ISSN 0132-0637

_

_

_______

НЕ З А В И С И М Ы Й
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ Ж УРНАЛ РОССИИ
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

12
1994
Д Е К А Б Р Ь

Общественный совет: Л. БАТКИН, Ю . БУРТИН, В. БЫКОВ,
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю . МОРИЦ, Р. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА,
Вад. СОКОЛОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО, Ю . ЧЕРНИЧЕНКО, Р. ЩЕДРИН.

В

н

о

м

ё

П РО ЗА

:

и поэзия

Юнна МОРИЦ.
Голая в шляпе с полями. С т и х и

3

Новые имена. Сергей ЛУЦКИЙ. Вера Тимофеевна. * Вла­
димир ГЕНДЛИН. Лихоман. * Наталья АСТАНИНА. Лю­
бовь моя — коммуналка. * Владимир ШПАКОВ. В глу­
бинке. * Алексей БАРДИН. Киллер. * Борис ШТЕЙМАН.
Жертва пешки. * Борис ГОРЗЕВ. Маленький рассказ о
большой любви. Р а с с к а з ы ............................................

12

Новые имена. Андрей ШИРЯЕВ. Школа теней. * Лидия
ОГАНЕСЯН. На низкой ноте. * Дмитрий ПОЛИЩУК.
Петушка. * Марина РОВНЕР. И века тупик... С т и х и » .

60

Анатолий АНАНЬЕВ.
Призвание Рюриковичей, или Тысячелетняя загадка Рос­
сии. Версии, основанные на исторических свидетельствах,
фактах и документах. Продолжение

01

135
146

Юрий ДРУЖНИКОВ.
Смерть царя Федора. Р а с с к а з
Алексей ПУРИН.
Письма вслепую. С т и х и

.

*

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ
Воспоминания об А. Д. Сахарове. В. Б. АДАМСКИЙ.
Становление гражданина!. * Л. В. АЛЬТШУЛЕР. Рядом с
Сахаровым. * Ю. Н. СМИРНОВ. «Этот человек сделал^,
больше, чем мы все...» ......................................................

149

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Екатерина ОРЛОВА.
«В раю животных»

177

ПО СТРАНИЦАМ КНИГ И Ж УРНАЛОВ
Т. БЕЛОНОВСКАЯ. Русский дом Зигмунда Фрейда. *
Ольга ПАНЧЕНКО. С небес — домой. * Ольга Соколо­
ва. Бег на месте. * Елена ИВАНИЦКАЯ. Попытка роман­
тизма .......................... _ . ,
Содержание журнала «Октябрь» за 1994 год

.

.

.

.

182
190

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
Редакционная коллегия: И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного редактора),
И. А. БРЯНСКАЯ, Н. К. ЛОШКАРЕВА (первый заместитель главного редактора),
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.
Технический редактор Т. С. Т р о ш и н а .
Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 19.10.94.
Подписано к печати 08.11.94.
Формат ТО ХКй1/»Высокая печать.
Уел. печ. л. 16,80.
Уел. кр.-отт. 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 38 400 экз.
Заказ № 1800.
Цена 1400 руб.
В розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, уя. «Правды», 11/13.
Телефоны: главный редактор — 214-62-05, заместители гя. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь— 214-60-24, отдел прозы— 214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29.
Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП. Москва. А-137, ул. «Правды», 24.
© «Октябрь*, 1894. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

Юнна

МОРИЦ

Голая
с
п о

в
л

шляпе
я м и

Цветочница
Малюсенький цветочек тоски,
неприхотливое такое растенье,
пускает ростки
в средостенье,
состоит из мерцающих точек —
как воздух тревоги,
когда просыпаешься дома
и домой не находишь дороги,
всё чужое, до в горле кома,
близких нет никого,
а с этими я не знакома
и не хочется, не до того,
до лампочки всё, до фени,
сами катайтесь к китайцам, к туркам,
кусок доски
кладу на колени,
на кусок доски —
бумаги куски,
рисую окурком
жизни причину,
женщину и мужчину
в цветочках тоски.

* * *
Вышла в сад, которого нет,
в дождь, который везде,
лягушка на красный закатный свет
путешествует по воде,
вся она — сердца дрожь
в мешочке зеленых кож,
всасывание тревог
из воздухов облакатых
в красных дождях и светах,
вздувается и опадает
кожаный мокрый бок —
бездонно глубок, (
а спинка ее в слезах,
зеркальная спинка
вся в мокрых глазах,
в искрах закатных свеч.
То, что во мне голодает,
у нее отнимает речь.

Белый портрет
За окнами бродят четыре танка.
Больного ребенка тошнит от каши.
Осталась банка голландской гуаши,
белой, как сливки или сметанка.
От новой рубашки была картонка
где-то здесь, на письменном... Залью чернилами.
Белый портрет напишу ребенка,
дитя позабавлю своими силами:
чернильные глазки, чернильный рот,
на щеках — лепестки петрушки.
Отрок на танке ест бутерброд.
Молоко на портрете белеет в кружке,
птица и конь — на белом плече,
птица в шляпе, а конь в. пальто,
портрет — это более чем
и мало ли что...
* * *
Российский хлеб на хлеб японский,
норвежский снег на итальянский снег
не переводятся, испанская волна
на греческую, яблоки Полтавы
не переводятся на яблоки Шанхая,
ни облака, ни сумерки, ни реки,
ни одинокость, ни вдвоем блаженство —
ничто из этого не переневодимо,
из невода не переплынет в невод,
в особенности, ежели язык —
единственное, что соединяет
дитя и мать, соседа и соседа,
жену и мужа, морехода и монаха,
затасканные ритмы говоренья
и новизну скребка по сковородке,
и мысль о том, что в некотором роде
язык — одна на всех сбединяня.
Но, Боже упаси, переводить
все то, что нам подсунут перевидеть
и затолкают в уши,—
на язык соединяни, на язык поступков,
единственный язык для перевода
кровавой клюквы посреди болот,
где бегают фронты и фронтозавры,
неимоверный высунув язык —
язык собаки наших Баскервилей.
it

it

it

Снег бросается с крыш, всю ночь грохоча
о ржавую жесть желобов.
Из-под ватника белый халат врача
шелестит меж фонарных столбов.
На холщовых носилках сугроб несут,
качаясь, как пламя свеч.
В четверть пятого лопается сосуд,
по которому льется речь.
Я люблю тебя только за то, что жив,
и более ни за что.
Снег бросается с крыши, замком сложив
многорукоё решето,

сквозь которое брызжет сверканье, дрожь.
Руки сложив замком,
я люблю тебя только за то, что ложь
отнимается с языком, —
только за то, что через постель
свобода бежит, как мышь,
в стране, где срывается жизнь с петель
и снег бросается с крыш.
* * *
Анатомия тайных ходов
подземна, чугунна, резинна, бетонна,
канальна, трубчата, крысна, мышина,
клокочет клоака, музы, орфеи, мусор, трофеи —
прорвали трубу и хлещут. Мотор доводя до стона,
их всасывает, захлебываясь,
сосательная машина.
В переулках — кишки развороченных коммуникаций,
кирпичная пустота, голые стены, окопы,
хирургия домов, из которых выскребли
населенье и все остальное — полы, потолки,
лестницы, двери, соленья, варенья, укропы...
В голые дыры окон
влетают органы размноженья акаций
эпохи поц-модернизменной Азеопы.
Теперь я стихи сочиняю в спотыкач, в расковырку,
как веник из новых фенек,—
чтобы, не дай Господь, их не запели,^
бесплатно приватизируя для горячих и теплых встреч.
Мало того, что поют похабно
и никаких мне не платят денег,
так еще ведь и притворяются, что не знают, о чем речь!.
Окна развалин всасывают красный сквозняк заката
со свистом, в таких колизеях заводится патефон
после войны, индийской гробницы, багдадского вора,
и девочкам делают первых детей ребята
из ремесленного, спортивного и солдатского хора.
...В общем, конечно, в мозгах взорвалась граната,
крепко растет сурепка в земле коридора
на Сретенке, украинцы на стройке довольны греком,
который платит рублями,
охрана сидит в шалмане через дорогу.
Страна похожа на голую в шляпе с полями...
* * *
Оставаться страшно,
расставаться страшно,
лодка, полная огня,
от тебя и до меня —
океанская броня
да волна, как башня.
Мое сердце рвется,
а твое — смеется,
в бездну яркую летя,
счастлив будь, мое дитя,

не везде ведь нет житья
и зверская эмоция.
Жалкие копейки
уж как-то заработав,
дам тебе я — от семейки
нищих идиотов,—
никакой известью
нас не извели.
Мать твоя — с призвездью,
ну извини!..

* * *
Мышленья образ если есть,
от мародеров спасу нет,
они желают приобрести
сей обольстительный предмет,
влагать его в свои мозги
для получения плодов,
но даже танцы без ноги
таких не требуют трудов,

как засандаливать в желе
извилин, дремлющих в тепле,
жизнеопасное орудье
чужого образа мышле...
Который просто — ленья мышь,
мышь ленья... Если повезет
и ты ее уговоришь,
она тебя перегрызёт.

* * *
—
—
—
—

Опоздали! Отстали!
Куда? От кого?
На сколько веков?
Тут наши не проходили на Псков?

— Опоздали! О, поздали, поздали,
позда...
— Как мы жили в такой опозде?..
— Почему нас так опоздили?
— Идут ли из опозды туды поезда?
Выход отсюда где?
— Тут наши не проходили на Пушкина?..
— А на Гоголя не проходили?..

&* *
Катались, кутались, и — в общем — не хотелось.,.
А там лилась огромная река.
И собственная лодка, и ребенок,
и времени колодец... Но пока
ответа ждешь, как лета соловей,
пересыхает то, над чем улыбка
все это делает.
Пока ответа ждешь,
пересыхает
и под мостом, и глубже,
глубже горла.
Идешь по дну — ах, вот оно какое —
сухие волны, трещины, песок
в часах, в глазах, и глубже.
Много глубже —
река становится навязчивой идеей,
она течет в листве и в облаках,
и часто рукава ее струятся .
сквозь окна, стены, некие страницы,
и в рукавах ее струятся руки,
и засыпаешь — только чтоб лилось
серебряное русло, над которым
преобладает то, над чем улыбка
все это делает...
* * *
Она сказала: все висит на волоске,
а в лучшем случае несется по волнам,
а в худшем — из песка и на песке,
до ветра первого... Судьба ворвется к нам
значенья опрокидывать добра

и зла, крушить привычку, в этом смысле
мы, как вода, повиснем без ведра
в один прекрасный день на коромысле,—.
опоры нет, защиты — никакой,
заранее готовиться — нелепость,
нет равновесья, призрачен покой,
где в должный час любая рухнет крепость,
ничто не возвратится — ни фасоль
в стручок, ни в землю ствол, который спилен,—
но, если силу не утратит соль,
все остальное как-нибудь осилим.

Нога

о шагающей Ноге,
чудом уцелевшей,
о гуляющей Ноге
убитого солдата.

Вышли мы из плена,
всюду — заграница,
море по колено,
все живут богато.
В этих кущах рая
бродят наши лица —,
как Нога живая
убитого солдата.
Всюду загляденье,
ярмарка, таверна,—
шляйся, нос не вешай,
мы
одна цитата,
мы г- произведенье
поэт!а Моргенштерна *

Наши дети сыты
нищею свободой,
все свободы биты
меченой колодой,
это — мусор ветра,
ног у ветра много,
каждая — крылата.
Дали нам дорогу,
полную свободу —
как шагающей Ноге
убитого солдата.

Новое мышле...
Два — не больше — небесных проё
меж домами и ржавчиной труб,
лай овчарок, дождливая дрё,
объявленья о выдаче круп,
справок трупных, табачных изде,
тьма в подъездах и зверь на ловца,
ренессанс казино и борде,
кровь шакала в мозгах продавца
наших бедствий, опрятных в сравне
с тем корытом, где жрачка элит.
Что мне нравится в этой стране —
я б сказала, да муж не велит.
...За стеною целуются дво,
одного я на свет родила,—
будет крыша над их голово,
когда вынесут наши тела.
Послание античнику
Мудрых спасет огород или садовый участок,
если грядущей зимой голод устроят вожди.
Счастлив, кто — прежде свобод — землю успел озаборить,
тяпку и грабли обресть, также навоз и дрова.
* Кристиан Моргенштерн (1871— 1914), немецкий поэт, написал «Песни ви­
сельника».

В случае — вырубят свет, газ, отопленье и воду,
очень иметь хорошо дачу и даже сарай,
можно там печку топить, воду носить из колодца,
дачами крепко дружить, вместе ложиться в постель.
Но — не у всех еще есть то, что уже расхватали.
Мышки сидят под землей, клубни тюльпанов едят.
Голод меня научил живопись делать окурком,—
сладостно тем обладать, что выпадает, как сон.
Дивные вещи пишу, прелести дымчатый ветер,
тоже голодный, ведь ест, лижет глаза мне, а там —
что?.. Кроме соли, каштанов, пламени?.. Кое-что кроме.
Образ Смятенья там был, и Бегства, и Натиска образ...
И улыбалась ему, тихие слезы лия.
Крадким курсом литерадуры
Жаль человеков, которые прячут вещицы прелестные вместо
того, чтобы их предъявить понимающей публике... Комплекс кастрации.
Все У нас есть наконец! — и Эдип твою мать, и орудье инцеста,
и к провокации вкус, и Пров у акации...
Раньше, бывало, придет катакомб из котельной,
с произведеньями на коромысле,
а идейно-художественный козел говорит ему: слабовато, гораздо
слабей, чем у Пушкина, Репина, Глинки, вы — слабоватор по взлету мысли,
вы — темноватор, язык не рус, языкатор маразма,—
так и записывал эти концепты, концом подцепляя мгновенья,
творческий член катакомбы, сам катакомб, дитя подземелья, где с трубами
спят трубадуры,
а все, что по трубам течет и в трубу вылетает, потом возвращается —
безо всякого благоговенья! —
крадким курсом литерадуры.
Холст
На зеленых холмах Испании —
белые мельницы, белые козы,
она их видит из окон спальни,
когда ест лепесток от чайной розы.
Муж ее — мальчик лет шестисот,
сын ее — псих и пасет народы,
рыжую гриву она несет,
как дождь золотой, чепуху природы.
Шафранная грудка ее в корсет
еще не отправилась. Определенно
люблю прилагательные, их свет
в глаголах стоит, чтоб зеленело зеленое,
белело белое, звенело звонкое,
ластилось ласточкино,
воробьиное воробьилось...
В глазах ее — лампочки,
он сделал их выпукло.
Что-то бьющееся, видит она, разбилось,
но за тысячу лет ни капли не вытекло.
Театральная конфета
Вошли опахала с рабынями
обоего пола мужского.
Актер, молодой как старуха,
и пьеса большого прикола.
На заднике было духовное

от шума вблизи городского.
Вошли опахала с рабынями
обоего женского пола.
Духовное было на заднике,
и было оно на переднике,
и конь это делал на всаднике
в античной любви заповеднике,
в оливковом смысле и в масле,
чтоб не было больно и сухо,
где амфоры, полные камфоры,
загажены армией духа,
мерзейшей из армий, грязнейшей...
Коня сочетающий с гейшей,
в истоме, в тряпье анатомий,
играет свое трали-вали,
качает права древнегрека,
тоска греководная, грекопадение: — Смерть вызывали?..
* * *
Вот она — чудесная машина,
сделанная выходцами из
топи блат, где клюква и крушина
вещества обменивают вниз.
При машине крутятся умельцы,
самородки состоят при ней,
все их предки были погорельцы,
все потомки дожили, до дней.
А машина жрет бензин и масло,
иногда питается крупой,
чтобы наша красота не гасла,
протекая в трубы на убой.
Потому как всех спасет от скверны
только нашей красоты размер,
Девочку из маленькой таверны
положил в машину инженер,—
вся таверна ей кричит: «Глотайся,
но не дай себя переварить!»
Инженер похож на пол китайца,
о машине — что и говорить?!
Вырезка
Сидит президиум глубокий
из четырех рядов больших,
в ряду — пятнадцать красных кресел,
мужских — тринадцать, женских
два.
Передо мною эти лица
висят на галстуках цветных,
сидят, как овощи на грядке,
как огурцы в воротничках.
А к ним спиною выдвиженец
читает речь ко мне лицом,
одет он в светлую трибуну,
а плечи — в синем пиджаке.
— Соединенные шайтаны,—
ребенок, глядя, говорит.

'— А вот и нет! Они — Европа.
— Соединенные шайтаны
Европы, — говорит ребенок.
В президиуме крайний слева
мерзейший дремлет человек,
его фамилия из фруктов,
лицо — помойное ведро,
ведро помойное с изюмом
его фамилия с лицом.
Сказать могла бы я и больше,
но нету жизни запасной...
* * *
Страшно богиня устала сидеть в этой позе,
ноги распухли, болит поясница, но главное — сухость.
Всякий козел молодой сочиняет про самое козье —
здравствуйте, я вас люблю! — но богиня ссылается на тугоухость.
Сердце ее износилось и больше не хочет, спасибо.
Нечего ждать и надеяться не на что... Утро
вечера не мудреней, это шарканье мальчиков — невыносимо.
Слава — не лишняя вещь, но по сути — помада и пудра
масок общественных, мненье причесок, готовых к отклейке
на сквозняках новизны. А поэзия в общем — не тряпка,
чтобы ей модною быть. Да и чаще бросают копейки
просто в реку...
* * *
Времени ветер метет людей.
На слуху — чемодан и гроб.
Харизматические хари вождей
друг другу целятся в лоб.
Искусство шутом в раскоряку жрет
на карнавале банд,
зная, что это и есть перёд
через зад удаленных гланд.
Талант, который передовик
в полном переде звезд,
всех способен передавить
за кассу и деньги в рост.
Кто теперь сочиняет стихи, твою мать?..
Выпавший из гнезда шизофреник.
Большой, настоящий поэт издавать
должен сборники денег.
* * *
Здесь все — воображения игра:
богатство, нищенство, победа, пораженье,—
и в мышеловке мечется гора,
и все концы имеют продолженье.
У скуки — слишком черная икра,
деликатес аборта, изверженье
на блин... Когда в глазах — кошмар нутра,
еще страшней — лица омоложенье,
натяжка кож на барабан манер.
Износ воображенья — вот что горе,
а не глаза в мешках. Секундомер —.
воображенья мир, а там в фаворе
старик Гомер, морщинистый, как море,
морщинистое, как старик Гомер.

Текущий момент
Воткнули спицу
в Синюю птицу —
вытекла вся,
намокли бинокли,
перья текут и впадают,—
текущий момент ревполлюции
жидкого органа,
много течет политног, политрук,
моцарты поц-реализма,
в луже снаружи —
дефекация, фрикция, партизаны, акация,
на виселице, сося порося,
оральная самоигральная
ситуация, эсэсэрекция
поц-модерна,
в морге пиликает рация Зорге,
из вытекло Синей птицы —
трупчатый мох языка,
фараона сушеного дикция,
мумия речи.
* * *
Шелест пыльного плюща,
волны красной черепицы,
лямка падает с плеча
водоплавающей птицы,
ямка в шелковом песке,
мы с тобой летим на шаре,
в каждом воздуха куске
бьется прелесть божьей твари.
Чья там лодка на броске?..
Чей прожекторный патруль
шарит берег для придирок?
В нас застряло столько пуль,
что для новых нету дырок.^

Натекает темнота
в клинья гор, ветвей и платья.
Мир спасает нагота,
все ее мероприятья,
все местечки и места —
это огненная рать,
победившая геройски.
Поклянись, что умирать
будем только в этом войске.
...Если смерть запутает следы,
слижет наши лестницы, перила,
подожди меня у той звезды,
под которой нас любовь убила.

* * *
Еще не вечер... Мы еще покинем
кофейню, где поплачет кое-кто,
когда мы голос больше не поднимем, —
еще не вечер... Звонкой пустотой
еще нагрянет наше вымиранье,
оно еще прокормит кой-кого,
и кой-какой легенды завиранье
нас расдомадит всех до одного.
Но ведь еще не вечер, трали-вали,
еще грешим, еще не пуст бокал,
еще не всех из нас в гробу видали
в холодном белом саване похвал.
Еще не вечер... Мы еще покинем..*
Волчат, которым снится наша кость,
мы так еще на комплексах заклиним,
что истреблядь их будет волчья злость.
!..Не бойтесь, что мы не умрем,
что мы — из бессмертного теста,
что вам не останется места
и ваше мы время пожрем..!

Н о в ы е

и м е н а
РАССКАЗЫ

С е р г е й ЛУ Ц КИ Й

ВЕРА ТИМОФЕЕВНА
Ы асы показывали начало шестого, а окна уже обозначились. От их сине■вато-молочного света все в доме было видно. Это в ноябре-то месяце...
Вера Тимофеевна поднялась с постели, но, еще не дойдя до окна, поня­
ла, что просто выпал снег, оттого и светло. И правда, огород весь был бе­
лый, по веткам яблони сверху будто кто провел известкой... Вот и зима.
Можно было еще с полчаса полежать, но Вера Тимофеевна знала —
больше не заснет, а что без толку валяться. Она накинула поверх ночной
рубашки старый истончившийся халат из байки и вышла в приделок. За
занавеской громко всхрапнула свекровь.
Раньше шести в школе появляться не стоило — баба Поля, сторожиха,
не любила, когда ее рано будили, — и Вера Тимофеевна зажгла обе конфор­
ки, на одну поставила чайник, а на другую — большую закопченную каст­
рюлю с картошкой для кабана.
По ногам тянуло. Она включила в кладовке свет, достала валенки. Ва­
ленки были старые, растоптанные, но для дома сойдет, Вера Тимофеевна
с удовольствием сунула в них ноги. Стало уютно, и даже показалось, что
сломанная нога не так ноет. Вот, оказывается, почему ныла — к снегу...
Вера Тимофеевна попила чаю, убавила огонь под закипевшей картош­
кой и оделась.
Воздух на дворе был легкий, чистый и пахнул только что разрезанным
арбузом. Вера Тимофеевна вышла из калитки и переулками направилась к
шкоде, оставляя четкие следы на нетронутом снегу. Снег она про себя по­
жалела — первый, растает. И сразу же обеспокоилась: опять крыша поте­
чет. Неделю перед этим стояла сухая холодная погода, и Вера Тимофеевна
хоть вздохнула свободней,— всю осень только и знает, что новые банки на
чердаке расставлять. И вот опять... Надо дранку менять, совсем сгнила. Как
избу поставили, так с тех пор и не меняли.
Проходя мимо единственного в поселке пятиэтажного дома, она по при­
вычке посмотрела на окна квартиры на четвертом этаже, где жила дочь с
семьей. Окна были темные, значит, еще спят. Да и куда им торопиться—зя­
тю на работу к восьми, а дочь может хоть весь день проваляться — с начала
месяца в декрете. Мишку бы накормить не забыли...
При мысли о внуке тревожно сжалось сердце. Вот уберется в школе и
заглянет к ним.
. Сторожиха баба Поля, прежде чем открыть дверь, приложила из осве­
щенного коридора к стеклу ладонь, всмотрелась, кто это стучит.
— Да я, баба Поля, я!
Сторожиха щелкнула замком и впустила.
— Я.,. Вчера двое каких-то всю ночь вокруг околачивались. Говорила
ведь, военруку, выбрось ты эти свои ружья, а то порешат еще. Вон что во­
круг творится-то...
Баба Поля — мрачноватая старуха с бородавкой на переносице, зимой
и летом смуглая, похожая на цыганку. Чем-то она напоминала Вере Тимо­

феевне свекровь, хотя схожего между ними вроде было мало. Сторожиху
побаивались не только ученики, но и молоденькие учительницы, прислан­
ные недавно после училища.
Сегодня баба Поля, кажется, была в хорошем настроении. Выспалась,
наверно. Она закрыла за Верой Тимофеевной дверь на ключ, торопливо за­
шаркала следом. Догнав, ухватила за руку.
— Пошли, чай у меня... Хороший, племянница прислала.
Обижать старуху не хотелось, и Вера Тимофеевна прошла за ней в ка­
морку возле раздевалки, где обычно баба Поля коротала ночные часы. Воз­
дух здесь был тяжелый, на тумбочке, что рядом с продавленным диваном,
стояла красивая пачка чая с нарисованной золотой короной и надписью поанглийски.
— Племянница говорит, чай для полицейских — крепкий, значит. Не
каждый купит, дорогой. А не пожалела...
Сторожиха, довольно усмехаясь, достала из тумбочки стаканы, целло­
фановый пакет с сахаром и принялась разливать заварку из толстостенного,
прикрытого сверху покоробленным листком бумаги бокала. А сама все не­
терпеливо поглядывала на Веру Тимофеевну, собираясь, видимо, что-то
спросить.
— Выдохлася заварка, с вёчера-то хорошая была. Ничё, сейчас чай­
ник закипит... Так ты говоришь, мать народила тебя в рубашке? Счастливая,
значит, должна быть?
— Да вроде не жалуюсь, — сказала Вера Тимофеевна, удивляясь та­
ким разговорам. — У меня не хуже, чем у людей.
— Ну да, счастливая! Сколько тебе годов? — вроде как бы обрадова­
лась баба Поля.
— Сорок шестой.
— Вот, молодая. А мужика нет. Такой смертью помер — хуже нель­
зя. Счастливая!..
Вера Тимофеевна ничего на это не сказала. Несколько секунд посиде­
ла с неподвижным лицом. Потом молча поднялась и пошла к чулану возле
туалетов, где хранились веники и ведро со шваброй.
Сторожиха ее не удерживала, будто и не сама только что зазывала на
чай. Было во всем ее виде что-то нехорошее, злорадное.
Муж у Веры Тимофеевны и в самом деле умер рано. Тяжело умер,
страшно. Точнее, погиб. Случилось это почти четыре года назад, когда дочь
лежала в роддоме. Мотоцикл, на котором Вера Тимофеевна ехала с мужем
посмотреть на только что родившегося внука, сбил встречный грузовик.
Шофер, сразу протрезвев, выскочил из кабины, увидел ничком лежащую
и не двигающуюся женщину в кювете и пытающегося приподняться мужчи­
ну на обочине, быстро оглянулся — дорога была пустынна — и решил, что
живых свидетелей ему не нужно. Он развернул грузовик и направил йа му­
жа Веры Тимофеевны. Проехал по нему передними колесами, а потом
сдвоенными задними. И еще раз...
Его так и не нашли, этого зверя. В милиции сначала взялись вроде го­
рячо, а потом все как-то само собой сошло на нет. Капитан, который вел де­
ло, под конец так и сказал Вере Тимофеевне: «Что вы все ходите? Не вос­
крешу я вам мужа, понимаете? Или «ам надо кого-нибудь посадить обяза­
тельно? Этого хотите?» Что тут скажешь... Соседи говорили, что следова­
телю или взятку сунули, или он просто лодырь, и советовали так это не ос­
тавлять. Вера Тимофеевна подумала-подумала. Мужа и в самом деле не
воскресишь. Так все и закрыли, ничем кончилось.
Но это потом. А сначала о смерти мужа ей долго не говорили. Она при­
шла в себя в’больнице только на вторые сутки, у нее была разбита голова и
нога оказалась сломаннЪй. После двух операций дело понемногу пошло на
поправку, но родные, навещая Веру Тимофеевну, говорили, что муж куда
лучше ее — его, мол, даже в больницу везти не пришлось, дома отлежится.
Все знали, что жили они с мужем хорошо.
Только перед выпиской врач посоветовала подготовить Веру Тимофеев­
ну. В майский теплый день пришла дочь и, глядя испуганными глазами,
сказала, что отца нет, умер. Вера Тимофеевна не поверила, рассердилась,
но дочь, положив на койку двухмесячного Мишку, достала из сумки похо­
ронные фотографии. Вера Тимофеевна посмотрела на них и тихо заплакала.
Так и осталось в ее памяти: солнечный день после долгого ненастья,

в открытое окно палеты заглядывают зеленые ветки — и эта весть, прине­
сенная дочерью...
Сначала Вера Тимофеевна убрала коридоры. Прошлась веником, а по­
том налила воды в ведро, бросила туда соды и хорошо протерла линолеум
шваброй. Она открыла фрамуги, и свежий, пахнущий снегом воздух хлы­
нул в помещение.
Классы убирать не надо было, это делали после уроков ученики. Вера
Тимофеевна перешла в спортзал. Здесь она включила полный свет и тоже
сначала подмела, а потом стала мыть дощатый крашеный пол. Доски от ре­
бячьей беготни местами уже облупились, и мыть было не так легко, как в
коридорах, но Вера Тимофеевна любила работать в спортзале. Простора
здесь было, что ли, больше, света.
За работой понемногу сгладилась обида — недобрая все-таки она ста­
руха, баба Поля, — и Вера Тимофеевна уже спокойно думала о муже, о де­
тях, о себе.
Конечно, ждешь от жизни только хорошего, думаешь, что ты какая-то
особенная — недаром в рубашке родилась, мать-покойница не раз об этом
рассказывала, — а жизнь по-всякому поворачивается. Но если разобраться,
то и несчастной себя назвать нельзя. Правда, с мужем такое случилось и
дочь не очень радует, зато о Боре, сыне, никто плохого не скажет. Серьез­
ный, самостоятельный парень. Недавно командир части, где Боря служит,
прислал письмо — благодарит, что вырастила такого сына... Да и самой ей
здорово повезло, могла ведь вовсе не родиться, не жить. Мать-то ее в де­
вушках родила — обманул ее соседский парень, обещал жениться, а сам
уехал из их мест, пропал с концами. Мать сколько раз подбивали сделать
аборт, а она не захотела. Счастье? Конечно, счастье.
А что отчим ей достался добрый, любил как родную, разве не счастье?
Вера Тимофеевна" до сих пор без комка в горле не может вспоминать, как он
пошил ей как-то красивые ботинки ко дню рождения — отчим немного са­
пожничал — и поставил на табурет возле топчана, где она спала. Это ей-то,
которую ребятишки в деревне дразнили нагулянной, не принимали с собой
играть. Она тогда вскочила с топчана и, забыв о своей робости, прижалась
к его ноге, а отчим гладил ее голову большой своей ладонью...
Что ни говори, было у нее в жизни хорошее. И сейчас один только внук
сколько радости приносит.
За такими мыслями Вера Тимофеевна и не заметила, как убрала спорт­
зал. Осталось протереть пыль, которой здесь всегда собиралось много —
ребята на физкультуре бегают, в волейбол играют. Вера Тимофеевна пошла
сменила воду, тщательно прополоскала тряпку.
Возвращаясь в спортзал, она заглянула в каморку возле раздевалки.
Баба Поля все еще пила чай, лицо у нее было сердитое, будто пить чай за­
ставляли ее против воли. Вера Тимофеевна только головой качнула.
— Ты свет-то экономь, нечего во всю ивановскую! Сама знаешь, сколь­
ко теперь платить приходится, — бросила вслед баба Поля. Видно, все же
заметила ее.
Вера Тимофеевна протерла пыль в спортзале, потом еще вымыла туа­
леты и в начале девятого вышла из школы. Во дворе уже собирались ребя­
тишки, но в помещение их баба Поля не впускала, отгоняла от двери — жда­
ла, когда придут учителя.
На улице развиднелось. Но свет еще желто горел в домах и на столбах
вдоль центральной улицы поселка, по-старому именовавшейся Ленинской.
Воздух был мутноват и влажен, по всему чувствовалось, что снегу долго не
лежать.
Поглядывая по сторонам и здороваясь с нечастыми встречными, Вера
Тимофеевна направилась к пятиэтажному дому, где жила дочь. Тропинки
были уже протоптаны, а возле школы ребятишки успели их даже накатать.
Дверь открыла дочь.
— Это ты...— Она неуклюже, громоздко повернулась, прошла в ком­
нату, тяжело опустилась на неубранную постель перед работающим телеви­
зором, откуда, видимо, только что поднялась.
Вера Тимофеевна разделась и заглянула на кухню. Так и есть! На сто­
ле грязные тарелки, пустая бутылка из-под водки, куски черствого хлеба
валяются. Мишка, внук, стоял v окна на стуле, смотрел на улицу и ел один
из кусков, крепко зажав его в icyлаке.

— Баба! — радостно закричал он, увидев Веру Тимофеевну. Торопли­
во слез со стула и бросился к ней, не выпуская хлеба из рук. Майка на нем
выбилась, колготки были с дырой на колене.
— Валя, вы ели? — Вера Тимофеевна взяла внука на руки.
— Не хочется что-то,— не поворачивая головы от телевизора, вяло
ответила дочь.— Мам, ты не знаешь, у нас двойняшки в роду были?
Вера Тимофеевна хотела сказать, что о двойне в их роду она не слы­
шала, а вот в рубашке родятся, но вспомнила бабу Полю и промолчала. Она
взяла на кухне за горлышко пустую бутылку и спросила, показывая ее до­
чери:
— Опять?
Дочь скучно взглянула на бутылку.
— Не я это — Толька... Мам, я двойню рожу, наверно. Не хочется..*
Вера Тимофеевна с сомнением смотрела на дочь. Она не верила, что
Валя не пила. Еще когда молодые не получили квартиры и жили у нее, она
не раз замечала, что дочь выпивает наравне с зятем.
Зять Анатолий работал в совхозе на «Беларуси», частенько калымил —
кому что подвезет, кому огород вспашет, бензин загонит, — деньги у него
и кроме зарплаты водились. Чуть ли не каждый вечер молодые у себя в
комнате за перегородкой, где живет сейчас свекровь, выпивали. А ночью
спали так, что не добудишься. Однажды грудной Мишка полчаса надрывал­
ся, а они не слышат. Вера Тимофеевна не выдержала, поднялась, на косты­
лях — нога еще была в гипсе — добралась до их комнаты, а вот как ре­
бенка к себе перенести? Молодых будить не захотела — те, раскидавшись,
были в таком виде, что самой смотреть неловко и их в краску вгонишь. Коекак Вера Тимофеевна взяла Мишку на одну руку, ухватилась зубами за
пеленку для надежности и поковыляла к себе. А когда опустила внука на
постель — заплакала. А если бы уронила по дороге или на него упала?..
— Валь, нельзя тебе. На ребенке скажется, — укорила Тимофеевна. —
Каким родится?.. И сама, гляди, во что превратилась. Мишка вон некорм­
леный, сухой хлеб ест. И дорогая теперь водка, лучше бы колбасы купила.
— Колбаса, что ли, дешевле? — вяло огрызнулась дочь. В глаза она
не смотрела. Ее отекшее, в пигментных пятнах лицо было безразличным,
нечесаные волосы падали на лоб.
Вера Тимофеевна вздохнула. И не сказать нельзя, и отчитывать совест­
но — взрослая женщина. Да и нелегко ей сейчас. Вера Тимофеевна по се­
бе знала, как даются последние недели беременности.
— Вот что. Собери-ка грязное белье, постираю,— сказала она.—
Только быстро, у меня картошка на газе стоит.
Черноглазый, в деда, Мишка понял, что бабушка собирается уходить,
и плаксиво затянул:
— Ба-а-ба, я в гости хочу-у...
— Ладно уж, пойдем, — сказала Вера Тимофеевна. Она не могла смо­
треть на внука без затаенно-счастливой улыбки. Сама принялась его оде­
вать в коридорчике, где на низеньком крючке висела Мишкина одежда.
Белья набралось много, большой узел. Вера Тимофеевна взяла его у
дочери, придавив коленом, покрепче затянула.
— Мам...
Вера Тимофеевна подняла глаза* Валя смотрела на нее и ничего не
говорила.
— Ну?
Дочь помялась*
— Пусть Мишка поживет у тебя. Хоть до весны...
Вера Тимофеевна ничего на это не сказала. Надела на внука пальто,
подпоясала ремешком и, уже открыв дверь, в сердцах бросила:
— Это чтоб вам пить никто не мешал? Так, что ли?
Дочь смотрела на нее и молчала. Вздернутый на большом животе ха­
лат открывал отекшие ноги с голубыми жилами.
Придерживая внука за ворот пальто одной рукой, а второй ухватив
узел с бельем, Вера Тимофеевна медленно спускалась по лестнице. Наст­
роение было испорчено. Разве она против, чтобы Мишка пожил у нее, ес­
ли бы все было нормально? Сейчас у дочери хоть какая-то забота и ответ­
ственность, а если она заберет внука, та за холодную воду не возьмется.
И так в квартире грязи по колено, халат постирать не может — весь в

пятнах на животе. Беззаботная, вся в свою бабушку, свекровь Веры Тимо­
феевны. Той тоже хоть трава не расти. А водка! Другая удерживала бы му­
жа, а эта готова наравне пить. Беременная-то!
В переулке, заметив накатанную дорожку, внук вырвал у Веры Тимо­
феевны свою руку и бросился вперед. Ему еще не было четырех лет, но бе­
жал он уверенно, быстро, а когда покатился по глянцево отсвечивающей до­
рожке, ноги в меховых сапожках расставил твердо и ловко. Мужичок...
У Веры Тимофеевны дрогнуло сердце от нежности. И ухватками сво­
ими, и черными глазами внук напоминал ей мужа. Его и Мишей в честь де­
да назвали...
Свекрови дома не оказалось. Хорошо еще, что газ под картошкой дога­
далась выключить. Не раздеваясь, Вера Тимофеевна принялась мять кар­
тошку. В теплое месиво добавила отрубей и, вдыхая пресный сытый запах,
понесла кастрюлю в сарайчик — кабан, утратив всякую солидность, голо­
сил так, что было слышно за несколько домов.
— Сейчас, сейчас...— Вера Тимофеевна поставила кастрюлю на снег,
открыла висячий замок и, перегнувшись через загородку, вывалила из ка­
стрюли в таз.
Кабан, удовлетворенно, низким басом похрюкивая, ткнулся в еду.
Стоять ему было уже тяжело, и он опустился на задние ноги, пробовал есть
сидя. Вера Тимофеевна гйэхлопала его по твердому налитому загривку, по­
росшему белесой жесткой щетиной, потормошила. Кабан даже не шелох­
нулся. Килограммов под сто пятьдесят весит. К Новому году можно будет
колоть.
Потом Вера Тимофеевна затопила печь, накормила Мишку и поставила
греть воду, чтобы замочить белье. Беспокоила крыша. Вера Тимофеевна
приставила лестницу и поднялась на чердак. Здесь пахло пылью и стоялым
воздухом, сквозь слуховое окно проникал слабый свет. Вера Тимофеевна
обошла чердак, заглядывая в жестянки, густо расставленные в местах, где
крыша протекала. Жестянки были пока сухие.
Надо, надо дом перекрывать, почти двадцать лет дранке, сгнила. Ку­
пить бы к Бориному приходу из армии шифера, а Боря бы перекрыл. Нуж­
ны деньги, а где их взять? Было кое-что на книжке — до аварии работала
дояркой, получала хорошо,— но все отдала молодым на обстановку, когда
те получили квартиру. И правильно — чего бы сейчас стоили те ее четыре
тысячи?.. Разве что у свекрови занять? Она в прошлом году свой дом про­
дала. И сообразила, сразу взяла в магазине на все деньги золотых ча­
сов — из-за дороговизны они годами пылились на витрине. Но что та до­
роговизна по сравнению с нынешней!.. Так что деньги у свекрови не пропа­
ли — в любой момент может отвезти часы в город, сдать в комиссионный.
Купят, богатые люди сейчас есть, вон сколько их по телевизору показы­
вают.
Как хорошо было бы! Боря в мае вернется, а летом дом перекрыть
можно. Не хочется, а придется у свекрови просить взаймы, иначе шиферу
не купить. Надо с ней сегодня поговорить.
Когда самое необходимое по хозяйству было сделано, Вера Тимофеев­
на села за машинку — закончить сватье юбку, матери зятя Анатолия. Дав­
но пора отдать, обещала.
Она шила, время от времени поглядывала во двор, где внук сначала
лепил снежную бабу, а потом принялся бросаться снежками в боязливо
ступающих по снегу кур. Из головы не выходила мысль о дочери. Тоже на­
до что-то делать. Сопьются ведь оба, дочь и Анатолий, от людей стыдно.
Под стрекот машинки мысли текли свободно, и Вера Тимофеевна по­
думала о том, что как все-таки странно в жизни бывает. Валя и Боря, брат
и сестра, от одних отца и материка разные. Дочь пошла характером в свек­
ровь, а сын — в мужа и в свекра, те тоже были рассудительными и добры­
ми. Когда свекор, например, заметил, что всю работу по хозяйству свекровь
на нее, с двумя маленькими детьми, свалила,— сказал Мише, мужу, что­
бы начал строиться. Он, отец, поможет. А свекровь и в самом деле не то
что ленивая, а какая-то беззаботная и ко всему безразличная. Непонятно,
как хозяйственный свёкор терпел ее. Могла забыть скотину накормить или
замочит белье, поставит в угол за дверь и вспомнит о нем тогда, когда
вонь по избе пойдет.

Как-то Вера Тимофеевна — было ей тогда немногим за двадцать —
пошла в райцентр за хлебом. Это туда семь километров и оттуда семь, авто­
бусы в ту пору еще не ходили. Вернулась уставшая, ноги мокрые — как
раз была осень. Заходит в избу, а там рев в два голоса. Дети, Валя и Боря,
сидят в кроватке, ноги вниз спустили, ручонками за прутья держатся, гла­
за уже от слез опухли. А свекрови хоть бы что, устроилась возле окна и
картинки в «Огоньке» рассматривает. Это у нее любимое занятие — кар­
тинки в журналах смотреть, до сих пор любит. Вера Тимофеевна останови­
лась у порога и не знает, за что первое хвататься: то ли детей успокаивать,
то ли мокрые сапоги снимать, то ли печь растапливать — время к обеду,
вот-вот свекор с Мишей придут, а свекрови до этого словно и дела нет.
Смех и горе.
Главное, что и помочь было некому. Замуж Вера Тимофеевна вышла
не в своей деревне, а познакомилась с будущим мужем на строительстве
металлургического комбината в Казахстане, куда поехала по комсомоль­
ской путевке, — молодая была, нового хотелось. Парней там оказалось мно­
го, а их, девчат, мало, так что от ухажеров отбоя не было. Но с Мишей у
нее как-то быстро и хорошо получилось — почувствовали они, что ли, сра­
зу друг друга — слюбились, как говорили у них в деревне. Расписались
через две недели. Потом Миша увез ее к себе на родину, он болеть в Ка­
захстане стал — там летом жара под сорок, а у него сердце оказалось сла­
бым. Приехали в этот поселок, где Мишины родители жили. Конечно, при­
шлось мириться, не у родной матери живешь. Все самой приходилось де­
лать. Ну да ничего, к работе ей было не привыкать — в семье она стар­
шая, кроме нее у матери еще трое детей от отчима родилось, так что забот
с ними хватало. И сам отчим был без ноги — на фронте оторвало,— не
всякую мужскую работу мог делать, что-то и ей с матерью приходилось.
Одним словом, к работе была приучена, справлялась и у свекрови. Зато с
Мишей у них все хорошо было, это давало силы. Любили друг друга, буд­
то только что поженились, а сами уже не первый год жили. Миша, Миша,
что ж хорошим людям век такой короткий?..
Мягко стучит машинка, бежит из-под лапки строчка. Хорошая юбка
получается, сватья останется довольна. А может, с ней поговорить, пусть
подействует на Анатолия?.. Сватья авторитетная, в семье ее слушаются.
Раньше Вера Тимофеевна работала с ней на ферме, так сыновья все время
приходили помогать, Анатолий тоже. Взрослые парни, а что мать скажет,
то и делают: за коровами уберут, силос по кормушкам разбросают, а его
запах терпеть тоже нужна выдержка, особенно молодому. Точно, надо с
ней поговорить. И случай удобный будет, когда сватья за юбкой придет.
От решения поговорить с матерью Анатолия Вере Тимофеевне стало
даже как-то радостно. Будто все уже наладилось — зять и сам пить бро­
сил, и Вале не разрешает... Ей до того захотелось увидеть сватью, что она,
быстро закончив юбку, не стала дожидаться, когда та за ней зайдет, а за­
вернула обнову в газету и торопливо оделась. Сама отнесет.
Во дворе она позвала Мишку и пошла вместе с ним по хорошо знако­
мой дороге за поселок, к ферме. Снег под ногами уже потемнел, был вла­
жен и податлив. Вера Тимофеевна опять с беспокойством подумала о про­
текающей крыше.
Мать зятя она застала моющей бидоны. Сухопарая, резкая, сватья ока­
тывала бидоны горячей водой из шланга, засунув по плечо руку, быстро
терла внутри тряпкой. Лицо и руки у нее были красными, от бидона валил
пар. Все у сватьи выходило споро и ловко.
— Ты про Лунохода своего знаешь? — закричала она, увидев Веру
Тимофеевну. Сватья всегда так разговаривала, криком. — Если на мой хорактер, выгнала б такую! Подумай, четверо золотых часов на церковь от­
дала, мать сказала, вместе они в Егоршино ходили — не знаешь, что ли?
Вера Тимофеевна сразу не поняла.
— Какой луноход?..— Потом спохватилась: — Ты про свекровь мою?
— А то чью!
Свекровь в поселке прозвали Луноходом за то,'что она любила ходить
по окрестным деревням и часто ездила в райцентр. Что ее гоняло — ска­
зать трудно, но после того, как свекровь продала свой дом и перебралась
жить к Вере Тимофеевне, дня не было, чтобы она куда-нибудь не пропада­
ла. Соседям говорила, что родню навещает.
2. «Октябрь» № 12

— На церковь отдала?..
— Турнула бы в шею, ни минуты не думала! — кричала сватья, вы­
ливая воду из бидона в цементный сток. Мутная вода дымилась и стреми­
тельным потоком катилась вниз. — Она у тебя сколько живет, а хоть рубль
дала? Не видит, тебе тяжело — не на ферме ты, школу убираешь, а ка­
кие там заработки — известно! В Егоршиво, тунеядцу тому, в рай за­
хотела, дура старая!.. — Сватья разгоряченно выпрямилась, лицо у нее
было злое, красные руки парили.— Раньше попов ругали, смеялись толь­
ко так, а теперь все верующими заделались! По телевизору показывают, по
радио выступают, готовы задницы попам целовать. Тьфу, придурки!..
Вера Тимофеевна зачем-то потерла ладонью газету, в которую была
завернута сватьина юбка, посмотрела вниз на цементный пол коровника.
Вот и нашла деньги на шифер, вот и починила крышу...
— Ладно, Зоя,— сказала она.— Часы ее, пусть сама распоря­
жается.
— Как ладно, Вера! Удивляюсь я на тебя! Никто из детей брать к се­
бе не хочет, так она невестке на шею села. Старшие дочери ее не хотят,
а живут дай Бог. Знают свою мамочку! Или не понимаешь? Ты что та­
кая?.. Как с луны свалилась, честное еловой
Вере Тимофеевне говорить об этом не хотелось.
— Посмотри.— Она протянула сватье сверток с юбкой.— Пошила,
как ты хотела.
Сватья перестала кричать, вытерла мокрые руки и осторожно приня­
ла сверток. Она развернула юбку, приложила ее к себе, стараясь не каса­
ться халата, в котором работала. А Вера Тимофеевна, видя ее изменив­
шееся, ставшее довольным лицо, заговорила о главном, что не давало по­
коя, — о дочери и зяте.
Сватья выслушала ее, а потом, заворачивая юбку опять в газету, по­
обещала:
— Будь спокойна, я с ним поговорю! Я ему растолкую. Он дорогу в
магазин забудет!..
Столько было в ее голосе твердости, что Вере Тимофеевне и спокой­
ней, и в то же время боязно стало — достанется Анатолию... Помогло бы
только.
Вскоре она уже шагала от фермы обратно, поглядывая, чтобы Мишка
не отстал и не влез в коровьи лепехи. Думала о сватье. Сватья, она та­
кая — если что решит, обязательно добьется. Случай был, ее младшего и
Борю призывали в одно время. Вера Тимофеевна постеснялась пойти к
военкому просить, чтобы Борю оставили служить где-нибудь недалеко,—
оказывается, есть такое распоряжение, сейчас это можно. А сватья ниче­
го, пошла, ругалась, упрашивала, а настояла-таки%на своем. Они с мужем
уже два раза к сыну ездили, он в соседней области служит. Боре бы так...
Он-то попал в десантные войска. Когда приезжал в отпуск — в синем бе­
рете, в тужурке, из-под которой выглядывает тельняшка, золотистый шнур
от плеча — красиво, ничего не скажешь. Даже если б и не сын, приятно
пройтись с таким по улице. Плохо другое. Десант сейчас во все горячие
точки суют. А точек этих...
Но дай Бог, не дай Бог!
К обеду у нее обычно начинает раскалываться голова — авария да­
ром не прошла. Боль распирает череп, с вязкой мучительной силой давит
на глаза, заставляет где-нибудь приткнуться и раскачиваться со стороны
в сторону — так вроде легче становится. Таблетки ничего не дают, сколь­
ко их Вера Тимофеевна перепила. Кажется, вынеси в это время все из до­
му, ее саму убей — она пальцем не пошевелит. Все ей делалось безразлич­
ным, ни на что сил и желания не было. Так что надо успеть до обеда все
главные дела переделать, а то потом не до того будет.
Вера Тимофеевна убралась в доме, разогрела вчерашний суп, накор­
мила внука и сама вместе с ним поела. Чувствуя, как начинает поднывать
и ломить в том месте на голове, где делали операцию, она помыла посуду,
замешала болтанку кабану и понесла в сарайчик.
Каёан ее встретил утробным ленивым похрюкиванием — наверно,

' еще не успел проголодаться. Он сидел посередине ставшего ему тесным за­
кута и смотрел из темноты по-звериному светящимися красными глазками.
— Вставай, вставай! — сказала Вера Тимофеевна, проходя к нему в
закут. И толкнула ногой, сгоняя с места.
, Она взяла тяпку и принялась сгребать навоз к стоку. Потревоженный
кабан недовольно похрюкивал, но и недовольство его было ленивым, будто
заплыло, как он сам, жиром.
Вера Тимофеевна бросила ему на подстилку свежей соломы и, глядя
на тяжелые движения большой белесой туши, опять подумала, что к Ново­
му году кабана можно будет колоть. Вот и деньги на шифер! Как только
раньше не сообразила! На всю крышу, конечно, не хватит, но все же. Мясо
продаст, его в момент расхватают, если цену не заламывать, и сало тоже.
Правда, самой мало что останется и Валиной семье меньше дать придет­
ся, ну да что делать. Все же выход. Крышу перекрывать обязательно на­
до. Хотя бы там, где течет.
Пора было укладывать Мишку спать. Вера Тимофеевна вылила бол­
танку кабану в таз, закрыла сарайчик на замок и вернулась в дом.
— Михрютка! — позвала она.
Внук где-то затаился и не отвечал.
— И где же это наш парень? Где это он подевался? — громко заго­
ворила Вера Тимофеевна и стала ходить по избе, везде заглядывать. Она
догадывалась, что внук спрятался за занавеской, где стояла свекровьина
кровать, но вида не подавала. — Куда это он запропастился? Может, цыга­
не украли? Да что же мы без Михрютки делать-то будем?..
Внук не отзывался. Вера Тимофеевна представила его затаившуюся
хитрую мордашку и не выдержала, отбросила занавеску. И от того, что уви­
дела, екнуло сердце.
Мишка и не думал прятаться. Он увлеченно рассматривал картинки в
журналах, которые лежали на табурете возле кровати свекрови.
Вера Тимофеевна тут же упрекнула себя — ребенок, ему интересно.
Рано пугаться... Она взяла внука на руки и отнесла на свою постель. Раз­
дела, уложила и сама рядом прилегла. Может, голова пройдет, сильнее не
разболится.
Мишка немного покапризничал, но уснул быстро. Вера Тимофеевна
тоже задремала.
И за недолгие минуты дремы ей представилось лето, она на высокой
лестнице где-то в саду рвет вишни, вишни темные, глянцевые, вот-вот брыз­
нут соком, а на ветках яркие пятаки солнца. Ее окликают с земли, она
смотрит вниз и сквозь листья видит мужа. «Так он не умер!» — думает
Вера Тимофеевна то ли во сне, то ли наяву и быстро спускается по ле­
стнице, радостно торопится вниз. Лицо у мужа серьезное, он смотрит на
нее, подняв голову. Вот Вера Тимофеевна уже чувствует на своем теле его
руки. У нее обморочно, сладко замирает внутри, но она почему-то знает,
что в саду они не одни, кто-то здесь есть еще, и потому говорит: «Да ты
что, подожди...» Он ждать не хочет, увлекает ее в дощатый домик на ко­
лесах — они уже вроде не в саду, а где-то на полевом стане, домик сто­
ит посреди примятой желтой стерни, — муж крепко и нежно прижимает ее
к себе, целует в губы, знакомо гладит везде руками.
Вера Тимофеевна просыпается, она дрожит, во всем теле слабость.
Несколько минут лежит неподвижно, слезы текут из глаз, скатываются на
подушку. Родной мой, ну что же так случилось-то с нами, за что?..
Плачет она тихо, стараясь не разбудить внука.
Постепенно обида и горечь, как все в этой жизни, проходят, их вытес­
няют будничные беспокоящие мысли. Пока внук спит, надо пойти в школу,
убрать два первых класса. Уроки у первоклашек уже закончились, а клас­
сы убирать сами, как это делают ребята постарше, они пока не могут. Уби­
рает Вера Тимофеевна, убирает днем после уроков, чтобы на следующее
утро не тратить на это время.
Осторожно ступая по половицам, она одевается и, выйдя на крыльцо,
мягко щелкает замком. Лишь бы Мишка, пока ее не будет, не проснулся
и не испугался, что один.
У калитки ее поджидает радость. Еще издали сквозь дырки в ящике
для газет она видит синий конверт — в таких обычно приходят письма от

Бори, сына. Вера Тимофеевна торопится, ставшими неловкими пальцами
открывает дверцу жестяного ящичка и достает письмо.
От Бори!..
Она прячет письмо во внутренний карман телогрейки и та легких от
счастья ногах идет к школе. Сейчас читать не будет — потом. Сейчас ей
достаточно того, что письмо есть, вот оно, на груди.
Возле школы происходит что-то неладное. Слышны злые крики бабы
Поли, она мечется по асфальтированному пятачку перед школьными дверь­
ми и пробует ухватить увертывающихся от нее мальчишек то ли из ше­
стого, то ли из седьмого классов.
Пацаны ее не боятся, дразнятся, но близко к себе подпускать все же
остерегаются, а один, слепив из мокрого снега ком, запускает бабе Поле в
спину. Сторожиха стервенеет. Сейчас она похожа на одряхлевшую хищную
птицу, исходящую в бессильной злобе.
— Сучьи дети1 Байструки! — кричит она, и кажется, что с ее тонких
старушечьих губ вот-вот брызнет пена.
— Ребята, ну хорошо ли? — громко говорит Вера Тимофеевна и ос­
танавливается посреди озлобленной суеты. Ей тяжело на все это смот­
реть.— Она же старый человек, что вы с ней так? Разве можно?..
— А что она по лицу дерется? Мы не мешали, играли в снежки, а
она лезет! — то ли с вызовом, то ли с обидой кричат ребята, отбежав на
безопасное расстояние от тяжело, открытым ртом дышащей бабы Поли.
Ребята видят в Вере Тимофеевне постороннего взрослого человека, способ­
ного справедливо рассудить.
— Ну так отойдите от школы, стекла можете побить. Она потому и
ругается. Что на спортплощадку не пойти, там сколько угодно бросайтесь,
никто слова не скажет.
Мальчишки несколько секунд соображают, а потом один за другим тя­
нутся за школу. На прощание некоторые из них строят бабе Поле рожи,
отчетливо слышен по-детски трусоватый матерок.
Уходит и баба Поля. Под вытянувшейся старой кофтой видны худые
лопатки, сама кофта на локтях кое-как заштопана, и Вере Тимофеевне ста­
новится жаль сторожиху. Ж аль еще и потому, что жить так нельзя, как она
живет. Зла и горя без того много, зачем делать, чтобы его больше было?..
Она вздыхает и тоже направляется к школьному крыльцу.
Когда она вымыла пол у первоклашек и на всякий случай толкнулась
в дверь школьной мастерской — здесь ее тоже иногда просили убрать­
ся,— ей никто не открыл. Но голоса в мастерской слышались явственно.
Вера Тимофеевна уже готова была уйти — мало ли почему дверь запер­
та,— как стукнула задвижка и она увидела Валерия Геннадьевича. Воен­
рук быстро глянул по коридору в одну и другую сторону, потянул Веру
Тимофеевну за руку.
— Заходи, хозяйка! Ты всегда кстати, заходи!..
Ничего не подозревая, она вошла и услышала, как щелкнула за спи­
ной задвижка. В углу за столом мастера сидел Юрий Сергеевич, молодой
учитель русского языка и литературы. На столе перед ним видна была не­
богатая, мужской рукой сделанная закуска и стояли два стакана. Вид у
Юрия Сергеевича был немного смущенный.
в — Садись, хозяйка, садись!.. Ты извини, мы здесь бизнес наш спрыс­
киваем. Ну, с телефонами, знаешь. Нехорошо, конечно, осознаю и каюсь —
в школе распиваем и так далее, но... — Военрук выудил из-за стола бу­
тылку, с остатками водки, громыхнув ящиком, достал третий стакан. Рас­
каяния в его голосе что-то не чувствовалось.— Да оставь ты свое ведро,
садись! Положено! Если б не ты, в грязи утонули!..
Вера Тимофеевна не знала, что делать. И отказываться неудобно —
все-таки от души человек предлагает, а с другой стороны — в школе. Дей­
ствительно нехорошо. Да и Мишка скоро должен проснуться.
Валерий Геннадьевич забрал у нее из рук ведро и швабру, почти си­
лой усадил за стол.
— Ты не беспокойся, директора нет. Уехала в районо, так что коллек­
тивную пьянку приписать некому. Мы ненадолго, сейчас разбежимся.
Юрию Сергеевичу еще вон сочинения проверять надо. Как там, Юрий Сер­

геевич, тема звучит? Образ русского человека, страстотерпца и бого­
носца?..
Хотя Вера Тимофеевна и чувствовала себя не в своей тарелке, но все
же удивленно глянула на военрука, потом на учителя литературы. В сло­
вах Валерия Геннадьевича слышалась ирония. Однако Юрий Сергеевич
никак на подковырку не прореагировал. Разве что раза два быстро провел
рукой по своей молодой, даже на вид мягкой бородке. Рука у Юрия Сер­
геевича была белая, нежная, ни у кого из поселковых Вера Тимофеевна
таких рук не видела.
Сказать по правде, Юрий Сергеевич ей всегда нравился. Своим бла­
гообразным, с бородкой, лицом, вежливостью, негромким голосом. Жаль
только, что такие учителя долго в школе не задерживались. Не прижива­
лись они почему-то в поселке. Положенные три года отрабатывали и уез­
жали к себе в город обратно. Пойди узнай, отчего...
На первый взгляд даже трудно было понять, что сдружило Юрия Сер­
геевича с военруком. Валерий Геннадьевич появился в школе недавно,
е начале учебного года, а до этого служил в армии, был капитаном. Ухва­
тистый, веселый, всех в школе звал на «ты», даже директора — совсем
разные с Юрием Сергеевичем люди. Быстро наладил в школьной мастер­
ской сборку телефонов, за деталями для них мотался в областной центр.
Любил повторять: «Крутиться надо, пахать, а вы что думаете! Яйца выси­
живать, да? Напор и энергия!..» Вера Тимофеевна слышала, уже появи­
лись первые деньги, ребятам за работу в мастерских стали платить. Что ж,
дай Бог, жизнь сейчас у всех тяжелая.
А если подумать, то понятно, что их, двух разных людей, объединяет.
Двое в школе мужчин — остальные учителя женщины. Они и уроки тру­
да ведут, и физкультуру, и рисование с черчением, а теперь еще этими те­
лефонами занимаются.
— Страстотерпец и богоносец, верно тебя я понял? — Военрук, по­
давшись к Юрию Сергеевичу, весело смотрел на него. До прихода Веры
Тимофеевны у них, похоже, шел какой-то свой разговор, быть может,
спор.— Кроткий и многотерпеливый, говоришь?.. Интересно, интересно.
Похвальные качества, уважаю таких людей. Вот только объясни мне одну
вещь. Что ж такие люди все время в дураках остаются? А? Объясни, до­
рогой!
Юрий Сергеевич молчал, улыбался, крутил в руках стакан с водкой
на донышке. Потом поднял глаза, но почему-то на Веру Тимофеевну, и ти­
хо сказал:
— За вас, Вера Тимофеевна. Будьте здоровы и счастливы. Пусть все
у вас исполнится.
Вера Тимофеевна покраснела от удовольствия. Молодой, а понимает,
как к человеку подойти. Вслед за мужчинами она пригубила свой стакан.
— Не уходи от ответа, Юра, не уходи! Ты джентльмен, видим и це­
ним, но как же главное? — Валерий Геннадьевич подхватил со стола лом­
тик неровно нарезанной колбасы, принялся энергично жевать.— Ты мне
ответь, дорогой! А то ведь странные догадки приходят в голову. Не спе­
циально ли кротость культивируется? А? Зри в корень, как учили нас клас­
сики марксизма. Вам кротость и смирение, а мы по другим правилам бу­
дем играть, нам смирение как-то вроде и ни к чему. Стричь вас будем, а вы
нас за это благодарите. Неплохо придумано, а?
Юрий Сергеевич поморщился, опять опустил глаза.
— Пошло, Валера.
— Э, не-ет! — загорелся военрук.— Не-ет, дорогой мой! Ты на зем­
лю спустись, теория практикой поверяется, как тебе известно, практикой!..
Мой случай, например. Выперли из армии, а у меня дети и квартиры нет.
И пенсии не положено, мне до нее, как медному котелку. Хорошо, мать
приняла, к ней семью привез. Черт с ними, сейчас я не жалею, на граж­
данке интересней, можно развернуться, если не лентяй и голова на плечах!
Не в этом дело. По твоей логике, мне надо отцам-командирам, начиная с
Грачева и Ельцина, еще и в ножки поклониться? За то, что, как собаке,
под зад коленом, так?.. Очень уж им удобно, Юра, когда человек безот­
ветный. Делай с ним все что хочешь. Он стерпит. Ну уж нет, извините!..
Юрий Сергеевич сдержанно поглядывал на военрука.
— Прости, Валера, как-то приземленно у тебя выходит,— наконец

сказал он своим негромким голосом. — Кроме тактики, есть еще страте­
гия. Ты военный человек, должен понимать... Без хлеба, конечно, не про­
живешь, но есть еще духовные ценности. Люди ради них на крест...
— Кто же против! — даже всплеснул руками Валерий Геннадье­
вич. — Есть истины, согласен! Я о другом. О человеческой подлости. О ве­
ликой человеческой подлости! Самое лучшее, святое, как ты говоришь, по­
ворачивают так, чтобы выгода была. Ну не скотство, а? Что за страна у
нас такая?! Почему нельзя по-человечески, нормально? Ну что же все экс­
периментировать? Большевики экспериментировали, эти пришли — тоже!
Опять лапшу вешают, опять за идиотов принимают!.. Вот как ты считаешь,
Тимофеевна? Твое мнение? Скажи!
Вера Тимофеевна совсем уж было собралась взять ломтик колбасы —
очень заманчиво пахла,— но при словах военрука опять опустила на ко­
лени руку. Неловко брать, когда на тебя смотрят. И идти надо. У мужчин
свои разговоры, а у нее еще дел полно. Хороший человек военрук, горячий.
Если у Бори такие командиры, то в обиду не дадут. После того, как сына
призвали в армию, Вера Тимофеевна с особым вниманием присматрива­
лась к каждому военному.
И все же Юрий Сергеевич лучше! Ближе как-то, душевней. Даст
Бог, не уедет к себе в город. Жаль будет.
— Ну, спасибо вам. Мне пора, внук закрытый сидит. Испугается.
— Эх, Тимофеевна, покидаешь нас! — расстроился уже заметно за­
хмелевший военрук. Он сунул руку в карман висящей на спинке стула курт­
ки и достал пригоршню жвачек в красивых обертках. — Бери, внуку! И те­
бе будет. С декабря думаю платить за уборку. Отдельно! А что? Непра­
вильно?.. Я стихи такие в школе учил: каждый труд у нас почетен, где
какой ни есть... Русский человек не скотина, с которой можно все что угод­
но! Это вы бросьте!..
Юрий Сергеевич с улыбкой, снисходительно смотрел, на военрука. Так
и не выпитая водка колыхалась в его стакане.
Вечером наступает ее лучший час. Постирано и развешено, дочкино
белье, накормлен, уложен спать Мишка, в доме спокойно и тихо, и даже
голова не так болит, как обычно по вечерам. Может, потому, что погода пе­
ременилась. Или от радости, что письмо сын прислал.
Всю вторую половину дня в душе у Веры Тимофеевны будто веселый
родничок играет. Она не торопится читать Борино письмо, все откладыва­
ет на потом, и от предчувствия хорошего впереди дела делаются быстро и
легко.
Но вот наконец вечер, все дневные заботы позади, можно сесть и про­
читать. Вера Тимофеевна дожидается, когда у себя за перегородкой отшепчет молитву и уляжется спать недавно откуда-то вернувшаяся свек­
ровь, и идет в приделок. Даже программу «Новости» не смотрит, хотя
обычно ее не пропускает, — ловит каждое слово, если хоть что-то говорит­
ся об армии, о горячих точках.
Она достает письмо и аккуратно, осторожно вскрывает конверт. При­
слонившись спиной к теплой от печки стене, разворачивает двойной листок
из тетради в клетку. Глаза ее бегают по строчкам, губы улыбаются.
Боря пишет, что служба у него идет нормально, он жив и здоров. Прав­
да, их часть перебросили на новое место, и он никак не может привыкнуть
к здешнему климату — конец октября, а жарко, будто летом. Дома, на­
верно, вот-вот снег выпадет, а здесь деревья в долинах зеленые, снег толь­
ко на вершинах гор. Ничего, через шесть месяцев дембель, домой, не так
уж много и осталось.
Вера Тимофеевна будто наяву видит серьезное лицо своего Бери, взро­
слую поперечную морщинку на его лбу и пухлые, совсем ребячьи губы.
Она еще раз перечитывает письмо, но уже медленно, стараясь не пропус­
тить ни единой буковки. Потом опускает руку с письмом, долго стоит, при­
слонившись спиной к теплой стенке. Ей хорошо и покойно.
Только сейчас она чувствует, как устала за день. Она выходит в ко­
ридор, задвигает на дверях засов. В коридоре холодно, слышно, как бьет­
ся в стены дома ветер. Наверно, тучи нагонит, дождь будет. Не забыть бы

завтра воду из банок на чердаке слить... Вера Тимофеевна возвращается
в приделок, выключает свет, идет на ощупь в избу и раздевается.
На постели сонно дышит Мишка. Вера Тимофеевна, подвинув его к
стенке, ложится рядом. Она обнимает родное теплое тельце. В общем-то и
хорошо, что внук у нее поживет. И самой веселее, и дочери полегче, что
ни говори. Лишь бы за ум взялись.
Лежать рядом с Мишкой уютно. Вера Тимофеевна начинает ровно ды­
шать. Сами собой закрываются глаза. На грани между сном и явью, как
большая медленная рыба, проплывает мысль: с Борей бы ничего не случи­
лось. С Борей бы...
Мысль беспокоит, сердце от нее тревожно вздрагивает, но сил уже нет,
и Вера Тимофеевна засыпает.
Последнее, что она слышит,— это порывы сильного ветра за окном.
Телефонограмма.
Михайловский райвоенкомат предлагает Федоровой В. Т. прибыть за
телом ее сына Федорова Б. М., погибшего при исполнении воинского долга.
Гроб с телом Федорова Б. М. находится в морге районной больницы. Часы
работы морга с 9.00 до 18.00.
Передал дежурный по военкомату капитан Михеев.
Приняла секретарь администрации поселка Гречнева.
10 ч. 35 мин. 8 декабря 1993 г.
Московская область

Владимир ГЕНДЛИН

ЛИХОМАН
IUI олодой Лихоманов — младший в семье — вечера просиживал на балконе. Посвистывая, он смотрел, как солнце садится за горы. И тогда
сосед этажом выше бубнил своей жене: «Молодой Лихоманов свистит на
балконе».
Лишь в августе его выписали из госпиталя, и когда осенью он при­
ковылял домой на протезе, то не застал никого из старых друзей. Все раз­
летелись по белу свету. Одна бывшая одноклассница узнала его; когда он
проходил мимо ее сада, и сказала мужу: «Посмотри, Лихоман пришел.
Здравствуй, Лихоманчик...» «Рад тебя видеть»,— ответил он, и они по­
болтали о том о сем.
В октябре мать устроила его к себе на почту, и с тех пор он с девяти
до шести сидел за конторкой, принимая телеграммы и переводы, а потом
возвращался на свой балкон. Оттуда были видны крыши частных домов,
спускавшихся к окраине, детская площадка, на которой он когда-то играл,
серый тротуар перед домом. По тротуару вечером слонялись ребята, ко­
торые еще играли на детской площадке, когда он уходил в армию. Иногда
его окликали:
— Как твои дела, Лихоман?
Он кивал и сплевывал вниз, в кусты тутовника.
Вообще ему редко случалось поболтать. Иногда с отцом они говори­
ли о политике.
— Американцы высадились в Гренаде, — сообщал он, перелистывая
газеты.
— Ну, теперь им покажут кузькину мать, — отвечал отец.
Два раза в неделю к ним приходила сестра с мужем. Иногда они бол­
тали втроем.

— Как твои дела, Лихоман? — спрашивала его сестра, целуя.
— Нормально, сестричка.
Он любил сестру. Ее муж был развеселый парень, они иногда хохо­
тали с ним до упаду без всякого повода. Если только он был в настроении.
Как-то раз он сидел на балконе, щурясь на потухавший закат, и ус­
лышал разговор наверху, у соседей.
— Они бездельники все, — сказал соседкин муж, стукая стеклянны­
ми банками.— Работать не хотят. Только б на чужой шее висеть...
— Ты ставь ровно,— отвечала соседка.— Чтоб не побились.
В тот вечер он засиделся допоздна. Сидел в темноте, глядя на город,
й сплевывал вниз.
Зима прошла незаметно, только он не сидел на балконе, а читал дома
газеты, смотрел телевизор. Он уже окончательно освоился, и люди, прихо­
дившие на почту, теперь здоровались с ним и спрашивали:
— Как твои дела, Лихоман?
Напротив него было окно, в котором мелькали ноги прохожих (почта
находилась в подвальчике), а рядом висел большой плакат с правилами
упаковки посылок и бандеролей. Он обычно сидел, глядя в окно, и обры­
вал листочки с герани.
Весной дома решили, что он поедет на море.
— Я хочу, чтобы ты отдохнул, хорошо отдохнул...— говорила ему
мать.— Ты же знаешь... Прошу тебя.
Он поработал пол-лета, а в августе уехал на две недели в санаторий.
А когда вернулся, все нашли, что он поправился.
— Ты загорел, — сказала ему сестра. — И прекрасно выглядишь.
Она пришла, когда брат сидел на балконе, глядя на горы и думая о
своем; теперь она гладила ему волосы, выгоревшие на море.
Над горой стоял красный диск.
— Как ты отдохнул, Лихоман?
Даже мать иногда звала его так. В детстве он был во дворе самый
маленький и самый драчливый, и его все боялись. Мать и сестра его очень
любили. Все звали его Лихоманом.
— Отлично. С девушкой познакомился.
— Ты влюбился, Лихоманчик?
Он улыбнулся.
— Чего ж ты ее не привез? ,
— Она замужем.
— Как жалко...
«Осторожно, поезд»,— сказал он. Они шли по мосту над ущельем,
и сзади их нагонял поезд. Она обернулась и свысока оглядела его. «Ну и
что?» «Поезд, говорю». И тут их нагнал поезд. Она закричала. То есть
открыла рот, но крик пропал под колесами монстра, обдавшего их ревом
и жаром, прижавшего к перилам — а там, внизу, светлой змейкой ручеек
протискивается на волю, к морю, окутанному дымкой. Поезд ушел, а она
все стояла, прижавшись к нему. «В Адлер пошел»,— сказал он. «Ох, и
напугалась я...»
Вот так, сидя на балконе или у себя на почте, он вспоминал. Все было
по-прежнему, и люди на почте иногда здоровались и спрашивали:
— Как твои дела, Лихоман?
— Как отдохнул?
— Как там на море?
— Как там у вас все было с ней? — спросил зять.
«Пока. Он меня проводит»,— сказала она.
Вся компания помахала вслед. Сегодня на пляже она поздоровалась
с ним. «Вы правда стреляли в душманов?» С ней были подружки по
санаторию, и они уже спрашивали его об этом. Но она понравилась ему,
а под конец он и вовсе оттаял. Сообщил, что подорвался на мине.
Они шли по темному городу. Возле дома в палисаде рос тутовник.
— Смотри, тутовник, — сказала она, заходя в калитку. — Из него де­
лают шелк.
— У меня под балконом растет, — сказал он.

— Хозяйка уже спит, — сказала она, открывая сумочку. — Черт, муж
меня убьет: опять забыла открытку послать. Где этот ключ?..
— Ты положила в кошелек, — сказал он тихо.
Она открыла, и они вошли. Когда она обернулась, он прижал ее к
себе. Как тогда на мосту.
— Наверно, я плохо себя веду,— сказала она, погладив его по ли­
цу. — Не знаю, что со мной.
Ночью она была совсем другая. Даже глаза у ней блестели в темно­
те. Днем^она была красивая и неприступная, как его учительница в шко­
ле. А сейчас она сидела на кровати и гладила его волосы, выгоревшие
на солнце.
— Днем все не так, — прошептала она. — Не пойму, что со мной. Буду
весь год вспоминать это. А может, больше...
— Я тоже,— сказал он.
— У тебя прекрасные глаза. Прекрасные глаза...
Никто не говорил ему никогда, что у него прекрасные глаза. Не будь
этой поездки на море, он бы никогда и не узнал, что у него прекрасные
глаза. Позже он вспоминал ту ночь, свой страх и свою радость.
— Слушай.— Она заглянула ему в глаза, провела рукой по груди.—
Ты что, будешь отстегивать эту штуку?
— Угу.
Потом он вспоминал эти дни. Это было похоже на любовь, и на кино,
и на игру в шпионов.
— В жизни всяко бывает, — однажды услышал он, когда мать на
кухне говорила с соседкой.
Жизнь в городке текла по-прежнему. Стоял жаркий август. Люди из­
нывали от жары и скуки, а в подвальчике на почте было прохладно. Ра­
бочий день тянулся долго, и он иногда брал на работу книжки.
По вечерам молодой Лихоманов видел с балкона детскую площадку,
и серый тротуар, нагретый за день, и крыши домов, и цепь дальних гор.
Часто он засиживался допоздна.
— Как твои дела, Лихоман?
Он сидел, щурясь на закат, и, улыбаясь, тихо насвистывал и спле­
вывал вниз, в кусты тутовника, думая о своем.

Наталья АСТАН И Н А

ЛЮБОВЬ МОЯ—КОММУНАЛКА
Г“1 ервый скандал разразился ранним вечером. В нашем длинном кори■ ■ доре было восемь комнат, жили восемь семей. На кухне стояли две
газовые плиты по четыре конфорки. Задачка для первого класса: сколько
конфорок приходилось на каждую семью? Прабильно, по одной. Хочешь
поставить на чужую, проси разрешения у хозяев.
Дед Митрий, грузчик из ГУМа, каждый день, придя с работы, парил
в ведре ноги. В тот вечер он, как всегда, налил под краном ведро и, по­
скольку его Клаша на своей конфорке варила для холодца говяжьи хво­
сты, дед брякнул ведро на конфорку Горлихи, пятидесятилетней, тощей,
истеричной бабы. Той, благо, еще не было дома. Она торговала пивом в
ларьке возле метро. Дед ушел в комнату. А Горлиха, тут как тут, явилась
с работы. Увидев дедово ведро на своей конфорке, вся заклокотала, в
момент сгрузила его на пол к помойному баку, а на свою конфорку грох­
нула здоровенную кастрюлю с водой,. в . которой обычно варила суп. Дед
пришел, не разобрал подмены, снял на пол Горлихину кастрюлю и, усев­
шись на табуретку, блаженно погрузил в нее ноги. Что было с Горлихой,
когда она увидела, что дед в ее кастрюле парит ноги, не описать словами.
Такого визга я на своем веку не слышала. Дед, вытирая ступни вафель­

ным полотенцем, в свое оправдание бубнил: «Я куды поставил, оттеда и
взял...» Но когда Горлиха потребовала, чтоб завтра ж он купил ей новую
кастрюлю, потому что в этой, поганой, она больше суп варить не желает,
он послал ее матом и ушел с кухни босиком, забыв тапки.
Второй скандал случился спустя несколько часов и уж вполне под­
падал под статью уголовного кодекса. Поздно вечером, когда квартира за­
тихала ко сну, в кухне раздались странные стуки и истошные вопли Клав­
дии, Митревой жены:
— Караул! Убивают!
Влетевши в кухню, мы увидели Горяиху, которая била эмалирован­
ным ковшиком Клавдию по голове, норовя попасть меж скрещенных над
теменем рук. Общими силами агрессорша была нейтрализована. А Клав­
дия, утирая льющиеся по рыхлому, как подушка, лицу слезы, поведала
о случившемся.
Она в одиночестве разбирала для холодца уварившиеся хвосты, извле­
кая из них и сладко обсасывая кости. Заслышав за спиной шаги, похва­
стала: «Ой, скусный выйдет стюдень, наваристый...» На беду это оказа­
лась не простившая осквернения своей кастрюли Горлиха. Приняв Клашину похвальбу как вызов, она вмиг остервенилась, подошла и плюнула
ей в варево. Обомлевшая Клаша только и вымолвила: «Фулюганка...»
Что последовало за тем, мы стали свидетелями.
Прибежал спросонья в нижнем белье Митрий. Пришлось и его хва­
тать, так как рвался Горлиху убивать. Та визжала из-за соседских плеч:
— Бандиты! Развели тут дом нетерпимости!
В самый разгар скандала в дверном проеме обозначились два неожи­
данных лица. Одно мужское, смуглое, в чалме и шелковой смоляной бо­
роде с проседью, другое — хорошо нам знакомое женское, с лошадиными
чертами и густыми волосами цвета сырого песка. Мужское лицо светилось
изумлением, женское румянил конфуз.
Два слова отступления. Галина Денисюк, чье лицо в дверях являло
смущение, жила с матерью Ольгой Леонидовной в крайней по коридору
комнате, возле туалета. Это была тридцатипятилетняя девица, окончив­
шая не абы что, а Институт международных отношений, имевшая степень
кандидата экономических наук, преподававшая в МГУ. Их комната напо­
добие районной библиотеки была уставлена книжными стеллажами не толь­
ко по периметру, но перегорожена на клетки вдоль и поперек. Личная
жизнь Галины отчаянно не ладилась. Мужчины не клевали ни на престиж­
ное образование, ни на ученую степень, ни на облаченную в заграничные
шмотки стройную фигуру. Чем она их отпугивала, Бог весть. Может, при­
вычкой наставлять и учить?
Недавно квартира была повержена в восторженную оторопь, когда по
телефону мягкий мужской голос с неведомым акцентом спросил взявшую
трубку студентку Тамарку: «Это дом Денисюков?» Среди нас, советских
обывателей, редко у кого были знакомые, жившие хотя б в отдельной квар­
тире. Что ж говорить о владельцах собственного дома! В нашем представ­
лении они относились к тем же нездешним существам, что хозяева замков
и островов. Тамарка ойкнула и побежала, роняя тапки, стучать в Гали­
нину дверь. После того таинственный иностранец звонил не раз.
И вот в разгар кухонной баталии в проеме двери обозначилась Га­
лина с экзотическим мужчиной в чалме и смоляной бороде. Это был явно
тот, из телефонной трубки. Последовала немая сцена, как в финале «Ре­
визора». Все застыли. Потом гримасы гнева и ожесточения стали пере­
текать в обращенные к иностранцу сладкие улыбки. Тамарка, видно, при­
помнив что-то из кино, даже пыталась присесть. Индус обаятельно улыб­
нулся, кивнул. Они с Галиной проследовали к выходу. Горлиха, вмиг об­
ретшая равновесие, цокнула вслед:
— Не мущина — щиколат...
Стояло раннее лето. В наших окнах, выходивших на запад, до глубо­
кой ночи не гасли длинные багряные зори. С улицы влетали гарь авто­
мобильных моторов и запах цветущих лип. В церковном дворе рядом пели
соловьи. И каждые пятнадцать минут в тишине падали, как металлические
капли, удары кремлевских часов.
Я готовилась к экзамену по марксистско-ленинской эстетике. Половина
вопросов в билетах требовала досконального знания классиков, вторая по­

ловина — всех искусствоведческих трудов «дорогого Никиты Сергеевича».
Мое сознание решительно сопротивлялось усвоению материала. Я прочи­
тывала десять раз одно и то же, но смысл фраз не доходил до меня, вы­
талкивался памятью. Я сидела над конспектами, преисполненная отвра­
щения и отчаяния.
Через пару дней, ранним вечером., индус позвонил в квартиру. Откры­
ла ему Горлиха.
— А их никого дома нет,— сказала она, побарабанив для убедитель­
ности в денисюкову дверь. — Наверно, сейчас придут. Вы обождите пока
у меня. — Она одарила индуса нервной, горячей улыбкой, распахнула
дверь, подтолкнула иностранца сухим плечом в комнату.
Нас с Горлихой разделяла отнюдь не капитальная стена. И, уперев
глаза в учебник, я невольно слушала, что происходит в соседней комнате.
Сперва все раздавался ее возбужденный хохот. Потом он стал перемежать­
ся бархатным, как сажа, мужским бормотаньем — мур-мур-мур. И снова
взвивался, как язык костра, Горлихин хохот. Наконец, что-то там рухнуло:
то ли стул, то ли тумбочка — и наступила тишина.
4
На другой день Галина, уведомленная кем-то из соседей о совраще­
нии индуса, перехватила Горлиху возле туалета.
— Анна Николаевна, — напряженно откинув голову, начала она, —
вы ведете себя недопустимо...
— Ха-ха-ха! — визгливо и язвительно захохотала Горлиха.— С тобой,
значит, допустимо, со мной — недопустимо?
— Вы с ума сошли...— оторопела Галина.
— Отцепись, кобыла сиамская! Спалю со всей библиотекой!..
После этого Горлиха продолжала шокировать квартиру. Однажды ве­
чером она поманила нас с Тамаркой:
— Заходите ко мне, девочки. У меня интересные мужчины, выпьем,
закусим...
Мы переглянулись. Прежде у Горлихи застолий не случалось.
Вдоль узкого стола, сложенного к этому случаю то ли из ящиков, то
ли из чемоданов, застеленного клеенкой, сидели человек пять плотных му­
жиков, обтянутых защитными и синими гимнастерками. Под столом скри­
пели и пахли их сапоги, под лампочкой тускло лоснились восковые плеши.
Даже наш с Тамаркой неопытный глаз мгновенно определил в них провин­
циальных хозяйственников и снабженцев, осаждавших круглый год сто­
личные главки.
Наши юные легкомысленные рожи почему-то подействовали на хозяй­
ственников остепеняюще. Они мгновенно нахмурили лбы и подобрали гу­
бы. Только водка в граненых стаканах, сдавленных красными кулаками,
мешала им окончательно перевоплотиться в благородных отцов семейств.
Мы с Тамаркой (она — белотелая кареглазая блондинка, я — с чер­
ными каменно-твердыми косами на груди) рдели щеками, переглядыва­
лись, пересмеивались, сдавленные по бокам чугунными торсами. Мы чув­
ствовали себя ослепительными бабочками, на секунду опустившимися в
эту заскорузлую компанию. Позволили и себе плеснуть немного водки. Вы­
пили, заели селедкой с луком. Мужики, не теряя каменной солидности, в
молчании опрокидывали стакан за стаканом.
Мы совсем заскучали среди этой чинности. Потому я, наклонясь к
раскаленной, как беляш, щеке соседа, прошептала:
— У меня ужасно сердце стучит... Отчего, вы не знаете?..
Мужик засопел, заерзал. Каучуково-твердые пальцы под столом впи­
лись в мое колено.
— Это в калашный-то ряд?..— на весь стол поинтересовалась я. Сбро­
сила вульгарную пятерню со своей плоти, громыхнув табуреткой, встала.
Мой обидчик зажатым в кулаке платком вытер лысину. Скребя стульями,
мужики безропотно, а может, с облегчением выпустили нас на волю.
Влетев на кухню, мы, как сумасшедшие, хохотали, вспоминая их скон­
фуженные физиономии.
На другой день мама пекла пироги с мясом и кислой капустой. Поло­
жив на тарелку несколько самых румяных, велела мне отнести их Ольге
Леонидовне и Галине. В знак солидарности против Горлихиных
бесчинств.

Галина; одетая в синий элегантный костюм, в котором ходила на ра­
боту, сидела у письменного стола и глядела на свое отражение в темном
окне. Когда она обернулась, я увидела сухие красные глаза и мятую се­
рую кожу. Ей можно было дать больше сорока.
— Пироги, какая роскошь! — засветилась она. — Я как раз чай за­
варила, садись.
— Галя, я хотела вас спросить...
Чай был крепким, горячим. Я нюхала его, ждала, пока остынет. Га­
лина пила мелкими глотками.
— Я хотела спросить... Это, наверно, ужасно... Мне уже двадцать
лет, а мне никто не назначал свидания, не объяснялся в любви...
— С такими косами, ресницами! — Галина рассмеялась. — Не может
быть.
— Я иногда иду по улице, еду в трамвае и думаю: ведь есть где-то
на свете человек, которого я еще не знаю, но когда-нибудь встречу. Я ду­
маю: где он сейчас, что делает, какое у него лицо?
— До чего же ты молодая! — горько воскликнула Галина.
Нестерпимый холод залил грудь, но я быстро прогнала его.
На другой день я завалила экзамен по марксистско-ленинской эстети­
ке. Тамарка, узнав о моей беде, беспечно спросила:
— Конфетку хочешь?
— Давай.
Их комнату в отличие от прочих в нашей квартире обволакивали ков­
ры, украшала игра фарфора и хрусталя. Тамаркина мать, геолог, многие
годы работала за границей. Во время войны — в Китае, теперь — в Чехо­
словакии. Тамарка жила одна.
Она опрокинула на бархатную бордовую скатерть китайскую вазу в
драконах и иероглифах, из которой с шелковым шумом натекла гора са­
мых изысканных конфет. Я выбрала «Ананасовое суфле» и вонзила в нее
зубы. Тамарка, погрузив пальцы в конфеты, как скупой рыцарь в золото,
пошуршала и вытянула шоколадную бутылочку с ликером в серебряной
фольге.
Я перебирала брошенные на скатерть браслеты, кольца, игравшие тем­
но-красными пиропами, чешскими гранатами, присланными ей матерью из
Чехословакии.
Тамарка, глуша голос, рассказывала, как несколько лет назад, еще
в Китае, при Сталине, ее мать крутила жестокий роман с тамошним кон­
сулом. Она всегда умела расположить к душевному разговору. И он вы­
ворачивал душу. А она все излияния, содержавшие критику партии и пра­
вительства, до слова передала органам. И уехала в Москву. Здесь полу­
чила телеграмму без подписи, всего одно слово: «Благодарю». Скоро об­
щие знакомые сообщили, что консул застрелился у себя на квартире.
Тамарка никогда не говорила хорошо о матери, всегда с раздражени­
ем, злобой. «Так вон оно что,— думала я ,— тетя Лера была стукачкой,
она и сейчас, наверное, стучит... в Чехословакии...»
— За это ты ее ненавидишь? — спросила я.
Тамарка передернула плечами.
— Ненавижу?.. Мы с ней практически одно и то же...
Я облизала сладкий палец. Переливались хрустали под потолком, сум­
рачно мерцали на столе пиропы.
На другой день, к вечеру, в коридоре зазвонил телефон.
— Мур-мур-мур, пожалуйста, Анну Николаевну, — произнес в труб­
ке бархатный, как сажа, голос.
От злости у меня заломило зубы.
— А ее милиция забрала! — выпалила я. — Она в своем ларьке пять­
сот человек пивом отравила. Двое уже умерли. Так что... позвоните через
десять лет.
Удовлетворенно повесила трубку.
Почти в каждой коммуналке тлеют непреходящие свары между теми
или иными соседями. Но наступает момент, кто-то один попадает в фо­
кус всеобщего недовольства. На этот раз такая участь постигла Горлиху.
Последней каплей, переполнившей чашу терпения коммунального кол­
лектива, стал случай с ее квартирантом, одним из тех снабженцев-хозяй-

ственников. Как-то ночью пьяный мужичок, не надеясь вовремя дошагать
до туалета, справил малую нужду у постели, в собственный садог. Потом
прилежно пошел его выносить. Но в коридоре, запнувшись о стремянку,
рухнул, сапог разлил и тут же на полу захрапел. Перед рассветом на него
по пути в туалет наткнулась надменная Валерия Ивановна, Тамаркина
мать, как раз приехавшая в отпуск из-за границы. В черном шелковом
кимоно, расшитом бабочками, она спросонья поскользнулась, наступила на
мужика и дико заорала в темном коридоре.
Было составлено коллективное заявление в товарищеский суд, в ко­
тором скрупулезно перечислялись Горлихины преступления: избиение Клаши ковшиком, совращение индуса, пьяные сборища иногородних граждан.
К этому присовокупили попытку вовлечь нас с Тамаркой в разврат.
Накануне суда Горлиха зазвала меня к себе.
— Погляди, что Клашка с моими стульями наделала, — сказала она.
Я уставилась на стулья: потертые, облупившиеся. Недоуменно подня­
ла глаза.
— Ты посмотри, посмотри, она все углы у них пообпилила. — Ее лицо
горело, в глазах стояли слезы.
— Анна Николаевна! — воззвала я к здравому смыслу. — Ну когда
она это могла, как в вашу комнату вошла?
— А ты разве не знаешь? Она же ведьма. Она сквозь дверь может
пройти. Пока я на работе была, она и прокралась.
У меня волосы на голове зашевелились. Я отступила к двери.
Товарищеский суд проходил в сводчатом, плохо освещенном подвале.
Мы сидели на длинных дощатых скамьях без спинок, судьи — за обшар­
панным обеденным столом. Горлиха все обвинения отбивала одним аргу­
ментом. Она кричала:
— Это Клашка в квартире разводит атмосферу! Потому я с ней по­
жизненно не разговариваю. У меня со всей их семьей развостренные от­
ношения! А как Митрий обозвал меня на букву «б»! Ему тогда все соседи
велели извиниться, а он до сих пор не покоряется. Почему сейчас-то все
молчат? — Лишь одна темная фраза прозвучала в этом ряду: — Клашка
сама мне гадости устраивает, только про них никто не знает. Потому что
в скрытом виде!
Несмотря на все обличения, товарищеский суд постановил: Горлихе
остепениться. В противном случае ее дело будет передано в районньщ на­
родный суд.
На следующий день, к вечеру, грянула гроза. Тяжелый ливень обру­
шился на Москву. Улица за окном через пять минут превратилась в реку.
Утопая по радиатор, разводя водяные усы, не спеша шли по ней редкие
машины. Потом ливень прекратился. Туча свалилась с неба, как черный
платок с горящей настольной лампы. На западе, отражаясь в лужах и мок­
ром асфальте, пылал лимонно-красный закат.
— Смотрите, смотрите, что я сейчас буду делать! — разразился за
окном истошный крик.
Горлиха на той стороне улицы, стоя в луже, натекшей из подворотни,
задрала подол, сорвала с себя штаны, кинула их под ноги и стала плясать,
удерживая подол у пояса. При этом продолжала зазывать:
— Глядите, глядите, что я делаю!
Ее призыв не остался без внимания. Из окон повысовывались головы.
Проходящие красные автобусы опасно кренились на одну сторону от на­
пора любопытствующих. Остановилась и залаяла .на Горлиху мокрая бро­
дячая собака. Хохот, улюлюканье. *
— Какое безобразие! Так напиться! — сказала, входя к нам, надмен­
ная Валерия Ивановна, Тамаркина мать. — Я вызвала милицию.
— Она не пьяная, — возразила я. — Она сошла с ума.
Подъехала, милицейская коляска. Но подступиться к пляшущей в луже
бабе без штанов мужественные стражи порядка не решались. Тупили очи,
отворачивали лица. Оживление на улице росло. Наконец, молодые мили­
ционеры осмелились, подхватили ее под руки, впихнули в коляску. Тро­
нулись. Горлиха, отъезжая, обернулась к нам, весело заорала, закрутила
прощально над головой мокрыми штанами.

