7

I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 2 2 , № 7, 1 – 2 8 8

2022

РАССКАЗЫ
ЯПОНСКИХ
ПИСАТЕЛЕЙ

7
2022

“В ОЖИДАНИИ

РОМАН
АНДРЕСА НЕУМАНА
“СТРАННИК ВЕКА”

ОСВОБОДИТЕЛЬНИЦЫ-СМЕРТИ”
В РУБРИКЕ
“ПРУСТ”

[7]
2022
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Из номера в номер
Пруст

Документальная проза

Переперевод

Статьи, эссе

БиблиофИЛ
Авторы номера

3 На два голоса. Рассказы японских писателей.
Перевод с японского и вступление Екатерины Юдиной
15 Кнуд Сёренсен Стихи. Перевод с датского и
вступление Норы Киямовой
22 Стив Сем-Сандберг Тереза. Роман. Перевод со
шведского Елены Тепляшиной [Окончание]
129 Андрес Неуман Странник века. Роман.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной
184 “В ожидании освободительницы-смерти”.
Публикация, перевод с французского и вступление
Александра Ливерганта
188 Илья Фальковский По следам Бурхана
Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя.
Фрагменты книги
259 Джеймс Джойс Стихи из книги “Камерная
музыка”. Перевод с английского и вступление
Андрея Деменюка
262 Петер Фаркаш Европейское мягкое порно,
лебедь Грига и свободная воля. Перевод
с венгерского Юрия Гусева
269 Тор Кункель Германия, Германия прениже
всего. Перевод с немецкого Наталии Васильевой
280 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
283

© “Иностранная литература”, 2022

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

На два голоса
Рассказы японских писателей
Перевод с японского и вступление Екатерины Юдиной

Считается, что период широкого признания и расцвета жанра сверхкороткого рассказа (яп. “сё:то сё:то” — от англ. “short short”) в японской литературе приходится на 70—80-е годы XX века. Важную роль на начальном
этапе укоренения нового жанра на японских островах выпало сыграть Хо1
си Синъити , известному писателю-фантасту. Во многом именно благодаря
его творчеству в японской традиции сверхмалая проза оказалась фактически связана с развлекательной литературой. Связь эта сохраняется до настоящего времени, что несколько ограничивает круг типичных для жанра
сюжетов, включающий, прежде всего, фантастические, детективные и мис2
тические истории назидательного либо же сатирического характера . Но
из любого правила есть исключения.
Представленные ниже тексты принадлежат перу Экуни Каори, Хирано
Кэйитиро и Каваками Хироми — признанных корифеев прозы “высокой”.
И хотя наибольшую известность этим писателям принесли произведения
крупных жанров, в их послужном списке тоже имеются примеры редкостной немногословности в духе “сё:то сё:то” — правда, исполненные на особый лад.
Пожалуй, в контексте японской традиции тексты эти действительно могут восприниматься лишь как довольно необычные, исключительные образцы жанра. Однако в них присутствуют и оригинальная идея, и законченный сюжет, и некий поворот или неожиданный акцент, придающий
истории особую прелесть, а то и новый смысл. Иными словами, все то, что
в отсутствие четкого определения чаще всего указывается — наряду с
“изюминкой” и особым “послевкусием” — в качестве наиболее ярких от3
личительных признаков сверхкороткого рассказа . Соответствуют эти тексты и формальным требованиям (на литературных конкурсах для произведений данного жанра максимальный объем ограничен четырьмя, иногда —
восемью тысячами знаков). При этом авторы остаются верны себе и ведут

© Екатерина Юдина. Перевод, вступление, 2022
1. Здесь и далее сохранен принятый в Японии порядок написания имен
собственных: сначала — фамилия, затем — имя.
2. См.: Л. В. Жилина. Короче! Short-short story в современной японской
литературе // Окно в Японию. 2005. URL: http://ru-jp.org/zhilina_01.htm
(дата обращения: 29.06.2021); Л. Ю. Хронопуло. Сверхкороткие рассказы в
творчестве современных японских писателей Акагава Дзиро и Атода
Такаси // Вестник СПбГУ, 2015, сер. 13, вып. 1, с. 81—90.
3. Такаи Син. Сё:то сё:то-но сэкай. (Мир сверхкороткого рассказа). — Токио: Сюэйся, 2005.

[ 3 ]
ИЛ 7/2022

[ 4 ]
ИЛ 7/2022

повествование каждый в своей неповторимой манере, неожиданно солидаризируясь лишь в выборе действующих лиц — супругов, не один год
проживших в браке. В четыре коротких диалога писателям удается вместить интригу, легкий юмор, драму, и все это — без единого выстрела или
вмешательства потусторонних либо же инопланетных сил.

Экуни Каори
Ночь, жена и чистящие средства
ЕНА сказала, что хочет со мной разойтись. И что
нам нужно поговорить.
Поздний вечер, начало одиннадцатого. Я выжат
как лимон. Пятый год нашего брака, детей нет.
Супруга продолжала. Можно, говорит, сделать вид, что
ничего не происходит, и жить дальше. Но сколько на проблемы глаза не закрывай, сами собой они не решатся.
Поскольку я не отвечал и молча глядел в экран, жена выключила телевизор. Я не имел ни малейшего представления,
на что мы с ней закрываем глаза и что там не в состоянии разрешиться без нашего участия. В общем, все как всегда.
Жена стояла рядом, отрезав пути к отступлению, и бросала на меня недовольные взгляды. Я заметил, что лак педикюра у нее уже наполовину облупился.
— Средство для снятия лака! — предположил я.
Средство закончилось, и стереть лак не получается. Поэтому, наверное, и злится?
В голосе моем звучала надежда пополам с чувством облегчения. Жена покачала головой.
— Ну, тогда эти твои ватные квадратики, — всякий раз, как
я предлагаю заменить их салфетками, ты отвечаешь, что это
совершенно невозможно, — значит, они закончились.
Жена вздохнула: нет, отвечает, я же не об этом сейчас веду речь. И жидкость для снятия лака, и подушечки — все есть!
А ногти так выглядят потому, что я вечно занята и у меня просто не было времени заняться собой.
Время? Все, на обе лопатки.

Ж

© Ekuni Kaori, 1993, 2007

1. Онигири — небольшие шарики или треугольники, слепленные из риса.
Внутрь онигири чаще всего кладут начинку, снаружи оборачивают сушеными водорослями нори. (Здесь и далее — прим. перев.)

[ 5 ]
ИЛ 7/2022

Экуни Каори. Ночь, жена и чистящие средства

Жену свою я люблю и стараюсь быть ей защитой и опорой. Но что ты будешь делать, если требуется такое, чего не
купить в круглосуточном магазине?
— Послушай, мне кажется, нам с тобой нужно разъехаться.
Но мы обязательно останемся хорошими друзьями!
Мне это порядком надоело. Похоже, спокойно поваляться
сегодня не удастся.
— Сколько там мусорных пакетов? Есть еще?
Я решил продемонстрировать все, на что способен как домохозяин и заботливый супруг. Самая примечательная особенность моей жены — это готовность отвечать на вопросы.
Неважно, в гневе она или в слезах, — если задан вопрос, эта
женщина непременно ответит.
— Чистящие средства? Молоко? Диетическая пепси? — я
перечислял те вещи, что обычно ей требовались.
— Мусорных пакетов еще много. Чистящего средства всего одна бутылка осталась — та, которую я сейчас использую.
Молоко и пепси тоже есть. Но все это не имеет никакого отношения к тому, что я хочу обсудить! Прошу тебя, выслушай
толком, о чем я вообще говорю!
Но я не слушал. Я уже обувался в прихожей. Оставив за спиной взывающий голос жены — эти ее бесконечные “погоди” и
“послушай”, — я вышел на улицу и направился к круглосуточному магазину. Из окон жилых домов лился электрический свет.
Излюбленное чистящее средство супруги продается в розовой упаковке. Розовых бутылок вокруг — тьма, но у того еще
и колпачок розовый. Взял пять штук. Диетическую пепси и
молоко тоже купил. И мусорные пакеты, и жидкость для снятия лака. И вату эту квадратную. А заодно еще и онигири1
прихватил.
Поклажа в итоге получилась совсем не из легких. Так что
я даже забеспокоился, не лопнут ли пакеты где-нибудь на полпути к дому, до того натужно скрипел белый полиэтилен.
В дверях меня встретила жена с выражением глубокой печали на лице:
— И куда опять столько набрал?
Количество имеет значение.
Разбирая содержимое пакетов и выставляя покупки одну за
другой на стол, она опять вздыхает. Ты ведь, говорит, и правда
совсем к чужим словам не прислушиваешься. Я же сказала тебе,
что пепси дома есть. И молоко. И мусорные пакеты тоже.

[ 6 ]

А потом вдруг расплывается в улыбке:
— Ну почему ты у меня такой, а? Ничего не слышишь.
И в руках у нее — жидкость для снятия лака.
Моя взяла.

ИЛ 7/2022

Под ясным безоблачным небом

Н

ЫНЧЕ у нас на каждую трапезу часа по два уходить стало. И виной тому не вставные зубы. Просто что жуешь,
что живешь — одно от другого и не отличить уже.
Вот, скажем, сготовит моя старушка омлет. Ем я его и
вспоминаю, что прежде мы частенько на цветущую сакуру ходили любоваться. А наша сакура в этом году, к слову сказать,
и не цвела еще. Подумаю так — и в сад гляжу. Моя только
улыбнется украдкой: дерево-то, говорит, спилено уже давно.
Лет двадцать тому назад, когда оно из-за гусениц чахло, вы же
сами его спилить изволили, разве нет?
— Пожалуй, что так.
Отправляю в рот еще один пышный ломтик желтого омлета и мысленно соглашаюсь: да, так оно, наверное, и было. А
потом вдруг, отложив ненадолго палочки для еды, за одно
мгновение проживаю заново те самые двадцать лет.
Да и старушка моя тоже хороша. Вот сейчас, например.
Клюет понемножку ставридку, а сама тем временем рассуждает о том, что уж в следующем-то году Тацуо непременно без
всяких проблем поступит в университет, и как же это будет
славно.
— Все ты путаешь! Это не Тацуо.
Тацуо, большой охотник до ставриды, — это сын наш, а экзамен нынешней весной провалил внук, сын Тацуо. Объясняю ей, а она — ну хоть бы немного удивилась! — поддакивает
мне и улыбается: да, да, все верно. Как будто не так уж это и
важно, о ком из них идет речь: вроде бы и разницы-то никакой нет. И тогда мне кажется, что по опущенным ресницам
моей старушки, ме-е-едленно-медленно пережевывающей белый рис, легко скользя, проносится время — и три, и все четыре десятилетия.
— Что такое? В облаках витаете, — говорит она, поднимая
лицо от риса. — Бульон стынет!
Согласно киваю и прихлебываю из миски. Губ мягко касаются маленькие пшеничные клецки.
Вот и старушка моя когда-то была девочкой нежной — прямо как эти клецки. Мягкой, упругой, как клецки, и легкой,
словно взбитый воздушный омлет.

1. Юката — легкое летнее кимоно.

[ 7 ]
ИЛ 7/2022

Экуни Каори. Под ясным безоблачным небом

Она смущенно хихикает — как будто мысли мои прочла, и
мне становится стыдно.
— Чего смеешься? — спрашиваю нарочито резко, а она
мне, чуть склонив голову: так ведь вы когда-то вот такие же
точно были! — и подцепляет палочками огурчик маринованный. В последнее время она меня с полуслова понимать стала, все угадывает — даже то, чего я вслух не произношу.
Замечаю вдруг странную вещь: на старушке-то моей — юката1. Сама ткань светлая, и по ней яркими сочными красками
колокольчики выведены; вот уж действительно, глянешь на
такой узор — и будто свежестью на тебя повеет. Я и говорю:
— Про наряд ничего не скажу, хорош, да только не рановато ли для летнего платья?
А она тихонько головой покачала и смотрит за край веранды, в садик — жмурится:
— Не беспокойтесь, вон какая погода стоит чудесная!
И то верно: кажется, отогрелся сад под солнечными лучами.
— А не прогуляться ли нам после обеда? Сейчас, пожалуй,
самое время сакурой на береговом валу любоваться.
Старушке моей весело, смеется во весь голос:
— Вы и давеча, и третьего дня так же говорить изволили!
Так мы и давеча, и третьего дня выходили!
Хм. Если так подумать, то, кажется, и правда выходили... Я
замолчал. Вот, значит, как? Значит, мы и вчера, и позавчера
гуляли? А она все смеется — но негромко, потихонечку: хи-хихи да хи-хи-хи.
— И что же в том плохого? — спрашиваю слегка на взводе. — Вчера, позавчера ходили, так отчего бы и сегодня не
пройтись?
Соглашается: “Да конечно, конечно...” — и, улыбаясь, чаёк
разливает. Горячий зеленый чай с приятным журчанием заполняет чашки.
— А будешь столько хохотать, морщин прибавится!
Сказал и с хрустом сгрыз маринованный огурец.
Деревья сакуры на берегу стоят в полном цвету. И народу
на прогулку вышло видимо-невидимо, все скамейки заняты.
Мы неспешно шагаем бок о бок по дороге сквозь шумную толпу: тут тебе и дети, и собаки, и кого только нет. Стоит подуть
ветру, как в воздух срывается облако лепестков, и все вокруг
накрывает узорчатая белесая пелена.
Моя вздыхает:

[ 8 ]
ИЛ 7/2022

— Какой воздух ароматный!.. Как все-таки хорошо весной!
Я, ни слова не говоря, шагаю дальше. Так с давних пор у
нас повелось: восторженные речи, всякие ахи да охи она всегда искусней вела. И если довериться ей, она и за меня все
правильно скажет — точь-в точь, как сам я чувствую.
Звук шагов затих, поэтому я оглянулся: старушка моя присела на корточки и рвет стебельки пастушьей сумки.
— Пойдем!
Подумалось: коли сакура в таком цвету, так уж придорожный-то бурьян можно было бы оставить, но я поглядел, как
она радостно, словно пританцовывая, покачивается на ходу,
склонив лицо к листочкам сорной травы, и как-то язык не повернулся пенять ей. Солнышко припекало спину.
Приходим с прогулки домой, а там — Таэко-сан, обеденный
столик наш вытирает.
— С возвращением! Как погуляли?
Таэко-сан — жена нашего младшего сына, отсюда до них
две станции поездом ехать.
— Прости уж, пришлось тебе тут все прибирать. Ты оставь
это, мы сейчас!
Я подбородком слегка повел, вперед указываю — думал старушку свою поторопить, глядь, а рядом и нет никого. Лицо
Таэко-сан на мгновение приняло жалостливое выражение, а
потом она заговорила с нарочитым воодушевлением. Спрашивает меня:
— Вы лучше скажите, как вам стряпня моя показалась? Не
слишком пресно?
— А-а, так это Таэко-сан готовила? А я-то был уверен, что
старушка моя сподобилась!
В голове туман. Внезапно навалилась усталость, и я присел на веранде.
— А где ж старушка-то моя?
Вслух произнес и вспомнил вдруг — ясно, отчетливо.
Умерла она уже. Прошлым летом простыла, потом совсем занемогла — и не стало ее.
— Таэко-сан, — окликаю и сам поражаюсь, до чего ослабел
голос. Невестка, жена нашего младшенького, ласково спрашивает, в чем дело.
— А не получится ли на ужин опять омлет и бульон с клецками сготовить?
Невестка отвечает, что получится, и светло мне улыбается.
Нынче на каждую трапезу часа по два уходить стало. И виной тому не вставные зубы. Просто что жуешь, что живешь —
одно от другого и не отличить уже.

Хирано Кэйитиро
На шаг впереди

[ 9 ]
ИЛ 7/2022

© Hirano Keiichiro, 2007

Хирано Кэйитиро. На шаг впереди

В

ЫЙДЯ из ванной, Ёсио какое-то время с озадаченным
видом бродил по комнатам — из спальни в гостиную, из
гостиной в уборную, — растерянно осматривая каждый
закуток квартиры, какой только мог припомнить. Когда он в
третий раз заглянул в гостиную, Сатоко не выдержала и поинтересовалась:
— Что-то случилось?
Ёсио поднял лицо: “Ммм?” — и тут же отвел взгляд. Обронив краткое: “Нет...”, он вновь принялся беспокойно озираться вокруг.
— Сотовый телефон? — спросила Сатоко неожиданно.
— Что?.. А-а, да, — изумленно ответил Ёсио.
— Он у меня.
С этими словами женщина положила на стол сотовый телефон мужа. Чем опять его удивила. И он — почти машинально — задал вопрос:
— А что мой телефон делает у тебя?
— Знаешь, я тут подумала, почему бы нам с тобой на ближайшие три дня не поменяться телефонами? — произнесла
Сатоко сухо и выложила рядом с трубкой мужа свой собственный телефон. И Ёсио удивился в третий раз.
— А... а это еще зачем?
— Так, просто. Недавно что-то похожее показывали по телевизору. Там говорилось, что это способ укрепить доверие между
супругами. Приятельницы, правда, рассказывают, что они телефоны мужей проверяют постоянно, но мне такое не по душе.
Ёсио похолодел, настолько жуткие вещи говорила его благоверная. “Не знаю, что это за телепередача такая, но делиться со
зрителями подобными премудростями было совсем необязательно... А может, жена сама все придумала? Да уж, подозрительно как-то. С чего бы вдруг? Неужели она меня раскрыла? Но каким образом? Когда? В любом случае нужно все отрицать...”
— Ничего из этой затеи не выйдет. Сама посуди: с работы
ведь тоже периодически звонят, — Ёсио изо всех сил старался
придать себе невозмутимый вид, даже улыбнулся жене. Сатоко
тоже улыбнулась:

[ 10 ]
ИЛ 7/2022

— Но завтра начинаются праздники, целых три дня выходных, верно? Я и сама не хочу мешать твоей работе, поэтому
специально ждала удобного случая. Конечно, если вдруг позвонят по делу, я сразу тебе сообщу. Так что проблем возникнуть не должно.
— Да?.. Нет, ну, знаешь...
— Что-то не так?
В этот момент Ёсио почудился какой-то странный блеск в
глазах жены.
— Нет! Нет, ничего. Все в порядке, просто...
— Да ты не волнуйся. В список контактов я заглядывать не
собираюсь. Просто буду принимать сообщения и отвечать на
звонки, только и всего.
“Значит, ‘только и всего’? Ну, милая! И захочешь, а хуже
не придумаешь!..” Представив себе самые печальные из возможных развязок, Ёсио почувствовал, как земля уходит у него
из-под ног. Что же делать? Может, изобразить гнев: неужели
он не заслуживает доверия и все такое?..
И тут лежащий на столе сотовый телефон Ёсио зазвонил.
Заслышав особую, специально установленную мелодию входящего вызова, мужчина побледнел как полотно. Сатоко, не
говоря ни слова, все с тем же отсутствующим видом потянулась за телефоном. И Ёсио, не выдержав, закричал:
— Стой! Не вздумай отвечать!
— Что такое?
— Н-н... нельзя этого...
Супруги обменялись долгими выразительными взглядами.
Начиналась длинная череда праздничных дней.

Каваками Хироми
Страйк

С

АКИКО зевнула — пятый раз за последние несколько
минут. За ней — Эцуси. На его счету это был только
третий зевок.
Между раскинувшихся подле друг друга людей прошагала
Ми. Сначала покрутилась в ногах у Сакико, затем спряталась
на груди у Эцуси.

© Kawakami Hiromi, 2006, 2009

Спустя примерно полчаса Сакико первой открыла глаза. И
какое-то время лежала неподвижно, пристально вглядываясь
в лицо Эцуси.
— Надо же, какие все-таки длинные ресницы, — пробормотала она. Эцуси слегка пошевелился. Затем глубоко вздохнул
во сне.
— Встава-ай, — позвала Сакико. Веки Эцуси дрогнули. Но
глаз он не открыл. — Ну же, вставай! Знаешь, который час? —
продолжала Сакико. Эцуси что-то глухо промычал и повернулся к ней спиной. Накрыл руками голову и снова захрапел.
Со словами “Ах, вот, значит, как?..” Сакико поднялась... С
холодильника за людьми наблюдает Ми: щурит на них свои огромные миндалевидные глаза и снова раскрывает во всю
ширь. Подрагивая от холода, Сакико поежилась. Распахнула
глаза, прищурилась, снова распахнула — прямо как Ми. Но тут
же, без дальнейших промедлений, вышла в прихожую и достала из стоящего там небольшого шкафа пальто. Неторопливо

[ 11 ]
ИЛ 7/2022

Каваками Хироми. Страйк

— Эй, Ми, — позвала Сакико. Но Ми от Эцуси уходить не собиралась. Мужчина гладил ее по спине. Кошка довольно урчала.
— Послушай, как тарахтит, прямо всем кошкам кошка, —
произнесла Сакико.
— Сегодня как-то особенно по-кошачьи, да? — поддержал
Эцуси. И тут же оба — и Сакико, и Эцуси — одновременно зевнули: шесть — четыре.
Еле слышно ворчит чайник, пристроившийся на маленькой парафиновой печке. Если взглянуть с высоты на приютивший Сакико, Эцуси и Ми электрический ковер, что застилает
комнату, то фигурки на этом квадратном поле будут похожи на
ловко выведенные в строку крючки из прописи по чистописанию: первый круглится горбиком вверх, второй — вниз (тот,
что изогнулся наверх — это Эцуси и Ми, а тот, что ныряет
вниз, — Сакико).
— Я, кажется, засыпаю, — шепчет Сакико. Эцуси не отвечает. С его стороны уже доносится тихое похрапывание.
Оторвав зад от ковра, Ми вальяжно, по-кошачьи выгнулась — задние лапы распрямила, передние вытянула вперед —
и, выбравшись от Эцуси, направилась в сторону кухни. Ступив
с теплого ковра на дощатый пол, она мяукнула. Храп Эцуси
стих, вместо этого послышалось глубокое, мерное дыхание
спящего. Немного поодаль поплыло выровнявшееся дыхание
Сакико, более легкое и тихое. Часы с вестминстерским боем
пробили без четверти четыре, Ми перепрыгнула с буфета на
холодильник, чайник пошумел и затих; вторая половина пасмурного воскресного дня.

[ 12 ]
ИЛ 7/2022

продела руки в рукава, на шею намотала оставленный на ящичке для обуви коричневый шарф Эцуси. Стараясь не шуметь, отворила входную дверь, наскоро сунула ноги в кроссовки и вышла. Когда дверь тихонько закрылась, Сакико присела на
корточки, надела кроссовки как следует и туго их зашнуровала.
Услышав кошачье “мяу”, она подняла голову.
— Ой, Ми, ты на улицу выскочила? — удивилась Сакико и
улыбнулась. Но почти сразу вздохнула, уголки губ у нее вновь
опустились.
— Я пошла печать1 покупать, пойдем со мной? — проговорила женщина, обращаясь к кошке, и зашагала вперед. Шажок у Сакико маленький, но ходит она быстро: у Эцуси шаг
широкий, передвигается он всегда стремительно, вот и у Сакико походка совершенно поменялась, стала куда живее.
— Получается, мы с ним пять лет уже вместе, — протянула
Сакико и еще ускорила шаг. Какое-то время кошка старалась
не отставать и бежала рядом с женщиной, но в конце концов,
ловко развернувшись на бегу, припустила в противоположную сторону. В ушах у Сакико свистел ветер.
— Я вернулась, — сообщила Сакико, отворяя входную дверь.
Грудь тут же заполнил теплый воздух. В доме витали едва уловимые запахи съестного — будто кто-то тушил капусту. Должно быть, прощальный привет вчерашнего рагу.
— С возвращением, — отозвался Эцуси.
— А, поднялся?
— Угу.
Жакет на Эцуси был застегнут на все пуговицы. И короткие волосы — еще недавно, во время сна они выглядели слипшимися и прилизанными — теперь топорщились задорным
ежиком.
— Пора? — спросила Сакико.
— Минут двадцать еще есть, — ответил Эцуси, обводя
взглядом квартиру. — Что-то Ми не видать.
Объясняя, что кошка пошла погулять, Сакико вынула из
сумки бумажный пакет с логотипом магазина канцелярских
товаров. Начала удалять запечатанный клейкой лентой край
и, не справившись, разорвала упаковку. Эцуси молча следил
за ее движениями.
— Не смотри! — потребовала Сакико. И, удивленная, подняла взгляд: она сама не ожидала, что ее слова прозвучат настолько резко.
1. В Японии на многих важных документах вместо личной подписи либо
наряду с нею ставится оттиск именной печати-ханко.

— Одолжи штемпельную подушечку, — попросила Сакико, оборачиваясь к Эцуси. Подбородок у нее чуть приподнят. Именно
про такой изгиб шеи и взлетающую линию подбородка Эцуси
когда-то говорил: “Прекраснейший профиль Сакико”. Сейчас,
глядя на Эцуси, наклонившегося за штемпельной подушечкой,
она на секунду вспомнила об этом. Но тут же покачала головой.
После того, как им не раз и не два пришлось пройти по одному
и тому же пути, вновь и вновь переживая яростные баталии и
взаимную вражду, разрешающуюся периодами успокоения,
больше похожего на душевную опустошенность, Сакико вдруг
стала чаще вспоминать прежнюю безмятежную жизнь: о том,
как подшучивал над ней Эцуси, или с какой интонацией они
называли когда-то друг друга по имени.
Пробормотав “Спасибо”, Сакико вдавила только что купленную печатку в штемпельную подушечку, поданную ей Эцуси, и сразу же приложила ее к крупноформатному тонкому
листу, в верхней части которого зелеными чернилами было
отпечатано: “Заявление на расторжение брака”. Поспешно
вывела шариковой ручкой подпись и передала бумагу Эцуси.
Он взял ее и тщательно проверил. А Сакико подумала, что в
конторе Эцуси наверняка так же внимательно вчитывается
во все рабочие документы.
Дочитав, Эцуси аккуратно согнул бланк заявления, вложил его в белый конверт и убрал в нагрудный карман.
— Больше ничего не забыли? — спросила Сакико. Вещи Эцуси они отправили еще до обеда, прибегнув к услугам транспортной компании, — в квартире тут и там зияли неестественные прогалины ничем не заполненного пространства.
— С новым жильем еще не определилась? — вопросом на
вопрос ответил Эцуси. Сакико отрицательно мотнула головой: найти квартиру, где можно было бы держать кошку, никак не получалось.
— Слушай, ты точно не можешь забрать Ми с собой? — отрывисто проговорила она.

[ 13 ]
ИЛ 7/2022

Каваками Хироми. Страйк

— Прости, — извинился Эцуси. Ничего не ответив, Сакико отвернулась.
— Не реви, — сказал он и нахмурил брови, в свою очередь
подивившись напряженному тону собственного голоса.
Буркнув, что слезы лить не намерена, Сакико взяла печать
в правую руку и со словами: “Да сколько можно-то! Прямо
сейчас и заверим. Куда эта бумажка подевалась?..” — прошагала прямиком к обеденному столу. Она прекрасно знала, что
бумаги лежат там со вчерашнего вечера, и все равно ворчала,
гадая вслух, где они могут быть.

[ 14 ]
ИЛ 7/2022

— У нее аллергия на кошек, — ответил Эцуси и бросил быстрый взгляд в сторону Сакико. Внешне — абсолютно никакой реакции.
— Это ведь ты подобрал Ми.
— И правда, — с теплотой в голосе произнес Эцуси, — и
правда...
Он сказал, что ему пора. И бодро добавил, что графы бланка, оставленные для свидетелей, по всем правилам заполнит
кто-нибудь из его сослуживцев. Сакико рассеянно кивнула. Подхватив большую дорожную сумку, Эцуси поднялся. Сакико тоже
моментально вскочила на ноги, будто кто-то тянул ее следом.
Она проводила Эцуси в прихожую. И он, недолго думая,
отбыл.
Дверь уже почти закрылась, когда послышалось мяуканье. Сакико взглянула под ноги. У порога стояла Ми и, вытягивая
шею, снизу вверх взирала на хозяйку.
— Когда это ты успела вернуться? — поинтересовалась Сакико и взяла Ми на руки. Кошка завертелась, выгибаясь всем
тельцем. Но Сакико ее не отпустила, крепко прижав к груди.
— Ушел! — произнесла она, все так же обеими руками удерживая лапы животного.
Ми продолжала вырываться. Сакико еще раз вздохнула:
“Ушел”. Затем опустила Ми на пол. Та с возмущенным видом
повернулась к хозяйке задом. И вскинула хвост трубой.
Когда Сакико через какое-то время вновь зашла на кухню,
Ми с тем же недовольным выражением восседала на холодильнике: передние лапки молитвенно сложены, грудь и голова обращены вперед, линия хребта уходит по косой вниз —
статуя сфинкса, да и только. Сакико взяла в руки лежавшую на
столе печать: миниатюрный — в длину не больше мизинца —
цилиндрик бежевого цвета. Поигралась, покрутила между
пальцами. Ми неотрывно следила за ее руками.
— Не смотри! — сказала Сакико. “Мяу”, — отозвалась Ми.
Крепко стиснув зажатую в руке печатку, Сакико подняла локоть
и встала в позу питчера, готовящегося к подаче. Прикинула расстояние до мусорной корзины и еще сильнее отвела руку назад.
Затем с силой бросила печать: выписав пологую дугу, печать улетела в заданном направлении. Сакико закрыла глаза.
Спустя мгновение послышалось несколько быстрых дробных
ударов — тук-тук, тук-тук: это печатка билась о стенки и дно
корзины.
— Страйк, — прошептала Сакико, по-прежнему не открывая
глаз. С холодильника, будто бы в ответ, донеслось мяуканье.

Кнуд Сёренсен
[ 15 ]
ИЛ 7/2022

Стихи
Перевод с датского и вступление Норы Киямовой

Кнуд Сёренсен — старейший датский поэт, он без малого прожил век: в
марте ему исполнилось 94 года. Неудивительно, наверное, что последние
его стихи во многом посвящены уделу всех живущих на земле, “уделу неизбежному”.
Человеку, в особенности современному, свойственно отгонять от себя
мысли о смерти: он страшится ее. Надо обладать немалым мужеством, чтобы, наблюдая изменения в себе самом и осмысливая происходящее, достойно готовиться к расставанию с этим миром.
Можно ведь надрывно сожалеть о себе. А можно и бунтовать, к чему
призывал своего умирающего отца Дилан Томас (“Не уходи покорно в вечный мрак...”). Кнуд Сёренсен далек от того и другого. К нему в полной мере применимы строки Твардовского: “Все тоньше слой остатних дней, но не
поникну в горести...”
С тех пор как стихотворения, вошедшие в эту подборку, увидели свет,
прошло четыре года, а неумолимое время знает свое дело, и поэт, привыкший к долгим утренним прогулкам, вынужден теперь передвигаться на короткие расстояния, опираясь на ходунок. Что не мешает ему продолжать
спокойно размышлять о неумолимом времени и претворять свое восприятие и приятие хода вещей в поэтическую констатацию реального бытия.

© Нора Киямова. Перевод, вступление, 2022
Стихи публикуются с любезного разрешения автора и издательства
”Gyldendal”.

При этом он не замыкается в себе, но по-прежнему ощущает себя частью
окружающего мира, соотносит себя с ним.
Да, смерть маячит за углом, за деревом, между строками, но вместе с тем:

[ 16 ]
ИЛ 7/2022

Позади меня
аллея воспоминаний
иные поблекли на солнце
иные потрепаны бурей
но кое-где
несмотря на осень
есть проблески зелени.
вот так
они продлевают надежду.

И — самое главное.
Все, что является предметом внимания Кнуда Сёренсена, казалось бы,
сопрягается с каждодневностью, обыденностью. Однако именно в этих его,
поздних, стихах проступает нечто, лежащее за пределами нашего постижения, — не вечность ли во всей ее неизъяснимости? — и угадывается затаенное желание поэта в это неведомое проникнуть.

Иные дни
медлят
предстать мне
часы идут правильно
а время как будто застыло
быть может
медлящий день
никак не надумает
что же ему принести.

Думаю
это знакомо многим.
Утро
и ты в постели
и чувство
что некая часть тебя
желает освобождения
желает

избавиться от старых привычек
и завести новые
забыть
что на рабочем столе
раскрыт ежедневник

[ 17 ]
ИЛ 7/2022

но как обычно
когда свет становится слишком навязчив
тебя затягивает новый день
со всеми делами
которые строго предписывает
сегодняшнее число
ну а с другой стороны
признаюсь:
я покамест не жажду
приблизить то утро
когда навсегда перестану
принадлежать ежедневнику.

Весь белый свет
сегодня поистине белый
лишь несколько
голых веток на яблоне
должно быть дрожавших под дыханием ночи
да одинокий собачник в коричневом
вышедший с терьером на утреннюю прогулку
могут поведать мне что за окном
поджидает пока еще
не моя вечность.

что норовит заслонить мне обзор
я примечаю юное деревце
которое машет ветками
на мягком ветру
подзывая меня к себе
уж не хочет ли
оно отдать мне
один из своих корней
и сманить
на новую точку опоры.

Кнуд Сёренсен. Стихи

Вон за той изгородью

Внезапно
[ 18 ]
ИЛ 7/2022

я ощущаю
как из-под земли
прямо у меня под ногами
огромная рука
выпростала свои пальцы
и расправив
дала им
зазеленеть.

Время приходит
невесть откуда
и я радуюсь
что чаще всего
оно бережно веет мимо
словно легкий
летний бриз
но бывает
оно останавливается
смотрит на меня
шепчет:
тебе все равно уходить
так не лучше ль
уйти со мною теперь?

Моя действительность
начала истончаться
слой за слоем отшелушиваются
воспоминания
я
на пути к тому дню
который сведется к сейчас.

Одинокость
Вот день
когда у меня ощущение
что я брожу и брожу
раздвигая пределы
своей одинокости
деревья

уже не укроют тенью
они прозрачны
и пустота от этого
нарастает
а тихий ветер
дующий с суши
подымает мелкие волны
которые стремятся от меня прочь.
Одно уже это...

[ 19 ]
ИЛ 7/2022

Прощание
Вот и вы слова мои
однажды меня покинете
в тот день
когда пленитесь иными пейзажами
и начнете подыскивать новую
клавиатуру.
Странно что придется
с вами расстаться
по-моему
мы все еще понимаем друг друга
но похоже прощание
неизбежно.
Поэтому:
Давайте же сообща пожелаем нам всем
счастливого странствия
(но только хотя бы немножко
повремените).

вдоль фьорда
я встречаю немало собак
и каждая
выгуливает человека
который бы вряд ли
за целый день
глотнул свежего воздуха
не будь он у собаки
на поводке.

Кнуд Сёренсен. Стихи

Совершая свою ежедневную утреннюю
прогулку

[ 20 ]
ИЛ 7/2022

Нередко
у меня завязывается с человеком беседа
при этом
собака то и дело
сердито гавкает в мою сторону
как видно собаки
явно недолюбливают
свободно разгуливающих людей.

Когда опускается темнота
первыми ее вбирают
деревья
после из поля видения
исчезает гряда холмов
а вот на озере
там темнота упадает на самое дно
чтобы чуть погодя в ней отразилось
усыпанное звездами небо.

А бывает
не так уж и редко
что посреди разговора
частицы памяти моей
словно бы обретают крылья
и суматошливо упархивают в пространство
это как голуби
думаю я
что стайкой
вылетают из голубятни
кружить на просторе
но к счастью
рано или поздно
возвращаются восвояси
вот так похоже
и птицы памяти
возвращаются
на свое привычное место
под лобную кость
ну а потом
бывает что-то всплывает

в моем сознании
что-то такое
о чем дай бог память
я пытался вчера припомнить.

[ 21 ]
ИЛ 7/2022

И вот мое дерево
за окном
вышагнуло из листьев
и стоит
его сучья и ветки
как неведомые письмена
в голубеющем небе.
Тогда я выхожу из дому
и развешиваю на ветках
кое-какие слова
слова
которые будут напоминать мне
кто я такой.
И это притом
что я понимаю:
наступит весна
и распустятся почки
и листва упрячет мои слова.

Я знаю что знаю:
где-то
за одним из моих горизонтов
меня поджидает
стихотворение.
Однажды вечером
когда все горизонты
сокрыла тьма
меня посетили две строчки
они звучали:
“Я был
следовательно я есть”.
На поиски остальных
придется
отправиться самому.

[ 22 ]

Стив Сем-Сандберг
Тереза

ИЛ 7/2022

Роман1
Перевод со шведского Елены Тепляшиной
*

Когда на следующее утро прибывает Ахмед с боеприпасами и
всем необходимым, Баадер тут же подходит к джипу. Указывает большим пальцем на Хоманна, говорит: He there, an
Israeli spy!2
Ульрика смотрит, все смотрят. Смотрит и Хоманн, стоящий
на гравийной площадке в десятке метров от Баадера. Ахмед гладит бороду, переводит взгляд равнодушных карих глаз с Баадера на Хоманна. So what do you want me to do about him?3
Баадер (уже направляется прочь): Shoot him!4
Ульрика вклинивается между ними, заводит унизительные песни (Андреас, он не хотел; оставь его, он завтра исправится), но Баадер только стряхивает ее с себя, как стряхивают с плеч наброшенное кем-то вонючее покрывало.
*

(Ночные разговоры в бараке)
ПХ: Я здесь больше не останусь.
УМ: Останешься, пока тебе не скажут уехать.
ПХ: Не понимаю, как ты — ты — можешь мириться с таким унижением.
УМ: У него мои дети.
ПХ: У него...
УМ: Он знает, где они, и при одной только мысли, что
он может им как-то навредить...
ПХ: Но это же полная ерунда.
*

Ульрика разговаривает с Гудрун. Гудрун обещает просить и
умолять, как она выражается. Через день Хоманна увозят из
1. Окончание. Начало см. в “ИЛ”, 2022, № 6.
2. Вот этот — израильский шпион! (Англ.) (Здесь и далее — прим. перев.)
3. И что ты хочешь, чтобы я с ним сделал? (Англ.)
4. Застрели его! (Англ.)

лагеря в сопровождении вооруженных солдат ФАТХ. Ульрика знает то, о чем у Баадера не было времени подумать: Хоманн сразу по прибытии в Амман отправится к немецкому военному атташе (или французскому, или британскому, в
отсутствие немецкого). Последнее не обязательно будет
иметь какие-то последствия для нее, Андреаса или Гудрун; но
для детей?..

[ 23 ]
ИЛ 7/2022

Урок первый (“лояльность”): научись не полагаться даже на тех, ради кого с охотой пожертвуешь собственной
жизнью.
*

(Баадер танцует)
— прищелкивает пальцами, выбрасывает вперед то одну
ногу, то другую, отчего легкие бархатные брюки натягиваются в промежности, где покоится еще один скорпион;
яд его нежен (Энслин): все, кто когда-нибудь видел его в
движении, пугались этого зрелища...
Ты ведь хочешь увидеть своих детей, Ульрика?
Конечно: я так и знал. Тогда выбирай. Можешь покинуть лагерь хоть завтра, но тогда мы не даем никаких гарантий насчет твоих детей. А можешь остаться — и тогда в
твоих, моих и наших общих интересах, чтобы с ними все
было в порядке.
Урок второй (“беззащитность”): в пустыне, как известно, можно отойти от лагеря, скажем, на километр, максимум на два; а потом оказываешься непонятно где. Единственный свет горит в лагере. И ты возвращаешься в лагерь.
*

В сентябре становится известно, что детей вернули в Германию. (К этому времени члены группы тоже уже в Германии.) Что за этим стоит, вычислить нетрудно: Хоманн пошел
к Аусту, а Ауст — вот сволочь! — к Клаусу. Задействовав свои
связи в берлинских студенческих кругах, Клаус узнает: (1) где
находятся дети и (2) какой пароль Баадер дал их опекунам на
случай, если детей придется вывозить из страны. Ауст отправляется в Таормину и называет пароль. Пара, которая
присматривает за детьми, не знает, чей это посланец. Полагая, что действуют в соответствии с приказом, они отдают

Стив Сем-Сандберг. Тереза

(История с детьми: продолжение)

[ 24 ]
ИЛ 7/2022

ему детей, после чего Клаусу остается только съездить в Рим
и забрать их.
Реакция Баадера: Я убью эту сволочь! Он имеет в виду
Хоманна.
Реакция Ульрики: страх. (К этому времени она уже знает,
что Баадер не задумываясь приводит свои угрозы в действие,
если знает, что это в его интересах; и если с Хоманном или
Клаусом что-то случится: в какой опасности окажутся дети?..)
Урок третий (“зависимость”): как ты станешь действовать, зная, что каждое решение, которое ты принимаешь или
не принимаешь, влияет на жизнь и здоровье других людей?
Сумеешь ли ты в такой ситуации вообще как-то действовать?
*

(Энслин отводит ее в сторонку — “поговорим, как сестры”)
Ульрика, я не хочу, чтобы ты забыла своих детей. Но тебе
надо научиться мыслить стратегически. Конкретно сейчас мы ничего не можем сделать, чтобы освободить их. Но
с твоей помощью мы сумеем создать нужную для их освобождения ситуацию.
Но Андреас?..
Иногда он бывает резковат и несдержан. Но тебе стоит
помнить: главная цель его усилий — благо Группы и все,
что идет на пользу революционной борьбе.
*

Урок четвертый (“плен”): тот, кто однажды по доброй
воле согласился сесть в клетку, никогда уже не станет свободным.
ПРАКСИС
См. в программе под пунктом...
(А) Автотранспорт. Ульрика — она снова в Берлине — вяло дергает ручку припаркованного “мерседеса”. К ее изумлению, дверца открывается. Ульрика захлопывает ее и
идет к ближайшему телефону-автомату: Тут “мерс”, владельцев вроде не видно; что там нужно, чтобы... (Голос на другом конце едва сдерживает нетерпение: уходи оттуда спокойно и соблюдая осторожность; главное: НИЧЕГО
НЕ ТРОГАЙ; мы пришлем Калле...) Несколько месяцев
назад, в августе, автомеханика Карла-Хайнца Руланда на-

вестили двое господ. На одном были черные солнечные
очки, на другом — накладка из фальшивых волос, а под
мышкой зажат строительный шлем. (Слушай, Калле: нам
нужны машины. Можно угонять, или брать в прокат и
не возвращать. В обоих случаях машины придется немножко переодеть. Возьмешься? Калле колеблется, и тогда мужчина в солнечных очках говорит: мы слыхали, у
тебя проблемы с финансами; разумеется, деньги на переодевание найдутся...)
Ульрика кладет трубку и выходит из будки; через сорок
пять минут на месте объявляется Карл-Хайнц Руланд. На
нем комбинезон с надписью АРАЛ АВТОЦЕНТР БЕРЛИН, поэтому ни у кого из многочисленных прохожих не
возникает никаких подозрений, когда он открывает капот
и склоняется над мотором; потом садится за руль и трогает машину с места.

[ 25 ]
ИЛ 7/2022

(Д) Деньги. 29 сентября происходит ограбление трех расположенных в центре Берлина банков. Ульрика М участвует в налете на офис сберегательного банка на Альтонерштрассе. Делает, как ее учили: натягивает на лицо
“балаклаву” и врывается в помещение, направив автомат
на кассы. За минуту до этого она повторила про себя слова, которые должна сказать кассиршам: не хнычьте, бедные
не пострадают... Но едва ли уместно разводить идеологические дискуссии в банковской конторе во время налета;
женщины бегут прочь, а Ульрика сгребает все, что можно,
и уходит, стильно подняв дуло автомата вверх.

1. Возвращение к счастью, о да, о да (англ.).

Стив Сем-Сандберг. Тереза

(О) Оружие. Тот же “мерседес” потом стоит, “переодетый” (в черное), у пивной “Вольфшанце” в Кройцберге;
новый владелец ждет возле бара; постукивает дужками
солнечных очков в такт музыке (Walking back to happiness, whopaa, oh yeah, oh yeah1), которая гремит из динамиков. Появляется Тедди, постукивание прекращается.
Тедди, на этот раз нам нужны не “беретты” с узкими
глушителями, требуется кое-что посерьезнее: не меньше шести автоматов, “калашниковы”, или АК-47, или
что там у тебя есть. Тедди: придется раскошелиться.
Мужчина (надевает солнечные очки): деньги не вопрос,
будь уверен, нам главное оружие добыть...

*

(Вечеринка: отпраздновать удачный “тройной налет”)

[ 26 ]
ИЛ 7/2022

В штаб-квартире на Курфюрштенштрассе собралась перед
телевизором вся группа, “как семья субботним вечером” (Петра Шельм). Инициатива принадлежит Малеру. Так как налет
спланировал именно он, ему интересно, как о нем будут говорить. Новость грандиозная:
Сегодня утром подверглись налету три банка в центре
Берлина: отделение “Берлинер Банк” на Райнштрассе
и сберегательные банки на Зюдвесткорсо и Альтонерштрассе. В отделении “Берлинер Банка” злоумышленники похитили более 150000 марок в банкнотах, после
чего покинули место на машине, номер которой пока
не установлен. При нападении на сберегательное отделение на Альтонерштрасе добыча оказалась значительно скромнее. Преступники похитили всего 10000 марок, хотя в кассе находилось, по оценкам, 200000 марок
в еще непосчитанных купюрах. Это обстоятельство позволяет полиции предположить, что нападение совершили неопытные грабители и за налетами, по неподтвержденным источникам, стоят...
Баадер вскакивает, охваченный злостью, и заслоняет телеэкран, презрительно шипя на Майнхоф:
Ничего не можешь сделать как следует.
*

(А) Арест. Получив анонимное сообщение, полиция звонит в
квартиру на Кнезебеккерштрассе, 89, принадлежащую некоему Вольфгангу Хуберу. Дверь открывает молодая женщина. Полицейские спрашивают, имеют ли они честь говорить
с фрау Хубер и если так, не будет ли она так любезна сказать,
дома ли ее супруг. Его нет дома, отвечает фрау Хубер, которая
при проверке документов обнаруживает поразительное сходство с некой Ирен Гёргенс (20 лет). Полицейские без приглашения входят в квартиру. То, что они там обнаруживают,
воистину напоминает Wunderkammer1: оружие разного калибра, разнообразные химикаты и горючие жидкости; регистрационные знаки выстроились вдоль плинтусов по порядку. Венец всего — сногсшибательная коллекция накладок и

1. Кабинет редкостей (нем.).

париков всевозможных расцветок и фасонов. К полицейским
прибывает подкрепление: фотографы и служащие отдела по
опознанию; около шести вечера появляется “герр Хубер”.
При задержании герр Хубер не сопротивляется, одной рукой
он отдает оружие, другой сдергивает с себя накладные волосы и превращается в некоего Хорста Малера: адвоката, о котором ранее сообщалось, что он “в отпуске”. Малер: Мои поздравления, господа; вам наверняка пришлось поломать
голову.

[ 27 ]
ИЛ 7/2022

*

(Праздник превращается в поминки)
В штаб-квартире (в сложившихся обстоятельствах штаб переместился в другой район Берлина) Энслин возглавила сеанс
группового самоанализа:
Наша громадная ошибка, объяснение нашей уязвимости
и главная причина того, что Хорста арестовали — в том,
что наши силы сосредоточены в одном месте. Нам надо
рассредоточиться, стать независимыми друг от друга;
действовать самостоятельно, но при этом согласованно.
Андреас разработает новую форму городской герильи.
Среди слушателей: Майнхоф, Шельм, Грасхоф, Асдонк,
Беккер и Берберих. Последняя почти скорбит. Первая,
Майнхоф, слушает, изо всех сил заставляя себя сосредоточиться; при этом она думает:
*

*

Ну если ты хочешь мучиться потом угрызениями совести,
Ульрика...
Нет, Гудрун. Не хочу.
Но все равно может создаться впечатление, что ты оставишь соратников по борьбе.
Я не оставлю соратников по борьбе.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

(Д) Дети. Они там. Живут — и играют — в том же пространстве повседневности, что царит и здесь. Но они как будто за стеной. Стена тонкая, прозрачная, как бумага; но пройти сквозь
нее невозможно. Что же они думают обо мне, которая здесь, по
другую сторону; какие истории они слышат обо мне, о нас?
МАЙНХОФ (берет слово): Предлагаю перенести штабквартиру в Гамбург и чтобы я...
БААДЕР (обрывает ее): Никуда ты не поедешь, дружок!

[ 28 ]
ИЛ 7/2022

Было бы честнее сказать все как есть. С самого начала.
Чтобы ты призналась. Призналась, что держишься за старое, что еще не доросла до взрослых заданий.
Иными словами — не как ты.
Что ты не выносишь критики. Что ты не умеешь просить прощения, не умеешь признавать свои ошибки и просчеты.
Какие ошибки?
Мы все должны подвергать себя самокритике.
Единственный, чью критику ты сносишь, — это Андреас.
Андреас — нравственный камертон городского пролетариата. Он...
Это не значит, что из него надо делать предмет истерического обожания. В какой-то момент надо переходить к идеологическим дискуссиям, обсудить, чем же мы занимаемся.
Но Ульрика, неужели ты так и не поняла? Мы занимаемся
только и единственно идеологией; применяя ее на практике. А
то, что ты есть, или чем ты, возможно, хочешь стать, полностью подчиняется этой цели. Ты тут не сама по себе; ты, как и
мы, — функция, и твоя ценность определяется исключительно
тем, насколько эффективно ты выполняешь эту функцию.
Решение за тобой.
Какое решение?
Посмотри у Маригеллы, под пунктом (КК): конспиративные
квартиры. У тебя, по крайней мере, хорошо получается находить
нам жилье, и сейчас мы — хочется сказать “к сожалению” — не можем отказаться от твоих контактов.
ЛАБОРАТОРИЯ
Закончив сортировать находки и примерно набросав “характеры” преступников, Херольд переходит к “бремени доказывания”, и бремя этот поистине тяжелое. Начиная с вооруженного освобождения Баадера и до самого ареста ядра РАФ
(Баадер, Распе, Энслин, Майнс и Майнхоф) в июне 1972 года
редкий день проходит без инцидента, который можно приписать организации: ограбления банков, покушения, взломы,
угон машин, ожесточенные перестрелки. Нападения происходят на первый взгляд совершенно произвольно, по всей Западной Германии: Ингольштадт, Нойенкирхен, Штутгарт,
Кайзерслаутерн, Франкфурт, Ганновер, Мюнхен. Карта ФРГ
того времени напоминает беззащитное лабораторное животное, распятое на диссекционном столе в ожидании следующей атаки вивисектора (сравнение Херольда). Чтобы вспахать этот гигантский массив материалов, он группирует
события по определенной системе:

1

2

3

По географическому принципу (чтобы выявить пути
перемещения преступников и по возможности выйти
на тех, кто предоставлял им дома или квартиры).
По тому, как организовано нападение (чтобы выяснить мотив, если только он не банальная попытка
добыть еще денег).
По характеру преступлений (по семибалльной шкале, от “кражи” до “преднамеренного убийства”).

[ 29 ]
ИЛ 7/2022

В одной колонке представлена временная последовательность, и она отчетливо показывает, насколько интенсивно
шли акции до конца весны 1972 года. Со временем организация группы улучшается, а еще группа теперь гораздо лучше
обеспечена всем необходимым. Специальные умения тоже
отражены в таблице. Итак:
СПИСОК ПОКУПОК
20 г красного фосфора
250 г серы
250 г хлорида калия (для дезинфекции)
4 батарейки
малярная лента, бинт, электропровода
часы

Происшествие 22 декабря 1971 г., Франкфурт: три взрыва в штаб-квартире американской армии;
один погибший, тринадцать раненых
Происшествие 12 мая 1972 г., Аугсбург: взрыв в штабквартире полиции; ранены пять полицейских
Происшествие 12 мая 1972 г., Мюнхен: взрыв в офисе
государственного бюро уголовных расследований; никто не пострадал (бомба
взорвалась на парковке): уничтожено
шестьдесят автомобилей
Происшествие 15 мая 1972 г.: взорвана машина федерального прокурора Вольфганга Будденберга; тяжело ранена жена Будденберга
Происшествие 19 мая 1972 г., Гамбург: две бомбы из пяти сдетонировали в здании концерна
Шпрингера; ранены семнадцать человек,
двое в тяжелом состоянии

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Соотнести со следующими “инцидентами”:

[ 30 ]
ИЛ 7/2022

Происшествие 19 мая 1972 г., Гейдельберг: мощный
взрыв в штаб-квартире американской армии; двое погибших, несколько человек
ранены
*

По некоторым сложным или щекотливым делам Херольд заводит особые досье (названные информационными депо), в
которые заносит иной потенциально относящийся к расследованию материал:
Происшествие 22 декабря 1971 г., Кайзерслаутерн: ограбление банка
Добыча: 133987 дойчемарок
Погибший: полицейский Герберт Шонер (см. ниже)
К пятнадцатистраничному полицейскому отчету приклеена вырезка: “BAADERMEINHOF BANDE MORDET WEITER:
EINE WITWE UND ZWEI KLEINE KINDER BLEIBEN ZURUCK”1 (“Бильд”, 23
декабря 1971 г.), а к ней, в свою очередь:
ксерокопия статьи писателя Генриха
Бёлля, опубликованной в “Шпигеле”
(от 10 января 1972 г.), озаглавленная
“WILL ULRIKE GNADE ODER FREIES
GELEIT?”2, на полях которой Херольд
написал: “Связи Бёлля с Союзом писателей ГДР. Проверить, нет ли связи со
случаем Буковски” (и четыре решительно начертанных восклицательных знака)
*

Вообще Херольд не читает газет (ему это не нужно, у него и
так доступ ко всей необходимой информации), но после
убийства полицейского в Кайзерслаутерне и обострения (выражение Херольда) войны между BKA и RAF чтения газет не
избежать, и оно съедает все больше его рабочего времени.
Полезное занятие даже для бывалого человека. Херольд пере-

1. “Группировка Баадера-Майнхоф продолжает убивать: остались вдова и
двое маленьких детей...” (нем.), цит. по: “Как возникает насилие и к чему
оно может привести...”.
2. “Ульрика хочет милосердия или личной неприкосновенности?” (Нем.)
Перевод И. Ивакиной.

Эта война объявлена сомневающимися теоретиками, гонимыми и оклеветанными; они оказались в безвыходном поло-

[ 31 ]
ИЛ 7/2022

Стив Сем-Сандберг. Тереза

ворачивает страницу за страницей; в конце чтения он вынужден признать, что едва узнает “случай”, которым как раз занимается день и ночь.
Несмотря на сугубо рутинный, почти бесчувственный характер полицейской работы, Херольда в первую очередь интересуют люди. По чисто прагматической причине: мотив может
быть сколь угодно прозрачным; но он может быть у любого.
Лишь когда ты поймешь человека, стоящего за преступлением,
поймешь, что побудило его к действию, ты сумеешь связать мотив с конкретным человеком и конкретной ситуацией. Прессу
же, напротив, интересуют главным образом события, явления
и феномены, с которыми можно связать людей; хотя в общем
и целом ей все равно, что это за люди и исходя из каких побуждений они действовали. В этот период (первая террористическая волна: май 1970 — июнь 1972 года) происходит одно за
другим множество событий, которым “в определенных случаях” можно найти “правдоподобное” обоснование и счесть, что
за ними стоит известная группировка (шайка Баадера-Майнхоф или, к примеру, “Социалистический коллектив пациентов”). Но при ширящейся массовой истерии таких различий
не делают; все взрывы, все покушения, ограбления банков и
угоны машин становятся по определению делом рук шайки Баадера-Майнхоф, отчего истерия ширится дальше.
Именно против этого протестовал Генрих Бёлль, опубликовав в журнале “Шпигель” свою наделавшую шуму статью, которая переросла в требование предать суду Акселя Шпрингера:
“от лица народа”. Отправная точка Бёлля — убийство полицейского в Кайзерслаутерне. Не имея для этого никаких оснований, “Бильд” приписывает убийство группе Баадера-Майнхоф.
Причина: на месте преступления якобы замечена женщина.
Женщин много, но Майнхоф (т.е. личность, способная на подобное деяние) одна: вывод, основанный на довольно странном принципе “кругового доказательства”. Бёлль называет его
судом Линча, а потом меняет аргументацию, взывая к законодателям страны: “Неужели все, кого когда-либо преследовали представители власти, кто-то из правительства, неужели
все они забыли, что значит преследование и травля?” Этот
призыв едва ли мог остаться незамеченным среди тех, в ком
еще была жива память о временах национал-социализма. Наконец, Бёлль призывает 60 миллионов жителей ФРГ понять шестерых отчаянных людей, на которых обрушилась травля, развязанная полицией и прессой:

[ 32 ]
ИЛ 7/2022

жении, загнаны в угол, их теории выглядят куда более жестокими, чем в реальности оказываются действия... Нет никакого сомнения: Ульрика Майнхоф объявила войну этому
обществу, она понимает, что она делает и делала раньше, но
кто мог бы сказать, что ей стоит делать теперь? Стоит ли ей
сдаться и в перспективе стать типичной рыжей ведьмой в
бурлящем котле демагогии?
Должно ли все произойти именно так? Хочет ли этого Ульрика Майнхоф? Нужно ли ей милосердие или хотя бы личная
неприкосновенность? Даже если ей не нужно ничего из этого, что-то одно ей обеспечено. Этот процесс должен состояться, должен состояться над живой Ульрикой Майнхоф. На глазах у мировой общественности. Иначе пропадет не только
она и ее группа, но мы сами не сможем избавиться от вони немецкой публицистики, вони немецкой истории права...

По поводу статьи вскипают яростные дебаты. Спорщики делятся не по принципу “за” или “против” Бёлля; обсуждение, скорее, дает возможность публично выразить страх, неприязнь
или ужас перед тем, что может случиться или случится с германской правовой системой, если дать возможность опасным
преступникам или эксцентричным идеологическим группировкам безнаказанно существовать в обществе. Бёлль взывает к
рассудку, но сам пишет, как безрассудный, замечает “Шпигель”, а “Вельт”: У Гитлера, когда он начинал, не было и шести сторонников, но мы слишком хорошо знаем, что произошло потом с остальными шестьюдесятью миллионами!
Пока полыхают споры, Херольд составляет меморандум,
который отправляет уполномоченным лицам ВКА, а также
министрам юстиции и внутренних дел ФРГ:
МЕМОРАНДУМ, КАСАЮЩИЙСЯ УБИЙСТВА
ПОЛИЦЕЙСКОГО В КАЙЗЕРСЛАУТЕРНЕ
Комментарий:
Перед нами, без сомнения, отлично спланированная и
самая безжалостная акция из проведенных до сего дня.
Обратите внимание, что грабители предусмотрели возможность быстрого прибытия полиции и заранее заблокировали выезд из полицейских участков Лаутенберга и Абенсберга. Идея загодя отправить в банк
своего человека с магнитофоном и громко включить
музыку тоже оказалась эффективной. Музыка отвлекла присутствующих, позволив трем другим преступникам выиграть время и занять позиции (тонкий мо-

мент). Подогнав к самому входу автомобиль, на котором планируется бегство, можно скрыть шум и вообще
все, что происходит в банке. Все это также стало предпосылками разыгравшейся трагедии. Полицейский
ШОНЕР выходит из Сберегательного банка в здании
напротив и, естественно, сразу замечает неправильно
припаркованный микроавтобус “фольксваген”. Но так
как машина загораживает обзор, Шонер понимает
свою ошибку, лишь приблизившись к нему со стороны
пассажирского места. Первый и второй выстрелы сделаны из автобуса. Посыпавшиеся на Шонера осколки
вполне понятным образом ограничили его зрение.
Шонер видит только один выход: обойти машину и искать спасения в банке, уже захваченном грабителями.
У преступника, который держит на мушке кассиров,
достаточно времени, чтобы заметить Шонера, вползающего в двери, и выстрелить в него. Слово “убийство” для описания всего этого — эвфемизм. Перед нами
хладнокровно совершенный расстрел.

[ 33 ]
ИЛ 7/2022

Заключение:
Эту жестокую акцию можно связать с бандой БаадераМайнхоф, только если сильно расширить рамки, в которых описывается деятельность последних и их
принципы вербовки. По моему личному мнению,
именно так и следует поступить, тем самым облегчив
расследование. Мы имеем дело не с шестью отрезанными от мира, отчаянными политическими активистами, как пишет Бёлль, а с тысячами, а может быть,

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Примечания:
1. Ни одна акция, которую можно с уверенностью
приписать ядру банды Баадера-Майнхоф, и близко не
демонстрирует подобную изощренность.
2. Никто из членов ядра группировки непосредственно перед ограблением не был замечен возле или в районе Кайзерслаутерна (исключение — МАЙНС, см.
приложение!).
Памфлеты и прочие письменные материалы банды
Баадера-Майнхоф, обнаруженные во время обыска у
владельца квартиры в данном районе, сами по себе не
являются доказательством. В общем и целом СМИ
склонно, к сожалению, недооценивать распространение этих материалов, в том числе среди людей, которые к группировке отношения не имеют.

[ 34 ]
ИЛ 7/2022

с десятком тысяч сочувствующих, чьи политические
убеждения по большей части едва ли могут быть сопоставимы с их криминальными наклонностями. Характерно, что Бёлль критикует то, как СМИ освещают события, по всем пунктам, кроме этого, наиболее
сомнительного и опасного. Если бы речь шла всего
лишь о нескольких изолированных и идеологически
просвещенных активистах, нам не пришлось бы стать
свидетелями столь жестокого убийства. Культ личностей, развернутый в СМИ, во всех отношениях неудачен. Уделять основное внимание ядру РАФ (окружая
членов группировки ореолом эдаких “антигероев”)
контрпродуктивно: тем самым мы привлекаем к акциям группы неиссякающий поток новых симпатизантов, более склонных к авантюрам, нежели идеологических сознательных. Постоянное предъявление
публике уже знакомых лиц ведет и к мыслительным
ограничениям, что значительно усложняет оперативно-розыскную работу.
*

Этот рапорт, прочитанный очень немногими, имеет в ВКА
значение лишь для отдела Т (“терроризм”); отдел усиливает
слежку прежде всего за теми, кто связан с так называемым Социалистическим коллективом пациентов, которых с самыми вескими основаниями подозревают в организации нападений (особое внимание направлено на Кармен Ролль,
Герхарда Мюллера и Клауса Юншке). И хотя полиция к этому времени уже знает, что Майнхоф играет в РАФ не слишком значительную роль, она была и остается в глазах немецкой общественности мотором, который приводит в действие
машину насилия. Итак: отделить факты от выдумки. Возникают два мира, точнее: один мир рассечен надвое. На поверхности полиция продолжает проверять документы на дорогах,
проводить обыски у каждого подозрительного симпатизанта,
и ящики Херольда все разбухают; но в мире, скрытом от света дня, в темных лабораториях за стеклянными фасадами редакций, напитываются краской под печатными валами газетные колонки, и все жирнее заголовки на первых полосах:
ВДОВА ШОНЕРА:
“УБИТЫЙ МУЖ СНИТСЯ МНЕ КАЖДУЮ НОЧЬ!”
БОМБЫ В РАТУШЕ:
“РАВНОДУШИЕ К ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СМЕРТИ”

БААДЕР УГРОЖАЕТ:
“ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В ГЕРМАНИИ”
Словно бы создается особый, самостоятельный язык, который все перемалывает и пережевывает, используя одни и
те же риторические формулы. Следствие: люди (и преступники, и их жертвы) теснятся где-то позади, в тени заголовков, а
на первый план проступает нечто иное: отражение всеобщего ужаса. Его отпечаток лежит на всем, что говорится и пишется, от речей политиков о силе и здравом смысле до анонимного письма, неизвестный автор которого рассказывает
о своем новом существовании в стране, где не осталось ничего знакомого:

[ 35 ]
ИЛ 7/2022

Раньше я приходил к себе домой, закрывал дверь и знал,
что я в безопасности. А теперь, оказавшись дома, я словно остаюсь наедине со своим страхом. Здесь никто меня
не поймет, а если я на улице стану кричать “помогите!”,
никто не поспешит мне на выручку. Я живу как будто в
бескрайнем вакууме.

Херольд тоже напуган. Хотя бы тем, что события выходят
из-под контроля, а время, которое раньше как будто работало на него, теперь кажется злейшим врагом. В те ночи, когда он вообще ложится, сон его тревожен. Ибо по ночам
факты становятся образами, и все полицейские рапорты,
которые Херольд прочитал и проанализировал, складываются в чудовищный сценарий: угнанные машины несутся по
автобану на скорости двести километров в час, автоматная
очередь — и летят во все стороны осколки стекла, женский
труп в канаве (Петра Шельм) — кровь в левой глазнице, куда попала пуля, запеклась огромной лепешкой, и вот — это
зрелище не забыть никому из нас — полицейский Херберт
Шонер, смертельно раненый, ползет по тротуару в стеклянную дверь банка, где надеется обрести защиту от дождя пуль
и где его ждет дуло пистолета, который наставил на него человек в маске. Есть ли у него хоть минута, чтобы просить о
пощаде? Две пары глаз встречаются. Может быть, еще можно отменить это бессмысленное злодеяние; но нет. Меткий
выстрел в грудь, и полицейский безжизненно вытягивается
на полу. EINE WITWE UND ZWEI KLEINE KINDER
BLEIBEN ZURUCK.
Но однажды ночью сны Херольда окутывает удивительное
спокойствие. Как будто (так он потом описывал) “над улицами

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[ 36 ]
ИЛ 7/2022

разлился другой свет”. По тротуарам снова ходят женщины с
колясками, мальчишки играют в баскетбол, за струями фонтанов смеющиеся лица, и полицейский в патрульной машине на
перекрестке с круговым движением мирно дремлет за рулем. В
этот удивительный рассветный час стоит такая тишина, что
слышны только крики чаек — птицы медленно скользят над
низкими крышами.
Херольд просыпается; никогда еще он не переживал такой тревоги. Этот сон он приписывает Майнхоф. Их со-проживание зашло так далеко, что через несколько недель Херольд будет уверен: этот сон наслала на него она.
Приходит и понимание. Слово опытного борца с преступностью — заплутавшему, сбившемуся с пути идеологу. Ты по
сути своей не создана для этого, Ульрика. Нет, не создана.

РАССКАЗ ОБ ОСАДЕ
Факты против выдуманных историй. Но мир, который описывают факты и искажает выдумка, есть мир изменчивый. В своем новом “подпольном” существовании Ульрика отчетливо это
понимает. Плохо спланированное, небрежно проведенное ограбление банка становится в устах газетчиков звеном изощренной, тщательно продуманной и эффективной стратегии истребления (по версии “Бильд”). То, что было задумано как анализ,
превращается на кухонных собраниях Группы в замешательство. Баадер все больше злится. Почему Петры не было на месте,
почему карта оказалась неверна, и почему никто не предупредил насчет фургона (они же несколько дней наблюдали за этим
местом, о господи: чем они там вообще занимались)? Баадер пакует деньги, его явно пугает шумиха в СМИ, причиной которой
они стали: где только носит эту потасканную мещанку? Он приказывает готовиться к отъезду. (Только Энслин способна его успокоить: Ну-ну, Бэби, все не так плохо?..)
Долгие ночные поездки. Так решено. Передвижения
должны происходить под покровом темноты. Избегать загруженных дорог; передвигаться по проселкам. Ян-Карл Распе за
рулем, Ульрика сидит рядом. Думает: как похоже на осаду.
Единственное отличие — передвигаются осажденные, а осаждающие остаются на месте. За каждым, даже самым незначительным поворотом может затаиться полиция. (Фары включены, номера отчетливо видны; внезапный рывок с места,
мигалки, сирены.) Выжимка из событий проходит перед глазами Ульрики, как похожие на комиксы рамочки с фотографиями, бегущие на первой полосе “Бильд”:

Но когда за рулем Ян, Ульрика почему-то чувствует себя в
безопасности. От него исходит странное спокойствие. Чем
бы он ни занимался (вставляет затвор автомата, открывает
банку пива, листает газету), он словно отсоединяется от собственного тела: глаза медленно движутся под тонкими веками.
Жутковато, по мнению некоторых (особенно Петры). Но
Ульрике не страшно. Она наблюдает, как свет фар однообразными мазками ложится на голые деревья, тут и там уходят в
сторону дорожки — просто две колеи, их почти не видно в траве; блики на стеклах отдаленного хутора. И наконец-то нет
этого испуганного взгляда в зеркало заднего вида. Ульрика думает о Йене: другая осада. За два квартала от дома начиналась
чужая территория: враждебный мир; но у нее есть Буби, он защитит и направит ее. Вот он свистит ей откуда-то из колючих
кустов, его бледное лицо над живой изгородью — словно призыв: горизонт чист, Ульрика, можешь выходить. В воспоминаниях все тонет в буйной зелени, лиственный купол высится
над двумя бегущими детьми, а тени придорожных деревьев
бросают пятнистый узор на лобовое стекло; но есть и обширные ненаблюдаемые поверхности, пограничные зоны, широкие мостовые, брусчатка потрескалась возле тротуаров,
улица подрагивает в жарком мареве позднего лета, открытые
пространства, где даже тень пригвождается к месту, если тебя
заметят: белая арка страха, вдох застревает в груди. Но Буби
ведет ее дальше, снова вводит в защищенное пространство.
Показывает ей всякие вещи: старое железнодорожное депо на
станции “Парадиз”, с проржавевшим остовом вагона на заросших травой рельсах; старинную смотровую башню на горе
Йенциг, шаткую деревянную конструкцию, на верхней платформе которой он как-то нашел брошенное гнездо, птенцы
были как тощие мешочки из голой дрожащей кожи. Еще “сундук с сокровищами” — впечатляющее собрание блестящих фигурок, которые он свинчивал с капотов припаркованных машин и которые закопал в обувной коробке в “надежном месте”
под березой, чей ствол когда-то раскололся от сильного удара
молнии: одну часть дерева летом обременяет тяжелая, пышная листва; другая часть — просто скелет с парой тощих костлявых отростков, которые Буби запрещает ей трогать. А по
ночам, когда становится сыро, насекомые роятся у высокого

[ 37 ]
ИЛ 7/2022

Стив Сем-Сандберг. Тереза

ГАМБУРГ: “автоматчики проверяют автомобиль”
МЮНХЕН: “полицейские патрули вдоль автобана”
ЭССЕН: “полиция проверяет каждый регистрационный номер”
КЁЛЬН: “на перекрестке ждут полицейские машины”

[ 38 ]
ИЛ 7/2022

окна башенки, потому что отец ставит лампу на подоконник.
У него есть имя для каждой мошки, он показывает изображения на страницах раскрытой книги: “металловидка-гамма”,
“зимняя пяденица”, “коконопряд пушистый”, “аполлон”,
“траурница”, а прекраснее всех: “бражник сиреневый”,
бражник бодает крупной могучей головой отсветы на стекле,
ритмично поднимаясь и опускаясь за окном, словно подвешенный на невидимой длинной нитке. Теперь насекомые разбиваются о ветровое стекло, затрудняют обзор. Ян втягивает
голову в плечи и вдруг говорит: похоже, здесь, выворачивает
руль. Свет фар скользит вверх, по кронам двух могучих сосен,
потом опускается; мягкое сопротивление амортизаторов, и
они несутся (невидимая листва гладит дверцы машины) к дому, который уже вырисовывается перед ними.
Руланд в прихожей. Нервничает, как всегда: вытаскивает
руки из карманов джинсов, потом снова сует руки в карманы.
(Где вы были, я вас ждал еще вчера...) Ян, не обращая на него внимания, ходит из комнаты в комнату и зажигает свет, который Руланд (безопасности ради) не включает (безопасности ради? кто, по-твоему, нас тут увидит, мы же сидим в
лесу). Ян достает из холодильника пиво, садится к столу; пьет
медленно, методично, потом бросает банку в раковину. Ян
(Руланду): ты позвонил? Руланд не отвечает. Уже двенадцатый час, ты позвонил? Предписания безопасности предписывают три сигнала на Базу каждый день: в одиннадцать,
в шесть и снова в одиннадцать. Ты позвонил? Руланд разводит руками. Ульрика смотрит на него. Бражник сиреневый?
Скорее, долгоножка. Думает: даже не верится, что она делила
с ним постель. Теперь он, конечно, ревнует. Думает: надо положить этому конец, всему этому банальному превращению общественной борьбы в частную иерархию двух. Говорит Руланду:
иди спать; а потом ложится спать с Яном.
И Ян, при виде ее бледного голого тела в полутьме: ты видение, Ульрика; зрелище для нас, нищих и отказавшихся
от наследства. Не таковы ли цель и условие коллектива: просто-напросто сделать ее доступной для всех?
*

Одичание. Она, привыкшая управлять и распределять задания, вдруг становится жертвой, которой все отдают приказы.
Анна, такова теперь ее слегка пародийная партийная кличка,
отвези Петру в Кёльн, организуй паспорта: постоянные
“поди сюда”, “поди туда”, “сядь”, “встань”, словно в первые
иорданские дни, только хуже: теперь приказы раздают все
подряд, люди, которых она не знает, которых едва ли видела

раньше. Прежнее подавление себя (необходимость проглатывать обиду, сдерживаться) возвращается, возвращаются и
головные боли: не обычная каждодневная боль, а та, что сбивает с ног, как до операции, когда один глаз не мог сфокусироваться на том, что видел другой. Лоботомия. Если бы только Андреас был ближе к ней. Но и Андреас изменился, уполз
в свою скорлупу — баадерову скорлупу — вместе с Гудрун, самоназначенной телохранительницей. Ей приходится быть и
переводчицей, когда Баадер, вдруг разозлившись, покидает
кухню или комнату, где проходит собрание. Учим язык: Андреас — руководитель. Это тяжкое бремя. Не забивайте ему
голову мелочами. (Ульрика: как на аудиенции у самого председателя Мао.)

[ 39 ]
ИЛ 7/2022

*

Днем: головные боли. Ночью: снова осадное положение. Чувство, чем размытее и неопределеннее, тем сильнее, что ты
полностью отрезана от внешнего мира. Эта мысль уравновешивается настоятельной потребностью сделать что-нибудь,
что-нибудь масштабное, решительное, что-нибудь, что радикально изменит ситуацию. (Эту бессмысленную беготню тудасюда: она ничего не меняет.) Но попробуй поговорить с Баадером или его и.о. помощницы и переводчика — в ответ
получишь лишь очередные инвективы:
Нетерпение — признак сомнения.
Сомнение — признак неуверенности.
Анна, ты колеблешься?
Ты колеблешься, ты не в силах уверовать в абсолютную мораль руководства?
*

С вами снова передача “Удивительные факты”. Сегодня нас ждет погружение в рассказ, весьма актуальный — во всяком случае, мы так думаем — для времени,
в которое мы с вами живем:
Римская военная кампания в Палестине — одна из самых
хорошо задокументированных в истории. За это нам надо благодарить иудейского историка Иосифа Флавия
(37—100 гг.), который следовал с войском в качестве летописца. Один из самых удивительных эпизодов, изложен-

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Ульрика, с Яном и Руландом: снова едут ночью. Ульрика за рулем; включает радио:

[ 40 ]
ИЛ 7/2022

ных Флавием, касается осады так называемой Скалы Масада. 960 жителей скального города принесли своему вождю БЕН ЯИРУ клятву не сдаваться римским войскам;
лучше всем вместе покончить с собой. Историки и археологи долго полагали, что так и было. Поэтому для вновь
образованного израильского государства крепость Масада
обрела важное символическое значение. Так, например,
призванные в армию новобранцы приносили присягу там,
на горе. Однако недавние археологические находки показали, что историческое свидетельство Флавия хоть и не
является неправдой, но все же сильно преувеличено. Во
время раскопок 1963 года в так называемом СЕВЕРНОМ
ДВОРЦЕ были обнаружены останки всего ТРЕХ
ЧЕЛОВЕК, а после тщательного изучения всего скального города — в общей сложности чуть более двух десятков.
Неполные три десятка мертвецов против заявленных
ДЕВЯТИСОТ ШЕСТИДЕСЯТИ. Однако вопрос остается. Зачем Флавий рассказал заведомо неправдоподобную
историю, которая к тому же едва ли выставляет в выгодном свете его римских нанимателей? Ответ, по словам литературных историков, с которыми мы говорили, прост:
ЭТОГО ТРЕБОВАЛА ИСТОРИЯ. История требует не
фактов — их у нас, в наше драматическое время, предостаточно — а СМЫСЛА. Иными словами, все наши действия должны иметь внутренний смысл, хотя история и
выливается единственно в ТОТАЛЬНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ. Поразмышляйте об этом, дорогие слушатели, а мы,
как всегда, ждем ваших пожеланий касательно тем наших следующих выпусков...

Ульрика: Нет! Ян оборачивается, видит, как она обеими
руками бьет по приборной панели. Мимо, по встречной полосе, проплывает полицейская машина, быстро разворачивается. Ульрика инстинктивно давит на газ. Ян: тормози, мать
твою; с ума сошла?
Ульрика на обочине, опускает стекло. Полицейский: будьте
любезны предъявить документы. Они так близко, что чувствуют дыхание друг друга. Ульрика протягивает водительские
права (выданные на имя некоей Сабрины Маркворт). Ян склоняется над бардачком. Полицейский делает шаг в сторону, чтобы изучить права. Ян опускает ручной тормоз, и Ульрика (визг
покрышек об асфальт) трогает машину с места. Быстрый взгляд
в зеркало заднего вида, полицейский стоит в растерянности,
потом бежит к патрульной машине. Между ними уже другие автомобили. Позади сирена: бесконечный дурной сон.

*

[ 41 ]
ИЛ 7/2022

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Ничего, ничего ты не можешь сделать как следует, Анна.
Ты опростоволосилась с паспортами — пришла всего
половина. А теперь еще и это. У легавых теперь твоя
свежая, недавно сделанная фотография. Они смогут
отследить машину, понять, как и куда ты уехала.
Дай этим сволочам пару дней, и они явятся сюда, к нам.
А что мне оставалось делать?
Не останавливаться.
Но это не я, это...
Анна, Калле арестовали.
Руланда?
Не знаю, можно ли описать его предательство словом
“арестовали”. Он просто вышел, сел в полицейскую машину, дождался этих засранцев, протянул им свое оружие и сказал “увезите меня отсюда”.
Как будто в сраное такси сел.
Когда это случилось?
Вчера.
Почему мне никогда ничего не говорят?
Вот, сказали.
Он расколется.
Анна, у нас имеются сведения, что ты вступила с ним в
связь личного характера.
Я об этом и говорю. Он расколется.
И вот еще что:
Ты не справляешься с заданиями, которые тебе поручают.
Твои суждения о человеке зависят от твоих отношений
с ним.
Ты недальновидна, не способна мыслить стратегически.
И если ты спросишь меня почему — я отвечу: потому что
ты все еще не покончила со своим филистерским прошлым, не порвала с фашизмом.
Ну хватит, Андреас.
Группа недовольна тобой. Твоими текстами.
Он... Я должна написать.
Написать? Да ты и на это не способна.
Полюбуйся на свой последний набросок, который ты
подбросила нам на рассмотрение.
Длинное, бессвязное теоретизирование. Можно подумать, ты сочиняла это для засранцев-профессоров, которые рвутся поддерживать тебя под ручки. Будь КОНКРЕТНЕЕ. Придерживайся ФАКТОВ.

*

[ 42 ]
ИЛ 7/2022

Анна/Ульрика в кровати, лежит на спине; очередная комната в очередной профессорской квартире, Франкфурт, Гамбург, Кассель? Нужно ли это помнить? Она не помнит; бездумно смотрит, как сигаретный дым прозрачными голубыми
лентами тянется к окну. Из сада за окном: слышно, как играют дети. Звуки детства. Она думает: вначале все так просто.
Можно все окинуть одним взглядом, жизнь у тебя в руке. Все
равно что отделять одну жидкость от другой; мутное — жизненный шлак, шлак словесный: всякое мертвое прожитое —
опускается. Сверху остается чистый, ясный слой; прозрачный: таким бывает небо на рассвете, прежде чем день вступит
в свои права. Потом: мало-помалу муть поднимается со дна.
Ульрика думает: надо собраться. Ввести: дисциплину; ежедневное дежурство; постоянное наблюдение за собой. Короче: надстроить стены повыше. (Ну и как это сделать, если
ты на себя двух минут не имеешь, даже двух минут, чтобы сосредоточиться хотя бы на одной разумной мысли.)
Думает о детях. Потом думает о “документе”. Его так назвал Майнс. Рената-предательница размазала свою речь в
“Конкрете” на целых две страницы; под заголовком: СДАВАЙСЯ, УЛЬРИКА! Наверное, ее уговорил Клаус. Он-то не
сдается. Похитил детей, а теперь из кожи вон лезет, чтобы
оклеветать ее, скомпрометировать. Майнс: этот документ —
свидетельство против тебя, Ульрика; как бы ты к нему ни
относилась, что бы ни делала, он будет использован против тебя. Какая ирония: погибнуть из-за того, что у салонной
социалистки развился комплекс вины:
Ты другая, Ульрика. Ты не похожа на людей, которые видят
твое лицо под рубрикой “Разыскивается” или читают о тебе
в газетах, слышат по радио и по телевизору. Твои ближние
знают: ты не станешь стрелять в тех, кто встал у тебя на пути. Тебе, как любому человеку, знакомо чувство тревоги, безысходности. Но ты смелая, ты отважнее большинства. Ты
взяла на себя ответственность за своих друзей.

(Но теперь жизнь другая; совершенно другая форма жизни.)
Но не думать о ней, о Ренате, не получается. Кто сказал, что
они похожи, кто, взглянув на их фотографии, решил: одни и
те же глаза, одна и та же улыбка? Она вспоминает, как стояла
в дверях кабинета Ренаты, смотрела, как Рената сидит за столом спиной к ней, ночь, бормочет радио, Рената пишет — наверное, это было в Йене! — сигаретный дым синими клубами висит над мебелью, а потом, когда Рената уже спит, она

прокрадывается в кабинет, берет самый верхний лист бумаги, исписанный, и чистый лист из ящика, и садится копировать: слово за словом, лигатура за лигатурой, пока рукой не
почувствует, что она пишет, как Рената; похожа на нее во всем:

[ 43 ]
ИЛ 7/2022

У тебя преимущество перед твоими юными товарищами:
они еще сидели за школьной партой, а ты уже была политической активисткой. В 1958—1959 годах ты одной из первых
возглавила борьбу против ядерного оружия. А значит, тебе
известно, как неожиданно возникают и сходят на нет политические движения, и неистовство ни к чему не приведет.

Она думает: надо ответить. Ее первая мысль, почти рефлекс. Но Баадер противится: Не отвечай. Своим ответом ты
признаешь, что есть необходимость, причина защищаться.
Мы действуем как коллектив, как группа; а группа постановила объявить этой ведьме бойкот... (Думает: зачем ты это
делаешь, Рената? Зачем ты пишешь так, будто знаешь что-то о
судьбе Петры и Маргрит, будто знаешь нас?) Наверное, Клаус. И
она снова думает о детях и почему же должно быть так больно.
До сих пор, уже сколько времени прошло, а этот мутный жизненный шлак как будто все еще в ней; хватает и тащит, словно
нечто в глубине хочет утянуть ее за собой, вниз:
Кто — кроме горстки сочувствующих — понимает, какие политические и нравственные импульсы движут вами? Самопожертвование и готовность умереть становятся самоцелью, если не сделать их понятными.

Итак: сделаем же их понятными. Покажем на деле, что цель
оправдывает средства. И тогда даже у тебя, Рената, откроются глаза на то, что мы живем при фашизме; всегда жили. Лишь
ты не видела, была слепа, слепа, слепа...

Событие сезона: Руланд раскололся. Лежит ночью в камере и
страдает от угрызений совести. А днем продолжает раскалываться. Словно айсберг, осколок за осколком он высвобождает ранее неизвестную информацию, она вливается струйкой
в горячий медиапоток, мелкие сколы можно добавить к бесконечному фельетону “Шайка Баадера-Майнхоф: взгляд изнутри”, мыльной опере с элементами криминальной драмы и
не так чтобы незначительным, но неизменно бодрящим вкусом сточной канавы:

Стив Сем-Сандберг. Тереза

ВПЕРЕД ВЫХОДИТ СВИДЕТЕЛЬ

[ 44 ]
ИЛ 7/2022

Д1:Руланд, не могли бы вы подробнее рассказать о своих отношениях с ключевыми фигурами РАФ?
Р: Ну, все знали, каким правилам надо подчиняться.
Где бы мы ни жили, Андреас и Гудрун занимали самую хорошую, самую большую комнату — это вроде
как само собой разумелось. Они были как король и
королева. Так о себе и говорили. РЕВОЛЮЦИОННЫЙ БРАК. В основном, конечно, Энслин. Баадер
вообще не много говорил. Пока на него не находило
и он не начинал орать. Срывался в основном на молодых. Петру и Маргрит называл шлюхами. Кстати,
хочу заметить: я никогда не одобрял сквернословия.
Д1:А Майнхоф?
Р: Очень замкнутая была. Если она вдруг вступала в
спор, то бывала как будто под спидами. Знаете это
выражение? “Под спидами”? Вроде как “на взводе”.
Д1:Мы поняли, что вы имеете в виду, господин Руланд.
Продолжайте.
Р: Чувствовалось, что между ней и Андреасом неладно.
Но они этого не показывали. Ульрика всегда соглашалась, настаивала, чтобы мы по-настоящему понимали и усваивали то, что говорил Андреас. Как какие-нибудь гребаные заповеди.
Д: Господин Руланд, вам известно слово “коврик”?
Р: В смысле?..
Д1:Ну такой, ноги вытирать.
Р: (...)
Д2:Может быть, “заложник” — более удачное слово?
Р: Все равно не понял.
Д1:Мой коллега имеет в виду, что группа не очень нуждалась в ваших знаниях и умениях — весьма значительных, я уверен; ваших друзей больше интересовала политическая легитимность. Вы ведь принадлежите к
рабочему классу, господин Руланд?
Р: Ну можно и так сказать, наверное, но я все-таки не
понимаю, что...
Д1:Неважно. Расскажите побольше об отношениях в
группе. Как по-вашему, имелись ли еще какие-то источники напряжения?
*

Херольд следит за допросами Руланда на расстоянии; по документам, которые регулярно доставляют в его висбаденский кабинет. Его интерес к происходящему можно было бы обозначить как “скептический”. Руланд явно старается произвести на

дознавателей хорошее впечатление. Он предвосхищает их расспросы и с готовностью уснащает свое повествование деталями, которые, по его мнению, хочет услышать полиция, он долго распространяется о склонности Баадера к вспышкам ярости,
Энслин — к истерии, и т. д. К тому же он, кажется, большую
часть последнего полугодия посвятил изучению газет. Он явно
заражен революционной романтикой, пробивающейся даже
сквозь хулу и ненависть, которыми полнятся статьи в бульварной прессе; при случае он открыто признается в этом:

[ 45 ]
ИЛ 7/2022

Опять эта подобострастная интонация, он словно предлагал дознавателям подняться на кафедру и вместе с ним наблюдать отдаленные, чуждые и во всех отношениях абсурдные события, над которыми можно лишь посмеяться.
Но когда начинается суд, “Бильд & Ко” решает не принимать этого в расчет. Они предпочитают сосредоточиться на неявных сообщниках, перечисленных Руландом: на людях, которые по той или иной причине, более или менее сознательно,
более или менее добровольно предоставляли свои дома, квартиры, а иногда и дачи беглым преступникам. Если в этом длинном списке обнаруживаются имена с репутацией — репутации
тут же приходит конец. Человек оказывается на первых полосах газет, а потом, как предписывает сценарий, послушно просит прощения: я не знал; речь шла только об одной ночи; насилие как политическое средство всегда было для меня
неприемлемым, и т. д. В этом не было бы ничего экстраординарного — Херольду, во всяком случае, и так известны имена
всех этих Pfarrer und Professoren1, как именует их “Бильд” —
если бы от этого не получала нездоровую подпитку теория заговора. Они против нас. Без сомнения. Но не собственно они. С
чего бы бояться сборища сбитых с толку академиков с сомнительными связями?
Нет; Херольд сосредотачивается на других, на первый взгляд
несущественных деталях в рассказе Руланда, на ответвлениях,
где Руланда уводила в сторону его склонная отвлекаться натура:
Д1: Ранее вы упоминали, что вашей задачей было в основном отвозить членов банды, куда им потребуется?

