленинграда... Вопрос о нашей
эвакуации сразу отпал, но зато возник
другой: «А как же жить дальше?!»
Во второй половине злосчастного для нас
ноябрьского дня мама развела огонь в
кухонной плите и начала варить щи из мелко-мелко
нарубленных листьев серой кормовой
капусты — хряпы. До войны (уже казалось, что та
счастливая пора была давным-давно!) хряпой
кормили скотину. А в тот день мать добыла
немного грязных, рваных листьев — лишь по
счастливой случайности. Отец еще не
вернулся с завода после ночной смены, а я возился с
детской игрой «Сделай сам» в комнате. Рядом
со мной на столе лежал и жмурился наш
любимец Костюк, кот сибирской породы, умница
и красавец, благороднейшего дымчатого
окраса. Кроме нас, в квартире находился сосед —
дядя Осип, инвалид финско-советской войны.
Внезапно захлопали зенитки, но из черной
настенной тарелки-репродуктора продолжала
звучать музыка. Мы через окно попытались
определить происходящее поблизости. Однако
на улице все выглядело обыденно... Но вот —
по радио начали объявлять воздушную
тревогу!.. Донесся стук захлопнувшейся двери в
квартире этажом ниже. Значит, жильцы
поспешили в бомбоубежище. Нам следовало
потушить огонь в плите и поступить так же.
Но к тому дню мы уже пообвыклись в
тревогах и все чаще оставались дома. Вот и
тогда мне было бы интереснее наблюдать за
дежурными на крыше дома напротив, а маме
не хотелось заливать разведенный огонь. Она,
хоть и неуверенно, но потребовала идти в
убежище. Я же, чувствуя ее нерешительность и
ссылаясь на присутствие в квартире бывалого
солдата, упрашивал остаться дома. И мы
остались. Однако вскоре до нас донеслись глухие
разрывы фугасок. Сосед сказал, мол, теперь
будет вернее пойти в укрытие. Он — сам, для
надежности, плеснул воду в плиту, и все
выскочили на лестницу.
И, помнится, сразу же возник какой-то
высокий, сильный и быстро нарастающий,
гнетущий звук... Мать схватила меня в охапку и
бросилась вниз по лестнице. Звук оборвался
глухим громовым раскатом... Но тут же стал
слышен новый, еще более сильный и
показавшийся совсем близким пронзительный свист...
Раздался треск, грохот, все вокруг
зашаталось, заходило ходуном, и удушливый мрак
окутал нас. Дядя Осип и кто-то еще катились
по лестнице, захлебываясь криком от страха.
Помню мой (вторя матери!) вопль отчаяния:
«Боженька, спаси нас!» Мама, держа меня на
руках, лицом к лицу, выскочила во двор
(откуда только достало сил?!) и понеслась к
воротам на улицу. Я увидел наш дом: в клубах
черного дыма, он зашатался и разваливался на
глазах! Перенесясь через улицу, мы оказались
под аркой здания напротив неожиданно в
объятиях отца. Папа, возвратясь с работы и не
найдя нас в убежище, ринулся было в
квартиру за нами. А тут и накрыла фугаска.
Позже выяснилось следующее. Немцы в
тот день сильно бомбили хлебозавод на
соседней Херсонской улице. Но завод уцелел! А
рядом с нами, за два дома, в небольшой
скверик почти одновременно упали две фугасные
бомбы... И сразу же следом за ними третья
бомба угодила в мелкий канализационный
колодец, находившийся во дворе прямо под
стеной нашего здания. От первых двух — мы
слышали, непонятные тогда, гнетущий звук и
громовой раскат; а от третьей — нашей! —
ощутили все остальное!
Дом не обрушился, нет, но треснул по
фасаду, почти сверху донизу. Кроме того,
образовалось несколько трещин поменьше и
вылетели стекла. А то, что мне в страхе показалось
клубами дыма, на поверку оказалось облаком
кирпичной и прочей пыли. Выяснилось, что
женщина и ребенок, спешно вышедшие из
квартиры под нами, в момент взрыва бомбы
уже находились во дворе и сильно
пострадали... Их увезла специально прибывшая
«скорая»...
После отбоя тревоги во двор сбежались
жильцы. С большой опаской некоторые
поднимались осматривать свои квартиры, но
задерживаться там боялись. Ночь мы провели в
бомбоубежище. А наутро приехали из
исполкома какие-то начальники. Осмотрели здание и
объявили о постепенном расселении всех в
другие жилища. Пока же рекомендовали
устраиваться временно где-нибудь, как-ни-
219 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
будь и кто как сумеет... Все так и поступили,
мы тоже...
Потеряв после бомбежки жилье, наша
семья оказалась во временном пристанище —
семиметровой комнатенке, в подвальном
помещении дома на Херсонской улице. Там приютила
нас давняя знакомая родителей, занимавшая
две из трех имевшихся в том подвале, комнат.
Судьба распорядилась так, что именно там мы
пережили драму с трагическим исходом...
К тому времени положение в городе
катастрофически ухудшилось... Так, в начале
декабря суточная норма выдачи хлеба рабочему
составляла всего 250, а иждивенцу — 125
граммов. Скудные запасы продуктов у
подавляющего большинства горожан были
давно съедены. Бесследно пропадали и
перевелись совсем собаки и кошки. И у нас, к
нашему горю, пропал любимец семьи кот Кос-
тюк... Мы знали: кто-то пытался выжить
таким путем... Люди голодали, умирали...
Правда, умерших — пока еще — хоронили в
гробах и на кладбищах.
А дальше стало еще хуже. В январе
рабочий получал пайку хлеба 350, а иждивенец —
200 граммов в сутки, зато к голоду добавился
холод!.. Запасы дров у горожан иссякли.
Электроэнергия подавалась преимущественно
на предприятия. Водопровод и канализация
замерзли. Воду для питья добывали в
проруби на Неве. Транспорт остановился. Город
замер. У людей появились вши. Несмотря на все
горожане пытались работать и работали, но и
умирали...
Мастерская, в которой работала мама,
более не существовала. Отец сильно ослаб и уже
не мог (тем более без транспорта) добираться
до своего завода в Володарский, ныне
Невский, район. И в январе мы трое оказались с
пайками хлеба — 200 граммов. Собственно, то
был не хлеб, а суррогат. И пайка своими
размерами больше походила на спичечный
коробок, чем на суточный рацион
изголодавшегося человека.
В начале февраля отец слег. Меня тянуло
залечь тоже... Но мать с боем меня подымала
и таскала за собой всюду: в булочную за
хлебом, за водой на Неву. К реке и обратно мы
ходили с бидончиками. Я — с детским
игрушечным. Ходили по Херсонской улице, мимо
хлебозавода и Калашниковских складов.
По дороге мы видели в сугробах трупы.
Это стало привычным зрелищем, и никто уже
не обращал внимания на мертвецов. Однажды
мы сами увидели, возвращаясь с Невы, как
едва передвигавшийся впереди нас человек
внезапно качнулся к дощатому грязного цвета
забору хлебозавода и, обессиленный, сполз по
доскам на снег... Мы подошли, смотрим:
изможденный мужчина. Мама пыталась
тормошить его, но он был уже мертв... Сообщать
было некуда, а точнее, просто бессмысленно...
Мне шел восьмой год, и запомнил я многое...
Через несколько дней в одну постель с
отцом залег и я. Нас заедали вши... Все время
хотелось есть... Тут же, в подвале, свалилась
соседка... Пока еле-еле шевелились хозяйка и
мать... Чего-либо стоящего, для обмена на
хлеб, у нас уже не было... Подступала
смерть...
Для начала смерть прибрала соседку.
Родственники забрали ее и повезли на кладбище.
Мама все не сдавалась и пыталась
бороться за нас. Она знала, что, на дрова можно
выменять хлеб. Но где взять дрова? Узнала и
это!.. В нашем районе, вблизи лавры
протекает речка Монастырка. В теплое время года по
речке сплавляли бревна: из Невы на
лесопильный завод. Так вот, под снегом во льду,
сковавшем Монастырку, можно было найти
этот лес. И в случае большой удачи бревно
следовало вырубить изо льда, перетащить к
своему дому, распилить, расколоть, собрать в
вязанки и менять на хлеб. С бревном требовалось
преодолеть путь общей протяженностью
около трех километров (по лавре, Невскому
проспекту, Исполкомской и Херсонской улицам).
Ранним февральским утром мама
отправилась в путь, прихватив с собой штыковую
лопату и прочную веревку. Вначале ей повезло:
с большими трудностями нашла и лопатой
вырубила-выковыряла изо льда небольшое
бревно. Привязала веревку и потащила по
снегу, волоком. Вытащила из лавры,
преодолела участок Невского, но... при повороте на
Исполкомскую бревно уперлось торцом в
сугроб!.. Мама отчаянно дергала за веревку,
во все стороны, пытаясь сдвинуться с места.
Окончательно ослабла и рухнула в снег...
Лежала без сил и плакала... Она знала, что дома
в одной холодной постели лежат и умирают ее
сын и муж; что помочь им, кроме нее, некому;
что она сама вскоре замерзнет и умрет тут же,
рядом с бревном... Глотая слезы, мысленно
взывала: «Господи, помилуй, сотвори чудо —
спаси нас!»
Прохожих на улице не было — дело
швах... Но неожиданно маме повезло еще раз:
какой-то военный в белом полушубке все же
220 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
таки шел мимо! Увидел ее, остановился и
помог подняться на ноги. Затем сдвинул
бревнышко со злополучного места и пошел своим
путем. Оказанная помощь придала сил, и мать
со слезами благодарности и отчаяния
поволокла свою добычу дальше. В конце концов
притащилась во двор, к окну нашей комнаты.
Оставлять бревно во дворе — даже и на
короткое время! — было никак нельзя. Ей
пришлось его долго пилить, колоть и переносить
поленца в подвал. Потом появилось
живительное тепло от буржуйки и обжигающий губы
кипяток...
На следующий день мама выменяла на
дрова немного хлеба, но и это не могло
существенно поправить наше бедственное
положение. .. Отец и я продолжали лежать. Он —
почти без движений, а я еще мог бить вшей,
правда, безуспешно. Вшей расплодилось
уйма, и избавиться от них не удавалось никак.
И, на беду, в конце второй — начале
третьей декады случились перебои с выдачей
хлеба. Я плакал, скулил и все время просил есть.
Отец просил тоже, но уже как-то вяло и очень
тихим голосом. Мама плакала от жалости к
нам, однако сделать что-либо большее была не
в силах — сама слабела и слабела...
И вот 22 февраля ранним утром она ушла
в булочную в надежде получить хлеб. Два или
три предыдущие дня хлеб не выдавался вовсе.
Отец с вечера уже ничего не просил и только
тихо хрипел... А я лежал рядом с ним и
бесконечно долго ждал мать. Наконец она пришла и
принесла хлеб. Аж за три дня сразу!!! Не
раздеваясь, дала кусочек корочки мне и
положила щепотку мякиша в рот отцу. Но он уже не
реагировал даже на хлеб и вскоре затих
совсем — скончался.
Мама позвала хозяйку. Тогда при
регистрации смерти горожанина обязательно
отбирали его месячную продовольственную
карточку. Посоветовавшись, женщины решили
молчать о случившемся до конца месяца и
оформить свидетельство о смерти лишь 28
февраля. А тем временем полностью за шесть
оставшихся дней использовать пайки отца.
Решили так и перенесли умершего на обеденный
стол. Затем мать обмыла тело, одела, накрыла
белой простыней и пошла сообщить деду — на
Лиговку.
День шел на убыль, когда они
притащились вместе. Дед постоял у стола, посмотрел
на мертвого сына и присел передохнуть.
Одобрил решение женщин пока что
повременить с оформлением смерти и пообещал
помочь вырыть могилу. Договорились
встретиться с мамой в полдень 1 марта, прямо на
Волковом кладбище, сразу же за въездными
воротами, вблизи церкви. Дед не плакал. Я
тоже. Они договорились, и Николай Иванович
побрел к себе. Оказалось, мы видели деда в
последний раз...
Дожили до 28 февраля, и мать оформила
смерть отца. Все шесть дней его тело
находилось вместе с нами в комнате, на столе под
окном. А на следующий день, чуть свет, она и
хозяйка обернули тело легким одеялом (о
гробе нечего было и мечтать) и уложили на мои
санки, привязав веревкой заодно с лопатой...
Мама потащила санки на кладбище, надеясь
встретить там деда. Однако его на
условленном месте не оказалось...
Делать нечего, она выбрала свободное
место недалеко от церкви, расчистила снег и
попыталась вырыть могилу. Но промерзлая,
крепче камня, земля не поддавалась усилиям
истощенной женщины. Мать измучилась
вконец. Решила положить тело в мелкую выемку,
почти никакую, прикрыть выбитыми комьями
земли и снегом, а недели через две, три («Ведь
стоят суровые морозы... тело никто не
возьмет — вон их сколько вокруг!..») прийти
туда вновь, но уже захватив с собой деда, и
завершить похороны.
В конце марта мама отправилась на
кладбище с лопатой и ломиком. Надеясь на
помощь деда, она зашла за ним на Лиговку. На ее
настойчивые стуки в квартиру входную дверь
с опаской приоткрыл сосед. Он сообщил, что с
Николаем Ивановичем случилась беда...
По словам соседа, еще в конце февраля,
вечером, Николай Иванович истопил
кухонную плиту на ночь. И чтобы сполна
использовать драгоценное тепло, лег на печь (ведь не
впервой!), не снимая ватной одежды и
валенок. А далее то ли угорел, то ли умер, а уж
потом случился пожар... Так или иначе, но
тело сильно обгорело; приезжали пожарные и
гасили огонь. Останки деда увезли на машине,
но соседу неизвестно куда. Вот и весь сказ...
На Волковом мама увидела расчищенный
небольшой участок от въездных ворот до
церкви, и вокруг нее. Нашла место, где с месяц
назад оставила тело отца... Но покойника там
не было! Проверяя себя, уже тщательно
обыскала все вокруг и не нашла. Она —
глубоко верующий человек! — вовсю казнила
себя за случившееся. Так и ушла домой,
обливаясь слезами...
Потом стало известно, что на кладбище,
221 НЕВА 1Г2002

седьмая тетрадь
(как по всему городу в целом) к весне
подбирали обнаруженные труппы и свозили в
братские могилы: опасались эпидемий в городе. На
Волковом кладбище такие захоронения есть. И
наиболее вероятно, останки отца оказались
именно там. Более того, очень возможно, что
там захоронен и дед...
С приходом долгожданной весны у
горожан, измученных голодом и холодом,
зародилась надежда на выживание... Ведь потеплело.
Я и мама искали подходящую травку, и
однажды оказались на вымощенной
булыжником Кременчугской улице у забора,
ограждавшего территорию пакгаузов
железнодорожной станции Московская товарная. Вдоль
забора стояли караульные вышки, а на них —
солдаты, охранявшие территорию. Увидев
лебеду, мы радостно бросились к забору и
начали ее собирать.
Охранник с ближайшей вышки заметил нас
и крикнул, что будет стрелять, если мы
немедленно не покинем запретную зону. Мать,
не понимая, почему знакомая улица вдруг
оказалась запретной, и потому не веря в угрозу,
просила не прогонять нас. Но тут грохнул
винтовочный выстрел, затем второй, третий...
И мы — где силы взялись! — в страхе
ринулись от забора по улице, под громкую брань и
смех стрелявшего. И было обидно!.. Обидно
до слез: почему свой же солдат не дал двум
доходягам набрать обыкновенной травы?
Думается, стрелял он не в нас, а мимо.
И той же весной сорок второго стала
оживляться ленинградская жизнь... Мать
устроилась на завод и по большей части
пропадала там, а меня определила в детский сад на углу
Невского и Бакунина. В садике я провел более
года, вплоть до поступления в первый класс.
Детсад работал круглосуточно. Персонал,
принимая ребенка на свое попечение, забирал
его продовольственную карточку и из
скудного 300-граммового хлебного пайка
умудрялся каким-то образом организовывать хотя
и ничтожное, а все ж таки горячее питание.
Но еще более удивительным было
отношение голодающих детей к столь редкостной
драгоценной пище! Так, за общим столом
мальчики и девочки, получив мизерную
порцию жиденькой кашицы, не стремились тут же
проглотить ее в горячем виде... Нет, они
демонстративно размазывали еду по своим
тарелкам, ели медленно, очень медленно, но
зато показывали друг другу и говорили,
дразнясь: «Вот смотри, смотри. У меня
больше. А тебе завидно!»
...А блокада продолжалась еще безумно
долго, и множество горожан не пережили ее...
Вера Стешенко
Жить стало «лучше»,
жить стало «веселее»...
Эти записки о прошлом нашей семьи
посвящены отцу, Стешенко Петру
Яковлевичу, воспитавшему семерых детей и
осужденному в 1948 году по ст. 58 за
«инакомыслие». Он был религиозным человеком,
верил в Бога, у него были свои идеалы,
единомышленники. Они собирались вместе,
беседовали, читали Библию, а также говорили о
различных жизненных проблемах...
Жили мы на юге, в Средней Азии, в
городе (вернее, в пригороде) Фрунзе, а сейчас это
Бишкек. Итак, Фрунзе — это город нашего
детства и юности, с ним связано много
радостных и грустных воспоминаний. Семья наша
была многодетная. Был у нас свой дом,
который был окружен усадьбой в 1 га с садом и
огородом. Особенно прекрасен был сад
весной: бело-розовое цветение яблонь, груш,
слив и вишен, жужжание пчел, зелень клевера
между деревьями — все это благоухало,
звало к себе... А у самого дома — огромные
кусты цветущей сирени, усыпанные лиловыми,
белыми гроздьями, с чудным и неповторимым
запахом. Иногда все это снится мне, но все
реже и реже... Просыпаешься — и не
верится, что это был только сон... Разумеется,
кроме сада, был и огород, где выращивались
различные овощи. Конечно, все это надо было
222 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
обрабатывать: сеять, сажать, поливать, полоть
и убирать урожай. Это было источником
нашего существования. Я предпоследний
ребенок в семье; старшие дети, подрастая,
помогали по хозяйству родителям: отцу и матери. Но
мама рано умерла (в 40 лет), оставив семерых
детей: старшему брату было 18 лет,
следующей сестре — 16 лет и так далее.., Мне было
4 года, а самому младшему брату — полтора.