Владимир Ш П А К О В

В ГЛУБИНКЕ
ни торчали вдоль перрона шагов через двадцать, как черные столбы.
Морские пехотинцы, судя по амуниции и сдвинутым на ухо беретам.
Зачем в сухопутную российскую глубинку — морскую пехоту? Очередной
абсурд... Короткий, в два вагона, поезд уполз в лес. Между шпалами росла
густая высокая трава — три года назад ее, помнится, не было. И фигур с ав­
томатами, что вразвалку приближались, тоже не было. Я тревожно озирал
станцию — где же Степан? В письме обещал встретить...
Единственного пассажира, меня шмонали не торопясь. Документы, бу­
мажка с промежуточного КПП — все это, хмурясь, внимательно просмат­
ривал старший. Взялись за рюкзак, и тут я с облегчением заметил подъе­
хавший к станции «газик».
Не знаю, пропустили бы без Степана, — скорее всего нет. Тот ловко
сунул старшему в подсумок бутыль с чем-то мутным, после чего рюкзак
сразу швырнули назад.
— Родственник, ребят... Понятное же дело...
Степан все такой же: сухой, поджарый, в неизменной «демисезонной»
кепке. Только глаза какие-то красные, воспаленные, будто человек неделю
не спал. Старший прикрыл подсумок, чтобы не торчало горлышко, но про­
пускать почему-то не спешил.
— Из Марьина?
Степан кивнул, с трудом удержан зевок.
— Значит, филин?
— Чего спрашивать?! — влез прыщавый сержант. — Они там все —
в Марьине, в Грачевке... Про бэтээр пусть скажет!
Как я вскоре понял, в районе Марьина пропал патрульный бэтээр. Но
Степан глухо отвечал, что знать ничего не знает. И ссылался на каких-то
городских, дескать, сами пускаете на машинах кого ни попадя.
— А это не твое дело! — грубо оборвал старший.— Филин, блин...
Хоп!
Он щелкнул пальцами одной, потом другой руки — щурясь, Степан
как-то странно навострил уши. Морпехи зло захохотали, затем поверну­
лись и двинулись к скамейкам возле станции.
— Ну, обниматься некогда... Ехать надо, а то стемнеет скоро!
Оказалось, мост через Орлик разрушен военными вездеходами, а
брод — в сорока километрах ниже по течению. Степан торопил меня, так
что вопрос о Василисе я задал уже в машине.
— Скоро, похоже... Может, и завтра разродится!
И «газик» рванул с места.
Я с тревогой оглядывал зеленые поля, островки рощ — в привычном
пейзаже, казалось, было разлито что-то враждебное. Еще бы, не станут же
выставлять кордоны от нечего делать! И вспоминалась паника трехлетней
давности: повальные заболевания, падеж скота, а значит — необходимо то­
тальное переселение. Телевидение какое-то время надрывалось, потом за­
глохло. И хотя часть людей уехала, большинство осталось. В письме Сте­
пан написал, мол, должен и тут кто-то жить; в следующем послании он ма­
терил городских мародеров, грабивших брошенные дома, затем надолго
замолчал.
Меня сорвала с места неожиданная телеграмма с просьбой помочь при
родах Василисе. Я когда-то лечил все семейство Степана и лекарства им в
городе доставал,— словом, был семейным «Айболитом». И сейчас не мог
не откликнуться, хотя акушерство и не было моей прямой специаль­
ностью.
Вскоре в низине мелькнула голубая лента реки, и тревога поутихла.
На Орлике когда-то была шикарная рыбалка: лещ, щука, да и сомика, бы­
вало, вытащишь на жерлицу.

Оказалось, Степан теперь предпочитал охоту. Он не глядя вытащил
откуда-то сзади завернутую в мешковину железку. Развернув, я обнаружил
новенький армейский карабин.
— На самогонку выменял, — коротко сказал Степан в ответ на мой
недоумевающий взгляд.
Иногда он зевал во всю ширь и тряс головой. Не высыпается, что ли?
Это ведь я всегда считался лежебокой, на утреннюю зорьку хоть из пушки
поднимай. А Степан, сколько помню, с пяти утра на ногах и до вечера бод­
рый, то в колхозе вкалывает, то на своем участке. Сонный Степан был нем­
ногословен. Мол, живем, хлеб жуем. Дети больше по хозяйству, потому что
школа не работает. А Василиса — дура, конечно, что рожает, но что теперь
поделаешь?
Под капотом что-то заскрежетало, и «газик» срулил на обочину.
В этом месте к речному берегу примыкал колхозный яблоневый сад.
И, пока Степан ковырялся в двигателе, я разглядывал сморщенные плоды.
Неужели и f Степана теперь такие же? Раньше в его саду и первоклассной
антоновкой, бывало, полакомишься, и белым наливом...
Захлопнув капот, Степан вытирал руки ветошью.
— Видал? Нынче яблочки только на первач годятся... Хочешь хлеб­
нуть? В бардачке есть еще поллитровка...
Самогонки, однако, не хотелось.
Не доезжая разрушенного моста, наткнулись на брошенный слева от
дороги комбайн. Покосившийся, с поднятой к небу зерновой трубой, тот на­
поминал погибшего мамонта, который задрал хобот в последнем крике.
И тут накатила тоска. Что же здесь произошло? И где люди, которых мы
почему-то не видели? Срезая излучину, поехали в гору, где виднелась де­
ревня. Но до самой околицы — лишь черные зраки окон и ни одной живой
души.
За околицей высился ряд поросших травой холмов с дверцами. Это
были погреба, их тут называли «блиндажами». А над землей устраивали
потому, что близко к поверхности подходил слой гранита.
Из ближайшего к дороге погреба неожиданно выскочил пацан лет пяти
и спустил штаны. Следом показалась женщина в платке. И, тревожно про­
вожая нас взглядом, стерегла, пока сынишка не справит нужду.
Вот так номер! Сбитый с толку, я долго оглядывался назад, словно не
верил собственным глазам.
— Шею свернешь...— пробурчал Степан. Выло видно: он чем-то не­
доволен.
— Они что там — живут?!
Степан неохотно объяснил, мол, некоторые живут, считают: опаски
меньше. А затем вдруг выматерился, будто что-то вспомнив. Оказалось,
Степан совсем забыл, что электричества-то нет! А если, к примеру, ночью
схватится рожать?
— Ладно, придумаем для тебя чего-нибудь...
Перед глазами встала дикая картина: роженица в погребе, тусклый
свет керосинки, и я — с младенцем на руках. Абсурд? А жить в «блинда­
же» тогда что такое?
Степан все чаще клевал носом. Порой одно или другое колесо заезжа­
ло на обочину, машину трясло, и тогда он просыпался. Когда опять выско­
чили к реке, правое колесо побежало по самой кромке семиметрового об­
рыва — и я вцепился в руль.
— Степан! Спишь, что ли?!
«Газик» встал как вкопанный.
— Сплю... Спать хочется... Охотимся же ночью... Сосну полчасика,
хорошо? А ты толкнешь...
Вскоре он уже храпел, уткнувшись в руль.
Я вышел к обрыву подышать и успокоиться. Внизу в воде серели ог­
ромные гранитные глыбы — если бы на них грохнулись^. Заснули бы веч­
ным сном!
Оглядывая лес на другом берегу и широкую травяную опушку перед
ним, я вспомнил: именно здесь сажали когда-то-со Степаном «нелегальную»:

картошку. Да, на этой опушке Степан тогда отрезал втихаря участок соток
в десять. Я как раз был тут в отпуске, поэтому копку целины, таскание на­
воза с пастбища — словом, всю пахоту делили на двоих. Зато потом! В ком­
муналке, помню, когда привозил очередной мешок, соседи за деньги пред­
лагали продать — картошка была отменная!
За лесом, невидное отсюда, лежало Марьино. В эту деревню я забрел
случайно; попав на рыбалке под проливной дождь, хотел у кого-нибудь об­
сушиться. И в крайнем доме был тепло привечен Степаном и его семьей, не
зная еще, что сдружусь с ними на годы. Помог, конечно, статус медика —
это для деревенских было святое. Смешливая Василиса, любившая подтру­
нивать над мужем, со мной была неизменно серьезна; и дети поначалу на­
зывали не иначе как «дядя доктор». Но было и другое — чисто человечес­
кое. Деревенские свадьбы, куда меня приглашали, поминки, работы на ого­
роде — это как-то сближало, позволяло взглянуть на здешнюю жизнь из­
нутри. И в городских компаниях я, бывало, даже хвастал тем, что понимаю
народ.
Теперь казалось, что это было в какой-то другой жизни. Подойдя к ма­
шине, я наткнулся взглядом на вороненый ствол, что торчал из-под мешко­
вины. И внезапно засосало под ложечкой, даже мелькнуло: а не податься
ли на станцию, пока Степан спит?
Потом Степан нещадно гнал дребезжавший и надсадно ревевший «га­
зик». Почему-то надо было обязательно успеть до темноты. На полном ходу
проскочили какое-то пепелище — сгоревший дом? — а затем впереди на
дороге замаячила точка. Это оказался мужик на велосипеде; приблизив­
шись, он стал сигналить рукой.
Остановились, Степан вылез и о чем-то переговорил с мужиком. А вер­
нувшись, достал из мешковины карабин и положил на колени.
К реке подъезжали на тихом ходу, словно Степан чего опасался. И дей­
ствительно — на песчаном пляже торчал автофургон. Двое в комбинезонах
прохаживались по берегу, а третий, в сапогах-болотниках, мерял палкой
глубину.
— Видал? Начальству мы на хрен не нужны — зато эти прут., что са­
ранча! За иконками, суки, намылились!
Нас заметили и взяли на изготовку ружья.
— Местные? — крикнул тот, что в сапогах.
Подъезжая ближе, Степан грубовато спросил:
— А чего надо-то?
— Тут где-то брод, говорят... Не знаете?
— А... Так это вон там, от коряги... На том берегу сосну видишь? Вот
на нее и держи...
Мужики переглянулись, влезли в машину и вскоре осторожно въезжа­
ли в воду. Добравшись до середины, газанули — и фургон нырнул так, что
скрылось лобовое стекло.
А Степан уже мчал влево по берегу. На полном ходу, разметая брызги,
«газик» пересек реку, и тут сзади хлестнул выстрел. Степан вертанул за
ствол могучего дуба. Мотор заглох, в тишине отчетливо клацнул затвор, и
Степан кошкой соскочил на землю.
— Нагнись, что ли...
Взглянув на меня, он осекся. Наверное, в моих глазах читалось: неуже­
ли будешь стрелять?! На лице Степана отразилась досада. Он сел на место,
и какое-то время мы слушали крики и мат, что доносились с реки.
Выстрелов больше не было. Я осторожно выглянул — мужики выбира­
лись на берег, покинув задравший зад фургон.
— Ладно, пусть уматывают! — зло проговорил Степан, заводя мо­
тор. — Пешочком!
Потом долго молчали. Что-то изменилось, чтогто обнаружилось такое,
чего раньше никогда не смог бы и предположить. Ведь Степан, если окунь
меньше ладони — и то всегда отпускал в реку! А тут — живые люди! Я пы­
тался себя уговаривать, мол, мародеры, отребье, да и сами первые начали!
Но почему-то не срабатывало.
Скрытая война, подумалось. Никому не известная, ползучая, тлеющая,
как торфяной пожар.

— Бэтээр — тоже вы? — спросил я напряженно.
Степан резко затормозил.
— А ты переживаешь? Сказать бы тебе, что они тут вытворяют.«
А вообще-то — поехали!
Свернув с дороги, машина запрыгала по кочкам. Потом пошла сырая
черная земля, на которой проступил рельефный след, оставленный гусенич­
ными траками. Затормозили на краю обширного ядовито-зеленого болота,
где след обрывался.
— Вот сюда и ухнули служивые... Сами, сами, успокойся! С дев­
ками гуляли, обожрались, ну и вот... А сказать — боимся, не верят
ведь нам!
Метрах в пяти от берега на ряске разошлось черное пятно и булькнул
пузырь. А на меня опять накатила тоска: Господи, где я? Уж не бред ли
сумасшедшего эта здешняя жизнь?!
До Марьина было еще километров двадцать, причем половину лесом.
А окрестности уже накрыла темнота. На фиолетовом небе проступили звез­
ды, но вскоре скрылись за непроницаемыми кронами деревьев.
В лесу было хоть глаз выколи. Я вглядывался в дорогу, но видел лишь
смутное мелькание каких-то серых пятен. А Степан гнал так, будто ехал в
поле в солнечный полдень.
— Фары хоть включи! — не выдержал я.
— Накрылись фары... Давно уже...
Когда по лобовому стеклу хлестко ударила ветка, я втянул голову. Уди­
вительно, но каким-то чудом мы вписывались в прихотливые изгибы лесной
дороги. Иногда возникала смутная пугающая мысль, но я гнал ее, как оче­
видно нелепую. Чушь, глупость! Лес, невидимый и грозный, дышал в двух
шагах; казалось, «газик» несется куда-то в преисподнюю. А я прижимался
к дверце, все больше попадая под власть пришедшей в голову нелепицы.
Степан в и д и т ! — с отчаянием думал я. И чем дальше, тем уверенней ста­
новилась эта смутная догадка. Машина заглохла на опушке, когда до дерев­
ни было уже рукой подать.
— Приехали...
Степан вылез, обошел кругом. В темноте слышались удары, наверное,
проверял скаты. А я, сжавшийся, боялся лишний раз вздохнуть.
— Ты это... Не пугайсь, если что...— глухо проговорил Степан, угадав
мое состояние.— Мы сами напуганные. Дети родятся какие-то не такие...
Я ж тебя и вызвал, чтоб потом младенца в какой зверинец не свезли. Ты
как-никак свой.
— Ну, пошли, что ли?
Но я наотрез отказался покинуть машину.
— Тогда жди, я людей приведу. Ружье знаешь где...
Вскоре шаги стихли в темноте.
Отсюда всегда были видны огни в деревенских домах. Но сколько я ни
вглядывался, ни проблеска света не было впереди. Там, во тьме, жили лю­
ди, как-то приспособившись, в погребах, без электричества... Крикнула ноч­
ная птица, и я вздрогнул. Филин, — вспомнилось сказанное на станции.
Значит, они все? Я вдруг ощутил: здесь дышит своя, иная жизнь, которую
Я НЕ ЗНАЮ! Кто они, которые сейчас придут?
Темнота впереди хранила молчание.
г . Санкт-Петербург

3. «Октябрь» Ш 12

Алексей БАРДИН

КИЛЛЕР
Ч а с ть

первая
Веселись, юноша, в юности твоей,
и да вкушает сердце твое радо­
сти во дни юности твоей, и‘ хо­
ди по путям сердца твоего и пв
видению очей твоих; только знай,
что за все это Бог приведет тебя
на суд.
Экклесиаст, гл. И , стр. 9

Т елефонный звонок раздался почти ночью. Междугородка надрывно
■ трезвонила на весь дом. Черт бы ее драл — и чего не спится?
— Алло.
— Привет, как слышишь?
— Говорите, что вам нужно.
— Надо встретиться завтра, в одиннадцать, у первого вагона.
— Завтра, в одиннадцать, у первого вагона?..
— Да.
— Вы, видимо, ошиблись.
— Извините.
Вот и новое дело. Все просто до обидного. Раньше как-то волновался,
весь напрягался и уснуть не мог до утра. Позже, помню, начал бояться по­
добных звонков, терзался: снимать трубку или нет? Все ж таки снимал, уго­
вариваясь отсутствием денег. А теперь? Даже и равнодушием назвать нель­
зя, о размере оплаты вообще не думаю. Может, оттого, что дешево не пред­
ложат, зная, что не возьмусь. Итак, через неделю, в девять утра, у фонтана
Большого театра получу ориентировку на очередного человека. Это звонил
Эдик, мой наводчик (или я его исполнитель — как угодно), хороший, в общем-то, парень — осторожный, исполнительный, только всех этих качеств
уж слишком много на одну его голову.
Мы работаем вместе почти три года. При теперешней жизни и роде на­
ших занятий срок внушительный и ко многому обязывающий — понимание
без слов. Связь в основном односторонняя: звонит он и только по делу. Мы
вместе-то, если как следует вспомнить, пожалуй, раз десять за одним сто­
лом сидели, не больше, но с задачей справляемся — друг друга чуем.
В случае крайней необходимости могу и я на него выйти, через его ро­
дителей. Под видом подружки, телеграммой, звонком — и все такое. Ста­
рики, естественно, сразу сообщают: он им каждый вечер звонит, где бы ни
был. И Эдик выходит на меня моделью сегодняшнего звонка. Называемый
по телефону день означает встречу неделей спустя и двумя часами раньше
прозвучавшего времени, а первый вагон — именно фонтан Большого. Вагон
мог быть второй или третий, тогда бы это были ГУМ, ВДНХ или Хаммерцентр, но обязательно фонтан. Люблю, знаете ли, эффект падающей воды,
окружающие как-то расслабляются, более искренне эмоционируют на вся­
ческие неожиданности, да к тому же какой-никакой, а все-таки равномер­
ный шум — существенная помеха записи речевого звука. В общем, прият­
ное с полезным, вроде пустяк — а на сердце спокойней.
Приезжаю на подобные встречи на час-полтора раньше условленного.
Шляюсь, присматриваюсь, такой придирчивый взгляд со стороны симпа­
тичного мужчины. В радиусе нескольких сот метров я помню наизусть каж­
дый кирпич, канализационный люк, состояние чердачных помещений —
словом, ориентируюсь, по крайней мере в пределах прямой видимости, бе­
зошибочно. Любое изменение в недвижимости стараюсь не пропустить, про­
верить, проанализировать, ну и сделать соответствующие выводы. На это ухо­
дит половина имеющегося времени. Затем интересуюсь людьми — их при­

надлежностью и причинностью нахождения в районе означенной встречи;
осматриваю каждого. Обычно в большинстве своем это бытовики: пенсионе­
ры, студенты, карманники. Иногда менты крутят свои замысловатые дела.
Но они, надо отметить, меня никак не волнуют. Я ищу среди всего этого
случайного возможную систему, работающую против меня, так называемый
«брошенный невод». И вот это — не пустяк. Встреча ведь конкретная, ноч­
ной звонок мог быть прописан любой конторой, начиная от безопасности
или прокуратуры и заканчивая бывшими заказчиками. Каждый из них име­
ет равный интерес ко мне и, что характерно, противоположный моему, од­
нако у последних он особенный — обрубить все концы странного некогда
происшествия — и в воду, а концы в данном случае — моя персона. Так что
ухи держу востро на таких рандеву, хотя вид вроде беззаботный, а поясни­
ца, как у штангиста,— в мыле. Подобного рода занятостью дожидаюсь по­
явления Эдика, с него глаз тоже не свожу. Он молодец, «тертый стрелоч­
ник», никому и в голову не придет, что этот студентишка-очкарик состоит
из восьмидесяти килограммов молниеносно-стальных мышц и финансового
благополучия на территории южной Саксонии. Эдик потопчется, осмотрится
и начинает приводить себя в порядок: причесываться, отряхиваться — сло­
вом, сообщает мне, что за ним, на его взгляд, все чисто. Для начала уже
немало, хотя это пока только на его взгляд. Я продолжаю еще некоторое
время рассматривать публику: не появилось ли какое сопровождение нев­
зрачных попутчиков, смазливых баб. Наружная служба нынче имеет такой
прикид, что с кондачка и» не разберешь, где панк зашяренный или валютная
путана, а где легавый академист. Прогнав, таким образом, все увиденное,
услышанное и прочувствованное не единожды через свой убогий мозг и убе­
дившись, что все в ажуре, «выхожу на стрелку».
Непосвященному покажется смешной подобная конспирация, ведь на­
водчик при необходимости может сдать меня без особого напряга, никакая
дедукция не поможет. Все так, да не так. Что бы на Эдике ни висело и кто
бы его ни пас, последняя точка в наших делах — я. А дела наши «вышечные», круче некуда. И, пока я гуляю, он будет жить, под контролем ли, за
решеткой ли, но будет жить. Осудить его невозможно: меня нет — «курка»
на его голову. Кстати, так кличут нашего брата-наемника и менты, и подельщики, а курок, как известно, он и в Африке курок.
Получив кейс с информацией, кладу его в офисе на видное место, и он
лежит преспокойненько, пока я постепенно привыкаю к нему чисто физио­
логически как к новому предмету. Ничего не смотрю, ничего не изучаю. По
жизни мне вообще тяжело привыкать к новым вещам или сходиться с людь­
ми. Неприятно сразу близко знакомиться, раскрывать свою душу, а уж тем
более копаться в чужой. Хотя некоторые обстоятельства могут расположить,
ну, и женщины, конечно, составляют исключение; только они должны быть
как бы из hei-класса, что само по себе редкость, а посему радует. В против­
ном случае давно бы погорел: подвержен искушению слабого пола, что уж
греха таить. Новая информация лежит у меня какой-то период вне работы.
И только позже ведомый скорее чувством взятых на себя обязательств, чем
любопытством, я начинаю ее потихоньку рассматривать, изучать, заболевать
ею. Фамилию и инициалы отбрасываю сразу, забывая их до такой сте­
пени, что, прочитав в газете некролог, удивляюсь: неужели это он был
центральной фигурой моей работы? Поэтому, наверное, газет и не читаю.
А может, армейская привычка: снайперы освобождались от политзанятий,
видимо, лишняя информация создает лишние впечатления, рассуждения,
что может существенно отвлечь от дела, а ошибки быть не должно. На то
нас ставили, на том и стою.
Разрабатываемую фигуру называю про себя и в кругу участников «ми­
шенью». Ее фотографии в различных масштабах и исполнении во множест­
ве приклеиваются и развешиваются буквально всюду: в ванной, над теле­
визором, у кровати. Маленькие карточки находятся в личных вещах, среди
нательного белья, бритвенных принадлежностей — в общем, везде, куда
можно кинуть взгляд. Ракурсы различные — спереди, со спины, портреты
и групповые снимки. Некоторые разрисовываю кружочками, стрелками и
почти на всех отмечаю благоприятные места для поражения. Много времени
уделяю просмотру видеоматериалов, а если таковых нет, производится
съемка под любым предлогом: интервью, репортаж, случайная свадьба и
прочее. Я вживаюсь в мимику этого человека, его пластику и уже наверня­

ка знаю, как он держится с женщиной, с охранником, куда качнется его
тело при внезапной опасности или просто при порыве ветра. Порой бывает
ощущение, что свои телодвижения я знаю значительно хуже и уж с этой
точки зрения совершенно не знаю своих близких, что ж, пожалуй, так оно
и есть. Сапожник, говорят, сам без сапог, они ему попросту не нужны на том
уровне, на котором он их работает.
Не менее тщательно анализируется окружение «мишени». Члены семьи,
друзья, сослуживцы, их семьи и, конечно же, соседи всех их, как дачные,
так и городские. Следует отметить, что данная категория общества — бла­
годатная среда для любого рода спецов: все знают, всех ненавидят и гово­
рят правду. Особое внимание уделяю службе безопасности. Чем она боль­
ше, тем лучше. Каждый «телок» изучается буквально под микроскопом: где
воспитывался, что умеет и как живет. Помню, как-то материала по «мише­
ни» было мало, а времени в обрез, не больше месяца. Весь упор сделал на
службу безопасности. Подсунул девчонку под одного из них. Повозился,
правда, изрядно — щиколотку пришлось ей подворачивать и дежурить у его
дома в течение нескольких дней, но терпение и труд, как известно, доводят
до результата. Он заглотил наш «крючок» — помог в подъезде травмиро­
ванной девушке, потом и привязался к ней... Словом, через две недели я
знал все необходимое: распорядок, маршруты, экипировку, а главное — по­
нял, что они лохи, хоть и из бывших.
Тяжело работать по официальным лицам. У них отвечает за безопас­
ность один, и это супер — умеет многое, слышит и видит сквозь стену.
В его руках все передвижение, встречи, посещения. Подчеркиваю — все.
Начиная от пресс-конференции и заканчивая невинным автографом случай­
ной школьнице. Остальные «гвардейцы» выполняют только его волю, ни­
чего толком не зная наперед, к тому же часто меняются. И еще конкретная
сложность — у официоза свой круг — дома, дачи, рестораны. Там за каж­
дым такой волкодав ходит, не отступая от подопечного дальше вытянутой
руки, а что до прочей охраны, так от нее просто в глазах пестрит. Остаются
выезды в народ: стадионы, театры, митинги,— но они так редко и скрытно
проводятся, что шансов почти никаких.
Справедливости ради следует в данной связи отметить, что и спрос на
подобный контингент нулевой: то ли никому они не нужны, то ли денег на
них жалко?
Когда определяюсь с местом, заказываю оружие, необходимую оптику
и прочий боекомплект. Все беру в двух или трех экземплярах, в зависимо­
сти от условий исполнения. Наверное, удивительно: зачем так много? Тех­
ника сейчас надежная. Работаю, безусловно, с одним комплектом, и он ос­
тается со мной по окончании операции, при любых обстоятельствах. В слу­
чае обнаружения вещей, с которыми я работал, криминалисты без труда
соберут по мне целую коллекцию. Где-то волосинка осталась, где-то пот,
где-то отпечаток — так что все мое всегда со мной. Вторые же и третьи эк­
земпляры оставляются в псевдопунктах, с полной имитацией стрельбы из
того места. Днями раньше я сам провожу несколько выстрелов в никуда под
шум какого-либо источника: отбойного молотка, электродрели или громкой
музыки. Затем натопчу калошами экзотических следов, какой-нибудь нар­
коты просыплю и стреляные гильзы разложу так, чтобы их обязательно
нашли. В общем, следов наоставляю. Иначе в моем деле — труба. Если не
оставить властям и журналистам вокруг чего шуметь, начнут копать, ню­
хать — до истинного обнаружения. К счастью, спецслужбы, не только у нас,
но и во всем мире, с легкостью принимают лженаправления. Разработка их,
естественно, упирается в созданный мною тупик или следует дальше по ла­
биринту, не имеющему реального выхода.
Наиболее ответственный этап — выбор места «атаки». Хожу везде
сам; чтобы не примелькаться, изменяю внешность: парик, одежда, тампоны
под щеки — всякая театральная дребедень. Иногда изображаю влюблен­
ного с какой-нибудь малоэффектной, а потому незапоминающейся женщи­
ной. Порой гуляю с невзрачной по тем же причинам собакой, обязательно
на поводке, так можно зайти куда угодно, делая вид, что ловишь непослуш­
ное животное. Ну, а чаще всего, конечно, шарю под бомжа. Остаточная па­
мять на этот типаж у окружающих нулевая — проверено десятки раз. Во­
обще много всяких примочек приходится пользовать. В глубине души даже
жалею, что нет фотографий моих образов, выставка получилась бы не хуже,

чемху иного заслуженного артиста, обидно — все ж таки часть жизни, а про­
ходит неприметно. Ну да ладно... Эта работа наиболее изматывающая, за­
дача — оставаясь не замеченным всеми, увидеть все. Подчас приходится
назначать сразу две «точки» возможной «атаки» — это совсем удавка, ведь
надо неоднократно воочию увидеть, как движется «мишень» в предполагае­
мой «точке», как ведет себя сопровождение. Все идет на уровне условного
рефлекса, наработанного инстинкта, если хотите. Ну как бы трудно ни было,
все в конечном счете выстраивается, формируется, и заканчиваю работу на
месте разработкой своего прикрытия.
Здесь, конечно, я денег не жалею. Автомобили, женщины, случайные
пьяницы — все пускается в ход. Я закручиваю через Эдика этакую гигант­
скую карусель — движения хаоса, ни один из участников которой, кроме
меня, не знает основную причину своего занятия. Она может крутиться час,
два, а то и несколько месяцев. В зависимости от обстоятельств могут про­
водиться ремонтные, строительные, разрушительные работы, съемка кино,
реставрация крыши, подвала — что угодно, могущее хоть как-то обеспечить
мою безопасность. Это основа основ. Я читал не так давно про Каляева,
Азефа, Савинкова — у меня «крыша ехала». Убить человека ценой жизни
исполнителя или тем более исполнителей — большого ума не надо. Только
партийцы и религиозные фанаты могли себе такое позволить. Принцип ка­
микадзе, кроме амбициозности и ущемленного тщеславия, ничего не при­
носит обществу, а тем не менее всячески популяризируется и пропаганди­
руется. Как это только возможно — именами убийц названы улицы, гума­
нитарные заведения? Их деятельность изучается школьниками, студента­
ми... Странно, возможно, когда подобным образом рассуждает человек, жи­
вущий систематическими убийствами. Что ж, на это мне сказать нечего...
Когда все завертелось, закопошилось, массовка принялась за ударный
ТРУД» для меня настал период активного паралича. Я замираю в ничтожном
пространстве, лежа, стоя или сидя, и жду. Жду определенного времени, и,
когда оно подходит, я выкладываюсь весь в тех нескольких десятках грам­
мов свинца, которые располагаю в теле «мишени». Готовиться начинаю ми­
нут за сорок. Разминаю руки, спину, ноги, делаю даже мимическую гимна­
стику. Затем беру винтовку и работаю глазами и указательным пальцем,
прицеливаясь в автомобили, прохожих, голубей. Все одно и то же по нес­
колько раз — задержка дыхания, щелчок, задержка дыхания...
Итак, общая готовность, прицел ловит малейшее колебание предмета —
открывается дверь (дома, автомобиля, лифта)... И ...настает очередь гос­
подина Случая. Банально, но тем не менее. Расчеты расчетами, а раз на
раз не приходится. Я это к тому, что «мишень» может быть загорожена ох­
раной, женщиной, автомобилем, да кем и чем угодно. Кто-нибудь ненароком
может загородить «мишень» или зонтиком прикроет на считанные секун­
ды. И... тогда человек просто уходит живым. А я снова сижу, лежу, стою,
замираю в ничтожно замкнутом пространстве до следующей возможной
«атаки». Можно, конечно, сначала завалить охранника или телку, которые
оказались между мушкой и «мишенью»,— некоторые, кстати, так и посту­
пают, но у меня на сей счет свой принцип — кроме «мишени», пострадав­
ших, а уж тем более трупов, быть не должно. И, если не повезет в один
день, жду другой.
Как бы то ни было, долго сидеть в засаде мне приходилось редко, в ос­
новном день, два. Покидать расположение «атаки» рискованно, можно все
поставить под угрозу срыва. Места ведь эти, свойские для «мишени»,—
квартира семьи, квартира любовницы, баня, ресторан, спорткомплекс. Лю­
бое мелькание постороннего может насторожить соседей, сторожа, швейца­
ра. Да и вообще лишняя суета с отъездом, приездо.м отвлекает. Так что си­
жу тихохонько, аккуратно ем, не курю, тщательно пакую отходы в пакеты
и складываю их в наспинный карман жилета.
Вот наконец сама «атака». Все происходит в считанные секунды. Дватри хлопка, жесткая отдача приклада, приятный вкус пороха, короткое наб­
людение за начавшейся суматохой и уход. Следов нет, гильзы остались в
мешочке, приспособленном к винтовке, необходимо только уничтожить за­
пах собственного пота и пороха. Достаю флакон с нашатырем, аккуратно
разбрызгиваю жидкость, затем приобретаю внешность бича, старушки или

теннисиста и выхожу в условленное место, где меня дожидается Эдик. Сра­
зу едем к точке сбора — конечно, это какой-нибудь фонтан, — туда с раз­
ницей в тридцать минут будут подходить все участники «атаки» ^— ребята
из группы усиления, обеспечивающие прикрытие в случае моей ошибки
отвлечением внимания на себя, а также наблюдатели, их работа тоже не из
простых — находясь неподалеку от «мишени», все увидеть и теперь все
рассказать. Собирает информацию Эдик. За всеми встречами я обязательно
наблюдаю, сколько бы они ни длились, здесь важна каждая деталь. Мими­
ка, движения рук, ног, общее состояние очевидцев, депрессия или возбуж­
денность — все зачастую более лаконично говорит о результате, чем слова.
Эдик знает, что я где-то рядом, но меня не ищет, времени не теряет. Ему
важно досконально разобраться, как «мишень» падала, куда ее повезли,
есть ли свидетели истинных выстрелов, как повели себя спецслужбы...
Да, что-то сегодня не спится, на воспоминания потянуло, уже часа три
ворочаюсь. Тревожный симптом — бессоница, воспоминания, сентимен­
тальность по всем психологическим канонам прямо пропорциональна жес­
токости. А может, это нервы, остаточная усталость. Уж сколько живу как
на передовой? С армии, пожалуй. До нее учился, тренировался. Помню, пе­
реживал, что попал не в свой призыв, хоть и офицером после института по­
шел, а всё равно тяжело привыкалось, «старики» наезжали, и приходилось
терпеть. Да, терпение — великая штука, если бы еще знать, где и как им
пользоваться. Каждый из нас в жизни что-то терпит: кто работу, кто жену,
а кто самого себя. И позывной тут — душа...
Стоп, так можно и до галлюцинаций дойти. Что же делать, выпить, что
ли? Может, пьяницей лучше быть, чем параноиком? Может быть, если отве­
тить на вопрос: кому от этого лучше? Вот Эдик, сукин сын, не мог раньше
позвонить, сам уж выдрыхся, наверное, да через час начнет уже вовсю бе­
гать по городскому парку.
Познакомились мы случайно под Кельном. Я отслеживал одну тетку в
восточном районе. И вот где-то часам к четырем утра, продрог весь до кос­
тей, спать хочу — не могу, а сидел в ящике мусорном. Так в нем между цел­
лофановыми пакетами холодней, чем на улице. Останавливается совсем ря­
дом приличное BMW, и три поляка вытаскивают из нее, видимо, без созна­
ния, четвертого — и давай его в соседний ящик пихать. Ну, козлы, думаю,
всю малину мне испортить можете, шугануть вас надо. Тут четвертый возь­
ми и приди в себя, и началась между ними потасовка, да какая... Я от удо­
вольствия аж вспотел. При полной тишине, ни единого слова, трое долбят
одного, а он их просто ломает, только ноги по булыжнику шаркают да ко­
сти трещат. Ну потом кто-то изловчился и огрел его нунучакой по голове.
Затем решили, по всей вероятности, этого пацана кончить, и, когда кляп
пристраивали, жалко мне его стало. Выбрался из своего пластмассового
холодильника, покряхтел, ногами потопал, а они ноль внимания. Подумали
скорей всего, что бродяжка безобидный объявился, и вот продолжают ему
шею мылить. Я к ним. Тот, который с нунучаками, один из них целый ос­
тался, ко мне направляется и так тихонько, но жестко на ломаном немец­
ком гонит. Иди, мол, в других ящиках покопайся. Во чудак! Или я такой
талант? Смерть рядом стоит, а он как от комара отмахивается. Засадил ему
меж глаз резиновую пилюлю из помповой многозарядки, а тем почки про­
стимулировал, напоследок одному сунул «ствол» в руки. И к четвертому —
у бедолаги уж и язык посинел. Подхватил его и на их же бээмвухе «дерну­
ли». Пока до моей доехали, у него судороги начались, бывают все-таки
люди крепкие, второй раз с того света в течение получаса возвращается.
Теперь на меня бросаться начнет, поди с ним объяснись, я по-польски ни
бум-бум, а немецкий без разговорника он, видимо, не потянет. Только его
перегрузил, только связал, ка-ак он мне башкой своей даст, спас мою пе­
реносицу только козырек кепки — и ни одного звука при этом. Добрались
мы минут за тридцать до Бонна — оригинальный для Германии городок,
иностранцев тьма: азиаты, африканцы, американцы, в общем, каждой твари
по паре и все наглые, как танки, паркуются, где хотят,— дипработники, ядреныть, штрафуй не штрафуй — все впустую. И полиция такая сытая, веж­
ливая, взглядом по сторонам не рыскает. С Гамбургом не сравнить. Там
такое впечатление, что все жители стучат полиции с утра до ночи друг на
друга, одни приезжие только не подвязаны. Ну, что говорить, если обык­
новенная проститутка на одного или двух сыщиков пашет. Портовый го­

род — дело известное, как наша Одесса, только евреев меньше. Парнишка
тем временем по дороге в себя пришел и давай пушкинского «Утопленни­
ка» на чистом русском бормотать: «Прибежали в избу дети... Тятя, тятя,
наши сети притащили мертвеца...» Я так и остолбенел. Оказался земеля из
Подмосковья, приехал за машиной, а поляки тут как тут. Окрутили, напо­
или, выгребли последние марки, и все было бы для них тип-топ, да он, ви­
дать, заартачился.
— Чего ж, — спрашиваю, — молчал? Хоть бы ругнулся как, я бы рань­
ше объявился.
— Кто ж знал? Галдеть попусту — только полицию кликать. А у меня
виза просрочена...
Так с Эдиком и скорешились. Много общих знакомых нашлось. Служи­
ли мы, оказывается, в соседних полках, только в разное время. А тех псов
так и повязали при моем стволе у мусорных ящиков.
Част ь

вторая
Ибо всякое дело Бог приведет
на суд, и все тайное, хорошо ли
оно или худо.
Екклесиаст, гл. 12, ст. 14

— Аллан, давай сделаем это дело и возьмем отпуск месяца на четыре.
— Что, заказов нет?
— Если бы! Заказов море, но ты бы видел эти рожй! Кто нас нанима­
ет! Постоянное желание размазать этих губошлепов об асфальт. Ты не
поверишь, чувствую себя презервативом, причем использованным. Какойто повсеместный обвал — цены падают, заказов тьма, а работы настоящей
нет...
Мы стояли у фонтана спустя неделю после того ночного звонка и не хо­
тели расходиться, вернее, очень хотели поговорить друг с другом. Он пере­
дал мне кейс уже минут десять назад, но мы оставались на месте, пыта­
ясь молча выговорить свою боль.
— А это откуда? — Я ткнул в кожаный прямоугольник.
— Да через десятые руки пришло, но цена хоть на уровне. Там раз­
гонные и задаток, после работы получу вторую часть. В этом чемодане еще
один поменьше, с информацией на «мишень», я его не открывал, ключей
нет, замки ломать надо.
— Ладно, разберемся, ты позвони мне завтра вечером, только порань­
ше, до десяти. А отпуск давай возьмем, спать совсем стал плохо...
— Я тоже, Аллан...
— Не кисни, старичок. Сам знаешь, жизнь — это полосы, пойдем, не
будем время терять.
Судя по полученному багажу, клиенты сбивались со счета при ревизии
валютных купюр. Внутри лежали десять и двадцать пять тысяч в отдель­
ных конвертах. Идеального исполнения кейс вмещал в себя точно такой
же, меньших размеров. Жалко ломать такую прелесть, подобный гарни­
тур тонны полторы зелеными потянет. Но от издержек не уйти.
Вот так номер! Эдик решил поздравить меня с днем рождения, что ли?
То-то об отпуске разговоры вел.
На моем столе лежал полный комплект документов: копия паспорта,
место прописки, место рождения, место учебы, возможные места посеще­
ния, фотографии... на МЕНЯ.
Я вышел из дома, поймал машину и поехал что-нибудь выпить. Задал
он мне головоломку, ходи теперь сутки до звонка, гадэй. Что бы все это зна­
чило? Где он мог взять эти документы и сведения? Надо посмотреть по фо­
тографиям. Похоже на прошлый год во Франции. Но кто же меня фотогра­
фировал? Эдик в это время отсиживался в Германии. Ладно, не гони, сде­
лали тебе подарок, завтра надо сказать спасибо, тоже в какой-нибудь изы­
сканной форме, и отдыхать... До чего же все-таки люди разные, особенно
в радости. Одни беззаботно веселятся, даже когда все плохо, а другие при
самых благоприятных обстоятельствах сдерживают эмоции и ждут беды.
Я, наверное, ко второй категории отношусь.

Ни в условленное время — вечером, ни утром звонка от Эдика не было.
Я периодически проверял телефон, связываясь со знакомыми, те благопо­
лучно перезванивали, и с каждым часом я цепенел от предчувствия беды.
Не звонил Эдик и своим старикам. Проанализировав ситуацию как бы со
стороны, я однозначно понял, что попал под разработку своих же клиентов.
Весь пакет документов выходил из одного источника — визовый отдел бан­
ка «POWER», они год назад оформляли меня во Францию для отработки
своего заказа, гнилая контора, одни бывшие партийцы и аппаратчики МВД.
Это со стороны. А внутри себя я не мог представить, что прежняя моя
жизнь уже кончилась...
Заехал к нашему нотариусу и переоформил все именные документы,
связанные с землей, жильем, автомобилями и катером, стоящим в Гам­
бурге, на двух пацанов Эдика, затем направился к адвокату. Пожилой еврей
знал еще моего отца и имел безупречную репутацию пунктуального испол­
нителя. Я передал ему адрес наследников, обязал два раза в год наводить
справки об их житье-бытье и при необходимости принять участие в их судь­
бе. Оставив для всего этого деньги и забрав три чемодана: один с валютой
и два с документами по прошлым делам, поехал к Эдькиной жене. Миновав
Солнечногорск, я припаркрвал машину в начале деревни и с чемоданом на­
правился к дому пешком. Люба обо мне мало что знала и только мельком
видела. Я же был в курсе как ее прошлой, так и сегодняшней жизни. С Эдькой у них разница в два года, познакомились шесть лет назад, когда она
вышла из тюрьмы. В те времена за проституцию не привлекали, формаль­
но ее как бы не было, зато катила статья о валютных операциях. Девят­
надцатилетнюю путану повязали в «Интуристе» на кармане с «зелеными»,
и отправилась она чалить свою пятилетку за здорово живешь. Статья, как
водится, звонковая, и по прошествии пяти годков, день в день, двадцати­
четырехлетняя женщина возвращалась из среднего Поволжья в город-герой.
За это время государство схоронило ее мать, одинокую забулдыгу, и та
коммуналка, в которой они мыкались, перешла под какую-то администра­
тивную контору. Подруги все разлетелись, кто за бугор, кто в места не
столь отдаленные, в общем, те, кто мог ей хоть как-то помочь после отсид­
ки на первых порах, отсутствовали совершенно. Эдик «снял» ее в ресто­
ране, куда она пришла прямиком с вокзала, помывшись в баньке на пос­
ледние деревянные, в надежде поправить свое финансовое состояние. При­
сев за крайним столиком со стаканом минералки, Люба смотрела своими
зелеными глазами на изменившийся мир, как на аквариум с рептилиями.
Столы ломились от жратвы, валюта текла рекой, а официанты с такой рез­
востью обслуживали совдеповских посетителей, что западные клиенты по­
ходили на второсортных мещан-обывателей. Ее предложили уже несколь­
ким мужчинам, но те то ли от перекаченных мышц, то ли с перепоя даже и
не смотрели в ее сторону. В то время Эдик, как казалось ему и его сорат­
никам, был в фаворе настоящего бизнеса, успешно укомплектовывая оте­
чественный автопарк поношенными машинами из Германии, он гульванил
той ночью в полный рост, отмечая очередной перегон транспортных средств.
Пил, ел, что хотел, был добр с женщинами, короток с мужчинами и щедр
с халдеями, один из них и порекомендовал ему одинокую даму за крайним
столиком с бокалом тоника...
Когда они пошли танцевать, он забыл обо всем. Такой женщины ему
не виделось даже во сне, она походила на молодую скаковую лошадь, кото­
рая каждым своим движением свидетельствовала о переполнявшей ее энер­
гии, силе и очаровательной гармонии. Одним словом, он полюбил ее сразу
и всю, не зная, как к ней подступиться, чувствуя себя неотесанным оболту­
сом, подкрадывающимся к жар-птице...
— Ты, Люба, приготовься, — начал я, — Эдьки, наверное, уже нет.
Так случилось. Кого теперь винить? Да и зачем? Виноваты мы все, если это
поймем. Я сейчас уеду, Люба, а ты попробуй не сорваться, вам надо жить
дальше. Здесь деньги и бумаги на имущество, этого хватит на долгие годы.
Не знаю, удастся ли нам его похоронить, но, как бы ни было, к зиме заби­
рай стариков и поезжайте в Ганновер, там в пригороде дом на твое имя...
Прощай, Люба, мне жаль, но так сложилось.
Уйдя от нее, я поехал к себе на дачу в Малаховку. Поставил машину
в гараж, чемоданы затащил в спальню. И принялся дозваниваться в бюро

несчастных случаев на предмет обнаружения мужчины в возрасте до трид­
цати лет, ста восьмидесяти сантиметров роста, крепкого телосложения...
Они дали информацию, что за прошедшие двое суток есть шесть трупов муж­
чин, четверо из них не опознаны. Двое находятся в областном морге суд­
медэкспертизы, двое в Москве. Я хорошо знал эти заведения, наиболее
сложным представлялось первое, периферия — люди менее подвержены
соблазнам и более тщательно блюдут должностные обязанности. Разгова­
ривать с ними по телефону не имело смысла, правды никто бы не сказал.
Я решил ехать.
Через час, стоя в дверях обшарпанного приземистого здания, я разго­
варивал с судмедэкспертом, пытаясь втереть ему свою легенду. Мужчина
был крупный, с большим брюхом, мертвецкой бледностью в лице и упря­
мый, как осел. Меня всегда удивляла любовь подобных людей к своей ра­
боте, они могли на нее жаловаться, быть всем недовольными, но никогда,
насколько мне известно, не меняли ее по профилю. Судмедэксперт, рав­
нодушно выслушав мой рассказ о пропавшей на днях девушке, предложил
обратиться в милицию, а потом с участковым или сыщиком приехать к ним.
Уговаривать его провести меня в помещение морга было пустыми хлопота­
ми, и я было отчаялся, но появился розовощекий, судя по грязному халату,
санитар и с заинтересованностью втиснулся в проем.
— Петрович, кого забрать, что ли, пришли?
— Да нет, женщину ищут без вести пропавшую. Так что, молодой че­
ловек, поезжайте прямо сейчас к участковому, там вам подскажут, как по
форме написать заявление, и завтра милости просим.
Я хотел было поехать в Москву, но что-то не давало мне покоя.
Дождался того розовощекого санитара. Интеллигентный такой вышел,
весь чистенький, отутюженный, такси стал ловить. Посадил его к себе в ма­
шину, открыл кейс с баксами:
— Бери, сколько тебе надо. А я должен увидеть всех, кто у вас лежит.
Отсчитал он тысячу, отбирал самые замусоленные, даже подумалось:
опытный парень, опасается новеньких — могут быть меченые, в ментовской
их редко пересчитывают, затереть не успевают, ведь кто знает, где я взял
эти десятидолларовые банкноты. А он так аккуратненько все сложил, ре­
зиночкой перетянул — и в портмоне.
— Ну, что ж, завтра я вас жду в восемь утра, машину оставите по­
дальше и, пожалуйста, не опаздывайте, а то к десяти эксперты приходят.
— Добро. Куда вас отвезти?
— В центр, если не затруднит, я обычно за женой заезжаю, она на
Пятницкой работает, стоматолог.
— А чего машину не купите? Можно ведь накопить, и жена вон —
стоматолог.
— Да знаете, ездить за рулем не люблю. Жена меня домой возит, у нее
машина есть, такая, спортивного стиля, «Мерседес», а насчет денег, так с
этим как раз проблем нет, она могла бы и не работать. Дело в том, что с
вопросами, как у вас, в неделю человек по пять обращаются, так что езжу
на такси, хоть и дороже обходится, но пока могу позволить.
— Скажите, последнюю вот неделю никто особенно не интересовался
неопознанными трупами?
— Ой, и не говорите, как раз вот на этой неделе к нам поступило два
человека, и оба из-под поезда и с одного перегона. Так возле нас машина
дежурила, представляете? И вроде ничего не спрашивали, сидят в машине,
курят, на морг поглядывают и не уезжают. Мы все удивились: не обедают
и по надобностям не ходят. А сегодня вдруг пропали, и после обеда никого
не было. Может, обокрасть нас хотят? Давно говорил главврачу, что надо
сигнализацию сделать, да где там, на лампочки денег нет. В подвале уже
несколько недель свет не горит, так и приходится все на ощупь. А сегодня
с утра вообще скандал был. Приехал пижон такой с друзьями за братом.
«Вы,— говорит,— гроб на улицу нам вынесите, мы внутрь не пойдем, там
дышать нечем». А гроб импортный, глыба такая дубовая, а я один с экспер­
том, он с виду вроде мужчина крепкий, а на самом деле доходяга, алкаш.
Объясняю им: не дотащим мы вдвоем гроб-то, да еще с покойником, а ка­
талкой не получится, на полу весь кафель разбит. Идите вон тех попросите,
они обвыклись, третий день стоят. Пижон к ним, уж не знаю, как они

договорились, только двое из машины вышли и помогли нам гроб
вынести.
— Видишь, боялся, что жулики, а оказались добрые люди.
— Не знаю, не знаю насчет доброты. То, что они в морге не в первый
раз, — это точно. И уж больно любопытные: что, мол, за покойник, моло­
дой или старей? Я им говорю: «Да несчастный случай, под поезд попал».
А это, мол, кто его забирает? «Брат, — говорю,— выдаем ведь только род­
ственникам». Так вот, сегодня днем одного из них забрали, и те куда-то
сразу исчезли. ч
— А у тебя, говоришь, ключи есть?
— Да, я открываю и закрываю морг.
— Давай так сделаем: я тебе еще штуку даю, поедем назад и посмот­
рим все сегодня, потом отвезу тебя вместо жены домой. Пойми, мне очень
надо, до завтра ждать времени нет.
— Ну что ж, если так приспичило, делать нечего, только ехать потом
придется в Отрадное, не ближний свет.
— Доедем.
Запах разложившихся тел буквально сбил меня с ног. Черные кульки
под целлофаном осязались еще при входе в холодильное отделение. Оно, по
понятным для совдепии причинам, было испорчено уже года два, и в этот
августовский зной весь повседневный быт Отчизны представлялся здесь
сущим адом. Мы обходили стеллажи некогда живых людей, и мой консуль­
тант, не останавливаясь, упоенно рассказывал о каждой составляющей этих
диких пирамид. Кто повесился, кто сгорел...
— А этого позавчера привезли с железки, ну, помните, рассказывал
в машине?..
Я снял простыню. Куски человеческого тела лежали на полу бесфор­
менной кучей. Господи! Отведи! Неужели это Эдька? Я стал внимательно
осматривать голову, вернее, то, что от нее осталось. Если это он, то в обла­
сти правого уха должна быть маленькая татуировка. Ребята нашей дивизии
наносили ее все. Традиция. Никто и не задумывался тогда всерьез о ее на­
добности. Да, это Эдик. Оттирая кровь грязной простыней, я увидел акку­
ратненький ромбик со значками « + 1 6 0 » — положительный резус, первой
группы, шестидесятый год рождения.
— Вы знаете, официального акта по этому трупу еще нет, но под поезд
человек попал уже мертвым. И, похоже, был задушен. Видите, на шее
странгуляционная борозда, скорей всего от струны, ладно, пойдемте даль­
ше, вы ведь девушку ищете. Есть у нас две утопленницы, вон в том углу.
Та, которая почернела, неделю плавала, ей лет тридцать, а вот под ней мо­
лодая, может, она, идемте, посмотрим.
Я стоял, не шелохнувшись, ватные губы, ноги, глаза готовы были рух­
нуть на пол рядом с ним и попробовать собрать его хоть какого, хоть калеку,
хоть одну половину, но живую... Там, в горячих точках, я видел разорван­
ных в клочья ребят, вдыхал ужас паленого мяса, но то было другое, нам
приказывали, и нас уничтожал враг. В оптический прицел я наблюдал ги­
бель людей от собственных действий, их гримасы, конвульсии, но и это не
воспринималось, отсматривалось как кино, они для меня" оставались просто
мишени. Я чувствовал свою правоту, необходимость поступка. А то, что
переживалось сегодня, обращало меня в потерпевшего, вернее, в повержен­
ного...
— ...Идите смотрите: она? Нет? Надо же, до чего красивая девка...
Господи! Я думал, все могу выдержать, но за что же такое? Смерть!
Сколько раз смотрел ей в лицо, сколько раз приводил ее собственными ру­
ками для других! Неужели все это со мной? Конечно, в жизни надо платить,
но при чем здесь я? Никого не обманывал, никого не обделял, все, с кем вме­
сте работал, получали свое с избытком. А Эдька, он-то в чем виноват? Все,
что им делалось, исходило только от меня. Да, теперь его уже судят по дру­
гим понятиям, а ^ сижу здесь невредимый. Ты не держи зла на меня, друг.
Мы жили, как могли. Тебя убили, когда поняли, что моя ориентировка на
меня же и вышла. Где-то мы ошиблись, а для них, похоже, другого выхода
не было. Подкинули они тебя уже с умыслом, в расчете, что искать кинусь,
вот и пасли возле судмедэкспертизы. Не усидели только, на пустышку клю­
нули. Совпадение помешало нам сегодня встренуться. Остается для них

последняя стопудовая точка моего появления — похороны. А для меня эта
вообще единственный шанс познакомиться. Ладно, ребята, школа у нас с
вами разная, вы, судя по всему, из гнилых, коль скопом работаете, давайте
потягаемся, я постараюсь вас разочаровать. За тебя, Эдик, они все прокля­
нут. А за родителей и семью будь спокоен: они обеспечены. Все им отдал,
денег хватит и детей поставить на ноги, и старикам в достатке дожить. Хотя
кто знает, что человеку нужно для счастья? Мы простимся с тобой здесь,
друг, на кладбище не будет такой возможности, придется работать. Пусть
земля тебе будет пухом, а душе вечный покой.
Я завел машину и рванул назад, чуть не сбив этого розовощекого
маньяка.
— Да что вы, молодой человек, так нельзя, все мы когда-нибудь ум­
рем, я пойду двери запру, а вы жвачкой угощайтесь, помогает...
— Мужик, стой! Вот тебе обещанные бабки, моей девчонки здесь нет,
может, она еще жива. А ты на такси езжай, мне надо срочно уехать, родст­
венников успокоить...
Я очнулся на кольцевой.
Как же им удалось его убить? Никакая удавка его бы не стреножила,
шея, как у быка, стометровку проныривал на выдохе. Он бы в клочья ра­
зорвал всех, кто на нем повис. Значит, взяли обманом. Но как? Не пьет, не
курит, из баб признавал только жену. Может, в машину к кому подсел? Все
равно он из нее выбрался бы, хоть через заднее стекло, ему и махать не на­
до было, с десяти сантиметров пальцами ведро протыкал. А уж черепок
расколоть при необходимости... Может, он на переднем сиденье был и удав­
ку через подголовник накинули, спрятавшись за спинку? Тут шансов у них
все равно было бы мало, если только он не за рулем сидел. Да. Значит, надо
искать машину со скрученным рулем и ломаной левой передней спинкой,
а возможно, и мятой крышей.
Городское кладбище было на отшибе. Я зашел с тыльной стороны и стал
отыскивать точку возможной «атаки» на себя. Домов поблизости нет, одна
сторожка могильщика свежепокрашеннак стояла почти на самой середине.
Загляну в нее после. Сейчас надо отработать более неблагоприятные пози­
ции. Взрыва устраивать не станут, работать должен снайпер. Значит, сто­
рожка — раз и, пожалуй, вон то дерево, да, вся дорожка — как на ладони.
«Атака» произойдет, когда начнут все расходиться. С этим ясно. Страховка
расположится в толпе, усилит панику и отвлечет внимание от снайпера.
Ладно.
Я забрался на дерево; на высоте где-то восьми метров ветки образовы­
вали как будто специально сконструированное ложе. Крепкий тополь, ему,
наверное, лет шестьдесят. Сколько уж тут людей при тебе закопали? Те­
перь и Эдькин азот будешь перерабатывать в азон... Так, падать, значит, он
будет вот на эти могилы. Я подпилил несущие ветки и аккуратно спустился
на землю. Купил у цветочниц растения в трехлитровых банках и обставил
ими две отмеченные могилы. Со сторожкой хлопот было меньше. Могиль­
щик с радостью позволил выкрасить ее изнутри, сполупьяну рассказывая
мне, что это бывшая часовенка, но загадили ее, паразиты, а верхнюю часть
совсем снесли... Местная служба быта образцово выполнила заказ, предва­
рительно вымыв и зачистив помещение, обильно покрасили абсолютно все,
даже стекла, используя краску клиента. Ей оказалась синтетическая авто­
мобильная эмаль, сохнущая при температуре 120 градусов по Цельсию и
отмывающаяся только специальным растворителем. Так что часовенка те­
перь отдохнет от разного рода импровизированных застолий, сексуальных
свиданий и через пару дней оставит метку на одном из моих оппонентов.
В день похорон моросил дождь. Кладбищенская жизнь не спешила на­
бирать темп.
Со стороны могло показаться: обросший, в грязном ватнике мужик сло­
няется у ограды в поисках пустых бутылок. Его авоська была уже чем-то
наполнена, а сам он, изрядно устав, притуливается то на одном, то на дру­
гом бугорке.
Они должны вот-вот появиться, через два часа привезут Эдьку. Време­
ни им остается в обрез. Место еще не выбрали. Вчера их не было, ночью

тоже, должны быть сейчас. Неужели я ошибаюсь? Пойду обойду кладбище
еще разок.
Мужик встал и кряхтя пошел вдоль забора, разгребая палкой траву.
Почти сделав круг, я увидел одинокую «девятку» без номеров, стоя­
щую напротив дыры в заборе. Панель приборов была разбита словно ку­
валдой, и новые дверные ручки сверкали с внутренней водительской сто­
роны двери без обшивки.
— Эй, урод, отойди от машины, че тебе надо?
— Да мне бы посуду пустую, а то вот только освободился, а жрать не
на что...
— Вали отсюда, а то ща враз в КПЗ упрячу, там дня через три тебя
накормят.
— Да ладно, видали мы таких, по самому вон конвой плачет, а туда
же...
Я чувствовал, как он подскочил, занеся кулак в раздумье, куда дви­
нуть: по почкам или в затылок?
Мужик неуклюже развернулся, его авоська угодила парню в пах, и тот,
корчась, как-то сразу осел, схватившись обеими руками между ног за что-то
ему очень дорогое.
Придя в себя через некоторое время, он, озлобленно матерясь, пере­
дернул «Макарова». Сомнения мои исчерпались. Это они. Сломался
он сразу, как только, очнувшись, сообразил, что за диалектика нашей встре­
чи. Подробно поведав, о чем знал, молил только не убивать. А я смотрел
на него, пытаясь представить, какой страх испытывает сейчас этот человек.
С чем он так не хочет расстаться: с женой, с детьми, о которых беспрестан­
но бормочет, или с друзьями, полными гнева и решительности в это мгно­
вение, не подозревающими, во что превратятся через несколько минут?
А может, этот парень жалеет о том, что больше не выпьет водки, никого не
обманет, не попользуется бабой?
Я не трогал его больше, поймав себя на мысли, что не хочу убивать.
Я оттащил его подальше, за кусты, наказал сидеть тихо и вернулся к до­
роге...
Баба из машины, выходит, выскочила, а душил пожилой, матерый, ви­
дать, волчара. Машина у них внезапно заглохла, Эдьку за руль усадили за­
водить, капот подняли, и тот гусь за ключами полез, под водительское си­
денье. Да, лихой сценарий.
Вот и они, кажется. От ограды к машине двигались два человека, вер­
нее, один тащил на себе другого. Оба были в крови, тот, что помоложе, еще
и без сознания.
— Товарищ, вы не видели водителя этой машины?
— Да он то ли за водой, то ли за сигаретами пошел, попросил вот ме­
ня присмотреть.
— Помогите мне, товарищ, его перевязать надо, а то до больницы не
довезу.
Мы положили снайпера на траву, и, пока пожилой искал в багажнике
аптечку, я заглянул в сумку. Винтовка в сборе, с оптикой и глушителем, вся
грязная, лежала на дне. Из той же дыры в ограде вылезла средних лет жен­
щина и кинулась к машине. Руки, лицо, ноги от задницы до туфель были
в серебристом металлике.
— Что у вас случилось? Там уже приехали, — не обращая на меня вни­
мания, ломанулась выяснять она обстановку.
— Да сорвался вон он — и на бутылки пустые, алкаши поганые на­
кидали, спасу от них нет. А ты чего вымазалась, как снегурочка, мать
твою?..
— В этом сарае ремонт сделали на днях, вонища такая, что я чуть
сознание не потеряла, еле выползла. Смотрю, вас нет, а его уже привезли,
сейчас начнут. Что делать-то будем?
— Ну, не бросать же Славку! С трупом сколько потом возни. Этот
дармоед еще с ключами ушел. Товарищ, вы не скажете, давно водитель-то
ушел?
— Волк позорный тебе товарищ! Ты, пидар, если бы хорошо учился
в своей спецшколе, знал, что пустые бутылки не колются, банки то были,
трех- и пятилитровые с водой.

Я достал из сумки винтовку, щелкнул предохранителем. Они сразу все
поняли и обмякли, хрипел только тот порезанный снайпер по имени Слава.
— Как у вас рука-то поднялась, неужели не знали, против кого идете?
— Ты только не стреляй, погоди. Я тут вообще ни при чем... Кто же
знал... Ты только не стреляй, браток, давай договоримся...
Пожилой вопил, стуча зубами и обливаясь потом, ерзал в грязи, заго­
раживаясь растопыренными пальцами. Женщина молчала, покорно опустив­
шись рядом со снайпером на траву, она все понимала, все видела и молчала.
Я не знал, что делать. Из-за ограды доносился моцартовский реквием,
это предавали земле Эдика, а здесь три человека не знают, как упастись от
смерти.
— Везите верхолаза в больницу.— Я повернулся и пошел прочь...
Мужчина и женщина находились какое-то время в оцепенении, потом,
словно по команде, подхватили раненого и принялись спешно укладывать
его на заднее сиденье машины. Они ругались, кого-то звали и что-то искали.
Затем к ним присоединился парень, сел за руль.
Автомобиль нагнал одинокого мужика, идущего под моросящим дож­
дем, обогнал его и остановился. Пожилой вышел, поговорил некоторое вре­
мя с мужиком, тот отдал сумку. Пожилой побежал обратно. Открыв дверцу
и кинув внутрь вещи, хотел было сесть сам, но резко развернулся, достав
из бокового кармана пистолет, выстрелил в мужика. Между ними было ша­
гов семь. Мужика отбросило в кювет, а пожилой, судорожно хватаясь за
рванувший с места автомобиль, 6 трудом залез в него...
С неба падает вода, словно присказка какая,
' Жизнь уходйт, а она испаряется, стекает.
Забери меня назад в детство к маме на подушки.
Мне так хочется тепла, я хочу быть снова чистым...
Шум падающей воды доносился словно с улицы, и эти стихи, непонятно
откуда взявшиеся, блуждали по мне в форме видения. А потом вдруг капли
стали падать на лицо, превращаясь в холодные, колючие струйки. Я пришел
в себя и почувствовал в животе жесткий предмет размерами не меньше
оглобли, распирающий внутренности.. И вдруг резко это ощущение перешло
в жжение и нестерпимую боль, усиливающиеся при любом движении тела,
особенно при вдохе и выдохе. Пуля. Она разорвала кишечник и застряла,
иначе болела бы еще и спина.
— Сукин сын...
Я выкарабкался из разжиженного кювета, слабо воспринимая действи­
тельность, грязные руки, одежда ощущались будто через водолазный рези­
новый костюм. Свет, цвет, шум доносились как бы оттуда, из-за скафандра,
только мысль и жажда имели реальную силу. Хотелось пить, язык прилипал
к шершавому нёбу, и каждая лужа тянула к себе разливным подрагиванием
жидкости. Во мне появились два разных человека: один, скрипя зубами,
терпел боль, удерживал равновесие на дороге, а другой, как бухгалтер, оце­
нивал происшедшее, состояние организма и принимал решения. Выше пояса
одежда окрасилась в бордовый цвет. Наружной крови должно быть мало,
входная рана при таком калибре стягивается, кровь обильно копится в по­
лости живота, его уже начинает раздувать. Если все это дело не зашить, то
причину смерти минут через пятьдесят констатируют как потерю крови. До
машины оставалось метров семьсот; запахнувшись поплотнее ватником, я
плавно двинулся, волоча ноги. Главное — не поднимать нагрузкой кровя­
ное давление и не пить... Я влез в свою «восьмерку», с трудом выбрался
из торговых рядов на шоссе и покатил в сторону города.
По дороге почему-то вспомнился наш «лепила» — военврач Женька
Конюхов. Тремя годами старше меня, тоже после института, только меди­
цинского, он при мне уже получил капитана. Полностью отвязанный моло­
дец, он не знал, что такое страх, осторожность или карьера. Ему без раз­
ницы, где было прыгать на одной ноге: на танцплощадке, при генерале или
на краю пропасти. Женька не боялся ничего: ни высоты, ни глубины, ни
пули. Вынимал ребят из преисподни, горящей машины, со дна реки, когда
остальные прятали глаза и причитали; резал, штопал, возвращая из покой­
ников, и уже оживших отправлял на Большую землю. Перед Новым годом
он вдруг вышел на меня и настоял на встрече.

— Ты пойдешь сегодня со мной в госпиталь, ни о чем не спрашивай,
так надо. И мне и тебе.
Женька странно выглядел, полковничий мундир на нем висел как на
вешалке, кожа отсвечивала землисто-серым цветом, а глаза, словно стек­
ляшки от чучела, провалились в глазницах.
— Не суетись, Аллан, — сказал он мне в палате. — Все, понимаешь,
уже все. Садись, мы с тобой должны просто поговорить, спокойно и коротко.
Я примерно догадываюсь, чем ты живешь. Не вздумай что-либо уточнять,
палата радиофицирована. Ведомство соответственное, обязывает. Поэтому
смотри и слушай. Я всю'жизнь, Аллан, боялся смерти. Да, да. Я так боялся,
что какой-нибудь болван нажмет гашетку или курок и меня не станет, как
тех парней, чьи останки мы собирали в плащ-палатки. Я все те годы жил
чувством последнего мгновения. Я и сейчас, Аллан, боюсь умереть. Я так
хочу жить, увидеть взрослую дочь, ее детей. Ты только молчи, Аллан, я те­
бя прошу... Я, Аллан, обязательно хотел тебе сказать про себя — не полу­
чилось мне сделать ничего настоящего, ничего стоящего — своего... Пони­
маешь? Все время думал — еще успеется, еще все впереди... Ан нет... Вот
тебе мое Евангелие, читай, поймешь, о чем говорю. Прощай. Постарайся, ес­
ли сможешь, жить по-иному...
Больше я Женьку не видел, знаю, что через несколько дней он умер
от цирроза печени и хоронили его с почестями. А я так и не понял тогда: че­
го он-то так терзался, прожив жизнь в добрососедстве и согласии со всеми?
Вот и сейчас звучала его интонация...
А что я умею в этой жизни? Только скрытно умертвлять. Убивец —
страшнее слова нет. Даже если то же самое делать по решению суда, про­
курора или приказу генерала, никогда убийца не превратится в стрелкадобродетеля.
Когда подъехал к даче, начался шум в ушах, а в глазах периодически
мелькали черные мурашки. Открывать и закрывать гараж сил уже не хва­
тало. Подогнав машину вплотную к дому и вылив в салоне половину канист­
ры, я с остатком бензина вошел в дом. Заперев дверь и все окна, пробил от­
верстие в газовой трубе и, поднявшись на второй этаж, стал разбирать че­
моданы, а вернее, разбросал бумаги по комнате. Боли уже не чувствова­
лось, хотелось только спать, и живот удивлял увеличивающимися разме­
рами. Надо успеть раздеться и лечь. Плотно закрыв канистру с остатками
бензина и засунув ее под кровать, я снял с себя все тряпки, зажег на столе
свечу и лег под одеяло...
Господи, вот и прожил жизнь. Мыкался, терпел, сопротивлялся, иногда
казалось, из последних сил, но карабкался. Когда-то я думал, что борюсь
со злом. Почему это я решил, что могу стать судьей тех, кто не устоял про­
тив соблазна? Зло давно поглотило меня. Я умножил и укрепил черную си­
лу порока. И не в одной душе. Прости меня, человек, что поднял на тебя
Руку.
Прости меня, Господи, и прими таким, каков есть_.
Выписка из протокола пожарной охраны:
«В поселке Малаховка Московской области произошел взрыв обособ­
ленного пункта потребления природного газа с последующим возгоранием
жилого строения.
Количество жертв — один человек мужского пола. Останки трупа иден­
тификации личности не подлежат. Строение, равно как и находящийся в
непосредственной близости автомобиль, уничтожены полностью. Означен­
ное имущество принадлежит проживающему ныне за границей Ивано­
ву И. И.»
И возвратится прах в землю,
чем он и был; а дух возвратится
к Богу, Который дал его.
Екклесиаст, гл. 12, ст. 7.

Борис Ш ТЕЙ М АН

ЖЕРТВА ПЕШКИ
«|*1ичего не трогай! Сохраняй чистоту и порядок! И ни в коем случае
1 яникого не приводи! Отвечаешь головой! И не смейся! Это в буквальном
смысле! Надеюсь, ты понимаешь, что мы за тебя поручились?» — вспом­
нил Юра последние наставления. «Понимаю, понимаю, чего уж не по­
нять...» — пробурчал он довольно, доставая связку ключей. Так, сначала
вот этим с замысловатой бородкой. Это для того, который посередине. Те­
перь длинным узким. И наконец три поворота плоским. Замки работали
просто идеально. Дверь открылась. И Юра вошел в прихожую. «Ну и
ну!» — изумился он и чуть было не позабыл выключить сигнализацию.
«Вот это был бы номер!» — подумал он, набирая код. Приехала бы мили­
ция, а он бы стал объяснять, что его попросили постеречь квартиру во вре­
мя отсутствия хозяев. Правдоподобно, ничего не скажешь! Он снова бросил­
ся к входной двери. И закрыл ее на все три замка. «Ничего! Привыкну
постепенно»,— успокоил он себя.
Ему фантастически повезло. Последнее время он жил в подвале, прис­
пособленном под фотолабораторию, куда его из милости пускал, да и то
только переночевать, приятель. Которому он оказывал за это мелкие услу­
ги. И вдруг такой выигрыш! А все — рекомендация! Он по слогам с удо­
вольствием повторил это слово. А что? Кто бы его пустил в такую квар­
тиру без поручительства?!
Юра снял обувь, отыскал в стенном шкафу тапочки и стал, обходить вла­
дения. Даже в коридоре лежали ковры! Все было просто шикарно! Он про­
шел в гостиную и плюхнулся в кресло. «Как на проклятом Западе!» — оп­
ределил Юра и с удовольствием постучал по подлокотникам. Вскочил. По­
дошел к видеомагнитофону. Японский! И телевизор тоже японский. О-о! Еще
и компьютер! Да, такую квартиру без присмотра оставлять никак нельзя!
А присматривать должны свои, абсолютно надежные люди, которым можно
доверять на все сто процентов!
Нарушая приказ ничего не трогать, Юра открыл бар. Богатый набор им­
портных бутылок уже не поразил его. Так и должно было быть. Налил се­
бе немного виски. Распечатал пачку американских сигарет. Закурил.
Включил телевизор и стал ловить кайф. Но расслабиться не удавалось.
«Ничего, привыкну! Вот отвыкать будет непросто... Только не надо ныть!»
Отхлебнул немного из стакана. Наверняка какой-нибудь кооператор, мо­
жет, «теневик»... Юра подошел к книжному шкафу. По книгам сейчас ни­
чего не определишь. У кого их нет... «Да и какое мне дело?! Кто, что...» Он
взял телефон, снова расположился в кресле, положил аккуратно сигарету в
пепельницу. Набрал номер.
— Лен, ты?.. Да, я... Я тут снял себе комнатенку... Вот тебе и на! Не­
ужели в подвале все время жить?! Запиши-ка адрес и приезжай!.. Ну, тог­
да часам к десяти, когда освободишься!
Он продиктовал адрес. Представил, как у Ленки отвалится челюсть,
когда все увидит. Довольно засмеялся. А то она уже стала капризничать...
Действительно, последнее время вчюдвале стало холодновато. Летом-то
еще куда ни шло...
Юра прошел в спальню. Это тебе не на раскладушке... Посмотрел на
себя в зеркало. Остался доволен. Располагающая к себе, открытая, чест­
ная физиономия. Аккуратная борода делала его лицо значительным. Мож­
но дать все... тридцать пять! Вспомнил родную Феодосию. Море_ Летом
надо будет съездить. Хотя Шурка сразу примчится за алиментами... Лад­
но, поживем — увидим. Подошел к окну. Темнело. Около фонарного стол­
ба стоял мужик в кепке и разговаривал с женщиной, толкающей взад-впе­
ред коляску. Чуть поодаль располагалась группа ребятишек с мамашами и
бабками. «Нормальный ход! Жизнь продолжается!» — отметил Юра. По­
дошел к холодильнику. Тот был забит банками консервов. «Ну, это вооб­
ще! Даже австрийское пиво! Нет слов! Спасибо, друзья! Ничего не трогай!

Никого не приводи! — вслух передразнил он. — Что мы, не люди?! Не
братья?! Надо только выйти купить хлеба да картошки». Немного денег у
Юры еще оставалось. А дальше... У Ленки что-нибудь должно быть. Какникак с предками живет. «Пусть вносит пай! За красивую жизнь! — рас­
судил он. — А то на халяву все мастаки!»
Юра зашел в кабинет. Старинная темная мебель. Картины в массив­
ных золоченых рамах. Солидный письменный стол, покрытый зеленым сук­
ном. Кожаные диван, кресла. В углу великолепный спортивный тренажер.
«Следит за собой, гад! — озлобился Юра и сразу же остановил себя: —
И правильно делает! Ничего, у меня еще все впереди!»
Зазвонил телефон. Юра от неожиданности вздрогнул. «Ленка? —
предположил он.— Нет, я ей не давал номер... Подходить, не подходить?..
А... наверно, этот, шахматист, о котором предупреждали...» Юра снял труб­
ку.
— Слон в 4 ,— произнес старческий голос.— Вот так-то! Думайте, ду­
майте!
Раздались короткие гудки. «Слон в4...» — повторил Юра. На пись­
менном столе стояли шахматы. «Значит, я играю черными,— всмотрелся
он в позицию. — Одни такие шахматишки не меньше штуки потянут, — по­
крутил в руке изящную фигурку. — Миттельшпиль... А если бы я в шах­
маты ни бум-бум, что тогда? Хотя мы с Виктором, кажется, пару раз сра­
жались... Все предусмотрено! Зачем только дурочку валять, влиятельный
старик... Играют по телефону в шахматы... Нет, чтоб прямо сказать, будут
проверять, как здесь идут дела — и все! A-а... ладно...» — Юра поставил
слона на предложенное место. Можно было бы приложить этого любителя.
У Юры когда-то был первый юношеский... Правда, давно это было. Но
играл он неплохо. «Надо сбегать за хлебом, пока магазин не закрылся»,—
решил он. Оделся. Захлопнул дверь. Хотя предупреждали, чтобы всегда
запирал на все замки.
Во дворе уже никого не было. Стало совсем темно. Куда идти? Юра
пошел наугад налево. В глубину жилого массива. И не ошибся. Вышел точ­
но на цель. Около винного отдела с несвежей надписью «Товара нет» тол­
кались озабоченные алкаши. Полки продовольственного отдела были пус­
ты. Стояла огромная очередь за сахарным песком. Юра купил хлеба. С чув­
ством законного превосходства оглядел мужиков у винного и пошел домой.
«Обойдусь и без картошки... — подумал беззлобно.— Спасибо, что хоть
хлеб есть...»
Подходя к дому, отметил, что свет в подъезде не горит. Хотя, когда он
выходил, свет был. Юра уже было взялся за ручку, как ему показалось,
что в подъезде кто-то прячется. «Нервы...» — подумал он. Зачем-то огля­
нулся и увидел, что к подъезду быстрыми шагами направляется тот самый
мужчина в кепке, которого он видел из окна. Сработал внутренний сторож,
которому Юра всегда подчинялся беспрекословно. И он резко и быстро по­
шел в сторону от дома. Обернулся. Мужчина в кепке подошел к двери, за­
мялся на какое-то мгновение и вошел внутрь. Юра отошел к соседнему до­
му, перед которым густо росли деревца вперемешку с кустарником. Насто­
ящая чаща. Он спрятался за деревом и стал наблюдать за подъездом.
Каждый из трех факторов сам по себе мог быть случайным. Да и все вме­
сте тоже. Ну, перегорел свет. Какие-то мужички собрались распить в подъ­
езде бутылку. Подростки дурака валяли. Мужчина в кепке спешил домой.
Правда, шел очень уж быстро и как-то напряженно. «Скорее всего чепу­
ха! — решил Юра, но ладони его почему-то вспотели.— Подожду немно­
го». Вскоре из подъезда вышли трое мужчин. Среди них был тот, в кепке.
Они прошли по до'рожке недалеко от Юры. В кепке строго выговаривал ос­
тальным.
— Зачем перед самыми дверями толкались, вашу мать? — донесся
его голос.
Они уселись в стоящую поблизости «Волгу».
«Скорее всего случайность...» — стал убеждать себя Юра. Ему страш­
но не хотелось снова в подвал, который до недавнего времени казался до­
вольно сносным пристанищем. Да и сумка с вещами оставалась в кварти­
ре. И что он скажет? Что в подъезде кто-то стоял, поэтому он ушел. Вот
уж действительно по рекомендации...
Он пошел, озираясь, вдоль дома к подъезду. Так он был менее заме­

тен и одновременно видел все подходы к дому. Внутри по-прежнему было
темно, и Юра решил подождать кого-нибудь из жильцов, чтобы вместе зай­
ти. Появилась пожилая пара. Юра осторожно зашел вслед за ними.
— Какое безобразие! — возмутился мужчина.— 'Нет света! Здесь
просто черт ногу сломит!
— Хулиганство какое-то! — поддержал с облегчением Юра.
Они вместе зашли в лифт. Попутчики жили этажом выше. Юра вышел
из лифта и стал доставать ключ. В этот момент к нему метнулась фигура.
Нападавший хотел ударить его бутылкой по голове. Но Юра успел повер­
нуться и подставить руку с хлебом. Бутылка с силой отлетела в сторону и
разбилась о стену. Юра отпихнул нападавшего. Наверху раздались быстрые
шаги. «Ну, теперь все!..» — подумал с тоской Юра. Но бандит неожидан­
но бросился вниз по лестнице. Сверху сбегал мальчик с большой мелко и
шумно дышащей собакой. «Спугнули...» — дрожащей рукой Юра никак
не мог попасть ключом в замок. Наконец ворвался в квартиру и судорож­
но закрылся на все замки. Его трясло. Не раздеваясь, прошел в комнату и
залпом допил оставшееся виски. Отпустило. Подошел сбоку к окну. Огля­
дел двор. Никого.
Бутылка была из-под шампанского. Такой наповал. Но почему?! За
что?! Хотели ограбить квартиру?.. Скорее всего... Это называется «повез­
ло»! Заманили дурака в криминогенную зону! А он еще радовался... За та­
кую работу платить надо... и немало!
Юра еще выпил, подумав, что виски положено разводить содовой. Им
начало овладевать пьяное спокойствие. Раздался телефонный звонок. Снял
осторожно трубку. Прислушался.
— Ну, что вы там? Заснули? — через мгновение раздался уже зна­
комый старческий голос.
«Да пошел ты!..» — чуть не послал любителя шахмат Юра.
— На меня напали... — неожиданно для самого себя пожаловался он.
— А вы защищайтесь! — посоветовал старик.— У вас есть прекрас­
ный ход конем, а можно двинуть ладью на д 7 ,— растолковал он по-свое­
му Юрино заявление.
— Я и так защищаюсь! Все нормально, старик! Я пошутил!
— Что? — не понял тот.
С трудом сосредоточившись, Юра оценил позицию.
— Принимаю совет! Короче, конь сб! — заявил он развязно и пове­
сил трубку.
«Надо обо всем сообщить в милицию! — пьяно рассудил Юра. — Им
за это деньги платят!» Нашел по справочнику телефон районного отделе­
ния. Ответил дежурный.
— Меня хотели бутылкой... по голове! — обиженно заявил Юра.
— Адрес, фамилия, время! — бесстрастно поинтересовался дежур­
ный.
Юра все рассказал, изменив на всякий случай фамилию и назвав толь­
ко номер дома.
— Подъезжайте к нам! Напишите заявление! Будем разбираться! —
успокоил его дежурный. — Патрульная служба проверит ваш дом.
— Надо бы постоянный пост, — попросил Юра.
— А вы шутник! — засмеялся дежурный.— Был и пост, и усилен­
ный наряд. Две недели как сняли. По распоряжению горсовета. Борьба с
привилегиями. Ничего не поделаешь! Ладно, приходите, разберемся!
— И виновные будут наказаны! — закончил Юра и повесил трубку.
«Ну, напали и напали! Время-то сейчас какое! С кем не бывает... Ни­
чего, нас голыми руками не возьмешь!» Ему стало жарко. Снял куртку.
Тапочки надевать не стал. «Чуть жизни не лишили! Тапочки!.. Пусть спа­
сибо скажут, что не смотался в ту же минуту! Другой бы давно фьють! И
гудбай!» На самом деле выходить из дома ему было страшно. Не то толь­
ко и видели бы. Из-за чужого барахла жизнью рисковать?! Нашли дурака!
На него периодически накатывали волны алкогольного опьянения, и тогда
он небрежно произносил одну и туже фразу: «Напугали ежа...»
В момент просветления им овладевала безумная паника. Он подбегал
к входной двери и до рези в глазах смотрел в глазок на лестничную пло­
щадку, где никого не было. «Ничего, я неделю здесь могу безвылазно про4. « Октябрьз» № 12

сидеть! Жратвы хватит] А нет, Ленка притащит! — успокаивал он себя,
со злорадством добавляя: — Пусть покараулят! Если охота!»
Решил позвонить Ленке, чтоб не приходила. Не до нее! Набрал ее но­
мер, утомленным голосом произнес, что сегодня будет обустраиваться и
немного устал. Пусть лучше завтра приходит.
— Хоть с утра! — предложил он, чтоб ее не злить.
— С утра я на работу тащусь в отличие от некоторых! — сухо отве­
тила она. — Что-то ты крутишь, зайчик! То приходи, то не приходи! Я это­
го не>люблю! Ты меня с кем-то путаешь! — и повесила трубку.
«Ишь, какие мы нервные!» — недобро подумал Юра. Прошел на кух­
ню. Достал из холодильника банку шпрот. Сделал несколько бутербродов.
Вернулся в комнату, включил видео и стал смотреть фильм про каратэ. Не­
заметно задремал.,.. Разбудил его продолжительный, требовательный зво­
нок в дверь. Юра выключил везде свет и на цыпочках подошел к двери.
Посмотрел в глазок. Увидел Ленку. Она, нервно оглядываясь, снова стала
трезвонить. Юра быстро приоткрыл дверь и затащил Ленку в прихожую.
И сразу же запер дверь, чуть не прищемив ей ногу. Ленка от страха дико
завыла.
— Тише ты! — оборвал он ее, зажигая свет.
— Ты что?! Спятил? — поинтересовалась она, тараща на него глаза,
и, сменив тон, базарно завелась: — Ты что, меня за дуру держишь, да?
Уже договорился с кем-то?! Как в подвал, так, Ленка, приходи! И лучше
тебя никого нет! А теперь, значит, Ленка побоку?! Не думай, что ты умней
всех! Вот что я хотела тебе сказать! Можешь кого угодно приводить, мне
все равно! Но не думай, что все дураки.
Она немного выдохлась и замолчала, внимательно осматривая все во­
круг. «Есть в девчонке темперамент! — удовлетворенно подумал Юра.—
Надо ей обо всем рассказать...»
— Ладно, не пыли! Я тебе все сейчас объясню! — он помог ей раз­
деться и провел в комнату.
— Тебе виски или коньяк? — небрежно предложил он.
— Все равно,— откликнулась Ленка. Окружающая обстановка силь­
но на нее подействовала.
Юра поведал ей о случившемся. Ленка поахала и уже миролюбиво за­
явила:
— Квартирка, конечно, класс!
— Ты еще не видела спальню и кабинет!
— Слушай! Я и забыла совсем! — вспомнила она. — Я, когда в подъ­
езд-то зашла, там два мужика стояли. Один и говорит: интересно, к кому
это идет такая краля? А другой даже пытался ко мне в лифт заскочить, да
не успел! А тут еще ты дверь никак не открываешь!.. Слушай, а может,
это они?
— Один в кепке? В мелкую клеточку? — уточнил Юра.
— Вроде да... А может, и нет. Я особенно на них не смотрела! Зна­
ешь, чтоб не напрашиваться... Слушай, а ты в милицию не звонил? Хотя
какой от них прок! Будут ждать, пока не убьют!
— Не говори глупости! — оборвал ее Юра.
— Да нет, ты меня неправильно понял! Я же не тебя имела в виду! —
стала оправдываться Ленка.
— Слушай, у меня тут особенно ничего и нет. В плане поесть. Шпро­
ты, сардинки, лимончик сейчас порежу! — скромно заявил он.— Я, по­
жалуй, тоже коньячку выпью, а то виски уже в горло не лезет.
— Ничего нет! Только шпроты, сардинки! — с удовольствием повто­
рила, покачав головой, Ленка. — Ну ты, Юрик, даешь! — Увидела на сто­
лике американские сигареты. — Можно?
— О чем речь? Что за церемонии? — ответил Юра.
— Да, красиво жить не запретишь! — изрекла она глубокомыслен­
но, с наслаждением закурила.— Одним все, другим ниче-го! Закон жиз­
ни! — выпустила колечко дыма. — Как тебе моя юбочка?
Мини-юбка выигрышно открывала ее стройные длинные ноги.
— Шикарно, май дарлинг! — не стал лукавить Юра. Что есть, то
есть! Не говорить же что сейчас ему не до нее. Как бы выскользнуть из
этой проклятой мышеловки!.. Может быть, не так уж все и опасно. Не по­

лучилось, ну и убрались себе восвояси. Но чутье, которому Юра безогово­
рочно доверял, подсказывало обратное.
— Что хочешь, эротику или что-нибудь веселенькое? — спросил он,
перебирая видеокассеты.
— Веселенькую эротику, только не порнушку! — засмеялась доволь­
но Ленка. — Нет, ну ты подумай! Еще и видак есть! Нет, давай лучше те­
лек посмотрим, а видео потом.
Она удобно устроилась у Юры на коленях.
— Ведь наверняка кого-то хотел привести! Признайся, бандит! —
мурлыкала она, целуя его дразнящими легкими поцелуями.
Он привычно просунул руку под свитер и стал ласкать сразу напряг­
шиеся шелковистые соски. Обычно его уговаривать не приходилось. Ее
возбуждение сразу же передавалось ему. А от него обратно к ней. По на­
растающей. Но сейчас он никак не мог переключиться. «А если они по­
пытаются взломать дверь?! — неожиданно пришло ему в голову.— Не
так-то просто будет это сделать! Да еще сигнализация! А вдруг у них есть
ключи? — ему сделалось не по себе.— Откуда? Зачем тогда весь сырбор
затевать?..»
— Переволновался, бедняжка! — сказала разочарованно Ленка. —
Только зря притащилась!
— Что? — не понял Юра, продолжая думать о своем.
— Что, что — ничего!— огрызнулась она, капризно надув губы и
нетерпеливо покачивая ногой. — Подумаешь, бутылкой хотели ударить!
Так ведь не получилось! Чего ж теперь-то мандражировать? Да и не сва­
лишь сразу такого бугая! Ладно, пойду пожалуй! — решила Ленка. — А то
я парня сегодня с пятидневки забрала. Мать прямо истерику закатила, ког­
да уходила. И какое ее собачье дело?! Ладно, проводи!
— Я не могу выходить из квартиры,— соврал Юра.— По договору!
— Да до двери! Трус проклятый! — рассердилась она. — Уж какнибудь сама доберусь, джентльмен хренов!
Юре захотелось дать ей хорошего пинка. Но он сдержался. Ленка бы­
ла ему еще нужна. Он вышел с ней в переднюю. Привычно посмотрел в
глазок.
— Ну ладно, пока! Позвони, когда придешь домой! Обязательно! —
Юра быстро вытолкнул ее и захлопнул дверь. Стал наблюдать в глазок.
Ленка вызвала лифт. Подошла к лестнице. Посмотрела вниз. Подошел
лифт. Она помахала ему рукой. Догадалась, что он следит за ней. И уеха­
ла.
Юра бросился к окну. Стал ждать. Машина в глубине двора два раза
мигнула фарами. «Следят, сволочи! — пронеслось в голове.— А может,
и не по мою душу... Что-то долго Ленки нет. Вдруг в подъезде что-то слу­
чилось...»
Наконец показалась Ленка. Заспешила к метро. И скоро скрылась из
вида. Юра остро ей позавидовал. Ему показалось, что кто-то крутит ручкой
входной двери. Он бросился в прихожую. Действительно, ручка, медлен­
но повернувшись, заняла исходное положение. Немного помедлив, Юра под­
крался к двери. Бесшумно отвел металлическую шторку, закрывающую
окуляр глазка. Посмотрел. Никого... Еще раз проверил замки, включил
сигнализацию. Осмотрел дверь, ведущую на лоджию. Она тоже была под­
ключена. Немного успокоился. «Надо взять себя в руки и... уходить,—
произнес он негромко вслух.— Так... Но куда? Снова в подвал к Виктору?
Но это с его подачи я сюда попал... Не годится! Значит домой к матери.
Но там Шурка... Не стоит ломать голову! Надо позвонить Виктору и все
ему рассказать!»
У Виктора никто не подходил. И немудрено. Его неделями не бывает
дома. Особенно если загул. Юра положил трубку, и сразу же зазвонил те­
лефон. «Молодец все-таки Ленка!» — обрадованно подумал он.
— Ну, что там? Говори! — быстро выкрикнул в микрофон.
— Але! — отозвался старик.— Вы слушаете? Пешка е5! Вот теперь
и пораскиньте умом! Это вам не фигли-мигли!
Раздались короткие гудки. «Кретин!» — заскрежетал Юра зубами и
поставил пешку на е5.
Прошел в гостиную. Машинально взял с телевизора газету. Прочел
объявление. «Благотворительный фонд «За гражданское мужество» сове­

тует всем попавшим в кризисную ситуацию звонить в группу «Содействие».
Опытные психологи окажут вам необходимую помощь и поддержку».
— Живы будем — не помрем! — мрачно прокомментировал Юра
вслух прочитанное. Выпил пол стакана коньяку. Сильно ударило в голову.
«В таком доме должно быть оружие!» — решил он и, покачиваясь, стал
ходить по комнатам и искать пистолет. Шкафы были не заперты, но, кро­
ме барахла, в них ничего не было. Закрытыми на ключ были только ящи­
ки письменного стола в кабинете. Алкоголь все сильнее овладевал им. «Я
вас всех в гробу видел!» — подумал он решительно. Нетвердой походкой
прошел в прихожую. Настежь открыл входную дверь. И, держась за ко­
сяк, чтоб не упасть, мутным взором окинул площадку. Потом подошел к
лестничному проему и победно крикнул в темноту:
— Ну что, съели?! А?! Вот на-кось, выкуси! — и помахал в воздухе
кукишем.
Зашел обратно. Показалось, что в соседней квартире кто-то зашебур­
шился. Юра тщательно заперся и, не раздеваясь, лег спать.
Утром встал с сильнейшей головной болью. Вчерашнее казалось не­
реальным. Уж не приснилась ли ему вся эта чепуха? Выпил с жадностью
банку пива. Сразу полегчало. Подошел к окну. Мужчина в клетчатой кеп­
ке разговаривал с женщиной, безразлично толкавшей взад-вперед коляску
с ребенком. «Значит, не приснилось... — с грустью отметил Ю ра.— Не­
бось и младенец-то какой-нибудь фиктивный! Вот ведь привязались! Уже
внаглую орудуют! А чего им боятьсй?..» Вдруг он остолбенел. Ведь вече­
ром, выходя из квартиры, он не выключил сигнализацию! И ничего не сра­
ботало!.. Отключена! Ему сделалось жарко. «Ну чего им, проклятым га­
дам, надо? Пусть хоть все выносят, мне-то какое дело!»
Стал названивать Виктору. Но у того снова никто не подходил. «За­
манил, падла! А я расхлебывай!» Ему очень хотелось дать Виктору как
следует по морде.
Юра вскипятил чаю и через силу позавтракал. «И эта засранка не по­
звонила, — подумал со злобой о Ленке. — Все бабы одинаковы! Нужен по­
ка здоров!.. Но я вроде бы, тьфу-тьфу, не болен! — остановил он себя.—
Надо действовать, а не слюни распускать!» Он включил видак. На экране
небольшой сухощавый японец ловко расправлялся со своими многочислен­
ными хорошо вооруженными противниками. «Лет двадцать, наверно, убил
на это каратэ... — с завистью подумал Юра.— Такой на все кладет!»
Вскочил, сделал несколько боксерских выпадов. Прошел в кабинет. Авто­
матически стал анализировать партию. Старик оказался довольно ушлым.
Создает угрозу на флангах. Что-то давно не звонил... И словно откликнув­
шись на его мысль, призывно зазвонил телефон.
— Как самочувствие? — поинтересовался старик.
— Конь бьет ладью на в 8 ,— ответил Юра.
Окно кабинета выходило в узкий проулок между домами. Там внизу
стояло несколько машин. Юра обратил внимание на две серых «Волги».
В них находились люди. «Мало ли кто сидит в машинах? — подумал он,
уже твердо зная, что это по его душу. — Какая у нас во всем дикость!»
В гостиной он взял гДзету с телефоном благотворительного фонда. На­
брал предлагаемый номер. Ответил юный женский голос.
— Очень хорошо, что вы позвонили. А то я тут уже час сижу — и ни
одного звонка. Я первый раз дежурю и очень волнуюсь! — заворковала
она.
— Я, собственно... — замялся Юра, собираясь положить трубку.
— Вы, наверно, думаете, что зря позвонили, и хотите бросить труб­
ку,— угадывая его мысли, отозвалась девица. — Если вы сомневаетесь,
я могу позвать мужчину, — предложила она.
— Зачем? — непроизвольно спросил Юра.
— Ну, как зачем?! Вдруг ваш звонок связан...— замялась она,—
скажем, с какими-нибудь сексуальными переживаниями и вам хочется по­
делиться об этом с мужчиной, а с женщиной... ну, неловко, что ли.
— У меня другое! — решился он. — На меня ~вчера напали. Хотели
бутылкой по голове. А сейчас караулят во дворе. И сигнализацию отклю­
чили!
— Ну тогда это ко мне! — радостно возвестила девица. — Я как раз
по этой части! У меня и тема такая! Индивид в критической ситуации. Ска­

жите, а раньше на вас никто вот так не нападал? Вам сколько лет? Если не
хотите, можете не отвечать!
— Вы думаете я «того»? — догадался. Юра.— Проверяете? Мне те­
перь тоже начинает казаться, что я «того».
— Нет, нет, нет! Вы меня неправильно поняли! Расскажите подробней!
Их много, ну... которые на вас покушаются, что ли?
— Если считать и тех, которые в машинах, человек десять, не мень­
ше,— объяснил Ю ра.— Хотя возможно, что в «Волгах» просто сидят ка­
кие-то люди.
— Конечно, может быть, и просто, но лучше учитывать самый дох­
лый вариант! У вас какое-нибудь оружие есть?
— В том-то и дело, что нет!
— Так, так. Вы кого-нибудь подозреваете? Какая цель нападения?
— Думаю, что их интересует квартира. Здесь много добра, и я ее сто­
рожу.
— В милицию звонили? Да что я спрашиваю! Конечно, звонили! Так,
так, так... Значит, вот что!.. Эх, если бы у вас был компьютер!
— Стоит здесь, персональный.
— Так что же вы? Запомнили номера машин? Ведь можно попробовать
запросить! Знаете, как пользоваться?
— Изучал когда-то... в техникуме.
— Запросите магистраль, вдруг он подключен к хорошей сети?! И вот
еще что. Если будут ломиться в дверь. Вряд ли, конечно... А вдруг?! Возь­
мите толстый провод и подключите' двести двадцать вольт к ручке двери.
От розетки. Только обязательно фазу! Иначе ничего не получится! Это их
немного отрезвит, — вдруг жестко и холодно посоветовала она. — Я как-то
видела такую штуку в кино! — И, снова залепетав, закончила: — Только
непременно позвоните мне еще! Обещаете?
— Ладно, спасибо! Позвоню!
— И не унывайте! Все будет хорошо! — пожелала напоследок.
Телефонный разговор его немного приободрил.
Юра включил компьютер. Нежно засветился экран. Запросил магист­
раль. На дисплее появились сведения об отгрузке хлебобулочных изделий
потребителям. «Хозяин, видимо, по этому делу...»— предположил Юра,
отключая питание, вышел в коридор. В его конце была дверка в небольшую
кладовку. Немного порывшись, нашел толстый провод. С уже оголенными
концами. Примерил. Как раз подходил по длине от розетки около ванной
комнаты до дверной ручки. Надо только не ошибиться и подключить фазу.
Проверил на искру о батарею. С этим делом теперь была полная ясность.
Снова сел за компьютер. Запросил магистраль. Возникла надпись: «Се­
веро-западное оперативное направление. Отдел информационного обеспече­
ния». «Похоже, на военных вышел...» — подумал Юра и запросил номер
той машины, в которую вчера сели бандиты. «В картотеке ГАИ не значит­
ся»,— ответил компьютер. «Не значится?» — удивился Юра. Набрал на
клавиатуре: «Какие номера отсутствуют в картотеке?» «Автомобили спец­
служб и охраны»,— откликнулся компьютер.
«При чем тут спецслужбы? — обескураженно встал Юра.— Путаница
какая-то!» Включил телевизор. Передавали какой-то скрипичный концерт.
Покрутил в руках бутылку, но пить не стал. «Надо быть начеку...» Уселся
в кресло. Задремал. Неожиданно сработал внутренний сторож, и он прос­
нулся. Подошел уже по привычке сбоку к окну. И вовремя. К подъезду
направлялись трое мужчин. Юра приготовил провод. Аккуратно приладил
один конец к ручке. Услышал звук остановившегося лифта. Спустя пару ми­
нут кто-то стал осторожно ковырять замки. Один после недолгой возни от­
крылся, тихо щелкнув. Ручка стала медленно, бесшумно поворачиваться.
Юра, преодолев оцепенение, сунул в розетку провод. Проскочила мощная
искра. За дверью кто-то протяжно вскрикнул. Послышался глухой стук
упавшего тела. Выдернув провод, Юра бросился к глазку. Ужасная мысль
неожиданно пронзила его: «Вдруг это кто-нибудь из хозяев квартиры?!
Убил невинного человека!» В глазах потемнело от такого предположения,
мгновенно перешедшего в уверенность. «Схожу с ума...» Внезапно на ле­
стничной площадке показались еще двое. Они схватили лежащего. Вызвали
лифт. И исчезли в нем. «Нет, это не хозяева...— сразу отлегло.— Теперь
немного осадят назад!» — подумал злорадно. Подбежал к окну. Из подъез­

да вышла та же троица. Не зная, можно было предположить, что тот, в се­
редине, крепко выпил, и двое остальных помогают ему идти.
«Надо позвонить этой птичке из фонда, поблагодарить за совет. Может
быть, еще чему-нибудь научит...» Но выполнить это намерение не успел.
Зазвонил телефон, и старик, поинтересовавшись его самочувствием, предло­
жил очередной ход. На сей раз ладьей. Он шел на явное обострение. Не ус­
пел Юра положить трубку, как раздался звонок в дверь. «Неужели пошли
в открытую?» — удивился он. Посмотрел в глазок. Перед дверью стояла
женщина в домашнем халате. Дверь в соседнюю квартиру была приоткры­
та. «Соседка? Или ловкий ход?» — засомневался Юра. Женщина переми­
налась с ноги на ногу и нетерпеливо постукивала пальцами по стене. «Лад­
но, рискну!» — решился он и чуть отворил дверь.
— Извините ради Бога! — уверенно проговорила дама. — Я соседка
Андрея Ивановича! Вы разрешите зайти на минутку?
Юра пропустил ее внутрь.
— Меня зовут Вера Павловна, — с достоинством представилась она. —
Андрей Иванович предупреждал, что в их отсутствие будет жить племянник.
Так спокойней, я его прекрасно понимаю. Мой Сергей Васильевич уехал на
полигон, так я прямо с ума схожу! Мы так уважаем Андрея Ивановича.
И я хотела предупредить. Около вашей квартиры стали крутиться какие-то
подозрительные личности: Вот полюбуйтесь, что я подобрала на лестни­
це! — И она протянула Юре 'связку отмычек. — Как вам это нравится?!
Ей можно было дать лет сорок. Вид у нее был весьма ухоженный. Она
была тщательно накрашена. И в атласном халате с большими зелеными
попугаями выглядела очень респектабельно.
— Проходите, пожалуйста! — поколебавшись, Юра пригласил ее в
комнату, надеясь что-нибудь узнать о хозяевах квартиры.
— Мой Сергей Васильевич очень высокого мнения об Андрее Иванови­
че! И только поэтому по-соседски я решила вас предупредить. Вы знаете,
как сейчас опасно! Ужас, что творится! Разве раньше такое бывало?! —
продолжала дама.
Позвонил старик-шахматист. «Что-то зачастил...» — раздраженно по­
думал Юра, диктуя ответный ход. Возвратился в гостиную. Ему хотелось
побыстрее выпроводить Веру Павловну. Его страшно раздражали подобного
типа дамочки.
— Вы не представляете! Я так боюсь! — возвестила она с чувством.
— Хотите немного коньяку? — предложил терпеливо Юра, видя, что
она и не думает уходить.
— Нет, благодарю вас... Хотя, пожалуй... совсем чуть-чуть! Надо снять
стресс.
Юра разлил и уселся напротив нее.
— Мой, конечно, хорош! Ничего не скажешь! — неожиданно заявила
Вера Павловна. — Уехать в такое время! Понятно, работа дороже всего! Он
буквально всего себя отдает этой проклятой службе! Сутками дома не бы­
вает! — отставив мизинец, она поднесла рюмку ко рту и залпом выпила.
— Как мило Андрей Иванович все обставил, — задумчиво заметила
Вера Павловна. — Вас как зовут?
Представившись, Юра снова наполнил рюмки.
— Юрочка, вы заявили куда следует? — поинтересовалась она. — Ни­
чего, что я вас так называю? Ведь это же настоящие бандиты! — И каприз­
но добавила: — Пусть в конце концов пришлют охрану!
— Ничего! — откликнулся он.— Думаю, теперь немного поутихнут!
— Все равно, так страшно! Хорошо, вы мужчина! А одинокой женщи­
не каково? — Она слегка порозовела. Халат чуть разошелся, открывая пол­
новатые белые ноги.
— Давайте выпьем, чтобы все плохое осталось позади! — предложил
Юра, подумав: «Пускай посидит. Все не одному!» Где-то он уже видел та­
ких попугаев... Лето. Он еще учился в школе. У них снимала комнату...
Еще подсмеивалась над ним вначале. Вспомнились первые обжигающие
прикосновения женского тела... «Они все с ума сходят на отдыхе!» — го­
варивала с осуждением мать. Как он гордился тогда...
Юра привстал, беря сигарету, и будто ненароком прижал ногу к бед­
ру Веры Павловны. Посмотрел выжидающе сверху. Она не отодвинулась.