1. Пасторов и профессоров (нем.).

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Р: Как в детективе каком-нибудь. С оружием в машину,
сигналишь, едешь. Знаете, я такие фильмы подростком любил; но теперь, слава богу, из них вырос.

Р:

[ 46 ]
ИЛ 7/2022

Да, и мне в особенности запомнился один случай.
Случай с Анной, извиняюсь — я имел в виду, конечно же, Майнхоф. Мы остановились в каком-то захолустье — Ульрике надо было, прошу прощения, но
все же: справить естественную нужду.
Д2: Вы имеете в виду, что ей понадобилось в туалет?
Р: Да, и когда она потом вернулась к машине, очень
странно, как она держала руки, вот так, перед собой (показывает), такая странная ночь. Фары были
включены, и хотя машина стояла, насекомые все
время налетали на меня, как будто...
Д2: Господин Руланд, постарайтесь, пожалуйста, не отклоняться!
Р: Лягушка.
Д2: В смысле?..
С: Ну вот когда она раскрыла ладони, там была лягушка.
Д1: Ля...
Р: И весь обратный путь лягушке пришлось сидеть в
бардачке, и, пока я вел машину, Анна, то есть извиняюсь, Ульрика завела рассказ, как они с братом искали лягушек дома, в Йене или где там еще.
Д2: Насколько я знаю, у Майнхоф нет братьев.
Р: А, ну да. Но когда мы уехали уже, наверное, миль за
тридцать от того места, она выпустила лягушку в
траву и сказала: “Я знаю, что она найдет дорогу домой, у лягушек есть что-то, чего нет у нас. Они не
знают, где искать, но всегда находят дорогу домой”.
*

В ту ночь Херольду впервые снится Йена. Насколько он может припомнить, он там никогда не был. Даже во сне у него
нет чувства принадлежности к месту. Может быть, поэтому
он видит все так отчетливо.
Лето в разгаре, двое детей на берегу медленно текущей реки. Дети бродят по вязкому скользкому берегу, балансируя
сачками. По лицам скользят солнечные блики, делают их
бледнее, чем они есть в действительности. Над рекой низко
свесились, касаясь воды, ветви, образуя маленькие, едва заметные водовороты; в отдалении мост, с моста — звук проезжающих машин: глухой, не назойливый, словно летняя жара
набросила глухое покрывало на все звуки, кроме природных:
журчит над водосливом вода, монотонно жужжат рои насекомых, время от времени резко кричат птицы. Потом он теряет детей из виду и понимает: ему предстоит стать в этом сне
больше, чем просто свидетелем; действующее лицо, что ру-

кой отводит в сторону листву, чтобы ветки не задели лицо и
не мешали смотреть (но так, чтобы самому остаться незамеченным): и снова видит детей. На этот раз они стоят возле
озерца, которое, видимо, образовалось, когда вода отступала
после половодья. Неловкими детскими движениями они водят сачками в илистой воде. Поначалу ему кажется, что черты
мальчика напоминают грубое, словно высеченное из камня
лицо Баадера. Но это, конечно, невозможно. Он бросает на
мальчика еще один взгляд, но у того вообще больше нет лица.
Вопрос о том, кто он или кем должен быть, заслонила зачарованность, с какой Херольд наблюдает за девочкой (она должна, она никем, кроме Ульрики, быть не может), которая в эту
минуту вынимает что-то из мелкой сетки сачка. Лягушку. Лягушка бьется у нее в руках. Девочка отпрянула, смеется; и вот
уже оба стоят на коленях в мокрой траве, и солнечный свет
пронизывает кроны высящихся позади деревьев.
Херольд просыпается, нашаривает очки; подходит к
книжному шкафу, чтобы найти, с чем связать сон. Листает энциклопедию, наконец находит:

[ 47 ]
ИЛ 7/2022

Херольд открывает для себя разные виды: квакша, огненная саламандра, жаба-повитуха (обязанная своим названием
тому, что самец после оплодотворения в воде наматывает икринки на задние лапы и на суше носит их на себе), жаба, гребенчатый тритон, обыкновенный тритон. Некоторые виды всю жизнь остаются в стадии личинок — например,
протеи. Отличительная черта земноводных — полный метаморфоз, которые они проходят на пути от головастика к
взрослому животному:
Перистые внешние жабры вскоре исчезают и сменяются
внутренними. Понемногу развиваются задние конечности. Внутренние жабры заменяются на легкие, одновременно развиваются передние конечности, а задняя часть
начинает сокращаться.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

ЗЕМНОВОДНЫЕ, амфибии, Amphibia, класс позвоночных. Занимают положение между рыбами и наземными
животными. Развитие икры и мальков происходит в воде. Тонкая кожа выполняет в т.ч. роль дыхательного органа. Скелет развит слабо, по большей части состоит из
хрящей. Ребра короткие и не достигают грудной кости,
имеется только крестец. Водные виды дышат жабрами,
наземные — посредством легких и кожи; наземные формы дышат, заглатывая воздух.

[ 48 ]
ИЛ 7/2022

Пресуществление, думает Херольд, человек вообще не
слишком религиозный. Но ведь помнишь из детства этих удивительных пресмыкающихся, которые появлялись на проселках после сильных дождей, странные знаки на спинке — считалось, что они предвещают несчастье. (“Огненные
саламандры”.) Потом он снова думает о Йене, о так называемых “чудесах” этого города, про которые каждый немецкий
школьник в прежние времена заучивал наизусть и мог скороговоркой выпалить: “Ara, caput, draco, mons, pons, vulpecula turris, Weigeliana domus — septem miracula Jenae”1, где
draco — вселяющее ужас чудовище о семи головах и с четырьмя злобно хлещущими хвостами. Попробуй срубить все головы — так гласит легенда — и не успеешь срубить последнюю,
как увидишь: из обрубков уже растут новые головы.
Думает: борьба с терроризмом как продвинутая зоология?
Нет, конечно. Но существует структурные параллели. Он достает из ящика стола лист бумаги и начинает осторожно набрасывать заметки к речи, которую должен весной произнести на конференции по делам федеральных земель:
Цель противодействия:
пресечь распространение терроризма, отследив и изолировав штаб-квартиры террористов, лишив их необходимой
для поддержания жизни помощи и, таким образом, вынудив
выйти из подполья.

Думает, пишет:
Мы должны выбить почву у анархизма из-под ног:
изолировать нервные узлы неприятеля, атаковать их, парализовать и нейтрализовать.

Он пишет, пишет — и вдруг останавливается; ему только теперь пришло в голову, что на самом деле пытался сообщить
ему сон. Кто же тот, второй, тень, которая словно сопровождает Майнхоф: не только упоминания в письмах и дневниковых
записях, но и в тех ее устных и письменных действиях, которые направлены вовне, к общественности? Сначала ему в лице

1. Арка (подземный переход под церковью Cв. Михаила), голова (фигура
над астрономическими часами ратуши), дракон (семиглавое чучело из
костей животных и папье-маше), гора (Йенциг, 385 м над уровнем моря),
мост (старый каменный мост из девяти арок через реку Заале,
Кармсдорфский мост), Лисья башня (средневековый донжон к востоку от
Йены), Вайгелев дом (дом XVII в. с техническими усовершенствованиями
вроде винного канала из подвала в столовую, механического лифта и труб
для наблюдения за звездами) — семь чудес Йены (лат.).

мальчика померещилось лицо Баадера, но это всего лишь следовой образ, результат того, что он читает слишком много полицейских рапортов, где настойчиво предполагалось, что эти
двое состоят в связи. (К этому времени Херольд уже не верит в
подобную связь. Просто потому, что разница между этими двумя слишком велика, чтобы они могли сосуществовать в гармонии.) Но Руланд во время допроса отчетливо сказал брат, хотя
установлено, что братьев у нее нет. Да и дознаватель — явно не
слишком умный — тоже на это отреагировал.
Тень, отражение; или что-то реальнее того, что до сих пор
проступало из протоколов и документов? Херольд откидывается в кресле, сцепив руки на затылке:

[ 49 ]
ИЛ 7/2022

КИШЕЧНИК КОРМИТСЯ СЛИЗЬЮ, МОЗГ —
ЛОЖЬЮ
Думает: есть тысячи способов солгать, но правда всего одна.
А если правда такова, какой должна быть — единственная и неделимая, то любая ложь должна содержать хотя бы крупицу
скрываемой правды. Думая так, Херольд поднимает глаза на
доску, где он прикнопил ксерокопию рентгеновского снимка:
череп Майнхоф. На самом деле снимков два, на каждом по полушарию, и в нижней части обоих полушарий светится серебристая скоба. Херольд не отрываясь смотрит на картинку, и ему
вдруг приходит в голову (будь сейчас день и он соображал бы
нормально, эта мысль показалась бы ему неприличной, почти
извращенной): а что, если хирургическим путем поместить
туда маленький передатчик, прямо в пораженную зону между двумя полушариями. А потом: включить прослушку...
И тогда все решилось бы; дело давным-давно уже было бы
исследовано и расследовано. Херольд читает подробный протокол допроса Руланда; теперь он отчетливо видит: Руланд не
транслирует, он лишь подтверждает. Осознание: нужны приборы не в пример чувствительнее и точнее. Кто даст их ему?
Есть только один человек.

1 июня 1972 года, 07.25. Ульрика направляется из Гамбурга в
Ганновер на встречу с Мюллером и Юншке. В машине включено радио, реклама (KLUWE — alles zum Bauen, ftr Profis und
Amateure1) переплетается со старой песней “Роллинг Стоунз”

1. KLUWE — всё для строителей: профессионалов и любителей (нем.).

Стив Сем-Сандберг. Тереза

НОЧЬ АРЕСТА

[ 50 ]
ИЛ 7/2022

(Time, time, time is on my side; yes, it is...1), Ульрика барабанит по рулю: всегдашнее нетерпение из-за того, что нельзя
ехать быстро, хотя машины на внутренней полосе уплывают
назад все быстрее. Рассвет, но уже жарко. Небо ясное, но в то
же время в воздухе словно висит легкий туман, отчего пейзаж
неотчетлив, почти не имеет контуров. Ульрика думает: нужно,
чтобы прозрачность простиралась далеко; нужно добавить
глубины резкости, добиться отчетливости не только в деталях, но и на больших расстояниях. Раздел имущества, во всяком случае, прошел без серьезных конфликтов. Решение: Баадер, Майнс и Энслин и дальше останутся на юге, их базы —
Франкфурт и Штутгарт; а она, Мюллер и Юншке отправятся
на север. Разумное разделение труда, за которое она билась
месяцами — и только под конец поняла, что сопротивление со
стороны Баадера было только вопросом престижа: нежеланием ослабить контроль. Тяжелый, неподвижный, сидит он за
дубовым столом в профессорской квартире в Штутгарте, говорит о том, как рискованно организации делиться на ячейки
(легавые спят и видят, как бы нанести удар, когда мы действуем по отдельности, без контакта с центром, откуда поступают приказы). Ульрика спорит, говорит о логистике. Надо сбить их с толку, действуя в разных местах одновременно:
не так, будто центра нет, а так, как будто центр везде. И Баадеру приходится нехотя отступить, не столько по убеждению,
сколько по необходимости: работа с взрывчатыми веществами, его и Майнса любимое детище, занимает все больше времени. Так что Ульрика “вольна” исполнить наконец свои берлинские мечты: создавать и углублять вербовочную базу,
восполнить естественный отток новыми, молодыми рекрутами, идеологически более подкованными и крепкими духом.
Создать условия для того, чтобы снова писать, а писать значит
сделать выносимым это многомесячное подпольное существование. Нелегальное положение : пространство с тонкими стенами; но теперь хотя бы (она бросает взгляд в зеркало заднего
вида) со свободным обзором впереди и сзади.
Но какая-то тень лежит на всем, даже поверх света. Труднообъяснимое чувство: словно будущее уже случилось или происходит сейчас, пока она совершает самые что ни на есть спонтанные поступки. Это чувство слабо напоминает дежавю, от
которых она страдала в детстве: происходящее уже когда-то
происходило, иные его моменты знакомы ей. К этому чувству
присоединяется сильнейшее неудовольствие. Как когда она

1. Время, время на моей стороне, да... (Англ.)

1. Ульрика Майнхоф покончила с собой? (Нем.)

[ 51 ]
ИЛ 7/2022

Стив Сем-Сандберг. Тереза

вернулась из Италии и Мюллер показал ей вырезку из “Бильд”:
BEGING ULRIKE MEINHOF SELBSTMORD1? Давний портрет, большой, занял несколько колонок. Вспоминает: как она
наклонилась, чтобы прочитать. Несколько информаторов независимо друг от друга прознали, что она отравилась где-то в
Гамбурге (предполагаемая причина: глубокое отчаяние из-за
того, что она оказалась оторванной от остальной группы; какая
дикая ложь!); что ее кремировали неизвестно где, а потом в обстановке величайшей секретности предали земле. Другой информатор сообщал, какое имя она носила на момент смерти:
ЭЛИЗАБЕТ НЕЛЬС. Это же имя значится на свежем надгробии на одном гамбургском кладбище. (Предполагаемая дата
смерти сходится с датой, выбитой на могильной плите.) Вспоминает: как Мюллер, заметив ее недовольство, попытался отшутиться: Они ничего о нас не знают, и единственное, на что
они способны — это вывешивать на всеобщее обозрение
свои влажные простыни. Наши трупы — вот о чем они страстно мечтают каждую ночь, эти зассанцы. И как она тогда
смотрела на Мюллера, на бледное, застенчивое мальчишеское
лицо (как он старается, чтобы в нем видели взрослого, достойного заданий, за которые он брался с чрезмерной готовностью;
теперь же его ждало нечто большее): но они ошибаются, Герхард;
ты ошибаешься — это им предстоит увидеть собственные трупы!
Там все и началось. В тот же вечер они спланировали завершающую акцию (словами Герхарда): атаку на распространителей лжи (концерн Шпрингера) и, вместе с Майнсом и Энслин
(во Франкфурте), начали рассчитывать необходимое количество взрывчатки. Все это теперь окутано тьмой. Единственное, что
помнит Ульрика — это ненависть. Не та — прежняя — ненависть,
к которой стремишься и которую хочется присвоить (ненависть
как “главная мотивация”), но ненависть, которая встроена в тело, как безусловный рефлекс, как инстинктивное стремление защищаться. Ульрика видит перед собой металлические жалюзи,
которые владельцы магазинов в Милане опускали во второй половине дня, чтобы защитить витрины. Тяжелый блестящий металл; свет, отражающийся от него, беспощаден: он ничем не прикрыт, он слепит глаза, все отвергает. Сомнениям не место под
таким светом, равно как и щепетильности — все это у нее, может
быть, еще сохранялось до акции, в которой предстояло пострадать семнадцати ни в чем не повинным людям. Но она растет,
крепнет; это ненависть-свет, громадный купол, под которым
можно наконец собраться с мыслями и писать (прочь противо-

[ 52 ]
ИЛ 7/2022

речия: вот что вы с нами делали; а теперь посмотрите, что мы готовы сделать с вами). И разве ее слова не были уже давно заточены для борьбы? Когда диверсии в ФРГ перестали быть отдельными происшествиями и превратились в образцы для подражания.
Во всем капиталистическом мире скоро будет, как здесь. Ульрика делает радио погромче (Fur jedes Problem das richtige
Gertst: STANNOW1), думает: вот если бы каждая ячейка, каждый
боевой коллектив боролись так, чтобы отклонения были невозможны даже теоретически. Считать примат практики не временным
решением (что происходит так часто), а неотвратимым последствием. Думает: положение дел в ФРГ: защита конституции, защита
границ. Новые законы твердят об одном: окружить ячейки сопротивления, изолировать их. Но реакция может лишь показаться искуплением. Уроки Грамши: чем жестче репрессии, тем сильнее противодействие. Снова ненависть: выковать сейчас, пока изменение
еще возможно; выковать в огне.
Но, как всегда, размышления: тень. Словно кит, который
плавно движется вперед, еле различимый под водной поверхностью. И вот он явил себя: по встречной полосе скользит полицейская машина, очень быстро, мигалка включена, но машина
едет беззвучно. Радио — Fur jedes Problem das richtige — замолкает.
Мы прерываем вещание для экстренных новостей:
Как мы уже сообщали, около семи часов утра полиция
Франкфурта окружила двух мужчин в гараже в районе
Хофеквег на окраине города. По заявлению полиции, у
мужчин было заряженное оружие. Предполагается, что
задержанные принадлежат к пресловутой БАНДЕ БААДЕРА-МАЙНХОФ, за которой ведется наблюдение...

Голос растворяется в статическом шуме, исчезает. Ульрика пытается поймать волну, но голос то появляется, то пропадает (...сейчас нам достоверно известно, что...); думает: черт!,
снова перемещается в правую полосу: тут же позади возникает какая-то машина, мигает фарами; думает: спокойнее: не привлекай к себе внимания; сбрасывает скорость, снова выезжает
на полосу, потом (наконец-то) знак: AUSFAHRT2, правые колеса ведет; машина останавливается. Ульрика откидывается
на спинку сиденья и лишь теперь понимает, как болит голова:
голову сдавил железный обруч с застежками на висках.
1. Для каждой проблемы подходящее решение: STANNOW (нем.).
2. Съезд (нем.).

Тем, кто присоединился к нам только сейчас, сообщаем, что мы ведем трансляцию из Франкфурта:

При словах слезоточивый газ на глаза Ульрики тоже словно
ложится пелена. Какое-то время она ничего не видит и не слышит. Снова открывает глаза. Радио включено, но вокруг тишина. Слышен только глухой гул проезжающей по шоссе колонны
грузовиков: они накатываются волна за волной, усиливая гул
того шоссе, что гудит у нее в голове, стучит в висках. Значит,
только это всегда и было. (Движение: все остальное — боль.) Гул мотора ближе. Она поднимает глаза: в зеркале заднего вида заворачивает на парковку большой неуклюжий трейлер. Она так и
сидит за рулем, наблюдает в зеркала, как трейлер паркуется, семейство вылезает из машины и начинает расставлять у обочины складные стол и стулья: привал. Две девочки, наверное, ровесницы ее близнецов, Беттины и Регины. Ульрика больше не
пытается оживить радио; опускает ручной тормоз и медленно
выводит машину на съезд и дальше, в большой, равномерно текущий, а потом все более неподвижный, поток транспорта.
*

“Бильд”, 2 июня 1972 г.:
“BAADER IN BOMBENLAGER UBERWCLTIGT”1

1. “Баадер обезврежен на складе взрывчатки” (нем.).

[ 53 ]
ИЛ 7/2022

Стив Сем-Сандберг. Тереза

...по подтвержденной информации, полиция окружила
АНДРЕАСА БААДЕРА (29 лет) и ХОЛЬГЕРА МАЙНСА (30
лет), которых уже два года разыскивают по подозрению в
совершении многочисленных терактов. Предполагается,
что эти двое — организаторы взрывов на военных базах союзников во Франкфурте, унесших много жизней. В настоящую минуту стало известно, что полиция давно планировала операцию по захвату главарей. Ранее сегодня утром был
арестован еще один член группировки, ЯН-КАРЛ РАСПЕ
(27 лет). Арест произошел сразу после того, как БААДЕР и
МАЙНС покинули автомобиль, в котором остался
РАСПЕ. Полиция оцепила весь район. К гаражу, в котором
скрываются подозреваемые, подогнали бронированную
машину. Жителей окрестных домов призывают оставаться
в укрытии, так как есть основания полагать, что в гараже
содержится большое количество взрывчатки. Полиция
уже несколько раз призывала подозреваемых сдаться. Примерно полчаса назад в строение пустили слезоточивый газ.

“Бильд”, 5 июня 1972 г.:
“MACHTKAMPF DER FRAUEN IN DER BAADER MEINHOF BANDE”1

[ 54 ]
ИЛ 7/2022

Энслин — Майнхоф, 2 июня 1972 г. (шифровка):
“БЕРНДТ И ХОЛЬГЕР АРЕСТОВАНЫ. ОСТАВАЙСЯ
ТАМ, ГДЕ ТЫ СЕЙЧАС. ПОПРОБУЙ ВОССТАНОВИТЬ
СТРУКТУРУ”
Майнхоф — Энслин, 5 июня 1972 г. (шифровка):
“ВСПОМНИ ПЯТЫЙ ЗАВЕТ МАРИГЕЛЛЫ. СОХРАНЯЙ СПОКОЙСТВИЕ. ПОЕЗЖАЙ В ГАМБУРГ”.
*

Словно и не было ничего, не было этих двух лет: они снова сидят вдвоем на чьей-то кухне. Склонились друг к другу через стол,
как две сестры; Ульрика сжимает руки Энслин: будь осторожна:
действовать сейчас необдуманно означает отдать преимущество врагу. У нас преимущество, и время — на нашей стороне:
у нас сколько угодно времени, чтобы перегруппироваться и
восстановить структуру. Но Энслин видит лишь то, что сейчас
стало воспоминанием: такого живого Баадера. Он — голос ее воли; без него она один только глухой внутренний бунт, агрессивность, не имеющая выхода. Освободи его, Ульрика; ты можешь, я знаю. Ульрика каменеет. Ты можешь, я знаю. Теми же
словами Рената призывала ее уговорить товарищей сдаться.
Она думает: два года. Чем она была все это время? Всего лишь
придавала им легитимности, служила благопристойным журналистским прикрытием, была полезной, когда требовалось наладить связи или снять квартиру; иначе говоря (но она не позволяет себе так думать): их заложницей. Энслин: ты что, не
понимаешь, что они сделали? Она забрали моего бэби; забрали Андреаса. Думает все же: два года непрерывной борьбы и
идеологического воспитания; если снять шелуху, то в сердцевине окажется все тот же иррациональный аргумент: чувства.
Двое молодых поджигателей в юношеском пылу протирают колени джинсов о барьер в зале франкфуртского суда, они хотят
одного: привлечь к себе внимание; смотрите на нас, мы образец
для подражания: из нашей любви друг к другу вырастет новый мировой порядок. Ульрика вспоминает: бабочки, которые бились по
ночам о витрины модных магазинов изнутри, мягкий темный

1. “Женщины в банде Баадера-Майнхоф борются за власть” (нем.).

ветер гонит сухие листья по центральным улицам. Это Берлин:
мимо проплывает автомобильный кортеж, пассажиры скрыты
за темными стеклами лимузина. Мечта о невозможной свободе.
Они больше нас не потому, что они могущественнее, а потому,
что делают все, чтобы оставаться невидимыми. Потом она ни о
чем не думает. Головная боль не дает думать. Энслин: я должна
ехать. Ульрика: ты останешься здесь. А Энслин: мы должны
быть в движении, у нас нет выбора. Конечно, она права. Ульрика снова сжимает ее руки; и отпускает.

[ 55 ]
ИЛ 7/2022

*

По многочисленным просьбам нашей постоянной
аудитории мы передаем еще один выпуск нашей популярной серии УДИВИТЕЛЬНЫЕ ФАКТЫ:

Какой-то другой Хорст Херольд, не шеф ВКА с тем же
именем, прикладывает ухо к радиоприемнику, и улыбка медленно расползается по тяжелому от бессонницы лицу. Если
бы это показывали по телевизору, то какой-нибудь подчиненный — скажем, “Адъютант”? — вошел бы в кабинет, постоял
возле радиоприемника, а потом обернулся и спросил: откуда
вы знаете, что она сейчас слушает радио? На усталом лице
“Херольда” мелькнула бы скептическая гримаса, но потом
он равнодушно пожал бы плечами: просто знаю, господин
лейтенант; назовем это полицейской интуицией.
Но в кабинете Херольда нет телекамер, никакие адъютанты
не обнаруживают своего присутствия деликатнейшим стуком в
дверь; а что касается интуиции, то она у него развита не больше,
чем у любого из многочисленных слушателей. Он знает только,
что ловушки расставлены, и, поскольку он искусный устроитель
ловушек, кто-нибудь рано или поздно в них попадется. И все же
он удивлен, когда звонит его уполномоченный в Бонне Альфред
Клаус: они арестовали Баадера и Майнса, и Геншер стоит рядом,
чтобы лично поздравить с успешно проведенной операцией.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Что бы вы взяли с собой на необитаемый остров? Вопрос, конечно, знакомый. Такой мысленный эксперимент — излюбленная игра во многих немецких домах. Чаще всего в ответ называют любимого человека или
книги, которые мы с удовольствием перечитываем. Люди практического склада перечисляют консервы, которые позволят им продержаться, или называют любимую
минеральную воду. А как насчет автомата или клятвы
верности, которую приносили солдаты японской императорской армии?

[ 56 ]
ИЛ 7/2022

То же происходит при аресте Энслин. Ее задержанием Херольд особенно доволен — оно подтверждает теорию, которую он начал развивать, просидев несколько месяцев над
“профилями”: во время розыскных мероприятий наступает
момент, когда подозреваемые, вместо того чтобы оставлять
ложные следы, фактически начинают подыгрывать полиции.
Энслин в Гамбурге; едет на такси. Решив, что водитель
“странно смотрит” на нее, меняет машину. В этой другой машине ее посещает мысль сменить заодно и одежду, и Энслин
просит водителя остановиться около магазина (“Линетт” на
Юнгфернштиг, прямо в центре города, где полиция не дремлет). На нее уже дважды взглянули с подозрением, третьего
взгляда она не боится, беспечно (вероятно, уверенная, что
почти уже сменила внешний вид) сбросив на диван посреди
магазина семикилограммовую кожаную куртку. Только ребенок верит, что станет невидимым, натянув на голову одеяло.
Энслин в примерочной; любопытная продавщица нащупывает через тонкую подкладку куртки контуры “смит-и-вессона”
38 калибра. Случайно проезжавшая мимо полицейская машина принимает тревожный вызов.
И вот: охота идет семнадцатые сутки. Где-то там и Майнхоф. Херольд знает наверняка лишь одно: она не похожа ни
на один портрет из иллюстрированного приложения “Бундескриминальблатт”1. Похожа она, вероятно, на фотографии “покойницких карточек”, которые когда-то собирала.
Человек, доведенный до отчаяния, походит лишь на собственную судьбу. Тишина. Адъютанты не входят в дверь. Херольд слушает в темноте:
Многие и сейчас живут в заблуждении, что Вторая мировая война закончилась американскими бомбардировками Хиросимы и Нагасаки. Но последнее, как оказалось,
стало лишь первым шагом к следующей войне. Весной
1961 года один малазийский траулер, потерпев бедствие,
причалил к берегам необитаемого острова в Тихом океане. Когда судно уже подходило к берегу, команда, к своему ужасу, обнаружила, что кто-то обстреливает их с острова. Этот инцидент стал лишь первым в ряду множества
подобных. Причина понемногу выяснилась. При отступлении японские морские пехотинцы оставили на островах в Тихом океане и Ост-Индском море немало баз, обязав их оборонять острова от захватчиков. Некоторые
1. Печатный орган Федерального управления уголовной полиции Германии.

солдаты знали или хотя бы подозревали, что для Японии
война закончилась, но поскольку они НЕ ПОЛУЧАЛИ
ПРИКАЗА СЛОЖИТЬ ОРУЖИЕ, то намеревались сражаться до последней капли крови. Последнего японского солдата обнаружили и обезвредили в 1964 году на острове неподалеку от ГУАМА, с которого США незадолго
до этого руководили операциями в ходе СОВЕРШЕННО
ДРУГОЙ ВОЙНЫ. Последние двенадцать лет этот человек в одиночку оборонял одно из самых незначительных
владений своей страны. Как тут не удивиться, дорогие радиослушатели. СЛЕПОЕ ПОВИНОВЕНИЕ, лояльность,
переходящая границы не только понимания, но и границы разумного, воплотились в этом солдате, который в
одиночку, изголодавшийся, наполовину одичавший, с
проржавевшим автоматом, с ножом пошел в атаку на людей, посланных лишь затем, чтобы вызволить его из двадцатилетнего заключения...

[ 57 ]
ИЛ 7/2022

Ульрика в новой квартире в Ганновере, в районе Лангенхаген
(Вальсродерштрассе), в квартире, которая все больше напоминает камеру, хотя на первый взгляд производит скорее противоположное впечатление. Владелец — на дверной табличке
значится Родевальд — оставил все, даже немытые кофейные
чашки и грязное белье в ванной, словно просто спустился в
киоск за сигаретами. Опытная квартиросъемщица, Ульрика
привыкла к тому, что обычно все по-другому. Чашки, оставленные на виду, обычно бывают вымыты и выставлены на подносе; написанное от руки сообщение указывает, где найти прочую
утварь. И Ульрика сразу понимает то, что знает теперь и полиция: хозяин не поверил человеку, который позвонил ему накануне вечером с вопросом, не сдаст ли он квартиру “двум приятелям, они тут проездом”. Но тогда Родевальд — дезертир,
предатель? Предательство становится предательством, только
если человек изменяет тому, во что верит. Во что же верит Родевальд? Во что верит Ульрика? Гирьки в чашах весов уже сдвинулись; она ясно чувствует: она больше не часть группы, а одиночество (знание того, что тебя исключили) — тяжкая ноша.
И оно было бы невыносимым, если бы не Герхард. — Du
bist mein Pflegebruder 1, говорит она, когда он тянется через диван и медленно массирует ей виски под влажной тряпкой, которую положил ей на лицо; Мюллер: бедный педик, который

1. Ты мой названный брат (нем.).

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[ 58 ]
ИЛ 7/2022

по какой-то причине прилепился к ней и упорно сидит у нее
под боком, хотя там ли еще она? От Майнхоф (Ульрики Марии) осталась лишь оболочка; за оградой парализующей головной боли она снова приняла свое второе девичье имя,
она — фрау Мария Люков.
— Luck-off 1, — говорит она Герхарду.
Герхард встает, обеспокоенный. Фраза — шесть часов, я
иду звонить — почти беззвучно падает с его губ. Майнхоф
(Ульрика Мария) слышит, кивает. Фрау Люков не слышит,
она лишь улыбается под делающим ее невидимой покрывалом
головной боли. Хлопнула дверь. Она идет смочить тряпку холодной водой; в ванной, может быть, не вполне чисто. Вспоминает передачу о природе, которую она когда-то смотрела с
близнецами — там было про гренландских китов, как они много миль идут под толстой ледяной коркой, чтобы потом
всплыть на поверхность и выбросить фонтан воды метров на
двадцать в высоту. Прекрасный образ нелегального положения,
думает она; и пусть теперь, в конце пути, ей приходится довольствоваться вялой струйкой тепловатой воды из-под крана. Она сует под струю кухонные ножницы. Если вывернуть
рукоятки, получится нож. Но до странности тупой. Она втыкает ножницы в волосы и, яростно гримасничая собственному
одутловатому отражению в зеркале, начинает прядь за прядью стричь свои темные волосы, пряди падают в раковину; наконец они забивают слив, и вода поднимается. Неужели так
чувствует себя ее предполагаемое альтер эго, Нельс, когда, запертая в своем одиночестве, не видит другого выхода, кроме
насилия над самой собой? Но увечья не обязательно должны
быть бесполезными. Она знает, что больше не похожа на саму
себя, что никогда больше не будет похожа. Вопрос в том, была ли она когда-нибудь похожа на себя.
В дверь звонят. (Наверное, Герхард, говорит она перепуганному лицу Марии в зеркале над раковиной и, к своему изумлению, замечает, что из глаз женщины вдруг начинают литься
слезы.) Идя открывать, она прячет ножницы за пояс черного
платья. Но мужчин, стоящих по ту сторону двери, ножницы не
интересуют.
*

Висбаден. Кабинет господина “Херольда” на Таэрштрассе.
Свет, хотя за окнами темнота. “Адъютант” стучит в дверь, дает о себе знать голосом.

1. Удача кончилась (англ.).

“А”: Похоже, кое-кого задержали.
“Х”: Кто это?
“А”: Ганноверская полиция.
“Х”: Я имею в виду — кого задержали?
“А”: Пока не ясно. Какую-то женщину лет сорока. Вооружена, и у нее, вероятно, взрывчатка. Полиция подозревает, что это, возможно, Майнхоф.
“Х”: Почему?
“А”: В сумочке задержанной обнаружены рентгеновские снимки после операции на мозге, которую перенесла госпожа Майнхоф. Я связался с неким Северином,
он полагает, что есть всего один способ установить
личность задержанной.
“Х”: Рентген черепа.
“А”: Но это не вписывается в обычные...
“Х”: Я знаю.
“А”: А что сказать Северину?
“Х”: Скажите, чтобы довел операцию до конца. И... господин лейтенант?
“А”: Да?
“Х”: Проследите, чтобы я тоже получил копию.

[ 59 ]
ИЛ 7/2022

Ее встречает свет: вспышки фотокамер. Где-то на периферии
зрения красноватое мерцание, за ним мрак, от которого уже
не освободиться. Она помнит только, что кто-то протягивает
ей чашку чая — какого-то мутного; чашка летит на стол — отравить меня хотите, сволочи, — и сильные руки снова вцепляются в нее, загоняют в черный полицейский фургон. В ответ
на вопросы — куда вы меня везете? — лишь озабоченно качают
головой и отводят глаза. Она ожидает чего-то с решеткой, камеры-одиночки; но поездка в фургоне продолжается так долго, а потом (снова качают головой и встревоженно отводят
глаза) вдруг понимает. Кричит: Нет!, когда ее выволакивают
из машины и втаскивают в просторный, ярко освещенный
больничный вестибюль. Ее встречают два врача и как минимум с полдесятка ассистентов; усаживают на каталку и быстро
везут по длинным, извилистым коридорам. Ее крик давно уже
вне ее: он продолжает звучать в палатах и коридорах, словно
его порождает само здание, один общий крик смертных — не
глазейте на меня, — но они все смотрят и смотрят с какой-то
неприличной настойчивостью, словно сопротивление сделало из нее еще более интересный объект изучения.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

*

Есть такое стихотворение, песенка из детства:

[ 60 ]
ИЛ 7/2022

Im Paradies, im Paradies
1
Bald kommt der schnne Prinz

Песенка звучит атонально, совсем как она пела ее раньше,
звучит сквозь туманные картины, что скользят через ее сознание, и продолжает звучать здесь — искаженная, странно затянутая и слабая, — когда она снова просыпается. Правда, “вместе” с
ней “приходят” не утешительные картины Йены (на недолгий
миг она растворяется в себе, убаюканная уверенностью: прошлое рядом, только руку протяни — и коснешься, потрогаешь,
попробуешь на вкус); приходит дикий страх — она помнит его,
с таким страхом она очнулась после операции на мозге: удушающее липкое послевкусие, свет настолько яркий, что лампы, кажется, ввинчены прямо в роговицу, а потом понимание, что все
раздроблено: видеть отчетливо можно только по кускам, и в то
же время мир безудержно наваливается с боков.
На этот раз осколки складываются в лицо. Лицо большое,
разделенное посредине, и щеки (они как будто прицеплены
под резко сверкающими очками) тяжело свисают вниз, как
два набитых мешка. Мужчина явно пытается выдать нечто
вроде улыбки, потому что со ртом происходит то же, что и с
лицом: губы разъезжаются в стороны, сдвигаются вниз и начинают подрагивать, как два распахнутых крыла: мужчина наклоняется, и мясистая гримаса становится жадной глоткой: С
возвращением в реальность, госпожа Майнхоф, говоря
это, он что-то достает: лист бумаги с блестящей маслянистой
поверхностью, полной радужных переливов, которые складываются в совершенно непознаваемые узоры. Ульрика взмахивает рукой, вытягивается всем телом; потом пытается увернуться от мужчины, и ее рвет.
ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ КОПИЯ
(ИЗ АРХИВА)
(Послед)
Какая-то женщина на миг выходит на свет; и отступает:
снова в темноту. Женщину на фотографии ведут двое полицейских. Глаза их, по обычаю того времени, анонимности ради “заклеены” черными прямоугольниками. Лицо

1. В раю, в раю / Скоро появится прекрасный принц (нем.).

женщины беззащитно, подставлено под камеру; взгляд направлен вперед.
Подпись под фотографией (“Бильд-Цайтунг” от 19 июня):
“DIE MEINHOF HAT ALLES VERRATEN”1
*

[ 61 ]
ИЛ 7/2022

Кого же и что она предала? В том ли предательство, что
она дала арестовать себя?
За словами заголовка угадывается вздох раздосадованной
телепублики, которую два года поджаривали на медленном огне бесконечной, казалось бы, истории. Как, и это
все? Чем теперь прикажете заняться? Ждать процесса,
подготовка к которому растянется до бесконечности, а потом время и вовсе утечет в песок? Какое разочарование.
Независимо от того, что предпринимают полицейские и прокуратура, образуются автономные группы, которым заключение в тюрьму кажется лишь временной остановкой; они твердят, что развитие событий должно дойти до логического
конца. Когда заключенных перевезли в Штамхайм, выяснилось, что местный кегельбан переслал им по десять марок каждому; из сказанного в сопроводительном письме вытекало,
что заключенным следует купить на эти деньги веревку. Коекто даже отправил собственноручно купленные веревки, чтобы уж наверняка. Давайте не ждать, давайте действовать, и
дело пойдет на лад. Веревки и письмо, по словам надзирателя Штамхайма Бубека, попали в камеры неторным путем. Кто
знает, сколько именно орудий (в виде шприцов, заточенных
кухонных ножей, содержимого аптечек — от валиума до старого доброго крысиного яда) оттуда понемногу просочилось
сюда: настоящая пыточная, укомплектованная совершенно
обычными человеческими страхами, предрассудками и фобиями. ВКА приходится скорректировать свою прежнюю
картину односторонней борьбы. Борьба идет не только между немецким правовым обществом и его врагами; в картине
присутствует третья сила, чувствительная, как зеркало с подсветкой, и способная действовать быстрее любых властей.
Именно это “Мнение”, истина в последней инстанции, подтверждает достоверность всего сказанного: как истории
РАФ, так и ВКА.

1. “Майнхоф всех выдала” (нем.).

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

*

(Истории. Правда или вымысел? “Отметьте галочкой”)

[ 62 ]
ИЛ 7/2022

1. Дети Майнхоф. Майнхоф с самого начала делала все,
чтобы увезти детей в иорданский лагерь, принадлежащий
Народному фронту освобождения Палестины, НФОП.
Предполагалось, что лагерь потом расширится и примет
тысячи молодых немцев, которые, пройдя курс обучения,
вернутся на родину и вольются в ряды участников городской герильи, преобразованные теперь в регулярную армию.
Отметьте галочкой: правда или вымысел.
2. “Суженая Баадера”. Уже во время побега Андреаса Баадера в мае 1970 года Ульрику Майнхоф называли “суженой
Баадера”. Какое-то время Баадер будет фигурировать как
любовник Майнхоф в некоем подобии mеnage ` trois, где
Майнхоф была возвышенной, интеллектуальной частью:
“мозгом” этого плотского треугольника. Таким образом,
причина большинства разногласий группы должна была
бы корениться в ревности со стороны Энслин.
Отметьте галочкой: правда или вымысел.
3. Отношения с Рёлем. Клаус Райнер Рёль никогда не любил Майнхоф. Женился он на ней потому, что ему требовался идеологический фасад, чтобы можно было заключать
тайные компромиссы с властью. Пока она была фасадом,
он изменял ей. Друг семьи утверждал: “эти двое были как
двуликий Янус; взаимно узаконивали друг друга”. То есть:
пока витринное стекло в этом фасаде не дало трещину.
Отметьте галочкой: правда или вымысел.
4. Болезнь Майнхоф. Одна из статей, освещавших новость о том, что Майнхоф “ударилась” в нелегальщину,
озаглавлена: Die Frau, die einen Gehirntumor hatte, lieЊ
das Haus ihres frtheren Ehemannes demolieren1. Чрезмерная склонность к жестокости часто объясняется повреждением мозга. Согласно этой теории, Майнхоф вовсе
не являлась той “смягчающей силой” РАФ, какой ее часто
представляли; напротив, именно она подталкивала товарищей к самым ужасным деяниям. Такой человек не в состоянии видеть разницу между актами насилия, направ-

1. Женщина с опухолью головного мозга разрушила дом своего мужа (нем.).

ленными на других людей, и деструктивным поведением,
направленным на самого себя.
Отметьте галочкой: правда или вымысел.
(Легенда о гамбургской “гидре”)
Большинство энциклопедистов XVIII века тщательно следили, чтобы за описаниями и иллюстрациями стояли реальные экспонаты из кабинетов редкостей. Однако бывали
исключения, сделанные по принципу: коллекция, которая
не включает хотя бы один ранее неизвестный объект, не
может считаться полной, то есть представляющей природу
во всем ее многообразии. Отсюда все эти сказочные животные и гротескные чудовища, которые красуются в снискавших самую достойную репутацию естественнонаучных энциклопедиях. Некое компетентное лицо заявляло, что
составило “достоверное” изображение означенного чудовища. Достоверность подтверждало другое, не зависимое
от первого, компетентное лицо, и так далее: и в конце концов чудовище признавали порождением самой Натуры.
Одна их этих аномалий, знаменитая Гамбургская гидра,
несколько лет водила шведского натуралиста Карла фон
Линнея за нос, пока он, своими глазами взглянув в Гамбурге на модель, не констатировал наконец, что урод из “Тезауруса” Себы — фальсификация. Семь голов принадлежали ласкам, чьи тушки были аккуратно обтянуты змеиной
кожей.

[ 63 ]
ИЛ 7/2022

Несколько историй сплетаются в одну; истории появляются
независимо друг от друга, и это делает целое “правдой”. Обнаруженное на месте диверсии заявление с логотипом РАФ и
экспертное заключение лингвистов о “существенных” совпадениях между этим и другими документами, а также подтвержденное несколькими независимыми свидетелями присутствие на месте происшествия одного из самых страшных
террористов Германии: все это возводит в степень вероятности, граничащей с правдой, что за попыткой взорвать гамбургскую редакцию Шпрингера стоит Ульрика Майнхоф.
Еще доказательство: ее ненависть к германской прессе, которая после развода с Рёлем приняла вирулентные формы.
Цепочка достоверных доказательств — или нагромождение случайных совпадений?
Правда или вымысел?
Разобраться в этом способна лишь одна сторона: самозваные плетельщики веревок, которые, где бы они ни приобре-

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[ 64 ]
ИЛ 7/2022

ли свое знание, полагаются на него с поистине религиозной
верой.
Рано или поздно сообщения достигнут нужного адресата.
Никто не сможет понять до конца того, что произойдет потом. Никто не сможет составить представление о случившемся, никто не сможет проконтролировать ход событий.
ИГРА В БИРЮЛЬКИ
Первые дни и недели в тюрьме — самые тяжкие. Даже не потому, что ты постоянно помнишь: ты беззащитен под взглядами надзирателей; не потому даже, что приходится оставаться
там, где тебя заперли, не потому, что пространство для движения сильно ограничено. Камера — это все-таки комната: если не думать о стенах и двери (без ручки с внутренней стороны), то худо-бедно получится упорядочить свою жизнь здесь,
как и в любом другом месте. А вот научиться видеть время
так, словно оно отключено от пространства, в котором ты находишься, — сложнее. Время крючком втыкается туда, где рождаются мысли, а в мыслях человек способен в любой момент унестись куда угодно. Потом следует возвращение,
грубое, как затрещина, и становится ясно: перед тобой не
просто стена, коридор с надзирателями, крытый двор для
прогулок. Перед тобой требование отказаться от себя, и требование это непреклоннее любого другого:
Очень скоро понимаешь, что насилию подвергают не
только тело, но и весь тот способ существования, который
ты принимал как должное, с которым родился, а потом
подтверждал всей своей жизнью: свободу передвижения.

Ульрика снова учится ходить, словно дитя. Измеряет новые
расстояния: между койкой и письменным столом, окном и
стеной камеры, стеной камеры и (снова) койкой. Измеряет
время: не думать слишком быстро, позволить мысли ходить
по комнате мерным шагом: позволить ограничению породить
сопротивление, пусть ограничение само станет инструментом
сопротивления. Но ничто не может удержать мысль, она снова является — как будто — незваной, и тогда не помогут никакие планы, никакие тщательно продуманные схемы передвижения. Все присутствует одномоментно, как исключительно
потенциальное; все пути отступления перекрыты. Внезапный всплеск агрессии:
НЕ ИМЕЕТЕ ПРАВА ДЕРЖАТЬ МЕНЯ ВЗАПЕРТИ!

И снова: размышления. Отшлифовать временные зарубки так, чтобы они стали гладкими, как перила, и цепляться за них. Она встает с койки, подходит к столу; встает, садится у стола; встает, снова садится, пишет:

[ 65 ]
ИЛ 7/2022

Дорогая Беттина, дорогая Регина,
старайтесь становиться не только старше, но и умнее.
Так вы поймете, в чем суть. Рабы — как сыпучий песок, а на
песке победы не построишь.
Почему же тогда не сдаться, как все остальные? Посмотрите на меня. Когда меня били, я сопротивлялась. Неужели
вы хотите, чтобы вас тоже били?
Вы умные маленькие девочки. Вы заслуживаете лучшего.
Вы не сможете быть тем же, что и все остальные. Станете
приспосабливаться — кончите тем, что сделаетесь тюремщицами. И тогда вы тоже сможете плевать на таких, как я.

Господи, я не могу больше писать.
Шизофрения — в самом языке.
Когда разрушат язык, то и ты умрешь?
*

Андреас, если ты там. Почему ты не придешь мне на помощь?
Хоть в бирюльки поиграем.
Ульрика, кого именно ты обвиняешь? Меня, Гудрун или
все движение сопротивления?
Но в бирюльки-то поиграть мы можем? Можем? Поиграть?
Я буду палочками, а ты меня подцепляй.
У тебя же хорошо получалось подцеплять людей.
Хочешь, чтобы тебя похвалили? Желание похвалы —
эгоистический мелкобуржуазный порок: любой ценой
подтвердить свою индивидуальность, особость. В какое же болото угодила ты, Ульрика, если хочешь дождаться от меня похвалы за то, что ты написала своим
избалованным малолетним мещаночкам?
Мне нужно знать, какие у меня отношения — с тобой, с
другими членами группы.
Разве сыновья спрашивали когда-нибудь у Авраама,
правильно он их воспитал или нет?
Сейчас все изменилось. У них есть мое изображение.
Ничего не изменилось. Ты и есть твое изображение.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[ 66 ]
ИЛ 7/2022

Я всего лишь требую своего. Я имею право на то, чтобы со
мной обращались как с человеком.
Если ты ищешь порядочности, ты выбрала не ту профессию.
А что еще имеет значение, если не порядочность?
Послушай меня, Ульрика. Ничто в тебе пока не посажено в тюрьму. Но тебе решать, позволить ли унизить себя или бороться до конца. В последнем случае тебе придется порвать все связи с ними. Если ты готова
принести эту жертву — ты все еще свободна.

ОТ БЕЛОГО РОЖДЕСТВА К ЧЕРНОМУ СЕНТЯБРЮ
Черные вороны-адвокаты хлопают крыльями. Усаживаются на
уступы и полки на стенах камеры, складывают крылья на спине, вертят головами, смотрят на нее сверху вниз строгим придирчивым взглядом. Нехотя делятся они информацией, которую перехватили по дороге: положение трудное, но отнюдь не
плачевное. Стоит настоять, чтоб грядущий суд стал политическим процессом: не признавать преступления уголовными, а последовательно указывать на более масштабные преступления:
войну, которую США ведут во Вьетнаме, голодающих бедняков в странах третьего мира, продолжающуюся моральную деградацию рабочих масс. С целью: расширить базу; создать новые структуры; неуклонно требовать полной прозрачности
процесса; целенаправленными призывами попытаться сформировать общественное мнение за отмену пытки политзаключенных изоляцией. Вороны-адвокаты шьют, тянут нити от одного к другому; выстраивают новые связи. В сети, что они
плетут, найдется место и дело и для Ульрики.
Постановляют:
ей нельзя: находиться вне камеры более часа в день, а во время этого часа ее должны сопровождать не менее двух вооруженных
надзирателей; в обмен на это она получает: черно-белую дорожную пишущую машинку, бумагу для пишущей машинки; полный
доступ к литературе, которую она сочтет необходимой
ей нельзя: обмениваться сообщениями, письменными или
устными, с товарищами по тюремному заключению; в обмен
на это она получает: полную адвокатскую поддержку, с правом
связываться и при необходимости консультироваться с ними в
любое время суток
ей нельзя: принимать посетителей, за исключением ближайших родственников, но и тех в течение строго ограниченно-

го времени и при условии постоянного наблюдения; в обмен на
это она получает: неограниченный доступ к актам и бюллетеням, которые выпускает недавно созданный штаб в Гамбурге
(адвокатская контора Курта Грёневальда).
Она говорит, вороны-адвокаты слушают. Она рассыпает
слова, они клюют, что им нравится; слова возвращаются перемолотые, полупереваренные, искаженные, всегда в сопровождении какой-нибудь подписи, оставленной Баадером или
Энслин: это Материал, приспособь его к чему-нибудь.
А Ульрика, за своей черно-белой машинкой, думает: надо
заново научиться писать, научиться составлять слова:

[ 67 ]
ИЛ 7/2022

ВСЕ.
ВСЕ-ВСЕ.
ВСЕЛЕНИЕ.
ВСЕЛЕНСКАЯ.
ВСЕ: акты, которая сюда приходят. ВСЕ-ВСЕ: сведения,
которые она узнает, а также споры, которые они, вероятно,
вызывают среди заключенных. ВСЕЛЕНИЕ: место, где она
обитает, вместе с прочими политическими заключенными
(для надежности рассеянными по разным тюрьмам ФРГ).
ВСЕЛЕНСКАЯ: цель и средство всеобъемлющей борьбы,
также относится к акциям, которые проявляются лишь письменно, в форме сообщений для прессы, петиций, апелляций.
Ульрика обращается со словами, словно в настольной игре, где все инструкции и правила сформулированы заранее.
По вертикали, по горизонтали: комбинации бесконечны; надо только, чтобы в решетке кроссворда не осталось пустот.
Черная клетка сменяется белой. Но позади слов не ширится
ни белого, ни черного: только огромная пустота, ее невозможно заполнить, потому что ее невозможно измерить. Реальность не ставит границ; ставить границы — дело обстоятельств, а обстоятельства сейчас создают другие люди.
Ей разрешают видеться с детьми. Они тоже на миг повисают
в паутине, хотя и с внешней стороны. Вытаращенные глаза
не узнают того, что видят по ту сторону, внутри.
НА ГРАНИЦЕ, КОТОРАЯ ОТДЕЛЯЕТ ПРИРОДУ ОТ
БЫТИЯ, СТЕНЫ НЕ СЛИШКОМ МИЛОСТИВЫ
Она учится. Лица у них крупнее, чем ей помнится, но она
обращается к ним так, будто они еще маленькие, будто их по-

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[ 68 ]
ИЛ 7/2022

требности и желания можно исполнить. Точно так же она как
будто позволяет словам пассивно скользить мимо; банальности о пустяках, и подтекст в них все тот же: помните меня; не
оставляйте меня; будьте со мной даже тогда, когда я не с вами.
Пустота после свидания: совсем другая пустота. Худшая.
*

Она учится. Она не учится.
Утро, почта от Энслин:
Все, что ты написала — ДЕРЬМО!
У тебя в голове: ДЕРЬМО!
Какая нам от тебя польза, если цель всех твоих усилий — провонять других СВОИМ ДЕРЬМОМ?!
Адвокаты тоже выражают недовольство: твердят, что надо более четко определить целевые группы и взять их в оборот. Мнение за пять минут не создашь: потребны воля, целеустремленность, тяжкий труд. Но что они понимают, если
единственное, на что они способны — это шуршать бумагами?
Несмотря на “продиктованные вовлеченностью” речи о том,
как выстроить легальное крыло РАФ, Ульрика отчетливо
чувствует, как увеличивается расстояние — расстояние между
ними и ею. Они никогда не принимали и не примут активного участия в борьбе. Для них перестройка группы, изменение
структуры второстепенны по сравнению с тем, что должно
быть главной целью организации: борьба с империализмом.
Короче говоря: они с тем же успехом могли бы посвятить себя наблюдению за птицами или филателии. Каким бы делом
они ни занимались, они в любом случае выражали бы недовольство, ибо в отсутствие настоящей вовлеченности (теперь она это ясно видит) они лишь благодаря недовольству
могут выразить то, что мнится им твердостью характера. По
той же логике недовольство направлено на нее, просто потому, что именно она, ее слова придают организации форму, делают организацию видимой.
Думает: Но я знаю вас, вы ни холодны, ни горячи; теплы ваши деяния, изблевать бы вас из уст моих. И когда она думает
так, расстояние еще увеличивается.
*

Несмотря на изоляцию, внешний мир существует; он есть и
пребудет таким же, как тот, в котором она когда-то жила и работала. Противоречия, во всяком случае, остались теми же;
это успокаивает.

Но внешний мир достигает ее лишь в отфильтрованной
форме: через бюллетени и тюремные циркуляры, которые
регулярно присылают из кабинета Грёневальда. Так она читает об акции “Черного сентября” на мюнхенской Олимпиаде, нападении на израильский “оплот” и захват заложников.
Хотя информация поначалу неясная (по чьему заданию действовали палестинцы, кто командовал немецкими полицейскими?), происходящее в Мюнхене становится событиями
безусловно внешнего мира, чем-то конкретным, за что можно
зацепиться мыслями, когда все остальное — кроме света в камере — обманчиво меняет очертания.
Ульрика за своей черно-белой машинкой, достает Маркса;
пишет:

[ 69 ]
ИЛ 7/2022

...пролетарские революции, революции XIX века, постоянно
критикуют сами себя, то и дело останавливаются в своем движении, возвращаются к тому, что кажется уже выполненным,
чтобы еще раз начать это сызнова, с беспощадной основательностью высмеивают половинчатость, слабые стороны и
негодность своих первых попыток, сваливают своего противника с ног как бы только для того, чтобы тот из земли впитал
свежие силы и снова встал во весь рост против них еще более
могущественный, чем прежде, все снова и снова отступают
перед неопределенной громадностью своих собственных целей, пока не создается положение, отрезывающее всякий
путь к отступлению, пока сама жизнь не заявит властно:
HIС RHODUS, HIС SALTA!
ЗДЕСЬ РОДОС, ЗДЕСЬ ПРЫГАЙ!

Акция “Черного сентября” в Мюнхене выявила сущность империализма и борьбы с империализмом с отчетливостью, какой никогда не удавалось добиться в Западной Германии и Западном Берлине. Она предъявила нам людей, сделавших
своей целью осознанную борьбу против господствующей системы, последней в истории системы классового господства,
которая в то же время является самой кровожадной и пройдошистой из всех когда-либо существовавших: абсолютно фашистский по своей сути империализм — в каких бы привлекательных масках он ни представал: Никсон или Брандт, Моше
Даян или Геншер, Голда Меир или Макговерн.

Черное на белом; пятна крови отчетливы на фоне гнусной
олимпийской — потемкинской — деревни. Акция, которая не

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Она думает; пишет:

[ 70 ]
ИЛ 7/2022

оставила места ни для подхалимажа, ни для заигрываний с
коррумпированными политиками и липовыми защитниками
немецкого так называемого “правового государства”; ни для
отчаянных призывов к честным правозащитным организациям: выражаясь откровенно.
Хорошо написано; однако следует позаботиться о содержании манифеста. Ульрика скрепляет листы, но не отправляет их Энслин для обычного просмотра и штампа “одобрено”.
Есть и другие каналы, все еще открытые. Ульрика отправляет
текст по ним. И ждет реакции Энслин.
*

Энслин — Майнхоф (по внутренней почте):
“Ну и ДЕРЬМО!
Почему ты не дала сначала нам прочитать?
Разумеется, это важно, потому что ты ненормальная,
раз пропускаешь то, что принесла нам практика последних двух лет”.
Майнхоф — Энслин (обратной почтой):
“Материальное уничтожение империализма.
Крушение мифа о всемогуществе этой системы. В физическом нападении пропагандистская акция: АКТ
ОСВОБОЖДЕНИЯ — В АКТЕ УНИЧТОЖЕНИЯ!”
*

Поздний сентябрь; холодный дождь струится по скошенным
окнам верхнего этажа. Ульрика курит у самого оконного переплета, у нее за спиной горит свет — он всегда горит. Но сейчас
впервые можно физически, хотя бы на миг, выбросить его из
головы. Слышится гул мотора; звук усиливается, переходит в
монотонный рев; в перекрестье окна появляется черный полицейский вертолет, широкие пучки света от фар образуют еще
один крест в отягощенном влагой воздухе; отсветы красных
сигнальных огней падают сквозь струи дождя на стекло, когда
вертолет разворачивается, а потом по диагонали продолжает
свой путь над крышами: стук винта на мгновение занимает
больше пространства, чем свет, чем воздух позади и впереди
нее. Она курит, думает: надо подготовиться; войти в черноту, если понадобится. Стать чернотой.
*

В тот же год, в рождественские дни, она отзывает свою просьбу о встречах с детьми. Заявленная причина: их приход отвлекает. Они мешают ей думать.

В ПРАВОВОМ ГОСУДАРСТВЕ

[ 71 ]
ИЛ 7/2022

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Вивисектор сидит в шезлонге. Херольд, ныне уважаемый человек, с открытой и щедрой улыбкой отражает шквальный огонь
вопросов, высказывает известную уверенность в будущем и подтверждает правдивость своих слов: признается, что подумывает провести несколько недель “в сельской местности. Буду купаться и ловить рыбу”. Нет причин тревожить общество —
людей убаюкивает вера в то, что порядок полностью восстановлен, стоило только отправить главарей РАФ за решетку, под замок. И все же Херольду тревожно. Причина его тревоги легко
читается на карте, которую он прикнопил прямо поверх старой логистической карты, оставшейся от первого лихорадочного года борьбы с террористами. За “местами терактов” — их
отмечает кровавая линия: угоны автомашин, ограбления банков, взрывы в общественных местах, квартирах и военных базах от Киля на севере до Фрайбурга на юге — неугасимо светятся белым тюрьмы, по которым сидят в ожидании суда члены
РАФ: Баадер в Швальмштадте, Энслин в Эссене, Майнс в Виттлихе, Мюллер в Гамбурге, Майнхоф и Распе в Кёльне. Не нужно особой фантазии, чтобы рассмотреть сеть событий, натянутую между этими районами, да и ячейки ее тоже ясно видны.
Судя по агитационной деятельности, которая развернулась в
прессе и других СМИ, адвокаты — господа Круассан, Грёневальд и Шилли — снуют, как челноки, между пенитенциарными
учреждениями и пресс-центрами. Распространяемую информацию много что доказывает, но тут полицейские и прокуратура
почти бессильны. Необходим новый закон о борьбе с терроризмом, вот только для его принятия требуется политическое
решение, а политики — души, объятые трепетом: им надо учитывать не только потребности правового государства; надо еще
и успокоить так называемое “Мнение”, а мнение “Мнения” сводится к следующему: заключенный на свободе — гнусное чудовище, тот же заключенный в тюрьме — мученик. Несмотря на это, Херольд вместе с Зигфридом Бубаком и другими
представителями Бундестага набрасывают в Карлсруэ примерный проект нового антитеррористического закона. Ключевые
слова сейчас (как и раньше): направленные действия. По-прежнему надо не столько уничтожить противника (это произвело
бы невыгодное впечатление на “Мнение”), сколько изолировать его боевиков и таким образом подавить способность к сопротивлению. Будущий антитеррористический закон должен в первую очередь опираться на следующие пункты — лист
бумаги легонько скользит на ту сторону переговорного стола,
где располагаются политики:

[ 72 ]
ИЛ 7/2022

а) наказуемым отныне считается не только совершение террористических актов, но и членство в объединениях, обществах и союзах, ставящих своей целью совершение таких деяний
б) адвокат, который подозревается в поддержке, призывах к содействию террористам или в активном содействии террористическим группам, автоматически исключается из всех слушаний по делу; либо
(если случай будет сочтен особо серьезным) такому
адвокату будет грозить запрет на профессию
в) одного обвиняемого может защищать только один
адвокат
Херольд и Бубак особенно гордятся последним пунктом.
Благодаря ему будущий суд не превратится в коллективный
процесс, и риск того, что центральным моментом станут политические убеждения обвиняемых, сведется к минимуму. (Вообще преступления, совершенные по идейным мотивам,
можно будет заменить любым уголовным деянием.)
Но пока Бундестаг принимает эти законы (сравните параграфы 129а и 138а Уголовного кодекса ФРГ), Херольд первый следит за тем, чтобы они применялись на практике умеренно. Если РАФ выстраивает свою сеть, то ВКА, разумеется,
должна принять контрмеры. Однако именно через сеть РАФ
выявляют себя симпатизанты и защитники террористов. Обрубить эти связи было бы непродуктивно, если не сказать —
во вред прокурорской работе. Нет; ВКА должна создать собственную сеть, которая перекрыла бы и “затенила” сеть РАФ,
действуя при этом как контролирующая инстанция и как инструмент надзора и прослушивания. Создание контрсети —
дело долгое, но вот фасад возведен, и наступает время проверки. Надо устроить так, чтобы две сети сцепились, и — где
натянувшись, где с провисанием — передали сигнал в нужное
место и в нужное время, а такая работа требует большей чувствительности пальцев, чем у самого изощренного пианиста.
После нескольких месяцев тончайшей настройки обе сети, наконец, соединены; Херольд подается вперед и слушает.
Что же он слышит?
*

Сначала — ничего, или, во всяком случае, очень немногое.
Спустили воду в туалете; скрипит кровать; пишущая машинка
отстукивает далеко за полночь. Вот и все, и эти звуки, подобно любым повседневным, наплывают друг на друга, различить
их можно лишь с величайшим трудом. В Херольде нарастает

1. Комитеты против пыток политзаключенных в ФРГ (нем.).

[ 73 ]
ИЛ 7/2022

Стив Сем-Сандберг. Тереза

разочарование. В самом начале, когда ныне заключенные в
тюрьму рафовцы были еще на свободе, их поведение и реакции было сравнительно легко понять и предвидеть. (Поразительно, сколько терактов можно истолковать как вынужденные защитные меры: члены РАФ чувствовали себя “зажатыми
в кольцо” и наносили “ответные удары”.) Сейчас переменных
слишком много. Стены тюрьмы затрудняют наблюдение, и
кто знает, как поведет себя человек, несколько месяцев просидевший взаперти и без регулярных контактов с людьми, за исключением дежурных надзирателей?
Положение усугубляется тем, что инициатива теперь не у
заключенных, а у их адвокатов. Именно адвокаты призывают
к коллективной голодовке — и заключенные послушно соглашаются на самонасилие. С яростным упорством стремясь вызвать сочувствие у окружающего мира, а также укрепить нравственность, они неделями отказываются от любого питания,
пока не ослабеют настолько, что окажутся не в состоянии сопротивляться тюремным врачам и те не начнут спасать их,
кормя через зонд. Ведутся оживленные дебаты по поводу того, совместимы такие насильственные действия с немецкой
судебной практикой или нет (имеет ли система право насильственно удерживать от смерти человека, который желает умереть?), дебаты, которые действуют лишь как дымовая завеса: потому что чем дальше, тем больше адвокаты, не
жалея сил, используют голодающих, чтобы указать на бесчеловечные условия содержания в германских тюрьмах. Немецкой общественности предлагается новое понятие — Isolierungsfolter, “пытка изоляцией”; образуется группа влияния
(Komitees gegen Folter an politischen Gefangen in der BRD1,
готовая база добровольцев для РАФ). “Мнение” содрогается
от гнева и негодования.
Сквозь ячейки Сети можно различить две сцены. На одной, освещенной до рези в глазах, суетятся адвокаты в пестрых маскарадных костюмах, декламируют высокопарные монологи, развлекают публику, делая сальто, и изрыгают желчь
по поводу немецкой судебной системы и ее защитников — полиции и прокуратуры; на другой сцене, потонув в непереносимой тьме, морят себя голодом заключенные, их то и дело
возвращают к жизни: что же происходит, когда те и другие
встречаются, спрашивает себя каждый смотрящий или внимательно слушающий. Но что-то происходит, новые связи образуются непрерывно — тому свидетельство логистическая

[ 74 ]
ИЛ 7/2022

карта Херольда. Бомбы продолжают взрываться; опустошаются склады оружия, но полиция потом снова обнаруживает
оружие в очередных квартирах и штабах, и числа им нет. К
тому же новое поколение террористов, судя по всему, метит
все выше; конфискованный документ (подписанный “б”, то
есть Баадер, но опрятно отпечатанный на пишущей машинке
IBM в одной из адвокатских контор) дает подробные Инструкции по захвату заложников, и все это время, хотя она,
вероятно, должна бы уже скончаться от голода и истощения,
госпожа Майнхоф продолжает стучать по клавишам; хотя порождаемые ею тексты теперь все менее внятны:
Я вижу гигантского дракона, о семи головах и десяти
рогах,
и на головах у него семь корон,
и изрыгает дракон дым и огонь в таком множестве,
что они затмевают всю землю.

Херольд слушает, невольно зачарованный:
И женщину вижу, что поселилась в пустыне,
где Господь уготовил ей место; женщина эта на сносях,
вопиет она от голода и в родовых муках ко
Господу своему, чтоб поверг дракона на землю.
И дракон отверзает зев,
но Господь слышит ее мольбы, и дракон повергается на
землю.
И поверженный, поднимается на битву против всех из
ее семени и всех, кто свидетельствовал
о законе гнева Господня

Херольд, теперь уже испуганный, запрашивает сведения о
состоянии здоровья заключенных. Читаются они почти как
раздел спортивных новостей:
АНДРЕАС БААДЕР, 176 см, потерял двадцать шесть килограммов (с 76 до 50)
ГУДРУН ЭНСЛИН, 170 см, потеряла двадцать четыре килограмма (с 66 до 42)
ЯН-КАРЛ РАСПЕ, 175 см, потерял двадцать пять килограммов (с 73 до 48)

Сведений об Ульрике Майнхоф нет, как нет сведений и о
Хольгере Майнсе. Может, полицейских просто оберегают от
избытка мрачной информации?

*

Херольд Бубаку (по внутренней почте):
“Все это надо прекратить — другого выхода я не вижу. Если мы и дальше будем держать заключенных отдельно
друг от друга, мы не получим ничего, кроме новой волны
массовой истерики”.

[ 75 ]
ИЛ 7/2022

Бубак Херольду (по внутренней почте):
“Приготовления по перевозке в Штутгарт-Штамхайм в
основном закончены. Если хотите ускорить процесс, обратитесь к Службе безопасности. Это они затягивают дело”.
ОТСТУПЛЕНИЕ: О БОЛЕЗНЯХ
Понятие болезни расширяется за счет двух гипотез. Первая состоит в том, что каждое отклонение от социальных норм может
рассматриваться как болезнь. Таким образом, если преступление — болезнь, то преступников следует не обвинять и наказывать, но понимать (как понимает пациента врач), лечить и исцелять. Вторая гипотеза заключается в том, что каждую
болезнь можно рассматривать с точки зрения психологии. Болезнь в таком случае воспринимается, по сути, как психологическое явление, и людям внушают, что они заболели оттого,
что (бессознательно) хотели заболеть и что они могут исцелиться, мобилизовав волю, что они могут жить, если решат не
умирать. Две эти гипотезы дополняют одна другую. Если первая смягчает вину, вторая — восстанавливает ее в полном объеме. Психологические теории болезни — мощное средство возложить вину на больных. Пациентов, которым внушают, что
они, пусть неосознанно, спровоцировали собственную болезнь, подводят к мысли о том, что они ее заслужили.

Человек есть не что иное, как материя, так же, как и все прочее. Весь человек. Тело и сознание — “материальная” материя и то, что составляет человека, его суть, его свободу, есть
господство сознания над материей — над САМИМ СОБОЙ и
внешней природой и, главное: собственным бытием.
ХОЛЬГЕР МАЙНС: Письмо товарищу, объявившему голодовку

1. Перевод М. А. Дадяна, А. Е. Соколинской.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

СЬЮЗЕН СОНТАГ: Болезнь как метафора1

*

(Небольшой диалог о болезни и власти)

[ 76 ]
ИЛ 7/2022

В ролях:
ГОЛОДОВЩИК
ОБЩЕСТВО/ГОСУДАРСТВО (также появляется в роли:)
ГИДРЫ (хитрые змейки с медицинской эмблемы)

ГОСУДАРСТВО: Общество по определению “здорово”;
всему, что угрожает его существованию, оно отвечает отторжением.
ГОЛОДОВЩИК: Неправда. Определение общества как чего-то “здорового” или “больного” строится на ложном согласии.
(Он хорошо подготовился:) Вот что говорит Платон об “огромном звере” в “Государстве”: “Это все равно, как если бы ктонибудь, ухаживая за огромным и сильным зверем, изучил... в
какую пору и отчего он свирепеет или успокаивается, при каких обстоятельствах привык издавать те или иные звуки и какие посторонние звуки укрощают его либо приводят в ярость.
Изучив все это путем обхождения с ним и длительного навыка,
тот человек называет это мудростью и, как бы составив руководство, обращается к преподаванию, по правде сказать, не зная
взглядов большинства и его вожделений, что в них прекрасно
или постыдно, хорошо или дурно...” — не раздумывая, вставлю
здесь: здоровое или больное! — “...но обозначая перечисленное
соответственно мнениям этого огромного зверя: что тому приятно, он называет благом, что тому тягостно — злом и не имеет
никакого другого понятия об этом, но называет справедливым
и прекрасным то, что необходимо”1.
ГОСУДАРСТВО: Увольте нас от ваших абсолютистских
крайностей! Любой человек знает, от чего у него самочувствие хорошее, а от чего плохое: каждый человек знает, от чего зависит безопасность и от чего вырываются на волю страх
и ненависть. И каждый человек знает свой долг перед обществом и стремится исполнить его.
ГОЛОДОВЩИК: На это я отвечу — поскольку ты слепо и
не способно разглядеть заразу, которую продолжаешь сеять, —
тем, что приму болезнь на себя. Я отвергаю твой дар, и если я
умру, то другим это послужит напоминанием: больно то государство, которое позволяет одному из своих граждан умереть.
ГОСУДАРСТВО: Этого мы, разумеется, стерпеть не можем. (Призывает Гидру.)

1. Перевод А. А. Тахо-Годи.

ГИДРА (извиваясь, вползает на сцену сбоку, напевает):
“Любое обличье смогу я принять,
В любую дыру я способна вползать”.
ГОСУДАРСТВО: Исполняй, что должно.
ГИДРА: Слушаю, сеньор.

[ 77 ]
ИЛ 7/2022

*

Обвивается и накрепко привязывает к койке, оковы на лодыжках, ремень в 30 см шириной на бедрах и четыре ремня от запястий к локтям... справа на табурете врач с ломиком. Ломиком разжимает губы, расширяет рот пальцами,
ломиком раскрывает зубы, взламывает рот.
Как только челюсти раздвинуты, санитар слева запихивает,
вталкивает, вставляет в рот распорку, закрепляет между зубов... Берет красный зонд толщиной со средний палец...
*

“JEDER MENSCH HAT ZERSTORUNGSHORMON” —
HAT EIN SCHWEIZER ARZT DEN TOD ENDTECKT?1
*

Пятница, девятое ноября 1974 года. После двухмесячной голодовки в виттлихской тюрьме скончался заключенный
Хольгер Майнс:
Рост: 183 см
Вес: 39 кг

Известие о смерти Майнса передают по радио, и во Франкфурте, Кёльне, Гамбурге, Берлине и Штутгарте на улицу выходят на демонстрации до тысячи человек; люди медленно шествуют по блестящим от дождя улицам, скандируют: МАЙНС,
МАЙНС, УБИЙЦЫ — МАЙНС, МАЙНС, УБИЙЦЫ!
Больное или здоровое: “поставьте галочку”

Херольд, хоть и осознает, что времени в обрез, пробует другую
стратегию: запускает в сеть пару троянских коней. СДПГ меняет отношение к вьетнамскому вопросу, сливает он адвока-

1. “У каждого человека есть гормон разрушения” — швейцарский врач установил причину смерти? (Нем.)

Стив Сем-Сандберг. Тереза

АУСКУЛЬТАЦИЯ

[ 78 ]
ИЛ 7/2022

там; потом добавляет еще щепотку дезинформации: Полиция
внедряет в РАФ агентов под прикрытием — новая стратегия борьбы с терроризмом, и: Полиция надеется на новых
перебежчиков — предполагается, что это ловко вставленное
новых должно породить у симпатизантов недоверие насчет
дальнодействия и надежности сети. Но реакция нулевая: пишущая машинка Майнхоф продолжает стрекотать глубоко за полночь, и, судя по россыпи слов, которые достигают ВКА, это все
те же стерильные призывы руководству замкнуться, усилить
идейную составляющую борьбы и не отклоняться от намерения раз и навсегда пробудить рабочие массы от дремоты, в которую они погружены (неужели она не видит, насколько одинока?). Херольд неожиданно принимает решение и входит —
наперекор собственным принципам — в камеру:
Госпожа Майнхоф, вы не спите?
(Оптипирин, долантин, долвиран:)
Может быть, вам что-нибудь нужно на ночь, госпожа
Майнхоф?
У вас горит свет, вы наверняка не спите.
Скажите, как я могу помочь вам.
(Оптипирин, долантин, долвиран:)
Может быть, снотворное, госпожа Майнхоф?
Я все равно не могу уснуть. Оставьте меня в покое.
Да какой может быть покой с тех пор, как...
Как — что?
С тех пор, как вы начали настаивать на необходимости
борьбы с правовым государством, единственная задача
которого — предоставлять вам права и защищать их, права, на которые и вы тоже опираетесь.
Защищать наши права? Я имею честь беседовать с сумасшедшим?
(Смешно, ей-богу. Раньше мне казалось, что у меня в глазах
двоится.
А теперь еще и в ушах...)
Выслушайте меня, госпожа Майнхоф.
(Оптипирин, долантин, долвиран:)

Другие заключенные уже их приняли, госпожа Майнхоф.
Сколько раз вам повторять: я не нуждаюсь в вашем дерьме.
Сначала вы пытаетесь уморить нас голодом, потом — отравить нас. Как вы не понимаете, что я не куплюсь на ваши трюки?

[ 79 ]
ИЛ 7/2022

Как вы не понимаете, что ваше молчание вредит вам?
Сейчас на вас направлены взгляды всех немцев. Вам бы
воспользоваться случаем и обратиться к людям так, чтобы они поняли значение слов “сознание” и “рассудок”.
Рим не в один день строился — так и общество нельзя перестроить, просто перевернув все с ног на голову и паля
по людям, которые всего лишь выполняют свой долг.
Ага. Теперь мне ясно, кто сюда проник. Это Лягушка, Человек-амфибия, который не нашел себе в меру мерзкого болота. (Надо бы врезать замок в туалете, чтобы он не попытался проникнуть и этим путем!)

ТАК СКАЖИТЕ ЖЕ ВСЕ, КАК ЕСТЬ: ЭТО ЗАПРЕТ НА
МЫСЛИ. ВАМ ДЕСЯТИЛЕТИЯМИ ВПРЫСКИВАЛИ ЯД,
ЧТОБЫ ВЫ НЕ ЗАМЕЧАЛИ САМЫХ ОЧЕВИДНЫХ
СВЯЗЕЙ И НЕ МОГЛИ РАЗГЛЯДЕТЬ САМУЮ ЧУДОВИЩНУЮ ЛОЖЬ.
Скажу вам, как обстоят дела, господин Лягушка, и скажу потому, что вы тот единственный наивный ЛЕГАВЫЙ, кто верит,
что способен пребывать и здесь, и в своем собственном мире. Ваш
мир — ложь, это вы сидите в тюрьме: СИСТЕМА ПОЖРАЛА ВАС

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Вот что я вам скажу, господин Лягушка. То, что вам кажется молчанием, на самом деле в высшей степени внятная речь. Я
говорю о воздушных змеях, которых видела сегодня за окном. Вы
не представляете себе, как радостно мне было понять, что даже
в таком чудовищном и омерзительном месте есть дети, которые
смеют запускать змеев в небо. Я говорю о напалмовых бомбах,
сброшенных на города северного Вьетнама, где сотни детей тоже всего лишь хотят запускать воздушных змеев в чистое ясное
небо — но умирают мучительной смертью в больницах, где не хватает лекарств и еды.
Вы говорите о молчании, господин Лягушка; но молчите вы
и верная вам фашистская пресса во главе с господином Шпрингером, которая не желает видеть связи, не желает видеть слов,
написанных кровью на стене у них прямо перед глазами. Эти
слова для вас просто не существуют.

БЕЗ ОСТАТКА, и то, что вы принимаете за порядок, на самом деле есть прутья клетки, в которой вас заперли.

[ 80 ]

Вы не имеете права обвинять меня, госпожа Майнхоф.

ИЛ 7/2022

Это утверждение тавтологично. С каких это пор значение
слова “право” определяется кем-то еще, кроме негодяев вроде вас?
А что касается обвинений, то за обвинениями стоите вы сами.
Вы просто указали на узловые элементы бесчеловечной системы.
Спокойной ночи, господин Лягушка, и окажите мне и всему
остальному человечеству услугу: погасите свет, когда будете выходить.
*

Соединение прервано. Херольд открывает глаза и испуганно
таращится на свет, который, как ему казалось, он недавно потушил. В ярком проливчике перед ним вырисовываются две
фигуры в черном, у обеих по рации, у обеих оружие в грубой
наплечной кобуре. Они натянуто улыбаются; словно улыбка — только знак, а не настоящая доброжелательность. Войдя
в кабинет, они затверженным движением кладут руки ему на
плечи, как преступнику, который хочет отдать им оружие и
сдаться. Херольд вырывается, потом наконец вспоминает то,
о чем было позабыл из-за разговора: над ним нависла смертельная угроза; ему выделили телохранителей.
Вы кричали, господин Херольд, говорил один телохранитель; а другой: Вы, наверное, задремали, господин Херольд.
Несмотря на полицейскую хватку, доброжелательность на
лицах мужчин та самая: словно залубеневшая маска. Звонила
ваша жена, — Она беспокоится за вас, — Мы приехали, чтобы отвезти вас домой. И так далее. Сидя в черном бронированном “лимузине”, который едет в голове кортежа через висбаденский сухой, зябкий рассвет, Херольд так и сяк вертит в
голове кощунственную мысль — что-то, что подсказала ему
читавшая Грамши Майнхоф:
ПРАВОВАЯ СТРАНА — НЕНАСТОЯЩАЯ СТРАНА
А что тогда настоящее? Не быть пленником системы, не
быть ее господином (Херольд не доверяет Гегелю), но быть
самой системой: разрыв, сквозь который становится видно
все остальное.
Несколько месяцев спустя он в полной мере принимает последствия этого знания: перевозит кровать, компьютер, книги

и прочее жизненно важное в висбаденский штаб ВКА. Этот новый дом он называет своим Штамхаймом. Журналисты, которые берут у него интервью, думают, что он шутит. Он не шутит.

Новое, постоянное место содержания на седьмом этаже
Штутгарт-Штамхайма. Херольд пусть неохотно, но согласился погасить свет на ночь, и теперь жить здесь не то чтобы выносимо, но хотя бы терпимо. Скрытая во вновь обретенной
темноте, Ульрика касается затылка и шеи надушенным пальцем, подкрашивает губы красным, чтобы встретить своих
старых друзей, своих новых сокамерников: ядро РАФ, надежно упрятанное в самую охраняемую тюрьму мира.
Как же они ведут себя, когда Ульрика М. снова проникает
к ним, уже физически, а не в форме абстрактных сгустков гнева в инфосистеме? Энслин смотрит в пол (черная вампирша
побледнела с последнего раза) и улыбается. Но за улыбкой
Ульрика отчетливо видит новую резкую линию — от виска к
остренькому подбородку. На лице Энслин появились кромки
льда, взгляд, раньше затененный тушью, теперь резок и
тверд. Она защищает себя и других, отводя глаза, но всегда
(как сейчас) с улыбкой, словно давая понять: она знает что-то
такое, что им недоступно. Баадер тоже изменился. Избавленное от черных усов лицо выглядит потяжелевшим. Оно каменной плитой покоится на широких, чуть ссутуленных плечах; и он смотрит на нее: просто смотрит, не отводя взгляда;
потом уже не смотрит, но взгляд никуда не делся, словно проживать у нее на лице — его безусловное право. Один Распе не
изменился; присутствующий и одновременно отсутствующий, погруженный в безграничную летаргию, он перемещает себя от одной стены коридора к другой, чтобы опустить тело там, где ему кажется подходящим, склониться над
магнитофоном или книгой: помоги-ка разобраться, Ульрика. Словно для него она никуда и не девалась — просто теперь
она в пределах досягаемости.
Вскоре после воссоединения, едва ли отмеченного энтузиазмом обеих сторон, складывается новая повседневность. Узловые моменты:
1. “Краткая молитва” (утреннее собрание с Баадером.
Надлежащие славословия в адрес последнего. Потом учения: назвать пройденные — провальные — меры; предложить новые: дискуссия)

[ 81 ]
ИЛ 7/2022

Стив Сем-Сандберг. Тереза

ШТАМХАЙМ-I (“ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ СПИСОК
ПАССАЖИРОВ”)

[ 82 ]
ИЛ 7/2022

2. “Пятиминутка самокритики” (все встают и демонстрируют свое истинное лицо, признавая ошибки. Как правило: недостаток способностей; недостаток мотивации;
нелояльность руководящим кадрам, то есть — Баадеру)
3. “Подготовка к процессу” (вместе с адвокатами продумать, как будет строиться защита, набросать направление
и цели. Слово за словом, фраза за фразой вкладываются
реплики в уста заключенных: выучить наизусть)
4. “Короткий отдых” (повторение и обзор вышеизложенного с 1 по 3 пункты. Время на обдумывание приказов,
полученных на молитвенном собрании, осмысление пятиминуток самокритики и разъяснений адвокатов: ей и прочим заключенным в поддержку и наставление)
Но подспудно происходит другое движение. В одиночку
ли, или вместе с другими — Ульрика осознает его. Какая-то одновременность или скорее: слияние нескольких времен, одновременное присутствие в одном и том же сейчас. Ульрика
смотрит на перекрестье окна, видит другой крест; видит в коридоре голые цементные небеса, что объединяют камеры,
видит другое небо (как над Йеной на рассвете, когда скудный
свет еще не производит теней). Она слышит, как смывают в
туалете, как льется вода, и это не только льется вода: что-то
обретает форму, укрупняется: неведомая сила больше самой
Ульрики, она еще может сопротивляться, но рано или поздно
эта сила заберет у нее все ее слова и намерения и потащит за
собой, неведомо куда.
Ощущение этого второго бытия под слоем осознаваемых
мыслей и воспоминаний делает ее рассеянной; в глазах других — “вялой и неэффективной”: не ошибемся, если назовем
это раздражением. Может прозвучать: Ульрика, ты не слушаешь, или: Ульрика, если ты не собираешься участвовать в
дискуссии, то хотя бы не мешай другим. Жестче всего в своих суждениях Энслин — новая Энслин, женщина с “кромкой
льда” на лице. В тебе, Ульрика, всегда было что-то от автоматона. Повернут ключик — и ты шагаешь. Но назови дискуссию, во время которой ты не горячилась.
“Короткий отдых” — несколько часов перед ужином, выделенных для упражнений в дисциплине и нравственности, но
другие все чаще вваливаются (она лежит на спине на койке: наполовину спит, наполовину бодрствует) в камеру и заявляют о
своем присутствии; всегда голосами: слова, а то и целые фразы, вырванные из контекста или полностью перелицованные.
Источник этих слов или голосов она редко может определить
(расстояние до воспоминания слишком велико, во всяком слу-

чае, в это время дня); если голоса говорят, то откуда-то из другой части ее самой, из мест, более глубоких, чем любая память.
REJOICE, REJOICE, YOU’VE GOT NO CHOICE1

[ 83 ]

1. Ликуй, ликуй, у тебя нет выбора (англ.; измененная строка Rejoice, rejoice, we have no choice из песни группы “Crosby, Stills, Nash, & Young”).