В первые годы после смерти матери в
нашей семье жила родственница, которая
помогала вести хозяйство и воспитывать детей. Но
так продолжаться долго не могло: она
уставала и ушла. Разумеется, одному мужчине,
нашему отцу, трудно было справляться со столь
многочисленной семьей и хозяйством. И вот
появилась мачеха, имеющая взрослых и
определившихся детей в деревне. Ей пришелся по
сердцу наш отец, но отнюдь не мы, его
многочисленные дети. Мачеха оказалась «сезонной»:
осенью и зимой она жила у нас, а весной и
летом — в деревне, помогая своим детям в
сельхозработах. Все эти отъезды происходили
со всевозможными скандалами, руганью. Но
мы терпели, и отец тоже. Выхода не было. А в
следующем году все повторялось. Так
несколько лет подряд. Отец в таких случаях
говорил, что своих детей он не оставит никогда,
несмотря на желания мачехи. Надо заметить,
что такие отцы не так уж часто встречаются.
Честь ему и хвала, мы всегда благодарны ему.
И так получилось, что у нас в семье было
трудовое воспитание в прямом смысле этого
слова. Старшие дети мало учились: им было
некогда, много было работы по хозяйству. А
мы, трое последних, имели такую
возможность. Ходили в школу, как все дети, а после
школы трудились на своем огороде, в саду, по
дому и пр. Кроме перечисленных видов
работы, у нас еще были животные: корова (иногда
и теленок), прежде была и лошадь и, конечно,
всякая мелкая живность: куры, индюшки и
несколько собак и кошек. За животными тоже
должен быть надлежащий уход, чтобы была
польза от них. Особенно вкусно было
домашнее молоко, сливки, масло, сметана, яйца и пр.
Я уже в детстве научилась доить корову. У
нас была смирная корова по кличке Кукла. И
вот сначала поглажу ее, потом беру маленький
стульчик, ведро и сажусь доить, прежде
вымыв вымя. В первое время она меня всерьез
не воспринимала: фыркала, переступала с
ноги на ногу, а потом привыкла, и все шло как
полагается. Надолго остались в памяти
звенящие струи молока при дойке.
Итак, дети после школы трудились по
дому. «А как же уроки?» — спросите вы. А
уроки потом. В основном запоминали
объяснения учителей на уроках. «До знаний были
охочи!», как говорится. Не сравнить с
теперешними учениками. А остальные уроки
делали по вечерам. Итак, для приготовления
необходимых уроков оставался вечер, иногда и
часть ночи. Помню, как мы с сестрой порой
засиживались допоздна за столом при лампе,
выполняя сложные задания по математике или
по черчению. Иногда, устав за день, так и
засыпали, сидя за столом. Отец выходил из
другой комнаты и говорил: «Ложитесь спать,
нечего зря керосин жечь». Мы отвечали: «Надо
закончить чертеж или дочитать книгу. Еще
немного посидим». Были случаи, когда
засиживались чуть ли не до утра. И все-таки, несмотря
на трудности, учились неплохо и закончили
среднюю школу, а потом закончили вуз.
Были такие моменты, когда отец уезжал на
заготовку сена или на бахчу, где росли
вкусные и сочные арбузы и дыни. Тогда каждый
из нас получал определенное задание:
например, мне поручалась уборка в доме, в
комнатах, другим сестрам — стирка или
приготовление еды для всей семьи, братьям — уход за
животными; кто-то полол сорняки, поливал
огород и т. д. Все выполнялось обязательно,
так как отец был требовательный, строгий
человек. Но однажды, помню, мы ослушались,
забыв обо всем на свете: все четверо убежали
из дома на комедийный фильм «Двадцать два
несчастья», очень уж захотелось в кино.
К кино нас приобщил наш старший брат
Георгий. Он заведовал Домом Красной
Армии, и мы частенько бегали к нему на
просмотр фильмов. К сожалению, он рано
погиб.. . Так вот, пришли мы из кино довольные,
но виноватые. Извинились, что убежали...
Дома оставалась одна старушка, жившая по
соседству с нами.
И вот наступила расплата: каждый из нас
был наказан за этот проступок, причем
старшие — больше, а младшие — меньше. Долго
потом вспоминали о 23-м «несчастье», что
ждало нас дома. И, конечно, сильно обиделись
тогда на отца. К сожалению, он не смотрел
кино по религиозным мотивам. Да и не до кино
ему было! Теперь мы его понимаем и
удивляемся, как он мог один справляться с нами
тогда?.. Уму непостижимо!
Из всей нашей большой семьи в живых
остались только мы двое: моя старшая сестра
Анастасия и я. Обе мы живем в Петербурге.
223 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
Здесь же живет и мой муж, коренной
ленинградец (петербуржец), с которым в те
тяжелые 50-е годы свела меня судьба. Жить в
Петербурге — это большая честь и
ответственность одновременно.
Так вот... Мы часто и с удовольствием
вспоминаем наши детские годы. Наши руки с
детства привыкли к земле. Даже и сейчас
покупаем 2 сотки земли (дачи не имеем) и
обрабатываем ее: сажаем в основном картофель,
огурцы, кабачки, помидоры, сеем салат,
морковь. И так приятно бывает сорвать своими
руками выращенный огурец, помидор,
выкопать свежий картофель и насладиться их
вкусом.
Испокон веков известна тяга человека к
земле и ее возделыванию на благо свое. Во
время Великой Отечественной войны, в годы
блокады, многие скверы, площади Ленинграда
превратились в огороды, где жители города
выращивали овощи, чтобы как-то выжить,
спастись от голода... И, может быть,
некоторым ленинградцам тогда и помогли
«блокадные» огороды.
Только теперь мы поняли, как много нам
дало трудовое воспитание для нашего
здоровья, а также для распределения времени,
дорога была каждая минута. Запомнился еще
такой эпизод из «учебной практики». Когда я
училась в начальной школе, нам дали задание:
измерить площадь двора. Для этого надо
было измерить в шагах длину и ширину и
перемножить. Полученное произведение —
площадь двора. В центре двора были поставлены
табуретка с тетрадкой и маленький стульчик.
И вот началась бурная «деятельность»: моя
беготня по двору, который я пыталась обша-
гать со всех сторон. А лет-то было немного,
ноги маленькие, шаги короткие... Словом, у
меня ничего не получалось, так как мешали
строения: то сарай, то амбар, то баня. Двор
был не строго квадратный или
прямоугольный, а продолговатый: шире в одном месте,
уже — в другом. Я села и расплакалась со
словами: «У всех людей нормальные дворы, а
у нас какая-то длинная кишка». Папа подошел
ко мне и посоветовал измерить часть двора у
дома, она прямоугольная... Я кричу: «Нет,
нам сказала учительница измерить весь двор,
а не часть...» А слово учителя было законом.
Не помню всех подробностей этой «драмы».
Но задание было выполнено, и, кажется,
правильно выполнено. Несмотря на житейские
невзгоды, мы были молоды, счастливы. И часто
вечерами после трудового дня усаживались
под раскидистыми грушами у
колодца-родника и пели хором полюбившиеся нам песни:
«Там вдали, за рекой ...» Чаще других песен
пели:
Каким ты был, таким остался,
Казак лихой, орел степной...
Зачем, зачем ты снова повстречался?
Зачем нарушил мой покой?
И еще пели:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой...
Отец тоже хорошо пел в молодости, а
потом пел религиозные песни. Он часто,
вздыхая, говорил: «Где мои сорок лет?» А мы
удивлялись этому и думали: «Это же уже
старость, в 40 лет?» Теперь мы так не думаем...
Трудности в жизни нас объединили, и мы
были единой дружной семьей на протяжении
всей жизни. Разумеется, были иногда и ссоры,
и обиды, и драки, и слезы, и прощения... Да
чего не бывает между своими, родными
братьями и сестрами. После смерти мамы
особенно заботилась о нас, маленьких, наша самая
старшая сестра Мария. Для меня она была как
мама, и я сохранила к ней на всю жизнь
чувство благодарности и любви.
Неподалеку, в деревне Васильевка, жил
наш дядя Николай (брат отца) с тетей Таней.
У них тоже были дети. Когда умерла мама,
тетя Таня приехала к нам и прикармливала
маленького брата Леню грудью. Это была
женщина редкой доброты и любви к нам.
Когда мы уже стали взрослыми, частенько
навещали наших дорогих старичков в
благодарность за их доброту. Рядом протекала река
Чу. Мы купались в реке, удили рыбу,
помогали по хозяйству, а мужчины охотились. Это
был своеобразный отчий дом для нас,
лишившихся по несчастью своего родного дома.
Собиралась большая семья всех, носящих
фамилию Стешенко.
Наш отец, напомню, был религиозный
человек и нас старался приобщить к религии. У
нас дома собирались верующие люди, друзья
и знакомые отца, читали Библию, обсуждали
прочитанное, иногда пели что-то религиозное.
Меня иногда просили вслух читать Библию: я
хорошо читала. Впоследствии Библию
конфисковали, как и многое другое. Но в Бога отец
верил: молился часто и серьезно относился к
постам, сам постился (не ел ничего по неделе)
и нас приучал поститься по одному дню. Для
нас это было трудно... Нет-нет да и пожуем
224 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
чего-нибудь. А вечером разговлялись. Перед
этим все становились в круг и читали «Отче
наш», потом просили друг у друга прощения
за все прегрешения и целовались. Возникало
необыкновенное чувство умиротворения...
После этого садились за стол ужинать. И
всегда было что-то вкусное: или пирожки, или
конфеты-подушечки, или кусочки сахара к
чаю. Вот такой был ритуал. Однако
по-настоящему верующим никто из нас не стал. В
школе были пионерами, комсомольцами. Сейчас,
конечно, ходим временами в церковь
(особенно по праздникам), слушаем с удовольствием
пение хора, колокольный звон, ставим свечи
«за упокой» наших родных и близких... Что
касается воспитания вообще, то мы хорошо
усвоили заповеди-наставления отца: «Дети,
говорите правду, ложь карается Богом, не
берите ничего чужого, уважайте старших» и т. д.
Прошло уже много лет, а советы
отцовские очень помогали нам в жизни, особенно в
критические моменты, в отношениях с
людьми. В нашей семье не опускались до грубой
брани, мата, лжи... К великому сожалению,
вышеупомянутые заповеди (правила) не
соблюдаются многими нашими современниками
во всех слоях нашего общества. Слишком
много лжи вокруг... И как приятно встретить
человека слова, обязательного, но не так часто
это случается.
Вскоре после войны, в конце 40-х годов,
наш земельный участок был разделен на
несколько меньших участков... И вот наши
новые соседи, люди разные по достатку, по
происхождению и по нравственным критериям, не
всегда доброжелательно относились к нашему
отцу, бывшему владельцу всей этой земли,
испытывая чувство зависти. Как говорится, «нет
ничего хуже черной зависти». Рядом с нами
жила семья Бобровских, у них была дочь,
которая вышла замуж. И вот ее муж, молодой,
пронырливый человек (монтер по
специальности) был особенно «внимательным» к нам.
Внезапно появлялся у нас во дворе, заходил
часто по каким-нибудь вопросам поговорить с
отцом, вроде бы посоветоваться, особенно
если у нас были гости — братья и сестры
верующие. А впоследствии оказалось, что он
был осведомителем, доносчиком. Такие
«люди» раньше были «на вес золота» в НКВД.
Это мы узнали позже только о нем. А может
быть, были и другие люди в нашем
окружении с такими же настроениями и с такой же
«нравственностью». Словом, в подобных
«людях» недостатка не было. И они, конечно,
сделали свое черное дело. Я об этом пишу
потому, что у некоторых, живущих по соседству,
возникало чувство зависти, что, вот-де живет
богатей Стешенко, у которого все есть, и дети-
работники помогают ему. Они не хотели
замечать того, что все это — плод тяжелого труда,
добытый потом и кровью всей нашей семьи во
главе с хорошим хозяином-отцом.
И вот наступил этот роковой день в
августе 1948 года. В 5 часов утра два человека в
штатском явились с обыском в наш дом.
Никаких материалов, порочащих отца, точнее
материалов о деятельности «врага народа», они не
нашли, зато прихватили, то бишь
«конфисковали», ту самую Библию, что я читала в детстве,
5000 рублей, сбереженных за последние годы
для постройки нового дома, так как старый
уже отслужил свое. Еще конфисковали
корову, бычка, который отомстил за хозяина,
разбрасывая их рогами в разные стороны. Но и с
ним справились...
А также конфисковали старый дом,
фундамент под новый дом. Все и вся было
конфисковано! Как же жить дальше старшему
брату Ивану, который защищал в 1941 году
столицу нашей Родины Москву и был тяжело
ранен, а также демобилизованному из армии
младшему брату Алексею, который
добровольно в 16 лет ушел на фронт? Вопрос
вопросов. Выяснилось, чтобы дальше жить в
старом доме и пользоваться земельными
участками, нужно было выкупить свой собственный
дом за определенную сумму: около 1000
рублей. Деньги в то время немалые! Это
чудовищно! Но это факт. И вот старшая сестра
Анастасия, работавшая в то время научным
сотрудником на Памирской биостанции,
получила «полевые» и прислала их Ивану. Он внес
эту сумму — и тогда дом и участок опять
стали собственностью Стешенко, но уже Ивана
Петровича.
Впоследствии он построил свой дом.
Спустя некоторое время демобилизовался и
приехал во Фрунзе младший брат Алексей, для
которого отец завещал фундамент и участок.
И это, слава Богу, помогло. Вот такая
«история с географией» получилось.
Можно сказать, что тогда об «отце всех
народов» Сталине говорили по радио с утра
до ночи, восхваляя его. Как говорил папа:
«Даже о Боге раньше говорили меньше». Так
вот его знаменитые слова: «Жить стало
лучше, жить стало веселее» — характеризуют
жизнь того времени и всю ее «веселость» с
точностью до наоборот. Машина репрессий,
8 Зак 543
225 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
запущенная еще в 30-е годы, продолжала
работать; количество жертв все увеличивалось
вплоть до кончины самого «божества» в
1953 году. Господи, почему это не случилось
раньше? Тогда бы многие, в том числе и наш
отец, остались живы. Он умер в 1952 году.
Спустя много лет после реабилитации (в
1992 году) я обратилась с заявлением в
Комитет Госбезопасности Киргизской ССР по
поводу возмещения незаконно конфискованного
имущества, денег и пр. На мое заявление
поступил ответ такого содержания: «О
возмещении возможно нанесенного материального
ущерба в связи с арестом Вам необходимо
обратиться с отдельным заявлением в КГБ
Республики Кыргызстан, в котором, по
возможности, указать следующие сведения: какие
вещи, ценности были изъяты, а также
сообщить о лицах, которые могут подтвердить
это». А с тех пор прошло более 50 лет! Ясно
одно, что возмещать никто и ничего не
собирается. А эта бумажная волокита не стоит и
выеденного яйца. Короче говоря, все это
бесполезная трата времени и нервов.
После ареста было так называемое
следствие с применением недозволенных методов
физического воздействия, а попросту —
избиения. Так поступали с человеком в возрасте, с
серьезным сердечно-сосудистым
заболеванием — гипертонией, ему уже было далеко за
шестьдесят лет. Своими «методами дознания»
доводили его до того, что он говорил им: «Вы
хуже фашистов». Это было вскоре после
конца войны (1948—1952), и слово «фашист» в
устах старого человека значило:
беспредельная жестокость. Об этом впоследствии нам
говорил следователь Беленький (этот палач):
«Он (т. е. наш отец) не признает своей вины, а
это хуже для него, и еще называет нас
фашистами». Отец был сильный, выносливый
человек, и, конечно, такая реакция — результат
жестоких истязаний.
После такого «следствия» его заставили
подписать протокол допроса. Отец плохо
видел, у него были очки, но они «потерялись».
Он, конечно, отказывался подписывать этот
протокол (без прочтения), но, пользуясь
методами насилия, его вынудили это сделать.
Через некоторое время эшелон с
осужденными отправили в далекую Сибирь, а
точнее — в Тайшет. Итак, самое страшное
случилось: нашего старенького и больного отца
отправили по этапу в далекую ссылку, вырвав
его из родного гнезда, куда ему уже не
суждено было вернуться. Заключенные в этих
местах (болотистых, с тучами комаров) работали
на лесозаготовках, на так называемом
«лесоповале». Отца («политического», больного
человека поместили вместе с отпетыми
уголовниками. Это нарушение всяких норм и законов.
И если мы посылали ему деньги или посылки с
хорошими продуктами, то ему, естественно,
почти ничего не доставалось: у него все
отбирали уголовники. В ответ на наши посылки
отец писал: «Дорогие деточки, не посылайте
мне рис, муку, масло, сухофрукты, а
пришлите лучше толокно, я буду им поддерживать
свои силы...» А мяса он не ел по религиозным
соображениям.
О смерти отца в 1952 году мы узнали
потому, что на очередное письмо пришел ответ:
«Адресат выбыл...» И всё. И мы всё поняли.