От массивной груди веяло покоем. Он положил руку на теплое колено. Де­
ловито поинтересовался:
— Попугаи не всполошатся?
— Они умные птички, — помедлив, улыбнулась Вера Павловна.
Ночью она осторожно ускользнула в свою квартиру.
— Сергей Васильевич может позвонить, — объяснила она. — Все бы­
ло просто великолепно! И никакой ты не племянник! Мне-то что1 Даже
лучше!
Утро следующего дня Юра провел, наблюдая окрестности. На крыше
дома напротив появились какие-то фигурки. Расположились у чердачных
выходов. Позвонил старик. Предложил ход конем. «Решил пожертвовать
пешку! Хитрец эдакий!» — подумал Юра. По телевизору по-прежнему пе­
редавали классическую музыку. Юра нашел в чулане гвоздодер. Зашел
в кабинет. Поддел гвоздодером крышку письменного стола и после некото­
рых усилий открыл верхний ящик. Стал выбрасывать содержимое наружу.
В самом низу лежала застекленная фотография. Средних лет мужчина в
офицерской форме, лихо заломлен берет. Чем-то он напоминал Юру. «Ка­
жется, полковник...» Рядом в коробочках лежали ордена. Без труда открыл
остальные ящики. Но оружия нигде не было. Подошел к окну, выходяще­
му в проулок. Увидел внизу подъезжающие машины. Из них выходили мо­
лодые крепкие мужики. Один показал рукой наверх. Юра отпрянул от окна.
Бросился к телефону. Набрал номер благотворительного фонда.
— Ну, что там у вас? — сразу узнала его девица. — Помогло электри­
чество?
— Помогло-то помогло, да...
— Давайте быстрее, а то мы сворачиваемся! Слышали, что происхо­
дит? Какой кошмар!
— Ничего не слышал! Они сошли с ума! Собираются штурмовать квар­
тиру!
— Попробуйте вызвать военных, — немного подумав, предложила
она. — Сообщите о нападении на стратегический объект! Быстро примчат­
ся! Они уже почту и телеграф заняли! Ну все, пока!
«Стратегический объект? Какая глупость! При чем тут почта, теле­
граф? Но с проводом тоже была глупость, а подействовало!» Юра подбежал
к компьютеру. Запросил магистраль. Сразу же ответило северо-западное
направление. «Нападение на объект стратегического назначения»,— ввел
Юра информацию. «Адрес?» — обозначилось на экране дисплея. Юра со­
общил. На экране больше ничего не возникало.
Зазвенел телефон.
— Ну, вы берете пешку или нет? — поинтересовался старик.
— Какую пешку? — не понял сразу Юра.
— Простую. На поле н5.
— Не знаю...— Юра взял машинально пешку в руку.— Позвоните по­
позже! Сейчас не до вас!
Старик повесил трубку.
«Может, у Веры схорониться? — подумал Юра. — А вдруг они уже кон­
тролируют лестничную площадку? Через лоджию?» Он стал быстро укла­
дывать спортивную сумку. Снаружи послышался шум подъезжающего гру­
зовика.
Юра подкрался к окну. Во двор въехала крытая военная машина. Из
нее стали выпрыгивать десантники. Между ними и штатскими завязалась
перестрелка. Военных было больше. Но с крыши открыли огонь снайперы
и заставили залечь десантников. Однако военные все же подавили их огнем,
и штатские вынуждены были отступить. Несколько человек остались лежать
во дворе.
«Надо открыть дверь и не сопротивляться»,— решил Юра и встал сбо­
ку в прихожей. «Им не барахло было нужно! — наконец осенило его.—
Они за хозяином квартиры охотились! А я, идиот, сыграл его роль!..» До­
думать все до конца он не успел. В квартиру ворвались десантники. Первый
с разгона проскочил сразу внутрь. Второй попытался ударить Юру автома­
том по лицу, но Юра пригнулся и десантник угодил в висящее на стене зер­
кало. Посыпались вниз осколки. В следующий момент Юра получил силь­
нейший удар ногой в грудь. Вылетел на лестницу и, с размаху стукнув­
шись головой о стену, потерял сознание.

В квартире зазвонил телефон.
— Груздев, ответь! — приказал лейтенант.
— Какая пешка?! Твою мать! — сказал в трубку Груздев и, сразу же,
сменив тон, добавил: — Есть! Есть! Не узнал! Виноват! Даю! — и уже гром­
ко в сторону заорал: — Товарищ лейтенант! На провод!
Лейтенант, вытянувшись по стойке «смирно», выслушал приказ и
крикнул:
— Орлы! Ничего не трогать! Выходи! Кузнецов, Самойленко! Остае­
тесь охранять квартиру!
В это время осторожно приоткрылась дверь соседней квартиры. Вера
Павловна, убедившись, что на лестнице никого нет, подскочила к Юре,
схватила его под мышки и, выказывая недюжинную силу, затащила его к
себе, шепча:
— Боже, какой дурак! Какие все мужики дураки!
Уже в квартире Веры Павловны у Юры разжался кулак и из него вы­
пала белая пешка.
По телевидению с призывом сохранять спокойствие выступал военный
комендант города. Он обещал наладить бесперебойное снабжение населе­
ния хлебом.

Борис ГОРЗЕВ

МАЛЕНЬКИЙ

РАССКАЗ О БОЛЬШОЙ

ЛЮБВИ

О се стихло — давно или недавно, это неважно, только что или с полчаса,— в общем, действительно, стихло все: и в мире, и в душе. И, как
всегда, он готовился уже отплыть, отчалить, стронуться в черный, с ред­
кими звездами, мерно покачивающийся океан, но тут скрипнуло и сразу
стало ясно, что это не мачта или какая иная деталь его счастливого ноч­
ного фрегата, а половица... да, вот эта, тутошняя, домашняя, что рядом
с кроватью. Он повернул голову и, разлепив веки, все понял. Тихо, бесшум­
но сдвинулся к стене, освобождая место, приоткрыл одеяло, и она так же
бесшумно скользнула к нему, улеглась на бок, спиной, придвинулась, при­
жалась и, когда он ее обнял, задышав ей в затылок, показалось, успокои­
лась. Истекла минута, другая — опять зажила тишина, и, значит, он понял,
их никто не услышал, а следом уже сладко баюкнула мысль, что вот хо­
рошо, коль они так и уснут, потому что он любил спать с ней вместе, под од­
ним одеялом, а она, напротив, недолюбливала, и ему это было известно.
Тикали на стене часы — единственно время себя обозначало, а остальное
замерло: то ли и впрямь не жило, то ли притворялось. Все стихло — дом,
мир. Дом спал, и этот сон, настоенный дыханьем, был плотен, густ. Опять
карета подкатила к пирсу — он вышел, кутаясь в плащ, и затем по мост­
кам поднялся к фрегату^, чернеющему в черной, невидимой воде и таком же
воздухе. Теперь стало еще покойнее, потому что его дыханье и ее дыха­
нье — он почувствовал — сплелись в одно, в общий вдох и выдох. И на
прощанье, перед отплытьем, он тихонько потерся лбом о ее шею; волосы
защекотали ему нос — он улыбнулся, ощутив их запах, и тут в ответ на это
легкое прикосновенье она вдруг повернулась на спину и вздохнула. Вздох
вышел протяжным — таким, что и сомненья не возникло: она не спала, не
спала и даже не засыпала, а ему-то казалось — засыпает, спит. Он понял,
что ошибся, непроизвольно вздохнул сам — и сраву: с фрегата на пирс, и
опять в карету, да обратно, по мощеным улочкам, скоро, скоро, обратно...
куда?..
Почему-то подумалось: сейчас она что-то скажет и, забывшись, гром­
ко,— оттого и прошептал ей в самое ухо: «Тс-с-с!». Она дернула головой,
явно с обидой, и тогда он обнял ее еще крепче, а потом стал гладить, сколь­
зить губами по неподвижному ее лицу, беззвучно целуя. Целовал и улыбал­

ся. Ничего нельзя было разглядеть, но ему казалось, она лежит с открыты­
ми глазами, уставясь в невидимый потолок. Наконец шепнул:
— Спи, спи, ну что ты, я с тобой.
И так же тихо послышалось:
— Нет.
— Ну вот,— то ли сказал он, то ли подумал, во всяком случае,
вздохнул.
— Нет, — повторила она, или ему только показалось, потому что за
окошком едва зашелестела старая липа — точно вздрогнула во сне и стихла.
— Глупый ты мой золотой! — подумал-сказал он ей. — Что же ты
говоришь! — И потерся губами о ее щеку.
— Потому что ты уезжаешь! — И это было ее главное, он понимал,
но главное — лишь сегодняшнее, сиюминутное, а дальше сегодняшнего
она видеть не умела, и, кто знает, думал он иногда прежде и опять поду­
мал теперь, может, в этом-то она и права.
— Мне ведь надо, ты сама понимаешь. Как же я могу не уехать? Это
ненадолго.
Да, не то он сказал: его «ненадолго» ей не казалось кратким. Его
время отмерялось событиями, а ее — их отсутствием: ожиданьем. Ожида­
нье было всем: оно не оставляло места ничему иному. Что день, что ме­
сяц: одна.
«Ты не права»,— хотел он сказать, но смолчал... или сказал? — бы­
ло уже не понять... но если все-таки не сказал, то и хорошо, потому что,
как и в том самом «ненадолго», в этом «не права» уверенности помеща­
лось теперь маловато... Да, что-то он чувствовал смутно — ну, то, во вся­
ком случае, что не только общей правды нет и у всякого своя, но и, может
быть, истины единой нету тоже... а это ведь — почти пропасть, яма познанья, и лететь туда — страшно, а надо... а надо ли?., а ведь все равно тя­
нет... и затянет, потому что там, на дне ямы, свет — да вот странно, нару­
жу не выходящий. Истина, получалось, там...
Он и не пытался уж ее убедить — только успокоить. Его любовь мог­
ла жить, лишь когда это единственное на всем свете существо было спо­
койно. Но теперь не выходило.
— Почему бы тебе не взять меня с собой? — началась эта давняя,
им обоим знакомая мелодия, этот их невеселый дуэт гобоя и дудочки, где
каждый тянул свое, но и общее, а дирижер, как всегда, отсутствовал, при­
хватив партитуру.
— Почему бы тебе не взять меня с собой? — повторилась ее запевка.
— Ты знаешь.
— Ведь ненадолго, сам говоришь! — не услышала она, тоже как
всегда. — Я не буду тебе мешать.
— Причем здесь «мешать»! Столько дел, я тебя не увижу. Вот там
ты и будешь одна.
— Я здесь одна.
— Ты преувеличиваешь.
Она чуть отодвинулась и затихла. Потом — от безысходности, конеч­
но, — вздохнула обиженно:
— Тебе хорошо!
— Господи, что ты говоришь! — откликнулся он сразу — и даже
слегка повысил голос.— Что ты говоришь! — повторил уже шепотом.—
Мне плохо без тебя. Без тебя — всегда — плохо.— И обнял ее опять,
и она позволила, сначала будто безразлично, но вскоре потянулась к нему
сама, охватив руками, вжалась в него и часто задышала куда-то ему в
горло.
— Ну-ну! — принялся он успокаивать, боясь, что она расчувствует­
ся. — Золотая моя, я с тобой, потерпи немного, я вернусь скоро — и уже
навсегда.
— Навсегда? — не поверила она, будто поверив.
— Навсегда, — повторил, тоже не поверив, потому что как это может
быть — навсегда, если... когда... впрочем, что ж договаривать, домысли­
вать, и так ясно: вот любовь, и, коли действительно она, значит, лишь
смерть разлучит, выроет яму, да только уже на дне без света, и как же
соотнести с этим твое-мое «навсегда», моя единственная?
— Ты спи, моя единственная,— прошептал, вздрогнув, и она в ответ

прижалась еще крепче, будто услышав то, о чем и подумать-то страш­
но.— Да, вот так, я с тобой, засыпай, спи!
— Хорошо,— согласилась она вдруг — теперь, вот странно, поче­
му-то поверив.
— Ну и хорошо, — повторил он за ней и успокоился сам.
— Да, сейчас... Полежу с тобой немного и пойду к себе. Я буду спать
одна. Как всегда.
— Конечно,— подхватил он.— Я знаю... Полежи, хорошо...
Так и было: хорошо. Они лежали, и их никто не слышал. Кто-то в до­
ме спал еще, но они были здесь только вдвоем. Это просто: мы одиноки,
но мы вместе, мы одни, и все, кто вокруг, не скрашивают одиночества, а
только ему мешают. «Я люблю тебя» — это когда горизонт вертикален, и
это, мне ясно, мой путь от меня к небесам, да только дугой, дугой, и, зна­
чит, опять воротишься к себе же, себя же и прожив. Это я — моя лю­
бовь — мой взлет по дуге, паренье и по дуге же паденье — в землю. А
полагаешь поначалу: вертикаль, то есть — вверх, без конца... Так и выхо­
дило всегда — безысходно-замкнуто, но вот является однажды это суще­
ство — следствием иррационального — и, глядишь, горизонт восстанов­
лен, и плывешь по дуге опять же, по-над Землею, бесконечно, себя не из­
живая, никогда. Потому что в этой любви моего Я нет, и даже не любовь
это вовсе, а бессмертие, жизнь до меня и после меня, а моя роль — толь­
ко дожить до этого пониманья... Вот я и дожил, но так устроено, что за
все надо платить, а за то, до чего я дожил, цена высока слишком. И приш­
ло одиночество, теперь уже неизбывное, вечное, тоже бессмертное. Стран­
но, думаешь: вот я люблю, но я одинок, потому что в этой любви мы —
кто дожил — разбредаемся по некой пустыне, а коли встречаемся нена­
роком, уже не узнаем друг друга — проходим молча мимо: о чем гово­
рить? все равно не поймем... Не тайна это даже, а нечто такое... ну, сло­
вом, оттуда, со дна, где тот самый манящий свет.
— Нарисуй меня, — попросила она еле слышно.
Он начал с волос, со лба, потом медленно, осторожно заскользил паль­
цем вниз, вдоль носа, к губам, подбородку и таким образом завершил этот
неповторимый профиль. Получилось, как всегда, прекрасно: в лучших кар­
тинных галереях аналогов подобному не водилось. Он это знал. Портрет,
созданный им с натуры, был одушевленным, то есть самой натурой, а му­
зеем являлся сам художник. Так они, музей и этот в нем портрет, вдвоем
существовали и вдвоем странствовали. Хотя и расставались, бывало, тоже.
Тогда она говорила: «Я одна». Он же ходил пустым и нелепым, как вы­
вернутый карман. И только уговаривал себя: «Я ненадолго...»
— Пойду, — прозвучало сонно. — И затем уверенней: — Пойду,
а то засну.
Он поцеловал ее. Она ответила тем же. Что-то они еще пошептали
друг ДРУГУ, да так тихо, что и расслышать было невозможно. Когда она
уже приподнималась, он вдруг вспомнил и подсказал:
— Половица!
— А! — поняла она и на миг осветила его улыбкой.— Да-да, вечно
скрипит, я ее обойду.
Мелькнуло тело и тут же пропало, вместе с секундным шорохом, пос­
ледним поцелуем, теплом. Теперь она уснет,— решил он, и так и случи­
лось. Оставался он сам да часы. Часы были бессмертны, и что их брать в
расчет. Значит, оставался он сам. Он думал об этой любви, и, когда думал
о ней, возникала дуга горизонта, скользя по которой по-над Землей можно
было сравниться со временем. То есть стать им. Вот сейчас так и вышло.
Над Землей цвела ночь — в обоих полушариях разом. Случается такое.
Везде спали — разыгрывалось почти шесть миллиардов сновидений. Каж­
дый режиссер ставил свое, невзирая на другого. То есть наконец-то осу­
ществлялось в полной мере когда-то заповеданное. И он подумал: а Что
сейчас видит она? Но тут же испугался, точно действительно мог подсмот­
реть. Ведь это-то и есть самое последнее, самое-самое, куда никою нельзя
впускать: даже не душа еще, а семя ее, исток... Впрочем, тут само и откры­
лось:
— Папа! — возникло слово в этой всеобщей ночи — шепотом, при­
зывно. И вновь: — Папа, папа, я...
Он вскочил, словно его ударили током, и склонился над ней. Так и не

разглядел во тьме ее лица, однако понял: спит, это во сне. В ее сне жил
сейчас он — что-то, наверно, говорил, уговаривал, а потом, наверно, уез­
жал — «ненадолго», а она опять не верила и, конечно, была права, пото­
му что во сне только и бывает правота, правда, а вот понять ее или ос­
мыслить нам не всегда удается... Значит, так и было: он стоял над ней, над
этим ее сном, в котором он же и находился, и это получалось по меньшей
мере странно. Да, странно: вот он — один — здесь и тут же — другой —
здесь же, в ее сновиденье, где продолжается разговор, который вроде бы
}'Же закончился. Выходит, не закончилось ничего. Ну, я же говорил: если
скользить по той самой дуге по-над Землею, можно сравниться со време­
нем... Он (первый, кто был здесь) постоял еще немного, потом поправил ей
одеяло, опять склонился, поцеловал тихо и пошел к своей кровати, обходя
предательницу-половицу. Лег, послушал: дыханье еле угадывалось, но,
кажется, было ровным, спокойным. Он подумал: может, его (того, второго)
там, в ее сне, уже нет? И попросил: господи, хорошо бы! А затем подивил­
ся: что ж это за любовь такая, когда он просит, чтобы она из-за него не
мучилась, не тосковала по нему, чтобы не ждала и не скучала, если его
нет рядом, чтобы, да-да, лучше забывала о нем в такие дни вовсе, забы­
вала и была счастлива? Что ж это за любовь, когда ему легче, если она не
думает о нем, когда, скажем, вернувшись, он спросит, скучала ли она по
нему, и она ответит «нет» — легко, всей бездумной искренностью детст­
ва, — и от этого «нет» ему, напротив, станет радостно и светло?
Ну, ответ он отыскал — и достаточно просто. На дне мерцал свет, к
которому давно тянуло, и, конечно, стоило проделать этот путь. Оказалось,
не страшно, хотя и ушло время, много лет: проживались жизни, и от них
не оставалось ничего — разве только жалость. Теперь же времени не су­
ществовало. Истина времени неподвластна, она не система запретов, на
которых воспитывалось человечество, и проста.
Подкатила карета, он сел в нее и тут же тронулся — по мощеным
улочкам, к пирсу, вниз, где сонно вздыхал огромный черный океан, плыть
по которому предстояло одному и бесконечно, в ночи, повисшей над обои­
ми полушариями сразу.

Н о в ы е

и м е н а
Андрей ШИРЯЕВ

ШКОЛА ТЕНЕЙ

•к * *
Две природы мои, две крови, два сока вязких
От случайных корней, неслиянные два потока:
след зари на крестовой луковице — кровь славянская
и, багульниковая, нежная кровь Востока,
Так я вижу вас, две чужие в единых жилах,
во грехе от которых которым не будет спасенья.
Так земля, проросшая телом моим, решила,
что она с ее полушариями — двудольное семя.
Лен мой, тело мое, полотно на станке покорном;
кровеносные линии кисть гениальная будит,
и в сплетении их проступает лицо Джоконды,
наделенное всепрощающей улыбкой Будды.
Письма с Понта
I
Вечерний гость неосторожный
Поет о том, неугасимом,
Во что не верить невозможно
Но знать — увы — невыносимо.
Необъяснимо, но до дрожи
Пусты холодные аллеи,
Поймав измученных прохожих
На капли клея.
И что-то южное на вдохе,
Еще наносит шум понтийский,
С ладони скармливает крохи
Последних слов, последних истин.
Но то, что истинно в начале,
К финалу выглядит банально,
Когда турбины откричали
Мотив прощальный.
Прощай, но как-то ненароком
Оставь во мне свой отголосок —
Не ожиданьем, но упреком,
Щепотью карнавальных блесток.

Спасибо.

Выдохну случайно
Печально имя у порога,
Чье скандинавское звучанье —
Синоним Бога.
Скажи, священная, не очень
Тоскливо в суетной столице?
Настолько запредельна осень,
Что остается лишь молиться
За эти тоненькие плечи,
За привкус золота и йода,
За то, что жить страшней и легче
На сломе года.
II

(зачеркнута строка)

...полуночных цикад
сухие голоса, продленные в пространстве
до края, кажется, за край — ложатся в стансы
и остаются. Обезумевший каскад
у волнолома стер, сточил последний зуб,
и ринулся в проем, и умер.
Ты не помнишь,
о чем я — прошлый раз? А в этот? Но про полночь
я, кажется, сказал (зачеркнуто)
...внизу
всегда надежней, но, как правило,— грязней
и плохо пахнет, да. Я вижу, как брезгливо
ты изгибаешь рот. Здесь собирают сливы
и видят больший смысл в резне, а не в грызне.
О, нравы! — скажешь. Но гораздо лучше нрав,
Чем норов, говорю (расплывчато)
...павлиний
потешить интеллект на фильме Пазолини,
инстинкт пощекотать, эмоцией взыграв,
привычней. Погоди. Парное молоко,
мной купленное у старухи молдаванки
сегодня вечером, просунув морду в банку,
лакает чей-то кот. Бедняге нелегко —
привстал на цыпочки, хвостишко боевой
напряг, как (вычеркнуто)
'
...это, верно, климат.
И, знаешь, что — не приезжай, тебя не примут.
Как, впрочем, и меня (размыто)
...твой.

* * *
Давай с тобой поиграем,
моя печаль, во что-нибудь.
Смотри, фигурка в темной раме
оконный начинает путь
помимо воли, мимо будки,
торчащей косо над травой,
где беспробудно третьи сутки
пьет человек сторожевой.
Дорога вспыхнет черной мастью
в пасьянсе плоских пустырей
вдоль взгляда, вдоль руки твоей
больной невыразимой властью.

Крупье лощеный, серый ворон,
расчертит тусклое сукно.
В который год, в краю котором
ты посмеешься надо мной?
Прислушайся, шаги неверны,
глухие речи не слышны,
тугими порослями ветра
мои колени оплетены.
Игра окончится до срока,
и светлым камешком о груди
твоя рука фигурку Бога
поставит мне в конце пути.

Лидия ОГАНЕСЯН

НА НИЗКОЙ НОТЕ
Форосские зарисовки
Тянется день,
долгий, как лень,
ожидание множит.
Как будто должна
приоткрыться дверь,
одна из множеств.
Как будто все силы
земли ушли
на то, чтобы выстоять
в этой тиши.
В пронзительной дрожи
разрежен воздух.
И солнце грозит
сквозь кожу в кости
вонзить разящие
стрелы лучей.
И горы силятся не упасть
в зеркальную моря гладь,

но держат небо
из сил последних,
чтоб солнце не
опустилось на землю
и дотла не сожгло.
И только море
делает вид,
что все в порядке,
и море парит,
свою испаряя воду.
Море летит. И, познав свободу,
больше не хочет
быть чашей вина.
Но тянется день.
Море до дна
кипит. Его
не колышет волна.
И страшно входить в воду.

* * *
Когда-нибудь, как знать, мне будет дан
великий дар. Быть может, научусь я
не расстояньем мерить и не днями
разлуки, а страницами и снами.
Когда-нибудь, как знать, наступит время
доверья и гармонии. И бремя
мирских забот снимая, словно платье»
душа с душою кинутся в объятья.
Страницы снов перелистав тогда,
припомню все прошедшие года....
И осознаю, что вершина счастья —
искусство сопричастья.
* * *
Воркот, рокот — острие кинжала —
в уши, в душу — звуки, словно град,
море, суша, облака иль скалы?
Это горы сами говорят.
Рокотом изнутри: посмотри, посмотри,
блики в глазах от костра — красота, красота.
Воркотом захлебнусь: не боюсь, не боюсь —
снова в руке рука — навсегда, на века.
Задрожав на самой низкой ноте
и взорвавшись гулкой тишиной,
повелитель звуков — Демон Ночи —
заставляет позабыть покой.

Глаз сощурен. Взгляд сквозит лукавый.
Тайна? Мало ль на земле чудес?
Вот костер, вот бездна, ветка лавра,
а вокруг темнеет сонный лес.
Голос смолкнет. Ресницы,
словно занавес опущенный.
Тишина. Царской десницы
пальцы в небо стрелами пущены.
Человек — гора. Сердце в недра спрятано.
И тропинки к нему запутаны.
Но горят глаза, словно два костра,
освещая дорогу путнику.

Дмитрий ПОЛИЩУК

ПЕТУШ КА

Задремлешь, здесь и ложись
сказку дослушать во сне.
Скамья длиннее, чем жизнь,
места всем хватит вполне.
А кто там, ангел, петух
крылами бьет в небосклон...
Тонкое время старух
вяжется в петли времен.
* * *
Час за часом разворачивается роза
медлительнее, чем стрелки, и все больней
для немигающих глаз барбоса,
с утра наблюдающего за ней.
Есть нечто музыкальное в том порядке —
завораживающий струнный лад,—
как над перегнойным воздухом грядки
лепестки раздвигает слабый аромат!
У барбоса текут и слюни, и слезы;
ему докучают то муха, то оса...
И весь день хозяин рассматривает метаморфозы
пластмассовой розы и гипсового пса.
v

* * *
Пролетала по небу заводная петушка
после дождичка в четыре так, в полпятого...
Ай, живая пролетела неощипанная тушка,
пером павлиньим покряхтывала.

Ах, поджаристо, жирно, на ощупь, в натуре —
от окна до калитки в озоновом слое —
аки посуху шла по лазури на курьих!
Дзинь!.. уронила яйцо золотое.
— Почем? — спросила ряба старушка, —
сия, заводная да с песнями?
— Петушка? бери— не хочу,— полушка!
— И возьму, а что? Нынче пенсия!
Да и грех это нынче на небо-то смотреть:
показуха все, обманки-душегубки.
Надо дело делать: терпеть-вертеть —
полетят в корыто золотые скорлупки!

* * *
Как гнев ее пискляв! Как мимолетен лик!
Как по ночам ее назойливы приходы!
Я вслушиваюсь в речь неслыханной природы,
за миллиарды лет отточенный язык.
Ведь чутче хоботка ее врожденный такт:
что ей сморгнуть царя? — не дрогнуло бы веко...
Нет, жалкой мошкою стремится на контакт,
как совесть, до зари терзая человека!

* * л
Ноте at last

В небе — луна. В воде — золотой столп.
Маковка церкви восходит над хорами бора.
Тропинка прыгает к речке. Обрыв. Стоп!
Глохнешь в пряной трясине жабьего хора.
И — корпус качнулся вперед, когда
и запомнить бы всплеск луны, молнию ветки...
Но, как лягушачья кожа, обтягивает вода.
Брассом амфибий уходишь домой навеки.
&* *
В гости пришла — ешь гороховый суп.
Трепать мочало — начинай сначала.
А, впрочем, к кому бы ты ни постучала...
— Здесь холодно что-то — нейдет зуб на зуб.
Дай прикурю...— У братца Ивана
сестрица Аленушка упала в прорубь.
Ему, дураку, похмелиться в пору б,—
пошел на танцы, ни стрезва, ни спьяна.
Стемнело, подрался, до смерти избит
вернулся под утро. Кажись, полегчало.
Он письма писал, она — не отвечала...
Согрей мне чаю, а то знобит.
Спасибо. Как сам? Я к тебе ничего...
Тепло у тебя, вот и гайка с винта.
Пришла беда — отворяй ворота.
Ворота откроешь — там нет никого.

* * *
У ведьмы всегда чисто в доме,
светло выскоблен липовый стол,
кот улыбается в полудреме, но зол —>
зашипел и скрылся в печном проеме.
У ведьмы всегда в глазах пламя
костра, на котором ее сожгли,
русалочий парик до земли,
кожа — рубцами, узлами.
У ведьмы всегда под рукой отвары
забвения... Глоток взахлеб из котла —
и готова к взлету вторая метла...
А ворон все требует кары, кары.
* * *
волны густая плотва
плескает в златом столбе.
Есть у меня все слова,
но что я скажу тебе?

Трудно мне слово сказать.
Лучше не слушать,—
смотреть:
былинки стальная стать,
луны крылатая треть,
* * *

Знать, отторжествовали
подземной музы басы...
И давно уже встали
гирькою на пол часы.

Света легкая сила,
волей твоей узнаешь:
отлегла, отпустила
тайная лживая дрожь.
* * *
Ты стоял, предположительно, у окна,
тебя скрывало облако одеяла.
Сквозь разрисованные веки сна
я чутьем тебя отыскала...

По холодку «побыть холостым»,
засквозившему во сне утратно...
на тепло, на табачный дым,
которые ветер заталкивает обратно.

М а р и н а РОВНЕР

И ВЕКА ТУПИК„
* * *
Окончание света. И слова. И века тупик.
И тебя принимают на выбор — всерьез или в стаю,
Где слепые детеныши, если их сразу топить,
После снятся всю жизнь. И во сне все равно вырастают,
И не выбраться. Разве что только впритык. И с одним
На руках, чтоб потом ощутить на путей перекрестье,
Что неровно и розово левую щеку саднит.
И напрасно. И тихо. И снова никто не воскреснет.
5. «О ктябрь» № 12

* * *
Опять красота... Отшатнуться, спастись — невозможно,
Чужая улыбка мне вывернет веки, как ножны,
Как мягкий чехол — всем запрятанно-влажным наружу,
И память на гибкие лапы присядет упруже.
А сколько поклонов — тебе и другим, непохожим,
За смех, пузырящийся яблочным соком на коже,
За смелые пальцы, клейменные — каждый! — породой,
За сдавленный голод и вечно т а к и х недороды.
За долгосекундность владения неповторимым,
В котором созрели и лопнули губы: «Марина!»
За ахнувший взгляд, растолкавший упрямо тупые,
Соседские — сонно-слепые... Слепые. Слепые!
Аэродромные

1
Одна тоска звучит во мне,
И не расплакаться —
искусство...

Аэродрома низкий звук.
Табло мерцают образами.
Печальных губ татарский
лук
Дрожит, натянутый
слезами.

Уже? И никогда — вдвоем?
Здесь, в тесной сутолоке
зала,
Все настоящее мое
Прошедшим и бескрылым
стало.

А в разговореГ, в глубине,
Там, между голосом'
и чувством,
2

Проглочен сердца
стонущий толчок.
И рейс объявлен
непривычно — сразу.
Сползла улыбка
на воротничок,
Легко порвав запутанную
фразу.

Шагни — так покидают
тесный зал,
Устав от надоевшего
спектакля.
Не оборачивайся! Сквозь
мои черты,
Стерев тональный крем
цивилизаций,
Рванется ‘женщина,
которую ни ты,
Ни сотни лет не выучат
прощаться.,.

Ну что ты тянешь? Ты же
сам сказал:
«Ребенок. Вечно
девочка».— Не так ли?
* * *

Я все же вернулась. И запах по-старому горек.
И грязно. И руки, как раньше, отчаянно стынут.
И нового — только усталость и горе,
Чья тяжесть ломает любому сочувствию спину.
Нельзя в ту же реку...Не выдержит памяти пробка,
Одесса, надежда гуляющих душ и гулящих,
На стыке трамвайном ползет со щеки к подбородку
По отсветам прежним от пальцев дрожащих
Твоих... Допускавших возможность такого ухода?
И все же вернулась — сквозь слезы и слов наплыванье —
В твой возраст застывший, в твой город,
Полгода,
Как я, не имеющий права на существованье.

П р и з в а н и е
Р ю р и к о в и ч е й ,
или Тысячелетняя
загадка России
ВЕРСИИ, ОСНОВАННЫЕ
НА ИСТОРИЧЕСКИХ СВИДЕТЕЛЬСТВАХ,
ФАКТАХ И ДОКУМЕНТАХ

XV
Мгновение, когда войска, шелохнувшись, начинают сближение, всегда
бывает неуловимым и неожиданным; тяжелой поступью, выдвинув перед
собой легких на ногу лучников, когорты двинулись друг на друга, и чем
заметнее сокращалось расстояние, пока все еще разделявшее их, тем
обильнее летели стрелы, осыпая смертоносным дождем колонны, и тем
сильнее, заметнее проступала в колоннах торопливость, ибо неизвестность,
обычно подвигающая на срыв людей в миру, вырастает в преддверии
схватки — кто кого — до грандиозных размеров; вот уже лучники, выпу­
стив последние стрелы, скрылись за щитами надвигавшихся колонн; вот
уже первые ряды, не выдержавшие напряжения, ускорили шаг и побе­
жали, полагая, видимо, что от скорости движения будут зависеть сила
и ловкость удара, и вскинутые мечи, вдруг разом скрестившись во встреч­
ном взмахе (да не крест ли — христианский символ страдания и вознесе­
ния?), грянули неким словно единым, гудящим (церковным) перезвоном
всех когда-либо проходивших на земле больших и малых сеч, в коих скла­
дывали головы обманутые и безвинные, но в то же время, может быть,
великие духом личности и народы. Фарисеи от просветительства всех вре­
мен утверждают, что только этими людьми двигалась и движется история
и что, дескать, не те, кто выводит народы на братоубийственные войны,
пользуясь идеологическим или разбойным, что доступней и проще, при­
крытием, чтобы достичь своих властолюбивых целей, но эти, кому выпа­
дает ложиться костьми и складывать головы, претворяя в жизнь часто чу­
довищные, тиранские их замыслы, что в конечном счете эти обманутые
массы предстают в истории вершителями судеб народов и государств. Од­
нако свидетельства минувших веков говорят о другом, если, конечно, ос­
новываться не на поверхностных суждениях о тех или иных событиях, а
на глубинном изучении изначальной — от древа власти — корыстной в них
заданности. И в этом плане сражение на Балканах двух римских импера­
торов, .претендовавших на единовластие, отнюдь не было рядовым, обыч­
ным ни по жестокости, с какой, как правило, проходили и проходят рели­
гиозные или, вернее, на религиозной непримиримости войны, ни по своей
более чем очевидной двойственной заданности, когда одновременно реша­
лась и цель ближняя, то есть достижение личного господства, и цель даль­
няя, должная духовно обессмертить и укрепить на века (в наступавших
новейших временах, которые названы будут нашей эрой) древо власти над
П р о д о л ж е н и е . Начало см. «Октябрь», 1993, №№ 9, 10 и № 11 с. г.

оглупленным, обманутым человечеством; кроме того, сражение это можно
считать первым в ряду всех последующих, которые из столетия в столетие
будут прокатываться по Европе, раздирая и обескровливая ее да и не
только ее под предлогом защиты (и насаждения) христианского блага;
само понятие чистоты веры будет поставлено выше любой человеческой
жизни и жизни целых народов, а в различие обрядности, аллилуйства,
каким образом оно должно воздаваться Богу, ляжет кровавая, непримири­
мо разделившая братьев во Христе межа — место смертельной ненависти
и схваток. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что нечто мистическипророческое было заложено в том, как проходило балканское сражение
императоров. Ни когортам Константина, ни когортам Лициния некуда было
отступать, долина устилалась трупами, но ожесточение от того только нара­
стало; линия сечи прогибалась то в одну, то в другую сторону — в зависи­
мости от прилива сил или, как мы бы сказали, от второго дыхания, тогда
как на самом деле страх перед смертью удесятерял силы людей; волны на­
катывались и откатывались по живым еще окровавленным телам, и, как
всегда в подобных схватках, главное действие разворачивалось вокруг
императорских особ; воины Константина пробивались к Лицинию, чтобы
схватить его и обезглавить войско, тогда как легионеры Лициния с той же
целью пробивались к Константину, но ни той, ни другой стороне долго не
удавалось завершить дело; лишь к исходу дня прижатый к скалам Лициний был схвачен, закован в цепи, и братоубийственная бойня, названная
в истории рядовым, обычным сражением, как бы сама собой начала уга­
сать и затихла. К закованному в цепи Лицинию стали подгонять пленных,
коими должна будет пополниться армия рабов Великой империи, и когда
все оставшиеся в живых из войска этого мятежного полководца и импера­
тора были собраны, обезоружены и оцеплены, невзрачный (по воинским
стандартам), но, может быть, и в самом деле незаурядный мыслитель и го­
сударственный и духовный деятель Константин (подобная оценка, впрочем,
как увидим далее, не лишена оснований) двинулся с охраной и свитой по­
смотреть на плененных и на Лициния. Конь под ним был покрыт красной
попоной, и сам он был облачен в красную с золотым обрамлением тогу,
красиво облегавшую его торс, чем как раз и создавалось впечатление могу­
щества, силы и власти; он был тогда сравнительно еще молод, полон духов­
ных и физических сил, и его лицо с выражением победного торжества,
освещенное закатным солнцем, как бы завершало целостность этой полной
(в самосознании своей непреходящей ценности) картины. Конь его осто­
рожно переступал через трупы, сам же Константин с кажущимся равно­
душием и холодностью осматривал поле сражения. Канонизированный
после всех своих деяний в святые, он на иконах предстает перед нами все
с тем же выражением безразличия и холодности, за которым можно про­
честь только одну канонную, как можно было бы добавить, мысль, что тво­
рящееся на земле творится от Бога и по воле его и что людям предначер­
тано лишь молиться во имя своего и общего спасения. Но ведь историческая
упрощенность, особенно если она касается духовного мира человека, из
которого вытравляется все живое как не подлежащее обнародованию
я оставляется лишь безжизненный примитив всеобъемлющей, всемирной
скорби, — подобная упрощенность не проясняет, а затмевает истину. Мы не
знаем, что испытывал и о чем думал Константин, пересекая долину, устлан­
ную трупами. Говорят, что ни цари, ни полководцы не сокрушаются по
убиенным в развязанных по их вине сражениях, но лишь упиваются победой
и славой, будто лишенные каких-либо истинных человеческих чувств, как
и тот «презренный» металл, каким обставляют и облагораживают свою
жизнь и которому поклоняются; но я глубоко убежден, что ни среди про­
стых смертных, ни среди венценосных особ нет однозначных или одномер­
ных, скажем так, по восприятию и оценкам людей, а есть только мгновения
(или минуты, или часы), когда они бывают целиком поглощены либо зло­
бой, либо ликованием, и, думаю, было бы непростительной ошибкой только
обелять или только чернить Константина за его деяния; православная Цер­
ковь, признающая за ним лишь заслуги и канонизировавшая его в свя­
тые, — это одна справедливость, исследователи же еврораскола, не устаю­
щие повторять (вслед за Иисусом), что всякая власть есть зло, и способные
дать вполне однозначную оценку все тому же Константину, — справедли­
вость другая, тогда как лишь логика поступков может приоткрыть нравст-

генный мир личности, и, если мы зададимся найти истинную причину, по­
чему Константин после столь блестящей победы, принесшей ему славу
спасителя империи, не только не отменил Миланский эдикт (обстоятель­
ства прямо-таки обязывали его к этому), а, напротив, во многом даже уси­
лил его действие, вызвав против себя возмущение и гнев римлян, то, воз­
можно, истоки ее как раз и лежат в том впечатлении, какое произвело на
покровителя христианства устланное трупами поле сражения, через кото­
рое он в лучах закатного солнца проезжал. Вид поля был ужасен, как
только может быть ужасен вид окровавленных тел, преграждающих доро­
гу; проткнутые мечами, копьями, стрелами, легионеры, отбушевав стра­
стями, казалось, навсегда успокоились рядом с орудиями убийств (как
и в н а ш е й войне, солдаты умирали в обнимку с автоматами), и в этом их
страшном, насильственном успокоении (бились за жизнь, а получили
смерть) было что-то настолько противоестественное человеческому разуму,
чувствам, мыслям, даже просто пониманию людьми бытия, что не только
в сознании Константина, прежде судившего о подобных сражениях лишь по
торжествам, устраивавшимся в честь полководцев, прославлявших победа­
ми Рим и империю, да триумфальным аркам, возводившимся для увеко­
вечения этих побед, но и в сознании многих из свиты, следовавшей за
ним, возникало, может быть, не вполне объяснимое и не свойственное вен­
ценосцам, но свойственное всякому здравомыслящему человеку чувство
скорби и вины за содеянное. Нет, нет, я вовсе не ищу оправданий для Кон­
стантина, чтобы подтвердить его канонизированную в веках святость; побе­
дитель Лициния, великий император и будущий высокочтимый в правосла­
вии святой то чуть приостанавливал коня, чтобы разглядеть и запФмнить
простиравшуюся перед ним картину ада или страшного суда и наказания,
то опускал голову и отпускал повод, словно подобным действием можно
было отгородиться от всего э т о г о , что греховной тяжестью ложилось на
его растроганную и уязвленную душу. В красной тоге с золотым обрамле­
нием, овевавшейся набегавшим с предвечерних закатных гор ветерком,
и на коне под красной попоной — для всех со стороны смотревших на него
он оставался императором, сумевшим разгромить войско Лициния, тогда
как тот скрытый мир жизни, в каком пребывала его душа, — скрытый мир
жизни, если бы можно было заглянуть в него, был неизмеримо далек от
привычных для всякого венценосца гордости и заносчивости. Возможно,
именно в эти минуты (пусть хотя бы и с изначальной ясностью) открылось
ему в христианском Учении не то известное уже, что столь классически
слилось затем со светской властью и на тысячелетия укрепило ее в правах
вседозволенности, но то, что возвышало Учение Христа над язычеством
и сулило «безмерные блага» человечеству; да, возможно, он мысленно вы­
шел на эту нравственную черту, за которой уже проглядывала новая эра
людского мироустройства, и, проникшись верой в самую возможность подоб­
ного «оздоровления» личной и общественной жизни человека и человече­
ства (за что как раз и был канонизирован в святые православной Цер­
ковью), уже не мог отступиться от этой великой и так и не распознанной
доныне в своем обмане веры.
XVI
С достаточно поредевшим войском, с пленными и Лицинием, закован­
ным в цепи, Константин возвращался в Рим по дороге триумфаторов. Ему
возданы были все те почести, какие в подобных случаях обычно воздава­
лись императорам, три дня не смолкали празднества на площадях и ули­
цах Вечного города,, свободные граждане Великой империи требовали казни
изменника Лициния, и по распоряжению Константина он был прилюдно
и даже будто с неким торжеством, как и полагалось тогда, обезглавлен,
окровавленное тело его вместе с покатившейся головой было спущено
в реку по желобу, по которому сбрасывались жертвенные быки, и унесено
в море. Но эпоха легализации христианства не завершилась и не могла за­
вершиться на драматическом исходе этой одной личности, а, напротив,
главное действо в акте обуздания человеческих страстей (великом как в доб­
ре, так и во зле, о чем уже говорилось выше) только еще начинало развословно предвидя предназначенную императору Константину
г
^ й с т в е , взоры всех — и сторонников, и противников хри-

стианства — были обращены к нему. Никто ни в Риме, ни за пределами
его не сомневался, что теперь Миланский эдикт будет отменен и жизнь
империи, как она протекала сто, двести и триста лет назад, войдет в свое
привычное русло; рабы останутся рабами, патриции патрициями, колоны
колонами, когорты легионеров когортами, подавляющими всякое возму­
щение или инакомыслие в провинциях; стойкость тиранских систем обыч­
но зиждется на их самовоспроизводстве, так как всегда находятся люди,
масса людей, коим подобный порядок верховенства, насилия и угнетения
обеспечивает нужные блага жизни, и такие люди бывают готовы грудью
встать на защиту приносящего им достаток режима. Нечто подобное как
раз и происходило в Вечном городе, опять погрузившемся в привычный уже
для его так называемых свободных граждан беспредел пиров и зрелищ,
хотя и не всем выжидательная позиция Константина приходилась по душе;
ему намекали, от него требовали, чтобы он отменил наконец злосчастный
эдикт, но он только выслушивал являвшиеся к нему с подобными советами
и требованиями делегации патрициев и придворных вельмож и не предпри­
нимал ничего; напротив, даже когда почувствовал, что при дворе начал
созревать против него заговор недоброжелателей, лишь замкнулся в своем
молчаливом упорстве, повелев не трогать христиан, кинувшихся после раз­
грома восстанавливать свои молитвенные храмы, и беспрепятственно про­
пускать во дворец приходивших к нему христианских проповедников. Сле­
дует, наверное, предположить, что с этого именно периода начинается его
второе познание новейшего по тем временам Учения, по канонам которого
(и в силу, может быть, запрета, так как запретный плод всегда сладок) не
только обездоленные и бесправные, но и люди состоятельные хотели бы
строить свою жизнь; он познавал, если сказать определенней, те удивитель­
ные (и оправдавшиеся затем в веках) возможности христианства, когда
удовлетворенными могли оказаться и правители, и массы, и когда при всей
видимости обновления коренная основа человеческого бытия (пастыри
и паства, как и поныне трактует это Церковь) остается незыблемой; цари
царями, подданные подданными, с внушением им (под видом добра и не­
преходящих ценностей) заповеди о покорстве, смирении, непротивлении
злу насилием; его поражало разделение человеческой целостности на смерт­
ную плоть и бессмертный дух, о спасении которого должны заботиться
и венценосцы, и простолюдины, и если властолюбие, как он полагал, кото­
рое никак нельзя отнести к плоти, есть тоже состояние духа, вернее, опре­
деленная и заданная основа его, которую надо совершенствовать (как
и любому рабу чистоту его рабских, в пользу смирения, помыслов), то
в чем же тогда может быть неприемлемо предлагаемое миру новое устрой­
ство жизни? Он размышлял об этом, возлежа на террасе, откуда, как уже
говорилось, открывался вид на тихое в свете заката море, наводившее, как
наводит и теперь, на мысли о неизменности и вечности текущей жизни,
и Рим с его знаменитыми строениями, тоже воспринимавшимися как оплот
незыблемого торжества столь же вечного человеческого бытия; но если
у моря есть свои определяющие его спокойствие естественные законы, то
почему бы не найти и не принять подобные же законы для жизни людских
сообществ? Он не предавался иллюзиям, и утопическая идея государстваЦеркви, которую великий наш соотечественник довел, в сущности,
до абсурдных высот — утопическая идея эта (в отличие от всех ранних
и позднейших ее трактовок) всеобщего благоденствия отнюдь не воспри­
нималась им как нечто неосуществимое, нереальное, придуманное лишь
для обмана людей; в предлагавшемся новом переустройстве мира он видел
лишь, что не изменялся, а укреплялся извечный порядок вещей, и что вся­
кому существу на земле, как, впрочем, и всякой рождавшейся мысли, отво­
дилось место и значимость не земной, а божественной (разве что в испол­
нении земных владык) властью; порядок этот подкреплялся понятиями ада
и рая, вечного страшного суда и вечного блаженства, и под давлением этих
новых карательных мер ясно было ему, насколько могла измениться, обре­
сти размеренность и спокойствие личная, общественная и государственная
жизнь людей. Он стоял не на переломе столетий или тысячелетий, а перед
грядой новых надвигающихся эпох, и венценосная прозорливость подска­
зывала ему, что не что иное, как э т о всеохватно-могучее, готовое умиро­
творить всех Учение Христа в силу своей универсальности
^и
и приемлемости как для народа, так и для правителей (но &

вителей), должно будет неминуемо овладеть миром. Такое понимание хри­
стианства, особенно со стороны римского императора, было для того
времени, во-первых, явлением исключительным, и тут, пожалуй, следует
отдать должное его матери, начавшей уже к тому времени возводить храм
в Иерусалиме (она, впрочем, выговорила сыну за казнь Лициния), и, вовторых, и скорее всего неизбежным, ибо достаточно уже одряхлевший
и изживавший себя мир человеческих отношений и в самом деле подвигался
к черте великих перемен, и если на все происходившее тогда посмотреть как
на упущенные христианством возможности воплотить провозглашенные
идеалы в жизнь, то остается лишь сожалеть, что вместо решительных дей­
ствий святые отцы Церкви согласились пойти в услужение правителям,
а не продолжили борьбу за установление нового порядка. Наверное, мир
выглядел бы по-иному, чем выглядит теперь, хотя можно ведь и усомниться,
памятуя о державной (пастыри и паства) первооснове Учения. Но так ли,
иначе ли, а Константин, умевший пусть хотя бы и по-своему заглянуть
в будущее, был настолько убежден, что лишь через христианство мир
может и должен прийти к нужному совершенству, что готов был в одиноч­
ку противостоять и возмущенным гражданам Вечного города, и дворцовой
и провинциальной элитам, требовавшим отмены эдикта. Между тем поли­
тические события в империи и при дворе назревали с такой стремитель­
ностью, что вот-вот, со дня на день, мог произойти дворцовый переворот,
и, чтобы до конца не искушать судьбу, Константин решается покинуть Рим
под предлогом ознакомления с положением дел в провинциях. Однако
объектом своего внимания он избирает не западные провинции, в которых
но донесениям, поступавшим в Рим, складывалась особенно неблагополуч­
ная обстановка, а восточные, куда в свое время бежал Лициний и где хри­
стианство (благодаря близости к Иерусалиму) имело перевес над языче­
ством и влияло на общий ход жизни. Он отплыл на кораблях без торжест­
венных проводов, взяв в сопровождение лишь самых приближенных и охра­
ну, чтобы можно было при нужде защититься; путь его лежал через Афины
и через те греческие города, которые все еще сохраняли торговую значи­
мость в Средиземноморье, и хотя у истории нет определенных свидетельств
об истинных целях этой его поездки, но по отрывочным данным, дошедшим
до нас, если попытаться соединить их в более или менее стройное пове­
ствование, можно предположить, что он намеревался побывать в Иеру­
салиме, где можно было бы взглянуть на гроб Господний и на храм, возво­
дившийся на месте этой находки матерью, а главное, где можно было бы
соприкоснуться с истоками христианского Учения, коему предначертано
обуздать души людей. Но он не добрался до Иерусалима; не добрался, как
утверждают одни источники, потому, что опасался римлян, которые не про­
стили бы ему подобное паломничество, и потому, как утверждают другие,
что задержался в Византии (тогда это была самая отдаленная и захудалая
будто бы провинция Римской империи, некогда освоенная еще греками),
занявшись закладкой города. Возможно, так все и происходило, ибо дей­
ствия римского императора не расходятся здесь ни с житейской логикой
поступков, в коих венценосцы выглядят людьми, ни в разрезе государст­
венных, если так можно выразиться, забот, поскольку потерять трон озна­
чало бы для Константина потерять все; однако напрашивается и другая
версия, более усложненная и более раскрывающая характер этого христианствовавшего, как его называли, императора и дающая глубинный срез
тогдашним политическим и духовным устремлениям эпохи. Как ни пока­
жется странным, но речь пойдет не о борьбе прогрессивных и консерватив­
ных начал жизни, не о трафарете, с помощью которого (стоит только при­
ложить его к тому или иному периоду развития человечества) свободно
объясняются любые исторические явления; суть проблемы в другом, и я бы
позволил добавить еще, что вообще в слове «прогресс» заключено совсем
не то, что мы привыкли подразумевать в нем; ведь если по-настоящему
анатомировать это понятие, то стержневой основой его окажется не обнов­
ление как таковое, а лишь натягивание новых одежд на старый ушнекен
жизни. И Константин, и придворная и непридворная элита, противостояв­
шая ему и требовавшая отмены эдикта, находились, в сущности, на одних
и тех же позициях консерватизма, но с разницей лишь в том, что Констан­
тин, чтобы сохранить и даже укрепить могущество власти в распадавшейся
на части империи, предлагал обрядить ее в новый, пошитый из ткани

христианского Учения костюм (на чем, собственно, если употребить здесь
слово «прогресс», начиналось и заканчивалось для него все), тогда как
противостоящая ему элита, добивавшаяся вроде бы тех же целей, и слы­
шать ничего не хотела о каком-либо изменении в существующем порядке
вещей. Таких людей обычно называют реакционерами, хотя куда вернее
было бы именовать их просто недалекими или политиками, способными
в угоду сиюминутных благ рубить сук, на котором сидят. Эпоха Констан­
тина не была в этом плане исключением, и борьба его с элитной недально­
видностью — это всего лишь борьба двух консервативных начал: консер­
ватизма созидательного (разумеется, по отношению к власти) с консерва­
тизмом разрушительным, что, впрочем, характерно и для противоборства
нынешних элитных и правительственных кругов, и поскольку неуступ­
чивость, непримиримость сторон подавалась, как подается и сегодня, в рам­
ках героизма и принципов, то исход борьбы, если бы Константин, видевший
и понимавший все, не предпринял упредительных мер, мог завершиться для
него необратимым трагизмом. К упредительным мерам как раз и следует
отнести затеянную им поездку в провинции. После определенных раздумий
он, видимо, пришел к заключению, что если ни убеждениями, ни силой
нельзя изменить умонастроение элитных кругов, то надо либо отдалить эти
круги от трона, чтобы не мешали реформировать империю, либо самому
вместе с троном отдалиться от них; тут-то и появилась мысль о перенесении
столицы империи в другой город, где он мог бы обзавестись новой элитой,
которая бы не мешала, а помогала делу, и для осуществления ее отпра­
вился по греческим городам, а когда обнаружил, что и в них, как и в Ри­
ме, все пропиталось рутиной и косностью, решил заложить свой на берегу
Понтийского моря, который и был затем назван его именем и до захвата
турками имел хотя и не всеми признававшееся значение Второго Рима.
XVII
Величие деяний, как показывает история, зависит не от временной
протяженности свершений, а от энергичности, здравомыслия и убежден­
ности тех, кто задумывает и берется за их исполнение. Чуть больше четы­
рех лет потребовалось строителям, чтобы возвести Константинополь (до­
бавим: при тех-то технических возможностях), и затем чуть более семи лет
(с 330-го по 337 г.) отведено было править в нем Константину; и тем пора­
зительней, что за столь короткий срок, отпущенный историей для сверше­
ний (скончался Константин в достаточно еще молодом возрасте), он успел
натворить столько, что иным стратегам хватило бы не на одну, а на десят­
ки, особенно если соотнести все с темпами нынешних времен, жизней, так
что нам, людям двадцатого столетия,'остается только удивляться и недоу­
мевать, сколь беспредельными возможностями наделяются иногда челове­
ческие личности. Историческая слава Константина вполне могла бы со­
перничать со славой Александра Македонского, решившего покорить мир,
но принесшего народам только горе и разрушения (такое величие — в сущ­
ности, это величие на песке), или, к примеру, Наполеона, о котором так
любят сказать иногда, что если бы он не выиграл ни одного сражения, а
подарил бы человечеству лишь свой знаменитый «Кодекс о собственности»,
по которому живут буква к букве все или почти все страны западного ми­
ра (тысяча с лишним параграфов, что даже по нынешним временам счи­
тается непревзойденным образцом среди сочинений подобного рода), чело­
вечество все равно не обделило бы его нишей величия. Однако вряд ли
можно согласиться с таким предположением, поскольку действительность,
как показывает история, говорит нам, что нет народов, стран, правителей,
которые, переняв чужие законы бытия и облагородив ими жизнь своих го­
сударств (хотя бы в пользу правителей, а не в пользу народа), не обрати­
ли бы их в национальные традиции и не нашли бы для оправдания этих
традиций собственных оракулов. Честь мундира, когда он одновременно
пошит на правителей и народ и облечен в символ государственной значи­
мости, — честь такого мундира, его защита способны затмить собой любую
даже самую неоспоримую истину, и, если бы Наполеон не проявил полко­
водческого гения, а остался бы только с «Кодексом», вряд ли удостоился
бы столь высокого признания, каким пользуется теперь. Именно это, как
мне кажется, и произошло с Константином. Миланским эдиктом и последо­

вавшими затем действиями и поступками он распахнул перед христианст­
вом дверь для овладения миром, по-своему, правда, поняв Учение Христа
и разглядев в нем не столько ведущую нравственную силу для грядущих
эпох, сколько вечную, бессменную служанку тронов (в современном тол­
ковании: служанку любых властных структур), но великое из величайших
по протяженности и размаху свершение, стоившее исполнителю непомерно­
го напряжения как духовных, так и физических сил (о чем, кстати, и пой­
дет разговор ниже, как и о последствиях этих усилий, споры о пользе и вре­
де которых не затихают и поныне),— величайшее из великих свершение
это, как, наверное, и должно было предвидеть, натолкнулось все на ту же
стену «чести мундира», и христианство, исповедовавшее державность (па­
стыри и паства) и призывавшее всех войти в Царство Божье, где все под­
властно Ему и творится по Его воле, могло ли допустить, чтобы кто-то из
смертных распахнул перед ним дверь для овладения миром? Нет, конечно
же, ибо человеческие заслуги есть только заслуги исполнителей Его воли.
Но нам, россиянам, чтобы понять нашу историю и определиться с судьбой
на будущее,— нам далеко и далеко недостаточно только тех сведений,
которые дошли до нас через житие святого Константина и пристрастные,
десятки раз подправлявшиеся и выхолащивавшиеся (ведь умолчание есть
старый и хорошо отработанный прием исправления истории, а вернее, ее
искажения) летописные и иные исследовательские своды; мы должны пом­
нить, что византийская государственность, перенесенная к нам вместе с
православием и всеми атрибутами державной обрядности, с пристрастиями
к формам и небрежением к содержанию (правители — боги, народ — быд­
ло, с которого бери дань, дери шкуру и утешай посулами на будущее),—
что византийская государственность была заложена не кем иным, как Кон­
стантином, и потому деятельность его, его поступки, замыслы и их вопло­
щение, наконец, толкование государственного и вселенского мироустройства
не могут во всех даже мельчайших подробностях не волновать нас, особен­
но теперь, когда России в очередной раз дается шанс встряхнуться, осмот­
реться и, приоритетно соединив национальные интересы и традиции с до­
стижениями мирового сообщества, занять наконец достойное место в ми­
ровом процессе развития человечества. Откровенно говоря, в освещении
столь важной темы, каким является описание жизни и деятельности Кон­
стантина, я нахожусь на распутье; меня одинаково влекут два направле­
ния: внешнее и внутреннее, то есть бывшие скрытыми даже от современни­
ков поступки Константина; ведь он, как и Иоанн Грозный, покидавший
Москву перед введением опричнины, в одиночку, в сущности, бросал вы­
зов тысячелетней Римской империи, чье господство в Средиземноморье
было еще неколебимым, а богатство и мощь этой империи с ее бесчислен­
ными когортами легионеров и полчищами рабов способны были еще надол­
го продлить ее державность; и то, что в обстановке этой видимой стабиль­
ности, этой видимой прочности, которой хватило бы, как засвидетельство­
вали последующие столетия, еще не на одно поколение цезарей, Констан­
тин сумел разглядеть зачатки новых эпох и не во имя своих сиюминутных
имперских интересов, а во имя предстоявших великих перемен обрек себя
на решительные действия. Не знаю, может быть, есть что-то неправомер­
ное, непозволительное в желании заглянуть (по прошествии стольких ве­
ков!) в мир мыслей и чувств этого незаурядного человека, да и вообще воз­
можно ли это сделать без определенной доли фантазии, на каких бы досто­
верных источниках она ни базировалась, — не знаю, не знаю, насколько
удастся подобное художественное вторжение, но ведь ничто внешнее не
творится человеком без глубоких внутренних обоснований, даже если допу­
стить, что творимое нами есть творимое Богом. Что бы ни внушалось нам
свыше, но тем не менее оно всегда отдается на суд человеческой совести,
будь то с простолюдином или венценосцем, и надо преодолеть тысячи сом­
нений, сотни раз заглянуть в прошлое и будущее, соизмерив выкладки и
выводы с реальностью, в какой приходится действовать, и, возможно, наи­
высшей двигательной силой или, сказать точнее, точкой величия челове­
ческого духа как раз и является момент, когда принимается решение, осо­
бенно относящееся к эпохальным. Иронические беседы с христианскими
проповедниками, какие вел Константин на знаменитых римских террасах
вместе с Лицинием и о которых уже упоминалось выше, только с внешней
стороны отдавали некой вроде бы игрой, легкостью, тогда как все то серь­

езное, что стояло за такими беседами и опиралось на действительное со­
стояние дел в империи, — серьезное, как ком, наворачивалось в груди и
являлось, может быть, в минуты уединений тяжелейшим, обложенным сот­
нями сомнений откровением. Мудрость молодости, разумеется, не мудрость
старости; но и она, оказывается, бывает полна прозрений, и я вот как жи­
вого вижу перед собой Константина, уже далеко за полночь стоящего на
террасе под куполом южного звездного неба; со складок его белой тоги буд­
то прорисованными контрастами стекают к ногам и полу переливы темных
и светлых волн и, как завершение этого тяжкого государственного величия,
столь же неподвижно (с провалами глаз и щек) его лицо. История не до­
несла до нас это изображение, да и мог ли в такие мгновения кому-либо
позировать Константин; в ночь перед тем, как навсегда покинуть Рим, он
вышел попрощаться с великим и свободным Вечным городом, а если сказать
объемней, с Великой тысячелетней империей, достаточно давшей миру, но
и достаточно взявшей от него для своего процветания, хотя понятие «Ве­
ликая империй» вряд ли способно вместить в себя все то, что создавалось
поколениями и в веках на этой земле и было пронизано и духом демокра­
тизма, и духом цезаризма, и духом бесконечной борьбы (чего стоят толь­
ко одни Пунические войны, когда Рим только-только начинал обретать
величие и славу державы), и духом эллинской, а затем и своей культуры,
пусть и подражательной, но давшей миру невпревзойденные образцы и на­
ложившей свой отпечаток на осознание человеческих ценностей. Он остав­
лял не строения, не триумфальные арки, тогда еще вполне служившие
символами великих побед (он сам, казалось, только что прошествовал че­
рез них после победы над Лицинием), но оставлял, как это, наверное, по­
нималось или воспринималось им, во многом отлаженный (с точки зрения
венценосца, конечно же) деяниями поколений мир человеческих свершений,
насыщенных триумфами и трагизмом (рабы не в счет, их удел — скотский
труд на благо свободных граждан Рима), тогда как за чертой этого устояв­
шегося в своих языческих представлениях мира, которую он брался пере­
шагнуть, лежала хотя и предугадывавшаяся им, но все же глухая неиз­
вестность.
XVHI
Однако, думаю, неправомерно было бы полагать, что только прозрение
двигало помыслами и чувствами Константина; за деяниями его, как
свет, питающий истину, возвышалась безудержно властная натура прави­
теля, готового поступиться всем ради достижения единогосподства, о чем
будут приведены свидетельства по ходу повествования, и это-то вполне че­
ловеческое, даже житейское в представлении венценосцев желание (или
страсть, безумие, или болезнь), соединяясь или, вернее, прикрываясь за­
мыслом великого переустройства мира, то есть своего рода не подвижниче­
ством, нет, а геройством, превращало римского императора в рядового ти­
рана своей эпохи, если не сказать больше. Он противостоял элите, которая,
в свою очередь, претендовала хотя и не на господствующую, но все же власть
в империи, хотела пусть и в амбициозных целях влиять на положение дел,
под видом заботы об отечестве заботясь о себе, как это происходило всегда
и происходит теперь в кругах властных структур (с особой наглядностью,
конечно же, в нынешних коридорах российской власти), и прощание с Ри­
мом, возможно, воспринималось им как некая месть за непослушание и
дерзость безграничной императорской воле. В потемках души каждого че­
ловека всегда лежит тот таинственный многогранник, который именно в
нужный момент способен обернуться нужной гранью для оправдания перед
совестью и историей самых кровавых деяний. Кроме битвы с Лицинием и его
прилюдной казни, на совести Константина не было как будто никаких иных
братоубийственных дел, и все свершения его вполне можно было бы окре­
стить созидательными, если не выходить за рамки эпохи, в которой дове­
лось жить и действовать ему; но если взглянуть на последствия как на крае­
угольный камень раскола, заложенный именно Константином в основание
грядущей европейской истории, — последствия оказались столь продолжи­
тельно тяжелыми, разрушительными, кровавыми, а трещина, разделившая
некогда единый, можно сказать, народ континента (я глубоко убежден, что

единство было и остается достижимым, если историческому процессу раз­
вития будет дана исчерпывающая справедливая оценка), столь несовмести­
мой, что за эпохами перманентной вражды, насилия и ненависти, как за
молочной кисеей тумана, меркнут, бледнеют, теряются все некогда прока­
тывавшиеся волнами на пространстве от Волги до Рейна воинственные ор­
ды кочевых азиатских племен. Возможно ли было предвидеть такие пос­
ледствия, этот незалечиваемый раскол, от которого и ныне некуда деться
народам обжитого и старого, как мир, континента, или — подобное не дано
человеку, а дано только Богу? И что заключено тогда в Его божеской воле
или, вернее, гневе, если Он решился наложить такую кару на ни в чем вро­
де бы не повинных людей? Церковь не дает да и не может дать ответа, ибо
преодолеть канонизированную обрядность в рамках одной христианской
веры, то есть, иначе сказать, прервать спор о главенстве католической и
православной Церквей перед лицом единой высшей власти, наконец, стра­
даниями Христа, призывавшего вступить всем именно в единстве и брат­
стве в Царство Божье, — прервать такой спор отцы Церкви и поныне ока­
зываются бессильными, так как (да простится мне подобное суждение) свя­
тость их и начинается, и заканчивается дележом земных благ, богатства
и власти. Христианское Учение говорит простолюдину: ударили по одной
щеке — подставь другую; но позволит ли себе хоть светский, хоть духовный
венценосец, чтобы его ударили по щеке, а тем более подставить другую?
Скорее голова слетит с плеч у дерзнувшего, чем будет выполнен этот ос­
новополагающий, заветный канон веры. Такова реальность в отличие от
благих теоретических откровений, власть всегда была и останется властью,
будь то божественная или земная, и вокруг этого рокового, в сущности, для
человечества стержня как раз и разыгрываются все кровавые и некровавые
драмы личностей, народов и государств. Соединив в себе идеал подвижни­
чества с идеалом безудержного господства и почувствовав или поняв, ви­
димо, что истинные намерения и цели можно удобно прикрщть (перед судом
грядущих поколений) красотой ласкающих глаз парчовых одежд, Констан­
тин уже не способен был разглядеть того омута, в который бросался сам
и сталкивал народы Европы; он не то чтобы ненавидел Рим или империю,
нет, но ненавидел тех в Риме и империи, кто не желал безоговорочно под­
чиниться его воле, и сила отмщения — сила эта, может быть, неким вул­
каническим гигантом вскипала в нем и готова была всеобжигающей лавой
выплеснуться на головы непокорных. Наверное, как и Иоанн Грозный, он
не произносил: «Ужо вам!», хотя в латинском исполнении подобное пре­
дупреждение могло звучать куда определенней и четче в своем зловещем
пророчестве, а просто, как принято говорить по-нынешнему, мягко стлал,
чтобы пожестче спать, и в этом своем подстрахованном христианскими ка­
нонами исполнении не видел или, скорее всего, сознательно не хотел ви­
деть, ибо в прозорливости, как подтверждают факты, нельзя ему отказать,
двух по крайней мере, лежавших на поверхности зол, которые собирался
свершить. Он не мог не знать, что покидаемый им Рим со всей его знаме­
нитой историей, амбициями и притязаниями не смирится с ролью покину­
той столицы, предназначавшейся отныне ему, что удел провинции — это не
удел свободных граждан свободного Вечного города, что рано или поздно
цезарский вызов будет принят, осмыслен и что в основу осмысления будет
положена непримиримая, смертная вражда, которая обернется тысячами
и тысячами унесенных жизней. Не мог не понимать, что Византия, куда
переносился им цезарский трон, и простиравшиеся вокруг земли Греции,
Фракии, Дакии, Иллирии, то есть Балкан, Дуная и Средиземноморья, были
по преимуществу населены греками и славянскими народами, тогда как в
западных областях оставались италики, франки, германские и иные родст­
венные им племена, и что в процессе противостояния Рима первого Риму
второму, как будет еще при жизни Константина названа новая столица им­
перии, наметится и затем начнет углубляться национальный раскол Европы,
который в конце концов увенчается непримиримым противостоянием двух
оспаривающих (на едином христианском пространстве) право на верховен­
ство Церквей. Начав с дележа власти, европейские правители и народы, раз­
жигая вражду и топя друг друга во взаимных обвинени'ях и ненависти, нач­
нут обособляться во всех сферах человеческой деятельности: экономичес­
кой, политической, правовой, духовной или культурной, если брать обоб­
щеннее, но главное, по укладу государственного устройства и военного про­

тивостояния, и кто бы и с какой бы страстью ни брался заверить сегодня
(на основе всех тех фарисейских высказываний о миролюбии, согласии,
дружбе, какие звучали в веках и продолжают звучать в устах политичес­
ких и духовных лидеров народов), что раскол Европы — всего лишь недо­
разумение, что явление сие следует отнести к разряду стихийных, потому
что так-де сложились обстоятельства, или, что еще проще, привычно согла­
ситься с понятиями «младенчество народов» и «невежество правителей»,
не всегда ведавших, что сеют, и что человечеству придется пожинать за­
тем, — оправдания подобного рода не могут быть признаны хоть скольконибудь серьезными потому, что в плане духовной, нравственной жизни мир
обладал уже великими ценностями, и, может быть, главным и неоспоримым
свидетельством тому могут служить как философские трактаты, так и да­
леко и далеко еще не устаревшая Библия. Иногда мне даже кажется, что
со столетиями и тысячелетиями народы и правители не обретают мудрость,
а теряют ее, ставя человечество перед новыми и новыми катаклизмами, и
кто знает, с какими последствиями придется столкнуться будущим поколе­
ниям из-за амбициозных притязаний нынешних державных воротил; массы
как были, так и остаются беззащитными, а информационное пространство,
на котором должна бы торжествовать правда и только правда, как доби­
вается этого мировое сообщество, — информационное пространство расши­
рилось от венценосных до кланово-финансово- магнатных интересов, и клю­
чи от истины, способной облагородить общество и привести в соответствие
с потребностями человеческого разума мироустройство, — ключи по-преж­
нему находятся у хранителей вековых тайн. Мир в его прошлых и нынеш­
них параметрах нельзя рассматривать иначе, как в состоянии перманентной
трагичности, и у меня нет-нет да и закрадывается мысль, что если бы для
властвующей части людского сообщества не было выгодным это состояние
трагичности (на пути к свету всегда должен быть предводитель, знающий
дорогу и ведущий за собой массы, а проще — властелин), то альтернативой
могло бы стать действительное признание всеобщего (по крайней мере в
праве на свободу, землю и жизнь) равенства и братства, но — правит тра­
гизм, а не альтернатива, и хотя по Учению Христа душа у человечества
едина, но что же тогда следует называть ее потемками, в которых как раз
и созревают самые коварные и жестокие замыслы? В белой тоге со спадав­
шими вниз складками, весь залитый лунным светом, римский император,
стоя в прощальную ночь на террасе дворца, решал, в сущности, не свою
судьбу или судьбу христианства, но судьбу континента и народов, обитав­
ших на нем, и дело не в том, как, чем, какими атрибутами обрядности бы­
вают или должны обставляться поворотные этапы истории (в конце концов
ведь мы же не привыкли признавать простоту за истину, нам непременно
подавай либо нечто величественное, либо таинственное), а в том, что, кем
и для чего закладывается в основу таких преобразований и насколько да­
леко в грядущее способен заглянуть человеческий разум, чтобы предуга­
дать события. Константин не мог не предвидеть раскола, как не мог не осоз­
навать и того, что с окраинной Византии невозможно будет ни удержать
целостность империи, ни тем более управлять ею; но если предвидел и осоз­
навал, то действия его и вовсе страшны и непостижимы; страшны и непо­
стижимы тем, что ставят человечество в положение заложника, когда мил­
лионные массы людей, по существу, оказываются беспомощными и бесправ­
ными перед произволом одной тиранствующей личности.
XIX
В будущую столицу империи Константин прибыл морем. Шел 330 год,
было начало мая, когда все по-весеннему цвело и благоухало (надо сказать,
венценосцы умеют выбирать время для своих торжеств), солнце согревало
землю и воду, пробуждая жизнь, и вместе с этим повторяющимся из года
в год пробуждением природы и человека, радующегося благам земного бы­
тия, не только, видимо, у Константина, но и у тех немногих, кто был посвя­
щен в его «великие» замыслы и находился на корабле и на берегу, должно
было неминуемо возникнуть чувство эпохального обновления глобальной
человеческой жизни. Корабли тихо, на веслах, входили в гавань, еще не
оборудованную, дикую и великолепную именно в своих естественных очер­

таниях и красках; всюду по песчаной отмели, широкой полудугой вдавав­
шейся в континент, толпились люди, пришедшие встретить будущего ку­
мира, и с помоста флагманского, как мы бы сказали теперь, корабля, с ко­
торого Константин вглядывался в людские толпы и городские строения на
возвышении, словно бы проступавшие сквозь окаймлявший их зеленый вал
(скорее всего он видел только наскоро выложенную городскую стену с во­
ротами, то есть ту часть города, которая затем, облагородившись, как
Кремль для Москвы, явится центром будущей столицы), перед ним как бы
распахивался весь этот должный стать историческим клочок цветущей ази­
атской земли, где на века суждено будет столкнуться интересам Востока
и Запада и на котором, как маховик на оси, начнет драматически раскручи­
ваться судьба многих и многих как европейских, так и азиатских народов,
и особенно полная незатихающего трагизма судьба раздробленных и всю­
ду ныне притесняемых славян. От городской стены, вернее, от ворот, спус­
калась к гавани извилистая каменистая дорога, по которой с крестами, ико­
нами и хоругвями шли встретить Константина церковники; они тогда не бы­
ли еще так парадны, какими мы привыкли видеть их ныне в подобных ше­
ствиях, и скорее искрились и переливались в лучах солнца щиты, шлемы,
мечи и латы легионеров, коридором выстроенных вдоль всего протянувшего­
ся пути, чем одеяния святителей, за которыми черным пыльным шлейфом
двигались монахи (тут я хотел бы сделать оговорку, что нигде так изначаль­
но не привилось монастырское мышление в набиравшем тогда силу хри­
стианском движении, как оно было усвоено в Византии и сыграло затем ед­
ва ли не роковую роль для этой державы). Кому-то и сегодня может пока­
заться, что римскому императору, еще не принявшему христианство (толь­
ко спустя несколько недель по прибытии в Константинополь он решится на
это), византийцы не посмели бы устроить такую — с религиозной обряд­
ностью — встречу; однако, если исходить из логики действий самого Кон­
стантина, можно предположить, что многое заранее было уже оговорено
с ним, ибо еще в день основания города рядом с будущим императорским
дворцом греческие мастера заложили кафедральную церковь. Да и всюду
за городской стеной разбросанно высились часовни и часовенки, и хотя их
не было видно теперь, то есть Константин с палубы корабля не мог разгля­
деть их, но общая атмосфера жизни, создаваемая христианством,— атмо­
сфера эта чувствовалась во всем, на что обращал внимание император. Вни­
зу, почти у самой кромки воды, легионеры держали под уздцы коня, гото­
вого принять императора. Под красной попоной, отделанной золотой нитью,
и под седлом — точно таким же, на каком Константин после победы над
Лицинием въезжал по триумфальной дороге в Рим (ведь при Дворе всегда
найдутся люди угодливые и сверхугодливые),— конь прядал ушами, чув­
ствуя, как и люди, приближение торжественной минуты, и едва будущий
первопредстоятель (если по канонным спискам) православной Церкви со­
шел на берег, к нему подвели коня, подали стремя, и молодой, стройный,
с греческим профилем император двинулся навстречу церковному шествию.
Мне кажется, что в любых торжествах или тризнах всегда есть что-то сим­
волическое, что не могут разглядеть поколения, творящие этй торжества
и тризны, но что более чем приоткрывается, когда совершаемое оказывает­
ся вплетенным в панораму вековых деяний народов; церковники с пылив­
шими позади монахами шествием своим как бы выказывали главную суть
христианства — жить в смирении, миролюбии и равенстве перед людьми
и Богом; они предлагали Константину тот новый порядок, при котором вро­
де бы только и можно было достойно существовать им, тогда как император
на коне, со свитой и легионерами, следовавшими за ним,— император де­
монстрировал силу и власть, то есть совсем иное и во многом противопо­
ложное христианству мироустройство, и в то время как у современников,
или, вернее, участников этого торжественного въезда, было ощущение, что
шествия с обеих сторон движутся к единению, то по воспроизведенной те­
перь, с высоты опыта столетий, панораме исторических событий не остается
ни малейшего сомнения в том, что обреченность церковников на роль трон­
ных слуг была предрешена и что властолюбивый Константин (сознательно
ли, бессознательно ли, теперь трудно утверждать что-либо категорическое)
давал понять всем, что не собирается изменять своим имперским амбициям
и привычкам. Он осадил гарцевавшего под ним коня, чтобы выслушать при­
ветствие и благословение, и не успел еще епископ. завёршить свое обряд­

ное действо — отпустил повод и двинулся вперед с той императорской уве­
ренностью, что сейчас же все посторонятся и уступят дорогу, которая еще
более выдавала в нем властелина и диктатора. Но ни духовники, ни народ,
упоенный видом гарцующего на коне императора (надо полагать, он вос­
принимался ими не как император, а как Божий посланник, доставивший
на Землю Миланский эдикт, и потому поступки его, как и то, что позволял
себе творить позднее, скрашивались этим благодарственным чувством), не
выразили ни недоумения, ни недовольства; как и должно современникам
или участникам событий, они только любовались красотой зрелища — им­
ператор, свита, легионеры в доспехах и при мечах, величественно замыкав­
шие колонну, — и зрелище это служило им лишь подтверждением их буду­
щих иллюзорных благ. На городской площади, куда подтянулись колонна
и народ, церковники опять попытались было привлечь к себе внимание Кон­
стантина; вместе с отцами новоявленной столицы они готовились дать тор­
жественный обед в честь прибытия императора, но Константин, спешившись,
двинулся к городским укреплениям. Он поднялся на крепостную стену не
с той стороны, с какой она выходила к морю, а с той, с какой выходила в
степь, и, встав между зубцами бойниц, как провидец, коему дано заглянуть
в века, на мгновение застыл в тяжелой (пророческой) задумчивости. Я го­
ворю «на мгновение», потому что не всегда требуются часы, дни, годы, что­
бы мысленно обозреть срез минувших и грядущих эпох; ведь точно с такой
же быстротой, с какой человек способен осознать, откуда и какая опасность
в данный конкретный момент угрожает ему, и принять нужные меры,—
с той же быстротой может сориентироваться в историческом коварстве эпох,
подстерегающем личности', народы, государства, и, оценив последствия, от­
менить, изменить или, напротив, усилить первоначальное решение. Именно
в таком положении ощутил себя теперь Константин, оказавшись после рос­
коши и основательности Рима на этом убогом, как при ближайшем рассмот­
рении все предстало перед ним, клочке азиатской земли, этом стиснутом
степью (пока еще/безлюдной, не наводненной ордами) и морем пространстве
с хаотично сгрудившимися на нем мирскими и церковными строениями, кои
как рай и намеревался объявить столицей империи, и с быстротой, с какой
способно работать только человеческое сознание, увидел себя отброшенным
не на столетия, а на тысячелетия в прошлое — к тем вроде бы затерявшим­
ся в памяти доганнибаловским временам, когда Рим только закладывался
как некое скорее всего греческое поселение, будущность которого никто
тогда не взялся бы предсказать, и века ратных и торговых усилий, превра­
тивших затем безвестное поселение в Великий Рим, еще даже не просмат­
ривались в дымке грядущих эпох. История как самая объемная книга муд­
рости, в сущности, преподносила ему урок своего эволюционного развития,
как она преподносила и продолжает преподносить многим и многим, падким
на искушение революционно, то есть одномоментно, переустроить, облаго­
родить (разумеется, по своему произволу и для своих удобств), даже вроде
бы обожествить мир; она как бы подтверждала ему, что лишь в эволюцион­
ном процессе заключено созидательное начало, но что всякий затеваемый
пусть с самыми благими намерениями взрыв может в лучшем случае дать
лишь видимость обновления, тогда как в соизмерении веков несет только
разрушение и смерть; то, что сметают революции, спустя десятилетия или
столетия восстанавливается вновь в социальной и духовной жизни народов
и возвращает их на эволюционный путь. Но, к сожалению, та же история
неизменно говорит, что уроки ее почти всегда оказывались бессильными
перед могучей хваткой искушений, особенно если предметом соблазна вы­
ступали богатство, слава и власть. Для Константина вроде бы не сущест­
вовало этих понятий, цель его состояла в установлении нового порядка гос­
подства и подчинения на постулатах христианского Учения о добре, зле и
смирении; он думал не об упадке, а о могуществе империи, и, точно так же,
как в момент прощания с Римом, когда в ночи с террасы смотрел на контуры
Вечного города, ничто не смогло остановить его в его великом замысле,—
не могли ни в чем и теперь разубедить ни убогость строений новой столицы,
на которые, оборачиваясь, смотрел с крепостной стены, ни степь в перво­
зданной безлюдности и предгрозовом топоте готовившихся хлынуть по ней
разбойных орд,