Стив Сем-Сандберг. Тереза

ИЛ 7/2022

Мелодия долетает издалека, но голос как будто звучит прямо
из серых предвечерних сумерек за окном камеры. Она лежит на
койке и читает “Моби Дика” Мелвилла, “персональную Библию”
Энслин, книга уже точно раз пять обошла камеры по кругу; может быть, дело в старомодном, образца девятнадцатого века,
английском Мелвилла, который поднимается и опадает темными каденциями (или это сумерки осеннего дня приносят с собой
полумучительное ощущение — камера словно сдвинулась с основания и куда-то дрейфует): но она вдруг обнаруживает себя в отцовской башенке, оглядывает крутые крыши родного квартала,
застроенного частными домами, и видит те же меркнущие полусумерки, что и здесь: антрацитовые разводы с привкусом сырой
земли, дым бурого угля и пресную, полурастворившуюся во
влажном воздухе растительность, и голос — может быть, голос
отца — так близок, что омывает ее тело внезапной теплой волной: Бог как море, говорит голос, он вечно движется и меняется, и как ей хочется оказаться в этом море, погрузиться в
рябь, а в вечера, подобные этому, просто позволить унести
себя прочь, погрузиться в невидимые потоки, которые можно понять только как мысли моря; снова отцовское присутствие, которое само превращает себя в слова у нее в голове, он мог
бы показать те карты, что хранил под книжными полками, в запирающемся шкафу с реечными дверцами: карты настолько
ломкие и покрытые пятнами сырости, что с таким же успехом
могли бы храниться прямо в воде, контуры неведомых островов — как прожилки; он мог бы сказать (он уже почти шепчет):
самый настоящий — это тот, что глубже всех ушел в воду, а
может быть, он это даже и говорит, хотя она не слышит. Взгляд
обращен за окно, но не задерживается ни на чем здесь, внутри,
есть только уверенность: здание движется в Йене, в этом сухопутном море, далеко-далеко: во-он там, и отец показывает, перевернув ладонь тыльной стороной вверх: когда отменены все расстояния.
Стучат по трубе. Ульрика поднимает глаза: снова стучат.
Два раза. Собрание. Нет, три: значит, ее вызывает Энслин. И

[ 84 ]
ИЛ 7/2022

она думает: вот как всегда, одна я забываю. Естественное состояние. Мир всплыл на поверхность, и вот: душераздирающий крик. Остаются только: агрессия (как единственная
форма проживания чувств); постоянное сопротивление
(всему, что ты берешь на себя); и ненависть (потому что ты
не та, кем они хотят, чтобы ты была. Хотя кем они хотят, чтобы ты была, меняется: постоянно только само требование).
Снова стучат по трубе. Иди туда, надень маску, красные губы; будь узнаваемой. Что бы ты ни взяла на себя, постарайся
соответствовать.
*

(Энслин на собрании группы)
В отличие от прежних “молитвенных встреч”, Энслин старается создать свободную и раскрепощенную атмосферу,
однако взгляд-улыбка, устремленный к плинтусам на потолке и на полу, все тот же; ледяная кромка не тает.
Цель собрания: выработать стратегию будущего сопротивления.
Для обсуждения Энслин выбрала главу про стратегическое отступление из “Вопросы стратегии революционной войны в Китае” Мао. Текст:
Стратегическое отступление — это планомерное стратегическое мероприятие, к которому прибегает менее сильная
армия при наступлении превосходящих сил противника,
учитывая, что она не может немедленно разгромить наступающего, и стремясь сохранить свои силы и дождаться
1
удобного момента для разгрома противника .

Перевод: стратегическое отступление есть необходимое
действие, когда надо развернуть масштабное контрнаступление. Предпосылки имеются: ядро группы заключено в штабквартире (Штамхайм), проводится реорганизация штурмовиков под прикрытием “легального крыла” РАФ (адвокатов).
Необходимые действия: удары, направленные “в голову” общественной иерархии (не следует исключать и целей за пределами ФРГ); формирование кадрового состава в стенах пенитенциарных учреждений. Раскинуть сети — снова цитата из Мао —
означает распределить силы в пределах малого радиуса. То
есть: хочешь нанести мощный удар — сосредоточься изнутри.

1. Цит. по: Мао Цзэ-дун. Избранные произведения в 5 тт. — Пекин, 1967. —
Т. 1.

У тебя есть книга? Энслин — Майнхоф. (Но взгляд Ульрики — на окне камеры, стекло исполосовано торопливым дождем.)
(Снова ледяной взгляд: сосредоточиться; Ульрика, ты не
знаешь этого слова?)
Энслин продолжает толковать книгу, которую прочитали
уже все. Моби Дик (“тот самый белый кит”) — это ФРГ, полицейское государство: зло, воплотившееся в громадном, мощном, никогда полностью не видимом теле. Экипаж шхуны
“Пекод” — на редкость испытанная и стойкая компания, которая собралась на “капитанском мостике” (Штутгарт-Штамхайм, 7 этаж) и которая не пожалеет усилий, пока не одолеет
белого кита.
Потом Энслин объявляет, что пришло время составить
реестр (“окончательный список пассажиров”) имен, позаимствованных у персонажей романа, где

[ 85 ]
ИЛ 7/2022

АНДРЕАС БААДЕР (капитан корабля) — АХАВ
ГЕРХАРД МЮЛЛЕР (ответственный за логистику) —
КАПИТАН БИЛЬДАД
ЯН-КАРЛ РАСПЕ (отвечает за то, чтобы все было в порядке) —
ПЛОТНИК

ГУДРУН ЭНСЛИН (жена-революционерка) — БАРАНЬЯ
ПЛЕШЬ
Участники собрания: кто?
Энслин: конечно же, кок; тот, кто отвечает за уборку мусора и надраивает медь и кастрюли, чтоб блестели.
Майнхоф (не отводя глаз от штрихов дождя): кит вызывает определенную симпатию.
Энслин: в смысле?..
Майнхоф: это единственный персонаж, который не делает
себя мишенью, который умеет правильно предъявить себя обществу, а при необходимости — измениться.
Энслин вживается в образ Бараньей Плеши; взгляд острый, блестящий. (А у тебя, Ульрика, до сих пор нет имени.)
Взгляд-улыбка возвещает: когда придет пора окрестить Ульрику, имя будет взято у кого-нибудь, кто не относится к экипажу судна.
Майнхоф упорствует: Гудрун, ты говоришь как оппортунистка; адвокатский бред. Чего стоит сопротивление, которое выставляет себя напоказ? Сопротивление существует, и человек дей-

Стив Сем-Сандберг. Тереза

А сама Энслин? — Услышав вопрос, она не может удержаться от
улыбки:

[ 86 ]
ИЛ 7/2022

ствует в соответствии с его принципами. В противном случае
оно не более чем название, этикетка; мишень для всех, кто захочет стрелять по нам, то есть: кто захочет что-нибудь выиграть
на нем; то есть: Геншер и капиталисты, к которым можно причислить и адвокатов, от которых ты получаешь приказы.
Скоро каждый человек в Западной Германии станет
твоим личным врагом, срывается Баранья Плешь. Но Энслин за независимой маской Бараньей Плеши напугана. Это их
логика (узнаваемая риторика РАФ), только последовательно
развернутая до крайнего предела — и потому пугающая.
ШТАМХАЙМ II
(“ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ”)
Понемногу выкристаллизовывается схема. Есть: “благие утра” и “мерзкие утра”.
В благие утра мир вливается к ней беспечальный; свет, какой-то особенно плотный, собирается вокруг Ульрики; делает из ее одиночества — избранничество: из нее, одинокой, —
избранную: того, кто видит истинные масштабы происходящего и способен проникнуть в самую суть суда. Утра отвращения, по контрасту, все как одно враждебны, бессистемны, безумны. Суд мерцает, как сквозь пленку: он подобен морской
траве, которая колышется в мутной воде, то же ощущение
мрака и скрытой угрозы. Ульрику питает гнетущее чувство:
она будто стоит с краю всего, что делается и говорится вокруг
нее. В буквальном смысле “с краю”: словно вот-вот опрокинется и упадет.
В мерзкие утра молитвенные собрания бывают особенно
тяжки. Баадер с обычным своим хлопотливым усердием распространяется насчет той или иной акции (ожидаемой, планируемой или просто воображаемой), и Ульрика, не в силах
сдержаться, вступает:
Как вы не понимаете! Вы усохли до политической карикатуры. СЛОВО ИЗ КРОССВОРДА — вот вы кто. Термин для
пресыщенного правящего класса, которому требуется слово из
восьми букв, чтобы решить террористическую головоломку.
Неужели вам нравится быть диванной набивкой?
Нравится, чтобы вами управляли, сторожили вас с утра до
вечера? Нравится быть ИХ ЗАЛОЖНИКАМИ?
Как вы дышать-то можете?
В этом нужнике, как и везде, циркулирует бывший в употреблении воздух, другого здесь нет; но вы этого даже не замечаете, потому что сами использованные, бывшие в употреб-

лении: действующие лица какого-то РОМАНА О РЕВОЛЮЦИИ. Неужели не видите? Вы не живые, вы оторвались от
реальности. Да и сами вы настоящие ли?
Похоже, госпожа Майнхоф хочет установить собственный порядок.
Почему бы и нет, фрау Тереза; не стесняйся, покинь
этот барак, чтобы нести персональную благую весть, а
мы посмотрим, много ли народу к тебе примкнет, когда
ты станешь поливать грязью своих собратьев и сестер.

[ 87 ]
ИЛ 7/2022

Ты не брат мне, Андреас; и ты, Гудрун, мне не более чем ЛЖЕСЕСТРА.
Вы думаете, что сумеете сторговаться с миром, но такого
мира попросту не существует.
МИР — ЭТО НЕ НЕКОЕ СИЯЮЩЕЕ МЫ.
Мир есть борьба, и вопрос не в том, чтобы победить или потерпеть поражение. Вопрос в том, чтобы бороться — или
умереть!
Снова ты завелась, Ульрика.
Опять эта религиозная чушь.
Твои претензии на цельность парализуют группу.
Они не дают мыслить стратегически, не дают увидеть
подходящие для защиты позиции.

Вы сами держите себя в тюрьме.
Втиснутые в рамки собственных стереотипов, вы способны
лишь читать уже написанные реплики.
Вы говорите — действовать; но вы действуете по указке других. Вы предали все, про что говорили “мы верим”. Революцию нельзя выгуливать на поводке.
Вы только послушайте эту ведьму.
Нет, послушайте Крикунью. Потому что ты есть и всегда
была крик, Гудрун; тебе скажут, что говорить — и ты переда-

Стив Сем-Сандберг. Тереза

К тому же ты веришь, что можешь освободиться — и
снова оказываешься на своем личном молитвенном
коврике: все те же тупые буржуазные формулировки,
при помощи которых рабочих тысячелетиями держат
в заключении.

ешь дальше, как громкоговоритель. Ты умеешь только воспроизводить чужие слова, воспроизводить до паралича.

[ 88 ]
ИЛ 7/2022

Этому пора положить конец, Ульрика; положить конец
твоему заочному законодательству — твоей слепой вере в
то, что лишь ты одна можешь определять, в каких условиях вести революционную борьбу.
Я хочу видеть своих детей.
Теперь мне ясно — все могло бы начаться там.
Никого ты не увидишь.
Собралась и дальше разливать этот яд?
Это вы разливаете яд.
Нет, Ульрика, ты. Это ты нож в спину РАФ!
*

За свое “преступление”, “эгоизм” и “предательство руководства РАФ” (нужное подчеркнуть) Ульрике М. предписаны
три дня покоя. После еще одной “попытки подстрекательства к мятежу” наказание ужесточается до семи дней; потом до
семнадцати. Во время “отдыха” ей не разрешается ни принимать посетителей, ни участвовать в молельных собраниях,
так что она автоматически исключается из инфосистемы.
(Стучат по трубе, перекрикиваются через вентиляционную
решетку в дверях камер: но ни одно слово не предназначено
для ушей Ульрики.) Однако посетители все-таки появляются.
Прежде всего это дежурные люди-лягушки с рабочими инструментами в сумках — они обшаривают каждый уголок камеры. Причина: они уверены, что она прячет “опасные предметы и вещества”. (Нетрудно вычислить, кто доносит эту
ядовитую информацию до тюремного начальства.)
Лягушата, наверное, убрали и “врата вины”, потому что
там, где Ульрика лежит — спиной на матрасе, на койке — пока
абсолютный свет не сменится абсолютным мраком, она не чувствует прилива привычной ненависти; скорее — изнуряющий
страх. Всегда: оружие, повернутое внутрь. Что же Я сделала,
отчего все стало так? Если бы этот вопрос задал кто-нибудь другой, она бы рассердилась, почти разозлилась, отмела бы вопрос как неуместный (страх — это так по-мещански). Сквозь какую же трещину просочилось в нее это словечко — я?
*

Она лежит без сна, под светом или в темноте, и дремлет. Сны
приходят к ней странные, искаженные. В одном она сидит и

держит на коленях косу Ренаты. Что за чепуха: Рената всегда
носила короткую, под мальчика, стрижку. Но вот коса лежит
у нее на коленях, и она гладит ее, как гладят теплую шерстку
зверя. И коса живая, в этом нет сомнений: она отвечает на поглаживания, совсем как зверь, тянется к ее руке, словно тепло и прикосновения — нечто само собой разумеющееся. (“Коса жизни”?)
Другой сон: она снова в башенке с отцом. Однако взгляд
четырехлетки уже не тот. Когда отец обращается к ней как к
ровне, пусть и несколько дидактично. На этот раз отец показывает ей “маски”. Он все вырезал сам, из цельного куска,
как он выражается; и показывает, как за одной личиной скрывается другая. Природа маски — не быть кем-то, ибо у нее
нет содержания, что бы он ни имел в виду. Тем нагляднее
представление. Словно фокусник, который достает из шляпы
одного кролика за другим, резчик показывает, как за каждой
трещиной и несовершенством дерева кроется новый узор,
новый образ: и в каждую секунду они узнаваемы. У Ульрики в
голове две мысли сразу: каждое лицо мое, но в то же время: ни
одно из этих лиц никогда не будет моим.
Парадокс, ради которого стоит проснуться. Но Ульрика
не просыпается.
Она почему-то ждет, что во сне встретится с Андреасом и
Гудрун. Но ни тот, ни другая не появляются. Словно все именно так, как она сказала: никого из них больше нет в реальности. Или вообще не было.
Какая страшная мысль. Где же была она, пока происходило все то, что теперь держит ее здесь, как в оковах?

[ 89 ]
ИЛ 7/2022

Ответ на этот вопрос звучит в один апрельский полдень, когда “покой” углубился до пространства, почти свободного от
мыслей. Молчание вдруг нарушает настойчивый и громкий
стук по трубе; не один или два быстрых тройных стука, а долгий, за которым следуют ритмично повторяемые постукивания — условный сигнал ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ СИТУАЦИЯ,
призыв столь требовательный, что всякий “покой” отменяется автоматически, и большой, и малый.
Выйдя из камеры, она первым делом замечает Распе — он
сидит на корточках в коридоре, прячет за спиной маленький
радиоприемник. Распе медленно проводит пальцем по губам,
одновременно делая ей знак подойти ближе. Она присаживается на корточки, он заслоняет ее собой, и из приемника доносится тонкий, как паутина, голос, который постепенно
крепнет:

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[ 90 ]
ИЛ 7/2022

...по информации новостного агентства dpa, группа, которая
называет себя ГРУППОЙ ИМЕНИ ХОЛЬГЕРА МАЙНСА,
взяла в заложники служащих посольства, с целью потребовать освобождения заключенных в ФРГ. В случае полицейского штурма группа угрожает взорвать здание посольства
пятнадцатью килограммами тротила...

Кажется, Ян шепчет — нас скоро освободят. С другого конца коридора к ним приближается Андреас. Хольгер бы оценил такую месть, говорит он, и ничто в его голосе не напоминает о былых разногласиях. А у него за спиной, как всегда
в такие триумфальные моменты: лучится лицо Энслин. Совершенная карикатура.
Какое посольство? только и спрашивает Ульрика.
Никто не успевает ответить; в замке скрежещет ключ, появляется надзиратель:
ЗАКЛЮЧЕННЫМ ВЕРНУТЬСЯ В КАМЕРЫ;
ЗАКЛЮЧЕННЫМ ВЕРНУТЬСЯ...
Андреас (новость уже раструбили. Испугались, сволочи...) возвращается к себе в камеру, и вскоре Ульрика тоже
чувствует на спине руку надзирателя. Коридор пуст, радиоприемник исчез без следа (еще одно проявление особых талантов Распе).
*

В камере Ульрика делает, как научил ее Ян: присоединяет
усилитель к внутреннему тюремному радио. Слабые голоса из
множества пространств. Где-то там сидит и Ян, их радист. Но
Ян молчит. Наверное, тоже слушает официальные выпуски.
Из них Ульрике потом удается сложить почти понятную картину того, что произошло и продолжает происходить там, за
стенами тюрьмы. Неизвестное число “товарищей” (неясно
каких, неясно, как) проникли в посольство ФРГ в Стокгольме, уже какое-то время удерживают служащих посольства в заложниках и требуют освобождения и безопасного выезда из
ФРГ всех политических заключенных, содержащихся в тюрьмах страны. Ульрика ждет. Спустя какое-то время сообщение:
группа объявила о готовности расстреливать по одному
заложнику в час до тех пор, пока требования не будут выполнены.
Ульрика ждет. Два часа, три? Время теперь отменили. Потом сеть доносит голос Яна; ясный, твердый, уверенный: там
Ханна Краббе, и на Ульрику накатывает волна внезапной, на-

верное, совершенно иррациональной надежды: Ханна, думает она, тело, лицо, “связь” с внешним миром, защитник, который не предаст: там Ханна. С присутствием Ханны происходящее становится понятным, надежда крепнет: наконец
что-то происходит само; воздвигается.
Ульрика всем сердцем с Ханной, она ждет, когда прозвучит первый выстрел. Но в глубине души, где сливаются образы из бодрствования, что управляют теперь ее состоянием,
она не в Штамхайме и не в Стокгольме, она на аэродроме. Он
похож на аэродром Берлин-Темпельхоф. Возле терминала
ждет самолет. Темно, но прожекторы из тех, что дают двойную или тройную тень на земле, капсулируют “пространство
разлома” холодным, белым, искусственным светом (как в театре, думает она). По картинке проходит порыв ветра, ветер
такой сильный, что глаза слезятся, когда она шагает к ожидающему самолету, и ветер — как назвать его? — “ветер смертный”: дует в никуда, ничего не обещает, он просто есть, там,
в пространстве, которое есть сон о месте, что обещает последнюю, финальную остановку.
Ульрика ждет, ни во что не верит, надежда (которую невозможно задавить) сжимается до чуть заметного трепета
где-то в тебе. Потом в радиосеть выходит Ян, наверное, случайно; всего два слова, вот черт, и отключается. Ульрика слушает, несмотря ни на что она не хочет верить, что это конец;
даже когда слышит подтверждающий сигнал: долгая серия
стуков по трубе, ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ СИТУАЦИЯ ОТМЕНЯЕТСЯ, которую внезапно прерывают голоса надзирателей
(они снова отважились выползти в коридор):

[ 91 ]
ИЛ 7/2022

Официальное объяснение: правительство не уступило
“требованиям шантажистов”. Результат: трое погибших,
двое — служащие посольства, один — член группы (Ульрика
думает: Ханна?); сожженное здание посольства. Еще один результат: картинка, которая присутствовала в сознании и — какое-то время — была реальнее любой другой, теперь застыла.
Живая Ульрика оборачивается в камере и видит себя стоящей там, посреди самолетной стоянки, на пути, но всегда и,
может быть, навсегда застывшая в тяжком порыве вперед —
такую позу придал ветер ее телу и лицу; еще одна маска из коллекции резчика по дереву.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

ЗАКЛЮЧЕННЫМ СОБЛЮДАТЬ ТИШИНУ; СОБЛЮДАЙТЕ...

МОНУМЕНТ

[ 92 ]
ИЛ 7/2022

Тезис: Они еще живы — а над ними уже возвышался монумент из стали и бетона.
Встречный тезис: Монумент уже был там, ему требовалось лишь какое-нибудь смысловое наполнение.
*

(Штутгарт, dpa)
Новое здание, где будет проходить процесс над четырьмя активистами РАФ — Андреасом Баадером, Ульрикой
Майнхоф, Гудрун Энслин и Яном-Карлом Распе — уже
построено. Возведенное на бывшем картофельном поле
и стоившее в общей сложности двенадцать миллионов
марок, это творение из стекла и бетона впечатляет. Актовый зал занимает 610 квадратных метров и может вместить до 200 присутствующих. Dpa удалось узнать, что
меры безопасности во время процесса, который уже назван историческим, будут очень строгими. Запрещены
полеты над районом, а над внутренним двориком натянута стальная сетка, чтобы обезопасить здание от сброшенной с воздуха взрывчатки. В самом здании посетителям предстоит пройти личный досмотр, изделия из
металла подлежат изъятию; журналистам, освещающим
процесс, придется заменить собственные шариковые и
перьевые ручки на карандаши, которые им выдадут в учреждении. На вопрос, как будет использоваться здание
после процесса, директор канцелярии штутгартского
министерства юстиции, господин Курт Ребманн, ответил, что здание планируют переделать в гимнастический зал. Обсуждается еще одно предложение: превратить здание в фабрику, где заключенные смогут
производить, например, плетеную мебель — можно надеяться, на постоянной основе.
*

После успеха автобиографии Ftnf Finger sind keine Faust1
(1974 г.) Клауса Райнера Рёля убеждают написать роман о супружестве с Майнхоф. Рабочее название: Die Genossin2. Издатель: Фриц Мольден (Мюнхен). Рекламный слоган: Der

1. Пять пальцев — не кулак (нем.), в названии содержится отсылка к детской
книге 1968 г. “Ftnf Finger sind eine Faust”.
2. Товарищ (нем.).

Mann Ulrike Meinhofs schrieb den Roman, den auЊer ihm
niemand schreiben konnte1. К выходу книги приурочены
пресс-конференции, автограф-сессии в книжных магазинах,
читатели могут подписать свой экземпляр: у автора. Везде:
изображения Рёля; а Майнхоф — ни одного, кроме как в бульварной прессе и в романе (где она называется Катариной).
Может быть, Рёлю тоже видится в этом нечто странное; он
признается одному из журналистов, что на ночном столике у
него все еще стоит фотография бывшей жены. Какой Майнхоф? идет в наступление журналист. И Рёль: настоящей; той,
которой она была до того, как начался этот кошмар.

[ 93 ]
ИЛ 7/2022

*

Кр: Вы видели, госпожа Майнхоф?
УМ: Что это?
Кр: Интервью вашего бывшего супруга в “Квик”. Он утверждает, что РАФ взяла вас в “заложники” и что вы вынужденно действовали по приказу других заключенных. А рядом —
статья, которая пытается доказать, что всей террористической деятельностью в ФРГ руководят из тюрем и что вы там
на первых позициях; “мозг” группы: вы раньше слышали
это выражение, госпожа Майнхоф?
УМ: Какого ответа вы от меня ждете?
Кр: В прошлый раз мы обсуждали законы против коллективной защиты. В отличие от меня, вы можете не видеть иронии в том, что пока полиция и обвинение изо всех сил пытаются представить вас отдельными заблудшими уголовными
элементами, пресса и общественное мнение делают общее с
нами дело и воссоздают группу, которую Бубак и его подручные пытаются разрушить.
УМ: Нездоровая реакция нездорового народа. Все смотрят
на человека, и никто — на поступки. И все же человека определяют только поступки. Посмотрите на Ханну.
Кр: Но террор — это же идиотизм.
УМ: Да, в том смысле, что он привел нас сюда. Но ведь вы не
об этом пришли поговорить.

1. Муж Ульрики Майнхоф пишет роман, который не смог бы написать
никто, кроме него (нем.).

Стив Сем-Сандберг. Тереза

20 апреля 1975 года. К Майнхоф является ее ангел-хранитель, Клаус Круассан, в кои веки вороньи крылья убраны в
футляр, а вместо них — небрежно — джинсы и пестрая фланелевая рубашка:

[ 94 ]
ИЛ 7/2022

Кр: Нет. Я пришел поговорить о “воскресшей” группе. Мы с
Энслин оба думаем, что опору и поддержку надо искать в
том, какими представляет вас общество. Бубак пытается
внести раскол между нами, но мы снова и снова должны пытаться сохранить единство; вернуть все к одному-единственному главенствующему принципу, одной объединяющей нас
символической фигуре; в данном случае это Андреас.
УМ: Гудрун хочет, чтобы мы выдвинули Андреаса? Не сказать, чтобы меня это так уж удивило.
Кр: У нас есть все основания полагать, что он лишится своего доверенного защитника; это их способ посеять замешательство среди...
УМ: Значит, смысл не в том, чтобы я что-нибудь говорила, а
в том, чтобы я всего лишь ссылалась на Андреаса.
Кр: Ссылалась на группу.
УМ: Сейчас, в такой решительный момент, вы просите меня
молчать?
Кр: Госпожа Майнхоф, представьте на минутку, что вы та,
кем они вас выставляют. Как бы вы действовали, если бы
знали, что ваши действия будут борьбе во благо? Надо воспользоваться тем, что мы наводим на них такой страх.
УМ: Все это кажется мне совершенной дикостью. Революционные группы подвергаются преследованиям — а вы просите меня ломать комедию?
Кр: Не я. Группа просит вас подумать, при помощи каких
средств можно было бы достичь главной цели.
УМ: Но ведь то, что происходит в Стокгольме, — правда; то,
что произошло с Ханной.
Кр: Прошу прощения, госпожа Майнхоф, но ваша фиксация
на Ханне Краббе чрезмерна и несчастлива. Операция в Стокгольме провалилась. Не забывайте об этом. Давайте лучше
сосредоточимся на том, что может закончиться удачей. Пустить трещины по фасаду обвинения — фасаду мнимой политической легитимности сейчас важнее, чем взорвать посольство. У нас появилась уникальная возможность, нельзя ее
упускать. Слышите, госпожа Майнхоф?
*

29 мая 1975 года: 04.00. Ульрика просыпается от глухого ноющего звука. Когда она садится, звук переходит в знакомую головную боль, от которой едва не взрывается череп. Дышать
трудно, словно ночью кто-то снаружи перекрыл все отверстия, по которым в камеру вливается кислород. И тишина такая же; не как когда ничего не слышишь, а как когда ничего
нет. Обрезаны любые связи с реальными формами существо-

вания. И все же она знает, что день и ночь, без перерыва, ктото сколачивает гробы и клетки, серебряные молоточки ударяют по гвоздям, совсем как сейчас головная боль: чтобы перекрыть любой мыслимый путь к бегству.
Неужели и ее так найдут?
Она поднимается из отражающей звуки темноты, ощупью
пробирается за полиэтиленовую занавеску, к тесной туалетной
кабинке. Две пригоршни воды в лицо; ощущение реальности немного возвращается, она уже может сориентироваться в темной
камере, найти одежду, одеться. Несмотря ни на что, руки еще
принадлежат телу: двумя пальцами она измеряет расстояние между веками, подкрашивает ресницы, мажет губы: быть “персонажем” этого макабрического спектакля.
Потом остается только ждать. Сколько еще осталось; три часа, четыре? Она вспоминает, как Круассан говорил о страхе; их
страхе. Такой видится борьба тем, кто действительно помнит:
революция не ходит на поводке, революция происходит, потому
что она исторически необходима и потому неизбежна. Ульрика,
совсем одна в своей камере, слушает эту неизбежность: после
прозвучавших в Стокгольме выстрелов, один за одним, словно
короткое, сухое щелканье маятника, которое испускали многочисленные отцовские настенные часы: неизбежное напоминание о том, что нечто покрыто забвением, что забвение поэтому
мнимое — так темнота в любой момент может стать проницаемой: “слепой крот истории роет без отдыха день и ночь, пока не
вылезет на свет”; не потому, что хочет, а потому, что должен: само воплощение забвения, вытесненного. Единственная надежда.
Она заплетает волосы, перебрасывает “косу жизни” через
одно плечо, потом через другое. Небо за окном постепенно
светлеет. Но механически, без сияния: словно оно всего
лишь форма, серый стальной каркас, сплетенный вокруг остальных клеток. Теперь она слышит их, бренчат ключи в замке, кто-то, шаркая, приближается. Вот и ее дверь распахнулась. В нешироком, но слепящем луче света вырисовываются
две безликие фигуры:

[ 95 ]
ИЛ 7/2022

Она проходит между ними. Их всегда двое, словно они могут существовать только в паре: один все время впереди, отпирает бесконечный ряд дверей, которые ждут их на пути. Если
бы это происходило на экране телевизора, а скоро так и будет,
эту сцену камеры снимали бы чуть снизу, как когда прославленную актрису снимают с рук, пока она шествует от гримерной по
извилистым театральным коридорам, позади всей машинерии,

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Пора, госпожа Майнхоф...

[ 96 ]
ИЛ 7/2022

до самого выхода на сцену. Но здесь слышен только тяжкий
звук, с которым закрываются двери, и звенят связки ключей;
удаляется шарканье шагов, (шевелитесь, сколько вас можно
ждать); потом ничего: тишина смыкается вокруг самой себя,
словно она одна имеет право проживать в этом месте.
ПРОЦЕСС ПРОДОЛЖАЕТСЯ
(ПРОЦЕСС УЖЕ НАЧАЛСЯ)
Словно в ответном согласии со зрителями, репортер “Зюдвестфункен” склоняется над микрофоном. (Это поистине исторический момент. В первый раз за четыре года немецкая
общественность собственными глазами увидит людей, названных в ФРГ врагами государства номер один!) Между
тем, давка на входе в зал суда уже в первый день такая, что видно только, как бликуют вспышки фотоаппаратов на белых стенах. После проволочки (несколько раз предваряемой криком:
идут, идут...) появляются: Баадер, Майнхоф, Энслин и Распе,
скованные со своими надзирателями; ответственные за безопасность торопятся чуть впереди. О голодовке в знак протеста
сообщалось уже не раз, поэтому удивительно, что почти никто
из собравшихся в зале суда журналистов не озаботился состоянием здоровья заключенных (оно видно невооруженным
взглядом); а вот о выбранной ими одежде и аксессуарах репортеры рассказывают. Немецкая общественность получает возможность узнать, что Андреас Баадер появляется в зале суда,
облаченный в “темно-зеленый пуловер и коричневые вельветовые джинсы”, тогда как Гудрун Энслин предпочла явиться с
ног до головы в черном (“черный пуловер, черные джинсы,
черные спортивные туфли”), что на Распе тоже “пуловер и
джинсы”, а к ним еще красные солнечные очки, тогда как
Майнхоф ради случая убрала волосы в “скромную косу”. Она
измотана, указывает один из журналистов своему коллеге (про
Майнхоф); коллега отвечает: ей в тюрьме приходится хуже
всех. Комментарии, которые так и не попали ни в один текст.
Может быть, не нашлось времени углубиться в тему, или в колонке места не хватило; или же слишком верили крылатому
выражению “лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать”.
(Что в таком случае скажут несколько снимков, сделанных тайком? В мире, где всё есть форма в своем развитии, жизнь, которая
стремится к полному выражению, картинка запечатлевает
лишь то, для чего она предназначена — ничего другого там нет по
определению. Разве не так ты всегда говорила, Ульрика?) А может быть, они просто напуганы, напуганы по-суеверному, как в
прежние времена люди верили, что если долго смотреть чело-

веку в лицо, то его болезни и увечья перейдут на тебя. Боязнь
дурного глаза.
Ульрике Майнхоф (так к ней обращаются во время заседаний) участие во всех этих событиях кажется ирреальным. Она
слышит из динамиков громкий голос председательствующего — Заседание суда начинается. Прошу посторонних удалиться! — потом ее выводят в большой белый зал, словно вырезанный из света, под ажурной крышей движутся люди: не
быстро, скорее беспокойно, словно любое ограничение — это
внешнее препятствие, которое надо как можно скорее преодолеть. (Так ходят люди, привыкшие двигаться свободно.) Сама
она, усталая, благодарно опускается на один из двух предложенных стульев, за барьером справа — лишь для того, чтобы
ее тут же пихнули в бок:

[ 97 ]
ИЛ 7/2022

Прошу обвиняемых встать.
Вас тоже, госпожа Майнхоф.
Председатель суда: господин Теодор Принцинг!
(Кто-нибудь может попросить госпожу Майнхоф...)

Она встает, и в зале суда появляется Принцинг. Вовсе не “человек-лягушка” (с чего ей это почудилось?) — скорее “аист”. Свободно висящее черное одеяние живо напоминает костюмы воронов-адвокатов; но этот человек крупнее, более импозантный,
смотрит явно сверху вниз. Словно все представляется ему в перспективе безусловно пленительной, но все же сложной для рассматривания с высоты птичьего полета.
Председатель на месте; на стол ложатся обвинительные
акты (солидная стопка). Принцинг объявляет заседание суда
открытым и по очереди, по порядку представляет присутствующих, адвокатов со стороны защиты и обвинения.
Слава богу: благое утро.
Ульрика отмечает “обязательных защитников” — вон они
стоят, руки висят вдоль тела; квазивороны с подбитыми ватой плечами.
Никто из них не имеет ни малейшего права...
Стоп. Так не запишется на пленку. Госпожа Майнхоф,
прошу прощения, но так не запишется. Запись нужна
для протокола. Не для меня.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Госпожа Майнхоф!

Дайте договорить до конца.

[ 98 ]
ИЛ 7/2022

Рядом с ней поднимается Баадер. Во время молитвенных
собраний он почти забавлялся, что его “доверенный защитник” больше не участвует в происходящем; теперь он
негодующе орет в микрофон:
Так в чем все-таки смысл этого трюка?
Госпожа Майнхоф — человек, способный сам защищать себя.
(Или способная...)
Госпожа Майнхоф, будьте любезны говорить в микрофон.
Зачем? Микрофоны прослушиваются?
Мы требуем, чтобы нас защищали наши собственные
адвокаты.
Господин Баадер, вы отлично знаете, что закон запрещает коллективную защиту.
Коллективную защиту! Да у него даже адвоката нет!
Вы говорите одновременно, чуть не хором. Это ли не
коллективная защита?
(Да у него чувство юмора есть...)
Прекратите ваши дурацкие шутки.
Господин Баадер?..
У вас два метода, господин председатель. Вы или перебиваете нас, или манипулируете нами при помощи записывающей аппаратуры.
Нам ее навязали...
Госпожа Майнхоф, я вынужден снова напомнить вам о
существовании микрофона. Он на столе, перед вами.

...к тому же замечу, что нам навязали этих защитников, они подчиняются Государственной прокуратуре, и каждое их слово будет направлено против
нас... А что касается микрофона, о котором вы хлопочете, то пусть занесут в протокол: эти ваши микрофоны наводят на мысль, что нас поставили на
прослушку...

[ 99 ]
ИЛ 7/2022

Около моего написано “отрубить гидре голову”. Господин Принциг, можете объяснить, что это значит?
Заверяю вас, госпожа Майнхоф, что...
Какая еще голова, господин Баадер?
Да вот, я обнаружил, что кто-то написал рядом с моим
микрофоном “отрубить гидре голову”. Не подскажете,
что это значит?
Не знаю. Знаю только, что вы препятствуете ходу процесса. Какой в этом смысл? Можете мне сказать, господин Баадер?
Смысл? Но я думал, вы сами все понимаете, господин
Принцинг?
Это же вы притащили нас сюда. Нам-то не особо хотелось в нем участвовать.

Провокации. Согласованная стратегия: как можно дольше откладывать, тормозить переговоры, чтобы на суде разговор
пошел о важных вопросах. Но чем дальше подвигается процесс, тем больше он принимает пародийные, комические
формы; в буквальном смысле “показательный процесс”; действующие лица выходят на сцену, демонстрируют свои трюки, а публика смеется или свистит. Ульрика (она сидит с
краю) все отчетливее понимает: надо отпустить ситуацию, не
препятствовать ходу событий, пусть идут своим чередом;
примерно так она во время “покоя”, когда приходили посетители, сначала думала, надо оказывать сопротивление, но потом думала: они не отстанут, так что какой смысл; впустить
их, и пусть остаются, но не уделять им ни минуты своего внимания. А эта шутовская свита так веселится лишь потому, что
неожиданно захватывает всю камеру: “партизаны” в камуфляже, “пожиратели огня” устроили грандиозное представле-

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[100]
ИЛ 7/2022

ние, вывинчивают лампочки и глотают их целиком, “карлики” прокрадываются под письменным столом, под кроватью,
между стопками книг, корчат рожи (все, что они обнаружат,
порождает на их лицах выражение страха или ужаса) и тем
напоминают ей ее детей, которые тоже предпочитали срезать путь, пробираясь под мебелью. Но без злого умысла.
Злой умысел возникает, лишь когда она сопротивляется.
Суд, процедурные вопросы напоминают ей и о другом: происходящее не ново. Если поразмыслить как следует, этот процесс
шел всегда — пусть параллельно или под спудом других событий.
Остается лишь легкое недоумение: где она была, когда все, что
говорится сейчас, было сказано в первый раз. Наверное, то было
время невинности. Но слова связывали воедино дни и даже недели. Торжественные голоса не меняются, пока что-нибудь (всего
одно слово, перемена привычной модуляции в чьем-нибудь голосе) не пробуждает ее сознания, возвращая ее к жизни.
Госпожа Майнхоф, вы там что, спите?..
Да, можно и так сказать.
Госпожа Майнхоф, что для вас означает “спать”? Спят
ли когда-нибудь террористы, или сон — для других источник отдыха и восстановления — для вас скорее укрытие, куда вы сбегаете, чтобы планировать новые
злодеяния?
(“Все содеянное в тайне — тайно по своей сути.
Все твои правильные мысли наутро окажутся неверными”.)
*

...и, как обычно, мы ждем вопросов слушателей.
Так, вот один вопрос.
Спасибо. Дело в том, что моя дочь одно время общалась, не
хочу сказать, что она принимала активное участие в акциях,
но было время, когда она была сподвижницей кое-кого из активистов РАФ.
В таких случаях много говорят об изменениях личности, и я
хочу знать — она какое-то время жила дома со мной — затрагивают ли эти изменения и, скажем так, ТЕЛЕСНЫЕ
ФУНКЦИИ. А именно: пока она жила со мной, я обнаружила, что У НЕЕ ПОЛНОСТЬЮ ПРЕКРАТИЛИСЬ МЕСЯЧНЫЕ, при том, что ни о какой беременности речи не шло.

Существует ли медицинское объяснение подобному явлению, или просто политическая борьба воспитывает (или, ну,
не знаю, привлекает) определенные ТИПЫ ЛИЧНОСТИ,
не предназначенные, в отличие от других, для репродукции,
и что активисты РАФ по этой причине просто-напросто
ВЫМРУТ?

[101]
ИЛ 7/2022

Что скажете, доктор Принцинг?
Начну вот с чего: явление, встревожившее нашу слушательницу, наблюдают многие родители или родственники юношей и девушек, которых обманом склонили к участию в разных террористических действиях. Стоит помнить, что
многие из этих молодых людей живут в состоянии почти непереносимого напряжения, которое практически разновидность невроза; насколько мы знаем, у женщин под влиянием
стресса в первую очередь нарушается менструальный цикл;
очень часто это первый признак того, что что-то не так.
Но есть и противоположные примеры. Изучая женщин-участниц революционных группировок Латинской Америки,
антропологи обратили внимание на их ПОРАЗИТЕЛЬНУЮ
ФЕРТИЛЬНОСТЬ. Зафиксированы случаи, когда у женщин
бывало по ТРИ-ЧЕТЫРЕ МЕНСТРУАЛЬНЫХ КРОВОТЕЧЕНИЯ В МЕСЯЦ.
Не возьмусь толковать такие отклонения, но в подобных
случаях нелишне обращать внимание на все расстройства и
изменения, даже если они кажутся безобидными, и сразу же
бить тревогу.

Госпожа Майнхоф устала. По причине психологического давления, которому непрерывно подвергаются
она и другие заключенные и доказательство которого
теперь очевидно суду, прошу разрешить госпоже
Майнхоф покинуть слушания.
Госпожа Майнхоф устала. На ней круглые, в стальной оправе очки; серый вязаный свитер, черные джинсы, как у нас; и
как и мы, она иногда устает. Когда двое вооруженных охранников выводят ее, некоторым в зале кажется, что она улыбается.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Внезапный приступ хриплого кашля заставляет Майнхоф
резко согнуться над столом. Динамики выставляют ее внутренности напоказ не хуже рентгена: органы дыхания выворачивает наизнанку.
Встает один из доверенных защитников:

Принцинг коротко советуется с адвокатами обвинения и
защиты; потом объявляет: заседание на сегодня окончено.
Скрежещут отодвигаемые стулья. Зал пустеет.

[102]
ИЛ 7/2022

“ДРУГОЙ ” ШТАМХАЙМ
Какая ирония: здоровье террористов всерьез беспокоит человека, дело которого — позаботиться о том, чтобы они вообще были стерты с лица земли. Из своего Штамхайма — судя по
технической аппаратуре, скорее диспетчерской и студии звукозаписи, чем камеры-одиночки — Херольд внимательно следит за игрой защиты и обвинения в кошки-мышки. Со стороны стратегия защиты выглядит успешной: слушания то и
дело переносятся, и так как боевики в разгар усталости и скуки начинают дурачиться, происходит неизбежное: впервые
после теракта в Стокгольме заключенные рафовцы завоевывают симпатию так называемого “Мнения”. И Херольд не отчаивается. Проходят дни, говорятся вещи, которые иначе
вряд ли были бы сказаны, и в хитросплетении обещаний, поручительств и угроз обнаруживаются уязвимые места (ложные выводы, оговорки), вскрываются намерения, которые
иначе не явились бы на свет божий; держа их в поле зрения,
Херольд продолжает работу. Детали раскрывают общую
картину, повторяет он осаждающим его журналистам (после
экстраординарного вклада в поимку рафовцев Херольд делается чем-то вроде оракула: Спроси Херольда — любимая игра
у тех, кто ищет необходимый материал для ежедневных репортажей из Штамхайма); еще он подчеркивает, как важно
отвечать на каждый стратегический выпад со стороны РАФ
контрстратегией, и лучше, если эта контрстратегия базируется на том, что их стратегией не предусмотрено: не впадать в
бешенство, прислушиваться к себе: предлагать сотрудничество там, где рафовцы начинают сопротивляться.
Свою речь он обычно начинает словами Они нас ненавидят; потом:
Вы должны понять масштабы этой ненависти. Она не
имеет ничего общего с тем, что мы делаем или кто мы
такие. Они ненавидят нас просто потому, что должны
ненавидеть; иначе они бы не выжили. Именно поэтому
мы ответим оружием, которое есть у нас: не ненавистью, но самообладанием, систематичностью, порядком. В долгосрочной перспективе, единственной перспективе, которая идет в счет, мы победим, по той же
причине, по какой организм благодаря иммунитету по-

беждает инфекцию, которая в него проникла и которая, как кажется, его одолеет; победим не потому, что
мы физически или морально лучше вооружены, а просто потому, что таков естественный процесс.

[103]
ИЛ 7/2022

Кр: Вам нехорошо, госпожа Майнхоф?
УМ: Я превосходно себя чувствую. Просто я как карп; время
от времени мне нужно подниматься на поверхность,
чтобы глотнуть воздуха.
Кр: Как и нам всем. Я принес вам кое-какие бумаги, госпожа
Майнхоф.
УМ: Бумаги?
Кр: Документ, который дает мне право говорить от вашего
лица, если вы, будучи измученной, а пытка изоляцией
измучила вас, сочтете стрессом для себя присутствовать на судебных слушаниях, намеченных на сегодня,
завтра или на любой другой день.
УМ: То есть вы станете свидетельствовать вместо меня?
Кр: Да.
УМ: Кто дал вам такое право?
Кр: Ну что вы, госпожа Майнхоф; я же ваш представитель.
Это всего лишь формальность.
УМ: Гудрун и Андреас уже в курсе?
Кр: Если бы состав группы был другим, я сказал бы, что действую по поручению Гудрун и Андреаса. Но их присутствие не всегда желательно. Мы не сможем с достаточным

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Но речь в свою защиту — это одно: тот, у кого в запасе имеются аргументы и кто может сложить их в осмысленное целое,
всегда “прав”. Быть “правым”, однако, не означает давать достоверное описание реальности: действительность устроена гораздо сложнее. Когда журналисты разбегаются, чтобы воспроизвести его слова во всех ежедневных и еженедельных газетах
страны, Херольд мучается теми же сомнениями, какими когдато мучился Гегель, понявший, что есть, конечно, утверждение
и контрутверждение, тезис и антитезис, весь этот диалектический марш через историю; но этого недостаточно. Рациональность можно описать, иррациональность — тоже (пока удерживаешься в рамках рационального понятийного аппарата);
но стоит выйти за рамки этой полярности, и ты окажешься в
совершенно ином царстве. Бывают еще и: аномалии. У Херольда есть условное обозначение для таких аномалий: острова. На
такой вот остров и бежала Майнхоф.
Сети раскинуты. Даже прослушка не требуется. Херольду
достаточно протоколов, которые ему регулярно поставляют:

[104]
ИЛ 7/2022

основанием утверждать, что пытка изоляцией имеет губительный эффект, если будем каждый день являться
на суд свежими и довольными жизнью. Верно?
УМ: Но ведь пытка — реальность.
Кр: Пусть так. Но не нам принимать решение. Здесь, как и во
множестве других случаев, наша судьба — в чужих руках.

Херольд в достаточной степени полицейский, чтобы сознавать: состав этой группы — альфа и омега для человека, желающего понять, почему она держится так долго и почему
трения между отдельными ее членами проявились только
сейчас. Психология — еще не весь клей, который удерживает
членов группы вместе; Херольд меняет личину и оборачивается средневековым студиозусом, погруженным в старинные
трактаты по врачеванию. Именно там, мнится ему, мерцает
намек на ответ, он все больше склоняется к Галенову учению
о силах природы и локализации болезней.
Согласно Галену, все болезни можно объяснить сбоем в замкнутой системе. Системе, которая, однако, весьма проста: четыре телесные жидкости — кровь, слизь и желчи желтая и черная
соответственно — смешиваются, создавая гармоничное состояние. Дисгармония, от которой проистекает состояние болезненное, причиняется всегда переизбытком одной из указанных
жидкостей. Если изучить ядро группы РАФ в соответствии со
схемой гуморальных патологий, получим интересную картину:
БААДЕР (переизбыток крови) — САНГВИНИК
РАСПЕ (переизбыток слизи) — ФЛЕГМАТИК
ЭНСЛИН (переизбыток желтой желчи) — ХОЛЕРИК
МАЙНХОФ (переизбыток черной желчи) — МЕЛАНХОЛИК

Галенова схема невероятно хорошо ложится на личностные характеристики рафовцев. Но в первую очередь Херольда все же интересует, каким образом недостаток или дефект в
каждом отдельном характере (назовем это переизбытком той
или иной телесной жидкости) может компенсироваться на
сверхиндивидуальном уровне, благодаря социальному взаимодействию между членами группы.
У Херольда свои предрассудки: он верит, будто телесные соки смешиваются в пределах группы — так вещества, которые
полагаешь неопасными, вместе образуют взрывчатку; но что будет, если один из четырех темпераментов отделится от других?
Эта мысль внушает ему крайнее возбуждение; до тех пор,
пока чтение Галена и Гиппократа не побуждает его смотреть
на вещи с известным скепсисом. Он ведь ищет не механиче-

ское объяснение, а, скорее, символический образ ; как он ранее объяснял журналистам — воссоздать целое через изучение подробностей.
Очевидно, что если группа сейчас отделяется от Майнхоф
(которая до этого придавала ей вес и материальность, как она
придавала группе социальную и политическую легитимность),
то это чтобы “прийти в себя”: ускорить движение по нейронным
путям. Если Майнхоф отделить, как она станет реагировать? Если вышеуказанное объяснение верно, качественно она не изменится, она, скорее, еще глубже погрузится в свою “природу”. Чтобы это погружение не кончилось ослеплением и бессилием, ей
придется искать образцы, представителей своей породы: людей
с тем же темпераментом, что и у нее, и которые ранее оказывались в подобной ситуации. Херольд сверяется со своим списком
“принудительно изолированных” и сразу же находит нескольких
возможных кандидатов: Роза Люксембург, которая в тюрьме непрерывно занималась растениями своего ментального гербария
и которая после самоубийства “духовного брата” Ганса Дифенбаха писала своей подруге Соне Либкнехт, что решила оставить ботанику ради геологии; или Антонио Грамши, который в схожих
обстоятельствах оставил текущую политику ради того, чтобы,
опираясь мыслью лишь на стены, писать о западной философии.

[105]
ИЛ 7/2022

Как могут обозначиться контуры этого отдельного, но явно обитаемого континента? Херольд мучается этим вопросом, пока во время своих античных штудий не натыкается на
ответ у Геродота, который излагает в “Истории” рассказ о
некоем Фере. Некогда опекун спартанских царевичей, Фера
“устал подчиняться другим” и задумал основать собственное
царство на острове близ ливийского берега, где его дом и откуда он ведет свое происхождение. Далее в мифе остров, которому отныне суждено носить имя Фера, опускается глубже
остальных: когда Фера наконец погибла (в облаке камней и
пепла), то вся минойская культура обратилась в руины.
Правда об утопиях в том, что это всегда рассказ о прошлом, которое является в новом обличье. Теперь Херольд

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Птица моя, вся культурная история человечества, которая по самым скромным подсчетам составляет несколько десятков тысячелетий, основывается на “решениях одних людей насчет других
людей”, и корень этого — в материальных условиях жизни. Лишь
долгое болезненное развитие может изменить это положение вещей, сейчас мы — свидетели одной из этих болезненных глав, и
вы спрашиваете: зачем это все? Зачем — — — вообще говоря, не
термин для жизни во всей ее полноте, во всех ее формах.

[106]
ИЛ 7/2022

вспоминает: Энслин называла ее Терезой. Учитывая религиозное прошлое Энслин, она могла иметь в виду только кармелитку с этим именем1, которая одна, изолированная, преданная своими, реформировала католицизм. Место и имя: нужно
ли что-нибудь еще? Херольд, не в силах больше терпеть,
включает диктофон и выходит в Сеть:
(Оптипирин, долантин, долвиран:)
Вам что-нибудь нужно на ночь, госпожа Майнхоф?
А, это вы, господин Лягушка? Как обстоят дела в фекальной
отрасли?
Гудрун назвала вас Терезой.
Этого имени нет в списке пассажиров.
Остров настолько глубоко ушел под воду?
Вы что, издеваетесь?
Знаете ли вы, что слово “изолировать” может происходить от итальянского “isola”2?
Не понимаю, к чему вы клоните.
На каком острове вы обитаете, госпожа Майнхоф?
На всех, про которые вы думаете, что я не там.
А теперь издеваетесь вы.
Но вы не понимаете сути, господин Лягушка. Вы говорите об
островах так, будто это места, которые кто-то отделил с
определенными намерениями. Но остров может быть и местом отдохновения. Никаких скрытых намерений. Как с посылками, когда на почтовом бланке пишут: “продленный
срок хранения”.
Чтобы потом, когда их будут забирать, они взорвались?
Не знаю, толковать ли ваши слова как проявление наивности
или преувеличенного уважения. Последнее, разумеется, льстит.
1. Тереза Авильская.
2. “Остров” (итал.).

Полагаю, вам известно, что Энслин собирается отдалиться от вас.
В каком смысле?
Ну ведь адвокаты хотят представить суд как политический процесс?

[107]
ИЛ 7/2022

Это и есть политический процесс. Даже вы не можете этого
оспаривать. Те, кто считает, что на их стороне порядок и закон, ставят условия тем, кто изголодался по другому порядку
и более человечному закону. О чем это, если не о политике?
Давайте скажем, что он может рассматриваться как в
большей степени политический, нежели другие. Что защитники хотят прийти к компромиссу по этому пункту.
Вы имеете в виду что-то конкретное?
Признать участие в некоторых нападениях, например, на
штаб-квартиру американской армии во Франкфурте и Гейдельберге, и отказаться от ответственности за другие — как,
например, нападение на концерн Шпрингера в Гамбурге.
Но это же абсурд. Шпрингер и его фашистская пресса столько лет распространяет американскую военную пропаганду;
вот где самая отрава. Как эта сволочь может утверждать
что-то другое?
Обращаю ваше внимание, госпожа Майнхоф, что наш разговор записывается на пленку.

Госпожа Майнхоф, в те дни вы были в Гамбурге; нам известно, что письмо с признанием написали вы. А ваши контакты
с Герхардом Мюллером и Клаусом Юншке, которых мы с
очень вескими основаниями подозреваем в убийстве полицейского Герберта Шунера во время ограбления банка в
Кайзерслаутерне, в то время участились. И вы собираетесь
отрицать...
Какая разница, в чем я признаюсь или что отрицаю. У меня
все равно отняли право говорить.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Какая разница. Та, кого вы называете Терезой, сейчас говорит вам одно, а завтра утром, когда вы станете слушать запись, скажет другое.

Я в этом не так уверен.

[108]

Что вы предлагаете мне, кроме возможности сойти? Вы перебросили мне сходни, разве не так?

ИЛ 7/2022

Вы больше не член команды. Вы сами это сказали.
Что было бы хладнокровно совершенным предательством! Во
всяком случае, это утверждение, господин Лягушка, на вашей
совести. Только вы, с вашим неприкрытым бесстыдством, осмелились бы предположить подобное.
Но кого предает Тереза? Подумайте, госпожа Майнхоф?
Что вам все-таки нужно?
Пробиться глубже.
Вы и так уже далеко зашли. Разве нет границ вашим попыткам проникнуть вглубь?
Нет.
Почему?
Потому что это “против природы”.
Некоторые сформулировали бы именно так.
В таком случае вынуждена вас разочаровать.
Вам подобные рано или поздно всегда оказываются у грани,
где одного только понимания недостаточно. Придется перейти эту границу, а на это у вас, несмотря на все ваши ресурсы, мощностей не хватит.
В таком случае мне придется принять эту границу и попробовать идти дальше другими путями.
Вы пытались, господин Лягушка. В каком-то смысле я вас за
это уважаю. Вы ищете одну границу, я — другую. Вряд ли они
когда-нибудь совпадут. Я боюсь, что вы, как и я когда-нибудь,
умрете, так и не достигнув своих сокровенных целей, не воплотив честолюбивые мечты. Быть может, приготовиться
к этому есть добродетель более высокая, чем то, чего вы, по вашим словам, добиваетесь.

МЕЖДУЦАРСТВИЕ
Ульрика идет по коридорам седьмого этажа. Ходит во сне?
Скорее наоборот: единственная неспящая среди моря спящих.
Заключенные вытянулись на матрасах вдоль стен в коридоре. Андреас дальше всех, с краю, рука на полу (свет падает на
выступающие вены предплечья); Ян, как всегда, в углу, прячет
под собой радио или магнитофон (хриплый голос вытягивает
тонкую нить мелодии — она едва узнает песню: Mary, she’s my
friend, yes I belive I’ll go see her again...1). Заключенные в прогулочном дворике, выше: кусок бледно-голубого неба, изрезанного стальной сеткой; холод чувствительный для этого времени года, облачка пара изо рта заключенных. Взгляд-улыбка
Энслин привычно рыщет на уровне пояса; тот же взгляд-улыбка говорит, я знаю больше, я вижу больше (подразумевается: чем
ты можешь вообразить в самых своих разнузданных фантазиях). Заключенные в своих камерах. Перед открытой дверью
сидит на краю кровати Андреас, листает комикс с Минни Маус, одновременно поглаживая себя правой рукой по промежности, снова музыка (Everybody knows, that baby’s got new
clothes, but lately I’ve seen her ribbons and her bows have
fallen from her curls...2), которую прерывает более сильный
голос:

[109]
ИЛ 7/2022

но его торопливо заглушают. Мастера, спецы по замкам и засовам, уже скрежещут своими стальными инструментами у дверей отделения, Ульрику отводят к себе, к своему, к своим; и все
есть, как есть: дни бегут один за другим, полные каких-то занятий, разговоров, споров, обсуждений, свиданий с адвокатами,
оценок, и если временами кажется, что все это образует плотность и структуру, похожие на плотность и структуру реальности, то оно так же быстро выцветает до картинки (словно то,
чему она сейчас свидетель, уже было или скоро будет, а потому
не укоренено в “сейчас”). Отделение Ульрики от остальных завершилось, и то, что раньше проходило под рубрикой “уста-

1. Мэри — моя подруга; верю, что снова увижу ее... (Англ.).
2. Все знают, что у малышки новый наряд, но потом я увидел, что ленты и
банты упали с ее кудрей... (Англ.).
3. Представляем вашему вниманию программу СЛЕПОЕ ПЯТНО. Для вас,
испорченные характеры! Вы ведь не просчитались?.. (Англ.)

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Introducing BLIND SPOT, the program for all of you with
faulty characters. Wouldn’t like a mismatch, would you?..3

лость” или “скука”, перешло в почти физическое чувство равнодушия, когда внимание включается, лишь когда его к тому принуждают; иначе — ничего: даже ожидания больше нет.

[110]

*

ИЛ 7/2022

Весь этот мир мог бы быть совершенно нем, если бы чужие
пространства не вламывались в ее собственное.
Как все-таки удивительно: что стены могут быть такими
твердыми и неподатливыми — и в то же время такими тонкими, а прошлое столь далеким, что теперь с трудом принимает
форму воспоминания, и в то же время столь мощным и напористым, что вбирает всю ее суть, формирует ее.
Когда она как-то вечером поднимает глаза от пишущей машинки (очередное письмо Ханне, рутинная формальность:
затасканные до дыр лозунги об усилить готовность к войне
на два фронта и завершить подготовку кадров), то видит
Клауса. Он стоит, словно в гостиной дома в Бланкенесе, так
близко, что ей даже кажется — она чувствует, как мягко давит
ковер на босые ступни, запах Клаусовых сигарет. В руке у
Клауса стаканчик виски; он жестикулирует этим стаканчиком, как жестикулируют, когда стакан нужен только, чтобы
придать эффектности произносимым словам, и она невольно
отвлекается, говорит (как могла бы сказать тогда, в голосе
принужденная ирония): я прочла твою книгу, Клаус, но Клаус
недосягаем для ее голоса, он продолжает говорить и жестикулировать, теперь еще настойчивее: обращаясь к кому-то, кого
она не видит, чьего присутствия она даже не ощущает.
От чувства, что она одновременно присутствует в этой сцене и в то же время выключена из нее, Ульрику накрывает волна ужаса и тоски; но иногда такие “вторжения в пространство”
приносят облегчение, почти покой. Она отчетливо ощущает
запах нагретого, омытого водой асфальта, как когда на рассвете возвращалась в квартиру на Куфштайнерштрассе, просидев
всю ночь за рабочим столом; тогда — как теперь: усталость, вымотанность, но и ощущение расширенного присутствия. Словно ей не нужно больше измерять город каждым своим шагом,
он как будто весь в ней со своей шумной толкотней, с накалом
противоречий: ходит вместе с ней по пустым улицам. Род восторга, который тут же превращается в свою противоположность, и вот уже она стоит в тесной очереди в кассу универмага: помнит, что надо успеть на еще одну встречу с Дучке и
другими из внепарламентской оппозиции, и где-то в ней тянущее чувство вины (надо купить что-нибудь детям, откупиться);
голос в очереди позади нее восклицает: так вот что вы называете солидарностью с рабочим классом, госпожа Майн-

хоф, так отчетливо и с таким презрением, что она испуганно
оборачивается.
Она чувствует, что теряет способность ориентироваться в
тесной камере, и прорастает ненависть ко всем предметам,
сосланным сюда вместе с ней: к письменному столу и стулу у
стола, к койке и к полкам, к пестрому бурому покрывалу, к
гнусной полиэтиленовой шторке, закрывающей угол с унитазом и раковиной: за то, что они вообще стоят там и чего-то от
нее требуют: хотя бы за то, что ей приходится уклоняться
сантиметров на десять чтобы не удариться бедром о край стола, на четырех-пяти квадратных метрах, которые составляют
ее урезанное жизненное пространство.
Может быть, именно здесь и кроется источник самого тяжкого, тоскливого страха. Когда даже мертвые предметы пробуждают горечь и озлобление, то ненавидишь уже не себя, это
ненависть к чему-то другому и более глубокая: к самой нити
жизни, той, что связывает меня с моими движениями, в том,
что есть реализация акта воли в пространстве (даже если речь
о какой-нибудь ерунде — сходить за стаканом воды, например);
и надо потом уснуть, тем самым избежав осознания всего этого
и ощутить или вспомнить, как ощущала: не-присутствие в своем собственном теле.

[111]
ИЛ 7/2022

Напиши напротив: “предатели”.
Неясное воспоминание о вонючих туалетах Свободного
университета; о запахе чужих духов, но она помнит и зеркала
над раковинами, исписанные политическими лозунгами или
просто непристойностями. Наклонись вымыть руки — и
встретишься со своим лицом в зеркале, и всегда есть точка, в
которой петлеобразный узор букв расползается, чтобы взамен него проступил контур твоего собственного изображения. Лицо затеняется, искажается; перетекает в надпись, и
лицо, которое возвращает тебе зеркало, твое и не твое одновременно. Но оно реальнее твоего лица, ибо именно это изображение застынет в стекле, когда ты отвернешься.
Такой эффект имеют слова Энслин, когда они встречаются
в коридоре или после какого-нибудь прерванного собрания:
отрадно видеть, что плохое самочувствие тебе на пользу,
Ульрика; или: кто-то отравляет здесь воздух, хорошо бы
проветрить. Проекции вины; слова остаются, светятся, как
надписи, еще долго после того, как объект проекций замкнулся перед окружающим миром или торопливо встал и вышел.
Ходить во сне, медленно и неуверенно, словно по топкой
кромке быстро пересыхающего моря; думать (это не решение,

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[112]

даже не осознанный акт воли, просто желание удержаться, не
выпустить из рук то, за что держишься): надо выйти вперед и
свидетельствовать, в последний раз, не ради себя, не ради них, но
ради всего того, что иначе утратило бы всякий смысл...

ИЛ 7/2022

РЕПЕТИЦИЯ ПЕРЕД ВЕЛИКИМ МОЛЧАНИЕМ
В конце апреля — в мае 1976 года выдаются несколько дней
подряд, когда внутреннее молчание выворачивается наизнанку. Типографские рабочие объявили забастовку; газеты
не выходят. В первый раз за много лет Херольду приходится
ехать на работу с пустыми руками. Не за что зацепиться мыслью: есть только болтовня телохранителей и промельки Висбадена за тонированными окнами лимузина: люди в движении на тротуарах, в беспокойном ожидании на каком-нибудь
переходе; зеркальные витрины, забранные решетками фасады банков; камень, металл. Но всё: немо, утратило смысл; как
если бы внешний мир сейчас, когда жизненно важная информация не пробивается наружу, тоже страдал от амнезии.
Еще один цикл завершился? Главный полицейский начальник государства тоже постигает, каково оставаться отрезанным, изолированным, с оборванными или блокированными коммуникациями. Сегодня, когда он подключался к Сети,
у него было странное предчувствие. Но и Сеть безвольно провисла; никаких вибраций не передает. Херольд нетерпеливо
набрасывается на сотрудников. Отсутствие дисциплины, говорит он в числе прочего; а еще говорит — людей не хватает;
за чем следует (эту сентенцию потом будут часто цитировать): необходимо даже во время отдыха быть готовыми к
чрезвычайной ситуации. Но слова падают пустые. Чтобы
звучать реально и достоверно, голосу нужно присутствие других голосов. Херольд включает радио, настраивается на АР,
dpa и Рейтер, выясняет из новостей, что “ночь прошла спокойно” (только про температуру сказали, что она на два градуса выше нормы для этого времени года), и воздвигается мало-помалу голосовое пространство вокруг информации,
которую он регулярно отсеивает: успокоительный стук шагов
по длинным гулким коридорам, двери открываются и снова
закрываются; люди тихо переговариваются, чтобы потом, совсем как в кинозале, постепенно замолчать:
Госпожа Майнхоф, вы оказали нам редкую честь.
Позвольте спросить, что побудило вас именно сегодня
принять участие в слушаниях?

Уж точно не погода.
Господин председатель, защита желает выступить с
возражением.

[113]
ИЛ 7/2022

Как, опять? Ну что ж. Как говорится, я весь внимание.
Заключенных умышленно держат в условиях, пагубно
влияющих на их здоровье. Слова компетентных лиц о
том, что от продолжительной изоляции здоровье заключенных будет ухудшаться и дальше, не тревожит
судей, которые уже давно переложили ответственность за плохое самочувствие заключенных на самих
заключенных.
Честно сказать, не понимаю, к чему вы клоните, господин Плотнитц. Высший суд уже отклонил жалобы на
условия содержания, сославшись на правила безопасности — они обусловлены тем, что заключенные ни на
йоту не отступают от целей Фракции Красной Армии.
Это судебный произвол! Как может сидящий в изоляции
заключенный донести до судебных властей, что он изменил свое поведение? Как? Как он может сделать это в обстоятельствах, когда запрещено любое, вообще любое проявление жизни? Заключенному в изоляции остается
одна-единственная возможность дать понять, что его поведение изменилось, и это — предательство. Никакой другой возможности у изолированного заключенного нет. Это
означает, что в изоляции есть две возможности: либо...
Госпожа Майнхоф, я не вижу, как это связано с возражением.
Или вы принудите заключенного молчать...

...то есть человек от этого умрет, или вы принудите его
говорить. А это — признание и предательство. Это пытка, да, именно пытка, пытка изоляцией, и цель у нее та
самая — напугать заключенного, чтобы наказать его,
сбить с толку.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Госпожа Майнхоф, призываю вас...

*

[114]

Энслин (шепотом) Баадеру:
Неужели я слышу это прелестное словечко — предательство?

ИЛ 7/2022

*

У Херольда тоже под рукой готовое толкование (“она проглотила наживку, сейчас дрогнет”); звонит Бубаку:
— Скажи, Зигфрид, сколько крови можно выпустить из
человека, прежде чем он потеряет сознание?
— В пересчете на литры или на людей?
— В пересчете на РАФ и Майнхоф. Мне кажется, она явно вот-вот дрогнет.
— И ты хочешь ей помочь? Учти, Хорст, обыски в камерах до сих пор не дали результата. Но мы всегда можем попробовать еще...
— В любом случае потеря крови становится ощутимой,
на грани обморока. Тебе, наверное, тоже так кажется?
*

С целью доказать, что правительство США своим военным вторжением во Вьетнам и Камбоджу совершило преступление против международного права и, следовательно, одним из правомерных вопросов данного судебного
процесса может стать вопрос о том, насколько оправданным в свое время было применение силы против армейских единиц США на территории Федеративной Республики Германия и взрывы на военных базах США во
Франкфурте и Гейдельберге, мы предлагаем вызвать в качестве свидетелей следующих лиц:
Бывшего президента Соединенных Штатов Америки:
РИЧАРДА М.НИКСОНА
Бывшего министра обороны Соединенных Штатов
Америки:
МЕЛВИНА ЛЕРДА
А также:
ВИЛЛИ БРАНДТА
ГЕЛЬМУТА ШМИДТА
ЛЮДВИГА ЭРХАДТА
ГЕОРГА КИЗИНГЕРА
ВАЛЬТЕРА ШИЛЯ
Но ведь это абсурд!

Это, можно сказать, попытка перевести процесс на политические рельсы...
Госпожа Майнхоф! Куда это вы, госпожа...
Госпожа Майнхоф просит разрешения покинуть слушания. Она говорит, что ее мучит головная боль.

[115]
ИЛ 7/2022

*

...отвечу нашей слушательнице, что подобные ХРОНИЧЕСКИЕ ГОЛОВНЫЕ БОЛИ могут быть вызваны самыми разными причинами. Плохое и нерегулярное питание; конечно
же, стресс, вкупе с клинически легко определяемыми причинами вроде низкого кровяного давления.
Если ваша дочь к тому же страдает бессонницей или имеет
другие расстройства сна, вялость или отсутствие аппетита, я
бы посоветовал как можно скорее проконсультироваться с
врачом.
Дополнительно стоит обеспокоиться тем, что подобное состояние часто имеет ПСИХОСОМАТИЧЕСКИЕ причины,
то есть расстройства поведения, которые сигнализируют о
других проблемах. Если ваша дочь страдает комплексом неполноценности, депрессиями или испытывает страх перед
авторитетами, я бы предложил обратиться к психологу...
*

Я хочу только подчеркнуть, что мы просто стремились
получше вооружиться. Если нас что и угнетало из произошедшего в 1972 году, так это несоответствие между
нашими головой и руками. Если в двух словах, то вот:
Будучи организаторами и членами РАФ с 1970 года, мы
вели борьбу в рамках этой организации и участвовали в
разработке ее структуры и политической линии. Теперь
мы берем на себя ответственность за нападение на штабквартиру ЦРУ и штаб-квартиру 5-й армии США во Франкфурте-на-Майне, а также на штаб-квартиру США в Гейдельберге.
Мы также принимаем на себя ответственность за акции различных групп — например, за нападение на концерн Шпрингера. Однако мы не знали об этих акциях, не
были согласны с их концепцией и отвергали форму, в которой
они проводились.
Ложь, все это абсолютная, откровенная ложь.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Госпожа Энслин, вы тоже хотели прокомментировать
требование защиты?

*

Госпожа Майнхоф?

[116]
ИЛ 7/2022

К сожалению, она не может сегодня присутствовать на
слушаниях, господин председатель. Она заявляет, что все
еще страдает от головной боли.
МОЛИТВЕННОЕ ПОКАЯНИЕ
(Один на один с Энслин)
И снова они сидят, будто две сестры: склонились друг к
другу над столом в комнате для свиданий. Кромки льда на лице Энслин, кажется, растаяли. В голосе мольба и в то же время совершенно новая всеохватывающая вера. Энслин говорит о том, что называет осадным положением (постоянное
наблюдение за политическими заключенными в тюрьмах
страны); о необходимости оставаться в глазах общества политической силой, с которой считаются (а как иначе хоть
сколько-нибудь веско требовать изменений в Германии, как
привлечь общественное мнение к вопросу о выводе американских войск из страны, усилить гуманитарную и экономическую помощь освободительному движению в странах
третьего мира: освободительное движение всегда начиналось там, если на них надежды не будет, то как нам рассчитывать на перемены в Германии?); она говорит о необходимости если не забыть, то хотя бы временно закрыть глаза на
политические противоречия более личного свойства (всем
известно, как ты ненавидишь немецкую прессу, Ульрика,
и эту ненависть можно понять, учитывая твое журналистское прошлое в органах фашистской пропаганды; но не
дай ненависти ослепить тебя...).
Майнхоф во время этой беседы говорит очень мало; потом произносит: они бастуют. И на слове бастуют автоматически включается записывающая аппаратура:
УМ: Они бастуют.
ГЭ: Кто — они?
УМ: Те, кто печатает газеты.
ГЭ: Это очень плохо. Доносить до людей то, за что мы сегодня боремся в суде — нешуточное дело.
УМ: Разве ты не видишь, что это образцовая акция? Единственный правильно организованный бунт. Типографские рабочие покинули рабочие места, и шпрингеровское вранье застопорилось.

ГЭ: Я тебя не очень понимаю. Ты же из тех, кто не верит
в восстания, если ими не руководит какой-нибудь образованный человек.
УМ: Если такое руководство связано с собственной волей
масс — да. Здесь я говорю не о нравственности кадров.
ГЭ: Значит, ты считаешь, что дело не в них, а в нас.
УМ: Нет, дело во мне. В конечном итоге дело только во мне.

[117]
ИЛ 7/2022

*

(Маленькая ложь: часть большой правды?)
Потом Энслин, в присутствии группы, засвидетельствует,
что разговор велся в атмосфере доверия и доброжелательности, что, когда Майнхоф покинула комнату свиданий, ей
явно стало легче; словно она (если и дальше верить Энслин)
наконец исповедалась в чем-то, что ей — и не только ей —
было тяжело носить в себе.
СУНДУКИ ВЛАСТИ
Остается задача: как описать состояние, которое не меняется? Описание постоянно утекает вперед — предвосхищает,
предсказывает, устраивает, исправляет. А вот состояние замерло на месте. И когда только описание успело так далеко умчаться от своего предмета, что единственное, что оно может
передать — это видимость действительности, характер слов,
которые просто стоят там, натыкаются друг на друга, риторическая шелуха, под которой — никакого содержания? И в то же
время само состояние остается, и оно в своем не поддающемся
описанию постоянстве реальнее и дольше чего угодно еще.
*

Ты как все: суются то к одним, то к другим: словно хоть
что-нибудь можно изменить таким трусливым и извращенным способом. Но подумай — у всех, к кому ты обращаешься, движение за гражданские права в США,
Amnesty, у всех есть свой интерес превратить твои слова в свои действия. Они — СУНДУКИ ВЛАСТИ. Так же,
как Брандт, когда говорит о “нормальном состоянии”,
хочет аккуратно распределить все по своим крепким
формам для отливки, но форма, о которой он говорит,
не материальна — он не защищает естественное поло-

Стив Сем-Сандберг. Тереза

Штутгарт-Штамхайм, 8 мая 1976 года, 21.20. Ульрика за пишущей машинкой, Ханне:

[118]
ИЛ 7/2022

жение вещей; она идеологическая. Так же и с тобой. Тебе снова и снова говорят, как должны обстоять дела, а
ты поддакиваешь. НО ВЕДЬ ТЫ ЗДЕСЬ. Тот интернационализм, за который ты борешься и к которому благодаря РАФ принадлежишь, не есть интернационализм
международных организаций вроде ООН и Женевы;
он — борьба, ВОЙНА. На войне нельзя ориентироваться на слухи; исходить можно только из фактов в контексте классовой борьбы. Если у тебя в изоляции не
хватает сил крепко держаться за реальность и сделать
ее понятием, ты и дальше будешь защищать существующий строй, ты закончишься, ты заболеешь, т.е. принесешь нездоровые обстоятельства в реальность, а это
никуда не годится. ТЫ ЗДЕСЬ, ТЫ ТА, КТО ТЫ ЕСТЬ,
КОГДА ТЫ ЗДЕСЬ, и должна ею оставаться: БОРЬБА
ПРОТИВ СИСТЕМЫ, первое средство отчуждения:
СУНДУКИ ВЛАСТИ, куда они хотят тебя засунуть.
*

21.35. Ульрика за машинкой, больше не пишет. Откуда-то доносится шум мотора, она различает глухое “так-так-так” вертолетных лопастей; потом однообразный стук — вертолет взлетает. Потом зов, Ульрика! (похоже на голос Энслин), и: ...не
доверяй никому, как будто так. Она бросается к окну, виснет
на нем, одновременно крича вверх, в вентиляцию: Гудрун? Голос тонет в отдаленном грохоте вертолетного винта, череда
быстрых промельков через камеру, потом — ничего.
Она так и стоит лицом к двери; пора ожидать, когда вокруг привычно сомкнется тишина: не торопись, сначала соберись с мыслями. Из туалета слышен слабый, но непрерывный
звук льющейся воды. Она слушает, но не слышит. Чего хотела Гудрун? Может, ответить ей? Но потом она думает — может
быть, все же не отвечать; эхо взлетевшего вертолета исказит
ее голос.
Но вода все льется.
Она толкает дверь, отдергивает занавеску: и делает шаг
прямо в стену влажного жара.
От горячей воды, которая сочится из крана, уже запотело
зеркало над раковиной. Она поднимает крышку унитаза и видит, как длинные мягкие жилки сбегают из бачка по сливу.
Внизу подрагивает, подергивается вода, словно (прочь от
этой мысли) живая.
По всему телу расползается странная усталость. Разумные
объяснения (прокладка лопнула) уплывают из головы. В мозгу
одна-единственная мысль: они здесь были. Снова люди с рабо-

*

Однако это и не осознанное решение, за ним нет никакой мысли — только почти инстинктивная потребность: все устроить;
она думает: устроить, как я хочу. Имущество господина Майн-

[119]
ИЛ 7/2022

Стив Сем-Сандберг. Тереза

чими сумками, в оранжевых комбинезонах с логотипом предприятия на спине. Переодетые лягушки, конечно (по-другому
им сюда не проникнуть), хотя их и видели надзиратели — надзирателям они сказали, что явились только чтобы “проверить вентиляционную систему”. Думает: проверка, этот
странный взгляд “я в курсе”, каким глянул на нее надзиратель, когда совал вечером в окошко миску с колбасой; вертолет, который вдруг (и совершенно без причин) взлетел; зов
Гудрун; вода. И вот она снова у окна; зовет.
Но не зовет, инстинкт самосохранения успевает сработать — не позволить, чтобы это снова произошло. Взять себя в
руки.
Выпускает решетку окна и пытается мыслить логически;
думает альтернатива? Починить самостоятельно. В таком
случае: какими инструментами? Правилами пенитенциарного учреждения не допускается держать в камере предметы,
посредством которых заключенные могут причинить себе
вред или другой материальный ущерб. Все-таки пытается
открутить гайку в верхней части унитаза. Слишком туго закручено; ни на миллиметр не поддается. Она пытается крутить
вентиль горячей воды. Ручеек становится потоньше, но вода
все так же стекает в унитаз; и в туалете льется и течет; словно
что-то, что покоилось под спудом там, внутри, вдруг вырвалось на волю.
Она возвращается в камеру, думает: что-то здесь есть; думает: похоже, давление увеличили на всем этаже. (И тогда пыталась ли Гудрун “предупредить” ее?) Такие мысли не приходили ей в голову со времен Оссендорфа: что они к чему-то
готовятся и что эта история с водой — отвлекающий маневр.
Она садится на корточки перед усилителем, делает, как учил
ее Ян: подсоединяется к внутритюремному радио, вслушивается. На фоне музыки Глена Миллера слышно только, что шум воды усилился: как будто вода в туалетах течет в каждой камере во
всех отделениях по всей тюрьме; какое-то оглушительное водное эхо. Обессиленная, она опускается на кровать, вот, значит,
как; мы или они. Ей даже не нужно собираться с духом. Она чувствует: решение принято. А если решение принято, то нет больше пространства для “колебаний” (из колебания они в любом
случае сумеют извлечь выгоду): каждое событие встроено в четкую структуру намерений. Но сначала надо все подготовить.

[120]
ИЛ 7/2022

хофа никуда не делось. А как иначе? Он умер, они переехали в
другое место; и не осталось никого, кто смог бы позаботиться
об этих вещицах. Они лежат там, как всегда лежали: разложенные кругом на полу высокой башенки в том, что осталось от
живой памяти в той Ульрике, которая продолжает жить.
Это обязывает. На фоне водного органа чувство долга разрастается до настоятельного требования. Первое: запереть и
устроить; потом: войти в стены. Она почти смеется. Так выглядит круговорот заключенного в природе: заключенный сам
становится тюремной камерой. В камеру могут упрятать других заключенных. И стены растут, и становятся неуступчивы
в своем сопротивлении.
Со своей позиции “вделанной в стену” Ульрика по-новому
смотрит на вещи: книги на полках, зазоры между корешками
(она расставляет их ровными рядами); пишущая машинка со
слоями разлитой, ныне застывшей корректирующей жидкости (она отскребает слой пилочкой для ногтей, смывает до
конца водой, которая все течет, горячая, из крана); индеец в
черной рамке, “рамка кривая, колчан пуст”; она разламывает
рамки и вклеивает изображение в “книгу мертвых”, вклеивает фотографии “Баадера”, “Энслин” и “Распе”, своих братьевизменников. На “Мюллер” она колеблется. Мюллер все же
иногда казался “не таким”; целительная сила его рук, касавшихся ее: что-то, что отодвигало эту зараженную, вечную
срочно-команду: обязательство действовать, лицемерить каждым своим движением; быть действующим лицом в их драме.
Но “Мюллер” тоже должен быть в книге. Лишь теперь ей удается выразить словами уверенность: все, что происходит теперь, когда-то уже было. Единственно с этой целью она и предприняла свое “все устроить”: уменьшить, свести к мертвому
прошлому то, что сейчас живет и действует. На звук льющейся воды всплывает к поверхности синий кит, напарывается
на крюки гарпунов; гарпуны образуют целую систему, благодаря которой тушу втаскивают на палубу. Дальше — разделка
туши. Разделка тоже элемент упорядочения порядка: выпотрошить, снять мясо с костей, отделить одно от другого; “останки”.
Ульрика довела дело до конца; она с трудом дышит. (В стенах дышать невозможно, за тебя дышат стены: но пока это понимает только Тереза.) Поэтому тем же вечером она выпадает обратно в камеру:
Надо бы продавать дыры китам!
Что скажете?
Дыры. Такие съемные ДЫРОЧКИ ИЛЛЮЗИЙ.

Чтобы куда ни сунешь рыло — ты свободен.
Наверняка можно производить такие недорого.
Ну такие съемные дыры. Чтобы носить с собой.
ЧТО СКАЖЕТЕ, СВОЛОЧИ?

[121]
ИЛ 7/2022

Нет ответа. Лишь один ее слушает, и этот человек как раз
снимает наушники. Умно. Пусть у стен есть уши, но даже такие стены не в состоянии расслышать всё.
*

22.40. Она ждет. Думает: не хватает только моей фотографии.
Думает: но она у них, конечно, есть. Думает дальше, что они только и делали, что обворовывали ее, забирали ее изображения,
если не полицейский, который просунул руку в окно машины и
забрал у нее Сабину Маркворт, так Энслин. (Вспоминает выпад: как я вообще могу быть собой, если мне все время приходится сосуществовать с картинками, которые делают из
меня сволочи вроде тебя, и насмешливый ответ Энслин: быть
собой, а кем, по-твоему, ты все это время была, Ульрика?)
“Ты здесь, ты та, кто ты есть”. Едва ли. Речь идет о заранее
определенных позициях. Думает: вытекает из необходимости
давать названия.
Она ждет, и внутри мысленного пространства почти хочет снова оказаться в Оссендорфе. Свет и тьма там были
прочнее. Были “фонарщики” — они входили в камеру на исходе дневного времени, выкручивали лампочки и забирали их с
собой на хранение, до следующего утра. Их хлопоты дарили
ей подобие самоопределения, хотя бы такого, примитивного: быть опасной для самой себя. А здесь просто гасят свет. Это
происходит, когда стрелка часов стоит ровно на 23.30, они не
опаздывают ни на секунду.
23.30. Свет гаснет.
Характер ожидания меняется. Звук воды теперь, когда света
нет, более компактный, но почему-то больше не кажется угрожающим. Если это и правда “напор воды”, то он не обязательно
сильнее других. Еще одна — акустическая — стена, которая не
только приглушает звуки, но и защищает от вторжения извне.
Она поднимается, стаскивает матрас с кровати и несет его
к окну. Еще укрепить внутренние стены или просто лечь на
“надувной матрас” — вдруг вода начнет подниматься? (Надо
крепко держаться детского взгляда на вещи: иначе и мысли
затопят ее с головой.) Ставит на матрас стул, прижимает.

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[122]
ИЛ 7/2022

Потом заходит в перегретый от напора воды туалетный отсек, открывает крышку; моча с шумом вливается туда, где уже
влажно и горячо. Дергает к себе полотенце, висящее на сушилке. Полотенце сырое. Она возвращается с ним в камеру, шарит
по письменному столу, наконец находит скрепку, тщательно
распрямляет. Втыкает острие скрепки в полотенце, под обтачку, проковыривает в ткани дыру и отрывает обтачку; скрепка так
и торчит из полотенца. Отрывает зубами длинную полосу, думая
при этом (что на самом деле имела в виду Гудрун); повторяет процедуру еще раз (грозила, или предупреждала, или просто хотела позвать меня назад); потом еще раз: три широкие полоски ткани.
Не хватает. Она приносит еще одно полотенце; и вот у нее
уже шесть длинных лоскутьев.
Первая трудность — свить полоски так, чтобы они стали узкими, а потом найти способ связать их друг с другом. Она смачивает лоскуты слюной, растягивает и скручивает их, пока
пальцы не заболят; потом встает на стул и пытается пропихнуть свитые и связанные лоскуты через ячейку решетки так,
чтобы они оказались по ту сторону переплета. Жгут все равно
слишком толстый, не пролезает.
Примечательно: что такое простое дело так трудно исполнить. Руки дрожат. Пора снова отправляться на совещание с
самой собой.
*

01.25. Вода в унитазе больше не льется, вода перестает шуметь.
Понемногу. Звук льющейся воды понемногу уходит в себя, и кажется, будто унитаз и раковина разом затаили дыхание.
И Ульрика остается: ее буквально вынесло на другой берег. Характер тишины снова изменился. В темноте кроется
какой-то призыв, что-то напряженно-сдержанное: словно нечто в камере изготовилось перехватить инициативу и теперь
просто ждет, что она, Ульрика, предпримет.
Пока что она переосмысляет структуру намерений. Матрас под окно, стул на матрас; “спасательный канат” свисает из
обессиливших пальцев. Она думает: еще раз обдумай методы
противника. Надзиратели понимающе переглядываются, ничего не выражающее лицо Энслин на утреннем собрании,
она расслабилась; кажется, даже не удивилась, что ее духовная сестра не слишком отреагировала на то, что могло быть
только исключением из группы; разговоры о пустяках, за которыми последовало: помни, ты всегда можешь рассчитывать на нашу лояльность. В таком случае это лояльность
только на словах: фасад “верность долгу”, который они завтра продемонстрируют в зале суда.

А Херольд, Бубак и его штурмовики? Если они нападут, то нападут ночью, как истинные полицаи: будут бить по “мягким частям”, выждут, когда ты слабее всего. Мысли логически: что они
приобретут от твоего отступничества? Отчетливой стратегии
не видно — только почти рутинное уничтожение. Если только
они не захотят сейчас воспользоваться забастовкой газетчиков,
чтобы убедиться, что даже молчание работает на них.
Ульрика слушает “внешнее”: но — кроме радио, которое в
этот ночной час перешло на классическую музыку — ничего не
различить между ее мыслями и углубившейся тишиной в камере,
между ее волей и предметами, которые она свела вместе, чтобы
эта воля осуществилась. Вода утихла, и от этого стало ясно: все на
ней, в первый раз все только на ней: нет имени, за которым можно скрыться, нет ничего, на что можно отвлечься, и ужас перед
совершенно самостоятельным выбором на мгновение делается
таким сильным, что надо бы уклониться мыслью куда-нибудь.
Сделаться “расслабленной”, “безвольной”, “рассеянной”. Но все
зашло слишком далеко: ей больше никуда не хочется.