Дополнительные сведения мы получили
позже от очевидца, который был моложе и по
той же статье отбывал срок вместе с отцом. И
после реабилитации в 1953 году сообщил
нашей старшей сестре Марии, что наш отец
умер, в сущности, голодной смертью, так как
те крохи, что мы ему посылали, у него
отбирались, а мясную пищу он не ел.
Сам Петр Яковлевич (наш папа) по своей
натуре был добрым человеком,
гостеприимным и хлебосольным, по отношению к людям
вообще, к нищим особенно. Он их одаривал,
чем только мог, что имел сам, то и отдавал. К
сожалению, на его долю не выпало такого
участия...
Таким образом, наш отец вырастил и
воспитал семерых детей: старший сын Георгий
трагически погиб при исполнении служебных
обязанностей, два следующих сына: Иван и
Алексей — участвовали в Великой
Отечественной войне, защищая Родину от
фашистских захватчиков; дочери Мария и Александра
работали и воспитывали детей, Анастасия
училась в САГУ, потом работала научным
сотрудником на Памирской биостанции. Вера
работала на военном заводе в Ташкенте, потом
окончила САГУ и работала преподавателем.
Впоследствии все члены нашей семьи всю
жизнь трудились, честно выполняя свои
обязанности, свой гражданский долг, за что
получали благодарности, медали и ордена. В то
время как нашего отца, честного труженика,
жизнь которого была посвящена детям и
тяжелому труду в нелегких обстоятельствах,
незаконно арестовали, осудили, истязая во время
допросов и в конце концов довели до гибели.
Из всей семьи в живых осталось только нас
двое: старшая сестра Анастасия и я. Пусть
226 НЕВА И'2002

седьмая тетрадь
эти горькие воспоминания будут памятью о
горе, страданиях, что выпали на долю наших
родителей, особенно отца, а также — на долю
наших братьев и сестер.
Возмутительно, что у нас еще официально
не запрещена «деятельность»
коммунистической партии. А это надо было обязательно
сделать в свое время.
Я об этом пишу потому, что с ведома
компартии и при ее одобрении и согласии
творились беззакония, подобные тем, что случились
с нашей семьей. И сейчас в законодательном
органе Российской Федерации, в Думе,
представители от коммунистической партии (и их
немало) рвутся к власти изо всех сил. Они с
гордостью называют себя коммунистами,
рядятся в коммунистов, забывая или не желая
вспоминать о тысячах советских людей,
замученных и уничтоженных в кровавой
вакханалии, в концентрационных лагерях, в тюрьмах и
ссылках именно под руководством
коммунистической партии, зачастую выступают под
лозунгами о чистке рядов ее... У нас, простых
тружеников, теперь уже пенсионеров,
создается такое впечатление, что коммунисты в
Думе и иже с ними, хотят только одного:
власти, портфелей. И любые рациональные
предложения они встречают в штыки: «и чем хуже
положение дел, тем для них лучше», они
только рады этому. Неприятно видеть по
телевидению на их раскрасневшиеся лица, их с пеной у
рта выступающих против всех и вся, что
мешает им. Хочется подобным «депутатам»
сказать: «Руки прочь от власти!»
К сожалению, народ наш (меньшая его
часть) не понимает, куда и до чего они могут
довести Россию, и голосуют за них, выбирают
депутатами и даже кандидатами в президенты.
Очень горько это сознавать. Но это пока
так...
Правда, в последнее время произошли
кое-какие подвижки, изменения не в пользу
коммунистов, и появились некоторые
надежды...
Думается, что лучше закончить эти
записки в мажорном тоне...
Не так давно в Санкт-Петербурге
проходил Пасхальный фестиваль. Нам, ветеранам
войны и труда, дали возможность посетить
многие музыкальные вечера как в Большом
зале Филармонии (в большинстве), так и в
Академической капелле им. М. И. Глинки, в
Петропавловском соборе. Мы получили
пригласительные билеты и насладились
музыкой— светской музыкой и православными
песнопениями в исполнении прекрасных
коллективов, хоров и солистов. Мы благодарны
организаторам этого мероприятия, спонсорам
и всем-всем, причастным к фестивалю, к
этому благородному и нужному делу. Есть
надежда, что на небосклоне будущего появится
светлая полоса...
I СОВСЕМ НЕДАВНО. СОВСЕМ ДАВНО
Татьяна Львова
К истории одного письма
Ю. П. Германа
В разгар зимы 51—52-го года студент-
кой-пятикурсницей я сижу в
журнальном зале Публичной библиотеки
и с 9 утра до 11 вечера просматриваю — до
ряби в глазах — толстенные фолианты за два
десятилетия: вылавливаю любые упоминания
о В. Ф. Пановой — у меня дипломная работа о
ее творчестве.
Совершенно случайно в «Звезде» № 1 за
1949 год натыкаюсь на повесть Ю. Германа
«Подполковник медицинской службы». Имя
автора тогда мне почти ничего не говорило:
роман «Наши знакомые», повести «Лапшин» и
«Алексей Жмакин» я не читала, а в
любимейшем фильме детства «Семеро смелых» менее
всего интересовалась сценаристом.
И вот наткнулась, пробежала первые
абзацы и ... забыла о своем дипломе. Опомнилась,
когда прочитала последнюю строчку —
«продолжение следует»... За окном с видом на
подсвеченный заснеженный Екатерининский
садик — ночь, в зале никого, кроме меня, и
оглушительно гремит звонок, требуя поскорее
сдавать журналы...
227 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
На другой день беру «Звезду» № 2.
«Подполковника медицинской службы» нет. В
номерах третьем, четвертом, пятом — тоже нет.
Возвращаюсь. Ищу снова. И вдруг, в самом
конце номера (какого — не помню, идти в
Публичку смотреть — не хочу, это как рана),
внизу, мелким шрифтом — «Письмо в
редакцию» Ю. П. Германа.
О, боже! Он, родитель, автор, объявляет
во всеуслышание свое дитя, свою повесть
вредной; своего героя, высокой душевной
красоты человека, доктора Левина —
ущербным; извиняется перед читателями за столь
слабое произведение и просит редакцию...
вторую его часть не публиковать. В этом
было что-то чудовищное и
противоестественное. Такого быть не могло! Я ярко увидела
человека, которого душат, схватив за горло, он
задыхается, хрипит и дрожащей рукой пишет
письмо, которое помещают потом на
последней странице журнала, внизу, мелким
шрифтом. За этим стояли ложь и насилие. Мое
сердце болезненно сжалось. Уже несколькими
годами позже я осознала, что именно в 49 году
подходила к своему пику фантастическая
кампания против «безродных космополитов», а
беднягу доктора Левина автора угораздило
сделать евреем... Не знаю почему, но именно
эта история с письмом в редакцию стала для
меня началом прозрения. За что я Юрию
Павловичу Герману безмерно благодарна. Могла
ли я представить, что Ю. П. поможет мне еще
раз, через много лет, и тоже письмом,
написанным — уже по своей собственной воле —
мне лично?
Да, это было через 15 лет, в 1966-м. Я к
тому времени уже четыре года работала в
Детской редакции Ленинградского
телевидения, и третий сезон шла в «живом эфире»
отнимавшая все мои душевные силы передача
«Турнир СК». На авторскую, сценарную,
работу времени абсолютно не оставалось. И все-
таки, когда главный редактор литературной
редакции Б. И. Шварц попросила меня
сделать сценарий передачи о Ю. П. Германе, я
согласилась сразу же.
— Нужно спешить, — объяснила она, —
Юрий Павлович тяжко болен. Безнадежно. И
знает об этом. Мы должны успеть порадовать
его. В последний раз...
Это «надо спешить» пронзительно и
тревожно звучало в каждом, кто имел хоть
какое-то отношение к подготовке передачи,
особенно в непосредственных ее участниках.
Охотно, более того, с радостью, согласились
выступить Кирилл Лавров, один из главных
героев фильма «Верьте мне, люди!», и
Алексей Баталов — Саша Румянцев в «Деле
Румянцева» и Володя Устименко в картине
«Дорогой мой человек». Оба они, не
сговариваясь, — я встречалась с каждым в
отдельности — захотели рассказать не столько о своей
работе в фильмах по сценариям Ю. Германа,
сколько о нем самом — о счастье знакомства с
ним, о необыкновенной силе воздействия на
себя его личности, огромном обаянии и
действенной доброте.
У Ю. П. Германа, в его квартире на
Марсовом поле, я была трижды: два раза
придумывали вместе передачу и просто
разговаривали, в третий — я привезла ему показать
готовый сценарий... В нем было довольно
много острых по тому времени моментов, что
очень Юрию Павловичу понравилось Я и
просить его не смела участвовать в
передаче, — так он был уже слаб, — но он
заговорил об этом сам. И загорелся! Тут же показал
огромное количество писем, пришедших к
нему после фильма «Верьте мне, люди!», в
большинстве своем из мест заключения.
Исповеди, покаяния, мольбы о помощи, последние
надежды на справедливость — это были
потрясающие по силе искренности человеческие
документы. Многим он помогал: писал,
звонил, требовал, пока мог — ездил. И вот
теперь, на краю могилы, он несказанно
обрадовался возможности использовать нашу
передачу, чтобы еще кому-то помочь; отобрал
несколько писем, авторов которых считал
невиновными...
Я как сейчас вижу его сидящим в кресле,
очень худого, высокого, с неестественно
напряженной прямой спиной — и
приветливого, оживленного, даже веселого, только раз от
раза слабеющего... Помню, как,
расспрашивая меня об обстановке на телевидении,
сказал, вздохнув, что «моему Алеше тоже
достается на его киностудии». Так я впервые
услышала об Алексее Германе...
Юрий Павлович не пришел на
передачу — уже не было сил. Зато все остальные, от
помрежа и операторов до ведущего Кирилла
Лаврова, объединились в едином порыве, и
особая атмосфера любви, восхищения,
признательности с первого до последнего кадра
пронизывала наш «живой эфир», безусловно
передаваясь зрителю и — мы верили в это! —
сидящему (скорее, лежащему) у телевизора
писателю, с которым мы прощались...
Был у нас для Юрия Павловича сюрприз:
228 НЕВА И'2002

седьмая тетрадь
появление на экране профессора М. М.
Ермолаева, которого он знал молодым
ученым-полярником, приглашенным режиссером С.
Герасимовым быть научным консультантом их
фильма «Семеро смелых». В 33 году М. М.
Ермолаев вернулся с Новой Земли, где
руководил зимовкой «Русская Гавань». Всего их
было семеро, в том числе и немецкий
геофизик Курт Велькен... Помните, в фильме:
сильнейший шторм, многометровые заносы,
поломка аэросаней, пеший переход с едва
живым ослабевшим товарищем? Все это было на
самом деле. Михаил Ермолаев и Володя Пе-
терсон, падая от изнеможения и вновь
вставая, поддерживали, тащили, несли на носилках
по ледниковому щиту замерзающего Курта
Велькена. Многое из той зимовки было
использовано Ю. П. Германом в сценарии.
Кстати, аэросани, снятые в фильме — чудо
техники по тому времени, — принадлежали лично
Н. А. Туполеву, он подарил их зимовке М. М.
Ермолаева, а уже тот — съемочной группе.
...В 38 году М. М. Ермолаев был
арестован, исчез, пропал, сгинул, его фамилию как
консультанта изъяли из титров фильма, а в
многочисленных статьях и книгах о знаменитой
картине упоминали в качестве прототипа
зимовки только экспедицию Кости Званцева и
его дневники1... Ю. Герман считал М.
Ермолаева погибшим. И вот теперь он явился из
небытия, пришел на передачу и живо,
образно, с юмором вспоминал об их общей
молодости, о смешных эпизодах на съемках фильма.
Впрочем, все трое наших выступающих:
М. Ермолаев, А. Баталов и К. Лавров были
прекрасны. И фрагменты фильмов
естественно вошли в ткань передачи. Мы вышли из
студии на большом подъеме. Слава Богу,
успели! Позвонили из автомата Юрию Павловичу,
он был очень взволнован, каждому сказал
какие-то теплые слова...
...Через несколько дней на «большой
летучке» в актовом заде обозреватель
недельной программы сказал о нашей передаче
много хорошего и предложил ее отметить в числе
лучших. А в конце с заключительным словом,
как всегда, выступил главный редактор студии
Н. А. Бажин. Нет, он не просто покритиковал
передачу — были же, конечно, в ней
недостатки, — он ее РАЗГРОМИЛ! Камня на камне не
1 Не так давно мне довелось вновь
посмотреть по телевидению «Семеро смелых». С
радостью увидела восстановленные титры:
«Консультант — М. Ермолаев». — Т. Л.
Ю. П. Герман, март 1939 г.
оставил! Имени популярного писателя
тронуть не посмел. Напротив. Возмущался
искажением его облика в передаче, представлением
его произведений пессимистическими, а его
героев ущербными (знакомые, знакомые слова!).
Он не сказал ничего худого об участниках
передачи — лишь пожалел их, вынужденных
выступить «в навязанной им незавидной роли».
Все оскорбительные обвинения,
уничижительные эпитеты, попросту грубость и хамство —
в присутствии всех творческих работников
студии, большинство из которых передачи не
видели, — обрушились на одного человека —
автора сценария. И бедный автор, то есть я,
чуть там сквозь землю не провалился.
Досталось, конечно, и редактору Б. И. Шварц,
автора пригласившей. После такого разгрома
можно было и не подняться...
Никто из нашей бригады — ручаюсь, мы
об этом договорились — не сказал Юрию
Павловичу о злополучном выступлении на
летучке. Но он узнал в тот же день — у него
были на студии знакомые. И, тяжко
страдающий, умирающий и знавший об этом,
совершил, наверное, ПОСЛЕДНИЙ в своей жизни
ПОСТУПОК — защитил несправедливо
обиженного.
229 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
...В дирекцию на мое имя
пришло письмо с благодарностью за
передачу (копию Ю. П. прислал
мне на домашний адрес). Его, как
это было принято, повесили на
специальном стенде. И висело оно там
неделю. Все читали и поздравляли
нас. А Н. А. Бажин молча
проглотил пилюлю.
Вот и все, что я хотела
рассказать. А теперь читайте два письма:
Ю. П. — мне, напечатанное им на
машинке, и мое — к нему, к
ноябрьским праздникам... Обратите
внимание на последний абзац
письма Ю. П. — как он сильно и красиво
«врезал» главному редактору,
который был и главным нашим идеоло-
Юрий Герман (в центре), Александр Прокофьев (слева),
М. А. Шолохов на Московском вокзале, 1966 г.
гическим цензором. Это после его кабинета
сценарии становились «вегетарианскими»...
«Многоуважаемая Тамара Львовна!
Я никогда не пишу про то, нравится мне
или нет, КАК про меня написали или КАК
изобразили на экране либо в театре мое
сочинение. Но о передаче Лен. Телевидения мне
хочется написать Вам — организатору и
строителю всего этого сложного хозяйства, —
прежде всего, спасибо! Я ведь долго морочил
Вам голову тем, что буду непременно, тем,
что буду возможно, а также тем, что вдруг не
буду вообще. Конечно, это создало
чрезвычайные трудности, которые Вы отлично
преодолели. Настолько умно и толково, что,
проглядев передачу, я подумал — КАК
ХОРОШО, ЧТО МЕНЯ НЕ БЫЛО.
Передача отличная. Достаточно мне
сослаться на мнение Козинцева, который редко
что хвалит. Он мне позвонил из Комарова и
сказал, что ужасно жалеет по поводу
обстоятельств (был тогда в Америке. — Т. Л.), не
давших ему возможности участвовать в такой
ЧЕЛОВЕЧНОЙ, ИСКРЕННЕЙ И
ПРАВДИВОЙ передаче, о которой я пишу Вам письмо.
„Черт бы побрал все эти Америки, — сказал
Г. М. Козинцев, — мы бы еще показали
кусочек „Пирогова", и я бы тоже кое-что сказал".
Звонил мне и Д. С. Данин, и многие,
многие чужие люди, читатели и зрители.
Так что спасибо Вам большое.
Единственное, что меня огорчило, если уж
всю правду на кон — это странные купюры в
тексте. Точно не могу назвать, что именно
выкинуто, но тексты были острее и злее, а в
передаче стали отдавать лампадным маслом
благополучия. Впрочем, это грех не только
данной передачи, думаю, что вегетарианство есть
основной (грех? — Т. Л.у наших передач.
Мы — беззубы, а это никогда не способствует
успеху того или иного дела.
Но, несмотря на этот грешок, спасибо Вам
огромное за отличную передачу.
Ваш (подпись) Ю. Герман
Ленинград, Марсово Поле, 7, кв.37.
26 октября 1966 г.».
6/11.66 г.
«Дорогой Юрий Павлович!
Пользуюсь праздником как поводом
написать Вам несколько слов.
Поздравляю Вас, от всей души желаю Вам
здоровья и бодрости. Необыкновенно
благодарна обстоятельствам, позволившим мне
познакомиться с Вами. Не знаю, какими путями
(неловко признаваться в таких вещах отнюдь
не в 17 лет), но я получила от Вас заряд
надежды и... драчливости, что в общем мне
очень не мешает.
И еще раз спасибо Вам за письмо. М. М.
Ермолаев был прямо-таки по-ребячески
счастлив, что передача Вам понравилась.
С глубоким уважением
Ваша Т. Л.».
ПРИМЕЧАНИЕ
Повесть «Подполковник медицинской
службы» я прочла в 1956 году, когда она
вышла отдельным изданием в «Советском
писателе». А еще десять лет спустя испытала
потрясение, осознав, что в истории болезни и
Пропущено слово. — Т. Л.
230 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
смерти доктора Левина писатель Ю. Герман
провидчески изобразил свои собственные
последние земные страдания.
Ю. П. Герман скончался от той же болезни,
что и его герой, от рака, 16 января 1967 года.