Есть государственные деяния монархов, коими, как верстовыми стол­
бами, помечены исторические дороги народов, и есть у этих же монархов
обычная, полная слухов, сплетен, догадок и вымыслов придворная жизнь,
обычно остающаяся за чертой внимания летописцев, во-первых, по недо­
ступности нужной информации, ибо даже простолюдин не всегда и не во
всем открывается ближнему, что носит в душе, и во-вторых, третьих и чет­
вертых — работа человеческой мысли и чувств, а проще — внутренний мир,
наполненный переживаниями и думами, испокон ограждался и ограждается
от посягательств понятием о непристойности копаться в чужой душе и тeita
более посмертно перемывать косточки венценосцев. Конечно, у нравствен­
ности должны быть свои условия чистоты, ибо каждый из людей вправе
иметь заветную и неприкосновенную святость, ради которой, возможно,
и прожита его жизнь; однако не все, что приложимо к простым людям, бы­
вает столь же приложимо к особам венценосным, мостящим своими (обыч­
но всегда праведными в момент свершения их) деяниями историческую до­
рогу человечеству, потому что в принятии даже самых важнейших государ­
ственных решений, кои затем кровавым кашлем аукаются в веках, главен­
ствуют, как свидетельствует действительность, не обстоятельства текущей
жизни, не осмысление прошлого перед тем, как определиться в будущем,
и что одно только может предостеречь от ошибок, а то душевное состояние,
зависимое от придворной, чиновной повседневности, в каком в тот или иной
момент пребывает монарх, упоенный идеей революционного миропереустройства. Так что любые государственные деяния — это всего лишь след­
ствие вожделенных монаршьих потребностей, их продукт, или, вернее, плод,
отдающий горечью произвола, наконец отправная точка, исток бесконечных
людских бед, и, мне кажется, грешно не то, что пренебрежительно названо
перемыванием косточек, а то, что, убоясь сето «посрамляющего» ярлыка,
мы отрезаем себе путь к пониманию истоков вселенского, неистребимого зла.
Если перенесение столицы империи из обжитого Рима в необжитой, толькотолько заложенный и начавший отстраиваться Константинополь рассматри­
вать как факт внутригосударственного монаршьего произвола (что, собст­
венно, вполне может согласовываться с понятием невмешательства во
внутренние дела страны и оправдываться этим же понятием), то историчес­
кая подоплека и ‘исторические последствия сего свершения окажутся не
только разобщенными, то есть разделенными межой умолчания, но и своего
рода тупиком, стеной в понимании, вернее, осознании, прошлой и настоящей
общеевропейской действительности. Задуманное и осуществленное Констан­
тином невозможно объяснить ни государственными, ни общенародными ин­
тересами, ибо римский император, как по заказу, проигнорировал все, что
могло быть связано с этими понятиями; деяние его более чем бессмыслен­
но с точки зрения исторической целесообразности и основано лишь на без­
граничной монаршьей амбициозности, болезненно ослепившей разум и ду­
шу, и тут уж вряд ли хоть что-либо могло остановить его в достижении лич­
ного торжества. Такова правда, сопровождающая вершителей человечес­
ких судеб; она вроде бы проста, ясна и доступна для понимания каждого,
но, странное дело, остается и доныне не только невостребованной народами
(возможно, что народы не допускаются к ней), но и неизменно пребывает
за чертой внимания духовных иерархов эпох, и потому-то, наверное, каж­
дое столетие начинается для человечества с того, что оно наступает на одни
и те же грабли бессмысленных раздоров, разрушений и бед. Нет, я отнюдь
не призываю к немедленному и полному пересмотру как отечественной, так
и мировой истории, хотя к этому идет и придет человечество, ибо жизнь во
лжи небеспредельна; блеск царских одежд, роскошь дворцов, золото, се­
ребро, сила и величие власти (величие тронных и околотронных ритуалов,
если хотите) — магическое воздействие сих узаконенных зрелищ, как и ша­
манство, только оцивилизованное и подкрепленное философскими и рели­
гиозными канонами, в конце концов должно же иссякнуть в своем социаль­
ном и духовном пустоцветии; но в то же время тщетно ожидать сложа руки,
что в борьбе за достигнутые привилегии власть хоть что-либо уступит мил­
лионам коленопреклоненных перед ней простолюдинов, активность наро­
дов по крайней мере должна быть равной активности правителей, и первым
и, может быть, решающим шагом на пути к истине должно явиться не лож­

ное, не усеченное, не превращенное в служанку тронов, а исполненное реа­
лизма просветительство. Деяния кумиров, коими выстлана мостовая исто­
рии, обеленные до неузнаваемости на перелистываемых страницах эпох, от­
нюдь не развеивают зло, а только усугубляют его; честь отдавалась и от­
дается воинской силе, прославлялись и прославляются в веках все и всякие
завоевательские походы, как нечто выдающееся преподносится произвол
венценосцев, в то время как именно под мечами, копьями и произволом гиб­
нут, стираются с лика земли личности, народы, державы, цивилизации. Че­
ловечеству нужны сегодня другие ориентиры, другие, истинные оценки
происходившего в веках, чтобы осознать себя, свое прошлое, настоящее и
будущее, и римский император и первопредстоятель православия Констан­
тин, в житие которого говорится лишь о славе его «подвигов»,— Констан­
тин, заложивший основы Византийской империи (можно сказать, основы
и нашей государственности), должен стать наконец объектом самого при­
стального нашего внимания. Я понимаю, сколь красочной была картина
его прибытия и въезда в Константинополь; иногда мне кажется, что и сам
я, стоя в той теперь лишь воссоздающейся воображением толпе зевак, вы­
шедших встретить императора, поддаюсь тому же искушению, то есть ча­
рующему обману и ослеплению, в каком были все, и не могу оторвать взгляд
от гарцующего на коне всемогущего властелина; красная тога на нем, об­
рамленная золотой нитью и сочетающаяся с красной же с золотом попо­
ной, — все это, подкрепленное, с одной стороны, шествием церковников, а
с другой — легионеров, олицетворявших императорскую силу и власть, все,
все даже теперь, воображенное, вызывает восхищение, восторг и готовность
к поклонению и самопожертвованию. Да что прошлое, когда и сегодня, со­
бираясь в толпы, мы готовы обожествить все властное, предстающее перед
нами; те же по стержневой сути дворцовые ритуалы, тот же великий обман
в речах и та же пропасть, отделяющая таинство власти от простодушной
открытости народов, та же вера в несбыточное, подкрепленная глаголом
посулов и надежд, и все это — по нашей исторической невежественности
и тысячелетним, если не более, внушениям, что будто бы любая, даже из­
бираемая, власть свята, что она не может быть основана на лжи, предвзя­
тости и амбициозности, ибо — так говорят вехи истории, подновляемые,
словно кладбищенские кресты, хранителями святых иерархических тайн,
и если во имя пусть даже не мнимого прогресса история готова оправдать
любые понесенные (по прихоти венценосцев) людьми жертвы, то отчего бы
не оправдать подобное же деяние в настоящем? Преступление Константина
не ограничено только тем, что он положил начало еврорасколу, о котором
Достаточно уже говорилось выше; за этим кроваво отозвавшимся в веках
деянием, если присмотреться, можно разглядеть и другие, столь же гибель­
ные по значимости для народов Европы, особенно для восточных славян,
как бы из рук в руки получивших от нее ее государственность. Все то, что
мы называем сегодня Западным миром и что в те далекие времена нахо­
дилось под влиянием оставленной Константином Римской империи с ее
древней историей, полной и цезарских, и демократических традиций, — все,
все без разрывов, то есть откатов назад и более или менее серьезных раз­
рушений, можно сказать, в спокойствии, относительном, конечно, могло про­
должать свой эволюционный созидательный путь, отбирая и наращивая
ценности, тогда как народы и государства, поставленные под державную
длань Византии, были по меньшей мере на несколько столетий отброшены
назад в своем экономическом и духовном развитии, иначе говоря, оказались
искусственно отсеченными от достижений цивилизации и, по существу, как
и Константинов град, должны были начинать с азов обустройство своего
бытия. Славянство, особенно восточное, уже тогда, к середине четвертого
века от рождества Христова, было поставлено в положение догоняющей
мировой процесс развития нации, и с тех пор, мне кажется, мы так и пре­
бываем в этой роли, косясь на убегающий от нас Запад и перенимая от него,
или, вернее, подхватывая на бегу, все то, что там уже отслужило, отрабо­
тало и выбрасывается как ненужное, но являющееся для нас диковинной
новинкой и околдовывающее нас. Ведь и кириллица, если судить по тем­
пам цивилизации, — всего лишь изобретение деревянного колеса, когда Ев­
ропа вот-вот готовилась перейти на резиновый ход, и в многовековом запоз­
дании этого важнейшего для славянства открытия повинны не обстоятель­
ства, не народы-недотепы, пребывавшие будто бы в то время еще во мла­

денчестве (ловкое и удобное оправдание, ничего не скажешь) и не умевшие
постичь истины, но тот безграничный и не признающийся ныне император­
ский произвол, та цезарская амбициозность, которой только и руководство­
вался Константин, как руководствуются ею и многие нынешние претенден­
ты на державную и мировую власть. И еще: одно дело — создавать госу­
дарственность (или обновлять ее) на имеющихся уже традициях, какие
пришлось бы преодолевать Константину в Риме, и совсем другое — начи­
нать, как говорится, с листа, на голом месте, как это и случилось с Визан­
тией; Константин перенес в новую столицу лишь то властное, что согласо­
вывалось с его идеями и замыслами о безраздельном господстве, включая
и господство духовное, а все демократическое, как хлам (хотя, надо ска­
зать, демократизм к тому времени достиг в Римской империи наибольшего
упадка),— демократическое, как хлам, было без сожаления оставлено им
за крепостными стенами Вечного города. На месте единой Европы возник­
ло два противостоящих друг другу людских сообщества, еще современни­
ками окрещенных, как византийский, цезарепапизм и римский папоцезаризм,
и непримиримость этих двух миров как в духовном (и прежде всего в духов­
ном, с чего, собственно, и началось все), так и в экономическом и полити­
ческом планах и поныне, как показывает действительность, еще не достигла
своего апогея.
XXI
Трудно предположить, чтобы колебания и сомнения Константина огра­
ничились только мгновениями, пока он с крепостной стены смотрел на про­
стиравшуюся перед ним дикую степь, или ночными часами, когда, взойдя
все на ту же крепостную стену, предавался тяжелому, известному лишь тем,
кому довелось испытать такое, одиночеству; государственная жизнь требо­
вала от него деятельности, а деятельность — решений, которые никто не
мог принять за него, и как ни казалось ему, когда еще отправлялся из Ри­
ма, что все до мелочей продумано и взвешено им, но действительность
всегда неожиданней и выше любых даже академически проработанных пла­
нов, и она, как безлюдное море и безлюдная пока еще степь, окружавшие
новую столицу, требовала наполнения. Уже на второй день в Рим был на­
правлен высочайший эдикт о переносе столицы, и с этой целью утром тихо
отплыли из гавани два корабля, взявшие курс на Босфор с заходом в гре­
ческие города для соответствующего оповещения, и хотя Константинополь
еще не был назван Вторым Римом (это придет позднее), но послания, про­
диктованные самим Константином, были более чем пронизаны духом этого
предполагавшегося величия. Слава и величие кесарской личности изначаль­
но уже закладывались в основу создаваемой им новейшей (что подчерки­
валось самим этим понятием) государственности, и первым и главным ат­
рибутом воздействия (на непосвященных, разумеется) выдвигалась цере­
мония обрядности; Константин с крепостной стены в окружении духовен­
ства провожал отплывавшие корабли; он вновь был в красной с позолотой
тоге, делавшей его фигуру не только отовсюду заметной, но и придававшей
ей поистине царскую значимость (позднее цвет этот, доведенный до оттен­
ка пурпурной ясности, был канонизирован в тронный, и не случайно на
старинных и нёстаринных иконах облик сего святого православного перво­
предстоятеля изображен обычно в красно-золотистых тонах), и, как сви­
детельствуют некоторые дошедшие до нас источники, за все семь лет сво­
его византийского правления никто ни разу не видел его в ином, чем в этом
венценосно-неотъемном на нем одеянии. Он. стоял до тех пор, пока корабли
не скрылись за горизонтом, представляя, очевидно, какой переполох и ка­
кой взрыв негодования вызовет в Риме его послание; однако, как ни заман­
чиво описать реакцию Вечного города на императорский произвол, но я поз­
волю себе (за неимением места и времени да и за ненужностью) оставить
за бортом повествования картину того гражданского гнева; в конце концов
известно, какой была реакция и чем она завершилась, Рим не согласился
да и не мог согласиться на второстепенную роль после стольких веков без­
раздельного владычества в Средиземноморье и со времен Цезаревых по­
ходов в Европе, и если светская власть более столетия еще колебалась,
прежде чем провозгласить своего императора, то духовная, еще при Кон6. «О’&тябрь» № 12

стантине преобразовавшаяся в епископат, — духовная, или, вернее, церков­
ная, решительно выступила застрельщицей единопервенства Рима (о чем
будет достаточно сказано ниже) и, как подтвердила теперь уже многовеко­
вая действительность, сумела немало преуспеть на этом поприще среди на­
родов и государств Западной Европы. Но вернемся к Константину. Уже
первые предпринятые им шаги ясно давали понять, для кого и для чего соз­
давалась им государственность. Он создавал ее не для нужд народа и,
соответственно, без какого-либо его участия, а для нужд власти и, как
и всякий пришлый правитель (тут волей-неволей опять приходится вспом­
нить о Рюриковичах), до конца жизни так и не удосужился узнать, кем, ка­
кими племенами и народностями была населена многоязыкая к тому вре­
мени Византия; он полагал, что греками, ибо их было подавляющее боль­
шинство среди духовенства и в придворном окружений, они назначались
на церковные и воинские посты и как раз и составляли ядро той государ­
ственности, какую — трон, войско, Двор с добавлением Церкви как непре­
менной и важной духовной атрибутики — только и может предложить лю­
бой абсолютизм. За все время правления Константин ни разу не выезжал
за пределы городских укреплений, но сгонял народ на строительство то
дворца, то новой крепостной стены, должной расширить пределы города,
чтобы было где развернуться торговому и мастеровому, приносившему до­
ход в казну люду. После ритуальных застолий Константин проводил вечера
в долгих углубленных беседах с церковниками, выторговывая для себя, ес­
ли так можно сказать (и что вытекает из фактов, а не из предположений),
духовное верховенство; нет двух правителей на небе, не должно быть их
и на земле, ибо все строится по образу и подобию Божьему, — таков, надо
полагать (опять же исходя из деяний, а не вымыслов), был взгляд Консткнтина на христианство, по канонам которого, как он неустанно любил повто­
рять, строилась им государственная жизнь. Готовясь принять крещение, он
вместе с тем не хотел порывать ни с одной из своих властных привычек и
как раз в канун этого назначенного ритуала выезжал отводить место под
невольничий рынок; люди — братья, и первейшая христианская заповедь
эта, вполне приемлемая и поощрявшаяся между светскими и духовными
придворными иерархами, вдруг словно бы теряла значение, когда дело ка­
салось простолюдинов и тем более рабов (наверное, здесь следует заметить,
что как тогда, так и теперь христианство не то чтобы мирится, но вполне
уживается с этим величайшим, означенным трагизмом для человечества
противоречием); почти сразу же после крещения Константин под страхом
смертного наказания рассылает запрет на торговлю рабами во всех иных го­
родах, кроме Константинополя, и хотя справедливости ради следует ска­
зать, что запрет этот не был до конца выполнен и что даже казни ослуш­
ников, проведенные прилюдно и с назиданием, не возымели должного дей­
ствия, но и Константинов град не остался, как говорится, внакладе и вско­
ре приобрел славу главного на Востоке, вернее, на стыке Европы и Азии,
работоргового центра. Шивой товар, выгружавшийся под благовест церк­
вей из трюмов и отводимый на рынок, приносил несметные доходы, и на
этих доходах, как на дрожжах, взрастала пышность дворцов и утверждалась
та самая обрядность, коей затем восторгались и обольщались правители и
посланники соседних народов и государств. Но при Константине все это
только начиналось, он закладывал то по-своему великое, если рассматри­
вать с точки зрения непререкаемых удобств власти, чему даже при распаде
империи суждено будет сохраниться в веках (прежде всего в образе Третье­
го Рима, когда, казалось бы, великая — на два континента, от моря до мо­
ря — государственность решительно самозаключится в кремлевские стены
и ими же отгородится от бесправного и угнетаемого ею народа); может
быть, Царствие Небесное воистину переместилось на русскую землю, на
которой денно и нощно за все и про все паства воздает хвалу своим пасты­
рям, но, может, все же
от Византии, от предначертанных Константином
властных начал, от которых мы не осмеливаемся ни отказаться, ни отсту­
пить? Стержневой же основой этих начал было ничем не прикрытое наси­
лие; жизнь не развивалась, как положено ей по естественным (эволюцион­
ным) законам бытия, а создавалась силою меча и цесарской волей; корабли
с товарами насильственно заворачивались в константинопольскую гавань,
с этой же целью перехватывались шедшие с Востока караваны с шелками,
коврами и пряностями, и, как и при всех подобных тоталитарных режимах

как прошлого, так и настоящего, поощрялись воинские похода, позволяв­
шие с легкостью обогащаться ы добывать полон. Ходили на персов, арабов,
во Фракию и на придунайских славян, вызывая походы ответные, и хотя
в планы Константина не входило, чтобы рядом с перманентным господством
над всем и вся соседствовали в веках бесконечные набеги и войны, развра­
щавшие народы, втягивавшиеся в сие разбойное ремесло, но — на ковар­
ство правителей у истории есть свое коварство, и, спровоцировав разбой
в самом начале державного становления, Византия затем обрекла себя на
столь мощные ответные действия, что при одностороннем взгляде, каким,
кстати, только и призывают нас смотреть на это загадочное будто бы госу­
дарство, она предстает лишь страдалицей, терзаемой то азиатскими, то сла­
вянскими (воинством славяно-угро-болгарской вольницы) ордами. Однако,
если придерживаться реалистических позиций, то следует признать, что
страдающей стороной выступал лишь народ, а не правители; правители
столь же наживались на войнах, как и на монопольно-торговых и ростовщи­
ческих сделках, и образ волка в овечьей шкуре подходит куда больше к
этой достигшей все-таки господства в Средиземноморье империи, чем образ
смиренного, доброго и беззащитного, без конца подставляющего под удар
вторую щеку христианина*
XXII
Любое насильственное переселение уже само по себе является траге­
дией для людей, под каким бы благим предлогом оно ни проводилось,
и именно подобным, можно сказать, массовым переселением было отмече­
но семилетнее правление Константина. Он как будто знал или чувствовал,
сколь короткий срок отведен ему для свершения своего «великого» замыс­
ла, спешил, спешил, и торопливость, с какой приступал к делу, часто обо­
рачивалась такой непомерной жестокостью (по отношению к массам, имен­
но к массам, а не только к отдельным личностям), что исторически досто­
верные, подтвержденные документами факты кажутся иногда вымыслом
или наговором на высокочтимого в православии первопредстоятеля и кеса­
ря. Он не мог ждать, пока Византийская земля и ее стольный град стихий­
но, то есть из потребностей жизни, наполнятся энергичными, деловыми
людьми, способными составить могущество и славу державы, и, чтобы ус­
корить процесс, решил из подвластных средиземноморских городов пере­
местить мастеровых людей в Константинополь, где они могли бы обосно­
ваться, работать и жить. Но охотников на подобное переселение не оказа­
лось, и тогда от увещеваний Константин перешел к действию, мастеровых
привозили под конвоем, словно рабов, и, естественно, не привыкшие к по­
добного рода насилию (ведь это были вольные люди из вольных же городов
считавшейся все еще целостной Римской империи) перемещенные разбега­
лись, спешили вернуться в родные места, и, чтобы остановить бегство, нуж­
ны были еще более определенные и жесткие меры. Вот тут-то и проявился
во всей своей полноте тиранский нрав Константина, и если внимательней
вчитаться в принятый им запретный эдикт, то нетрудно увидеть в нем за­
чатки совсем иного, поставленного ступенькой выше, чем откровенное и из­
живавшее себя рабство, но не уступающего по стержневой сути этому от­
вратительному явлению права на крепостнический гнет; в сущности, одна
опоха порабощения сменялась другой, более изощренной в подавлении лич­
ности, и первый шаг в сторону этого не остановимого в веках человеческого
и над человеком же зла выпало предпринять первому христианствовавшему
императору Византии и Рима. Специальным эдиктом Константин сначала
закрепил мастеровых за Монетным двором, превратив их из граждан сво­
бодных в граждан поднадзорных, или, вернее, невыездных, как мы бы ска­
зали теперь (полагал, видимо, что шедевры могут создаваться не только
вольными, но и подневольными творцами); им заказано было хоть куда-ли­
бо отлучаться из стольного града, но, так как не подпадавшие под эдикт
подельщики продолжали разбегаться, запрет был перенесен и на них, и но
городам Средиземноморья, где легионеры начали вылавливать беглецов,
прокатилась волна расправ и казней, как если бы язычество, взяв верх над
христианством, решило вновь вернуть людское сообщество к своему древ­
нейшему обряду жертвоприношения. Ужас охватывал горожан от подобного

произвола и бесправия, и если сотворенное с мастеровыми можно признать
лишь зачатком обессмертившего затем себя крепостничества, то второй
эдикт, относившийся к переселенцам-колонам (колонистам, арендаторам,
пахарям, ибо хлеб насущный как и ныне, так и во все времена кому-то на­
до было выращивать),— второй эдикт, коим колоны закреплялись за зем­
лей, не получая ее в собственность, а приписываясь к ней в виде пожизнен­
ных батраков, можно считать праматерью или праотцом российского, да
и не только российского, но столь вроде бы пришедшегося ко двору нашим
правителям крепостного права. Земля — это власть, и если не каждый про­
столюдин, то, во всяком случае, каждый восседавший и восседающий на
престоле вкупе с дворянством или чиновничеством венценосец более чем
знает эту прописную истину, как знает и то, что только над безземельным
народом возможно беспредельно измываться и творить произвол; думаю,
сказанное не нуждается в пояснениях, так как нет выше доказательств, чем
доказательства истории; меняются правители, режимы, расточаются посу­
лы претендентами на власть, но коренной вопрос жизни, кому и с какой
целью владеть землей, — вопрос этот, однажды решенный у нас по визан­
тийскому образцу, похоже, обрел статус неприкосновенности; похоже, что
не только верхние, но и нижние чины власти, пропитавшиеся тысячелетней
византийской боязнью, что народ, получивший в собственность землю, мо­
жет обрести независимость, достоинство и выйти из послушания, — чины
эти превратили крепостничество в государственную политику, и оно уже
столетия парализует экономическую, социальную и нравственную жизнь
страны. Византийщина для нас — не просто некий злой рок, оправдываемый
понятиями «так уж повелось» или «так уж случилось», но результат целе­
направленной деятельности византийских и наших правителей, которая
определялась не поисками удобств жизни для народа, но удобств жизни для
тронов и околотронных особ, и если говорить о причинах сближения визан­
тийских и византийствоВавших, то есть наших, правителей, то не следует
забывать, что «призванные» Рюриковичи, а позднее и Романовы, хотя и
обрусевшие, но тоже из пришлых, находились по отношению к славянству
точно в том же положении, в каком Константин пребывал по отношению
к византийскому люду, и это-то тронное, если так можно выразиться, род­
ство и притягивало (не на уровне народов, нет, ибо бесправным от бесправ­
ных можно перенять только бесправие, а на уровне правителей, постоянно
хлопотавших об укреплении своих властных прав) соседствовавшие державы
друг к другу. Конечно, я понимаю, признавать правду и горько, и небезо­
пасно, небезопасно с точки зрения гонений или прижизненного предания
забвению имени и трудов автора (о посмертном уж и не приходится гово­
рить, ибо Россия не была бы Россией, если бы непозволителен был в ней
подобный беспредел); нас уверяют, что крещение Руси — акт обретения
духовности, что сперва мудрая и святая княгиня Ольга, а затем и Великий
князь Владимир, названный в крещении Василием (заметим, именем одного
из тогдашних византийских императоров), проникшись идеями христианст­
ва и умилившись богатейшей церковной обрядности, освятили Русь великим
Учением Христа на благо и умиротворение народа; но подобное суждение
о судьбоносном для России событии (хоть в плане подъема, хоть в плане
падения), во-первых, грешит однобокостью, а во-вторых, обедняет или, вер­
нее, выхолащивает истинное представление о княгине и Великом князе как
о правителях, которые куда больше своих предшественников занимались
устройством государственной и великокняжеской, тронной жизни. За цер­
ковной обрядностью, поразившей их в Царьграде, они не могли не увидеть
и не почувствовать, сколь стройна, а главное, приемлема для них система
сего заморского мироустройства, и под предлогом духовности не открыли,
нет, а настежь распахнули дверь для проникновения на Русь самой, может
быть, основательной в смысле антинародной сути и ставшей для нас роко­
вой византийской государственности. И тотчас же все, что могло хлынуть,
незамедлительно хлынуло в эту дверь, ища своей выгоды и обращая в сми­
ренную паству будущих россиян; Великая Русь, как губка, насыщалась
чужеродными традициями и духом, и процесс этот, длившийся не одно сто­
летие и до неузнаваемости или почти до неузнаваемости изменивший харак­
тер и нравы славян, был завершен (относительно, конечно, ибо он, как мне
кажется, все еще продолжается, но только под иным предлогом и с иной
обоснованностью) просвещенной, как любят ее называть, эпохой, а если

откровенней, сватовством и женитьбой Ивана III на племяннице последнего
византийского императора царевне Софье. И сватовство это, состоявшееся
не без вмешательства римских духовных владык, и вся эпоха Ивана III посвоему примечательны, так как именно в них, в эпохе и сватовстве, скон­
центрировались желания и вся властно притязательная направленность
киевских, а затем московских великокняжеских устремлений, и, может
быть, самым выразительным аргументом в пользу подобного утверждения
может служить приговор боярской Думы, собравшейся на совет по случаю
сватовства Великого князя. Сам Бог, как записано в этом приговоре, по­
сылает ему столь знаменитую невесту — «отрасль царственного древа,
коего сень покоила некогда все Христианство православное, неразделенное;
и что сей благословенный союз, напоминая Владимиров, сделает Москву
как бы новою Византиею и даст Монархам нашим права Императоров Гре­
ческих». Я не знаю, в каком бы еще документе так ясно и определенно вы­
ражалась вековая мечта российских -правителей; им, видимо, казалось, что
идея, заложенная в провозглашении Третьего Рима, получала наконец долж­
ное воплощение, и хотя этого не произошло, так как западные властители
никогда не распахивали перед славянством дверь, а лишь заманчиво остав­
ляли щель, сквозь которую российским венценосцам предоставлялось право
только смотреть и самообольщаться иллюзорными возможностями п р и о б ­
щ е н и я (впрочем, это еще и еще раз говорит в пользу довода, что как Рю­
риковичам, так и Романовым чуждо было все, чем и кем они правили, и
симпатии их были устремлены к сопредельным для нас и единородным для
них землям, народам, традициям),— хотя, повторю, п р и о б щ е н и я не
произошло, и великокняжеская, а затем и самодержавная царская Россия
ни на ступень выше не поднялась в табели о рангах государств, но зато
народу, населению, состоявшему главным образом из русских людей, пред­
стояло погрузиться в беспробудное (со всеми прелестями византийской дей­
ствительности) крепостничество. Подобное видение отечественной истории,
разумеется, не может остаться без нападок и возражений, ведь официально
признано и многократно, при всех правителях подтверждено, что не кто
иной, как Византия и греки, принесли нам просвещение и культуру; да, при­
несли, но только обитателям дворцов и храмов, то есть для своего потреб­
ления, о чем уже упоминалось выше, а не народу, pi никакая ложь не смо­
жет затмить эту историческую достоверность. Принято утверждать, что в
мире нет ничего вечного, что преходяще и тленно все, включая и нравст­
венные ценности, коими проникаются и от коих затем открещиваются лич­
ности и народы; однако всеобъемлющий постулат этот вряд ли сопоставим
с истиной, ибо как бессмертна- власть, так бессмертно и рабство, обосно­
ванное скрижалями веков и религий — пастыри и паства, святость Царст­
вия Божьего,— и все, что творилось и творится в мире, вращается вокруг
этих двух незыблемых, лишь постоянно совершенствующихся стержней.
Византия пала как держава, но дух и буква ее государственности, дух вла­
сти, бесправия и насилия, заложенные Константином и дополненные по­
следующими правителями, — дух этот со всеми исполнительскими структу­
рами без каких-либо существенных потерь или изменений словно бы в од­
ночасье, длившееся для нас, однако, века, оказался на российском престо­
ле и настолько укрепился во дворцах, храмах и в сознании простолюдинов,
обработанных в духе послушания и смирения, что историю Византии мож­
но сегодня более чем изучать по окружающей нас российской действитель­
ности.
XXIII
Мне кажется, что поэт, написавший «умом Россию не понять», был
прав не с точки зрения русского человека, испокон пребывавшего на этой
земле и привыкшего к порядкам, установленным на ней для него (хочешь
не хочешь, а на загривке всегда два генерала на прокорм), но с точки зре­
ния иностранца, приехавшего поживиться и столкнувшегося с несусветностью и драматизмом тысячелетней российской жизни. Прежде всего пора­
жали и поражают роскошь и обособленность правителей, постоянно озабо­
ченных своими интересами, и заброшенность народа, поставленного в усло­
вия выживания, и хотя подобную государственность вряд ли можно назвать

государственностью в истинном значении этого понятия, однако две совер­
шенно не связанные между собой параллельные линии, скорее даже нахо­
дящиеся в постоянном антагонизме — народ и правители, — не только не
распадаются, но по какой-то странной и страшной, ушедшей будто в небы­
тие традиции (возможно, укладу, насильственно навязанному славянству, во
что верится больше), продолжают держаться вместе, создавая загадочность,
словно и в самом деле «умом Россию не понять», как недоступно было в
свое время понять Византию с ее обособленностью правителей и заброшен­
ностью обитавшего в ней (рассредоточенного большей частью по монастыр­
ским подворьям) люда. Но для современников Константина, как, впрочем^
и для современников всех других царивших в ней императоров, включая и
Юстиниана Античного и Славянского, на чье правление выпал второй столь
же важный этап державного и духовного подъема (наверное, следовало бы
взять это слово в кавычки),— для современников Константина, как и наша
эпоха для нас, ослепленных суперблагородными идеями и суперблагород­
ными целями, к коим я склонен отнести не только коммунистические, но и
так называемые демократические, подаваемые как божественный свет при
выходе из мрачного дьявольского подземелья, все происходившее на их гла­
зах имело лишь одно, как бы парадоксально ни прозвучало оно сегодня,
значение — значение великого созидания. Да и то сказать, ведь только уси­
лиями Константина, и современникам это было очевидно, новая столица
Римской империи — Второй Рим — отстраивалась, украшалась дворцами
и богатела; богатели царский и патриарший Дворы (хочу заметить, что для
простолюдинов Дворы эти имели вроде бы каждый самостоятельное значе­
ние, но для посвященных — во всем и вся царило лишь безраздельное еди­
новластие'), богател и формировался в единопослушную силу круг вельмож,
получавших от трона и готовых животом послужить ему, богатели торгов­
цы, через чьи руки проходили невольники, военные, сумевшие заложить
в основу государственной политики свое разбойное ремесло, ростовщики,
негласная власть которых по Средиземноморью вполне могла бы соперни­
чать с гласной, правительственной, и весь этот лишь в перечислении кажу­
щийся значительным, но не составлявший и процента от общего населения
круг людей как раз и представлял собой ту самую государственность, от­
деленную от народа и погруженную в свои интересы, о которой сочиняли
хвалу летописцы, считавшие Константина творцом божественных дел, и про­
должают писать историки, вольно или невольно (как и мы в^оценках прош­
лой и настоящей России) подгоняя под зонтик столичного бытия всю тог­
дашнюю византийскую действительность. Впечатление это усиливалось пи­
рами, зрелищами и обрядностью, уже начавшейся к тому времени отраба­
тываться как при Дворе императорском, так и пастырском, торжественные
службы, молитвенные шествия и выезды или явления императора и перво­
духовника Константина народу; последнее сопровождалось, как бы особой
величественностью, истинно царской, как мы бы сказали теперь, все в столь­
ном граде наряжалось и начищалось, и в золотом блеске церковных куполов,
в красочности и блеске поднятых над головами святителей церковных хо­
ругвей и икон в окладах и ризах, в праздничности пастырских одежд и одежд
вельмож и толпы, валившей на площадь, император в своей красной с зо­
лотым обрамлением тоге и на коне под красной попоной, сопровождаемый
когортой отборнейших легионеров, воспринимался всеми, кто взирал на
него, не иначе как полноправный и безграничный властелин, призванный
силой и страхом насаждать добро и упорядочивать жизнь людей. С такими
же торжествами (и почти еженедельно) проводились казни ослушников —
то беглых мастеровых и колонов, то рабов, пытавшихся вырваться на сво­
боду, то духовников, осмеливавшихся ''стать на защиту Церкви от насилия
светской власти (да, уже тогда находились и такие), и все это взятое вме­
сте и представлявшее собою лишь столичную жизнь, в глазах современни­
ков представало как жизнь империи, выходящей на мировое господство,
хотя это и было иллюзией, как иллюзией был и наш Третий Рим (перени­
мать — так уж перенимать все, можно было бы добавить не без горечи),
а стоявший во главе этой империи Константин — уже при жизни, как и за­
ведено среди венценосных особ, входил в историю великим созидателем.
Для современников — да, он мог представать созидателем, ибо оценку
деяниям коронованных личностей дают не народы, копящие и уносящие
затем в могилу лишь проклятия, а тронные и околотронные прислужники,

коим всегда были и остаются чужды интересы и нужды простолюдинов, но
для истории — он был и консерватором, и разрушителем, так как вспахи­
вал не целину, как пытаются представить нам его замыслы и свершения,
а перепахивал готовое вот-вот выбросить колос хлебное поле, обрекая его
сеятелей и жнецов на вековой голод, истощение, рабство й смерть. Надо
сказать, что вообще человеческая история — это не история созидания, как
принято полагать, а история разрушения, так как у всякой жизни или яв­
ления есть начало и есть конец; но людское сообщество ни в прошлом, ни
теперь не готово принять эту реальность и с охотой поддается обману, ко­
торый можно было бы назвать простейшим и пЬтому действенным, с неиз­
менным постоянством подталкивающим нас из века в век на стезю стра­
даний и бед, так что Константин со своими деяниями в этом плане — не
исключение; он созидал не жизнь, как сие воспринималось столичными
современниками, а некое скрытое под парчовым покрывалом взрывное уст­
ройство долговременного, что особенно страшно, действия, а поскольку
грядущее всегда было и остается неведомым для простолюдинов (к тому же
каждое поколение по схожести участи выдвигает свою созидательную оцен­
ку), никому и в голову не приходило сорвать парчовое покрывало и оголить
истину. Напротив, в оценках деятельности Константина словно какое-то
повальное ослепление охватывало людей, имя его произносилось, как имя
Бога, ему готовы были воздавать почти божественные почести, и не имело
значения, обрекал ли он кого-либо на смерть или миловал, решение воспри­
нималось беспрекословно, даже восторженно как не подлежащее никакому
обсуждению; возвеличивалось все, что связывалось с его повелениями, и —
как воз с горы по накатанной колее, от уст к устам катилась о нем слава
созидателя, творца новой жизни, в которой, впрочем, люди разве что не
могли разглядеть в упоении, не только сохранялось, но многократно уси­
ливалось то очищенное от ненужных (демократических) начал старое, суть
коего сравнима лишь с понятием абсолютизма. Константин достиг, чего до­
бивался, — и в плане тронной державности, и в соединен™ ее с державностью религиозной; власти могли теперь безоглядно получать роскошь жиз­
ни, народу же предлагалась высочайшая духовность для облегчения стра­
даний, а по существу, была создана та уникальнейшая для нужд государ­
ственности — тронов и прежде всего тронов — система управления, кото­
рая затем, перенесенная на российскую действительность, до сих пор держит
в страхе и послушании россиян. Но, пожалуй, мы еще менее сознаем этот
обман, чем сознавали его в Византии (хотя некоторое пробуждение вроде
бы начинает сегодня обнаруживаться в народе), и потому нет ничего нео­
жиданного и противоестественного в том, как была воспринята смерть Кон­
стантина византийцами и как спустя более чем пятнадцать столетий вос­
приняли россияне смерть Сталина. Константин умер внезапно, от инфаркта,
как определила бы медицина сегодня, и это ошеломляющее известие, едва
только было обнародовано, повергло буквально в шоковое состояние конс­
тантинопольских граждан; к дворцу и кафедральному собору с вечера уже
начали стекаться густые толпы; люди всю ночь под грозовым дождем про­
стояли в безмолвии, заполнив как бы не собой, нет, а своим неизбывным
горем площадь и прилегавшие к ней улицы, а утром перед тем, как должны
были переносить тело императора из дворца в кафедральный собор для от­
певания, началась давка, легионеры теснили толпу, расчищая проход, пе­
редние пятились, задние наседали, чтобы протиснуться к главному месту
действия, и по вскрикам, по тому замешательству, каким то тут, то там
взрывалась уплотненная людская масса, было очевидно, что многие не
выдерживали натиска, задыхались, падали и гибли под ногами толпы. Дав­
ка усилилась, когда тяжеленный каменный гроб с покойным императором
появился в дверях дворца; несли его монахи, облаченные в черное, тогда
как следовавшие за гробом святители и вельможи были одеты скорее тор­
жественно, чем траурно, как, впрочем, в свое привычное царское одеяние
был завернут и Константин. Лицо его, еще достаточно молодое, казалось
спокойным, удовлетворенным, пурпурный цвет венценосной тоги, покры­
вавшей гроб до половины, словно попона с позолотой, накинутая на круп ло­
шади, придавала лицу некую даже будто живость и свежесть, и во всем этом,
то есть в сочетании цветов красного и черного, был заложен (возможно, ин­
туитивно) тот по-своему великий символический смысл, что жизць и смерть

лишь понятия относительно вечности бытия, истинное значение которого,
постигая, человечество так до конца и не может постичь.
XXIV
У всякого явления или события есть подробности житейского порядка
и есть носящие исторический характер; думаю, вряд ли стоит злоупотреб­
лять здесь или, вернее, отяжелять, а еще вернее, беллетризировать текст
картиною похорон столь великой по тем да и нынешним временам истори­
ческой личности, хотя и трудно удержаться перед соблазном более худо­
жественного, чем философского, осмысления; ведь в конце концов еще ни­
кто с ясностью не определил, что глубже проникает в сознание и душу че­
ловека и запечатлевается в ней — сухая ли хроника исторических событий
или художественный образ с его многомерностью восприятия; и хотя мне
куда ближе мир образности, когда и мысли, и чувства, и действия предста­
ют в одной неразрывной связке, взаимодействуя, создавая объем и позво­
ляя одновременно видеть предмет или явление изнутри и со стороны, но
в данном случае полагаю, что следует поступиться правдой художественной
в пользу философских оценок и обобщений. Сегодня вряд ли кого волнует
смерть Константина, как она волновала византийцев; и это естественно, ибо
для них он был кумиром, «отцом родным», и кончина его воспринималась
ими как крушение надежд и жизни; скорбь современников была искренна
и безгранична, а пышность воздававшихся последних почестей, как и са­
моубийственная давка на площади, обернувшаяся почти массовой трагедией
для горожан (трупы убирали всю ночь отряженные на это воины и мона­
хи),— почести и давка выражали ту степень заблуждения или, вернее, глу­
бину, до какой могут опускаться лишь благодушные и доверчивые людские
сообщества. Мы же, повторяясь вроде бы в иных и несхожих с прошлыми
заблуждениях, задерживаем внимание не на статичной картине похорон, не
на покойном императоре, а на деяниях этого некогда всемогущего власте­
лина трона и Церкви, насколько во зло или во благо государств и народов
оплодотворились эти его деяния т пространстве прошедших, точнее, до­
шедших до нас веков. Перед нами предстают не заслуги, а вина светскоцерковного иерарха, соизмеримая с понятием преступления (преступления,
может быть, не против человечества, но против славянства), и если не рас­
текаясь в подробностях, а обобщенно и с максимальной реалистичностью
посмотреть на содеянное, то можно без труда разглядеть, как оно четко
укладывается в две несущие ипостаси: еврораздел политический и еврораз­
дел духовный, коими и доныне определяется состояние жизни (или вражды,
подогреваемой национальной несовместимостью) европейских народов и го­
сударств. Монархия европейская, или европейский абсолютизм (если опи­
раться на положения Макиавелли о двух типах монархий, когда монарх де­
лит власть с князьями, графами, баронами и через них правит народом,
иначе говоря, ограничен в венценосных правах, как это и было принято в
Европе, и когда перед монархом все от вельмож до простолюдинов рабы,
коих он вправе миловать и казнить),— европейский абсолютизм, или, если
иначе, абсолютизм по-европейски, был неприемлем для Константина, он тя­
готел к азиатскому варианту, и все деяния его — сговор с христианскими
«подвижниками», казнь Лициния, перенос столицы и крепостнические эдик­
ты, принесшие закабаление мастеровым и колонам, — можно рассматривать
лишь как этапы жесточайшей борьбы за выбранный идеал монаршьего (для
себя) бытия. Однако, если бы дело касалось только его персоны — это одно;
но он, словно овец, вогнал народы, главным образом славянские, оказавшие­
ся под влиянием Византии, в отстроенную им кошару и, погрузив в беспро­
будное невежество, на века определил для них некую особую (в смысле очи­
щения через страдания) историческую судьбу. Но самое кощунственное в
этом деле состоит в том, что он использовал, а точнее, как бы подмял под
себя для достижения цели ведущие каноны христианского Учения о смысле
добра, послушания и смирения, то есть, образно говоря, сдвоил (для кре­
пости) азиатский абсолютизм с христианским, а проще, освятил единовла­
стие духовными, обращенными к простолюдинам церковными постулатами,
~л этот симбиоз светско-духовного всегосподства, просуществовав века, ока­
зался настолько живучим, по крайней мере в рамках российской государст­

венности, что при смене любых правителей вновь и вновь, пустив ростки
и корни, начинал расцветать буйным цветом. Возможно, что при более де­
тальном рассмотрении проблемы стержневым носителем зла как раз и явит­
ся означенный симбиоз, вобравший всю емкость понятия державности, столь
и доныне любимого у нас как среди правителей, так и (с оглядкой на них)
среди народа, — да, да, возможно, что наконец-то откроется истина, столе­
тиями подменявшаяся богобоязненной ложью, и ученые мужи, оторвавшись
от расщепления атома, несущего разрушение и смерть, займутся размонтированием монолита абсолютизма, по рукам и ногам каторжно сковавшего
наше общество; ведь обманывать можно поколения, но не историю, дающую
наглядные уроки, и сегодня разве что слепец не может разглядеть, чем
обернулись для европейского сообщества замыслы и свершения Констан­
тина. Запад со своим ограничительным абсолютизмом получил одно разви­
тие, мы же, задавленные симбиозом азиатского и церковного,— другое,
поставившее нас в положение постоянно догоняющей прогресс нации. Раз­
рыв в экономических да и во многих других сферах жизни между Западом
и Востоком достиг на сегодня такого предела, когда о евроединстве можно
говорить лишь в риторическо-вопросителыюм тоне, так что вольно или не­
вольно приходится констатировать, что славянство благодаря навязанному
или, вернее, переданному ему византийскому мироустройству потерпело как
перед лицом западных держав, так и перед историей необратимое или почти
необратимое, ибо только разум и тяга к единству могут изменить все, по­
ражение. Но победившая сторона, как свидетельствуют меры, предприни­
маемые нынешними правителями к положенному на лопатки славянству,
не удовлетворена или, вернее, не может, или не хочет удовлетвориться по­
добным завершением тысячелетней (если даже счет вести от походов Карла
Великого на восточные земли) стратегии; она, похоже, ведет дело на унич­
тожение, подчиняясь давно и прочно выработанным и принятым, как естест­
венные реалии, хищническим условиям бытия, и, кто знает, какие катаклиз­
мы ожидают в грядущем европейское и мировое сообщество, если не будет
наконец пересмотрена историческая изначальиость концепции жизни и не
будут вскрыты и правдиво освещены деяния светских и духовных венценос­
цев, коим мы так привыкли воздавать почести, поднося цветы и венки к их
могилам и пьедесталам, но кои заслуживают если не проклятия, то по край­
ней мере осуждения и забвения. Должен оговориться, что цель этой рабо­
ты — не в поиске виновных, чтобы посадить их на скамью подсудимых, й
тем более не в желании пересмотреть ради пересмотра историю; у всякого
движения есть начало, середина и завершение, и путь этот можно пройти
достойно лишь тогда, когда он не только правильно выбран, но и много­
кратно уточнен затем в ходе исторических свершений. О развитии челове­
чества есть по меньшей мере два варианта суждений, по одному из кото­
рых мы только-только набрали разбег и нам рано еще останавливаться и по­
дводить итог, тогда как по второму — достигли середины и что именно те­
перь более чем пора сверить предначертанное (природой лй, Создателем ли,
если таковой был, ибо не для раздоров же и не для того, чтобы изуверски
посмеяться, сотворил он людское сообщество) с реальной и не принесшей
никому благ системой бытия; в конце концов дело не в Константине, кото­
рый сотворил свое, отжил и умер, может быть, даже не ведая о масштабах
содеянного, да и не в Византии с ее былым и канувшим в Лету могущест­
вом, как и в тысячах других воспетых и невоспетых подобных личностях
и явлениях, в которых венценосные особы умудрялись по своему произволу
направлять ход истории, а в том, как это далекое прошлое, из которого вы­
текают вся наша современность и будущее, подавалось и подается (разумеет­
ся, в просветительских1будто бы целях, а как же иначе) каждому входяще­
му в жизнь поколению; да, все заключено именно в этом, что внушается
нам как непреложная истина: на каких ценностях взрастает и мужает наше
сознание — на «доблестных подвигах» Македонского, разорявшего царства
и топившего в крови народы (при этом следует добавить, что, в сущности,
он возвеличивается точно за то же, за что осуждается Атилла), на «сози­
дательных деяниях» Константина, которые, если разобраться, более чем
сродни «доблестным подвигам» всех прошлых и нынешних завоевателей, гре­
зивших идеей мирового господства, на концепции Lehensraum Карла Ве­
ликого, поднявшего меч вместо креста и кадила на славянские земли? Стран­
но, конечно, но нас приучили полагать, что нет и не может быть великого

без насилия и крови, без жертв и страданий миллионов и миллионов простых
людей, и не в этом ли вековом обмане или самообмане, если выразиться
помягче, заключено то неуловимое и постоянно терзающее нас зло, с кото­
рым человечество, донкихотствуя, кидается на ветряные мельницы? Да, мы
все сегодня находимся в самом центре своего векового пути, когда прошлое
настолько отдалено от нас, что, кажется, будто уже и не восстановить исти­
ну, а грядущее в таком густом тумане — ни просвета, ни тропы, ведущей
к цели, ни самой этой цели и ни той связки прошлого с настоящим и буду­
щим, по которой только и можно определить верность избранного направ­
ления, — что за этим нравственно отравленным смогом уже невозможно ни­
чего разглядеть, и если сытую и довольную Западную Европу как победи­
тельницу (на этапе, ибо все относительно, все-все) устраивает нынешнее
состояние, скажем так, исторической науки, возведенной на ложных трак­
тованиях и посылах, то славянству, России, русским людям сегодня, как
никогда, нужна историческая правда, чтобы, осознав себя и свое угнетенное
положение, не повторять прошлых ошибок и найти наконец выход из тыся­
челетнего, насильственно и сегодня навязываемого нам застоя.
XXV
Выше уже говорилось, что нет ничего порочнее в освещении истории,
чем приписывать народу деяния правителей; народ, во все времена обманы­
ваемый несбыточными надеждами и посулами, был и остается исполните­
лем воли правителей, чьи интересы обычно лишь настолько совпадают с
интересами народа, насколько служат или могут служить тронам, и зако­
номерность эта особенно проявляется среди чужеземных, пришлых власти­
телей. Константин создавал ту государственность в Византии, какую считал
необходимой для удовлетворения своих венценосных амбиций, и потому го­
сударственность его, по существу, ничего общего не имеет с жизненными
потребностями населявшего империю разнообразнейшего и многоязыкого
византийского люда; «призванные», как заставляют полагать нас, а в дей­
ствительности пришедшие к нам «со всей русьто», то есть с воинской дру­
жиной, Рюриковичи не могли, будучи чужеродными для славянских пле­
мен, поступить иначе, чем только повторить, растворив во временной вели­
кокняжеской многоликости деяния византийских императоров, сумевших
поднять до высшей точки завещанную им Константином единодержавность
светской и духовной власти, подкрепив творение свое самым, может быть,
гениальным из всех по емкости символов — двуглавым орлом под недели­
мой короной. И в этом Византия и Константин явились как бы ориентиром,
или вехой, для нашей истории, по которой правители, да, именно правители,
а не народ наставнически сверяли, а проще, перенимали чуждую для нас
византийскую государственность, так что мы глубоко ошибаемся, когда пы­
таемся разглядеть в них радетелей и собирателей Русской земли; ведь
ложь, какой бы ни была убедительной и красивой, не может привести к ис­
тине, о чем не просто свидетельствует, но криком кричит вся наша истори­
ческая и нынешняя действительность. Я убежден, что одной из главных
ошибок, порождающих новые и новые, является наша почти слепая вера в
летописные источники, тогда как объективность в этих источниках (особен­
но что относится не к событиям, а к трактовке их) остается весьма и весьма
сомнительной, во-первых, потому, что многое подано в пересказах или по
домыслам, и, во-вторых — с ведома и для восхваления великокняжеских
деяний, то есть нужд власти, укреплявшей себя среди чуждого ей славянс­
кого люда. Мысль эта не нова, она не раз высказывалась и прежде (к со­
жалению, лишь для того, чтобы опять кануть в небытие под властноприем­
лемой научной риторикой), и, чтобы восстановить утраченное, позволю се­
бе привести на этот счет слова одного из крупнейших историков минувшего
столетия. «Кто знаком с источниками нашей древней истории, с летопися­
ми, тот знает, что это летописи княжеские, говорящие преимущественно,
исключительно почти о княжеских отношениях, от которых зависела судьба
страны». Так складывалась история, могут сказать, и что же теперь раз­
водить руками (или копаться в грязном белье, что куда ироничней и заклеймительней); но как же тогда восстановить истину и обнажить действитель­
ную роль Рюриковичей, а затем и Романовых (и кремлевских генсеков, ра­

зумеется) в насаждении византийщины, то есть того самого симбиоза из
азиатского и христианского абсолютизма, в каком мы пребывали века и пре­
бываем доныне? Официальная версия гласит, что варяги, то есть Рюрико­
вичи, дали нам государственность, а Византия (греки) духовность; в том же
относящемся к девятнадцатому веку источнике сказано, что «славянские
князья исчезли с приходом князей варяжских» и что «нельзя искать их и в
боярах», потому что, дескать, «достоинство старшин у славян не было нас­
ледственным». Все вроде бы логично и правдиво, если не вдаваться в под­
робности: варяжские князья не превознесены сверх меры, но и не очернены,
выглядят вполне мягкими, лояльными по отношению к порабощенному на­
селению, даже в некотором роде отцами-благодетёлями, давшими государ­
ственность, в то время как факты, вытекающие из тогдашней действитель­
ности, говорят о другом — варяги пришли собирать дань, жить за счет чу­
жого труда, и вся государственность, если таковой можно назвать их деяния,
более сродни нынешнему понятию рэкетирства, чем стремлению к цивили­
зованному устройству общественного бытия. В первый же год все славянс­
кие старшины, как уже упоминалось выше, призвавшие будто бы (на свою
погибель, во что вряд ли можно поверить) варяжских князей править и хозяйнкчать на исконной славянской земле, были самым коварным образом
казнены, народ обезглавлен, обложен данью, за неуплату которой карался
разорением и жесточайшими расправами, и единственным обязательством,
какое варяжские «благодетели» брали на себя перед не успевшим еще как
следует оправиться от гуннского, аварского и хазарского гнетов славянским
людом, было обещание защищать его от наседавших с Востока разбойных
племен. Насколько выполнялось это обязательство, вопрос тоже весьма и
весьма спорный, ибо не столько иногда защищали, сколько призывали
иноплеменников да Русь, чтобы с Их помощью удовлетворять свои в меж­
доусобной борьбе великокняжеские притязания, а если все-такй и защища­
ли, то большей частью города и свои княжеские подворья в них, тогда как
сельское, то есть коренное, население оставлялось на произвол судьбы,
убивалось, грабилось, захватывалось в полон и через константинопольский
невольничий рынок переправлялось на Ближний Восток и в средиземноморские торговые города. Вообще-то, если судить по делам, а не по домыс­
лам или соответствующим стараниям летописцев, кормившихся от велико­
княжеского стола, варяжские князья, пришедшие владеть и править нами,
привнесли не государственное, а скорее воинственное начало, так как само
представление о власти связывалось у них с походами, битвами, в коих
можно было проявить молодечество, убивая, насилуя и разоряя себе подоб­
ных и облагая их затем непосильной данью, и тон этому воинскому власт­
ному началу как раз и был задан Рюриком. Присоединив после известной
расправы над славянскими старшинами к своим новгородским владениям
владения умерших братьев Синеуса и Трувора (странно умерших, можно
добавить, как-то в одночасье, когда Рюрик с дружиной направился было
навестить их),— будущий основатель святой Руси принялся огнем и мечом
порабощать соседние славянские и неславянские племена, то есть столбить,
как столбят золотоносные участки, новых и новых для себя данников; позд­
нейшие историки именно в этих его деяниях узрели проявление сильного
властного начала и назвали первым самодержцем Руси; они, эти же исто­
рики, не приводя примеров гражданского уложения, крогле разве того, что
всюду в завоеванных областях насаждались (разумеется, под дланью цен­
тральной власти) маленькие норманнские, точнее, варяжские самодержцы,
коим вменялось в обязанность самоуправно собирать дань для главного
князя, — историки со странным единодушием продолжают утверждать, что
не иначе как от Рюрика пошла есть Русская земля. Но можно ли говорить
хоть о какой-либо государственности, когда в основу правления кладутся
насилие и грабежи, грабежи и насилие, чему и посвящено было княжение
Рюрика, и если все же какое-то начало будущих отношений власти к на­
роду и было положено сим «призванным» варяжским князем, то оно сродни
отношениям волка к овцам, которых ненасытный хищник взялся оберегать
от еще более будто бы ненасытных и коварных хищников. Политика столбления данников проводилась затем после Рюрика князьями Олегом, Игорем,
Святославом да отчасти и княгиней Ольгой, ставшей во главе рода после
гибели супруга (князя Игоря, как известно, убили "древляне, с которых он
вознамерился было взять двойную дань), так что признанные вроде бы ро­

доначальники нашей государственности, мало сказать, ничего не сделали
для ее установления, но по деяниям своим были столь далеки от самого
этого понятия, что вполне возможно предположить: либо не знали, либо в
силу определенных потребностей (не зря же путь из варяг в греки именовал­
ся разбойным) не хотели знать ни о каком цивилизованном укладе жизни,
к тому времени уже достаточно распространенном в Европе. Возможно,
Олег еще обостреннее, чем Рюрик, понимал, сколь государственность спо­
собна сковать силы и волю правителя, и деяния его более чем оправдывают
это предположение. Он не принадлежал к роду Рюриковичей, а лишь опе­
кунствовал над малолетним наследником князем Игорем, и пока сей буду­
щий правитель, не заслуживший, кстати сказать, ни славы, ни признания
в народе, подрастал, опекун его с рьяностью скандинавского воителя (у ва­
рягов, входящих на престол, было принято давать клятву, что они без уста­
ли будут воевать соседние земли, дабы обогащаться и приносить славу оте­
честву) кинулся расширять рюриковические владения. Коварно умертвив
киевских правителей Аскольда и Дира на том только основании, что они
«не князья и не знатного роду», как значится в летописи Нестора, стре­
мившегося, как видно, обелить князя-захватчика, и овладев Киевом, в ко­
тором по свидетельствам того времени обитали более варяги, чем славяне
(с разбойными целями они давно уже челночили между Балтией и Византи­
ей, облюбовав для отдыха и кутежей этот стоявший на пути город), Олег
пошел на дулебов, тиверцев, хорватов и, покорив их, обернул меч на древ­
лян, северян и родимичей, а затем на хазар, чтобы окончательно перехва­
тить у них данников; походы эти, подававшиеся как освободительные, хотя
одна дань оказалась не легче другой, были успешными, хазарский каганат
дышал, как говорится, на ладан, обремененный войной с печенегами, рвав­
шимися к славянским просторам, да и сами славянские племена, истощен­
ные почти трехвековыми хазарскими поборами, не могли дать Олеговой
казне того, что он хотел, и взор его неминуемо должен был пасть на уто­
павшую в роскоши Византию. «Наскучившись тишиною, опасною для во­
инственной державы», как написал об этом периоде Олегова правления из­
вестный российский историк, «и желая доказать, что казна робких принад­
лежит смелому», непоседливый киевский князь начал тщательную подго­
товку к своего рода знаменитому походу на Константинополь.
XXVI
Опытный в военном деле Олег понимал, что взять Константинополь
одною варяжской дружиной, бывшей всегда при нем и державшей в страхе
хазар и данников, было невозможно, и, как повествуют летописцы, впервые
войско было пополнено представителями подвластных Киеву народов. Я не
буду перечислять их, скажу лишь, что среди них находились и новгородцы,
и северяне, и поляне киевские, и родимичи, и дулебы; роль их в сражениях,
их воинские усилия, однако, до сих пор остаются непроясненными, зато до­
стоверно известно, что Олег, «соблюдая обычай скандинавских и всех гер­
манских народов», как сказано у Нестора, по которому полководец обязан
делиться добычей с воинами, «не забывая и тех, которые остаются на от­
чине», исполнил этот долг как по отношению к дружине, так и к их роди­
чам и единоплеменникам, оставленным с молодым князем Игорем в Киеве;
что касается славянской части войска — летопись остается-глуха, и можно
только предположить, что либо не были обделены, но тогда летописец бы
знал об этом и не преминул возвеличить князя, либо использованы и распу­
щены по домам ни с чем, как не раз и не два практиковалось позднее, о чем
тоже есть определенные свидетельства. Наконец, в 906 году, когда войско
было собрано и стояло наготове под Киевом, Олег выступил в поход. Часть
воинов — конные ратники — двигалась сушей, другая часть — морем, на
легких, если по нынешним меркам, суденышках. Суеверный и философст­
вующий византийский император, пользовавшийся именно этой славой, а не
славой державного и воинствующего (бывают и среди властителей исключе­
ния), был осведомлен о намерениях киевского князя, но не удосужился пред­
принять никаких защитных мер, чтобы обезопасить столицу, а только пере­
городил вход в гавань цепями, и все ближние и дальние окрестности Кон­
стантинополя, в сущности, когда Олег подошел к городу, были отданы на

разграбление его воинству. Византийские историки и летописцы, о чем сле­
дует сказать, оставили самые нелестные свидетельства об этом славянском,
что в сути своей неверно, нашествии; по их мнению, в свирепости оно срав­
нимо лишь с гуннским да еще с памятными набегами времен славяно-угроболгарской вольницы, но мне думается, а при сравнительном анализе источ­
ников становится очевидным, что более страх водил рукой названных по­
вествователей, чем реальность, и что погрешность эта в их писаниях далеко
не разового порядка, но совсем другое дело, когда в подобную же крайность
впадает российский летописец. Во-первых, все Олегово воинство Нестор на­
звал россиянами, что само по себе уже противоречит истине, а во-вторых —
он не был очевидцем, и мотивы столь странного самобичевания порождают
столь же странные, если не сказать больше, мысли. По выражению Нестора,
наши воины «плавали в крови несчастных, терзали пленников, бросали жи­
вых и мертвых в море». Хотел ли Нестор выразить этим свое беспристрастие
к описываемым событиям, дабы оградиться от упреков будущих поколений,
или, подыгрывая великокняжеской политике, не осмелился при изменив­
шихся отношениях к империи опровергать преувеличения византийских
историков и летописцев, теперь трудно восстановить достоверность; но ложь
о свирепой воинственности славян, подтвержденная отечественным летопис­
цем, только усиливается в своем нескончаемом воздействии на соседствую­
щие народы, да и не с тех ли времен, не с легкой ли (или тяжелой) руки
Нестора самобичевание на миру, вернее, перед миром, вошло в нашу кровь,
быт, традиции и оборачивается, по существу, национальным бедствием. Но
вернемся к Олегову воинству. Покончив с окрестностями, киевский непро­
шенный гость подступил к городу. Об этом по-своему уникальном явлении,
когда, поставив суда на катки и развернув паруса, Олег как по морю, на
одном будто бы ветру, если верить легендам, двинулся на городские укреп­
ления, написано немало интересных и добротных страниц; во всяком случае,
можно представить, каким необычным и устрашающим было это зрелище,
особенно для суеверного императора, и защитники Константинополя выбро­
сили, как мы бы сказали сегодня, белый флаг, то есть запросили мира и
согласились на дань; факт этот бесспорен, но, мне кажется, допускаемые
при этом произвольные толкования его во многом обедняют воинские спо­
собности Олега и не позволяют проникнуть в истинную суть его стратеги­
ческого замысла. Хитрость его состояла не в том, что он рассчитывал на
испуг оборонявшихся византийцев, и уж совсем не в том, что надеялся су­
денышками на катках и под парусами пробить брешь в городских укрепле­
ниях, — нет, как в предшествующих, так и в последующих своих походах
Олег не представал авантюрным; он понимал, что взять Константинополь
можно только одновременным штурмом с суши и с моря, но так как из-за
цепей, преграждавших вход в гавань, суда его пребывали в бездействии, то
он и решил перетащить их волоком в гавань, и катки и сопутствующий ве­
тер, раздувавший паруса, как раз и явили собой то необычное зрелище, ко­
торое напугало оборонявшихся и принудило их к переговорам. Этим своим
маневром Олег как бы предварил (а может, и в самом деле предварил) дей­
ствия покорителя Византии Магомета II, который тем же путем, что и ки­
евский князь, волоком, минуя цепи, перетащил суда в гавань и, приступив
одновременно со всех сторон к Константинополю, захватил город. Но ведь
и цель у Магомета II была иная, ему нужен был не откуп, а Византия, нуж­
но было пространство, земля, для создания своей империи, и взятием сто­
лицы он ставил последнюю точку в намеченных устремлениях, а в резуль­
тате богатейшая греческо-славянская по сути своей страна с благодатней­
шим климатом и природными условиями и поныне остается под властью
некогда пришедших, а если достовернее — призванных греками же на нее
алтайских турок. Но Олег, как уже говорилось (и чему следовали затем
князья Игорь и Святослав), не был отягощен имперскими планами, как это
склонны приписывать ему да и всем ранним Рюриковичам чужеземные и
отечественные историки; идеалом ему служило столбление данников, и по­
тому при первой же проявленной византийцами попытке договориться, то
есть уладить дело миром, откупом, киевский князь выразил в какой-то мере
даже, может быть, поспешную готовность и приостановил штурм. Византий­
цы, обогащенные вековым опытом коварства, послали отравленную еду и
питье славянскому воинству, но Олег, разгадав эту страшную ловушку, вер­
нул отраву с новой устрашающей угрозой, и неизвестно еще, чем бы все

обернулось, если бы византийцы, истолковав (по своим христианским пред­
ставлениям), что перед ними сам дьявол во плоти, не повинились бы и опять
не запросили бы мира. В Константинополь на переговоры с суеверным и фи­
лософствующим императором Леоном были направлены Олегом послы, и,
наверное, следует привести здесь имена этих послов, ибо норманнская (скан­
динавская, варяжская) принадлежность их многое и многое проясняет во
всем этом описываемом здесь событии, особенно в тех упреках о свирепости
будто бы и бесчеловечности славянского воинства, коими нашпигованы как
свидетельства византийских историков и летописцев, так и достославное сви­
детельство Нестора. Переговоры с императором Леоном вели первейшие
Олеговы подручные: Карл, Фарлаф, Веремид, Рулав, Стемид, — и никого
ни из новгородцев, ни из северян, ни из полян киевских, ни из родимичей
и дулебов, кто мог бы представлять славянскую сторону, вернее тех корен­
ных жителей, на базе которых создавалась или должна была создаваться
российская государственность; письменного договора тогда не было состав­
лено, и об условиях его известно лишь по летописному изложению Нестора,
основанному на рассказах и пересказах, и по сути изложенного можно сде­
лать только тот вывод, что ничего относящегося к решению кардинальных
проблем нарождавшейся, скажем так, российской государственности в нем
невозможно узреть. Были оговорены размеры дани, на какие города и ка­
кое количество душ должна идти оплата, да некоторые параметры мирного
сосуществования, то есть возможность торговых и прочих сношений, при
которых безопасность обеспечивалась бы как россиянам в Константинополе
(варягам, ибо у них было преимущественное право на свободное передви­
жение), так и византийцам в Киеве. Для того времени все это — беспошлин­
ная торговля, помесячное содержание прибывавших с русской земли куп­
цов — было значительным продвижением к цивилизованным отношениям
двух принужденных к вековому соседству народов, и, наверное, если бы
подобные договоренности исполнялись, давно бы отпала необходимость в
войнах, нашествиях, грабежах; но они хрупки, недолговечны и ничего или
почти ничего не меняли и не меняют во внутреннем устройстве договари­
вающихся государств, что вполне приложимо и к Олеговому правлению. Ви­
зантийцы выдали его воинству на обратный путь съестные припасы, якоря,
снасти, паруса, и киевский князь, вполне довольный успехом, ведь со всех
своих данников он никогда не собирал столько богатств, сколько увозил
теперь из Константинополя, — от великой ли радости, как трактуют неко­
торые, от избытка ли самоуверенности, как полагают другие, а может, от­
того лишь, что ощутил потребность оставить какой-либо знаменательный
след в истории, как свойственно это вообще полководцам, коих судьба воз­
носит на гребень славы, повесил свой щит на вратах Константинополя. Но
возможно и другое истолкование этого поступка. Вольно или невольно, но
согласно именно со своим пониманием мироустройства, он символически,
конечно, так как никогда не терял чувства реальности, взял под защиту,
а проще — застолбил для себя нового данника, коим отныне должна была
стать порабощенная им Византия.
XXVII
Между официальным крещением Руси и проникновением христианства
на Русь лежат столетия лишь контурно обозначенных, но далеко и далеко
не проясненных событий, так как еще до прихода гуннов готские князья,
впервые очертившие пределы будущего Российского государства (уже тог­
да дружина их называлась русью и Германарих имел все основания поиме­
новать созданное им царство этим обусловившим нашу историческую судьбу
словом),—готские князья были вполне осведомлены о христианском Уче­
нии, знали письменность (латынь) и если не были еще вовлечены в веру, то,
во всяком случае, лояльно относились к ней. Христианство проникало на
Русь так же, как оно m f пионерски, а затем огнем и мечом насаждалось
среди других народов, и в доолеговые времена в Киеве стояло уже несколь­
ко церквей, в которых шли службы, и киевская- (приднепровская) земля с
ее славянским населением числилась шестидесятым Архиепископством в
списке Епархий, зависимых от Главы константинопольского духовенства.
Об этом свидетельствуют как византийские (греческие) историки, так и на-

ши — Карамзин, Соловьев, Костомаров; более того, в константинопольских
церковных записях с довольно красочными подробностями рассказывается,
как во время Аскольдова похода на Царьград, когда город вот-вот должен
был пасть, Патриарх Константинопольский Фотий вынес хранившуюся меж­
ду Перой и стольным градом ризу Богоматери, опустил ее в море, и мгно­
венно поднявшаяся буря разметала неприятельский флот. Событие это на­
столько ошеломило Аскольдовых воинов, что они решили принять христи­
анство, и Окружная грамота, направленная Патриархом Фотием в Восточ­
ную Епархию, явственно подтверждает это. Само же крещение произошло
чуть позже, около 867 года, когда Византией правили царь Василий и Па­
триарх Игнатий; Патриарх снарядил священника в Киев, который и обратил
языческих полян и варягов, пребывавших там, в христиан. Факт этот на­
столько неоспорим, что вряд ли подлежит пересмотру, хотя, разумеется,
крещение было не повсеместным и не поголовным; кто пожелал вступить в
новую веру, тот ее принял, но многие славяне и варяги остались язычника­
ми, ибо в нарождавшейся Руси единственно признавалась тогда еш;е только
власть меча, дружины, князя, и, пожалуй, лишь подобное р а з б о й н о е
представление о мире подвигало киевских (скандинавских, варяжских) пра­
вителей на поработительные походы, насилие, грабежи. Аскольд и Дир,
бежавшие будто бы от самодержавства Рюрика, как преподнесено это в
истории, на самом деле мало чем отличались от него; они направились было
в Византию за удачей и счастьем, но, завладев Киевом и подчинив себе
окрестные славянские племена, настолько почувствовали силу и приободри­
лись, что дерзнули совсем уже с иной целью двинуться на Царьград, и сто­
лица империи впервые тогда, как пишут историки, «увидела сих грозных
неприятелей» и «с ужасом произнесла имя Россиян». Но после похода яви­
лось крещение, а после крещения, когда начало обнаруживаться влияние
церковников (в данном случае благотворное) на общественную жизнь, с Ас­
кольдом и Диром произошли перемены, которые непременно должны были
произойти, и мы видим, что они выступают уже не как воители, привержен­
цы разбоев и грабежей, а предпочитают торговлю лихим пиратским набе­
гам, то есть той самой политике «столбления» данников, с какой явился и
какую на века затем пытался утвердить у нас Рюрик. Во Всяком случае,
Аскольд и Дир, обманно (зверски, точнее было бы сказать) убитые Олегом,
явили, может быть, самый первый на Руси пример мудрого правления, они
прекратили вражду с Константинополем и установили те дружеские отно­
шения, при каких только и могут процветать торговля и всякие иные дело­
вые сношения; история застает Киев именно таким перед Олеговым ковар­
ством, и какая бы роль ни отводилась в подобных переменах христианству
(ведь и миссионерство не всегда несет только духовное порабощение), вер­
нее, на что бы ни ссылались историки: на притягательную силу Учения или
на то, что в глазах князей, дружины, простолюдинов за Учением этим стоя­
ла могущественная империя, не сравнимая по богатству и влиянию ни с ка­
кими другими ближними и дальними странами, или, что, пожалуй, кажется
более обоснованным, на то, что миссионеры по заданности цели не столько
действовали в пользу христианства, сколько в пользу самой византийской
державы, распространяя о ней легенды и возвеличивая ее, — на что бы ни
ссылались прошлые и нынешние историки, но события остаются событиями,,
и не чем иным, кроме как усилиями засылавшихся церковников, были до­
стигнуты вышеназванные счастливые перемены. Возможно, что и общий
ход русской истории обозначился бы другими параметрами и мы имели бы
совсем иную экономику, политику, нравственность, если бы в самом начале
движения к государственности не обрубилась бы для нас эта созидательная
дорога и более чем рьяный последователь рюриковического «столбления»
данников князь Олег, преувеличенно прозванный стараниями дружины Ве­
щим, не внес бы новую волну варяжского варварства и не отбросил бы на­
зад, к разбойным временам, добронравный и законопослушный в своих ду­
ховных пристрастиях славянский люд. В сущности, история повторилась,
и захотим ли, не захотим ли мы признать это, но, можеЪ быть, только чуть
в больших масштаба^ Олег скопировал деяния Аскольда и Дира — и в
«столблении» данников, и в появившемся желании пограбить Византию,
обратив, если удастся, и ее в данника, и в тех неожиданных вроде бы пе­
ременах, какие после Цареградского похода произошли в нем да и во всей
великокняжеской, великодержавной, хотя, возможно, понятие это не совсем

еще применимо здесь, политике Киева. Олег не просто остепенился, как по­
лагают некоторые исследователи, и отнюдь не старость склонила его к по­
кою и умиротворению, как заверяют другие, и уж еовсем не заботы о госу­
дарственном устройстве, в чем пытаются определиться третьи; на самом
деле все обстояло и проще, и прозаичней, против нового киевского князя,
как и против Аскольда и Дира, византийские правители не могли не пред­
принять определенных защитных мер и поскольку не имели возможности
военной силой остановить, то есть отвратить его от разбоев (пришедший од­
нажды, придет второй и третий раз, считали они), то и решили прибегнуть
к испытанному уже нравственному воздействию; как и при Аскольде и Дире, в дело включены были служители Шестидесятой (Восточной) Епархии,
которым, впрочем, не составляло труда поднять престиж империи и создать
вокруг нее благожелательное общественное мнение, и этим и только этим
можно объяснить вдруг возникшее (не прошло и двух лет после похода)
желание Олега письменно закрепить мирные отношения с Константинопо­
лем. Договор был заключен, и текст его, в целостности дошедший до нас и
представляющий неоспоримую ценность, пожалуй, чаще всего приводится
как аргумент в пользу государственных деяний ранних Рюриковичей; его
преподносят так, будто он сам по себе уже является выражением если еще
и не завершенной, то, во всяком случае, состоявшейся российской государ­
ственности, хотя при более серьезном, вдумчивом обращении к тексту и к
обстоятельствам его заключения — кем, для кого и с какой надобностью —
возникает ряд безответных вопросов, от которых сама мысль о государст­
венности, тем более завершенной и тем более российской, когда бы были
защищены или просто учтены интересы коренного народа, то есть славян­
ства, распадается и заходит в тупик. Если что-то и создавалось варяжскими
князьями (в данном случае Олегом с дружиной), то создавалось для себя,
точнее, для варягов, обустраивавшихся на славянской земле и вырабаты­
вавших определенное (изначально уже) отношение к обезглавленному ими
же славянскому люду. Пишу это не из чувства национальной оскорбленности
и не из стремления кого-либо и за что-либо опорочить спустя века, но с един­
ственной целью восстановить историческую правду, пусть горькую для нас,
но правду, ибо лишь она позволит понять и объяснить нашу нынешнюю,
приписываемую бесхребетности и вызывающую насмешки со стороны дру­
гих народов крепостническую терпимость. Послами для заключения Дого­
вора поехали назвавшие себя «от роду Русского» Карл Ингелот, Фарлов,
Веремид, Рулав, Гуды, Руальд, Кары, Флелав, Рюар, Актутруян, Лидулфост, Стемид; имена эти обозначены в самом начале текста, и, думаю, не
требуется большого ума, чтобы понять, кого могли и должны были представ­
лять эти люди; ведь дело тут не только и не столько в подобном подборе
послов, сколько в том, что стояло за этим подбором, какие мотивы и намере­
ния, не вошедшие, естественно, ни в текст Договора, ни в позднейшие и но­
вейшие летописные своды, двигали помыслами Великого киевского князя;
и уж совсем как вызов или как нечто просветляющее властные цели ковар­
ных варягов придает занесенный в византийские (греческие) источники
факт, что при подписании Договора рядом с императором Александром
стояли представители фракийских и пелопоннесских славян — Гаврилопул
и Василии (последнего император даже прочил в свои преемники). Навер­
ное, вряд ли здесь нужно что-либо комментировать, ибо толкованию подле­
жит лишь то, что запутано и усложнено для восприятия; к запутанности же
я отношу только ставшую уже трафаретной общую оценку Договора, наи­
более полно сформулированную еще в начале прошлого века и с небольши­
ми, чаще всего стилистическими исправлениями и добавлениями продол­
жающую утверждаться и сегодня в нашей историографии.
XXVIII
О нем сказано, что «сей договор представляет нам Россиян уже не ди­
кими варварами, но людьми, которые знают святость чести и народных тор­
жественных условий; имеют свои законы, утверждающие безопасность лич­
ную, собственность, право наследия, силу завещаний; имеют торговлю внут­
реннюю и внешнюю»; и еще и еще в подобном роде, как если бы истина и
в самом деле могла заключаться лишь в общих словах и фразах, а не в ре­

альной действительности, всегда делившей и продолжающей разделять лю­
бое людское сообщество на власть имущих, для кого пишутся права и кто
пользуется ими, и бесправных, и в этом отношении, чтобы уяснить сущест­
во вопроса, достаточно лишь представить, каким выверенным образцом го­
сударственности явилась бы перед потомками наша действительность, если
бы они взялись изучать ее по текстовым гарантам (пусть даже демократи­
чески подновленных) Конституций, а не по фактам правительственного и
народного бытия. Ничто из вышеприведенной оценки нельзя отнести ко всем
россиянам, к славянству, которое в отличие от варягов, пришедших с Рю­
риком и плотным кольцом обсевших Олегов великокняжеский стол, было
закабалено, унижено, лишено многих и многих столь восторженно извле­
ченных из небытия прав и, по существу, отстранено от какого-либо участия
в делах власти и управления. Во-первых, все коренное население Руси бы­
ло отнесено Рюриковичами к сословию смердов (думаю, что предпринимае­
мые историками попытки расшифровать это понятие иначе, чем указание
на второстепенность и бедность, есть очередная, подыгрывающая властям
фальшь, начиненная ностальгическим зарядом), и о каком праве наследо­
вания может идти речь, если смерд не имел в собственности ни земли, ни
имущества, а дома тех, кои считались житыми, то есть более или менее со­
стоятельными, отписывались на счет князя по смерти владельца; во-вторых,
третьих и четвертых, то есть во всем, что только можно отнести к социаль­
ным и нравственным условиям бытия, — во всем, всем, и это нетрудно раз­
глядеть, решающую роль Рюриковичи, как ранние, так и позднейшие, от­
давали национальной принадлежности (о чем, впрочем, исследователи обыч­
но умалчивают, то ли стыдясь за государей-родоначальников, то ли по ка­
ким-то иным, своим и недоступным для простолюдинов соображениям), и
варягу достаточно было лишь подтвердить свое варяжство, как он беспре­
пятственно принимался князем на службу, то есть получал возможность
проявить себя, ему давали боярство, дворянство, отписывали земли и селе­
ния на так называемое кормление, а дети, внуки, весь род принимали в по­
жизненное наследство все эти ж а л о в а н н ы е обретения, как если бы за­
слуги перед Отечеством, а служба князю сама по себе уже считалась тако­
вой, являлись не чем иным, как передаваемой из поколения в поколение
эстафетой, дающей обладателям ее особое и естественное будто бы право
на богатство, славу и власть, тогда как чтобы достичь хоть какой-либо зна­
чимости славянину на родной земле, ему следовало не просто отличиться,
скажем, в ратном деле за князя, но совершить действительный и прилюд­
ный подвиг, после чего он мог быть зачислен в болярство (был такой титул,
предварявший боярство); но звание болярина не являлось наследственным,
и дети по смерти отца тут же обращались в простых смертных, так что если
суммировать вышеприведенное, то можно лишь констатировать, что на Руси
уже тогда утверждались два различных равенства в двух правах: одно —
варяжское и для варяг, другое — славянское и для славян, и государствен­
ность эта, если ее можно назвать таковой, за века настолько утвердилась
в сознании властей и народа, что и сегодня ее нельзя считать явлением ос­
таточного порядка, исчезающим будто бы под напором новых идей и веяний,
ибо все, что бы ни прорастало на нашей земле, все прорастает от одних и тех
же заложенных Рюриковичами глубинных корней. Если говорить откровен­
но, в России никогда не было чисто славянского государства (да и вряд ли
силы, завязанные на тысячелетней стратегии противостояния, когда-либо
допустят это), а потому и весь набор приписываемого нам варварства — же­
стокость, разбой, имперские притязания — имеет только то отношение к
славянству, что нас сперва, обезглавив, «огуннили», затем «обаварили» и
«орюриковичили» или «оваряжили», а проще — сгоняли в войска, тогда
как и за «огуннивание», и за «обаваривание», и «оваряживание» ответст­
венны правители и только правители, обуянные безумством всегосподетва,
как, впрочем, и за всю проводившуюся ими политику насилия, разбоев и
грабежей. На славянах, на русских людях, нет ни греха тайного, ни греха
явного, и требовать от нас покаяния перед кем бы то ни было и за то, чего
не замысливал и не совершал наш народ, по меньшей мере либо кощунст­
венно, либо кому-то нужно прикрыть этим свой тяжкий грех перед нами
и человечеством; если мы в чем-то и виноваты, то только перед самими со­
бой, позволив по добронравию, доверчивости и простоте столь похозяйничать
чужеродцам в нашем Доме, но это уже другой вопрос, и, думаю, насту7. «Октябрь» № 12

пит, не может не наступить время и для его разрешения. Главное, чтобы
не ошибиться в грядущем, следует решительно избавляться от искажений
прошлого, каких бы нравственных потерь ни стоило это нации, ибо без по­
терь нет и не может быть обретений; даже в пафосном пылу, готовясь че­
рез строчку возвеличить Отечество, нельзя называть россиян «дикими вар­
варами», которые лишь после заключения Договора с Византией предстают
наконец знающими «святость чести и народных торжественных условий»;
надеюсь, что здесь еще будет возможность рассказать о мирном, трудолю­
бивом образе жизни славян восточных и северных, какой вели они накануне
явления Рюриковичей, и жизнь эта, зафиксированная (со слов ходивших
к аварскому хану Бояну славянских посланников) в греческих источниках,
скорее дает право говорить о высочайшей для тех времен нравственности,
а не о диком варварстве, привнесенном или, вернее, поэтапно привносив­
шемся гуннами, аварами и варягами; на Царьград, чтобы поживиться в нем,
ходили Аскольд и Дир с дружиной, Олег, а затем, несмотря на Договор, на
заверения «да любим друг друга от всея души, и не дадим никому из сущих
под рукою наших Светлых князей обижать вас, но тщимся, сколь можем,
всегда и непреложно соблюдать сию дружбу», на которых, видимо, как раз
и базируется панегирическая ошибка в познании «святости чести»,— не
народ, нет, а киевские правители от варягов, и прежде всего Игорь и Свя­
тослав, выбросив на задворки сковывавшую их «святость» Договора, вновь
и вновь «всей русью» приступали к Царьграду. Греческие и арабские источ­
ники тех лет (времен княжения Игоря и Святослава) буквально изобилуют
рассказами о жестокости россиян, опустошавших берега Понта и Каспия;
и хотя главными зачинщиками и исполнителями набегов были варяги —
дружина и князь, князь и дружина, — хотя понятие Русь, утвердившееся
за нашей землей, сочеталось тогда со славянством точно так же, как и по­
нятие Гунния, но летописи твердят, что свирепствовали россияне, а ис­
следователям либо недосуг, либо не хватает смелости на правдивое истол­
кование записанного, и зловещая ошибка, изначально и роковым образом
определившая судьбу восточных, да, прежде всего восточных, славян, из
столетия в столетие продолжает нависать над нами. Историки говорят, что
преемник Олега, князь Игорь, тоже достаточно долго, около тридцати двух
лет, сидевший на киевском великокняжеском престоле, ни в чем значитель­
ном будто бы не проявил себя, что правление его было тусклым, безликим
и что поэтому, дескать, вряд ли стоит углубляться в детали его правления;
он всего лишь уменьшенное зеркальное отражение своего предшественника
Олега и, кроме стремления подражать кумиру, не внес в свое княжение ни­
чего нового. Что ж, с этим вполне можно было бы согласиться, если в ос­
нову сравнения положить грубую схематичность; Игорь начал с того, что
кроваво расправился с древлянами, попытавшимися было после смерти
Олега освободиться от Киева, наложил на них утяжеленную дань и затем,
блюдя принцип или политику «столбления», которой, кстати, верны были
Рюриковичи от первого до последнего, прошелся с дружиной по Руси, на­
водя страх на старых и послушных и присоединяя новых, и, ограбив таким
образом собственный народ, милостиво облюбовал для своих разбойных дел
берега Понта и Каспия; но одно дело — схема и совсем другое — личности,
действующие в ее пределах, и в этом плане князья Олег и Игорь, конечно
же, несовместимы и несравнимы; как всякий подражатель, зараженный
тщедушием и не умеющий ни понять, ни оценить истинного (в данном слу­
чае преступного) значения совершаемых им дел, Игорь более распылялся
в мелочах и жестокостях, чем того требовали обстоятельства, и, не достигая
нужных вершин, а довольствуясь лишь этими мелочами и жестокостью,
нанес куда больше исторического вреда России, чем это обычно принято
полагать за ним. На его совести печенеги, которых он из великодушия ли,
из трусости ли пропустил мимо Киева и которые затем, оседлав днепровские
пороги, более двух столетий, нависая над Русью, терзали ее, грабя и отправ­
ляя добытый полон на восточные невольничьи рынки; печенеги нападали
п на славян западных, и на угров, которые принуждены были отойти в Панионию и закрепиться там на богатейших придунайских землях, и на болгар,
остатки которых бежали во Фракию и растворились среди фракийских сла­
вян, передав им лишь свое грозное историческое имя, и если подобное пе­
реселение, имевшее грандиозные и трагические последствия для многих ев­
ропейских народов, потесненных с исконных мест и до сих пор не пережив­

ших этого потеснения, нельзя отнести к явлениям значительным (ведь, по
существу, была перекроена этническая карта Европы), то, спрашивается,
что же тогда следует считать таковыми? Историки полагают, что Игорь за­
хотел под старость покрыть себя Олеговой славой и что это-де желание и
послужило поводом для похода на Царьград; такая трактовка вполне может
показаться правдивой и объективной, если рассматривать события прошлого
не в целостности, не как связанные между собой единым стержнем и выте­
кающие из него, а по отдельности, расчлененно, придавая каждому само­
стоятельное значение; но, думаю, отнюдь не старостью и не только жела­
нием покрыться Олеговой славой были продиктованы намерения Игоря, от
рождения и до смерти находившегося во власти вековой разбойной варяж­
ской сути; перед ним был пример благородства — Договор, заключенный
Олегом с Византией и приносивший плоды цивилизованного общения, но
взор его пал на пример разбоя и удали, и вот уже ни «святости чести», столь
энергично и красиво приписываемой нашим князьям, ни уважения к деяни­
ям предшественника, ни стратегического предвидения будущего народа,
коим выпала честь править, а лишь амбициозная страсть к наживе и славе
влекут, вернее, бросают, Игоря на Царьград.
XXIX
Походы его хорошо известны в истории, и вряд ли здесь нужно уточ­
нять и детализировать их; изначально уже обреченные на неудачу, то есть
как бы заранее заряженные ею, они сопровождались особой жестокостью,
ибо неуспех или полууспех всегда должны чем-то восполняться, и в данном
случае восполнялись дичайшим разбоем и пролитием невинной крови (в Кон­
стантинополе же, как свидетельствуют очевидцы тех времен, изо дня в день
нещадно казнились плененные русичи — ваояжские и славянские Игоревы
воины); но весь вопрос в том, во имя чего все это делалось — государст­
венности ли, которая будто бы создавалась названными пришлыми князьями,
или все же от политики разбоя и «столбления», то есть того варяжскокняжеского ремесла, с каким пришли и какое с жестокостью проявляли и
насаждали наши достославные Рюриковичи? Как и Олег, Игорь довольст­
вовался константинопольской данью, и факт этот, мне кажется, более чем
говорит о «глубине» и «масштабности» (в государственном плане, разуме­
ется) его мышления и запросов, а Договор, который взамен Олегова был
заключен им с Византией, если и нельзя назвать позорным или унизитель­
ным, то, во всяком случае, неравенство двух договаривающихся сторон
столь (в пользу Византии) очевидно, что ни о каком, тем более государст­
венном, достоинстве, какое должно было бы проявиться со стороны россиян,
хотя бы со стороны князя с его варяжской дружиной, и говорить нечего.
Достоинство государственное есть в то же время достоинство национальное,
достоинство народа, его непреходящая ценность, и хотя в перечне сил, опре­
деляющих общественное развитие, этой категории нравственности обычно
не придается или почти не придается значения (возможно даже, намеренно,
целенаправленно), но, если вглядеться в исторический разрез событий, в
судьбы народов, прошедших через испытания не столько на физическую,
сколько на духовную крепость, наконец, обратиться к нашей нелёгкой исто­
рии (истории дробления и ослабления славянства, составлявшего некогда
единую и могучую целостность),— если вглядеться в факты истории, то
можно легко увидеть и уяснить, что подавление свобод, захваты, закабале­
ние (особенно в высших проявлениях этого зла — рабстве и крепостничест­
ве) в основе своей несли подавление достоинства личностей, народов, госу­
дарств. Славянские племена, обезглавленные и превращенные в княжеских
(киевских) данников, самим уже этим варяжским насилием были лишены
возможности соединиться вокруг стержня достоинства, в народный монолит
как бы впрыснуто было разъедающее начало, и его действие оказалось
настолько сильным, что мы, так и не сумев в свое время осознать понесен­
ной утраты, получили в конце концов судьбу ту, какую имеем, а не другую,
какую могли бы иметь с учетом нашего трудолюбия, добронравия, стремле­
ния к добрососедству и миру. Известно также, что если граждане страны
угнетены и не имеют достоинства, то и держава оказывается лишенной это­
го двигателя, или стимула, жизни, и ею свободно могут помыкать другие

правители и народы, как это из столетия в столетие и происходило с Рос­
сией, в которой простой люд, а в сущности, ее кормилец и защитник, всег­
да был и остается отстраненным от проблем государственного устройства,
его не спрашивали и не спрашивают, как бы он хотел и мог жить, а во все
времена навязывали и навязывают крепостничество и кабалу; ведь ни Рю­
рик, ни Олег, ни Игорь никакими узами, кроме вышеозначенного «столбления», не были связаны с коренным населением, которым взялись управлять,
и, считаясь лишь со своим, далеким от интересов и нужд простолюдинов
достоинством, любому позору, не боясь осуждения, могли придать оправ­
дательно-благородный оттенок и затем летописно приукрасить для поколе­
ний. Игоря постигла как бесславная старость, так и бесславная смерть, и ни
договор с Византией, уподобленный будто бы Олегову, ни отмщение Ольги
древлянам за убиение не способны ничего ни поправить, ни обелить; но вме­
сте с тем или, вернее, несмотря на бесславные старость и смерть князь
этот — первый из рюриковических отпрысков — предстает в истории своего
рода фигурой поучительной, ибо в нем сконцентрированнее и острее, чем
в ком-либо еще из ранних наших князей, проявилась, с одной стороны,
жажда величия, а с другой — мстительность, мелочность и жестокость как
по отношению к сопредельным народам, которые ходили грабить и убивать,
так и к своему, с которого готов был безудержно брать дань, как с чуже­
земцев. Подобная направленность действий, разумеется, ничего общего не
имеет с созданием хоть какой-либо государственности; не помышлял об
устройстве народной жизни и Святослав, еще младенцем почти ходивший
с матерью на древлян (летописец Нестор приводит такой факт, что, когда
перед началом сражения малолетнему князю подали копье, чтобы он мет­
нул его в сторону противника, копье упало к ногам его лошади), и если
соотнести картину кровавой сечи с детской впечатлительностью и восприим­
чивостью, на основе которых так ли, иначе ли формируются затем миро­
воззрение и характер (и что обычно выпадает из поля зрения ученых му­
жей), то все последующее, что творил сей повзрослевший правитель, его
походы, в которых, претерпевая лишения, он приучился спать на потнике,
подложив седло под голову, и которыми, как некими вехами, обозначилась
вся его славная удалью и бессмысленная по итогам великокняжеская дея­
тельность,— Все, все есть лишь выражение Рюрико-Олегово-Игоревой по­
литики «столбления», коей с легкостью, очищавшей совесть, оправдыва­
лись насилия, разбои и грабежи. И все же, несмотря на явный пустоцвет, как
можно было бы одним словом охарактеризовать княжение Святослава, он
остается едва ли не самой романтизированной фигурой в нашей истории,
и его мужеством и удалью, пожалуй, вполне можно было бы восхищаться,
если бы среди ценностей человеческого бытия значились только подвиги,
совершаемые личностями ради славы; в конце концов ни тогда, ни теперь
мировое сообщество не работало и не могло работать, скажем так, на книгу
рекордов Гиннесса, но ставило цель и двигалось к ней, а бесплодие есть
только результат бездумного исполнения, ибо известно, что поднимавший
меч обретал власть, а трусливый и слабый наказывался рабством, и подоб­
ное мироустройство, называемое ныне языческим, наверняка представля­
лось ранним Рюриковичам, во-первых, естественным и, во-вторых, неизмен­
ным (если исходить из логики их действий). Но, думаю, разгул страстей
нельзя объяснять только языческой вседозволенностью, когда физическая
сила, возвышаясь над духовной, не имела надежных сдерживающих начал;
язычество исчезло, на смену ему пришли религии, закабалившие мир уже
не выборочным, то есть не земным, а небесным (Божьим) всеобщим раб­
ством, и право меча (автоматов, пушек, ракет) не только не ослабло и не по­
теряло значения, но, напротив, обрело или, вернее, продолжает обретать
размеры невиданного еще доныне абсолютизма власти. Ни сдерживающее
начало религий, ни цивилизация, к сожалению, не оправдали возлагавшихся
на них надежд человечества, и суть языческого беспредела, главным обра­
зом хищническая его суть, оказалась лишь едва прикрытой новейшим на­
брошенным на нее философско-нравственным кафтаном; сегодня метят в
диктаторы уже не личности, а державы, столбящие для себя данников на
континентах, и различие между тем временем, когда Рюриковичи, кроваво
резвясь на славянской земле, поклонялись мечу как высшему божеству,
единственно достойному славы и чести, и нашим, когда, объявив права
человека священными и встав будто бы под стяг защиты этих прав, вла­

стители, то есть обладатели ядериых бомб и золотых слитков, вновь пы­
таются указать мировому сообществу простолюдинов, а точнее, второстепен­
ным, как они полагают, народам и государствам, их кабальное место, —
различие между этими столь отдаленными, казалось бы, временным про­
странством эпохами состоит лишь в том, что в годы правления Рюриковичей
было больше прямоты и откровенности в сотворении зла, тогда как теперь,
словно в насмешку над конституционными гарантиями на правдивую инфор­
мированность истинные замыслы и деяния правителей (рэкетирствующих
держав, что вернее и по форме, и по сути) содержатся уже трижды под
семью замками. Видимо, избранный человечеством путь развития и в самом
деле несгибаем и неостановим; он не подвластен разуму, как не подвластны
разуму ни жажда господства, ни жажда славы; перед этими вроде бы нрав­
ственными категориями затмевалось в веках все, что могло и должно было
служить созиданию, как затмевается и сегодня перед рвущимися к держав­
ному и мировому господству, и каковым бы ни было их воцарение, силовым
или соборным, как любят выразиться у нас, предпочитая обман правде, ко­
торая страшна, горька и потому неприемлема в отличие от подслащенной
лжи, счастливо опускающей нас в лоно несбыточных надежд, но ведь любая
власть, как сказано в Евангелии, есть зло, обычно запретно-непознаваемое
до проявления, хотя история и свидетельствует, что ни от смены социальных
систем, ни от смены правителей еще никогда и ничего не прибавлялось на­
родам. Мир как был, так и остается неизменным на хищнической стезе, и
рэкетирство, обернувшись державным (ростки этого явления, впрочем, были
заметны уже тогда, в эпоху Рюриковичей), обрело лишь другие масштабы,
но ни в чем не отклонилось от своей главной, стержневой сути, так что Рос­
сии, русским людям, славянству, в свое время не придавшим значения на­
плыву чужеродных владык, пора наконец понять, насколько исторически
стабилен и закономерен процесс поэтапного закабаления простонравных и
доверчивых народов, чтобы в нынешних, новых, а по существу, повторяю­
щихся условиях жизни национально предостеречься от тех роковых оши­
бок, коими и без того буквально испещрена наша история.
XXX

Однако вернемся к вопросу о государственности, который, несмотря
на всю канонизированность ответов на него, в официальной историографии
продолжает вызывать массу толкований и споров, и происходит это, видимо,
потому, что в поисках истины большей частью берутся те события и те до­
кументы (в том числе и дошедшие до нас через летописные пересказы), ко­
торые в суммарной обобщенности своей тяготеют в основном к проблемам
внешнеполитического порядка, как мы бы сказали теперь (сюда прежде
всего следует отнести набеги, грабежи и «столбление», за счет которого
главным образом и обеспечивалась жизнедеятельность великокняжеского
Двора), и оставляются как бы за чертой внутренние, изучение которых дало
бы возможность с предельной ясностью и полнотой представить, как скла­
дывались отношения между призванными будто бы навести порядок варяж­
скими князьями с их ненасытно мародерствовавшими дружинами, особенно
в момент «столбления», и коренным славянским людом, лишившимся ро­
довых старшин да и самого родового начала жизни как зародыша нацио­
нальной, славянской, если точнее, государственности, к которой мы могли
бы прийти не взрывным, а естественным, эволюционным путем, что нема­
ловажно, ибо позволило бы, во-первых, сохранить самобытность и, во-вто­
рых, на основе исконных социальных и духовных потребностей выстроить
здание общественного бытия. Какой в таком случае была бы государствен­
ность, лучше или хуже, трудно судить; думаю, византийское соседство все
равно не прошло бы бесследно, и славянские правители, как и варяжские,
не устояли бы перед искушением (ведь древо власти у всех народов одно)
насадить у себя поражавший воображение абсолютизм — детище импера­
тора Константина, принесшее сперва могущество, а затем гибель Византии;
но, воспринятый национальными правителями, абсолютизм у нас носил бы,
наверное, более национальный характер, то есть лежал бы в русле тради­
ционной славянской жизни и не обладал бы столь неостановимой и жестокой
разбойной потребностью, без которой не могли обходиться Еаряжские князья.