[123]
ИЛ 7/2022

*

01.50. Вернулась в туалет, тщательно смачивает полоски ткани, берется за скрепку, снова распарывает. Сложные подсчеты: спасательный канат должен быть достаточно тонким,
чтобы пролезть в ячейки решетки, и достаточно прочным,
чтобы выдержать тяжесть тела.
Снова встает на стул. На этот раз жгут пролезает. При помощи скрепки его удается перехлестнуть назад, к себе. Стул под
ней шатается; она думает: не потерять равновесия. Как будто те,
кто по долгу службы заведует такими вещами, решили проверить ее, прежде чем допустить к поступку: захоти всем сердцем,
иначе ничего не выйдет. У страха теперь острый, жесткий край.
(Отведи от меня взгляд, дай хоть мгновение побыть невидимой.)
02.05. Петля на шее, голова неестественно выгнута назад — со
стороны должно казаться, что это мучительно.
Думает: будет больно.
Думает: надо приготовиться к боли.
Кроме этого, думать больше особо не о чем.
*

02.15. Отсутствие воды она ощущает как глубину внутри самой тишины; пытается представить себе наводнение в камере. В отсутствии воды появляется свет, который как из воды;
свет похож на тот, что разливался над летней Йеной: долгий

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[124]
ИЛ 7/2022

белый свет, который сводил на нет все тени, все контуры, даже предметы исчезали в нем; и она бежит сквозь эту густую,
утопающую в свете летнюю ночь, одна и вместе с тем самым
братом, которого у нее никогда не было и который навсегда
останется ее суженым. Ульрика! (снова звучит зов; но теперь
ее зовет отец, отец зовет ее из своей башенки:)
Ульрика, где ты?
Ульрика, пора домой!
“Папа”: он зовет, он распоряжается: он всемогущий владыка где-то за горизонтом этого моря. Он излучает свет, и свет
возвращается в него.
Она крепко хватает руку, которая протянулась к ней, и если
это выше человеческих сил, то невыносимое не продлится долго. Рано или поздно желание одержит верх над памятью о боли,
как хочется шагнуть из тьмы вниз, в ясное, будто день, водное
пространство, и она не знает желания сильнее этого.
(А вдруг она все еще колеблется...? Любое замешательство льет воду на мельницу врага, а враг никогда не колеблется.)
Стул под ней снова вильнул; спасательный канат натянулся, она падает —
ПРОТОКОЛ ВСКРЫТИЯ
Останки Ульрики Марии Майнхоф (род. 07.10.1936 г.) обнаружены в воскресенье, 9 мая 1976 г., в 07.34 дежурным персоналом тюрьмы Штутгарт-Штамхайм во время предписанной
правилами пенитенциарного учреждения проверки камер.
Тело найдено свисающим с решетки левого окна камеры, с
лицом, обращенным к двери, одна голень всего в нескольких
сантиметрах над опрокинутым стулом. Тюремный врач д-р
Хельмут Хенк, прибывший на место через несколько минут
после того, как дверь в камеру была открыта, при первичном
осмотре констатировал, что тело полностью остыло и что на
ногах и предплечьях покойной начали проступать “множественные трупные пятна”; исходя из этого установлено, что
смерть наступила “за несколько часов” до того, как тело обнаружили. При вскрытии, проведенном позднее профессором
Раушке и профессором Маллахом, под ногтями покойной обнаружены фрагменты материала, из которого шьются тюремные полотенца. Это, вкупе со сломанной подъязычной костью и отсутствием кровоизлияний вокруг глаз, указывает,
что вероятная причина смерти — удушение через повешение.

Неопределенность в протоколе вскрытия, составленном Раушке и Маллахом, вызвана тем, что тест на сперму мог оказаться положительным. Речь идет о так называемой реакции
на кислую фосфатазу, пробе, которую берут в установленном
порядке для выявления определенных ферментов, которые
содержатся не только в сперме, но и в любой белковой субстанции и могут выявляться при бактериальном заражении.
Все обвинения в сексуальном или другом насилии, а также в
насильственном характере смерти заключенной Майнхоф
могут быть смело отклонены. Отеки, зафиксированные на
трупе в некоторых местах, среди прочего — на ногах, возникают практически без исключения в подобных случаях самоубийства, когда смерть наступила не мгновенно.

[125]
ИЛ 7/2022

(Из внутреннего меморандума, предназначенного руководителю ВКА Хорсту Херольду. Копии — министру внутренних дел Вернеру Майхоферу и министру юстиции Хансу-Йохену Фогелю.)

За окном еще темно; но в камере Херольда занимается искусственная заря настольной лампы. В бледном свете Херольд раскладывает последние задержавшиеся здесь предметы по ящикам. Среди
всех этих странных вещей, которые он годами снабжал этикетками и указателями (ракушка, гусиное перо, выцветшая фотография
давным-давно умерших предков Майнхоф) его взгляд цепляется за
скромный офорт. На листке, озаглавленном “Im Paradiese” (выполнил в 1820 году некий Карл Людвиг Хесс), представлен холмистый пейзаж, через который протекает река или канал (ровно
очерченные берега производят искусственное впечатление). По
аллее, которая тянется вдоль берега реки или канала, прогуливаются в общей сложности пять человек. Двое удаляются, трое приближаются. Удивительно: перспектива должна бы поставить прогуливающихся на переднем плане, но они едва видны: пейзаж как
будто заставляет их съежиться, стать невидимыми. А вот некие похожие на башни строения, напротив, выступают отчетливо, рисуются на самом верху отдаленных холмов.
Херольд откладывает картинку, раздраженный столь вопиющим нарушением всех законов физики и оптики; некоторое время раздумывает, не изъять ли рисунки из досье. Однако
не решается; удовлетворяется “трусливым” компромиссом: сует
картинку во внутренний карман пиджака. Потом вызывает телохранителей, которые тенью ждут за дверью: уже поздно, отвезите меня домой!

Стив Сем-Сандберг. Тереза

“IM PARADIESE”

*

[126]
ИЛ 7/2022

Вот и “настоящий” рассвет. По небу растекается лента света, к
которому движется кортеж. Херольд ждет официального подтверждения смерти Майнхоф, он просит водителя включить радио в машине. В сетке вещания пока только ночные повторы:
Сегодня наш цикл УДИВИТЕЛЬНЫЕ ФАКТЫ добрался до самой Йены, и мы расскажем о поразительном архитектурном достижении:
Предмет нашего интереса — одно из так называемых чудес
Йены, известное под латинским названием Weigeliana domus.
Здание возведено в 1670 году известным ученым ЭРХАРДОМ
ВАЙГЕЛЕМ и до своего разрушения в 1898 году оставалось одной из ярчайших архитектурных достопримечательностей
города. Сам Вайгель утверждал, что выстроил дом с целью
проверить на практике одну из наиболее противоречивых научных теорий. Теория гласила, что в дневное время можно
через отверстие в крыше увидеть самые яркие звезды, благодаря затемнению, которое создают стены дома. Посетители
рассказывали, как перемещались по этажам в маленьких, специально спроектированных корзинах, подвешенных на хитроумной системе блоков и шкивов: прообраз современного
лифта. Но больше всего впечатляла так называемая
ВАЙГЕЛИАНСКАЯ ДЕВА. Если налить в особое отверстие в
одной стене дома определенный объем воды, то из отверстия
в другом конце помещения изливался соответствующий объем вина. Фокус, выступать с которым безнаказанно мог до той
поры только Иисус Христос. Однако погребок Девы вскоре
прикрыли — власти сочли, что злоупотребление серьезно ударит по винодельческой промышленности региона...

А что потом? спрашивает Херольд шофера. Тюрьмы, в которых наши клиенты-заключенные превращаются в ангелов? Но шофер не отвечает. Он по профессии “шофер”, метафизика — не его забота. Радиоголос бесстрашно продолжает:
Вайгелю приписывают слова: попробуйте удержать действительность — и вы обнаружите, что все пребывает в движении, все непрестанно меняется: следовательно, действительность удержать невозможно. Сформулируйте закон
природы — и вы тут же сформулируете тысячи исключений
и тысячи способов нарушить этот закон...

Пейзаж, через который везут Херольда, тем не менее, крепко укоренен на месте; в движении пребывают только деньги.

Доказательства тому начинаются сразу за бронированными окнами автомобиля. Ночные клубы и казино Висбадена выплескивают подернутые рябью неоновые лужи на черный асфальт,
возле крикливо освещенных дверей тенью толпятся люди — в
смокингах, в юбках с дерзкими разрезами. Херольд воображает
себе “стукача” в форме какого-нибудь утонченного крупье; вот
Херольд подходит к нему, сам одетый в смокинг и в сопровождении телохранителей (разумеется: ничего другого и помыслить нельзя). Красные и желтые фишки на зеленом сукне; жужжит колесо фортуны:

[127]
ИЛ 7/2022

ХХ: Мы против них. На кого бы вы поставили?
Кр: Если хотите заработать большие деньги, ставьте на них!
ХХ: Это означает, что у них нет никакой надежды победить?
Кр: Я не понимаю вопроса. Чего вы хотите? Победить — или
заработать большие деньги?

Победить? говорит Херольд бессловесному шоферу: на
чьей стороне правда, вот что важно! Херольд смотрит в окно,
мимо скользят освещенные игорные клубы, вся Мишурная
Республика в своей простодушной жадности; усталый, зная,
что и сегодня не сможет уснуть, он склоняется к переднему сиденью и говорит: отвези меня в какое-нибудь другое место.
Водитель, который каждый приказ понимает буквально, везет
его на городскую свалку: Винтервег (кортеж, верный долгу,
едет следом), и рассвет поджидает его именно там. Небо озаряется мощным, ярким светом; свобода, данная побежденным.
Херольд стоит на куче мусора, среди приговоренных и теперь
быстро, до дыр ржавеющих скелетов детских колясок, остовов
машин, холодильников, чьи холодильные агрегаты отслужили
свое, батареек, сломанных пылесосов, всякого надувного пластика (теперь он проколот, и функции его совершенно неопределимы), и смотрит, как они приближаются. Медленно, расправив на слабом ветру белые, почти неподвижные крылья,
чайки скользят с небес — безошибочный инстинкт ведет их к
съестному — и снова взлетают крикливыми тучами. Херольд
следит за их скольжением вниз и неожиданными левитациями
со все возрастающим восхищением, и в его затемненном сознании понемногу ширится что-то большее, нежели просто чувство поражения. Уверенность в неминуемой расплате сейчас,
за много часов до неизбежного столкновения, рождает чувство
сопричастности, которое он переживает почти как радостное
возбуждение. Он сам слегка хлопает крыльями, словно самое

Стив Сем-Сандберг. Тереза

*

[128]
ИЛ 7/2022

правильное сейчас — взлететь; решиться проплыть через
жизнь, которую он победил, самовольно покинув сцену.
Но столь эффектный уход — не его удел. Он и дальше будет по эту сторону реального и возможного; его задача: противостоять всему, что угрожает просвещенной рациональности мира, а потом свидетельствовать об успехах этой борьбы.
Телохранители с апатичным видом бродят вокруг, ковыряют мусор носками начищенных ботинок.
Водитель сидит в машине с открытой дверью, обе ноги на
земле, и глубокомысленно затягивается сигаретой. Чуть погодя из машины доносится высокий резкий сигнал. Шофер
бросает сигарету, тянется в салон.
Херольд, вас к телефону...
Кто?
...кто-то, кто называет себя Майнхоф.
Херольд уже идет.
Хорошо. Отвези меня к ней.
ЛОЖЬ И НЕКРОЛОГ
Слова требует Ян-Карл Распе.
(Хочу напомнить суду, что это в последний раз.)
Если бы Ульрика решила умереть, видя в этом последнюю возможность противопоставить себя-революционера пытке изоляцией, направленной на медленное
уничтожение воли, она сказала бы нам о своем решении. Андреасу — точно. У них были отношения, какие
бывают между братьями и сестрами, у которых одинаковые политические цели. Политика, при ее-то возможностях, превратила эти отношения в функцию. То
есть в этом и была свобода, поскольку свобода возможна только в борьбе за освобождение...
Ну, полагаю, мы услышали более чем достаточно.
Продолжаем судебное заседание. Присутствуют обвиняемые Баадер, Энслин и Распе. Судебный процесс против
госпожи Майнхоф завершен вследствие смерти последней;
обязанности защитника, таким образом, отменяются. Благодарю за сотрудничество.

Из номера в номер

Андрес Неуман
[129]
ИЛ 7/2022

Странник века
Роман
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

Моей матери, которая напоминает и напоминает о себе
Моим отцу и брату, которые слышат ее вместе со мной

Чудной старик, не должно ль мне
С тобой остаться?
Чтоб ты сопровождал мой голос
Звучанием своей шарманки?
Вильгельм Мюллер,
Франц Шуберт
Европа! Тащась в своих лохмотьях,
Придешь ли ты когда-нибудь?
Настанет ли тот день?
Адольфо Касаис Монтейро
У вегетативных есть корни;
А людям даны ноги.
Дж. Стейнер
© 2009, Andrеs Neuman
© 2010, Santillana Ediciones Generales, S.L.
© Ольга Кулагина. Перевод, 2022

[130]
ИЛ 7/2022

ВАНДЕРНБУРГ: движущийся город, расположенный где-то между
старинными государствами Саксония и Пруссия. Столица княжества с таким же названием. Широту и долготу определить невозможно
из-за его постоянного перемещения <...> Гидрографические данные: несудоходная река Нульте. Направления экономической деятельности:
земледелие и текстильная промышленность <...> Несмотря на свидетельства хроникеров и путешественников, точное местоположение города определить не удалось.

Из номера в номер

I. Свет дня здесь стар
О-зяб-ли?, крикнул кучер прерывающимся от тряски голосом. Спаси-бо, мне хо-ро-шо!, отозвался Ханс, стуча зубами.
Фонари раскачивались в такт галопу. Колеса сплевывали грязь. Готовые треснуть оси прогибались на каждой выбоине. Кони раздували
щеки и выдыхали облака. По линии горизонта катилась тусклая луна.
С некоторых пор где-то вдалеке, к югу от дороги, начал вырисовываться Вандернбург. Но, подумал Ханс, как это обычно бывает в конце
утомительного путешествия, город словно перемещался вместе с ними.
Над экипажем нависало тяжелое небо. При каждом ударе кнута холод
наглел и жестче обжимал контуры предметов. Дале-ко еще?, крикнул
Ханс, высовываясь в окно. Ему пришлось повторить вопрос дважды,
прежде чем кучер вышел наконец из своей шумной сосредоточенности
и прокричал в ответ, указывая кнутовищем: Сами изво-о-лите ви-и-деть!
Ханс не понял, что кучер имеет в виду: что ехать осталось самую малость или что заранее никогда не угадаешь. Поскольку Ханс остался в
карете последним и разговаривать было не с кем, он закрыл глаза.
Открыв их снова, он увидел перед собой каменную стену со сводчатыми воротами. По мере того как стена приближалась, Ханс все
сильнее ощущал ее какую-то аномальную непроницаемость: она словно
предупреждала, что выбраться за ее пределы будет гораздо труднее,
чем пробраться внутрь. В слабом свете фонарей проступили силуэты
первых домов, чешуйки крыш, заостренные башни и архитектурные
украшения, похожие на вереницу позвонков. Казалось, они въехали в
недавно покинутый город — слишком гулким эхом отдавался стук копыт и прыгающих по брусчатке колес. Все было так неподвижно,
словно кто-то, затаив дыхание, потихоньку за ними следил. Экипаж
свернул за угол, галоп стал глуше: дорога здесь была грунтовой. Они
ехали по улице Старого Котелка: Ханс разглядел качавшуюся на ветру железную вывеску. Он подал кучеру знак остановиться.
Кучер спрыгнул с козел и, едва очутившись на земле, сразу как-то
сник. Пройдя пару шагов, он посмотрел на свои ноги и смущенно
улыбнулся. Погладил по спине коренную, что-то благодарно прошептал ей в ухо, и животное фыркнуло в ответ. Ханс помог кучеру развязать веревки, крепившие багаж, поднять влажный брезент и достать

[131]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

из-под него чемодан и большой сундук с двумя ручками по бокам. Что
у вас тут? Мертвец?, проворчал кучер, роняя сундук на землю и отряхивая руки. Не мертвец, улыбнулся Ханс, а несколько мертвецов. Кучер хохотнул, но по лицу его пробежала тень тревоги. Вы тоже здесь
заночуете?, спросил Ханс. Нет, ответил кучер, я сейчас в Виттенберг,
там меня ждет славное местечко для ночевки и одно семейство, которому нужно в Лейпциг. Покосившись на скрипучую вывеску, он добавил: Вы уверены, что не хотите проехать со мной дальше? Нет, спасибо, ответил Ханс, тут хорошо, да пора уже отдохнуть. Воля ваша,
сударь, воля ваша, кивнул кучер, и пару раз откашлялся. Ханс отдал
ему причитающуюся плату, не стал брать нескольких монет сдачи, и
они простились. За спиной Ханса щелкнул кнут, по деревянной обшивке кареты пробежала дрожь, зацокали, удаляясь, копыта.
Только теперь, оставшись один на один со своим багажом у дверей
постоялого двора, Ханс наконец почувствовал, что спина у него затекла, мышцы свело, а в ушах стоит гул. Его не покидало ощущение тряски, по-прежнему мигали огни, зыбко колыхались камни мостовой. Он
протер глаза. Заглянуть в окно постоялого двора не позволяли занавески. Он постучался в дверь, все еще украшенную рождественским
венком. На стук никто не вышел. Он потянул холодную, как лед, ручку.
Дверь с трудом поддалась. За ней был коридор, освещенный висевшими на крюках масляными лампами. Тело Ханса обволокло благодатным теплом. Где-то в глубине коридора бормотал, потрескивая, огонь.
Ханс с трудом втащил в дом чемодан и сундук. Остановившись под одной из ламп, он силился согреться. Но вдруг подскочил от неожиданности: из-за конторки его разглядывал господин Цайт. Я как раз шел
вам открывать, сказал хозяин. Он зашевелился так медленно, словно
его прижало конторкой к стене. Живот господина Цайта напоминал
барабан. А сам он источал запах лежалой ткани. Откуда изволили прибыть?, поинтересовался хозяин. В этот раз — из Берлина, ответил
Ханс, впрочем, это не важно. Для меня, сударь, важно, да еще как, перебил его господин Цайт, не догадавшись, что Ханс имел в виду совсем другое, и сколько думаете тут пробыть? Видимо, эту ночь, ответил Ханс, но пока не уверен. Как только определитесь, сказал хозяин,
будьте добры, сообщите мне, я должен знать, сколькими комнатами
располагаю.
Господин Цайт прихватил с собой канделябр. Он повел постояльца сначала по коридору, потом по какой-то лестнице. Ханс смотрел на
тучное тело хозяина, штурмом бравшее каждую ступеньку. Ему было
страшновато, что в любой момент оно может рухнуть на него сверху.
В доме стоял запах горелого масла, серных фитилей, мыла и пота.
Они прошли второй этаж и стали подниматься выше. Как ни странно, все комнаты казались пустыми. На третьем этаже хозяин подошел
к двери с нацарапанной на ней мелом цифрой семь. Он отдышался и
гордо объявил: седьмая у нас самая лучшая. Затем вынул из кармана
ободранное кольцо с ключами и после нескольких попыток и сдержанных проклятий сумел открыть дверь.

[132]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

Держа канделябр перед собой, хозяин вспорол темноту до самого
окна. Задвижки отворились, и ставни исполнили аккорд на пыльной
древесине. Уличный свет был так слаб, что не столько освещал комнату, сколько смешивался с ее тьмой, словно некое газообразное вещество. По утрам здесь довольно солнечно, пояснил господин Цайт, комната выходит на восток. Ханс сощурился и напряг зрение. Ему удалось
разглядеть стол и два стула. Узкую кровать под полотняным покрывалом. Латунную лохань, ржавый ночной горшок, треногу с рукомойником, кувшин. Очаг из кирпича и камней с маленьким карнизом, на который, казалось, ничего нельзя поставить (очаг есть только в третьем
и седьмом номерах, пояснил господин Цайт), и кое-какую домашнюю
утварь по углам: кочергу, совок, почерневшие щипцы, почти истершуюся щетку. В печи лежали опаленные поленья. На другой стене, примерно между столом и лоханью, Ханс заметил небольшую, акварельную, как ему показалось, картинку, но разглядеть ее он не смог. И вот
еще что, торжественно закончил свои разъяснения господин Цайт, осветив стол и оглаживая его поверхность ладонью, это дуб. Ханс с удовольствием погладил стол. Внимательно оглядел канделябр с сальными
свечами, позеленевшую керосиновую лампу. Я остаюсь, сказал он. И
тут же господин Цайт бросился стаскивать с него сюртук с намерением
повесить его на один из придверных гвоздей, служивших вешалкой.
Жена!, заорал хозяин так, словно вдруг наступил рассвет, жена,
иди сюда! Постоялец! На лестнице сразу же зазвучали шаги. В комнату вошла крепко сбитая женщина в хлопчатобумажной робе и фартуке с гигантским карманом на груди. В отличие от мужа, госпожа Цайт
двигалась резко и энергично. Она мгновенно сдернула с кровати постельное белье, поменяла его на другое, менее желтое, быстро подмела пол и сбегала вниз, чтобы наполнить кувшин водой. Как только она
его принесла, Ханс принялся пить и пил долго, почти не переводя дыхания. Поднимешь его багаж?, обратился к жене господин Цайт. Хозяйка вздохнула. Муж воспринял ее вздох как знак согласия, кивком
попрощался с Хансом и растворился в темноте.
Лежа на спине, Ханс провел ступнями по грубой простыне. Когда
он почти смежил веки, ему показалось, что под полом кто-то скребется. Погружаясь в сон и постепенно теряя интерес ко всему, он подумал: завтра соберусь и поеду в другой город. Если бы он поднял к потолку свечу, то увидел бы между балок густые паутины. Сидевшее в
самой гуще паутин насекомое нить за нитью ассистировало его сну.
Он проснулся поздно, с пустотой в желудке. Теплое солнце растеклось по столу и, как сироп, капало на стулья. Ханс ополоснул лицо, открыл чемодан и оделся. Подойдя к висевшей на стене картине, он убедился в том, что это действительно акварель. Рамка показалась ему
слишком вычурной. Ханс снял картинку с гвоздя, чтобы получше ее
рассмотреть, и обнаружил на обратной стороне маленькое зеркальце. Он снова повесил картинку на место, но развернув зеркалом к себе. Затем вылил в умывальник оставшуюся в кувшине воду, отрезал ку-

[133]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

сок мыла, нашел кисточку, бритву, ароматную эссенцию. Он брился и
насвистывал самому себе незнакомый мотив.
Спускаясь по лестнице, Ханс встретил господина Цайта — держа в
руке тетрадь, тот поднимался по ступенькам так, словно каждой из них
вел учет. Он попросил Ханса расплатиться за номер до завтрака. Так
уж у нас заведено, прокомментировал он. Ханс вернулся к себе, принес
нужную сумму, щедрые чаевые и вручил хозяину с ироничной улыбкой. На нижнем этаже он осмотрелся. В конце коридора была видна
большая гостиная, котелок на очаге. Перед очагом предавался праздности диван, умевший, как позже выяснил Ханс, утопить всякого, кто
на него садился. По другую сторону коридора была еще одна дверь, видимо, в комнаты Цайтов, рядом стояла маленькая рождественская елка в неуместно пышных украшениях. Ханс нашел задний двор, туалеты и колодец. Посетив туалет, он сразу повеселел. Его внимание
привлек запах еды. Он прибавил шагу и вскоре увидел госпожу Цайт,
шинковавшую на кухне свеклу. Подобно неподвижным стражам, свисали с потолочных балок окорока, свиные и кровяные колбасы, полоски сала. На огне кипел чугунный горшок. Вереницы сковородок, половников, котелков и кастрюль радиусами преломляли утро.
Поздновато вы, сударь, что ж, садитесь, приказала госпожа Цайт, не
отрывая глаз от ножа. Ханс послушно сел. Обычно мы подаем завтрак
в гостиной, продолжала хозяйка, но в такой час ешьте лучше здесь, я
не могу оставить очаг без присмотра. Весь разделочный стол был завален овощами, отмокавшим в воде мясом, кудрявыми картофельными
очистками. Кран звонко капал на внушительную стопку посуды. Внизу
громоздились корзины с дровами, каменным и древесным углем. В глубине, между бидонами и кувшинами, стояли мешки с фасолью, рисом,
мукой и манной крупой. Госпожа Цайт вытерла руки о фартук. Одним
движением она отсекла кусок хлеба от буханки и намазала его фруктовым повидлом. Поставила перед Хансом чашку, плеснула в нее овечьего молока, а сверху добавила кофе, чуть не перебрав через край. Яичницу подавать?, спросила она.
Вспоминая вчерашнее безлюдье, Ханс дивился уличному оживлению, если не сказать толчее. Впрочем, во всей этой суете чувствовалась определенная сдержанность. Пришлось признать, что город обитаем. Ханс бесцельно бродил по улицам. Несколько раз ему казалось,
что он заблудился в этих кривых закоулках и периодически возвращается к одному и тому же месту. Он довольно быстро усвоил, что вандернбургские извозчики не любят тормозить, стараясь не рвать губы
лошадям, и оставляют пешеходу не более секунды на спасительный
прыжок в сторону. Еще он заметил, что на всем протяжении его пути
в окнах шевелились занавески. Ханс попытался вежливо улыбнуться в
некоторые из этих окон, но тени за стеклом мгновенно исчезали. Легкий снег хотел выбелить воздух, но был проглочен туманом. Даже голуби, пролетая над головой Ханса, оборачивались на него поглазеть.
Одурев от бесконечных поворотов, намяв подошвы на булыжной мостовой, Ханс остановился передохнуть на Рыночной площади.

[134]
ИЛ 7/2022

Эта площадь была той центральной точкой, куда сходились все
дороги Вандернбурга, главной точкой города. На одном конце площади возвышалось здание городского магистрата с красной крышей и
ощетинившимся фасадом. На другом — Ветряная башня. Разглядывая
башню с мостовой, Ханс сразу же обратил внимание на квадратные
часы, ронявшие на площадь капли точного времени. Но, подняв глаза до шпиля, он понял, что самым примечательным в башне был дрожащий, скрипучий, неугомонный флюгер.
Торговля шла не только с лотков, на которых жители города покупали продукты, но и с приехавших на площадь крестьянских телег.
Кто-то пытался искать здесь поденную работу. По непонятной Хансу
причине продавцы предлагали свой товар еле слышно, а сделки заключались чуть ли не шепотом, чуть ли не на ухо. На одном из лотков
Ханс купил себе немного фруктов. Побродив еще какое-то время, он
забавы ради стал считать, сколько занавесок пошевелилось на его пути. Когда он снова взглянул на часы на Ветряной башне, то понял, что
дневной почтовый экипаж уже пропустил. Смирившись с этим фактом, он нарезал еще три-четыре круга и наконец выбрался на улицу
Старого Котелка. Ночь прихлопнула город, как каменная плита.
Ханс шел по улицам вечернего Вандернбурга мимо позеленевших
арок и редких фонарей, и к нему возвращались вчерашние ощущения.
Горожане спешили, если не сказать панически разбегались по домам.
Людей потихоньку вытесняли собаки и кошки — они вольготно носились где хотели, устраивали потасовки и подбирали уличные объедки.
Входя на постоялый двор, Ханс заметил, что рождественский венок
исчез с двери и что вооруженный пикой и фонарем ночной сторож
уже сворачивает за угол, затягивая свой ночной псалом:

Из номера в номер

Все по домам, до завтрашнего дня!
Часы на церкви пробили шесть раз,
Ложитесь спать, не жгите зря огня,
И да хранит Господь всех нас!

Господин Цайт встретил постояльца так удивленно, словно ожидал, что тот исчезнет, не предупредив. В доме опять все вымерло, хотя, проходя мимо кухни, Ханс заметил шесть грязных тарелок, из чего сделал вывод, что есть еще четверо постояльцев. Однако его вывод
оказался не совсем верным: пока он шел к лестнице, возле двери Цайтов появилась какая-то тонкая фигурка с рождественской елкой и коробкой свечей в руках. Познакомьтесь, это моя дочь Лиза, скороговоркой произнесла госпожа Цайт, проносясь по коридору.
Втиснутый между конторкой и стеной господин Цайт прислушался к
наступившей тишине и крикнул: Лиза, поздоровайся с господином!
Лиза бросила на Ханса игривый взгляд, слегка пожала плечами и исчезла за дверью, не сказав ни слова.
Всего у Цайтов было семеро детей. Трое уже обзавелись семьями,
двое умерли от кори. С родителями оставались жить Лиза, старшая из

Во время новой прогулки по свежей изморози у Ханса возникло абсурдное ощущение, что, пока все спали, город поменял планировку.
Разве мог он так ошибаться? Это невозможно было объяснить: таверна, в которой он вчера обедал, оказалась на противоположном углу,
кузница, которой следовало вынырнуть из-за поворота справа, напугала его, загрохотав слева, знакомый склон, прежде, без сомненья, уходивший вниз, сегодня вдруг вздыбился, а многократно исхоженный
накануне проулок, переходивший, как он помнил, в широкую улицу,
нынче упирался в глухой забор. Уязвленный в своем самолюбии бывалого путешественника, Ханс сперва договорился о месте в ближайшем
экипаже до Дессау, а затем продолжил разбираться в этом лабиринте.
Пару раз он угадывал правильное направление и уже торжествовал победу, но тут же падал духом, понимая, что снова заблудился. Единственным неизменно досягаемым местом оставалась Рыночная площадь, и Ханс без конца на нее возвращался, чтобы снова начать
плясать от печки. Здесь он и стоял, коротая время до отхода экипажа,
стараясь зафиксировать в памяти основные ориентиры и словно превратившись в солнечные часы, длинной пикой бросавшие тень на булыжную мостовую, когда на площади появился шарманщик.
Седобородый, передвигавшийся натужно, но изящно, словно
пританцовывая, пусть даже и на ватных ногах, шарманщик выкатил
на площадь шарманку, оставив след на девственном снегу. Его сопро-

[135]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

двоих, и Томас, невыносимый ребенок, не преминувший влететь в
гостиную, как только Ханс приступил к макаронам и хлебу с маслом.
Ты кто такой?, спросил он Ханса. Ханс, ответил Ханс, на что Томас
воскликнул: Тогда я тебя не знаю. В следующий миг он схватил с тарелки Ханса макаронину, крутнулся волчком и исчез в глубине коридора.
Заметив, что Ханс успел подняться на несколько ступенек, хозяин с
трудом высвободил свое брюхо и пошел выяснять, не уедет ли гость
завтра. Ханс твердо решил уехать, но назойливость господина Цайта
вызывала такое ощущение, будто его выживают, и он назло хозяину ответил, что пока еще не определился. Казалось, такой ответ невероятно
обрадовал господина Цайта, он даже проявил неожиданную любезность, спросив, не нуждается ли гость в чем-нибудь еще. Ханс поблагодарил и ответил, что не нуждается. Глядя на неподвижно стоявшего
господина Цайта, он из вежливости добавил, что, если не считать Рыночной площади, улицы Вандернбурга выглядят довольно темными, и
упомянул газовое освещение Берлина и Лондона. Нам здесь столько
света ни к чему, отрезал господин Цайт и подтянул штаны, зрение у нас
хорошее, привычки неспешные. Мы выходим из дома днем, а по ночам
спим. Рано ложимся, рано встаем. Зачем нам газ?
Растянувшись на спине и зевая от усталости и недоумения, Ханс
дал себе торжественную клятву завтра же собраться и уехать.
Ночь лаяла и мяукала.
На вершине Ветряной башни флюгер вспарывал туман и, казалось, пытался сорваться со своего штыря.

[136]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

вождала черная собака, благодаря природному чувству ритма четко
соблюдавшая дистанцию, несмотря на все задержки, пошатывания и
синкопы старика. Шарманщик было одет, если это можно назвать
одеждой, в бурый плащ и ветхую накидку. Он остановился на краю
площади. С церемонным видом, словно репетируя предстоящее действо, расставил свои пожитки. Удобно расположившись, он отвязал
потрепанный зонт, который возил прикрученным к ручке тележки.
Осторожно раскрыл его и закрепил над шарманкой так, чтобы редкий снежок не падал на инструмент. Эта мелочь растрогала Ханса, и
он решил дождаться, когда старик заиграет.
Но старик не спешил, а, может, просто наслаждался паузой. В глубине его бороды угадывалась лукавая улыбка, предназначенная собаке, которая смотрела на хозяина, чутко навострив треугольные уши.
Шарманка была небольшая: даже установленная на тележку, она едва
доставала старику до пояса, и, чтобы вращать ручку, ему приходилось
к ней наклоняться. Тележка была выкрашена в зеленый и оранжевый
цвет. Деревянные колеса — в красный. Эти колеса, стянутые обручами, благодаря которым им удавалось не развалиться, имели не круглую, а какую-то иную, замысловатую форму, поскольку пережили не
меньше ударов судьбы, чем те времена, в которые им довелось странствовать по дорогам. Переднюю панель инструмента украшал по-детски безупречный пейзаж, изображавший реку и деревья.
Когда шарманщик начал играть, что-то неведомое коснулось каких-то неведомых пределов. Ханс не печалился о прожитом, предпочитая думать о будущем путешествии. Но, по мере того как он слушал
шарманку, ее металлическую повесть, ему все больше казалось, что
это не он, а кто-то другой, какая-то его прежняя ипостась, вибрирует
в лад музыке. Следуя за мелодией, как читают трепещущую на ветру
страницу, он пережил диковинное состояние: он словно со стороны
воспринимал собственные чувства, словно со стороны наблюдал за
тем, как в нем нарастает волнение. Слух внимал шарманке, поскольку
она звучала, шарманка звучала, поскольку слух ей внимал. Казалось,
что старик не столько играет, сколько предается воспоминаниям.
Своей бесплотной рукой, продрогшими пальцами он вращал ручку
шарманки, и собачий хвост, площадь, флюгер, солнечный свет, полдень непрерывно вращались, потому что, едва мелодия касалась своего края, ювелирно точная рука шарманщика проделывала даже не
паузу, не остановку, а лишь легкую прореху в музыкальной ткани, и
сразу же снова приходила в движение, и музыка снова звучала, и все
снова кружилось, и холод отступал.
Очнувшись, Ханс изумился, почему никто, кроме него, не слушает
шарманщика. Пешеходы шли мимо, даже не глядя: либо привыкли к
его присутствию, либо просто спешили по своим делам. Наконец какой-то мальчик все-таки остановился. Шарманщик поприветствовал
его улыбкой, и мальчик застенчиво улыбнулся в ответ. Два огромных
башмака замерли позади болтавшихся шнурков парнишки, и чей-то
голос прозвучал, приближаясь к его уху: Не глазей на этого господи-

[137]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

на, разве ты не видишь, как он одет, не мешай ему, пошли, пошли. Перед стариком стояла металлическая тарелка, в которую время от времени кто-то бросал медяки. Ханс заметил, что даже те, кто проявлял
щедрость, не задерживались ни на минуту, чтобы послушать, просто
роняли в тарелку подачку. Однако шарманщик не терял сосредоточенности и размеренности движений.
Сначала Ханс просто наблюдал за стариком. Но вдруг спохватился и понял, что и сам составляет часть картины. Он потихоньку подошел поближе, стараясь всем своим видом выразить шарманщику безмерное почтение, наклонился и положил в тарелку вдвое больше
монет, чем на ней уже лежало. Впервые с тех пор, как пришел на площадь, шарманщик поднял голову. Посмотрев на Ханса открытым,
спокойным, приветливым взглядом, он продолжал играть, не меняясь в лице. Старик не перестал играть, подумал Ханс, потому что заметил, какое наслаждение доставляет мне его музыка. Однако пес
шарманщика, обладавший, по всей видимости, более практичным
складом ума, счел уместным соблюсти все правила этикета: он прищурил глаза, словно посмотрел на солнце, растянул в улыбке пасть и высунул длинный розовый язык.
Когда шарманщик сделал перерыв, Ханс решился с ним заговорить. Не сходя с места и потихоньку отсыревая под мелким снежком,
они немного поболтали. Обсудили холод, расцветку листвы вандернбургских деревьев, различия между мазуркой и краковяком. Ханса очаровали сдержанные манеры шарманщика, а старику пришелся по душе
глубокий голос его собеседника. Сверившись с часами на Ветряной
башне и прикинув, что у него есть еще час до тех пор, когда пора будет
возвращаться на постоялый двор за вещами и идти к экипажу, Ханс
предложил шарманщику выпить в соседней таверне. Шарманщик с поклоном согласился, но сказал: В таком случае я должен вас познакомить. Он спросил у Ханса его имя и обратился к собаке: Франц, я хочу
представить тебя господину Хансу, господин Ханс, познакомьтесь: мой
пес Франц.
Хансу казалось, что шарманщик вел себя так, словно ждал этой
встречи с самого утра. По дороге старик остановился поздороваться
с какими-то нищими. Из его отрывистых фраз стало ясно, что они хорошо знакомы, и шарманщик оставил им половину собранных денег,
а затем без долгих прощаний поспешил за Хансом. Вы всегда так делаете?, спросил Ханс, кивая на нищих. Как?, не понял сначала шарманщик, я про деньги, а!, нет, я не могу себе этого позволить, сегодня
я оставил им ваши деньги, чтобы вы знали: приглашение я принял не
из корысти, а только потому, что вы мне симпатичны.
У дверей таверны “Центральная” старик приказал Францу ждать.
Они оставили инструмент на попеченье собаки и вошли, Ханс впереди, шарманщик сзади. Заведение ломилось от народа. Жар печей и
плит, табачный дым, все сплеталось в раскаленную ткань, в которой
вязли голоса, дыхание и запахи. Табачный дым, как зверь, выгибал
хребет и пожирал посетителей. Ханс недовольно скривил лицо. С

[138]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

большим трудом, стараясь не толкать шарманщика, он отвоевал им
место возле барной стойки. Старик все время рассеянно улыбался. А
Ханс чувствовал себя крайне скованно, как гость на чужом пиру. Они
заказали пшеничного пива, чокнулись, не отлепляя локтей от боков,
и продолжили общаться. Ханс заметил старику, что накануне он его
не видел. Тот объяснил, что зимой приходит на Рыночную площадь
только по утрам, а не после обеда, когда на улице холодает. Ханса не
покидало ощущение, что они обошли какой-то главный разговор, и
разговаривают так, словно уже сказали все, чего на самом деле не говорили. Они выпили еще по кружке, потом еще. Отличное пиво, похвалил старик, не утирая пену с бороды. Улыбка Ханса за стеклом
кружки изогнулась дугой.
Приходил возница, спрашивал о вас, подождал немного и ушел в
большой досаде, сообщил господин Цайт. А затем глубокомысленно,
словно речь шла о непростом умозаключении, воскликнул: Сегодня
уже вторник! Чтобы что-то сказать в ответ, Ханс согласился: Точно,
вторник. Господин Цайт, казалось, был очень доволен и спросил Ханса, останется ли он еще на какое-то время. Ханс засомневался, на этот
раз искренне, но ответил: Вряд ли, мне нужно в Дессау. Однако, поскольку он вернулся в добродушном настроении, то решил добавить:
Хотя заранее никогда не знаешь.
Утонувшая в диване и окрашенная отблесками очага в оранжевый
цвет, госпожа Цайт штопала огромные носки, и Ханс подумал: интересно, это ее носки или мужа? Увидев постояльца, хозяйка встала.
Она сообщила, что ужин готов, и попросила его не шуметь, потому
что дети легли спать. Почти в ту же секунду ее слова опроверг Томас,
вихрем ворвавшись в дверь с пригоршней зажатых в кулаке оловянных солдатиков. Он со всего разбегу врезался в мать, затормозил, подержал на весу дрожащую, бледную, худенькую ногу. И с той же скоростью, с которой влетел, вылетел обратно. Где-то в комнатах Цайтов
хлопнула дверь. И тотчас же пронзительный девичий голос выкрикнул имя мальчишки и запричитал, но слов было не разобрать. Нечистая сила!, процедила хозяйка сквозь зубы.
Лежа в кровати с приоткрытым ртом, словно в ожидании капли с
потолка, Ханс прислушивался к своим мыслям: Завтра, самое позднее
послезавтра, соберусь и обязательно уеду. Когда он уже засыпал, ему
показалось, что чьи-то легкие шаги приблизились и замерли у его двери. Он даже вроде расслышал чье-то взволнованное дыхание. Но утверждать бы не стал. Скорее всего, это дышал он сам, дышал он сам,
дышал все глубже, все глубже, все.
Ханс отправился на Рыночную площадь проведать шарманщика. Он
нашел его на том же углу, играющим все в той же позе. Заметив молодого человека, старик подал собаке сигнал, и Франц побежал навстречу гостю, размахивая хвостом, словно маятником метронома. Ханс и
шарманщик пообедали, поев горячего супа, овечьего сыра и хлеба с
печеночным паштетом и запив все это несколькими кружками пива.

[139]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

Рабочий день шарманщика закончился, и они двинулись по Речной
аллее к Высоким воротам, отделявшим Вандернбург от его пригородов. После протестов по поводу оплаченного обеда старик уговорил
Ханса перекусить у него в гостях.
Они шли, по очереди дожидаясь друг друга каждый раз, когда шарманщик делал остановку, чтобы отдышаться, когда Ханс из любопытства сворачивал в какой-нибудь закоулок или когда Франц в очередной
раз задирал заднюю лапу. За разговорами я так и не спросил, вспомнил
Ханс, как вас зовут? Видишь ли, ответил шарманщик, перейдя на “ты”,
имя у меня некрасивое, и поскольку я никогда его не произношу, то
почти уже забыл. Пусть я буду просто “шарманщик”, для меня это самое лучшее имя. А тебя как зовут? (Ханс, ответил Ханс), это я знаю, но
как твое имя? (Ханс, повторил с улыбкой Ханс), ну что ж, какая разница, верно?, эй, пес!, будь любезен не писать на каждый встречный камень! у нас сегодня гость, веди себя прилично, уже темнеет, а мы еще
не добрались до места, вот молодец!, так-то лучше.
Они миновали Высокие ворота. За небольшим участком ухабистой
грунтовой дороги им открылись сельские поля, приглаженные и безупречно выбеленные. Ханс впервые видел эту бескрайнюю равнину, буквой “U” обнявшую Вандернбург с юга и востока. Вдали виднелись изгороди, окоченевшие пастбища, озимые поля в ледяном оцепенении.
В конце дороги он различил деревянный мост, ленту реки, а за ней сосновую рощу и каменистые холмы. И только сейчас, заметив, что не
видит впереди никакого жилья, Ханс спросил себя, куда же его ведут.
Угадав мысли гостя и лишь добавляя ему сомнений, шарманщик на секунду отпустил ручку тележки, взял Ханса за локоть и сказал: Мы почти уже пришли.
Ханс прикинул, что от Рыночной площади до этого места примерно километра три. Если бы он взошел на каменистый холм позади сосновой рощи, то смог бы окинуть взглядом всю равнину и весь город.
Он увидел бы главную дорогу, подходившую к городу с востока, ту, по
которой сам приехал сюда ночью и по которой несколько дилижансов спешили на север, направляясь в Берлин, и несколько — на юг, в
сторону Лейпцига. С противоположной, западной стороны от полей,
вокруг текстильной фабрики, пачкавшей небо своей кирпичной трубой, месили воздух ветряки. На огороженных полях похожие на разбросанные точки крестьяне уже готовили землю к вспашке, медленно
переползая с места на место. Молчаливым свидетелем струилась мимо них река Нульте. Анемичная, непригодная для судоходства. Ее течение казалось вялым и покорным. Под эскортом двух шеренг тополей Нульте продиралась сквозь равнину, словно взывая о помощи.
Сверху, с холмов, она напоминала взбитый ветром завиток воды. Не
река, а, скорее, воспоминание о реке. Вандернбургская река.
Они перешли Нульте по деревянному мостику. Сосновая роща и
каменистые холмы — это все, что было перед ними. Ханс не решался
задавать вопросов, отчасти из вежливости, отчасти потому, что, куда
б они ни шли, окрестности города были ему в равной мере интерес-

[140]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

ны. Они пересекли сосновую рощу почти по прямой. Ветер гудел в
ветвях, шарманщик отвечал ветру свистом, Франц отвечал свисту лаем. Когда они вышли к подножью скал, Ханс подумал, что единственный возможный путь теперь — через камни.
К его удивлению, туда они и пошли.
Шарманщик остановился возле какой-то пещеры и начал разгружать тележку. Франц бросился внутрь и появился с куском селедки в
зубах. Сначала Ханс подумал, что это безумие. Потом, оглядевшись,
решил, что это чудо. Уже давно никто не удивлял его так, как этот старик, с улыбкой обернувшийся к гостю. Прошу, сказал шарманщик, гостеприимно простирая руку. Ханс с такой же театральной церемонностью отступил на несколько шагов назад, чтобы лучше оценить
устройство пещеры. Приглядевшись, можно было заметить, что эта
пещера, хоть и не похожая на человеческое жилье, имела удачное расположение. Ее окружали сосны, достаточно густые, чтобы создать некоторую преграду ветру и дождю, не заслоняя при этом входа. Рядом
текла Нульте, так что воды было в достатке. И, в отличие от других
склонов того же холма, лишенных растительности и покрытых глиной, вход в пещеру обрамляла густая растительность. Словно подкрепляя выводы Ханса, шарманщик сказал: Из всех гротов и пещер эта —
самая уютная. Ханс пригнулся, чтобы войти внутрь, и заметил, что там
теплее, чем он ожидал, хотя и очень влажно. При помощи трута старик зажег несколько больших сальных свечей. Пещера осветилась,
шарманщик повел гостя по всем закоулкам, словно показывал дворец.
Большое преимущество в том, что здесь нет дверей, пояснял он, это
позволяет нам с Францем наслаждаться пейзажем даже в постели. Как
ты заметил, стены не очень гладкие, но эти выступы оживляют, создают интересную игру света, и какую игру! (старик стремительно повернулся вокруг своей оси, свеча в его руке очертила по стенам бледный
круг, попыталась погаснуть, но не погасла), а кроме того, они образуют много, так сказать, закутков, где можно укрыться от посторонних
глаз и поспать в полной безопасности. Посторонние глаза я упомянул
потому (прошептал, подмигнув Хансу, старик), что Франц любит совать свой нос в чужие дела и всегда хочет знать, чем я занят, порой мне
даже кажется, что хозяин в доме он, а не я. Но я тебе ничего не говорил, пошли дальше! Внутренность пещеры, как видишь, очень проста,
хотя, обрати внимание, сколько здесь покоя, какая тишина, только лес
шумит. Кстати! Что касается акустики, смею тебя заверить, что эхо в
ней впечатляющее, и если играть на шарманке в пещере, то чувствуешь себя так, словно только что осушил целую бутылку.
Ханс слушал его с волнением. Хотя сырость, сумрак и грязь он не
любил, но подумал, что было бы замечательно провести здесь день, а
может быть, и ночь. Старик развел костер из кустиков дрока, остатков сена и газет. Франц бегал на реку, чтобы напиться, и вернулся
весь в ледышках, с вздыбленной шерстью и белыми висюльками на
лапах. Увидев костер, он бросился к нему так прытко, что чуть не опалил себе хвост. Ханс засмеялся. Шарманщик предложил гостю вина

Еще несколько дней после знакомства с шарманщиком Ханс время от
времени порывался уехать. Но, сам не понимая почему, продолжал
откладывать отъезд. Помимо манеры игры, Ханса привлекало в шарманщике его отношение к собаке. У Франца, широколобого ховаварта, была внимательная морда и беспокойный, пушистый хвост. Лай
он экономил, как деньги. За пределами города старик всегда поручал
ему выбирать дорогу, вел с ним беседы, а на сон грядущий насвистывал ему мелодии своей шарманки. Франц, судя по всему, обладал незаурядной музыкальной памятью, потому что, если мелодия обрывалась не вовремя, он тут же начинал протестовать. Иногда хозяин и
собака обменивались многозначительными взглядами, как будто вслушиваясь в какие-то недоступные для других звуки.
Не особенно вдаваясь в подробности, Ханс объяснил старику, что
путешествует, ездит по свету и останавливается там, где хочет посмотреть что-то новое. И не покидает этого места до тех пор, пока не
станет скучно или не захочется уехать и заняться чем-нибудь другим в
других краях. Как-то раз он предложил шарманщику отправиться вме-

[141]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

из оплетенной бутыли, стоявшей в одном из углов пещеры. Только теперь, в отсветах зажженного костра, Ханс разглядел все пространство до потолка, всю странную обстановку пещеры. Возле входа от стены к стене тянулась веревка с развешанной на ней одеждой. Под
веревкой торчал воткнутый в землю зонт. Рядом красовались две пары башмаков, одни — совершенно изношенные, набитые скомканной
газетой. Расставленные в ряд по размеру, опирались о стену керамические горшки, тарелки, пустые бутыли с затычками, латунные кружки. В одном углу лежал соломенный тюфяк, заваленный простынями
и потрепанными шерстяными пледами. Вокруг тюфяка, словно на неприбранном туалетном столике, валялись миски, ножницы, деревянные шкатулки, куски мыла. Между двумя выступами скалы торчала
связка газет. В глубине пещеры громоздились обувные коробки с
гвоздями, винтами, многочисленными запасными деталями, приспособлениями и инструментами для ремонта шарманки. Посреди пещеры лежал не имевший ни единого изъяна, восхитительно выбивавшийся из общего контекста ковер, на который ее обычно ставили.
Хансу не попалось на глаза ни одной книги.
Тепла хватало только на часть пещеры. В радиусе метра от костра
воздух прогрелся и ласкал кожу. Но уже на сантиметр дальше стоял
холод и выстуживал все, что в него попадало. Франц, похоже, успел
уснуть или сосредоточился на том, чтобы согреться. Ханс потер ладони, подул между ними. Натянул поглубже берет, еще пару раз обмотал
вокруг шеи платок, поднял лацканы сюртука. Он поглядел на изношенный, ветхий плащ шарманщика с выщербленными пуговицами.
Послушайте, сказал Ханс, вам не холодно в этом плаще? Ну, он, конечно, уже не тот, что был прежде, ответил старик. Но у меня с ним
связаны хорошие воспоминания, а это тоже греет, правда?
Костер потихоньку гас.

[142]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

сте с ним в Дессау. Шарманщик, никогда не задававший Хансу вопросов, на которые тот, скорее всего, не захотел бы отвечать, попросил
его остаться еще на неделю и не лишать его своей компании.
Ханс вставал поздно, по крайней мере, позже, чем те немногочисленные постояльцы, которые, судя по объедкам, шагам на лестнице и
хлопанью дверей, проживали на постоялом дворе. Завтракал он под
присмотром госпожи Цайт, чье яростно-виртуозное владение кухонными ножами будило его рано или поздно каждый день, или ходил перекусить в “Центральную”. Потом он некоторое время читал, выпивал чашку кофе, вернее, две и шел на площадь к шарманщику. Слушал
музыку, смотрел, как старик вращает рукоятку и предавался всяческим воспоминаниям. В такт оборотам валика он думал о тех многочисленных местах, в которых побывал, о путешествиях, которые ему
еще предстояло совершить, о людях, которых не всегда хотелось
вспоминать. Иной раз, когда часы на Ветряной башне давали знать,
что шарманщику пора домой, Ханс провожал его до пещеры. Выбравшись из центра города, они шли по Речной аллее до Высоких ворот,
по проселочной дороге до моста, через мост над журчащей Нульте и,
миновав сосновую рощу, оказывались у подножья скалистых холмов.
Бывало, что Ханс приходил в пещеру ближе к вечеру, и шарманщик
встречал его бутылью вина и горящим костром. Они коротали время
за вином и беседой и слушали реку. После нескольких таких вечеров
Ханс перестал бояться сельской дороги и возвращался к себе на постоялый двор пешком. Его провожал Франц и оставлял одного, только когда впереди начинали маячить фонари Высоких ворот. Поднятый с постели, с отпечатками подушки на толстых брылах, ворча,
чертыхаясь сквозь зубы и всхрапывая на ходу, двери ему открывал
господин Цайт. Ханс шел наверх спать, спрашивая себя по дороге,
сколько еще будет терпеть свою скрипучую койку.
Цайты вставали ни свет ни заря, к этому времени Ханс едва успевал поспать несколько часов. Отец семейства собирал всех домочадцев, читал отрывок из Библии, и все четверо завтракали на хозяйской половине. Потом каждый шел по своим делам. Господин Цайт
устраивался за конторкой и, разложив газету на обширном пюпитре
своего живота, проводил в этой позе несколько часов, а затем, почти
уже в полдень, шел разбираться с платежами и счетами. По дороге домой он заходил пропустить пару кружек пива и послушать сплетни о
соседях — он утверждал, что в этом состояла часть его работы. Что касается госпожи Цайт, то она приступала к бесконечной веренице дел:
готовке, перетаскиванию дров, глажке, уборке, уже после ужина завершавшейся последними стежками штопки у очага. Только после
этого она позволяла себе разгладить чело, сменить фартук на легкое
одеяние из фланели, которое упорно величала “кимоно”, и, покачиваясь, удалиться в нем в спальню, понуро, но все же грациозно.
Лиза водила Томаса в школу. Помимо привычки непрерывно скакать и не делать вовремя уроки, этот ребенок имел еще один порок,
приводивший в ярость его сестру: он выпускал газы всякий раз, когда

[143]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

ему того хотелось. И всякий раз, когда он это делал, Лиза выбегала из
их общей комнаты и бросалась к матери, требуя воздаяния. Пока разъяренная госпожа Цайт надрывала горло, угрожая сыну всяческими карами, мальчишка снова брался за свое. И так, хохоча и пукая, пукая и
хохоча, заканчивал одеваться. На обед он возвращался домой, потом
снова шел в школу, а еще два раза в неделю посещал уроки катехизиса.
Лиза школу не посещала, хотя всегда была гораздо усерднее брата во
всем, чему ее учили. Проводив Томаса, Лиза помогала матери, ходила
за покупками на Рыночную площадь и стирала белье в Нульте, что было особенно тяжело зимой, когда приходилось искать промоины во
льду. Для своего возраста Лиза была высокой и довольно худой, хотя в
последний год начала утрачивать худобу, радуясь этому факту, но и
слегка из-за него тревожась. У нее была очень нежная кожа, покрытая
легким пушком везде, кроме кистей рук: по контрасту с бархатистыми
плечами и шеей ее руки выглядели непривлекательно. Покрасневшие
суставы, ободранная кожа на пальцах, опаленные ледяной водой запястья. Как-то утром Ханс объявил, что хотел бы принять горячую ванну. Лиза взялась наполнять лохань, таская снизу черпаки с кипятком.
Когда Ханс нечаянно задержал взгляд на ее руках, она смутилась и
спрятала их за спину. Чтобы загладить неловкость, Ханс постарался
отвлечь ее разговором. Лиза как будто бы благосклонно приняла его
маневр и впервые перекинулась с ним парой слов. Ханса удивила непринужденность и сметливость девочки, которую раньше он считал
тихоней. Когда ванна была наполнена, он повернулся к ней спиной,
чтобы открыть чемодан, и ему показалось, что Лиза медлит у двери.
Когда дверь за ней закрылась, он устыдился собственных мыслей.
Обеспокоенный аскетизмом шарманщика, питавшегося только вареной картошкой, вымоченной селедкой, сардинами и вареными яйцами, Ханс стал приносить в пещеру мясо, хороший овечий сыр и приготовленные госпожой Цайт колбаски. Шарманщик принимал все эти
яства, но, когда Ханс уходил, скармливал их Францу. Уловка была замечена, и тогда старик объяснил, что безмерно благодарен Хансу за
его щедрость, но много лет назад дал себе клятву жить только на заработанное шарманкой, ведь на то он и шарманщик. В конце концов
Хансу удалось уговорить его ужинать вместе. Однажды вечером, когда
они делили у костра порцию шпигованной телятины и риса с овощами, Ханс спросил, не одиноко ли ему в пещере. Как мне может быть
одиноко, ответил шарманщик, не прекращая жевать, если за мной всегда присматривает Франц, верно, мошенник? (Франц подошел лизнуть хозяину руку, а заодно прихватить кусок мяса), кроме того, меня
навещают друзья (кто?, спросил Ханс), у тебя еще будет случай с ними
познакомиться (старик подлил себе вина), не сегодня, так завтра они
непременно придут.
И действительно, спустя пару дней Ханс застал в пещере двух гостей: Рейхардта и Ламберга. Никто не знал, сколько Рейхардту лет, но
он явно был вдвое старше Ламберга. Рейхардт зарабатывал поденно:
полол, пахал, косил и выполнял любые сезонные работы. Вместе с ос-

[144]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

тальными поденщиками он жил на церковных землях, в двадцати минутах ходьбы от пещеры. Рейхардт был из тех пожилых людей, кто
физически неплохо сохранился, но кажется даже старше своих лет,
потому что остатки молодости в жилистом теле откровеннее обнажают нанесенный временем ущерб. Его суставы уже плохо ему подчинялись, безволосая кожа растрескалась и выглядела так, словно обгорела на солнце. К тому же во рту у него не хватало половины зубов.
Рейхардт обожал сквернословить и получал от брани больше удовольствия, чем от темы разговора. Увидев в тот вечер Ханса, он приветствовал его словами: Значит, ты, черт подери, и есть тот самый тип, что
явился незнамо откуда. Чрезвычайно польщен знакомством, ответил
Ханс. Твою мать!, загоготал Рейхардт, шарманщик, ядрена вошь!, да
этот парень недотрога еще почище, чем ты мне рассказывал!
Ламберг обычно слушал и молчал. В отличие от Рейхардта, частого гостя в пещере, он приходил либо по субботам, либо в воскресенье
вечером, если бывал свободен. С двенадцати лет он работал на текстильной фабрике Вандернбурга. Жил в рабочем поселке, в общей
комнате, плату за которую хозяева удерживали из его жалованья. Его
задеревеневшее тело всегда выглядело так, как будто его свело судорогой. Из-за ядовитых фабричных испарений глаза постоянно воспалялись. Все, на что он смотрел, словно меняло цвет и раскалялось. На
разговоры Ламберг был скуп. Голоса никогда не повышал. Возражал
очень редко. Обычно ограничивался тем, что, как штыри, втыкал в
собеседника свои красные глаза.
Франц по-разному относился к гостям: игриво фамильярничая с
Рейхардтом, то и дело облизывая ему руки и заставляя чесать себе живот, он лишь изредка настороженно обнюхивал ноги Ламберга, словно никак не мог привыкнуть к его запаху. Пока вино ходило по кругу,
Ханс сидел напротив двух гостей и наблюдал, как по-разному они пьянеют. Рейхардт пил умело: много размахивал стаканом, но редко подносил его к губам. Захмелев, не терял головы, как игрок, дожидающийся, чтобы соперник вконец опьянел. И, наоборот, в жадной
жажде Ламберга чувствовалось юношеское безрассудство. Впрочем,
думал Ханс, возможно, Ламберг хочет поскорее забыться и поэтому
пьет так, словно глотает не только алкоголь, но и слова, которых никогда не произносит.
Сначала Хансу захотелось остаться с шарманщиком вдвоем, чтобы
спокойно поговорить, как это бывало обычно. Однако через пару часов он заметил, что Рейхардт обзывает его уже поласковей, а Ламберг
мягче хлопает по спине. Тогда с гордой отстраненности Ханс переключился на оживленную говорливость. Рассказал несколько историй
о своих путешествиях: одни были невероятными, но правдивыми, другие — правдоподобными, но выдуманными. Потом рассказал о постоялом дворе, о том, как госпожа Цайт режет рыбу, как Томас портит воздух, а Лиза при этом визжит. Когда он заковылял вразвалку, изображая
господина Цайта, Ламберг впервые засмеялся, но тут же смутился и
шумно, как лапшу, втянул в себя смех обратно.

[145]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

Через табачный дым и марево печей к нему приближался муниципальный советник. Ханс был удивлен вдвойне: во-первых, он никогда
не видел этого человека, а во-вторых, было уже довольно поздно. Осклабившись с приторной любезностью, советник прижал Ханса к барной стойке. Ханс наклонился к своей кружке и отхлебнул пива. Но советник не уходил: он явился явно не для приветствий.
После нескольких цветистых фраз, украшенных фальшивыми
оборотами вроде “милостивый государь, дорогой гость, уважаемый
господин”, советник зыркнул на Ханса совсем другим взглядом, словно вдруг сфокусировал линзу, и Ханс понял, что сейчас он скажет то,
ради чего пришел. Мы бесконечно рады видеть вас в нашем обществе, начал свою речь советник. Город Вандернбург весьма благосклонно относится к туризму, ведь вы приехали к нам как турист, не так ли?
(да, можно так считать, ответил Ханс), и это нам, поверьте, очень
приятно, у вас еще будет случай убедиться в том, насколько гостеприимны жители нашего города (это я уже заметил, успел ввернуть свою
реплику Ханс), очень рад, очень рад, одним словом, знайте, что вы
здесь желанный гость. Однако позвольте полюбопытствовать: вы местный, родом из здешних мест? и долго ли собираетесь у нас гостить?
(я с визитом, коротко ответил Ханс, и родом я не здешний), ах, вот
как, понимаю. (Щелкнув пальцами, советник потребовал два пива.
Официант бегом бросился выполнять заказ.) Ну что ж, милостивый
государь, приятно иметь дело с таким светским человеком, мы рады,
что нас посещают образованные люди. Возможно, вы заподозрите
меня в нескромности, и в таком случае прошу меня простить, но я всегда стараюсь быть осведомленным, любознательность, знаете ли,
друг мой! фундаментальнейшая ценность! так что вы уж извините, я
говорил, что, войдя сюда, обратил внимание на ваш костюм (на мой
костюм?, притворно изумился Ханс), да, вот именно!, на ваш костюм,
и, рассмотрев его, подумал: без сомнения, гость наш — человек утонченный, и это, уверяю вас, нам приятно. Но в то же время, подумал я,
если присмотреться, не выглядит ли он слишком вызывающе? (вызывающе?, переспросил Ханс, успевший за долгое время усвоить, что
лучший способ вести себя на дознании — с интересом повторять каждый вопрос), вот именно!, вызывающе!, вижу, мы друг друга понимаем!, поэтому я и решил (и вы можете не сомневаться, что с самыми
лучшими намерениями) посоветовать вам, насколько это возможно,
и, конечно, ни в коей мере не стесняя вашей свободы, не провоцировать болезненной реакции властей (советник снова заулыбался, указывая на классическую немецкую одежду Ханса, возмутившую восстановленную власть), я, конечно, имею в виду, поспешил добавить он,
чтобы не позволить Хансу повторить свою последнюю фразу, конкретную одежду, особенно берет, (берет?, переспросил Ханс. Советник нахмурил брови). Именно, берет. И подчеркну еще раз: ни в коей
мере не стесняя вашей свободы (понимаю, сказал Ханс, вы весьма любезны, и мы с моей свободой бесконечно благодарны вам за совет),
вот и хорошо, очень хорошо.

[146]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

Прежде чем проститься и желая сгладить неприятный эффект от
своих замечаний, а может быть, стремясь поближе изучить гостя, советник пригласил его на прием, который в тот же вечер давали городские власти в честь юбилея какой-то местной знаменитости. Будут
представители лучших семейств Вандернбурга, сказал советник, ну,
вы понимаете, образованные люди, газетчики, предприниматели. И
именитые приезжие, добавил он, словно вдруг включив внутри себя
праздничное освещение. Ханс подумал, что, наверно, забавнее и
безопаснее всего будет не игнорировать этот прием. Он принял приглашение, копируя церемонные манеры советника. Оставшись один,
он вышел на Рыночную площадь и взглянул на часы на Ветряной башне. По его расчетам, времени хватало как раз на то, чтобы вернуться
на постоялый двор, принять ванну и переодеться.
К разочарованию Ханса, за весь вечер он не заметил ничего примечательного. Невероятно скучное мероприятие тянулось с достойной
сожаления монотонностью. Внутри здание городского магистрата не
отличалось от ему подобных: тот же пафос, тот же гипс. Муниципальный советник сразу же бросился к нему с приветствиями и, выразив
всю свою фиглярскую сердечность, взялся представить его председателю муниципального совета Ратцтринкеру. Ваше превосходительство,
проворковал он, имею честь представить вам... Обладатель острого носа и прилизанных усиков, председатель Ратцтринкер пожал Хансу руку, не удостоив его даже взглядом, и удалился здороваться с другими
гостями. Сверху, с люстр, зал приемов казался, наверно, танцевальной
площадкой, по которой непрерывно сновали сюртуки с косыми фалдами, пелерины карриков с заостренными воротниками, галстуки броских цветов и отливающие глянцем ботинки. Ханс сменил визитку, обтягивающие панталоны, шейный платок и берет на фрачную тройку,
хотя ему и ненавистную, но сидевшую на нем весьма неплохо.
Перебрасываясь словом то с одним, то с другим гостем и ни с кем
не вступая в длительный разговор, Ханс в конце концов нашел тихий
угол и стал поджидать подходящего момента, чтобы изящно улизнуть.
Там он наткнулся на господина с прелюбопытными усами и янтарной
трубкой, только что вернувшегося из туалетной комнаты. Когда двое
незнакомцев критикуют какое-нибудь тоскливое мероприятие, это
означает, что им весело вдвоем, нечто подобное произошло с Хансом
и господином Готлибом, который утверждал, что изнывает от скуки,
и не давал просохнуть своим усам, похожим на взъерошенную птицу
на краю фонтана. За неимением более интересных собеседников
Ханс охотно согласился на его компанию и в разговоре проявил себя
не самым последним занудой. Господин Готлиб, вдовец, глава состоятельного рода, занимался, по его словам, импортом чая и текстильным производством, хотя из-за возраста уже почти отошел от дел.
Слова “из-за возраста” он произнес, дрогнув усами, чем вызвал симпатию Ханса. Казалось, и господину Готлибу неформальный тон их общения пришелся по душе. После трех бокалов вина и пары анекдотов
он решил, что Ханс хоть и странный, но довольно приятный молодой

Дом Готлибов находился всего в нескольких метрах от Рыночной
площади, на углу Оленьей улицы. Входом в него служили массивные
ворота. Левая, более широкая створка, снабженная бронзовым дверным молотком в виде рычащего льва, вела на сводчатую галерею, к каретным сараям. Молоток на правой створке изображал ласточку, и
она вела к лестнице и во внутренний двор. Ханс стукнул в ворота ласточкой. Сначала ему показалось, что никто не спешит открывать. Он
снова взялся за крылья ласточки и хотел было постучать во второй
раз, но тут раздались сбегавшие по ступенькам торопливые шаги.
Они приблизились, постепенно замедляясь, и наконец замерли по ту
сторону ворот. Взгляд Ханса уткнулся в верхнюю губу Бертольда.
У Бертольда, камердинера господина Готлиба, на верхней губе был
тонкий шрам, деливший ее на две части, отчего постоянно казалось,
что камердинер хочет что-то сказать. Шрам шевельнулся, Бертольд
произнес приветствие. Раньше мы держали привратника, пояснил он,
одергивая манжеты, но... Камердинер повел Ханса к каменным ступеням, покрытым ковровой дорожкой вишневого цвета, которую удерживали латунные прутья. Лестничная балюстрада с дубовыми перилами вычерчивала ломаную линию. Они вошли на основной этаж,
второй, где находились комнаты Готлибов. Если бы Ханс продолжил
подниматься, то увидел бы, что выше лестница становилась другой:
она сужалась, лишалась ковра, меняла каменные ступени на скрипучие
доски и фальшивый мрамор облицовки на известку. На третьем этаже
жила прислуга. В мансарде на четвертом — кухарка и ее дочь.
Ханс и Бертольд прошли по ледяному вестибюлю и длинному коридору, в котором дуло, как на мосту. Потолки были так высоки, что
их едва можно было разглядеть. В конце коридора замаячили пышные усы господина Готлиба. Проходите, милости просим, сказал хозяин дома, дымя трубкой, спасибо, Бертольд, чувствуйте себя, как дома, сюда, сюда, присядем в гостиной.
Ханс шел через большую гостиную, читая по ней историю со всеми ее извилистыми ходами: предметы обстановки в имперском стиле,
слегка провинциальная избыточность классических мотивов, вычурность колонн и капителей, претенциозные параллелизмы, назойливость кубических форм. Почти всю мебель, сделанную, как определил
Ханс, из красного дерева, украшали облицовочные панели и накладки
с излишне скрупулезной гравировкой, как это принято в странах, которые стремятся подражать Франции. Поверх этих накладок громоздились дополнительные украшения, в основном в стиле Луи XVIII,
призванные, хоть и безуспешно, маскировать ход времени, но в более

[147]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

человек, и в порыве энтузиазма пригласил его выпить у него чаю на
следующий же день. Ханс обещал прийти, и на прощанье они сдвинули бокалы. Свет люстр поплыл и утонул в вине.
Развернувшись, чтобы уйти, Ханс тут же отдавил ногу муниципальному советнику. У вас все в порядке, маэстро?, осклабился советник, принимая позу цапли и вытирая башмак о собственные брюки.

[148]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

современных предметах обстановки чувствовалась строгость уже иного порядка, результат какой-то метаморфозы (как бывает у насекомых), приведшей постепенно и незаметно для глаз к изогнутым линиям и более светлым сортам дерева (вяз, решил Ханс, или, пожалуй,
ясень, а может, черешня), словно все битвы и замирения, в очередной
раз пролитая кровь и новые перемирия лишили красное дерево сил,
обездвижив его инкрустациями из амаранта и эбенового дерева и
окончательно добив розетками, лирами и легкими, не слишком долговечными коронами. Пока господин Готлиб вел его к невысокому столу, Ханс по отдельным деталям бидермейера1 определил, что владелец
дома переживает не лучшие времена. Во всей этой обстановке почти
не чувствовалось застенчивого германского уюта, разве что в какомнибудь серванте или овальном столике, лишенном победных углов, да
в скромном ореховом дереве или березе. Этот дом, сделал для себя вывод Ханс, садясь в кресло, искал, но не нашел покоя.
В ожидании чая они говорили о делах (господин Готлиб говорил, а
Ханс слушал), о путешествиях (говорил Ханс, а господин Готлиб слушал), на прочие темы, в равной степени приятные и курьезные. Господин Готлиб был опытным хозяином и умел создать непринужденную
обстановку, не оставляя гостя без внимания ни на секунду. Заметив, что
Ханс косится на окна, он встал и пригласил его полюбоваться открывающимся из них видом. Под просторными окнами, через весь фасад,
до угла Оленьей улицы тянулся балкон. Выглянув налево, можно было
увидеть половину Рыночной площади и настороженный контур Ветряной башни. Если бы какой-то зритель смотрел с противоположной стороны, например из башенной бойницы, балкон Готлибов показался бы
ему повисшей в воздухе чертой, а фигура Ханса — едва различимой на
стене точкой. В этот момент Ханс услышал у себя за спиной позвякивание чашек, распоряжения господина Готлиба и его зычный оклик,
призывавший некую Софи.
Юбки Софи Готлиб зашуршали по коридору. Этот щекочущий
звук вызвал у Ханса какую-то невнятную тревогу. Через несколько секунд силуэт Софи возник из тени коридора в освещенной гостиной.
Доченька, сказал господин Готлиб, хочу представить тебя господину
Хансу, он в нашем городе проездом. Уважаемый господин Ханс, представляю вам Софи, мою дочь. Софи поздоровалась, приподняв дугой
одну бровь. Ханса охватило острое желание рассыпаться перед ней в
комплиментах или сразу же сбежать. Не найдя нужных слов, он неуклюже брякнул: Я и не подозревал, что вы так молоды, госпожа Готлиб. Милостивый государь, холодно ответила она, согласитесь, что
это достоинство скорее непреднамеренного свойства. Ханс почувствовал себя полным идиотом и снова сел в кресло.

1. Художественное течение в Германии и Австрии в эпоху Реставрации
главным образом в живописи, графике, оформлении интерьера и декоративно-прикладном искусстве. (Здесь и далее — прим. перев.)

[149]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

Сбившись с правильного тона, он стал путаться в предложениях.
Пришлось брать себя в руки. Полувежливый, полуироничный ответ
Софи на другой его неловкий комментарий, один из тех, которыми
мужчины пытаются слишком быстро расположить к себе собеседницу,
заставил его обратиться к более тонкой стратегии. По счастью в это
время Эльза, горничная Софи, принесла чай. Сев за стол, Ханс, господин Готлиб и его дочь обменялись несколькими обязательными, ничего не значащими фразами. Софи почти не вмешивалась в разговор, но
у Ханса создалось впечатление, что именно она задает здесь тон. Помимо проницательности ее замечаний, Ханса весьма впечатлила ее манера говорить: она как будто подавала каждое слово, тщательно, чуть ли
не нараспев, интонируя фразу. Ханс слушал, переключаясь с тона на
смысл, со смысла на тон, и старался не потерять равновесия. Несколько раз он делал попытки отпустить какую-нибудь реплику, которая привела бы ее в замешательство, но явно не сумел нарушить безмятежного
равнодушия Софи Готлиб, откровенно, в упор наблюдавшей за тем, как
он то и дело откидывает со лба свои длинные волосы.
Когда они приступили к чаю, Ханса поджидало новое потрясение:
руки Софи. Не внешний вид ее необычно длинных пальцев, а манера
прикасаться к предметам, ощупывать их форму, исследовать их осязательно. Дотрагиваясь до любой вещи, будь то чашка, край стола или
складка одежды, пальцы Софи словно определяли ценность этой вещи, читали все, к чему прикасались. Следя за быстрым, настороженным движением ее рук, Ханс вдруг почувствовал, что понимает Софи,
понимает, что ее отстраненность есть лишь глубокое недоверие к миру, что ей необходимо все перепроверять самой. От этой догадки Хансу стало немного легче, и он перешел к скрытой атаке. Поскольку господин Готлиб не потерял интереса к беседе, Ханс решил, что
эффективнее всего будет обращаться к Софи через ответы, адресованные ее отцу. Он оставил попытки произвести на нее впечатление, сделал вид, что перестал ее замечать, и, обращаясь теперь только к ее отцу, принялся демонстрировать всю свою изобретательность и
импровизаторские способности, заставляя усы господина Готлиба
подрагивать от удовольствия. Такое смещение акцентов, казалось,
принесло свой результат, и Софи подала знак Эльзе, чтобы та раздвинула шторы. Свет одним аккордом сменил тональность, и у Ханса появилось ощущение, что лучи уходящего дня дают ему шанс. Софи задумчиво погладила чашку. Провела указательным пальцем по ручке.
Деликатно надавила на блюдце. Взяла со стола веер. Пока Ханс развлекал разговором господина Готлиба, веер Софи раздвинулся, как стопка карт, которую изготовилась тасовать удача.
Веер растягивался, кивал. Ежился, тер косточки друг о друга. Ходил
волнами, вдруг замирал. Слегка наклонялся, позволяя увидеть губы Софи, и тут же снова их скрывал. Ханс сразу заметил: хотя Софи молчала,
ее веер реагировал на каждую его фразу. Пытаясь связно строить свой
диалог с господином Готлибом, он украдкой интерпретировал каждое
движение веера. Пока разговор состоял из уклончивых фраз и иноска-

[150]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

заний, характерных для первого знакомства, Софи не переставала равнодушно обмахиваться веером. Когда все вступления остались позади,
господин Готлиб решил перевести беседу на ту почву, которую Софи
мысленно называла “примитивно мужской”, имея в виду не слишком
тонкое бахвальство былыми заслугами и мнимыми подвигами, с которого двое незнакомых мужчин обычно начинают свою дружбу. Софи
надеялась, что если Ханс действительно так находчив, как хочет казаться, то сумеет быстро увести разговор от вполне предсказуемых банальностей. Но ее отец гнул свое, и она видела, что молодой гость не
находит способа выправить траекторию беседы, не проявив невежливости. Софи переложила веер в другую руку. Встревоженный Ханс удвоил свои усилия, но лишь еще больше раззадорил господина Готлиба,
полагавшего, что обсуждаемая тема интересна им обоим. Софи начала
медленно складывать веер, казалось, перестала слушать и теперь смотрела в окно. Ханс понял, что время на исходе, и одним отчаянным маневром перекинул мостик между темой, на которой так настаивал господин Готлиб, к другой, ничего общего с ней не имевшей. Господин
Готлиб растерялся, словно утратив почву под ногами. Ханс поборол колебания собеседника, подкрепив аргументами свою неожиданную ассоциацию, вернул хозяину дома душевное равновесие и еще какое-то
время перескакивал со старой темы на новую и обратно, как теряющий
высоту мяч, но в конце концов окончательно ушел от первой и закрепился во второй, гораздо более интересной для Софи. Веер перестал
складываться, и Софи повернулась к столу. Весь последующий диалог
сопровождался размеренными взмахами, своей монотонностью создающими приятное ощущение, что путь был выбран верно. Поддавшись эйфории, Ханс со всем возможным почтением предложил Софи
оставить позицию наблюдателя и окунуться в их оживленный спор. Софи не пожелала пойти на такую существенную уступку, но кромка ее
веера все же слегка опустилась. Локальные победы придали Хансу
храбрости, и он пошел на большой риск, позволив себе дерзость, однако резко схлопнувшийся в воздухе веер обозначил категорическое неприятие. Ханс отступил и с завидным цинизмом перекрасил свой собственный комментарий, придав ему чуть ли не обратный смысл, при
этом ни на йоту не изменившись в лице. Слегка недоверчиво и с явным
интересом Софи прижала веер к губам. На этот раз Ханс подождал, терпеливо выслушал господина Готлиба и, выбрав нужный момент, вставил пару тонких замечаний, заставивших Софи торопливо поднять веер, чтобы скрыть румянец одобрения. Теперь веер порхал живее, и
Ханс понял, что он на его стороне. Наслаждаясь упоительным безрассудством, он позволил себе пуститься в неудобные рассуждения, способные вылиться в вульгарность (веер замер, замерло дыхание и даже
веки Софи), но этого не произошло, и, резко проделав ораторский
финт, Ханс иронично лишил веса все, что могло показаться в его речи
нахальством. Когда Софи милостивым жестом поднесла длинные пальцы к щеке, чтобы поправить и без того идеально уложенный локон,
Ханс перевел дыхание и почувствовал приятную истому в мышцах.

Эй, Франц, смотри, кто пришел!, воскликнул шарманщик, увидев заглядывающую в пещеру, расплывшуюся в улыбке физиономию Ханса.
Франц бросился навстречу гостю и повис на его сюртуке. Мы по тебе
скучали, признался шарманщик. Засунув голову под крышку шарманки, старик разглядывал что-то у нее внутри, держа наготове гаечный
ключ. Рядом на газете лежали два валика, покрытых шипами, несколько мотков струн и обувная коробка с инструментами. Ханс подошел поближе. Шипы облепляли валик, как букашки, но при внимательном рассмотрении можно было заметить, что установлены они в
филигранном порядке. Еще Ханс обнаружил внутри шарманки отдыхавшие от трудов молоточки и вереницу шурупов для крепления
струн, сгруппированных по три штуки.
Эти шипы, объяснил шарманщик, поворачиваются вслед за рукояткой и зацепляют молоточки. Молоточки, а их тридцать четыре,
ударяют по струнам. Низкие ноты расположены слева от валика, высокие — справа. Каждому шипу соответствует одна нота, каждому набору шипов — одна мелодия. Чтобы записать на валик мелодию, нужно нанести ноты на эти пергаментные ленты. Ленту оборачивают
вокруг цилиндра, в отмеченные места втыкают шипы. Здесь и кроется главный секрет, потому что толщина и высота шипов должна быть

[151]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

Всего через несколько минут, растянувшихся для Ханса в целую
вечность, веер замер, и Софи как ни в чем не бывало вступила в разговор, вторгнувшись в него лаконичными и продуманными замечаниями. Господин Готлиб, со своей стороны, тоже старался втянуть
дочь в беседу, и под конец все трое уже весело смеялись. После второй чашки чая, прежде чем встать из-за стола, Софи секунду смотрела на Ханса, поглаживая край веера указательным пальцем.
Только когда пришло время, соблюдая все формальности, откланяться, образ Софи наконец растаял перед мысленным взором Ханса,
словно его унес вихрь, и звуки этого дома вновь проникли в его уши.
Он встрепенулся, испугавшись, что проявил рассеянность и недостаточно внимательно слушал господина Готлиба. Но хозяин дома выглядел весьма довольным и, не став звать Бертольда, сам проводил Ханса
до дверей, без конца повторяя, что визит гостя доставил ему истинное
удовольствие: Истинное удовольствие, господин Ханс, приятнейший
день, не правда ли?, я рад, что вам так понравился чай, мы получаем
его прямо из Индии, в этом весь секрет, было очень приятно, друг
мой, поверьте, обязательно зайдите попрощаться, если соберетесь
уезжать, конечно, всего доброго, большое спасибо, вы крайне любезны, взаимно.
Оказавшись на свежем воздухе, Ханс побрел по улицам наугад,
чувствуя себя ужасно, чувствуя себя великолепно.
В гостиной Эльза зажигала свечи, Бертольд возился с очагом.
Трубка и усы господина Готлиба дымились, а сам он задумчиво смотрел в окна. Симпатичный малый, вынес он наконец свой приговор.
Ой ли, прошептала Софи, крепко стиснув веер.

[152]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

немного разной для более протяженного и более отрывистого звука,
более звонкого и более глухого. Каждый шип — это загадка. Или, лучше сказать, он представляет собой не саму ноту, а возможность ноты.
Ну, струны, конечно, изнашиваются, приходится их менять. Это действительно проблема, потому что они очень дороги. Я покупаю подержанные у господина Рикорди, хозяина музыкального магазина.
Прихожу к нему и отдаю все, что собрал в тарелку. Струны полагается натягивать вот этой штукой, видишь?, вчера я играл павану, и какие же у меня выходили си-бемоли — просто жуть!
Сколько на валике мелодий?, спросил Ханс. По-разному бывает,
ответил шарманщик, эти валики не очень большие, по восемь пьес на
каждом. Я меняю их в зависимости от сезона и смотря для кого играю, летом не нужны медленные мелодии, их никто не хочет слушать,
всем подавай подвижные танцы. А сейчас, зимой, настроение у людей, наоборот, созерцательное, и хорошо идет классика, особенно в
дождь. Не знаю почему, но это так: когда идет дождь, людям хочется
медленной музыки, именно за нее они готовы платить (и того, что
они платят, поинтересовался Ханс, вам хватает на жизнь?), как тебе
сказать, скрипим потихоньку, я не роскошествую, Франц тоже не
слишком привередлив. Иной раз, когда у людей нет денег на оркестр,
меня приглашают поиграть на каком-нибудь торжестве. Суббота — хороший день, по субботам отмечается много радостных событий (а по
воскресеньям?, спросил Ханс), по воскресеньям по-разному: если люди выходят из церкви раскаявшимися, то да. Тот, кто чувствует себя
виноватым, всегда готов больше тратить. Но это не важно, мне нравится играть, нравится приходить на площадь, особенно весной. Надо бы тебе посмотреть на нашу весну!
Когда шарманщик закончил подтягивать струны и закрыл крышку, Ханс не удержался и погладил рукоятку шарманки. Можно?, спросил он. Конечно, улыбнулся старик, только осторожнее: нужно вращать рукоятку так,... не знаю,... как будто кто-то двигает твоей рукой,
нет, не так сильно, расслабь локоть, вот!, а теперь, прежде чем начинать, нужно выбрать пьесу, верно?, видишь эту рукоятку поменьше?,
чтобы сменить мелодию, поворачиваем ее немного вперед или на себя, ох!, подожди, дай я, ты что предпочитаешь: полонез или менуэт?,
лучше менуэт, в нем проще выдерживать темп, ну, давай, нет, Ханс, в
эту сторону нельзя, сломаешь!, нужно поворачивать по часовой
стрелке, ровнее, ну как?
Ханс удивился тому, как легко и в то же время непросто играть на
шарманке. Иногда рукоятка проворачивалась слишком быстро, иногда запаздывала. Ему не удавалось даже двух раз подряд повернуть ее
равномерно, и музыка выходила у него дерганая, с длиннотами и спотыканием — пародия на саму себя. Шарманщик рассмеялся и спросил:
Как тебе, Франц, что скажешь? Сделав исключение, пес пару раз тявкнул, плохой знак, подумал Ханс. Мелодия закончилась, и Ханс нечаянно крутанул рукоятку в обратную сторону в тот момент, когда валик
еще не остановился. Внутри что-то захрустело. Шарманщик нахму-

[153]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

рился, отодвинул руку Ханса и, не говоря ни слова, поднял крышку.
Он осмотрел оба конца оси, снял рукоятку, снова ее установил. Лучше
не будем больше играть, вздохнул старик. Да, конечно, сказал Ханс,
простите мне мою неловкость. Ничего, повеселел шарманщик, в последнее время она стала такой хрупкой, думаю, это из-за перепадов
температуры. Теперь таких инструментов не делают, здешние шарманки все духовые, на трубках, а этот инструмент уникальный, превосходный итальянский образец. Итальянский?, удивился Ханс, где
же вы ее раздобыли? О, это старая история, ответил старик. Ханс ничего не сказал, просто присел на край скалы, уткнулся локтями в колени, а подбородком — в ладони. Франц улегся у его ног.
Странно, сказал старик, я только сейчас понял, что никому этого не
рассказывал. Шарманку сделал мой старинный друг, неаполитанец.
Микеле Бачигалупо, мир его праху. Микеле очень гордился этой шарманкой и, когда его приглашали играть на каком-нибудь торжестве, всегда брал ее с собой, поскольку считал, что звук у нее веселей, чем у других его инструментов. Шарманка помогала ему зарабатывать на жизнь,
но однажды, когда Микеле играл на празднике тарантеллу, какого-то
парня пырнули ножом за то, что он не разрешил своей девушке танцевать с другим. Сразу же образовалась куча-мала, люди ринулись в драку,
вместо того чтобы оказать помощь раненому. Несчастная девушка, увидев, что ее жених истекает кровью, закричала и бросилась вниз с плоской крыши дома, где были устроены танцы. Увидев это, парень, ранивший ее жениха, бросился следом. Наверно, драка продолжалась
долго, потому что сначала на них никто даже внимания не обратил. И
знаешь, что все это время делал Микеле? Продолжал играть! Мертвый
от страха, бедняга доигрывал тарантеллу и начинал ее снова. С того дня
народ невзлюбил эту шарманку, семьи погибших сочли ее проклятой.
Никто больше не хотел под нее танцевать, и Микеле больше не мог играть на ней для заработка. Несколько лет спустя я нанялся работать в
его мастерской. Он научил меня играть на этой шарманке, ценить ее
звук, правильно за ней ухаживать, а в один прекрасный день мне ее подарил. Он терзался мыслью, что ее никто не услышит, и счел, что в моих руках она не пропадет. Я перекрасил ее, отполировал и пообещал
Микеле, что никогда не буду играть на ней тарантеллу (и все эти годы
держали слово?, спросил Ханс), голубчик, что за вопрос?, с тарантеллой не шутят.
Вот так, закончил свой рассказ шарманщик, проводя ладонью по
деревянному коробу, это существо попало в мои руки. И знаешь что?,
путешествиям моим сразу пришел конец, и хоть я был еще очень молод, но с тех пор уже не покидал Вандернбурга (а эту картину на передней панели, спросил Ханс, рисовали вы?), эту? а!, да, пустяки, это вид
из пещеры весной, я нарисовал ее, чтобы приучить шарманку к дыханию нашей реки, такой же миниатюрной и благозвучной, как и сам инструмент (однако ведь и рука чего-то стоит?, улыбнулся Ханс, сами слышали, какой кошачий концерт я устроил, нет-нет!, это не так уж трудно,
важно ощущение, в нем все дело, в ощущении (Ханс к тому моменту уже

[154]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

раздумывал, не приносить ли с собой в пещеру записную книжку, поэтому попросил: Объясните, что это значит?), дорогой мой, ты сущий
дознаватель!, (странствующий дознаватель, уточнил Ханс), одним словом, мысль моя такая: все мелодии имеют свою историю, как правило,
печальную. Когда я кручу рукоятку, я представляю себя персонажем
той истории, о которой повествует мелодия, и стараюсь воспроизвести ее настроение. Но одновременно я как будто немного притворяюсь, понимаешь?, нет, не притворяюсь, лучше скажу так: переживая
все эти эмоции, я должен в то же время думать о конце мелодии, ведь я
уже знаю, как именно она закончится, а те, кто ее слушает, возможно,
не знают или не помнят. В этом и заключается правильное ощущение.
Когда у шарманщика оно есть, этого никто не замечает, но, когда его
нет, это заметно всем (иными словами, уточнил Ханс, шарманка для
вас — это шкатулка с историями), именно так!, ах, черт, как прекрасно
ты все объяснил: играть на шарманке то же самое, что рассказывать истории у костра, как ты сам недавно нам рассказывал. Казалось бы!, записал мелодию на валик и готово!, поэтому многие считают, что можно просто крутить рукоятку, а голову занять чем-то другим. Но мне
кажется, что настрой очень важен: крутишь ты ее просто так или с душой, результат не может быть одинаков, ты меня понимаешь?, дерево
тоже умеет страдать и испытывать благодарность. В свои молодые годы, а я тоже когда-то был молод, мне довелось слышать многих шарманщиков, и уверяю тебя, что даже из одного и того же инструмента каждый из них извлекал свою особую мелодию. Но так и в любом деле,
верно?, чем меньше ты вкладываешь в него любви, тем бесцветней результат. И с историями то же: даже знакомые, но рассказанные с любовью, они воспринимаются как новые. Вот что я тебе скажу!
Шарманщик опустил голову и стал протирать шарманку тряпкой.
А Ханс подумал: Откуда он такой взялся?
Пошел легкий снег. Старик закончил приводить в порядок свой
инструмент. Извини, сказал он, я сейчас вернусь. Выйдя из пещеры,
он беззастенчиво спустил штаны. Оголенные тополя на берегу реки
пропускали сквозь себя медленный свет, который долго путался в их
ветвях, а выбравшись наружу, падал на тощие ягодицы шарманщика.
Ханс смотрел на выжигавшую снег мочу, на жалкие экскременты.
Обычное дерьмо, дерьмо и ничего другого, дерьмовое дерьмо.
Сегодня утром, дочка, ты выглядишь просто необыкновенно!, сказал
господин Готлиб, ведя Софи под руку по направлению к церкви Святого Николауса. Спасибо, отец, улыбнулась она, стало быть, есть надежда, что к вечеру я буду выглядеть обыкновенно.
Прихожане вереницей тянулись по Стрельчатой улице к портику
храма. Церковь Святого Николауса стояла чуть в стороне от Рыночной площади. Ее охранял небольшой сквер с деревянными скамьями.
Церковь была самым старым зданием Вандернбурга и одновременно
самым необычным. Вблизи, примерно с того места, где сейчас толпились прихожане, в первую очередь бросался в глаза румяный оттенок

1. Один из так называемых малых часов, время для молитвы в христианской традиции, соответствует девяти часам утра, то есть третьему часу
после восхода солнца.