И так же, как он, я глубоко убеждена в этом,
Ю. Герман сумел то, что удается редчайше, —
преодолеть СТРАХ — «СТРАХ БЛИЗКОЙ И
НЕОТВРАТИМОЙ СМЕРТИ»...
Начало 80-х гг.
P. S. 2002 г.
Я не понимала тогда истинных причин
столь злостного выпада главного редактора в
мой адрес. Юрий Павлович Герман сполна
получил свое задолго до этого (см. выше!), а
тогда уже был признан, обласкан: передача о
его творчестве давно была запланирована
редакцией, и план одобрен начальством.
Прошла она безоговорочно успешно. В чем же
дело?.. Не сомневаюсь теперь: это был
первый пробный удар... по «Турниру» СК, моей
передаче, бывшей тогда в зените своей
популярности, вызывавшей только хвалебные
отзывы. В ней участвовало столько уважаемых,
почитаемых, блистательных людей. Как было к
ней подступиться?.. Дискредитировать ее
редактора как журналиста?.. Уверена, будь
автором сценария передачи о Ю. П. Германе
другой человек — не я! (того же самого
сценария, той самой передачи), — никакого
разгрома на студийной летучке бы не было. С тех
пор, долгих пять с лишним лет, с «тяжелыми
боями», с переменным успехом шла
непрерывная война «команды» «Турнира СК» со
студийным начальством, в лице ее главного
редактора, окончившаяся полным нашим
поражением в 1972 году... Будем считать, что
первым (потом их было немало) за нас вступился,
сам того не зная, перед самой своей кончиной
Ю. П. Герман.
ДОПОЛНЕНИЕ «К ИСТОРИИ ОДНОГО
ПИСЬМА Ю. П. ГЕРМАНА»
...Уже несколько месяцев мой материал
был в «Неве», уже сам Б. Н. Никольский
сказал мне по телефону, что его опубликуют, а я
совершенно неожиданно в книге Льва Сидо-
ровского «Когда я был журналистом» (изд.
XXI ВЕК, Петербург, 2001, с. 108) из давнего
— 1992 года — интервью автора с Алексеем
Германом узнала о печальных фактах
биографии его отца, ранее неизвестных мне, но
непосредственно связанных с тем, о чем я
вспоминаю в своих заметках. И потому очень прошу
редакцию поместить эти несколько строк.
Заранее благодарна.
Т. Львова
Итак, Алексей Юрьевич вспоминает:
«...Отец часто попадал в беду, и одна из
них была связана с книжкой „Подполковник
медицинской службы". В ней отец, в страшном
сорок девятом, несмотря на предупреждения,
что не сносить ему головы, открыто поднял
(может, единственный из русских писателей)
голос против официального в стране
антисемитизма. И БЫЛ СТРАШНО НАКАЗАН:
ЕГО ИСКЛЮЧАЛИ ИЗ СОЮЗА
ПИСАТЕЛЕЙ, ОПИСЫВАЛИ ИМУЩЕСТВО, ОН
ЖДАЛ АРЕСТА...»
(Выделено мною. — Т. Л.)
[АНТРЕСОЛИ!
Приглашая читателей принять участие в
подписке на журнал «Природа и люди»
за 1913 год, редколлегия не без
гордости перечисляла своих сотрудников, среди
которых были два брата: Яков Исидорович Пе-
рельман, автор научно-популярных статей,
будущий создатель «Занимательной физики» и
других замечательных книг, и Осип Дымов
(Иосиф Исидорович Перельман), автор
многочисленных статей, рассказов, пьес, хорошо
известный российской публике.
Осип Дымов — этот псевдоним взят
Иосифом Перельманом не случайно. Так звали
героя чеховского рассказа «Попрыгунья»,
врача, ученого, скромного и талантливого
человека. Видимо, этот образ был близок Иосифу,
а Чехов — один из любимейших его писателей.
Известны и другие псевдонимы И. И. Пе-
рельмана: ВОМЫД, Д. О., Витт, О. Д-в, Дым,
Скорпион, Черный Кот, Олег Добрый.
Он родился в 1878 году в городе
Белостоке Гродненской губернии в семье мелкого
служащего, подданного Пруссии, и жизнь этой
провинциальной семьи не могла не отразиться
впоследствии на его творчестве. Так, в пьесе
«Голос крови» О. Дымов словами одного из
231 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
героев говорит о своем рано умершем отце:
«Он был умный человек, сердце у него было
очень доброе». Есть в этой пьесе и фразы,
характеризующие семью в целом: «Братья и
сестры любят друг друга. Они интеллигентны».
Окончив реальное училище, Иосиф
поступает в Лесной институт Санкт-Петербурга,
но, получив звание ученого-лесовода, никогда
не работает по этой специальности.
В 1899 году, будучи студентом Лесного
института, Иосиф Перельман принимает
подданство России, о чем свидетельствует
«Именная ведомость об иностранцах, вступивших в
подданство России, Гродненской губернии с
1 января 1899 года по январь 1900 года», где
на листе 27 под номером 91 значится Иосиф
Исидорович Перельман, прусский подданный,
воспитанник Лесного института, иудейского
вероисповедания, 1878 года рождения.
Уже в студенческие годы начинает
сотрудничать в прессе: в частности, становится
одним из постоянных авторов журнала «Театр и
искусство». И когда в 1901 году этот журнал
праздновал свое пятилетие, в числе 100
приглашенных был и Осип Дымов. Дымов был
прекрасным рисовальщиком. В музее А.
Ахматовой в нашем городе находится альбом
шаржей Олега Доброго (О. Дымова),
датированный 1900 годом.
Лучшие произведения О. Дымова созданы
в 1905—1907 годах. Его имя как автора
политических фельетонов было известно на всю
Россию, ему даже начали подражать. К. И.
Чуковский в очерке «Осип Дымов — поэт»
пишет: «Его маленький, но изящный юмор в
маленькую, но не изящную эпоху
сатирических журналов 1905—1907 годов сделал из
него Дымова, одного из лучших юмористов,
создавшего несколько шедевров сатиры,
которые со временем непременно попадут в
хрестоматии».
После выхода царского манифеста 1905
года, который разрешил свободу печати, в
Петербурге, Москве и других городах
России появилось много политических журналов
с антиправительственным уклоном: «Адская
почта», «Зарницы», «Леший», «Сигнал»,
«Бомба», «Жало» и другие, Сотрудником
некоторых из них был О. Дымов вместе с такими
писателями, как М. Горький, В. Иванов,
И. Бунин, Ф. Сологуб, Саша Черный, Н.
Тэффи, К. Чуковский.
В своих фельетонах О. Дымов затрагивал
самые злободневные темы: писал о голоде в
деревне, о бесправии, о фальшивой свободе
печати. Так, когда закрыли журнал «Сигнал»,
который редактировал К. И. Чуковский,
О. Дымов иронизировал: «Печать должна
быть свободной, — сказал пристав и наклеил
печать на двери. — Обойдемся без веревочки».
В журнале «Леший» за 1907 год помещен
небольшой рассказ О. Дымова. Вот его
концовка: «.. .и тогда-то щедрою рукою будут
насаждаться обещанные 17 октября реформы,
если, впрочем, по климатическим и
стратегическим причинам еще останется на Руси
достаточное число обывателей, дабы служить
объектами каких-либо реформ».
В 1907 году в Берлине с успехом прошла
пьеса Дымова «Трагедия каждый день», а в
Вене в 1909 году — «Пути любви». В Париже
на Русских сезонах О. Дымов присутствует
как корреспондент петербургской прессы.
О. Дымов весьма успешно сотрудничает в
«толстых» журналах: «Весы», «Перевал» (где
печатаются М. Волошин, 3. Гиппиус, К.
Бальмонт, Ф. Сологуб, В. Иванов, К. Чуковский),
«Золотое руно» (вместе с А. Белым, В. Брюсо-
вым, И. Буниным, Б. Зайцевым, А. Куприным).
В 1912 году Н. Тэффи, А. Аверченко и
О. Дымов создают юмористический пересказ
всемирной истории «Всеобщая история»,
обработанная «Сатириконом». О. Дымов
повествует о средних веках.
В 1913 году Дымов получил приглашение
в США, а в 1926 году он принял гражданство
этой страны. Живя в Америке, Осип Дымов
постоянно обращался мыслями к России. В
письме Якову Исидоровичу от 12 июня 1929
года он пишет о плане издать в России книгу
«Могила неизвестного короля». Действие ее
происходит в «измышленной стране». Героя
не существует, он — легенда, результат
описки в документе, как и поручик Киже... Этому
роману не суждено было увидеть свет в
нашей стране. Иногда в «Красной газете»
Ленинграда появляются заметки О. Дымова о
театральной жизни США.
Из писем Анны Давыдовой, жены Я. Пе-
рельмана, известно, что Яков Исидорович вел
разговор об устройстве своих «американских
дел». О чем шла речь? Об изданиях книг в
США, о поездке? Сейчас трудно сказать. Но в
Америке Якову Исидоровичу Перельману
побывать не удалось.
В США состоялось знакомство О.
Дымова с Альбертом Эйнштейном. Они подолгу
беседовали, обсуждая события в мире.
С началом войны СССР с Германией Осип
Дымов с напряжением слушал сообщения о
232 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
том, что происходит в России. Связь между
братьями прервалась еще в 30-х, по причине
«железного» занавеса. Лишь позднее О.
Дымов узнал о смерти в блокадном городе брата,
сестры, невестки, о гибели племянника.
В 50-е годы О. Дымов все чаще вспоминал
Петербург, Лесной институт, работу в
журналах. Умер он в 1959 году в Нью-Йорке.
Элла ВЕЛЬСКАЯ
Осип Дымов
Богоискатель
Появился он в нашем городе случайно и
застрял надолго. Кажется, по маршруту
он направлялся в Киев, но на вокзале
нашего скромного городка его высадили как
безбилетного. К этому случаю он относился с
философским равнодушием:
— Каждый человек может быть
безбилетным. Но, разумеется, надо уважать господина
кондуктора.
Потом, когда он с вокзала явился в город и
начал устраиваться надолго, ему было
предложено «уважать» господина пристава,
господина городового и даже госпожу квартирную
хозяйку. Последнее обстоятельство его
окончательно поставило в тупик. Бедный Либович
уныло бродил по городу, и если встречал
меня, то говорил, ухватив за пуговицу:
— Госпожа квартирная хозяйка требует с
меня три рубля за два месяца, и я поступил с
нею по-студенчески.
— То есть?
— Я не заплатил ни гроша. Нет, денег я у
вас не возьму, — останавливал он меня, видя,
что я тянусь к кошельку.
Бродить по городу у нас нелегко: город
такой маленький, что в течение дня его можно
обойти несколько раз. Поэтому выходило, что
Либович не «бродил», а как бы гулял по
двум-трем улицам взад и вперед. Он всем
надоел своим видом и своим рассказом про
госпожу квартирную хозяйку. Его стали избегать,
вследствие чего в эти дни на улицах было
меньше оживления и два совершенно точно
условленные свидания были отменены. Вскоре,
однако, разнесся слух, что Либович получил
место резчика по металлу, и обычное течение
нашей провинциальной жизни восстановилось.
Либович брался за любую работу: был
резчиком, починял велосипеды, приготовлял
фейерверки, служил в литографии, в
меняльной конторе и даже преподавал кому-то
«немецкое чистописание». Что это была за наука — я
до сих пор не знаю, но осведомлен, что она
очень скудно оплачивается — даже летом,
когда жизнь вообще кажется красочнее и ярче.
Мы, молодежь, помогали ему, как могли,
но скорее в шутку, полудурачась: за его
обычным тоном балагура мы не могли или не
хотели расслышать криков голода и жестокой,
гордой нужды. Гордость у него была
особенная, та, что рядится в бумажное белье, носит
сапоги без подметок, и если примет помощь,
то не на виду, а где-нибудь в закоулке, в
сумерках, на заднем дворе.
Немецкое чистописание, видимо, не
примирило его с хозяйкой, потому что однажды на
вопрос о том, где он живет, Иосиф Либович
отвечал:
— Я космополит и не стою за
территориальность.
Время от времени он заходил ко мне, и мы
беседовали.
— Я поэт, — говорил Либович, — но из
всей природы я больше всего люблю сад с
беседкой. Хорошая беседка, где не дует и где
есть широкая скамейка — это природа. Я
много беседок знаю, но лучше всех та, что у
Болковских.
Болковские считались чопорными
богатыми людьми, и я удивился, каким образом
учитель немецкого чистописания познакомился с
их беседкой.
— Это очень хитрые люди, —
многозначительно подняв палец, объяснил он, — на
прошлой неделе они забыли в своей беседке кусок
хлеба и масло; третьего дня забыли яйца и
бутылку пива, а вчера — пиджак и пару брюк.
— Откуда вы знаете это? — недоумевал я.
— А как же? Я ночую в этой беседке.
Сюртук совсем хорош, а брюки, извините, рваные.
Он, улыбаясь, смотрел на меня, и я понял
«забывчивость» Болковских.
— Они, конечно, не знают, что вы там
ночуете? — спросил я.
233 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
— Конечно, нет, — очень серьезно ответил
он, — иначе не стали бы забывать.
Несколько дней я не видел его. Встретил
случайно под вечер за городом у строящегося
дома. Он внимательно осматривал его.
— Либович, вы собираетесь быть первым
жильцом в этом доме? — сказал я ему.
— Вы угадали, — несколько уныло
ответил он.
— А Болковские? Их беседка? Бутылка
пива и яйца? Он махнул рукой и уставился в
землю.
— Они забывают забыть, — сказал он
совершенно серьезно, — я теперь помощник
землемера. Вы знаете, что такое «остролям-
бия»? Ага! Спокойной ночи.
Прошло лето — милое лето... Оно
покровительствует всем бездомным, странникам и
бродягам, которых высаживают на первой
попавшейся железнодорожной станции только за
то, что у них нет в кармане маленького
продолговатого кусочка картона; оно смягчает
сердца чванливых и спесивых богачей и
заставляет их «забывать» в собственном саду
неоткупоренную бутылку пива и
износившиеся брюки; бедняков же оно делает
землемерами и дает им в руки «остролямбию» —
очевидно, вместо астролябии... Оно шутник, это
длинное, милое, душное провинциальное лето,
давно исчезнувшее вместе с моими
беззаботными днями.
Но осень сурова и крайне несправедлива.
Как пристрастный судья, она решает дело не в
пользу бедняка. Она отбирает у него иглу
резчика по металлу, перо учителя немецкого
чистописания и, что обиднее всего,
«остролямбию», которая так долго заменяла
астролябию. Она дует бедняку в спину и в рукава,
она студит все беседки, достраивает дома и
сдает квартиры сытым. О осень!..
В дождливый день, который был так
пасмурен и уныл, что не веришь ничему
светлому, я встретил Иосифа Либовича. Он шагал
прямо по лужам — ведь только те, у кого есть
резиновые галоши, их обходят, — и прятал за
пазухой летнего сюртука какую-то книжку.
— Это все тот же пиджак? — спросил я.
— Да, они его забыли. Угадайте, что у
меня за книга?
— Тригонометрия.
Он свистнул.
— Нет. Ни за что не угадаете. — Он
поднял палец, который показался мне как бы
менее отощавшим, и прибавил несколько
тише: — Катехизис.
О. Дымов
— Что? — изумился я.
— Я перехожу в православие. Чему
удивляетесь? Почему сие важно, в-третьих?
Штука в том, что еврейский Бог с большой седой
бородой меня уже не удовлетворяет. Я,
конечно, его уважаю, но он мне не ретивит
сердца.
— Что сердца?
— Не ретивит. Разве не говорят так? Все
равно. Почему сие важно, в-четвертых? Я
перехожу в православие, и отец Павел велел
вызубрить катехизис. Вот! — он хлопнул по
книге. — Я хожу к нему, и мы занимаемся. Очень
хороший старик, но только...
Либович замялся и не объяснил, что,
собственно, он имеет против отца Павла.
Дождливая, злая, несправедливая осень
продолжалась. Изредка выпадал легкий робкий снег и
тонул в грязи. О солнце все давным-давно
забыли и не верили, что оно вообще существует.
— Как ваш катехизис? — насмешливо
окликнул я однажды Либовича.
— Какой? — спросил он, подавая руку.
Я немного удивился его виду: на нем было
приличное рыжее пальто, настоящее ватное
пальто с бархатным воротником; впалые щеки,
поросшие щетиной, как бы округлились;
серые добродушные неглупые глаза смотрели
спокойнее.
234 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
— Как какой? Православный.
Он долго чесал нос указательным пальцем
левой руки и наконец проговорил:
— Я разочаровался в православии. Отец
Павел, конечно, очень хороший человек, но
слишком торопил события. Разве я могу
принять новую веру без того, чтобы
окончательно в нее не повериться. Что? Не говорят —
повериться? Он хотел окрестить меня в конце
октября. Это слишком малый срок для
религиозного чистилища. Что? Нет? Мюллер со
мной вполне согласился.
— Какой Мюллер?
— Пастор Мюллер. Прекрасный человек,
только немного глухой.
— Какое же отношение вы имеете к
Мюллеру?
— Это мне нравится! — ответил Иосиф
Либович, напуская беззаботный тон, — ведь я
перехожу в лютеранство.
Крайне удивленный, я взглянул на него.
Глаза Либовича с горькой насмешливостью
смотрели на меня — или, может быть, так
только показалось. Долгую минуту мы стояли
друг против друга и молчали.
— Ну, вот, — сказал с той же
беззаботностью Либович, — я, конечно, в этом профит, но
лютеранская религия больше отвечает моей
душе.
— Профит? — подивился я, но тотчас же
сообразил: профан.
— Пастор Мюллер просил меня обедать
у него. Он человек одинокий, и для него это
ничего не составляет. Таким образом, мы
очень много беседуем о религии.