Мне представляется, что наша историческая наука если и не заведена еще
окончательно в тупик, то, во всяком случае, находится в глубоком, отчасти
стихийном, отчасти преднамеренном заблуждении, положившись, с одной
стороны, на ничем не подтвержденные заверения летописца, что славяне,
дескать, настолько не умели ладить между собой, что вынуждены были
призвать чужеземцев для установления порядка и мира, а с другой — на
отсутствие будто бы нужных источников о жизни и быте славянских пле­
мен в дорюриковические времена; оба эти посыла столь противоречивы,
сколь и неверны, и странная канонизированность их приводит к мысли, что
есть силы (в данном случае в ученом мире), которым по сердцу подобная
тупиковая трактовка нашей истории; она стала настолько традиционной, что
и в новейших исследованиях вместо поиска истины продолжается лишь про­
тивопоставление высокоцивилизованных и деятельных Рюриковичей неве­
жественному и дикому в своих страстях славянству. Авторы некоторых ра­
бот вообще пытаются отрицать оседлость славян, и это несмотря на гречес­
кие свидетельства, относящиеся ко временам, когда население Восточноев­
ропейской равнины однозначно именовалось сарматами, — уже тогда пра­
вобережные (по Днепру) сарматы, в которых многие склонны видеть про­
тославян, занимались хлебопашеством в отличие от левобережных, гоняв­
ших по степи скот и живших в кибитках; но слово сказано, и на этом гореутверждении как логическое продолжение или следствие возникает другое,
что будто у племен, значившихся уже антами, венедами, сербами, хорватами
белыми, наконец собственно славянами после распада Гуннии, не было ни
городов в общепринятом понимании, ни сколько-нибудь серьезно обозначен­
ных селений, словно и в самом деле на земли восточнославянских племен
никогда не являлись готы и не основывали на базе коренных народов, чьи
города и села покоряли, предваряя рюриковические «столбления», Готскую
державу, то есть Готскую Русь (см. первую часть книги), не царствовал в
ней Германарих и не княжил его внук Виннитар, ходивший с войском на
антов и распявший затем на крестах (после взятия столицы) их князя Бокса
с сыновьями и семьюдесятью знатнейшими боярами; по этим и подобным им
сочинениям, претендующим, однако, на глубоконаучные исследования, не­
вольно складывается впечатление, что если бы не Рюриковичи со своими
«благодеяниями», мы бы и по сей день оставались темным и никчемным
народом. В действительности же история не так темна, как ее пытаются
преподносить, и стоит только вместо навязанно-аксиоматической формули­
ровки «собиратели земель», столетиями оправдывавшей и возвеличивавшей
деяния варяжских князей-пришельцев, поставить «завоеватели, насильники,
узурпаторы власти», как историческая панорама событий примет совсем
иные очертания, очертания кровавой славянской драмы, а понятие, к приме­
ру, «ходил на древлян» (соответственно на вятичей, родимичей, полян киев­
ских, северян, дулебов и т. д., список можно продолжить) явится лишь той
детализирующей общую картину частностью, от которой, вернее, от кото­
рых, ибо князья — ходили, не могут не содрогаться сердца русских людей.
В конце концов история восточных славян, история России — это ведь не
только и не столько история «доблестных» рюриковических походов, войн
и междоусобий, как она подана в школьных учебниках и представлена в
большинстве фундаментальных работ; на словах, то есть в общих деклара­
тивных заявлениях, приоритет отдается народу, а на деле, когда начинаешь
вчитываться в суть этих исследований, ему отведена в лучшем случае роль
статиста, готового к послушанию и самопожертвованию; политика же «столб­
ления» данников, что особенно характерно, подается как святое право ва­
ряжских князей безотчетно хозяйничать в чужом доме, насиловать, грабить,
убивать непослушных или пытающихся выйти из послушания, и при этом
ни в одном из описаний подобных событий, начиная с Несторовых, при самом
искреннем желании невозможно почти обнаружить, чтобы авторское сочув­
ствие было на стороне народа, принужденного защищаться, а не на стороне
князей-насильников, творивших беспредел. Выстроенная с подобным подо­
бострастием история предстает перед нами
в действительном выражении,
как все происходило на самом деле, а лишь в виде искривленного зеркаль­
ного отображения, разрешительно проштампованного пришлой («призван­
ной») варяжской властью, и, чтобы убедиться в этом, достаточно сослаться
на пример с древлянами, на которых, дабы лишить их самостоятельности
и присоединить к Киеву (разумеется, силой и устрашением, а не благами

государственного бытия, что соответствовало бы сути «собирания земель»
и служило бы национальным интересам народа, а не великокняжеским ин­
тересам кормления), ходили сперва Аскольд и Дир, затем Олег, Игорь,
Ольга, Святослав, каждый оставляя свою на этой земле кровавую мету.
У всех этих князей и княгини-мстительницы были одни и те же цели и ме­
тоды их достижения, они устанавливали свою власть на завоеванной земле
(я не хочу пока говорить о самой возможности подобных действий, вернее,
о том, в каком состоянии оказались восточнославянские племена после
гуннского нашествия и особенно более чем трехсотлетнего аварского ига,
чему еще будет отведено соответствующее место в повествовании), и траге­
дия древлян в данном случае не исключение в общеславянской судьбе; вя­
тичи, родимичи, кривичи, поляне киевские, северяне, дулебы, коих можно
считать прародителями русской нации, в полной мере испытали и гнев, и
силу меча рюриковических князей-«благодетелей», а в примере с древля­
нами разве что ярче всего проявилось то великокняжеское (правительствен­
ное) отношение к коренному люду, которое затем, вылившись в политику
общероссийской государственности, обернулось нескончаемыми бедами, ка­
балой и крепостничеством для простолюдинов. Аскольд и Дир, ходившие на
древлян, как, впрочем, и на другие соседствовавшие с Киевом славянские
племена, платившие дань хазарам, прежде всего обезглавливали князей и
родовых старшин этих племен (что Вещий Олег проделал затем с самими
этими князьями, придя в Киев); казни проводились прилюдно, и если в ле­
тописях нельзя найти всех ужасающих подробностей подобных самоуправ­
ных убийств, то не потому, что летописцы не знали или не осмеливались
рассказать о них; ведь в качестве цензоров в те времена выступали сами
Великие князья, так что древность списков — еще не гарант полной досто­
верности; мы должны помнить, что имеем дело не с подлинной, а с много­
кратно процеженной через сито великокняжеской и царской цензуры исто­
рией, и уже одно это не говорит ли нам, какой на самом деле была дейст­
вительность. А происходило то, что можно было бы охарактеризовать как
сопротивление или как борьбу коренного населения с пришлой властью, ибо
славянские племена отнюдь не жаждали встать под руку Киева и в деяниях
варяжских князей видели не благо «собирания земель», как трактуется в
нашей истории, а захват, насилие, порабощение, и, насколько было возмож­
но противостоять, противостояли, малочисленно, но с мечом выходя на за­
щиту прав и достоинства; о размахе этой борьбы мы точно так же не на­
ходим сколько-нибудь вразумительных упоминаний ни в древнейших, ни
в позднейших исторических свидетельствах; и опять же потому, что любое
подобное упоминание, во-первых, поставило бы под сомнение миф о «при­
звании» и, во-вторых, могло бы подорвать саму основу легитимности рюриковической наследной власти.
XXXI
Можно сколько угодно возражать, спорить, но в то же время нельзя
не согласиться, что Олеговы хождения на древлян, северян, родимичей и
т. д. обусловливались тем, что все эти славянские племена, присоединенные
было Аскольдом и Диром к Киеву, сейчас же, как только князья эти были
убиты, попытались откачнуться от варяжской властной руки; и хотя по ма­
лочисленности и разобщенности они не могли оставаться свободными, им
вновь грозило хазарское иго (каганат, как ни истощила его столетняя война
с печенегами, рвавшимися на европейский простор, все еще выглядел могу­
щественным и сильным), от которого будто бы, как заверяли летописцы и
вторят им последующие историки, или, вернее, из которого князья-рюриковичи с дружинами как раз и вызволяли порабощенных славян. Но, ду­
маю, что понятия «вызволять», «освобождать» в данном историческом
контексте скорее рассчитаны на эмоциональное воздействие и восприятие,
чем на отражение истины, и если Рюриковичи и в самом деле «вызволяли»,
«освобождали», то отчего же тогда славянский люд столь энергично про­
тивился подобному благу и, понимая, что из одних хищных лап тут же по­
падет в другие (после гуннов и аваров, повторю, не было у славян ни до­
статочно сил, ни единства для сопротивления), предпочтение отдавал ха­
зарам? О варяжской бесчеловечности и жестокости говорит и тот факт, что

еще до печально знаменитого «призвания» именно против них, а не против
хазар, объединившись, выступили славянские (северные) племена; и хотя
принято считать, что нет ничего страшнее азиатской жестокости и что за­
падные завоеватели более несли культуру, чем варварство, но тезис этот,
достаточно укрепившийся за века в нашем сознании, при более вниматель­
ном, вдумчивом рассмотрении последствий азиатских и европейских наше­
ствий не то чтобы не совмещается с истиной, но вызывает ряд крупных сом­
нений в своей канонизированной достоверности. Хазары, как следует из
исторических источников, довольствовались лишь данью (посильной, види­
мо), собиравшейся с порабощенных племен, и не вмешивались в их само­
бытную жизнь, не обезглавливали, то есть не стремились к поголовному
уничтожению славянских князей и старшин и не навязывали простолюди­
нам ни своей веры, ни государственности, как, впрочем, поступали позднее
и татаро-монголы, хозяйничавшие на Руси и позволявшие князьям править,
г церквам отправлять службы (другое дело — как воспользовались этим
варяжские князья, какие доносы посылали друг на друга в Орду и преда­
вали интересы народа и государства, которого, если уж до конца оставаться
правдивыми, к тому времени, в общем-то, еще и не существовало); Рюри­
ковичи, как и тевтонские рыцари спустя столетия, а затем поляки, литовцы,
французы, немцы, кидавшиеся на Русь в годы ее ослабления, и большевики,
принявшиеся изничтожать элиту нации с помощью раскулачивания, раска­
зачивания и повсеместных репрессий,— Рюриковичи, как вытекает из их
действий, с первого дня правления взялись за уничтожение славянских пле­
менных старшин, положив таким образом в основу всей своей дальнейшей
политики обезглавливание народа; в сущности же, если посмотреть с точки
зрения развития всемирной истории, они не привнесли ничего нового, ибо
метод этот был известен правителям и народам еще со времен закладки
египетских пирамид, но, к сожалению, несмотря на все свое очевидное изу­
верское коварство, несмотря на последствия, исчисляемые в тысячелетиях
не столько даже людскими страданиями, сколько исторической гибелью
целых народов и государств, человечество и по сей день не выработало
против него достаточно стойкого иммунитета. Как теперь, так и тогда сла­
вянские племена если и не осознавали до конца, то, во всяком случае,
предчувствовали, какую участь готовили им варяжские «благодетели», и
посильное (и неэффективное) сопротивление их было связано прежде все­
го с этим очевидным и тяжелым предчувствием; силы были неравными, как
неравными они предстают и сегодня после тысячелетнего нравственного,
то есть духовного, и социального угнетения, и я был бы рад, если бы пред­
положение мое оказалось ошибочным, что славяне, особенно русский люд,
сегодня еще менее (по своей разобщенности и наущениям не поддержи­
вать, а поедом есть друг друга) способны что-либо, кроме заряда амбици­
озности, выставить в защиту своих национальных да и просто житейских
интересов. Не пощадив Аскольда и Дира, мог ли Рюриков последователь
Олег обойтись как-либо иначе с родоначальниками племен, на которые
ходил, чтобы обратить в данников, и могла ли дрогнуть у него рука, под­
нявшая меч на мирных простолюдинов, если не дрогнула, когда секла го­
ловы единоплеменным властителям Киева? Подробности Олеговых «столблений» тщетно искать в летописной истории; с полуистлевших страниц и
сегодня сочились бы слезы и кровь, если бы даже с половинной правдой
летописцы попытались осветить эти события; во всяком случае, для древ­
лян, да и для всех других сопредельных с ними «застолбленных» Олегом
племен устрашение было настолько сильным, что, наверное, легче было
смиренно платить многократно утяжеленную дань (против хазарской), чем
вызвать непослушанием гнев киевского князя. Вещий для варяжской дру­
жины, не думаю, чтобы Олег был столь же Вещим для «застолбленных»
им славянских племен, и потому сразу после его смерти центробежное
стремление среди этих племен начинает с такой стремительностью набирать
силу, что наследно принявшему власть Игорю ничего не оставалось, как
вновь устрашающе пройтись с мечом по славянской земле. Нет, история
должна подаваться такой, какой она была на самом деле, ибо искажение
ее не только и не столько приводит к оправданию зла, наносимого теми
или иными правителями народу, но выстилает зловещую для простолюди­
нов дорогу лишений и бед и туманит разум, направляя его на ложный
путь поиска истины; деятельность Рюрика, Олега, Игоря, Святослава, ка­

залось бы, предельно очевидна, как предельно очевидна их роль в горькой
судьбе славян (конечно, в соединении с гуннским, аварским и всеми про­
чими с востока и запада нашествиями, терзавшими Русь), но поданные
ь определенном изложении роль и деяния, по существу, предстают не злом,
а благом, и многочисленный и сильный духом, но с затуманенным разу­
мом русский люд из столетия в столетие впадает в одну и ту же ошибку,
доверяясь воле любых пришлых правителей, кумиров, иерархов и не до­
веряя себе. Хотя летописцы и историки единодушны в том, что Игорь был
плохим, то есть скупым, жадным, властолюбивым и бесчеловечным в сво­
ем властолюбии князем, но меч его в силу этих именно пороков — меч,
заносившийся над подвластным ему народом, был не менее жесток и кре­
пок, чем меч Олега, и то, что древляне, не выдержав хищнических при­
теснений, поднялись и убили его, только подтверждает, до какого отчаян­
ного положения было доведено это славянское племя непосильными вели­
кокняжескими (киевскими) поборами, что решилось на такой чреватый са­
мыми жесточайшими последствиями шаг. Игоря убили зверски, привязав
за ноги к двум наклоненным стволам берез, и можно понять, если исклю­
чить, за что была уготована ему такая смерть, каким гневом должна была
отозваться весть о его гибели в киевском великокняжеском дворце. Дух
мести как высшей справедливости начинает одолевать не столько даже оби­
тателей властных хором, сколько позднейших летописцев, зараженных
(по неведению ли, по принуждению ли) троноугодничеством, и страшная
картина последовавших карательных мер против древлян словно бы сама
собой наполняется оправдательными, вызывающими отклик мотивами.
В сущности же, после гибели Игоря на арену действий выходит новая, во
многом противоречивая и неординарная, оставившая весьма и весьма зна­
чительный след в нашей истории фигура правительницы — Великой кня­
гини Ольги; с ее именем связаны два главнейших события нашей истории:
апофеоз «столбления», то есть высшая точка устрашающих варяжских
расправ над коренным славянским людом, и то, что можно было бы на­
звать первым шагом не просто к познанию государственности как необхо­
димого общественного образования с системой управления и порядка, но
государственности по-византийски, вернее, византийского образца, как са­
мой надежной и приемлемой для Руси державной власти.
XXXII
Я всегда полагал, что мир целостен в своем развитии, но целостность
эта не предопределяет единства взглядов на него и единства его восприя­
тия; человек и человечество обладают по крайней мере двумя отчетливо
выраженными категориями мышления — исторической (научной) и жи­
тейской, в соответствии с которыми одни и те же события, действительно
ли благо приносящие, что в редкость, или разорительные и ужасающие, с
прошествием десятилетий или столетий обретают (с учетом, разумеется,
последствий) прямо противоположную с первичной, заданной оценочную
значимость. Все великие правители и полководцы приносили только стра­
дания современникам, но историческое (научное, воздвигнутое на столпах
обобщений) мышление, отделив сих деятелей от их кровавых деяний, то
есть простив им разорение, слезы и смерть миллионов и миллионов про­
столюдинов и преобразив масштабность произвола в поступки личностей,
наделенных супермужеством, суперумом и су пер достоинством (качества,
без которых невозможно будто бы добыть славу и власть),— историческое
(научное) мышление, никогда не позволявшее себе опускаться до интере­
сов житейских будней, одного за одним возносит кровавых кумиров на пье­
десталы величия и святости, предоставляя простым смертным в их просто­
те душевной поклоняться этим кумирам и впадать в преднамеренную, но
иногда и в непреднамеренную ложь, заставляющую лишь взирать на небо
и внимать сказочным небылицам о святости помыслов и дел своих имени­
тых предков. К таким именно кумирам, которым мы вновь и вновь гото­
вы отдавать почести, историография наша единодушно относит Великую
княгиню Ольгу и Великого князя Владимира, любовно будто бы поимено­
ванного народом Владимиром-Солнышко, словно с принятием крещения
для всех на Руси и в самом деле явилась светлая и счастливая жизнь.

В Несторовой летописи Ольга названа мудрой и бессмертной, хотя оба эти
«великие» качества, равно проявившиеся как в беспощадной и изобрета­
тельной мстительности, так и в насаждении или, точнее, попытке насаж­
дения византийской (среди славян) государственности,— качества эти, рас­
члененные до глубинной сути, могли бы совсем в ином ракурсе осветить
и характер, и деяния этой киевской, от варягов, правительницы. О ее про­
исхождении и возвышении до княжеского и великокняжеского титулов су­
ществуют две дошедшие до нас и вроде бы дополняющие друг друга вер­
сии: ранняя, изложенная Нестором, по которой она будто бы происходит
из «простого роду», что отыскал и привез ее из Пскова для Игоря сам
Олег и что имя ее в княжении — Ольга — произведено от имени осчастли­
вившего ее правителя, и позднейшая (безымянная), в которой наряду с
достоверными уточнениями, что роду-то, дескать, простого, но варяжского
(названо даже место рождения — веси Выбутские, что близ Пскова), при­
водятся и сомнительные, вымышленные, что встреча супругов будущей
великокняжеской четы была романтической случайностью, что произошла
она во время очередной охоты Игоря в псковских лесах и что наследник
был настолько прельщен красотой сельской девицы, «славной» тогда еще
только «одними прелестями женскими и благонравием», что, вернувшись
в Киев, не захотел слушать ни о каких иных невестах; это же или почти
это чувство испытала и Ольга, пронесшая затем верность и романтическую
любовь к мужу через всю жизнь, и если в первом, Несторовом, изложе­
нии мстительность ее древлянам предстает ничем или почти ничем не оп­
равданной, открытой для осуждения, то по второй версии, версии безы­
мянного летописца (какая бы стихийность или заданность ни водила его
рукой),— святость мести как бы сама собой возвеличивается над жесто­
костью и возносит Великую княгиню на вершину супружеского и государ­
ственного подвига. Вот так, запросто, одной вымышленной легендой, обу­
словленной вроде бы историко-патриотическим порывом, затушевываются
людские страдания и обеляются до божественной непогрешимости помазан­
ники власти — сеятели и плодоносы зла текущих и грядущих эпох; ведь
древляне, убив Игоря, преступили черту дозволенного (если, разумеется,
закабаление славян на родной земле можно считать подобной чертой) лишь
после того, как были доведены до отчаяния вторым княжеско-рэкетирским
побором, и при чем же тут месть — по супружеским ли, государственным
ли соображениям? Однако в большинстве исторических работ, начиная с
Несторова летописного свода, осуждаются (в разной степени жесткости)
древляне, а не Рюриковичи, доведшие их до крайности; причем изощрен­
ность Ольги в убийствах древлян подается как великая мудрость прави­
тельницы, а древлянское сопротивление, простота и доверчивость этих лю­
дей, их исконно славянское добронравие и готовность объясниться и пойти
на смирение выставляются как некий будто бы национальный порок, на­
циональные дикость, тупость и недальновидность (особенно в эпизодах с
ладьей, баней и тризной на могиле убиенного Игоря), и как бы мы ни
вели себя теперь, возмущаясь или соглашаясь, то есть становясь на сто­
рону князей (в данном случае княгини), исповедуя их правду, или на сто­
рону народа, проникаясь сознанием, что нет выше интересов и выше прав­
ды, чем интересы и правда народа, — иерархическая пропаганда веков,
укоренив в представлении людей, что благородство рождается во дворцах
и храмах, а низменные стремления в курных, топящихся по-черному из­
бах, продолжает совершать свое историческое (разделив человечество на
высших и низших) зло, и я подозреваю, что и этой моей работе уготована
участь безмолвия. Борьба, какую вела Ольга с древлянами (вообще Рю­
риковичи с порабощенными ими славянами), устанавливая варяжское гос­
подство в чужом доме, — борьба эта, ни на час не прекращавшаяся в сто­
летиях, перешла только от звона мечей к скрипу перьев, но оттого не стала
ни бескровней, ни менее судьбоносной по силе и масштабам воздействия.
Иго варяжское (рюриковическое) оказалось куда более стойким и долго­
вечным, чем, скажем, гуннское, аварское или татаро-монгольское, и если
на первом этапе, о котором идет здесь речь и который завершается на кня­
жениях Ольги и Владимира, опорной поработительской силой выступает
меч, то есть экспансия военная, то на втором, когда властители Киева,
прозрев в своих тронных потребностях, то есть поняв, что отнюдь не ме­
чом ставятся и обретают долговечность державы, решаются распахнуть

дверь для проникновения на Русь византийской (в симбиозе азиатского и
христианского абсолютизма) государственности, — на втором, который ина­
че как духовной экспансией и не назовешь (ведь мир только стыдливо
умалчивает о том, что сталось с Грецией после замены веселых олимпий­
ских богов единым и могущественным христианским Богом!), в сражение за
власть включается еще более неодолимое по воздействию и бессмертное в
составлении все новых и новых тронноугодных канонов бытия оружие слова,
и если мы до сих пор так и не смогли освободиться от более чем тысячелет­
него варяжского ига, то этим прежде всего обязаны «мудрой» и «бессмерт­
ной» Ольге и «всеславному» Владимиру-Солнышко, стоявшим на водораз­
деле эпох, когда круто в ту или иную сторону могла измениться наша наци­
ональная судьба, и избравшим путь тронной, безжалостной к народу визан­
тийской державности. Ольга, можно сказать, триумфально (триумфально
для Рюриковичей) завершила начальный и важный этап закабаления, этап
так называемого «столбления» и «обезглавливания» бравшихся под киев­
скую руку славянских да и неславянских племен, и ни в чем ином, как именно
в древлянском отмщении, которое можно было бы назвать апофеозом хищ­
нической жестокости или торжеством черного покрывала, символизировав­
шим беды и смерть, проявились все стороны властных притязаний не столь­
ко Ольги, вступившей из варяжского простонародья в варяжские же ве­
ликокняжеские хоромы и более чем воспринявшей нравы и обычаи этих
хором, сколько всего рюриковического рода, решившего сперва силой, а
затем с помощью ложного слова, то есть нравственного воздействия, на
века угнездиться на загривке простодушного, добронравного и потому глу­
пого, конечно же, в представлении пришлых поработителей славянского
люда. Думаю, нет нужды обращаться к подробностям Ольгиной мести или,
вернее, расправы над древлянами, так как этот, может быть, самый про­
ясненный в своем драматизме эпизод нашей истории более чем стократно
и во всех разнообразнейших ракурсах рассказан и пересказан на страни­
цах исторических и художественных книг; но одно обстоятельство, которое
либо притушевывается, либо о котором предпочитают забывать авторы,
вынуждает меня хотя бы схематично вернуться к тем минувшим событи­
ям, когда на великокняжеском подворье вместе с ладьей закапывались
древлянские послы — знатнейшие люди, присланные своим натерпевшим­
ся от Игоревых (киевских) поборов народом для покаяния, примирения и
сватовства, и когда затем второе, но уже вызванное и тоже состоявшее из
знатных древлян посольство сжигалось в бане под мстительный восторг
Ольги и преданных ей варяжских дружинников; какое же сердце должно
было биться в груди этой вознесенной властвовать женщины, если она не
просто с хладнокровием убийцы могла наблюдать, как засыпались землей
живые, кающиеся и молившие о пощаде люди, хотя в чем было им каять­
ся, им, обращенным в рабство и пытавшимся освободиться от него, но
еще и с цинизмом вопрошать, довольны ли «сей честью», и какой обла­
дать ненавистью или скорее верой в безнаказанность и непогрешимость
своих иезуитских расправ, чтобы в преступных убийствах видеть сверше­
ние справедливости? По нормам человечности такое деяние вряд ли может
быть разумно объяснено или оправдано; но если подобный ужасающий бес­
предел соотнести с варяжско-великокняжеской политикой «обезглавлива­
ния и столбления», «столбления и обезглавливания», то есть на столетия
вперед полного и безоговорочного закабаления покоренных племен, то все
сейчас же становится на свои места, и «мудрая» Ольга (ведь она уничто­
жала не просто древлян, а требовала, чтобы присылали знатных),— Ольга
предстает не столько овдовевшей и оскорбленной мстительницей, лишь по
случаю обряженной в одежды варяжских великокняжеских прав, сколько
плоть от плоти последовательницей Рюрико-Олегово-Игоревой политики на­
силия и небрежения к коренному славянскому, именовавшемуся не иначе,
как смерды, люду. Характер Ольги (вот уж истинно — от единого древа
власти) еще более проясняется в последующих эпизодах мстительства и,
главным образом, в эпизоде с тризной, когда обманно созванные на поми­
нальное торжество к могиле убиенного князя Игоря знатнейшие, я под­
черкиваю, именно знатнейшие, древляне были коварно умерщвлены по
приказанию удалившейся с тризны Ольги. Она, как повествует (правда,
позднейшая уже) летопись, «подала знак своим воинам — и 5000 Древ­
лян, ими убиенных, легли вокруг Игоревой могилы». Мне кажется, не­
трудно представить даже, может быть, в подробностях, картину этой ужа­

сающей расправы над людьми, успокоенными обманными речами Ольги,
что она не хочет мести, что мертвого супруга все равно уже не воскре­
сишь, что — только «поплачет» над могилой милого ей Великого князя
перед новым замужеством и, простив все древлянам, соединится в браке
с их князем Малом; но, видимо, нет ничего губительней, чем простодушие
и доверчивость, хотя иерархи духа и продолжают твердить миру, как де­
лали это всегда, что, дескать, лишь в этих двух ипостасях и состоит вели­
чие любого народа; ведали ли древляне об этой истине или нет, но они в
полной мере испытали на себе страшный трагизм этого «величия», как
испытало его и все добродушное и доверчивое славянство, оказавшись в
итоге чуть ли не на обочине человеческого бытия, и я не могу отделаться
от впечатления, будто вся тогдашняя картина расправы над древлянами
вот, передо мной, как живая — с могильным холмом, окаймленным, слов­
но ожерельем на гладкой шее Великой княгини, обезглавленными, в кро­
ви, трупами, и какой бы языческой вседозволенностью ни объяснялось сие
ужасающее действо, оно более чем символизирует отношение варяжских
пришельцев к коренному простодушному и доверчивому, загонявшемуся
ими в кабалу люду.
XXXIII
Историки почти в один голос твердят (что как раз и выдает их оправ­
дательную заданность по отношению и к 700-летнему правлению Рюрико­
вичей, и к 300-летнему правлению Романовых), будто (цитирую) «в нашем
древнем обществе в описываемую эпоху его развития обычай мести был
именно охранительным обычаем, заменявшим правосудие; и тот, кто свя­
то исполнял обязанность мести, являлся необходимо героем правды, и чем
жесточе была месть, тем больше удовлетворения находило в себе тогдаш­
нее общество, тем больше прославляло мстителя, как достойного родича».
Отсюда, видимо, и заключение, что «месть Ольги была достойной местью»
и что, «мудрейшая из людей», Ольга «прославляется именно за то, что
умела изобрести достойную месть». Но, думаю, объяснение это не может
быть применено к нашей истории уже потому, что, во-первых, не все, что
характерно было для племен варяжских, отличавшихся, если судить по
греческим источникам, жестокосердием и всевластием и считавших, что
вполне вероятно, обычай мести правомерным и охранительным, являлось
столь же закономерным для быта славянских племен, исповедовавших, как
значится в тех же греческих источниках, добронравие и миролюбие, и, вовторых, потому, что весь этот оправдательный постулат, давно уже, как
штамп, прилагаемый к нашей (да и общеславянской) истории, прилагает­
ся, в сущности, лишь к деяниям княжеским, в данном случае к деяниям
Ольги, то есть к одной стороне, варяжской, тогда как славянская сторона,
терпевшая от варягов и имевшая куда больше прав на оправдание (ведь
убийство Игоря было не просто убийством, а все той же охранительной,
если хотите, местью за великокняжеские унижения, поборы и грабежи),—
славянская сторона обычно исключалась (все теми же летописцами и исто­
риками), как исключается и теперь из этого вроде бы общего правила. А в
результате — хотим ли мы этого или не хотим — история наша обретает
характер истории варяжской, так как во всех происходивших и происходя­
щих событиях берутся и учитываются только интересы правящих кругов,
и ссылка на «родичей», как было сделано это в оправдание Ольгиных дея­
ний, восторженно будто бы воспринявших мстительность и столь же вос­
торженно принявшихся прославлять мстительницу, — ссылка сия при всем
расширительном толковании понятия «родичи», как пытаются еще и сего­
дня внушить нам, однозначно указывает на ограничительный, варяжский
характер. Бесчеловечность поступков Ольги оправдывается перед историей
тем, что Великая княгиня следовала лишь общепринятым (?) охранитель­
ным традициям и что — никому и впредь не дано будет усомниться в пра­
воте ее «подвигов»; однако вопрос в том, как следует воспринимать слова
«родичи» и «тогдашнее общество»: во всеславянском ли значении, как
должно было бы быть, если бы речь действительно шла о славянской исто­
рии, или в значении узко варяжских интересов, что как раз и вытекает из
заведомо предвзятого подхода к оценкам минувших событий, когда равно­
охранительные, в сущности, деяния Ольги и древлян (хотя подобное ра­

венство и спорно) преподносятся настолько по-разному — древлянская
месть Игорю как преступление, Ольгина же древлянам как единственно
возможная, правая и достойная, что невольно возникает сомнение, какую
же правду да и вообще чью историю, варяжскую или славянскую, препод­
несли нам летописцы и канонизировали затем историки? Если славянскую,
то, спрашивается, могли ли древляне, втиснутые во всеохватные будто бы
понятия «родичи» и «тогдашнее общество», ликовать по поводу мстившей
им Ольги и тем более прославлять ее за великокняжеские зверство и дес­
потизм, а если варяжскую, тогда — при чем тут мы, русские люди, рос­
сияне, коим бесконечно подается сей грубый обман? Только варяги, ста­
равшиеся укрепиться на захваченной ими славянской земле, могли воз­
мутиться непослушанием древлян и приветствовать как родичи, то есть
единоплеменники, Ольги ее мстительные деяния; они же в глазах летопис­
цев и историков, ходивших и продолжающих ходить под жесткой и все даю­
щей (по выбору, конечно же) дланью власти, и составляли стержень или
основу «тогдашнего общества», в то время как славянское население, со­
ставлявшее подавляющее большинство, чьи интересы не только не учиты­
вались, но планомерно из столетия в столетие попирались так называемой
«призванной» властью,— славянское население пребывало в забвении и
поколение за поколением уходило из жизни обездоленным, униженным, до
нитки обобранным и оболганным во имя торжества некой высшей, так не
распознанной и доныне очистительной правды. Ведь действия древлян, их
правомерное и естественное стремление освободиться от рюриковического
ига, как, впрочем, и действия других восточнославянских племен, по су­
ществу, остаются опороченными и осмеянными как в отечественной исто­
риографии, так и в народной памяти (не без усилий, разумеется, означен­
ных летописцев и историков); древлянский князь Мал, вызвавший неприя­
тие у авторов изложений уже тем, видимо, что древлянский, а не варяж­
ский, на основе лишь голословных утверждений, что и понятно, представ­
лен в истории настолько до отвращения тупо-самоуверенным, великомнящим о себе и глупым, как, впрочем, и его знатное окружение, и, естест­
венно, простой люд, не случайно же названный смердами (отсюда и уни­
чижительное «смердить»), что всякому русскому человеку, решившему об­
ратиться к истокам национальной истории, так и хочется поскорее откре­
ститься от подобного предка, тогда как Ольга, нещадно лившая древлян­
скую кровь и разорявшая древлянские жилища, подана как носительница
всех возможных человеческих добродетелей: и мудра-то, и мужественна,
и справедлива на княжении, и нежная, любящая на супружеском ложе, и
заботливая мать (воспитавшая, кстати, сына Святослава в фундаменталь­
но-варяжском разбойном духе), что невольно поддаешься на это заданное
наваждение. Но ведь история — не прогулка по вымыслам, и если бы к
событиям минувших веков прикладывалась действительно беспристрастная
мерка, мы бы имели сегодня совсем иной расклад и прославляли бы не
Рюриковичей, не Ольгу, вершившую самоуправство и самосуд над древ­
лянами, пусть хотя бы и на основе своих варяжских «охранительных обы­
чаев», которые, возможно, и воспринимались бы уже по-другому, а древ­
лян с их смелым князем Малом, сумевшим поднять народ на освободи­
тельную борьбу против засилия пришлых киевских властителей, знали бы
и чтили их имена, как имена и всех других героев истинной славянской
истории, подававших пример непокорства чужеземной закабалительной си­
ле и, к сожалению, безвестно сложивших головы под мечами хладнокров­
ных в своей беспощадности варяжских владык. Мне кажется, что пришло,
наконец, время, когда русский народ — не для установления правды ради
правды, как могут предположить некоторые, но единственно для осозна­
ния попранного и продолжающего попираться национального достоинства
должен решительно, главное же — оценочно пересмотреть отношение к со­
бытиям минувших эпох и не с оправдательных позиций «призванных» ва­
ряжских благодетелей, даровавших будто бы нам, тугодумам и недотепам,
великую государственность и великую духовность, а с позиций народа, под
завязку уже натерпевшегося бедствий, с позиций борьбы за право на са­
мобытность, проигранной в веках, но далеко еще не завершившейся на
пространстве текущих времен, восстановить истинную суть драматичной
славянской истории.

Вид пяти тысяч обезглавленных трупов древлян, ожерельем уложенных
вокруг могилы Игоря, не только не охладил мстительный пыл Ольги (по
меркам человечности всякий должен был бы ужаснуться содеянному), но
словно пробудил в ней запрятанный тиранский азарт, некую, можно ска­
зать, потребность еще и еще насладиться зрелищем мученически прини­
мающих смерть ненавистных ей древлян (ненавистных за непокорство, за
желание быть свободными и обрести нормальную для себя жизнь), и, не
велев убирать трупы, пока вороны не исклюют тела, она двинулась с
дружиной в Киев, чтобы, собрав более многочисленное войско, вновь вер­
нуться на древлянскую землю и устрашающим валом грабежей и расправ
(будто бы в память подобных Олеговых и Игоревых походов) пройтись по
ней. На этот раз она взяла с собой в поход малолетнего Святослава, дабы
не только сызмальства приобщить его к варяжской политике «столбления»
и «обезглавливания», проводившейся по отношению к порабощенному сла­
вянскому люду, но и дать понять древлянам, а на их примере и другим,
кто вздумает подняться против Киева, что у Великих князей есть своя пре­
емственность и что не ослабеет их рука, держащая карательный меч. По­
добно ордам татаро-монголов, двинувшимся на Русь, но только в меньшем
масштабе, устремилось войско Ольги к древлянской земле, и гул от кон­
ских копыт и тяжелой поступи варяжских витязей — разорителей и убийц,
как должно было бы восприниматься нами это слово, — предвестником не­
поправимой беды, опережая события, докатывался до крепостных стен Ко*
ростеня, главной цели Ольгиного карательного похода, и взаимным гне­
вом окрылял коростенян. Но что они могли выставить против могущест­
венных поработителей, эти никогда не искавшие гегемонства над другими
народами и бравшиеся за оружие лишь в целях защиты? Войско их, вы­
шедшее навстречу Ольгиным полчищам, было, во-первых, немногочислен­
ным и, во-вторых, необученным, а потому, может быть, и в самом деле
выглядело жалким, как изобразил его летописец в отличие от натрениро­
ванных в походах варяжских дружинников; но слабость от миролюбия и
добронравия — разве она подлежит осмеянию? Ольга же, поставившая сво­
его малолетнего сына Святослава в центре преданнейших ей варяжских
старшин, подана опять во всем великокняжеском величии; она вершит пра­
вое дело, и летописец, взявшийся изложить (по рассказам, скорее всего
исходившим из варяжских источников) сие знаменательное, конечно же,
для тех времен событие, не испытывал ни малейших сомнений в правоте
Великой княгини, ибо ведь и ныне правота там, где сила, и потому из-под
пера его является лишь светлый образ заранее обреченной будто бы на
мудрость и бессмертие киевской правительницы. Мы не знаем, состоялось
ли на самом деле сражение между древлянами и Ольгиным карательным
воинством, кто из древлян и как бился и сколько полегло мужественных
славянских защитников в этой сече, отстаивая независимость, достоинст­
во и честь (да, приходится невольно еще и еще раз констатировать, что
история России, которую давали изучать нам,— это не славянская исто­
рия, а варяжская, однобоко представляющая весь смысл происходивших
событий); увлеченные великокняжеским восхвалением летописцы, видимо,
забыли, что древлянский народ — не чужеземцы, от которых нужно было
обороняться Киеву, а составная (и немалая) часть всего восточнославян­
ского люда, коим Рюриковичи брались державно управлять, и не в этой
ли столь странной забывчивости как раз и кроются их пренебрежение и
сарказм по отношению к выступившим защитить себя древлянам? Мало­
летний князь Святослав метнул копье, которое упало к ногам его лошади,
варяжские предводители Асмуд и Свенельд воскликнули: «Станем за кня­
зя!» — и древляне, не успевшие, по выражению летописца, высвободить
мечи из ножен, кинулись, настигаемые варягами, к городским стенам, что­
бы трусливо укрыться за ними. По крайней мере таким предстает это не­
маловажное, но, может, даже основополагающее в нашей славянской исто­
рии событие в описаниях летописцев и историков, хотя отступлению древ­
лян за крепостные стены, как и самой сече, можно было бы дать и другую
оценку, тем более что из дальнейшего рассказа следует, что коростеняне
более полугода мужественно выдерживали осаду и побеждены были толь­
ко хитростью и коварством Ольги; она опять прибегла к тому же обману,
достойному удивления и восхищения, как восклицает перволетописец (и

вторят за ним последующие излагатели), с помощью которого созваны бы­
ли на тризну по убиенному Игорю пять тысяч знатнейших древлян, и если
древляне и на этот раз поверили ей, то скорее не от безнадежности своего
положения, не от голода (и мора), грозившего им в осажденном городе,
ибо исконной чертой русского характера было и остается мужество само­
пожертвования, когда наступает момент выбора сдаться или умереть, а все
от той же неискоренимой доверчивости, с какой мы и сегодня, пренебрегая
уроками тысячелетних обманов, поддаемся на льстивые слова и неиспол­
нимые обещания. Послав к коростенянам сказать, что все другие древлян­
ские города давно уже сдались ей и мирно обрабатывают землю и что
только одни ОНИ упорствуют, не понимая, что отдаются во власть голод­
ной смерти, тогда как она, Ольга, и не собирается мстить им, ибо месть
«уже совершилась в Киеве и на могиле супруга моего»,— она попросила
только, чтобы прислали ей по три голубя и три воробья со двора в счет
дани, и после этого она отведет войско от города; воробьи и голуби были
принесены, а к вечеру — весь город уже пылал, подожженный вернувши­
мися с соломенными факелами птицами, люди в панике кинулись в поле,
к лесу и, встречаемые Ольгиным варяжским воинством, падали под уда­
рами мечей (рубили всех: стариков, детей, женщин, ратников), и только
к утру, когда огонь погас, собранные остатки были согнаны на пепелище, и
киевская воительница, возможно, только теперь удовлетворившаяся соде­
янной местью, в присутствии малолетнего сына Святослава и в окружении
воевод, торжествовавших успех, принялась вершить свой «правый» суд.
Она велела вывести из толпы городских старейшин и ратников, часть из
которых приказала казнить тут же, на площади, остальных отдала в раб­
ство дружинникам, что означало (согласно тогдашним традициям), что их
отвезут на восточный, скорее всего константинопольский невольничий ры­
нок и продадут там. Не лучшая доля ожидала и тех, кому предстояло на
пепелище возродить жизнь, киевская правительница обложила их настоль­
ко непосильной данью — платить Святославу и платить ей, — что и на род­
ной земле им доставалось все то же рабство. Этот карательный поход Оль­
ги и ее расправу над древлянами можно сравнить разве что с подобным
же карательным походом Иоанна Грозного на Новгород, где он, словно
поднявшийся из тлена Аттила, учинил кровавейший самосуд над народом,
и точно так же, как Господин Великий Новгород — цитадель нашей изна­
чальной самобытной государственности, духовности и культуры, — разру­
шенный одним из последних тиранствовавших Рюриковичей, уже не мог
оправиться и подняться до самостоятельной исторической значимости, так
и древлянская земля, разоренная, униженная и опустошенная «благосло­
венной» киевской мстительницей, обрела участь забвения и на протяжении
всей дальнейшей истории даже не помышляла хоть о каком-либо сопро­
тивлении варяжскому игу. Но древляне в своей судьбе не одиноки, это
судьба всех восточнославянских племен, оказавшихся под властью Рюри­
ковичей,— с той лишь разницей, что одни смирились раньше, не имея ни
сил, ни навыков к сопротивлению, другие позже, испытав на себе все ужа­
сы великокняжеских расправ, и сколько бы сегодня ни твердили нам о
неизбежности и благе централизации власти, но — народ не получил от
этого ни великого, ни малого блага; его как не было, так нет и теперь,
потому что, во-первых, централизация проводилась насильственно и не под
началом национальных, а под началом пришлых, иноземных правителей,
кои пеклись лишь об интересах своих, интересах власти, но никак не об
интересах простолюдинов, и, во-вторых, или, вернее, как следствие, вы­
текающее из первого положения, — славянские племена (земли, если при­
держиваться общепринятой историками терминологии) собирались отнюдь
не для устройства внутриславянской общественной жизни, а для укреп­
ления могущества и амбициозных притязаний варяжских князей на сла­
вянской земле. В сущности же, первоправителями Руси закладывалась ты­
сячелетняя традиция державности и покорства, и очевидность этого ут­
верждения подкреплена уже тем, что вся история наша на протяжении ве­
ков, словно вехами, обозначена жесточайшими расправами властей над на­
родом; думаю, что одно лишь перечисление сих фактов могло бы соста­
вить несчетно объемных томов (я уж не говорю, какая мера приложима
к пролитым людьми слезам и крови): так поступила Ольга с древлянами,
Иоанн Грозный с Тверью и Новгородом, Петр Великий со стрельцами,
большевики, узурпировавшие не раз уже узурпировавшуюся на Руси

власть, со всем русским, российским людом. Не все прояснено в этих рас­
правах, а то, что прояснено, либо старательно обеляется (ведь объяснение
можно найти всему, как объяснена была, к примеру, сдача Москвы францу­
зам и ее сожжение), либо предается забвению. Летописцы донесли до нас —
пусть не полностью, пусть частично, пусть с определенной предвзя­
тостью — многие и многие подробности из великокняжеской, а по сути,
варяжской жизни, но ни словом или почти ни словом не обмолвились хотя
бы, скажем, о древлянском быте, что представлял из себя этот народ, чем
характеризовалась нравственность этих людей, на каких основах строилась
их общественная жизнь, что позволило бы совсем с иных, чем теперь, по­
зиций судить о них; трудно отыскать в летописях что-либо и о судьбе древ­
лянского князя Мала: погиб ли он геройски в сече или на городской стене,
сражаясь с варяжскими дружинниками, позорно ли бежал в чужие зем­
ли, как позднее поступали наши Великие князья, или же был схвачен и
казнен как величайший преступник, да таким иезуитским способом, что
летописец, дабы не обронить тень на светлый образ киевской воительницы,
не рискнул даже намеком упомянуть об этом свершившемся злодеянии.
XXXV
Сожжение Коростеня, однако, не остановило Ольгу, месть ее продол­
жалась, она двинулась с войском по древлянской земле, чередуя распра­
вы с забавами, великокняжескую жестокость с подобием милосердия, всю­
ду «установляя», как гласит летопись, «уставы» и «уроки», то есть на­
кладывая обязательства на древлян, в какие сроки, сколько и чем выпла­
чивать им дань — деньгами, мехами или иными какими-либо предметами
и вещами; со слов летописца можно понять, что еще в его время люди пом­
нили и показывали места Ольгиных «становищ» и «ловищ», где она тра­
диционно пировала с дружиной и затем традиционно же развлекалась охо­
той, что говорит о ее характере и неизменном стремлении подражать сво­
им властным предшественникам. Она ловко сидела в седле, умела скакать
и гарцевать на коне так же впечатлительно, как Рюрик, Олег и Игорь, но­
сила доспехи, меч, метала копье, стреляла из лука, и если учесть, что взя­
тие ею Коростеня совпало с первыми осенними заморозками, а в поход
по древлянской земле она выступила уже по первопутку, то можно пред­
ставить, каковы были воля и мужество этой правительницы, водившей по
бездорожью, глубоким снегам и застывшим рекам свою варяжскую дру­
жину, чиня расправы и проявляя милосердие (кнут и пряник), возводя
г о щ е н и я (погосты) на местах стоянок, как меты «столбления», чтобы
и коренному, и всякому пришлому люду было ясно, под чьей властной
дланью находится эта земля, и успевая еще в морозный день насладиться
монаршьей охотой, с копьем и луком гоняясь по лесным чащам за не пу­
ганной еще здесь дичью. На Ольгу смотрели с восхищением и трепетом,
в ней видели не столько женщину, сколько властительницу, Великую кня­
гиню, и возможно, что на основе именно этого сохранившегося в народной
памяти внешнего ее облика в отличие от потерявших со временем остроту
и значение совершенных ею деяний как раз и основывался дошедший до
нас образ великой и мудрой киевской правительницы. Из древлянской зем­
ли, как значится в исторических источниках, «Ольга пошла на север к
Новгороду, по реке Мете установила погосты и дани, по реке Луге — об­
роки и дани», и везде, как следует далее из текста, «по всей Земле встре­
чаются следы ее пребывания». Многие склонны называть этот ее поход
«путешествием с хозяйственной и распорядительной целью», стараясь как
бы изначально придать Великой княгине черты более устроительницы об­
щественной и государственной жизни, чем воительницы. Но с подобной
трактовкой едва ли можно согласиться, так как кто же отправляется в «пу­
тешествие» по хозяйственным и распорядительным делам с карательным
войском? Вся хозяйственная, если в конце концов можно было бы так вы­
разиться, и распорядительная деятельность ее заключалась лишь в том,
чтобы привести к послушанию народы и племена, взятые еще Аскольдом
и Диром, а затем Олегом под руку киевских варяжских владык, упорядо­
чить платежи и оставить повсюду великокняжеское (государево) око, дабы
не нарушались «уставы» и «уроки», иными словами, усилить влияние
Ршева и обеспечить процветание великокняжескому Двору; конечно, и та­

кая хозяйственность — тоже хозяйственность, но когда этим узкокняже­
ским заботам придается расширительное толкование, будто благо для Дво­
ра есть одновременно и благо для народа, то, во-первых, искажается сама
суть исторических событий, и во-вторых, создается ложное представление
о некоем трогательном единении пришлых («призванных») варяжских вла­
стителей с порабощенным ими коренным славянским людом. Кстати, по
этой же ложной схеме трактуется и вся дальнейшая деятельность Ольги,
первой будто бы из рода Рюриковичей понявшей великую роль христиан­
ства в духовной жизни людей и проторившей стезю к этому всеохватному
межнациональному благу; но, думаю, что и здесь не все было так просто,
как сия мироустроительная деятельность Ольги, очищенная или, вернее,
отслоенная от реалистических основ бытия, ныне подается нам; в приня­
тии христианства она руководствовалась куда более важными потребно­
стями, чем только получить душевное умиротворение (ведь христианство
с его основополагающим постулатом, что все люди братья, не заставило
же ее ни отменить или облегчить дань, ни сравнять смердов, то есть сла­
вянский люд, в правах с правящей варяжской элитой), и только углуб­
ленный и непредвзятый анализ всех свершившихся тогда событий позво­
лит, наконец, приблизиться пусть хоть на обозримую дистанцию к истине.
Из похода Ольга возвращалась победительницей, и нетрудно вообразить,
каким многолюдством и с какими восторженными приветствиями высыпал
встретить ее Киев; во всяком случае, на крепостную стену, гонимый скорее
любопытством, чем проникновенными чувствами уважения и признатель­
ности ко всесущей правительнице, валом повалил народ. Пожалуй, так
встречали только Олега, с дарами возвращавшегося из византийского по­
хода; молва о полученных им несметных богатствах, бежавшая намного
впереди войска, как раз и взбудоражила тогда киевлян. Нечто подобное
произошло и с Ольгой. Почти за неделю до ее возвращения по стольному
граду распространился слух, будто правительница на ста возах доставля­
ет добытые ею несметные богатства, и подогретые этим преувеличенным
сообщением киевляне всем городом от мала до велика празднично толклись
на крепостной стене, а те, что побойчее, высыпали за ворота, чтобы пер­
выми приветствовать властительницу. Разумеется, никакого обоза из ста
подвод при ней не было; она ехала на коне перед дружиной — в кольчуге,
шлеме, со щитом и мечом, рядом с ней, по правую руку,— сын Святослав,
подстраховывавшийся Асмудом, по левую — Свенельд, ходивший еще с
Олегом, а затем с Игорем на Константинополь и теперь прибавивший к
старым своим разбойным заслугам новые и столь же разбойные, возвышав­
шие его в глазах грозной княгини-воительницы и юного, но успевшего уже
познать и смысл великокняжеских походов, и сладость воинской доблести
будущего киевского властелина (по крайней мере так он воспринимался
тогда). За ними двигались конные и пешие варяжские дружинники, тащив­
шие за собой на веревках отданных им в рабство коростенянских город­
ских старейшин и древлянских ратников, и навьюченные (что и было пере­
нято затем Святославом) награбленным добром и палатками кони. После
небольшой заминки у ворот, когда восторженные горожане, упав на ко­
лени перед въезжавшей Великой княгиней с сыном и дружинниками, пре­
градили было дорогу, колонна, смешавшись рядами, начала втягиваться
в узкие городские улицы; она направлялась к Днепру, где на возвышении
стояли языческие идолы, чтобы поклониться им, путь ее лежал через пло­
щадь, что перед великокняжеским дворцом, и едва голова колонны пока­
залась на площади, с колоколен двух давно уже возведенных в Киеве хри­
стианских (православных) церквей вдруг сорвался скорее набатный, чем
торжественный звон и, прокатываясь одновременно будто и по земле, и по
поднебесью, вновь привел в замешательство всадников. Толпа встречаю­
щих затихла; остановились и затихли дружинники, и даже кони их, слов­
но бы вняв величию благовеста, замерли в напряженном ожидании. Ко­
локольный звон, в сущности, не был в диковинку для киевлян; им сзывали
немногочисленных тогда еще прихожан к заутрене, обедне, вечерне, но
никто из служителей этой новой веры и не помышлял о вмешательстве в
великокняжеские торжества; уходя в поход или возвращаясь из него, Ве­
ликие князья благословлялись у языческих идолов, и Ольга, строгая при­
верженка княжеских варяжских традиций, — Ольга, вся приготовившаяся
к исполнению обряда, в первое мгновение даже не поняла, что произошло,
оглушенная столь неожиданной дерзостью греческих (православных) цер8. «О ктябрь» № 12

ковников. Лицо ее, как могли бы засвидетельствовать очевидцы, покрылось
бледностью, но гнев был недолог; колокольный звон так же неожиданно,
как возник, так и стих, она исполнила долг и благословилась у идолов
(Рюриковичи, впрочем, как и славяне, и после принятия христианства дол­
го еще оставались приверженцами жизнерадостной и жизнеутверждающей
языческой веры), но неурочный, можно сказать, дерзкий колокольный бла­
говест или набат, каким не греческие священники, нет, а звонари
по своевольству, восторгом подвигнутые на этот шаг, ошелср/шли
вступившую на площадь Ольгу, — благовест этот или набат, если мисти­
чески взглянуть на случившееся, как раз и явился для нее тем побуди­
тельным знаком не столько даже к духовному, сколько к государствен­
ному прозрению, какого до этой минуты недоставало ей. Историки любят
ссылаться только на известные и подтвержденные факты, оставляя за бор­
том самый, может быть, действенный или, точнее, движущий механизм
жизни — чувства, на которых, в сущности, как на лакмусовой бумажке,
можно проверять достоверность и исток любых исторических событий; бо­
лее того, я убежден, что чувство или предчувствие, если хотите, является
неизменным предшественником малых ли, больших ли человеческих дел,
и тем важнее, если речь идет о государственном устроителе (в данном слу­
чае устроительнице), докопаться до тех родников или ручейков, которые
дают первый толчок к эмоциональному, а затем и разумному восприятию
прошлой, текущей и грядущей жизни. Современникам скорее всего могло
показаться странным, что суровая, не терпевшая возражений Великая кня­
гиня, когда ей предложили наказать греческих христианских (православ­
ных) священников за дерзость, велела оставить дело без последствий; еще
более, наверное, поразило всех, когда приведенных к ней для расправы
звонарей отпустила «с богом», как мы бы сказали теперь; и летописцы,
и последующие исследователи в один голос твердят, что, дескать, удовле­
творенная плодами своих карательных деяний (хозяйственных и распоря­
дительных, как значится в их работах), Ольга успокоилась и вся преда­
лась воспитанию сына; но, думаю, для объяснения столь резкой переме­
ны должны быть более веские обоснования, да ведь и внешнее, то есть
видимое, спокойствие — это еще не признак спокойствия души, ибо энер­
гия жизни в человеке (энергия чувств, мыслей), как и всякая в природе
энергия, не исчезает и не возникает из ничего, а только переходит из од­
ного состояния в другое и, когда нет простора для внешнего проявления,
концентрируется и будоражит внутренний мир; с Ольгой происходило имен­
но это, что происходит с каждым из нас, когда предоставляется время для
обдумывания и осмысления, и обращение к христианству, посещение церк­
вей и беседы с греческими (православными) священниками нельзя сво­
дить лишь к желанию распространить через постулаты веры испытывае­
мую ею умиротворенность на массы простолюдинов.
XXXVI
Власть — это не самоцель, а способ удовлетворения сверхмерных ма­
териальных и духовных запросов личности или группы личностей, объеди­
ненных одной страшной или по крайней мере опасной для большинства
людей целью; правители обладают не умом, а бездушием и жестокостью
в своей устремленности, и чем беспредельней эти бездушие и жестокость,
тем чтимей с прошествием веков оказывается такой тиран в истории, и
тем больше находится у него подражателей, устремляющихся по крови и
трупам доверчивых простолюдинов к тронам. Власть — это тот сильней­
ший наркотический препарат, которого всегда не хватало и будет не хватать
однажды приобщившимся к нему избранным ли, наследным ли короно­
ванным особам, ибо чем больше доза такого наркотика, то есть власти,
тем сильнее возникает желание приумножить ее. События эпох показыва­
ют, что процесс этот неостановим, а пути движения неисповедимы и хамелеонны, и сколько бы человечество ни прилагало усилий, оно будет по­
падать из ловушки в ловушку, пока не научится преграждать путь духов­
ной экспансии или, во всяком случае, не найдет средство вовремя распоз•навать и действенно защищаться от нее. Рюриковичи, начав с силовой,
военной экспансии, неизменно должны были, чтобы построить то самодер­

жавное государство, какое построили, перейти к экспансии духовной. И хо­
тя процесс этот не был ни коротким, ни легким, а длился все семь столе­
тий, пока династия Рюриковичей стояла у власти, затем триста лет при
Романовых и еще семьдесят с лишним при узурпаторах-болыиевиках, но
как у всякого свершения бывает начало, было таковое и у деяний пришлых
варяжских князей, и первый шаг от силового беспредела к так называе­
мому бескровному, то есть цивилизованному, духовному обузданию пора­
бощенного славянского люда сделал не основатель рода, не Рюрик, и не
Олег, хотя и получивший в истории титул Вещего, и не Игорь, а «бес­
смертная» и «мудрая» Великая Княгиня Ольга, имевшая, как надо пола­
гать, куда более государственные ум и волю к исполнению задуманного,
чем все трое достославных ее предшественников. Хочу заметить, что упо­
требляемые здесь и далее понятия «государство», «государственность»
следует воспринимать не в традиционно широком, привычном, канонизи­
рованном значении, когда предполагается, что правители и народ действу­
ют заодно и живут единой целью, чего в действительности никогда не бы­
ло и вряд ли когда-либо осуществится, а в другом, более соотносимом с
реалиями бытия, когда главенствующим фактором выступает не декларируе­
мое единство, а постоянно действующая во все времена и при всех систе­
мах социальная несовместимость интересов народа с интересами власти
и когда ядром или, вернее, собственно государством — не по букве, а по
сути — предстают лишь правитель, его Двор с высокопоставленными чи­
новниками и военная, духовная и светская элитная верхушки, кормящиеся
от народа и презирающие его. С подобным явлением мы сталкиваемся и
сегодня так же воочию, как сталкивались с ним на Руси все вступавшие в
жизнь поколения простых и ж и т ы х людей, и благородство красок, кои­
ми иерархи духа и просвещения, не жалея сил, вымарывали и продолжают
вымарывать нашу подлинную славянскую историю, дабы, паче чего, народ
не узрел истину и, разобравшись, не взялся бы за топор,— благородство
красок не должно вводить нас в заблуждение. Рюрик, добившийся власти
силой, силой же старался расширить и укрепить ее; этому же примеру сле­
довали Олег и Игорь, каждый в меру своего хищнического, разбойного ми­
ровосприятия; они, в сущности, стремились к тому же абсолютизму, к ка­
кому стремился основатель Византийской империи Константин, но с той
лишь разницей, что под рукой у них не было христианства как направля­
ющей духовно-державной силы, а было язычество, более чем допускав­
шее вседозволенность, и они, исповедуя эту как будто бы жизнеутверж­
дающую и естественную для человечества веру, даже отдаленно не пред­
полагали, сколь велики возможности у духовной власти к усмирению и
порабощению простолюдинов. Столпом государственности были для них
только дружина и меч, и жизнь их, проходившая в пирах и состязаниях
в мужестве и доблести на полях сеч, — жизнь эта, видимо, представлялась
им нескончаемой и неизменной, тогда как в мировом сообществе происхо­
дили процессы становления государств не на разбойных, не на силовых
и устрашающих началах, а на духовно-поработительных и удесятеренно
усиливавших власть и миропорядок основах. Возможно, что и Ольга, до­
казав (при расправе над древлянами) способность поддержать престиж рюриковической силовой политики, так бы до конца дней и не свернула с этого
пути, если бы, с одной стороны, не унаследованные еще от родителей до­
мовитость и хозяйственность, позволившие совсем иначе, чем предшест­
венники, посмотреть на проблему нестабильности, обременявшую тогдаш­
нюю Киевскую Русь, и не материнское желание передать сыну Святосла­
ву не зыбкую, а прочную державную власть, и если бы, с другой стороны,
не те новые (как следствие Игоревого договора с Византией) обстоятель­
ства, когда с усилением торговли и иных сношений с могущественным со­
седом усилился поток информации о состоянии внешнего мира, которая,
проникая в великокняжеские хоромы, вызывала живейший интерес у Ве­
ликой княгини и наталкивала ее на определенные размышления. Конечно,
трудно отказаться от прижившихся в исторической науке утверждений, буд­
то Ольга склонилась к христианству только потому, что душа ее, требо­
вавшая умиротворения, нашла отклик и сочувствие в этой религии, и еще
будто бы потому, что служба, проводившаяся в церквах, казалась привле­
кательной, высоконравственной и красивой; она видела, что и народ, устав­
ший от бесконечных потрясений и бед и тоже искавший умиротворения
(хотя в поисках княгини и поисках народа не было ничего общего), тянет­

ся к христианским храмам, и, порывая с язычеством, как подчеркивается
в летописях и во многих исторических трудах, лишь следовала назревав­
шим в народе потребностям. Нетрудно, однако, заметить, что подобная
трактовка, опирающаяся не столько на реальную действительность, сколь­
ко на логику, как могло бы или хотелось, чтобы происходило, несет в себе,
может быть, самый сильный оправдательный заряд, ибо указывает, во-пер­
вых, на благородное раскаяние Ольги в совершенных ею массовых крова­
вых расправах в духе Рюрика, Олега, Игоря и, во-вторых, подтверждает
силу, значимость и благотворное влияние христианства (в данном случае
православия) равно как на простолюдинов, так и на правителей. Я отнюдь
не намерен здесь опровергать высказывания летописцев и историков, ибо
истина объемна, в ней всегда есть место и логическому, и реальному; и
если возможно признать правдой искреннее раскаяние Ольги, то почему бы
не признать правдой и другое, относящееся к ее великокняжеским обязан­
ностям? Киевская Русь, состоявшая из «застолбленных» данников, под­
чинявшихся единому варяжцкому центру, была ее вотчиной и, соответст­
венно, требовала глаза и забот, и кто бы и сколько ни пытался отделить
Великую княгиню от этих ее дел, как, впрочем, и от материнских хлопот
по воспитанию подраставшего Святослава, результатом может явиться лишь
то, что образ неординарной, в общем-то, правительницы окажется обед­
ненным и выхолощенным, а вместе с ним выхолощенной окажется и суть
всего судьбоносного для нас исторического события. Годы так называемого
«тихого» правления Ольги на самом деле не были тихими, возможность
нового непокорства данников — если не древлян, которым уже в веках
так и не суждено будет подняться до прежнего могущества (прежнего сво­
бодолюбивого духа), то родимичей, кривичей или новгородцев — не сни­
малась с повестки дня, к тому же не исключалось, что под стены Киева
могли явиться хазары или печенеги, как это и случилось позднее, когда
в отсутствие Святослава, ушедшего искать удачи и славы в чужих зем­
лях, несметные толпы печенегов обложили Киев и Ольга с внуками в но­
чи на лодке принуждена была бежать из осажденного стольного града,—
все это, характеризующееся нынешним собирательным понятием неста­
бильности, не могла не предвидеть, не чувствовать и не осознавать Вели­
кая княгиня, и по совету ли бывалых и верных ей Асмуда и Свенельда,
по собственному ли разумению, что более вероятно, ибо ни у кого так не
развит инстинкт самосохранения, как у коронованных особ, которым всег­
да есть что терять, она прежде всего принялась укреплять дружину. По­
бывавший уже в сече, как считалось, малолетний Святослав (вспомним,
как он метнул было копье в сторону древлянского войска и как копье это
упало к ногам его лошади) был, хотя и формально, поставлен во главе
дружины; он рос и мужал среди доспехов и воинав, главным познанием
его было уметь держать меч и владеть им, интеллектуальным же круго­
зором, если так можно выразиться,— рассказы, звучавшие как легенды
о великих походах Олега и Игоря, из которых усваивалось только одно,
что жизнь для князя — это жизнь в походах и сечах, а средство пропи­
тания в ней — добыча и дань, и какими бы благородными целями ни за­
давалась Ольга, определив подобное воспитание сыну, действительность,
как это и должно было случиться, самым жесточайшим образом на ис­
ходе жизни покарала ее.
XXXVII
Конечно, все, что происходило в нашей истории, требует и присталь­
ного внимания, и глубокого изучения, и в этом плане княжение Святосла­
ва не может не вызывать интерес; и все же позволю себе отступить от это­
го правила, так как к разбираемому вопросу о становлении российской го­
сударственности и ее варяжских и византийских истоках (я не случайно
употребляю здесь только два понятия, ибо на протяжении десяти веков
российской державности, то есть чужеземного варяжско-германского вла­
дычества, не проявилось в деяниях правителей ничего, что соединилось бы
с традиционной жизнью славянского люда, его социальными, нравственны­
ми, духовными устоями), да, к разбираемому вопросу сей варяжский пра­
витель не имел или, вернее, почти не имел никакого отношения; легендар­
ность его подвигов — это та историческая условность, по которой ценность

человеческих деяний обычно измерялась, как, впрочем, измеряется и те­
перь воинской доблестью; причем не той, что проявляется при защите оте­
чества (или защите справедливости, чести), а рэкетирски-разбойной, ког­
да чем больше в замыслах и свершениях вседозволенности, жестокости,
самоуправства по отношению к народу, чем больше, говоря иначе, награб­
лено богатств, побито, искалечено и обездолено людей, тем выше и значи­
тельней у подобных личностей и их деяний известности и славы в веках.
О Святославе можно было бы сказать, что он любил силу и действовал си­
лой, веря в могущество меча и мужество воина, не признавал ни границ,
ни правителей, ни тем более прав народов, на которые ходил грабить и
жечь, и в конце концов настолько восстановил против себя и дружины все
окрестные страны и прежде всего Византию, что, как загнанный зверь,
принужден был, чтобы спастись от мщения, бежать в Киев, где, впрочем,
подраставшие сыновья Ярополк, Олег и Владимир, успевшие уже в от­
сутствие его познать вкус власти (Ярополк как старший сидел в Киеве,
Олег — в древлянской земле, Владимир — в Новгороде), не очень-то, как
свидетельствует Несторова летопись, ждали его. Видимо, в неизбежности
наказания и в самом деле есть что-то от неотвратимой логики жизни, и
чаша из черепа, некогда заключавшего в себе хмельной ум, продолжала
и после смерти (не символично ли?) служить кубком на печенежских (и то­
же разбойных) пирах и тризнах. Чуб или хохол на бритой голове, простор­
ные шаровары, кусок жесткого полотна, накрученный чуть выше бедер,
и меч как неотлучный инструмент жизни — все это, лишенное домовито­
сти и исполненное разгула и бесшабашности, сродни лишь Запорожской
вольнице, Запорожской Сечи, ходившей то на турок, то на москалей, лишь
бы не застаивалась молодецки бурлящая кровь (это ведь только литерато­
ры, радеющие — и как всегда невпопад — за славу народа, насытили дея­
ния Сечи патриотическим духом), и я готов только повторить, что далеко
не случайно основатели вольницы выбрали местом пребывания днепров­
ские пороги, в общем-то, печенежское пристанище, где и был схвачен и
обезглавлен Святослав, и не случайно брили головы, оставляя лишь хохол
на макушке, дабы не только по сути, но и внешним сходством подчеркнуть
свою преемственность. Однако разбой и ныне в чести во всех или почти
во всех странах, включая и самые, казалось бы, процветающие, если чуть
повнимательней присмотреться к их внутренней и внешней политике; на­
роды грабятся правителями, государства — государствами, и если в этом
современном рэкетирском мире вроде не объявился пока еще бритоголо­
вый с хохлом на макушке лидер, который открыто бы мотался по конти­
нентам с войском и вызывающе бросал: «Иду на вы!» — то это не озна­
чает, что такового нет на самом деле и что под покрывалом цивилизации,
накинутым на человечество для обмана (ведь разврат в богатстве и во двор­
цах еще отвратительней, чем в нищете и пещерах), не свирепствуют те же
силы зла и поработительства, о которых столь ярко повествуют как все­
мирная, так и наша российская (варяжская) истории. Святослав — это вер­
шина разбойного промысла, поражающего своей открытостью, но еще бо­
лее — жестокостью, когда право силы, как и будущее право «золотого
тельца», право ростовщиков и банкиров, берущих под контроль жизнеде­
ятельность планеты, обретает смысл божественного предначертания; сне­
сти голову с плеч — все равно что срубить ветку с дерева, и в этом смыс­
ле все эпохи едины, как близнецы-братья, и только в глазах современни­
ков, обычно оглупляемых новыми и новейшими идеями, а проще — посу­
лами грядущих благ, каждое столетие кажется движением от тьмы к све­
ту. Наверное, мне следует — в который уже раз! — оговориться, что я
вовсе не собираюсь кого-либо пугать безысходностью, в какой продолжает
пребывать человеческое сообщество, но единственно стремлюсь, чтобы, по­
знавая жизнь, мы познавали бы ее в той жесткой реальности, в какой все
действительно творится в ней, и в целях выживания как нации, именно
выживания, действовали в хищническом мире (лбом стенку не прошибешь)
тем же оружием, каким мир этот действует против нас. Пока Святослав
с дружиной челночил по чужим пределам и конский топот его хотя и не­
большого, но грозного войска, опережая кровавые действа, леденил души
безвинно обреченных на погибель людей, мать его, Великая княгиня
Ольга, оставленная непутевым сыном (благодаря, конечно же, своему вос­
питанию) один на один с зыбкой, только-только еще начавшей обретать
контуры державой, уже в силу своего положения не могла пребывать в

бездействии и покое; и хотя для внешнего наблюдателя деяния ее не были
столь очевидны и зримы, как деяния Святослава, ибо только пожары и
разрушения скоротечны, тогда как любое созидание, тем более в сфере
государственной или духовной жизни, протекает обычно скрытно и обнару­
живается (по результатам его) иногда через столетия или тысячелетия, как
ото и случилось с Ольгой, предначертавшей восточному славянству визан­
тийский, то есть, по существу, дважды чужеземный путь развития. Свя­
тослав своими походами приносил разовые, если так можно выразиться,
страдания людям; Ольга же, несмотря на очевидное вроде бы различие
во взглядах и свершениях, продлила эти страдания на века и по зловещим
итогам не только сравнялась, но и опередила непутевого, приносившего
ей лишь разочарования сына; в душе ее, как, может быть, и в душе евро­
раскольника и первосвятителя православия византийского императора Кон­
стантина, более чем совмещались трагизм и величие, и никакие внешние,
то есть поверхностные, толкования ее поступков никогда и ничего не смо­
гут объяснить нам.
ХХХУ1И
Бесспорно, все, что происходит в мире, происходит в рамках опреде­
ленных закономерностей, одни из которых вполне распознаваемы и до­
ступны для уяснения, тогда как другие остаются неподступными и неве­
домыми, как тайны, уносимые в могилу и в то же время продолжающие
неуловимо воздействовать на ход развития человечества, отдельных лич­
ностей, народов и государств. Язычество не давало таких долговременных
тайн людям, поскольку природные явления, повторяясь, лишь на время
ошеломляли или запугивали их; с появлением христианства (позднее и му­
сульманства) тайна познания возвысилась до непостижимых высот, ибо
познать Бога нельзя, познанный Бог — это не Бог, в него надо только
верить, Он вездесущ, великодушен, Он же и суров, и возможность Божьей
кары уже бессменно начала от рождения до смерти сопровождать чело­
века, подавлять и смирять в нем великий, а точнее, равновеликий для всех
дар жизни — ненасильственное, свободное развитие как личности, так и
сообщества личностей, объединенных на самобытных основах бытия. Ду­
маю, что в разделении мира на нисходящий и восходящий отсчеты веков
нельзя видеть только момент рождения Христа или приход Спасителя, пре­
подавшего людям урок очищения через страдания, поскольку у всякого
явления как в природе, так и в человеческой жизни есть верхушечная сто­
рона и есть глубинное, часто недоступное для обозрения и познания осно­
вание. Мы не знаем истинных причин (хотя, наверное, есть или были ос­
ведомленные) возникновения христианства; возможно, что оно явилось на
волне потребностей обновления мира, что наиболее вероятно, но возмож­
но, что изначально уже в это обновление закладывались не только благие,
но и глубоко порочные, рассчитанные на долговременное действие, если
не на века, замыслы; возможно также, что основатели веры были искренне
убеждены, что, заменив светскую власть властью духовной, властью Церк­
ви (в конце концов построения единого на земле государства-Церкви, как
полнее всего выразил эту идею Достоевский), общество достигнет всеоб­
щего и полного благополучия; но так ли, иначе ли, какие бы идеалы ни
преследовались основателями веры, основателями нового Учения, челове­
чество, уставшее от насилий и войн, от беспробудной нищеты и беспробуд­
ного рабства и поддавшееся на это предложенное ему вполне земное иску­
шение (ведь спасение, если оно не спасло за два тысячелетия никого, есть
еще более великое искушение), обрело в итоге не блага, а борьбу — жест­
кую, бескомпромиссную, кровавую, обозначившуюся в истории народов ве­
хами миссионерских насилий, крестовых походов, зрелищами* инквизитор­
ских костров и расправ в застенках замков (орден тевтонов, к примеру, и
десятки других подобных ему), наконец, цепью переходящих из эпохи в
эпоху религиозных войн, не прекратившихся и поныне и унесших бесчис­
ленное количество человеческих жизней. Но ведь и весь этот ужас наси­
лий, коварств и подлогов, обрушившийся на человечество, кинувшееся бы­
ло с великой надеждой в омут предложенного обновления, — весь этот так
и не пережитый до конца ужас страданий и бед опять-таки есть только
внешняя, то есть видимая сторона явления, тогда как означенный процесс

сопровождался столь же драматической борьбой и во дворцах и храмах;
и хотя исход дворцовых тяжб, в сущности, был предрешен еще Констан­
тиново-Лициниевым эдиктом, когда христианство, получив признание у
светской власти, пошло на услужение к ней, но и у этой тайной борьбы
есть свои этапы, свой переменный успех, от которого, как от своеобразно­
го эпицентра, тень страданий накладывалась на массы доверчивых, постав­
ленных в тиски между двумя истинами — православием и католичеством —
прихожан. И все же сегодня можно с определенностью констатировать, что
великий замысел построения единого государства-Церкви не состоялся; бо­
лее того, светская власть, подмяв под себя духовную, получила тысяче­
кратное усиление, и хотя процесс слияния двух ветвей власти не завершен
и пущенная две тысячи лет назад колесница искушающих идей — спаси­
тельных или поработительных, дано определить лишь текущим векам —
еще продолжает катиться, пыля и громыхая по дорогам обобранных, го­
лодающих (при богатстве природы) континентов, но одно вырастает уже
в неоспоримую истину, что для изменения нынешнего зловещего status quo
едва ли в ближайшее тысячелетие найдутся силы у непросвещенного, по­
грязшего в невежестве и хищничестве человечества. Мне иногда кажет­
ся, что материальное и духовное соединены между собой как сообщаю­
щиеся сосуды, и чем больше вроде бы возникает благ, чем больше возво­
дится небоскребов, этих, по существу, живых могильников, если вернуть­
ся к выражению предводителя гуннов Аттилы, отделяющих человека от
естественной среды его обитания, от природы, кормящей и облагоражива­
ющей его, тем ущербней становится духовность людей и тем обильней про­
цветают разврат и хищничество; у меня нет оснований утверждать, что
подобное безумство поощряется Церковью, но зато есть все предпосылки по­
лагать, что если бы правители всех ветвей и рангов действительно пеклись
о благе народа, если бы им требовалось миролюбие, а не мутная вода, в ко­
торой, как это традиционно представляется им, только и сподручно ловить
золотых рыбок, — да, если бы интересы властей действительно соединялись
с интересами народа и проводимая ими политика исходила из народных нужд
и содействовала их разрешению, разбой и рэкетирство, разумеется, не
только государственные, давно были бы стерты с лика земли, а стержень
народной (национальной для любого народа) духовности объявлен непри­
косновенной святыней. Но правители не идут на этот простой и ясный шаг,
а у Церкви, взявшейся прислуживать монархическим да и президентским
тронам (ведь всякая власть в определенном смысле представляет собой
абсолютизм),— у Церкви, кроме упования на Бога и призывов к пастве о
смирении и терпении, нет средств, чтобы остановить правящий беспредел.
Ведь только представить, сколько людей, рожденных для жизни, отдали
ее молитвенным бдениям, истязая плоть и подменяя истинную свободу
духа физическим и духовным удушьем обительских келий, но то ли небе­
са оставались подслеповато-глухими, то ли недостаточно было этих чело­
веческих отречений, чтобы пробудить хотя бы сочувствие у Создателя, или
Спасителя,— на бесчисленных монастырских кладбищах тлеют кости Божь­
их подвижников, а во дворцах, храмах, как и повсюду на земле, ни на день,
ни на час, ни на мгновение не затихает творимый людьми над людьми бес­
предел. Нет, я не выдумываю и не сгущаю краски, как могут предполо­
жить будущие оппоненты этих нелицеприятных размышлений; у христи­
анства в целом, как и у православия в частности, существуют перед миром
свои заслуги, они достаточно воспеты в трудах церковных и светских исто­
риков, да и было бы неестественным, если бы религия, охватившая поло­
вину человечества, не несла в себе жизнеутверждающих, созидательных
начал; но положены ли на чаши весов содеянные Церковью добро и зло
и в каком соотношении друг к другу находятся эти две составные челове­
ческого бытия — у людского сообщества нет убедительного ответа, ибо,
повторюсь, тайна глубока, а подступы к ней перекрыты столь надежным
властным барьером, что, наверное, вряд ли кому-либо удастся заглянуть
за него и тем более преодолеть это жизнеопасное препятствие. Но коль
скоро барьер высок, то жизнь, что вокруг нас, — жизнь доступна, зрима и
ощутима и если не дает ответа в деталях, то по стержневой основе иск­
лючает любое двусмысленное толкование; к тому же история не состоит
только из событий и фактов, оказавшихся с милостивого разрешения Вели­
ких князей или по прихоти и пристрастиям летописцев занесенными в древ­
нейшие (как, впрочем, и в новейшие) списки, но позволяет открывать но­

вые, суть и важность которых, затерянные было в веках, вновь способны
обрести свое судьбоносное значение. Отношение восточных славян к хри­
стианству никогда, равно как и теперь, не было однозначным; и не яви­
лось, как солнце из-за туч, осчастливившим всех благом, дескать, вошли
в Днепр одним народом, а вышли из воды другим, осиянным благодатью,—
нет, этому скорее насильственному, чем добровольному действу предшест­
вовали столетия раздумий и сомнений, как и должно быть у всякой здоро^вой духом нации, не растерявшей иммунитета самосохранения и способной
распознать суть вторжения чужеземной духовности (примером может слу­
жить народ Израиля, сохранивший свою веру и обретший спасение, тогда
как все другие народы, позволившие обратить себя в христиан, вынуждены
и поныне, после двух тысячелетий молитвенных бдений, пребывать в ожи­
дании спасительного чуда). Еще во времена Готской империи — первой Ру­
си и первых ее правителей Германариха и Виннитара — христианство было
уже достаточно известно в восточнославянских пределах, но не получило
ни признания, ни распространения; простой люд, живший своими устоями,
не нуждался в смене религии, поскольку, видимо, понимал (или осозна­
вал, или предчувствовал), что любая перемена ведет лишь к разрушению
жизни; затем, в преддверии рюриковической эпохи, когда земли восточ­
ных славян были объявлены Византийской (православной) церковью Ше­
стидесятым Восточным епископатом и всюду по городам начали объявлять­
ся миссионеры и строиться часовни и церкви,— славянский люд, не на­
ходивший в себе столь однозначно приписываемой ему позднее потребно­
сти в приобщении к христианству (главное, к византийскому его варианту),
по-прежнему оставался равнодушным к чужеземному Учению и с холод­
ностью и присущей ему терпимостью к инаковерию и инакомыслию погля­
дывал на чернорясных (аки гунны, разве что без золотых наплечий) божь­
их служителей. Долгое время христианство оставалось невостребованным
и с приходом Рюриковичей «со всей русью» на славянские земли — и со
стороны коренных народов (по изложенным уже выше причинам), и со
стороны варяжских правителей, обосновавшихся сначала в Новгороде, а
затем в Киеве; их с их разбойными методами и целями жизни вполне уст­
раивало язычество, они думали не столько о государственности, сколько
о власти, опирающейся на силу и мужество дружины, и до самого Ольги­
ного правления, пока нестабильность, терзавшая Русь, не подтолкнула Ве­
ликокняжеский Двор искать иные, чем только карательно-силовое воздей­
ствие на «застолбленных» данников, приемы обуздания и приведения к
вековому покорству порабощенный славянский люд, — до самого правле­
ния этой Великой княгини никому из пришлых варяжских владык и в го­
лову не приходило обратить внимание на растекавшееся уже по славян­
ской земле христианство. Ни Аскольд и Дир, при которых в Киеве уже
стояли две действующие православные церкви, ни Олег, более тридцати
лет просидевший на великокняжеском троне, ни сменивший его Игорь
(кстати, не раз и не два ходившие походами в Византию, чтобы пограбить
ее, и не сумевшие даже отдаленно узреть и осмыслить доведенной там до
совершенства государственно-церковной или церковно-государственной,
что, возможно, ближе к истине, абсолютистской державности),— ни один
из этих ранних киевских варяжских правителей ни разу не заглядывал в
христианские церкви и не беседовал с их служителями; более того, чернорясники и у них, как и у большинства славянского люда, вызывали лишь
недоумение, насмешки и жалость, так как деятельность сих греческих мис­
сионеров (Шестидесятый Восточный епископат должен же был оправды­
вать свое предназначение) не только не признавалась ими серьезной, с да­
леко, в века, уходившими замыслами, но представлялась некой безобид­
ной зрелищной забавой, коей приманивался простодушный люд. Но меня­
ются времена, меняется и отношение к жизни; так происходит не только
сегодня, но так было всегда, и в этой неумолимой реальности бытия пер­
выми, как подтверждает история и подтверждает действительность, про­
буждаются к новым деяниям не народы, не простолюдины, а властители
и, перехватывая инициативу, направляют ход событий в нужное им русло.
XXXIX
Как всякий стольный град, возведенный не по произволу того или
иного правителя, а выросший из исторических обстоятельств, уходящих

корнями в глубь веков, Киев, оказавшийся на перекрестке путей (и не
только из варяг в греки), еще до появления в нем Рюриковичей имел слаВУ крупного торгового центра; через его рынки сбывались не только на­
грабленные варягами на берегах Понта и варягами же на берегах Балтии
драгоценности и товары, среди которых ценнейшим считался товар живой,
то есть рабы, но и доставлявшиеся караванами как с Востока, из глубин
Азии, так и со славянских земель, простиравшихся на север и запад от
Днепра до^ Вислы и Рейна; и хотя с приходом Рюриковичей этот южный
славянский город, названный летописцем Нестором матерью городов рус­
ских, стал более обретать военное, чем торговое значение, но и во времена
Олега и Игоря и особенно в период так называемого «тихого» правления
Ольги торговля с Византией (благодаря Игоревому договору) продолжала
еще процветать, товары прибывали как морем, затем Днепром, так и су­
шей, и от открытия и до закрытия городских ворот, которые на ночь на­
глухо запирались и охранялись великокняжескими ратниками, то есть от
раннего утра и до позднего вечера, когда стольный Киев-град, как мура­
вейник, утомленный дневной суетой, погружался в лунную теплоту южной
ночи, — от раннего утра и до позднего вечера со стороны степи и из при­
городных селений и вежей тянулись к городу купеческие и крестьянские
возы с товарами и снедью, наполняя и без того людную и по-восточному
шумную базарную площадь жизнью, а от Днепра, от речной пристани мед­
ленно, с видимым сознанием своего достоинства поднимались по крутизне
(по серпантину галечной дороги) к воротам знатные византийские торго­
вые и посольские гости с товарами и дарами. С двух церковных колоко­
лен, стоявших ближе к Днепру как нечто радующееся пробуждению утра
и жизни, торжественно лился призывавший к заутрене малиновый звон,
и казалось, что в этих привычных уже для киевлян звуках, наполнявших
округу, было что-то соединявшее их с весело освещенными утренним солн­
цем языческими идолами, возвышавшимися на крутизне у Днепра; в конце
концов боги, выдолбленные из дубовых чурбаков и намалеванные на хол­
стах, суть одного рукотворного порядка, и только у одних писаные, а у
других неписаные каноны для человеческого бытия, и эта-то странная бли­
зость или странное единство как раз, может быть, и вселяли спокойствие
и терпимость в простых и житых киевлян. В подобном описании Киева,
как первостолицы будущей державной Руси, есть, наверное, что-то не­
традиционное, ибо в представлении большинства русских людей, знакомых
с отечественной историей лишь по школьным и вузовским учебникам да
былинным сказам о чудо-богатырях, стоявших за Русь, сложился доволь­
но определенный образ бесконечно терзаемого азиатскими степными наро­
дами и вынужденного защищаться от них города, тогда как на самом деле,
если без наносной патриотической патетики взглянуть на то время, можно
увидеть, что за два с лишним столетия до нашествия чингисхановских и
батыевых орд всего несколько раз Киев осаждался печенегами и половца­
ми, но зато бесчисленно раз толпы эти приводились варяжскими князья­
ми — ольговичами, Святославичами, ярославичами, — боровшимися за ве­
ликокняжеский стол; да, такова правда истории, только еще и еще раз
напоминающая нам, каков на самом деле был вклад Рюриковичей в созда­
ние российской государственности и что следует вынести из этого истори­
ческого урока. Более того, можно было бы сказать, что именно эти два с
лишним столетия славянская земля пребывала в самых благоприятных для
становления жизни и государственности условиях, поскольку с востока ее
более ста лет прикрывали хазары от нашествия печенегов, затем печенеги
от нашествия половцев (разумеется, делалось это не от любви к славянству,
но и хазары, и печенеги бились за свои стратегические интересы), а с за­
пада от посягательств империи Карла Великого на славянские земли (кста­
ти, идея, не умершая на Западе и сегодня) заслоняли рождавшееся Рос­
сийское государство потомки нынешних сербов, хорватов, чехов, словаков,
поляков; но эту дарованную обстоятельствами передышку Рюриковичи ис­
пользовали отнюдь не на обустройство народной и государственной жизни,
а растратили ее в бесконечных и бессмысленных кровавых междоусоби­
цах, так что, возможно, история отвела бы Киеву совсем другую роль и
другую судьбу, если бы, начиная с гуннов, с Аттилы, и кончая владимир­
ским князем Андреем Боголюбским, приведшим под Киев половецкие ор­
ды и оставившим после себя город в дымящихся развалинах,— да, дру­
гую роль и другую судьбу, если бы не братоубийственные тяжбы за власть