[155]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

словно перегретых на солнце камней. Помимо портика, арками углублявшегося в своды более мелких арок, она имела множество боковых
дверей, по форме напоминавших висячие замки. Стоило отойти на
несколько метров назад и увидеть всю церковь целиком, сразу становились заметны две ее неодинаковые башни: одна заостренная, похожая на гигантский карандаш, другая более округлая, увенчанная колокольней с гулкими колоколами и такими узкими проемами, что в них
едва пробирался воздух. Однако больше всего Ханса поразил фасад,
заметно завалившийся вперед и готовый, казалось, рухнуть в любую
секунду.
После своего визита к господину Готлибу, Ханс старался вести себя с ним подчеркнуто любезно. Его беспокоило, что при встречах его
новый знакомый, хоть и проявлял приветливость и даже останавливался перекинуться с Хансом парой слов, в свой дом его больше не
приглашал. Он ограничивался расплывчатыми фразами вроде “рад
был вас видеть” и “надеюсь, мы еще пересечемся”, то есть вел себя достаточно прохладно, чтобы можно было самовольно нанести ему визит
без веских на то оснований. Уже несколько дней Ханс украдкой бродил возле Оленьей улицы и в ее окрестностях в надежде встретить Софи. Пару раз ему это удалось, но девушка вела себя странно. Отвечая
на его реплики с непроницаемой сдержанностью, она тем не менее
смотрела на него так, что он начинал нервничать. Она не пыталась затянуть разговор и не смеялась в ответ на его шутки, но стояла так близко от него, что Ханс, будь он немного уверенней в себе, счел бы это подозрительным. Он твердо решил не отступать и узнал, что Софи
каждое воскресенье сопровождает отца в церковь Святого Николауса,
обычно к “третьему часу”1, поэтому тем ранним, не слишком щедрым
на солнечный свет утром, проснулся спозаранку, чтобы идти к мессе.
Увидев его на кухне ровно в восемь утра, госпожа Цайт, как раз успевшая занести свой нож, замерла с открытым ртом, изрядно напомнив
треску, которую собиралась потрошить.
В церкви Ханс почувствовал себя вдвойне чужим. Во-первых, потому что много лет не бывал на мессе. Во-вторых, потому что, едва он
вступил в церковный полумрак, его тут же атаковали пристальные
взгляды. Девушки с любопытством косились на него со своих скамеек, мужчины постарше хмуро следили за каждым его движением.
Снимите головной убор, приказала ему какая-то дама: сам того не заметив, Ханс вошел в церковь Святого Николауса как любопытствующий путешественник, даже не сняв берет. Пахло воском, маслом и
ладаном. Ханс прошел в центральный неф. Какие-то лица казались
ему теперь знакомыми, хотя он и не мог припомнить откуда. Прочесав взглядом публику, Ханс не нашел Софи, хотя до этого ему каза-

[156]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

лось, что он видел ее в толпе. Разглядеть что-то в сумраке нефа было
нелегко, мутные витражи пропускали только световую пыль, белые
песчинки. Поскольку служба еще не началась, Ханс стал пробираться вперед, к первым рядам. Когда шепот голосов остался позади, он
наконец разглядел главный алтарь с пугающим распятием в обрамлении встроенных канделябров, с четырьмя свечами наверху и мрачной резной оградкой. Алтарь венчали два ангела с медальоном в руках, который они волокли с неожиданной натугой, должно быть,
потому что сверху на нем возлежал третий пухлый ангел, словно в
приступе головокруженья вцепившийся в край своего ложа. Слева от
медальона Ханс разглядел обвивающую столбик змею, справа — колючее растение, вплетенное в какую-то ветку. Только с определенной высоты, например с упитанного плечика верхнего ангела, Ханс
смог бы обнаружить, насколько близко он оказался к Софи, и даже
успел бы воспользоваться подарком судьбы, свободным местом в том
же ряду с мужской стороны, прежде чем она заметила бы его присутствие.
Теоретически центральный неф и пересекавшая его полоска света делили прихожан по половому признаку. На практике такое деление лишь разжигало обоюдный интерес и оживляло весь спектр
скрытого общения: отыскивая себе место, Ханс то и дело замечал какие-то жесты, подмигивания, платочки, записки, вздохи, гримасы,
хмурые взгляды, кивки, полуулыбки, веера, учащенное дрожание ресниц. От этого увлекательного занятия его внезапно отвлек гулкий аккорд величественного, нависавшего над входом органа. Все встали.
Детский хор взял пронзительную, протяжную ноту. Из сумрака вынырнули смутные тени и пошли по рядам собирать церковное подаяние. К проходу торжественно двинулась процессия, состоявшая из
малолетнего служки, косого на один глаз кадилоносца и ковылявшего
на полусогнутых дьячка, а замыкал шествие отец Пигхерцог, приходской священник храма Святого Николауса и, в отсутствие архиепископа, глава католической церкви княжества Вандернбург. Ханс поискал глазами свободное место в первых рядах. Благочестивая
процессия приблизилась к алтарю, вся четверка преклонила колена
перед дарохранительницей. Ханс втиснулся между двумя упитанными господами. Отец Пигхерцог поцеловал алтарь и осенил себя крестом. Ханс кашлянул, один из упитанных господ на него покосился.
Кадилоносец окурил алтарь, отец Пигхерцог прочитал “Вступление”
и “Господи, помилуй”. Ага!, вздрогнул Ханс, вот она! Неподвижная и
элегантная, словно позируя для портрета в профиль, Софи рассеянно смотрела куда-то поверх алтаря.
Отец Пигхерцог со страстью прочитал “Gloria in excelsis”1, ему ответил хор. Софи по-прежнему стояла в позе расчетливой кокетки, делающей вид, что не подозревает об устремленных на нее взглядах.

1. “Слава в вышних к Богу” (лат .).

1. Господь с вами (лат.).
2. И с духом твоим (лат.).

[157]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

Dominus vobiscum1, пророкотал отец Пигхерцог, Et cum spiritu tuo2,
в унисон ответили ему прихожане. Ханс не мог определить, увлечена
ли Софи богослужением или думает о своем.
Пока господин Готлиб, остановившись у входа, обменивался любезностями с кем-то из знакомых, успевший переодеться в сутану и
мантию отец Пигхерцог подошел к Софи. Он зажал пальцы девушки
своими ладонями: изящные руки Софи всегда восхищали священника,
и он находил их просто созданными для молитвы. Помнишь, как ты
приходила к исповеди, дочь моя?, заговорил отец Пигхерцог, и вот
смотри-ка!, просто чудо, как Господь пропускает сквозь наши души течение времени, смотри-ка!, ты уже совсем взрослая, но почему ты
больше не приходишь, дочь моя?, уже столько лет я задаю тебе этот вопрос, почему ты больше не приходишь? Отец мой, ответила Софи,
краем глаза глядя на господина Готлиба и прикидывая, насколько затянется его беседа со знакомыми, вы сами знаете, время лишним не
бывает, а между тем в моей ситуации столько дел требуют моего пристальнейшего внимания! Именно поэтому, дочь моя, поднял палец
священник, именно в твоей ситуации необходимо постоянное общение со словом Божьим. Вы сами сказали, отец мой, ответила Софи, и
сказали очень верно, что свойственно вашей благочестивой натуре:
время течет через наши души, и души меняются. Ты с детства обладала множеством дарований, сказал отец Пигхерцог, и весьма подвижным умом, хотя есть в тебе, как бы это сказать, склонность разбрасываться, пытаться охватить слишком многое и сразу, а в результате ты
забиваешь себе голову таким количеством познаний, что отвлекаешься от самого главного. Вы так превосходно все объясняете, отец мой,
сказала Софи, что мне и добавить нечего. Ах, дочь моя, начал терять
терпение священник, почему бы тебе не прийти хотя бы помолиться?
Видите ли, достопочтенный отец мой, ответила она, если вы позволите мне быть предельно откровенной, а, насколько я понимаю, рядом с
Домом Господним надлежит проявлять именно такую откровенность,
я бы сказала, что в настоящее время для общения со своей совестью
мне не нужна никакая литургия. Отец Пигхерцог втянул в себя воздух
и выдохнул его, пытаясь переварить слова Софи. Постигнув наконец
их полный смысл, умышленно смягченный намеренно невинным
взглядом, каноник забормотал: Послушай, дочь моя, такие идеи сбивают тебя с пути истинного, душа твоя в опасности, и я мог бы тебе помочь, то есть, если бы ты захотела, я бы мог. Благодарю вас за заботу,
ответила Софи, и молю извинить мне мое суесловие, но иногда мне кажется, что чрезмерная настырность в вере скрывает под собой попытку навязать свою правоту. В то время как всестороннее сомнение, отец
мой, слишком уязвимо, чтобы выдержать такой напор. Пресвятая Дева Мария!, перекрестился отец Пигхерцог, я знаю, что ты так не дума-

[158]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

ешь, ты просто любишь вести себя вызывающе, но в душе об этом сожалеешь. Возможно, отец мой, сказала Софи, жестом давая понять,
что намерена присоединиться к своему отцу. Послушай, дочь моя,
склонился к ней священник, я знаю, тебе что-то не дает покоя, ведь по
воскресеньям, когда ты приходишь, пусть даже только по воскресеньям, ты садишься на скамейку и сидишь с отсутствующим видом, и не думай, что я ничего не замечаю, мне очевидно, что твоя смятенная душа
ищет покаяния. Не пора ли нам домой?, крикнула Софи, вытягивая
шею в сторону господина Готлиба, беседовавшего в это время с кем-то
другим. Я предлагаю тебе, продолжал отец Пигхерцог, беря ее за локоть, еще вернуться к этой теме, мы могли бы все обсудить, в любое
удобное для тебя время, ты облегчишь свою душу и увидишь все в более ясном свете. Даже не знаю, как вас благодарить, отец мой, сказала
Софи, высвобождая локоть. Придешь, дочь моя?, не унимался священник, скажи мне!, ты ведь не откажешься прочитать со мной несколько
абзацев из Писания, ты, которая столько читает? Я не заслуживаю вашего великодушия, ответила Софи, и должна вам признаться, коль
скоро вы меня к этому призываете, что в последнее время интересуюсь такими священными текстами, которые ваша честь не одобрит.
Например?, насторожился отец Пигхерцог. Например, ответила она,
“Катехизисом разума” пастора Шлейермахера1: при всем моем уважении к вам именно он представляется мне единственным теологом, заметившим, что мы, женщины, помимо того что склонны сбиваться с
пути истинного, еще как минимум составляем половину человечества.
Как минимум?, оторопел отец Пигхерцог. Софи!, позвал наконец господин Готлиб, Софи, ты идешь? Отец Пигхерцог сделал шаг назад и
сказал: Не беспокойся, дочь моя, я знаю, твоя строптивость преходяща. Ступай с Богом. Я буду за тебя молиться.
Господин Готлиб и Софи направились домой через Рыночную
площадь. Вдруг Софи остановилась, отпустила руку отца и пошла к
обочине, привлеченная томительно-сладким звуком старого инструмента, который не раз уже привлекал ее внимание, когда ей доводилось здесь проходить. Шарманщик исполнял мазурку, приподнимая
на третьей доле каждого такта свою полуседую бровь. Оказавшийся
между двух музык, довольный и счастливый, Ханс стоял напротив
шарманщика и наблюдал за наблюдавшей Софи. Он не терял ее из виду с тех пор, как она вышла из церкви, но ее диалог с отцом Пигхерцогом слишком затянулся, и он не придумал ни повода, ни подходящего занятия, чтобы топтаться в двух метрах от нее и ждать, когда
можно будет поздороваться. Поэтому он сдался и пошел на площадь
проведать шарманщика. И надо же!, в тот редкий момент, когда он ее
не искал, Софи сама подошла к нему и с улыбкой приветствовала его

1. Имеется в виду работа немецкого философа, теолога и проповедника
Фридриха Даниэля Эрнеста Шлейермахера (1768—1834) “Идея катехизиса
разума для благородных дам (Фрагмент)”, впервые напечатанная в журнале
братьев Шлегель “Атенеум”.

наклоном головы. Ханс молча кивнул в ответ и под размеренные звуки мазурки принялся безнаказанно разглядывать ее белоснежную
шею и сцепленные за спиной пальцы.

[159]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

Да, да, обрадовался Ханс, она остановилась перед вами, вы должны ее
помнить (я помню, что подошла какая-то девушка, сказал шарманщик,
и я заметил, что ты проявил к ней большой интерес, но не могу вспомнить ее лица, какая она?), а!, значит, с вами происходит то же самое?
(ты о чем?), лицо Софи!, вы тоже не можете себе его представить?, вы
удивитесь, это трудно объяснить, но я, вспоминая ее, вижу только кисти рук. Вижу руки и слышу голос. Больше ничего, ни единой черточки.
Не могу ее вспомнить. И не могу забыть. (Понимаю, плохи твои дела.)
Я чувствую себя так странно, когда думаю о ней: иду где-нибудь, и вдруг
мне является смутный образ Софи, и приходится остановиться, понимаете?, и всматриваться, в памяти мелькают отдельные штрихи, фрагменты ее лица, и нужно упорядочить их, чтобы они не ускользнули.
Но как только я пытаюсь их объединить и воссоздать ее лицо, они разлетаются, исчезают, и тогда я должен срочно ее увидеть, чтобы наконец-то вспомнить. Что вы на это скажете? (Скажу, улыбнулся шарманщик, что тебе придется задержаться в Вандернбурге.)
Вскоре пришел Рейхардт, вслед за ним Ламберг, оба с завернутыми в газету бутылками. Сейчас, на заходе солнца, день вдруг опрокинулся, резко выплеснув весь свой холод до дна. Рейхардт плюхнулся на
землю и проворчал: Старик, ты, что ли, дервиш какой-то, твою мать?,
давай же!, разводи огонь! Всем добрый вечер, поздоровался Ламберг,
своими воспаленными глазами поддавая жару костру. Немного помолчав, он повернулся к Хансу: Сегодня я видел тебя в церкви. Этого?, в
церкви?, изумился Рейхардт, гляди-ка, старикан!, а твой дружок, оказывается, святоша! Ханс ходил туда, чтобы увидеть одну девушку, невозмутимо и кратко пояснил шарманщик. Я так и думал, сказал Рейхардт, какое бесстыдство! Да еще ввалился в храм прямо в берете,
добавил Ламберг. Ты тоже обратил внимание?, улыбнулся Ханс. Да,
кивнул Ламберг, все барышни на него косились. Небось, потешались
над ним?, спросил Рейхардт. Не знаю, пожал плечами Ламберг, мне
показалось, что он им нравится. Выпьем же за его берет!, воскликнул
Рейхардт. Выпьем, согласился шарманщик.
Через час холод настолько окреп, что их уже не спасал ни костер,
ни растирание конечностей. Каждый раз, когда кто-то начинал говорить, из рта у него шел пар. Ледяной воздух вползал в пещеру и пробирался во все щели, под одежду, под ногти. Ханс перестал чувствовать пальцы. Ламберг изо всех сил стискивал зубы. Франц колотил
хвостом, как ребенок, стряхивающий снег с игрушки. Шарманщик совсем съежился в своих одеялах, но безмятежно улыбался. Дрожавшего всем телом Рейхардта вдруг одолел приступ безумного смеха. Он
хохотал отчаянно, хохотал так, как хохочут люди перед тем, как насмерть окоченеть, и, выпуская облачка пара, кричал: Мажордом,
печь!, мажордом, затопи же нам эту сраную печь! Запрокинув голову,

[160]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

шарманщик захохотал и ударился затылком о скалу. Заметив его неловкость и тыча в него пальцем, Рейхардт зашелся мучительным кашлем. Ханс корчился от смеха, тыча пальцем в них обоих. А Ламберг,
видя, что все трое заливисто хохочут, попробовал сдержаться, но не
смог и присоединился к очередному взрыву смеха. Франц, скажи хоть
ты что-нибудь!, хоть что-нибудь!, извивался Рейхардт, обнажая побагровевшие от вина десны.
Костер угасал. Бутылки опустели. Слышите?, прошептал шарманщик, слышите? (я слышу только свои кишки, сказал Рейхардт, больше
нет ничего пожрать?), ш-ш-ш, там, между ветвями (что там такое?, спросил Ханс), вот сейчас!, разговаривают! (какие-то звуки я точно слышу,
сказал Ламберг), это не звуки, это голоса ветра (что за ерунда?, воскликнул Рейхардт), это ветер, это разговаривает ветер. Франц и шарманщик, закрыв глаза, напрягали слух. Рейхардт уперся: Нет здесь ничего,
тишина одна, старик. Шарманщик ответил: Тишины не бывает. И продолжал вслушиваться в ночь, напрягая спину. Не знаю, зачем тебе все
это, старик, сказал Рейнхардт. Ветер полезен, вздохнул шарманщик.
После недели расчетливо подстроенных встреч и назойливых выражений учтивости Ханс добился своего и стал часто бывать в доме Готлибов. Господин Готлиб принимал его в гостиной, дымя своей янтарной трубкой возле мраморного камина. Каминную полку украшала
вереница унылых статуэток, готовых, как казалось, броситься в огонь.
Во время этих новых визитов Ханс получил возможность внимательнее рассмотреть картины на стенах, и среди семейных портретов, пары плохих копий Тициана, какого-то темного трактира и удручающих
сцен охоты одна картина привлекла его внимание: по заснеженному
лесу, в противоположную от зрителя сторону, шел человек, на пне сидел ворон.
Господин Готлиб обычно смеялся резко и неожиданно, почти всегда в ответ на реплики своей дочери. Это был восторженный, нервозный смех — смех мужчины, который слушает умную женщину намного моложе себя. И каждый раз, смеясь, он косился на кончики своих
усов, словно изумляясь их разлету. Ханс чаще пил чай с хозяином, чем
с Софи: она то ходила с Эльзой к портнихе, то разучивала с подругой
новую музыкальную партию, то отправлялась к кому-то с ответным
визитом. Лишь изредка, когда Ханс умудрялся увлечь господина Готлиба разговорами до самого вечера, он получал возможность увидеться с Софи и немного с ней поговорить. Она вела себя отстраненно,
настороженно и, казалось, избегала затяжных диалогов и бесед наедине, хотя по-прежнему смотрела на него так, что у него голова шла
кругом. Если же ему не везло и приходилось покидать дом Готлибов
до наступления вечера, он шел на Рыночную площадь и провожал
шарманщика до пещеры.
Не имея общих интересов с Хансом, господин Готлиб, казалось,
все же находил его приятным собеседником. Он явно не был сторонником задушевных разговоров, но, если требовалось, мог такой разго-

[161]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

вор поддержать. Ханс замечал, что хозяин дома часто неправильно
трактует его вопросы, но при этом дает интересные ответы. Так, например, после какого-то тривиального замечания гостя о красивой обстановке дома, господину Готлибу показалось, что Ханс намекает на
Софи, и он принялся делиться с ним своим беспокойством по поводу
дочери. Ханс не стал уточнять смысла своей реплики и навострил уши.
Господин Готлиб, у которого был еще женатый сын, проживавший в
Дрездене, всю жизнь один опекал Софи: ее мать умерла во время родов. Он растил дочь с тем особым усердием и беспокойством, которое
обычно выпадает на долю младших в семье детей. Без всякого сомнения, он гордился дочерью, но одновременно, а может быть, именно
поэтому, терзался многочисленными страхами. Сами видите, говорил
он, Софи девушка необыкновенная (выражая свое согласие, Ханс постарался не проявить излишнего энтузиазма), но я боюсь, что с таким
характером и такими требованиями ей нелегко будет найти хорошего
мужа. Возможно, вы зря так беспокоитесь, осмелился возразить Ханс,
ваша дочь восхитительная девушка и яркая индивидуальность (и тут
же подумал: не надо было говорить “восхитительная”), одним словом,
замечательная молодая особа, и я уверен, что она сама... Если моя
дочь, перебил его господин Готлиб, и дальше будет такой восхитительной и яркой индивидуальностью, то обзаведется легионом воздыхателей, но не мужем.
Прежде чем Ханс успел ответить, господин Готлиб добавил: Поэтому так важно, чтобы ее свадьба с Руди Вильдерхаусом состоялась
как можно скорее.
Ханс отреагировал не сразу, словно до него донеслось только эхо
этих слов, а он ждал самих слов, которые подтянутся следом. Потом
он почувствовал что-то вроде удара в лоб. Простите, как вы сказали?,
пробормотал он, и снова удача подбросила ему спасительное непонимание собеседника: господин Готлиб решил, что Ханса заинтересовала фамилия Вильдерхаус. Именно, именно!, подтвердил господин Готлиб, сам Вильдерхаус, и знаете, что я вам скажу?, на самом
деле это очень приятная семья, гораздо более приятная, чем о ней
говорят, представьте, весьма утонченные люди (какие могут быть сомненья!, ответил Ханс, не имея ни малейшего представления, о ком
идет речь) и, помимо всего прочего, еще и великодушные. Вильдерхаусы сидели здесь, ну, не здесь, конечно, а в столовой, несколько недель назад, и родители жениха сделали официальное предложение,
а я, вы только себе представьте!, Вильдерхаусы!, Боже! (представляю!, воскликнул Ханс, порывисто закидывая ногу на ногу), одним
словом, я, конечно, поломался для приличия, и мы согласовали самую ближайшую возможную дату, в октябре, после летнего сезона.
Тем не менее я вам признаюсь...
В этот момент в другом конце коридора, соединявшего прихожую
с гостиной, раздались шаги и голоса. Ханс узнал шелест юбок Софи.
Господин Готлиб оборвал фразу на середине и заготовил на лице улыбку, которую сохранял до тех пор, пока его дочь не появилась в дверях.

[162]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

Но почему она так смотрит на меня, если обручена черт знает с
кем?, недоумевал Ханс. Ответ пришел ему в голову столь же простой,
сколь логичный, но он отверг его как слишком обнадеживающий. В
тот день Софи, казалось, была особенно внимательна ко всему, что он
говорил, и не переставала испытующе на него поглядывать, как будто
чувствовала, чем вызвана гримаса разочарования на его унылом лице.
Во время разговора с Софи, проходившего на этот раз в более свойском тоне, Ханс заметил, что в нем зарождается и крепнет пусть безумная, но надежда. Он пообещал себе не анализировать эту надежду, а
просто отдаться ей, как порыву ветра. Поэтому, когда Софи стала ему
объяснять, что он был бы желанным гостем (желанным гостем, м-м-м,
посмаковал ее слова Ханс, желанным гостем?) ее Салона, решил принять приглашение. Салон Софи Готлиб собирался по пятницам во
время вечернего чая, основными темами разговоров были литература, философия и политика. Единственное достоинство нашего скромного Салона, продолжала Софи, отсутствие цензуры. Если не считать
весьма, скажем так, благочестивых взглядов моего батюшки (Софи с
неотразимой улыбкой посмотрела на отца). Единственное наше правило — искренность высказываний, что в таком городе, как этот, господин Ханс, можно считать чудом. Гости приходят и уходят, когда пожелают. Всякий раз бывает по-разному, иногда очень интересно,
иногда довольно предсказуемо. Поскольку мы никуда не спешим,
встречи порой затягиваются допоздна. Насколько я понимаю, в этом
последнем смысле, дорогой господин Ханс, вы будете образцовым гостем (Ханс не смог сдержать радостную дрожь от заговорщицкого тона
Софи). Мы пьем чай или что-нибудь еще, на столе бывают аперитивы,
легкие закуски, то есть нельзя сказать, что мы голодаем. Иногда звучит
музыка, иногда мы устраиваем импровизированные чтения пьес Лессинга, Шекспира, Мольера, в зависимости от настроения. Мы вполне
доверяем друг другу, постоянных участников у нас не более восьми-девяти человек, включая отца и меня. Одним словом, обычно вечер проходит приятно, и, если у вас в пятницу нет более интересных дел,
впрочем, вы, может быть, собираетесь уехать? Я?, Ханс выпрямился,
как пружина, уехать?, отнюдь!
В пятницу Ханс, привыкший в доме Готлибов к глубокой тишине, удивился, найдя гостиную столь оживленной. Как только Бертольд помог
ему раздеться и удалился с его пальто по коридору, попутно ощупывая
шрам на губе, Ханс услышал что-то вроде отдаленного концерта голосов под аккомпанемент позвякивающих чашек. Основная группа гостей сидела на стульях и в креслах вокруг невысокого стола. Один гость
задумчиво стоял у окна, еще двое беседовали друг с другом. Софи сидела справа от мраморного камина, вернее, едва касалась кружевами юбки кончика стула, готовая в любую секунду вскочить. С несуетливым
проворством она то подливала кому-то чаю, то перебрасывалась с кемто парой слов, но постоянно обходила всю комнату, подобно цеховому
мастеру, со всех сторон осматривающему ткацкий станок. Будучи неза-

[163]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

метной осью всего собрания, его связующим звеном, она выслушивала,
предлагала, вставляла замечания, подыскивала ассоциации, смягчала
споры, подталкивала к высказываниям и всегда держала наготове уместный комментарий или провокационный вопрос. Ханс онемел от восторга. Софи предстала перед ним в таком блеске, такая оживленная и
уверенная в себе, что он остановился, не дойдя до конца коридора, и
наблюдал за ней до тех пор, пока она сама не подошла к нему, не будьте
так застенчивы!, чтобы отвести его в центр гостиной.
Одному за другим он был представлен всем участникам Салона за
исключением отсутствовавшего в тот вечер Руди Вильдерхауса. Сначала — профессору Миттеру, доктору филологии, почетному члену Берлинского общества немецкого языка, Берлинской академии наук, бывшему профессору Берлинского университета. Известный деятель
культуры Вандернбурга, профессор принимал участие в нескольких изданиях “Альманаха муз” Геттингена и каждое воскресенье публиковал
стихотворение или критическую литературную заметку в местной газете “Знаменательное”. Рот господина Миттера искривился в легком оскале, словно он только что раскусил зернышко жгучего перца. На нем
был строгий темно-синий костюм, лысую голову украшал давно уже вышедший из моды белый парик с буклями. Ханс обратил внимание на то,
с каким невозмутимым спокойствием профессор наблюдал за царящим
вокруг оживлением — оно, видимо, не столько его задевало, сколько казалось результатом каких-то неправильных умозаключений или методологических ошибок. Напротив профессора задумчиво сидел биржевой посредник и поклонник теософии господин Левин и держал в
руках чашку непригубленного чая. Во время разговора он имел привычку смотреть собеседнику не в глаза, а куда-то в брови. Любитель загадочных, но не частых высказываний, иными словами, полная противоположность профессору Миттеру, господин Левин держался
довольно напряженно, как всякий, кто старается выглядеть респектабельно даже в самой статичной позе. Рядом с ним сидела его супруга,
малоприметная госпожа Левин, имевшая обыкновение участвовать в
разговоре только тогда, когда в нем участвовал ее муж, либо одобрительно комментируя его слова, либо, крайне редко, взывая к его благоразумию. Затем Ханса представили давно овдовевшей госпоже Питцин, страстной любительнице проповедей отца Пигхерцога и
бразильских украшений. Госпожа Питцин, привыкшая развлекать себя
во время беседы вышиванием, опустила веки и протянула Хансу руку
для поцелуя. Он обратил внимание на боа из желтых перьев, кольцо с
брильянтами и ожерелье из тяжелых жемчужин, оставивших на красной коже ее декольте следы, похожие на отпечатки пальцев.
Наконец, Софи остановилась перед гостем, которого Ханс видел
у окна. Господин Ханс, сказала Софи, разрешите представить вас господину Уркио, Альваро де Уркио. Уркихо, поправил ее гость, Уркихо,
моя любезная госпожа. Уркикхо, да! засмеялась Софи, простите мне
мою неловкость. Ханс произнес фамилию испанца правильно. В ответ Альваро де Уркихо кивнул и обвел гостиную взглядом, словно го-

[164]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

воря “добро пожаловать во все вот это”. Ханс заметил его иронию и
сразу почувствовал к нему симпатию. По-немецки испанец говорил
свободно, хоть и с акцентом, от которого его речь казалась слегка экзальтированной. Наш дорогой господин Ур..., м-м.., Альваро, продолжала Софи, сколь бы он этим ни тяготился, стал еще одним жителем
Вандернбурга. Поверьте, сударыня, улыбнулся Альваро, одна из немногих причин, позволяющих мне не тяготиться этим фактом, — ваша готовность считать меня вандернбуржцем. Любезный друг, ответила Софи, пожав плечиком, оставьте вашу утонченную галантность,
теперь вам следует вести себя как всякому вандернбуржцу. Альваро
резко хохотнул, но промолчал, уступая победу Софи. Она кивнула и
временно с ними рассталась, чтобы поспешить на подмогу госпоже
Питцин, со скучающим видом уткнувшейся в свои пяльцы.
Вечер прошел незаметно. С помощью Софи, временами вовлекавшей его в беседу, Ханс получил возможность приглядеться к остальным участникам Салона. Каждый раз, когда его спрашивали, чем он занимается, он отвечал: путешествиями, путешествиями и переводами.
И собеседники принимали его кто за толмача, кто за дипломата, кто за
отдыхающего. Однако каждый вежливо восклицал: О, понимаю! Разговоры то вспыхивали, то угасали. Пользуясь услугами Эльзы и Бертольда, Софи принимала участие в каждом из них. Господин Готлиб
сидел немного в стороне, ворошил усы кончиком трубки, молчал и с
лукаво-отрешенным видом наблюдал за происходящим, скептически
воспринимая все обсуждаемые темы, но явно наслаждаясь непринужденным поведением своей дочери. Когда она говорила, он улыбался с
тем добродушным видом, с каким улыбаются люди, уверенные, что говорящий им отлично знаком. В свою очередь, Софи украдкой поглядывала на него совсем с другой улыбкой, улыбкой человека, уверенного, что слушателю его побуждения совершенно неведомы. Господин
Готлиб особо опекал профессора Миттера и кивал каждому его слову.
Ханс вынужден был признать, что, вопреки его ожиданиям, профессор оказался изрядно эрудирован. Говорил он утомленным тоном, но
аргументацию выстраивал четко и безупречно, ревностно следя за
тем, чтобы ни на йоту не сдвинулся его парик. Ханс решил, что профессор Миттер — собеседник почти непобедимый, поскольку одолевает либо своей правотой, либо за счет инертности оппонента, поскольку, для того чтобы опровергнуть профессорское мнение, нужно было
сперва оспорить всю прочную аргументацию, выстроенную им в качестве заградительной полосы. Хотя из осторожности Ханс для первого
раза почти ему не возражал, но уже догадывался, что, если они будут
встречаться и впредь, споров им не избежать. Профессор Миттер обращался к Хансу с высокомерной и несколько враждебной любезностью. Каждый раз, выслушивая соображения Ханса, столь отличные
от его собственных, профессор подносил чашку к губам с таким опасливым видом, словно боялся, что у него запотеют очки.
Еще Ханс успел заметить, что Бертольд преследует Эльзу, а, может
быть, Эльза избегает Бертольда, а может быть, и то и другое одновре-

[165]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

менно. Несмотря на компетентность служанки, Ханс сумел распознать ее бунтарский нрав: на собеседника она смотрела смело, не как
обычная прислуга, словно за ее молчанием скрывался дерзкий вызов.
Эти двое успели проработать в доме Готлибов примерно одинаковое
время, но Бертольд смотрелся здесь старожилом, а Эльза — залетной
птицей. Бертольд фланировал среди гостей с важным видом, Эльза —
со скукой. Дорогуша!, окликнула ее госпожа Питцин, дорогуша, сходи
на кухню, спроси, остались ли еще меренги, да, спасибо, милочка, а
скажи-ка мне, Софи, красавица моя, не собираешься ли ты сегодня усладить наш слух игрой на фортепьяно?, вот как?, ты не представляешь
себе, как мне жаль!, ведь когда хорошо играют на фортепьяно, это
так.., так..!, мне так нравится фортепьяно!, не кажется ли вам, господин Ханс, что наша дорогая Софи должна, ну просто обязана исполнить нам хоть что-нибудь?, хотя бы в честь вашего визита!, я думаю, если мы проявим настойчивость, как это нет?, о, пожалуйста, девочка
моя, не заставляй себя умолять!, ты уверена?, на следующей неделе?,
ты мне обещаешь?, ладно, ладно, договорились, но имей в виду, ты
обещала!, в определенном возрасте, господин Ханс, вернее, в моем
возрасте, знаете ли, становишься такой чувствительной к музыке!
Каждый раз, упоминая свой возраст, госпожа Питцин делала короткую многозначительную паузу, ожидая какого-нибудь комплимента. Но Ханс этого не знал и не сказал ей ничего лестного. Госпожа
Питцин гордо подняла подбородок, три раза моргнула и снова вклинилась в беседу господина Левина с Альваро де Уркихо. Ханс незаметно перешел на другое место, стараясь оказаться поближе к испанцу,
чтобы при первой возможности возобновить с ним прерванный разговор. Обменявшись парой соображений с господином Левиным,
Ханс пришел к выводу, что этот собеседник слишком сговорчив для
человека, искренне разделяющего чужую точку зрения. Он заподозрил, что тот готов соглашаться с кем угодно, но не из скромности, а потому что, даже убежденный в своей правоте, спорить не решается.
Еще он заметил, что госпожа Левин ведет себя с мужем точно по той
же схеме, по которой ее муж ведет себя с остальными гостями. Что касалось испанца Альваро, то тут Ханс не ошибся: этот малый сильно отличался от всех, и не статусом иностранца, а своим явным инакомыслием, вызывавшим к нему интерес. Казалось, и Альваро откликнулся
на этот интерес к своей персоне: каждый раз, когда профессор Миттер принимался витийствовать, испанец с легкой улыбкой ловил
взгляд Ханса, ища в нем понимание.
Таковы были основные впечатления Ханса от этого первого вечера. Но все они крутились вокруг одной оси, как разные нити вращаются вокруг одной и той же прялки: главной целью, истинным смыслом
его визита в Салон Готлибов ни на секунду не переставала быть Софи.
Иногда она обращалась к нему с какой-нибудь фразой, но их диалоги
продолжались недолго: она сама же под любым предлогом их прерывала. Или Хансу так казалось. Была ли то застенчивость? Или надменность? Возможно, он как-то неправильно себя вел? Или ей быстро на-

[166]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

доедали его речи? Но если ей с ним скучно, зачем она его пригласила?
В тот день Ханс то радовался, то горевал, интерпретируя все движения
Софи и придавая им чрезмерное значение, переходя от энтузиазма к
отчаянью, от мгновенной эйфории к легко вспыхивающей досаде.
А Софи весь вечер чувствовала, что Ханс, хоть и учтиво по форме,
но все же дерзко по сути, пытается добиться от нее всевозможных
мелких проявлений доверия. Допустить этого она категорически не
могла, и по нескольким причинам. Во-первых, в присутствии гостей
ей приходилось уделять внимание бесконечному множеству деталей,
которыми она не имела права пренебрегать в угоду кому-то одному.
Во-вторых, Ханс пришел в Салон впервые и не мог рассчитывать на
какие-либо преференции, поскольку это выглядело бы необъяснимо
и несправедливо по отношению к другим гостям. В-третьих, она была
обручена, и отец пристально следил за ней сквозь дым своей трубки.
Но главное, Софи с досадой заметила, что по непонятным ей самой
причинам разговор с Хансом ее отвлекал и заставлял думать о самых
неподходящих вещах, ничего общего с Салоном не имевших.
Впрочем, уверяла себя Софи, перенося свои колышущиеся юбки
из одного конца гостиной в другой, эти мелкие неудобства не повод,
чтобы больше его не приглашать, и она не могла не согласиться с тем,
что его все более частые реплики отличались оригинальностью, определенной провокативностью и заметно оживляли спор. Именно по
этой причине, а не по какой другой, твердила себе Софи, она и приняла решение, что Ханса следует приглашать и впредь.
Не знаю, что со мной делает этот город, воскликнул Ханс, передавая
шарманщику миску с рисом, он словно не позволяет мне уехать. Шарманщик жевал, кивал и поглаживал бороду. Сначала возникли вы, продолжал Ханс, потом она, каждый раз новая причина, чтобы снова откладывать отъезд. Иногда мне кажется, что я только что приехал, а
иногда я просыпаюсь с таким чувством, будто всю жизнь провел в Вандернбурге. Я выхожу на улицу, смотрю на экипажи и говорю себе: ну
же!, садись!, ведь это так просто, ты ездил в них уже тысячу раз. И снова пропускаю очередной экипаж, сам не зная почему. Представьте, вчера господин Цайт уже не стал меня спрашивать, когда я уеду. Мы увиделись на лестнице, я его подождал, а он, вместо того чтобы задать свой
ежедневный вопрос, посмотрел на меня и сказал “до завтра”. Меня это
ужаснуло. Ненавижу знать будущее. Я почти не мог спать и все думал,
сколько дней я уже здесь?, сперва я вел счет, но теперь уже точно не скажу (а почему это тебя так волнует?, спросил шарманщик, что плохого в
том, чтобы здесь остаться?), не знаю, но думаю, я боюсь видеться с Софи, чтобы потом вынужденно уехать, ведь это будет куда горше, чем
сейчас, поэтому, пока еще не поздно, наверно, разумнее уехать (но ведь
это и есть любовь, верно?, удивился старик, любовь — это и есть счастье
остаться), я в этом не уверен, я всегда считал, что любовь это движение
в чистом виде, своего рода путешествие (но если любовь — путешествие, возразил старик, то зачем тебе уезжать?), хороший вопрос, ну, для

[167]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

того, например, чтобы вернуться, чтобы точно знать, где тебе действительно хочется быть, а как ты иначе узнаешь, что ты в нужном месте,
если никогда его не покидал? (а я знаю, что люблю Вандернбург именно поэтому, ответил шарманщик, потому что не хочу его покидать), да,
но как быть с людьми?, с людьми разве то же самое?, для меня нет большей радости, чем вновь увидеть друга, которого давно не видел, иными
словами, человек возвращается в какие-то места, потому что их любит,
ведь верно?, и любовь — это что-то вроде возвращения из путешествия
(поскольку я старше тебя, то думаю, что любовь, любовь к каким-то местам, к людям, вещам, связана с гармонией, а для меня гармония означает отдых, возможность оглядеться вокруг, и мне хорошо там, где я есть,
именно поэтому я всегда играю на Рыночной площади: потому что не
представляю себе лучшего места на земле), вещи и места остаются неизменными, но люди меняются, ты и сам меняешься (дорогой Ханс,
места тоже постоянно меняются, ты обратил внимание на ветви деревьев?, ты обратил внимание на реку?), да никто не обращает на них
внимания, шарманщик!, весь мир идет своим путем, ни на что не глядя,
люди привыкают, привыкают к своему дому, к своей работе, к своим
любимым, и в конце концов убеждают себя в том, что это и есть их
жизнь, и другой быть не может, это чистейшая привычка (конечно, но
любовь тоже привычка, не так ли?, любить кого-то все равно что.., как
бы это сказать.., поселиться в этом человеке). Кажется, я пьянею,
вздохнул Ханс и повалился на тюфяк. Шарманщик встал. Похоже, нам
нужно третье мнение, сказал он с улыбкой. Выглянув из пещеры, он
крикнул: Франц, а ты что думаешь? Но Франц не стал лаять, и вместо
ответа продолжал спокойно мочиться на сосну. Шарманщик обернулся к Хансу, тот лежал, приложив ладонь ко лбу. Ладно, сказал старик, не
грусти. Ты что предпочитаешь: вальс или менуэт?
Господин Цайт заметил темные круги под глазами Ханса и откашлялся. Добрый день, сказал он, уже пятница! Да, неохотно отозвался
Ханс. Но тут же подумал: Пятница!, сегодня будет Салон! Немного
оживившись, он инстинктивно пригладил волосы и внезапно испытал симпатию к колышущемуся пузу хозяина. Знаете, господин Цайт,
сказал он, чтобы начать разговор, я вот все думал, почему у вас нет
других постояльцев? Вам не нравится наше обслуживание?, господин
Цайт, казалось, обиделся. Я этого не говорил, поспешил исправиться
Ханс, просто меня удивляет, почему здесь так безлюдно. Ничего удивительного, проговорил за его спиной голос госпожи Цайт. Ханс
обернулся и увидел, что хозяйка приближается к ним с охапкой дров
в руках. У нас так каждый год, продолжала она, зимой постояльцев
почти нет, но, начиная с весны, а особенно летом работы хватает,
приходится даже нанимать двух горничных, чтобы обслужить все номера. Господин Цайт почесал брюхо. Если вы пробудете у нас до конца сезона, то сами сможете убедиться. А еще вот что, продолжал Ханс,
где тут у вас отправляют телеграммы?, я не видел ни одного телеграфа. В Вандернбурге нет телеграфа, ответил господин Цайт, он нам не
нужен. Когда мы хотим что-то друг другу сказать, то идем и говорим.

[168]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

А когда мы хотим кому-то написать, то дожидаемся почтальона и отдаем ему письмо. Мы люди простые. Такими нам и нравится быть.
Лиза!, несешь ты белье или нет?, закричала вдруг госпожа Цайт.
Лиза вошла со двора с корзиной заледеневшего белья. На лице ее застыло раздражение, волосы припорошил снег. Увидев в коридоре
Ханса, она шмякнула об пол корзину, как не свою, и поправила слегка
задравшийся свитер. Вот, матушка!, сказала она, глядя на Ханса. Добрый день, Лиза, поздоровался Ханс. Добрый день, улыбнулась она. Холодно сегодня?, спросил Ханс. Холодновато, ответила она. Заметив у
него в руке чашку, Лиза спросила: Матушка, кофе остался? Не сейчас,
ответила госпожа Цайт, сейчас иди за покупками, а то уже поздно. Лиза вздохнула. Ну что ж, сказала она, тогда до свидания? До свидания,
кивнул в ответ Ханс. Лиза закрыла за собой дверь, а Ханс, господин
Цайт и его жена больше не обмолвились друг с другом ни словом. Лиза зарыла щеки в воротник пальто. Она улыбалась.
Снег почти стер с лица земли улицу Старого Котелка, окна, крыши
домов, прилегающие дороги, пригородные тропинки. По небесному
своду над Вандернбургом кто-то упорно передвигал тяжелую мебель.
Профессор Миттер беседовал с господином Готлибом, и пламя мраморного камина освещало его парик. Госпожа Питцин вышивала, украдкой вслушиваясь в их разговор. Господин и госпожа Левин поглядывали друг другу в лицо и учтиво улыбались. Альваро что-то говорил
Хансу и увлеченно махал руками. По другую сторону камина, рядом с
креслом своего отца стояла Софи и при помощи невидимых нитей передавала тему разговора от одних гостей к другим. Ханс был доволен:
по причине неотложной встречи с недавно прибывшим в Вандернбург графом Руди Вильдерхаус снова не смог прийти. Его усадили в
кресло рядом с Софи, и каждый раз, когда она говорила и ему хотелось
на нее взглянуть, он вынужден был выкручивать шею. Как и всякий новичок, Ханс находился под пристальным наблюдением, по крайней
мере, так ему казалось, и вести себя неблагоразумно он не решался.
Поэтому он стал потихоньку двигать кресло каждый раз, когда вставал
или менял позу, и постепенно сумел переместиться в зону видимости
большого круглого зеркала, висевшего на противоположной от камина стене, получив, таким образом, возможность, не нарушая приличий, следить за движениями и взглядами Софи. Он не знал, разгадала
ли она его оптический маневр, но картинные позы, которые она принимала в своем кресле, показались ему подозрительными.
Лично я, говорил господин Готлиб, сомневаюсь в уместности Таможенного союза1. Подумайте, друзья мои, какая вспыхнет чудовищная конкуренция и, как знать, не закончится ли она разорением всех
мелких коммерсантов и всех семейных предприятий, которым всегда
так трудно удерживаться на плаву. Напротив, господин Готлиб, возра-

1. Речь идет о Германском таможенном союзе начала XIX в.

1. Адам Смит (1723—1790) — шотландский экономист и философ.

[169]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

зил господин Левин, Таможенный союз оживит рынок, количество
сделок возрастет в разы, возрастут и возможности обмена (и комиссионные вознаграждения посредников, не так ли?, язвительно ввернул
профессор Миттер), кхм, это всего лишь прогноз. Я совсем в этом не
уверен, ответил господин Готлиб, завтра может объявиться торговый
посредник, ну, скажем, из Майнца, и перехватить те операции, которыми прежде занимались вы, ведь верно? Я думаю, лучше оставить все
как есть, жизнь меняется только к худшему, поверьте мне, я кое-что в
ней уже повидал. И все же, не отступал господин Левин, если говорить
о распределении задач, то вполне вероятно, что мистер Смит1 не ошибался, предлагая каждой стране сконцентрироваться на производстве
того, к чему располагает ее естественный порядок (естественный порядок?, удивился Альваро, и что такое “естественный порядок”?), ну,
это же ясно: природные условия, климат, традиции, все прочее, чтобы можно было затем совершенно свободно обмениваться произведенными продуктами с другими странами, кхм, такая вот идея. Идея
интересная, господин Левин, подключился к беседе Ханс, хотя, чтобы
говорить о свободе предпринимательства, прежде следовало бы посмотреть, кто будет хозяином этой уникальной продукции, естественной или какой-то еще, назовите ее как угодно. Ведь если все окажется
в руках немногих, эти немногие станут истинными хозяевами страны
и будут диктовать правила игры и условия жизни для всех остальных.
Теории Смита могут привести государства к богатству, но его тружеников — к абсолютной нищете. Я думаю, что, прежде чем вводить систему свободной торговли между странами, следовало бы принять другие меры: провести земельную реформу, ликвидировать латифундии,
распределить землю более справедливо. Речь нужно вести не только о
развитии предпринимательства, но и об устранении истинных препятствий для его развития, в первую очередь — социально-экономических. Ох!, воскликнул профессор Миттер, теперь мы перескочим на
Сен-Симона? Не совсем, господин профессор, ответил Ханс, хотя я не
понимаю, что было бы в этом плохого. Работники не должны попадать в безраздельную зависимость от владельцев собственности, государство обязано не скажу “контролировать”, но в определенных пределах регулировать весь процесс, чтобы гарантировать работникам
их основные права. Ну, ясное дело, откликнулся профессор Миттер,
нам требуется сильное государство, которое укажет верную дорогу, государство, скроенное по наполеоновскому или робеспьеровскому образцу! Я говорю не об этом, возразил Ханс, перераспределение богатств вовсе не обязательно должно вести к террору (а кто может
гарантировать, что дело не дойдет до такой крайности?, поинтересовался профессор, кто будет контролировать само государство?), позвольте мне договорить, профессор, одним словом, вообразите, что
произойдет, если заводы будет контролировать один Господь Бог!

[170]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

Кхм, снова заговорил господин Левин, возвращаясь к Смиту... Я согласен с идеей Таможенного союза, перебил его Ханс, в душе подозревая,
что зря столько говорит, но лишь в качестве первого шага. При всем
моем уважении, господин Левин, коммерческое общество — это далеко не все, что нужно, эта деталь важна, нет никаких сомнений, но она
не главная (а какая же главная, разрешите полюбопытствовать?, спросил профессор Миттер), я назвал бы самым главным согласование
принципов внешней политики. Естественно, в корне отличных от
принципов Священного союза, нацеленных лишь на защиту монархий. Я говорю не о военном единстве, а о парламентском. О том, что
Европа должна рассуждать как единая страна, как содружество граждан, а не как сумма экономических партнеров. В первую очередь, конечно, следовало бы смягчить пограничный контроль. А после этого
почему бы и не пойти дальше, объединив таможни?, почему бы не
представить себе германский союз, ставший частью континентального союза? Профессор Миттер вытянул губы дудочкой, как человек, потягивающий через соломинку коктейль. Сколько же в вас наивности!,
воскликнул он, объединить нас с кем, господин Ханс? С французами,
которые нас захватили? С англичанами, которые подмяли под себя
всю промышленность? С Испанией, которая с одинаковой легкостью
два раза коронует одного и того же короля и провозглашает дикую республику1? Давайте все же будем практичны и перестанем предаваться
мечтам! Во всяком случае, мне, пожал плечами Ханс, кажется вполне
уместным предаться подобной мечте. Да, фантазии, конечно, безусловно, пробормотал господин Левин, хотя...
Софи сцепила пальцы в замок и, дипломатично улыбаясь, произнесла: Я в принципе согласна с фантазиями господина Ханса. Господин Готлиб опустил веки и закурил, словно свое собственное мнение
он надумал сжечь. Профессор, сказал Альваро, и все-таки вы хватили
через край (это в чем же?, не понял профессор Миттер), насчет Испании (а!, отозвался профессор). Кто-нибудь хочет слоеного пирожного?, Софи встала, уклоняясь от взгляда Ханса, следившего за ней через зеркало.
Затем Ханс надолго отключился от споров. А когда к ним вернулся,
речь держал Альваро. В Испании?, говорил он, там, знаете ли, по-разному бывает, мне доводилось читать Ховельяноса и Олавиде2. Друг
мой, с искренним интересом перебил его профессор Миттер (но Ханс,
еще не различавший профессорских интонаций, заподозрил в его голосе иронию), я боюсь, что мы не знаем, кто такие эти господа. Сочту
за честь объяснить, ответил Альваро (и снова Ханс не был уверен, нет
ли и в этих словах иронии), ничего удивительного, профессор, мы, ис-

1. Речь идет о короле Фердинанде VII, войне за независимость и испанской
революции 1808—1814 гг.
2. Гаспар Мельчор де Ховельянос (1744—1811) — испанский писатель,
юрист, экономист и политик. Пабло Антонио Хосе де Олавиде и Хауреги
(1725—1803) — испанский писатель, переводчик, юрист и политик.

1. В докладе “История зрелищ в Испании” Ховельянос, в частности, пишет:
“Что касается меня, то я убежден: нет более веского доказательства испорченности нашего вкуса и развращенности наших идей, чем холодное равнодушие к постановкам драм, в которых откровенно попираются целомудрие, милосердие, честность, порядочность, все прочие добродетели и все
принципы здоровой морали, все максимы благородства и хорошего воспитания”.
2. Вероятно, профессор намекает на труды Шарля Луи де Секонада, барона
де ля Бред и де Монтескье (1689—1755), в первую очередь — на книгу “О
духе законов”.

[171]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

панцы, к этому привыкли: в моей стране было мало мыслителей, но те
немногие, кто все-таки думал, задумывались весьма глубоко, хотя иностранцы этому не верят. Олавиде, мужественный человек, был чересчур вольтерьянцем, чтобы быть севильцем, и чересчур севильцем, чтобы совершить Французскую революцию. Его очень мало читали, а
теперь читают еще меньше. Ховельянос же, напротив, добился известности. Он был большим умницей, но в нем словно уживались два человека. Наклонности приходского священника разрушали в нем реформаторские устремления, если вы понимаете, что я имею в виду. И,
безусловно, он был слишком интеллигентным, чтобы хоть кому-то доставить неприятности. В моей стране, дорогие друзья, либералы, даже
самые умеренные, всегда заканчивают жизнь в изгнании. Ховельяносу
хватило одной лишь смены короля, чтобы из мадридского дворца отправиться инспектировать астурийские рудники, а оттуда в тюрьму, купаться под охраной в море, хотя его вполне умеренные взгляды не изменились ни на йоту (как интересно!, воскликнула госпожа Питцин,
это мне напоминает роман, который я недавно читала. Дорогая, сказала Софи, погладив ее руку, вы немедленно нам о нем расскажете), пока
не умер от пневмонии. К удивлению Ханса профессор Миттер достал
из кармана блокнот, что-то записал и спросил: А какое произведение
господина Овельяноса, господин Уркио, вы считаете лучшим? Уркихо,
улыбнулся Альваро, лучшим?, трудно сказать. С моей точки зрения, самое лучшее деяние Ховельяноса — это его попытка показать всей Испании, что по ее театральным и прочим развлечениям, по ее боям с быками можно точно судить, как она живет, трудится и позволяет собой
управлять1. О!, понимаю, воскликнул профессор Миттер, отрывая глаза от блокнота, эдакий образчик французского просветителя2. Альваро
вздохнул: Еще какой! Ханс почувствовал, что фразе испанца чего-то недостает: Но? Альваро кивком поблагодарил его за уловленный подтекст и закончил свою мысль: Да нет, ничего такого, просто исповедовался он не реже двух раз в месяц! (Ханс было засмеялся, но, бросив
взгляд на господина Готлиба, проглотил остатки смеха), вот такие дела: испанское просветительство на деле оказалось лишь печальным
анекдотом.
Видя, с каким энтузиазмом Софи услаждает слух профессора Миттера лестью, Ханс заподозрил, что она не высказывается не потому,
что не имеет собственного мнения, а только из хитрого расчета. Ви-

[172]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

димо, острота дебатов доставляла ей удовольствие. Подталкивая гостей к спору и никого не перебивая, она одновременно все время старалась угодить профессору. Эта девушка, подумал Ханс, еще потреплет мне нервы. Но, дорогой господин Ханс, возразил профессор
Миттер, нажимая пальцем на дужку очков, Европе совершенно необходим порядок, едва ли имеет смысл напоминать вам о войнах и вторжениях, которые мы пережили. Профессор, ответил Ханс, косясь на
зеркало, Европа никогда не сможет установить внутри себя порядок,
если справедливый порядок не установится и в каждой из ее стран.
Разве тот факт, что конституции наших захватчиков принесли нам гораздо больше свободы, чем мы до этого имели, не повод, чтобы хотя
бы задуматься?
И тут взгляды перекрестились: Ханс увидел в зеркале, что господин Готлиб поворачивает к нему голову, а Софи, в свою очередь, ищет
его глаза в зеркале, чтобы привлечь его внимание. Ханс быстро обернулся, как раз вовремя, чтобы успеть извиниться: Сударь, прошу вас
простить мне мою горячность. Хозяин дома покачал головой, словно
отказываясь кого-то судить. Ах, оставьте, господин Ханс, вмешалась
Софи, мой отец уважает мнение каждого участника Салона, ценит свободу высказываний, и это его качество, не правда ли, дорогой отец?,
одно из тех, которые меня в нем особо восхищают. Господин Готлиб
застенчиво подобрал усы, подержал руку дочери в своей и снова откинулся на спинку кресла. Как я бы сказал, кхм, laissez faire, laissez passer1,
вдруг лукаво прокомментировал господин Левин. Все засмеялись. Невидимое зубчатое колесо преодолело преграду и продолжило свое вращение. Ханс увидел в зеркале приподнятые брови Софи.
Но позвольте узнать, милостивый государь, снова заговорил профессор Миттер, за что вы так ненавидите Меттерниха? За слишком
длинный нос, ответил Ханс. Софи не смогла сдержать легкой усмешки. Покосившись на отца, она отвела глаза в сторону и поспешила за
новой порцией печенья, прихватив с собой Эльзу. Ханса поддержал
Альваро: Его величество Фридрих Вильгельм2 хоботком также не
обездолен, и, видимо, поэтому так хорошо умеет унюхать все, что попахивает республикой. Профессор Миттер, обладавший удивительной способностью реагировать вдвое спокойней как раз в тех случаях,
когда готов был взорваться, ответил отеческим тоном: Libertе,
fraternitе, кто этого не желает?, Sans rancune, bien ssr, mais qui ne
voudrait pas »a?3 Сам Спаситель к этому призывал! Честно говоря, господа, меня удивляет допотопность ваших так называемых новых идей.
Вы вспомните, вмешался господин Готлиб, подняв указательный па-

1. Позволяйте делать, позволяйте идти (фр.) — классическая формула, выражающая принцип невмешательства государственной власти в экономические отношения, как внутренние, так и международные.
2. Фридрих Вильгельм III, король Пруссии с 1797 г.
3. Свобода, братство … Конечно, что тут спорить, кто бы этого не хотел?
(Фр.)

1. Я вижу … насмешка вам не чужда (фр.).

[173]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

лец и высунув из-за спинки кресла усы, словно вынырнувший бобр, к
чему привело взятие Бастилии. Сударь мой, ответил Ханс, видя, в каком состоянии теперь пребывает Франция, мы не удивимся, если ее
возьмут еще раз. Профессор Миттер сухо засмеялся. Je vois, добавил
Ханс, que vous avez l’esprit moqueur1. Глядя друг другу в глаза, оба вынуждены были признать, что оба хорошо владеют французским. В это
время из коридора появилась Софи. Шелест ее юбок замер возле камина. Мой молодой друг господин Ханс, медоточивым тоном продолжал профессор, давайте проявим благоразумие и, как предложил наш
милейший господин Готлиб, посмотрим, куда нас завела революция;
скажите нам: это и есть правосудие?, в этом и заключаются новые времена?, в рубке голов?, в переходе от абсолютизма к сверхабсолютизму?, в низвержении монархов с целью короновать императоров?, но, в
таком случае, объясните, как же добиться этой вашей хваленой свободы? Не знаю, ответил Ханс, но, поверьте, точно знаю, как ее добиться
нельзя. Например, ее нельзя добиться, упраздняя конституции, запрещая свободу слова. Франция, заметил Альваро, хотела революции, а
все обернулось бунтом. Настоящая революция должна быть другой.
Но какой?, вдруг словно проснулся господин Левин, какой она должна
быть? Думаю, что совершенно другой, ответил Ханс, она должна быть
чем-то таким, что сначала преобразует нас самих, а потом уже наших
правителей. По крайней мере, во Франции, усмехнулся Альваро, революции затевают те, кто у власти, а здесь этим занимаются исключительно философы. Если мы обратимся к латыни, наставительно изрек
профессор Миттер, то все станет на свои места: слово “революция” означает поворот вспять. И единственное, что она умеет делать, это повторяться. Боюсь, господа, что ваша так называемая свобода есть не
что иное, как историческое нетерпение. Нежелание терпеть, профессор, это и есть принцип свободы, возразил Альваро. Не так ли?, поддакнул господин Левин. Именно так, неожиданно вмешалась в спор
госпожа Питцин. Господин Ханс?, Софи повернулась к нему за ответом. Я, сударыня, улыбнулся Ханс, предпочитаю не проявлять нетерпения.
Чтобы нарушить наступившую тишину, Софи вдруг сказала: А вы,
госпожа Левин? Госпожа Левин подняла глаза и в ужасе уставилась на
Софи. Я, промямлила она, что я? Дорогая, продолжала Софи, мне показалось, вы так молчаливы! Я просто хотела узнать, каковы ваши политические взгляды. Если, конечно, с моей стороны не слишком
дерзко спрашивать вас об этом (добавила она, глядя на мужа госпожи
Левин и очаровательно хлопая глазами). По правде говоря, ответила
госпожа Левин, дотрагиваясь до своей прически, у меня нет политических взглядов. Сударыня, вы хотите сказать, уточнил Альваро, что
никогда не задумываетесь о политике или просто от нее устали? Господин Левин ответил за жену: Мою супругу политические дискуссии

[174]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

утомляют, она никогда об этом не задумывается. Ах, господин Левин,
вздохнула Софи, умеете же вы разрушить чужое молчание!
К запаху табачного дыма господина Готлиба примешался запах
бульона. Эльза и Бертольд зажигали свечи. Бертольд что-то шептал горничной в ухо, она отрицательно качала головой. В свете канделябров
черты лица профессора Миттера приобрели патрицианскую обстоятельность. Я полагаю, что французы, продолжал он, восприняли разгром Бонапарта и уничтожение своих армий не как конец какой-то аномалии, а как начало грандиозной реконструкции. Французские
политики озлоблены и строят из себя оскорбленную невинность. Не
знаю, удастся ли им таким путем восстановить страну или они уничтожат себя дважды. Лишние воспоминания замучают их стыдом, а если
они станут изображать амнезию, то так никогда и не поймут, каким образом до всего этого докатились. Вы совершенно правы!, вмешался
Ханс, хотя и мы, немцы, должны это помнить, ведь подобное с нами
случалось и может случиться вновь. Именно чем-то в этом роде и занимаются изменники, сказал профессор Миттер, которые поддерживали
Бонапарта, а теперь претендуют на объединение с Пруссией, совершенно игнорируя прошлое и, как этого не упомянуть!, все наши культурные различия. Дражайший профессор, возразил господин Левин,
но разве мы так уж отличаемся друг от друга?, разве обязательно настаивать на нашем разделении, вместо того чтобы... Послушайте, перебил его профессор Миттер, вы все, кто с восторгом судачит о единстве, братстве разных государств и бог весть о чем еще, верите, что
различия между народами исчезнут, как только на них перестанут обращать внимание! Исторические различия нужно изучать (но не усугублять, заметил Ханс), изучать, господин Ханс, и учитывать, каждое в
свою очередь, чтобы очертить разумные границы, а вовсе не для того,
чтобы безответственно играть в их устранение или сдвигать их, как
нам заблагорассудится. Но Европа ведет себя именно так, словно мы
все сговорились мчаться вперед без оглядки. И позвольте добавить,
что при старом режиме наши герцогства, княжества и города имели
больше свобод и больше автономии. Вот именно, ответил Ханс, выпрямляясь в кресле, ровно столько автономии, что постоянно свободно воевали, выясняя, кто из них главный. Господа, воскликнул Альваро, подобная картина напоминает мне Средние века в Испании. Это
плохо?, спросила госпожа Питцин, чрезвычайно интересовавшаяся то
ли Средними веками, то ли Альваро де Уркихо. Плохо — не то слово, ответил он, хуже некуда. Я обожаю Испанию!, вздохнула госпожа Питцин, это такая пламенная страна! Ах, сударыня, не переживайте, сказал
Альваро, вы еще познакомитесь с ней поближе. Господин Ханс, снова
заговорил профессор Миттер, меня удивляет вот что: вы, столь многословно рассуждающий о личных свободах, отказываетесь соглашаться,
что национализм выражает индивидуальность народов. В этом следовало бы сперва убедиться, ответил Ханс, иногда мне кажется, что национализм — одна из форм подавления индивидуальности. Кхм, интересная мысль, заметил господин Левин. Я лишь хочу сказать вам вот

1. Но таковы мои мысли (фр.).

[175]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

что, настаивал профессор: сделай Пруссия все необходимое, чтобы остановить распространение революции, французы никогда бы нас не
оккупировали. А я вам говорю, ответил Ханс, что мы просто ошиблись
с оккупацией и, вместо того чтобы позволить захватить себя французским идеям, позволили захватить себя французским войскам.
Видя, что профессор Миттер набирает воздуха для ответа, Софи
поднесла ему тарелку с теплым пудингом из саго и сказала: Господин
Ханс, поясните нам, пожалуйста, свою мысль. Да, конечно, продолжал
Ханс, мы были унижены и преданы Наполеоном. Но теперь мы, немцы, сами собой управляем и, удивительное дело, когда нам удалось изгнать захватчиков, притеснять нас взялось наше собственное правительство, как вам это нравится? Дорогой господин Ханс, вмешался
господин Готлиб, поймите, мы двадцать лет терпели унижения на своей земле, наблюдали, как мимо нас маршируют французские войска,
видели, как они устраиваются на берегах Рейна, как идут через Тюрингию, захватывают Дрезден, кстати, Софи, в последнее время тебе писал твой брат?, нет?, и после этого он жалуется, что мы его не навещаем!, одним словом, что я говорил?, а!, войска, как они оккупируют
Берлин и даже Вену, дорогой господин Ханс, да Пруссия почти прекратила свое существование, одним словом, возможно ли было не отреагировать на это жестко? Не будем забывать, дорогой господин Готлиб, сказал Ханс, что, помимо всего прочего, именно наши князья
довели дело до того, что. Я не забываю, перебил его господин Готлиб,
я не забываю, но, честно говоря, неплохо бы народу Пруссии однажды отомстить за все свое бесчестье. Отец, запротестовала Софи, не говори таких слов. Voilа ma pensеe1, объяснил господин Готлиб, поднимая руки и прячась за ушками кресла. Чтобы уничтожить всю Европу,
сказал Ханс задумчиво, Наполеон нам не понадобится, нам достаточно самих себя. Я только что из Берлина, сударь, и уверяю вас, мне совсем не понравился воинственный энтузиазм молодежи, лучше бы у
нас было больше английской политики и меньше прусской полиции.
Не будьте таким легкомысленным, возмутился профессор Миттер, эта
полиция защищает вас и меня. Мне она об этом ничего не говорила,
иронично возразил Ханс. Господа, вмешалась Софи, господа, немного
выдержки, у нас вперед еще чай, и будет жаль, если мы не успеем его
выпить. Эльза, дорогая, пожалуйста...
Ханс увидел, что Софи заговорила с господином Левиным, и стал
смотреть в другую сторону. Господин Левин, сказала Софи, вы выглядите таким задумчивым, скажите, какого вы мнения о нашем излюбленном злодее? Кхм, ответил господин Левин, я не думаю о нем
ничего определенного, то есть вы понимаете. Нужно признать, что
среди прочих деяний, кхм, достойных упоминания, Наполеон ввел
некоторое гражданское равноправие, я хочу сказать, что. Это мы отлично понимаем, перебил его профессор Миттер, скривив губы, а

[176]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

мне интересно, что сказано в Торе по поводу гражданского равноправия. Дорогой профессор, осадила его Софи, прошу вас не записываться в острословы! Кстати, сказал Альваро, а что думает по этому поводу наша очаровательная хозяйка? Вот именно, поддержал его
профессор, нам всем это ужасно интересно. Дорогая, сказала госпожа Питцин, тебя взяли в оборот! Усы господина Готлиба обвисли в
ожидании. Госпожа Левин перестала пить чай. Ханс снова обратился к зеркалу и смотрел в него во все глаза. Господа, сказала Софи, хотя по сравнению с вами в политике я полный профан, но все же думаю, что разочарование в революции не должно становиться
причиной для разворота истории вспять. Возможно, я слишком далеко захожу в своих догадках, но вы читали “Люсинду”1?, не кажется
ли вам, что эта книжица есть закономерный плод революционных
ожиданий? Дорогая моя, воскликнул профессор Миттер, эта книга
не имеет никакого отношения к политике! Милейший профессор,
улыбнулась Софи и грациозно пожала плечами, смягчая свое возражение, разрешите мне заняться домыслами и на минуту предположить, что имеет, “Люсинда” — глубоко политический роман именно
потому, что в нем нет рассуждений на темы государства, а есть лишь
рассуждения о частной жизни, о новых личностных взаимоотношениях граждан. Но бывает ли более серьезная революция, чем революция нравов? Профессор Миттер вздохнул: Эти Шлегели, они невыносимы. И какая идиотски исступленная враждебность к
протестантскому рационализму! Младший брат в конечном счете
превратился в то же, во что и его афоризмы — в прах. А старшему,
бедняжке, из увлекательного за всю жизнь только и досталось, что
переводить Шекспира. Изумленный Ханс уже не смотрел в зеркало.
Так значит, вам нравится Шлегель, сударыня?, спросил он тихо.
Шлегель — нет, ответила она, вернее, не во всем. Я обожаю его роман, мир, который он создал. Вы не представляете себе, прошептал
Ханс, до какой степени я с вами согласен. Софи опустила глаза и принялась переставлять чашки. Еще мне кажется, продолжила она, убедившись, что ее отец и профессор завели разговор между собой, мне
кажется, что Шлегель закончил тем же, чем и Шиллер: паническим
страхом перед настоящим. По правде говоря, будь на то их воля, я бы
не имела возможности рассуждать об их произведениях, а занималась бы только примеркой нарядов. Дорогие друзья, произнес господин Готлиб и встал с кресла, надеюсь, что вы приятно завершите эту
встречу. Он подошел к настенным часам, пробившим ровно десять.
Как и каждый вечер в этот час, он завел пружину. Затем раскланялся
и удалился в свои покои.
Понимая, что ему нельзя уходить последним, немного погодя
встал и Ханс. Бертольд пошел за его пальто и шляпой. Ханс отвесил
общий поклон, задержав взгляд на профессоре Миттере. Софи, как

1. Роман Карла Вильгельма Фридриха фон Шлегеля (1799).

[177]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

будто бы оживившаяся после ухода отца, подошла к нему попрощаться. Госпожа Готлиб, сказал Ханс, прошу вас, не сочтите мои слова за
пустую вежливость, но благодаря вам я провел несколько незабываемых часов. С вашей стороны было весьма великодушно пригласить
меня, и я надеюсь, что не буду изгнан из Салона за свою болтливость.
Напротив, уважаемый господин Ханс, ответила Софи, это я должна
вас благодарить, сегодняшние дебаты были самыми оживленными и
интересными из всех, какие я могу припомнить, и подозреваю, что
ваше присутствие имело к этому отношение. Даже не знаю, как мне
воспринимать вашу поддержку, сказал Ханс, переходя дозволенные
рамки кокетства. Не беспокойтесь, покарала его Софи, в следующую
пятницу я буду чаще вам возражать и проявлю меньше гостеприимства. Госпожа Готлиб, откашлялся Ханс (слушаю вас, поспешно откликнулась она), если вы позволите, одним словом, я хотел, мне было бы
приятно поздравить вас с таким удачным высказыванием о Шлегеле
и “Люсинде”. Благодарю вас, господин Ханс, улыбнулась Софи, поглаживая пальцами ребро другой ладони, вы, видимо, заметили, что я
стараюсь не возражать своим гостям, но, когда меня спрашивают о
Наполеоне, я не нахожу в себе сил поддерживать реставраторов монархии. А сейчас, уважаемый друг (при слове “друг” у Ханса екнуло
сердце), если это не слишком смело с моей стороны, мне хотелось бы
кое-что конкретизировать по поводу Французской революции (прошу вас, продолжайте, сказал он), думаю, сегодня мы оба защищали определенные убеждения, но, чтобы не изменять самой себе, я также
должна напомнить вам о том, о чем вы не сказали. Видите ли, среди
многих упреков, которые мы можем предъявить якобинцам, один
связан с их возмущением в ответ на требование французских женщин
позволить им участие в публичной жизни. Поэтому я говорила, что,
помимо новых политических проектов, необходимы преобразования в частной жизни. Думаю, вы со мной согласитесь: если бы революция личностных отношений свершилась должным образом, ее естественным следствием стало бы изменение государственного
управления, вы понимаете, о чем я говорю, и мы, женщины, смогли
бы претендовать на места в парламенте, а не только на места за пяльцами, хотя, уверяю вас, я не имею ничего против вышивания и, по
правде говоря, считаю его одним из лучших способов успокаивать
нервы. Короче, уважаемый господин Ханс, не надо считать меня такой уж изобретательной, я уверена, что в ближайшую пятницу вы
найдете интересные аргументы, чтобы мне возразить, Бертольд!, куда ты запропастился?, я уж думала, что ты потерял пальто нашего гостя!, доброй ночи, и будьте осторожнее, на лестнице очень темно, до
свидания, спасибо, до свидания.
Пока Ханс, как сомнамбула, брел к воротам Готлибов, кто-то окликнул его с лестницы, и он остановился. В просвете между двумя полосами тьмы мелькнул, блеснув глазами, Альваро. Дружище Ханс, сказал он, хлопнув собеседника по спине, не слишком ли сейчас детское
время, чтобы два таких кабальеро, как мы, отправились по домам?

[178]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

Пробираясь по смерзшейся грязи и обледеневшей моче, они миновали Оленью улицу. Благодаря газовым фонарям Рыночная площадь слегка мерцала: их свет то вспыхивал, то угасал, как аккорд на
музыкальном инструменте, обезлюдевшая мостовая меняла угол наклона, барочный фонтан то исчезал, то появлялся снова, контуры
Ветряной башни чуть-чуть дрожали. Альваро и Ханс перешли площадь, прислушиваясь к своим шагам. Ханса по-прежнему поражал
контраст между днем и ночью, между яркой цветовой гаммой фруктовых прилавков и желтой тьмой, между суетой прохожих и этой ледяной неподвижностью. Можно подумать, сказал он себе, что одна из
этих площадей, то ли дневная, то ли ночная, просто мираж. Подняв
глаза, они оглядели асимметричные шпили церкви Святого Николауса, ее накренившийся фасад. Альваро остановился и сказал: Однажды
эта церковь непременно рухнет.
В отличие от чистого поля и сельских окрестностей, где дневной свет
увядает постепенно, в Вандернбурге день смыкает свои створки в
мгновение ока, с той же пугающей быстротой, с какой захлопываются ставни в домах. Закат словно утекает в водосток. И сразу же редкие
прохожие начинают натыкаться на амбарные бочки, углы повозок,
края брусчатки, забытые поленья и мешки с отбросами. По ночам
возле каждой двери киснет мусор, и в круг его зловония сбегаются
кошки и собаки, чтобы на этом пиршестве не отставать от мух.
Если посмотреть на город сверху, он похож на плывущую по воде
свечу. Вокруг ее центра, фитиля, сияют газовые фонари Рыночной
площади. В стороны от них волнами сгущается тьма. Все прочие улицы отходят от центра пучками волокон, растаскивающих с собой нити света. Масляные фонари, похожие на бледный, вьющийся по стенам плющ, едва освещают землю под ногами. Ночь в Вандернбурге —
это не просто волчья пасть, это жадно заглатываемая волком добыча.
С некоторых пор по ночам, старательно избегая встреч с ночным
сторожем в прилегающих к площади улочках, сливаясь цветом со стенами, укрывшись в тени, выжидает некто неизвестный. То в Шерстяном переулке, то на узкой Молитвенной улице, то в самой глубине переулка Господня, затаив дыханье, облаченный в длинное пальто и
черную широкополую шляпу, неизвестный держит руки по локоть в
карманах: на нем облегающие перчатки, под пальцами, наготове, нож,
маска и веревка, и, схоронившись в углу, он вслушивается в каждый
шаг, в малейший шорох. Как всегда по ночам, где-то рядом с темными
переулками, которые его скрывают, совсем где-то рядом, перекрещиваются освещенные фонариком пики ночных сторожей, и каждый
час, сняв шляпы, сторожа трубят в свои рожки и зычно голосят:
Все по домам, до завтрашнего дня!
Часы на церкви били восемь раз,
Ложитесь спать, не жгите зря огня,
И да хранит Господь всех нас!

Рыночная площадь дрейфует под своим замерзшим флюгером.
Позади — асимметричные башни Святого Николауса. Та, что с острым шпилем, царапает край сочащейся влагой луны.

[179]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

Любители выпить собирались у барной стойки, окружали ободранные сосновые столы. Ханс огляделся, переводя взгляд с одной кружки на другую, и, к своему удивлению, узнал одного из выпивох. Ведь
это?, начал он, разве это не? (кто?, встрепенулся Альваро, вон тот?),
да, в сверкающей жилетке, тот, что чокается с двумя другими, разве
это не? (бургомистр?, подсказал Альваро, да, а почему ты спрашиваешь?, ты с ним знаком?), нет, то есть мне его представили на одном
приеме несколько недель назад (а, ты тоже там оказался?, какая жалость, что мы еще не знали друг друга!), да уж, празднество было скучнейшее, но что он делает здесь в такое время? (чему тут удивляться,
глава городского совета Ратцтринкер любит “Центральную” таверну,
про пиво я и не говорю, к тому же он всегда твердит, что его жизнь
состоит в служении народу, ну а пьянство с народом по ночам, видимо, лучший способ узнать свой народ поближе).
Альваро заказал светлое пиво. Ханс предпочел пшеничное. В мареве раскаленного пара, в тесном общении, они убедились, что их
взаимная симпатия в Салоне возникла не случайно. В свойской беседе Альваро был говорлив и откровенен, давал волю энергии, которую
в обществе старался сдержать. Как все очень живые люди, он сочетал
в себе две стихии: язвительность и ранимость. Обе можно было разглядеть в том энтузиазме, с которым он говорил. Что же касалось его
самого, то в Хансе ему была симпатична неброская твердость человека, уверенного в чем-то, чего он никому не поверяет. Его умение присутствовать и не присутствовать одновременно, нечто вроде вежливой границы, из-за которой он слушал с таким видом, словно готов
был в любую секунду повернуться спиной. Они общались, как редко
удается пообщаться двум мужчинам: не перебивая друг друга, не бросая друг другу вызов. Чередуя свое повествование смешками и долгими глотками пива, косясь на столик председателя городского совета,
Альваро поведал Хансу удивительную историю города Вандернбурга.
На самом деле, рассказывал Альваро, невозможно указать на карте то место, где находится Вандернбург, потому что он все время перемещается. Город так часто переходит из одного региона в другой,
что стал почти невидимкой. Поскольку эта территория испокон веку
болталась между Саксонией и Пруссией, сама толком не зная, кому
принадлежит, то вырос Вандернбург исключительно за счет земель
католической церкви. Об использовании этих земель церковь изначально договорилась с несколькими местными семействами, с Ратцтринкерами в том числе — им принадлежат фабрики и существенная
часть текстильной промышленности, а также с Вильдерхаусами (с
Вильдерхаусами?, вздрогнул Ханс, с теми самыми, что?...), с ними, с
семьей Руди, жениха Софи, и я думаю, что теперешние Вильдерхаусы — потомки одного из первых князей Вандернбурга, что ты на меня

[180]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

так смотришь?, серьезно!, я слышал, что Руди и его братья доводятся
этому князю какими-то непрямыми потомками. Кроме уймы земельных наделов у Вильдерхаусов есть родственные связи в прусской армии и в чиновничьих кругах Берлина. Но главное — в свое время эти
родовитые семейства обязались в обмен на часть церковных земель
не уступать давлению протестантских князей, будь то саксонцы или
пруссаки. Эти земли до сих пор приносят их потомкам изрядный доход, ну а они, в свою очередь, платят церкви богоугодную треть дохода (фабула ясна, сказал Ханс, но почему их до сих пор не захватили?,
почему протестантские князья терпят их упрямство?), возможно потому, что не видят смысла их захватывать. Местные помещики всегда
были отменными землепользователями, очень эффективными управляющими, и очевидно, что никому другому не удастся выжать хоть
что-то большее из этих территорий и скота, в свою очередь, не стоящего того, чтобы из-за него браться за оружие. К тому же, у кого, ты
думаешь, до недавнего времени оседала одна из оставшихся двух третей дохода? Естественно, у наследного саксонского князя. Так что
сделка была выгодна всем: никого не надо захватывать, ни с кем не надо судиться, и каждый получает свое. Церковь сохраняла земли в самом центре еретического региона. Саксонские князья избегали обострения приграничных конфликтов и вражды с католическими
князьями, а заодно обретали ореол известной терпимости, которым
в нужный момент не преминут воспользоваться. Поэтому вандернбургская олигархия без всяких угроз всегда платила дань обеим сторонам, не знаю, внятно ли я объясняю (объясняешь ты превосходно,
сказал Ханс, но как ты все это узнал?), коммерция, друг мой, ты и
представить себе не можешь, как много узнаёшь, занимаясь коммерцией (я все еще удивляюсь, что ты занимаешься коммерцией, твоя
речь совсем не похожа на речь дельца), минутку, ты должен учесть два
обстоятельства. Во-первых, дорогой Ханс, не все коммерсанты такие
идиоты, какими они поголовно кажутся. And number two, my friend1,
это уже другая история, и началась она в Англии, но я расскажу ее какнибудь в другой раз.
Но как ты ладишь со всеми этими семействами?, спросил Ханс.
О!, превосходно!, воскликнул испанец, я их молча презираю, а они
делают вид, что не собираются за мной шпионить. Кстати, прямо сейчас за нами шпионят, pues que les den bien por el culo! 2, (как ты сказал?,
переспросил Ханс, я не понял), ничего, не важно. Продолжаем улыбаться и обсуждать дела. Я знаю, что некоторые семейства пытались
найти других оптовых продавцов для своей текстильной продукции.
Но у нас самые выгодные условия, так что им по сей день приходится
меня терпеть, чтобы поддерживать отношения с моими английскими
партнерами (а почему ты не в Англии?), видишь ли, ответ на этот во-

1. И во-вторых, мой друг (англ.).
2. Но пусть идут в задницу (исп.).

[181]
ИЛ 7/2022

Андрес Неуман. Странник века

прос довольно грустный, я расскажу тебе об этом в другой раз. Но
главное — они нуждаются в наших оптовых закупщиках в Лондоне.
После блокады и падения Наполеона Вандернбург не имел никаких
коммерческих связей с Англией, а теперь они нашли возможность
расширить свой рынок сбыта через моих партнеров. В любом случае
у них нет другого выбора, это мелкая провинция, удаленная от Атлантики, слабо связанная торговлей с портами Северного и Балтийского
морей. Они в нас нуждаются. Терпения вам, господин бургомистр!
(промурлыкал Альваро, поднимая кружку в сторону Ратцтринкера, не
имевшего возможности расслышать его слова и состроившего в ответ
кислую мину).
Только одного я не пойму, сказал Ханс, каким образом здесь оказались церковные земли? Откуда взялось католическое княжество на
протестантской территории? С каждым днем этот город удивляет меня все больше и больше. Да, согласился Альваро, меня он тоже сначала удивлял. Видишь ли, во время Тридцатилетней войны эти земли находились практически на границе между Саксонией и Бранденбургом
и только с большой натяжкой могли называться саксонскими. Регион
был захвачен католиками и стал их анклавом, призванным воспрепятствовать сообщению вражеских войск. Таким образом, совершенно
случайно, Вандернбург оказался в роли бастиона Католической лиги в
самом сердце Евангелической унии. После заключения Вестфальского мира его объявили церковным княжеством, официант!, еще две
кружки!, как это нет?, от последней не отказываются, ни в коем случае,
заплатишь в следующий раз, или ты больше не пойдешь со мной в таверну? Так о чем я говорил? А, и оно стало называться Вандернбургским княжеством и официально называется так и по сей день. Если ты
помнишь, в Вестфалии было решено уважать религию каждого государства, выбранную его правителем, критерий весьма плачевный, да.
И, судя по всему, здешним князем в то время был католик. Его родители, видимо, желая избежать разрушения города, сотрудничали с силами Контрреформации. Таким образом, Вандернбург стал и с тех пор
остается католическим городом (интересная история, воскликнул
Ханс, я ее не знал и даже не подозревал о существовании церковного
княжества, хотя несколько раз слышал об этом, но), я тебя понимаю,
так бывает со всеми, я приехал сюда по другим причинам, иначе бы тоже ничего не узнал, одним словом, оставим это до следующего раза.
Да, и вот еще что особенно интересно: в течение веков ситуация почти не изменилась. Эта маленькая территория всегда была окружена
врагами, затерявшись среди сотен разрозненных германских государств, но даже объединительным процессам империи не удалось изменить судьбу нескольких гектаров этой земли (а при Наполеоне?, разве при французах ничего не изменилось?), о!, это самая увлекательная
часть истории! Поскольку Саксония приняла сторону Наполеона,
Вандернбург был мирно оккупирован его войсками, проходившими
через город к границе с Пруссией и обратно. Брат Наполеона в обмен
на услуги города, исполнившего роль перевалочного пункта, проявил

[182]

Из номера в номер

ИЛ 7/2022

уважение к католической власти Вандернбурга. Но после падения Наполеона Пруссия оккупировала часть Саксонии, и определенная часть
вандернбургских земель оказалась на прусской территории. Рядом с
городом опять прошла граница, но уже с другой стороны. А посему,
мой друг, поднимем кружки!, мы с тобой пруссаки, co…o! 1, и обязаны
об этом громко заявить, так что давай воспламенимся прусским задором! (Когда Ханс поднес свою кружку к кружке испанца, Вандернбург
впервые показался ему немного ближе.)
Теперь уже Пруссия получает часть подати, засмеялся Альваро, и
за это мирится с исключительным положением Вандернбурга. Вильдерхаусы, Ратцтринкеры и прочие землевладельцы по-прежнему зовутся католиками и в роли надежного оплота католической веры сохраняют все предоставленные им церковью привилегии, ну а перед
прусским королем, конечно, изображают из себя толерантных, готовых к межконцессиональному сотрудничеству пруссаков, таких же истовых пруссаков, какими прежде были саксонцами, союзниками
французов и кем угодно еще. Поэтому сюда вернулись некоторые
эмигрировавшие раньше лютеранские семьи, такие как семья профессора Миттера. До Венского конгресса невозможно было себе представить, что власти и газеты столь уважительно примут такого человека,
как профессор, но нынче это политически выгодно. (Но я полагаю,
сказал Ханс, что Саксония не собирается сидеть сложа руки.) До настоящего времени Саксония не предпринимала совершенно никаких
действий, видимо, решив, что установленные в Вене границы продержатся так же недолго, как границы Германии. И тогда, уверяю тебя, у
местной власти снова не будет никаких проблем: она упадет в объятия
очередного саксонского князя и поведает ему о бесчеловечных страданиях, причиненных ей прусскими врагами, закатит пир на весь мир и
встретит его с истинно саксонской помпой. И так будет всегда, пока
эта местность не исчезнет с лица земли или пока Германия не станет
единой. Но на сегодняшний день обе перспективы выглядят весьма туманными. Надеюсь, я не утомил тебя своими разглагольствованиями?
(“разглагольствованиями”?, где ты выкопал такое слово?2), ну, если
мне следует выражаться проще, могу еще сказать “всей этой канителью” (а теперь ты похож на саксонскую бабулю), ладно, брось. Так что,
как видишь, Вандернбург никогда не знает, где проходят его границы,
сегодня они здесь, завтра — там (видимо, поэтому, пошутил Ханс, я постоянно в нем теряюсь?), Альваро вдруг стал серьезным: С тобой тоже
это происходит?, у тебя тоже иногда возникает это ощущение? (что ты
имеешь в виду?, что улицы, скажем так, перемещаются?), именно! Я
никому не решался в этом признаться, мне было просто стыдно, но
уже взял себе в привычку выходить из дома намного загодя, на тот слу-

1. Черт возьми! (Исп.)
2. И в испанском, и в немецком языках есть слово с одинаковым корнем:
peroratа (исп.), Peroration (нем.).