— Вот как! — сказал я, начиная что-то
постигать.
Либович сделал вид, что не слышал моего
восклицания; он продолжал:
— Лютеранство отвергает иконы и не
признает многих обрядов. Спрашивается: почему
нет? Если имею Бога в душе, то...
— А отец Павел не приглашал вас
обедать?
Он заморгал маленькими обветренными
глазами и преувеличенно-удивленно произнес:
— При чем здесь обедать?
— Но все-таки, — настаивал я.
— Отец Павел?.. Конечно, он тоже... Но у
него семья.
— Значит, вы у него редко обедали?
— Большая семья. У него жена, четыре
дочери и два сына. Но стакан чаю он всегда
предлагал, и к чаю тоже что-нибудь. Но я не
поверился, потому что необходимо время...
— Да, да, понимаю. Вы уже говорили. А
пальто откуда?
Либович оглянулся, как будто я указывал
на пальто, которое сзади него висит в воздухе.
— Ваше, ваше пальто?
— Вы материалист, — ответил он, ничуть
не сердясь. — Как будто речь идет о пальто!
Одним словом, я рассуждаю так: если я имею
Бога в душе, то обряды...
— Это пастор Мюллер дал вам
пальто? — перебил я.
— С вами просто невозможно
разговаривать на религиозные темы, — с некоторой
досадой ответил он, — может быть, пастор
Мюллер, может быть, нет. Что такое? Это же
вполне естественно, что он принимает, так
сказать, участие.
Либович ушел. С этих пор он избегал
меня. Часто я издали видел его скромную
фигуру в рыжем ватном пальто с пасторского
плеча. Он спешил незаметно юркнуть мимо и,
если было возможно, — перейти на другую
сторону. Он давно уже забросил все свои
удивительные профессии и, видимо, чувствовал
себя недурно на этом свете. По крайней мере,
он явственно пополнел, носил свежее белье и
бывал чисто выбрит. Зима, — а она в этом
году была суровая, — давалась ему легко...
Для бедного человека зима, что болезнь: один
переносит ее легко, другой трудно. А иной
совсем не переносит — мир его праху, о
неведомый бедняк!
Рыжее пасторское пальто уже
изнашивалось; показалось холодное солнце над милым,
заброшенным и сплетничающим городком
нашим, падали с крыш сосульки, как бы
срезанные теплом. Либович подошел ко мне.
— Скоро опять весна, — проговорил
он, — солнце-таки не забыло и вернулось, как
перелетная птица.
— Как ваши дела, Либович?
— Мои дела? Мои дела такие, что я уже
думаю о беседке.
— О какой беседке, — спросил я.
— Беседка в саду Болковских. Но еще
рано. В ней еще можно замерзнуть.
— А ваш пастор?
— Почему мой? В том-то и дело, что он
уже не мой. Мюллер мне прямо сказал: или во
вторник креститься, или больше не
приходить.
— Я ему сказал: почему во вторник?
Почему не пятница? В пятницу был распят
Иисус Христос. Он сказал: хорошо, пусть
пятница. Ну... а сегодня воскресенье.
235 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
— Что же?
— Я очень голоден с четверга.
— То есть с пятницы, — поправил я.
— Нет, именно с четверга, — возразил он
и поднял палец. — Ведь в пятницу уже нельзя
было прийти!
Со смешанным чувством веселости,
жалости и щемящей любви смотрел я на его
красный худой палец, стынущий в холодном
воздухе. Он казался мне таким же одиноким, как
и сам Иосиф Либович, не дошедший до истин
лютеранства и потому оставшийся без обеда.
— Как же теперь? — проговорил я. —
Разве вам не нравится католичество?
Он вздохнул:
— Нельзя. Отец Вильгельм уже слышал
про меня. Он сказал Мюллеру: «Зачем вы
держите этого дармоеда?»
— Если католичество не нравится...
— Почему? Вы думаете, я против
обрядов? Я уже не против обрядов и не против
икон. Но только не в этом городе. Здесь уже
невозможно быть религиозным человеком. Я
уеду в N.
— Как же вы уедете. А деньги?
— А как я приехал? — вполне логично
возразил он, — надо только уважать
господина кондуктора. — Что же делать? —
откровенно усмехнувшись, продолжал Либович и
развел рукам. — Пастор тоже прав. Не может
же он меня кормить обедами до второго
пришествия, которое непременно будет. Я ему
говорю: еще не поверился; он отвечает: потом
поверишься. Но потом он скажет: «Ступай
работай. Господь наш Иисус Христос тебе
поможет». — «А если работы нет?» — «Ну, если ее
нет...» Так как же?
Либович понизил голос:
— Я вам говорю, что без Бога жить
невозможно. Но который настоящий — вот вопрос!
И он поднял свой палец, который был
голоден с самого четверга.
[ПИТЕРСКИЙ DOLMETSCHER;
В 60-е годы прошлого века венгерская
критика заговорила о поколении «Танца
огня» — так называлась антология
1958 года, составленная из произведений
молодых поэтов, которые «встали на крыло» в
трудный послевоенный период. После
трагических событий осени 1956 года, когда
значительная часть писателей растерялась,
замкнулась или обратилась в своем творчестве к
исторической тематике, составившие антологию
авторы — прежде всего оптимизмом своих
произведений — поддержали программу
преобразований нового руководства страны. Ми-
хай Ваци, Габор Гараи, Иштван Шимон и
другие, ставшие большими поэтами Венгрии
второй половины XX века, — все они участники
упомянутой антологии.
Среди ее авторов и Мартон Калас (род. в
1934 году) — поэт, прозаик, переводчик.
После окончания школы, как было принято у
начинающих писателей, познавать жизнь он
начал в совхозе. Несколько лет работал в
учреждениях культуры, более десяти лет был
репортером на радио. Когда пришло
поэтическое признание, М. Калас начал играть
заметную роль в редакционно-издательской
деятельности: был штатным сотрудником одного
из ведущих журналов «Новое творчество»
(1970—1985), католического журнала
«Вигилия», редактором крупнейшего издательства
«Европа». Много лет он возглавлял
литературное общество имени М. Верешмарти.
Выходец из немецкоязычной венгерской семьи,
имеющий опыт культурно-просветительской
деятельности, он дважды подолгу работал за
рубежом: в начале 70-х годов — сотрудником
Венгерского дома культуры в Берлине, а в
90-е годы — директором Венгерского
культурно-информационного центра в Штутгарте.
Эти обстоятельства определили
переводческие интересы М. Каласа — в его переложении
венгерским читателям стали доступны многие
произведения современных немецких поэтов
(Кунерт, Фюман, Грасс и др.).
М. Калас начал писать в традиционной
манере, стихи его порой напоминали народные
песни. (Первый сборник вышел в свет в 1955.)
В конце 60-х годов выявился его интерес к
созданию больших циклов (одним из первых
был цикл 1969 года «Viola d'amour»,
состоящий из ста восьмистрочных стихотворений с
парной рифмовкой, в котором описывается
история одной любви). Калас свободно
чувствует себя в самых разных стихотворных
формах, однако особую привязанность
проявляет к сонету. В конце 70 — начале 80-х
годов стих его становится философски более
насыщенным. Долгое время критика отмечала
236 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
также — как характерную особенность его
творчества — стремление к естественности, к
сохранению и вовлечению в поэтическую
речь явлений и понятий, близких людям в
повседневной жизни, и, кроме того, бережное
отношение к языку: яркому, сочному,
многозначному слову, сохраненному в венгерской
глубинке.
Философское восприятие окружающего
мира и стремление сберечь накопленное
столетиями языковое богатство нации обусловили
еще одну примечательную особенность его
поэтического почерка: он вовлекает в
произведения и делает ключевыми те явления и вещи,
которые движут мысль и само стихотворение
дальше, хотя, как это проявилось у него в
последних сборниках, фраза уже оборвана.
Вскоре из этого приема внешней
недосказанности, оборванности фразы вырос еще
один эксперимент, высоко оцененный
венгерской критикой. Как уже было сказано, М. Ка-
лас давно неравнодушен к сонету. Однако в
последних сборниках стихов он удивил
читателей тем, что от уважительного отношения к
этой традиционной форме перешел к ее
усложнению: в его сонетах нередко опускаются
знаки препинания или терцины. Такой, как
выразился один критик, «ампутированный»
сонет при смысловой завершенности призван
как бы сигнализировать читателю об
исчезновении поэтической цельности мира. И даже
когда М. Калас возвращается к традиционной
композиции, как в сборнике 1996 года
«Темная рана», читателя не покидает радостное
чувство от знакомства с несколько
обновленным сонетом: то ли от понятийно-логической
насыщенности, кажущейся иногда чрезмерной,
то ли от обилия метафор, которые оставляют
ощущение неразрывной взаимосвязанности и
взаимозависимости. Неординарное, смелое
построение строк в сочетании с философской
глубиной приводит к тому, что некоторые его
фразы воспринимаются как многозначные.
М. Калас (по венгерским меркам) не
относится к числу активно печатающихся
писателей: им издано одиннадцать сборников стихов
и несколько прозаических произведений,
которые он подолгу вынашивал и оттачивал, зато
практически нет такой его книги, которую
критика оставила бы без внимания.
Литературное творчество М. Каласа получило
высокое признание: он награжден пятью премиями,
в том числе такими престижными, как премии
им. Аттилы Йожефа (дважды) и им. Миклоша
Радноти.
В декабре 2001 года он был избран
председателем Союза писателей Венгрии.
Леонид СУВИЖЕНКО
Мартон Калас
ПАВЛИН
Видно, что-то не так сотворили: ливень
внезапный хлынул из незримого
трубопровода
на павлина нашего, вышедшего на лужайку;
больше всего толпа посетителей
от этого растерялась. Как будто
в светозарной галерее Вселенной
кто-то фатально ошибся, нажав не ту кнопку.
Кто ж это? Он? Знал бы хоть кто-нибудь,
на какой уходящий за тучи брандмауэр
следует бросить взгляд. С обидою и опаской
тщетно высматривают они: не мелькнет ли
в просвете меж туч лик Всевышнего или хотя бы
дежурного херувима — может,
кто-то из них объяснит.
Ждет павлин в молчаливой беспомощности,
и понять невозможно, сжимает ли сердце его
земной осознанный страх,
присущий лишь смертным, —
что не свойственно
существу, облеченному в роскошь такую,
и чего богоизбранное создание
в центре райского сада не заслуживает и сейчас.
А тем более здесь, где другое предназначение,
где и в греховности нашей чудовищной
смерть не такова.
1617 ГОД
Кеплер живет в атмосфере смерти,
первенца потеряв, которому было от роду
всего шестьдесят шесть дней;
дочь новорожденная
пока еще тридцать пять прожила.
«Он протестант — выгнать его из Граца!»
И в подтверждение невероятной
237 НЕВА 1Г2ОО2

седьмая тетрадь
Вселенской симметрии —
по доктрине Коперника —
вслед за вестью о том, что в Венгрии ежедневно
на телах человеческих появляется крест
кровавый, и у него на левой ноге
желто-пурпурный огненный крест
внезапно возник.
«Нас заклеймили, — шепчет он, —
как раз за безверие».
В Линце над ним опять сгущаются тучи:
зловещее
расположение звезд — кошмарнейшее
предчувствие
тридцатилетней войны; Кеплер снова
вернуться готов к гармонии мира —
у первой его жены помутился разум,
мать с трудом удается спасти
от обвинения в колдовстве.
В Праге бунтующие дворяне выбросили из окна
двух советников императорских с секретарями;
все прорывается — наш континент
еще не взорвался.
ГЁЛЬДЕРЛИН, ФРАГМЕНТ ПРОГУЛКИ
В поле бродя, увидел я на обочине
скомканный лист бумаги цвета слоновой кости.
Солнце его освещало, ветер вертел, придавая
легкое шелестение.
Я тут же схватил его и разгладил
и, поднеся к глазам, обнаружил
в блеклом солнечном свете
на поврежденной бумаге обрывки
диковинных нот, накорябанных
напряженной рукою, вразброс,
с нотными знаками и без оных.
Я ждал, в холодное небо уставясь
и слушая сверху, с холма, одинокое дерево,
гору, пологий луг.
А потом к ним ко всем обратил свою боль:
Слушайте, вы, которые нас окружают,
с каких это пор нет никакой гармонии,
а есть лишь примиряющий голос
и радость — не громкая и не тихая —
с каких это пор?..
УЛЬФИЛА
Ульфила еретиком явился из Антиохии,
«арианином изначальным»,
как он сам говорил,
и готов, к нему потянувшихся, учит:
бросьте войны свои, объединяйтесь в борьбе
против дьявола,
не оружием, а силой духа его побеждая;
радость военных триумфов —
тщета для никчемных.
Однако князьям был нужен народ-ратоборец.
Кто убивать не стремится, того убивают,
и хуже того:
твое миролюбие зачастую противника
побуждает к убийству.
После всех препирательств
и стычек кровавых,
длившихся долгие годы, Ульфила сумел,
наконец,
остатки народа вывести к югу
от бассейна Дуная меж Черным морем
и Никополем.
На готский язык Библию он перевел,
выпустив из ветхозаветного текста
все, что с убийствами сопряжено и с насилием.
Жизнелюбивейший смертный, епископ,
чье появление останавливает заблудших.
С его именем волк становился ягненком,
готы стали лесным народом, к пастушеству
приобщенным;
мимо них проходили воинственные племена,
но в жизни их кочевой
смерть не играла роли.
Перевел с венгерского Сергей ВОЛЬСКИЙ
ПРИМЕЧАНИЯ
Фридрих Гёльдерлин (1770—1845) — немецкий поэт-романтик
Ульфила (ок. 511—585) — церковный деятель вестготов, ок. 541 года в Константинополе
возведен в сан епископа, активно распространял христианство среди германских племен.
238 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
! ФОТОТЕКА СТ
Андрей Трухин
Сто лет тому назад
В конце 1990-х годов мне совершенно
случайно удалось увидеть на фотографии
автограф великого русского певца Ф. И.
Шаляпина следующего содержания: «Милой
Фролушке на память. Ф. Шаляпин. 4IX. 901. Н.
Новгород». И, вполне естественно, сразу же
возникло желание выяснить, кому же были
посвящены эти слова?
Как известно, в конце августа — начале
сентября 1901 года артист приезжал на
гастроли в Нижний Новгород и на память об этом
сделал несколько снимков у популярного
нижегородского фотографа М. П. Дмитриева.
До настоящего времени имелись сведения
лишь о двух фотографиях с его автографами
этого года. Одно произведение
фотографического искусства имело дарственную
подпись от 30 августа А. М. Горькому, с которым
у Ф. И. Шаляпина именно с данного периода
завязалась многолетняя дружба, другое с
датой 4 сентября — пианистке-аккомпаниатору
певца Вере Александровне Виноградовой
(они воспроизведены в книге В. А. Коллара
«187 дней из жизни Шаляпина»).
Таким образом, третья подпись на
фотографии появилась одновременно с
автографом В. А. Виноградовой. Однако, к
сожалению, до сих пор так и не удалось установить
личность этого человека. Известно лишь, что
в начале 1920-х годов хозяйка этого снимка
переехала в Петроград и не рассталась с
дорогой для нее реликвией и в годы, когда шла
травля Ф. И. Шаляпина (после его
невозвращения в Россию из-за границы в 1925 г.), и в
суровые дни блокады Ленинграда. Вполне
возможно, что именно чей-то отклик на
настоящую публикацию и станет тем единственным
шансом, который поможет приоткрыть завесу
неизвестности в отношении Фролушки. И
жаль будет, если она так и останется для нас
таинственной милой знакомой замечательного
артиста, увековеченной им в своем автографе
сто лет тому назад.
239 НЕВА 1Г2002

седьмая тетрадь
I РЕМИНИСЦЕНЦИИ!
Михаил Ромм
Одиннадцать строк М. Ю. Лермонтова
«э
то как-то связано с Лермонтовым», —
с таким смутным преданием
рукописный листок хранился в петербургской
семье. Каким образом он оказался в семейном
архиве, кем, когда и на каком основании это
было сказано — неизвестно1. Лист 21,7x17,0
см) — из какой-то тетради, отчетливо видна
чуть мухристая линия отрыва, на лицевой
стороне коричневыми, орешковыми чернилами —
начало неизвестного стихотворения.
ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА
Тебе горячую молитву
За день истекший приношу
И сил на жизненную битву
Тебя, Спаситель мой, молю;
С небес свое благословенье
На день грядущий ниспошли,
Даруй мне милость и прощенье
И душу светом озари.
Мои сомненья разреши
И укажи, который правый?
— Передо мною два пути.
Свободная, естественная стихотворная
речь. Ни малейшей натянутости ради рифмы
или размера. Быстрый, летящий почерк. Даже
по описке в первом слове (тебя вм. тебе), по
мгновенно сделанной поправке (в первом
слове третьей снизу строки) видно, что мысль и
слово возникали одновременно.
Здесь все, действительно, очень
лермонтовское. Подобные темы, настроения,
названия проходят через всю его лирику:
«Молитва» («Не обвиняй меня, всесильный ...»),
1829 год, «Когда надежде недоступный...»,
1833—1834 годы, «Молитва» («Я, матерь бо-
жия, ныне с молитвою...»), 1837 год, «Когда
волнуется желтеющая нива...», 1837 год,
«Молитва» («В минуту жизни трудную...»),
1839 год, «Благодарность», 1840 год.
Особенно близко — по мысли и чувству — к
стихотворению «Гляжу на будущность с боязнью...»