достославных наших варяжских правителей, терзавших Русь. Но не ве­
давший ни о своем будущем, ни о возможной (в предначертаниях) великой
судьбе Киев, особенно, повторюсь, в период «тихого» правления Ольги,
жил своей обычной стольной и торговой жизнью; возы с купцами и кресть­
янами втекали в город и вытекали из него; византийские торговые и по­
сольские гости, взбиравшиеся по галечному серпантину, то и дело сторо­
нились, чтобы уступить дорогу толпам рабов, гремевших цепями и подго­
нявшихся окриками к пристани, и какой бы жесткой ни представлялась
нам тогдашняя жизнь (она и сегодня не легче, если не из дворцов, а из
простонародья посмотреть на нее), но лишь история способна измерять
все великими мерками, тогда как повседневность всегда была и будет на­
полнена и трагедиями, и радостями, как и трудом и барством, заботами
личными и тронными, составляющими извечную суть человеческого бы­
тия. Знатнейшие византийцы, сходив за благословением в церковь к сво­
им греческим священнослужителям, спешили нанести визит Великой кня­
гине. Ольга принимала их в тронном, если применительно к нынешним
понятиям, зале. Она восседала на великокняжеском возвышении, где преж­
де восседали Олег и Игорь и должен был восседать разбойно носившийся
по чужим землям Святослав, и в соответствии со своей значимостью явля­
ла собой царскую почти медлительность, была сдержанна в проявлении
чувств, в меру восторгаясь и в меру гневаясь, немногословна и с досто­
инством женщины, обладавшей волею судьбы реальной или почти реаль­
ной монаршьей властью, ни о чем не торопилась высказывать своего мне­
ния. По крайней мере такой видится мне на троне эта мудрая (для себя)
и кровавая (для народа) киевская правительница, от первых шагов кото­
рой к признанию византийщины как образца государственности с величи­
ем, порядком и послушанием была, в сущности, поставлена в зависимость
судьба всего восточнославянского люда. Наверное, следовало бы здесь бо­
лее подробно описать и внешний ее облик, и вид (или богачество) тронно­
го зала, представлявшего собой скорее большую гостиную с лавками вдоль
стен, обитыми парчой и коврами, и дорожкой по центру к трону с позоло­
ченными ножками, подлокотниками и спинкой; все, все в зале далеко от­
стояло от византийской пышности, стены не светились красочными рос­
писями сцен из евангельских сюжетов, как в константинопольском импе­
раторском дворце, а вместо библейской атрибутики возвышались позади
трона свои боги — уменьшенные копии языческих идолов, гордо, с кручи,
под стать могучему течению, взиравших на Днепр, но и подобная новиз­
на производила на византийских гостей впечатление, и они, не ожидавшие,
может быть, увидеть и этого, увозили затем за море самые лестные рас­
сказы о Киевской (варяжской) Руси и киевской (варяжской) правитель­
нице. Умела Ольга, как, впрочем, все или почти все народы и правители
даже в самой глубокой древности, со вкусом одеться и представительно
подать себя и как женщину, и как правительницу (возможно, на этом ос­
новании и возникла легенда о сватовстве к ней, шестидесятилетней вдове,
византийского императора Константина Багрянородного, не смутившегося
и тем, что для этого ему пришлось бы развестись со своей здравствующей
супругой), но поскольку в данном конкретном случае меня интересует не
столько описание внешних деталей Ольгиной великокняжеской жизни,
сколько мир ее чувств и мыслей, то я бы и хотел теперь же перейти к это­
му всегда (и у всякого человека) полному загадок и тайн миру, чтобы на
основе реальных фактов, поступков и обстоятельств силою воображения
воспроизвести e r a
XL
Как и московский Кремль ныне и во все минувшие времена, Велико­
княжеский Двор киевской правительницы хотя и жил вроде бы замкнутой
в себе барской жизнью (по крайней мере так и сегодня полагают в наро­
де), но ничто из происходившего за его стенами как в стольном граде,
так и на «застолбленных» для дани землях не оставалось без великокняже­
ского всевидящего ока; пусть и не с такой скоростью, как в наши дни, к
Ольге отовсюду стекались самые разные сведения, среди которых мель­
кали и доносы на знатных византийцев, которые-де сразу же по прибы­
тии в Киев устремлялись в церковь, ставили там зажженные свечи перед

иконами, читали молитвы, испрашивая благословения у Всевышнего, и,
получив его от налагавших на них крест греческих священнослужителей,
то есть получив как бы мандат на успех, с именем Бога на устах присту­
пали к делу. Возможно, сама по себе подобная информация вряд ли за­
интересовала бы Великую княгиню, ибо у всякой религии есть своя об­
рядность, обязательная к исполнению; но за византийцами, исповедовав­
шими христианство, стояла могущественная империя, легенды о сказоч­
ных богатствах которой, равно как и о пышности Двора и смиренности
граждан, не могли не доходить до слуха киевской правительницы и не вы­
зывать у нее восхищения и зависти. Мы часто склонны полагать, что ве­
ликое может рождаться только от великого, но никак не от простых, обы­
денных или даже случайно вспыхнувших мыслей, как это скорее всего и
случилось с Ольгой; сначала она лишь почувствовала (или в ней зароди­
лось предположение), что между могуществом империи и Церковью, дей­
ствующей в ней, есть некая связь или, вернее, зависимость и что зависи­
мость эта настолько велика и значительна, что заставляет самых знатных
византийцев даже в поездках не порывать с Церковью; затем предполо­
жение (или догадка) начало вырастать в безусловную или почти безуслов­
ную истину, в которой следовало разобраться, так как государство на си­
ловых устоях, в каком выпало княжить Ольге, не то чтобы не удовлетво­
ряло или не могло удовлетворить ее (в конце концов удовлетворяло же
и Рюрика, и Олега, и Игоря), но ни по стабильности, ни по могуществу,
ни по пышности Двора и смиренности граждан не могло, и она понимала
это, сравняться с Византией и тем более превзойти ее. Раз зародившись,
потребность разобраться в истине уже не покидала Ольгу, и, оставаясь
теперь наедине с собой (в житие о ней моменту этому придается божест­
венное звучание), она вольно или невольно начала предаваться тем госу­
дарственным — и это не для красного словца — раздумьям, которые как
раз и ставили ее в разряд незаурядных — пусть и определенного рода —
политических деятелей своего времени. У нее появилась не только воз­
можность, но, главное, потребность к осмыслению как своих, так и Оле­
говых и Игоревых кровавых деяний; соединив их в одной стержневой ос­
нове, в одной (разбойной) направленности, она не могла не увидеть, на­
сколько сей избранный путь был зыбок, ненадежен и, кроме как к кара­
тельным походам и войнам, не вел никуда. Конечно, как тогда, так и те­
перь можно было по-разному истолковывать ее «тихую» (слово из лето­
писи) задумчивость: и как стремление к покаянию, и как меланхолия от
накопившейся с годами усталости жизни, и как боль за непутевого сына,
бросившего отечество ради «геройского» мытарства по чужим землям, и
подыскать множество других подобных оправданий, способных еще более
очеловечить перед потомками образ Великой княгини; можно, наконец, при­
знав заботу об укреплении варяжской державности на славянской земле
как идею общенациональной государственности, возвысить киевскую пра­
вительницу до пьедестала народной славы, но истинное величие, если та­
ковое можно усмотреть в ее замыслах и свершениях, как и истинный дра­
матизм, коим обозначились века для коренных простолюдинов, вряд ли
соизмеримы со всеми этими прижившимися в нашей историографии толко­
ваниями. Она, подобно императору Константину либо, вернее, в подражание
или вслед ему, но спустя уже столетия, сначала почувствовала, а затем и
открыла, удивившись неожиданности и простоте своего открытия, что мно­
гократно сильнее военного устрашения существует в мире устрашение ду­
ховное, когда над толпой вместо меча вздымается крест, символизирую­
щий одновременно и спасение, и кару, нисходящие с небес либо как дар
за смирение и послушание, за признание нищеты как блага, ибо не обла­
дающий земными богатствами становится обладателем всего Царствия Божь­
его, либо как наказание — за одно лишь намерение изменить или нару­
шить установившийся порядок вещей. Она хотя и смутно еще, но начала
осознавать, что восхваление нищеты как высшего идеала чистоты и свя­
тости жизни (высшая точка этого постулата есть монашеское втречение)
отнюдь не мешает ни иерархам светской власти, ни иерархам духовной
пребывать в богатстве и роскоши, возводить дворцы, храмы будто бы в
честь Господа и в угоду ему, купаться (в буквальном почти смысле) в брил­
лиантах и золоте и, по существу, ни с кем, даже с Богом, не делиться
властью. Если сказать образно, цепким умом своим она ухватилась за тот
конец достаточно противоречивой, многослойной, усложненной до нарочи­

тости христианской пряжи, потянув за который можно почти мгновенно
оголить суть этого эпохального, рассчитанного на бессмертие явления вла­
стного человеческого разума, и если Великая княгиня не сразу смогла
решиться на это простое действо, то не потому, что не хватило смелости
или мужества; она не могла поверить в открытие, как и мы иногда, топ­
чась на богатстве, ищем его где-то за кордоном и не можем признать, что
оно у нас под ногами — стоит только наклониться и поднять его; ей мало
было теперь лишь разговоров со знаменитыми византийцами и раздумий
после них, а хотелось чем-то более основательным подкрепить свое гени­
альное или почти гениальное (с точки зрения увековечения варяжской
власти на славянской земле, разумеется) открытие, и этим основательным,
после чего исчезли бы все остававшиеся еще колебания и сомнения, могло
стать, с одной стороны, приобщение к богослужениям в киевских церквах,
а с другой — паломничество или поездка в Византию. И то, и другое было
хотя и осуществимо, но требовало упорной и длительной подготовки; по
существу, Ольга столкнулась с той же проблемой, с какой столкнулся Кон­
стантин, обнародовав эдикт, разрешающий свободное исповедание христи­
анства в Римской империи, и хотя деяние Константина и намерение Оль­
ги несопоставимы ни по времени свершений, ни по масштабности, ни по
трагизму последствий (в конце концов она сделала лишь шаг к возмож­
ному, то есть необходимому, в ее понимании принятию на Руси христиан­
ства), но по сути, заключенной в них, они и близки, и сопоставимы, и раз­
нятся лишь тем, что Константину было куда убраться от возмущенных его
действием римлян, тогда как у Ольги не было в запасе ни заложенного ею
нового стольного града, ни какого-либо еще места, куда она могла бы пе­
рекочевать со своим Двором для осуществления бессмертных имперских
целей. Нельзя же всерьез полагать, что у Рима и римлян имелись некие
глубокие дохристианские традиции, которые нельзя было сломать безболез­
ненно, а у Киева и киевлян их не было, а если и были, то непрочные, не­
глубокие, легко преодолеваемые благодаря крепкой власти и общему покорству и послушанию; если признать это положение, то следом вольно
или невольно признается и другое, что у восточного славянства и в самом
деле не было ни своей культуры, ни своих традиций, ни верования и что
самобытность наша может исчисляться лишь из православия, но никак не
из тысячелетий славянского быта; но факты истории, сколько бы ни вы­
травляли их из народной памяти, говорят о другом, что были и культура,
и традиции, и верование, и не случайно, к примеру, будущий кррститель
Руси Владимир-Солнышко, чтобы в борьбе с Ярополком привлечь на свою
сторону народ, провозгласил целью похода на Киев восстановление и ук­
репление язычества; так что при всем видимом могуществе варяжской сре­
ди славянских племен власти Великие князья, равно как и претенденты
на княжение, не могли не считаться с настроением подвластных им масс,
как было теперь и с Ольгой, не без опасения полагавшей, что далеко не
все даже из придворных варяжских слуг смогут принять и одобрить ее
решение. Прежде всего ей хотелось повидаться с сыном, она посылала к
нему за Дунай нарочных с просьбой приехать в Киев для обсуждения важ­
ных дел, но едва Святослав узнавал причину, по какой мать столь настоя­
тельно вызывала его, отвечал отказом, ссылаясь на занятость, и Ольга,
утомившаяся ждать и вконец разочаровавшаяся в сыне, начала действо­
вать единовластно, оставив втайне мысль о государственном приобщении
к христианству и приоткрыв сперва для придворных чинов и слуг личный
будто бы интерес к этому византийскому (спасительному) учению. С ге­
ниальностью, может быть, действительно неординарного человека и прави­
теля она словно бы росчерком пера устранила стоявшее перед ней слож­
ное, даже, казалось, непреодолимое препятствие, ибо, разграничив госу­
дарственное и личное, отобрала как у варяжского (при Дворе) окружения,
так и у славянского (среди горожан) люда саму возможность в чем-либо
значительном упрекнуть ее; более того, уже современники (из желания
ли угодить Великой княгине, из опасений ли грозной Святославовой мести,
что позволили обидеть Великую княгиню) начали подыскивать оправдание
ее отступничеству и увидели его в ее тяжкой вдовьей судьбе (что и было
затем канонизировано в истории). Но ведь любое правдоподобие, как бы
близко ни стояло к правде, способно не прояснить, а лишь затемнить ис­
тинную суть происходящего. Открыв дорогу к цели, то есть освободив ок­
ружающих от участия в задуманном ею рискованном государственном об­

новлении, Ольга всю тяжесть решения взяла на себя, и, может быть, не
столько в самой той минуте, когда переступила порог христианской (пра­
вославной) церкви в Киеве или крестилась в Царьграде (из купели ее при­
нимал сам византийский император Константин Багрянородный), сколько
в душевной борьбе между желанием и сомнением, терзавшей ее, в муче­
ническом предтечье, спрессовавшемся затем в мгновенный подвижнический
«подвиг», следует искать рукотворно возведенные Сциллу и Харибду на
пути нашей прерванной самобытности.
XLI
Известно, что, когда нет насилия, нет и сопротивления ему, и общая
жизнь людей, как жизнь природы, не умеющей стоять на месте, но долж­
ной постоянно двигаться (по восходящей, нисходящей, по кругу или спи­
р ал и — это другой вопрос),— общая жизнь людей, состоящая из естест­
венно, эволюционно, самобытно развивающихся народов, имеет куда боль­
ше шансов достичь гармонии во взаимоотношениях личностей, государств
да и с кормящей нас, горемычное человечество, природой, чем самые, ка­
залось бы, научно обоснованные, сулящие лишь чудо цивилизации формы
социального и нравственного бытия, какие из века в век щедро навязыва­
ются народам и приводят их лишь к кровавым катаклизмам и непреходя­
щим бедам. Пока христианство, проникавшее на Русь, не затрагивало ко­
ренных устоев славянского быта, вернее, пока народ не обнаружил в нем
угрозу своей самобытности, он лишь смиренно, как на безобидное замор­
ское диво, посматривал на миссионерскую суету греческих проповедников
и добродушно посмеивался над теми, кто, приняв крещение, вливался в
тощие еще тогда ряды церковных прихожан. Так было при Аскольде и
Дире, при Олеге и продолжалось почти с неизменностью при Игоре, хотя
возраставшее влияние христианской веры начинало уже настораживать
многих не только ярых сторонников язычества. Их беспокоило, с одной
стороны, насилие, к коему стали прибегать греческие священнослужители
в утверждении среди простолюдинов своей веры, а с другой — стремление
проникнуть в великокняжеские хоромы и влиять (не лучшим, разумеется,
образом, как надо было полагать) на правителей; в сущности, на варяж­
ское чужеземство грозилось наложиться чужеземство византийское, и хо­
тя от такого «братания» жизнь славянского люда не могла тотчас же и
зримо измениться, то есть хотя вроде бы не было ощутимых причин для
озабоченности, но в глазах простых киевлян да и не только киевлян по­
добное якшание чернорясников с особами Великокняжеского Дома пред­
ставлялось недобрым предзнаменованием; да, варяжские правители были
чужеземными, но в сравнении с новыми посягателями на плохой ли, хоро­
ший ли славянский быт казались своими, а отсюда и возможное «очужеземливание» их вызывало ревностное неприятие. Но с точки зрения пра­
вославной Церкви, внедрявшейся в языческий мир новой многолюдной дер­
жавы, все предпринимавшиеся ею меры были и правовыми, и необходимы­
ми. Греческие миссионеры, как, впрочем, миссионеры всех религий, от­
правлявшиеся в чужие земли осчастливливать там народы своей спаситель­
ной верой, хорошо знали, что любая религия принимается народом только
тогда, когда признается своей, а для этого нужно, чтобы из среды корен­
ных народов явились ревнители и подвижники; дело это трудное и щепе­
тильное, на его осуществление уходят иногда не годы, а столетия, но гре­
ческие проповедники торопились; столкнувшись с невозможностью почти
подвигнуть взрослых язычников к подобной святости, а по сути к отступ­
ничеству, они обратили взор на детей и подростков, которых обольститель­
ными искушениями верой отрывали от семей для великого будто бы слу­
жения Богу (Отечеству и народу, как при этом добавляли те же греческие
церковные доброхоты, возможно, даже искренне верившие, что несут спа­
сение славянскому люду). С подобным явлением, когда дети и подростки
становятся объектом пристального внимания со стороны сил, готовых пол­
человечества утопить в крови ради торжества своих идеалов и власти (в
конце концов ведь ничто так не податливо на агрессивную жестокость, как
энергичная и слепая ?лолодость), мир сталкивался уже не раз, особенно
в периоды смут, разного рода переустройств, революций, религиозных и
нерелигиозных войн, и если нужен пример, то достаточно вспомнить, ска­

жем, организованный евроцерковниками под главенством папы детский
крестовый поход, обозначившийся в истории одной из самых величайших
трагедий мира. Из сотен тысяч юнцов, не достигших еще и подросткового
возраста, ушедших на спасение гроба Господня, вернулись лишь считан­
ные единицы, и позволительно задать вопрос, куда смотрел и о чем ду­
мал всевышний повелитель душ, когда благословлял этих собранных со
всей Европы детишек на «подвиг» во имя своей славы, и о чем думали,
о каких земных и внеземных выгодах, да-да, именно выгодах, ибо блеск
золота, искушающий цезарей, не менее искушает и церковных иерархов,
устроители и вдохновители этого чудовищного обмана,— у истории обыч­
но бывает отнят язык для ответов на такие вопросы. Огромные толпы де­
тей, отягченных совсем не детскими воинскими доспехами и руководство­
вавшихся лишь Божьей будто бы волей, двинувшись из своих пределов
на Иерусалим, почти с первых же верст начали нести потери: одни гибли
от недомоганий, болезней, мора и голода, другие потонули в море, когда
на едва отплывшие от греческих берегов корабли с горе-воителями обру­
шился жесточайший шторм (всю осень затем на песчаные отмели грече­
ских островов выбрасывались волнами посиневшие и раздутые детские
трупики), а те, кому посчастливилось пересечь море, изрубленные и иско­
лотые остались безмолвно лежать на выжженной солнцем суходольной па­
лестинской земле, так что вряд ли даже беспрерывной тысячелетней триз­
ной возможно заглушить боль и оплакать сие зловещее, сотворенное име­
нем Христа деяние. Однако зло не остановилось на этом; меняя окраску
и формы, оно, к сожалению, как составная часть жизни настолько прочно
вошло в наш извечно не устроенный быт, что мы уже не раздумываем,
кем и для чего постоянно подогревается, к примеру, проблема отцов и де­
тей; разумеется, проблема такая есть, она естественна, и суть ее должна
заключаться в преемственности навыков жизни, а не в противостоянии
или, вернее, противопоставлении слепой потребности деятельности мудрым
основам бытия; дети против отцов — кому-то это, наверное, выгодно, да,
дети против отцов — из поколения в поколение, и вот уже — ни преемст­
венности, ни самобытности, ни стабильности, ни исторических и националь­
ных традиций, на чем только и могут держаться людские сообщества, ни
национального достоинства, ни народа, ни государства. Подобным исхо­
дом, надо сказать, прежде всего ознаменовалась Византийская империя,
как ознаменовались и многие другие народы и державы, ныне бесследно
или почти бесследно исчезнувшие с лика Земли, и дело тут, конечно же,
не в религии, точнее, не только и не столько в ней, к какой бы мы ни обра­
тились сегодня — христианской, мусульманской или буддийской; всякая
религия есть не больше не меньше как всеохватывающий жизнь плод че­
ловеческого разума, положенный будто бы на потребительский стол обще­
ственного бытия для подпитки духовных потребностей, но доступный по
истинным своим целям лишь венценосцам и окружающим их элитным осо­
бам, а религиозное рвение, если сбросить с него все прикрывающие это
деяние одежды,— религиозное рвение есть все тот же крестьянский (кре­
постной, рабский) труд пахарей, заданно выращивающих, но только на
людской ниве, и услужливо преподносящих, как урожай в закрома на про­
корм, миллионы и миллионы в скорлупе смирения и покорства человече­
ских душ. Так что, повторю еще раз, дело не только и не столько в ре­
лигии, в том числе и православной, и я попросил бы не торопиться зано­
сить меня в черный список атеистов; есть сказки о жизни, и есть реаль­
ная действительность, которая одна только может дать ясный ответ на все,
и если я что-то и позволяю себе, так только как можно глубже заглянуть
в эту реальную действительность и через призму истинных исторических
и сиюминутных событий посмотреть на себя, народ, державу и на весь ок­
ружающий нас мир помыкающих друг другом людских сообществ. Основа
любой власти, в том числе и религиозной, — это сила оружия и слова, и
если, несмотря на все старания человечества ослабить (демократизировать,
как подается сегодня) светскую власть, власть эта с веками после всех
прошедших над ней бурь и вихрей не только не уступила своих позиций,
но, напротив, окрепла и в самом деле почти до бессмертия, то ключ к
разгадке этого явления лежит (или таится) не в славе и доблести оружия,
а в силе слова, поставленного на службу всех безотносительно к приня­
тым или внедренным социальным системам правящих элит. В разных
странах и в разные периоды по-разному осуществлялось слияние светской

и духовной властей в единую державность, тогда как преимущество от та­
кого слияния (пусть хотя бы и временное, ибо жизнь подвижна, а процес­
сы, возникающие в ней, возникают не сами по себе, не на пустом, как
принято говорить, месте, но всегда — на базе свершенных или свершаю­
щихся дел как продолжение или следствие) обычно получали те государ­
ства, где все происходило на национальной основе; история же России
отягчена совсем другими обстоятельствами, прежде всего, двойным чужеземством — Рюриковичи с мечом и византийское духовенство с крестом
и кадилом, которому первые чужеземцы для подкрепления своей власти
охотно открыли дверь; и поскольку земля впитывает кровь, а дух незрим,
неощутим и нетленен, то многим казалось, что стоит только прикрыть
плоть чужеземства расшитым национальным одеянием, как жизнь истори­
ческая и жизнь текущая, разделенные на крепостничество и барство, пре­
вратится в единый державный монолит. Но время обнажает истину, одеж­
ды истлевают и плоть чужеземства предстает перед историей и народом
во всех своих антинациональных устремлениях, как было и при Рюрико­
вичах, и при Романовых, и при узурпаторах-болыиевиках, любивших еще
более рядиться под народ, чем монархи, и не усмотрят ли с течением лет
будущие исследователи и в нашем динамичном, то есть самом динамич­
ном, как называют его, процессе обновления и возрождения всего лишь
жалкое до смешного повторение не раз и не два проводившихся уже на
«святой» Руси перемен?
XLII
Как ни покажется предложенное утверждение странным, но воля лич­
ностей в истории развития человечества всегда оказывалась сильнее воли
народов; так было, так происходит и сегодня несмотря на неизмеримо буд­
то бы возросшую просвещенность простолюдинов, и хотя, может быть, в
понимании этого не прерывающегося ничем загадочного явления как раз
и таится разгадка одной из величайших закономерностей устройства обще­
ственного бытия, но до сих пор никто еще по понятным, но, возможно,
и не очень понятным причинам не приступал к глубинному изучению этой
проблемы; с одной стороны, из боязни уронить достоинство или, вернее,
возможности народа, ибо принято считать, что не личности, но массы тво­
рят историю, а с другой — из опасения переступить запретное (и часто
негласное) табу предержателей власти, которым вовсе не с руки, как го­
ворится, представать в оголенной сути ни перед миром, ни перед историей.
Одни исследователи вполне согласны с тем, что для подобного явления
нет и не может быть закономерности и что в каждом конкретном случае
следует искать свои доводы, свои объяснения, другие склонны полагать,
что вообще ни народ, ни личности, а идеи верховодят общественной жизнью
людей и что в них, то есть в идеях, надо искать творимые человечеством
добро и зло (заметим, что и в качестве насильника, и в качестве страдаль­
ца берется одно и то же безликое понятие), третьи, четвертые, пятые, ше­
стые, убежденные в значимости своих персон, по мере надобности либо
обходят молчанием этот вопрос, либо, что еще порочней, набрасываются
с критикой на каждого, кто нетрадиционно пытается истолковать сию важ­
нейшую закономерность. Но так ли, иначе ли, а человечество должно до­
браться до сути этого явления, разгадка которого не столько, может быть,
заключена в поведении народов, обладающих несметным потенциалом энер­
гии и не умеющих поставить этот потенциал на службу своих интересов,
сколько в деяниях властителей, наловчившихся в нужный для тронов мо­
мент пользоваться то силой, то слабостью доверчивых масс, единственно
будто бы способных творить историю, как все будет объяснено затем ле­
тописной (придворной, почти всегда придворной) братией. Ольга шла на­
пролом; она ни в чем не хотела ни сдерживать, ни стеснять себя; после
того, как начала приглашать греческих священников во дворец и до полу­
ночи в беседах засиживаться с ними (что, разумеется, не ускользнуло от
внимания киевлян и не могло не породить молву, готовую перерасти в
открытое возмущение),— Асмуд и Свенельд, пользовавшиеся особым до­
верием Великой княгини, не раз и не два доносили ей о назревавшей сре­
ди горожан смуте, но доносы их, казалось, только сильнее укрепляли Оль­
гу в ее решимости; может быть, она более ясно, чем многие нынешние вен­

ценосцы, берущиеся править государствами, понимала, что воля народа
есть тот самый барьер, который непременно должен быть сломлен, если
правитель намерен властвовать, а не плутать в нерешительности между
потребностью повелевать и потребностью угождать народу: воля народа —
да может ли быть таковая, когда есть воля правителя, и не исключено, нет,
не исключено, что она вновь почувствовала себя той беспощадной мсти­
тельницей, какой вроде бы неприятно (на фоне открывшихся христианских
добродетелей), но в то же время и сладостно, и гордо было сознавать себя.
Она продолжала приглашать греческих церковников, посылая за ними то
Асмуда, то Свенельда с дружинниками, чтобы сопроводить тех к ней, и,
когда (по доносам) недоумение и недовольство киевлян достигло предель­
ной точки, объявила, что желает сходить в церковь и посмотреть, как ве­
дется служба и действительно ли в проповедях содержится то, о чем в
столь красочных подробностях толковали ей греческие духовные пастыри
(следует добавить, что некоторые священные книги были уже переведены
на славянский язык, писаны кириллицей, и это еще более разжигало лю­
бопытство Великой княгини и привлекало ее к православию). Из трех обя­
зательных церковных служб она после недолгих размышлений выбрала
заутреню; на этом выборе, кстати, настаивали Асмуд и Свенельд, пола­
гавшие, что, чем меньше глаз, тем меньше толков и возмущений, ибо люд­
ское скопище непредсказуемо, и не накликать бы беды, что в отсутствие
Святослава, умевшего одним видом своим осадить толпу, было вдвойне
опасно. Они еще раз попытались было остановить Великую княгиню, но
Ольга была неумолимой, ей подали коляску, помогли разместиться на пар­
човом сиденье, и хотя от ворот великокняжеского подворья до церковного
порога не насчитывалось и четверти версты и легче было пройти, чем про­
ехать и что не унизило, а только возвысило бы Великую княгиню перед
Создателем, но смерд на облучке зычно протянул забываемое уже нами
«н-но-о», щелкнул вожжой по крупу, и пара вороных (а может, и трой­
ка, ставшая затем знаменитым дворянским символом России) лихо вынес­
ла коляску, окруженную конной варяжской охраной, на церковную пло­
щадь. Город только-только пробуждался; пробуждался от боя колоколов,
сзывавших прихожан к заутрене, и этот привычный для киевлян побудный
колокольный трезвон, сливавшийся со скрипом отворявшихся городских
ворот, единым будто небесно-земным благовестом приветствовал очеред­
ной занимавшийся над стольным градом суетный день. Теперь трудно, ко­
нечно, судить, что испытывала и о чем думала Великая княгиня в эти
исторические для нее и для судьбы России минуты (в конце концов не
могла же не понимать всей значимости того, что предпринимала); возмож­
но, колокольный звон живо напомнил ей день, когда она после древлян­
ского похода победительницей на коне, в доспехах въезжала на эту же
прицерковную площадь, а за спиной гарцевала дружина, брели в цепях
невольники, обращенные в рабов, и скрипели возы с награбленным добром,
дарами и данью; возможно, вспомнилась совсем иная минута торжества,
когда (с коня же, окруженная варяжскими дружинниками) смотрела на
пять тысяч обезглавленных древлян, ожерельем уложенных вокруг моги­
лы Игоря, и не покаяние, нет, как предполагали многие летописцы, начи­
ная с Нестора, и предполагают историки, жгло теперь (или удовлетворя­
ло?) ее душу; раскаяние на словах, к которому она как будто готовилась,
прибиваясь к христианству,— это ведь не раскаяние делом, которое одно
только может служить оправданием и перед Богом, и, главное, перед со­
вестью. Даже Иоанн Грозный, чтобы хоть как-то искупить отцовский грех
(отец его, Василий III, насильственно упрятал в монастырь бездетную суп­
ругу Соломонию после двадцати лет совместной с ней жизни),— да, даже
Иоанн Грозный, чтобы искупить и замолить грех отца, приблизил к трону
из рода Сабуровых юного Бориса Годунова, так что у Ольги, если бы она
действительно стремилась к раскаянию, имелось достаточно возможностей,
чтобы, к примеру, дать послабление древлянам или хотя бы на время ос­
вободить их от дани; но не к подобным слабостям готовилась ее велико­
княжеская душа, ибо не могла же княгиня признать себя хоть в чем-то
виноватой перед древлянами; памятные минуты тех недавних еще тор­
жеств, подогреваемые все еще не смолкавшим колокольным звоном, лишь
усиливали желание, чтобы все опять и с большим размахом повторилось
с ней на новом и грандиозном (по великокняжеским меркам) витке жизни,
и ей казалось (возможно, что казалось), что вороные, подгоняемые окрика­

ми смерда-возницы, несли ее не к церкви, а к истинно бессмертному (во
зле, есть и такое бессмертие, заполонившее, впрочем, века не только на­
шей, но и мировой истории) подвигу. Она предвкушала итог, тогда как
путь, на который вступила, был устлан терниями унижений — не тех, ра­
зумеется, кои исходят от людей независимо от рангов и положений, но
тех, что в обвертке благодати преподносятся народам от религий, какие
только были и есть на планете, ибо обращение хоть масс, хоть личностей
в паству, должную безоговорочно, а главное, бездумно вверяться всемо­
гущему и вечному в толкованиях добра и зла архипастырю (ведь смире­
ние и терпение, не иначе как оправдывающие монархов в их тиранстве,
возведены в непререкаемый идеал христианскими канонами),— обращение
в паству, равное или почти равное обращению в рабство (раб Божий —
не случайно же, не по недосмотру сие словосочетание явилось в Святом
писании), не может не вызывать или, вернее, не оставлять в душе (из­
начально хотя бы) самого тяжкого впечатления. Наверное, если бы пред­
принимавшееся Ольгой дело касалось только ее лично, вряд ли уже пос­
ле первого посещения церкви она согласилась бы на дальнейшее подоб­
ное для себя самоуничижение; но речь шла о крепости власти, крепости
трона, о бессмертии правящей над славянством варяжской державности,
сколь возвышенно ни звучали бы эти слова, и если действительно гово­
рить о неком будто бы «подвиге», свершенном Великой княгиней, то суть
его состоит в том, что Великая княгиня нашла в себе мужество, а может,
обнаружила государственную (в изложенном выше понимании) прозорли­
вость подняться в интересах Двора над неудобствами личной жизни. Про­
зорливость сия особенно проявится в ней во время поездки в Византию,
но любая дорога, любое предпринимаемое дело начинаются с первого ша­
га, и шаг этот принадлежит Ольге, первой из правящего Дома Рюриковичей
позволившей себе переступить порог христианской церкви. История не со­
хранила подробностей этого события, последствия которого оказались столь
неизмеримы в своей тягости для россиян, и заранее хочу предупредить,
что излагаемая здесь версия лишь одна из многих или возможных, кои
способны приблизить нас к пониманию сути происходившего, тем более что
церковный консерватизм, то есть консерватизм церковной обрядности,
вполне позволяет совершить этот исторический экскурс. Ольгу, когда она
вошла в церковь, поразило не великолепие, какое во всем блеске затем
откроется ей в византийских православных храмах, а то, что и ныне эмо­
ционально обступает всякого, кто впервые оказывается в подкупольном
пространстве наших в целостности почти перенесенных из Византии церк­
вей; чувство это можно назвать некой беспричинной будто бы подавлен­
ностью, когда, с одной стороны, человек испытывает вроде бы благогове­
ние перед Творцом и Спасителем, а с другой — проникается ужасом от
ничтожности своего «Я» перед небесной державной силой, обладающей
правом возносить и карать, и ужас этот, или страх, должный как будто
бы удерживать людей от дурных поступков, но вынуждающий их во всем
оборачиваться на всевидящего и всеслышащего Творца, — ужас этот со­
провождает затем верующего всю или почти всю его жизнь. Конечно, не_разумно утверждать, что людскому сообществу в его развитии не нужны
сдерживающие начала, поскольку-де не дают возможности созидательно
раскрываться ни личностям, ни народам; но еще неразумней, мне кажет­
ся, мириться с тем, когда с помощью сдерживающих начал подавляется
в людях любая инициатива к самостоятельной деятельности, и Церковь с
ее державным построением власти и охранно-консервативной по отноше­
нию к жизни направленностью действий (однако надо признать, что для
сохранения общечеловеческих ценностей, испокон входящих в писаный и
неписаный кодекс нравственности, не так уж и бессмысленна подобная уст­
ремленность),— Церковь дает обильную пищу для толкований. Ведь пра­
вославные храмы, как можно предположить по их внутреннему устройст­
ву, изначально уже предназначались не для общения прихожан с Богом,
а для изнурения плоти в многочасовых стояниях на заутрене, обедне и ве­
черне (холод каменных полов, сырость кирпичных стен, запах ладана, за­
мешанный на свечной копоти,— все это скорее напоминает атмосферу по­
гребальной обрядности, чем ликующий миг приобщения к святости) и для
того, возможно, чтобы прихожане, глядя на сверкающий позолотой ико­
ностас с Божьими, взятыми в оклады и ризы ликами и возносясь в молит9. «Октябрь» № 12

вах к вечности, не забывали, для каких испытаний посылается рабам Божь­
им бренное земное бытие.

XLIII
Как человек, готовый принять христианство, Ольга безропотно отстоя­
ла заутреню; она слушала проповедь, но не все понимала в ней, как не
все, видимо, понимали и прихожане, ибо смысл, заключенный в евангель­
ских сюжетах, до конца раскрывается только тем, кто не по вырванным из
текста эпизодам (отдельным мыслям, наставлениям), но во взаимосвязи
и целостности их способен обозреть учение Христа, как предлагаемый бе­
зукоризненный (для того времени) идеал жизни. Идеал же был настолько
объемен, или вместителен, как ловчее было бы охарактеризовать его, что,
казалось, не было ни одного житейского вопроса, на который не отыскался
бы ответ в Священном писании, и возможно, что эта именно всеохватность, важная и сподручная для церковников, должных во всепоучении
держать паству, как раз и вставала непреодолимым препятствием к широ­
кому в народе познанию канонно предлагавшихся истин. Однако непозна­
ваемость как тогда, так и теперь компенсировалась тремя довольно про­
стыми и ясными понятиями, из которых следовало, что есть Бог, он един,
милосерден, все видит и знает, есть жизнь вечная, какой так ли, иначе ли
живут человеческие души, и есть земная, преходящая, изобилующая лишь
дьявольскими искушениями, готовыми развратить плоть, а заодно и душу,
и наконец, что каждому из людей дается шанс на спасение и что спасение
это поставлено в зависимость от стремлений человека к сдержанности и
молитвам. Для большинства прихожан, как надо полагать, этим и огра­
ничивалось все понятие о вере; Церковь не могла дать им блага, но да­
вала утешение, что, впрочем, с тысячелетней неизменностью делает и се­
годня, и священник (в данном случае греческий) в обрядовом облачении
с непременно тяжелым, сияющим камнями серебряным или позолоченным
крестом на животе поверх одеяний (за просторностью этих одеяний обыч­
но легко угадывается грузная плоть),— священник в глазах как прежних,
так и нынешних прихожан предстает не иначе как носителем божествен­
ной чистоты и святости. Ведь не исключено, что и ныне в понимании мно­
гих церковь или храм с его святыми мощами, алтарем, иконостасом и слу­
жителем предстают как пропускной пункт, своего рода таможня между
миром страданий и миром вечного благоденствия, в какой устремлены лю­
ди, и мандатом в который может служить лишь слепое поклонение Твор­
цу и Спасителю и вера в них; в то время как плоть требует уюта и пищи,
что могут обретаться (по крайней мере для простого смертного) лишь в
поте лица определенной и постоянно, впрочем, отбираемой у человека сво­
бодой действий, душа способна удовлетворяться надеждой и посулами, кои
как раз и подаются с лихвой всеми |(как в прошлом, так и ныне) ветвями
власти массам простолюдинов, поскольку на подобные щедроты не требу­
ется затрат, а так как приоритет духа над плотью определился в незыбле­
мость еще до явления христианства и мусульманства, а с приходом их воз­
высился до главнейшего канона бытия, то и надежды и посулы, коими и
сегодня продолжают кормить миллионы и миллионы доведенных до ни­
щеты и удерживаемых в этом состоянии простолюдинов,— надежды и по­
сулы (в пределах ли небесного рая, мирского ли благополучия) подняты
иерархами власти до атрибута непреходящей человеческой ценности. Но
киевляне (и византийцы, их было большинство), бывшие теперь вместе с
Ольгой на заутрене, вряд ли хотя бы отдаленно сознавали, что над их
естественной тягой к справедливости, к тому, что характеризуется слова­
ми «найти сочувствие» в мире как прикрытых, так и ничем не прикры­
тых хищнических начал, мире насилия, отчуждения и беспредельной же­
стокости, в котором не только личности, но и народы могут обрекаться
на вечную неприкаянность,— что над естественной тягой их, как и всего
в массе человечества, если взглянуть шире и непредвзято, проводился лишь
чудовшцный по силе воздействия эксперимент; и представительница пра­
вящего варяжского клана Ольга, стремясь, хотя и запоздало, присоединить­
ся к этому величайшему эксперименту (она скромно стояла у алтаря, под­
веденная туда греческим церковным служкой), без колебаний готова была
подать на духовные жернова веры закабаленный пока что лишь светской

властью, из-под которой вполне мог еще высвободиться славянский люд.
Если бы Киев не подвергался нашествиям и ничто не уничтожалось и не
сжигалось бы в нем, то сохранившуюся маленькую церквушку, в которой,
в сущности, предрешилась судьба варяжских правителей и коренного лю­
да на славянской земле, державцы России всех времен имели бы право
покрыть золотом как отсчетную на тысячелетия веху своего безраздель­
ного и бессменного владычества, тогда как для нас она олицетворяла бы
собой лишь место всеохватного сговора двух ветвей власти, светской и ду­
ховной, из-под объединенного могущества которых (к этому-то могущест­
ву как раз и стремился основатель Византии Константин, для почитания
и поклонения канонизированный церковными иерархами в святые) русский
народ и поныне не в силах вырваться. Ведь Ольга не нуждалась ни в ка­
ких утешениях, и ей не требовалось подменять блага жизни посулами гря­
дущего благоденствия; да миф о стремлении к покаянию с оправдательны­
ми ссылками на возраст и пробудившуюся будто бы человечность в Вели­
кой княгине столь же несостоятелен, как и все иные обелительные дово­
ды, коими буквально пестрит летописная и нелетописная история, ибо,
как уже говорилось выше, у Ольги была возможность осуществить это
покаяние не на словах, а на деле. Но она явилась в церковь, чтобы при­
смотреться к инструменту духовной силы и приобрести этот инструмент
для нужд великокняжеской варяжской власти, и направление ее чувств и
мыслей, если позволить себе определенное и, на мой взгляд, не унижаю­
щее великокняжеское достоинство сравнение (по крайней мере в житей­
ских примерах обычно куда больше реальной жизни, чем в так называе­
мых утонченностях светского бытия),— направление чувств и мыслей бы­
ло сродни состоянию мужика, приторговавшего для крестьянских нужд ло­
шадь и решившего заглянуть ей в зубы, дабы не попасться на цыганский
обман. Напевный, зычный голос греческого священника, служившего за­
утреню, то приглушаясь, то опять возвышаясь, растекался над молитвен­
но склоненными головами прихожан, наполняя собой хотя и небольшое,
но все же достаточно вместительное по тем временам пространство церк­
ви, и, резонируя, обрушивался из-под купола вниз, но уже как небесное,
божественное поучение, и это звуковое оформление (сопровождение), соче­
таясь с видом иконостаса, исполненного некогда греческими, пусть даже
не первой руки мастерами, и смотревшегося не иначе, как копия достав­
ленного из Божьих хором великолепия, — звуковое оформление, сочета­
ясь с иконостасом, ликами святых в нем с запечатлевшейся вселенской
скорбью (однако мы и сегодня не отдаем себе отчета в том, что сочувствие,
каким бы искренним и глубоким ни представлялось, в сущности, ничто
без плодотворных усилий по пресечению творимого на земле зла), с пе­
реливами свечных бликов по окладам и ризам и, конечно же, с одеянием
самого священнослужителя, сопоставимым разве что с одеяниями великих
подвижников веры, воздействовало не столько, может быть, на привыкших
к подобному прихожан и даже жаждавших, как наркоманы, да простится
мне эта параллель, очередной порции, сколько на Ольгу, впервые оказав­
шуюся в атмосфере приобщения людей через добровольное, сладостное
рабство к вечному и нетленному будто бы источнику жизни. Священник
внушал верующим мысль, что Христос, поправ смертью смерть, преподал
людям великий пример очищения через страдания и что надо не роптать
на неустроенность бытия, но благодарить Всевышнего, что послал это ис­
пытание, и чем оно труднее, тем больше у выдержавшего их надежд на
спасение, и в то время как прихожане, обремененные тяготами жизни (что,
кстати, только и могло толкнуть их в лоно Церкви), воспринимали слова
священника с трепетом как истину, находя в них, с одной стороны, сочув­
ствие, а с другой — оправдание сиротской на своей земле доли, Ольга,
присматриваясь и прислушиваясь, старалась вникнуть в суть того магне­
тического воздействия (своеобразного гипноза, если хотите), с помощью
которого во все времена осуществлялась, как осуществляется и поныне,
духовная власть веры. В конце концов к подобному же выбору религии
для государства и народа, как следует из легенд и летописей (и к чему на­
до подходить с осторожностью, ясно представляя, что входило тогда в по­
нятие государственности и каковым в действительности на протяжении всех
семи столетий было отношение Рюриковичей к коренному славянскому
люду, который они держали в бесправии, безземелье и крепостничестве),
был вынужден прибегнуть и внук Ольги Великий князь Владимир. Затея

его, довольно пространно изложенная Нестором, прямо указывает, что ре­
лигии именно примеряются, как примеряются одежды на рост и груз­
ность, на нужды тронов, требующих постоянного подкрепления, и если
Ольга лишь начала осознавать силу церковной державности, по образу и
подобию которой (Царство Божье с пастырем и паствой, смиренно прини­
мающей свою долю и воздающей хвалу Господу) только и можно и долж­
но возводить царствие земное, то Владимиру, севшему на великокняжеский
стол с идеей восстановления язычества и увидевшему, сколь беспомощно
это верование в поддержании власти, пришлось лоб в лоб, как говорится,
столкнуться с необходимостью принимать решение. Он призвал к себе про­
поведников трех ведущих по тем да и нынешним временам религий — хри­
стианской, мусульманской, иудейской — и, как гласит Несторова летопись,
с дотошностью выспрашивал у них о достоинствах и пользе (разумеется,
для властей предержащих) их религий; мне не хотелось бы особенно забе­
гать вперед, ибо по ходу повествования еще придется обратиться к этому
событию, но не могу не заметить, что всякая попытка посмотреть сквозь
призму демократичности на деяние Владимира столь же нелепа, как не­
лепо полагать, что креститель Руси руководствовался стремлением прине­
сти блага народу. Ведь смыв с себя в Днепре (как предлагается восприни­
мать) язычество с благословения и под присмотром греческих наставников
веры, а по существу, наставников византийской державности, уже тогда
словно бы готовившихся передать эту свою державность варяжским на
славянской земле правителям, народ и поныне остается тем же народом,
каким был всегда, и степень его религиозности, если с позиций беском­
промиссного реализма подойти к изучению вопроса, равна, во-первых, сте­
пени страха, внушенного и внушаемого верой, ибо сказано, что кара Божья
настигнет каждого, и, во-вторых, степени нищеты и невежества, то есть
тому состоянию крепостничества, в каком вкупе с Церковью Рюриковичи
и Романовы тысячелетие держали русский народ. Но вернемся к истории,
в которой хотя и говорится, что крещение Руси проходило не просто, в
течение почти двух столетий, и ознаменовалось кровавыми вспышками, о
коих летописцы, они же одновременно и ревнители веры, если и упомина­
ли, то неохотно, вскользь, с осуждением, и потому все связанное с рас­
пространением православия на Руси предстает перед нами неким обруб­
ком, подающимся, впрочем, как единое и целостное событие, обманно воз­
величивающее народ в его беспредельной будто бы святости, дабы он сно­
ва и снова тянулся к Церкви как к источнику света и благ. Фактически же
все обстояло не так сказочно просто, и противодействие народа, подсозна­
тельно почувствовавшего, что он может потерять и что обрести с подменой
самобытной духовности духовностью чужеземной,— противодействие это,
не раз и не два проявлявшееся затем в тысячелетней крепостнической ис­
тории России, начало свой отсчет фактически с того же утра, когда Вели­
кая княгиня Ольга, неудержимая в своей устремленности, одухотворенно
внимала у алтаря словам греческого церковного пастыря.

XLIV
Когда она вышла из церкви, площадь была заполнена толпами воз­
бужденных горожан. Более чем двухчасовой заутрени оказалось достаточ­
но, чтобы о дерзостном поступке Великой княгини узнал весь или почти
весь Киев (ведь слухи, особенно если касаются венценосных персон, рас­
пространяются в народе обычно чуть ли не с быстротой света); одни шли
поглазеть, другие с возмущением и протестом, третьи — неважно, на чьей
стороне, но лишь бы поучаствовать в сваре, как многие и сегодня, подго­
няемые словно бы неким разрушительным инстинктом, устремляются ту­
да, где закипают людские страсти и вот-вот как сигнал к беспределу и все­
дозволенности прольется кровь; и все это столь же внушительное, сколь и
бессмысленное скопище, несмотря на различие мыслей и целей, представля­
ло собой, однако, ту единую по неуправляемости и грозную по намерениям
людскую массу, которая, зарядившись энергетическим полем на взрыв,
может, воспламенившись, натворить таких бед, за которые с повинной за­
тем понесет свои головы на плаху (явление, тысячекратно, впрочем, повто­
рявшееся в веках, но, к сожалению, так ничему и не научившее доверни-

вых и простодушных простолюдинов), как и разойтись с миром, словно
по указке дирижерской палочки. Асмуд и Свенельд, бывшие во всем на­
чеку, хотели было разогнать толпу, но, поняв, что лишь усложнят дело,
решили действовать осмотрительнее; Асмуд отправился на великокняже­
ское подворье, чтобы, собрав дружину, быть наготове, когда потребуется
помощь на площади, а Свенельд, получив подкрепление, рядами ощети­
нившихся копьями стражников, оцепил коляску Великой княгини и, отсту­
пив с дюжиной варяжских молодчиков к дверям церкви, принялся ожидать
выхода правительницы. Думаю, вряд ли вид войска, традиционно и ныне
выставляемого против народа, может способствовать умиротворению; ведь
мечами, штыками, пулями только подавлялась, но не прояснялась истина,
о чем свидетельствуют века, и как до боли знакомую картину противосто­
яния я вижу прицерковную в тогдашнем Киеве площадь, заполненную го­
рожанами и ратниками: войско в бездействии и безмолвии, опасающееся
народного гнева и самосуда, и столь же в бездействии и безмолвии воз­
бужденный городской люд, ожидающий только лидера, чтобы приступить
к безумству, на какое лишь и «славны» подобные возмущения, и неиз­
вестно еще, чем бы все завершилось на этот раз, если бы не появилась в
дверях церкви Великая княгиня и, сменив одухотворенность на гнев, не
окинула толпу тяжелым, властным взглядом. Возможно, я ошибусь, если
скажу, что художники, как, впрочем, и летописцы и историки всех времен,
странно тяготеют к тем драматическим мгновениям, в которых при нера­
венстве противостоящих сил верх обычно остается не за народом, а за вен­
ценосными личностями, то есть когда волею одного подавляется воля масс.
Им, по-видимому, кажется, что именно в таких ситуациях проясняется
суперхарактер личностей (право на лидерство, как мы бы сказали сего­
дня) и что на пространстве веков нет иной подобной силы, которая бы
столь однозначно и единомоментно влияла на ход развития человечества
и определяла судьбы народов и государств; логично, неоспоримо, а главное,
приемлемо для правителей всех эпох, ибо не затрагивает корней явления,
а лишь слепо подтверждает довольно сомнительную аксиому, будто и в
самом деле помазанники Божьи, которые смотрят на народ, как косарь
на траву, вышедший на луг, обладают волшебством внушения; но, думаю,
если бы удалось прикоснуться к истинному драматизму этого повторяю­
щегося из века в век и со всеми народами явления, то перед людским со­
обществом оголенно открылись бы, с одной стороны, составные так назы­
ваемой мудрости и железноволия господ мира, а с другой — нерешитель­
ности и безволия (и жестокости как компенсации за упущенные возмож­
ности) народных масс. Месть народа монарху — деяние скоротечное, если
вообще бывает осуществимо, тогда как месть монархов народу — неиз­
мерима по времени, сколько бы поколений в смирении и послушании ни
уходило в небытие, и, может быть, достаточно выразительным для нашей
истории примером может служить откровение, приведенное затем в испол­
нение на Тверской, Новгородской да и на всей российской земле, Иоанна
Грозного, который в Александровской слободе, выйдя к боярам и духовен­
ству, с повинной прибывшим к нему из Москвы, заявил, что «русский на­
род виноват перед нами, Великими князьями, сколько мы за века натер­
пелись от него», и что теперь-де «он должен нести ответ»; не исключено,
что Ольгой уже тогда владело именно это чувство, будто славянский люд
посягает на ее власть, хотя дело было отнюдь не в подобном посягательст­
ве. Народ, до конца не понимавший еще всей глубины грозившей ему
опасности, откуда и что грядет на него, вышел на площадь, чтобы защи­
тить свое исконное право на самобытность развития (хотя надо было смот­
реть в корень, чтобы пресечь зло), но Великая княгиня, не признавшая
никаких прав за древлянами, не хотела да и не могла в силу великокня­
жеских амбиций ни в чем уступить городскому люду, и одержанное ею
торжество над древлянами, а затем и над другими славянскими племена­
ми, по землям которых «хозяйски», как утверждают историки, вторя Не­
стору, кроваво, как показывает действительность, прошлась с дружиной,—
торжество это, всегда жившее в ней и составлявшее основу, или хребет,
как вернее было бы сказать, ее варяжской великокняжеской нравственно­
сти, мгновенно, словно пробудившись, охватило ее; пятитысячным оже­
рельем из убиенных древлян вокруг могилы Игоря представилась ей за­
полненная людьми площадь, и она, ослепленная вроде бы гордыней, если
судить по внешнему виду, по царской осанке, с какою держала голову и

смотрела на толпу, но, в сущности, упоенная минутой вспомнившегося ею
торжества, поднимавшего ее в ее же глазах до высот славы и могущества,
молча двинулась к коляске. Народ как был, так и оставался в бездействии
и безмолвии (скорее всего от страха перед неизбежностью мести, в данном
случае со стороны Святослава, который, конечно же, не оставил бы без
последствий оскорбление матери), но у Великой княгини было свое тол­
кование происшедшего; ей помогли разместиться в коляске на парчовом
сиденье, и сквозь мгновенно расступившуюся коридором толпу вороные
лихо промчали ее до ворот великокняжеского подворья. Весь день Ольга
не принимала никого и ни с кем не обсуждала ни церковных своих впечат­
лений, ни событий на площади, но вечером, позвав Асмуда и Свенельда,
сказала, что твердо намерена побывать в Византии, и велела готовиться к
этому далеко не простому по тем временам плаванию.
(Окончание следует.)

От автора: принош у извинения читателям ж урнала, что не смог к сроку за ­
вершить вторую часть; неож иданная операция, связанная еще с фронтовыми ра­
нениями,, почти на три месяца приковала меня к больничной кой ке, а наверстать
упущ енное оказалось не так-то просто; но теперь работа над рукоп и сью идет к
заверш ению , и я н адею сь, что вы сможете ознакомиться с окончанием книги в од­
ном из первы х номеров ж урнала в будущ ем го д у .

Юрий ДРУЖНИКОВ

Смерть
царя

Ф е д о р а
РАССКАЗ

1
D

театр Федор Петрович Коромыслов раньше всегда ходил пешком, а сегодня заколебался, не взять ли ему такси. Но решил старой традиции
не изменять.
Главный режиссер Яфаров (говорят, с большими связями) позвонил
часа три назад и как ни в чем не бывало стал расспрашивать о настроении
да о самочувствии. Коромыслов злился на Яфарова с тех пор, как тот, воз­
давая Федору Петровичу почести, одновременно заменял его в спектаклях,
пока не вытеснил совсем. И раз звонил теперь, чего-то ему было нужно.
Коромыслов уже заготовил отказ, когда Яфаров произнес:
— У нас замена сегодня. «Федора» даем. С тобой...
— То есть? Ведь Скаковский — молодой талант, твои слова!
— Мои... Но сейчас худсовет решил в твою пользу. Прости меня,
Петрович, если что не так.
— А репетиция? — возразил Коромыслов, хотя про себя уже согла­
сился. — Без прогона не потяну.
— Какая, к дьяволу, репетиция! Ты ж его раз триста играл.
— Больше. А все же надо бы. Ну, пеняй на себя, если...
— Никаких «если»,— отпарировал Яфаров.— Все должно быть в
полном ажуре!
Чувство своей незаменимости заставило Федора Петровича забыть оби­
ду. Погорячились они тогда, молодежь, а сейчас осознали. Бог их простит.
Театру я принадлежу, не им. Театр меня призвал.
Отшагав Большой Харитоньевский и кусок Садового кольца до метро
«Красные ворота», которое он упрямо не называл «Лермонтовской» (что,
впрочем, создавало неудобства для других), Федор Петрович скосил глаза
на новый памятник молоденькому Лермонтову. Памятник едва было видно
в копоти от ревущих грузовиков, двигавшихся густым потоком. Коромыс­
лов ничего не имел против Лермонтова, но и тот, бронзовый, предназна­
ченный выражать восторг от встречи с нашими достижениями во всех об­
ластях, стал противен.
С каждым годом это становилось все невыносимее, и дело не в брюз­
жании Федора Петровича: был тихий переулок, а теперь не продохнешь.
Мясницкие ворота стали Кировскими, Кировские — Тургеневской пло­
щадью, и нет зуду конца. Стоит раз переименовать, и все становится хлип­
ким, и уже не история, а газетные листы ценой в две копейки. Что оста­
лось от Москвы, простоявшей века? От России что осталось?
Он ворчал по привычке, а в настроении была бодрость. Он любил Мо­
скву и не только говорил, но действительно считал, что не променяет ее
ни на какой другой город мира (в других странах он, правда, не бывал).
И было ясно, что закончит он свои дни здесь, где родился, хотя о конце
старался не думать. Не потому, что так уж боялся, а просто это был скуч­
ный предмет для размышлений.
Выйдя из дому, он вспомнил, что в возбуждении не пообедал. Домра­

ботница Нюша, которая ходила за ним, как за малым дитем, без малого
тридцать семь лет, оставила ему инструкцию, в какой кастрюле чего, и по­
ехала проверить, не обокрали ли дачу. Нюша боготворила его; одно время
они и спали вместе, когда зимы были холодные, плохо топили и вдвоем
было теплей. Коромыслов в молодости долго любил женщину, которая со­
стояла замужем за другим актером. Роман этот тянулся годами. Не раз
она обещала бросить мужа, но так и не решилась. Из-за ожидания или
собственной инерции по части детей и брака Федор Петрович остался без­
детным холостяком, что не мешало ему время от времени, а по ситуации
и весьма часто удовлетворяться случайными закулисными соединениями.
Нюша была права, надо было самому разогреть обед и поесть дома.
Нюша всегда оказывалась в практике права, может, именно потому Коро­
мыслов на ней и не женился.
Не в силах забыть про голод, он стал думать, где бы пообедать. За­
бегаловки общепита с тухлым запахом отбросов и долго не мытой посуды
попадались ему по дороге. Сама мысль заглянуть туда отвращала от еды.
Там и слова-то человеческого не услыхать, не то что поесть. Он завспоминал старые ресторации, которые в молодости его исчезали заодно с пере­
именованиями улиц, обычаев и всего остального. А те, что сохранились,
не узнать.
За теми окнами, где сейчас рыгают командированные с Севера, тогда
не просто лопали, но совершали гастрономический обряд. Не просто гурманствовали, но коротали досуг, дискутировали о судьбах России, рабо­
тали. Что говорить! Станиславский с Немировичем в «Славянском базаре»
познакомились. За столиком в «Эрмитаже» Влас Дорошевич фельетоны
строчил, закусывая куриными потрошками. А Пров Садовский? Тот за ча­
рочкой часами просиживал между спектаклями и репетициями.
Размышления кончились тем, что Коромыслов вошел в булочную, вы­
бил в кассе и взял батон, отломил горбушку, выбросил остальную часть
в урну и, матеря Нюшу, которая могла бы съездить на дачу в другой день,
стал всухую жевать.
Осень, любимое время Федора Петровича, стояла ветреная и бессол­
нечная; с деревьев все посдувало. а снег не собирался лечь. Притупив го­
лод и не ощущая холода, Коромыслов в приятной возбужденности легко
двигался за кварталом квартал и чувствовал себя помолодевшим и совер­
шенно вне времени. Его обгоняли дрожки, респектабельные кареты с ги­
кающими кучерами, ландо, сани, крытые медвежьей шкурой, грузовички
с солдатами, «эмки» и «зисы», «Волги» и «чайки», а он шагал себе в
театр, подгоняемый уличным сквозняком. Тут, возле китайского магази­
на, встретил Есенина в цилиндре и полосатом шарфе, чисто выбритого и
слегка пьяного, как теперь говорят. Возле того угла гаркнул «здравия же­
лаю» Маяковский; этот робот всегда по самому краю тротуара шаги от­
мерял. Вот здесь, на перекрестке, Марина Цветаева грозила Коромыслову пальцем из пролетки — никак он теперь не вспомнит, за что. Уж не
приревновала ли?
Под конец этого долгого маршрута Коромыслов приутомился. Все же
надо было взять такси.
Отворя дверь с надписью «Служебный вход», Федор Петрович по
инерции поклонился вахтеру и уже занес ногу над ступенькой, когда сбо­
ку из темноты услышал:
— Паспорт, пожалуйста!
Только теперь заметил Коромыслов, что вместо Максимыча, протирав­
шего стул здесь около полувека, сидит средних лет мужчина в сером ко­
стюме и при галстуке. А по бокам двери и на лестнице стоят хорошо оде­
тые молодые люди.
— А вы-то, собственно, кто такие? — удивился Федор Петрович.
— Ваш паспорт, — повторил спрашивавший.
— Это же Коромыслов! — объяснил Максимыч, неизвестно откуда
взявшийся, — Здравия желаю, Федор Петрович. Как самочувствие?
— Ничего не понимаю,— ворчал Коромыслов, ощупывая карманы
пиджака в поисках документа.
Наконец нашел, протянул, с недоумением ждал.
М у ж ч и н а в с е р о м к о ст ю м е д о л г о п е р е в о д и л г л а з а с п а сп о р т а на с а м о ­
го К о р о м ы сл о в а , п о стави л о т м е т к у в каком-Т'» сп и ск е и в е р н у л д о к у м е н т .

— Все в порядке, проходите.

Молодые люди на лестнице отступили в тень.
Коромыслов пожал плечами и стал подниматься по ступеням.
В коридорах, между уборными, ходили новые люди, похожие, по опыт­
ному взгляду, на статистов из современного спектакля. Впрочем, два раза
старые актеры бросились к нему с объятиями. Костюмерша Анфиса зары­
дала, упав ему на грудь, и он долго не мог ее успокоить.
— Сейчас я... Мигом все принесу... Раздевайтеся пока,— причитала
она, пятясь к двери и размазывая слезы по щекам тыльной стороной ладо­
ни.— Вы такой молодой, такой крепкий. Не женилися пока? Надо, надо...
А я мужа похоронила. Водка проклятая. Не то бы жил, как вы...
Переодевшись, он начал неторопливо гримироваться еще до получа­
сового сигнала готовности к спектаклю. Делал он это спокойно и разме­
ренно в движениях, будто перерыва не было вовсе. Приклеив бороду, при­
жал ее пальцами и, чтобы дать клею схватить, ждал. Слыша голоса в ко­
ридоре, Коромыслов, однако, чувствовал, что температура за кулисами вы­
ше нормальной, и по эмоциям встречавших его отнес это к себе — не изза нескромности, а просто констатируя факт. Суета мешала ему сосредо­
точиться, начать другую, царскую жизнь.
На экране пошла рябь и возник занавес. Ведущий спектакля помреж
Фалькевич поздоровался и предупредил коллектив об особой тщательности
подготовки. Затем он прибавил:
— Вводится народный артист Коромыслов. Труппа вас сердечно при­
ветствует, Федор Петрович. Как там у вас дела? Впрочем, Яфаров вотвот к вам заглянет.
Яфаров вбежал раскрасневшийся, с одышкой. Прокатился лысоватым
колобком и сзади положил Коромыслову руки на плечи. Говорили, глядя
друг на друга в зеркале. Яфаров оглядывал Федора Петровича с заботой
и даже нежностью.
— Вот здесь. — Он указал на левый край бороды, сам взял кисточку,
подмазал и прижал к щеке.
— Ты чего за мной, как за бабой, ухаживаешь?
— Уж ты постарайся, Федор Петрович, не посрами!
— Да перед кем не посрамить-то? — воскликнул Коромыслов, и про­
скользнула вдруг мыслишка в подкорке. — Скажи, братец, Христа ради,
уважь старика!
— Не мог я тебе по телефону это сказать, — объяснил Яфаров, пе­
рейдя на полушепот. — Меня предупредили, чтобы не разглашать. Сегодня
Сам у нас в ложе.
— Это кто — Сам?
— Подумай, тогда и вопрос отпадет. Ну!.. То-то ж! Ведь Сам «Царя
Федора» шесть раз уже смотрел. И всегда с тобой... Между нами, Петро­
вич, я был против того, чтобы тебя заменять. Но Скаковский, сам знаешь,
чей протеже. Министру культуры велели, а он нам навязал, пришлось. Но
сегодня разве ж мыслимо рисковать? Вся надежда на тебя. Спасай, отец,
театр!
Коромыслов поколебался, не спросить ли, чей же протеже Скаков­
ский, но воздержался.
— Не бойсь, Яфаров, — мирно произнес он. — Я таких самов знаешь
сколько перевидал? Самы уходят, а театр все стоит, батенька ты мой! По­
думаешь! Тоже мне птица, Сам...
— Тс-с. — Яфаров закатил глаза к потолку и приложил палец к гу­
бам. — Знаешь ведь, какое о нас сейчас мнение в некоторых кругах. Дес­
кать, растеряли традиции, любой плебей играет королей... Я, допустим, ре­
шительно с этим не согласен, мы идем вперед. Не так быстро, как хоте­
лось бы, но идем. Не можем мы запретить думать о нас что кому взбре­
дет. А если наверх критика дойдет?
— Суета! Искусство, братец, выше суеты.
— Это покуда ты не главный режиссер, — уныло пробурчал Яфа­
ров.— Со вчерашнего дня театр лихорадит. Везде личная охрана: «Куда
ведет эта лестница? Люк заприте на замок. А тот прожектор — в дожу
не будет слепить? Этот выход перекроем, зрителям хватит других...» Пра­
вильно, конечно. Мало ли что?.. Побегу, взгляну с противоположной
стороны в ложу. Если опаздывает, придется подъем занавеса задержать.

Все же тот факт, что Яфаров лебезил, был приятен. Старая гвардия
не сдается, и мы пока что незаменимы. Сам тоже эту незаменимость дол­
жен увидеть на сцене, чтобы не забеспокоиться от опасной мысли. Вот по­
чему они меня вызвали. Сам шесть раз смотрел и последние два раза
всплакнул. Федору Петровичу после осветитель говорил, в каком точно
месте. Плакать Сам стал оттого, что постарел, а все же это тоже льстит.
И симпатия к нему проскользнула у Коромыслова, обычно всем недоволь­
ного. Теперь он на виду у Самого покажет своим гонителям, каков настоя­
щий царь Федор.
Тихо и размеренно пошел спектакль. Отключившись от бренной жиз­
ни, царь прошествовал по коридору, поправляя перстни на пальцах, и стал
медленно подниматься по винтовой лестнице. Голос помрежа Фалькевича:
«Коромыслов, ваш выход!» — прозвучал в пустой уборной. Двое рослых
молодых людей в штатском широченными плечами загораживали желез­
ную дверь на сцену. Царь Федор сделал величественный жест мизинцем,
и они отпали к перилам, скороговоркой выдавив:
— Пжалста...
Зал встретил Коромыслова гудением узнавания, после чего пошел бур­
ный аплодисмент, и царь Федор задержал вводную реплику. Несмотря на
это, он постарался войти в действие незаметно, сдержанно и только потом,
разогреваясь в Федоровых метаниях, сомнениях и страхах, набирал глу­
бину. Труд и опыт долгих лет спрессовались, и алмаз заиграл теперь, за­
искрился, освободившись от оков бренного актерского «я».
В какой-то момент это «я» напомнило: разгулялся ты слишком, сни­
жаешь образ, переигрываешь для юмора, уходишь в пародию; раз ты по­
чувствовал это, вот-вот схватят Ирина, Клешнин, Шуйский. Подчинятся
тебе, именитому, а там и до зрителя дойдет. Но Федор Петрович не мог
остановиться. Он играл теперь себя, каким он был бы на месте царя, и
это было как озарение, впрочем, возможно, неуместное. Уходя со сцены
под продолжительные аплодисменты, он думал самоудовлетворенно, что
царя, мечущегося и слабого, он подал сегодня, как никогда, и Самого не
могло не пронять, если он не в полном маразме. Коромыслову хотелось,
чтобы нынешний царь узнал на сцене себя.
Яфаров между тем принял царя Федора у кулисы в объятия и ласко­
во прошептал:
— Сам дважды аплодировал, и жена тоже. Оба раза тебе. Я, конеч­
но, заранее дал указание добавить пленку с хорошими аплодисментами,
чтобы температурку в зале поднять. Но ты, Петрович, молодец. Спасибо,
отец! Погорячились мы с твоим уходом. Теперь я за тебя в огонь и в во­
ду. Даже против министра пойду. Проси, что хочешь, хоть полную ставку!..
Коромыслов все это слушал и молча принимал как должное.
Второй акт мчался для него на едином дыхании. Труппа потянулась
за старым рубакой, голос которого метался между слабостью и силой, меж
ненавистью и лаской. Коромыслов был уверен, что и зал, как всегда, под­
дался его гипнозу.
Не занятый в очередной картине, Федор Петрович едва успел само­
довольно расслабиться на диване, чтобы отдышаться, как вбежал
Яфаров.
— Беда-то, беда-то! Ох ты, Господи! — Слова лились из него в бес­
порядке. — Ведь в середине еще акта я глядел, все было в ажуре. То есть
выражения, конечно, не угадал, темно, занавешена ложа. А сейчас нету
в ней никого, пустота!
— Может, по нужде прошел?
— А охрана? Охрану-то сняли!
— Без него охрана не уйдет. Уехал. Это бывает. Мало ли какие де­
ла? Может, чепе какое... Ну, войну кто объявил...
— Ох, Федор Петрович, оптимист ты! Или начхать тебе на все, коль
уже на пенсии? А если не понравилось?
— Почему ж «не понравилось»? Скажем, переел чего, желудок схва­
тило или почки... Он ведь постарше меня. Да просто спать захотел!
— Спать? У нас в театре?! Ну, знаешь! — Яфаров причитал, больше
не слушая встречных доводов. — С кем посоветоваться? У кого узнать, по­
чему не досидел? Министру культуры доброхоты утром уже донесут. Ведь
аплодировал сперва... Плакали наши гастроли в ФРГ.

— Да брось ты! Одному царю не понравился другой, только и делов.
Нетто мы непривыкшие? Россия, братец, видывала разных царей. Кто их
знает, что у них на уме, какая вожжа под хвост попала... Плевать!
— Ежели ты такой храбрый, вот и позвони сынку-то Самого. Пом­
нишь, ты с ним когда-то в санатории ЦК водочку кушал? Представь дело
посолиднее, побренчи заслугами театра, объясни: так, мол, и так, как сле­
дует трактовать? Пусть спросит у папаши. Важно, мол, театру для твор­
ческого совершенствования. Да не крути носом! Не мне надо — народу.
Вон Охлопков, когда его назначили замминистра культуры, сказал: «Мне
легко, я на сцене царей играл». И тебе должно быть легко позвонить. Не
откладывай. Попытай счастья, голуба!
Яфаров убежал. Видно, не такие уж у него большие связи наверху,
раз трясется и даже позвонить боится.
Коромыслову в отличие от Охлопкова перевоплощение в цари дава­
лось тяжелым напряжением сил, и его уверенность в себе колебаться не
имела права. Сам ушел, не дождавшись того места, где плакал. Значит,
не в нем, Коромыслове, дело и он не может быть виноват. А в чем же эта
неприятность, постигшая театр? Яфаров прав: попытка — не пытка. Чепу­
ха так чепуха, а если серьезно, узнать, что же именно. Сразу после спек­
такля и позвонить.
Федора Петровича потребовали на выход. Он встал и понес с собой
на сцену внезапно свалившуюся ответственность и даже торжество: дока­
зать Яфарову и его людям, что он, Коромыслов, спаситель театра, который
они губили, использовать внезапно представившийся шанс.
Давно он не волновался перед выходом на сцену. Это была работа.
Но тут, ожесточившись на самого себя, он пребывал в напряжении, кото­
рое никак не мог подавить привычными усилиями тренированной актерской
воли. Вялость разлилась по телу и не проходила.
Поставив декорации восьмой картины, рабочие разбежались за ку­
лисы.
— Подол я вам подшила, Федор Петрович, — прошептала Анфиса, —
не беспокойтесь.
Он не заметил, что она стояла позади него на коленях.
— Я пуговицу потерял, Анфиса, — сказал он ей, ткнув себя пальцем
в грудь.
— У вас выход, — испугалась костюмерша. — Где же такую сейчас
взять? Давайте я пока вам это место через край пришью, чтобы держа­
лось, а после уж переделаю.
Кивнув, он смотрел на желтые и красные софиты, которые зажигались
парами, подсвечивая своды царских хором. Анфиса склонила голову ему
на грудь и зубами перекусила нитку.
— С Богом! — Она оглянулась, не смотрит ли кто, и поспешно его
перекрестила.
Вялость прошла, но не хватало воздуха. К горлу подступил комок
страха. Страх просунул костлявые пальцы под ребра и больно сдавил
сердце.
— Что-то света много, — сказал Коромыслов. — Слепит!
— Не может того быть, Федор Петрович. Это уж как всегда. Софиты
двадцать лет не меняли.
Он отпустил кулису и прошел на сцену, усевшись в резное царское
кресло. Его одежды, хотя и на марле и мех не соболий — синтетика, ме­
шали дышать.
— Занавес! — донеслась до него из репродуктора команда Фалькевича, и сразу загудел мотор.
Из зала хлынула волна воздуха с запахами человеческого пота и ду­
хов. Боль исчезла, а может, он забыл про нее. И вдруг снова сжало. Царь
Федор обтер пот с лица, как того требовала роль, и погрузился в государ­
ственные бумаги. Ирина положила ему на плечо руку:
— «Ты отдохнул бы, Федор...»
Д а в н о привы к К о р о м ы сл о в : е д в а он н ач и н а л р а б о т а т ь , в з а л е у с т а н а в ­
л и в а л а сь т и ш и н а, х о т я он е щ е н е б р о с и л ни р еп л и к и . А п р о и зн о с я м о н о ­
л оги , он у м е л п ол н о ст ь ю в л а д ет ь за л о м . М ог см я ть е г о в к о м о к или р а с ш е ­
в ел и ть о д н и м ж е с т о м , о д н о й и н т о н а ц и ей .

Но тут тишина в зале стояла особая. Никто не кашлянул, не задел о
подлокотник биноклем, будто боль коромысловского сердца передалась
всем и все боялись дохнуть, чтобы у него не кольнуло под лопаткой.
Сидя на троне, он незаметно расслабил тело и чуть прищурил глаза.
Так стало легче говорить. Но уже надо было встать, потому что вошел
Клешнин «от хворого от твоего слуги, от Годунова».
Коромыслов, играя, никогда не думал, что должен сделать в данный
момент. Все свершалось само собой. Режиссерские находки автоматизиро­
вались в нем, исходили от самого его существа, и все бы катилось дальше,
если б не эта боль.
Он старался едва заметно повернуть лицо к залу, оттуда тек воздух,
и ему легче было глотать его. Стало совсем худо, и он вспомнил о нитро­
глицерине. Нюша аккуратно клала ему трубочку во внутренний карман,
на всякий случай специально пришитый к его нижней рубашке, и напоми­
нала, если что, вынуть таблетку и пососать. Чтобы достать нитроглицерин,
нужно расстегнуть тяжелое платье. Он ощупал пуговицы, а той, которую
надо отстегнуть, не нашел. Одну полу к другой Анфиса пришила суровой
ниткой. Федор Петрович попробовал оторвать пришитое, но не хватило
сил. Черт дернул сказать Анфисе про пуговицу.
Между тем он продолжал играть.

2
Коромыслову шел семидесятый год, не так уж много для человека
его комплекции и здоровья.
— Я мужик, меня ничто не берет, — хвастался он и давал потрогать
бицепс.
Сердце стало пошаливать последние года полтора. И почему-то сразу
сильно.
Не ходил он к врачам, не жаловал их с детства. А весной наскоком
устроили в театре профилактический осмотр всех поголовно. Не хотелось
казаться упрямым стариком перед молодыми, и дал он себя щупать. Вра­
чиха из спецполиклиники, помяв ему живот, чуть-чуть послушала сердце,
похлопала по плечу и отошла пошептаться к коллеге. Коромыслов самодо­
вольно усмехнулся. Но они вернулись вдвоем, слушали обе и морщились.
Потом вторая врачиха взяла листок бумажки, написала номер своего ка­
бинета и велела явиться завтра к ней в поликлинику.
— Хоть вы царь,— сказала врачиха,— а сердце у вас, как у овечки.
Манкировать не советую.
Он был абсолютно уверен, что это чепуха. Но электрокардиограммы,
анализы крови, мочи и еще чего-то скоро выросли в толстенную историю
болезни, которую он назвал таинственной комедией из своей жизни, сочи­
ненной врачами. Текст врачи, как известно, в руки пациентам не дают, а
играть эту комедию приходится.
Когда обследования в спецполиклинике кончились, профессор Бродер,
который годился Федору Петровичу в сыновья, встал и поучительно поло­
жил ему руку на плечо.
— Я вас уважаю, не раз видел на сцене, знаю, что театру без вас
будет плохо и вам без театра...
Бродер не договорил и посмотрел в глаза Коромыслову.
Не понял тогда Федор Петрович, в чем дело, или просто не хотел по­
нять и рассказал Бродеру историю, которую ему поведал актер Абдулов.
Тот лежал в одиночестве с приступом грудной жабы. Еле-еле дополз до
телефона и звонит врачу. Врач отвечает, что болен. «Лучше приходите,—
говорит ему Осип,— а то будете отвечать». Врач пришел и упал. Абдулов
притащил его на постель и, слушая его указания, стал давать лекарства.
Привел он врача в чувство, с сердцем у того полегчало, и врач ушел до­
мой. Через несколько дней, когда Абдулов, отлежавшись, выздоровел, он
опять позвонил врачу справиться о здоровье. Ему ответили: «Доктор
умер...»
Бродер выслушал со снисходительной улыбкой.
— Запретить вам не могу, но частые стрессы вам противопоказаны
категорически. Я бы на вашем месте себя пощадил: на сцену раз в неде­

лю, а больше — это риск. Не сокращайте себе жизнь. Катайтесь по сана­
ториям, кроме юга, конечно. Гуляйте по скверику, уезжайте на дачу. За
девушками можно... подглядывать. Иначе — за последствия не отвечаю.
Скрыл бы Коромыслов эту кутерьму от дирекции, да Бродер дорож­
ку перебежал: увидел имя пациента на афише и рассказал Яфарову, с ко­
торым, как оказалось, был знаком семьями. Тот использовал представив­
шийся козырь: в интересах сохранения ‘здоровья Коромыслова сократить
его рабочий репертуар.
Безо всякой ложной скромности Федор Петрович полагал, что театр
с его уходом терял свое величие и компенсировать утрату нечем. Яфаров
считал иначе: прогресс искусства неостановим, и новое должно согласно
диалектике побеждать старое. Практически Яфаров под этим подразуме­
вал выведение на первые роли нужных людей, а заодно избавление от тех
стариков, которые своим занудством и ссылками на классику препятство­
вали принятию новых пьес из министерства культуры.
Трудность оставалась только с «Царем Федором». Отменять постанов­
ку, идущую с 1896 года, не разрешали, и теперь худсовет собрался, что­
бы найти выход, то есть альтернативу Коромыслову. Ввели нового Федо­
ра — Скаковского. К седьмому прогону тот пообтесался, спектакль зако­
вылял и вскоре появился на афишах без Коромыслова, будто его и не бы­
ло никогда. Доживающие до пенсии актеры утешали:
— Ну, чего нам, Федя, нужно? Талант, деньги, слава, ордена, да­
ча — все тебе дадено. Смири гордыню! Собирай теперь спичечные этикет­
ки, как Качалов, или черепаху купи в зоомагазине на Кузнецком и гляди,
как ползает. Да оглянись на свое прошлое существование: отдыхали мы
когда-нибудь? Зациклился ты, Федя, уймись! И паровозу передых нужен.
Не возражал он, только рассматривал советчиков как диковинные экс­
понаты. В чем они хотят его убедить? Черепаха ему не нужна, и он не
паровоз.
Был он гибридом простых и благородных кровей. Отец его, потомст­
венный дворянин, две трети сознательной жизни провел в Италии, а в один
из заездов в златоглавую согрешил с молоденькой прислугой, зачав на­
родного артиста СССР. До революций Коромыслов выпячивал первую
ветвь своих предков, после — вторую.
Желторотым мальчишкой бегал он в этот театр, деньги собирал по
копейке, экономя на гимназических завтраках. В мировую войну Коромыс­
лов остался без отца, а в революцию без матери. Голодал, обивал черный
ход театра, чтобы попасть в него хоть кем-нибудь, лишь бы очутиться за
кулисами. Театральный буфетчик приспособил его гардеробщиком, по­
скольку за право иметь доход от буфета обязан был содержать гардероб
бесплатно.
Повесив все пальто зрителей, Федор надрывал живот над ящиками с
бутылками ситро и шампанского, тащил их на второй этаж, а раздав все
пальто после спектакля, мыл и протирал бокалы. На репетициях он носил
чай в уборные к артистам, и его любили за то, что не отказывался прине­
сти рюмашечку по-тихому и ловко пародировал актеров. В пародии он по­
пался на глаза Мейерхольду, тот сказал о нем Немировичу. Как любил
повторять Федор Петрович, Немирович согласовал вопрос с Данченко и
заметйл:
— Этого страшно выпускать статистом. Уж больно внимание на се­
бя притягивает.
Но с одной репликой, в переднике и при метле, Немирович-Данченко
его на сцену выпустил. С того момента, как вспоминал Коромыслов в
ЦДРИ на своем чествовании по случаю шестидесятилетия, я стал солистом
богемы. От богемы-то одно название, а остальное — пот. В поту и пошла
далее его карьера, а то, что до, кроме и после, было предисловием, при­
мечаниями, комментариями, которые вполне можно выкинуть как несу­
щественные.
Приняв его тело, театр потребовал душу. С детства он был человеком
набожным, но в церковь давно уже ходить остерегался, и Нюша на всякий
случай перевесила Богородицу к себе в комнату. Потом пошло в театре
веяние, что героев Октября должны играть члены партии, и он повесил
на себя этот ярлык, хо^я не очень понимал, зачем он ему. Пьесы казались
ему бесчувственными, м гоЁорил, что играет не роль, а текст. И все же

играл. В этом была даже увлекательность — вытягивать ничтожные харак­
теры за счет своего Божьего дара. Студенты из училища спрашивали:
«А передовицу «Правды» сможете сыграть?» И он отвечал: «Еще как!»
Ему дали звание народного и от имени театра поручили выступить
с благодарностью и хвалой Сталину, организатору и вдохновителю теат­
рального искусства. Он оглаживал своим бархатным голосом гальку пу­
стых и, в сущности, ничтожных слов, написанных специально по этому слу­
чаю, и произвел впечатление. На банкете его подвели к Сталину, и рука
Федора Петровича была им лично пожата. После этого потекли одна за
другой Сталинские премии. Однажды ему сказали, что всех, кто играет с
ним в спектаклях, не сажают благодаря ему. Но это не была ни заслуга,
ни вина Коромыслова — ему просто везло. Уже после смерти Сталина реа­
билитированный Мордвинов, вернувшись из мест отдаленных, сказал Фе­
дору Петровичу, что у них там, в лагерном театре, такие были силы, а
все же отсутствие Коромыслова ощущалось.
В том потоке сиюминутных пьес толстовский «Царь Федор» почемуто оставался, а в пьесе, следовательно, оставался Коромыслов. «Тебя спе­
циально при рождении Федором обозвали, предвидели, — под выпивку гу­
дели приятели. — Только чего рвешь себя на части? Втянулся ведь, ну и
играй спокойно. Ремесло ведь!»
Он чувствовал, что сохраняет себя в этой роли от измельчания. «Царь
Федор» был для него в потоке времени, смешанном с дерьмом, опорой,
связью вех, знаком того, что еще не все затоптано вокруг и в душе его.
Остальное пошло в распыл, а этот старый дуб зеленел.
В театр Коромыслов спешил, будто опаздывал, хотя являлся задолго.
Обратно шел медленно и бесцельно. Он не знал, чего нет в магазинах, как
живут люди, зачем производят детей. Собственный дом был для него ноч­
лежкой, где он имел койку, окруженную дорогой мебелью, которая нуж­
на была только Нюше, чтобы протирать пыль. Сплетни, подсиживания,
призывы и указания сверху он воспринимал как преходящее, суету. Важ­
но только то, что на сцене, тут жизнь. А в остальной, действительной жиз­
ни все есть игра.
Оставшись без «Федора», единственной своей опоры, Коромыслов,
однако, не приостановился, но углублялся в унижение и халтуру, боясь
потерять все. Он согласился играть утренние спектакли для детей.
По воскресеньям зал набивали ребятней всех возрастов. Младшие дохрустывали вафли, принесенные из буфета, отношение к действию выска­
зывали вслух и во время акта ходили по проходам.
— Федя, на кой тебе утренники?
— А для поддержания формы. У меня, братцы, отдача полнее с ут­
ра, когда я еще не устал.
Врал Федор Петрович. Скучно ему было дома, хоть вешайся, а в те­
атре все трудней.
В новой пьесе о рабочем классе «Металлурги» Яфаров дал ему ма­
ленькую роль, полагая, что Коромыслов оскорбится. А тот взял. Конф­
ликт вышел из другого. Яфаров вдувал воздух в мертвые легкие пьесы,
искал оживления. Старый кадровый рабочий должен был, по замыслу
Яфарова, выезжать на сцену на велосипеде.
— Я-то выеду, мне что,— согласился Федор Петрович.— Но зритель
только и будет думать, свалюсь я в оркестровую яму или нет.
— Не учи меня! — огрызнулся Яфаров. — В Большом вон слона вы­
водят на сцену — и то ничего.
— Так то ж Большой, для иностранцев показуха. А здесь кто же те­
бя научит? Металлурки? — Он на ходу переделал слово. — На театре уце­
лели единицы, еще помнящие, что есть искусство. И эти единицы уходят.
Вы наследники, а тайны нашего дела спешите выбросить на помойку. Ну
и куда же вы будете двигаться?
— Г ол уба! — п р и м и р и тел ь н о о т р е а ги р о в а л Я ф а р о в . — Т е а т р м е н я е т ­
ся. П ой м и , т еп ер ь д р у г и е м а сш т а б ы р е ж и с с у р ы . И г р а ет к о л л ек т и в . Н е я
это п р и д у м а л — э п о х а . З в е з д ы т ол ь к о д р о б я т ге н е р а л ь н ы й за м ы с е л . Т ы ,
Ф е д о р П етр ови ч , пр и в сей н а ш ей л ю б в и к т е б е ч е л о в е к п р е д ы д у щ е г о в р е ­
м ен и . Т е б е эт о го у ж е н е п он я ть.

Коромыслов сдался. Махнул рукой и, сославшись на здоровье, ушел
совсем. В «Металлургах» его без особого труда заменили.
За последние месяцы он привык к мысли, что театру он обуза. Хал­
тура, забвение старых заветов проще и потому удобнее. Организация дела
вполне заменила талант. Всю весну он гулял от Мясницких ворот до Ни­
китских и обратно, хотя это было противно и глупо.
— Как здоровье, Федя? — встречал его кто-либо из стариков.
— «Всем ведомо, что я недолговечен; недаром тут, под ложечкой, бо­
лит»,— играл он Федора Иоанновича, но тут же прибавлял: — Да ничего
у меня не болит. Ну их всех! «Я царь или не царь? Царь иль не царь?»
Общупали меня и кляузу сочинили, а я здоровше их всех вместе, как ко­
зел в марте.
Едва потеплело, они с Нюшей уехали на дачу. Он гулял в саду вдво­
ем с котом и с ним беседовал. Кот этот потрясал своей дружбой Федора
Петровича, облегчал переустройство психики. Однажды вечером кот по­
явился на террасе, мяукнув и всем своим видом зовя куда-то хозяина. Хо­
зяин встал, побрел за ним. Кот бежал впереди, показывая дорогу, и при­
вел его к двум кошкам, ожидавшим у калитки. Вот какая это была щедрая
дружба: он привел двух кошек — одну себе, другую Федору Петровичу.
В конце лета кота сбил мотоциклист, и Коромыслов с Нюшей похоронили
его в саду под сливой.
В сентябре прослышалось, что в театральном музее Бахрушина есть
стенд с фотографиями, рассказывающий о творческом пути народного ар­
тиста Коромыслова. Он поехал посмотреть. Молоденькая девушка-экскур­
совод что-то бормотала группе беззаботных школьников, к которой он при­
строился. Когда он после экскурсии назвал себя, девушка испугалась:
— А вы разве живы?
«Да я царь этого театра! — хотел крикнуть он. — Все вымерли. Я по­
следний мамонт...»
Но, конечно, ничего не произнес, понимая эту девушку, которая твер­
до знала, что экспонаты покоятся на стендах, а не приходят на экскурсию
посмотреть на себя.