чай, если что-то опять окажется не на своем месте. Я думал, я один такой! Твое здоровье.
Алкоголь начал проделывать злые шутки с языком Ханса, он мазнул
ладонью по плечу испанца. О, пр-рошу пр-рощенья, я тебя толкнул?, извини, да, слушай, с тех пор как мы р-разговорились, я все хочу спр-рсить тебя одну вещь: ты... как ты научился так х-р-шо говорить по-немецки? Альваро вдруг погрустнел. Как раз об этом, ответил он, мне не
хотелось бы говорить. Я был женат на немке. Много лет. Ее звали Ульрикой. Она родилась совсем недалеко от этих мест. В нескольких километрах. Ей очень нравился Вандернбург. Местный пейзаж. Обычаи. Не
знаю. Воспоминания детства, так это называется. Поэтому мы поселились здесь. Ульрика. Тому уже много лет. Как же мне теперь уехать?
Ханс смотрел на остатки пены на краях кружки, на полое ухо ручки, на все, на что смотрят, когда все слова уже сказаны. Потом тихо
спросил: Когда? Два года назад, сказал Альваро. От чахотки.
Они медленно допили пиво. Официанты убирали со столов с тем
недовольным видом, с каким только они умеют прохаживаться перед
закрытием заведения. Слушай, пробормотал, запинаясь, Ханс, не
слишком ли много вдовцов в В-вандернбурге?, отец Софи, гсс-жа Питцин, возможно, и п-пррофессор Миттер. Это не случайно, ответил
Альваро, в приграничных городах всегда так бывает: в них становится ясно, что потусторонний мир находится где-то совсем рядом, не
знаю, как это объяснить. Сюда приезжают путешественники, потерявшие себя, одинокие люди, которые ехали куда-то еще. И все они
остаются, Ханс. Ты еще к этому привыкнешь. Оч-чень сомневаюсь,
ответил Ханс, я тут пр-роездом. Привыкнешь, повторил Альваро, я
тут проездом уже десять лет.
Продолжение следует

[183]
ИЛ 7/2022

Пруст
[184]
ИЛ 7/2022

“В ожидании
освободительницы-смерти ”
Публикация, перевод с французского и вступление
Александра Ливерганта

Среди великих писателей немного найдется таких “автобиографичных” авторов, как умерший сто лет назад Марсель Пруст. О жизни, образе жизни,
чувствах, привязанностях, интересах, привычках, путешествиях, болезнях
писателя мы знаем досконально. И, в первую очередь, из его собственных
сочинений. Из юношеских “Утех и дней”, вышедших в 1896 году с предисловием Анатоля Франса. Из автобиографического романа “Жан Сантей”,
над которым Пруст работал на протяжении почти десяти лет, с 1896 по
1904 год, и который вышел из печати лишь через тридцать лет после его
смерти. И, конечно же, из его шедевра — семитомной эпопеи “В поисках
утраченного времени”, в основу которой легли “запутаннейшие душевные
1
переживания героя” , alter ego автора.
А также — из воспоминаний современников, многочисленных друзей
Пруста, его соучеников, светских знакомых, издателей, людей искусства,
собратьев по перу, в том числе и таких крупных писателей, как Анатоль
Франс, Поль Моран, Франсуа Мориак, автор книги “По направлению к Прусту” (1947).
Кем же явлен нам Марсель Пруст, каким его запомнили современники,
каким изобразил Пруста сам Пруст?
Денди, снобом, молодым человеком редкого обаяния и благожелательности, остроумным, словоохотливым собеседником и корреспондентом.
Затворником, чудаковатым нелюдимом, литературным маньяком, десятилетиями трудившимся над своей странной книгой — то ли автобиографическим романом, то ли мемуарами, то ли творческой исповедью, то ли
меткими — не в бровь, а в глаз — зарисовками из жизни светского обще2
ства, в которое он был вхож и к которому по-бальзаковски тянулся .
Человеком до крайности ранимым, замкнутым, душевно хрупким,
склонным к меланхолии; одновременно мятущимся и цельным.

© Александр Ливергант. Публикация, перевод, вступление, 2022
1. См. Лидия Гинзбург. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. — СПб.: Искусство, 2002. — С. 43.
2. См. Клод Мориак. Пруст. — М.: Издательство Независимая Газета, 1999. —
Серия “Литературные биографии”.

[185]
ИЛ 7/2022

“В ожидании освободительницы-смерти”

Инфантильным, нервным, болезненно чувствительным, беззащитным
перед жизнью. Привязчивым — к матери особенно. Когда мать умерла,
был безутешен.
Вспыльчивым, резким, иной раз даже грубым, подверженным приступам ярости. Вместе с тем отличавшимся редкой добротой, заявившим однажды, что недобрый писатель не может быть талантлив. В одном из писем
утверждавшим даже, что “сердце есть высшее измерение ума”.
Услужливым, щедрым, порой до расточительности, при этом стремившимся любое свое желание, даже самое безрассудное, удовлетворить незамедлительно и сполна, чего, как правило, добивался: родные, друзья,
прислуга во всем ему потакали, души в нем не чаяли.
Эстетом, наслаждавшимся театром, концертами, музеями, выставками,
салонами и, соответственно, дорожившим обществом актеров, музыкантов,
живописцев, литераторов, в среде которых вращался с юных лет.
Гурманом, ненасытным искателем развлечений. И в то же время — неутомимым тружеником. Прежде чем отдать рукопись “Утраченного времени” на машинку, одну и ту же сцену переписывает десятки раз, создает все
новые и новые варианты одной и той же мысли, одного и того же рассуждения; корректуры правит сверхтщательно, многократно.
Человеком не только чувствительным, но и чувственным, порой до сладострастия. Розовый боярышник, творог со сливками, деревенский пейзаж,
готический собор вызывают у него не менее глубокие и пылкие чувства, чем
близкие ему люди. И чем он сам: автор “Жана Сантея” не устает восхищаться собственной красотой, успехами; собой любуется.
Физически слабым, но решительным, гордым, щепетильным, знающим себе цену, всегда готовым отстоять свою честь. Заискивающий, слащавый, подобострастный тон иных его писем не должен вводить в заблуждение. Это, скорее, поза, манера выражаться. В ней, в этой позе, если
присмотреться, сквозит ирония — несколько извращенный способ покрасоваться.
Познавшим однополую любовь и всю жизнь (признавался Пруст Андре
Жиду) “испытывавшим к женщинам лишь духовное влечение”. И в то же
время как мало кто в литературе сумевшим передать отношения мужчины
и женщины во всей их полноте и непредсказуемости.
Отличающимся слабым здоровьем, подверженным частым и мучительным приступам астмы. Последние годы жизни целиком отдавшимся своему
титаническому труду, замкнувшимся в запертой комнате с наглухо закрытыми окнами и пробковыми щитами на стенах, испытывающим ностальгию по
замкнутому пространству с “необузданным ощущением всесилия и отгороженности от мира” (“Жан Сантей”). “Всесилие”, однако, сочетается у Пруста
с опустошенностью. “Я обречен жить, как не живут даже тяжелобольные,
ведь я лишен всего: дневного света, воздуха, удовольствий — жизни как таковой”, — пишет Пруст актрисе Луизе де Морнан. “Я изгнан, если так можно
выразиться, из самого себя”, — говорится в его письме своему издателю
Гастону Галлимару.

[186]
ИЛ 7/2022

Сомневающимся в своих недюжинных литературных способностях. Не
раз, нисколько не кокетничая, говорившим друзьям и писавшим в “Поисках”: “Я вновь убедился в своем убожестве и полной бездарности” (“Под
1
сенью девушек в цвету”) .
Наделенным сверхзоркой наблюдательностью, обостренной восприимчивостью, на которой, собственно, и зиждется его незаурядный писательский дар, мастерство беспощадно-меткого сатирического наброска.
За долгие годы неизлечимой болезни примирившимся со смертью, видевшим в ней свою освободительницу: “Нелепое создание, в ожидании освободительницы-смерти прозябающее за закрытыми ставнями...” (“Содом
и Гоморра”).
В нашу публикацию вошли четыре коротких фрагмента из воспоминаний о
Прусте его близких друзей. Даниэля Алеви, приятеля Пруста, его соученика в лицее Кондорсе. Воспоминания Алеви вошли в сборник “Портрет на
память: Марсель Пруст” (Daniel Halevy “Portrait souvenir: Marcel Proust”,
1962). Жак-Эмиля Бланша (1861—1942) — художника-портретиста, автора самого известного портрета Марселя Пруста, в настоящее время этот
портрет находится в парижском Музее Д’Oрсе. Воспоминания Бланша о
Прусте вошли в книгу “Памяти Марселя Пруста” (Jacque-Emile Blanche
“Hommage a Marcel Proust”, 1923). Люсьена Доде (1878—1946) — сына
Альфонса Доде, литератора, ближайшего друга Пруста. Воспоминания Доде о Прусте вошли в книгу “Салоны и газеты, IX” (Lucien Daudet “Salons et
journaux, IX”, 1917). Франсуа Мориака (1885—1970). Воспоминания Мориака вошли в сборник “Портрет на память: Марсель Пруст” (Francois
Mauriac “Portrait souvenir: Marcel Proust”, 1962).

Даниэль Алеви

Пруст

Он был таким необычным, ни на кого не похожим. Да, он
учился вместе с нами в лицее, но никакого отношения к нам
не имел, был, так сказать, сам по себе. Помню, как однажды я
стоял и разговаривал с кем-то из своих товарищей и вдруг почувствовал, что кто-то касается моего плеча. Я обернулся —
это был Пруст. Я резко повел плечом, и, помню, в его лице
произошла внезапная перемена. Своим движением я причинил ему страдание. Иногда я не без раздражения думал, что
этот страдалец немного рисуется. Как же я ошибался! Он был
печален, ибо вдруг почувствовал, что все эти мальчишки...
Верно, мы все были мальчишками. Все, кроме него, он был
кем-то совсем другим.
1. Здесь и далее цитаты из “Поисков утраченного времени” приводятся в
переводе Н. Любимова.

Жак-Эмиль Бланш
Марсель в своем болотного цвета галстуке, завязанном как
придется, в панталонах в обтяжку, в сюртуке с развевающимися фалдами. В руках у него трость и жемчужно-серые с черными обшлагами, грязные, скомканные перчатки. На голове
высокий, надетый набекрень цилиндр, а в петлице завядшая
орхидея — наверняка подарок английского посланника лорда
Литтона. Садится на корточки у ног очаровательной дамы,
поднимает к ней свое прелестное, бритое накануне лицо. Он
не делает разницы между Одеттой Сванн, герцогиней Германтской и содержательницей buen retiro1 на Елисейских полях. Со всеми он одинаково галантен, церемонен.

[187]
ИЛ 7/2022

Люсьен Доде

Франсуа Мориак
Я пошел на улицу Амлен сказать ему последнее прости. От него
ничего не осталось, совсем ничего. Я смотрел на него и думал,
что он позволил своей книге сжирать себя живьем день за днем.

1. Укромное заведение (исп.).

“В ожидании освободительницы-смерти”

В половине восьмого к Веберу явился бледный молодой человек с глазами лани, с мохнатой щетиной, с темными вислыми
усами, как у китайского болванчика, которые он то и дело посасывал или покусывал. Он спросил виноградной водки, стакан воды и во всеуслышание объявил, что только что поднялся
с постели, что у него был грипп, что он собирается болеть снова и что шум его раздражает. Он беспокойно, потом насмешливо оглядел присутствующих, после чего разразился радостным
смехом — и остался сидеть как сидел. А потом торопливо, запинаясь, стал отпускать дьявольски тонкие замечания и наблюдения. Его сравнения были так оригинальны и неожиданны, что
казалось, мы внимаем звукам божественной музыки. Впечатление было такое, будто мы находимся не во французском ресторане, а в таверне “Глобус”, среди друзей великого Шекспира. В
эти минуты Пруст походил на Меркуцио или на Пука, мысли
его лились рекой, он делал изысканные иронические замечания и тут же просил за них прощения...

Документальная проза
[188]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский
По следам Бурхана Шахиди,
или Синьцзян 50 лет спустя
Фрагменты книги
Бурхан Шахиди — уроженец России; в 1949 году губернатор Синьцзяна, принял решение о его мирном вхождении в КНР. Автор
воспоминаний “Пятьдесят лет в Синьцзяне”.

Синьцзян
Итак, теперь мой путь вел в Синьцзян. Но что ждало меня там?
По иронии судьбы я запланировал поездку в непокорный
Синьцзян на праздники в связи с образованием КНР — в эти
дни у меня были недельные каникулы, плавно переходящие в
выходные. Плюс я еще намеревался прогулять несколько дней.
Я долго готовился к поездке. Может быть, целый год. Обложился множеством книг по уйгурской культуре и истории. Скачал два словаря и два самоучителя уйгурского языка, один на
кириллице, другой на арабице с аудиоприложением. Оказалось, я знал довольно много тюркских слов. Одни из них прочно вошли в русский язык — изюм, урюк, джигит, кизил, другие
известны нам в качестве названий — воспетые Лермонтовым
кавказские горы Машук (“кошка”) и Бештау (“пять гор”), Каракумы (“черный песок”), Алматы (“яблоневый”), третьи знакомы как имена — Чулпан (“утренняя звезда”), Айгюль (“лунный
цветок”). Результатом моих усилий стало то, что я смог читать
со словарем простые тексты вроде детских сказок.
Перед самой поездкой вспомнил, что мой старый товарищ Денис, с которым мы вместе путешествовали по Восточному Тибету, тоже выражал желание посетить Синьцзян. Написал ему, не хочет ли он присоединиться. Он ответил, что
попробует разобраться, не загружен ли работой, а потом до-

© Илья Фальковский, 2022

[189]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

вольно быстро сообщил, что свободен и готов купить билеты. Насколько я понял, его не столько интересовала политическая ситуация в Синьцзяне, сколько увлекала возможность
повидать древние города — оазисы пустыни Такла-Макан. Так
что мы собирались проехаться по основным достопримечательностям, посмотреть, что из них сохранилось, а заодно
понаблюдать, как устроена жизнь и как выглядят люди. Я понимал, что говорить со мной на серьезные темы, скорее всего, никто не решится, но помнил напутствие имама Бахытжана: “Вы все увидите своими глазами”.
Чтобы сэкономить время, решили сразу лететь до Кашгара,
а не добираться туда поездом или автобусом из Урумчи. Денис
летел из Москвы с пересадкой в Алма-Ате, я — из Гуанчжоу.
Встретиться мы должны были в Урумчи у стойки регистрации
на кашгарский рейс. Из дома я выехал среди ночи и утром оказался в аэропорту Урумчи. Выйдя в зал получения багажа, заметил стойку “трансфер” и направился к ней. Там меня быстро зарегистрировали и переправили в другой терминал к выходам
на посадку. Это несколько нарушало наш с Денисом план. Принялся названивать ему со скайпа на московский номер — он должен был прилететь раньше меня. Гудки были слышны, но трубку Денис не брал. Наконец энная попытка увенчалась успехом.
— Сейчас приду, — коротко сказал он.
Появившийся вскоре Денис выглядел обескураженным. Из
его сбивчивого рассказа я понял, что на паспортном контроле
его спросили, летит ли он потом в Кашгар. Получив утвердительный ответ, отвели в комнату полиции, где устроили настоящий
обыск — перетряхнули все вещи, проверили все билеты и долго
изучали все фотографии в телефоне. Даже вскрыли припрятанный вглубь конверт, думая, что там не деньги, а письмо. Его рассказ показался мне удивительным — откуда они могли знать, что
он летит в Кашгар? Я несколько раз переспросил его — может, он
что-то не понял? Но Денис стоял на своем.
Перед поездкой я послал Денису pdf с поэмой Юсуфа Баласагуни “Кутадгу Билиг” — для ознакомления с культурным
контекстом. Верстка была украшена исламскими виньетками.
Денис и сам походил на исламского проповедника — борода,
маленькая шапочка с изображениями динозавров, которых
издалека можно было принять за орнамент. Всю дорогу по пути в Китай он читал толстенную кипу распечатанных листов,
выбрасывая их по мере прочтения — чтобы не тащить компрометирующих материалов, да и просто освободиться от тяжелой ноши. Сейчас он был несказанно рад, что успел избавиться от этих листов с “Благодатным Знанием”.

[190]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Ночь я не спал, голова кружилась и гудела, поэтому я выпил большую чашку отвратительного кислого кофе, а Денис
перекусил супом из лапши с говядиной, жареным яйцом и
овощами, после чего мы отправились дальше на посадку. Маленький, сильно трясущийся самолет, где никаких иностранцев, кроме нас, больше не было, рывками взобрался в небо.
Будто по лестнице карабкался. Мы летели в долгожданный
Кашгар. Денис сидел у окна и комментировал:
— Вид из окна самолета просто впечатляет.
— Что там?
— Марсианские пейзажи горной пустыни. Квадраты
странных, огороженных заборами групп серых домов. Они
расположены в пустоте без какой-либо растительности среди
серой пустынной пыли.
— Может быть, это лагеря?
На выходе из аэропорта у нас проверили документы, и мы
вышли к тянувшейся длинным ручьем очереди такси. Внутри
нашей машины я заметил две камеры — одна смотрела наружу, другая — в салон. Таксист, к моему удивлению, ни слова не
говорил по-китайски. Карту он тоже не понимал, поскольку
не умел читать иероглифы. Так что пришлось на уйгурском
объяснять ему, куда нам нужно. Это было довольно затруднительно из-за моего скудного запаса слов. В конце концов он
сделал вид, что понял, кивнул, и мы выехали из аэропорта.
По пути обсуждали с ним погоду, водитель показывал новые
районы города, одинаковыми массивными блоками возвышающиеся по сторонам дороги. В Гуанчжоу я вообще не видел полицейских на дороге, здесь же на углу каждого перекрестка было отделение полиции, а на самих перекрестках
стояли полицейские под надежным прикрытием своих машин, припаркованных в двух-трех метрах за их спинами. Пару раз я пробовал спросить водителя, почему так много полиции, но он мрачнел и переставал со мной разговаривать.
Гостиницу найти долго не удавалось. В том месте, куда ее
поместил гугл, располагалось очередное отделение полиции.
Так что мы вышли из такси и отправились искать ее пешком.
Водитель безуспешно пытался помочь и еще долго бегал за нами, неожиданно появляясь то тут, то там. Табличек с номерами на домах не было. Доброхотка в белом халате, на улице перед аптекой рекламировавшая свои лекарства, отправила нас
все в то же полицейское отделение. Мы на голубом глазу вломились внутрь, но злобный полицейский тут же вытолкал нас
обратно. Я объяснил ему, что нам надо, но он уверял, что дома
с таким номером вообще не существует. Тогда я позвонил в гос-

[191]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

тиницу, сотрудница настаивала, что номер правильный. Так
что дал трубку полицейскому — пусть прекратит злобствовать.
Хоть раз в жизни займется чем-то общественно полезным и поможет заблудшим туристам. Сотрудница растолковала ему, где
территориально находится хостел — это было в нескольких
сотнях метров от точки на гугл-карте, — а он — нам.
В хостеле у дверей сидел охранник в каске и бронежилете.
В холле за столом тусовалась группка китайских бэкпекеров. У
Дениса пока не было наличных, так что я карточкой расплатился с кокетливой китайской девушкой за стойкой за три дня
вперед. Узнав, что я преподаватель, она попросила, чтобы я занялся с ней русским языком, что вызвало град непристойных
шуток со стороны Дениса. Бросили вещи в номере и, решив не
терять времени, отправились в город. До поездки у меня была
надежда, хоть и слабая, встретиться с живущей в Кашгаре дочерью генерала Таипова и супругой покойного Мурата Шахиди
Шамсикамар Зунуновной. Ринат Мингалиев писал мне про
нее, что она очень много знает и в совершенстве владеет русским языком — в Москве защищала докторскую на русском. Но,
как и следовало ожидать, никто из синьцзянских родственников на связь с ним так и не вышел. Его письма остались без ответа. Так что предстояло просто гулять.
За соседней дверью находилось дунганское кафе. В его
центре за столиком восседал старик в белой тюбетейке и белой рубашке, с белой бородой, и, опершись на трость, меланхолично смотрел на улицу. Мы заказали на двоих “да пань
цзи” — большое блюдо с кусочками тушеной курицы, картошкой и перцем. Торопливо умяли его, запили китайской настойкой и двинулись дальше. Я подумал, что нарушил завет
Мухаммада Садыка Кашгари из его труда ““Адаб-уль-салихин”
(“Кодекс приличий на Востоке”): “Принимая пищу, не следует торопиться, так как это вредит пищеварению”. Но что делать, мне не сиделось на месте. Я предвкушал встречу со старым Кашгаром. Я знал, что большая часть города подверглась
китайской “реставрации” — несколько лет назад ее просто
снесли и взамен выстроили новый “старый” город. Но живущий в Синьцзяне американский блогер писал, что один кусочек города у северного края озера уцелел и находится под охраной государства. Я выбрал гостиницу как раз рядом с ним.
По пути вспоминал и рассказывал Денису все, что я знал о
Кашгаре — древнейшем и важнейшем городе Восточного Туркестана. Кашгар несколько раз за свою историю становился столицей. В домусульманский период его население исповедовало буддизм. С IX века Кашгар был столицей Караханидского

[192]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

государства. Как пишет уйгурский исследователь Э. Молотова,
история исламизации тюркских народов региона началась с момента прибытия в Кашгар Абу Насра Самани, потерпевшего поражение в борьбе с другими наследниками за престол Саманидского государства. Он стал наставником жившего при дворе дяди
караханидского принца Сатука Бугра-хана, которому в то время
было тринадцать лет. Сатук Бугра-хан обучился у него Корану и
тайно принял ислам. В 932 году Сатук Бугра-хан убил дядю и захватил трон. В 943 году султан Сатук Бугра-хан завладел городом
Баласагуном, находившимся в Семиречье. На захваченной территории он распространил ислам и объявил его государственной религией. После этого начались долгие войны Караханидов
с буддистами Хотана и Турфана, в которых они то побеждали, то
терпели поражение. Сын Сатука Бугра-хана Муса Текин, поняв,
что не может силой захватить Уйгурское Турфанское государство, решил покорить его мирным путем, заставив платить дань.
Оно сохранило свой государственный строй и вероисповедание.
Своего младшего брата Сулаймана Текина Муса Бугра-хан наградил титулом “Арслан” — “Лев”. Арслан-хан правил второй столицей Караханидского государства Баласагуном. После того как
в битве с хотанскими буддистами погиб сын Мусы Бугра-хана
Абу Хасан Али, на престол взошел сын Арслан-хана Абу Харун.
Он перенес столицу из Кашгара в Баласагун. С тех пор Кашгар
стал второй столицей, которой правили Арслан-ханы (младшие
ханы). Хасан Бугра-хан значительно расширил владения Караханидов, покорив Самарканд и Бухару.
В 989 году кашгарцы, пользуясь отсутствием ведших дальние войны ханов, отошли от ислама и были осаждены вернувшейся из похода 70-тысячной армией Караханидов. В 1006 году был покорен Хотан, а его жители обращены в ислам.
Караханидский период — несомненно, время расцвета
Кашгара. Здесь жили и творили выдающиеся ученые и писатели, среди которых были поэт Юсуф Баласагуни, автор первого
литературного произведения на тюркском языке мусульманской эпохи, и Махмуд Кашгари, первый тюркский филолог.
Другой исторический период, когда к Кашгару вернулась
главенствующая роль в регионе, — вторая половина XIX — первая половина XX веков. В 1864 году здесь вспыхнуло восстание
уйгурской, дунганской и киргизской бедноты против маньчжурской династии Цин. Однако, как пишет историк А. Ходжаев,
вскоре начались разногласия между возглавившими восстание
группировками уйгурских и киргизских феодалов. Тогда из Коканда прибыл Бузрук-ходжа, последний оставшийся в живых
сын Джахангира, руководителя антиманьчжурского восстания

Прямо за гостиницей возвышалось колесо обозрения, а за
ним на холме виднелся уцелевший квартал старого города.
Раньше он назывался поселок ремесленников Гаотай. Мы подошли к его стене. Он стоял перед нами будто единой пепельно-желтой глыбой. За стеной несколькими ярусами тянулись
дома, сложенные из палок, соломы и глины. Перед ними жестикулировал китаец-гид, показывая юной парочке на остатки
города. Мы попытались войти в выломанную дверь одного из
домов. Но проход оказался тупиковым, а на полу валялись бумажки и засохшие экскременты. Китаец-гид предложил пока-

[193]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

1825—1828 годов. В его отряд входил Якуб-бек, впоследствии отстранивший Бузрук-ходжу от власти. В 1866—67 гг. кашгарскому
ханству удалось подчинить Кучар и Хотан. В 1870—1871 годах в
его состав вошло и Урумчинское ханство, созданное восставшими дунганами. Возглавляемое Якуб-беком государство Йеттишар со столицей в Кашгаре просуществовало до 1877 года, когда
было разгромлено цинскими войсками. Сам Якуб-бек, по одной
из версий, умер от апоплексического удара, по другой, покончил
жизнь самоубийством, а по третьей, был отравлен. Его жена, два
малолетних сына и три внука от разных браков были казнены.
Один из цинских военачальников заставил жителей Кашгара
показать могилу Якуб-бека. Затем солдаты разрушили до основания надгробный памятник, вскрыли могилу и извлекли труп хана. Тело хана усадили на помост, и судебный чиновник устроил
над ним импровизированный допрос. После этого палач отрубил трупу голову. Могилу сровняли с землей, тело сожгли, а голову повесили у ворот кашгарской крепости.
И, наконец, в 1931 году в Синьцзяне вспыхнуло очередное
восстание против Китая. Одним из поводов послужило то, что
сборщик недавно введенных налогов, кадровый китайский
офицер, попытался взять в жены уйгурскую девушку. Уйгуры
восприняли это как изнасилование, поскольку мусульманские
законы запрещают вступать в брак с иноверцами. 12 ноября
1933 года в результате распространившегося по всему краю восстания в Кашгаре была образована Независимая республика
Восточного Туркестана и поднят ее флаг с полумесяцем и звездой. Как пишет историк К. Каримов, в программе из тридцати
пунктов отмечалось, что республика создается на принципах
ислама, а управление государством будет осуществляться на основе шариата. Республике удалось продержаться всего три месяца. Ее президент Ходжа Нияз был умерщвлен петлей после
долгих пыток в тюрьме Урумчи. Там же раньше был повешен
премьер-министр Сабит Дамулла.

[194]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

зать фотографии того, что было раньше, в своем телефоне.
Надвигалось нехорошее предчувствие.
Мы обошли Гаотай вдоль стены — так и есть, все ворота в переулки оказались заколочены. Жители были выселены, опустелые дома глядели на наступавшие со всех сторон небоскребы
слепыми глазницами выбитых окон. Этот район неминуемо
ждала участь остального Кашгара — такая же “реставрация”. У
заколоченных ворот нас приветствовала пыльная табличка на
уйгурском, китайском, английском и русском языках: “С приездом в туристический район ‘Древний городок!’”. В помойного
цвета речушке у пролома на месте дверей дома стоял затопленный белый минивэн.
Очередная преграда из забитых ворот и палок показалась
нам не настолько высокой. Мы перелезли через них, держась за
стену дома, и углубились в махаллю1 по узким кривым переулкам. Иногда дома нависали над проулками, будто втиснутые между стенами других домов, образуя туннели, и тогда, проходя
под ними, приходилось пригибать голову. Под ногами, на крышках древних уличных колодцев, виднелись изображения кувшина с длинным носиком. На сохранившихся деревянных дверях
домов здесь были намалеваны красные кресты. Некоторые дома
были полностью разрушены, от них осталась лишь груда глиняных кирпичей, но большинство стояло в полной сохранности.
Кое-где кольца-молотки узорчатых дверей смыкались на замки,
но во многие из жилищ удавалось зайти. Структура у них была
почти одинаковой. Тенистый внутренний двор, усеянный кувшинами, подносами, горшками, осколками другой утвари, рассыпанными книгами. Чуть в сторонке, прислонившись к стене,
горделиво стоит одинокое резное зеркало без стекол. Туалет у
входа, по сторонам двора несколько комнат с большими топчанами или широкими лежаками. На стенах дешевые картинки с
фруктами, потолок обклеен этикетками от упаковок “Hickory
Smoked Turkey Breast”. В комнатах сохранились шкафы, комоды
и прочая мебель, а кое-где и бытовая техника вроде музыкальных центров. Некоторые дома поражали декором, а вход в них
вел через сводчатые айваны2. Внутренние стены здесь были украшены нишами с цветочным орнаментом, а на потолках висели хрустальные люстры. У входа в эти дома висели таблички на
китайском и корявом английском языках: “Уйгурская ткань: на-

1. Махалля — квартал, жители которого осуществляют местное самоуправление.
2. Айван — в исламской архитектуре сводчатое помещение, с трех сторон
обнесенное стеной и открытое с четвертой стороны.

[195]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

бедренная повязка — одна из традиционных уйгурских тканей,
сделанная особым способом”, “Семья специально для посещений: семья из трех поколений, дом с красивой резьбой и росписью по балкам, вам понравится”, “Строение в уйгурском стиле и
посещение семьи: дом построен на краю утеса, с 7 этажами и отличным дизайном, в любой части дома можно увидеть резьбу по
кирпичу / резьбу по дереву; в то же время вы можете наслаждаться трапезой, детали должны обговариваться с хозяином”.
Мы бродили по кварталу до наступления темноты. Новые дома
напротив и колесо обозрения превратились в цветовую дискотеку. Яркая подсветка с размахом во все шесть корпусов кондоминиума складывалась в иероглифы: “С днем рождения, Китай!
Я люблю тебя, Родина!”. Наверное, перед переселением обитатели махалли доживали здесь свой век, ежедневно видя, как все
ближе и ближе наступает, подкрадывается, окружает их этот,
возможно, враждебный, а возможно, манящий, неведомый мир.
Мы спустились обратно к заколоченным воротам. То и дело воздух над нами разрезали треугольником крыльев последние жители Гаотая — летучие мыши. Выйдя наружу, я обернулся и в
прощальный раз посмотрел на Старый город — он казался непокоренной крепостью, защитники которой, может быть, вымерли от голода или эпидемии, но не сдались.
Мы перешли улицу и направились ко входу в новый “старый”
город. Пройти в него нужно было через пункт досмотра, где приходилось вставать на низкую деревянную табуретку, и уйгурские
охранники прощупывали сумки металлоискателями. По улицам
тут взад-вперед фланировали по трое полицейских в касках и
бронежилетах — один вооруженный длинной дубинкой со штыком на конце, другой — щитом с прорезью-ошейником, а третий — рогатиной, увенчанной электрошокером. Иногда мимо
проходили и полицейские с автоматами. Центральная подсвеченная улица, густо увешанная красными китайскими флажками, показалась нам неприятно пряничной, аляповатой — большие дома, каких никогда раньше не строили, в псевдоуйгурском
стиле — с айванами, колоннами, стилизованными под овальные
ниши окнами. Но жизнь шла своим чередом. Молодцеватые парни давили сок из гранатов, разливали его в пластиковые стаканчики и продавали по десять юаней. Владельцы лавок демонстрировали свои товары. С ними оживленно торговались группы
китайских туристов. На центральной площади несколько стариков в тюбетейках смотрели проецировавшееся на стену дома
черно-белое революционное кино на уйгурском языке с китайскими субтитрами. Неподалеку дежурила полицейская машина.
На соседней улице табличка на запертых дверях гласила, что ко-

[196]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

гда-то на этом месте находилось знаменитое медресе Саджиа, где
учились Юсуф Баласагуни и Махмуд Кашгари. Боковые переулки
оказались куда приятнее — дома здесь выглядели точно так же,
как и в настоящем Старом городе, и были сложены из того же самана — кирпича из глины с соломой. Странно, ведь одно из объяснений властей по поводу сноса прежних строений заключалось в том, что они были сейсмически неустойчивы. На многих
из домов были установлены старые резные двери. Переулки выглядели довольно пустынными, но периодически навстречу проходил одиночный пешеход, а по углам шушукались женщины. В
большинстве домов горел свет. Жители заселились сюда, и вместе с ними вернулся дух старого уйгурского города.
Побродив по переулкам, мы вышли к широкой улице Цзефан, разрезающей Старый город на две части. По подземному
переходу с ларьками ширпотреба и, разумеется, пунктом досмотра поднялись к площади перед мечетью Ид Ках с туристическими лошадками и верблюдами. Через очередной пункт досмотра вошли во вторую часть нового “старого” города. Здесь в
одной из забегаловок решили перекусить — заказали местную
наливку с рогами оленя на этикетке, салат из огурцов со сладким перцем, салат из помидоров с перцем и луком, а Денис —
пару шашлычков в придачу. На стол нам поставили неизменный металлический чайник с чаем, а еду долго не несли, я подумал, что про нас забыли, и отправился искать принимавшего заказ парня. Тот куда-то запропастился, девушки-официантки,
как и следовало ожидать, ни слова не говорили по-китайски и
очень удивились, когда я на чистом уйгурском языке потребовал “помидор”. Но в конце концов парень объявился, и все завершилось благополучно.
Мы сидели на улице. Периодически нас обволакивал чад
мангала — шашлычник поливал угли невообразимо вонючей
воскообразной жидкостью. Я наблюдал за прохожими. Мужчины молодого и среднего возраста все как на подбор были безбороды и безусы. Женщины с непокрытыми головами. Разительный контраст с фотографиями двух-трехлетней давности.
Насытившись и напившись, мы побрели домой через новый город мимо большого светового экрана со слайд-шоу из
портретов Си Цзиньпина и гигантской статуи председателя
Мао в шинели и с воздетой в небо рукой, с праздничной красной растяжкой к 70летию КНР у подножия и светящимися
цифрами “семь” и “ноль”. Ноль был изображен в виде земного шара с китайским флагом в добрую его половину.
Утром, поднимаясь на крышу гостиницы, я обнаружил, что
стены вдоль пролетов лестницы увешаны картинами: уйгур-

[197]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

ская красавица с шалью на голове и полуобнаженной грудью
играет на дутаре, толпа мужчин и женщин в национальных нарядах и уборах в экстазе залихватски наяривает на разных инструментах — от струнных до дудочек и ложек. Насчет первой
не знаю, но вторая, “Двенадцать мукамов”, принадлежит кисти
известного уйгурского художника XX века Гази Эмета. В годы
“культурной революции” его творчество подвергалось запрету, а картины сжигались, но с ее окончанием дела у него пошли
на лад. На крыше сушилось белье, с нее открывался вид на дорогу, отделяющую нас от озера, на площадь перед озером с усеянной желтыми цветами клумбой, двумя желто-красными пятиконечными звездами и цифрой “70” посередине, парк на
берегу озера, само озеро и высокие новые дома за ним.
Мы вышли на улицу и направились к мавзолею Юсуфа Баласагуни — он находился всего в минутах десяти-пятнадцати
ходьбы, и это было второй причиной, побудившей меня выбрать именно этот хостел. Впрочем, и выбор был невелик —
всего две-три гостиницы в городе принимали иностранцев. По
пути заглянули на продуктовый рынок. Ничего необычного
мы там не обнаружили, за исключением того, что проходить
туда надо было не просто через стойку с металлоискателем мимо охранников в касках, а еще и сканировать удостоверение
личности. Второе касалось лишь местных жителей, поскольку
у нас, иностранцев, китайских документов со штрих-кодом не
водилось. Сам рынок был обнесен кольцами колючей проволоки, так что издалека напоминал тюрьму. Еще чуть дальше позавтракали — взяли по плошке ломтиков курицы с картошкой,
рисом и перцем. Завернули за угол и оказались у забора мавзолея Юсуфа Баласагуни, автора великой поэмы XI века “Кутадгу
билиг” — “Благодатное знание”.
Уйгуры во многом чувствуют себя ущемленными, а свое
культурное достояние расхищенным. Землю у них отобрали китайцы, а культуру кто только не разбирал. Хорошо помню, как
во всех советских учебниках Алишер Навои назывался узбекским поэтом. Между тем историк XVI века Мирза Мухаммад
Хайдар пишет, что Навои происходил из уйгурских бахшей. А
Юсуф Баласагуни считается национальным киргизским поэтом, поскольку город Баласагун, в котором он родился, по одной из версий находился на территории нынешней Киргизии.
В Бишкеке ему установлен памятник, и его портрет красуется
на киргизских банкнотах достоинством в тысячу сом.
У Баласагуни есть удивительно мудрые строки для того жестокого и кровавого времени, когда миром правили погрязшие
в захватнических войнах алчные и коварные правители:

Любому повелителю страны
Три основных служителя нужны:

[198]

Визирь-мудрец, слуга правопорядка,
Писец, что пишет правильно и гладко,

ИЛ 7/2022

И, наконец, стране необходим
Воитель, славный мужеством своим.
Визирь-мудрец совет подаст владыке,
Писец распространит указ владыки.
Воитель армию направит в бой,
И склонится пред нею враг любой.
Коль эти трое действуют едино,
Благополучно царство властелина,
Поскольку в царстве весь иной народ
За этими тремя вослед идет.
Мечом владенья можно укрепить,
Пером порядок в них установить.
И мудрость шаха в том, чтоб знать, где нужно
Употреблять перо, а где оружье.
Стекает кровь с меча — страна растет.
Стекает тушь с пера — казна растет.
Но если выбор есть — зло иль добро,
Мечу должны мы предпочесть перо.

Или такие, в которых он воспевал отказ от преходящих
земных ценностей:

Документальная проза

...Сегодня жив ты, можешь пить и есть,
А завтра жив ты будешь ли? Бог весть!
За эту жизнь цепляться для чего?
На женщин хватит часа одного.
Чтоб погасить свою слепую страсть,
Не все равно ли, к чьим губам припасть?
Чтоб ты ни ел: халву или пшено,
Чем насыщаться, чреву все равно.

И чем бы ни насытился вчера,
Сегодня вновь ты голоден с утра.
Послушай, что об этом обо всем
Сказал бедняк, богатый лишь умом:

[199]
ИЛ 7/2022

“Ты сахар ешь — я хлеб вчерашний ем,
Я бос и гол, а ты владеешь всем.
Богатство ты собрал, но пробил час,
Далекий путь зовет обоих нас,
И надобны в пути доска одна
Да два куска простого полотна.

“...Мы здесь прохожие, и край земной / Лишь караван-сарай
для нас с тобой”, — процитировал я сам себе слова Баласагуни,
подходя к забору мавзолея. Забор, как и у рынка, был увенчан
кольцами колючей проволоки. На воротах красовался китайский флаг. С внутренней стороны ворот в овальной сводчатой
нише висел целый арсенал — металлические щиты, рогатки с
электрошокером и без, короткие резиновые дубинки и длинные
со штыком, а завершали экспозицию здоровые деревянные дубины. За воротами посреди пустынной дорожки, ведущей вдаль
к мавзолею, стоял стеклянный стол. На столе расположились
рация, приемник и стеклянная кружка. За столом сидел охранник в надвинутой на лоб кепке, похожей на нацистскую, и пристально смотрел на нас. У его ноги виднелась пустая банка “Ред
Булла”. Справа от него привычно блестела стойка металлоискателя. Мы успешно миновали препятствие и направились к ограде самого мавзолея. Вход с пятью башенками был украшен плиткой с орнаментальной синей глазурью, за входом виднелся бюст
Баласагуни, державшего в руках свою развернутую книгу. Сам
мавзолей с двумя боковыми приделами и круглым куполом, покрытым местами обвалившейся плиткой, находился налево от
входа. В первом зале в нишах напротив друг друга стояли почти
идентичные портреты Баласагуни в полный рост, в халате и
чалме, с книгой в руках. На красном сукне под стеклом лежали
разные издания его поэмы. В центре второго зала возвышался
саркофаг, декорированный плиткой и укрытый во всю длину нарядным покрывалом, расшитым розовыми, желтыми и голубыми узорами. Торцы саркофага прикрывала другая, бордовая,

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

Мы на земле богаты и бедны,
А под землей для смерти все равны.

[200]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

ткань. На стенах зала была лепнина с бейтами — двустишиями из
поэмы Баласагуни. Выйдя из мавзолея, мы прошлись по галерее
во дворе, тоже украшенной лепниной с бейтами. Здесь было тихо и спокойно, ничто не напоминало о том, что за оградой шумный и пыльный город.
Оказавшись снова на улице, мы повернули налево, в сторону мечети. За забором я заметил плакат, символизирующий
единство народов Синьцзяна. Из-за рядов колючей проволоки — что особенно символично — представители этих народов
одаривали прохожих счастливыми улыбками. Прошли мимо
парковки, охранявшейся женщиной на высоких каблуках, в
каске и бронежилете. Решили заглянуть в парк, раскидистые
деревья которого виднелись из-за очередной ограды. Я обратил внимание, что на входе молодых парней не только проверяют металлоискателем, но и заставляют вставать на какой-то
агрегат, похожий на весы. После того как стойка сканировала
айди, ее экран считывал и сверял с ним изображение лица. В
парке, вокруг скульптуры молодого человека, преклонившего
колена перед девушкой и дарившего ей поднос с фруктами, на
коврах расположились группы игравших в карты стариков.
Старики все как на подбор были красавцами — в отутюженных
серых костюмах, белых рубашках и цветных тюбетейках.
Мы подошли ко входу в мечеть Ид Ках. Я хотел попасть в
нее до обеденного пятничного намаза — зухра, а потом посмотреть, сколько народу придет на намаз.
В истории этой самой большой в Китае мечети много кровавых страниц. В 1933 году лидер уйгурских повстанцев генерал Тимур-бек был убит по приказу лидера дунганских повстанцев генерала Ма Чжаньцана. Голова Тимур-бека была насажена
на кол перед мечетью. А в 2014 году, совсем недавно, после утреннего намаза перед мечетью был зарезан ее имам, назначенный правительством и настроенный прокитайски.
Мечеть построена в XV веке, но ее фундамент сохранился
с IX-XI веков, эпохи Караханидов. Покрытый желтой глазурованной плиткой вход с аркой украшают три минарета, правый
из которых изрядно обсыпался. Минареты были безмолвны —
никакого пения призывающего к намазу муэдзина ни с одного
из них не доносилось. В Синьцзяне это запрещено.
Сейчас по трем сторонам от входа неподвижно стояли три
новых “минарета” — светского вида мужчины в штатском. Два
молодых парня в толстовках и трениках и один постарше, в
джинсах, пиджаке и очках, зорко вглядывались в лица входящих. Мы были сразу же отсечены одним из молодых и очкастым — со словами, что скоро начнется намаз, приходите после

[201]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

него, к четырем часам. Сканеров документов и лиц, про которые я читал, что они здесь есть, слава богу, мы не обнаружили.
Ко входу один за другим подтягивались старики с бородками. Я
предложил Денису посидеть у входа и оценить количество прихожан. Старики сплошь выглядели аккуратистами, не в пример
их китайским соотечественникам, и были одеты еще стильнее
увиденных нами в парке. Белый плащ, белые брюки и белая борода идеально гармонировали с черной тюбетейкой, черными
ботинками, черными носками и черной тростью. Некоторых
стариков другие такие же старики привозили на колясках. Дождавшись конца намаза, я решил посчитать выходивших, но тут
они повалили группами, и на третьей сотне я сбился со счета.
Мы с Денисом оценили их число человек в пятьсот, хотя, может, и с некоторым запасом. Чтобы понять, много это или мало,
нужно было побывать в Кашгаре лет пять назад, до начала борьбы с “религиозным экстремизмом”. Я читал, что даже в обычные дни, не по пятницам, в мечети собиралось до двух тысяч человек. Ничего подобного сейчас, конечно, не наблюдалось. С
другой стороны, в некоторых сообщениях за последние годы говорилось, что мечеть и вовсе превращена в музей и открыта
лишь для туристов. Либо писавшие их путешественники ошиблись, попав в мечеть в туристические часы, либо власти, поняв,
что переборщили, пошли на некоторые послабления, как это
часто случается. Поразительно, что среди прихожан почти не
было людей среднего и молодого возраста — от силы с десятокполтора человек. Старики с костылями и палками рассаживались вокруг входа на ступеньках и приступках, так что я незаметно оказался в самой их гуще. Один из них улыбнулся, достал из
кармана яблоко, показал, что у самого род беззубый, и предложил мне. Я вежливо отказался. За нами спиной друг к другу расположилась уже ставшая привычной неизменная часть кашгарского пейзажа — вооруженная до зубов троица полицейских.
Сами полицейские при этом были какие-то мелкие и выглядели
несуразно. Один из них украдкой играл в телефон.
Потихоньку у входа сменился антураж — перед ним выстроилась длиннющая очередь прибывавших группами китайских туристов. Каждая группа возглавлялась гидом с мегафоном и флажком и была в одинаковых кепках. Я приуныл,
поняв, что нам предстоит посещение мечети в неизбежном окружении этой толпы. Неизвестно откуда появившиеся девушки начали продавать билеты. Мы прошли внутрь, в окружавший здание мечети парк из серебристых тополей и акаций.
Дорожка вела по аллее мимо обсаженного тополями пруда
для омовения. Дождавшись, пока выйдет большая группа тури-

[202]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

стов, мы сняли обувь и переступили порог молитвенного зала.
Он выстроен в среднеазиатском стиле — длинная галерея с плоской крышей и подпирающими ее деревянными колоннами,
покрашенными зеленой краской. Стены выкрашены белой
краской, богатым орнаментом декорирована лишь арка михраба в середине стены и деревянный потолок над ней. В центре
михраба висели часы, отсчитывающие время очередного намаза. Рядом стоял деревянный резной трон с куполом, предназначенный для имама. В зал набилась очередная группа шумных туристов, разглядывавших висевший на стене ковер с узором из
пятидесяти шести цветков, символизирующим единство пятидесяти шести народов Китая. Так что мы поспешили ретироваться. В экскурсоводе Денис распознал одного из парней-привратников, сменившего толстовку с капюшоном на пиджак, но
оставшегося в тренировочных штанах с лампасами.
Выйдя из мечети, миновали книжный ларек, где среди прочего продавались переведенные на уйгурский книги Фрейда и
Толстого. Снова вошли в прилегающую к мечети часть нового
“старого” города через пункт досмотра. Меня на этот раз благосклонно обшаривать не стали, а Дениса проверили — видать, я
больше был похож на туриста, чем он с его подозрительной бородкой. Я хотел засветло побродить по переулкам, вчера мы этого сделать не успели. Прямо у входа два деда острыми бритвами
брили двух других дедов, укрытых пестрыми клеенками. Денис
все засматривался на светлые кашемировые пальто стариков, я
показал ему на ларек, где один дед на швейной машинке латал
пальто другому:
— Возьми у него какое-нибудь заштопанное по дешевке.
Переулки были уставлены кадками с деревьями и цветами и
выглядели куда чище таких же переулков китайских городов. На
небольших площадях стояли беседки, стены выходящих сюда
домов были украшены цветным орнаментом и декоративными
кувшинами. Резвились дети, изредка мимо на мотоцикле с тележкой, груженной арбузами, проезжал торговец. Мы вышли к
антикварной лавке со значками, френчами, расшитыми кафтанами, портретами Мао и Ленина. Торговец палкой подправлял
портрет молодого Мао, будто парящего над горами. Я предложил Денису уйти из этой туристической части и отыскать кусочек настоящей жилой махалли, который мы разглядели вчера за
новыми домами в том месте, где нас высадил таксист.
Полицейские устали бродить перед мечетью и теперь стояли, облокотившись о стенку своего минивэна. Я хотел было помахать им рукой на прощание, но сдержался, подумав, что они
могут не оценить мой жест и проткнуть меня штыком в ответ.

[203]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

Пересекли квартал каких-то трущоб, похожих на наши пятиэтажки. Видимо, это был следующий этап развития города после саклей махалли, предшествующий новым многоэтажкам.
Покупая у круглой тетки в платке еще более круглую тандырную лепешку, заметил, как у входа в жилой квартал полицейские остановили троих парней и тщательно проверили у них
содержимое телефонов. Похоже, молодым парням здесь особенно не доверяют — при входе в парк сканируют зрачки, на
улице проверяют телефоны.
На полпути к махалле мы зашли в лагманхану съесть уже традиционную порцию “да пань цзи”. Владелец лагманханы, большой полный мужчина, оказался необычайно разговорчив. Особенно его порадовало, что мы — русские. После этого он все
время, шутя, предлагал своей молодой сотруднице выйти за одного из нас замуж и уехать в Россию. Та оценивающе поглядывала на нас издалека и похохатывала. Хозяин рассказал, что у него
двое детей, юноша и девушка. Я рассказал про своих, кто я и где
работаю. Узнав про наш маршрут, он посоветовал завтра съездить в деревню Опал, находящуюся километрах в пятидесяти от
города, к мавзолею Махмуда Кашгари.
Минут через двадцать пешего пути мы оказались на месте, у
махалли. Действительно, о чудо — в самом центре нового Кашгара сохранился настоящий уголок старой жизни. На полутора улицах под растяжками цветных флажков стояли глинобитные сакли. За полуоткрытыми деревянными дверями с металлическими
наклепками и молотками были видны внутренние дворы с деревьями и широкими топчанами. Игравшие в футбол на неровной дорожке дети тоже были какими-то более шумными и диковатыми, чем дети в искусственном городе. Тут же принялись нам
пасовать, обступили нас и гонялись за нами по проулку.
Мы решили купить фруктов, настойки и посидеть на берегу
нашего озера. Перешли дорогу, по которой медленно проехала
патрулирующая город кавалькада из шести-семи полицейских
микроавтобусов с мигалками и черным броневиком посередине. Путь к озеру, как и во все места публичного досуга, пролегал
через пункт досмотра, оснащенный не только металлоискателем, но и сканером документов и лиц. Мы сидели на берегу подсвеченного красными, желтыми и синими огнями озера, ели
мандарины и мангустины, пили настойку. На детской площадке
взрослые играли с детьми. Все это ничем не отличалось от
обычного парка, за исключением того, что за нашими спинами
был прочный забор с пунктами досмотра. Впереди вода, за спиной забор. Некуда деться. Интересно, сколько таких пунктов
досмотра приходится преодолевать за день обычным горожа-

[204]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

нам? При выходе за пределы родного квартала, посещении супермаркета, поликлиники, прогулке по парку, возвращении домой. А кое-где заставляют еще и сканировать зрачки. Я думал,
что больше напоминает увиденное за эти дни — военное положение или полицейский режим? Не похоже ли это чем-то на жизнь
в еврейском гетто во времена нацистской Германии? Все вроде
бы работает, но под надежным надзором и за забором.
Домой идти не хотелось. Я предложил Денису сходить в
ближайший к нам кусок “старого” города — посмотреть, как выглядит ночной рынок. На площади трое женщин в длинных вышитых юбках и двое мужчин танцевали под уйгурскую музыку.
Такой обычный в Китае вид гимнастики для пожилых людей,
только с национальным колоритом. Лица, правда, у всех были
какие-то китайские, а не уйгурские.
Вышли на дорогу через еще один пункт досмотра со сканером.
Мимо на деревянной тележке, запряженной лошадью, проехал
мужик в круглой меховой шапке. Через следующий пункт досмотра прошли в “старый” город и повернули в другую, чем вчера, правую сторону. Она оказалась совсем туристической — один за другим тянулись шумные бары, а упиралась улица в возвышающееся
над городом строение, стилизованное под китайскую пагоду. Мы
вернулись к началу улицы и свернули в переулки. Здесь я обнаружил дом с зарешеченными окнами и облупившейся штукатуркой,
внутри проходил урок китайского языка для взрослых. Мужчины
и женщины хором на разные лады повторяли фразы: “Я пошел на
улицу есть рис”, “Мы пошли на улицу есть рис”, “Они пошли на
улицу есть рис”. Кто-то играл в телефон, кто-то спал, уронив голову на парту. Наконец урок закончился, и ученики гурьбой высыпали на улицу. Одни парни кружком курили у дверей, другие, похохатывая и обнявшись по трое за плечи, разбрелись по домам.
На ночном рынке на решетках жарили шашлыки, гусиные и
утиные яйца, кукурузу, креветки и личинки, варили лапшу с нутом, пекли тыквы, вырезали из гранатов сердцевину и заливали
туда шоколад, обжигали медные кастрюли. Мы пересекли рынок
и пошли к гостинице переулками с другой стороны. Здесь среди
новых домов я заметил небольшую старую мечеть с табличкой
“охраняется государством”. Изящная башня с арками была украшена строгим каменным орнаментом, простым и красивым. На
потертых дверях висел большой замок. Старики на площади все
так же смотрели кино про то, как коммунисты сражаются с басмачами. Похоже, за сто лет немногое изменилось, сражение продолжается, по крайней мере, в головах нынешних коммунистов.
С утра день не задался. Проснувшись, я обнаружил в телефоне пропущенные звонки. Я боюсь незнакомых номеров, так что

[205]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

попросил свою жену Зою перезвонить и узнать, кто это был и
что хотел. Оказалось, звонили из забронированной нами гостиницы в Хотане. Мы должны были туда переехать завтра вечером
и провести там две ночи. Это была единственная гостиница в городе, которой разрешалось принимать иностранцев. Теперь менеджер сообщил, что с сегодняшнего дня им это запретили. “Как
же быть?” — поинтересовалась у него Зоя. Менеджер поведал,
что зато разрешение получила другая гостиница, и дал ее координаты. Зоя позвонила туда. “Слыхом не слыхивали, что нам позволено селить иностранных граждан”, — ответили там. Тогда
Зоя снова позвонила в первую гостиницу. Менеджер уверял, что
другой гостинице точно можно, просто они про это пока не знают. В конце концов во второй гостинице подтвердили, что получили разрешение. Но сказали, что к ним приезжает большая
группа туристов, поэтому они пока не уверены, будут места или
нет. И отказались зарезервировать номер. Обо всем этом мне
рассказала Зоя. Местные объяснения уже не внушали мне большого доверия. Разве может группа туристов занять все номера
многоэтажного отеля? Просто они там, в этой гостинице, пока
выжидают, куда дальше повернется флюгер. Но Зоя придумала
выход — ухитрилась забронировать номер через интернет. Теперь им уже было не отвертеться.
Мы позавтракали в нашей дунганской харчевне, Денис —
лагманом, а я — блюдом из мелких ломтиков курицы с арахисом и сладким перцем. И взяли такси к мавзолею Аппака Ходжи. Таксист покружил по улицам и привез нас к мавзолею
Юсуфа Баласагуни.
— Это же мавзолей Юсуфа Хас Хаджиба, а не Аппака Ходжи, — сказал я.
— Черт, — водитель хлопнул себя по лбу, — перепутал.
Таксисты здесь, как и во многих городах мира, были мигрантами из деревни, зачастую не слишком хорошо ориентировавшимися в городских дебрях. Вторая попытка оказалась
удачной. Мы высадились у здания размером с дворец — туристического центра, где продавались входные билеты.
Я занял место в очереди.
— Здесь продают билеты? — спросил у меня подошедший
сзади китайский турист.
— Здесь.
Он тут же втиснулся передо мной.
— Нужно стоять в очереди, — отругал я его. Он вроде бы
послушался и встал за мной, но пока я пытался расплатиться
QR-кодом с телефона, ухитрился просунуть передо мной руку
и всучил билетерше наличные.

[206]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

На самом деле, так называемый мавзолей Аппака Ходжи был
построен им для своего отца Юсуфа Ходжи. Но Юсуфу не повезло — его сын был более известным проповедником, так что со
временем мавзолей прозвали именем Аппака Ходжи. Династия
ходжей берет свое начало в 1533 году, когда из Ферганской долины в Кашгар прибыл ходжа Махдум Аззам, шейх суфийского ордена Накшбанди. В то время Кашгар был частью Яркендского
ханства, которым правила династия Чингизидов. После смерти
ходжи Махдума Аззама между его сыновьями Исхаком Вали и Мухаммат-Имином вспыхнула непримиримая вражда. Группа сторонников Исхака получила название “Исхакия”, а сторонников
его старшего брата прозвали “Ишкия”1. Сторонники “Исхакии”
надевали на головы черные такии, а их противники — белые такии. Постепенно в литературе их стали неточно называть “белогорцами” и “черногорцами”. Во второй половине XVII века
Абдулла-хан попытался ограничить сферу влияния сына Мухаммат-Имина Юсуфа Ходжи. В ответ на это Юсуф Ходжа вместе со
своим сыном Аппаком решили свергнуть хана. Для этого они
предложили поддержку и содействие Йолвас-хану, старшему сыну хана, в его стремлении завладеть троном отца. В то время Йолвас-хан был правителем Кашгара. В 1663 году Юсуф Ходжа и его
сын подняли бунт в Яркенде и разгромили “черногорцев”. Йолвас-хан изгнал отца и занял трон. В 1670 году лидер “черногорцев” Шади Ходжа поднял восстание против “белогорцев”. Юсуф
Ходжа, с одной стороны, организовал оборону Кашгара, а с другой, пользуясь родственными связями с Шади Ходжой, попытался оттянуть время и заключить с ним мирное соглашение. Однако тот разгадал планы Юсуфа, пригласил его к себе на прием
якобы для подписания соглашения и отравил. После чего Шади
Ходжа сверг Йолвас-хана, а на его место посадил его брата Исмаила. Аппак Ходжа тайно вывез тело отца и похоронил его в
мавзолее близ Кашгара.
Исмаил-хан возвысил “черногорцев” и выдворил Аппака
Ходжу из ханства. Ходжа провел в ссылке двенадцать лет, побывав в Самарканде, Бадахшане, Кашмире и Кокнуре. В 1682
году он появился в Тибете у помощника далай-ламы. Тот от
имени далай-ламы написал письмо джунгарскому хану Галдану
с просьбой помочь ходже свергнуть Исмаил-хана. Исповедовавшие буддизм джунгары восприняли эту просьбу как удачный повод захватить Яркендское ханство с помощью “белогорцев”. Историк XIX века Мухаммад Садык Кашгари так

1. От “ишан” — духовный лидер в суфизме.

[207]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

описывает этот эпизод: “Ходжа Аппак остановился в одном из
храмов в Тибете. Его спросили: ‘Кто вы? Откуда будете?’ Ходжа Аппак ответил: ‘Я из мусульманских ученых-путешественников. Много у меня мюридов и почитателей, особенно в Кашгаре и Яркенде. Однако Исмаил-хан отнял у меня эти города, а
меня выслал. Я обращаюсь к вам с просьбой, дайте мне людей,
помогите свергнуть Исмаил-хана и вернуть мне моих подданных’. Лама ответил: ‘Очень трудно снарядить туда с такой дали
войска’ и составил письмо калмыцкому хану такого содержания: ‘О беспощадный хан! Ходжа Аппак — человек достойный,
знаток, достигший в своей религии совершенства. Он был хозяином Кашгара, Яркенда. Однако Исмаил-хан отнял у него родину. Если найдете возможным, пошлите воинов своих и помогите ему вернуть родной край’. Ходжа Аппак, взяв это письмо,
направился к калмыцкому хану, который с большим уважением отнесся к просьбе и со своим войском отправился в Кашгар.
Дошло до народа Кашгара сообщение о том, что Ходжа Аппак
идет в Кашгар под защитой врага по прозвищу ‘беспощадный’.
Тогда султан Бабак со своими войсками лицом к лицу встретился с врагом. Но враги одержали победу, султан Бабак, смертельно раненый, погиб за веру в газавате”.
Впоследствии территория Кашгарии вместе со всей Джунгарией вошла в состав империи Цин. В среде уйгурской интеллигенции отношение к Аппаку Ходже крайне неоднозначное. Он не только сдал государство врагу, но и в порыве
религиозной активности уничтожал культурное наследие,
сжигал книги и закрывал школы.
С названием мавзолея не повезло не только Юсуфу Ходже,
но и самому Аппаку — на туристических табличках мавзолей
указан как гробница его внучки Сянфэй, по малоправдоподобной легенде тоже здесь похороненной. Уйгурская и китайская
версии легенды о ней значительно расходятся. По уйгурской
версии ее настоящее имя было Ипархан. Вместе с мужем она
сражалась с маньчжурскими захватчиками, но была пленена и
увезена в императорский гарем. Оставшись верна мужу и не
покорившись императору, она покончила жизнь самоубийством. Для уйгуров Ипархан — символ сопротивления. По китайской версии, император обожал ее из-за необычайного
аромата, исходившего от ее тела, и дал ей имя “Сянфэй” — ароматная наложница. Они счастливо прожили в браке двадцать
восемь лет. Император выполнял все прихоти Сянфэй. Чтобы
она не скучала по дому, по его приказу художник нарисовал
картины с видами ее родных мест, и слуги увесили ими стены
ее опочивальни. А вокруг разбили сад из доставленных из

[208]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Кашгарии деревьев джиды с золотистыми плодами, серебристыми листьями и душистым запахом. Прекрасная легенда об
императоре Китая и его наложнице символизирует воссоединение страны и союз двух любящих народов.
Сам мавзолей виднелся вдали за клумбой с фонтаном и комплексом развлекательно-туристических строений. Перед фонтаном китайские парни фотографировали китайских девушек,
принимающих позы из восточных танцев. Чуть дальше — прямоугольный бассейн с покрытым плиткой дном, перед которым
стояла металлическая рамка в форме ромба. Табличка возле нее
сообщала, что это самая лучшая точка для фотографирования.
За оградой слева от мавзолея находится старое мусульманское
кладбище с овальными глиняными саркофагами, многие из которых безымянны. Вход в мавзолей выполнен в виде айвана с
орнаментом, над которым покоится облицованный зеленой
плиткой круглый купол диаметром в семнадцать метров и высотой в двадцать шесть. По углам — четыре минарета, украшенных
полосками разноцветных изразцов. Минареты венчают башенки, похожие на перевернутую чашечку лотоса с краями-лепестками. Внутри — пятьдесят восемь саркофагов пяти поколений
династии ходжей, выложенные синей глазурованной плиткой.
Самые большие и важные из них покрыты тканями, а саркофаг
самого Аппака еще и красной лентой. Когда-то их было семьдесят два, но четырнадцать разрушились во время землетрясения
1960-х. Слева у входа — деревянный паланкин с гробом, в котором было якобы доставлено тело Ипархан из Пекина.
Налево от мавзолея в небольшом парке находятся остальные древние строения. Зал проповедей, в котором, по преданию, Аппак Ходжа и его отец Юсуф учили Корану. Его подпертая деревянными зелеными колоннами терраса использовалась
жарким летом, а внутреннее помещение зимой. В центре зала —
пятнистый бело-зеленый камень. Считалось, что этот святой
камень, если дотронуться до него, излечит от болезни и изгонит злых духов. Дальше — Пятничная мечеть, построенная в
1873 году, с большим внутренним двором и стометровым коридором. Внутри мечети — шестьдесят две резные колонны, раскрашенные в синий, зеленый, желтый и коричневый цвета, все
индивидуального дизайна и выполнены разными плотниками.
Наверху колонн — мукарнасы, ячейки-соты, похожие на свисающие в пещере сталактиты. В стенах — ниши-проходы, потолок центральной части украшен орнаментом с цветами, фруктами, пейзажами и арабской каллиграфией.
Еще дальше, за пересохшим прудом для омовения — так называемые верхняя и нижняя мечети. Верхняя использовалась

[209]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

летом, нижняя — зимой. Краска на когда-то ярко раскрашенных
деревянных колоннах верхней мечети давно облупилась и поблекла. Я подумал, что так же поблекло и облупилось их великое прошлое.
Припекало, у арки перед входом в мечети продавец давил
гранатовый сок. Мы выпили по стаканчику и заторопились
прочь — я хотел успеть в деревню Опал, к мавзолею Махмуда
Кашгари. По пути к выходу я заметил какие-то развалины. Табличка на заборе гласила, что здесь покоится Хусик-бек Кашгари,
который был не только дворецким Аппака Ходжи, но и известным поэтом. Я вспомнил, что когда-то на здешнем кладбище находилась и могила сожженного Якуб-бека. Только от нее не осталось ни следа, ни таблички. Ненависть к вождю повстанцев
была столь велика, что власти постарались уничтожить всякую
память о нем. Еще бы — красивую легенду тут не создашь, чего
доброго, место его захоронения станет объектом почитания каких-нибудь очередных борцов за свободу Кашгарии.
Я остановил такси и сказал, что нам нужно в Опал. Выглядевший культурно водитель — в очках и пиджаке — был первым
и, пожалуй, последним таксистом, сносно говорившим по-китайски. Он объяснил, что городские такси в Опал не ездят, он
отвезет в другое место, откуда загородное такси доставит нас в
Опал. По пути рассказал мне, что его жена преподает математику в школе, а брат — искусство. Школы бывают двух типов — китайские и с изучением уйгурского языка. Деревню Опал он хорошо знает, поскольку его дедушка оттуда родом. Я
поинтересовался, хорошо ли его семье здесь живется.
— Хорошо, очень хорошо, — улыбнулся водитель.
Иногда улицы сужались металлическими заграждениями,
и мы проезжали через ряды полицейских. Водители опускали
стекла, полицейские внимательно заглядывали внутрь салона. Некоторые из машин полицейские останавливали, проверяли документы пассажиров и багажники автомобилей.
Мы пересели в такси другого цвета. Этот водитель говорил
только по-уйгурски. Попросил что-то около ста пятидесяти юаней за поездку в Опал, и мы покатили на юго-запад. Я предвкушал, как увижу мавзолей автора монументального “Словаря
тюркских наречий” (“Диван Лугат ат-Турк”), созданного в XI веке. Значения слов в нем поясняются множеством пословиц и
стихов, которые содержат бесценный этнографический материал. “Старая история династии Тан” сообщает, что после разгрома енисейскими киргизами Уйгурского каганата в 840 году
часть уйгуров бежала в провинцию Ганьсу, часть в Турфан, а пятнадцать родов — к карлукам. Последние вместе с карлуками и

[210]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

другими тюркскими племенами создали Караханидское государство. Во времена Кашгари мусульманское Караханидское ханство на юго-западе нынешнего Синьцзяна и буддистское Уйгурское Турфанское идыкутство на его северо-востоке враждовали
друг с другом. Жители Караханидского государства называли себя тюрками-караханидами или тюрками-мусульманами, понятие
“уйгур” ассоциировалось у них с буддистами, или “неверными”.
Неслучайно поэтому в книге Кашгари уйгуры упоминаются исключительно в отрицательном контексте.
Он приводит такие пословицы:
“Ко мне пришел неверный уйгур. Я его убил и оставил на
растерзание стервятникам и диким зверям”.
“Мы вплели ленты в гривы своих лошадей и помчались к
собакам Уйгур, мы налетели на них, как птицы”.
“Подобно тому, как шип вырывают с корнем, уйгура следует бить в глаз”.
И следующие стихи:
“Описывая поход на Уйгур, говорят: ‘Мы обрушились на
них потоком, прошли через их города, разрушили их капища
и осквернили головы их идолов’. У мусульман есть обычай
при захвате города неверных испражняться на головы их
идолов, чтобы принизить их”.
“Описывая военный поход на Уйгур, говорят: ‘Мы подобрались к ним ночью и окружили их засадой со всех сторон. Затем
мы отстригли челки их лошадям и убили людей Минлака — это
название местности’”.
“Мы поплыли на судне, дойдя до вод Ила, — это большая река, направились в сторону Уйгур и завоевали народ Минлак”.
От периода буддистского Уйгурского Турфанского идыкутства тоже остались литературные памятники, например, сутра
“Алтун ярук” (“Золотой блеск”), написанная староуйгурским алфавитом, родившимся из согдийского. После покорения мусульманами буддистов Турфана все население края стало называть
себя тюрками-мусульманами и разделяло друг друга просто по
названиям городов. Национальное самосознание сформировалось у него только в начале XX века. Вплоть до 1930-х годов между проживавшими на территории СССР кашгарцами и кульджинцами шел спор о том, являются ли они единой нацией или
двумя разными. Статья в Большой советской энциклопедии
гласит, что название “уйгурский язык” введено в 1921 году — по
инициативе тюрколога С. Е. Малова — на ташкентском съезде
представителей этих двух землячеств. Поэтому некоторые исследователи считают термин “уйгурский язык” искусственным,
а связь между нынешними уйгурами и древними надуманной. Но

[211]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

на самом деле термин “уйгурский язык” фигурировал в отечественной и зарубежной литературе и значительно раньше. Например, казахский этнограф Чокан Валиханов в 1860 году в “Очерках Джунгарии” сообщает: “Я старался во время своего
пребывания в Кашгаре изучить уйгурский язык (так называет
его Абель-Ремюза), на котором говорят в Кашгаре: язык этот совершенно неизвестен европейским ученым, они знакомы лишь
несколько с книжным языком, похожим на джагатайский”.
Я нашел эту работу французского синолога Жан-Пьера
Абель-Ремюза, на которую ссылается Валиханов, и перевел соответствующий отрывок. В статье под названием “Исследования татарских языков” (1820) Абель-Ремюза пишет: “Наконец,
четвертый диалект, уйгурский, который до сих пор является
языком жителей городов, от Кашгара до Комула, наименее известен, и о нем много говорят в последнее время”. Как видно,
термин “уйгурский язык” использовался им не только в качестве названия письменного языка древних уйгуров, но и как единый разговорный язык современных жителей всего Восточного Туркестана, от юго-запада до севера-востока.
Если копать дальше, то Абель-Ремюза следовал своему современнику, немецкому востоковеду, Юлиусу Клапроту. Знакомый с упоминаниями в летописях древних уйгуров, Клапрот
пытался отыскать их следы. В составе российского посольства
графа Головкина он отправился в Китай, но, на его беду, цинские власти не пустили посольство дальше Монголии. Клапроту посчастливилось найти в Усть-Каменогорске выходца из
Турфана, на которого ему указали как на уйгура. Под его диктовку Клапрот составил первый уйгурский словарь из восьмидесяти семи слов. Примечательно, что еще в конце XVIII — начале XIX века, то есть спустя четыреста лет после падения
Уйгурского буддистского идыкутства, кто-то мог быть идентифицирован окружающими мусульманами как уйгур. Но уже
спустя сто лет об этом не осталось никаких воспоминаний.
Что же касается Сергея Ефимовича Малова, который дал
уйгурам — или вернул — их нынешнее самоназвание, то в его
биографии для меня есть несколько любопытных моментов.
Во-первых, он, как и Бурхан Шахиди, родом из Казанской губернии. Получается, два казанца сыграли немаловажную роль
в судьбе уйгурского народа, только с противоположными векторами. Во-вторых, что самое занимательное, они оказались
знакомы. Малов встретил совсем тогда еще юного Шахиди в
Урумчи во время своей второй поездки в Восточный Туркестан. Шахиди настолько проникся тюркологическими изысканиями Малова, что выпустил свою первую в жизни газетную

[212]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

статью. Ее до сих пор можно найти по таким библиографическим данным: Б. Шахидуллин. Статья о втором путешествии
С. Е. Малова к уйгурам по Хамийским и Турфанским оазисам
во время пребывания в Урумчи // Вакыт. Оренбург, 1914,
№ 1600. На татарском языке. Тут на себя обращает внимание
тот факт — если перевод правильный, — что Шахиди использовал в названии статьи редко тогда еще употреблявшийся термин “уйгуры”, явно не без влияния Малова.
Я погрузился в исторические размышления и не заметил,
что на выезде из города нас поджидал блокпост. Мрачный полицейский забрал наши паспорта и попросил следовать за ним в
здание, похожее на пограничный КПП. Передал паспорта таким же неулыбчивым девушкам за стеклом. Те долго фотографировали документы, вносили наши данные в какую-то компьютерную базу. На нас они не обращали ровным счетом никакого
внимания. Вслед за нами появился и наш водитель, документы
которого тоже забрали и так же пристально изучали. Затем девушки куда-то позвонили и вдруг передали мне трубку.
— Вам куда надо в Опале? — спросил меня голос на чистом
русском языке, так что я от неожиданности даже вздрогнул. —
Я — police, — ввернул он английское слово.
— К мавзолею Махмуда Кашгари.
— Не получится. Он закрыт.
— А когда откроют?
— Он совсем закрыт.
— Совсем закрыт? — от удивления переспросил я.
— Да, совсем.
— Ну, может быть, мы снаружи посмотрим? Просто снаружи, и все?
Голос надолго замолк. Затем произнес:
— Извините, не понимаю. Я очень плохо говорю по-русски, — на все таком же чистом русском языке.
— Ваймянь, снаружи, ваймянь, снаружи, — я для доходчивости решил чередовать русский с китайским.
Голос все так же молчал. Будто погрузился в спячку. Наконец он очнулся и сказал:
— Снаружи тоже не получится. Там вообще закрыто.
— Как это — вообще закрыто? — окончательно удивился я.
— Дорога закрыта. Сломалась.
— А, дорога закрыта! — обрадовался я наконец тому, что
получил хоть какое-то разумное объяснение. — А другой дороги нет?
— Другой нет. Там одна дорога.
— Понятно, — сказал я. — Хорошо.

[213]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

Нам отдали документы. Водителю тоже, но он начал жаловаться, что не все. Была якобы еще какая-то важная бумажка, которая потерялась. Ее не нашли. Нас отвели к машине, она уже
стояла за блокпостом. Чтобы вернуться в город, пришлось разворачиваться и въезжать через такой же блокпост. Там все повторилось. Вывели из машины, отправили к полицейским за
стеклом, те так же утомительно долго фотографировали наши
документы и вносили в базу. Хоть водитель и пытался растолковать, что никуда нас не возил, нам пришлось вдобавок сообщать, где мы живем, и показывать адрес нашей гостиницы. Все
путешествие вылилось в проезд через два блокпоста.
Таксист повез нас обратно к стоянке. Денис потом уверял,
что на водителе не было лица — то ли от утраты документа, то
ли от потери заработка, — но я был настолько раздосадован несостоявшейся поездкой, что не обратил на это внимания. Меня Денис убеждал, что нас не пустили специально, а слова полицейского про дорогу — явный обман. Я возражал, не видя
внятной причины нас не пускать. Мне сказанное полицейским
показалось достаточно правдоподобным.
На стоянке подкинули водителю какую-то мелочь, чтобы
хоть немного утешить. Я похлопал его по плечу, и мы пересели
опять в городское такси. Попросил отвезти нас в центр. По пути рассказал таксисту, что нас не пустили в Опал. Он подтвердил, что дорога сломалась и сейчас ее ремонтируют.
— Вот видишь! — победоносно сказал я Денису.
Но тот лишь недоверчиво хмыкнул. Поразмышляв, я решил, что, может, он и прав. Власти могли и местным объявить,
что идет ремонт дороги, а уж что там на самом деле, один бог
знает.
Делать было нечего, мы никуда больше не успевали, так что
вернулись к “старому” городу. Прошлись вдоль его стены. Чтобы унять нервы, зашли в забегаловку, взяли наливку и в качестве закуски холодную черную лапшу, пожаренную в кальмаровом соусе. Затем поднялись в город через еще один вход. В
одной из лачуг пожилой кузнец в кожаном фартуке меланхолично ковал подковы. Побродили по переулкам. Здесь я нашел
еще одну закрытую на замок маленькую мечеть, на айване которой висела табличка, что это памятник культуры, охраняемый
государством. На деревянном потолке айвана сохранились остатки орнамента с пестрыми цветками. Из-за высокой ограды
виднелись колонны с мукарнасами. Возле мечети на нас напали дети, вооруженные пластиковыми трубками. Поначалу это
выглядело веселой игрой, но под конец они не на шутку разошлись, гонялись за нами по переулкам, молотили нас трубками

[214]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

и делали вид, что палят в нас из них. Особенно усердствовал
мальчик в камуфляжной футболке с изображением танка и надписью “инструмент войны”. Он изредка останавливался, чтобы погрызть зажатый во второй руке пряник, и тогда мне удавалось оторваться от погони. В итоге от верной гибели нас
спас случайный прохожий, осадивший мальчишек у другой запертой мечети, которую мы уже видели вчера.
Дошли до рынка с арбузами, дынями, яблоками, грушами, виноградом, гранатами, грецкими орехами, изюмом, урюком, сушеными финиками и свисающими на веревках огромными рыбами. Здесь я купил свежеиспеченную тандырную лепешку,
круглую и узорчатую, размером с половину меня самого. Мы перешли Цзефан и оказались во второй части “старого” города. В
этот наш последний вечер в Кашгаре мы постепенно добрели до
улицы, где ужинали в первый. В котле с жидкой панировкой жарились золотистые кусочки курицы. Я заказал порцию, и мы уселись позади столика с двумя дедами, ожидавшими курицу гриль.
К дедам подсел земляк помоложе в бейсболке и толстовке. Лысоватый щекастый дед слева, в розовой рубашке и бежевом пиджаке, завел с ним оживленную беседу. Дед справа, в белой рубашке со стоячим воротником, черном пиджаке и с аккуратно
выбритой головой в тюбетейке, не проронил ни слова. Не обмолвился он ни словом и со своим соседом, вторым дедом, даже
после того, как земляк ушел. Весь час, что он просидел в ожидании курицы, дед напряженно вглядывался куда-то вдаль, шамкая
губами и то ли о чем-то сосредоточенно думая, то ли уже не думая ни о чем. Мимо прошла троица полицейских, возглавляемая маленькой пузатой теткой. За ней тащился тощий дылда, а
за ним важно шествовал очкарик с оттопыренной нижней губой
и большим носом. У ларька появился колоритный дед в пестрой
цветной тюбетейке, с длиннющей бородой Хоттабыча, перстнями на пальцах и висящем на веревочке пенсне на груди.
Мы переместились в кафе напротив, то самое, где ужинали в
первый день. Снова взяли настойку с рогами оленя. Денис сходил в туалет на второй этаж и сказал, что наверху поют песни и
выпивают какие-то мужики, которые звали его за стол. Когда я
повторил его маршрут, то и правда услышал звуки музыки и увидел в дальнем конце зала махавших мне четырех мужчин. Один
из них играл на дутаре и пел уйгурские песни. В другом я узнал
того парня, который обслуживал нас в прошлый раз и куда-то надолго потерялся. Он объяснил, что все они родственники и отмечают день рождения самого старшего из них — его отца. Я захотел снять видео с музыкантом, но мужчины попросили этого
не делать. Самым пьяным был сосед моего знакомца, он актив-

[215]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

нее других предлагал мне разделить с ними трапезу. От выпивки
я отказался, из еды взял лишь один кусочек курицы — точно такой же, как мы ели на улице. Завязалась сбивчивая беседа, я рассказал, кто я и откуда. Я уже подумывал о том, что нужно либо уйти, либо позвать Дениса и хорошенько вместе со всеми
напиться, как появился еще один мужчина, абсолютно трезвый.
— Наш старший брат, — представил его мой знакомый.
Мне показалось, что тот бросил недоуменный и укоризненный взгляд в сторону младшего. Только я подумал, что, наверное, занял чужое место, и почувствовал себя неудобно, как парень жестом показал, что мне нужно уйти вниз. Чтобы сгладить
неловкость, он проводил меня до лестницы, спросил, все ли в
порядке, и распрощался. Выглядело все так, будто они спьяну
вспомнили про восточное гостеприимство и пригласили меня
за стол. Но при этом нарушили какое-то табу — само празднество в укромном углу пустого второго этажа больше напоминало
не веселый день рождения, а тайную вечерю.
Вернувшись в гостиницу и улегшись в постель, я утешил себя мыслью, что нечего расстраиваться из-за каких-то, в сущности, пустяков. Подумаешь, не пустили к мавзолею Кашгари. В
XIX веке путешественники вообще из Кашгара живыми не выходили. Китайские власти подозревали их в шпионаже и приговаривали к смертной казни. Положим, в шпионаже и сейчас подозревают. Но все-таки сделали шаг вперед — хотя бы голову на
месте не отрубают. Вспомнил я и о печальной участи немецкого исследователя Адольфа Шлагинтвейта. Его гибель описывает Валиханов: “Прибыл он из Яркенда и выдавал себя за английского ученого (хакима). Жители, полагая, что этот европеец в
состоянии помочь своими советами при осадных работах, весьма обрадовались прибытию ференга (европейца). Его привели
к Валихану-тюре, который, к несчастью, был тогда в припадке
сумасшествия от гашиша; перед этим же путешественник поручил одному купцу по имени Наманбай из Маргелана и родственнику Валихана-тюре купить несколько кусков парчи для поднесения подарка ходже. Но свидание свирепого вождя с
путешественником кончилось трагически. Валихан спросил у
немца его документы, когда тот ответил, что может вручить их
лишь кокандскому хану, на имя которого они адресованы, то
Валихан в ярости приказал тотчас отрубить ему голову. Свидание происходило во дворце губернатора. Шлагинтвейта повлекли за город через новую площадь с мечетью. Очевидцы рассказывают, что ференг был большого роста, носил туземную
одежду, а длинные волосы непокрытой головы его развевались
по ветру. Казнь была совершена за городом, а отрубленная го-

[216]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

лова поставлена на пирамиду (из других голов). Все это случилось в августе 1857 года. Имущество Адольфа Шлагинтвейта и
бумаги его достались ходже, и судьба их неизвестна”.
Утром мы поспешили на воскресный базар. Собственно,
ради него я и хотел задержаться в Кашгаре до воскресенья.
Планировали посмотреть его в первой половине дня, а уже
около часа у нас был поезд дальше, в Яркенд.
Проехали на такси через площадь с довольно большой мечетью. Вот и купол базара с башенкой. Как и всегда, миновали
пункт досмотра при входе. Было еще довольно рано — рынок
только зачинался, многие ларьки пустовали, торговцы поднимали жалюзи и распаковывали свои тюки. Центральная, крытая,
часть оказалась не очень интересна — набита ширпотребом и
чем-то напоминала старый московский “Черкизон”. Более разнообразной выглядела уличная часть. Среди разложенных на ковриках гор тряпок и обуви важно восседали старцы в тюбетейках
и с бородками и старухи в пестрых платьях и платках. Вперемешку с одеждой шли ряды с тыквами, морковью, помидорами, луком, картошкой и зеленью, сушеными баклажанами и перцами,
пряностями, финиками, жасмином, изюмом и орехами всех видов и сортов. Но самым примечательным был блошиный рынок.
Здесь продавались старые монеты, бумажные банкноты, дутары,
масляные лампы, глиняные и металлические кувшины, горшки,
тарелки, чайники, счеты, чашки с портретом Мао, четки, лупы,
фонарики, потертые портфели, ремни, рубанки, часы и замки.
Но самой большой популярностью пользовались портативные
приемники и радиолы. Около них собралась целая толпа, так что
издалека можно было подумать, что случилось нечто из ряда вон
выходящее — на рынке в Кашгаре проходит народный сход. Но,
конечно, никакой сход в Кашгаре давно уже невозможен — на каждом углу рынка стояли полицейские и охранники, вооруженные внушительными деревянными дубинками.
Мы перекусили лапшой с нутом у бабки в платочке и через
крытую часть пошли обратно к выходу. Торговля уже шла вовсю, кроме китайского ширпотреба я разглядел и палатки с расшитыми узорами коврами и платками, которые продавали красотки с длинными подсурмленными бровями. Были здесь и
ларьки с местными сувенирами — от дутаров и бубнов с картинками залихватских плясок и песнопений на них до сосудов из
тыквы-горлянки, украшений, медных чайников, деревянных
фигурок слонов и позолоченных верблюдов, инкрустированных цветными стеклышками.
Когда мы выходили, я заметил, что перед пунктом досмотра скопилась изрядная очередь. Удивительное дело — чтобы

[217]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

попасть на рынок, нужно отстоять в очереди. Мы взяли такси
и отправились на вокзал. Дальнейший план был таков — мы
должны были доехать до Яркенда и погулять там несколько
часов. В Яркенде я не смог найти ни одной гостиницы, принимавшей иностранцев, так что ночевать там было негде. Поэтому нужно было вернуться на вокзал и восьмичасовым поездом ехать дальше в Хотан.
Не буду описывать, как мы проходили очередной пункт
досмотра, предъявляли полицейским паспорта, билеты и
прочее. Полицейский следовал за нами вплоть до кассы, где
нам должны были распечатать заранее купленные через интернет билеты. Ушел он только после того, как их сфотографировал. При выходе на платформу я впервые увидал женщину в белом платке до колен, покрытом цветной тюбетейкой.
На самой платформе столпившимися пассажирами командовал служащий в форме. Он то свистел в свисток, то через
мегафон призывал их отойти от края и выстроиться в шеренгу. Все это действо больше напоминало армейские учения.
В поезде напротив нас сидели две девочки-старшеклассницы. Когда я долго не мог найти завалившийся между сиденьем
и стенкой билет, чтобы предъявить его контролеру, они с явным сочувствием смотрели на меня. Потом достали гранат и
отщепили нам половину. Большую часть дороги я грыз его косточки и аккуратно сплевывал в выпрошенную у Дениса салфетку. Девочки же поглощали нутро граната без всякого остатка. За
окном тянулись одноэтажные махалли с плоскими крышами, на
которых валялись палки и всякий хлам, тополя с поджатыми,
будто губы, ветками, хлопковые поля. Затем началась настоящая ровная пустыня из твердого серого песка, с выдолбленными ветром вмятинами и колдобинами, будто следы огромного
динозавра, потихоньку перешедшая в такие же серые песчаные
горы, и я задремал.
Мне приснилась исполняющая мукам собственного сочинения красотка Аманнисахан. Собственно, ее мавзолей и был
главной целью нашего визита в Яркенд. К Аманнисахан я испытывал почти что личные чувства. Дело в том, что рассказ о
ней был первым серьезным текстом в самоучителе, который
я смог самостоятельно осилить. Вот он в моем переводе:
“Однажды султан Абдурешит-хан выехал с войском из своей
столицы Яркенд и направился вдоль реки Тарим, охотясь в пустыне Такла-Макан. По вечерам султан переодевался в одежду дехканина и заходил на ночлег в стоявшие вдоль пустыни дома, чтобы разузнать о жизни народа. Как-то султан с этой целью зашел в
дом дровосека Махмуда и заметил, что в углу дома стоит тамбур.