1837 года: «Придет ли вестник избавленья //
Открыть мне жизни назначенье, // Цель
упований и страстей, // Поведать, — что мне бог
готовил ...». А строки «Земле я отдал дань
земную // Любви, надежд, добра и зла; //
Начать готов я жизнь другую, // Молчу и жду:
пора пришла ...» — развернутая мысль
фразы: «Передо мною два пути». Примыкают
сюда и стихотворения «Никто моим словам не
внемлет ...» и «Мое грядущее в тумане...»
того же 1837 года.
Неоконченность, отрывочность — тоже
лермонтовские черты. Один из ближайших
друзей поэта, Святослав Раевский, не один
год изо дня в день видевший, как тот работает,
вспоминал: «Соображения Лермонтова
сменялись с необычной быстротой, и как ни было
бы глубоко, как ни долговременно таилась в
его душе мысль, он обнаруживал ее кистью
или пером изумительно легко — и я бывал
свидетелем, как во время размышления
противника его в шахматной игре Лермонтов
писал драматические отрывки, замещая краткие
отдыхи своего поэтического пера быстрыми
очерками любимых его предметов: лошадей,
резких физиогномий и. т. п.». Черновые
автографы стихотворений «Никто моим словам не
внемлет...» и «Мое грядущее в тумане ...»
(оба на одном листе с рисунками на обороте),
считал С. Раевский, обрисовывают «эту
отличительную черту» творческого метода М. Ю.
Лермонтова2.
Подобных поэтических кусков у М. Ю.
Лермонтова не один — от первых и до
последних лет творчества. «Лермонтов вверял
бумаге каждое движение души, большей частью
выливал их в стихотворную форму, — такое
впечатление вынес, изучая его рукописи,
первый биограф поэта П. А. Висковатов. — Он
всюду накидывал отрывки мыслей и
стихотворений. Каждым клочком пользовался, и
многое погибло безвозвратно. „Подбирай,
подбирай, — говорил он шутя своему человеку,
найдя у него бумажные обрывки со своими
стихами, — со временем большие деньги
будут платить, богатым станешь"»3.
Лермонтовское — то, что составляет
особенность его автографов, — во всем облике
публикуемой рукописи. Самый лист,
исписанный лишь немногим больше половины. Под-
240 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
черкнутый заголовок и точка в конце его.
Чуть косо написанные строки. Наклон букв, с
которых начинаются строчки. Черточка перед
строкой. Такие тире — то перед строкой, то в
конце ее, иногда даже после точки или точки с
запятой — постоянны в стихотворениях
М. Ю. Лермонтова. В рукописях прозаических
произведений — «Героя нашего времени»,
«Княгини Литовской», «Вадима», сказки
«Ашик-Кериб» — они столь же часты между
законченными предложениями или в конце
абзаца. Эти знаки не предусмотрены никакими
синтаксическими нормами. Можно лишь
догадываться, что так Лермонтов иногда
обозначал короткие паузы4.
Нельзя не заметить, что почерк М. Ю.
Лермонтова — непостоянный, очень
неодинаковый в различных рукописях. Часто
кажется, будто писали разные люди. Порой одни и
те же буквы на одной и той же строке
написаны по-разному. Писал то мелко и аккуратно,
то, наоборот, крупно, размашисто, небрежно.
По обстоятельствам жизни ему редко
приходилось работать в своем кабинете за
письменным столом. Почти всегда работал
урывками — в казарме, на биваке, в перерыве между
боями. Судя по рукописям, писал очень
разными перьями — какие попадались под
руку, — то тонкими, хорошо очинёнными, то
совсем истертыми. Иногда тупым карандашом.
Появились тогда в русском обиходе и
стальные перья. Они не были неизвестны
Лермонтову. «Не забудь, мой друг, купить мне
металлических перьев, — писала ему бабушка из
Тархан осенью 1835 года. — Здесь никто не
умеет очинить пера»5. Все это не могло не
сказаться на начертании букв в различных
рукописях. Тем не менее лермонтовская
палеография имеет, естественно, многие
характерные, приметные черты. Все они — в
публикуемой рукописи6.
Первая же буква — заглавное «В» —
имеет точно такое начертание, как в подавляющем
большинстве автографов М. Ю. Лермонтова —
от начала 1830-х годов до самих последних.
Удивительно одинаково во всех автогра-
241 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
«Родина», 1841 г.
^ 1 ■>
f^+b^u* ^£/Г*ъ***ъ ^А*4,у„ыА
^4*V^--^
«Н. Ф.И... вой», 1830 г.
,Г^
«Сашка», 1835—1836 гг.
«Смерть поэта», 1837 г.
/м
242 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
ы**-***^&
«Мое грядущее в тумане», 1837 г.
«Кавказский пленник», 1828 г.
1832—1834 гг.
Из рукописей М.
фах строчное «д» — с длинным загнутым
верхним хвостиком, иногда даже закрученным
спиралью. Привычка была настолько
устойчива, что, сделав небольшой хвостик,
Лермонтов тут же, по ходу письма, машинально
тотчас исправлял на более загнутый. Таких «д» с
поправкой — пять в четырех строках
рукописи стихотворения «Н. Ф. И...вой» (1830 год).
Такая же мгновенная поправка в публикуемой
рукописи.
Едва ли не самое характерное в автографах
М. Ю. Лермонтова — необычный мягкий
знак. Всегда одним и тем же движением пера
от предшествующей буквы линия делает
маленькую петельку, а затем взмывает вверх
значительно выше строки, иногда загибаясь
назад маленьким крючочком.
Неординарно заглавное «М»: первая ли-
Ю. Лермонтова
ния идет сверху вниз, сильно отклоняясь от
вертикали, делает плавный изгиб и
завершается крючочком или аккуратной круглой
точкой. С такой точки всегда начинается и
строчная буква. Своеобразно и постоянно строчное
и заглавное «Я», строчное «б». Строчное «т»
Лермонтов обычно писал тремя
сопряженными линиями в высоту строки. Но часто в
рукописях от 1829 и до самого 1840 года
мелькает и другое — в виде вертикальной линии
выше и ниже строки с различными
модификациями. Встречается такое даже в его
собственной подписи. То, что в одной строке подчас
сочетаются оба варианта, — тоже характерная
особенность. Небольшой завиток у первой
линии отличает заглавное «Н» от всех,
встречающихся в рукописях М. Ю. Лермонтова. Но в
автографах разных лет подобные писарские
243 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
ж
.,.%..
росчерки не раз встречаются в разных
буквах, заглавных и строчных, так что такой
вариант вполне возможен и в данном случае7.
Заглавное «Д», подобное тому, что в
«Вечерней молитве», — в автографах романа
«Княгиня Лиговская», сказки «Ашик-Кериб»,
стихотворения «Смерть поэта»8. Букву «ъ»
Лермонтов всегда писал по-разному: и
«столбиком» с петелькой-перекладиной (как в
автографе стихотворения «Никто моим словам не
внемлет ...» и в беловом «Журналист,
читатель и писатель), и так, как в «Вечерней
молитве» (автографы поэмы «Сашка»,
стихотворений «На севере диком ...» и других9. Среди
вариантов написания строчного «ж» в
черновых рукописях встречается и тот, который
фигурирует в «Вечерней молитве» (предисловие
к журналу Печорина, «Княжна Мери»,
«Фаталист», «Журналист, читатель и писатель»,
«И скушно и грустно, ...»)10.
Аналогия написания необычного «к» — в
подписи под портретом А. А. Столыпина —
«курд»11.
Остальные буквы, хотя и не столь
выразительные, тоже имеют аналоги в автографах
поэта.
На оборотной стороне листка —
«быстрые очерки любимых предметов» М. Ю.
Лермонтова, о которых писал С. А. Раевский, и
одна из упоминаемых им «резких физиогно-
мий» — два всадника, мешковато сидящие на
неказистых, непородистых лошадках, и голова
восточного человека в чалме. Здесь все
особенности графической техники поэта. Фигуры
лошадей он рисует легкими, тонкими линиями,
а контуры и некоторые детали оттеняет
темными, жирными. Эта манера хорошо видна и в
рисунках в «Юнкерской тетради» (1832—
1834), и в работах всех последующих лет.
Характерны и чуть удлиненные туловища
лошадей. Не одна лошадь аналогичного типа,
выполненная такими же движениями карандаша,
встречается в его рисунках разных лет12.
Голова в чалме выполнена в той же манере, что и
множество подобных в рукописях поэта. Лицо
человека в чалме в другом ракурсе — на
оборотной стороне автографа стихотворения
«Никто моим словам не внемлет .. .»13.
Вместе с рукописью «Вечерней молитвы»
всегда хранился обрывок ватмана (30,8х 18,8 см)
с карандашными штудиями лошадей — два
превосходных, академически-детально
проработанных учебных рисунка: фигура коня и
конской головы с шеей. Формы голов,
проработка деталей, штриховка здесь именно такие,
какие можно видеть в подавляющем
большинстве рисунков М. Ю. Лермонтова.
Конская голова с шеей — тоже один из постоянных
«быстрых очерков» поэта. Точно такие
рисунки в «Юнкерской тетради» и на оборотной
стороне автографа стихотворения «Никто
моим словам не внемлет.. .»14.
Так ряд данных, смыкаясь, подтверждает
авторство М. Ю. Лермонтова. Несомненная
близость «Вечерней молитвы» к
стихотворениям «Никто моим словам не внемлет ...»,
«Гляжу на будущность с боязнью ...» и «Мое
грядущее в тумане ...» позволяет с весьма
большой степенью вероятности датировать
стихотворение тем же временем — началом
1837 года.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Автограф подарен автору публикации
Викторией Даниловной Головчинер (1893—1980) в
начале семидесятых годов. Она же получила —
тоже в подарок — от своей
коллеги-учительницы, которая ничего не могла сообщить о
происхождении рукописи. Фамилия ее тоже ни о чем
не говорила.
2 Литературное наследство, т. 19—21, 1935,
с. 505.
3 Висковатов П. А. Михаил Юрьевич
Лермонтов. Жизнь и творчество, 1891, с. 94.
4 В полном собрании сочинений М. Ю.
Лермонтова, изд. Academia, 1935—1937 гг., в
стихотворениях и поэмах (тт. I—III) тире сохране-
244 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
ны. Сохранены они и в прозаических текстах,
печатавшихся по автографам. В «Герое нашего
времени», который печатался по прижизненным
изданиям, их можно видеть в воспроизведенных
автографах (т. V).
5 Лермонтов М. Ю. Полное собрание
сочинений, изд. Academia, т. V, с. 421.
6 Все ссылки даются на рукописи,
воспроизведенные в доступных изданиях.
7 Автографы стихотворений «Мой демон»
1829 г. и романа «Княгиня Литовская» 1836 г.
(воспроизведены: М. Ю. Лермонтов. Сочинения
в шести томах, изд. Академии наук, 1954—1957,
т. I, с. 56 и т. VI, с. 185), драмы «Странный
человек» 1831 г. и поэмы «Аул Бастунджи»
1831 г. (воспроизведены: М. Ю. Лермонтов.
Сочинения..., изд. Академии наук, т. V, с. 272 и
Литературное наследство, т. 43—44, с. 9 и 143),
владельческая надпись на тетради «Лекции из
военного слова» и поэма «Кавказский пленник»
1828 г. (Семека А. М. Ю. Лермонтов, 1914 г.,
иллюстрация и вклейка перед с. 1.).
8 Воспроизведения: «Княгиня Лиговская» —
М. Ю. Лермонтов..., изд. Academia, т. V. с. 108;
«Ашик-Кериб» — Литературное наследство,
т. 19—21, с. 496; «Смерть поэта» —
Литературное наследство, т. 58, с. 403.
9 Автографы поэмы «Сашка»,
стихотворений «На севере диком» и «Журналист, читатель
и писатель» — М. Ю. Лермонтов..., изд.
Academia, Т. II, с. 70, и 120; т. III, с. 368.
10 Автографы — М. Ю. Лермонтов ..., изд.
Academia. Т. V, с. 228, 240, 312; т. II, с. 60 и 120.
11 Литературное наследство, т. 45—46, с. 125.
12 Лермонтов. Картины, акварели, рисунки,
сост. Е. А. Ковалевской, 1980.
13 Воспроизведение автографа — М. Ю.
Лермонтов..., изд. Academia, т. И, с. 26.
14 Лермонтов. Картины, акварели, рисунки.
С. 84.
1АНДРОНЫ ЕДУТ!
Анатолий Петров
Концерт для электродрели
с оркестром
По милиции я, честное слово, соскучился:
неделю, месяц, а то, бывает, и два или
три ходишь по городу — ну хоть бы
какого-никакого мента повстречать! Нет же! Как
вымерли! Только на экране телевизора и
увидишь «розовые лица, револьвер желт» да и
поахаешь заодно, глядя, как лихо милиция
вяжет бритоголовых организованных бандюга-
нов — любо-дорого!
Надо думать, только этим она сейчас и
занимается. Оно и понятно: время такое. Я,
например, после семи вечера из дому ни ногой.
Сидим вдвоем с женой за железной дверью:
она на машинке стучит, английские книжки
переводит, я футбол смотрю по ящику, кот
Степанов у меня на коленях — голова справа,
хвост и задние лапы слева висят, я эту его
позу называю «поперек седла» — таким
способом в стародавние времена на Кавказе
умыкали невест или баранов из чужих отар.
Я человек немолодой, но, говоря по чести,
не из робкого десятка, а вот, поди ж ты, боюс.
Понимаете, боюс! Это московское
произношение я перенял у жены. Оно, на мой взгляд, как
нельзя более достоверно отображает те
чувства, что я сегодня испытываю, то есть, если
быть точным, оно отражает состояние души
испуганного обывателя. Боюс-с — и все! Почему?
Моего школьного друга около семи
вечера убили просто так, за здорово живешь,
шарахнув чугунной трубой по голове в двух
шагах от родного подъезда. Милиция, ау!
За год в России бесследно пропало 100
тысяч человек. Судьба примерно 70 тысяч
определилась, остальные 30 тысяч канули в
неизвестность. Тут забоишься!
Нет, я не нагнетаю ужасов. И вообще,
совсем о другом хочу рассказать, как и
объявлено в заголовке.
Однако же еще пару слов о милиции.
В былые времена существовали в Питере
постовые милиционеры, гаишники с
полосатыми жезлами маячили на каждом перекрестке, а
возле всех подъездов денно и нощно торчали
дежурные дворники в белых фартуках, любой
горожанин был на виду и под наблюдением не
одной пары глаз.
Когда меня в юности сбила машина,
дворники не поленились записать ее номерок и
сообщить куда следует.
245 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
А вот когда (я был уже много старше) мне
пришлось по служебной надобности смотаться
в один совхоз за 20 километров от станции
Новый Петергоф и я возвращался оттуда
поздним вечером, основательно перегруженный
пивом, которое щедро вливали в меня
директор совхоза и его главный агроном, то,
естественно, доехав до станции, я ринулся из
автобуса, вытаращив глаза и не разбирая дороги,
прямо по лужам, к заветной щели в каком-то
заборе, окружавшем какую-то стройку. Все
было бы чудесно, но вообразите: вылезаю я из
щели с просветленным лицом, а тут откуда ни
возьмись румяный милиционер — в руке
включенный фонарик, делает мне под
козырек. «Оправлялись! — говорит он
торжествующе. — Платите штраф». — «Старшина, —
говорю, — не выдумывайте, не было
этого!» — «А давайте, — молвит, — проведем,
как говорится, следственный
эксперимент», — и лучом фонарика указует на щель
в заборе. — «Ни к чему, — говорю. —
Сколько?» — «Рубль». — «Недорого». А
рубль, или тимак на тогдашней уличной
фене, — это тьфу по тем временам. Однако за
три тимака можно было купить бутылку
водки и еще баночку килек на закуску.
Ну, раз речь у нас зашла о водке,
продолжим эту вечную тему.
Шел я как-то по улице Халтурина к
своему приятелю на день рождения. Шел по
четной стороне, а дом, в который я спешил, стоит
на нечетной. «Срежу-ка, — думаю, — здесь и
выйду прямо к дому, улица-то узкая, машин
не видно», — и под острым углом пересекаю
проезжую часть. Только приблизился к
тротуару — заливистый свисточек прозвучал,
нежный и неназойливый, как песня сверчка,
хорошо знакомый всем, кому за шестьдесят.
Поднимаю глаза — а передо мною статный
блюститель порядка в офицерском звании.
Красивый до невозможности, но и суровый:
«Нарушаете, гражданин! Платите штраф —
три рубля на месте или пять рублей в
отделении с последующим уведомлением
руководства по месту вашей работы». — «На месте, —
говорю, — товарищ капитан». — «Старший
лейтенант», — уточняет. — «Ничего, скоро
будете капитаном!» А он, получив трешку,
уже и отвернулся и сделал вид, что не
услышал лестных для него слов.
Поднимаюсь к приятелю, а там застолье в
разгаре. Мне, разумеется, штрафную — я
отнекиваться не стал: словечко с корнем
«штраф» прозвучало здесь более, чем
уместно. Минут через десять звонок в дверь.
Хозяин пошел открывать, слышу из прихожей
его радостное восклицание: «Володька!»
И вот на пороге этот Володька — в
каждой руке по бутылке водки. Ба! Да это же тот
самый красивый старший лейтенант! Видать,
он и еще кого-то наколол на трешку. Ну, ас!
А сейчас что — не попадаются на глаза
милиционеры, хоть красивые, хоть какие.
Впрочем, вру. Вот недавно... Однако обо всем по
порядку
В нашем доме завелся барабашка. Это моя
впечатлительная супруга так решила. «А кто
еще может стучать ... по трубе парового
отопления каждую ночь? — ежедневно, даже
ежечасно, сильно нервничая, вопрошала она. —
Кто, как не барабашка?» — «Ну, —
говорю, — в барабашек я не верю. Возможно,
таким образом бомж, поселившийся на чердаке,
вызывает к себе бомжиху, которая живет в
подвале». — «Кто бы это ни был, — говорит
жена, — он будит меня каждую ночь, и я не
высыпаюс, а у меня срочный перевод для
издательства „Альфа-бета-гамма". Я вся издер-
галас и практически не сплю в ожидании этих
стуков».