3
С искаженным от боли лицом Федор Петрович продолжал работать на
сцене. Он вдруг отчетливо ощутил, что потерял контакт с актерами, игра­
ет в неживом театре один. Вокруг по сцене ходят тени. Яфаров искорежил
пьесу новыми вводами, сделал вырезки, и изуродованную пьесу было не
узнать. Он, Коромыслов, один играл в ней всерьез, но силы иссякли. Да
Яфарова за сто верст нельзя к сцене подпускать. Он насильник Мельпоме­
ны, могильщик искусства. Коромыслову с ним не по пути, и зря он нынче
согласился. Потрафил мелкому своему честолюбию, стал ширмой, при­
крыл позор своей широкой спиной.
И мысль, простая, как глоток воды, сейчас, на сцене, вышла на по­
верхность сознания Федора Петровича: он один — театр. Только поэтому
противился он уходу — они не понимали этого, — сопротивлялся не для
себя. Злобы к Яфарову Федор Петрович не имел. У того ведь трое детей,
больная жена, две пожизненных любовницы, одна почка и квартира, толь­
ко что полученная от министерства, которую надо оправдать, а затем полу­
чить казенную дачу. Театр заботил Коромыслова, вызывал тревогу, почти
отчаяние. Театр умирал — Коромыслов спасал театр. Последнее усилие,
чтобы поддержать умирающего. А может, следом за пьесой уже и театр
умер? Я еще кое-как брожу по сцене, а я-то живой ли?..
Действие между тем достигло покоев царицы в царском тереме. Впер­
вые в жизни Коромыслов отделился от роли, играл ее автоматически, а
мыслями, и заботами, и горестью своей был вне и не мог возвратиться.
Сдавливало виски, он то и дело подносил руки к шее, пытаясь оттянуть
воротник, вздохнуть поглубже, но вздохнуть не мог: каждый раз слева чув­
ствовал укол. Он плохо видел вбежавшего Шаховского и никак не мог
ухватить рукой протянутую ему челобитную.
Еще немного — и кончится, кончится, все-таки кончится эта картина.
В следующей меня нет, а после антракт. Там ужо отдышусь. Но картина

никак не кончалась, и он не очень был уверен, действует ли он, произносит
ли^те слова, что надо, или ему только кажется. Яфаров и остальные, они
победили, выбили его из колеи. Он потерял уверенность в правильности ин­
тонации и жеста, которая была ему свойственна всю жизнь. Он поплыл.
Они мертвецы, но ведь и меня умертвили, и я плохо играю. Зритель каш­
ляет все время. Это не от того, что эпидемия гриппа. Это я вял, скучен, ра­
ботаю без огня. Сам пришел в театр в сентиментальном состоянии, попла­
кать, но понял, что не заплачет, и ушел домой, чтобы напиться. Почему мне
так плохо? Это от усталости, от бесполезности борьбы, я... я...
Мысль закрутилась и превратилась в серию искр, взлетевших в высо­
ту сцены и погасших. Ногти впились в ладони. Он заметался, сидя на цар­
ском троне, сник и вдруг ясно понял, что играет собственную смерть.
Такой роли ему раньше не поручали. Он играл свою смерть, и роль
эта неожиданно потребовала от него такой силы, какой он не обладал.
И душа его рванулась, пытаясь преодолеть самое себя. Его рука напряже­
нием всех мускулов судорожно обхватила государственную печать. Язык
облизал горячие и сухие губы, и царь Федор с ненавистью бросил:
— Тебя — мою Ирину — тебя постричь!
— Ведь этого не будет! — бросилась перед ним на колени Ирина, на­
конец дождавшись реплики, с которой он так долго тянул.
— Не будет! Нет! — поднялся во весь рост Федор Иоаннович, произ­
нося фразы, которых мозг уже не понимал. — Не дам тебя в обиду! Пускай
придут! Пусть с пушками придут! Пусть попытаются!
Он сделал несколько хаотических, пьяных шагов навстречу князю
Ивану Петровичу Шуйскому, взмахнул рукой, угрожая проклятьем, и за­
хлебнулся. Боль заволокла сознание и свела тело. Князь Шуйский кач­
нулся и стал падать на Коромыслова. Поняв, что тело не подчиняется боль­
ше ему, Федор Петрович попытался сделать шаг, чтобы уйти со сцены. Еще
один шаг... Кулиса подплыла к нему синим облаком, и он повис на этом
облаке, обняв его, как последнее живое существо, которому он мог отдать
неизрасходованную ласку. Затрещали гнйлые нитки, не выдержав веса тя­
желого тела, потому что кулису Федор Петрович обнимал уже мертвый.
Костюмерша Анфиса, поняв, рванулась к нему, первый раз в жизни
показавшись зрителю. В зале кто-то засмеялся. Анфиса не удержала Фе­
дора Петровича, и он осел на пол.
Занавес быстро закрыли. Немногие зрители успели заметить и сообра­
зить, что произошло, но тревога передалась всему залу. Главного режиссе­
ра немедленно вызвали из кабинета.
— Наверх он позвонил? — спрашивал Яфаров, пробираясь сквозь
плотное кольцо.— Узнал что-нибудь плохое?
Никто не мог ему ответить, только пропустили вперед. Медсестра уже
сложила руки Федора Петровича на груди, медленно опустила ему веки,
придержав их пальцами, и стала разбирать шприц.
Яфаров опустился рядом с ней на колени и сжимал себе виски, будто
сомневался в том, что видит.
— Федор Петрович, — глухо пробормотал он, поправляя мятого син­
тетического соболя на расшитом золотом царском одеянии,— прости меня,
грешного, дорогой ты наш товарищ, прости всех нас. Во, несчастье-то ка­
кое... Вот ведь...
— Чего ж несчастье? Для нашего брата всегда почиталось за счастье
на сцене умереть, — сказал кто-то.
— Да ведь не в таком ответственном спектакле! — Яфаров поднялся с
колен.— А если бы...
Он не договорил, но все поняли. Яфаров подумал, что Сам, может, и
вправду семи пядей во лбу: предчувствовал и потому отбыл раньше.
— Где «скорая»? Вызвали? — Чтобы прийти в себя, режиссер при­
нялся за распоряжения.
— «Скорая» прибудет вот-вот.
— Родным сообщили?
— Какая у него родня! Домработница... Чего ей сюда ехать, когда его
в морг...
— Кто залу объявит? — спросил Фалькевич.
— Я, кто же еще? — с остервенением ответил Яфаров, отряхивая ко­
лени.

Фалькевич подбежал к микрофону, скомандовал:
— Свет белый с двух сторон на занавес! Рампу не надо.
После краткого сосредоточения Яфаров отогнул занавес и вышел под
свет. В зале установилась уважительная тишина. Медленно подбирая сло­
ва, Яфаров объявил, что ввиду внезапного заболевания актера админист­
рация театра просит извинения за спектакль, не доведенный до конца. Он
не знал, можно ли без согласования с руководством сказать о смерти, и не
назвал также имени актера.
Однако билетерши уже успели по своим каналам узнать, в чем дело, и
сообщили тайну своим зрителям, которых они пропустили за наличные,
скромную прибавку к мизерной зарплате, а те передали новость соседям.
К моменту выхода главного режиссера перед занавесом часть зала правду
знала, другие догадывались, и зал гудел ульем. Но, поскольку правда эта
была неофициальной, к сокрытию ее главным режиссером все отнеслись с
пониманием.
Выходя из театра, зрители в нерешительности останавливались. У те­
атрального подъезда, запрудив улицу, образовалась толпа.
— Там есть смерть Шуйского, есть смерть Дмитрия,— рассуждал фи­
лологического вида юноша в кругу симпатичных подружек. — Черт его
знает, может, Федор тоже должен был умереть? Поднимите руки, кто в
школе историю проходил?
Театралы, тихонечко переговариваясь, пробирались поближе к слу­
жебному входу, ждали. Молодые люди подсаживали подруг на сваленные
штабелями декорации. Потом все зашевелились, задвигались, стали давить
друг на друга. Из ворот выехала «скорая помощь». Она притормозила, за­
мигала фарами, тронулась, опять замигала.
— В реанимацию, — сказал голос в толпе.
— Поздно в реанимацию, умер...
— Почему — умер? — спросили с разных сторон.
— Если бы не умер, «скорая» сирену бы включила. А теперь ему спе­
шить некуда.
— Не знаете, а говорите! Яфаров объявил, что заболел. Значит, при­
ступ. Сейчас таких подымают.
— Подымают и в гроб кладут.
Это уже оказался чужой гражданин, неизвестно почему проникший в
толпу людей, причастных к театру. О ком идет речь, он не знал, но, дыша
водочкой, свое мнение изложил:
— Ждите, подымут! У меня тетка два месяца лежала. Сказали: пус­
кай гуляет. Она встала — и с копыт долой.
У случайного гражданина нашлись единомышленники.
— Сейчас, говорят, или инфаркт, или рак — только и выбирай.
— Врут все! Помереть от чего хошь можно: и от гриппа, и от бутылки.
— Народ мудер, все-то он знает,— пробурчал старичок в обтертом
пальто.
— Ах, Наташа! Смерть царей в России — самое любимое зрелище,—
говорил, выбираясь из толпы и таща за руку свою полную подругу, седой
интеллигентный человек без шапки. — Тут нашему народу и хлеба не надо.
Посмотрели, разошлись и счастливы. Пойдем, Наташенька!
— Разговорились! Дайте «скорой»-то проехать. Все-таки артист!
— А что артист? Ему что царя, что Ивана-дурака играть. Профессия.
— Так-то оно так, а все же, видно, нервное дело — играть царей, раз
при исполнении сгорел.
— Не слушай их, Наташа! Пошли спать...
«Скорая» выбралась, наконец, на улицу и тихо, не включая сирены,
покатила мимо театра. Три с половиной столетия спустя по Москве вторич­
но везли в последний путь царя Федора Иоанновича. Однако на этот раз
царь был в гриме.

#

10. «Октябрь» № 12

Ал е ксе й ПУРИН

исьма

вслепую
г

За окном гостиницы дивный вид —
виадук, изгибы реки,
купола, купальни... Слепит, юлит,
золотые лижет пески —
не унять теченья. И весь отлит
Ярославль из стылой тоски.
Погляди: остался один каркас —
и волну не бросит к волне...
Торопись, троллейбус! спеши, баркас! —
все равно вам не слиться, не
совместиться... Так разметало нас
по стране... увы, по стране.
Я сюда счастливый купить билет
опоздал — и клетка пуста.
Улетела пташка. Не виден след
на слепой белизне листа.
Как совпасть с тобой, как найти ответ —
я не знаю... Спрыгнуть с моста?

2

Ах, иметь, иметь эти мед и медь —
обладать ими, овладевать
и владеть!.. Похожа любовь, заметь,
на диктант — сметенье куда девать?
Гнать — держать, обидеть — терпеть, смотреть...
В паутину смертную звать...
Рисовал учебничек — гон, узда,
задыханье, пар от коней,
цокот, ропот, ветер и пот... Ну да! —
улизнувший Улисс, Эней,
аргонавты — жаркая шерсть, звезда —
золотая, спящая в ней...
И стихи, я знаю,— звезде, езде,
корабельной качке сродни:
неизвестно где — в небесах, в воде —
ледяные скользят огни,
проплывает облако... Всё — везде.
Сердце просит сердце: садни!

Пароходик праздный бежал, речной
катерок — баюкал, качал
на волне... Ах, волжский простор ночной,
монастырь, скрипучий причал...
Боже мой, какое Ничто со мной —
пустота, молчанье Начал!
Золотое, да только не то, Кольцо...
И руно не то... Так к чему ж
на летящей палубе пить винцо
и нести легчайшую чушь,
сознавая, что выдает лицо
всю твою сердечную сушь?
Лепетал столичный дичок-бычок
про журнал... Но вроде зеркал
отразили чьи-то зрачки — молчок! —
вдруг твой тайный, тусклый накал:
тот же беглый ужас, немой щелчок —
волчий страх, овечий оскал...
От Тоски великой не спрячешь глаз:
сто обличий милых у ней,
пятьдесят двуполых прекрасных рас —
ближних, дальних... Плыви, Эней,
чуть не плача. Запад уже погас,
а восток — и того черней.

4
А потом прогуливались оне
у гостиницы, на берегу...
Эти губы свежие... Что же мне
тут сказать — «ах, знаю... угу»? —
Грядка жмется к грядке, стерня — к стерне,
и у ветки ветка в долгу?
Тот, Сафо спроси, богоравен, кто
замирает подле того,
кто пугливо думает: нет, не то...
Пожалеем вместе его!
И себя. И всех... Никогда, никто
не поймет. Никто — никого.
Лучше шумной шайкой шататься, да! —
заслоняя мрак ерундой...
От себя речная бежит вода,
становясь речною водой.
Нет у Волги с Которослью стыда...
Хорошо быть водой, звездой.

5
И слова бесплотные «ай лав ю»,
пьяный шепот жаркий — ах, все игра!
Или мы с тобою уже в раю —
невесомей пуха, вольней пера?..
С кем ты пьешь в чуть слышном, чужом краю,
недоступном оку? И кто твою
наготу баюкает до утра?

Кто уста целует твои? Ладонь
чья течет от шеи к бедру?..
Да, ревную. Да, я умру — лишь тронь.
А не тронешь — тоже умру.
Словно в коже влажный разлит огонь,
на аркане тянут к костру.
6

Ничего на свете нет — моего,
твоего. Ночные тела
и дневные жесты — лишь тень Того,
Кто давным-давно удила
отпустил, в Эдеме еще... И все Ж
неизбежен тщетный испуг?
Так листва, дрожа, шелестит: «Не трожь!» —
и бежит из тысячи рук...
Разве худо птичке в стальной сети,
жеребцу — в упряжке? А нам — вдвоем?
В зо л о т о е ц а р ст в о м е н я вп усти
Д иотим ины х идиом .

7
Сколько раз я видел тебя — три раза?..
Словно две случайно слились
клетки («Смерть сладка»,— не пустая фраза!) —
и растет нежданная жизнь.
Слыша голос твой, я схожу с ума: ты
дышишь в ухо, кажется — вот...
Целый год несет надо мной стигматы —
всё, что есть у нас, — небосвод.
Я как будто умер тогда, в апреле,—
и воскрес... В бесстыжую речь
то, что сам понимаю едва я, елееле, разве можно облечь?
Ты приедешь? Щелкнет замок в прихожей?..
На вопрос — нелепый, немой —
только жаркой можно ответить кожей —
розоватой, как снег зимой.

8
Что чуткая прелесть ланья —
пугливой души тюрьма?..
От жалости и желанья
вот-вот я сойду с ума.
Мне хочется сделать больно
тебе — изнежить, убить, —
звонче, чем мяч волейбольный,
потно тебя любить...
Следить, как ты — умирая
с полураскрытым ртом —
ломишься в двери рая...
как воскресаешь потом.
1993 — 1994

Ф

Публицистика

и очерки

В о сп о м и н а н и я
о б А. Д. С а х а р о в е
Пять лет назад не стало А ндрея Дмитриевича...
П редлагаем ы е вниманию читателей «Октября» воспоминания об А. Д. Саха­
рове принадлежат трем непосредственным участникам атомного (и «водородного»)
проекта Советского Союза. Статьи эти были написаны в 1991 го ду для сборника
«АДС глазам и ф изиков. Воспоминания об А н дрее Дмитриевиче С ахарове», подго­
товленного в Ф изическом институте им. П. Н. Л ебедева и уже изданного за р уб е­
жом в английском переводе. Хочется верить, что со временем эта к н и га, вклю чаю ­
щая статьи 68 авторов, выйдет и в России.
Несмотря на то, что в последние годы в печати появилось немало материалов
как об А . Д. Сахарове, так и о советской атомной програм ме, п убли куем ы е ниже
статьи не только не утратили новизны , но, напротив, позволяют увидеть жизнь
специальной группы уч ен ы х в закрытом городе А рзам ас-16 в новом, неожи­
данном ракурсе. Существует расхож ее мнение, особенно охотно повторяемое
некоторыми писателями и журналистами, что в услови ях тотальной слежки и сек­
ретности нравственная, п си хологи ческая атмосфера изолированного от внеш него
мира сообщества была еще хуж е, чем на Больш ой земле. Воспоминания В. Б. Адамского и Л. В. Альтш улера — лю дей, бли зки х к А . Д. С ахарову по возрасту, свиде­
тельствуют об обратном: сверхважность вы полняемой государственной задачи по­
рождала определенны й «иммунитет», ученым-атомщикам прощ алось то, что не
м огло проститься други м . А достаточно свободные политические ди скуссии в тео­
ретических секторах ВНИИЭФ (Всесою зный НИИ экспериментальной ф изики) в ка­
кой-то м ере явились той почвой, на которой произросло «вольном ы слие» С ахарова.
И даже в самые тяжелые годы идеологический пресс в закрытом городе ощ ущ ался
слабее. П равда, в значительной м ере так было благодаря личной твердой позиции
И. В. Курчатова и др у ги х н ауч н ы х руководителей проекта. Об этом пишет А . Д.
Сахаров в своих воспоминаниях» *. Следует, однако, учесть, что А н дрей Дмитрие­
вич писал эти воспом инания в начале 80-х, в ссы лке и, очевидно, не обо всем мог
тогда говорить прямым текстом.
Воспоминания Ю. Н. Смирнова — это взгл я д на А . Д. С ахарова и на «объект»
человека следую щ его поколения, м олодого специалиста, после окончания Л енин­
градского университета распределенного в ВНИИЭФ, в сектор А. Д. Сахарова.
Вскоре А. Д. вклю чи л его в гр у п п у разработчиков сверхбомбы, крупнейш его в ис­
тории термоядерного заряда, взорванного над Новой Зем лей 30 октября 1961 года.
Об этом уникальном испытании, бывшем одной из важ нейших силовы х демонстра­
ций эпохи Н. С. Х р ущ ева , Ю. Н. Смирнов рассказывает, так сказать, «изнутри»,
с точки зрения разработчиков.
Н есколько слов об авторах статей.
ВИКТОР БОРИСОВИЧ АДАМ СКИ Й , 1923 г. р„ участник Великой Отечествен­
ной войны. П осле окончания в 1950 году ф изического факультета М осковского ун и ­
верситета распределен на «объект», где, во згл а вл яя одно из подразделений, работает
до сих пор. К ак и А . Д. Сахаров, участвовал в создании водородной бомбы. В главе
16 «Воспоминаний» А . Д. С ахаров пишет: «Летом 1962 года сотрудник теоретиче­
ского отдела Виктор Б орисович А дам ский напомнил мне о предлож ении Э й зенхау­
эра и вы сказал м ысль, что сейчас, возможно, подходящ ее время, чтобы вновь под­
нять эту идею. Его слова произвели на меня очень большое впечатление, и я р е ­
шил тут же поехать к С лавском у». Р ечь идет об идее заклю чен и я частичного сог­
лаш ения о прекращ ении ядерны х испытаний, с исклю чением из него спорного воп­
роса о подзем ны х испытаниях. К а к известно, результатом этих усилий было за к ­
лю чение в 1963 году Договора о запрете испытаний в трех средах. Так что в опре­
деленном смысле В. Б. А дам ский «ответственен» за то, что более 30 лет назад был
остановлен безум ны й процесс радиоактивного зараж ения нашей планеты.
ЛЕВ ВЛАДИМИРОВИЧ АЛЬТШ УЛЕР, 1913 г. р., участник Великой Отече­
ственной войны, на «объекте» с 1947-го по 1969 год, один из создателей советского
* А н д р ей С ахаров. В оспом ин ан ия. Знам я, 1990, №№ 11 — 12, 1991,

1 —3.

атомного оружия. В 1991 году удостоен почетной премии А м ериканского ф изическо­
го общества «за пионерские исследования в области физики вы соких давлений». В на­
стоящее врем я главны й научны й сотрудник Института вы соких температур РАН .
ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ СМИРНОВ, 1937 г. р., сотрудник ВНИИЭД с 1960-го
по 1963 год, позже участвовал в работах по государственной программа применения
подземных ядерны х взры вов в м ирны х ц елях, сейчас ведущ ий научны й сотрудник
Российского научного центра «Курчатовский институт». Ю. Н. Смирнов — соавтор
совместно с академ иком Ю. Б. Харитоном ряда известных публикаций по истории
отечественного атомного проекта (см. «Энергия», 1993, № 9; «Н аука и жизнь»,
1993, М 12; «Известия», 21 ию ля 1994 г.); 31 августа с. г. «Известия» оп убли кова­
ли его беседу с Эдвардом Теллером, впервы е без идеологических штампов прош ло­
го представившую российским читателям «отца» ам ериканской водородной бомбы.
Б. Л. АЛЬТШ УЛЕР, кандидат физ -мат. н аук,
старший научны й сотрудник Ф изического инсти­
тута им. П. Н. Л ебедева РАН , член редколлегии
сборника «А Д С глазами ф изиков. Воспоминания
об А ндрее Дмитриевиче С ахарове».

В. Б. А Д А М С К И Й
СТАНО ВЛЕН ИЕ Г Р А Ж Д А Н И Н А

А. И. Солженицын в книге «Бодался
теленок с дубом» пишет: «Чудом было
появление А.Д.С. в сонмище продажной
беспринципной интеллигенции». Неясно,
кого имел в виду Александр Исаевич под
«сонмищем продажной беспринципной
интеллигенции». Всю ли научно-техниче­
скую интеллигенцию или только ученыхатомщиков, в «сонме» которых находил­
ся Андрей Дмитриевич Сахаров до 1968
года. Субъективно мне кажется, что в
этом тексте подразумевается именно про­
фессиональная корпорация ученых, зани­
мавшихся разработкой атомного оружия.
И вот произошло чудо: не из какой-либо,
а именно из этой среды вышел самый вы­
дающийся правозащитник, первый граж­
данин Советского Союза, удостоенный
Нобелевской премии мира. А может быть,
это не чудо. Я думаю, совсем не случай­
но было появление такого человека, как
Сахаров, среди разработчиков атомного
оружия. Произошло, как мне кажется,
счастливое сочетание внутренних качеств,
психологических и интеллектуальных,
присущих Андрею Дмитриевичу, с усло­
виями, сложившимися в коллективе, в
котором он работал, и теми преимущест­
вами, которые возникали как следствие
успешной работы по важнейшей, как
тогда представлялось, государственной
проблеме.
Прежде всего хочу напомнить особое
положение физики как науки в нашем по­
слевоенном обществе. Это была, пожалуй,
единственная наука, которая избежала
идеологического вмешательства со сторо­
ны партийно-государственной системы.
Гуманитарные науки уже давно закосте­
нели под властью схем и догм, и ни о ка­
ком самостоятельном направлении, не
контролируемом партийными идеологами,
в этой сфере не могло быть и речи. В ес­
тественных науках положение было не
столь безнадежное: все-таки существовал

некоторый объективный научный базис,
который труднее было сломить, чем само­
стоятельные направления в гуманитарных
науках. Наиболее сильный удар был на­
несен биологии — всем известный раз­
гром генетики и установление монополии
так называемого мичуринского направле­
ния. Но наступление велось не только
против биологии. Подверглось разгрому
одно из направлений органической химии.
Объявлена была буржуазной лженаукой
кибернетика, что послужило одной из
причин нашего катастрофического, мож­
но сказать, навечного отставания в вычис­
лительной технике. Не избежала нападок
и современная физика. Так, в заключи­
тельной речи на философской дискуссии
1947 года А. А. Жданов высказался в
том смысле, что у некоторых физиков
«электрон — не то волна, не то частица,
не то еще какая-то чертовщина». В 1950
году в одной из центральных газет по­
явилась статья «Против реакционного
эйнштейнианства в физике». Но была
нужна атомная бомба, которую, как по­
нимали руководители страны, без физи­
ков высокого класса сделать невозможмо. Поэтому физику не тронули, хотя по­
пытки организовать дискуссии против фи­
зики в учебных заведениях были. Можно
сказать, что физика и физики прошли
через эти тяжелые времена почти без
потерь. Более того, и авторитет, и пре­
стиж физиков в результате успешного
выполнения обязательств по укреплению
обороны выросли. Крупные физики чув­
ствовали к себе уважительное отношение
властей. Эта ситуация лучше всего оха­
рактеризована в стихотворении поэта
Бориса Слуцкого, от которого пошло
знаменитое противопоставление «физи­
ки — лирики»:
Что-то ф и зи к и в п очете,
Что-то лири ки в за г о н е.
Дело не в п ростом п р о сч ет е,
Д ело в м и ровом зак он е.
Значит, что-то н е раскры ли
То, что сл ед ов ал о нам бы,

Значит, сл абен ь к и е кры лья —
Наши сл а д ен ь к и е ямбы .

Сознавая свой авторитет в научных и
правительственных кругах, крупные фи­
зики чувствовали ответственность за
судьбу в СССР естественных наук вооб­
ще, а не только физики и в первую оче­
редь биологии как наиболее перспектив­
ной, а также кибернетики и связанной с
ней вычислительной техники. Необходи­
мость в вычислительной технике стреми­
тельно возрастала по мере дальнейшей
работы над атомным и водородным ору­
жием. Институты, занимавшиеся этой
проблемой, становились самыми крупны­
ми заказчиками вычислительной техники
и в качестве таковых стимулировали ее
развитие в СССР, приостановив уже на
ранней стадии преследование кибернети­
ки. Что касается биологии, то долг физи­
ков, как об этом не раз высказывался
Игорь Евгеньевич Тамм,—перенять эста­
фету знания молекулярной генетики и до­
нести ее до тех времен, когда можно бу­
дет восстанавливать биологию. И сами
биологи считали, что сохранить биологию
можно только под покровительством фи­
зиков. И действительно, кое-что все-таки
удалось сделать. На Урале работала ла­
боратория радиационной биологии с уча­
стием Н. В. Тимофеева-Ресовского. В Мо­
скве при Институте атомной энергии
И. В. Курчатов создал генетическую ла­
бораторию. Но восстановить курс генети­
ки в вузах не получалось. Тут позиции
Лысенко были непробиваемы. Одним из
авторитетных физиков, чувствовавших
ответственность за судьбы науки в
СССР, был Андрей Дмитриевич Сахаров.
Особенностью его мышления как фи­
зика была безошибочная физическая ин­
туиция. Он удивительным образом умел
наглядно представить сложное физиче­
ское явление. И дальнейшее изучение
этого явления, так сказать, по всем пра­
вилам, т. е. с применением соответствую­
щих экспериментальных и вычислитель­
ных приемов, подтверждало его первона­
чальные представления. С появлением
вычислительной техники, удельный вес
которой в теоретическом конструирова­
нии ядерного и термоядерного оружия
постоянно возрастал, Андрей Дмитриевич
использовал эту технику для постановки
и решения принципиальных задач, после
чего следовала серия вариаций и уточне­
ний, выполнявшихся в коллективе теоре­
тических отделов. Думаю, что благодаря
этим качествам Андрею Дмитриевичу
удалось сделать решающий вклад в раз­
работку советского термоядерного ору­
жия. По мере расширения вклада в эту
работу возрастал его авторитет как сре­
ди специалистов, так и среди руководст­
ва, причем самого высокого уровня. Этот
авторитет подкреплялся и рядом фор­
мальных актов, имеющих в нашей стра­
не существенное значение. Таких, как
избрание действительным членом Акаде­
мии наук (1953 г.), присвоение (трижды)
звания Героя Социалистического Труда,
лауреата Ленинской премии, а также ис­

полнением должностных обязанностей, в
силу которых были неизбежны контакты
с руководством Министерства среднего
машиностроения и Министерства оборо­
ны, ответственных за программу ядерно­
го вооружения, и в отдельных случаях —
с высшими руководителями государства.
На постоянную работу в институт, за­
нимавшийся разработкой ядерного ору­
жия, Андрей Дмитриевич прибыл из Мо­
сквы в марте 1950 года в составе теоре­
тической группы, возглавлявшейся все­
мирно известным физиком-теоретиком
Игорем Евгеньевичем Таммом. Прибыл с
определенным «приданым» — с идеей по
созданию нового вида ядерного оружия,
проработка которой достигла уровня,
близкого к реализации, поэтому требова­
ла участия автора в дальнейших работах,
проводившихся в институте.
В институте уже около двух лет суще­
ствовал теоретический отдел, руководи­
мый Я. Б. Зельдовичем. С приездом
И. Е. Тамма и А. Д. Сахарова был создан
еще один теоретический отдел, началь­
ником которого был назначен И. Е. Тамм.
А после его отъезда в 1954 году офици­
альным
начальником отдела
стал
А. Д. Сахаров. В 1955 году Сахаров и
Зельдович были назначены заместителя­
ми научного руководителя института
Ю. Б. Харитона. Кроме того, научный
руководитель и его заместители были
членами научно-технического совета Ми­
нистерства среднего машиностроения,
бессменным председателем которого был
И. В. Курчатов. Все эти перечисления
должностей и званий — иллюстрация то­
го, что физики, возглавлявшие разработ­
ку ядерного оружия: И. В. Курчатов,
Ю. Б. Харитон, Я. Б. Зельдович,
А. Д. Сахаров,— находились на особом
положении в стране (трижды Героями Со­
циалистического Труда, кроме них, в
стране были всего несколько человек).
Их работа над оружием признавалась
правительством чрезвычайно важной, за­
слуги оценивались высоко. Они могли в
случае необходимости «выходить» на чле­
нов правительства в Политбюро. Это об­
стоятельство создавало определенные воз­
можности
добиваться
ограниченных
положительных решений также в вопро­
сах, лишь косвенно связанных с выпол­
няемой государственной задачей. Как уже
упоминалось, убедив руководство в абсо­
лютной необходимости для разработки
ядерного оружия высокопроизводитель­
ной вычислительной техники, авторитет­
ные физики-ядерщики поддержали кибер­
нетику, защитив ее от идеологического
прессинга, не говоря уже о самой физи­
ке. Удавалось иногда отстоять того или
иного научного сотрудника, допустившего
неосторожные высказывания или неугод­
ного отделу кадров «дефектами» своей
анкеты. Отдельные удачные акции тако­
го рода создавали, пожалуй, преувеличен­
ные представления о возможностях физиков-ядерщиков и их близости к «началь­
ству».
Близость к «начальству» имела еще
один аспект. Она позволяла рассмотреть

вблизи самые высшие эшелоны сложив­
шейся у нас власти и составить о них
свое представление. Важно, что это было
представление не тех людей, которые при­
надлежат той же системе, но располага­
ются на одну или две ступеньки ниже и
придерживаются тех же социальных ори­
ентиров и приоритетов, а совсем дру­
гих — более высокой культуры, находя­
щихся не внутри, а вне этой системы и
состоящих с этой системой как бы в до­
говорных отношениях: мы, специалисты,
работаем над ядерным оружием, так как
считаем эту работу для страны необходи­
мой, а вы, руководители, обеспечиваете
ее материально. Это, конечно, упрощен­
ная, если не сказать, утрированная, схехма взаимоотношений научного руковод­
ства атомной проблемой в СССР, с верх­
ними эшелонами власти. Да и не ко всем
из научного руководства можно приме­
нить эту схему. Наиболее близок к такой
схеме отношений был И. Е. Тамм, чело­
век резкий, импульсивный, нетерпимый
ко всякой фальши и неспособный к како­
му-либо конформизму, оказавший, как
мне представляется, большое влияние
как учитель и гражданин на Андрея
Дмитриевича в начале его пути. Другие
авторитетные физики чувствовали себя
значительно менее отчужденными от си­
стемы власти.
Проблема доверия и взаимопонимания
между учеными и властью существует,
но очень редко проявляется остро и
влияет на принятие государственных
решений. Пожалуй, единственным пригдером такого влияния была ситуация с
разработкой атомного оружия в США и
Германии. Своеобразие ситуации состоя­
ло в том, что из-за необычности и новиз­
ны проблемы от ученых фактически за­
висело не только решение вопроса о тех­
нической возможности создания бомбы,
но и самой целесообразности направле­
ния усилий на ее реальное изготовление,
т. е. вопроса, находящегося в компетен­
ции правительств. Острота возникла изза того, что не было априорной уверен­
ности в возможности создания атомной
бомбы, и для того только, чтобы выяс­
нить эту возможность, необходимо было
пройти промежуточный этап — сделать
устройство (атомный реактор), в котором
осуществлялась бы не взрывная, а
управляемая цепная реакция. Ни одна
страна, создавшая свое атомное оружие,
не миновала этого, но, чтобы провести
этот этап, требовались огромные затра­
ты, не идущие ни в какое сравнение с
прежними расходами на научные иссле­
дования. Об этом нужно было четко и яс­
но сказать своему правительству, преду­
предив его, что затраты могут оказаться
напрасными,— атомная бомба может не
получиться. И вот тут-то и проявилось
различие во взаимоотношениях амери­
канских и немецких ученых со своими
правительствами, определившее в конеч­
ном счете успех в однохМ случае и безре­
зультатность в другом. Американские
ученые-ядерщики, среди которых едва
ли не большинство составляли эмигран­

ты из Европы, обратились напрямую к
президенту страны и изложили эту не­
простую ситуацию. Особенную актив­
ность проявляли ученые-эмигранты, так
как опасались, что в Германии ведутся
интенсивные работы над атомной бом­
бой, и считали, что единственная воз­
можность предотвратить ее использова­
ние Гитлером,— это приложить усилия
и опередить Германию. После проволо­
чек, неизбежных даже в демократическом
обществе, в США было принято решение
придать исследованиям тот размах, ко­
торый требуется логикой разработок неза­
висимо от уверенности в конечном ре­
зультате.
Среди немецких ученых доминировало
чувство неуверенности, что эту работу
можно завершить в обозримые сроки.
В научных исследованиях, носящих пио­
нерский характер, не бывает гарантиро­
ванного результата. Это обстоятельство
затрудняет положение властей, от кото­
рых зависит материальная поддержка
исследовательских работ широкого мас­
штаба. Для принятия правильных реше­
ний необходим определенный уровень до­
верия и взаимного понимания между го­
сударственным руководством и учеными.
А этого в Германии не было. Недоверие
со стороны ученых принимало различ­
ные формы. Одни не хотели лично со­
действовать передаче в руки фашистско­
го правительства атомного оружия, дру­
гие работали по программе немецкого
«уранового» проекта, но задумывались
над моральным аспектом этой проблемы
в конкретной политической ситуации то­
го времени. Были и такие, которые ра­
ботали с полной отдачей, не мучаясь
моральными проблемами. Правительство
также не доверяло ученым, в особенно­
сти физикам. В отличие от специалистов
в технических науках физики больше
чувствовали себя членами единой семьи
ученых, некоего международного ордена
хорошо понимающих друг друга людей,
постоянно встречающихся, обсуждающих
им одним доступные глубокие научные
проблемы. Фашистские власти чувство­
вали, что немецкие физики не восприня­
ли господствующую в стране идеологию,
поэтому не может быть доверия к ним.
Весь этот комплекс взаимоотношений
привел к тому, что участники проекта
не решились поставить ни перед собой,
ни перед правительством задачу созда­
ния атомного оружия как первоочеред­
ную и не запросили средств, необходи­
мых хотя бы для строительства атомно­
го реактора.
Следует отметить, что сомнения и раз­
думья о моральной стороне проблемы
были нетипичны для немецких ученых в
годы войны. Подавляющее большинство
их безоговорочно поставили свои знания
на службу германской военной машине.
Ученые, занимавшиеся другой серьезной
проблемой, конструированием ракет, не
испытывали никаких сомнений и доби­
лись значительных успехов.
У нас ситуация была значительно про­
ще. Во-первых, в августе 1945 года воз­

можность создания атомной бомбы и да­
же факт ее изготовления и применения
стали общеизвестны. А о том, что в
США ведется работа над атомной бом­
бой, определенному кругу руководите­
лей, и в том числе ученым, было извест­
но раньше. Во-вторых, у всех ученых
было убеждение, да оно и сейчас пред­
ставляется правильным для того време­
ни, что государству необходимо обладать
атомным оружием, нельзя допускать мо­
нополии на это оружие одной страны,
США, считавшейся главным противни­
ком в ходе холодной войны. К сознанию
выполнения важнейшего патриотического
долга добавлялись чисто профессиональ­
ное удовлетворение и гордость от работы
над великолепной физической — и не
только физической — задачей. Поэтому
работа шла с энтузиазмом, без счета
времени, с самоотверженной отдачей.
Таков был темп работы в теоретических
отделах и до приезда А. Д. Сахарова,
когда работали над атомной бомбой, и
позже, когда работали над различными
вариантами водородной бомбы. Таким
образом, вопрос о доверии между уче­
ными и властью не стоял, если не счи­
тать традиционного недоверия властей к
своим гражданам, что выражалось в де­
тальном анкетировании, проверках и от­
казе в приеме на работу в случае «де­
фектов» в анкете. Такого рода отбор
касался больше молодых специалистов и
был более щадящим к тем, кто уже имел
достаточно солидное положение в науч­
ном мире еще до переключения на новую
тематику. Впрочем, для большинства из
них в научном плане это было, по суще­
ству, продолжением прежних работ.
Как и для зарубежных физиков, для
наших физиков-теоретиков старшего по­
коления, приехавших на работу в наш
институт или работавших в нем со вре­
мени его основания, было характерно
естественнонаучное и одновременно гу­
манитарное мышление в отличие от спе­
циалистов более технических направле­
ний, склонных к чисто техническому
прагматизму. В какой-то, может быть,
малой степени и они были частью когдато существовавшего, а к тому времени
уже разорванного единения физиков, за­
кладывавших фундамент современной
физической науки. Это относится, пожа­
луй, не только к тем ученым, которые
некоторое время, как И. Е. Тамм и
Ю. Б. Харитон, учились и работали до
войны за рубежом. Flo все это не пре­
пятствовало деловому сотрудничеству и
доверию между учеными и «начальст­
вом», хотя можно сказать, что они при­
надлежали к различным субкультурам.
Впоследствии ряды «начальства» мини­
стерского уровня стали пополняться из
среды научных работников, но за счет
тех, кто был близок «начальству» по
духу.
В работе над атомной и водородной
бомбами в составе теоретических отде­
лов Зельдовича и Тамма участвовали
молодые физики, направленные в инсти­

тут по распределению после окончания
Московского, Ленинградского и Харьков­
ского университетов и МИФИ или про­
работавшие один-два года в Москве и
приехавшие в институт вместе со свои­
ми научными руководителями. Между
«старшими» и «младшими» была опре­
деленная служебная дистанция. Она со­
здавалась в основном из-за того, что
«старшие» имели доступ ко всем произ­
водственным секретам, а «младшие»
только к тем, которыми занимались не­
посредственно. Это приводило к некото­
рой скованности в отношениях. Но после
смерти Сталина и устранения Берии эти
преграды перестали существовать. Пока
теоретический коллектив был неболь­
шим, общение между сотрудниками на
работе и в нерабочее время, по горизон­
тали и по вертикали было достаточно
тесным. В дальнейшем, по мере разра­
стания коллектива, прихода молодых
специалистов, формировавших новые го­
ризонтальные слои, и внедрения более
явной иерархической структуры общение
по вертикали уменьшилось. Андрей
Дмитриевич был самым молодым из стар­
шего научного руководства, хотя имел
скромный научный ранг — кандидат фи­
зико-математических наук. В 1953 году
он сразу шагнул через три ступени и стал
академиком (такого, по-видимому, ни до,
ни после у нас не бывало). С ним у нас,
физиков младшего поколения, были чи­
сто товарищеские отношения, сопровож­
даемые все-таки известной почтительно­
стью, связанной скорее не со служебным
положением, а с научным авторитетом
как в производственных делах, так и в
сфере открытой науки.
Итак, в институте существовал твор­
ческий коллектив ученых, человек два­
дцать пять — тридцать, с увлечением ра­
ботающий над прикладной научной
проблемой огромной государственной
важности и очень интересной и престиж­
ной с профессиональной точки зрения.
Коллектив работает, не раздираемый
внутренними противоречиями. Все уча­
стники коллектива — физики-теоретики
различного возраста, различного темпе­
рамента, различного интереса к окружа­
ющему миру — живут в изолированном
городке и поэтому общаются в основном
между собой и не только на работе.
Университетское образование да и сама
университетская среда способствовали
зарождению интереса к процессам в нау­
ке и обществе, стремлению не ограничи­
ваться рамками своей специальности.
Поэтому среди молодых специалистов
были и такие, которые живо интересо­
вались тем, что называется «полити­
кой». Это было тем более интересно,
что можно было в неформальной обста­
новке услышать мнение по тому или
иному политическому вопросу Игоря
Евгеньевича Тамма, который был уже в
то время известен как «живой классик»
теоретической физики и в другой ситуа­
ции был бы недоступен для вчерашнего
студента. Очень интересным было об-

щение с начальником лаборатории в от­
деле Зельдовича профессором Давидом
Альбертовичем Франк-Каменецким, че­
ловеком высокой культуры и разносто­
ронних гуманитарных знаний. Надо ска­
зать еще об одном сотруднике, сущест­
венно влиявшем на возбуждение интере­
са и понимание всеми нами, и молоды­
ми, и солидными, того, что происходило
и происходит в нашем обществе. Это
Николай Александрович Дмитриев, уче­
ник академика Колмогорова, талантли­
вейший математик и физик. О масштабе
его таланта можно судить по курьезно­
му эпизоду, имевшему место в период
первоначального развития электронновычислительной техники. Когда руковод­
ство института обратилось к академику
Колмогорову за советом по поводу внед­
рения электронно-вычислительных ма­
шин, Колмогоров ответил: «Зачем вам
ЭВМ, у вас же есть Коля Дмитриев».
Н. А. Дмитриев обладал необычной, по­
ражающей собеседника остротой мыш­
ления. В любом явлении политической
жизни, литературы, истории, оценка ко­
торых уже утвердилась или взгляд на
которые только формируется, он вскры­
вал какую-то неожиданную грань, после
чего это событие или явление начинало
выглядеть совсем по-другому. Это сей­
час в эпоху сплошной политизации инте­
рес к политике является всеобщим. А в
то время люди были заняты семьей, ра­
ботой и интерес к чему-то отвлеченному
был не таким уж частым.
Можно сказать, что в нашем коллек­
тиве существовал более высокий инфор­
мационный фон, чем в средних научных
коллективах. Он дополнялся еще и тем,
что наша библиотека получала американ­
ский общественно-политический журнал
«The Bulletin of the Atomic Scientist» («Бюл­
летень ученых-атомщиков»). Этот журнал
обсуждал общественные и моральные проб­
лемы американских ученых, работающих
в той же отрасли, что и мы, наших, так
сказать, заокеанских коллег. Доходящее
до нас через этот журнал свободное об­
суждение американскими учеными и про­
фессиональных проблем, и политических
вопросов, непосредственно не связанных
с атомными делами, заставляло о многом
задумываться. В 1952 году, в период
наиболее жесткой научной и прочей изо­
ляции нашей страны, мы знали о вели­
ком научном открытии XX века — двой­
ной спирали молекул дезоксирибонук­
леиновой кислоты — материальных но­
сителей наследственности. Об этом от­
крытии и его значении, замалчивавшем­
ся нашими средствами информации,
нам рассказал Игорь Евгеньевич Тамм.
Он был человеком эмоциональным и не
мог сдержать гнева, когда разговор ка­
сался положения в биологии. В этот же
период мы слышали и о книге Оруэлла
«1984». О ней говорил Д. А. ФранкКаменецкий, который очень подробно
рассказывал нам содержание, восхищал­
ся названиями «Министерство Правды»,
«Министерство Любви». Пожалуй, услы­

шанное от наших учителей производило
большее впечатление, чем информация
зарубежных радиостанций, воспринимав­
шаяся все-таки с некоторым недоверием,
как умелая пропаганда.
Для большинства советских граждан
процесс частичного внутреннего самораскрепощения начался с массовых читок
разоблачительного доклада Н. С. Хру­
щева на XX съезде КПСС. У нас для
многих толчком к этому послужили
смерть Сталина и ближайшие последо­
вавшие за ней события. Между объявле­
ниями о болезни Сталина и о его смерти
был промежуток в четыре дня. Все уче­
ные, которые находились в командиров­
ках в Москве или еще где-нибудь, поста­
рались за это время вернуться домой.
Общим настроением были тревога, ожи­
дание чего-то худшего. Но спустя неде­
лю появился первый признак будущих
изменений в положительную сторону, о
которых нам стало известно раньше, чем
было объявлено в газетах. Дело в том,
что на строительстве в нашем городке
работали заключенные. По пути от кот­
теджей, где мы жили, до работы мы
проходили мимо строящегося Дома куль­
туры, который возводили заключенные.
Однажды, проходя поблизости от забо­
ра, ограждавшего зону строительства,
мы увидели и услышали необычное воз­
буждение среди заключенных. Они не
работали, выкрикивали: «Ура Вороши­
лову!», подбрасывали вверх шапкиушанки. Мы ничего не могли понять, по­
ка офицер охраны не разъяснил, что пол­
часа назад заключенным был зачитан
Указ Президиума Верховного Совета об
амнистии, подписанный К. Е. Вороши­
ловым, получившим при распределении
должностей после смерти Сталина пост
Председателя Президиума Верховного
Совета. Эта амнистия не касалась поли­
тических заключенных, но все же была
гуманным актом. Она воспринималась
как желание нового правительства пока­
зать, что оно не собирается продолжать
эскалацию репрессий, проводившуюся до
смерти Сталина. Месяц спустя появи­
лось сообщение по «делу врачей», в ко­
тором само дело признавалось провока­
цией, кроме того, сообщалось, что убий­
ство известного актера Еврейского теат­
ра Михоэлса, совершенное в 1949 году,
также было провокацией КГБ. Андрей
Дмитриевич прокомментировал это сооб­
щение дословно так: «Они сыграли не
на три месяца, а на три года назад». Это
было первое его высказывание на поли­
тическую тему, которое я запомнил.
Андрей Дмитриевич имел в виду, что
новым руководством взят курс на неко­
торое смягчение, либерализацию режи­
ма. Новое руководство демонстративно
отмежевывается не только от самых по­
следних репрессивных акций, но и от ка­
ких-то более ранних.
Следующим крупным событием было
устранение Берии. Оно коснулось нас
непосредственно, так как Берия куриро­
вал нашу отрасль. В нашем городке, об­

разовавшемся вокруг института, был уста­
новлен жесткий режим, затруднен выезд
сотрудников. Степень секретности в ра­
боте института и, в частности, в теорети­
ческих отделах также превосходила рам­
ки разумности. Как уже упоминалось,
существовал принцип, согласно которо­
му каждый научный сотрудник имеет
право знать только то, что необходимо
для его непосредственной работы, вся
прочая научная информация ему недо­
ступна. По мере продвижения по слу­
жебной лестнице его посвящают в неко­
торые секреты. Научные руководители,
конечно, знали все. Такой порядок сек­
ретности сильно мешал не только рабо­
те, но и общению между сотрудниками.
Можно было войти в комнату, где двое
обсуждают какой-то научный вопрос, к
которому у тебя нет допуска, и сразу
оказаться в дурацком положении и в та­
кое же положение поставить тех, кто
обсуждает «секретный» от своих же во­
прос. Нелепость такого положения была
всем очевидна. Она препятствовала бы­
строму подключению молодых сотрудни­
ков к новым разработкам. Она создавала
и некоторое чувство отчужденности меж­
ду молодыми сотрудниками и научными
руководителями, которым доступно все.
Спустя несколько месяцев после устра­
нения Берии Зельдович и Сахаров доби­
лись ликвидации этого «принципа» сек­
ретности. Общение, и научное, и чело­
веческое, стало более свободным, дистан­
ция между научными руководителями и
молодыми специалистами как бы сокра­
тилась.
Период 1953 —1962 годов был наибо­
лее плодотворным в деле создания тер­
моядерного оружия. Это был период
дружной, увлекательной, в значительной
степени совместной работы сначала не­
большого, но потом постепенно разра­
ставшегося коллектива. Именно на этот
период, включивший в себя мораторий
на ядерные испытания 1959—1960 го­
дов, приходятся личные научно-техниче­
ские достижения А. Д. Сахарова. В этот
период он был трижды удостоен звания
Героя Социалистического
Труда — в
1953-м, 1956-м и 1961 годах. Этими на­
градами был заложен фундамент той не­
прикосновенности от репрессивных орга­
нов, которая оказалась впоследствии не­
обходимой для его правозащитной дея­
тельности.
Успешное решение важнейшей, как
тогда представлялось, задачи обеспече­
ния страны ядерным оружием придало и
научным руководителям, и физикам чув­
ство уверенности в себе, причастности к
делам государственной важности и ответ­
ственности, не вообще формально-декла­
ративной, а в какой-то степени личной,
вернее сказать, корпоративной ответст­
венности физиков-ядерщиков, оказав­
шихся в исключительно благоприятной
ситуации. Эту ситуацию можно охарак­
теризовать примерно так: мы своими
знаниями и трудом обеспечили оборону
страны ядерным оружием. Это было од­

ной из главнейших государственных за­
дач. Благодаря этому руководители
страны прониклись уважением к наибо­
лее авторитетным физикам, участвовав­
шим в этой работе, таким, как Курчатов,
Харитон, Сахаров, Зельдович. И они
должны, используя свой авторитет и на­
лаженные контакты с руководящими кру­
гами страны, добиваться решения неко­
торых серьезных вопросов, прежде всего
положения в нашей науке, в биологии, в
вычислительной технике и вопросах во­
енно-технической политики. В действи­
тельности было далеко не так. Истинное
отношение к ученым лучше всего выра­
зил маршал Неделин, рассказав на бан­
кете по случаю успешного испытания
притчу-анекдот, сводившийся к простой
мысли: вы, ученые, работайте, создавай­
те и совершенствуйте ядерное оружие, а
уж как им распорядиться,— это наше
дело. Но все же кое-что ученым сделать
удавалось.
После смерти Сталина, ареста Берии
и особенно после XX съезда КПСС в на­
шем коллективе становились все ожив­
леннее и глубже обсуждения политиче­
ской ситуации. Эти обсуждения проис­
ходили в обстановке высокого и необыч­
ного для всей страны свободомыслия.
Разговоры велись не на кухне или в ку­
рилках, а в коллективе, на рабочих ме­
стах и в кабинетах. Это выражалось в
откровенном, ничем не стесненном обме­
не мнениями о положении в стране и
мире, в беседах и дискуссиях на эту те­
му. Центром таких обсуждений бывал
Андрей Дмитриевич. Он высказывал
свои мысли, с ним спорили, соглашались
и не соглашались, выносили на общий
суд собственные суждения. Такие дискус­
сии возникали случайно при обсуждении
производственных вопросов. Можно ска­
зать, что тогда у нас существовал свое­
образный политический клуб. Надо пред­
полагать, что идеологические и охрани­
тельные органы знали о таком «клубе»,
но смотрели на него снисходительно. Ни­
куда эти дискуссии за пределы теоретиче­
ских секторов не выплескивались. Повидимому, считалось, что это невинные
забавы, без которых не могут обойтись
теоретики. Лишь бы делали нужное стра­
не дело. А делали его в то время хоро­
шо. Если бы они знали тогда, становле­
ние какого «великого диссидента» при
этом происходит!
По причудливой ассоциации вспоми­
нается мне нечто аналогичное, но, мож­
но сказать, противоположного свойства,
тоже относящееся к снисходительности
властей, когда они имеют дело с рез­
ко выделяющейся по поведению, но чемто полезной группой. На фронте в нашей
дивизии существовала группа разведчи­
ков, которая специализировалась на за­
хвате «языков», т. е. захвате в плен сол­
дата или офицера с передовых позиций
противника специально для последующе­
го его допроса. Эти отчаянные ребята,
среди которых были и недавние уголов­
ники, никогда не возвращались без жи­

вого «язы ка» и тем самым обеспечивали
нашу сл уж бу разведки свеж ей информа­
цией. Когда они возвращ ались со своим
«троф еем », у них преж де всего отбирали
оруж ие, с которым они охотно расстава­
лись, зато предоставляли неограниченное
количество спирта и еды. Они удалялись
в свое располож ение, там ели и пили,
потом учиняли дебош и и скандалы, кото­
рые ничем страшным не кончалиоь, так
как у них не было оруж ия. Никаким д р у­
гим солдатам такого, конечно, не дозво­
лялось. В представлении начальства б ез­
рассудная смелость и удачливость в по­
имке «язы ка» неизбеж но переплетались
с буйством в тылу и необходимостью дать
ему выход.
«Привилегия» на разговоры по поли­
тическим вопросам «предоставлялась»,
по-видимому,
сознательно. Во всяком
случае, один министерский чиновник вы­
сокого ранга рассказывал, что ем у при­
ходилось не раз объяснять в соответст­
вующем отделе ЦК, что физики-ядерщ и­
ки — люди особые, с точки зрения обыч­
ных советских людей — чудаки, что им
нельзя запрещ ать говорить то, что они
думают, пусть даж е самую несусветную
чушь, иначе они разучатся думать и раз­
бираться в научных вопросах.

Я думаю, что обсуждения политиче­
ских вопросов, возникавшие спонтанно,
но происходившие каждодневно, развива­
ли в какой-то степени наше понимание
процессов, идущих в обществе, повыша­
ли политическую культуру и были по­
лезны для Андрея Дмитриевича. В ту
пору он еще не был кому-либо известен
за пределами обычного своего круга
общения, а без интенсивного обмена мне­
ниями невозможно выработать систему
политических взглядов. Мы в то время
не были ни диссидентами, ни героями.
Нам просто повезло, и мы имели воз­
можность свободно обсуждать все, что
хотели. В своей статье «Размышления
о прогрессе, мирном сосуществовании и
интеллектуальной
свободе»
Андрей
Дмитриевич пишет, что его «взгляды
сформировались в среде научной и на­
учно-технической интеллигенции, которая
проявляет очень большую озабоченность
в принципиальных и конкретных вопро­
сах внешней и внутренней политики».
Существенной частью этой среды, о ко­
торой он упоминает, был научный кол­
лектив теоретических подразделений в
50-е и 60-е годы. То, что Андрей Дмит­
риевич имел в виду наш коллектив, он
сам сказал мне, когда давал посмотреть
один из первых машинописных вариантов
своего, как он выразился, «футурологи­
ческого сочинения».
Андрей Дмитриевич занимал в кол­
лективе особое положение. И не только
благодаря своему статусу руководителя,
а главным образом по причине высокого,
не подвергавшегося сомнению нравствен­
ного авторитета, который как-то сразу
оказался его неотъемлемой принадлеж­
ностью. Составляющей частью этого
нравственного авторитета был большой

научный авторитет и, я бы не побоялся
сказать, большое научное превосходство
над всеми молодыми сотрудниками. При
этом дело не только в опыте, но и в спо­
собе физического мышления, а также
в изобретательности. Я уже упоминал об
острой физической интуиции Андрея
Дмитриевича и его поразительном умении
делать наглядными сложные явления.
Видимо, есть определенная связь между
этими особенностями мышления Андрея
Дмитриевича и тем, что им предложено
много основополагающих физико-техни­
ческих идей в той отрасли, которой мы
занимались, в прикладной ядерной физи­
ке. Это позволяло ему быть, можно ска­
зать, идеальным научным руководителем,
редко вмешивающимся в ход разработок,
но прекрасно чувствующим все сущест­
венные моменты. Хорошо известно, что
в любом творческом, в том числе и на­
учном, коллективе возникают такие
явления, как соперничество, зависть, спо­
ры из-за авторства. Андрею Дмитриеви­
чу не раз приходилось бывать арбитром
в таких спорах, и его вердикт обычно
удовлетворял обе стороны.
Поведение Андрея Дмитриевича резко
отличалось от поведения большинства
ученых, делающих вполне заслуженную
карьеру в сфере военно-промышленного
комплекса. Для нашего общества, имев­
шего во всех своих звеньях до недавнего
времени иерархическую структуру, ха­
рактерным поведением ученого по мере
восхождения по служебным ступенькам
было перенесение центра тяжести своей
деятельности с научной на администра­
тивную. Может быть, это было и необхо­
димо, но вело к отчуждению от научного
коллектива, к разрыву неформальных
связей, к поддержанию контактов в ос­
новном уже на новом иерархическом
уровне. Поведение Андрея Дмитриевича
не менялось на протяжении 18 лет рабо­
ты в нашем институте, хотя его социаль­
ный статус изменился от кандидата наук
до академика, от старшего научного со­
трудника до заместителя научного руко­
водителя крупнейшего института, от
рядового гражданина до трижды Героя
Социалистического Труда и лауреата
Государственной и Ленинской премий.
Любой сотрудник и практически в любое
время мог войти к нему с научным, про­
изводственным или каким-либо другим
вопросом, несмотря на то, что вход в его
кабинет был через приемную, в которой
довольно долго, с 1954-го по 1957 год,
располагался секретарь-телохранитель!
Это тем более легко было, что и сам
Андрей Дмитриевич любил иногда зайти
к кому-либо из сотрудников и завести
разговор на интересующую его тему.
Такой интерес и уважительное отноше­
ние к чужому мнению и даже его оттен­
кам были присущи Андрею Дмитриеви­
чу. Иллюстрацией может быть один запо­
мнившийся мне эпизод. Проходило сове­
щание, которое было подготовкой к бо­
лее узкому и ответственному совещанию
с участием высокого министерского на­

чальства. Предполагалось на этом сове­
щании проинформировать высш ее руко­
водство о тех идеях и перспективных
направлениях работ, которыми институт
предполагает заниматься. Идет шлифов­
ка выступлений перед приезжающ им на­
чальством. Реш ается вопрос о сокращ е­
нии числа выступлений, поручении одно­
му-двум человекам сделать обобщ ающ ие
доклады. Андрей Дмитриевич неож идан­
но предлагает: «Давайте дадим возм ож ­
ность руководству выслушать непрофильтрованные через нас выступления».
Это предлож ение не прошло. Такое ува­
ж ение к лю бому мнению, стремление к
максимально демократическому характе­
ру обсуж дения, тенденция избегать, где
это возможно, узкокелейны х решений,
или, сказать обобщенно, своеобразны й
интеллектуально-демократический стиль
поведения в не меньшей степени, чем
научный потенциал, создавали высокий
нравственный авторитет А ндрею Дмит­
риевичу. Что касается словосочетания
«интеллектуально-демократический», то,
несмотря на его громоздкость и непри­
вычность, оно, как мне каж ется, выра­
ж ает сущ ность линии поведения А ндрея
Дмитриевича, т. е. совмещ ение высокого,
может быть, неожиданного и поначалу
не очень понятного содерж ания выска­
занных мыслей научного, политического
или технического характера с ж еланием
их всесторонне обсудить. С ледует доба­
вить, что не всякий коллектив бывает
восприимчив к такому обсуж дению .
Не последнюю роль в восприятии и
влиянии личности Сахарова играло его
чисто человеческое обаяние, его милая,
застенчивая улыбка. И сходящ ее от него
ощ ущ ение глубочайш ей интеллигентно­
сти, не вызывающее никаких сомнений
чувство, что с тобой говорит человек,
глубоко продумавший свои мысли, в ко­
торых нет ничего суетного, конъюнктур­
ного, какого-то скрытого смысла или
целей. Это был необыкновенно мягкий,
доброжелательны й, уступчивый человек.
Но стоило коснуться каких-то вопросов,
связанных с его убеж дениям и, особенно
относящимися к политическим или мо­
ральным проблемам, как приходилось
убеж даться, что А ндрей Дмитриевич —
несгибаемый стерж ень и ничто не способ­
но его сломить, когда идет борьба за
истину. Эти нравственные качества дел а­
ли ещ е более убедительны ми его сообра­
ж ения и высказывания по сравнению с
тем, как если бы они исходили от друго­
го человека, не имевшего такого мораль­
ного авторитета.
Как и все мы, советские люди, А нд­
рей Дмитриевич прозревал и начинал ви­
деть то, что происходило и происходит в
нашей стране, не сразу, постепенно. Но
у многих этот процесс затормаживался
естественным, по-человечески понятным,
не всегда осознанным ж еланием уберечь
себя от уж асной, беспощ адной правды
или смягчить очень болезненны й процесс
расставания с иллюзиями. У А ндрея
Дмитриевича это произош ло быстро,

ср азу ж е после смерти Сталина, когда
оказалось невозмож ны м, кто бы этого ни
пож елал, продлевать режим сталинского
террора. Первые пять-шесть лет пребы­
вания в институте были и для А. Д. Са­
харова, и для других сотрудников годами
полной поглощ енности производственной
работой, которая всем нам казалась в то
время самым важным делом , не допуска­
ющим отвлечения на что-либо посторон­
нее. Но после смерти Сталина ход собы­
тий заставлял серьезно всмотреться в то,
что происходит в стране. Как и все наше
общ ество, А ндрей Дмитриевич проходил
через последовательные этапы прозре­
ния, но только бы стрее и радикальнее.
Этому способствовало ясное объективное
мышление, выработанное в процессе про­
ф ессиональны х занятий. А ндрей Дмит­
риевич называл это научным методом,
понимая под ним, как это сказано в его
«Р азм ы ш лениях»,
глубокое
изучение
фактов и теорий, непредвзятое, бесстра­
стное, не боящ ееся неожиданных, но ло­
гически следую щ их выводов открытое
обсуж дение. Именно так обсуж дал в раз­
говорах с нами он и текущ ие политиче­
ские события, и факты нашей истории.
И в этих дискуссиях проходили апроба­
цию и оттачивались политические взгля­
ды. При оценке тех или иных событий
чувствовалось, что Андрей Дмитриевич
ориентируется также и на нравственные
критерии. Это шло, по-видимому, от
семьи, от врожденной интеллигентности.
Ведь у нас, оценивая то или иное реш е­
ние или мероприятие, говорят о его по­
лезности, целесообразности, эф ф ектив­
ности и очень редко о его нравственном
аспекте. А ндрей Дмитриевич
избеж ал
всеобщ ей деформации нашего мышления,
проявившейся в пренебреж ении к мо­
ральной стороне того или иного вопроса.
А нравственные проблемы возникали
не только при обсуж дении нашей исто­
рии, но и в нашей профессиональной дея­
тельности. Никуда не деться от того фак­
та, что мы занимались оруж ием м ассо­
вого уничтожения. Мы считали, что это
необходимо. Таково было наше внутрен­
нее убеж дение. Но все-таки эта мораль­
ная ситуация не оставляла в покое А нд­
рея Дмитриевича и некоторых из нас.
Однажды он принес мне статью, или, точ­
нее, литературное сочинение известного
физика Лео Сцилларда. Фигура этого
ученого нас очень интересовала. Ведь
именно он был из плеяды физиков-эмигрантов наиболее настойчив в том, чтобы
правительство Соединенных Ш татов раз­
вернуло работы по созданию атомной
бомбы. А когда выяснилось, что у Гер­
мании в этом направлении ничего не сд е­
лано и опасения по этом у поводу были
напрасны, он первый поднял вопрос пе­
ред правительством об отказе от атомно­
го оруж ия и протестовал против бом бар­
дировки Хиросимы. Сочинение называ­
лось «Голос дельф ина» и принадлеж ало
к ж анру политической фантастики. Вот
его сюжет: война м еж ду СССР и СШ А,
очень разруш ительная война, заверш и­

лась победой СССР. Сциллард и другие
физики арестованы и предстали перед су­
дом как военные преступники, создав­
шие орудия массового уничтожения. Ни
они сами, ни их адвокаты не в состоя­
нии представить убедительную систему
оправдания. Может быть, мы не уловили
в этом сочинении скрытый подтекст, но,
если понимать буквально, автор считает
физиков, в том числе и себя, как бы во­
енными преступниками. Насколько я по­
мню, Андрей Дмитриевич расценил это
сочинение как хороший литературный
прием, обнажающий серьезную мораль­
ную проблему, которая и нас беспокоила.
Можно было надеяться, что после
Хиросимы и Нагасаки новых жертв атом­
ного оружия больше не будет. У челове­
чества хватит благоразумия не пускать
его в ход. На этом, собственно говоря, и
основывалось моральное успокоение: это
оружие делается не для войны, а чтобы
войны не было. Но испытания этого ору­
жия в атмосфере сопровождаются обра­
зованием радиоактивных осколков, кото­
рые в конце концов оседают на землю.
Излучение этих осколков оказывает вред­
ное воздействие на человека, вызывая
онкологические заболевания и генетиче­
ские повреждения, жертвы этих негатив­
ных последствий — и современники и по­
томки. Их количество нетрудно подсчи­
тать. Это порядка десяти человек на одну
килотонну взрыва, связанного с делением
вещества. Термоядерная часть мощности
дает существенно меньшее количество
онкологических и генетических повреж­
дений. Но что невозможно сделать, так
это указать, кто именно, когда, в каком
поколении и от какого конкретно испы­
тательного взрыва станет такой жерт­
вой. Эта анонимность жертвы и виновни­
ка создает чувство отсутствия вины за
будущие несчастья. Эта ситуация очень
беспокоила Андрея Дмитриевича. Счи­
тая в то время еще необходимым совер­
шенствование оружия, он боролся против
тех испытаний, которые казались ему из­
лишними. Драматическая борьба против
одного из таких испытаний подробно опи­
сана в его «Воспоминаниях». Я же хочу
здесь подчеркнуть, что она велась в об­
становке непонимания со стороны боль­
шинства коллег и руководства, обуслов­
ленного теми особенностями восприятия
этой проблемы, о которых говорилось
выше. Отношение к этому вопросу цели­
ком укладывалось в формулу «Мне бы
ваши заботы». Как и во всяком большом
коллективе, а наш коллектив к этому вре­
мени разросся, имелись носители различ­
ных точек зрения. Разумеется, не весь
коллектив состоял из единомышленников
Сахарова. Но он находил в нашей среде
тех, кто разделял его убеждения. Это
относится не только к воздушным испы­
таниям. В действиях Андрея Дмитриеви­
ча, несмотря на поражение на первых
порах, появилась настойчивость в дости­
жении цели, которая представлялась ему
его моральным долгом. Мне кажется, это
был один из тех редких людей, которые

не смущаются и не боятся того, что со
стороны они будут выглядеть Дон Ки­
хотами, борющимися с ветряными мель­
ницами. Если моральная правота на его
стороне, то этого достаточно, чтобы на­
деяться на конечную победу, пусть не
сейчас, но в будущем.
Так и получилось с проблемой испыта­
ний в воздухе. Решение пришло в 1963
году благодаря заключению договора о
запрете ядерных взрывов в трех средах
(воздух, вода и космос). Заключению это­
го договора содействовал Андрей Дмит­
риевич, чем гордился, считая его очень
важным в двух аспектах. Прежде всего
по нему прекращались вредоносные воз­
душные испытания, и, кроме того, это
был первый международный договор,
тормозящий гонку ядерных вооружений.
Переговоры о полном запрещении испы­
таний велись давно, но упирались в проб­
лему контроля. А по существу, ни одна
из сторон не была готова к отказу от ис­
пытаний. В свое время американская сто­
рона предлагала запретить испытания в
воздухе, сохранив право производить их
под землей. Это предложение не было
принято, а потом о нем забыли. Мне по­
казалось, что наступил благоприятный
момент выдвинуть его вновь от имени
советского правительства. Я рассказал о
своих соображениях Андрею Дмитриеви­
чу и показал ему проект письма на имя
Н. С. Хрущева. Эта идея ему очень по­
нравилась, письмо он одобрил, но ска­
зал, что не стоит обходить в этом деле
министра Е. П. Славского, тем более что
уверен в его поддержке. Он считал во­
прос о запрещении воздушных испыта­
ний настолько важным, что на следую­
щий же день поехал к Славскому. Тот
поддержал эту идею и сообщил о ней в
Министерство иностранных дел. Спустя
какое-то время он позвонил Сахарову и
сказал, что правительство это предложе­
ние приняло и по нему начались пере­
говоры. Через несколько месяцев был
заключен договор, который называют
Московским.
Как ученый Андрей Дмитриевич сфор­
мировался еще до приезда в наш инсти­
тут. Становление его как гражданина
происходило на наших глазах и заверши­
лось написанием и распространением
работы «Размышления о прогрессе, мир­
ном сосуществовании и интеллектуаль­
ной свободе», являвшейся, по существу,
манифестом нового мышления. К момен­
ту написания и самиздатовского опубли­
кования «Размышлений» это был един­
ственный документ, в котором доказана
необходимость решительных и глубоких
перемен и сформулирована программа ре­
форм. Появление этой работы означало
крутой поворот в жизни Андрея Дмит­
риевича: уход его из нашего института,
смену спокойной жизни научного работ­
ника на тревожное существование поли­
тического диссидента. Это было глубоко
продуманное, направленное в будущее
действие. Андрей Дмитриевич для себя
уже решил, что его деятельность гражда-

нина, отдавшего себя борьбе за демокра­
тические преобразования, важнее и нуж­
нее для страны, чем работа по совер­
шенствованию уже созданного термоя­
дерного оружия. Принимая такое реше­
ние, я думаю, он не заблуждался по по­
воду тех терний, которые ожидают его
впереди. Это был итог большого пути, по
которому он прошел за это время. К не­
му его привели постоянные размышле­
ния о состоянии страны и дискуссии на
эту тему в своем коллективе, а также,
что не менее существенно, опыт взаимо­
действия с представителями различного,
в том числе самого высокого, уровня той
системы, которая была у власти. Это вза­
имодействие началось с нормального де­
лового сотрудничества между ученым на
службе государства и уполномоченными
этого государства, прошло через стадию
непонимания ориентиров и приоритетов
ученого представителями государства и
завершилось полным разрывом в форме
отстранения от работы и увольнения из
института. Напряжение в отношениях с
властями возрастало постепенно. Мож­
но сказать, что они недооценили, «прозе­
вали» опасность, которая возникла для
них в лице А. Д. Сахарова. Предвидя эту
опасность, они не стали бы способство­
вать получению высоких наград и тем са­
мым укреплять его авторитет, с которым
потом уже трудно было бороться. Его вы­
ступления против излишних воздушных
испытаний, настойчивые высказывания о
необходимости серьезных переговоров о
разоружении воспринимались как чуда­
чества ученого. Видимо, в заблуждение
вводила и внешняя «мягкость» Андрея
Дмитриевича, за которой можно не уви­
деть непреклонную твердость в принципи­
альных вопросах.
Одним из эпизодов такого взаимодей­
ствия с представителями власти самого
высокого уровня была беседа А. Д. Са­
харова с М. А. Сусловым. О встрече про­
сил Андрей Дмитриевич, желая помочь
физику Г. И. Баренблатту, отец которо­
го попал под колесо нашей судебной ма­
шины. Эта многочасовая беседа произ­
вела на него тяжелое впечатление. И он
в наших разговорах неоднократно обра­
щался к ней и говорил о ней более эмо­
ционально, чем написано об этой встре­
че в «Воспоминаниях». Не касаясь кон­
кретного содержания разговора, он рез­
ко отрицательно охарактеризовал Сусло­
ва, считая его главной консервативной
силой в правящей верхушке. Считая, что
именно он насаждал или, точнее, поддер­
живал дух антиинтеллектуализма в среде
руководителей. Антиинтеллектуализм с
привкусом антисемитизма был тем отли­
чительным признаком, по которому выс­
шая номенклатура определяет, является
ли данный человек «своим». Когда я
впервые услышал от Андрея Дмитриеви­
ча его высказывания о Суслове, я был
очень огорчен. У меня было наивное
представление о нем как о теоретике,
наиболее образованном и культурном
человеке из высшего руководства. По-мо­

ему, для Андрея Дмитриевича это было
тоже некоторым разочарованием. Он вы­
сказывался примерно так; «Трудно бы­
ло представить, что нами управляют та­
кие монстры».
Я думаю, что первым поступком, ко­
торый высшее руководство восприняло
как нелояльность и прямую конфронта­
цию, было выступление в Академии наук
против выдвижения в академики став­
ленника Лысенко Н. И. Нуждина.
В 1963—1964 годах ходило в «самизда­
те» исследование Ж. Медведева «Исто­
рия биологической дискуссии в СССР».
Все то, что сейчас известно о действиях
Лысенко по разгрому советской биоло­
гии, в этом исследовании содержалось.
Описывалась там и трагическая судьба
академика Вавилова. Прочитав, я дал
этот материал Андрею Дмитриевичу.
Нельзя сказать, что все содержание ру­
кописи было для него новостью, но всетаки ее эмоциональное воздействие было
очень сильным. Я не помню, чтобы он так
резко о ком-нибудь высказывался. Запо­
мнилось мне выражение: «Вегетарианст­
во по отношению к Лысенко недопусти­
мо». Вскоре представился случай дать
бой Лысенко. Как известно, в значитель­
ной степени благодаря выступлению Са­
харова на общем собрании Академии на­
ук кандидатура ставленника Лысенко
была провалена. Возвратившись с сес­
сии Академии наук, Андрей Дмитриевич
зашел ко мне поделиться радостью побе­
ды. В речи перед академиками он при­
зывал тех голосовать «так, чтобы един­
ственным голосом «за» был голос акаде­
мика Лысенко». Это была действительно
победа, добытая в борьбе, и Андрей
Дмитриевич ее именно так и ощущал.
В отличие от, быть может, более важно­
го успеха — заключения Московского до­
говора — это было сделано не вместе с
правительством, а вопреки ему. То, что
произошло, было чем-то вроде бунта до
того времени покорных академиков. Если
верить слухам, это так и было восприня­
то Хрущевым. Смело разоблачивший
культ Сталина и создавший тем самым
возможность минимальной непокорности
в рядах ученых академии, Хрущев был
человеком невысокой культуры. Ему, как
и Сталину, импонировал «народный ака­
демик» Лысенко именно своей неинтеллигентностью, предложением простых, по­
нятных, но, увы, невыполнимых решений
стремительного роста производитель­
ности сельского хозяйства. Хрущев был
разгневан поведением академиков, осо­
бенно Сахарова. Он грозил выгнать его
из академии и принять еще какие-то ме­
ры, но потом немного поостыл. А спустя
несколько месяцев, осенью 1964 года,
был отстранен от власти. Новое руковод­
ство осудило волюнтаристский стиль ра­
боты Хрущева. Желая продемонстриро­
вать научный подход и понимая, что
недавно прошедший «бунт» академиков
мог произойти только по очень серьезной
причине, новое руководство сразу же,
всего лишь через месяц после прихода к

Власти, сняло все запреты на генетику и
другие направления молекулярной био­
логии.
В 1966 году А. Д. Сахаров получил
разрешение от министра Славского на
совместительство и приступил к работе в
Физическом институте им. П. Н. Лебе­
дева. Ему нравилось часть времени про­
водить у нас, часть в Москве. С этого
времени, не порывая с нашим коллек­
тивом и нашей тематикой, он стал рабо­
тать в ФИАНе над фундаментальными
проблемами физики. Расширяя круг об­
щения, он познакомился с московской
диссидентской средой. Приезжая к нам,
Андрей Дмитриевич рассказывал послед­
ние московские научные и литературные
новости. От него мы услышали об иссле­
довании Роя Медведева «К еуду исто­
рии», о романах Солженицына «Раковый
корпус» и «В круге первом».
Одним из предметов наших споров был
вопрос о допустимости революции как
средства решения политических вопро­
сов. Вначале Андрей Дмитриевич скло­
нялся к тому, что отказываться от тако­
го радикального средства не следует.
В ходе длительных обсуждений в конце
концов все мы пришли к выводу, что в
нашей стране и так достаточно пролито
крови и в любых политических преобра­
зованиях нужно удерживаться в рамках
эволюционного процесса. Другим дискус­
сионным вопросом, постоянно обсуждав­
шимся у нас, были сравнительные досто­
инства двух экономических систем:
капитализма и социализма. Как-то неза­
метно для самих себя социализм в наших
дискуссиях стал сдавать позиции. То нам
казалось, что только на путях социали­
стической экономики можно вытащить
страну из отсталости, то мы думали, что
социализм обеспечивает более высокие
темпы роста. Хотя мы понимали, что у
нас есть своя эгоистическая бюрократия,
все же считали, что при капитализме с
его возможностью концентрации собствен­
ности более возможно проявление эгои­
стических устремлений крупных собствен­
ников и игнорирование интересов всего
общества. С другой стороны, социализм
имеет то нравственное преимущество пе­
ред капитализмом, что признается прио­
ритет труда над капиталом. Все эти наив­
ные рассуждения связаны были с нашей
экономической неграмотностью и отсут­
ствием информации о повседневной жиз­
ни в зарубежных странах.
Оглядываясь назад, я и сейчас удив­
ляюсь политической интуиции Андрея
Дмитриевича, который, имея информа­
цию не намного большую, чем у всех ос­
тальных, сумел увидеть отрицательные
явления нашего общественного устройст­
ва. Куда легче это увидеть тому, кто име­
ет возможность для непосредственного
сопоставления альтернативных общест­
венных систем.
Работая в институте, зная, что такое
ядерное оружие, система ядерных во­
оружений, как специалист, Андрей Дмит­
риевич заглянул в бездну, которая ожи­

дает человечество в случае ядерного
конфликта. В то время многие не пред­
ставляли возможные масштабы и послед*
ствия ядерного конфликта, а те, кто по­
нимал, старались далеко не заглядывать.
Конфронтация, противостояние, разделенность мира — самая большая опас­
ность. Она может оказаться причиной
конфликта, причиной самоуничтожения
человечества. Эта мысль больше всего
беспокоила Андрея Дмитриевича. Не слу­
чайно именно с нее он начинает свою
статью «Размышления о прогрессе, мир­
ном сосуществовании и интеллектуаль­
ной свободе». Эта статья была заверша­
ющим аккордом многолетней работы
мысли над проблемами нашего общества
да и всего мира. Эта работа создавалась
на наших глазах, печаталась у нас и
разошлась потом в многочисленных ма­
шинописных копиях. Она вызвала ши­
рокий интерес у общественности и боль­
шое недовольство у руководства. Но Анд­
рей Дмитриевич был отстранен от рабо­
ты в институте по приказу Е. П. Слазского только после выхода этой статьи за
рубежом.
Начался новый период в жизни Анд­
рея Дмитриевича. Его деятельность в
этот период уже проходила на виду у все­
го мира> но была подготовлена в стенах
нашего института. В период работы в ин­
ституте сформировались взгляды Андрея
Дмитриевича на положение в стране и в
мире. Эти взгляды эволюционировали
под влиянием событий и дальнейшего
осмысления прошлого и настоящего. Но
что очень важно, именно работа в инсти­
туте и тот вклад, который сделал Саха­
ров в развитие оружия, обеспечили ему
на длительное время неприкосновенность
от репрессивных органов. Когда же он
подвергся репрессиям, имя его было уже
настолько известно и чтимо во всем ми­
ре, что высылка в Горький стала между­
народным скандалом. Этой акцией вла­
сти, кроме причинения страданий Анд­
рею Дмитриевичу, мало чего добились,
скорее наоборот. Как всегда, не умея
предвидеть результаты, власти только
подготовили этим взрыв всенародной по­
пулярности Андрея Дмитриевича Саха­
рова,

Л. В. А Л Ь Т Ш У Л Е Р

РЯДОМ С САХАРОВЫМ
Два послевоенных десятилетия я нахо­
дился в близком общении с замечатель­
ными учеными России и в их числе с
Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Мно­
гие грани нашего своеобразного сущест­
вования отражены в книге А. Д. Сахаро­
ва «Воспоминания», а также в мемуарах
В. А. Цукермана и 3. М. Азарх («Люди и
взрывы», Звезда, 1990, №№ 9 —11), ин­
тервью Ю. Б. Харитона в «Правде»

25 августа 1989 г. и в моем интервью
«Литературной газете» 6 июня 1990 г.*1.
Огороженный колючей проволокой
«объект», где мы жили и работали, был
одним из многочисленных, разбросанных
по всей стране островов большого «бело­
го Архипелага», подвластного Первому
главному управлению при Совете Мини­
стров СССР. Архипелаг возник после
Великой Отечественной войны для реше­
ния одной, но очень трудной задачи —
создания советского атомного оружия.
В то время таким оружием монопольно
владели Соединенные Штаты Америки.
И это вызывало в нашей стране ощу­
щение незащищенности и большой тре­
воги. Помню, как однажды летом
1946 года я шел по Москве со знакомым,
командовавшим в годы войны артиллери­
ей корпуса. Был ясный, солнечный день.
Посмотрев на пешеходов, мой спутник
провел ладонью по лицу и неожиданно
произнес: «Смотрю на идущих москви­
чей, и на моих глазах они превращаются
в тени людей, испарившихся в огне атом­
ного взрыва».
У всех, кто осознал реальности насту­
пившей атомной эры, быстрое создание
советского атомного оружия, нужного
для восстановления мирового равновесия,
стало «Категорическим Императивом».
С этой целью на объектах Архипелага
были собраны высококвалифицирован­
ные ученые, конструкторы и инженеры,
построены заводы и реакторные комплек­
сы. Административным руководителем
атомного проекта России стал бывший
нарком боеприпасов Борис Львович Ван­
ников, а научным руководителем — вы­
дающийся ученый и блестящий органи­
затор науки Игорь Васильевич Курча­
тов. За глаза его часто немного фа­
мильярно называли Бородой. Ситуацию
лаконично отразил парафраз пушкинских
строк:
Б огат и сл авен Б ооода,
Его объ ек ты н есчислим ы .
У чены х бр одят там стада.
Хотя и вольны , н о... хр ан и м ы .

Наш объект находился в самом цент­
ре событий. Научное руководство его мно­
гогранной деятельностью до сих пор
осуществляет замечательный ученый и
человек, Юлий Борисович Харитон. Об­
разовавшееся на объекте содружество
напоминало реторту, в которой развива­
лись цепные реакции идей. Генератора­
ми и катализаторами этих реакций в пер­
вое десятилетие часто становились Зель­
дович и Сахаров. Друг к другу они отно­
сились с огромным уважением. По сло­
вам Андрея Дмитриевича, «влияние
Якова Борисовича на учеников и сорат­
ников было поразительным. В них зача­
стую раскрывались способности к плодо­
творному научному творчеству, которые
без этого могли бы не реализоваться».
* См. также: Л. В. Альтшулер. «Вся
жизнь в атомграде». Наука и жизнь,
1994, № 2.
11. Октябрь» № 12

В полной мере мобилизующее влияние
Зельдовича испытали автор и другие
экспериментаторы объекта. В одной лод­
ке с экспериментаторами и теоретиками
находились создатели новых приборов и
новых методов изучения процессов, про­
текавших в микросекундном временном
масштабе. Методический клан возглав­
лял физик и инженер милостью Божией
Вениамин Аронович Цукерман.
Условия для жизни и работы ученых
были созданы замечательные. В полу­
разрушенной стране это казалось чудом.
Работали от зари до зари, и все были со­
гласны с Юлием Борисовичем Харито­
ном, что «надо всегда знать на порядок
больше того, что нам нужно сегодня».
Наряду с выполнением главных прави­
тельственных заданий в короткий срок
были изучены свойства материи при вы­
соких и сверхвысоких температурах и
давлениях. Советскими учеными и неза­
висимо в Лос-Аламосе учеными Соеди­
ненных Штатов Америки была создана и
развита новая научная дисциплина — фи­
зика высоких плотностей энергии. Мно­
гие яркие главы вписаны в нее А. Д. Са­
харовым, Я. Б. Зельдовичем, Д. А.
Франк-Каменецким, экспериментаторами
объекта.
Первое знакомство с объектом у меня
и многолетней сотрудницы Ю. Б. Хари­
тона Татьяны Васильевны Захаровой,
состоялось в декабре 1946 года. Место
будущей работы, где «назло надменному
соседу» был заложен «город», отстояло
от железнодорожной станции на несколь­
ко десятков километров. Эту часть пути
мы проделали в автобусе, одетые в забот­
ливо присланные тулупы. Мимо окон
мелькали деревни, напоминавшие селе­
ния допетровской Руси. Вспомнились
тютчевские строки:
Эти бед н ы е сел ен ь я .
Эта ск уд н ая п р и р од а —
Край р одной д ол готер п ен ья .
К рай ты р у сск о го народа!

В месте назначения мы увидели мона­
стырские храмы и подворья, лесной мас­
сив, вкрапленные в лес финские домики,
небольшой механический завод и неиз­
бежные спутники эпохи— «зоны», засе­
ленные представителями всех регионов
страны и всех национальностей. Местный
фольклор включал рассказы о бесчислен­
ных толпах богомольцев, которых мона­
хи кормили бесплатно, о посещении мо­
настыря Государем, а в наше время о
восстании под предводительством воен­
ного летчика большой группы ушедших
в леса заключенных.
Бьющей в глаза реальностью были
колонны зеков, проходившие по поселку
утром на работу и вечером в зоны.
И снова по ассоциации прозвучала клас­
сика — знаменитое стихотворение Лер­
монтова о «стране рабов, стране гос­
под». «Вы не любите Россию»,— услы­
шал я осуждающий голос Татьяны Ва­
сильевны и не нашелся, что ответить.
Ведь на вопрос «Что такое любить Рос­
сию?» так же, как и на евангельский

На него делали ставку. Чистопородный
русский, стопроцентно советский гений.
А он в партию вступить отказался, а по­
сле и вовсе диссидентом сделался, и не
просто диссидентом, а всемирно признан­
ным лидером свободомыслия. Это произо­
шло в 1968 году, когда за рубежом были
опубликованы знаменитые сахаровские
«Размышления о прогрессе, мирном со­
существовании и интеллектуальной сво­
боде». Но много раньше, с начала 50-х,
От М осквы и до С арова " хо д и т сам олет.
Андрей Дмитриевич ясно представлял,
Кто сю д а п опал, о б р ат н о н е п р идет.
что у нас жизнь устроена не по Гегелю,
Угнетающе действовал и режим сек­ считавшему, что все действительное
ретности. Это был не просто режим, а разумно. В окружающей нас действитель­
образ жизни, определявший манеру по­ ности было очень мало разумного и очень
ведения, образ мысли людей, их душев­ много неразумного и аморального. О пре­
ное состояние. Всякое перемещение сек­ ступлениях сталинизма мы знали мало.
ретной документации даже внутри охра­ Болезненно воспринимали ученые офи­
няемого института (который сам находил­ циальные преследования Науки — тео­
ся внутри охраняемого города) определя­ рии относительности, квантовой механи­
лось строго установленным ритуалом, ки, хромосомной «морганистско-вейсма­
теории
наследственности.
нарушение которого было чревато самы­ нистской»
ми тяжелыми последствиями. Много раз В этой удушливой атмосфере иные уче­
преследовал меня один и тот же сон, от ные пытались плыть по течению. Был
которого я просыпался в холодном поту. среди них и известный физик-теоретик
Снилось мне, что я в Москве, иду по ули­ Блохинцев, опубликовавший в 1952 году
це и несу в портфеле документы СС (со­ в «Вопросах философии» свое несогла­
вершенно секретно) и СС ОП (совершен­ сие с Эйнштейном. Рассказывая об этом
но секретно, особая папка). И я погиб, у меня дома, Игорь Евгеньевич Тамм с
так как не могу объяснить, как и с какой гневом поднял и обрушил на пол стул.
целью они туда попали. Странные для Казалось, что он сокрушает и автора зло­
постороннего глаза события происходи­ получной статьи. «Ведь он знает, что это
ли в конце 1947 года. Несколько дней неправда, а пишет, пишет!» — почти кри­
кряду ведущие научные сотрудники од­ чал Игорь Евгеньевич.
В 1951 году к нам приехала офици­
ной экспериментальной лаборатории, оде­
тые в новые выданные им полушубки, пе­ альная комиссия для проверки уровня
ребирали руками отбросы и снег на политического воспитания руководящих
институтской свалке. Здесь они искали кадров.
сверхсекретную деталь, размером с грец­
Не удержавшись, я сказал на комис­
кий орех. Один из молодых специалистов сии, что не во всем согласен с официаль­
забыл ее на лабораторном столе, и убор­ ной идеологией и, в частности, с бредо­
щица вымела ее вместе с мусором. На вым учением Лысенко. Этого оказалось
третий день поиски увенчались успехом достаточно для решения о моем увольне­
и торжественным по этому случаю бан­ нии и высылке с объекта в не совсем яс­
кетом. Но «виновника торжества» на нем ном для меня направлении. Встретив
не было. Он уже находился не дома. Павла Федоровича Мешика (уполномо­
К счастью, только сутки. Трагически сло­ ченный Берии по нашей тематике, рас­
жилась судьба старшего научного сотруд­ стрелянный в 1953 году вместе со своим
ника Дмитрия Евлампиевича Стельмахо- шефом), я наивно спросил у него: «По­
вича. ]У1ы мало что знаем об этом, но, чему я все-таки должен уезжать?» «Как?
когда к нему в дом пришли «двое в штат­ Вы еще здесь?» — только и ответил он
ском», он покончил с собой, застрелив­ мне.
шись из охотничьего ружья.
В эти дни на объекте был заместитель
К нескольким ученым, представляв­ Ванникова Аврамий Павлович Завеняшим для государства особую ценность, гин. И тут выяснилось, что даже в са­
одно время были приставлены вооружен­ мых трудных обстоятельствах солидар­
ные телохранители, сопровождавшие их ность ученых может играть решающую
повсюду. Естественно, что это не прошло роль. В 12 часов ночи к Завенягину про­
мимо внимания местных юмористов. бился В. А. Цукерман, мой друг со
Так, про Андрея Дмитриевича Сахарова школьных лет. Сейчас он лауреат многих
были сочинены вирши, где говорилось, премий и Герой Социалистического Тру­
как эти стражи его стерегут и благона­ да, а тогда кандидат технических наук.
дежность берегут.
Его аргументы в защиту «физика-вейс­
Не уберегли благонадежность. Очень маниста» были внимательно выслушаны.
Андрей Дмитриевич начальство подвел.* Утром по тому же вопросу к Завенягину
обратились кандидат физико-математи­
* Написать здесь географическое на­ ческих наук Е. И. Забабахин, ставший
звание «города» оказалось возможным потом академиком и Героем Социалисти­
только после 25 ноября 1990 года, когда ческого Труда, и Андрей Дмитриевич Са­
«Комсомольская правда» рассекретила харов. Ситуация напоминала известную
местоположение объекта.
историю с детьми лейтенанта Шмидта в
«Что есть истина?» — ответов не сущест­
вует. Или, во всяком случае, они неод­
нозначны.
В первые годы на многих угнетающе
действовала изоляция от внешнего мира,
так как выезд с объекта в личных и да­
же служебных целях был очень затруд­
нен. В мрачном раздумье местный поэт
написал балладу, начинавшуюся сло­
вами:

романе Ильфа и Петрова. Но «выноса
тела» не произошло. Как мне потом рас­
сказывали, Андрей Дмитриевич, немно­
го растягивая слова и чуть картавя, про­
изнес: «Я пришел к вам по одному пер­
сональному делу». «Знаю, знаю...— оста­
новил его Завенягин.— Я уже слышал о
хулиганской выходке Альтшулера. Мы
пока не будем увольнять его». (Об этом
см. также в книге Сахарова.) В воспита­
тельных целях меня вызвали в Москву
к Ванникову. В своем кабинете, без сви­
детелей, посматривая изредка на лежа­
щее перед ним на столе досье, Борис
Львович объяснял мне, какой я плохой
человек. «Руководство в ужасе, что вы
оказались на объекте, куда даже секре­
тарей обкомов не пускают. А вы с лини­
ей партии расходитесь по вопросам био­
логии, и музыки, и литературы. Если бы
разрешили всем говорить, что они дума­
ют, нас бы смяли, раздавили». Закончил
словами: «Езжайте, работайте». Решение
это было, как оказалось, не окончатель­
ное. Относительно скоро, в 1952 году,
вечером домой мне позвонил Ю. Б. Хари­
тон и сказал, чтобы я не выходил на дру­
гой день на работу. «Мы скажем вашим
сотрудникам и слушателям ваших лек­
ций, что вы заболели». Я провел не са­
мую спокойную в моей жизни ночь.
В ожидании худшего мы с женой про­
сматривали письма и некоторые сжигали.
На этот раз, чтобы сохранить меня на
работе, научному руководителю при­
шлось обратиться непосредственно к
Берии.
Примерно в это же время к изгнанию
был приговорен высококвалифицирован­
ный математик Маттес Менделевич Агрест, участник Великой Отечественной
войны. В связи с каким-то кадровым во­
просом в отделе режима внимательно
перечитали его вступительную анкету.
Открытым текстом там было написано,
что в возрасте 15 лет, в 1930 году, он
окончил высшее,Еврейское духовное учи­
лище и получил диплом раввина. Работ­
ники режима пришли в ужас. Ведь это
означало, что у нас на объекте несколь­
ко лет жил и работал человек, сохранив­
ший прямые контакты с Богом и ветхо­
заветными пророками, по понятным при­
чинам не имевшими допуска к секретной
информации. Поступило распоряжение в
24 часа удалить Агреста с объекта. Ак­
тивное вмешательство Д. А. Франк-Ка­
менецкого, Н. Н. Боголюбова, И. Е. Там­
ма позволило продлить этот срок до не­
дели, а также получить новое назначе­
ние на менее секретный объект в Суху­
ми. В последние дни пребывания Агре­
ста на объекте сотрудники и коллеги ве­
ли себя с ним очень различно. Одни про­
ходили мимо, не замечая его. Другие не
захотели проститься. А Игорь Евгенье­
вич Тамм демонстративно кончал работу
на полчаса раньше, говоря: «Я пошел
помогать Маттесу Менделевичу пако­
ваться». Андрей Дмитриевич Сахаров по­
селил Агреста с его большой семьей на
своей московской квартире. Там он и

жил несколько месяцев до отъезда на но­
вое место работы. И все же в эти годы, в
эпоху борьбы с космополитизмом, атмо­
сфера у нас была чище, чем в Москве.
В этом была заслуга Харитона, Тамма,
Сахарова, других ученых, входивших в
мозговой центр объекта.
Впрочем, через некоторое время спо­
хватились: как можно, чтобы в таком
серьезном деле первую скрипку играли
кандидаты наук — Сахаров,
Забабахин,— а среди прочих был еще такой
процент «инородцев»! 1952 год — в Мо­
скве разворачивается дело врачей, у нас
к «жертвоприношению» намечены осно­
воположник теории горения Давид Аль­
бертович Франк-Каменецкий, автор мно­
гочисленных экспериментальных методов
Вениамин Аронович Цукерман и я. Имен­
но в этом году к нам на объект направи­
ли академика М. А. Лаврентьева, а так­
же А. А. Ильюшина с их учениками. Но
эти ученые при всех их достоинствах по
разным причинам существенного вклада
не сделали. Через несколько лет все они
оттуда уехали. А «жертвоприношение»
не состоялось, так как наступило 5 мар­
та 1953 года.
По отношению к биологии и многим
политическим проблемам взгляды мои и
Андрея Дмитриевича Сахарова совпада­
ли. Но его вольномыслие было глубже и
масштабнее. Сначала им владели иллю­
зии, что он может влиять на самые вы­
сокие эшелоны власти. Ведь он довольно
часто встречался с военными и государ­
ственными руководителями высшего ран­
га и в их числе с Хрущевым. Выяснилось,
однако, что влияние, которое он может
оказывать на них, крайне ограниченно.
С горечью Андрей Дмитриевич говорил
мне, что для Хрущева понятие демокра­
тии было лишено всякого содержания.
Никита Сергеевич думал и говорил при­
мерно так: «Я же хочу добра советскому
народу. Если мне посоветуют что-нибудь
полезное, я это сделаю. Чего же еще
нужно?» А то, что он может ошибаться
в главном, было вне его понимания.
В какой-то момент Андрей Дмитриевич,
по его словам, понял, что надо обращать­
ся к тем, кто его будет слушать. И в
1968 году появились его «Размышле­
ния», изданные за рубежом общим тира­
жом в 20 миллионов экземпляров.
По логике Андрея Дмитриевича, на
десятилетия опередившей свое время,
приоритет в абсолютной шкале ценно­
стей имеют не производственные отно­
шения, а права человека, достоинство и
защищенность отдельной личности, де­
мократические институты, обратные свя­
зи правительства и народа. Только эти
факторы определяют, насколько общест­
во продвинулось на пути от варварства к
цивилизации. После публикации «Раз­
мышлений» Сахаров, как известно, был
отстранен от секретной работы. Это слу­
чилось в июле 1968 года. Через год с
лишним ему разрешили приехать в го­
род, чтобы забрать вещи. Навсегда по­
кинул он объект 14 сентября 1969 года.