[218]
ИЛ 7/2022

Султан попросил, чтобы Махмуд сыграл на тамбуре. ‘Я не умею
играть на тамбуре. Это моя дочь играет’, — ответил Махмуд. ‘Тогда пусть дочь сыграет’, — сказал султан. Дочка Махмуда сыграла
на тамбуре мукам ‘Пянджигах’ так хорошо, что султан не на шутку удивился. А когда она вдобавок прочитала одно написанное ею
стихотворение, султан влюбился до потери сознания. Он поинтересовался, как зовут девочку. ‘Ее имя Аманнисахан, ей тринадцать лет’, — ответил отец. Тем временем Аманнисахан показала
несколько написанных ею стихотворений. Падишах не поверил,
что эти стихотворения написаны такой маленькой девочкой.
‘Ну-ка, попробуй написать какое-нибудь стихотворение при
мне’, — попросил он ее. Девочка тут же сочинила такой бейт:

Документальная проза

Господи, этот раб божий смотрит на меня с таким недоверием,
Будто в углу дома вечером проросла колючка.
‘Теперь верю, я посрамлен!’ — расхохотался султан.
После этого он открылся Махмуду. Сыграли свадьбу, так
девочка стала женой султана. Аманнисахан написала сборник
стихов ‘Диван нафис’ (‘Диван изяществ’) и посвященное молодым девушкам-женам нравоучительное сочинение ‘Ахлаки
джамиля’ (‘Прекрасные нравы’). Также ею был создан мукам
‘Ишрат ангиз’ (‘Дарящий радость’)”.
“Шачэ, Шачэ”, — прокричал кондуктор китайское название Яркенда. Я вернулся из сна в явь.
За зданием вокзала находился пункт досмотра. Но мы не успели до него дойти. Прямо у выхода нас поджидали трое полицейских, цепким взором отсеявшие нас от остальной толпы.
— Паспорта, — потребовал старший.
Мы отдали ему наши паспорта.
— Куда собрались? — спросил он, их не вернув.
— По городу погулять.
— Не получится погулять. Город закрыт.
— Как это — закрыт?
— Так. Для иностранцев закрыт.
— Совсем закрыт?
— Да, совсем.
— Но мы хотели только чуть-чуть погулять. Часа два-три,
не больше. Посмотреть мавзолей Аманнисахан, и обратно.
Мы ради него специально приехали. А вечером у нас поезд
дальше в Хотан. И гостиница там.
— Покажите билеты.
Я показал ему наши билеты на экране телефона. Он внимательно их изучил.

[219]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

— Покажите бронь гостиницы.
Показал и бронь.
Полицейский довольно улыбнулся и вернул телефон:
— Отлично. Мавзолей тоже закрыт.
— Совсем закрыт? — догадливо спросил я.
— Совсем закрыт, — обрадовался моей догадке полицейский.
— Но, может быть, мы вместе с вами туда съездим? Просто
сфотографируем мавзолей и вернемся? — предложил я неожиданный вариант.
— Не-е-ет! — еще шире улыбнулся полицейский. — Там
столько блокпостов, что пока мы их будем проходить, не успеем вернуться.
— И что же делать?
— Сейчас мы поможем вам поменять билет на поезд пораньше, и вы поедете в Хотан.
— А почему Кашгар и Хотан не закрыты? — спросил я.
— У нас маленький город, а те большие, — пояснил полицейский. — Приезжайте в другой раз.
— Когда?
— Ну, не знаю. Может быть, после праздников, — заключил он, и все трое повели нас к кассам. Смотрелись мы под таким эскортом как явные правонарушители — я ловил на себе
понимающие взгляды сидевших в зале ожидания пассажиров.
У касс полицейские долго переругивались с главной кассиршей, которая в итоге поменяла нам билеты на поезд, уходивший всего часом раньше, чем наш. На остальные все места были распроданы. Получив билеты, первый полицейский
передал их второму. Тот открыл мой паспорт, вложил туда не
только новый билет в Хотан, но и старый из Кашгара в Яркенд, и зажал их пальцами. Третий полицейский сфотографировал паспортные данные вместе с билетами. Затем то же
самое повторилось с паспортом Дениса. Все трое явно остались довольны проделанной работой. Только после этого
нам вернули документы.
— Зачем тогда билеты сюда продаете, если все равно в город не пускаете? — пожурил их я.
— Примите наши извинения, учтем, — с дежурной улыбкой согласился старший.
Нам предстояло провести на вокзале четыре часа.
— А ресторан тут есть? — поинтересовался я.
— Есть ларек.
Мы сходили в ларек, Денис купил банку пива, а я пару банок “Нескафе”.

[220]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

— Вот и хорошо, — сказал улыбчивый полицейский, когда
мы вернулись к скамейкам, — пейте пиво, играйте в телефон —
слушайте музыку, смотрите кино, никуда не выходите и наслаждайтесь пребыванием на вокзале!
— Конечно! — в тон ему ответил я.
И он, и я прекрасно знали, что никуда выйти мы не можем. Мы оба играли в одну и ту же игру. Он пасанул, и я принял пас. А что еще мне оставалось?
Так и просидели на скамейке. Я строчил сообщения о наших невзгодах знакомым и друзьям. Из всего Яркенда удалось
увидеть только проезжавшую за окном по ближайшей к вокзалу улице кавалькаду полицейских миниавтобусов с броневиком посередине, такую же, как в Кашгаре. И услышать сирену. Вместо мукама Аманнисахан.
Новый поезд оказался к тому же классом ниже нашего
восьмичасового и напоминал обычную советскую электричку. Сиденьями здесь служили простые общие лавки. Вдобавок
мы с Денисом оказались в разных вагонах. За окном быстро
стемнело, так что рассматривать было абсолютно нечего. Я
заскучал, но тут пришел Денис, и нам удалось найти два свободных места в конце вагона у тамбура. Чтобы усесться, пришлось долго стряхивать насыпавшийся через оконную раму
песок. В группе подростков напротив я заметил парня абсолютно европейской наружности — с ярко-рыжими волосами
и голубыми глазами. Говорят, что подобная внешность частенько встречается среди уйгуров и служит доказательством
наличия в их крови генов дотюркского индоевропейского населения Таримского бассейна.
От вокзала до пункта досмотра со сканером документов тянулась длиннющая, чуть ли не километровая, очередь. Я подумал, что раз у нас все равно нет айди и сканировать нечего, то
и стоять в очереди нам не нужно, и под покровом ночи решил
ее обойти. Но не тут-то было. За нами в погоню ринулся невесть
откуда взявшийся полицейский. Разглядев, что мы иностранцы, он повел нас в обход очереди, и я понадеялся, что все же добился успеха. Однако радовался я преждевременно. Полицейский привел нас прямиком к участку. Забрал наши паспорта и
билеты и ушел внутрь, а мы остались стоять у забора. Простояли мы там столько времени, что вся очередь рассосалась.
Я уже начал нервничать и опасаться, что нас не пустят и в
Хотан, когда он появился. Изучил бронь отеля в телефоне,
отдал паспорта и повел нас к такси. Я снова подумал, что все
же нужно иногда давать полицейским сделать что-нибудь полезное. И им приятно, и нам. Мне не придется договаривать-

[221]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

ся и торговаться с таксистом, полицейский проведет всю работу за меня. А я пока отдохну.
Полицейский усадил нас в машину. Водитель подождал, пока в нее втиснулись еще два пассажира, и тронулся в путь. Маленькие домики и забегаловки с доносившимися оттуда приятными запахами быстро сменились стандартными китайскими
высотками, и мы въехали в сверкающий огнями центр, набитый тесно стоявшими отелями, словно пачка сигаретами.
На входе в наш отель стояли два охранника, обслуживавшие
такую же, как в аэропорту, стойку с металлоискателем. “Ничего
себе, придется проходить через нее каждый раз при возвращении в отель”, — подумал я. За целый день мы почти ничего не
ели, кроме лапши быстрого приготовления на вокзале. Я предложил Денису съездить в Старый город, который, как я полагал,
должен был находиться между найденными мной на карте мечетью и базаром. Денис согласился, мы поймали такси, и ближе к
часу ночи оказались на месте. То, что открылось нашим глазам,
было ужасно. Вместо Старого города мы увидели еще более аляповатые и пряничные, чем в Кашгаре, новенькие трех- и четырехэтажные дома с арками и балюстрадами, к тому же почти пустые. Видно было, что их отстроили совсем недавно. Задумщики
явно остались довольны своей работой — на каждом доме красовалась хвастливая табличка с фотографиями и того дома, что
раньше стоял на этом месте, и нового. Сравнение явно должно
было убедить прохожего в торжестве прекрасного нового над
уродливым старым, о чем и гласила надпись на табличке: “Спасибо Коммунистической партии за новый облик!”. Однако, по
крайней мере, в наших глазах все выглядело точно наоборот.
В конце концов удалось отыскать мечеть с двумя башенками и медными воротами. Завернув за угол, мы обнаружили и
здание базара через дорогу. Но Старого города найти не смогли, так что я поначалу подумал, что от него вообще ничего не
осталось. Кроме отделений полиции на каждом перекрестке
и полицейских машин, увидел я и некое новшество — по переулкам курсировали трехколесные мотоциклы с тележками,
набитые, как бочки сельдями, полицейскими с деревянными
дубинками. Поесть нам и здесь не удалось, так что пришлось
несолоно хлебавши возвращаться к отелю, в ларьке перед которым мы купили опять же лапши быстрого приготовления,
снеков и пару чекушек настойки.
Утром я хотел попробовать проникнуть в пустыню к мазару имама Асима, погибшего в X веке в сражении с буддистами
Хотана. Я читал, что в этом святом месте раз в год собирались тысячи паломников. Прежде там была и мечеть, но ее

[222]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

недавно снесли. Где-то говорилось, что снесли и сам мазар. В
общем, я хотел увидеть, осталось ли там что-то на самом деле.
Остановившийся у отеля таксист не знал, что такое мазар
имама Асима. Тогда я показал ему фотографию усыпальницы
и сказал, что она находится рядом с деревней Зия. Таксист
долго разглядывал фотографию, потом кивнул, сделав вид,
что понял, и мы медленно тронулись с места.
Все с той же черепашьей скоростью ползли чуть ли не целый час. Когда мы подъехали к пункту охраны на въезде в деревню, водитель что-то спросил у одного из охранников, и
тот махнул рукой, показывая, что нужно ехать дальше. Здесь
у меня закралось недоброе подозрение — я услышал какое-то
другое название, совсем непохожее на “мазар имама Асима”.
Еще через минут пятнадцать-двадцать мы прибыли к будке, в
которой продавали билеты. Таксист высадил нас, а сам отъехал в тенек отдыхать. Вдали виднелись барханы, настоящие
горы искрящегося на солнце ярко-желтого песка, на которых
паслись верблюды и лошади. Я догадался, что таксист привез
нас кататься на верблюдах по пустыне. У входа сидели охранники — мужчина и женщина. Я бросился им объяснять, что
нам нужно к мавзолею имама, а водитель ничего не понимает
и завез нас совсем не туда. От волнения в моей памяти неожиданно всплыл целый запас уйгурских слов, прежде находившихся в пассиве. На мое счастье, охранники прекрасно знали, где находится мавзолей. Я закричал и замахал руками,
призывая водителя вернуться. Охранник-мужчина принялся
ему растолковывать, куда нас везти, но тот продолжал сидеть
все с таким же лицом истукана. Наконец он опять кивнул.
— Он точно понял? — спросила охранница-женщина.
— Вроде понял, — ответил охранник-мужчина.
Это не очень обнадеживало, но нам не оставалось ничего
другого, как сесть в машину. Когда мы снова подъехали к въезду в деревню, тамошние охранники не очень удивились и
пропустили нас без лишних вопросов.
Проехали деревню, водитель пару раз останавливался и
спрашивал дорогу. Наконец мы уткнулись в калитку в заборе.
Попросили водителя ждать и побрели вперед по усыпанной
песком тополиной аллее. За торчавшими из песка редкими кустами саксаула и посадками тополей виднелось свежее кладбище, утыканное деревянными палками с табличками. Я спросил
у шедшей навстречу женщины, где находится мазар. Она сказала, что надо идти вперед по аллее, оставляя кладбище в стороне. Постепенно кустов и кочек с напоминавшей седые бороды
растительностью становилось все меньше, ноги увязали в пес-

[223]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

ке, который набивался в кроссовки все больше, я поднялся на
песчаный холм, казавшийся белым от светящего прямо в глаза
солнца. Сбоку был еще один холм, на самом верху поросший
торчавшим в разные стороны кустарником, что делало его похожим на бритую до макушки голову индейца-ирокеза. Дальше
расстилалась безбрежная пустыня, только в которой, мнилось,
и можно теперь обрести свободу и избавление. Или смерть.
Тут я заметил, что мы не одни. За нами по аллее шли два
статных парня в темных очках, светло-голубых рубашках и подвернутых черных брюках. Периодически они останавливались
и делали селфи на фоне песка. Обувь они предусмотрительно
сняли и шли босиком. Я последовал их примеру. Мы периодически тоже фотографировали окрестности, так что временами
отставали, но потом те заболтались по телефону, и мы обогнали их. Дорогу перебежали две птицы с тонкими шеями и длинными хвостами, и мы вышли к деревянному навесу непонятного предназначения, над которым висели две смотревшие в
разные стороны камеры. Справа от навеса была сложенная из
кирпичей ограда мазара, а за ней, будто вросший в песчаный
холм и тоже осыпающийся, прямоугольный глиняный мазар с
маленькими оконцами по периметру и возвышающейся над
ним, похожей на отдельный домик, крышей с зубчиками. Воспользовавшись тем, что будка охраны была пуста, мы перелезли через забор. Деревянная дверь мазара была закрыта на замок, но можно было залезть на приступку и заглянуть в окно.
Внутри под подпертой деревянными балками крышей находился уставленный вазами с цветами глиняный саркофаг.
Парни перелезать через забор не стали и, видимо, повернули обратно. Их уже и след простыл. Мы погуляли вокруг
мавзолея, обнаружили остатки сожженных тряпок на земле,
сушившуюся на дереве шкуру, закрытый досками колодец и
пошли назад. Я был на седьмом небе от счастья — наконец-то
удалось выбраться за город и повидать окрестности! А то уже
начало казаться, что все время сидишь взаперти.
Возвращаясь мимо кладбища, я увидел, как входящие на
него женщины укрывают головы платками. У выхода Денис
обнаружил два серебристых дерева джиды и принялся их фотографировать. А я заметил нечто другое — у машины нас поджидали двое полицейских.
— Покажите паспорта, — попросил меня тот, что постарше.
Дали ему наши паспорта. Почувствовав какую-то угрозу, я
начал говорить, что паспорт хоть и иностранный, но сам я
почти местный, живу в Китае, работаю в Гуанчжоу, жена моя
китаянка.

[224]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

— Что вы там делали? — показал он рукой в сторону кладбища.
— Ничего, просто гуляли по пустыне.
— А что фотографировали?
— Да ничего особенного, просто песок.
— Можно я посмотрю?
— Да мы ничего такого не фотографировали.
— Давайте я все-таки гляну? — уже более настойчиво попросил он.
Делать было нечего, я отдал телефон.
— Ох, это нельзя, — сокрушенно качал он головой, — и это
нельзя, и это, — удаляя одну за другой мои фотографии. Вдруг
спросил: — Ты мусульманин?
Я замешкался. Как лучше ответить? Может, солгать, что
мусульманин, это пробудит в закоснелой душе уйгурского полицейского какие-то теплые чувства, и удастся спасти хоть пару фоток? Или, наоборот, повлечет еще большие неприятности? Поэтому ответил уклончиво:
— Я — нет, моя бабушка — мусульманка.
— А, бабушка, — кивнул полицейский и продолжил удалять
фотографии.
Когда все фотографии нашей прогулки были стерты, он
спросил:
— А друг твой тоже что-то фотографировал?
— Нет, ничего, — ответил я, но Денис, не поняв, о чем мы
говорили, уже с готовностью протягивал телефон.
И тут случилась накладка. Прошивка у него в телефоне
русская, так что полицейский не мог разобраться, где что, и
попытался на своем телефоне программой-переводчиком перевести названия Денисовых папок. Я начал его отвлекать:
— А что вам тут непонятно? Давайте я помогу. Не можете
разобраться? Я объясню. Вот видите, все в порядке. Я же говорил, что он ничего не фотографировал, — тараторил я над
ухом полицейского.
В итоге он окончательно запутался и стер не ту папку. Фотографии мазара были спасены.
— Больше нет вопросов? — спросил я.
— Нет. Извините, это не моя затея, так государство устроило, — вдруг попытался оправдаться полицейский. Выходит, все же что-то человеческое ему не чуждо.
Мы направились к своей машине, а они к своей. Ничего не
отражалось на загорелом лице нашего увальня-водителя. Он
завел мотор, и мы двинулись в путь. По пути толковали с Денисом, откуда взялись полицейские. Он предполагал, что уви-

[225]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

дели нас в камеру. А я стал подозревать тех двух парней, что
прогуливались рядом с нами. Кому они звонили? Может, это
они и вызвали полицейских? Или, может, у меня уже начинается паранойя?
Я подумал, что немногое здесь изменилось за последние сто
лет. Нам не разрешают фотографировать, а Рериху запрещали
рисовать окрестные пейзажи. Мало того, в Хотане его экспедицию вообще задержали, отобрали необходимое для защиты от
грабителей оружие и запретили въезд не только в Яркенд, но и
в Кашгар, Аксу и Кучар. “Друзья мои, если хотите испытать
свое хладнокровие и терпение, поезжайте в город Хотан”, —
говорил Рерих. Его ужасали царившие вокруг средневековые
нравы. Повелитель Хотана “даотай” Ма получил свою должность за то, что самолично убил военного губернатора Кашгара. Побежденного на два дня распяли, потом даотай стрелял в
него в упор, после чего ему отрезали голову и выставили ее на
базаре. По прибытии в Урумчи Рерих так жаловался китайским чиновникам на свои мытарства: “Мне 52 года. Я был
встречен почетно в 23 странах. Никто в жизни не запрещал
мне свободно заниматься мирным художественным трудом.
Никто в жизни меня не арестовывал. Никто в жизни не отнимал у меня револьвера как средства защиты. Никто в жизни не
высылал меня насильно в нежелательном мне направлении.
Никто в жизни не вскрывал самовольно моих денежных пакетов. Никто в жизни не возил вместе со мной арестантов. Никто никогда не обращался со мной как с разбойником. Никто
никогда не отказывал принять во внимание просьбу пожилой
дамы, основанную на состоянии ее здоровья. Но китайские
власти все это проделали. Теперь наше единственное желание — как можно скорее покинуть пределы Китая, где так оскорбляют мирную, культурную экспедицию...”
Денис захотел остановиться в деревне и немного ее осмотреть. Перед лавками на дороге играли дети, на топчанах,
скрестив ноги, сидели старухи в тюбетейках. Деревянные
двери домов были украшены узорами, а вокруг обложены разноцветной плиткой. Я вошел в открытую дверь одной, как
мне показалось, лавки. Во внутреннем дворе под навесом с деревянными колоннами были три укрытых коврами каменных
топчана, а у правой стены аккуратными рядами стояли металлические печки для готовки. За мной во двор вбежала испуганная хозяйка.
— Почем печки? — спросил я, прикинувшись покупателем,
чтобы ее успокоить.
— Тысяча юаней.

[226]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Я вышел из двора, и она тут же закрыла за мной дверь на
засов.
Мы решили пообедать в одной из лагманхан, перед которой парень в чаду жарил шашлычки. Своим появлением вызвали настоящий переполох у впервые увидевших иностранцев хозяев. Те немного успокоились и заулыбались, когда
выяснилось, что я могу по-уйгурски заказывать блюда. Я, как
обычно, взял лагман с курицей, а Денис — с говядиной.
Пообедав, попросили водителя отвезти нас в Хотан к
большому базару. Вначале решили сходить к мечети. И здесь,
при свете дня, я все-таки обнаружил старые дома небольшой
махалли, скрывавшиеся за фасадами нарядных домов улицы.
На веревках сушилось белье, жители проезжали мимо на мотоциклах, старые деревянные двери чередовались с новыми
металлическими. Нас, как всегда, сразу же обступили дети.
Вернулись к светившимся на закате солнца медным дверям мечети. Поскольку они были закрыты, зашли в соседнее
помещение, откуда я надеялся разглядеть внутренний двор
мечети. Оказалось, это что-то вроде общественной душевой с
решетками для слива воды на полу, каменными табуретками
и кранами над ними. На одной из табуреток сидел старик и
мылся под краном. Рядом на крючке висела его одежда. В окно был виден угол двора с деревьями и галереей с колоннами.
Мы вышли обратно на улицу. Тут мы заметили, что у мечети собралось несколько стариков, видимо, в ожидании намаза.
Медные ворота были по-прежнему закрыты, зато отворилась
небольшая дверь слева от них. Денис попытался туда проникнуть, но ему преградили путь двое привратников в тюбетейках.
Он не сразу понял, что его не пускают, и продолжал штурмовать дверь. Я крикнул ему, переводя их слова. Денис отступил,
но с тех пор привратники были настороже и следили за всеми
нашими действиями. К ним присоединился еще и мужчина лет
шестидесяти, до того спокойно сидевший на скамейке. Я попытался сфотографировать табличку с названием и адресом
мечети, висевшую на стене, но мне запретили и это. Тогда попробовал сфотографировать хотя бы сам вход с двумя минаретами снаружи, но они замахали руками, требуя, чтобы я этого
не делал. Это было странно. Понятно, что нельзя фотографировать верующих во время молитвы, но почему нельзя снимать
фасад, являющийся частью городского ландшафта? Никогда
прежде, даже в консервативных арабских странах, я с таким не
сталкивался. Я показал вернувшемуся на скамейку мужчине фотографии этой же хотанской мечети в интернете, но он лишь
неодобрительно покачал головой. Мы еще немного посидели

[227]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

рядом с мечетью, вышедший из “душевой” старик поздоровался с нами, пожав нам ладони обеими руками. Денис предложил
не раздражать дальше своим присутствием привратников, и
мы пошли на базар. Понравился мне он еще меньше кашгарского — может быть, потому что день был обычный, будний, а
не воскресный, изобилия товаров не наблюдалось. Все тот же
китайский ширпотреб. Из местной продукции заметил национальные платья с узорами, тюбетейки разной окраски, платки,
ковры и медные чайники с эмалью и позолотой. На улице перед зданием базара несколько чернобородых пакистанцев в белых шапочках продавали часы.
У выхода я увидел, как полицейские остановили троих ребят и так же, как в Кашгаре, принялись изучать нутро их телефонов. Мы пошли вдоль лавок с орехами и сластями, завернули за угол, и через дорогу напротив я увидал вход в еще одну
махаллю, побольше, чем первая. У многих домов здесь сохранились резные деревянные двери, обложенные голубой плиткой с орнаментом. Встречались и двухэтажные дома, с деревянной террасой на втором этаже и картинками пейзажей под
крышей. На многих дверях были наклеены QR-коды. Я отсканировал один из них, и он привел меня на какой-то правительственный сайт, куда доступ мне был закрыт. Говорят, что по
этим кодам чиновники легко определяют, кто живет внутри.
В какой-то момент нас, как всегда, окружили дети. А потом к
нам присоединился подросток, который везде следовал за нами, но делал вид, что гуляет сам по себе. Отстал он лишь у противоположного выхода из махалли. А мы повернули в обратную
сторону, свернули в узкий переулок и уперлись в тупик. За деревянным забором был большой пустырь из серого глинистого
песка, образовавшийся на месте уже снесенной части махалли.
За ним вдали виднелись новые дома. Из-за забора вылезли две
девочки и новый подросток и с любопытством уставились на
нас. Подросток, точно так же, как и предыдущий, стал гулять
вместе с нами, но с независимым видом держась чуть поодаль и
искоса наблюдая за нами.
Соседний переулок, усаженный тополями, опять упирался
в пустырь. Делать было нечего, мы перелезли через забор и
пошли вдоль пустыря. Спуститься вниз к дороге с обрыва не
удалось, пересекли пустырь и уперлись в еще одну махаллю с
красными флажками над каждой дверью. За неимением лучшего дети играли среди досок и поломанных стульев на пустыре. За нами увязалась целая орава человек из двадцати
мальчишек и девчонок. Один из главарей был вооружен резной тростью, видимо, сворованной у дедушки, и пластмассо-

[228]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

вым пистолетом, а другой — в маске царя обезьян Сунь Укуна.
Они бежали за нами всю дорогу до выхода, где их шуганул охранник в камуфляже.
Мы вернулись на улицу, ведущую к мечети. Прошли мимо
лотков с нефритом, лавок с покрытыми слоем песка медными
кувшинами и сапогами и завернули в ту махаллю напротив мечети, с которой начали наш поход. Мне показалось, что одну
часть ее мы не исследовали. И вот тут за нами увязался пожилой мужчина с острым носом и оттопыренными ушами. Выглядел он по-светски — с неприкрытой лысой головой, в рубашке
и сером костюме. Он был не слишком стар, но мы прозвали его
“дед”. Я поначалу подумал, что дед — это просто не повзрослевший подросток, как и те двое, что гуляли вместе с нами. Но он
гулял по-другому — прятался, ждал, когда мы повернем за угол,
и только потом появлялся вновь. Мой телефон разрядился, Денис периодически останавливался, чтобы сфотографировать
двери домов, дед следил за нами с почтительного расстояния.
В какой-то момент к нему подошел мужчина помоложе, дед
что-то прошептал ему на ухо, и они стали следить за нами вдвоем. Меня эта игра начала раздражать, я предложил Денису убираться из махалли.
На улице жарили лепешки, курицы гриль и рыбу. Рядом
был прекрасный ресторан с топчанами, где люди ели тандырные лепешки, разламывали куриц и пили чай. Мы были голодны, пришло время ужинать. Из мяса я ем только курятину,
так что ресторан мне вполне подходил. Но дед со вторым и
тут продолжали следить за нами.
— Давай делать ноги, — сказал я Денису, и мы сиганули через широкую улицу в новый “старый” город, воспользовавшись несколькими оставшимися секундами зеленого огня
светофора. Я победоносно оглянулся и увидал, как молодой
машет рукой деду, показывая, что мы уходим в отрыв.
— Уф, свобода, — перевел я дыхание. Было еще только полдевятого вечера, так что этот квартал выглядел оживленнее,
чем вчера в начале ночи. По широкой лестнице мы поднялись в ресторан, стоявший на месте скромного старого дома — об этом нам поведала табличка на парадной двери. Но
внутри оказалось слишком шикарно и уныло — ни одного посетителя, так что мы спешно ретировались. Побродили по
улице и переулкам, но ничего подходящего не нашли. Решили вернуться к курицам — благо времени прошло уже много,
следы мы замели, а дед наверняка уже про нас забыл.
Денис занял топчан на втором этаже, девушка-официантка принесла чайник. Я поставил телефон на зарядку и спус-

[229]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

тился вниз к барной стойке, чтобы заказать еду. Но тут мне
объяснили, что кухни у них нет, лепешки и куриц нужно покупать на улице, а потом приходить к ним есть и пить чай. Я немного засомневался — во-первых, не очень хотелось толкаться в очереди за курицей, а во-вторых, Денис не большой
любитель курятины и просил ему заказать что-нибудь другое.
И тут я увидел деда. Он стоял у входа и показывал на меня
пальцем официанту, разносившему чай.
— Черт, — выругался я и понесся наверх к Денису.
С одной стороны, вроде не пристало терять лицо и отступать из-за какого-то деда. С другой, минусов тут и так было предостаточно, поэтому мы решили уходить. Прошмыгнули мимо
сторожившего у входа деда и быстрым шагом пошли направо,
опять в сторону базара. Денис обернулся и увидел, что дед показывает на нас охраннику у ларька и что-то ему говорит.
Мы прошли несколько сотен метров до угла с рыночной
площадью. Я постоянно оборачивался, но деда видно не было.
Денис углядел напротив лагманхану и предложил зайти в нее.
— Прекрасное место.
— А вдруг дед нагонит?
— Нет, что ты, это же далеко, уже не его район.
Я колебался — дед обладал удивительной способностью
снова и снова появляться, будто из ниоткуда. Но решил больше не параноить и вошел вслед за Денисом.
Мы заказали по лагману, взяли всегдашнюю настойку.
Сейчас она была как никогда кстати — хотелось успокоиться
и забыть этот бред с дедом.
Начали есть, выпили по глотку за счастливое избавление
от деда. И вдруг Денис говорит все тем же тоном и с абсолютно не изменившимся выражением лица:
— А вот он сидит сзади.
Я вначале подумал, что ослышался или не разобрал слова.
Может быть, Денис сказал: “А вот бы он сейчас сидел тут сзади”? Ну, то есть в качестве такого предположения.
— Ты что, шутишь? Хватит уже.
— Нет, обернись.
Я обернулся и чуть не поперхнулся курицей — дед реально
сидел за столиком у выхода, подперев руки в боки. Перед ним
стоял блестящий медный чайник.
— И давно он здесь?
— Нет, только вошел и заказал лагман.
Кусок больше не лез в горло.
— Дай телефон, — попросил я Дениса, — я его сфотографирую, чтобы спугнуть.

[230]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Я повернулся и сделал снимок деда. Но тот ни капельки не
стушевался, продолжал на меня смотреть в упор, уверенным
и ненавидящим взглядом.
— Давай, что ли, еще выпьем, — предложил Денис.
— Ну да, напьемся и станем меньше похожи на серьезных
шпионов, — согласился я.
Мы разлили еще по глотку.
— А что делает дед? — спросил я у Дениса.
— Строчит кому-то под столом в телефоне. И постоянно
оглядывается на дверь.
— Да это он ментов вызывает. И смотрит, приехали ли они
уже.
Настроение засиживаться окончательно пропало. Мы постарались как можно быстрее прикончить ужин.
— У деда очень сильно трясется правая рука, — прокомментировал Денис, в очередной раз кинув взгляд на деда.
Я бросился к кассе расплачиваться. Когда выходили, краем
глаза заметил, что и дед ринулся к кассе с десяткой, при этом обе
руки у него ходили ходуном, так что он сжимал их за спиной.
Мы неслись по темной улице к рынку, я тщетно махал, пытаясь остановить такси. То и дело оборачивался, деда видно не
было. Неужто наконец оторвались? Или он снова появится,
будто из ниоткуда, вынырнет из-за ближайшего угла? А может,
несчастный дед так перенервничал, преследуя шпионов, что
его хватил кондратий? И тут, о чудо, машина резко затормозила перед нами. Мы вскочили внутрь, мне показалось, что там
сидит дед, но это был не он, а бородатый пакистанец с рынка.
— Что делаешь в Хотане? — спросил я его, отдышавшись.
— Финиками торгую.
И он показал мне зажатый в руке пакетик.
Таксист высадил нас у аллеи перед гостиницей. Ночью каналы оживали — в них журчала вода, орошая деревья. А мне
приснилось, что в номере на соседней кровати лежит не Денис, а дед. Я в ужасе проснулся, долго сидел на кровати, протирал глаза и не знал, что мне делать — плакать или смеяться.
Утром сразу же после завтрака мы взяли такси в аэропорт.
Мы должны были перелететь через пустыню в город Аксу, а оттуда на поезде доехать до Кучара. Мрачноватое серое здание
терминала было почти пустым. В отличие от вокзалов никаких
очередей на досмотр здесь не было, так что мы быстро оказались в зале ожидания.
Маленький самолетик разогнался, подпрыгнул и лихо взмыл
ввысь. Под нами простирались аккуратные квадраты деревень и
посадок, а затем началась ровная бескрайняя пустыня.

[231]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

Выйдя из аэропорта, сразу поехали на вокзал. Вдоль дороги были разбиты яблоневые сады. Таксист сказал, что и его
родители занимаются садоводством. Когда мы подъехали к
вокзалу, до отхода поезда оставалось еще достаточно времени, чтобы пообедать. Зная, что на вокзале ничего не найти,
кроме ларька, решили поискать что-нибудь поблизости. Но
не успели мы отойти от машины, как к нам подъехали полицейские. Один бросился к нашему водителю, а другой к нам.
— Паспорта, — раздались знакомые слова.
Выдали ему наши паспорта.
— Вы что делали в городе? — спросил он меня.
— Да ничего, прилетели в аэропорт из Хотана, а потом поехали на вокзал.
— Ты не понял, вы что делали в городе? — прикрикнул он.
— Нет, это вы не поняли, — спокойно парировал я. — Мы
ничего не делали, а сразу же из аэропорта приехали на вокзал. Сейчас собираемся тут рядом поесть, а через два часа у
нас поезд в Кучар.
— Билеты! — рявкнул он.
Показали ему наши билеты.
— Идите! — он повелительно махнул рукой в сторону дороги.
Денис не понимал, о чем мы говорим, поэтому ко всем
этим беседам относился индифферентно. Меня же они сильно выматывали. После них я чувствовал себя столь же опустошенным, как в детстве после напряженного турнира по шахматам.
В памяти невольно всплыла маленькая татарская деревня Аксу. Неважно, на самом ли деле предки ее жителей происходили
из синьцзянского города Аксу или это выдумал Бурхан Шахиди.
Но сравнение было явно не в пользу последнего и его окрестностей. Спокойная, размеренная и благодушная жизнь деревни.
Способный мальчик, читающий наизусть почти без запинки
длинный намаз. Гордящаяся им счастливая мама, приглашающая на это посмотреть. Радушные хозяева, зазывающие в дом
гостей. И здесь — улицы, нашпигованные камерами наблюдения, сканерами, полицейскими участками и машинами. Мания
подозрительности и шпиономания. Шугающиеся чужаков хозяева, запирающие от них дом на засов. Следящие за тобой исподтишка старики, норовящие вызвать полицию.
Зашли в ашхану, на пороге которой сидела семейная пара —
старушка в черном платке и старик с бородой, в тюбетейке и
тростью. Заказали стандартную порцию “да пань цзи”, что переводится как “большая тарелка курицы”, но после долгого ожидания нам принесли две большие тарелки, занявшие весь стол. Я

[232]
ИЛ 7/2022

запротестовал, говоря, что заказывали одну и нам столько не
съесть, но хозяин улыбнулся и объяснил, что в их заведении
большая порция означает две тарелки. Стоимость при этом была точно такая же, как в предыдущих местах за одну тарелку.
Пришлось уминать две горы курятины, картошки, перца и лука,
впрочем, весьма вкусные. Заняло это столько времени, что я начал бояться, как бы нам не опоздать на поезд. Расстраивало еще
и то, что мы явно не следовали наставлению Юсуфа Баласагуни:
Ешь в меру, немного, повадкой спокойной, —
Мне так говорил муж разумный, достойный:
“Кто жаден к еде, к тому горе придет:
Болезнь непременно к обжоре придет!
Смири свою глотку — вся хворь от нее,
Умерь свою пищу — еду и питье!..”

Документальная проза

Утешало лишь то, что обжорствовали мы не по своей вине.
Мы шли к вокзалу быстрым шагом и проскочили будку полиции. Я уж было подумал, что нас не заметили, но полицейские,
не сразу распознавшие в нас опасных иностранцев, бросились
за нами вдогонку. Я уже с полуслова предугадывал все их вопросы — “что делали, паспорта, билеты” — и отвечал без запинки,
как хорошо заученный урок. Потом нас ждал пункт досмотра,
после чего вновь отправили к полицейским, и все повторилось. В комнату входили другие полицейские, с любопытством
смотрели на нас и снова уходили. Офицер столь долго вносил
наши данные, что я устал стоять и взгромоздился на табурет
перед столом. Полицейский лишь неодобрительно покосился
на меня и продолжил свое занятие. Я окончательно уверился в
том, что мы не успеем на поезд, когда нам все же позволили покинуть комнату. Мы переместились к кассам за распечатанными билетами, и шедший за нами хвостом полицейский сфотографировал их и снова паспорта. Очередной полицейский
настиг нас уже в поезде и исполнил все тот же ритуал. Вагон
был с мягкими креслами, я устроился поудобнее и принялся наблюдать песчаные горы, изрезанные складками, словно морщинами, сквозь окно с круглой красной наклейкой по центру
“70 лет КНР”. В начале восьмого мы прибыли на вокзал, а поезд отправился дальше в столицу Сычуани Чэнду. При выходе
из вокзала уже после полицейского пункта досмотра нас поймал еще один полицейский и завел в свою будку. Здесь он дол-

го вбивал наши данные в компьютерную базу. Я подумал, что,
наверное, за эти несколько дней на нас накопилось огромное
досье со всеми нашими витиеватыми перемещениями по городам, селам и весям и остановками.

[233]
ИЛ 7/2022

Длинный проспект вел от нашей гостиницы прямо к мечети.
Через несколько километров новые дома сменились бесконечно тянувшейся махаллей. Вот где, а не в Кашгаре и Хотане, пожалуй, сохранился старый город. Реконструкция пока
еще не дошла до сравнительно маленького Кучара. Переехали мост через полуиссохшую реку. Водитель высадил нас у
входа в жилой квартал сразу же после небольшой симпатичной мечети и сказал, что нужно идти направо.
— Может, это была она? — спросил у меня Денис.
— Нет, — ответил я, — та мечеть должна быть гораздо больше.
Мы прошли через пункт досмотра, где охранник не обратил на нас никакого внимания, и двинулись вперед по темной
улице махалли. Не доверявший мне Денис все требовал вернуться назад.
— Если бы городская мечеть была впереди, ее было бы хорошо видно, — утверждал он.
— Но водитель же сказал, что нужно идти сюда.
— Может, он ошибся. Они же часто здесь ошибаются.
Так, споря, мы уткнулись в сидевших посреди улицы полицейских. И началась обычная катавасия — паспорта, билеты,
гостиница.
— Вы что здесь делаете?
— Поесть ищем, — соврал я, смекнув, что лучше полицейским про мечеть не говорить.
— Тогда вам в другую сторону на улицу.

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

В гостинице нас ждал металлоискатель. Пройдя эти врата рая,
мы оказались у водоема с красными рыбками под лестницей в
банкетный зал на втором этаже. В холле резвились пьяные китайцы. Пожилая служительница предложила нам бесплатно почистить обувь. Гостиница предлагала полный спектр услуг для
респектабельных хозяев жизни — спа, массаж и пр. Стоила она
при этом как самый захудалый хостел у нас в Гуанчжоу. Видать,
не многие туристы жалуют Кучар своим визитом. Вежливо отклонив услуги чистильщицы, мы поднялись в номер, кинули
рюкзаки и отправились в город. Завтра мы должны были уезжать не поздним вечером, так что я предложил Денису посмотреть городскую мечеть, вторую по величине в Синьцзяне.

[234]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Пришлось отступить. Да и этого “Фому неверующего” Дениса надо было умаслить, а то он совсем истосковался по маленькой мечети.
Она оказалась действительно прекрасна. С изысканным
каменным айваном, украшенным простым геометрическим
орнаментом, четырьмя башенками-минаретами по углам,
увенчанными аккуратными зелеными головками-куполами, и
круглым зеленым куполом в центре. Увидев, что внутри горит свет, я подошел к зеленым деревянным дверям с цветным
узором и заглянул в щелочку. Несколько пожилых людей готовились к вечернему намазу. Я отошел подальше, чтобы мечеть-малышка попала в кадр, и только собрался ее сфотографировать, как тут же подъехал полицейский на мотоцикле.
Вот это был допрос так допрос! Притом что происходило это
рядом с табличкой, сообщавшей, что мы находимся в культурно-историческом квартале, где, по идее, всяк в него входящий турист может свободно перемещаться и фотографировать то, что ему заблагорассудится. В ход пошли все билеты за
все время путешествия, гостиницы и, разумеется, паспорта.
— Вы что делаете рядом с мечетью?
— Да нет, что вы, с какой такой мечетью? Мы просто поесть ищем. Вы нам не поможете? А то мы не местные, сами не
разбираемся.
Полицейский показал пальцем напротив.
— Спасибо большое, вы нам очень помогли!
Похоже, мой метод озадачить полицейских просьбой о
помощи действовал безотказно. Мы сделали вид, что направляемся в сторону ашханы, и полицейский уехал. Тут я увидел,
что из мечети вышел прихожанин в тюбетейке. Подбежал к
нему:
— Скажите, пожалуйста, где большая мечеть?
Он показал в ту же сторону, что и таксист. Выходит, все-таки я был прав. И мы предприняли вторую попытку. У выхода
из квартала я вдруг увидел двух женщин в белых платках — редкий случай для современного Синьцзяна. За то время, пока мы
препирались с полицейским, окончательно стемнело. Мы крадучись пробирались по улице, но то ли его коллеги уже уехали,
то ли мы в темноте не заметили друг друга. Во всяком случае,
благополучно миновали их пост. И метров через двести я разглядел высокий айван городской мечети со сводчатой аркой,
нишами по ее бокам и двумя возвышающимися над куполом
минаретами, будто упирающимися в темно-синее небо.
Мечеть была закрыта, лишь справа в ограде светился маленький огонек. Наверное, в обычные дни для намаза откры-

[235]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

вают маленькую мечеть, а эту лишь по пятницам и праздникам, когда собирается больше народа. Мы посидели на ступеньках дома напротив и пошли по махалле с другой стороны,
надеясь отыскать выход на какую-нибудь улицу. Круглая белая
луна освещала белые мазанки и белые плиты мостовой. Всю
дорогу за нами кто-то шел, мы подумали, что это очередной
дед, и ускорили шаг. Но у выхода преследователь отстал.
Вдоль улицы тянулся ряд торговых домов с розовыми стенами, арками и спрятавшимися за ними парами желто-синих
дверей со стилизованными под ниши стеклами наверху и колоннами с мукарнасами. Второй этаж некоторых домов представлял собой резную деревянную террасу с окнами тоже в
виде ниш. Но дома были не слишком новыми и оттого не противными.
Мы решили идти в сторону отеля пешком, иногда сворачивая в приглянувшиеся махалли. Перешли мост через реку и углубились в город. У меня разболелась рука, так что я периодически заходил в аптеки в тщетных попытках приобрести
нужное лекарство. Удивительное дело — даже вход в аптеку
преграждал металлоискатель со стоявшими на страже охранниками. На полдороге нам повстречался пьяный мужик, который в порыве радости так сжал мою увечную руку, что я чуть не
вскрикнул от боли и с трудом ее выдернул. Чтобы отделаться
от назойливого спутника, пришлось перебегать на другую сторону дороги. Внезапно мы оказались на обсаженной деревьями шелковицы улице прямо перед мазаром арабского миссионера XIII века Мауланы Ашиддина. За оградой запертого
сводчатого входа с двумя башнями и растительным орнаментом виднелись старинные могилы и еще один более старый
вход. Денис достал телефон и принялся фотографировать айван. Патрулирующая туда-сюда этот отрезок улицы — от перекрестка до перекрестка — полицейская машина остановилась
рядом с нами. Стремясь избежать надоевших допросов, мы не
стали надолго задерживаться и двинулись дальше. Придя в
отель, я насчитал, что в тот день полицейские проверяли наши
документы и опрашивали нас девять раз. Тянуло на рекорд.
Утром мы собрались поехать в буддистский пещерный комплекс Кизил. Рядом с Кучаром несколько пещерных анклавов,
но я выбрал этот как наиболее древний, большой и хорошо сохранившийся. Здесь на протяжении почти двух километров тянутся высеченные в скалах пещерные храмы с различными рисунками на стенах и потолках, датированными III—IX веками. В
основном рисунки принадлежат школе Сарвастивада традиции
“хинаяна”. Всего учеными было обнаружено 349 пещер, 236 из

[236]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

них сейчас пронумерованы. Но фресок сохранилось немного —
большая часть была разграблена, расхищена и вывезена, в том
числе немецким археологом Альбертом фон Лекоком. Исследовательница Марико Намба Уолтер пишет, что наиболее старые
рисунки в пещерах были выполнены по заказу короля Мендре,
воспользовавшегося советом высокопоставленного монаха
Анандавармана. Король проживавшего здесь в то время индоевропейского народа тохаров заказал индийскому художнику
Нараваханадатте и сирийскому художнику Прияратне вместе с
учениками разукрасить пещеры. Хотанские короли Виджаявардхана и Мурлимин также оказали помощь в росписи жизни
Будды Шакьямуни в пещерах, направив сюда художников по
имени Амогабинду, Липидатта и Агатадима.
Ехать нам предстояло семьдесят пять километров. Остановили такси, за рулем которого сидела девушка-китаянка.
Она знать не знала, что такое Кизил, позвонила более опытному таксисту. Тот объяснил ей, что нужно отвезти нас на автовокзал, где мы сможем взять загородную маршрутку.
Маршрутки стояли за зданием вокзала. Я подошел к бригадиру с красной повязкой на рукаве. Он отнесся к нам почти по-дружески. Щегольнул знанием нескольких русских слов и рассказал,
что у него сын учится в Гуанчжоу. После чего принялся подыскивать машину. Вернулся довольный, сказав, что нашел нам водителя, и повел к маршрутке. Но водитель, уже издалека разглядев в
нас иностранцев, отчаянно замахал руками, показывая, что не
хочет нас брать. Бригадир пошел с ним переговорить.
— Боится брать иностранцев, — обескураженно сказал он,
снова вернувшись.
Он предпринял еще несколько попыток, даже позвонил каким-то другим водителям, но все так же безуспешно. В конце
концов сдал нас помощнику, и мы поплелись за ним к стоявшим на площадке самого вокзала машинам. Пройдя металлоискатель, мы остались ждать у касс, а он ушел на территорию
вокзала. Возле нас в углу сидели дедушка в очках с позолоченной оправой, золотыми часами и дутаром в руках и его жена в
платочке и с сумками. Вернувшись минут через пять, наш провожатый развел руками и сообщил, что машины нет.
Мы вышли из вокзала к тому месту, где расстались с бригадиром, но он как в воду канул. Прикинув, что провели здесь почти
час, решили вернуться в гостиницу и заказать трансфер через
нее. У самого выхода на улицу рядом с нами вдруг притормозила
выехавшая сзади черная тонированная “тойота королла”. Опустилось стекло — за рулем сидел немолодой осанистый человек.
— Вам куда?

1. Ступа — буддийское архитектурно-скульптурное культовое сооружение,
имеющее полусферические очертания.

[237]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

— В “Тысячу красных домов”, — сказал я уйгурское название комплекса.
— Садитесь, — сразу же согласился он, даже не спросив,
сколько мы платим.
— А сколько стоит? — уже в машине поинтересовался я.
— Триста пятьдесят.
— Может быть, триста? — поторговался я для порядка.
— Хорошо, — опять так же быстро согласился он.
Отъехав пару кварталов, он кому-то позвонил.
— Вас повезет мой друг, вы сейчас пересядете в его машину.
Подкатила белая “тойота ярис”. Мы переложили вещи в ее
багажник. Водителем был опрятно одетый молодой человек в
голубой рубашке и брюках. Поблагодарили осанистого за помощь и поехали в западном направлении.
В пустыне у редких кочек тамариска паслись величавые белые, бурые и коричневые верблюды с темными горбиками. Вокруг расстилались красные горы, изрезанные естественным
ландшафтом, как будто сложены из множества ступ1. Вдали за
хребтом были видны снежные вершины Тянь-Шаня, сливавшиеся с облаками. Водитель остановился на площадке у одного из ущелий, чтобы мы могли пофотографировать пейзаж. Но
перед нами уже припарковался автобус с шумными китайскими туристами, так что мы быстро вернулись к нашему “ярису”.
Я успел заснять лишь два гигантских выступа, издалека похожих на стопы великана. Каменные пласты здесь вертикально
наслаивались друг на друга, словно мятые брошюры, стоящие
в ряд на книжной полке.
Удивительное дело, на первом блокпосту нам даже не пришлось выходить из машины. Водитель просто сказал полицейским, куда мы едем. На втором, со светящимися буквами “Горячо поздравляем с 70летием со дня создания Китайской
Народной Республики!”, он сам отнес наши паспорта, а мы остались сидеть в машине.
— Может, он какой-то спецагент? — предположил я.
— А как они это отличают? На машине же нет никаких опознавательных знаков, — засомневался Денис.
— Ну, не знаю как. Может, у нее номер специальный. Или
знакомы с ним, — продолжал я настаивать, но, скорее, в качестве шутки. Мне и самому это предположение казалось очень
уж невероятным.

[238]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Охранники у входа в пещеры попросили меня сдать напоясную сумку в камеру хранения. Я оставил ее нашему водителю, мы взяли с собой лишь телефоны и по извилистой аллее
пошли к пещерам. У самого подъема к скале стоял памятник
буддистскому монаху Кумарадживе, сидящему в задумчивой
позе — склонив голову и облокотив руку со свободно свешенной кистью на колено приподнятой правой ноги.
Родившийся в 344 году, Кумараджива был сыном знатного
выходца из Индии, духовного наставника буддистского государства Куча (Кучар), и младшей сестры короля Кучи. После того
как королевство Куча было покорено китайскими войсками династии Поздняя Цинь, Кумараджива был взят в плен. В 401 году он прибыл в Чанъань, где перевел на китайский язык более
трехсот свитков буддистской литературы, таким образом, став
одним из крупнейших проводников буддизма в Китай.
Прямо за волооким Кумарадживой простиралась красная
коммунистическая растяжка с той же надписью, что и на блокпосту, а чуть дальше находился еще один пост охраны. Открыто для
посещения было всего шесть пещер. Мы поднялись по лесенке к
первой из них, созданной в VII веке. Пещера была поделена на
две комнаты, большую и меньшую, центральной колонной в виде ступы. В колонне выдолблена ниша с полустертым контуром
Будды с нимбом. Передняя, главная, комната и задняя соединялись двумя туннелями с низкими потолками, идущими по бокам
колонны. Ожидавший внутри гид-паренек подсветил нам фонариком фрески, чтобы мы могли их сфотографировать. Сводчатый потолок главной комнаты был расписан повторяющимся
мотивом “тысячи Будд” — маленькие Будды с нимбами сидели на
фоне символических гор в виде голубых, салатовых, белых и черных ромбов, бесконечно чередующихся друг с другом. В обилии
использовавшийся во фресках ультрамариновый пигмент в древние времена добывался из драгоценного афганского лазурита.
Над входом в главную комнату была изображена небесная куртизанка Апсара. Оба коридора прежде украшали шестнадцать фигур донаторов — рыцарей с мечами, — но в начале XX века эти
фрески были вывезены участниками немецкой экспедиции и теперь хранятся в Музее азиатского искусства в Берлине.
Следующая пещера под номером “десять”, датированная V
веком, служила монашеской кельей и состояла из спальни и коридора с очагом. В кельях, которых среди здешних пещер большинство, росписей нет. В основном монахи проводили в них
время в уединенной медитации. Дальше проход был закрыт. Я
вернулся к первой пещере, чтобы спуститься ниже к остальным.
Гид стоял на площадке перед ней и, облокотившись на перила,

[239]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

смотрел вниз — на полицейскую машину, памятник Кумарадживе за ней, красную растяжку и речушку у подножия темных гор.
Мы разговорились, и выяснилось, что он немного владеет русским языком — два года учил его в университете в Урумчи, правда, потом сменил специальность. Но успел побывать в Казани.
Теперь мы могли объясняться сразу на трех языках — китайском, русском и уйгурском. Даже сравнили их грамматику после
того, как я сказал, что преподаю китайским студентам русистику. Паренек заметил, что у русского языка очень сложная грамматика. Я ответил, что у китайского грамматика проще, но сложнее произношение, поскольку система тоновая, и в зависимости
от того, каким тоном произнесешь слово, полностью меняется
его смысл. Зато в уйгурском тоже грамматика достаточно сложна из-за бесконечного множества аффиксов.
Я решил воспользоваться случаем и исподволь выведать
отношение паренька к тому, что творится вокруг. Спросил,
где ему больше нравится — в России или Синьцзяне — и где он
хочет жить в дальнейшем. Паренек улыбнулся и сказал, что в
Казани ему очень понравилось, но в Кучаре, точнее, в Аксу,
ему нравится больше, поскольку это его родина. А в будущем
он хочет доучиться и жить в Урумчи, потому что там больше
шансов найти хорошую работу, чем здесь. Я спросил, ездит
ли он каждый день сюда на работу, в ответ он показал мне домик внизу и сказал, что это его общежитие.
— Если еще продолжишь заниматься русским и приедешь
в Россию, найди меня, я покажу тебе Москву, — сказал я.
Тут я увидел, что к нам поднимается большая группа китайских туристов. Предложил добавить друг друга в “WeChat”, чтобы можно было дальше продолжить общение. Но, как назло,
интернет здесь не ловился и вообще пропала телефонная сеть.
Туристы уже вошли в пещеру, паренек занервничал и сказал,
что ему пора работать. Я отпустил его, а сам спустился к ждавшему меня Денису.
Третья пещера V века была изначально квадратной формы,
но в VII веке ее переделали в такую же пещеру с центральной
колонной, как и первая из увиденных мной. После реконструкции центральная ниша задней стены с когда-то стоявшей в ней
скульптурой Будды была обведена коридором. Во всех четырех
стенах главной комнаты проделаны маленькие ниши, но никаких изображений в них не сохранилось. В этой пещере лишь
кое-где остались небольшие обрывки росписей. Между нишами центральной стены были видны глубокие отпечатки ладоней — верующие прикладывались к святому месту, и мягкий
песчаник навсегда сохранил следы их молений.

[240]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Я спустился на ярус ниже к еще трем пещерам. Следующая,
тоже V века, была опять с центральной колонной. Здесь стены
были выскоблены начисто, зато уцелели некоторые росписи на
потолке, на тему кармы. Пятая пещера V века была тоже переделана в структуру с центральной колонной, только из кельи
монаха. Тут на потолке сохранились фрагменты росписей на
тему кармы и притч-джатак. Кроме того, на бамбуковой подставке здесь были выставлены копии знаменитых фресок, срезанных и вывезенных немцами, — белоликая богиня и темноликая небесная музыкантша в лентах и ожерельях под падающими
с дерева цветами, аристократы-донаторы в мантиях и с мечами.
М. Н. Уолтер пишет, что декоративные мотивы в одежде донаторов свидетельствуют о персидском влиянии.
Последняя открытая, шестая, пещера называлась “Пещера
№ 38” и была самой ранней из увиденных нами — IV века. В
ней, как и в первой пещере, уцелело довольно много фресок,
причем разнообразной тематики, в том числе танцевальной и
музыкальной.
Я решил еще раз сбегать наверх к пареньку и попытаться обменяться контактами. Но, к моему удивлению, он как будто испарился. Заглянул я и в соседнюю пещеру — его и там не оказалось.
Больше на верхнем уровне было спрятаться негде. Может, он
отлучился пообедать? Но как он ухитрился проскользнуть незамеченным мимо нас с Денисом по единственной лестнице? Я даже испугался, уж не умыкнули ли его как-нибудь дежурившие
внизу полицейские, которые могли заметить, что он говорит с
иностранцем и что-то ему показывает в телефоне. Но отмел эту
мысль как все-таки абсурдную.
Мы ехали обратно, красные горы все так же обступали нас.
Я наблюдал, как бедные верблюды сгрудились и тщетно пытаются напиться из пересохшей реки.
— Су йок, — поймал мой взгляд водитель.
— Воды нет, — кивнул я, а сам почему-то подумал, что так и
люди здесь, трудолюбивые и выносливые, пытаются столетиями, как и эти верблюды, урвать хоть глоточек свободы, а жадные беки, ходжи, иноземные завоеватели приходят вновь и
вновь и не дают им даже надежды на этот глоток. Как писал Валиханов, придя к власти, белогорские “ходжи не столько режут
китайцев, сколько своих клиентов кашгарцев, одного за то, например, что он служил чиновником при китайском правительстве, другого за то, что зевнул, третьего за то, что он ‘черногорец’. Китайцы после изгнания ходжи... первым делом грабят
город, топчут хлебные поля своими казенными табунами, хватают женщин, ломают мечети и гробницы, а потом принима-

[241]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

ются за экзекуцию и тянут ее с церемониальной, ужасной медлительностью”.
На первом блокпосту я вдруг увидел, что нашему водителю полицейские отдают честь.
— Надо же, какие они здесь вежливые, — сказал я Денису.
— А ты посмотри на наклейку.
На лобовом стекле нашего автомобиля красовалась длинная узкая наклейка, буквами наружу. Сквозь нее отчетливо
просвечивала надпись “полиция” на китайском и английском языках. Черт, и как только мы раньше ее не заметили!
Все сразу же встало на свои места. При проезде через блокпосты водитель оставлял кому-то короткие голосовые сообщения. Теперь я прислушался и понял, что он сообщает о
том, где находится. Я вдруг вспомнил, что два красавца-парня в пустыне около мазара имама Асима были очень похожи
на нашего водителя. И повадками, и одеждой. Наверняка
они тоже полицейские в штатском. И вызвали тех, других,
проверять наши телефоны. Так что камеры наблюдения
здесь ни при чем.
А у нашего водителя оказался отменный слух. И способность понимать иностранные языки. Стоило мне заикнуться
Денису о том, успеем ли мы еще посмотреть развалины древнего города Субаши, как этот слухач тут же переспросил:
— Вы хотите в Субаши? Вас отвезти?
И мы понеслись в Субаши, который находился в противоположном направлении от Кучара, на расстоянии двадцати
пяти километров.
Субаши состоит из двух частей, западной и восточной,
раскинувшихся напротив друг друга на разных берегах реки
Куча. Город с храмами, пагодами и хижинами монахов использовался с III по X век, после чего пришел в упадок из-за
войн и междоусобиц. Его название можно перевести с уйгурского как “исток реки”.
Для посещения туристами была открыта западная часть.
Освещенные солнцем горы здесь были белыми, а развалины
города на фоне их, казалось, вросли в землю и сами стали частью ландшафта — ветряными скульптурами “ярдангами”. По
деревянной дорожке мы пошли в сторону Зала западного храма, сложенного из такого же саманного кирпича, что и мазанки в махаллях. Остатки его и поныне мощной стены прежде
представляли собой ровный прямоугольник высотой почти
одиннадцать метров, толщиной три метра и триста восемнадцать метров в периметре. Внутри когда-то находились пагода
и главный зал со статуей Будды в стене.

[242]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Проложенная по каменистой грифельной почве дорожка
мимо групп других развалин вела дальше, к конусовидным остаткам Пагоды западного храма. На небе появились тучи, и на
белые горы надвинулись темно-серые пятна. Одно из них наползло и на одиннадцатиметровую стену пагоды. Форма пагоды
с окруженным стеной внутренним двором была навеяна буддистским искусством Гандхары. Но теперь ее можно было дорисовывать только мысленно. Наверх пагоды вели каменные ступеньки — к современной пристройке с двумя глубокими арками
по краям. Издалека арки казались похожими на глаза и превращали руины пагоды в голову слона с куском хобота, двумя свисающими до земли ушами и двумя маленькими глазками.
Я окинул взглядом строения восточного города, распластавшиеся на склоне напротив через реку с их хорошо сохранившейся круглоголовой пагодой. И вспомнил, что когда-то здесь жили
удивительные люди с плоскими головами. Их описывал побывавший в этих краях знаменитый монах Сюаньцзан, герой классического китайского романа “Путешествие на Запад”: “По местному
обычаю, когда родятся дети, их головы сжимают досками и уплощают”. А в 70-х годах прошлого века рядом с Пагодой западного
храма была раскопана древняя могила, в которой найден скелет
с плоским лбом, что подтверждает его записи.
Мы растолкали задремавшего водителя. Пора было садиться в машину и ехать на вокзал — нас ждал последний город нашего путешествия, Турфан. Денис уточнил у меня, во
сколько отходит наш поезд. Водитель и тут услыхал, о чем мы
говорим:
— Вы едете в Турфан?
— Да, отвезите нас, пожалуйста, на вокзал.
До вокзала доехали неожиданно быстро, так что еще оставалось время пообедать. Попросил водителя подкинуть нас в
какую-нибудь ближайшую лагманхану. Он с готовностью согласился.
— Спасибо, — сказал я, когда мы остановились, и попробовал рассчитаться.
— Нет, нет, ничего, я подожду, — улыбнулся предупредительный водитель.
В кафе я заказал лагман с курицей, а Денис, у которого побаливал живот, супчик. Официантка оказалась настоящей красавицей из восточных газелей — со стройной фигурой, тонкой белой кожей, губами цвета арбузной мякоти, большими черными
глазами и изящными черными бровями. Как писал Навои: “Эта
бровь — что свод михраба, — преклоненный, говорю!” При виде
нас она вся расцвела и не переставала улыбаться.

[243]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

Пока ждали еду, я заметил через открытую дверь, как к нашему водителю подъехала другая точно такая же белая “тойота
ярис”. Из нее вышел точно такой же опрятный водитель, они
уселись на корточки и долго что-то обсуждали. А потом другой
водитель передал нашему толстый отчет в белом файле.
Официантка подошла к нам и, ослепительно сверкнув глазами, попросила вместе сфотографироваться. Ну как можно было
отказать такой красотке? Ее подруга сфоткала на ее телефон
вначале меня с ней, потом ее с Денисом, потом нас всех троих
вместе. Девушка изучила то, что получилось, осталась чем-то недовольна и, смеясь, попросила заново перефотографироваться.
Второй раунд ее устроил. Я попросил переслать мне снимки.
Мы обменялись контактами в “WeChat”, и она прислала мне не
только эти снимки, но и себя в разных видах и позах. Позже я обнаружил, что она выложила наши фотографии в “WeChat”, и
очень удивился. Выходит, пишут неправду? Можно не только
спокойно общаться с иностранцами, но добавлять их в друзья и
выкладывать в открытый доступ совместные фотографии?
Полицейский-“таксист” выгрузил нас у вокзала, мы прошли
контроль и сели в поезд. Вагон на этот раз один в один походил
на наш плацкарт, только вместо двух полок с каждой стороны
отсека в нем было три. Нам достались средние. Денис, которому
совсем поплохело, в очередной раз сбегал в уборную и сразу же
уснул, а я взбудоражился от количества впечатлений и строчил
друзьям письма с рассказами о происходящем. Наконец телефон совсем разрядился, и пришлось спускаться вниз в поисках
розетки. Обнаружив ее в купе проводницы, я был уверен, что
она позволит мне, иностранцу, ею воспользоваться. Но не тут-то
было. Проводница принялась злобно орать:
— Нет тут никакой розетки!
Делать мне было нечего, я от безысходности продолжал
нелепые попытки ее уговорить. Даже попытался пробудить в
ней жалость, ноя, что без телефона не смогу отыскать гостиницу и мне с больным другом придется остаться на улице. Но
она повернулась ко мне спиной и вообще перестала обращать
на меня внимание. Все это очень сильно отличалось от привычного мне Южного Китая. Своей мрачностью и озлобленностью проводники, контролеры, полицейские и прочие служащие вызывали в памяти картины поездов из моего
советского детства. Появившаяся вторая проводница, сильно
моложе первой, сообщила, что я смогу найти розетку через
семь вагонов. Денис лежал с открытыми глазами и был красен, как кашгарский гранат, — у него явно поднялась температура и чудовищно болел живот. Видимо, он отравился, толь-

[244]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

ко непонятно чем — ведь питались мы вместе. Разве что украдкой схрумкал какой-нибудь немытый фрукт. Из лекарств
он пил только смекту и уверял, что с ним часто так бывает:
сейчас он опять заснет, через пару часов кризис пройдет и
ему станет лучше. Я переложил к нему на полку свой рюкзак и
отправился на поиски розетки.
Она нашлась в проходе дальнего купейного вагона. Чтобы
ею воспользоваться, пришлось стоять, вжавшись в стенку, но
меня все равно постоянно толкали пробегавшие туда-сюда
проводницы и полицейские, причем делали это как-то нарочито, норовя посильнее садануть плечом и выругаться. Но я
стоически держался и простоял так еще несколько часов, параллельно заряжая телефон и отправляя сообщения. Тут я обнаружил, что красавица-официантка удалила из блога все наши фото, а меня — из круга друзей. Это окончательно меня
взволновало, и я понял, что уже точно не смогу заснуть.
Вернулся в наш вагон. Застал Дениса сидящим на откидном стульчике в проходе и пьющим очередную смекту. Ему
действительно полегчало. Оставшуюся часть пути мы проболтали, обмениваясь мыслями об увиденном в поездке.
В Турфан прибыли уже ночью. Тут выяснилось то, что я
знал, но забыл, — вокзал находится в пятидесяти километрах
от города. Я подошел к стоявшему невдалеке такси, но таксист пропел знакомую песню — местное такси не имеет права
ездить на такие далекие расстояния. За нашими попутчиками
приезжали родственники на машинах, они кидали в багажник вещи и растворялись в темноте, а мы не знали, что делать. Группа вышедших из поезда совсем поредела, и мы стали подумывать, не заночевать ли где-нибудь прямо здесь или
пойти сдаться в отделение полиции на углу — пусть они нас
вывозят. Выдвинул же я теорию, что нужно нагружать полицейских общественно полезной работой.
Но тут из тьмы за нашими спинами вынырнул мужик, подошел уверенной походкой и предложил отвезти. Сказал, что
возьмет с нас подороже, чем обычно, но зато никого подсаживать не будет и мы доедем очень быстро. Я поначалу подумал,
что это очередной переодетый полицейский, но каска, валявшаяся сзади в машине, делала его похожим, скорее, на дружинника. А на мой прямой вопрос, кем он работает, ответил,
что занимается частным извозом. Мы ехали, действительно,
очень быстро, просто летели, причем по каким-то темным дорожкам в обход блокпостов. В Турфане нас ожидала так называемая пятизвездочная гостиница, причем практически пустая — стоила она дешевле всех предыдущих.

[245]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

Утром мы отправились в древний городок Яр, или Цзяохэ
по-китайски. Взяли обычное такси, благо, теперь он находится
практически в черте города. “Яр” переводится с уйгурского как
“обрыв” — город размещался на высоком плато в форме ивового
листка между двумя рукавами реки. Крутые тридцатиметровые
берега реки делали его почти неприступным, так что жителям
не понадобилось возводить крепостные стены. Построенный
во втором веке до н. э., изначально город был столицей государства Чеши. Про его обитателей мало что известно, разве что в
2008 году была раскопана могила шамана с голубыми глазами и
светлыми волосами, рядом с телом которого был найден почти
килограмм каннабиса. Это один из первых научно доказанных
случаев использования каннабиса в психоактивных целях. Впоследствии город стал резиденцией командующего округом
Цзяохэ, или Яр, в составе государства Гаочан (IV—VII века). В
640 году династия Тан основала в городе Яр протекторат Аньси,
превратив его в важный административный, военный, религиозный и транспортный центр, откуда империя контролировала
районы к югу от гор Тянь-Шаня и большую часть западных регионов. Затем он стал частью префектуры Сичжоу династии
Тан (VII—VII века) и Уйгурского буддистского идыкутства (IXXIII века). Город был разорен войсками Чагатайского улуса в
XIV веке. В 2014 году он был внесен в охранный список
ЮНЕСКО, но все равно продолжает разрушаться.
В кассе кроме билетов в сам город нам предложили еще билеты на минибас, подвозящий до его входных, южных, ворот.
Я подумал, что это туристический развод, и отказался. Мы же
не китайские туристы, чтобы на автобусиках разъезжать, а заядлые походники! Пойдем пешком, вряд ли это далеко. Сделали
мы это зря — оказалось, что предстоит идти несколько километров по шоссе под лучами жаркого солнца. Чтобы не выглядеть настолько тупо в собственных глазах, решили пойти другой дорогой — спуститься по тропе в небольшую деревню и
срезать путь через долину реки.
Деревня оказалась прекрасной — окруженной пирамидальными тополями и виноградниками, с увитыми виноградными
лозами большими тенистыми дворами и топчанами под навесами и москитными сетками. Вышли к реке через естественную
арку, образованную согнутым стволом великанского дерева.
Паче чаяния обнаружилось, что перейти через нее не так-то
просто — река, широкая весной, хоть сейчас и обмелела и превратилась в ручеек, но не настолько узкий, чтобы через него
можно было перепрыгнуть. Пришлось разуваться и переходить
вброд. На той стороне, за тополиной аллеей, возвышалась от-

[246]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

весная стена. Я тыркнулся было вправо — неудачно, дорожка
вверх нашлась за поворотом слева. На вершине нас ждало старинное мусульманское кладбище. Я подошел к мавзолею с двумя нишами в стене и круглым куполом, стоявшему на краю обрыва. Внизу за ним виднелась река, разливавшаяся в озеро
правее перед плотиной, за ней утес на другом берегу с гробницами и куполами такого же кладбища. Слева от нас тянулся высокий сетчатый забор с камерами наблюдения, мы пошли вперед по песчаной дороге к следующему кладбищу. Склон перед
нами перескочил крупный заяц. Я подумал, что это, пожалуй,
лучшая прогулка в нашем путешествии — никаких тебе не то что
полицейских, но вообще людей, мы идем абсолютно одни, в
полной тишине, возвышаясь над деревьями, рекой, деревней,
будто парим под голубым небом. И тут выяснилось, что мы совершили ошибку. Дорога вдоль утеса заворачивала налево, а
древний город, поистине необъятный, раскинувшийся на пару
километров в длину, нарисовался внизу справа. Чтобы попасть
в него, надо было спускаться с обрыва, и было неясно, сумеем
ли мы это сделать. Мы дошли до следующего кладбища, под ним
виднелась еще одна деревня. “Раз люди из нее поднимаются на
кладбище, то и у нас получится спуститься”, — рассудили мы и
отважно поползли вниз, цепляясь за ветки и сухие камни, оказавшиеся, впрочем, глыбами песка, то и дело рассыпающимися
под моим весом. Я продрал дыру на заднем кармане, но удачно
съехал к глядящей на меня в полном недоумении козе — словно
на джинна из глиняного кувшина, чьи осколки усеяли склон.
Коза побежала жаловаться на меня маленькой чумазой девочке,
а я вынырнул на шоссе и пошел по нему как ни в чем не бывало — будто с самого начала на нем и стоял.
Буквально через несколько метров дорога вывела к воротам в древний город Яр. Контролер проверил билеты и поприветствовал нас по-русски. Оказалось, он тоже учил русский язык в Урумчи.
— Вы китаец? — поинтересовался я.
— Нет, дунганин, — ответил он, почему-то понизив голос
и, как мне показалось, с чуть виноватой интонацией.
Мы вошли в ворота и двинулись вперед по центральной
улице. От обеих ее сторон ответвлялись переулки, там тоже
стояли дома, вернее, их останки. Из-за размахов земляного города ощущение было очень странным, как будто эти выросшие из почвы, причудливой формы дома всегда и были такими диковинными, инопланетными — комками и глыбами
желтой глины без крыш, окон, дверей, — и населяли их такие
же диковинные, инопланетные люди.

[247]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

Древний город был возведен из сжатой лессовой почвы
пустыни. Жители вгрызались в почву, трамбовали ее, строили
из нее надземные комнаты, а из образовавшихся в результате
копания пещер создавали подземные жилища. Подземные помещения были прохладными, обеспечивая защиту от палящих
солнечных лучей летом и сильного ветра зимой. Помещения
над землей использовались в качестве гостиных и кухонь.
Через район жилых домов дорога привела к прямоугольному Южному буддистскому храму и повернула дальше вдоль его
восточной стены. Слева мы увидели Большую центральную пагоду — два квадрата, лежащих один на другом. Более широкое
основание пагоды представляет собой глинобитное строение
четырехметровой высоты. Тело пагоды, на полтора-два метра
уже него — полое сооружение из глины и саманного кирпича.
Наконец дорога уперлась в величественный, похожий на
крепость, Большой буддистский храм. Его развалины длиной
восемьдесят метров и шириной шестьдесят состоят из большого зала, внутреннего двора, окруженного рядом монашеских келий, внутренних стен и оснований двух пагод, расположенных
симметрично — на востоке и западе двора. К большому залу с
восточной и западной сторон тоже примыкают монашеские дома. Похожая на колонну квадратная пагода с вырезанными на
фасадах двадцатью восемью нишами возвышается в центре
большого зала.
Выйдя из храма, мы не заметили дорожки, ведущей вдоль
его западной стены к стоявшему в отдалении, посреди волнистой пустыни, Северо-западному буддистскому храму, а повернули направо и по параллельной улице дошли до Северовосточного буддистского храма. Здесь сохранились пара
колонноподобных пагод трехметровой высоты, главный зал
и боковые дворы. Проход шел между пагод, возведенных на
расстоянии пяти метров друг от друга, и подводил к главному
залу, длиной пятьдесят метров и шириной шестнадцать с половиной. В центре главного зала сохранилась еще одна квадратная пагода, высотой почти два метра.
Дорожка проходила через храм и вела дальше к Лесу ступ. В
центре “леса” возвышается главная, восьмиметровая, Ваджрасана-пагода. Похожая на перевернутую букву “Т”, она по форме
напоминает знаменитую пагоду в индийском храме Бодх-Гая.
Вокруг нее находится сто маленьких пагод, поделенных на четыре сектора, по двадцать пять пагод в каждом. Предполагается, что Лес ступ был построен в V веке как кладбище монахов.
Здесь мы повернули назад из храмового района к жилому,
административному и складскому районам. Поднялись на

[248]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

смотровую площадку и последний раз окинули сверху взглядом уходящую до горизонта армию домов, будто выстроившуюся в боевом порядке и навсегда застывшую. По деревянным ступенькам спустились во внутренний двор остатков
правительственного здания с комнатами-пещерами и подземными коридорами. И вышли к воротам. Решив больше не выпендриваться, обратно подъехали на минибасе.
Я хотел еще успеть посмотреть другой древний город, Гаочан, который находился сильно дальше от Турфана — в тридцати
километрах. Я читал, что он сохранился гораздо хуже, чем Цзяохэ, и уступает ему по красоте, но все равно было жалко его пропустить — ведь Гаочан (по-уйгурски Кочо) был столицей Уйгурского буддистского идыкутства. Первые сведения о нем
относятся к династии Хань (206 до н. э. — 220 н. э.), когда в Гаочане располагался китайский гарнизон. С 460 года он стал независимым королевством. Жители Гаочана были по большей части
потомками китайских колонистов, но среди них имелись и некитайцы, такие как индоиранские согдийцы. Население в основном исповедывало буддизм, но были и приверженцы манихейства и зороастризма. После распада Уйгурского каганата в 840 году
его захватили переселившиеся сюда уйгуры и превратили в столицу своего государства. Он был разрушен армией хана Могулистана Хизр-Ходжи в 1390 году. Академик-географ и писатель-фантаст Владимир Афанасьевич Обручев в повести “В дебрях
Центральной Азии. Записки кладоискателя” описывает, как участвовал в раскопках Гаочана в составе немецкой экспедиции. Местные жители-мусульмане полностью позабыли, что буддистские
храмы построены их предками, и относились к развалинам без
всякого пиетета. “Статуи божеств были большею частью разбиты, без голов и часто без всей верхней половины туловища, а
иногда и без ног. Штукатурка, на которой когда-то были нарисованы фрески, во многих комнатах и нишах отсутствовала, отвалилась или искрошилась от времени или была отбита таранчами
в качестве удобрения для полей. Таранчи растащили также много кирпича из развалин в качестве готового материала для своих
домиков. Поэтому уцелевшие фрески представляли только обрывки; целые встречались очень редко”.
Мы подошли к кучковавшимся на площадке таксистам. Один
из них, как мне показалось, лет на десять старше нас, тут же вызвался нас отвезти в Гаочан. После долгой дороги и жары забраться в машину и развалиться на мягком сиденье было настоящим наслаждением. Разговорились с водителем. Он рассказал,
что у него трое детей, я за Дениса похвастался, что у него больше — пятеро. Заметив валявшееся у ручки передач водительское

[249]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

удостоверение, я показал свое и сказал, что тоже вожу в Китае машину. Мы сравнили их, и выяснилось, что он на три года моложе. Тут я выучил новое уйгурское слово “права”. Каждый раз при
разговоре с водителем я щеголял большим запасом уйгурских
слов — километр, машина, вокзал, билета, аптобус, вилисипед,
кепка, шапка, сумка, попайка (фуфайка), истакан, чай, апельсин,
пива. После чего сообщал, что в русском языке они звучат так же.
Делал я это с хитрой целью — если у нас столько общих слов, то,
значит, и языки близкие, а если языки близкие, то выходит, что
и народы родственные. После этой, как я полагал, благой лжи, на
правах родни я пытался выведать что-нибудь про окружающую
обстановку. Но, как правило, словами все и заканчивалось. Если
я спрашивал у водителя, как ему живется, он отвечал — хорошо.
А если удивлялся, что вокруг много полиции, то сразу же замолкал. Денис резонно считал, что всему виной то, что я иностранец. Мешал языковой барьер. И он был прав в том смысле, что
моего словарного запаса явно не хватало, чтобы говорить намеками или кодовыми словами. А вести прямую и откровенную беседу с иностранцем никто из водителей желанием не горел.
За окном проносились абрикосовые сады, виноградники и
бахчи дынь. Проехали Пылающее ущелье в ярко-красных горах
и свернули в большую деревню с несколькими мечетями и двухэтажными саманными домами, вторые этажи которых с ажурными каменными решетками вместо стен служили сушильнями
винограда, развешанного на деревянных вешалках. Перед каждым поворотом водитель неуверенно притормаживал, а в какойто момент и вовсе свернул не туда. Тут выяснилось, что он не
обучен грамоте и не умеет читать надписи на указателях ни покитайски, ни по-уйгурски. Мне пришлось выступать в роли гида
и говорить ему, куда повернуть.
У входа в Гаочан красовался памятник монаху Сюаньцзану,
отважно шагающему вперед с левой рукой, сложенной в буддистском жесте, зажатым в правой руке копьем, и котомкой и шляпой за плечами. Надпись на памятнике сообщала, что Сюаньцзан объяснял древние буддистские работы в Гаочане и стал
братом по мечу его короля Цюй Вэньтая. На самом деле, не все
было так гладко в их отношениях. Цюй Вэньтай, действительно,
настолько проникся к Сюаньцзану, что не хотел его отпускать
от себя. Так что Сюаньцзану, твердо намеревавшемуся идти в
Индию за сутрами, пришлось даже объявить голодовку. В итоге
компромисс был достигнут — Сюаньцзан согласился продлить
свое пребывание в Гаочане на месяц. Король приказал соорудить для лекций Сюаньцзана большую палатку, в которую могло
вместиться триста молящихся. Каждый день король сопровож-

[250]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

дал монаха на кафедру и, преклонив колена, служил своеобразной подставкой, чтобы помочь монаху взобраться в его кресло.
Когда Сюаньцзан все же собрался уехать, Цюй Вэньтай проводил его с невиданными почестями. Он одарил его тридцатью
монашескими платьями, теплой одеждой и выделил четырех сопровождающих. Также он выдал ему средства, чтобы покрыть
дорожные расходы, — сто унций золота, тридцать тысяч серебряных монет, пятьсот рулонов шелковой и сатиновой одежды.
Чтобы везти весь этот груз, потребовалось тридцать лошадей и
двадцать пять носильщиков. Кроме того, король написал рекомендательные письма двадцати четырем главам государств, которые собирался посетить Сюаньцзан на своем пути, и прикрепил к каждому из них рулон прекрасного шелка. А влиятельному
хану западных тюрков, к которому Сюаньцзан направлялся после Гаочана, послал отдельные дары — пятьсот рулонов шелка и
две повозки сухофруктов и прочих сладостей. Облагодетельствованный монах Сюаньцзан счастливо добрался до заветной
Индии, король же Цюй Вэньтай через несколько лет после его
отъезда плохо кончил. Он пошел против танского императора,
грабя союзные ему города, а когда узнал, что к Гаочану подходит
огромная армия врага, умер от апоплексического удара.
Вход на территорию города предварял музей с небольшой
экспозицией, посвященной развитию зороастризма, манихейства, несторианства, буддизма и ислама в Кочо. Здесь на доске
позора в числе расхитителей буддистских ценностей я увидел
не только фотографии и имена немцев Лекока и Грюнведеля,
англичанина Стейна, японцев Отани Кодзуя, Тэссина Ватанабэ и Дзуитё Татибаны, но и хорошо известные мне фамилии
революционера-народника, создателя этнографического отдела Русского музея, Дмитрия Клеменца и кадета, министра просвещения Временного правительства, российского и советского академика Сергея Ольденбурга. Оказалось, у нас они
считаются учеными, а здесь фигурируют в качестве грабителей и преступников. Про Грюнведеля было сказано, что он
возглавлял две экспедиции в Кочо и соседние пещеры Безеклик, в первую украл сорок шесть коробок культурных реликвий, а во вторую — сто восемнадцать весом от семидесяти пяти
до восьмидесяти килограммов. Лекок украл сто три коробки.
Участники российской экспедиции Клеменца жестоко расхищали ценности, срезали большое количество настенных фресок и вывезли десятки тысяч документов на китайском, уйгурском и санскритском языках. Ольденбург, как и Клеменц,
расхитил много культурных реликвий. В результате действий
всех этих людей Кочо пережил беспрецедентную катастрофу.

[251]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

Устав после карабкания по горам вокруг Цзяохэ, мы решили больше не играть в походников, а подъехать к городу на минибасе. Да и время было позднее, сотрудники явно спешили
уйти с работы и всех поторапливали. “Всех”, впрочем, это
громко сказано — кроме нас в минибасе оказалась всего одна
китайская пара. Минибас не только подвез нас к воротам, но и
повез по самому городу, делая лишь редкие остановки — так
что мы, действительно, превратились в самых настоящих китайских туристов. В Кочо, и в самом деле, мало что сохранилось — он представлял собой ровное поле с кое-где выступающими над ним обломками зданий. Первую остановку мы
сделали у Юго-восточного малого храма. Он состоит из двух
частей — небольшой изящной пагоды с круглым основанием,
чуть сужающейся кверху, и прямоугольной пристройки с заметными следами реставрации. От тела пагоды уцелели три
яруса, выполненные в виде рядов трапециевидных арок, в основном закрытых, но некоторых с нишами, каждая из которых
немного отступает вглубь от другой. Посетители не позабыли
вырезать на стенах свои имена большими буквами: “Али Нияз
Курбан”. Храм датирован XII—XIII веками, то есть периодом
Уйгурского буддистского идыкутства. Мы обошли вокруг него
и поехали дальше.
Следующая остановка была у длинной прямоугольной стены здания четырехметровой высоты, ничем не примечательной, кроме остатков арки с восточной стороны. Дальше мы остановились у так называемой ханской крепости, за стеной
которой высится пятнадцатиметровая колонна пагоды, окруженная остатками строений — предположительно дворца, жилых домов и буддистского храма. Больше всего мне запомнились два могучих обломка, видневшиеся над стеной какого-то
строения, один побольше, другой поменьше — они напоминали две целующиеся головы, мужскую и женскую.
Последняя остановка была у Юго-западного большого буддистского храма. Во дворе за его стеной справа мы увидели
квадратный молельный зал с двухъярусной купольной крышей, издалека похожей на летающую тарелку. Прямо находился главный зал с широкой квадратной колонной пагоды в
центре. Наверху ее южной стороны — три ряда ниш с еле различимыми контурами буддистских нимбов.
Сидевший на ковре у входа в храм пожилой музыкант в черной тюбетейке с узорами цветов исполнял на дутаре уйгурские
мелодии в ожидании денег. При виде нас с Денисом он сыграл
антифашистский гимн “Белла чао”, так что нам не оставалось
ничего другого как раскошелиться.