Я тоже спать перестал.
Лежу в ночи с открытыми глазами,
прислушиваюсь, соображаю, анализирую. И, что
вы думаете, вычислил-таки мнимого
барабашку. Им оказался некто Кошкин, сосед из
смежной квартиры, скрытый от моих глаз
звукопроницаемой стенкой. Явно чокнутый, хотя и
молодой. Как вычислил? Да просто. Перед
стуками по трубе у него кровать скрипит —
это он встает. После стуков снова кровать
скрипит — это он ложится. Ах ты, гад! Целый
год нас истязаешь! Ну, я тебе покажу!
И на все его стуки стал отвечать тоже
стуками по трубе, которая связывает наши
квартиры, только более яростными — тяжелым
разводным ключом!
А он все равно не унимается. Мало того,
днем начал стучать, врубая при этом
непереносимую мною монотонную музыку для
дебилов типа «Ах, буб-бум-бум-бум-бум-бум».
Я же, прижав к стене колонки
проигрывателя, начал отвечать ему классической
музыкой, благо пластинок таких в коллекции моей
образованной жены более чем достаточно.
Представьте, как на него действовал поначалу
«Хорошо темперированный клавир» Иоганна
Себастьяна Баха! Он даже первое время
буквально через пять минут замолкал. Потом он к
Баху привык, как таракан к отраве. А я ему
246 НЕВА И'2002

седьмая тетрадь
голосину Шаляпина: «Жило двенадцать
разбойников, жил Кудеяр-атаман, много
разбойники пролили крови честных христиан...» Так
он и к Шаляпину привык! И стал оглушать
нас, помимо своей идиотской музыки и стуков,
присовокуплением к сей какофонии низкого
по тону рокота электродрели.
Тогда превентивно, в целях воспитания и
активной самообороны, я полчаса вхолостую
гонял пылесос, а потом часа два услаждал его
и свой слух «Пиковой дамой» Чайковского.
И что вы думаете? Он заткнулся, но...
всего на одну неделю.
А вот после пылесоса, «Половецких
плясок» Бородина, увертюры к «Летучему
Голландцу» и «Полета валькирий» Рихарда
Вагнера он не проявлялся месяца полтора.
Мы с женой благословили было судьбу и
трижды перекрестились, как вдруг в одну
прекрасную ночь, часа в три, этот садюга
включил на полную мощь магнитофон и
обрушил на наши сонные головушки свою
дурацкую музыку, которая сопровождалась
периодическими стуками по трубе, автоматными
очередями электродрели и нетрезвыми
мужскими голосами. Там, судя по всему, шла
грандиозная пьянка.
Моя эмоциональная супруга зарыдала,
схватила большой молоток и ну садить в стенку.
Там чуть приутихли, а четверть часа
спустя в нашу дверь позвонили. Кошкин
собственной персоной! «А чего это вы стучите? У
меня горе — теща в роддоме, жена в
реанимации, — а сам качается. — То есть наоборот:
жена в роддоме, теща в реанимации». Он
икнул.
А моя боевая подруга: «Я милицию
вызову!» — «Спок, спок! — это Кошкин. — Счас
будет у вас милиция». Он еще раз икнул и
удалился.
Минут через пять снова звонок в дверь.
Кошкин! А с ним юный лейтенант в новеньком
милицейском обмундировании (красивен-
ный — будто с рекламного плаката), с
новеньким радиотелефоном на груди, с новенькой
дубинкой и новенькой пустой кобурой на
ремне. Вы даже не представляете, как я ему
обрадовался! Но он, к сожалению, был чуть
жив, как, впрочем, и Кошкин. «Я милиция, —
говорит этот выставочный экземпляр. — Мне
сегодня сам генерал вот эти погоны вручил.
Мы их обмываем». — «Но это не дает тебе
права, лейтенант, — говорю, — шуметь по
ночам». — «Не тебе, а вам», — отвечает. «Тебе,
тебе!» — говорю. «Да я вас по стенке
размажу!» — «Ты? Чудак! Размажешь — лишишься
своих замечательных погон». — «Не ты, а
вы!» — «Ты, — говорю. — Для «вы» больно
молод! К тому же не при исполнении — рация
отключена. Стоит мне позвонить в ГУВД...
Как твоя фамилия?!»
И что вы думаете? Эти дебоширов как
корова языком слизнула.
И с тех пор непотребные шумы за стенкой
прекратились. Милиция помогла в лице ее
свежеиспеченного офицера, пусть даже пьяного и
такого, такого... Как бы сказать? Де-ко-ра-
тив-но-го. Спасибо моей милиции.
! ПИЛИГРИМ
Дмитрий Ковшуля
Яйцо пингвина
Видели ли вы яйцо пингвина?
Нет, вы его не видели. Оно вот такое!..
Такое... Больше куриного, конечно, но
меньше, чем у страуса эму. И яйца у пингвинов
бывают разные: у адели, например, одного
размера, у императорского, допустим, другого.
Я уже не беру в расчет пингвинью мелочь,
населяющую Антарктический Рог и Огненную
Землю: там и условия обитания другие, и
климат помягче, и жизнь полегче. А дети эти
ходят в школу. И у пингвинов тоже есть свои
«школы» и «детские сады». Естественно, что
эти «школы» существуют только у
императоров и адели. К такому способу выращивания
потомства принудила их нелегкая жизнь.
В экстремальных условиях Антарктиды
далеко не каждый взрослый пингвин доживает
до преклонного возраста, а ведь нужно еще
умудриться взрастить достойное потомство...
А как? Ему непостижимо! В самый лютый
мороз, в июне— июле, в полярную ночь, самка
откладывает одно яйцо...
247 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
Напоминаю, что когда в Северном
полушарии зима, в Южном — лето. Если непонятно
почему, возьмите учебник географии для
пятого класса и прочитайте соответствующую
информацию на соответствующей странице.
Там показано положение Земли относительно
Солнца в зимний и летний период — и вам все
сразу станет ясно! А если лень читать, то
спросите любого пятиклассника, бегущего с
рогаткой вам навстречу. И он ответит.
Но вернемся к нашим пингвинам. Отложив
яйцо, пингвин прикрывает его специальной
жировой складкой и держит на ластах. Если
яйцо упадет в снег, то очень скоро
замерзнет — ведь температура окружающей среды
более минус пятидесяти градусов по шкале
Цельсия, да плюс ветер, да плюс метель.
Во время высиживания, вернее,
выстаивания пингвин ничем не питается: до припая идти
очень далеко... Используются подкожные
накопления. И стоят бедные пингвины под
шквалистым ветром более месяца, сбившись в плотную
массу, меняясь местами с крайними, пуская их
внутрь, чтобы те как-то набрались тепла,
чтобы выжили. Многие птицы не доживут до
нового Солнца... Многих ослабевших унесет
диким ветром к припаю, швырнет на скалы.
И путь к припаю тоже изобилует
опасностями. Идти долго, более километра, со всеми
вытекающими отсюда заморочками: под льдом
пингвинов с нетерпением ожидает морской
леопард — это тюлень такой, пятнистый и
ужасно прожорливый. Пингвином может неплохо
закусить и касатка.
В воде пингвин приобретает
необыкновенную стремительность и красоту. Крылья его,
столь нелепые на суше, служат ластами,
маленький хвост — рулем, тело — как
обтекаемый болид.
В водах Антарктики очень богатый
подводный мир: тут и морские огурцы, и ежи, и
звезды. Водоросли прямо кишат
микроорганизмами и рыбой. Российские водолазы
сделали подводные съемки. Наши полярники
были поражены такими яркими красками, как
будто находишься в Красном море, вот
только кораллов не хватает...
А происходит это чудо потому, что
прибрежные воды Антарктиды богаты
кислородом. Этот кислород выделяется вследствие
таяния ледника. Основанием своим он лежит на
материке, причем таяние льда у его
поверхности происходит круглосуточно, усиливаясь
летом. Тогда под действием солнечного тепла
и света начинают развиваться
микроорганизмы, планктон, водоросли, криль.
Морские огурцы (голотурии), всю зиму
пролежавшие на дне сморщенными, как
лишенный воздуха шарик, возвращаются к
жизни и жадно начинают пропускать сквозь себя
большое количество воды, оставляя в себе
планктон и биологические останки различных
мелких существ, это своего рода природные
фильтры.
248 НЕВА 1Г2002

седьмая тетрадь
Планктоном, моллюсками, звездами
питаются рыбы, криль привлекает в эти воды
китов. Рыбой питаются и тюлени, и пингвины. Я
не биолог, а только механик-водитель тягача и
поэтому прошу простить мне некоторые
неточности.
Наевшись до отвала, пингвины группками
неторопливо следуют на материк. И если у
них уже есть потомство, срыгивают им
полупереваренную пищу в клювики. Такова
жизнь, ребята: хочешь вырасти — ешь, что
дают!
Через месяц из яйца вылупляется птенец.
Сначала он весь в пуху бело-серого цвета,
потом обрастает пером и воспитывается в
«детском саду». Взрослые пингвины способны
различить голос своего чада в многоголосом хоре
пищащих деток. Видать, родительское
чувство подсказывает.
Вскоре и «наша» мама присоединяется к
процессии, идущей к припаю. Удачно избежав
встречи с морским леопардом, насытившись,
она ловко выскакивает на лед. И проделывает
обратный путь. И находит своего
пингвиненка. И кормит его. Жизнь продолжается.
Уважаемые дамы и господа! Вам
предоставляется прекрасная возможность посетить с
горячими русскими парнями (то есть с нами)
самое сердце Антарктиды — станцию Восток.
И рассказать о нашей жизни придется мне...
Дам правдивую информацию об этой части
света в доступной форме, и, может быть (а
чем черт не шутит!), потянется сюда
молодежь? Ведь мы, полярники, либо седые, либо
лысые от времени. Ну, молоды душой — это
понятно, но ведь нам-то скоро на пенсию: две-
три зимовки — и аут! Кто придет на смену? А
ведь имеются невостребованные танкисты из
Афгана и Чечни — вот где искать достойную
смену!
Отсюда правильный вывод: должна быть
информация. И в этом мне поможет мой
товарищ Петров Анатолий Николаевич, редактор
Седьмой тетради журнала «Нева». Он даже
обещал мне выход в Интернет. Я темен в этих
делах, и если что и назвал неправильно, то
прошу простить: нас в тундре и в тайге Интерне-
там не обучали...
С уважением Дмитрий Ковшуля, техник-
водитель тягача. Мирный
1...И ОКРЕСТНОСТИ!
Юрий Калинин
Птенцы ораниенбаумские
Вопреки расхожему мнению,
Ораниенбаум вплоть до XX столетия флотским
городом не был. Не существовало в нем
порта, не размещались на его земле ни
учреждения, ни флотские формирования,
возглавлять которые поручалось бы адмиралам. Был
он всего лишь перевалочной базой для
строительства Кронштадта и укреплений вокруг
него.
Летом на ораниенбаумском берегу
складировали лес и камень, который с наступлением
зимы санным путем по льду развозили на
остров Котлин, а также в точки будущих фортов.
На месте последних из бревен прямо на льду
готовили большие срубы, наполняли их
камнем и оставляли до весны. С теплом тяжелые
срубы продавливали лед и ложились на дно,
становясь фундаментом будущего форта.
С легкой руки А. Д. Меншикова
Ораниенбаум стал и популярным дачным местом. В
Санкт-Петербурге у светлейшего князя был
отменный губернаторский дом, а в
Ораниенбауме — адмиральская дача, Большой дворец,
давший имя городу — Ораниенбаум.
Впоследствии так и повелось: многие
адмиралы, имея в столице дом, рачительно
служили в островной крепости среди матросской
массы с ее муштрой, беспорядками и
эпидемиями, а семьи свои поселяли на спокойном,
озонированном лесами ораниенбаумском берегу.
Это оздоровительное свойство
Ораниенбаума не в последнюю очередь послужило тому,
что в 1737 году указом императрицы Анны
Иоанновны пустующий дворец опального
Меншикова передали под размещение
филиала Кронштадтского морского госпиталя. Он
стал первым флотским формированием в
Ораниенбауме, однако в его штате
адмиральской должности не предусматривалось.
И тем не менее Ораниенбаум оказался
связанным с именами целого ряда выдающихся
адмиралов российского флота. Произошло это
249 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
благодаря случаю, предыстория которого
такова.
В 1715 году указом Петра Великого в
столице империи была учреждена Морская
академия для подготовки офицерских кадров
бурно развивающегося российского флота.
Первоначально академию разместили в доме
купца Кикина, стоявшего на левом берегу
Невы, примерно в том месте, где
впоследствии был воздвигнут Зимний дворец. Дом
для учебного заведения оказался настолько
темным и неприспособленным, что в 1743
году, после настойчивых обращений,
Морскую академию переместили во дворец
сосланного в Сибирь фельдмаршала Миниха. Стоял
он на Васильевском острове — угол
набережной Невы и 12-й линии. В 1752 году
Морскую академию реорганизовали в Морской
шляхетский кадетский корпус.
24 мая 1771 года на Васильевском острове
вспыхнул грандиозный пожар, бушевавший
несколько суток. Сгорела значительная часть
построек между 7-й и 21-й линиями, в том
числе и здание Морского корпуса. Кадет
вначале вывели в летний лагерь при Галерной
гавани, а в августе того же года
передислоцировали в Итальянский дворец Кронштадта.
Здание и этого дворца не было приспособлено
для нужд такого специфического учебного
заведения, как Морской кадетский корпус, но,
несмотря на постоянные обращения к властям
по этому поводу, Морской корпус проквар-
тировал в нем более двадцати лет. И лишь
благодаря настойчивости и влиянию известного
деятеля российского флота, многолетнего
директора Морского корпуса Ивана Логинови-
ча Голенищева-Кутузова он был наконец
перемещен в Большой дворец Ораниенбаума. При
этом в его ведение были переданы все
помещения дворца и прилегающие к нему постройки.
Случилось это в 1782 году и означало
появление в Ораниенбауме первого серьезного
флотского формирования. И хотя
просуществовало оно в Ораниенбауме всего четыре
года (указом императора Павла I в 1796 году
Морской корпус был возвращен в столицу),
из его стен за этот период было выпущено
четыре поколения мичманов, а с учетом того,
что срок обучения в корпусе составлял на тот
период три года, то и выпускники 1797 и 1798
годов по два и по году соответственно
провели в Ораниенбауме. И теперь любопытно
проследить, кто из тех юношей наиболее
впечатлительного возраста (14—18 лет) в
последующем достиг заметных высот в российском
флоте. Проще говоря, кто из них поднялся до
адмиральского-генеральского уровня?
Краеведчески это интересно по трем
причинам.
Во-первых, всегда достойно помнить
крупных флотских деятелей России, которые
имели непосредственное касательство к
Ораниенбауму. Во-вторых, небесполезно
установить перечень адмиралов, в эпистолярном
наследии которых можно почерпнуть живые
примеры истории Ораниенбаума. А в-третьих,
и это главное, можно разглядеть в крохотном
отрезке отечественной истории 1792—1798
годов степень интеллектуальной насыщенности
российского флота офицерскими кадрами,
подготовленными Морским кадетским корпусом.
Не чинясь карьерным уровнем
выявленных фигурантов, кратко представим их
служебные биографии в алфавитном порядке. И,
невзирая на обилие и порой высочайший
уровень полученных каждым из них наград,
станем упоминать лишь одну, наиболее для
русского офицера почетную.
Артюков Федор Герасимович (1780(?)—
1851). Вице-адмирал, кавалер ордена св.
Георгия. Морской корпус закончил в 1798 году.
Плавал под флагами адмиралов А. С. Грейга и
Д. Н. Сенявина, участвовал в Дарданелльском
сражении, служил в Кронштадте и
Архангельске, участвовал в осаде Данцига. В 1838 году,
командуя Сухумской эскадрой, участвовал во
взятии Сочи и Туапсе.
Беллинсгаузен Фаддей Фаддеевич
(1778—1852). Мореплаватель, адмирал, член
Адмиралтейств-совета, член Морского
ученого комитета, писатель, кавалер ордена св.
Георгия. Морской корпус окончил в 1797 году.
В 1803—1806 годах на шлюпе «Надежда»
совершил кругосветное плавание. В 1819—1821
годах, являясь начальником экспедиции, на
шлюпах «Восток» и «Мирный» совершил
второе кругосветное плавание, во время
которого была открыта Антарктида. С 1827 года
командир Гвардейского экипажа и бригадный
командир флотских дивизий. Участвовал во
взятии Варны, Мессемврии и Индры. В 1839
году назначен главным командиром
Кронштадтского порта и военным губернатором
города, где ему впоследствии установили
памятник. Уже будучи в чинах, жил в
Ораниенбауме в бывшем доме братьев Баратынских
(Нагорная, 1).
Берх Мориц Борисович (1776—1860).
Адмирал, член Адмиралтейств-совета,
кавалер ордена св. Георгия. Морской корпус
250 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
окончил в 1797 году. В 1822—1824 годах
возглавлял экспедицию по описи Черного моря.
С 1832 года управляющий гидрографическим
отделением штаба Черноморского флота. В
1851 году назначен на должность командира
Черноморского флота и портов.
Богданович Лука Федорович (1779—
1865). Адмирал, член Адмиралтейств-совета,
кавалер ордена св. Георгия. Морской корпус
окончил в 1797 году. Командуя кораблем
«Александр Невский», участвовал в Наварин-
ском сражении (1827) — захватил
неприятельский фрегат, флаг которого император
Николай I подарил в назидание Морскому
кадетскому корпусу. В 1834 году назначен
командиром над Кронштадтским портом. С 1847 года
генерал-интендант флота. В 1851 году
назначен членом Комитета по пересмотру смет
Морского министерства.
Можно предположить, что как
активнейший участник Наваринского сражения
принимал участие в ежегодных встречах «наварин-
цев» в день их триумфа 8 октября,
проводимых адмиралом и участником Наваринского
сражения ораниенбаумцем П. Ф. Анжу в
своем ораниенбаумском доме.
Васильев Михаил Николаевич (1777—
1847). Мореплаватель, вице-адмирал, кавалер
ордена св. Георгия. Морской корпус закончил
в 1796 году. В 1798—1801 годах плавал в
Средиземном море, участвовал во взятии
островов Цериго, Занте, Св. Мавра и Корфу, на
Балтике участвовал в осаде Данцига и Митавы.
В 1828 году — капитан Кронштадтского порта.
Головнин Василий Михайлович (1776—
1831). Мореплаватель, вице-адмирал,
писатель, кавалер ордена св. Георгия. Морской
корпус окончил в 1793 году. В 1807—1809
годах, командуя шлюпом «Диана», совершил
поход из Кронштадта на Камчатку, затем в Ново-
архангельск, был в японском плену, откуда
сушей в 1814 году вернулся в Петербург. В
1817—1819 годах, командуя шлюпом
«Камчатка», совершил кругосветное плавание. В
1821 году назначен помощником директора
Морского кадетского корпуса. В 1823 году
назначен управляющим исполнительной
экспедицией Адмиралтейств-коллегий.
Горковенко Марк Филиппович
(1779(?)—1856). Военно-морской педагог,
вице-адмирал, кавалер ордена св. Георгия. В
Морской корпус поступил в год его
передислокации в Ораниенбаум. После его окончания
был оставлен при корпусе преподавателем
математики. Следовательно, с 1792-го по 1796
год учился и затем служил в Ораниенбауме. В
1805 и 1811 годах за отличное преподавание
награжден бриллиантовыми перстнями. В
1827 году назначен инспектором классов
Морского корпуса и смотрителем Высшего
офицерского класса. С 1851 года член
Морского аудиториата.
Колзаков Павел Андреевич (1779—1846).
Адмирал, генерал-адъютант, член
Адмиралтейств-совета, кавалер ордена св. Георгия.
Морской корпус окончил в 1795 году (весь
срок обучения провел в Ораниенбауме!). В
1799 году совершил переход из Северного в
Средиземное море, участвовал в блокаде
Мальты. В 1811 году назначен ротным
командиром во вновь сформированный
Гвардейский экипаж, а в 1812 году — адъютантом к
цесаревичу Константину Павловичу,
тогдашнему владельцу Ораниенбаума. С ним
участвовал в Бородинском сражении, в сражениях
при Бауцене, Кульме, Лейпциге, Фершампену-
азе и взятии Парижа.
Платер Григорий Иванович (1782—1861).
Адмирал, член Адмиралтейств-совета, сенатор,
кавалер ордена св. Георгия. Морской корпус
окончил в 1796 году — последний
ораниенбаумский выпуск мичманов. Участвовал в Дарда-
нелльском и Афонском сражениях, в осаде
Данцига. С 1827 года начальник штаба в эскадре
адмирала Д. Н. Сенявина. В 1832 году
назначен командиром эскадры Балтийского флота, а
в 1852 году — командиром Кронштадтского
порта и военным губернатором города.
Рикорд Петр Иванович (1776—1852).
Мореплаватель, адмирал, член
Адмиралтейств-совета, председатель Морского
ученого комитета, академик Петербургской
академии наук, писатель. Морской корпус окончил
в 1794 году. В 1807—1809 годах совершил
кругосветное плавание на шлюпе «Диана». В
1817 году назначен начальником Камчатской
области, а в 1825 году — капитаном
Кронштадтского порта. В 1828—1832 годах плавал в
Средиземном море, командовал отрядом
кораблей при блокаде Дарданелл. Во время
Крымской войны был назначен начальником
обороны Кронштадта и командиром
соединенных 1-й и 2-й дивизий Балтийского флота.
Друг адмирала П. Ф. Анжу по Морскому
ученому комитету, частый гость его «наварин-
ских» посиделок 8 октября в Ораниенбауме.
Пока это все адмиралы — выходцы из
Морского копуса его ораниенбаумского
периода, которых удалось выявить на сегодня. Но
какой блистательный ряд имен!
251 НЕВА 11*2002

седьмая тетрадь
И было бы исторически некорректным
умолчать о тех, кто их в кадетские годы
непосредственно воспитывал.
Офицеров-наставников, ротных командиров и преподавателей —
корпусных «дядек» — в Морском корпусе
служило много, всех не перечислить, но три
имени ораниенбаумского периода
заслуживают упоминания безусловного.
Баратынский Петр Андреевич (?—?).
Генерал-лейтенант, сенатор, родной дядя поэта
Евгения Баратынского. В 1791 году после
производства в капитаны причислен к Морскому
корпусу, а в 1793 году после производства в
капитан-лейтенанты оставлен при нем и по
1797 год ежегодно плавал с кадетами в
Балтийском море — обучал их корабельному ремеслу.
В Ораниенбауме не только преподавал, но
и жил — совместно с братом Б. А.
Баратынским выстроил на берегу речки Карость
собственный дом (Нагорная, 1), который
простоял до 1979 года.
Голенищев-Кутузов Логин Иванович
(1769—1845). Гидрограф, педагог, генерал-
лейтенант флота, член
Адмиралтейств-коллегий, председатель Морского ученого
комитета, кавалер ордена св. Георгия. В 1788 году
зачислен в Морское ведомство с чином
капитана. До того участвовал в Гогландском,
Фридрихсгамском, Роченсальмском и
Выборгском сражениях. С 1793 года служил в
Морском корпусе. В 1797 году был назначен
начальником экспедиции по описи Белого моря.
Суворов Прохор Игнатьевич (? — ?).
Педагог, подполковник. После окончания
Оксфордского (!) университета был определен в
Морской корпус профессором математики,
латинского языка и русской словесности. С
1794 года инспектор классов Морского
корпуса. Человек уникальной образованности,
помимо перечисленного, знал богословие,
юриспруденцию и свободно владел семью (!)
иностранными языками.
Неудивительно, что благодаря таким
наставникам российский флот систематически
пополнялся хорошо обученными и
образованными, отважными и преданными Отчизне
моряками.
И теперь, когда Ораниенбаум—Ломоносов
обрел-таки флотское лицо: есть при нем и
порт, и Морской колледж, и уникальный
НИИ аварийно-спасательных работ ВМФ, и
даже старший морской начальник, не грех
помянуть добрым словом и их ораниенбаумских
предшественников — перечисленных деятелей
флота российского, а память о ком-то из них
пора закрепить в городе и топонимически. В
назидание нам и потомкам нашим.
S «НЕВОГРАФ» ПРЕДСТАВЛЯЕТ \
В апреле этого года в выставочном зале журнала «Нева» прошла персональная выставка
живописи и графики «Метаморфозы тождественности» художника Игоря Водореза, который живет и творит
в нашем городе с 1985 года.
Я представляю мир как непрерывную и бесконечную
последовательность всеобъемлющих Метаморфоз, где в единстве
с Его Величеством Временем неизбежно и неожиданно
изменяется Пространство, обновляясь и обретая в своем
движении непредсказуемые формы, где все стремится к Идее
Истины, Любви и Красоты.
Игорь Водорез
Николай Громов
<<Цветоформы» Игоря Водореза
э
рудиция — неотъемлемый признак
современного художника. И как бы ни
желал он отгородиться от всяческих
влияний с целью сохранения своей
индивидуальности, ему не избежать воздействия
взаимосвязей, пронизывающих пространство культу-
252 НЕВА 1Г2002

седьмая тетрадь
«Ангел, ведущий младенца в пустыню». Бумага,
цветной карандаш. 1997
ры. Намного лучше осознать свою
сопричастность к общему потоку живописи, определить
масштабы собственного дарования и
критерии, по которым и возможно сверять
результаты своего труда.
Эту истину Игорь Водорез усвоил еще в
стенах Тюменской академии искусств, после
окончания которой (1984) полностью посвятил
себя живописи. Поначалу были сибирские
пейзажи, маринистические этюды,
портреты, исполненные на грани
старательных штудий. Но в конце
80-х годов произошел
постепенный переход от пейзажно-натура-
листического жанра к обобщенно-
условным образам. От живописи
наблюдения к живописи
размышления — вот путь, пройденный
молодым художником в процессе
творческого становления. Былое
описательное отношение к вешней
красоте природы уступило место
стремлению отобразить в красках
сущностное содержание
мироздания.
В Петербурге манера
художника обрела свободу и простоту, что
открыло возможности для бога-
\ тейшей игры ума, для синтеза ощущений и
j идей. Отсюда полет импровизаций, которые
эффектно и непредсказуемо соединились в
графических сериях «Мир идей» и
«Метаморфозы», где между переживанием и
мыслью, красками на палитре и кистью устано-
J вились согласие и созвучие, проявленные ис-
I тинным вдохновением. Непосредственность,
К с какой в первые годы самостоятельного
I творчества Водорез вбирал достижения ве-
I ликих предшественников: Врубеля, Филоно-
I ва и Кандинского, сменилась в Петербурге
j вдумчивым изучением колористических воз-
I можностей живописи. Продвигаясь от кар-
I тины к картине, от одного красочного цикла
I к другому, художник приблизился к той ес-
I тественной ясности, которая знаменует его
I духовное преображение. Перемены в мироо-
I щущении и осознании творческого долга
I произошли у Игоря после занятий в Духов-
I ной семинарии, где в начале 90-х годов он
I изучал Катехизис — основу христианского
I вероучения. С просветленной душой созда-
I вались впоследствии такие работы, как «Ан-
I гел, ведущий младенца в пустыню»,
«Благовещение» и, пожалуй, главная на сегодня
работа — «Георгий Победоносец». Цветовые
сочетания этих композиций непривычны: тут и
отголоски народного творчества, когда краска
используется открыто, наивно, иногда даже
дерзко; есть здесь и изысканные сочетания
полутонов, что характерно для целомудренных
полотен Борисова-Мусатова и Павла
Кузнецова.
Гармоническая утонченность присуща и
портретам, выполненным в графической тех-
«Индерфины (гармония радости)». Пастель. 1996
253 НЕВА 1Г2002

седьмая тетрадь
В картинах триптиха «Рождение
чувств», напротив, напряжение
цветовой силы доходит до апогея, до того
предела, за которым, как кажется, уже
последует термическая реакция. В
красочном пятне, как в молекуле
живописной субстанции, художнику удается
запечатлеть и преобразовать частное,
минутное переживание в отстраненно-
философское понятие
(«Неортодоксальность пространства», «Космого-
| vajiDtiuvio при vi
■ ния», «Время»).
«Георгий Победоносец». Холст, масло. 2001
нике цветного карандаша. В них завораживает
виртуозная комбинация штриховой линеарно-
сти, которая вместе с лакунами в общей
композиции создает впечатление мерцания
древних фресок или неясных весенних грез.
Особенно поэтично этот прием прозвучал в
портретах таинственных красавиц.
Абстрактные картины из цикла
«Метаморфозы» словно заключают в
себе аккорды и мелодические «фразы»
Баха, Бетховена, Малера. Созвучия
живописи и музыки возникают
совершенно естественно, поскольку
картины, освобожденные от сюжетной
основы, подчинены ритму, тональному
регистру и единству целостного звучания.
Стремление подняться, воспарить
свойственно таланту художника. Уже
упомянутая серия картин «Мир идей»
уводит зрителя от реликтов
обыденной памяти к философским раздумьям
и предощущениям вселенских
метаморфоз, итогом которых станут новые
цивилизации, новое небо и новая земля.
Творческий дар Игоря Водореза
объемлет гармонию формы и выражения,
красочную плоть и ментальность духа,
непреклонную решимость и зыбкую рефлексию. В
его картинах сложный образ красоты, в
котором слияны все элементы созерцания и
исповедь самого художника перед ликом Творца.
Александр Сизиф
Искусство идей
Ничто не обладает такой податливостью,
как вода. В своем свободном стремлении
она не только может вмиг принять
любую форму, соответствующую содержанию
ее порыва, но также может и смести любые
преграды на своем пути. Вода изменчива и в
то же время не терпит над собой никакого
насилия. Почему же художник, в чьей фамилии
сочетаются столь противоположные понятия,
тем не менее в своем творчестве
непротиворечиво устремлен от форм внешнего мира
физической реальности к незримым формам мира
духовного? Но, как оказывается,
противоречия нет! В своем подходе к «стихии» как к
«первородной материи» художник рассекает
ее мыслью, стараясь добраться до самых
основ изменчивости сущего. А во-вторых, не
говорит ли творческий генезис Игоря Водореза
о нем как о своеобразном водоразделе, откуда
заметны различные
изобразительно-выразительные подходы к искусству в целом?
Причем художника интересуют преимущественно
254 НЕВА П'2002

седьмая тетрадь
возможности передачи в материале
отвлеченных понятий, идей, характеризующих
незримые свойства и качества бытия и сознания
в их взаимопревращениях.
Следуя своему главному принципу «все 1
во всем», художник в каждом элементе изоб- 1
ражаемого достигает уровня космогоничес- 1
кой обобщенности. В особенности это про- 1
слеживается в серии его пастелей «Мир 1
идей», в которой он постарался выразить ви- I
тальную силу земных стихий, протекающих 3
подспудно и недоступных внешнему наблю- I
дению. А уже от этих витальных сил перейти 1
к изображению процессов вселенского мае- |
штаба через «метаморфозы тождественное- |
ти» как изменчивости самого пространства — 1
времени. Изменение времени художник вы- 1
ражает через цветоформальную пульсацию ]
изображения (по модели пульсирующей 1
Вселенной), а изменение пространства он ста-1
рается передать через свойства образа «об- 1
растать» новыми качествами и подробностя-1
ми в разных точках и в разных направлениях 1
поля картины. Визуально возникает эффект ]
вложения пространственных размерное- ]
тей — меньших в большие, причем именно 1
ввиду усложняющейся во времени образной *
структуры. О чем говорят и сами названия
работ: «Степени свободы», «Фиолетовая
магия», «Перманентный синтез», «Энтелехия»,
«Индифферентность».
Вглядываясь и вдумываясь в творчество
художника Игоря Водореза, понимаешь связь
науки и искусства, за синтез которой в свое
Портрет Э. С. Москалева.
Бумага, цветной карандаш. 1988
время ратовал Павел Флоренский. Не говорит
ли этот факт, что наука обладает эстетической
ценностью, а искусство, правда, скорее в
статусе метаязыка, подчинено еще
малоисследованной структурной логике?..
255 НЕВА П'2002

Издатель: закрытое акционерное общество «Журнал "Нева"»
Адрес редакции: 191186, Санкт-Петербург, Невский пр., 3
Телефоны: главный редактор: (812) 312-6537;
коммерческий отдел: (812) 312-7035; заведующая редакцией: (812) 315-8472.
Факс: (812) 312-6537. E-mail: redalrtion@nevajoumal.spb.ru
Ресурс в сети Интернет: www.nevajournal.spb.ru
Подписку на журнал «Нева» на территории РФ осуществляет АО «Прессинформ»
по каталогу ОАО «Роспечать». Подписной индекс 73276
Жители Санкт-Петербурга и области
могут оформить льготную подписку непосредственно в редакции журнала
Свежие номера журнала,
а также отдельные номера за последние годы можно приобрести:
В Санкт-Петербурге — в киоске при редакции (Невский пр., 3); в книжном
салоне «Летний сад» (Большой пр. П. С, 82, тел. 232-2104); в магазинах: «Санкт-
ПетербургскийДом книги» (Невский пр., 26, тел. 219-6319); «Искусство» (Невский пр., 52,
тел. 311-1651); «Книжнаялавка писателей» (Невский пр., 66, тел. 314-4858); атакже в
художественном салоне «Арт-Клуб» (4 линия В. О., 3).
В Москве: в салоне «Летний сад» (Большая Никитская ул., 46, тел. 290-0688).
За рубежом подписку на журнал осуществляют: АО «Международная книга»
(117049, Москва, Большая Якиманка, 39, телефакс: (095) 230-2117,238-4634);
государственная внешнеторговая фирма «Наука—Экспорт» (117864, Москва, ул.
Профсоюзная, 90, телефакс: (095) 334-7479,334-7140).
Оптовая и мелкооптовая продажа: Санкт-Петербург: ЗАО «Журнал "Нева"»,
тел. (812) 312-7035, e-mail: office@nevajournal.spb.ru; ЗАО ИТД «Летний сад», тел.
(812) 232—2104, e-mail: letnysad@mail.wplus.net, или (095) 290-0688, e-mail:
letsad@aha.ru.
Почтовую рассылку отдельных номеров журнала на территории РФ
редакция журнала «Нева» (за пределами городов Санкт-Петербурга и Москвы).
К СВЕДЕНИЮ УВАЖАЕМЫХ АВТОРОВ:
Редакция рукописи не рецензирует и не возвращает
По электронной почте рукописи не принимаются
Свидетельство о регистрации № 60 от 4 сентября 1990 г.
выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР.
Сдано в печать с готовых диапозитивов 22.10.2002. Формат бумаги 70х 100 в 1/16.
Печать офсетная. Бумага газетная. 16 печ. л. 24 уч.-изд. л. Тираж 3300 экз. Заказ № 543.
Отпечатано с готовых диапозитивов
в Санкт-Петербургской Академической типографии «Наука» РАН
199034, Санкт-Петербург, 9 линия, 12