[252]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Солнце заходило, горы за уходящей к горизонту стеной города стали бурыми, и пейзаж с простирающимися до стены руинами показался мне невероятно красивым. Я разглядел вдали у стены зеленый купол мечети и два минарета с геометрическими
узорами. Попросил водителя к ней подвезти, но он лишь улыбнулся, сказал, что дорога туда закрыта, и покатил нас к выходу.
Вот и все, пожалуй, что осталось от великолепия пятидесяти буддистских храмов, обнаруженных здесь сунским послом Ван Яньдэ. Достигнув Кочо в 984 году, он писал: “В этой
стране нет бедных; всем, кому не хватает еды, предоставляется государственная помощь. Люди доживают до преклонного
возраста, как правило, более ста лет. Никто не умирает молодым”. Эх, куда канули те времена!
В Турфан мы вернулись уже в темноте. Я хотел, чтобы таксист подбросил нас к знаменитому минарету Эмина, но ему по
видеосвязи звонил голодный сын и плакал, так что он высадил
нас на площади в центре и поспешил домой. Пришлось ловить
другое такси. Водитель очень удивился, что мы хотим туда ехать:
— Там же темно и никого нет.
Но я настаивал на своем. Он привез нас в какую-то взаправду кромешную тьму.
— Вот видите, я же говорил, — показал он рукой за окно, —
людей нет. Адемлар йок.
Но мы все равно вышли из машины с независимым видом.
Вскоре тьма рассеялась светом фонаря. Пожилой охранник в
костюме, тюбетейке и с красной повязкой сидел на стуле перед синей будкой. Он смотрел телевизор и нас не заметил. По
обеим сторонам дороги тянулись виноградники. Мы подошли к каменной ограде с воротами, двумя башенками и красным флагом. За оградой чернел силуэт минарета, сужающегося кверху и похожего на указательный палец. Разглядели на
стене табличку с ценами — днем минарет работал как музей.
Денис возжелал завтра сюда вернуться и побывать внутри.
На обратном пути зашли поужинать в лагманхану с висевшими на стенах музыкальными инструментами. За соседним
столом сидел мрачный мужчина, один в один похожий на карлика Тириона из “Игры престолов”. За другим столом две семейные пары толстых турфанцев пили пиво и заказывали все
новые и новые блюда. Мы решили прогуляться и дойти до дома пешком. Выйдя на улицу, увидели дорожный указатель
“‘Фольклорный Сад Кяриз’ — 3,7 км, мусульманские исторические и культурные кварталы — 3 км”. Денис давно мечтал ознакомиться с кяризами — местной ирригационной системой, сетью подземных ходов изрезавшей пустыню Такла-Макан. Так

[253]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

что план на завтра был готов — с утра посетить минарет, потом
музей кяриза, а затем прогуляться по Старому городу. А после
обеда мы уже должны были уезжать в Урумчи.
Из сверкающих разноцветными огнями кафе доносилась
музыка. В нескольких из них подряд справляли свадьбы с вином и шампанским. Разодетые люди кружились в танце. На заборах были нарисованы полудетские картинки — добрые милиционеры обучали грамоте отсталых бородатых басмачей.
На углу с площадью пьяный уйгур в белой рубашке и черных
брюках бил морду другому из-за скучавшей рядом красавицы.
Полицейские, дежурившие в машине поблизости, не обращали на происходящее ровным счетом никакого внимания. Наверное, это то, чего они и добивались, — наружная реклама алкоголя висела повсюду, даже при выходе на посадку в
аэропортах, и занимала, пожалуй, второе место по количеству
после портретов Си Цзиньпина.
Утром мы, как и собирались, подъехали к минарету. Поначалу никого, кроме нас, не было, но пока занимались покупкой билетов, появился автобус туристов. Так что пришлось поспешить,
чтобы их опередить. Эмин Ходжа, в честь которого назван минарет, был самым известным уйгурским коллаборационистом. Он
участвовал в подавлении джунгарского восстания, за что император пожаловал его наследственным титулом правителя Турфана.
Цилиндрический минарет высотой сорок четыре метра построен в 1777 году из сырцового кирпича и украшен разными геометрическими фигурами. Я засмотрелся на них, по небу двигались
легкие, почти прозрачные облака, и в какой-то момент мне начало казаться, что и узоры ожили, плывут в медленном танце, будто вращаясь по кругу в разные стороны, переходят друг в друга
треугольники, квадраты, ромбы, волны, цветы...
Мы зашли в прилегающую к минарету мечеть с деревянными колоннами и арками, нишами вдоль стен и коврами на
полу. За минаретом лежало кладбище с ровными рядами глиняных круглых и полукруглых саркофагов песчаного цвета. У
края кладбища — пара мавзолеев с видневшимися внутри белыми платками на саркофагах. Мы обошли вокруг минарета и
увидели древний глиняный колодец с похожим на рог деревянным рычагом, примотанным к деревянному барабану. Денис швырнул внутрь колодца камешек, через пару секунд мы
услышали гулкий удар — воды в нем не было.
По увитой виноградом длинной галерее направились к воротам. Выходя, я еще раз окинул взглядом минарет. При дневном свете он еще больше напоминал указующий в небо перст —
я даже разглядел ноготок между двумя нишами наверху.

[254]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

Переместились к музею кяриза. Общий принцип строительства кяриза таков: в местах подповерхностного стока снеговой воды на горе нужно найти источник воды и выкопать
скважины различной глубины через определенный интервал, а затем через дно скважин прорубить штольню в соответствии с рельефом местности, чтобы соединить скважины и
подвести к ним поток воды. Водоотвод штольни соединен с
открытым каналом для вывода подземных вод в поля. Кому
принадлежит честь изобретения кяризов — окутано туманом.
Иранские ученые говорят, что Китай позаимствовал идею кяриза у запада во время Шелкового пути, китайские ученые
уверяют, что Запад почерпнул эту идею у Китая. В Иране существует больше двадцати тысяч кяризов, в Китае более двух
тысяч, так что, скорее всего, в Иране они появились раньше.
Мы спустились в штольню и по узкому, петляющему пещерному коридору кяриза пошли вперед. Под нашими ногами журчал ручеек, укрытый стеклом. Этот кяриз называется
Синьчэн Симэнь, он был прорыт в 1200 году. Его длина — четыре с половиной километра, он состоит из ста восьмидесяти шахт, и глубина первой шахты шестьдесят два метра. Его
вода питает жителей семи деревень.
Каждый кяриз включает в себя пять частей — шахту, штольню, водоотвод, открытый канал и плотину. Штольня — наиболее
важная компонента в структуре кяриза. Ее ширина обычно 50—
60 см, а высота — 150—160 см. Она имеет арочную форму, с прямыми стенами и полукруглой крышей. Самая длинная штольня
достигает двадцати пяти километров. При строительстве штолен использовали масляные лампы. Их вешали на стены через
каждые два-три метра. Если штольня получалась прямой, то лампы висели на одной линии, и копатель, оборачиваясь, мог видеть
только одну из них. Если он видел сразу две или три лампы, это
значило, что он отклонился. Тогда ему приходилось переделывать работу. Во время копания штолен через шахты наверх поднималась земля, также шахты использовались для освещения и
вентиляции, и служили своеобразными лифтами для самих копателей и доставки им необходимых инструментов и продуктов.
Глубина шахты может достигать ста метров, расстояние между
ними варьируется от тридцати до семидесяти метров. Открытый или отводной канал — это участок от водоотвода кяриза до
плотины или водохранилища. Он служит для доставки воды от
водоотвода к дамбе или прямо к сельским полям. Чтобы снизить
риск выпаривания или засыпания песком, длина открытого канала обычно не превышает нескольких сотен метров. Вода из него используется для питья, мытья и готовки. Летом температура

[255]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

воздуха в Турфане, этом самом жарком месте Китая, доходит до
пятидесяти градусов по Цельсию, а температура земли — до девяноста градусов, и она превращается в раскаленную сковородку. В
прежние времена укрыться от жары можно было только в кяризе. Жители забирались в штольню, отдыхали на берегах подземного канала и устраивали там пикники.
Мы поднялись из кяриза в виноградную аллею, где танцовщица под навесом развлекала туристов, а услужливый дехканин
нарезал им арбузы и дыни, и пошли в сторону исторического
квартала. Переулок заворачивал в махаллю около очередной
полудетской картинки на заборе, на которой была изображена
веселая девушка в тюбетейке и с голыми ногами, танцующая
около веселого парня под красным флагом, а грустная девушка
в парандже смотрела на грустных парней за решеткой. Здесь в
махалле находились и вправду совсем древние саманные мазанки с островерхими коньками боковых стен ворот, облупившейся глиной и потрескавшимися деревянными дверями. На некоторых были даже таблички, что они являются выдающимися
памятниками истории и культуры и находятся под охраной государства.
Постепенно мы дошли до дома, из-за стены которого выглядывал круглый купол мечети с тремя шариками разного размера и пять минаретов, увенчанных полумесяцами. Вскоре показался и сам вход в мечеть. Мы попытались в нее войти, но нас
остановили дюжие привратники. Их было человек пять, при
этом достаточно светского вида, без тюбетеек и с красными повязками на рукавах. Мне даже показалось, что среди них были
не уйгуры, а ханьцы. Зоркий Денис разглядел лежавший у входа толстый кондуит, куда, по его мнению, записывали всех входящих. Мы прошли чуть дальше, и я несколько раз сфотографировал купол за стеной. Один из охранников вышел на середину
переулка и следил за нами, пока мы не дошли до угла. Мы свернули налево и еще раз налево, вышли на большую улицу, ведущую к музею кяриза, и решили с этой стороны подойти к мечети. Я даже успел сделать издалека символичный, как мне
показалось, снимок — купол мечети в левом верхнем углу и примыкающее к ней здание полиции с зубчатой крышей, похожей
на стену крепости, в правом нижнем углу. И тут же подъехал на
машине сам полицейский.
— Что это вы там фотографировали? — Он показал на переулок. — Мечеть?
Ну вот, всего один день мы прожили без полицейских допросов. Я тут же вспомнил хотанского “деда”. Выходит, он не
был сумасшедшим. Просто здесь принято следить и вызывать

[256]

Документальная проза

ИЛ 7/2022

полицию, завидев подозрительного иностранца, который
бродит по переулкам и фотографирует мечети.
— Нет, что вы.
— А что вы здесь делаете?
— Вот вышли из музея кяриза, ищем, где бы поесть.
— Покажите билеты в музей.
На этот раз пришлось показывать всё — билеты на поезда
сюда и дальше, бронь гостиницы, билеты в музеи. Полицейский даже сфотографировал не одну или две, а все страницы
паспорта. Но на этом не успокоился:
— А теперь давайте телефон.
Я уж было подумал, что опять лишусь фотографий, но его
сбил с толку внезапно появившийся начальник в штатском с
мелкой нашивкой “полиция” на футболке. При нем первый полицейский стушевался и затих.
— Вы что тут?
— Да вот из музея вышли, лагманхану ищем.
— Ничего не фотографировали?
— Нет, что вы, зачем нам фотографировать. Нам бы поесть.
— Сейчас узнаю, где можно поесть.
Начальник отошел в сторону и принялся кому-то названивать. Я немного удивился — зачем звонить по телефону,
чтобы узнать, где дают еду, когда тут забегаловки на каждом
углу.
— Так, — вернулся начальник, — сейчас мы посадим вас в
такси, вас отвезут ко второму музею кяриза поесть, а потом то
же такси доставит вас на вокзал. Хорошо?
— Хорошо! — радостно ответил я. — Спасибо большое!
Все-таки мой метод давать полицейским задания и нагружать полезной работой перестал действовать. В наш последний день в Синьцзяне нас высылают из города.
Полицейские остановили такси, водитель от испуга был ни
жив ни мертв. Второй музей кяриза был на полпути к вокзалу.
Но я все равно недоумевал, зачем нас было отправлять именно
туда. Вряд ли полицейский решил, что мы такие любители кяризов — нам же не предлагалось его посетить. Может быть, они
подумали, что это туристическое место и потому самое безопасное, куда нас можно отпустить.
Я подумал, что правду, наверное, рассказывал Садриддин.
Нас-то просто из города выдворяют. А племянника его жены
посадили на три года — только за то, что у него в телефоне нашли фотографию мечети. Словоохотливая хозяйка, принеся
нам по лагману, уселась к нам за столик поболтать. Я не выдержал и рассказал про происшествие:

[257]
ИЛ 7/2022

Илья Фальковский. По следам Бурхана Шахиди, или Синьцзян 50 лет спустя

— Почему нельзя фотографировать мечеть?
— Я не смею говорить об этом, — сказала хозяйка и прекратила разговор.
А к лагманхане подъехала машина, из нее вышли четыре
крепыша китайца со стрижками бобриком и массивными
шеями. Они уселись за ближайший к нам столик — при таком
соседстве и не побеседуешь.
— Вы русские? — спросил один из них, услышав нашу
речь. — Я учил русский язык в Урумчи.
Остальные не проявили к нам никакого интереса и продолжали сидеть с такими же мрачными лицами в ожидании
блюд. Один лишь неожиданно обнажил живот и похлопал себя по нему. “Вот они, новые хозяева жизни, развалились напротив входа в древний уйгурский кяриз”, — подумалось мне.
Скорый поезд за пятьдесят минут донес нас в Урумчи. Происшествий больше не было, разве что полицейские записали
наши данные при выходе с вокзала да при подъезде к аэропорту на блокпосту проверили паспорта. У входа в аэропорт дежурил огромный броневик. Его окружали солдаты с автоматами.
Но мне он уже показался обычной частью пейзажа.
В самолете мне вспомнилась одна уйгурская сказка о свободе.
Дочь падишаха выткала ковер с узором-загадкой и повесила его
на воротах дворца. Она сказала отцу, что на ковре загадано ее желание. И она выйдет замуж за того, кто отгадает его и исполнит.
Падишах согласился с требованием дочери. Шли месяцы, многие смельчаки пытали счастье, но никому не удавалось отгадать
загадку. И вот однажды во дворец пришел бедный парень с далеких гор. Он сказал, что на ткани изображена высокая гора, в ней
пещера, а в пещере притаилась жар-птица. Дочь падишаха подтвердила, что это на самом деле так. Парень попросил дать ему
рубин, украшавший ее прическу, и отправился за жар-птицей. Он
перешел пустыню. Когда его одолевала жажда, он ударял рубином о землю. Песок расступался, и на поверхность выходила вода. Потом парень углубился в горы. Он ударял рубином о деревья, и на них вырастали сочные фруктовые плоды. Парень
срывал плоды и шел дальше. Наконец он достиг пещеры, где укрывалась жар-птица. Пещеру охраняло страшное одноглазое чудовище. С диким ревом оно бросилось на парня. Он достал из
кармана рубин, вспыхнувший ярким красным светом. Ослепил
им чудовище. Из глаз чудовища потоком хлынули слезы. Жалобно скуля, оно принялось их утирать. Парень ворвался в пещеру.
Заметил в глубине тусклое свечение. Побежал на него. Жар-птица мирно дремала в углу. Ее перья излучали блеклый свет. Со стен
тихо капала вода. Парень схватил птицу и был таков.

[258]
ИЛ 7/2022

Но когда он доставил жар-птицу падишаху, тот чуть не
лопнул от злости. Ему не хотелось выдавать дочь замуж за бедняка. Он придумал ему новое задание — за ночь очистить все
пятьдесят бассейнов своего дворца. Вода в них заилилась и
стала мутной. Парень присел на берег одного из бассейнов,
не зная, что и делать. Его одолевали горькие думы. И тут перед ним внезапно появилась дочь падишаха. “Ты забыл про
рубин, — сказала она. — Рубин — это наша вера”. Он окунул рубин в воду, и вода в тот же миг стала чистой. К утренней молитве все пятьдесят бассейнов блестели зеркальной водой.
Но падишах разгневался пуще прежнего. Он велел отобрать у
парня рубин. И придумал ему невыполнимые задания, чтобы не
сдержать свое обещание. Пусть тот сделает так, чтобы в виноградниках к завтрашней свадьбе созрел виноград. А на деревьях поспели персики. Чтобы из коконов шелкопряда появились ткани,
а из них наряды. Чтобы, раз после свадьбы дочь уйдет из дворца,
ее павлины превратились в быстрых лошадей. Чтобы ненужные
больше падишаху служанки дочери превратились в могучих воинов. Чтобы сам он стал таким же молодым, как жених. Ночью парень опять сидел на берегу бассейна и горевал. Дочь падишаха
выбралась тайком из своей опочивальни, прокралась мимо дремавших стражников и появилась перед ним. На плече у нее сидела жар-птица, под мышкой был свернут ковер. “Бежим, — сказала
она. — У нас нет другого выхода”. — “Но куда бежать? — спросил парень. — Нас везде найдут”. — “Ты забыл про жар-птицу, — сказала
принцесса. — Жар-птица — это наша свобода”.
Они вывели двух лошадей из конюшни падишаха и вскочили
на них. Но к утру лошади выбились из сил. Падишах с людьми
настигли их. “Стой!” — кричал падишах дочери. “Ты не человек
чести, — отвечала ему она. — Честь дороже всего”. Жар-птица
распахнула крылья, парень с девушкой схватили ее за хвост и
взмыли высоко в небо. Падишах был в таком гневе, что не хотел
пощадить и родную дочь. Он приказал осыпать беглецов стрелами. Но его дочь развернула ковер, и воины перестали их видеть.
Они словно растворились в небе. От них остался лишь луч света.
Больше их никто никогда не видел.
“Где теперь эта жар-птица?” — спрашивал себя я.
В Гуанчжоу я еще долго озирался по сторонам в поисках
пунктов досмотра и блокпостов и удивлялся, что их здесь нет.
А по ночам мне продолжали сниться полицейские, задающие
миллион вопросов. И это творилось со мной, иностранцем,
после не слишком продолжительного визита. А что же в головах и душах местных жителей, которые годами находятся в
гораздо худших условиях?

Переперевод

Джеймс Джойс
Стихи из книги
“Камерная музыка ”
Перевод с английского и вступление Андрея Деменюка

Конечно, я догадывался, что стихотворения из сборника “Камерная музыка” Джеймса Джойса, изданного впервые в 1907 году, неоднократно переводились на русский язык. Но я никогда не читал их и собственные переводы делал исключительно из поэтического любопытства и для языковой
практики. Случилось это уже довольно давно...
Однажды я узнал, что Джеймс Джойс, автор романа “Улисс”, который я
с большим изумлением прочел еще в молодости в “Иностранной литературе”, писал и стихи. Как известно, поэты нередко весьма скептически относятся к стихотворным опытам прозаиков. И мне стало любопытно, что за
стихи мог написать человек, прозаические тексты которого столь невероятно необычны. Кроме того, меня как поэта подкупило в “Камерной музыке” авторское двоякое отношение к этим стихам. Джеймс Джойс в письме
брату писал: “Мне не нравится книга, но мне бы хотелось, чтобы она была
напечатана... Это книга молодого человека... Это вовсе не книга любовных
стихов... Но некоторые из них достаточно хороши, чтобы их можно было
положить на музыку... Кроме того, они не претенциозны и обладают изяществом”. В этих словах легко узнавалось знакомое всем поэтам чувство
незащищенности. Прозаик всегда может укрыться за текстом, сохраняя отстраненность в отношениях с читателем. Поэт же, в силу особенностей
жанра, проявляет свои чувства и мысли прямо, явно и непосредственно,
ему невозможно спрятаться за баррикадой слов и поэтому он всегда уязвим. И действительно, стихи Джойса оказались именно стихами поэта, искреннего, эмоционального и по-юношески неуверенного. Я не литературный переводчик, но мне очень захотелось попробовать услышать голос
Джойса на русском — так, словно он один из моих друзей, молодых поэтов.
Несмотря на мнение самого Джойса, на мой взгляд, тридцать шесть стихотворений “Камерной музыки” составляют вполне законченную повесть в
стихах о первой любви, бесстрашно разделенного с читателем личного сокровенного опыта, близкого и понятного любому молодому человеку и
обычно хранимого в памяти всю последующую жизнь.

© Андрей Деменюк. Перевод, вступление, 2022

[259]
ИЛ 7/2022

II

[260]
ИЛ 7/2022

Теней вечерних аметист
Синеет все быстрей.
И красит фосфором фонарь
Деревья вдоль аллей.
Она. И старенький рояль.
То сдержан, то игрив,
По желтым клавишам бежит
За пальцами мотив.
Мечтательный и строгий взгляд...
Повернут нотный лист...
И сумрак стал еще синей
С отливом в аметист.

IV
Когда унылым небосклоном
Звезда унылая бредет,
Услышь того, кто вечер сонный
Нарушил песней у ворот.
Тебя увидеть он пришел!
И песнь его нежна как шелк!
Оставь ты грезы, наконец,
Когда певец в ночи взывает!
И не гадай — кто сей певец,
Чья песня в сердце проникает?
Узнаешь ты из песни той,
Что это я твой гость ночной!

Переперевод

V
Явись, виденье!
О Златовласка!
Я слышу пенье.
Твой голос ласков.
Закрыта сказка —
Забросив чтенье,
Смотрю на пляску
Огня и тени.
Прочь эти стены!
Прочь эти строчки!
Я слышу пенье

Сквозь сумрак ночи!
Такое пенье!
В нем смех и ласка...
Явись, виденье!
О Златовласка!

[261]
ИЛ 7/2022

VIII
Кто там идет в лесу зеленом
Любимицей весенних дней?
Кто там идет в лесу веселом,
Чтоб становилось веселей?
Кто там идет во свете солнца,
Ее узнавшею тропой?
Кто там идет во свете солнца
Невинной девочкой такой?
В лесу весеннем все тропинки
Нежнейшим золотом горят!
А для кого весь лес оделся
В такой блистательный наряд?
О! Это для моей любимой
Мундир надел он золотой!
О! Только для моей любимой —
Волшебно-сказочной такой!

XX
Полежать бы нам
Под сосной в бору,
Где прохладна тень
В летнюю жару.
Между сосен — мох,
Есть куда упасть.
Хорошо лежать —
Целоваться всласть.
Как люблю я вкус
Неустанных уст,
Шелк твоих волос
В нежной буре чувств!
В наш сосновый бор
В полудённый час,
Ах, давай с тобой
Убежим сейчас!

Статьи, эссе
[262]
ИЛ 7/2022

Петер Фаркаш
Европейское мягкое порно,
лебедь Грига и свободная воля
Перевод с венгерского Юрия Гусева

Больше всего мне нравится
представлять Европу в таком
виде: очнувшись от странного
своего сна, взлохмаченная, еще
с затуманенным взором, она сидит в постели и пытается понять, что это было. Или еще
так: она и ее царственные сверстницы смеются и резвятся на
берегу моря, кожа ее — вся в
светлых каплях-жемчужинках.
Она еще не подозревает, что
скоро ее похитит мифологический Вайнштейн, и это станет
одним из самых громких скандалов в истории духовной культуры. Таким громким, что где
до него этим нашим “me too”!..
Не исключено, конечно, что
все случилось совсем по-другому. То есть история эта — не
1
что иное, как fake news .

© Pеter Farkas, 2019
© Юрий Гусев. Перевод, 2022
Публикуется с любезного разрешения автора.
1. Имеется в виду вызвавшее большой шум в Европе, в США, да и во
всем мире движение “Me Too” (буквально: “я тоже” или “меня тоже”) —
движение протеста против сексуального насилия и домогательств;
основную массу протестующих составляли женщины. Началось оно

Сон, кстати, был вот о чем:
два континента в образе двух
женщин соперничают за благосклонность Европы. Один
из них — Азия, у другого пока
имени нет. Интересно, как бы
сложилась история человечества, если бы победу одержала
1
Азия? Ведь — nomen est omen .
Год у меня начался печально: умерла матушка. Ей было
девяносто восемь лет. Знакомые любили говорить: ах, какой прекрасный возраст! В то
время как возраст этот — ужасный. Просто они не знали,
что говорят. Оно и понятно:
откуда им знать? Ни одному из
них девяноста восьми лет не
было.
Матушка, кстати, ничем не
болела. В девяностовосьмилетнем возрасте можно умереть и
здоровым. В тот же самый день
на другом краю Европы, в Окс-

после судебного преследования
обвиненного в подобного рода
преступлениях американского продюсера Харви Вайнштейна. Некоторые такие обвинения оказались
ложными (fake news). (Здесь и далее —
прим. перев.)
1. Имя — это судьба (лат.).

1. Речь идет о Като Хаваш (1920,
Кездивашархей — 2018, Оксфорд;
у нас ее фамилию пишут: Хавас),
известной скрипачке, разработавшей новаторский метод обучения
игре на скрипке. Во время Второй
мировой войны находилась в
Будапеште, и ей чудом удалось
избежать депортации в Аушвиц
(Освенцим); отец ее погиб в гитлеровском концлагере.
2. Эрдей — венгерское название
Трансильвании.

в Будапешт, на похороны, в
конце февраля. Утро выдалось
солнечное, сияющее — возможно, точно такое, как в тот день,
когда Европа и шаловливые
нимфы выбежали на морской
берег, — вот только, наверно, в
Будапеште было немного холоднее. И над Поляной скорби
чуть не каждые две минуты с
громом пролетали самолеты:
поблизости находился аэродром. Так что прогресс цивилизации не только в том, что сначала — семнадцать миллионов,
а потом, через какое-то не такое уж долгое время — шестьдесят пять.
После похорон семья собралась в доме на улице Кертес, где вырос я и где умерла
матушка. Матушка говорила: ей
хотелось бы, чтобы на ее поминках все ели, пили, чувствовали себя хорошо и рассказывали веселые истории. Так мы
и сделали... Потом, вечером, я,
немного усталый и осоловевший, сидел перед телевизором, переключая программы.
Пустое это было занятие. Я
имею в виду, переключение
программ, потому что по всем
каналам шло практически одно
и то же. Аутодафе духа. Нет, не
думал я, что это фашистское
“мягкое порно” я увижу снова,
спустя тридцать лет.
Годом или, может, двумя
раньше я ехал в Будапеште в
метро с одним своим знакомым,
он был турок и жил в Америке.
Мы поднимались на бесконечном эскалаторе, и с двух сторон
на нас с плотоядной улыбкой

[263]
ИЛ 7/2022

Петер Фаркаш. Европейское мягкое порно, лебедь Грига и свободная воля

форде, скончалась единственная из живых ее подруг, которая
была всего на пару месяцев старше. Матушка же просто заснула,
сидя в кресле, и никак не хотела
просыпаться. Все думали, что
она и не проснется уже. О том,
что в этот день умерла Като, она
не знала; мы и позже об этом ей
не сказали. Потом она все-таки
проснулась, но наотрез отказывалась есть и пить. А спустя неделю опять уснула, уже навсегда...
Словно какая-то невидимая нить
связала мою матушку и ее подру1
гу Като , и нить эта протянулась
через всю Европу. От эрдейско2
го Кездивашархея до Оксфорда, от Будапешта до Аушвица.
Кездивашархей сегодня называется Тыргу-Секуеск, Аушвиц —
Освенцим. Как я заметил выше,
nomen est omen... Для того чтобы изменились эти названия, понадобились две мировые войны
и семнадцать плюс шестьдесят
пять миллионов трупов. Как минимум.
Матушка хотела, чтобы ее
прах был развеян на Поляне
скорби. Правда, для этого нужно было дождаться, пока почва
оттает после зимы, — тогда земля примет матушку. Я прилетел

[264]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2022

взирал Сорос1. Такая вот мультиплицированная Judensau2.
Думаю, этой галереей был бы
3
доволен даже “Der Sttrmer” .
Стыд и позор! Знакомый мой,
кстати, как он потом рассказывал, подумал, что это — афиша
какого-то состарившегося исполнителя народных песен.
Странная ассоциация. Я, во всяком случае, думаю: того, кто ведал изготовлением и расклейкой этих плакатов, а потом, глядя на них, удовлетворенно ухмылялся, в любой момент легко
можно уговорить снова отправить в путь бесконечные составы скотских вагонов, набитых
соответствующей историческому моменту биомассой.
Кстати сказать, вот еще одна
милая сцена, которую я охотно
представляю себе, думая о Европе. Кажется, в какой-то радиопередаче я слышал, что Эдвард
Григ в последние годы жизни не
любил выходить из своего бергенского дома, знаменитого
Тролльхаугена, сидел у окна и
смотрел на озеро, а по озеру плавали лебеди. Согласно индийской мифологии, лебедь способен отделить молоко от воды.
То есть реальность от иллюзии.

1. В 2017 г. в Будапеште (в том числе на станциях метро) появились
многочисленные плакаты, протестующие против нелегальной иммиграции. На них, рядом с портретом улыбающегося Джорджа Сороса, было крупными буквами напечатано: “Не допустим, чтобы
Сорос смеялся последним!”.
2. Еврейская свинья (нем.).
3. Нацистский еженедельник, выходивший в Германии до 1945 г.

В Будапешт со мной прилетели два моих сына и, конечно,
жена. Обе снохи остались дома:
одна только что родила, вторая
вот-вот должна была родить. А
несколькими месяцами позже я
очень пожалел, что они не приехали со мной в Дюссельдорф:
там выставлял свои работы Ай
1
Вэйвэй . Сам не знаю почему,
но я был бы рад, если бы со
мной оказались там и оба внука,
которым было уже по несколько месяцев. Потом, стоя в одном из залов, я исподволь прикидывал, какой предмет одежды подошел бы мне или внукам, — и понял, почему мне так
важно их присутствие. Инсталляция носила название “Ландромат”. 2046 тщательно постиранных, отглаженных предметов одежды. Самых разных размеров; женские, мужские, детские. Одежда — какая попало;
то, что она оказалась на людях в
определенном месте и в определенный час, зависело совсем не
от воли, не от желания этих людей — просто роковая случайность. Что-нибудь из этой коллекции могло бы быть надето
на мне, или на моей жене, детях, внуках, или на тебе, на твоей жене, на твоем муже, детях,
внуках... Но не я был одет в эти
вещи, и не моя жена, дети, внуки. И не ты носил (носила) их,
не твоя жена, не твой муж, не
дети, не внуки. В том, что ни
один из этих предметов одежды
1. Ай Вэйвэй (р. 1957) — китайский
художник и скульптор; с 2015 г.
живет в Германии.

1. Деревня в Греции, близ границы с Северной Македонией. До
2016 г. там находился лагерь для
беженцев из Ближней и Центральной Азии.
2. Эльбская филармония в Гамбурге известна своей своеобразной архитектурой (здание напо-

Обычно уже через четверть часа я погружаюсь в какое-то
странное, студенистое состоя1
ние бардо , которое нельзя назвать ни приятным, ни неприятным. На всякий случай я взял с
собой очень удобную для путешествия, тоненькую, размером
с ладонь, книжку, думая, что в
обычном состоянии бардо с
этой книжкой мне будет спокойнее. “Sie haben die unglaubwtrdige Kthnheit, — читаю я, — sich
mit Deutschland zu verwechseln!
Wo doch vielleicht der Augenblick nicht fern ist, da dem deutschen Volke das Letzte daran gelegen sein wird, nicht mit ihnen ver2
wechselt zu werden” . Написал
эти две фразы Томас Манн в
1936 году. Именно тогда Рейнский университет (г. Бонн) лишил писателя, живущего уже в
эмиграции, в Швейцарии, звания почетного доктора этого

минает кристалл), а также обилием скандалов, связанных с ее
строительством, которое длилось
десять лет (вместо заявленных
трех) и потребовало более чем
десятикратного превышения первоначальной сметы.
1. Согласно тибетской буддийской
традиции, бардо — промежуточное состояние между смертью и
очередной реинкарнацией.
2. “Они отождествляют себя с
Германией — какая неслыханная
дерзость! Быть может, близка
минута, когда немецкий народ
будет готов любыми средствами
доказать, что его нельзя отождествлять с ними”. Перевод цитируется по блогу А. Н. Алексеева:
http://www.cogita.ru/a.n.-alekseev/kontekst/otkrytoe-pismo-pisatelya-gumanista-svoim-sootechestvennikam. Последнее посещение
10.12.2021.

[265]
ИЛ 7/2022

Петер Фаркаш. Европейское мягкое порно, лебедь Грига и свободная воля

не носили ни я, ни моя жена, ни
дети, ни внуки и не ты, ни твоя
жена, ни твой муж, ни дети, ни
внуки, нет заслуги или вины никого из нас. Просто фатальная
случайность. Ни один из нас не
имеет к этому никакого отношения. Просто мы родились в определенном месте, в определенное время, в сочетании определенных обстоятельств. Точно
так же как надо было родиться в
определенном месте и в определенное время для того, чтобы
оказаться в одном из апокалиптических мест недавнего про1
шлого — в Идомени . Дело в
том, что вся эта одежда — оттуда, вся она была собрана в 2016
году, после ликвидации лагеря.
Ай Вэйвэй вычистил ее, залатал, выгладил, закатологизировал, и все эти вещи висели в одном из выставочных залов замка, известного под названием
К21 — раньше там находился
местный парламент, — аккуратно развешанные на плечиках,
словно в торговом зале дешевого супермаркета.
Вскоре после этого я ехал на
поезде, идущем в Гамбург. К Рождеству мы получили билеты на
концерт, в знаменитую (печально знаменитую) Эльбскую фи2
лармонию . В поезде я не умею
ни спать, ни бодрствовать.

[266]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2022

университета. Томас Манн ответил на письмо, в котором сообщалось о вышеозначенном решении; ответ был адресован декану заведения. Две эти фразы
стали эпиграфом к труду Генриха Детеринга “Что здесь означает ‘мы’? О риторике правых
парламентариев”. Ее-то я и взял
с собой, на случай если в поезде
не усну. Я не уснул.
Дело в том, что я вообще-то
не люблю путешествовать. Но в
этом году мне во что бы то ни
стало нужно было поехать в Париж. Мы ездим туда ежегодно,
начиная с 1981го, но последние
два года поездку пришлось пропустить. Париж — вторая моя
(приемная) родина после Кёльна. В Париж я приехал, когда
эмигрировал, здесь понял, что
не могу и не хочу жить без той
женщины, которая позже стала
моей женой; здесь находится
место действия моего самого
1
личного произведения . В один
из дней я с самыми решительными намерениями вышел из своей квартиры, но, может быть,
именно поэтому перепутал станции метро и вышел на несколько улиц раньше. Но обнаружил
это, только поднявшись на поверхность. Я взглянул на табличку с названием улицы: 8й
район, рю ла Боэси. Странное
дело — если я на табличке вижу
“8й район”, мне всегда, по сей
день, вспоминается VIII район в
Будапеште. Как бы сложилась

1. Роман “В Люксембургском саду
навсегда”. — “ИЛ”, 2021, № 2.

судьба страны, если бы и в VIII
районе Будапешта была улица,
названная в честь Боэси? Вот
что пишет в середине XVI века
Этьен де ла Боэси, друг Монтеня, о тирании и о добровольном
рабстве: “...как ни трудно этому
поверить с первого взгляда, однако это бесспорно: тирана всегда поддерживают четыре или
пять человек <...>. У тиранов
всегда было пять или шесть приспешников, наушничавших ему;
эти люди либо сами сумели приблизиться к нему, либо были им
привлечены к себе <...>. Эти
шестеро имеют под собой шестьсот человек, пользующихся
их милостями. Эти шестьсот
проделывают с шестерыми то
же, что эти последние проделывают с тираном. От этих шестисот зависят, в свою очередь,
шесть тысяч других, которых
они возвысили раздачей должностей, поручив одним управление провинциями, другим — руководство финансами <...>. За
этими шестью тысячами следует еще большой черед, и тот,
кто захочет заняться разматыванием этого клубка, убедится,
что не только шесть тысяч, но
сотни тысяч, миллионы связаны этой цепью с тираном...”
Строки эти люди цитируют на
протяжении чуть ли не пятисот
лет, потому что движется только время, человек же в нем, меняя одежду и аксессуары, лишь
топчется на одном месте, вокруг
своих навязчивых неврозов,
вновь и вновь воспроизводя из
себя политических зомби.
“Soyez rеsolus de ne servir plus, et

1. Цитаты приводятся в переводе
Ф. А. Коган-Бернштейн.
2. Фриц Бауэр (1903—1968) — немецкий общественный деятель;
после Второй мировой войны
много сделал для разоблачения
нацистских военных преступников — в частности, тех, кто занимался уничтожением людей в
Аушвице (Освенциме). Авторитетные источники утверждают,
что именно он помог найти скрывавшегося в Аргентине Адольфа
Эйхмана. Фильм “Государство против Фрица Бауэра” был создан в
2015 г. Режиссер Ларс Крауме.

ят в плотных шеренгах, все
взгляды устремлены вперед.
Мужчины, женщины, молодежь, пожилые, в основном в
штатском, несколько — в униформе. Правая рука у каждого с
воодушевлением вскинута вверх
и вперед, в нацистском приветствии. В правом верхнем углу
фотографии — человек: он один
среди этой толпы стоит, скрестив руки на груди, и смотрит
перед собой, сощурившись,
словно от яркого света. Точно
помню, когда я увидел эту фотографию в первый раз. Был 1991
год, и мы склонны были думать,
что Европа подошла к решающему повороту. Фотография
появилась в газете “Die Zeit”, и
никто не знал тогда, кого она
изображает... Дело в том, что я
никогда по-настоящему не верил в свободу воли. Вспомните
один-единственный день своей
жизни — да хоть вчерашний, — и
переберите все, что вы сделали
или не сделали, — и свободная
воля представится вам дурацкой
выдумкой. Даже в таком обществе, где как духовные, так и социальные и материальные условия
обеспечивают относительную
автономию личности. Наверное, даже самый глупый и угрюмый человек поймет, каким смехотворным, каким циничным
выглядит упоминание свободной воли в экстремальных условиях. Не очень-то я верю и в то,
что человек способен изменить
тысячелетние накатанные орбиты, определяющие универсальное человеческое бытие и
направляемые неизвестно с ка-

[267]
ИЛ 7/2022

Петер Фаркаш. Европейское мягкое порно, лебедь Грига и свободная воля

vous voil` libres”, — говорит Боэси с наивной, подростковой горячностью. “Решитесь не служить им более — и вот вы уже
1
свободны” . Потому что он знает: сопротивляться есть смысл
лишь до того момента, пока зомби не научится ходить. Потом
остается только русская рулетка.
Еду обратно в Кёльн. Спустя
несколько недель немецкая фашистская партия Тюрингии получает на выборах почти 21 %.
Я не утверждаю, что каждый,
кто голосовал за AfD (“Альтернатива для Германии”), — фашист, но каждый в отдельности
не мог не понимать, что голосует за фашистскую партию. На
другой день по телевизору показывали фильм “Der Staat
gegen Fritz Bauer” (“Государство против Фрица Бауэра”). Значение слова “государство” — яс2
но, кто такой Фриц Бауэр —
можно найти в Википедии.
Есть одна фотография, сделанная в Германии 30-х годов.
Мы видим на ней площадь, заполненную народом: люди сто-

[268]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2022

ких пунктов управления. Возможно, с тех самых пор, как
впервые прозвучало четко произнесенное человеком слово,
мы знаем: война, военные действия — это нечто крайне скверное, и, напротив, мир, мирная
жизнь — одна из наиглавнейших
ценностей. И возможно, в тот
самый момент, когда впервые
прозвучало это четко произнесенное слово, один человек
объявил войну другому человеку, и за тысячелетия поведение
человека изменилось разве что
в том, что он научился есть ножом и вилкой да стал предпочитать туалет со спуском чему-либо другому. Неужели же человек
настолько глуп? Неужели он настолько несамостоятелен в сво-

их действиях, судьбе, в своих
мыслях? Почему тогда я должен
верить в свободную волю или в
возможность изменить проклятые накатанные орбиты? Но
все-таки должно же быть что-то,
что зависит и от нас. Если это не
так, то действительно теряет
свой смысл мораль, эта тонкая
механика человеческого общежития. И я не могу отвыкнуть от
привычки думать, что в конечном счете человек сам настраивает эту исключительно тонкую
механику. И инстинктивно, и
сознательно. Так что никогда в
жизни он не сможет уклониться
от ответственности. Потому что
ответственность — это его собственная тень. Верит он в свободную волю или не верит.

Тор Кункель
Германия,
1
Германия прениже всего
Кондиционирование немцев в покорных пораженцев
препятствует возрождению нормальной жизни
Перевод с немецкого Наталии Васильевой

Когда зверь уже не верит,
что может себя защитить, он погибает.
Так устроена природа и история.

Франц Верфель

I
Кто мы такие — немцы, откуда
произошли? Были и мы когдато “сильными и гордыми” — как
Дональд Трамп в свое время

© Thor Kunkel, 2021
© Наталия Васильева. Перевод, 2022
Публикуется с любезного разрешения автора.
1. Здесь обыгрывается первая строчка “Германия, Германия превыше
всего” из “Песни немцев”, написанной в 1841 г. Гофманом фон Фаллерслебеном на музыку Йозефа
Гайдна. С 1922 г. “Песнь немцев” —
национальный гимн Веймарской
Республики, во времена Третьего
рейха была переистолкована в национал-социалистическом духе.
После окончания Второй мировой
войны запрещена союзническим
правительством, с 1952 г. вновь
объявлена национальным гимном
Германии. На официальных церемониях исполняется только третья
строфа. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, — прим. перев.)

охарактеризовал
американский народ, — или мы только и
были травящими газом евреев
лузерами и “тотальными пораженцами”? Для большинства
сегодняшней молодежи более
чем тысячелетняя немецкая история сводится к двенадцати
годам нацистской диктатуры и
на том заканчивается. “Восстав1
шая из руин” страна — ничего
до, ничего после — этого молодежи достаточно. Новая Германия — самоотверженный, благодушный, работящий голем,
созданный в пятидесятые, —
вроде бы служила доказательством того, что в учреждаемом

1. Первая строчка гимна Германской Демократической Республики, принятого в ноябре
1949 г.

[269]
ИЛ 7/2022

[270]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2022

американцами западном миропорядке родословная больше
не требуется. Долгое время казалось, что отправка в утиль
своей фундаментально незадавшейся истории дает одни преимущества, на деле же это оказалось палкой о двух концах:
потеря памяти, как хорошо известно психологам, всегда приводит у пациента к снижению
самооценки, и как следствие —
к обезличиванию, он больше
не знает, кто он такой, вырождается в эфемерное существо,
живущее одним настоящим. Состояние, которое еще Хельмут
1
Дивальд определил как критическое: “Народ, отрекающийся
от своего прошлого, смиряющийся с тем, что искажают его
воспоминания, унижают его
достоинство, сам себя подрубает под корень”. Неуклонный
распад мнем (кирпичиков памяти) — характерный клинический симптом прогрессирующего слабоумия — всегда заканчивается затуханием “я”.
Сходный процесс, происходящий уже в цивилизационно-культурной надстройке общества и обретающий формы
коллективного беспамятства,
приводит к тем же последствиям. Когда ослабевает сознание
культурной идентичности —
этого триединства языка, истории и культурных традиций, — наступает медленное
затухание. Если эта поколе-

1. Хельмут Дивальд (1924—1993) —
немецкий историк и публицист.

ниями накапливаемая субстанция полностью сходит на нет,
человек перестает существовать как человек. От него остается телесно присутствующее,
но бессознательное нечто, занятое лишь удовлетворением
своих насущных потребностей. Это нечто продолжает
вкачивать свою рабочую силу
в экономический кровоток,
оно продолжает потреблять,
оно даже, может быть, размножается, но оно отмирает.

II
Не секрет, что применяемые
союзниками после Второй мировой войны методы перевоспитания были нацелены на то,
чтобы ослабить самооценку и
миссионерский дух немцев.
Ключом к успеху должно было
стать выстраивание медийного аппарата, настойчиво вещающего против интересов
народа, — а это уже подпадает
под статью о проведении массовых экспериментов (без всякого на то согласия масс). Ни
один народ прежде не подвергался своими противниками
воспитательным мерам, которые в послевоенное время решали бы задачи, сформулированные еще в ходе военных
действий, задачи психологической войны. Перевоспитание, обозначаемое в английском как Re-education, было
тем самым не “денацификацией” — ведь многих функционеров нацистского периода, как,
например, Вернера фон Брау-

1. Вернер фон Браун (1912—1977) —
немецкий ученый, один из основоположников современного ракетостроения, получивший в 1955 г.
американское гражданство.
2. Здесь стоит особо упомянуть
Psychological Warfare Division
(PWD / SHAEF, Подразделение психологической войны при Главном
командовании союзных сил),
позднее переформированное в
Information Control Division (ICD,
Подразделение информационного контроля), и Public Relations
Division (Подразделение по связям с общественностью) с их тактическими пропагандистскими
ротами и самостоятельным кинематографическим отделением.
(Прим. автора.)
3. Любимое выражение американского генерала Джорджа Смита
Паттона в отношении немцев.
(Прим. автора.) Закрепившееся в
англоязычной среде определение
немцев как гуннов восходит к
“Гуннской речи” императора Вильгельма II в 1900 г., в которой он на
проводах германского экспедиционного корпуса в Китай призвал
своих солдат к беспощадному ведению войны по примеру гуннов.

от реального мира, он должен
был отныне довольствоваться
1
своим “несбывшимся бытием”
и гоняться впредь лишь за химерами типа “прав человека” и
“высших ценностей”, — а дядюшка Сэм тем временем продолжал преследовать свои геополитические интересы и чуть
не довел дело до ядерной войны
с русскими. Так, уже первая PsyOp (психологическая операция) Главного командования союзных сил объявляла главнейшей воспитательной мерой
“expropriation of reality“, то есть
“экспроприацию реальности”,
что определенные круги с мстительным злорадством называли
“рекуперацией немецкой скром2
ности” . Поверженным “представителям расы господ”, лишенным их рационального,
ориентированного на реальность мировоззрения, предполагалось навязать новую, извращенную “сверхмораль” — неизменно смотреть на мир “глазами
слабого” и с воодушевлением
отождествлять себя с этим новым взглядом на жизнь. В итоге
за поражением последовал мучительный процесс самоистязания, настал “мертвящий мир”.
Уже по размаху перевоспитательных мер легко понять, что
1. Термин, введенный в 1946 г.
Эрнстом Никишем (1889—1967),
немецким политиком, идеологом
национал-большевизма и противником гитлеризма.
2. См. книгу немецкого политика
и писателя Луиса Низера (1902—
1994) “Что делать с Германией?”
(“What to do with Germany?”,
1944). (Прим. автора.)

[271]
ИЛ 7/2022

Тор Кункель. Германия, Германия прениже всего

на1, без малейших колебаний
взяли на службу в США, — а попыткой полностью истребить
немецкую культуру.
Уже с конца 1945 года бесчисленные “подразделения по
цензуре и контролю за инфор2
мацией” активно работали на
подрыв немецкого “миссионерского духа”, расцениваемого в
качестве серьезного конкурента
в борьбе за реалии действительного мира. У этого “гуннского уб3
людка” , поначалу весьма космополитичного, с его пресловутой
героизацией мужественности
(культ тела, униформы и т. д.)
необходимо было раз и навсегда
вытравить менталитет победителя. Принужденный отречься

[272]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2022

останавливаться на полпути никто не собирался: только одному
сформированному в 1947 году
Подразделению по контролю за
информацией
(Information
Control Division) подчинялось
более тридцати немецких газет,
шесть радиостанций, по меньшей мере шестьсот двадцать кинотеатров и около трехсот театров, более семи тысяч книжных
лавок и больше двухсот издательств. Их первейшей задачей
было убедить немцев в “единоличной вине за войну” и “сломить еще сохранявшееся духовное сопротивление”. Инициированная союзниками программа по показу короткометражных пропагандистских фильмов, поразительным образом
напоминающая лечение “по методу Людовика” из фильма “Заводной апельсин”, не преследовала цели демократического
просвещения зрителей, а делала
их объектом антидемократической манипуляции. Кинотеатры
были перефункционированы в
1
“нравственные учреждения” , а
демонстрируемые в рамках
этой программы пропагандистcкие фильмы открыто назывались “пунитативными”, т. е.
исполняли функцию “пресекательно-наказательных мер”. Если кто-то, к примеру, хотел посмотреть “Девушку из Шварцвальда” с Соней Циманн, то ему
предстояло поначалу отсидеть
на фильме о концентрацион1. ЦРУ ссылалось при этом на
шиллеровское определение театра. (Прим. автора.)

ном лагере “Мельницы смерти”.
Директоры кинотеатров по закону были обязаны начинать показ с него. Сегодня это называется “мнемотехнической аверсивной терапией”, используемой для коррекции поведенческих моделей людей. Ниспровергнутый и заклейменный монстром немец должен был забыть, кем он некогда был. Одновременно новосозданные державами-победительницами СМИ
развернули публицистическую
кампанию по тиражированию
ложных воспоминаний, не прекращающуюся и сегодня.
Еще глубже сидел в победителях страх, что Германия вновь
сумеет встать на ноги. Во избежание этого в послевоенное
время позаботились о создании
психологических очагов напряженности, не перестающих
тлеть до сегодняшнего дня.
Биологизацию нацистской политики сменила психологизация всей политической жизни в
молодой немецкой демократии.
Во главу угла была поставлена
так называемая “коллективная
вина” немцев — нечто столь же
малодоказуемое, как и известный конструкт К. Г. Юнга “коллективная душа”. Но раз уж немцы оказались столь падки на
всякую скверну, а их ученые мужи были всего лишь обычными
карьеристами, то постарались
сделать все возможное, чтобы
доказать, что нет в мире народа
гнуснее немцев. Благодаря непрерывной мнемотехнической
эксплуатации в СМИ темы истребления евреев и путем созда-

только добровольно покоряются такому гнету, но и с бранью
обрушиваются на других немцев, отказывающихся низкопоклонничать, обзывая их “правыми”. Автономно действующие партизаны Антифа идут и
того дальше. В таких условиях
можно легко и быстро сколотить политический капитал,
особенно когда не чураешься
разыгрывать расовую карту. Архаичные родовые общины, которых доброхотный немец развел у себя как блох в шкуре, тоже прекрасно знают, как из слабостей противника извлечь
свою выгоду. Для них действуют только законы рода, а немецкое государство воспринимается ими как потенциальный трофей. Неблагодарность, демонстрируемая взятыми на полное
обеспечение мигрантами, явно
не вписывается в ту благостную
картину мира, которую так усиленно пестуют в себе наивные
немцы. На невидимом поводке
ходит, похоже, даже полиция,
ведь стоит задержанному искателю убежищ и приключений
произнести волшебное слово
“расизм” или “дискриминация”,
как уже сами слуги порядка попадают под подозрение. Так это
теперь все просто в нашем сегодняшнем “психодроме”.
Любой немец, кто в стычке
с мигрантом готов оказаться в
проигрыше, является, по сути,
все той же жертвой переобучения (Re-education). Немецкий
народ — чье имя правительство
старательно избегает произносить, пренебрежительно гово-

[273]
ИЛ 7/2022

Тор Кункель. Германия, Германия прениже всего

ния и популяризации таких
культовых мест, как берлинский памятник холокосту, сложилась “история страстей” гражданской религии, этого предвестия Spiritual Correctness молодого поколения, которое в
большинстве своем уже подрядилось на зеленый Крестовый
поход нынешних безголовых.
Катастрофические последствия, безусловно, не заставят себя ждать, ведь геноцид, как легко
заметить, имеет давнюю традицию и без труда стыкуется с американским расизмом и колониализмом. Во времена исходящих из Северной Африки нашествий мусульманских завоевателей “жизненного пространства”, не делающих особой тайны
из нежелания интегрироваться, ситуация превращается в игру с огнем. Молодой афро-арабский криминальный мир тоже
давно почуял запах наживы и не
желает упускать возможности
урвать свой кусок пирога. И
предпосылки для этого складываются весьма благоприятные:
с одной стороны, полное безволие утративших свое “я”, раболепных, вечно пред всеми виноватых овец в овечьей шкуре, т. е.
автохтонных немцев, с другой — продолжающееся открытое самобичевание на политической арене и явно враждебный настрой “прессы-наставницы” в отношении своего народа... В самом деле вновь прибывшим Куффи и Мометам их гостеприимные хозяева предстают
отнюдь не свободными, а помыкаемыми людьми, которые не

[274]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2022

ря о “живущих здесь” или “более длительно здесь проживающих”, — в большинстве своем
состоит сегодня из лиц, которых вытренировали на непро1
тивление. Major Depression и
молчаливое “non possumus“2
(“защищаться, сопротивляться
мы не можем, иначе нас сочтут
нацистами”) создают шумовой
фон помешавшегося на гуманизме, озеленелого общества.
Если Германия сегодня не в состоянии защитить свои социальные сети и выдворить из
страны криминальных мигрантов, то американская военная
директива 1945 года “не допустить, чтобы Германия когда-либо снова угрожала свободному
3
миру” — с лихвой перевыполнена. По иронии истории именно
самым белым людям Европы
предстоит первыми принести
себя в жертву “негроидным народам” мира, а подыгрывающие
друг другу клики коррумпированных политиков и журнали4
стской “сволоты” только подначивают их в этой болезненной тяге к самоуничтожению. В
то время как в 1914 году немецкий народ еще почитал себя
“великородным” и “претендую-

1. Здесь в смысле продолжительной или униполярной депрессии.
(Прим. автора.)
2. “Мы не можем” (лат.).
3. Имеется в виду секретная правительственная Директива JCS
1067, подписанная Г. Трумэном
10 мая 1945 г. и определявшая задачи оккупационных войск в Германии.
4. Вольное переложение Артура
Шопенгауэра. (Прим. автора.)

щим на значительную долю
благ этой планеты”, сегодняшние немцы считают, что должны раздаривать землю у себя
под ногами. Вот каких успехов
добилось перевоспитание. Вместо того чтобы следовать простым и ясным законам природы, немцы продолжают гоняться за картонными псевдовозвышенными идеалами: “fairness,
honesty, democracy, peacefulness
and the respect for the right of
1
others” — что так призывно
красовались некогда на листовках Союзного военного правительства.
Немец двадцать первого
века, успешно кондиционированный в некритичного поддакивателя, остается по-прежнему привержен им.

III
Естественно, что тогдашние самозваные наставники-воспитатели упустили из виду немецкую склонность к крайностям:
чем больше народ приветство2
вал свое очевидное растление ,
чем дольше одобрял собственную деградацию, тем разнузданнее вели себя массмедиа и
тем отчетливей представлялась
опасность, что это “открытое

1. “Справедливость, честность, демократия, миролюбие и уважение
к правам других” (англ.).
2. См. секретную программу ЦРУ
“МК-ультра”, в которой разрабатывались и оттачивались в 1960-е гг.
методы “промывки мозгов”. (Прим.
автора.)

1. Луис Низер (1902—1994) — американский юрист и писатель.

ском плане необходимым условием для реализации программы перевоспитания, — писал
Низер, — является полная оккупация Германии... Мы должны
пустить в ход всю нашу изобретательность и тонкость интеллекта, чтобы умело задействовать кино и радио в своих воспитательных целях... Это самая
высокая и самая ответственная
задача из всех, которые когдалибо на нас возлагались: разрушить духовный фундамент целого народа и воспитать у него
новый характер... Самые известные писатели, режиссеры
и кинозвезды будут под руководством международных наставников показывать и обличать
бездонное зло нацизма и <...>
рисовать притягательный образ демократии... Писатели,
драматурги и издатели будут
обязаны подчиниться постоянному контролю со стороны интернационального сообщества, поскольку все они — воспитатели”.
Все мы — воспитатели; этот
девиз и сегодня соответствует
самовосприятию чуть ли не
всех немецких журналистов.
От воспитательной роли, определенной еще Низером — который, как, впрочем, и Ангела
Меркель, являлся членом одного из старейших еврейских ор1
денов (“Бней-Брит”) , — пока,
похоже, никто отказываться не

1. Ожидается, естественно, что
данный факт будет замалчиваться. Но почему так должно быть?
(Прим. автора.)

[275]
ИЛ 7/2022

Тор Кункель. Германия, Германия прениже всего

всему миру гуманное супергосударство” когда-то повернет коварную игру союзников с правами человека и надуманными
ценностями против своих же
опекунов.
С оторопью отмечают некоторые бывшие воспитатели —
в первую очередь британцы, —
что немецкие СМИ так никогда и не переставали перевоспитывать народ, обрабатывать
его, пока до самого последнего
дурака не дойдет, что из удушающих тисков истории нет
шансов вырваться. “Угрызения
совести толкают немцев на самоуничтожение”, — подвел в
июне 2018 года итоги катастрофической миграционной политики Меркель колумнист “Дейли мейл”. Возможно, последуй
из Вашингтона в свое время
прозрачно-ясная директива,
можно было уже в конце 1980ых поставить на всем этом точку. Но нет, на протяжении половины столетия в головы людей непрерывно закачивался
яд самоуничижения. Антинемецкий памфлет Луиса Низе1
ра “Что делать с Германией?”,
это “краткое руководство”, изданное в 1944 году и посвященное безобидному вопросу, каким образом после окончания
войны предстоит искоренять
немцев, и сегодня, похоже, определяет главную неофициальную установку немецкого кодекса прессы. “В психологиче-

[276]
ИЛ 7/2022

собирается. Эта высокомерно
на себя взятая, не имеющая никакого законного основания
роль воспитателей расколола
тем временем страну на два лагеря — на тех, кто считает себя
призванным перевоспитывать
своих собратьев, и на тех, кто
не желает подчиняться опеке
над образом своих мыслей со
стороны самозваных антифашистов. Если бы в свое время
немцы распознали суть применяемой к ним “культуртехники”, то выстраивание зиждущейся на лжи четвертой власти никогда бы не увенчалось
успехом.

Статьи, эссе

IV
Народ как зуб. Чтобы его
умертвить, надо удалить его
корни. Удаление корня во врачебной практике — давно опробованная процедура, для этого
необходимо обезболить нервные окончания. Вводимый яд
вызывает потерю чувствительности, и корень отмирает. То
же происходит и с глубинной
структурой национального, автохтонного общества при непрерывном воздействии медийного наркоза: язык, искусство, музыка, история, религия, “психическая субстанция”
народа — все это постепенно
разрушается, и народ перестает ощущать себя как народ. Источники его силы иссякают, и
с отмиранием корней прекращается рост, утрачивается будущее... Наступает стадия вегетации, стадия угасания.

Не будет преувеличением
сказать, что немецкий народ — оторванный от своих
корней и амбиций, — пребывает сегодня в состоянии некоей бодрствующей комы, в
состоянии вегетации. Питающий его жизненные силы родник признан непригодным,
бывшие его пристрастия —
конкуренция идей и целеустремленное духовное развитие
человека — объявлены чем-то
предосудительным. Вместо
того чтобы отстаивать свои
главнейшие жизненные интересы, молодежь — в первую
очередь — дружно трубит сегодня в дешевенькую, но благозвучную дудку пропагандистов
One-World. При этом стараются не замечать, что мультикультурализм, по сути, является синонимом американизма.
Трансатлантическое лобби,
которое по-прежнему держит
в своих руках нити правления
и безусловно ответственно за
продолжающееся шоковое остолбенение Германии, побаивается, однако, что его расчеты могут и не оправдаться:
стоит в Германии все-таки
пробудиться воле к самоутверждению, стоит женщинам и
мужчинам не пожелать больше жить на коленях — всем кабальным соглашениям придет
конец. “В итоге за все всегда
1
платят немцы” — это циничное резюме могло бы оказать1. Янис Варуфакис — бывший министр финансов Греции. (Прим.
автора.)

V
Как же “сильный и гордый на1
род” удалось превратить в
массу трусов-невротиков, гордящихся лишь тем, что они успешно побеждают самих себя
и срывают при этом аплодисменты своих врагов?
В задачи уже первых
Psychological Warfare Divisions
(подразделений психологической войны) входило раздуть
пережитое немцами в 45м “чувство своей уязвимости” до посттравматического расстройства.
Саднящим “биологическим руб2
цом” в коллективном сознании

1. Если еще раз воспользоваться
выражением Дональда Трампа.
(Прим. автора.)
2. По выражению современного
немецкого
историка
Риты
Алденхофф.

расчеловеченных “краутов”1
можно было бы и удовольствоваться, но со временем ответственным лицам пришла идея
еще лучше: придать всестороннему расстройству мышления,
то есть полному нарушению обработки информации — статус
“общественного мнения”, чтобы подорвать силы народа к самоисцелению и сломить его характер. Пестование национальных неврозов так и остается до
сегодняшнего дня главным
предназначением немецких
“официальных СМИ”, некоторые из которых, как, например,
“Зюддойче”, относятся к самым
первым “лицензированным”
еще союзниками газетам. Начиная с 1945 года они обеспечивают повсеместную доступность
негативных воспоминаний и
всевозможных самооговоров с
целью опорочить врожденное
стремление каждого здорового
человека — “проводить свою линию несмотря на сопротивле2
ние” — как ревизионизм, враждебность или ксенофобию. Когда госпожа канцлер подчерки-

1. Распространенное среди американских солдат во время Второй
мировой войны обозначение немцев, произошедшее от названия
популярного немецкого блюда
“Sauerkraut“ (кислая капуста).
2. Согласно Максу Веберу: “Власть
— это способность одного индивида в определенных социальных
условиях проводить свою линию,
несмотря на сопротивление, вне
зависимости от того, на чем основывается
эта
способность”.
Чувство власти стало отныне для
побежденных немцев табу. (Прим.
автора.)

[277]
ИЛ 7/2022

Тор Кункель. Германия, Германия прениже всего

ся фатальным заблуждением.
Изводящие себя самобичеванием покаянники вырвались
бы наконец спустя семьдесят
лет из своего вавилонского
плена. Но более вероятно все
же обратное, ибо усиленный в
рамках антикоронавирусных
мер “надзор” за всегерманским исправительным учреждением был безропотно принят подавляющим большинством немцев. С тем же припевом “Все невечно, все пройдет”, как в известном шлягере
послевоенных лет, когда народ только начинали приучать к заботливой опеке над
ним.

[278]

Статьи, эссе

ИЛ 7/2022

вала, что “в немецких интересах учитывать интересы других”, то это был очередной акт
подчинения трансатлантическим “друзьям”, которые попрежнему считают себя вправе
1
прослушивать ее телефон . И
то, что это постыдное разоблачение не повлекло за собой никаких последствий, — тоже есть
звено в этой цепочке неуклонного обесценивания “всего немецкого”: все, что обычно формирует самосознание народа —
семья, родина, верность, сплоченность, — было предано анафеме как реликт национал-социалистического мировоззрения, все это отныне — фашистское. Со временем немцы освоились с наличием многочисленных когнитивных диссонансов в их повседневной жизни и
научились обходить стороной
“заминированные
области”
мышления. Но если принять за
верное предположение Маршалла Розенберга, что уровень
самооценки человека складывается из соотношения двух факторов: “самоуважения и самоунижения”, то для немцев в
этом плане мало что после 1945
года изменилось. Насаждаемые
СМИ “мыслительные клише” за
многие десятилетия настолько
прочно укрепились в головах
реципиентов, что в значительной степени освобождают их от
труда cамостоятельно осмысли1. Согласно сообщению газеты
“Цайт” от 24 октября 2013 г. скандал с прослушкой телефона Меркель значится в документах Сноудена. (Прим. автора.)

вать реальное положение дел.
Сегодня уже не подлежит сомнению, что терапевтическое
перевоспитание немцев союзниками-победителями имело
полный успех. “Немецкий характер” оказался полностью
разрушен, воля к жизни всего
народа подорвана, его сегодняшняя апатия не в последнюю очередь сказывается и в
сокращении рождаемости. В
сущности, осталось добиться
только того, чтобы немец никогда больше не чувствовал себя
комфортно в своей шкуре и потому добровольно отказался от
продолжения рода, так как своим детям он все равно может
предложить лишь окончательно запоротое, весьма неопределенное будущее в мультилиберальном сумасшедшем доме.
А потому все будет происходить так, как уже десятилетия1
ми грезится Джорджу Соросу ,
Томасу Барнетту2, Биллу Гейтсу
и другим утопистам единого мира, а именно — ежегодный прием полутора миллионов мигран3
тов из стран Gap , и это войдет
в историю как финальный
вклад Германии в окончательную победу глобализации. Сегодня, на пороге запланированно-

1. Бывший советник Дональда
Рамсфельда. (Прим. автора.)
2. Томас П. М. Барнетт (р. 1962) —
американский военный геостратег.
3. По определению Барнетта к
зоне Gap, “неинтегрированной
пропасти”, относятся Африка,
Балканы, Ближний Восток, Карибский бассейн и т. д. (Прим. автора.)

го Reset’а (перезагрузки) и новой эры кибернетического социализма, холопская немецкая
душа еще раз будет востребована — она должна будет сдобрить
почву и стать питательной средой для превращения “Европы
отечеств” в озападненную Еврабию, клокочущий, контролируемый уже только извне караван-сарай конкурирующих племен. На место “тысячелетнего
царства” заступает сегодня “тысячелетний рынок” глобалистов, и он сможет восторжествовать, только если немецкий

народ в результате предписанной ему этноморфозы забудет
свое происхождение и свою историю. Все больше, увы, подтверждается подозрение, что
Германия и после 1945 года не
была независимой страной и
что шутливое якобы высказывание немецкого министра внутренних дел: “Те, кто принимают решения, не были избраны,
а те, кто был избран, ничего не
1
решают” , является не чем
иным, как печальной правдой.
Но народ, утративший веру
в себя, это уже мало трогает.

1. Имеется в виду высказывание
Хорста Зеехофера, прозвучавшее
в 2010 г. в популярной телепрограмме. (Прим. автора.)

[279]
ИЛ 7/2022

БиблиофИЛ
[280]
ИЛ 7/2022

Книги вразнос. Что у нас
переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

БиблиофИЛ

Паоло Соррентино
Правы все. Перевод с итальянского Анны Ямпольской. —
М.: Городец, 2022
На самом деле, книжку читать
одно удовольствие — и, подозреваю, одно удовольствие было ее переводить, что и чувствуется в веселом, живом и метком русском тексте Анны Ямпольской. Пускай сам роман
особенно веселым не назовешь, обаятельное ворчание
главного героя то и дело заставляет читателя то подхихикнуть, а то и расхохотаться
в полный голос, что, согласитесь, большая редкость для литературы, по нашим временам
претендующей на какую-то
“интеллектуальность”. Любителям внятного и связного сюжета в этом потоке воспоминаний и несколько навязчивого глубокомыслия (зачастую,
правда, не на мелких местах)
будет прохладно и неуютно —
зато роман по-мандариньи
ловко и аппетитно распадается на отдельные истории, а
точнее байки — и некоторые
из них прямо-таки блестящие.
Но в целом я бы сказала, что в

этом романе все чрезвычайно
умеренно: умеренно злобно,
умеренно смешно, умеренно
сентиментально, умеренно неприлично и так далее. Да, читать книжку одно удовольствие, но какие-то особенно
сильные эмоции вы испытаете
едва ли — вам не грозит после
прочтения три дня кряду пролежать, уставившись в потолок, не грозит осточертеть
всем своим друзьям разговорами о “Первом уроке соблазнения” (как некогда они осточертели вам “Молодым папой”), да и выбросить книгу в
окошко тоже не грозит. Более
того, вы совершенно точно
сразу же забудете большую
часть того, что в ней написано. Зато малую часть — те самые блестящие байки — не забудете уже никогда. Роман похож на случайного встречного
в каком-нибудь сквере у метро,
дружелюбного городского сумасшедшего, который стреляет у вас сигаретку и за десять
минут вываливает вам на голову целый ворох несусветных
историй и афоризмов: скорее
всего, вы не запомните толком, что он там вам понарас-

сказывал, но зато запомните
его самого. Этим мне и симпатична эта книга — тем, что при
всем своем многословии, то и
дело перетекающем в пустословие, она вполне себе живой человек. Настоящий, теплый, со странностями — такой, какой есть.

Леони Росс Один день
ясного неба. Перевод с английского Олега Алякринского. — М.: Inspiria, 2022
Если в случае Соррентино я
рассуждала об умеренности, то
здесь история прямо противоположная: такого буйства всего — фантазии, языка, секса, количества страниц — мы не видели давно. И это не постмодернистское буйство, а самое
настоящее сказочное: настоятельно поминаемый в аннотациях магический реализм тут
не просто помаячил для красоты, а прямо-таки сорвался с поводка и не отказал себе ни в
чем. В этом ненасытном детском размалевывании обоев
есть какая-то давно забытая литературная первозданность —
и это, на мой взгляд, делает
роман по-своему выдающимся.
Вы будете читать его и то
вздрагивать от каких-то особенно безумных образов, то,
наоборот, посмеиваться над
образами наивными — ну вот,
например, абсолютно всем
знакомая и тоже родом из детства мечта о волшебной стране, где у каждого есть какая-то
магическая способность; на-

придумывал ты себе такую
страну и потом с упоением щебечешь с друзьями: а вот у меня были бы крылья! а вот я бы
сквозь стены ходил! да это
что, а я бы силой мысли все
красил в разные цвета! Такое
ощущение, что Леони Росс —
писательница у нас пока совсем неизвестная, кстати, даром что за рубежом ее отмечают всяческими наградами —
все это сочинила только для
того, чтобы устроить себе эдакий праздник полной воплотимости чего угодно. И это тоже, мне кажется, очень здорово. А зашитые в роман серьезные социальные темы — про
коррупцию, про феминизм,
про гомосексуализм и т. д. —
они, конечно, есть, но Росс даже не пытается сделать вид,
что это главное. Главное — замечательные по своей яркости типажи и безграничная радость жизни, потому что эта
антиутопия, вопреки всем нашим привычкам, заканчивается счастливо и в конце все персонажи погружаются обратно
в свой гогеновский рай с розовым песком и синим океаном,
да еще и звонят друг другу по
телефону и соревнуются, у кого этот рай краше. Можно было бы подумать, что написано
это лишь бы как и перед нами
очередное убогое проходное
фэнтези — ан нет, написано
как надо, со вкусом, а кое-где
так и вовсе отлично. Да, местами затянуто, да, местами глупо, да, местами даже уродливо — но зато это ни на что не

[281]
ИЛ 7/2022

[282]
ИЛ 7/2022

похоже. И на Маркеса, кстати,
с которым сравнивают Росс в
связи с этой книгой, похоже
меньше всего, как по мне. Так
что — ура, в литературе происходит что-то новенькое!

Элиза Шуа Дюсапен
Зима в Сокчхо. Перевод с
французского Ольги Поляк. —
М.: Текст, 2022
От радости жизни переходим к
тотальной меланхолии и минимализму пустынного зимнего
городка на берегу океана, который один из двух главных героев, художник-комиксист, изображает в своем блокноте чернобелым, — с чем никак не может
смириться девушка-рассказчица. Весь текст построен на подобных странноватых дилеммах, в которых хоть отбавляй
нехитрого символизма: вроде
как напрямую ничего не говорится, а все ж таки очень легко
разгадывается, что прячется за
всеми этими набросками женских портретов, шрамами на
ноге, чернильными пятнами на
простынях и блюдами корейской кухни. Изящный, несложный, умело сделанный ребус —
профессионально, хоть перед
нами и дебютный роман. На роман, кстати, это не особенно тянет — скорее на эдакую отрывистую, акварельную короткометражку, в которой сказано гораздо больше, чем написано. То
же, что все-таки произнесено

вслух, произнесено очень сухим, местами даже оступающимся в канцелярит языком (ох
уж эти “однако” вместо “но”), и
мне очень интересно: это нарочно так, или переводчик гдето недосмотрел? Сначала мне
казалось, что второе, но потом
я поняла, что такой вот безразличный, холодный язык — вполне себе речевая характеристика, которая делает гораздо понятнее и саму рассказчицу, и —
неожиданно — тему столкновения двух культур, западной и
восточной, которая выполняет
в книге роль одного из важнейших подводных течений. Я однажды много написала здесь
про корейскую литературу — так
вот, франко-корейская писательница Элиза Шуа Дюсапен,
на мой взгляд, написала очень
корейскую книжку — пусть и пофранцузски.
Когда читаешь такие книги, задумываешься о том,
сколько на свете вот таких полусуществующих текстов, про
которые непонятно — нужно
или нет хоть кому-то, помимо
автора, чтобы они вообще были. И про “Зиму в Сокчхо” я бы
сказала — пожалуй, да, нужно.
Нужно, чтобы эти нарочито
недорисованные персонажи,
соприкасаясь с читателем, превращались в дорисованных —
каждым читателем по-своему.
В сущности, эта книга сама по
себе похожа на комикс — с пустыми “пузырями” для реплик.

Авторы номера
Экуни Каори
Японская писательница. Лауреат многочисленных литературных
премий, в том числе
премии Мурасаки Сикибу [1992], премий
имени Ямамото Сюгоро [2002], имени Наоки Сандзюго [2004],
имени Кавабаты Ясунари [2012], имени Танидзаки Дзюнъитиро
[2015] и др.

Хирано
Кэйитиро
[р. 1975]. Японский писатель. Лауреат многих
литературных наград,
в том числе премии имени Акутагавы Рюноскэ
[1999], премии Бункамура Deux Magots [2009],
премии имени Ватанабэ
Дзюнъити [2017], премии Ёмиури [2018]. Обладатель Ордена искусств и изящной словесности [2014, Франция].

Каваками
Хироми
Японская писательница. Обладатель многих
литературных премий,
в том числе премии имени Акутагавы Рюноскэ
[1996], премии Мурасаки Сикибу [1999], премий имени Танидзаки
Дзюнъитиро
[2001],
имени Идзуми Кёки
[2016 ] и др. Обладатель
Медали почета с пурпурной лентой за вклад в
развитие науки и искусства Японии [2019].

Автор романов Ты сияй, звезда ночная [1991], Божественная лодка [1999], Комната, в которой
темно даже ясным днем [2010], Ящерка, лягушонок
и бабочка-голубянка [2014], сборников рассказов
Благоуханные дни [1991], Плавание небезопасно и
несвоевременно [2002], Пес и губная гармошка
[2012] и др. Ее перу принадлежит также несколько сборников эссе и поэтических произведений.
Публикуемый рассказ Ночь, жена и чистящие
средства взят из сборника Ленивая дремота
[Shinchosha, 2007], рассказ Под ясным безоблачным небом — из сборника На горячее [Shinchosha, 1993].
Автор повести Солнечное затмение [1998], романов Заря [2009], После концерта [2017], Мужчина [2018], Истинное намерение [2021] и др. Многие его произведения переведены на французский, английский, итальянский, китайский и корейский языки. В ИЛ напечатаны его рассказ
Посторонний № 7—9 и эссе Мое “я” по шкале великих [2022, № 2].
Публикуемый рассказ На шаг впереди взят из
сборника Там, где вы не были [Shinchosha,
2007].

Автор повестей Наступить на змею [1996], Любовь и приключения Нисино Юкихико [2003], романов Портфель учителя [2001], Лавка старьевщика Накано [2005], Манадзуру [2006], Пойдем в
лес [2017], сборников рассказов и эссе Тонуть
[1999], Просто жизнь [2009], Чтобы уберечься от
большой птицы [2016], Токийский дневник [6
книг, 2005—2018] и др.
В ИЛ напечатаны ее рассказы Медвежий бог
[2001, № 2] и Резинки [2019, № 4].
Публикуемый рассказ Страйк взят из сборника
Про Хадзуки-сан [Kodansha, 2006, 2009].

[283]
ИЛ 7/2022

Екатерина
Алексадровна
Юдина

[284]
ИЛ 7/2022

Историк, переводчик с
английского и японского языков. Финалист и
победитель Международного молодежного
конкурса перевода Littera Scripta [2018—2020],
лауреат III Открытого
конкурса художественного перевода [Магадан, 2019].

Кнуд Сёренсен
Knud S rensen
[р. 1928]. Датский поэт,
прозаик и эссеист. Лауреат премии Отто Гельстеда [1988], Большой
премии Датской академии [2014] и др.

Нора Киямова
Переводчик с английского, датского и норвежского языков.

Андрес Неуман
Andrеs Neuman
[р. 1977]. Аргентинский и испанский поэт,
прозаик, переводчик,
журналист. Лауреат премий имени Антонио
Карвахаля [1998], имени Гарсиа Лорки [1999],
издательств Гиперион
[2002] и Альфагуара
[2009], Национальной
премии литературных
критиков
Испании
[2010], премии сообщества литературных

В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Хори
Тацуо Соломенная шляпка [2021, № 4], составитель и переводчик рассказов в рубрике Япония —
XXI век [2022, № 2].

Автор стихотворных сборников Избранные стихи
1965—93 [Udvalgte digte 1965—93, 2001], Спина Сандемусе [Sandemoses ryg, 1992], Разумеется [Naturligvis,
2009], Горизонты северной Ютландии [Nordjyske
horisonter, 2012; совместно с художником Хенриком
Шеелем Андерсеном], Только сейчас [Frst nu,
2013], Мой язык и язык фьорда [Mit sprog og fjordens,
2020], Сохранная книга [Gemmebogen, 2021] и др. В
ИЛ опубликованы его стихи [2014, № 11].
Публикуемые стихи взяты из сборника В скором
времени [Inden sc l –nge. Kˆbenhavn: gyldendal, 2018].
В ее переводе издавались произведения
В. С. Найпола, Х. М. Свенсен, М. А. Хансена,
К. Гамсуна, Х. К. Андерсена и др. В ИЛ в ее переводе опубликованы стихи П. Хейна [1976, № 10;
1984, № 1], Х. Й. Сандсдалена [1983, № 6], К. Сёренсена, Б. Андерсена, Х. Норбранта, С. У. Томсена [2014, № 11], П. Поульсена [2019, № 12],
подборка стихов датских поэтов [2015, № 12],
сказки и истории [2005, № 7] и главы из книг Базар поэта. Путевые заметки 1826—1872 гг., в Швеции [2007, № 12] Х. К. Андерсена, притчи и рассказ Ю. Боргена [2005, № 11].
Автор романов Жизнь в окне [La vida en las
ventanas, 2002], Говорить в одиночку [Hablar solos,
2012], Разлом [Fractura, 2018], сборников рассказов Тот, кто ждет [El que espera, 2000], Последний
миг [El wltimo minuto, 2001], поэтических книг
Правила ночи [Mеtodos de la noche, 1998], Тобогган
[El tobogаn, 2002], Песнь антилопы [La canciоn del
antilope, 2003], Вглубь мистики [Mystica abajo,
2008] и др. В ИЛ напечатаны его рассказы [2010,
№ 10; 2015, № 12; 2021, № 5] и роман Барилоче
[2016, № 4].
Перевод романа Странника века выполнен по
изданию El viajero del siglo [Santillana Ediciones Generales, 2010].

журналов США Фейерверк [2016] и др.

Марсель Пруст
Marcel Proust
[1871—1922]. Французский писатель. Лауреат
Гонкуровской премии
[1919]. Кавалер ордена Почетного легиона
[1920].

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат
премий Литературная
мысль [1997], Мастер
[2008], non/fiction [2019],
обладатель почетного
диплома критики зоИЛ
[2002].

Илья
Леонидович
Фальковский
[р. 1972]. Литератор и
художник. Лауреат премии Кандинского в номинации
медиа-арт
[2008]. Преподает русский язык и культуру в
частном университете
Хуалянь [Гуанчжоу].
Живет в Китае.

Джеймс Джойс
James Joyce
[1882—1941]. Ирландский прозаик, поэт.

Автор сборника новелл Утехи и дни [Les Plaisirs et
les Jours, 1896] и др. Основное произведение —
цикл В поисках утраченного времени, состоящий
из 7ми романов [B la recherche du temps perdu. Тт.
1—16, 1913—1927, последние 6 тт. опубликованы
посмертно]. В ИЛ опубликованы его письма
[2009, № 3].
Перевод публикуемого текста выполнен по изданию Ковчег и голубь [L’arche et la сolombe. Editions
Michel Lafon, 2012].
Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет
Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Грэм Грин [2017],
Вирджиния Вулф: “Моменты бытия” [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус. О пользе оптимизма
[2021], В его переводе издавались романы
Д. Дефо, Дж. Остен, Дж. К. Джерома, И. Во,
Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста,
У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, повести и
рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе,
статьи и очерки С. Джонсона, О. Голдсмита,
У. Хэзлитта, У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу,
Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а
также письма Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж.
Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, дневники
С. Пипса и Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж.
Смоллетта, Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор нескольких книг нон-фикшн, посвященных
зарождению молодежного антифашистского движения [Дать 3,14зды, 2004], нацистскому подполью
[Гражданская война уже началась, 2013] и его жертвам [Незаметные убийства, 2014], автобиографической прозы Книга живых [2015] и книг о Китае
Володя, Вася и другие. Истории старых китайских
интеллигентов, рассказанные ими самими [2018],
Жемчужная река [2021]. Статьи, рассказы и пьесы в
разное время публиковались в Забриски Райдере,
Philologica, НЛО, Соло, Митином журнале, Майских
чтениях, Аванпорте, Независимой газете, Русской
мысли, Литературной газете, Артхронике, Диалоге искусств и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор книги рассказов Дублинцы [1914], романов
Портрет художника в юности [1916; рус. перев.
ИЛ, 1976, № 10—12], Улисс [1922; рус. перев. ИЛ,
1989, № 1—12], Поминки по Финнегану [Finnegan’s
Wake, 1939; в рус. перев. ИЛ Вспоминки по Финнегану, отрывок, 2019, № 1]. В ИЛ также опубликована
его сказка Кошка и черт [1995, № 2], стихи [1983,
№ 2; 1986, № 2] и рассказ Аравия [2022, № 3].

[285]
ИЛ 7/2022

По-русски издан трехтомник его произведений
[1993—1994].
Публикуемые стихи взяты из сборника Камерная
музыка [Chamber Music. London: Elkin
Mathews Vigo Street, 2007].

[286]
ИЛ 7/2022

Андрей Фомич
Деменюк
[р.1960]. Поэт, прозаик, художник, переводчик с английского и
французского языков.
По профессии геолог.

Петер Фаркаш
Farkas Pеter
[р. 1955]. Венгерский
прозаик. Участник венгерской демократической оппозиции, самиздатовского движения.
Лауреат литературных
премий Шандора Броди
[1997], Шандора Мараи
[2010]. С 1982 г. живет в
Германии.

Тор Кункель
Thor Kunkel
[р. 1963]. Немецкий
писатель, режиссер.
Лауреат литературной
премии Эрнста Вилнера [1999]. Живет в
Швейцарии.

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Филолог, переводчик.

Автор книги стихотворений Акцент ночи [1998],
публикаций в литературных журналах, альманахах и сборниках. В ИЛ публикуется впервые.

Автор книг прозы Восемь минут [Nyolc perc, 2007],
Креатура [Kreatwra, 2009], Иоганна [Johanna,
2011], Тяжелый дождь [Nehеz espk, 2013]. В ИЛ
опубликованы его повести Восемь минут [2011,
№ 5], В Люксембургском саду навсегда [2021, № 2].
Публикуемое эссе напечатано по-немецки, поанглийски, по-французски и по-венгерски в журнале Anachronia [16 Februar 2020, Hamburg].

Автор романов Террариум черного света [Das
Schwarzlicht-Terrarium, 2000], Финальная стадия
[Endstufe, 2004], SUBS [SUBS, 2011], Wanderful —
Моя новая жизнь в горах [Wanderful — Mein neues
Leben in den Bergen, 2014], Глоссарий лживой прессы: немецко-пропагандистский, пропагандистсконемецкий [Das Wnrterbuch der Ltgenpresse: Deutsch —
Ltgenpresse, Ltgenpresse — Deutsch, 2020], Финальная стадия. Первоначальный вариант без купюр
[Endstufe. Die unzensierte Originalfassung, 2020], В
роли живой мишени [Zum Abschuss freigegeben,
2020], а также радиопьес, рассказов и эссе.
Перевод эссе Германия, Германия прениже всего
[Deutschland, Deutschland unter alles] выполнен по
изданию Путь машины [Der Weg der Maschine.
Dresden: Edition Buchhaus Loschwitz,
2021].
В ее переводе опубликованы романы Г. Мелвилла
Марди и путешествие туда [2020] и Ш. Андерсена Свадьба за свадьбой [2021]. В ИЛ в ее переводе
опубликованы очерки К. Джейми и А. Боннета и
интервью с ними [2018, № 10], отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и путешествие туда
[2019, № 7], рассказы Д. Кольера [2020, № 7].
Составитель и переводчик рубрики Реверсивное
движение. Путешествие американцев в первой трети ХХ века [2021, № 10].
Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что
у нас переводят. И как.

Пе ре во дчи ки

Оль га Ку ла ги на
Переводчик с английского и
испанского языков, по образованию математик. Лауреат
премии Инолит [2017].

Юрий Пав ло вич
Гу сев
[р. 1939]. Литературовед,
переводчик с венгерского,
доктор филологических наук. Лауреат премии Тибора
Дёри [1997], международной литературной премии
Памятный меч Балинта Балашши [2008], премий Инолит [2011], Милана Фюшта
[2011], национальной премии имени Балашши [2020],
кавалер ордена Золотой
Почетный Крест Венгерской Республики [2009].

На та лия
Ген на ди ев на
Ва си лье ва
Переводчик с венгерского и
немецкого языков. Лауреат
премии Инолиттл [2009].

Переводила тексты в области финансов и информационных технологий. В ее переводе опубликованы три рассказа Д. Безмозгиса Наташа, Хоински, Новое надгробие на
старую могилу. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы Н. Олгрена [2016, № 1], А. Неумана и С. Швеблин
[2021, № 5], романы Х. Ибаргуэнгойтиа Мертвые девушки
[2016, № 2] и Два преступления [2019, № 9], А. Неумана
Барилоче [2016, № 4], Благотворительные обеды [2016,
№ 10] и Война [2017, № 4] Э. Росеро, фрагменты книги
Маэстро Хуан Мартинес, который там побывал [2017,
№ 11] и документальная проза Хуан Бельмонте, матадор
[2020, № 9] М. Чавеса Ногалеса, повесть А. Мангеля Возвращение [2018, № 10], фрагменты книги К. Ландероса Я,
Елена Гарро [2019, № 6], повесть С. Айры Портниха и ветер, эссе В. Окампо, микрорассказы Э. Г. Киффера,
А. М. Шуа, Д. Лагмановича [2021, № 5].
Переводил Л. Немета, М. Сабо, К. Микеша, Д. Конрада,
И. Кертеса, Я. Хаи, П. Фаркаши, Ш. Мараи, М. Корниша,
Л. Дарваши, Л. Краснахоркаи, С. Эрдега, Д. Ийеша,
Д. Драгомана, И. Силади, Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши, Ф. Кёльчеи, Л. Сабо и др. Неоднократно публиковался
в ИЛ.

В ее переводе с венгерского публиковались новеллы
М. Бабича, Й. Е. Тершанского, с немецкого — новеллы
Э. Кестнера, А. Мушга, Сказка о Рейне и мельнике Бегколёсе К. Брентано и др. В ИЛ напечатаны ее переводы рассказов Р. Леттау, Х. Блуменберга, К. И. Тиса [1994, № 9],
Г. Фрайтага [2002, № 7], Л. Квилт [2013, № 4], эссе Г. Гессе [2004, № 10], пьесы Х. М. Энценсбергера Долой Гёте!
Объяснение в любви [2009, № 8], стихов Х. М. Энценсбергера [2010, № 9], фрагментов книги В. Фульда Энциклопедия фальсификаций [2013, № 4] и Х. М. Энценсбергера
Большая смута [2018, № 6] и др. Составитель и переводчик литгидов Немецкая эссеистика [2015, № 12], Австрия в миниатюрах [2020, № 1] и “Для чего Создатель выбрал нас?” [2021, № 9].

[287]
ИЛ 7/2022

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины бельгийского
художника Жака Франсуа
Карабейна [1834—1933]
Оживленная улица в
немецком городке [вторая
половина XIX в.].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.06.22
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Купить журнал можно:
Усл. печ. л. 25,20.
в Москве:
Уч.-изд. л. 24.
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 2469/22.
Тираж 1900 экз.
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
в интернет-магазине “Лабиринт”
ул. Мира, 93.
(http://www.labirint.ru)
Сайт: www.oaompk.ru
в интернет-магазине “Ozon”
Тел.: (495) 745-84-28;
(https://www.ozon.ru)
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
Присланные рукописи не
http://www.inostranka.ru
возвращаются и не
Наш блог:
рецензируются.
http://obzor-inolit.livejournal.com