В тот же день вернулся со своей семьей
в Москву и я. Это совпадение только от­
части было случайным. Два десятилетия
моя идеология и высказывания воспри­
нимались горкомом КПСС с беспокойст­
вом и осуждением. Наши отношения ста­
ли остроконфликтными в 1956-м, после
венгерских событий, и в 1967-м, после
шестидневной арабо-израильской войны.
В 1969 году я уехал в Москву — после
того, как горком отказался подписать
мою характеристику для выборов в АН
СССР, а ученый совет объекта покорно
снял мою кандидатуру. (Зельдович, Са­
харов, Тамм и Франк-Каменецкий в это
время на объекте уже не работали и в
ученый совет не входили.)
В Москве я встречался с Андреем
Дмитриевичем эпизодически. Как-то у
него на квартире разговор коснулся на­
шей прежней работы. «Давайте отойдем
от этой темы,— сказал он мне.— Я имею
допуск к секретной информации. Вы то­
же. Но те, кто нас сейчас подслушивает,
не имеют. Будем говорить о другом».
Так принципиально и щепетильно отно­
сился Сахаров к сохранению известных
ему государственных секретов.
В другой раз я подписал у него обра­
щение к Правительству СССР и миро­
вой общественности об освобождении
биолога Жореса Медведева, заключенно­
го в психиатрическую больницу. Андрей
Дмитриевич рассказывал мне тогда о со­
вещании у главного психиатра СССР
Снежневского с участием будущего пре­
зидента АН СССР А. П. Александрова и
нескольких других академиков. Снежневский утверждал, что из анализа трудов
Жореса Медведева однозначно следует,
что он психически нездоров. Андрей
Дмитриевич вспомнил также, что во вре­
мя этой встречи Анатолий Петрович за­
метил ему с укором: «Что вы все стре­
митесь, чтобы иностранная свинья сова­
ла свое рыло в наш советский огород?»
В 1972 году я подписал организован­
ные Сахаровым обращения против смерт­
ной казни и за амнистию политзаклю­
ченных. Случилось так, что по просьбе
Андрея Дмитриевича я показал академи­
ку Александрову обращение за отмену
смертной казни. Анатолий Петрович под­
писать отказался. «Что вы, что вы! —
сказал он.— Разве можно? У нас на
каждом углу убивают».
В декабре 1973 года, когда Андрей
Дмитриевич и Елена Георгиевна были в
академической больнице, я их там наве­
стил. Разговор, в частности, зашел о по­
правке Джексона *. Я напомнил, что по­
сле подавления революции 1905 года
Максим Горький ездил по разным стра­
нам и призывал не давать кредиты цар­
скому правительству. Андрей Дмитрие­
вич улыбнулся. «Люся,— сказал он,—
* Знаменитая поправка к американ­
скому закону о торговле, предусматри­
вающая определенные экономические
санкции в отношении государств, ограни­
чивающих свободу эмиграции своих граж­
дан.

оказывается, Максим Горький был за по­
правку Джексона».
Андрей Дмитриевич Сахаров оставил
глубокий след в науке и в истории на­
шей страны. Круг его научных и обще­
ственных интересов был непостижимо
широк. Много лет он видел свое главное
предназначение в создании сверхмощно­
го оружия, делающего невозможным
войны. Его остро интересовали вопросы
радиационной безопасности и далекие по­
следствия для здоровья будущих поколе­
ний атомных испытаний, даже если они
незначительно повышают радиационный
фон. Его инициативы и усилия ускорили
подписание договора о запрещении испы­
таний ядерных зарядов в атмосфере, во­
де и космосе. Вместе с И. Е. Таммом им
был сделан первый и, возможно, решаю­
щий шаг к мирному использованию тер­
моядерной энергии. Сахаровым был
изобретен способ получения импульсных
сверхсильных магнитных полей в мил­
лионы гаусс. Всеобщее признание полу­
чили взгляды Сахарова на процессы,
протекавшие в первые мгновения суще­
ствования нашей Вселенной, объясняю­
щие образование вещества в известных
нам формах. Все большее число сторон­
ников используют аргументы Сахарова,
доказывая необходимость строительства
безопасных подземных атомных электро­
станций.
Бесстрашно выступил А. Д. Сахаров
против преступной военной авантюры в
Афганистане. Результатом этого были
тяжелые испытания, многие годы ссыл­
ки. До последнего часа своей жизни
Андрей Дмитриевич Сахаров в своей пра­
возащитной деятельности противостоял
огромной репрессивной системе государ­
ства. Многие ученые воспринимали это
как нечто противоречащее основным за­
конам природы, что-то вроде нарушения
закона сохранения энергии.
Ю.

Н.

СМИРНОВ

«ЭТОТ ЧЕЛОВЕК СДЕЛАЛ...
БОЛЬШЕ, ЧЕМ МЫ ВСЕ...»
М оему сы ну Сереже

Охватить единым взглядом Андрея
Дмитриевича Сахарова, заключить его
подвижническую жизнь в одну чеканную
фразу вряд ли кому-нибудь скоро удаст­
ся. Как невозможно одним, пусть и
очень совершенным мазком запечатлеть
небывалые контрасты и потрясения на­
шей эпохи, к которым столь восприим­
чивой была судьба Андрея Дмитриевича.
Судьба, которая, говоря словами Ч. Айт­
матова, «вобрала в себя эволюцию XX
века».
Сахаров при всех уже состоявшихся
характеристиках его, при всех произне­
сенных эпитетах представляется мне во
многих отношениях еще не познанным.
И я испытываю состояние, подобное то­

, Мой первый рабочий день в коллективе
му, когда на третьем году работы под на­
чалом Андрея Дмитриевича (почти три Андрея Дмитриевича пришелся на
десятилетия назад) я записал на сохра­ 11 августа 1960 года, и я сразу же был
нившемся листке бумаги: «Сейчас для ему представлен. В помещение, где я на­
меня на нашем этаже только Андрей ходился, в сопровождении Ю. Н. Бабае­
Дмитриевич является загадкой. Это ва и Ю. А. Трутнева —■двух уже знако­
мых мне и, как оказалось, ближайших
ясно...»
...На том этаже, отданном во владение сотрудников Андрея Дмитриевича — какфизикам-теоретикам, почти поровну поде­ то спокойно, по-домашнему вошел высо­
ленном между Я. Б. Зельдовичем и кий, не полный, но далеко не спортивно­
А. Д. Сахаровым, я оказался сразу после го телосложения, мягко улыбающийся
университетской скамьи. И несколько человек, которого я увидел впервые. Это
лет, когда мне довелось быть частью это­ и был Андрей Дмитриевич. Темные длин­
го незабываемого замечательного и со­ ные, заметно редеющие волосы, которые
всем небольшого коллектива, пришлись он поправлял набок, выразительный лоб,
на очень яркий период. Для многих мо­ ясный, теплый взгляд, крупный нос.
их сверстников, да, наверно, и не только Доброе, не ахти как выбритое лицо. При­
для них, он запечатлелся в памяти как влекли внимание неторопливая, спокой­
романтической приподнятостью, так и ная, грассирующая речь и громкий для
ощущением непредсказуемости происхо­ обычной беседы голос. Не было ничего,
что поражало бы или вызывало волнение.
дящего, когда возможно все.
Триумфальный полет Гагарина, заво­ Простенькая рубашка с короткими рука­
раживающие пуски космических ракет и вами, без лоска обычные брюки, поно­
кораблей, сделавшие явью прорыв в кос­ шенные, потерявшие вид туфли.
мос, непрерывающийся каскад мировых
Необычной показалась только его ма­
рекордов наших летчиков, первые аркти­ нера говорить, и в дальнейшем я увидел
ческие рейсы атомного ледокола «Ле­ подтверждения своему первому впечатле­
нин», всемогущество науки... И тут же нию. Андрей Дмитриевич произносил
предельное противостояние с США, каждое слово как бы с трогательной за­
взвинченное авантюрным полетом Г. Па­ ботливостью, аккуратно выговаривая его.
уэрса, берлинским и кубинским кризиса­ Формулируя свою мысль, он порой не
ми. Громкое разоблачение Пеньковского, договаривал какое-либо слово, прерывал­
отказ Советского Союза от моратория на ся и подбирал другое, более точное, не
испытания ядерного оружия и вакханалия беспокоясь о внешнем изяществе речи.
заключительных атмосферных взрывов с Во время дискуссии он не стремился «пе­
обеих сторон накануне договора о запре­ реговорить» собеседника. В его глазах
щении испытаний ядерного оружия в читалась, что мысль, которую он соби­
трех средах, убийство Дж. Кеннеди. На­ рается сообщить, уже ясна ему, и оста­
конец, небывалые откровения и азартные валось лишь найти подходящие слова
обещания с трибуны XXII съезда КПСС, для ее выражения. Поэтому известная
взрывная публикация «Одного дня Ива­ пословица «Слово — не воробей: выле­
на Денисовича», магнитофонные пробы тит — не поймаешь» не имела к нему от­
«неофициального» голоса Б. Окуджавы... ношения. Андрей Дмитриевич никогда не
Эти и другие события, наполнившие разговаривал на повышенных тонах и не
какие-то три года, сопровождали, как по­ прибегал к жестикуляции. Для меня бы­
том стало ясно, обострение личной и глу­ ло неожиданностью, когда много лет спу­
боко внутренней драмы Андрея Дмитрие­ стя я вдруг увидел на трибуне депутата
вича — А. Д. С. («Адээс»), как все мы Сахарова, который с поднятыми руками
его звали. Ускоряли процесс, который и сжатыми в кулаки пальцами страстно
предопределил его дальнейшую судьбу и обращался к аудитории...
столь круто и сильно изменил его поло­
Мы познакомились и вчетвером про­
жение и роль в обществе.
в небольшой узкий кабинет
Я помню удивление, которое испытал, шли
Ю. Н. Бабаева — уже тогда доктора
когда, находясь в кабинете Андрея Дмит­ технических
Хозяева, переговари­
риевича, прочитал несколько стихотвор­ ваясь, уселисьнаук.
зачехленный бе­
ных строк, явно сочиненных им и запи­ лой материей, анаядиван,
оказался напротив си­
санных его рукой на открытом листке пе­ дящих, у доски. Андрей
Дмитриевич без
рекидного календаря. Невольно они на­ всяких вступлений поинтересовался,
вели меня на мысль о некоем кризисе,
ли я, чем здесь занимаются. Я ска­
происходящем в душе Андрея Дмитрие­ знаю
что не имею представления. И тогда
вича, и усилили во всем его облике тре­ зал,
Андрея Дмитриевича, все так же
петные, живые краски. Вряд ли моя па­ из уст улыбающегося
и чуть откинувше­
мять за прошедшие долгие годы безупреч­ мягко
голову назад, я услышал: «Мы зани­
но сохранила импровизацию Андрея Дмит­ го
маемся разработкой атомного и термо­
риевича. Но будоражащий смысл и ядерного оружия». Неожиданные слова
неожиданность опуса врезались навсегда: произвели на меня такое оглушающее
впечатление, что я, не контролируя себя,
Сын у мамы вопрош ает:
выдохнул: «Ужасно...»
«Что т ак ое А. Д. С.?»
Сыну мам а отвечает:
Мне было неведомо, что Андрей Дмит­
«Тут. увы . н е б е з чудес!
Если буквы п ер естав и ш ь,
риевич, по его признанию, «обычно до­
То п олуч и ш ь слово САД.
ставлял себе удовольствие» рассказывать
Но б е з «С» ты п р очи таеш ь,
прибывшим в его распоряжение новичкам
О чевидно, сл ово АД.

об устройстве атомных и термоядерных сами, говоря друг о друге, зачастую то­
зарядов, «наблюдая за их изумленными же прибегают к этим аббревиатурам.
лицами». Но, прежде чем я услышал от В ходу были и неведомые новичкам эф­
него основные идеи, заложенные в кон­ фекты непривычного звучания. В первые
струкциях реальных атомных и водород­ же дни я услышал термин «сахариза­
ных бомб, мне пришлось попариться у ция» и по наивности заключил, что за ним
доски, отвечая на вопросы, как я себе скрывается имя М. Саха — автора изве­
представляю устройство ядерных заря­ стной формулы, определяющей степень
дов. И что я могу предложить взамен на­ термической ионизации в газе. Вскоре
рисованных мною на доске, но, как тут все разъяснилось: Андрей Дмитриевич
же выяснилось, «неработоспособных в обосновал столь существенное явление в
принципе» известных из университетско­ «закрытой» физике, что коллеги тут
го курса физики схем атомных и водород­ же назвали его по имени автора — «саха­
ных бомб.
ризацией».
Первая встреча была непродолжитель­
Для нас, молодежи, Андрей Дмитрие­
ной, быть может, менее часа. Но все, да­ вич и Яков Борисович были новым, уди­
же мельчайшие детали ее я помню и се­ вительным типом академиков. Своим де­
годня. В тот день мне еще предстояло мократизмом, полным отсутствием даже
узнать, что Андрей Дмитриевич, которо­ намека на какое-либо величие или на­
му недавно исполнилось только 39 лет,— чальственность, доступностью, каждо­
лауреат Ленинской премии, дважды Ге­ дневным контактом они мгновенно раз­
рой Социалистического Труда. Пришлось рушали традиционные университетские
услышать от молодых сотрудников и пер­ представления об академиках как объек­
вые легенды. В частности, о том, как он тах всеобщего почитания и поклонения.
в юности будто бы «стучался» в аспиран­ Более того, их творческая «кухня» была
туру к Ландау, но тот не распознал та­ открыта для всех. Нормальным, обыч­
лант молодого физика; как после первого ным явлением была как дискуссия меж­
испытания водородной бомбы, когда ду ними, так и жаркий, на равных, спор
встал вопрос об избрании 32-летнего у доски с любым из нас. Или же, напри­
Андрея Дмитриевича в академики, он мер, знакомство по предложению самого
будто бы просил сделать отсрочку, что­ Якова Борисовича с вычислениями или
бы усовершенствовать свои познания в рукописью по его рабочей тетради. Мы
физике...
знали, что Андрей Дмитриевич и Яков
На следующее утро я должен был зай­ Борисович отказались от регулярных по
ти в поликлинику к окулисту. За годы итогам работ денежных премий и посто­
студенчества мое зрение несколько ослаб­ янно перечисляли их, как сказали бы те­
ло, я изредка стал пользоваться очками. перь, на благотворительные цели. Нако­
Но, к моему удивлению, в тот раз врач нец, невозможно даже представить, что­
отозвался о моем зрении как об абсо­ бы они высказали какое-то неудовольст­
лютно нормальном. Этому «феномену» вие кому-либо из своих сотрудников или,
было простое объяснение: я пережил не дай Бог, устроили начальственный раз­
тогда потрясение, очутившись в «святая нос. Атмосфера дружелюбия в коллек­
святых» среди людей, которые для нас, тиве была их заслугой, следствием вни­
непосвященных, конечно, где-то сущест­ мания к нам с их стороны.
вовали, действовали и были окружены
Кабинеты Андрея Дмитриевича и
ореолом избранности и интригующей та­ Якова
были абсолютно оди­
инственности. Лишь позднее я узнал, что наковыБорисовича
и
располагались
друг за другом.
некоторые физики постарше по-иному от­ Просторные, но далекие от
носились к перспективе оказаться в «свя­ сти и без каких бы то ни внушительно­
было изли­
тая святых». Как-то мой научный руко­ шеств. Каждый из них состоял
из рабо­
водитель Д. А. Франк-Каменецкий, не­ чего помещения с двумя большими
окна­
сколько лет проработавший на объекте и ми и уютной комнаты отдыха с круг­
оставивший там яркий след, во время лым столиком и двумя зачехленными
одной из наших прогулок с юмором про­
креслами. В рабочем помеще­
декламировал шутливые строки, принад­ мягкими
нии
—
письменный
стол, вдоль окон ди­
лежавшие А. С. Компанейцу:
ван, у противоположной стены ряд книж­
ных шкафов. Когда хозяин кабинета уса­
И я п о й д у , к огда велят.
живался за письменный стол, его взгляд
Хоть сд ер ж и в а я стон,
П ойду т у д а , к уда телят
падал на внушительную, почти вдоль всей
Гоняет Х аритон.
стены доску — основное «поле брани»
Х очу быть ю рким , как бл оха,
физиков-теоретиков. И, конечно, массив­
И ск ользки м , как тритон,
Чтоб н е л ететь п од облака
ный сейф — обязательный атрибут всех
К т еб е в н еведом ы й п р и тон ,
наших рабочих комнат, в которых также
Л ю безны й Харитон!
стояли зачехленные диваны и кресла, бы­
Андрей Дмитриевич Сахаров и Яков ли непременные доски, письменные сто­
Борисович Зельдович (в ту пору, как и лы с телефоном и, как правило, с элект­
Ю. Б. Харитон, тоже академик и уже рическими арифмометрами.
Кабинеты наших «мэтров» отлича­
трижды Герой Социалистического Тру­
да) были для нас безусловными «мэтра­ лись еще тем, что их стены были покры­
ми». В тот период только их да Юлия ты желтым, слегка пахучим пластиком
Борисовича мы на особинку именовали с мелким рельефным рисунком. У Анд­
А.Д.С., Я.Б. и Ю.Б. и отмечали, что они рея Дмитриевича к письменному столу

был приставлен покрытый зеленым сук­
ном длинный стол для совещаний, а в
углу, на круглой подставке, стоял един­
ственный на весь наш коллектив аппарат
ВЧ-связи. Секретарей, как и телохрани­
телей, ни у Якова Борисовича, ни у Анд­
рея Дмитриевича тогда не было.
Эти два кабинета, когда хозяева от­
сутствовали, становились для нас, нович­
ков, до поры не имевших постоянного
места, временным приютом. Наряду с
библиотекой и конференц-залом.
Приезд на работу Якова Борисовича
всегда был возбуждающим событием. Он
лихо подкатывал на своей белой «Волге»
к зданию, закладывал энергичный вираж
и, дав задний ход, прижимал машину ба­
гажником к стене. Так же энергично под­
нимался на наш этаж и уже в коридоре,
направляясь в кабинет, кому-то давал по­
ручения, кого-то, заглянув в комнату,
приглашал к себе. И все это — с шуткой,
веселым каламбуром.
Андрея Дмитриевича, вышагивающего
неспешной, шлепающей походкой от
проходной к нашему зданию, можно бы­
ло заметить издалека. Он обычно отпу­
скал шофера, не заезжая на территорию.
Осенью его долговязая фигура в простом
длинном плаще или видавшем виды паль­
то, в неизменной несуразной кепочке бы­
ла особенно приметна. При этом его га­
лоши не всегда были признаком межсе­
зонья. Он оправдывался, что подвержен
простуде и, если не поберечь ноги, сра­
зу страдает горлом.
Мне довелось услышать такой рассказ
начальника караула нашей площадки
С. А. Ахтямова, Героя Советского Сою­
за, впоследствии полковника: «Андрей
Дмитриевич в галошах мог появиться и
в нормальную погоду... К витрине у про­
ходной подойдет, постоит, посмотрит.
Вижу — думает о чем-тб. Еще не дошел
до кабинета, уже работает! Мы стара­
лись, чтобы таких людей, как Андрей
Дмитриевич, солдат на входе в здание
знал в лицо. Идет человек, мечтает! По­
нимаете? Такие ученые, как Сахаров, ви­
димо, все время работают... Бывали слу­
чаи, например, с Андреем Дмитриевичем,
что вместо пропуска он мог вынуть ка­
кую-то бумажку или блокнотик. А солдат
ему сразу ,,Проходите, пожалуйста!”».
Неторопливо направляясь к кабинету,
Андрей Дмитриевич, как правило, выша­
гивал с отрешенным видом около стены.
После каждых двух-трех шагов он в такт
слегка касался ее пальцами, как бы от­
меряя какую-то заданную длину. Я никог­
да не видел, чтобы он нес к себе отче­
ты, бумаги и уж тем более опечатанный
секретный чемоданчик, с получения ко­
торого для каждого из нас начинался ра­
бочий день. И если Яков Борисович мог
прийти на работу иногда с одной (но ни­
когда с двумя иди тремя!) Звездой Ге­
роя на лацкане аккуратного пиджака, то
Андрей Дмитриевич всегда выглядел буд­
нично и не носил никакой атрибутики.
Пожалуй, кроме как на работе или в
самолете, мне нигде не доводилось его

видеть. А с Яковом Борисовичем в этом
небольшом городке можно было столк­
нуться в кинотеатре, библиотеке, на лыж­
не или катке, в уютной на три-четыре сто­
лика «генеральской» столовой для ме­
стной элиты и даже в продуктовом ма­
газине. Яков Борисович вместе с нами
участвовал в шумных встречах Нового
года, с легкостью откликался на пригла­
шение и приходил в общежитие разде­
лить какую-либо радость, участвовал в
застолье, распивая вместе с нами попу­
лярную тогда «кровавую Мэри».
Конечно, жители закрытого городка
знали о существовании Андрея Дмитрие­
вича и о его заслугах. Но, за малым ис­
ключением, вряд ли кто-нибудь мог
узнать его в лицо, кроме взаимодейство­
вавших или работавших вместе с ним со­
трудников. Не случайно с академиком,
которому было чуть за тридцать, при­
ключилась забавная история. Коттедж
Андрея Дмитриевича находился в зеле­
ной зоне на берегу неширокой живопис­
ной речки и соседствовал с небольшой
лодочной станцией. Как-то Андрей Дмит­
риевич, отплыв от берега, положил весла
на борт и сидел, задумавшись. В это вре­
мя его откликнул с берега какой-то во­
енный: «Эй, парень! Не перевезешь ли
меня?» Сахаров согласился. Оказавшись
на другом берегу, военный вручил «пере­
возчику» за услугу пятерку.
Тем не менее на юбилее Ю. Б. Хари­
тона в 1964 году в «капустнике» с пол­
ным правом звучала самодеятельная пе­
сенка на мотив популярной в те годы
«Челиты»:
И кто б н аш ем к о а е
А н дрея н е знает?
И зв ест ен он в сем и прекрасн о!
Н ауки ем у подвластны ,
Р еш а ет зад ач и к лассн о.
Он с И горем Таммом
Грудился у п р я м о,
Вагоны бум аги м арая,
Н уклоны сочетая.
П р и р оду п обеж д ая .
Ай, ай. ай, ай,
Ну что за робяты!
Д р уги х таки х н игде н е н айдеш ь!
Д р ож и те, супостаты !

Нам же, его сотрудникам, естественно,
посчастливилось знать об Андрее Дмит­
риевиче и того больше. Незабываемы
курьезы. Его видели в ботинках, при­
надлежавших к разным парам. Однажды
на полигоне он многих удивил большим
круглым вырезом сверху на одном из
своих ботинок. Объяснение оказалось
столь же неожиданно простым, как и не­
обычным «решение», найденное Андре­
ем Дмитриевичем: ногу нестерпимо жа­
ло, и оставалось только воспользоваться
ножницами... Когда один из наших моло­
дых сотрудников, ехавший вместе с Анд­
реем Дмитриевичем в салон-вагоне
К). Б. Харитона, предложил ему сыграть
в шахматы, Андрей Дмитриевич сослал­
ся на то, что шахматы слишком сложная
игра для него, и, в свою очередь, предло­
жил скоротать время за шашками.
А вот пример деликатности Андрея
Дмитриевича при необычных обстоятель­
ствах. Однажды он решил обойти наши

рабочие комнаты и осмотреть их — слу­
чай для него небывалый! Открыв дверь
в одну из комнат, он и сопровождающие
его сотрудники увидели вдруг, что ее хо­
зяин лежит на диване и безмятежно
спит. Андрей Дмитриевич тут же сделал
знак, призывающий к тишине, и, не же­
лая будить спящего, все вышли, осто­
рожно прикрыв дверь.
В. Г. Юферов, работавший на объекте
начальником ОРСа, рассказал мне, как
вскоре после первого испытания водород­
ной бомбы решили в связи с протечкой
крыши в коттедже Андрея Дмитриевича
капитально отремонтировать за счет объ­
екта весь коттедж. Составили смету ты­
сяч на девяносто (в старом масштабе цен)
и пришли к хозяину. «Согласен, но толь­
ко за мой счет»,— твердо сказал Андрей
Дмитриевич. Так ничего и не могли по­
делать. Пришлось ограничиться ремон­
том крыши.
В другой раз постарались помочь ему
избавиться от старого, до неприличия
заношенного пальто. Для этого Андрея
Дмитриевича буквально затащили вече­
ром в театр и, когда он уже собирался
домой, пальто припрятали. Накинули на
него чье-то чужое и усадили в машину.
Убедили, что пальто, к которому он так
привык, бесследно «исчезло», и предло­
жили выбрать любое другое прямо на
складе. На следующий день Андрей
Дмитриевич из всего разнообразия облю­
бовал и купил себе пальто дешевое и не­
модное, зато очень похожее на свое,
прежнее...
Я не случайно говорю об Андрее Дмит­
риевиче и Якове Борисовиче во взаимо­
связи. Разделять их, рассказывая о том
периоде, было бы, по-моему, неправиль­
но. При всем различии характеров и тем­
пераментов и полной внешней несхожести
они являли собой великолепный дуэт,
оттеняя и дополняя друг друга. Да и их
отношения между собой воспринимались
как гармоничные и очень дружеские.
Андрей Дмитриевич признавал, говоря о
Якове Борисовиче: «Я чувствую, сколь
многим я ему обязан... какую огромную
роль сыграл он в моей жизни». В особен­
ности интересно было наблюдать разницу
между ними, так сказать, на полутонах.
Касаясь веры, Яков Борисович мог вы­
разиться однозначно: «Я абсолютный ате­
ист». В то же время Андрей Дмитриевич
не столь категоричен: «Я не принадлежу
ни к какой церкви. Но в то же время я
не могу считать себя последовательным
материалистом. Я считаю, что какой-то
высший смысл существует и во Вселен­
ной, и в человеческой жизни тоже».
Человек неиссякаемого остроумия,
Яков Борисович был неизменным «воз­
мутителем» нашего научного спокойст­
вия. Поставщиком «последних известий»
из самых различных направлений физи­
ки и физических сообществ страны. Его
стихией было генерировать научные идеи
и облекать в плоть физические догадки и
озарения, зажигать и вовлекать в процесс
научного творчества окружающих его

людей и особенно молодежь. Его творче­
ский потенциал казался безграничным.
Даже выдающийся астрофизик С. Хокинг
не преминул, познакомившись с Яковом
Борисовичем, «обыграть» этот факт:
«Я теперь наконец уверен, что в отли­
чие от Бурбаки вы являетесь реальным
человеком, а не собирательным именем
целой группы».
Андрей Дмитриевич предпочитал ка­
мерную, негромкую, спокойную манеру
работы. Некоторую обособленность, ка­
жущуюся неспешность. Но он все время
как бы заглядывал далеко вперед, за го­
ризонт. Мгновенно оценил исключитель­
ное значение квантовых генераторов и
увидел обширные области их примене­
ния. Предвидел пути резкого повышения
быстродействия вычислительных машин
и объема передаваемой информации.
Именно в тот период он написал казав­
шийся странным в наших условиях объе­
мистый трактат-проект о необходимости
безотлагательного развития биологиче­
ской науки в стране и создания для это­
го специализированного научного го­
родка.
Удивительно, но за время работы под
началом Андрея Дмитриевича я видел у
него, пожалуй, единственного, если мож­
но так выразиться, официального учени­
ка — адъюнкта одной из военных акаде­
мий капитана А. Кателкина, который под
научным руководством Сахарова готовил
диссертацию по «взрыволету», просчиты­
вая возможность использования ядерных взрывов для движения межзвездных
космических кораблей. Проект, по сло­
вам самого научного руководителя, «на­
учно-фантастического» жанра. Однако
мы, сотрудники Андрея Дмитриевича,
не могли не испытывать его неизбежно­
го влияния и в этом смысле вправе счи­
тать себя его учвриками.
Поучительным был стиль научного
творчества Андрея Дмитриевича. Когда
я не без трепета впервые взял в руки его
отчет с изложением принципов, на кото­
рых была создана первая в мире водо­
родная бомба, в глаза бросилось отсутст­
вие длинных выкладок или педантичных
доказательств, каких-то заумных инте­
гралов. Все казалось до удивления яс­
ным и очень простым. Характерными как
в этом отчете, так и в других его рабо­
тах были не точные соотношения, а рас­
суждения на языке пропорциональностей,
качественные пояснения, выражающие
суть идеи. Причем с непременными инже­
нерными предложениями ее осуществле­
ния — с цифрами, рисунками и схемами.
Всякий, кто знаком с давно опублико­
ванной работой А. Д. Сахарова по маг­
нитному удержанию горячей плазмы,
знает эти особенности его стиля.
В то же время при беседах с Андреем
Дмитриевичем обращала на себя внима­
ние его интуиция. Один из сотрудников
нашего коллектива, когда речь зашла о
способности Андрея Дмитриевича преду­
гадывать тот или иной результат, заме­
тил: «В голове у А.Д.С. как бы специаль-

нов устройство. Оно «щелкает» иногда —
и, пожалуйста, получайте готовый пра­
вильный ответ!»
Однако когда Андрей Дмитриевич ста­
новился докладчиком, а это бывало весь­
ма редко (если не считать совещаний,
мне, например, лишь однажды довелось
слушать его сообщение по физике эле­
ментарных частиц на семинаре Якова
Борисовича), ощущение легкости, кото­
рое возникало при чтении его отчетов, не­
сколько отступало. Недавно В. С. Ко­
мельков — один из ведущих разработчи­
ков первой отечественной атомной бом­
бы — рассказал мне характерный эпи­
зод, относящийся к периоду работы над
водородной бомбой: «Андрей Дмитрие­
вич делал доклад о своих предложениях
на совещании у Ю. Б. Харитона. И делал
его необычно. Повернувшись к доске, он
начал писать формулы, изредка сообщая
какие-то данные для получаемых урав­
нений. Причем его совершенно не инте­
ресовала реакция слушателей: достаточ­
но ли ясно он излагает свою мысль, по­
нимают его или нет? Минут через два­
дцать после нескольких недоуменных во­
просов встал Яков Борисович и, улыба­
ясь, заявил, что он будет «переводчи­
ком» у докладчика. И публика стала на­
конец понимать, в чем дело, осознав, на­
сколько это была интересная задача».
В то же время реакция Андрея
Дмитриевича на совещаниях или семи­
нарах бывала непредсказуемой и очень
необычной. Порой она явственно отра­
жала постоянную направленность его
мысли как бы в русле наших профес­
сиональных задач. В памяти В. С. Комелькова запечатлелось итоговое сове­
щание на полигоне после первого испы­
тания водородной бомбы: «Совещание
проходило
под
председательством
И. В. Курчатова. Первое слово как ав­
тору проекта было предоставлено Анд­
рею Дмитриевичу. После всего виденно­
го меня поразила некая странность его
высказывания. Он заявил, что во время
взрыва образовалось столько нейтронов,
что для их получения в лаборатории по­
надобились бы сотни лет. И сел... Воз­
никшую недоуменную паузу прервал
Игорь Васильевич. Переходя к делу, он
заметил, что впервые создано термоядер­
ное оружие исключительной мощности.
Что это достижение ученых, в первую
очередь Андрея Дмитриевича Сахарова,
не только усилило оборону Родины, но и
прославило советскую науку...»
Я вспоминаю семинар, на который при­
шло так много народу, в том числе и из
других подразделений, что в отличие от
заведенной традиции собираться в каби­
нете Якова Борисовича мы все, а это
бывало не часто, перешли в конференцзал. Яков Борисович впервые посвятил
нас в оказавшуюся потом несостоятель­
ной гипотезу академика Б. П. Константи­
нова о том, что, возможно, в ближнем
космосе присутствуют образования из
антивещества. Что из него, возможно,
состоят кометы и продукты их распада.

Возникла бурная дискуссия, в ходе кото­
рой слово взял и Андрей Дмитриевич. Он
поднялся на сцену и, как это было свой’
ственно ему, начал попеременно правой и
левой рукой (но с одинаковым успехом!)
рисовать на доске объекты из вещества
и антивещества в солнечной системе и
также левой или правой рукой писать
над объектами поясняющие слова. Че­
рез несколько мгновений Андрей Дмит­
риевич изложил суть своего предложе­
ния, которое, вероятно, поразило не толь­
ко меня: если антивещество в ближнем
космосе — реальность, тогда, посылая ра­
кеты, состоящие из обычного вещества, к
некоторому объекту из антивещества и
вызывая на нем аннигиляционные взры­
вы с обеспечением требуемого реактив­
ного импульса, можно было бы напра­
вить этот объект на Землю к заданной
точке и вызвать сокрушительный анниги­
ляционный взрыв на территории потен­
циального противника. Трудно сказать, в
шутку или всерьез прозвучало это пред­
ложение, однако именно из него родился
футурологический прогноз Андрея Дмит­
риевича о возможности хозяйственного
использования астероидов: производить
на поверхности, астероидов взрывы спе­
циальных атомных зарядов и, таким об­
разом, управляя их движением, переме­
щать поближе к Земле. Как бы там ни
было, но пример подобной «военной» на­
правленности своего поиска описал и сам
Андрей Дмитриевич в «Воспоминаниях»,
рассказав о том, как он искал способы
возможного применения небывалого по
мощности 100-мегатонного изделия, ис­
пытанного в СССР осенью 1961 года в
варианте половинной мощности.
Коснусь событий, связанных с разра­
боткой этого изделия.
Когда Андрей Дмитриевич вернулся
с совещания у Н. С. Хрущева 10 июля
1961 года в Кремле и рассказал нам о
том, что руководство страны приняло ре­
шение в одностороннем порядке в скором
времени отказаться от моратория на
ядерные испытания и необходимо поэто­
му приступить к интенсивной подготовке
этих испытаний,— мы, физики-теоретики
(новички в особенности), пережили силь­
ное возбуждение. Острота впечатления
от услышанного усиливалась тем, что
после длительного перерыва с испытания­
ми некоторые из опытных сотрудников
получали возможность экспериментально
проверить ряд новых идей и усовершен­
ствований, а кое-кому из новичков пред­
стояло соприкоснуться с небывалым для
них реальным делом. Но все мш были
под впечатлением неожиданного поворо­
та в «грандполитике», оказавшись таким
образом посвященными в готовящийся
«сюрприз» глобального характера, о ко­
тором правительство официально объяви­
ло в печати лишь через полтора месяца.
Андрей Дмитриевич сообщил также о
принятом решении разработать и испы­
тать в варианте половинной мощности
изделие в 100 мегатонн. Даже в 50-мегатонном варианте его мощность была чу­

довищной и десятикратно превышала
суммарную мощность всех взрывчатых
веществ, использованных всеми воюющи­
ми странами за годы второй мировой
войны.
Вести это изделие было поручено од­
ному из самых опытных сотрудников
Виктору Борисовичу Адамскому — тогда
еще кандидату физико-математических
наук. Участниками работы стали уже
упоминавшиеся мной Ю. Н. Бабаев и
Ю. А. Трутнев. (В «Воспоминаниях» Са­
харова фамилия В. П. Феодоритова как
непосредственного участника разработки
в 1961 году сверхмощного изделия на­
звана по недоразумению. В то же время
ранее он вместе с Г. А. Гончаровым и
А. Д. Сахаровым явился соавтором ин­
формационной записки о возможности
создания сверхмощных термоядерных за­
рядов.) Неожиданно для меня я также
был подключен к этой работе.
Во время обсуждения прозвучал
острый вопрос: «Зачем нужно делать та­
кое «людоедское» оружие?!» Андрей
Дмитриевич улыбнулся: «Никита Серге­
евич сказал — пусть эта бомба висит
над капиталистами как дамоклов меч...»
Вначале казалось, что 100-мегатонное
изделие — лишь некий задел и вряд ли
будет испытываться. До поры до време­
ни работа над ним большого накала не
приобретала. Но вскоре все круто пере­
менилось. Испытанию этого изделия при­
дали явный политический привкус. Его
разработке стало оказываться максималь­
ное и всестороннее содействие, а Андрей
Дмитриевич взял эту работу под свою
опеку.
Случилось так, что после выданного
Андреем Дмитриевичем задания на раз­
работку 100-мегатонной бомбы моя про­
шитая опечатанная рабочая тетрадь ока­
залась под рукой и Виктор Борисович
вместе с Юрием Алексеевичем Трутне­
вым на моих глазах быстро набросали на
одной из ее страниц принципиальную
эскизную схему изделия, которая, в сущ­
ности, и воплотилась в жизнь.
С этого момента и до дня взрыва Вик­
тор Борисович и я были на работе не­
разлучны. Все чаще и все дольше мы за­
сиживались вдвоем в его небольшой ком­
нате, занимаясь расчетами, пока наконец
не стали задерживаться до полуночи.
Эта работа сблизила нас на все последую­
щие годы.
Все чаще и подолгу стал заглядывать
к нам Андрей Дмитриевич. Усаживался
на стул, иногда, к моему удивлению, лов­
ко обвивая одну свою ногу другой. В эти
моменты непрерывного общения и обсуж­
дения результатов стирались должност­
ные и возрастные грани. Мы настолько
увлекались (а времени оставалось все
меньше и меньше!), что, когда при ка­
ком-то волнующем и страстном обсуж­
дении к нам заглянул Яков Борисович и
попытался «заполучить» Андрея Дмит­
риевича, Андрей Дмитриевич встал, по­
дошел к Якову Борисовичу и дружески,
мягко выпроводил его из комнаты.

Напряжение возрастало. Иногда не­
вольно возникало естественное сомнение:
не подведет ли изделие, не «откажет» ли
оно в момент испытаний? Коснувшись
этой темы, Андрей Дмитриевич заметил:
«Если мы не сделаем ЭТО — пойдем
строить железные дороги...» В другой
раз, на заключительной стадии работ,
когда стали раздаваться за рубежом про­
тесты против объявленного Н. С. Хруще­
вым сверхмощного взрыва, он довольно
спокойно рассуждал, что хотя в двух­
трех наших посольствах в западных стра­
нах и могут выбить оконные стекла по­
сле взрыва, но дальше этого дело не
зайдет.
В минуты разрядки и короткого от­
дыха речь заходила о политических со­
бытиях, порой с экскурсами в трагиче­
ские 30-е годы. При этом царила атмо­
сфера открытости и доверия. Бывали
случаи, когда темой становились общефи­
зические дискуссии. Однажды для раз­
влечения мы втроем заговорили о том,
какой результат из курса теоретической
физики каждый из нас мог бы вывести
сразу, без подготовки и не прибегая к по­
собиям. Андрей Дмитриевич сказал, что
он готов начать с вывода формулы Резер­
форда для эффективного сечения рассея­
ния заряженных частиц в кулоновском
поле.
...Работе над изделием сопутствовали
совещания с конструкторами, проведение
расчетов на мощных по тому времени
ЭВМ. Как на объекте, так и в Москве.
Наступили дни, когда на заводе я увидел
первые готовые элементы конструкции.
На заключительной стадии работ на
одно из совещаний мы поехали все вме­
сте, впятером, включая Андрея Дмит­
риевича. Мы шли к нужному корпусу по
неширокой асфальтовой дорожке, как
вдруг заметили на нашем пути полуот­
крытый, неогороженный люк. Андрей
Дмитриевич озорно заметил: «А это, на­
верно, усилия советских защитников'
мира!..»
Тот день мне запомнился и по дру­
гой причине.
После совещания мы должны были воз­
вратиться к себе, на работу. Машина, вы­
званная Андреем Дмитриевичем, задер­
живалась, и, подождав какое-то время, я
предложил ему место пассажира сзади
на моем мотоцикле «Иж-56». Андрей
Дмитриевич откликнулся на это предло­
жение весьма охотно. Однако, как на
грех, пока мы подходили к стоянке, где
был мотоцикл, подрулила вызванная им
машина, и я поехал один. И пусть не с
Андреем Дмитриевичем, но забавный
случай с моим мотоциклом все-таки под­
вернулся. Собравшись пообедать, я под­
катил на своем «самоваре» к «генераль­
ской» столовой, когда из нее выходил
Яков Борисович. Увидев меня на мото­
цикле, он загорелся: «Юра! Позвольте
прокатиться!» — «Пожалуйста!»
Мото­
цикл затрещал, и Яков Борисович, уве­
личивая скорость, скрылся за поворотом.
Минут через 15—20, широко ульгбаю-

щийся, счастливый, он вернулся и вос­
кликнул, показывая на свою «Волгу»:
«Давайте меняться!»
...Напряжение достигло апогея, когда
изделие было отправлено в район испыта­
ний. Следом 26 октября 1961 года к ме­
сту, где происходила окончательная под­
готовка изделия и подвеска его в бомболюк самолета-носителя, должны были
выехать поездом Виктор Борисович
Адамский и я.
Время было спрессовано. В день отъез­
да я столкнулся с Андреем Дмитриеви­
чем на лестнице и попросил подписать
мое командировочное задание. Он распи­
сался тут же, не поднимаясь в кабинет.
Пользуясь неофициальностью обстанов­
ки, я спросил, почему он так занятно
расписывается, издали перечеркивая в
в своей фамилии палочку в букве «х».
Андрей Дмитриевич ответил: «У меня
примета: если удается перечеркнуть па­
лочку посередине — все будет удачно.
Если нет — жди осложнений. Видите,
как удачно получилось на сей раз: зна­
чит, изделие сработает успешно!»
В тот же день, к вечеру, когда мы с
Виктором Борисовичем уже заняли свои
места в вагоне и готовились к отъезду, в
нашем купе неожиданно появились Ба­
баев и Трутнев. Они сказали, что подъ­
ехали к поезду вместе с Андреем Дмит­
риевичем. Мы вышли из вагона. Недале­
ко от платформы стояла «Волга» Трут­
нева, в которой на переднем сиденье нас
поджидал Андрей Дмитриевич. Мы усе­
лись все вместе, и началось необычное,
но очень важное и срочное деловое сове­
щание.
Оно было продиктовано совокупностью
обстоятельств. Прежде всего 17 октября
1961 года в отчетном докладе XXII съез­
ду КПСС Хрущев под аплодисменты де­
легатов на весь мир заявил: «...очень
успешно идут у нас испытания и нового
ядерного оружия. Скоро мы завершим
эти испытания. Очевидно, в конце ок­
тября. В заключение, вероятно, взорвем
водородную бомбу мощностью в 50 мил­
лионов тонн тротила. Мы говорили, что
имеем бомбу в 100 миллионов тонн тро­
тила. И это верно. Но взрывать такую
бомбу мы не будем, потому что если взо­
рвем ее даже в самых отдаленных ме­
стах, то и тогда можем окна у себя по­
выбить. Поэтому мы пока воздержимся
и не будем взрывать эту бомбу. Но, взо­
рвав 50-миллионную бомбу, мы тем са­
мым испытаем устройство и для взрыва
100-миллионной бомбы». Под бурю апло­
дисментов Хрущев сказал и о «тех, ко­
торые работают над совершенствованием
ядерного оружия. Мы гордимся этими то­
варищами, воздаем им должное, радуем­
ся их творческим успехам, которые спо­
собствуют укреплению оборонной мощи
нашей Родины, укреплению мира во всем
мире».
Такое упреждающее заявление о пред­
стоящем испытании с указанием сроков
и ожидаемой мощности изделия было бес­
прецедентным. В сочетании с волновав­

шими нас техническими нюансами все это
порождало естественное беспокойство и
вызывало дополнительное напряжение.
Приехавший Андрей Дмитриевич вдо­
бавок поделился свежей информацией,
исходившей, по-видимому, от высших ин­
станций. Она также касалась испытания
нашего изделия, которое Андрей Дмит­
риевич считал «гвоздем программы». На­
сколько я его понял, проявилось, в част­
ности, какое-то политиканство среди
высшего генералитета.
По существу, перед нами возник дра­
матический вопрос: не отменить ли в сло­
жившейся ситуации само испытание?
Мнения были выслушаны, никто не то­
ропился. Виктор Борисович, который
всегда отличался спокойствием, и на сей
раз был невозмутим: «Я уверен в надеж­
ности изделия. Все надежно...»
Тем временем поезд стоял. Наше сове­
щание завершалось. Было решено ниче­
го не менять. Андрей Дмитриевич поже­
лал успеха и сказал, что остается на
объекте. Утром следующего дня самоле­
том должны были вылететь в Москву
Бабаев и Трутнев. Из Москвы поездом
уже вчетвером мы должны были отпра­
виться к месту окончательной подготов­
ки изделия к испытанию. Мы с Виктором
Борисовичем вернулись в вагон, и поезд
тронулся. Перед глазами медленно про­
плыло скромное здание объектовского
вокзала...
Вечером 27 октября, находясь в пути,
по поездной трансляции мы услышали
голос Хрущева, выступавшего на XXII
съезде КПСС с заключительным словом
и говорившего как бы для нас: «В по­
следнее время буржуазная пропаганда
много шумит в связи с тем, что Совет­
ский Союз был вынужден возобновить
испытания ядерного оружия. Эта шуми­
ха приняла истерический характер после
того, как на съезде было заявлено о
предстоящем испытании ядерного оружия
мощностью в 50 миллионов тонн троти­
ла. Раздаются голоса, будто бы эти ис­
пытания противоречат принципам мора­
ли. Странная логика! Когда Соединен­
ные Штаты Америки первыми создали
атомную бомбу, они сочли для себя юри­
дически и морально оправданным сбро­
сить ее на головы беззащитных жителей
Хиросимы и Нагасаки. Это был акт бес­
смысленной жестокости, в нем не было
никакой военной необходимости...»
Мы с Виктором Борисовичем вышли
из купе в коридор. Поезд мчался. Сквозь
стук колес по всему вагону раздавался
переходящий на высокие ноты голос
Хрущева. Несколько человек слушали
трансляцию, стоя рядом с нами. Перего­
варивались и комментировали... Естест­
венно, мы и виду не могли показать, что
имеем к теме выступления и предстояще­
му взрыву самое непосредственное отно­
шение. Хрущев продолжал: «Укрепляя
оборону Советского Союза, мы действу­
ем не только в своих интересах, но и в
интересах всех миролюбивых народов,
всего человечества. Когда враги мира

угрожают нам силой, им должна быть и
будет противопоставлена сила и притом
более внушительная...»
Делегаты съезда разразились бурными
аплодисментами. Ясно было, что наше из­
делие не имеет права не сработать.
И, хотя накануне было успешно испытано
новое изделие, в котором был заложен
аналогичный принцип, накал пережива­
ний и волнений за успех нашего испыта­
ния не уменьшался.
...30 октября 1961 года почти в пол­
день сверхбомба была взорвана на боль­
шой высоте, показав проектную мощ­
ность — 50 мегатонн. Мощность, кото­
рая с учетом тенденции мирового разви­
тия вряд ли когда-нибудь и где-либо на
Земле будет превзойдена.
Через несколько часов после испыта­
ния нам по ВЧ-связи позвонил Андрей
Дмитриевич, и мы поздравили друг дру­
га с успехом.
Когда я вернулся домой, мои старшие
коллеги, включая Виктора Борисовича,
еще были в разъездах. Время поджима­
ло, и Андрей Дмитриевич попросил меня
срочно подготовить заключительный от­
чет по результатам испытаний. Работа
была выполнена, и я зашел к нему. Ан­
дрей Дмитриевич стал внимательно чи­
тать рукописный текст. Раздался теле­
фонный звонок. Отвечая на чьи-то воп­
росы, Андрей Дмитриевич сказал, что в
1953 и 1956 годах после испытаний
термоядерного оружия ему дважды бы­
ло присвоено звание Героя Социалисти­
ческого Труда. Я понял, что готовится
представление к награждению Андрея
Дмитриевича третьей Золотой Звездой
Героя. Закончив чтение черновика и не
сделав ни единого исправления по тек­
сту, Андрей Дмитриевич, подумав, допи­
сал в конце короткое предложение: «Ус­
пешное испытание заряда... доказало
возможность конструировать на этом
принципе заряды практически неограни­
ченной мощности». И «благословил»
рукопись для дальнейшего оформления.
...Через три года после приезда на
объект я решил сменить «географию» и
поступить в аспирантуру — пожалуй,
единственный тогда способ вырваться из
железных «объятий» объекта. Я зашел
к Андрею Дмитриевичу и попросил ко­
мандировать меня в Москву для сдачи
вступительных экзаменов в аспиранту­
ру. Андрей Дмитриевич встал и впервые
предложил пройти в его комнату отдыха.
Мы уселись в креслах за круглым сто­
ликом. Андрей Дмитриевич поинтересо­
вался, чьим аспирантом я собираюсь
стать. «Давида Альбертовича Франк-Ка­
менецкого»,— ответил я. Через мгнове­
ние прозвучало совсем неожиданное: «А
вы не хотели бы поступить в аспиранту­
ру ко мне?» Это была огромная честь, и
я поблагодарил Андрея Дмитриевича.
Но, приняв его предложение, я вынужден
был бы остаться. Поэтому я сказал, что
хочу учиться в очной аспирантуре, а на
объекте существует лишь заочная. Я
чувствовал себя неловко, тем более что

я не отважился сказать Андрею Дмит­
риевичу об истинных мотивах своего
отъезда...
Приехав в Москву и позвонив Давйду
Альбертовичу, я вдруг услышал, что Ан­
дрей Дмитриевич уже говорил с ним обо
мне. Мое сердце екнуло. Из телефонной
трубки продолжал звучать бархатный
голос Давида Альбертовича: «Андрей
Дмитриевич с похвалой отзывался о вас и
сожалел, что вы уезжаете. Для меня это
наилучшая рекомендация! Считайте всту­
пительный экзамен простой формально­
стью».
Позднее, при случайных встречах в
Москве, Андрей Дмитриевич всякий раз
интересовался моими делами. Побывал
я у него и дома на московской квар­
тире по 2-му Щукинскому проезду и уди­
вился простоте жилища, в котором, по­
жалуй, главной примечательностью бы­
ли два глубоких коричневых кожаных
кресла, которые когда-то были популяр­
ны в «казенных» кабинетах больших на­
чальников...
Возвращаясь к мотивам моего отъез­
да с объекта, которые я не отважился
обсуждать с Андреем Дмитриевичем, за­
мечу, что не раз и не два я жалел об
этом несостоявшемся разговоре. Он мог
вылиться в интересную и важную бесе­
ду. Но в моих глазах Андрей Дмитрие­
вич был не только непосредственным на­
чальником, но еще и человеком, удосто­
енным наивысших наград и почестей за
свой вклад в разработку и совершенст­
вование ужасного оружия. Мне не хоте­
лось раскрываться, тем более что я по­
нимал, какие разговоры на объекте, за­
нятом разработкой ядерного оружия, не
могут поощряться. Касаясь этой своей
работы, мы, молодежь, не затевали дис­
куссий и ограничивались мимолетными
шутками. Да и было бы странно, если
бы наше начальство или старшие това­
рищи заводили с нами, приехавшими ра­
ботать, размагничивающие разговоры о
моральных аспектах местной тематики.
Молодежь обладает острым глазом и
не менее острой реакцией. И разве мог­
ла остаться незамеченной подталкиваю­
щая к размышлению, казалось бы, слу­
чайная реплика Андрея Дмитриевича:
«А это, наверно, усилия советских за­
щитников мира!..» Или его же стихо­
творное противопоставление слов из на­
бора букв А. Д. С.: «сад» и «ад»? Разве
могла бесследно пройти ситуация, при
которой летом 1961 года радио и газе­
ты полтора месяца упорно «разрабаты­
вали» для всех тему об усилиях совет­
ского руководства по запрещению испы­
таний ядерного оружия, а мы уже знали,
что испытаниям дан «зеленый» свет, что
они произойдут и, мало того, завершат­
ся чудовищным, устрашающим взрывом?
Эти толчки не могли пройти без пос­
ледствий, и вскоре я заключил для себя,
что. начиная с некоторого уровня, сред­
ства «устрашения», «сдерживания» или
«равновесия» в руках противоборствую­
щих сторон, в сущности, ничего не ре-

шакы, а только обрекают... Лишенный
оппонента, я стал спорить сам с собой,
для убедительности прибегая иногда к
письменной «дискуссии». Вот фрагменты
из сохранившихся двух-трех страничек
(июль, 1962 г.): «Здесь господствует
конъюнктура и добиться успеха легче,
чем где-либо... Сюда нужно приезжать
работать вполне сложившимся челове­
ком, который понимает, ЧТО он делает и
согласен на ЭТО... И сколько бы ни зву­
чало в оправдание: «Авось тан оно и
надо; авось ЭТО — единственно возмо­
жное, если хочешь уничтожить зло на
Земле»,— нужно помнить, что возмож­
но более действенное средство...»
Беседа не состоялась... И лишь много
позднее я узнал, что Андрей Дмитрие­
вич опасался непонимания и был откро­
венен лишь с несколькими сотрудника­
ми, разделявшими его взгляды. Нам же
не была известна вся глубина обеспоко­
енности Андрея Дмитриевича вредными
последствиями атмосферных ядерных
взрывов. Откуда было знать о его слезах
и истинных переживаниях, когда он вы­
ступил против «двойного» мощного ис­
пытания осенью 1962 года, считая один
из намеченных взрывов абсолютно не
оправданным и потому вредным? И как
далеко решил он пойти в своих усилиях
за прекращение ядерных испытаний?
Размышляя об Андрее Дмитриевиче
тех лет, я не могу не обратить внимание
и на то, что из поистине «райского угол­
ка» (каким объект был почти во всех от­
ношениях в тот период) и, несмотря на
увлекательные физические и технические
задачи, в разное время все же оттуда
уезжали, в том числе и молодые, физи­
ки-теоретики. Не думаю, что абсолютно
во всех случаях ими двигали только
прозаические мотивы. Как убежден и в
неоднозначности суждений людей, остав­
шихся работать на объекте.
Поэтому я не могу согласиться с Да­
ниилом Граниным, который, по его сло­
вам, «спрашивал многих соратников И. В.
Курчатова, начиная с академика Г. Фле­
рова... мучился ли кто из атомщиков
своей ответственностью перед демонами
всеобщей гибели человечества, которых
вызвали из небытия они, ученые», и за­
ключил: «Вроде бы никто из наших не
мучился». Слава богу, писатель сделал
исключение для А. Д. Сахарова. Но имен­
но Андрею Дмитриевичу принадлежат
слова: «Я и все, кто вместе со мной ра­
ботал, были абсолютно убеждены в жиз­
ненной необходимости нашей работы, в
ее исключительной важности... То, что
мы делали, было на самом деле боль­
шой трагедией, отражающей трагичность
всей ситуации в мире, где для того, что­
бы сохранить мир, необходимо делать
такие страшные, ужасные вещи...»
«Страшные, ужасные вещи» никогда
не оставляют разум равнодушным. Тут
не может быть двух мнений. Я полагаю
также, что Георгий Николаевич Флеров,
беседуя с Даниилом Граниным, имел
в виду несомненную необходимость созда­

ния отечественной атомной бомбы как
неизбежного обязательного противовеса
атомному шантажу другой державы.
И тут он был абсолютно прав, потому что
все понимали, насколько это необходимо.
Более того, находясь в теснейшем кон­
такте с Георгием Николаевичем послед­
ние несколько лет его жизни, я осмелюсь
утверждать, что ему как раз не были
безразличны нравственные аспекты, свя­
занные с ядерным оружием.
Наконец, чтобы не углубляться в эту
сложную и деликатную тему, я ограни­
чусь упоминанием услышанных мною
слов В. А. Давиденко — одного из коло­
ритнейших участников советской атом­
ной эпопеи с первых ее дней. Летом
мрачного, гнетущего 1980 года, перво­
го года афганской войны, он в разгово­
ре о создании ядерного оружия неожи­
данно и прочувствованно сказал: «А тем
ли мы занимались, и надо ли было это
делать?!» Такие слова случайно, без раз­
думий не рождаются.
...Приближался 1968 год, переломный
в жизни Андрея Дмитриевича.
Он все чаще стал бывать и задержи­
ваться в Москве. Это не прошло не за­
меченным для высокого начальства.
В. И. Алферову, тогда заместителю ми­
нистра среднего машиностроения, вдруг
позвонил заведующий отделом ЦК КПСС
И. Д. Сербин и заговорил о двусмыслен­
ности положения, при котором Андрей
Дмитриевич продолжал официально чи­
слиться на объекте, но живет с семьей
в Москве и на объекте бывает не всег­
да. «Почему ты мне говоришь?! — па­
рировал Владимир Иванович.— Ты по­
говори с Юлием Борисовичем на эту те­
му: он ведает этими делами...» Реакция
Харитона была однозначной: «Вы пони­
маете, уже сама по себе консультация
Андрея Дмитриевича стоит всего того,
что мы иной раз там делаем». Менять в
положении Андрея Дмитриевича ничего
не стали. Алферов резюмировал свой
рассказ словами: «Юлий Борисович
очень его ценил. Да не ценить и нель­
зя было... Что касается Курчатова, то он
был просто влюблен в Андрея Дмитрие­
вича. Его быстрое восхождение по акаде­
мическим и высоким наградным ступе­
ням — также результат поддержки, ко­
торую ему оказывали Игорь Васильевич
и Юлий Борисович».
В связи с этим интересно свидетельст­
во В. С. Комелькова, который от мини­
стерства участвовал в работе штаба по
подготовке и проведению взрыва первой
советской водородной бомбы в 1953 го­
ду: «Успех испытания возвысил автори­
тет советской науки не только в глазах
нашего народа, но и во всем мире. И пер­
вый, кому мы были обязаны этим, был
молодой Сахаров... После испытания от
имени ведущих ученых, присутствовав­
ших на полигоне, было подготовлено кол­
лективное письмо с рекомендацией из­
брать Андрея Дмитриевича в члены Ака­
демии наук, минуя промежуточную сту­
пень члена-корреспондента. Дело вёл

Игорь Васильевич. Обсуждение проекта людях не проявлял каких-либо колеба­
письма происходило прямо на полигоне, ний, где его место. Когда вскоре после
в комнате, где в процессе обсуждения’ испытаний мы встретились в Москве, он
Игорь Васильевич заявил, что такие лю­ заметил с легкой усмешкой: ,,На объекте
ди, как Сахаров, рождаются раз в пол- мне сейчас находиться важнее, чем
здесь”».
вена...»
Вспоминаю 1968 год. Все упорнее раз­
Чтобы почувствовать, как незадолго до
своего триумфа воспринимался молодой растался слух о появлении «крамольной»
Андрей Сахаров людьми, которые непо­ рукописи академика А. Д. Сахарова
средственно не соприкасались с ним по «Размышления о прогрессе...». К тому
работе, я приведу слова Г. Л. Шнирма- времени его имя как одного из авторов
на, создававшего регистрирующую аппа­ ключевой идеи создания магнитного тер­
ратуру для атомного полигона: «Он не моядерного реактора уже было широко
производил на меня впечатления такого, известно. Более того, в 1966 году газе­
что надо к нему присматриваться. Мне та «Правда» в статье «Созидание взры­
казалось, что ему двадцать с небольшим. вом» рассказала о нем и о получении
Он не очень входил в контакты. Долго­ сверхсильных импульсных магнитных по­
вязый, худенький, очень скромно дер­ лей на основе предложенной Андреем
жался... Когда в 1953 г. выяснилось, Дмитриевичем идеи магнитной кумуля­
что он одна из самых главных фигур,— ции.
меня это несколько удивило».
Однако истинное значение академика
Андрей Дмитриевич на испытаниях Сахарова в создании могучего оборонно­
первой водородной бомбы в 1953 году го потенциала страны широким кругам
был не просто «одной из самых главных общества было неведомо. В интересах
фигур». Он был центральной фигурой. сохранения секретности на его имя было
И ноша, которая на его долю выпала, бы­ наложено даже строгое табу в том смы­
ла огромной. По свидетельству В. А. Да- сле, что сотрудники Андрея Дмитриеви­
виденко, лежа на склоне холма плечом ча по оборонной тематике не имели нра­
к плечу с Андреем Дмитриевичем, он ва в «открытых» разговорах упоминать
чувствовал, как в заключительные секун­ о самом факте совместной работы с ним.
ды перед взрывом гулко билось сердце И вот теперь, с появлением рукописи
его товарища. Потом, после взрыва, ког­ Андрея Дмитриевича, стала складывать­
да стал ясен полный успех и они вдво­ ся парадоксальная ситуация: с одной
ем подошли к месту, где собрались Кур­ стороны, его имя становилось популяр­
чатов, военное и гражданское начальст­ ным, а с другой — упорно «вымывалось»
во, Игорь Васильевич, завидев Андрея даже в тех случаях, когда и где оно уже
Дмитриевича, поклонился ему в пояс со было названо.
словами: «Тебе, спасителю России, бла­
В выпущенной Атомиадатом в 1967
годарность!»
году брошюре Е. С. Кнорре и В. Т. Ми­
Один из ближайших сподвижников хайлина «СССР и атомный век» можно
Курчатова Игорь Николаевич Головин было прочитать, что «известные физикитут же получил задание с полигона. Он теоретики А. Д. Сахаров и И. Е. Тамм
вспоминает: «Игорь Васильевич по ВЧ выдвинули идею о термоизоляции горя­
позвонил мне в Москву. На мой вопрос чей плазмы». Но уже в переизданных
об успехе испытаний он ответил в своей ее вариантах, например, в 1970 и 1973
шутливой манере: «Здорово получилось! годах, читателю сообщалось, что эту
Все горшки бабам перекололи!» И ве­ идею выдвинули «советские физики
лел, не дожидаясь его возвращения, со­ И. Е. Тамм и др.». Пожалуй, своего апо­
брать ученый совет института, чтобы вы­ гея эти нелепые усилия достигли в объе­
двинуть Сахарова сразу в академики. мистом (на 400 страниц) биографическом
Нас собралось человек восемь, так как справочнике Ю. А. Храмова «Физи­
к особо секретным делам были допуще­ ки», в котором, как сказано в предисло­
ны не все члены совета. Я сообщил соб­ вии, «советские физики представлены
равшимся об успешном испытании водо­ академиками и членами-корреспонденродной бомбы и о поручении Игоря Ва­ тами Академии наук СССР», но в кото­
сильевича. Никаких расспросов не было. ром имя академика Сахарова вообще
Члены совета, среди которых были С. Л. не упоминалось (издание 1983 г.). Бо­
Соболев, И. И. Гуревич и другие, не­ лее того, в статье о И. Е. Тамме говори­
сколькими репликами поддержали мне­ лось так, как если бы он один «выска­
ние Игоря Васильевича. Затем тайным зал идею термоизоляции горячей плазмы
голосованием мы единогласно выдвинули сильным магнитным полем и магнитного
Андрея Дмитриевича в академики, минуя термоядерного реактора».
промежуточную ступень члена-корресНе без удивления знающий читатель
пондента. Однако мне известна и точка знакомился со следующими курьезно­
зрения Игоря Евгеньевича Тамма, кото­ таинственными строками «художествен­
рую он отстаивал в частной беседе: «За­ но-документального»
повествования
чем^ сразу в академики? Сейчас Ан­ «Ядерный штурм», изданного «Москов­
дрей — молодой человек. Его надо вы­ ским рабочим» в 1980 году: «...в лабо­
двигать в члены-корреспонденты! Анд­ раторию пришло на отзыв письмо Олега
рею следует вернуться с объекта и раз­ Александровича Лаврентьева, военнослу­
вивать физическую науку в среде уче­ жащего с Дальнего Востока, предлагав­
ных». Кстати, Андрей Дмитриевич на шего способ синтеза водорода... «Пока­

жите! — Игорь Евгеньевич пробежал
глазами письмо, кивнул головой в знак
согласия с «приговором», отдал его со­
трудникам, задумался.— Впрочем... Дай­
те-ка еще разок взглянуть! В этом пред­
ложении,— Тамм очеркнул ногтем паль­
ца кусочек текста,— что-то есть. Надо
бы «прокрутить». «Прокрутка» предло­
жения и натолкнула одного из молодых
физиков на мысль использовать в каче­
стве термоизоляции магнитное поле...»
Молва о диссидентстве Андрея Дмит­
риевича разрасталась по всей стране,
вызывая у одних недоумение и удивле­
ние, а то и неприятие, у других понима­
ние и симпатию. Характерна остроумная,
получившая хождение реакция Якова
Борисовича: «Понимаете, Андрей Дмит­
риевич — как лошадь, которая разгова­
ривает. Все ходят и удивляются: «Ло­
шадь говорит! Лошадь говорит!» Но
ведь все лошади не могут разговари­
вать!»
И. Н. Головин поделился переживани­
ями тех дней: «Когда пронеслось сооб­
щение, что «Размышления» Сахарова
читает «Голос Америки», я немедленно
позвонил Андрею Дмитриевичу: «Андрей
Дмитриевич! Мне надо прочесть, что там
передают. Сейчас будет столько разгово­
ров о вас! И, чтобы не получалось вся­
кого перевирания, дайте мне про­
честь».— «Только ко мне на квартиру,
на руки я не даю...». Я пришел к нему и
читал всю эту рукопись, напечатанную
на машинке. Андрей Дмитриевич в это
время крутил приемник, захватывая по
«Голосу Америки» передачу текста. При
этом он комментировал: «Вот здесь ис­
казили... Здесь дефект...» Прочитал и
получил большое, яркое впечатление от
объективности и открытости, серьезно­
сти вопроса, который он ставил. Мысль
о неизбежности конвергенции не произ­
вела особого впечатления, так как я ни­
когда не видел иного будущего как
сближение двух систем и уход от сталин­
щины, от кошмарного прошлого. Гораздо
сильнее подействовала на меня мысль,
что народы лучше поймут друг друга
там, где правительствам трудней дого­
вориться. Поэтому необходимы контак­
ты рядовых людей. Это тогда запало...
Я часов пять провел у Андрея Дмитрие­
вича: читал, пили чай, обсуждали. В Ан­
дрее Дмитриевиче поражало знание об­
становки в мире, захватывали ясные, са­
мостоятельные мысли, причем такого
стратегического значения: что надо де­
лать и что должно было бы происходить,
чтобы жизнь на Земле развивалась удов­
летворительно».
В эту же пору мне довелось быть на
приеме у одного из руководящих работ­
ников Министерства среднего машино­
строения. В кабинет предложили войти
как раз в тот момент, когда его хозяин
разговаривал по ВЧ-связи. Из реплик
стало ясно, что разговор шел именно о
рукописи Андрея Дмитриевича «Размы­
шления о прогрессе...». На другом кон­
це провода был Ю. Б. Харитон. Было

понятно и то, что Юлий Борисович пы­
тается выяснить, как можно оградить и
защитить Андрея Дмитриевича от не­
приятностей. Он, видимо, говорил и о
каких-то своих намерениях.
В ответ прозвучало:
— Не советую. Не советую, Юлий Бо­
рисович... В рукописи столько антисо­
ветчины...
Эта реплика была сказана, однако, с
такой интонацией, что в ней отсутство­
вало намерение настроить против Анд­
рея Дмитриевича. Скорее сквозила доса­
да, что ситуация вышла на новый уро­
вень, когда решения — теперь уже за
еще более высокой властной ступень­
кой. Когда трудно что-либо изменить, и
преобладало желание остановить и убе­
речь самого Юлия Борисовича от воз­
можных осложнений.
Через несколько месяцев после этого
происшествия судьба столкнула меня с
Андреем Дмитриевичем в одном из ко­
ридоров нашего министерства, куда, как
стало известно позднее, он был пригла­
шен для разговора с министром Е. П.
Славским. Чуть впереди Андрея Дмитри­
евича шел работник отдела кадров. Ше­
ствовали они молча. На лице Андрея
Дмитриевича была крайняя сосредото­
ченность. Он был, видимо, настолько от­
решен от всего окружающего, что, ког­
да я, поравнявшись с ним, поздоровался,
он, никак не реагируя, прошел мимо...
Давление на Андрея Дмитриевича на­
растало.
Встретившись в Москве в разгар кам­
пании против него со своим бывшим кол­
легой по объекту, я поинтересовался, как
же у них, среди теоретиков, решается
«проблема А. Д. С.». И услышал: «Эта
тема среди нас просто не обсуждается».
Когда же в 1989 году на международной
конференции в Ленинграде мы разгово­
рились с другим моим «однополчани­
ном», он заметил: «Мы хотели в 1981
году в связи с 60-летием Андрея Дмит­
риевича послать ему коллективное позд­
равление. Обратились к начальству. Но
нам запретили. Тогда мы послали ему ин­
дивидуальные поздравления...»
Общаясь в те годы с коллегами, я ни­
когда не уходил от разговора об Андрее
Дмитриевиче и не скрывал, что был его
сотрудником. Я считал своим долгом де­
литься фактами, известными мне, и гово­
рить правду.
Вспоминается один из осенних дней
1973 года, когда на правах заместителя
председателя комиссии по проведению
очередного эксперимента по мирному ис­
пользованию ядерных взрывов я оказал­
ся далеко от Москвы на испытаниях в
безлюдном месте, в центре кызылкумских
песков. До нас дошли газеты с волной ор­
ганизованных коллективных публикаций
против А. Д. Сахарова. Два члена ко­
миссии, прознавшие, что я работал у Ан­
дрея Дмитриевича, попросили меня рас­
сказать о нем. В свободный вечер, ког­
да подготовительные работы были уже
завершены, а снаряженный ядерный за­

ряд был опущен в скважину глубоко, на
сотни метров под землей, и надежно заизолирован для предстоящего взрыва, мы
не один час ходили взад-вперед между
передвижными вагончиками-балками, в
которых жили участники эксперимента, и
говорили о «взбунтовавшемся» академи­
ке и «единодушных» газетных осуждени­
ях его. Спустя годы, когда Андрей Дмит­
риевич вернулся из Горького в Москву,
я случайно встретился с Е. А. Попо­
вым — одним из участников той беседы.
Он сразу вспомнил о давнем разговоре
и, к моему удовлетворению, не увидел не­
соответствия между тем, что узнал тогда
об Андрее Дмитриевиче от меня и из
современных газетных публикаций.
...В годовщину смерти Андрея Дмит­
риевича мы с И. Н. Головиным решили
прогуляться по улице Живописной, про­
тянувшейся почти по самому берегу Москвы-реки. К чудом сохранившемуся на
ней среди новостроек простенькому двух­
этажному восьмиквартирному дому, в ко­
тором И. В. Курчатов предоставил Анд­
рею Дмитриевичу первую в его жизни
отдельную московскую квартиру. Она
запомнилась Андрею Дмитриевичу: «Осе­
нью (1949 г.— Ю. С.) я позвонил (по со­
вету Зельдовича) Курчатову с просьбой
помочь мне в получении квартиры, вме­
сто нашей 14-метровой комнаты (на чет­
верых членов семьи.— Ю. С.) в «кори­
дорном доме». Курчатов обещал. Вско­
ре мы уже въезжали в огромную, по
нашим меркам, трехкомнатную квартиру
на окраине Москвы... Я. Б. Зельдович
сострил по поводу получения мною квар­
тиры, что это первое использование тер­
моядерной энергии в мирных целях».
Мы подошли к дому, остановились у
него. Посмотрели на два крошечных бал­
кончика, обращенных к реке. Игорь Ни­
колаевич, вспоминая посещение Андрея
Дмитриевича в этой квартире, произнес:
«Андрей Дмитриевич был спокойным,
мягким, приветливым хозяином. Эта
квартира была пристанищем для его при­
ездов в Москву после переселения на
объект. Комнаты были пустые, неустроен­
ные. Стояла скудная мебель...»
Через четыре года, став академиком,
Андрей Дмитриевич переехал по соседст­
ву, на 2-й Щукинский, в более благоус­
троенную квартиру в доме, на котором
будет установлена мемориальная доска.
Но и новая квартира по своему убранст­
ву соответствовала духу ее хозяина, го­
ворившего: «Может, это особенность мо­

его характера, но я никогда не жил в
изобилии, не знаю, что это такое».
...Могучие личности всегда захватыва­
ют воображение. Припоминаю горячую
дискуссию, возникшую на нашем этаже
физиков-теоретиков в узком кругу, о вли­
янии выдающихся умов на жизнь обще­
ства. Один из участников неожиданно
сказал, что если бы Лев Толстой дожил
до революции 1917 года, она, учитывая
огромное влияние Толстого на духовную
жизнь общества, развивалась бы иначе
и иначе шли бы процессы после револю­
ции. Никто тогда не вспомнил о нахо­
дившемся в каких-то десяти — пятнад­
цати шагах от нас Андрее Дмитриевиче.
Его будущее представлялось безмятеж­
но-благополучным. Вернее, как ни пока­
жется парадоксальным, оно представля­
лось уже состоявшимся. (Правда, В. Б.
Адамский, когда мы обсуждали с ним
свои воспоминания об Андрее Дмитрие­
виче, заметил, что уже тогда он видел
признаки и предощущал неизбежность
скорого обращения Андрея Дмитриевича
к общественно-политической деятельно­
сти.) Время показало, что мы находились
не только рядом с ученым редчайшего
дарования, но рядом с человеком, кото­
рому история отвела особое, исключи­
тельное место.
Имя Андрея Дмитриевича принадле­
жит грядущим поколениям. Только им
дана привилегия дать всеохватывающую
и безупречную оценку этому человеку.
Мы — его современники — обладаем
другой привилегией: сохранить и пере­
дать облик Андрея Дмитриевича во всей
его полноте.
Рассказывают, что, представляя Анд­
рея Дмитриевича для избрания в члены
Академии наук, И. В. Курчатов, нахо­
дясь в зените своей заслуженной славы,
сказал коллегам-академикам: «Этот че­
ловек сделал для обороны нашей Роди­
ны больше, чем мы все, присутствующие
здесь». Прозвучала констатация факта.
Но слова Игоря Васильевича подсказы­
вают мне и другую мысль: Андрей Дмит­
риевич сделал больше, чем мы все. Как
ученый-физик он защитил от беды всех
нас в нашем отечестве. Как бесстрашный
и непоколебимый борец за правду и за
человека он пробудил в каждом из нас
гражданские чувства и веру в справедли­
вость. Андрей Дмитриевич в нашем рас­
колотом и ставшем опасным для суще­
ствования цивилизации мире возвысил
голос за сохранение жизни на Земле.

Литературная критика

Екатерина

ОРЛОВА

«В р а ю ж и в о т н ы х »
Часть первая.
И гры с читателем .

ончились (или кончаются) в критив 1 ке споры о противостоянии «шести*
десятников» и «восьмидерастов» (неук­
люжий неологизм наших дней). Нет боль­
ше и оппозиции «официальная» литера­
тура — андеграунд.
Это не означает, что официальной ли­
тературы нет и не будет. Похоже, гла­
венствующее место на наших глазах за­
нимает андеграунд. Многие «толстые»
журналы открывают свои номера «новой»
поэзией и прозой, газеты — те, что имеют
постоянные полосы, посвященные лите­
ратуре и искусству,— могут быть с пол­
ным правом названы печатными органа­
ми постмодернистов. К «Независимой га­
зете» и «Сегодня» прибавилась недавно
частная газета «Новый взгляд».
О такой ситуации могло только меч­
тать старшее поколение подпольных поэ­
тов1, в 80-е годы громко жаловавшееся:
мало печатают, не принимают в Союз пи­
сателей... Андеграунд слегка гордился в
то же время своим традиционно в глазах
русской публики почетным местом если
не гонимого, то замалчиваемого; отчасти
же, что и понятно, тяготился им.
Положение изменилось. Исчезло глав­
ное, что определяло мышление и стили­
стику андеграунда,— бороться стало не
с кем.
Но, похоже, от этого не стало легче.
О гл а сн о сти , К озлов, я
голубуш к е, к отор ой так
Зато л аф а п одв ал ь н ом у
ч ем м ен ь ш е гл асн ости ,
А лександр

в се о н ей ,
и н ету.
поэту:
тем м ой язы к
длинней.
Е р е м е н к о , 1987)

Совсем в другой обстановке в начале
30-х гг. Борис Пастернак в стихотворе­
нии «Другу» писал:
Н ап расно в дни в ели к ого сов ета,
Где вы сш ей стр а сти отданы м еста.
О ставлена в ак ан си я поэта:
Она о п а сн а , есл и н е п уста.

,,Вакансии*' поэта (и критика — в ре*
1
И мею в в и ду не в озр аст, а врем я в х о ж ­
ден и я в л и т ер а т у р у .
12. «Октябрь» № 12

дакциях журналов и газет) заполняются
быстро, но это ни для кого не опасно.
Нельзя пожаловаться и на молчание кри­
тики; уже, пожалуй, названы основные
черты литературы постмодернизма: фраг­
ментарность (А. Генис), «осколочное со­
знание» (К. Степанян), его главные прие­
мы — ирония, цитатность, коллаж, «тав­
тологическое письмо» (М. Липовецкий).
Намечены два главных течения в совре­
менной поэзии — концептуализм и мета­
реализм (М. Эпштейн). Называются но­
вые жанровые разновидности: романклип, например. Характерно проникнове­
ние в литературно-критический обиход
слов, называющих явления шоу-бизнеса.
Что же нового появилось в поэзии и
критике последнего времени? Можем ли
мы говорить о новых тенденциях здесь?
Одним из ключевых понятий новейшей
литературы становится «игра» в «игру».
Такой игрой редакции с читателем пред­
ставляется мне подборка стихотворений
некой поэтессы Веры Павловой. Ее по­
явление на страницах газеты «Сегодня»
(29 января 1994 г.) загадочно, как ми­
стификация. На мистификацию есть не­
кий игровой намек во «врезке» Бориса
Кузьминского, сопровождающей публика­
цию. Критик высоко оценивает поэзию
Веры Павловой, даже так: «Спасибо, что
мне никогда не придется рецензировать
стихи Веры Павловой. Я не знаю, какие
тексты имеют право на со-поставление с
этими стихами». О каком же уровне поэ­
зии идет сегодня речь?
Как мало м не д ан о для соч л ен ен ь я
с тобою впадин, вы ступов, п азов.
Как м ало — тольк о локти и колен и —
дан о к р еп л ен и й . Н ен асы тен зов
в дав и ться в поры к ож и , в к р овоток
твой у ст р ем и т ь ся в одоп адом горны м ,
и звил ин ам и м озга и киш ок
сов п асть, и п озв он очн и к и , как к ор ни ,
п ер еп л ест и , чтоб на д вои х — т оп ор ...
Как мало м не дано п р и р одой -дур ой :
п р и стр аи вать в ед и нствен ны й за з о р
н есл о ж н у ю м уж ск ую ар м атур у.

Я тоже не знаю, что можно поставить
рядом с этим. Если это эксперимент, то,
вероятно, он позволяет автору чувство­
вать себя дерзким новатором.
А вот еще смелый эксперимент:

Б у ду
Б у ду
есл и
Б у ду

лю бить, д а ж е есл и н е буд еш ь еть.
лю бить, д а ж е есл и н е буд еш ь бить.
н е буд еш ь лю бить — б у д у лю бить.
л ю бить, д а ж е есл и не буд еш ь быть.

Это сочетание высокого (либо нейт­
рального) с грубо-просторечным — тоже
распространенная примета постмодерни­
стского стиля. Обычно такая игра свиде­
тельствует о некой внутренней дисгар­
монии между автором и героем. Впро­
чем, пишет Б. Кузьминский, «может по­
казаться, что в применении к Вере Пав­
ловой не работает традиционное деление
«автор — лирический герой». Быть мо­
жет, потому (намекает, по-видимому, кри­
тик), что автора как биографического ли­
ца нет и не было вовсе. «Не обольщай­
тесь, не тяните ладонь к фантому. Столк­
нувшись с ней в городе, вы не поймете,
что это она».
Я еще вернусь к проблеме автор —
лирический герой, но хочется привести
еще одно имя. Какая же газета у нас
не печатает стихи! Печатает их и газета
«Завтра». Вот стихотворение «Глас на­
рода», имеющее значение передовицы:
Да, м ен я опять спиваю т...
В п о р у выть!..
Не бои тесь ,
что сп ья на, с б езу м ь я
Я м огу такого н атв ор и ть,
Что п отом —
вам гроб от м ногодум ья!
Трезв — я т и х...
Ч уть вы пивш и —
тем бол ее...
Но когда р а ссу д о к оглуш ен ,
Н ачинаю тоск овать о в оле —
И з лю бого д у ш у вы ну вон!
Т р еп ещ и те вы.
отр одь я блуда!
П угачев и Р а зи н — я!..
Оно!..
Я-то сги н у ...
Но и вас, п аск уды .
У н есу н а и л и ст о е д но...
(Виктор

Т р о ш и н . «Завтра»,
ф ев р ал ь 1994)

Чем не постмодернизм? Тот же сме­
лый эксперимент в области словотворче­
ства («меня опять спивают», ср. у Веры
Павловой в другом стихотворении «двумями руками траву против шерсти че­
шу»), тяга к низкой лексике... Разве
только попроще, грубее, без игры. Без
многозначности, которая у Веры Павло­
вой как бы говорит о том, что поэтесса
или ее героиня (по крайней мере субъ­
ект сознания) понимает «малость» воссоз­
данного полового акта. Дисгармоническое
сознание утверждает себя через нарочи­
тое, «механизированное» слово. Игра
разными стилевыми пластами заставля­
ет вспомнить повесть Венедикта Ерофе­
ева «Москва — Петушки», которую на­
зывают «пратекстом русского постмодер­
низма» 2.
«Да, да, в тот день мое сердце целых
полчаса боролось с рассудком. Как в тра-

гедиях Пьера Корнеля, поэта-лауреата:
долг борется с сердечным влечением» 3.
Марк Липовецкий прекрасно показал
«предчувствие» постмодернизма в твор­
честве Вен. Ерофеева, в том числе и иг­
ру цитатами. Нельзя не увидеть этой иг­
ры в стихах Тимура Кибирова, поэта-ла­
уреата 4.
Н елепо сгор би в ш и сь, засты в с лицом
печальны м .
овчарка какает. А л ес к ак бы хр устал ьн ы м
си я н ьем
н а п о ен ............................................................
И странн ы й в згл я д козы , и ш ип гусей
зм еин ы й ,
зл аты х ш аров к р аса, н езл обн ы й и невинны й
м ат ш и льк овск их ст а р у х , и ж гучи й сам огон ,
и к олор адск и й ж ук , и первы й п ати ссон .
Так, И горь, я ж и в у на в аж н ы х о г ор од ах.
К азалось бы, д авн о в эл еги я х и о д а х
я д ол ж ен был восп еть пусты нны й уголок .
Чем не Тригорское? Гармонии ур ок
даю т м не н е б еса , л еса, собак и , воды .
К азалось бы. Ан нет. Свящ енны й глас
п р ир оды
н е в си л ах п р обуди ть у сн у в ш ей лиры звук .
А х, как к р аси в о в се, как т и х о в се вокруг.
Но мы сль у ж а сн а я зд есь д у ш у п осещ ает!
Не бой ся н ичего. Мы т о ж е отдохн ем .
К рем нисты й п уть бл естит, ок но горит
в сел ьм аге.
В осл ед з а кош к ой Том ск р ы в ается
в ов р аге 5.

Эти стихи, вероятно, нуждаются в ком­
ментарии. Ритм отсылает нас к стихо­
творению Пушкина «Царское Село»
(1819). «Лес как бы хрустальный» (как
и «ветр ночной») — видоизмененные ци­
таты из Тютчева:
Есть в о сен и п ер вон ач ал ьн ой
К ороткая, но дивн ая п ор а —
В есь ден ь стои т как бы хр устал ьн ы й .
И л у ч езар н ы в ечер а...

Ночной «ветр» заимствован из строки
знаменитого тютчевского стихотворения
«О чем ты воешь, ветр ночной...», «Но
мысль ужасная здесь душу посещает» —
тоже видоизмененная — цитата из стихо­
творения Пушкина «Деревня»; «кремни­
стый путь» (дважды), «в сияньи голубом
спит», «мы тоже отдохнем» — Лермон­
тов. На этом остановимся, чтобы сказать
более важное: тот же принцип можно бы­
ло увидеть и у старших братьев нынеш­
них постмодернистов, например, у Вик­
тора Коркии. Кажется, в связи с его сти­
хами, составленными из цитат, критик
Вл. Новиков предупреждал: есть такое
явление в поэзии, такой жанр, он имеет
и свое литературоведческое название, кто
этого не знает — сдавайте обратно дип­
ломы о высшем образовании. Теперь мы
научены. А прием повторяется, стано­
вясь едва ли не главенствующим.

3 В енеди кт Е р оф еев. М осква — П етуш ки.
А л ьм ан ах «В есть», М.. 1989. с. 436.
4 Д. П ригов и Т, К ибиров стали л а у р е а т а ­
ми П уш кинской п рем и и, у ч р еж д ен н о й в
Б ер ли н е А л ьф р едом Т оп ф ер ом .
5 Тимур К ибиров. Л етние р азм ы ш л ени я о
су д ь б а х и зящ н ой сл ов есн ост и . П оэма. « Д р уж ­
ба н ар одов », 1993, № 3. (З десь в озм ож н а
2
О п ределен и е А н д р ея З ор и н а п р иводит д р угая концовка: «И руки т я н утся к п ер у ,
п ер о — к б ум аге, В осл ед за кош кой Том
Марк Л иповецкий в статье «А п оф еоз ч а с­
ск р ы в ается в ов раге». Или лю бой и з б е с ч и с ­
тиц, или Диалоги с Х аосом ». «Зн ам я», 1992,
л ен н ого м н ож ест в а в ар и а н т о в .— Е. О.)
№ 8.

Из ж а р ен о й к урятины к огда-то
лю бил я нож к и , нож ки лиш ь одне!
И что ж?! П ром чались годы
б е з возвр ата,
и н ож ки эти б езр азл и ч н ы мне!
Сменился буйны й к айф ст и хосл ож ен ь я
П охмельем с кислы м п р и в к усом вины.
И п оловой лю бви т ел одв и ж ен ья
ещ е ж елан н ы , но у ж е см еш ны
ч уть-чуть. Ч уть-чуть грустны . У ж е
н е сп ор ить
с п р оти в ни к ом , а н е иметь его
х о т ел о сь бы. И, очевидн о, в ск ор е
у ж е не б у д ет б ол ьш е н ичего.
( Т и м у р К и б и р о в . Стихи этого
л ета, 1993)

Но отчего элегическая грусть «поло­
вой любви» переходит и на другие сфе­
ры чувствований, доступных поэту? Все
же мы имеем право говорить о поэте, по­
нимаемом, естественно, не плоско-био­
графически, а об образе автора и его от­
ношениях со своим героем. Боюсь, прав­
да, в эстетике постмодернизма это полу­
запретная тема. Первым коснулся ее
Марк Липовецкий в упоминавшейся вы­
ше статье. Называя «перечень», коллаж,
«тавтологическое письмо», он пишет:
«Все эти приемы работают на смерть
автора, заменяя авторскую личность
безличными текстовыми механизмами».
На смену автору приходит «мозговая
игра» (метафора Андрея Белого). Дру­
гой критик — Михаил Берг — характерно
оговаривается: «Наиболее известный
«лирический герой» (а точнее, языковый
имидж) Пригова — это существо... не
умеющее логически мыслить и доводя­
щее до абсурда свои благие намерения.
Это как бы усредненный, свархблагонадежный человек, пользующийся... толь­
ко апробированными формулами»6. Ко­
нечно, герой Кибирова отличается от
приговского, но как раз герой, по мыс­
ли М. Эпштейна, признанного теоретика
постмодернизма, и объединяет два полю­
са новейшей поэзии. Это, по слову кри­
тика, герой-«мудак»: «Мы еще недооце­
нили и недоисследовали это властное по­
явление мудака в нашей литературе 80-х
годов, которое сопоставимо с ролью чу­
дака в 60-е» 7.
Категория колоритная, что и говорить.
Новый литературный тип открыт и на­
зван. Хотя и недоиеследован. Быть мо­
жет, путь к исследованию лежит через
терминологию. Словарь тюремно-лагерно­
блатного жаргона (М., 1992.) дает такие
толкования: «1. Мужской половой ор­
ган. 2. Ничтожество (о человеке). 3. На­
ивный человек, простофиля. 4. Оскорб­
ление».
Однако, как бы ни называть героя
60-х или 80-х гг., пришла пора сказать
о том, что же отличает эстетику Вен. Еро­
феева от постмодерна. Как верно заме­
тил М. Липовецкий, и автор, и герой у
Ерофеева сохраняют свою цельность. Ав­
тор не «умирает», он, ка« и в прозе
6 М ихаил Б ерг. О л и т ер ат ур н ой бор ь бе
«О ктябрь», 1993, № 3. с. 188.
7 М. Э пш тейн. П осле буд у щ его . О новояа
со зн а н и и в л и т ер а т у р е. «Знам я», 1991 К о 1
с. 217.

М. Зощенко (которого тоже часто вспо­
минают новейшие писатели), демонстри­
рует свою нераздельность-неслиянность
с героем. Проявляется это у Зощенко и
у Ерофеева в иронии, «заражающей» и
самого автора. Подобно автору в «Сен­
тиментальных повестях» Зощенко, заняв­
шему позицию «сына и брата» своих ге­
роев и вымышленного писателя Коленкорова, Ерофеев «играет всерьез». «При­
мер Венедикта Ерофеева явственно дока­
зывает, что постмодернизм требует не
меньшей жертвенности, чем всякое на­
стоящее искусство».
Этим, к слову, сближаются не только
М. Зощенко и Вен. Ерофеев, но и Аб­
рам Терц, у которого за литературной
игрой стоят жизнь и судьба:
«А пока, для начала, воздадим благо­
дарность Абраму Терцу, темному моему
двойнику, который, возможно, меня и
доконает, но он же тогда и вызволил, и
вынес меня... Синявского, пойманного с
позором и доставленного на Лубянку...
А только он, мой черный герой... лишь
он подсказал тогда, что все идет правиль­
но, как надо, по замышленному сюжету,
нуждающемуся в реализации, как случа­
лось в литературе не раз,— в доведении
до конца, до правды всех этих сравнений,
метафор, за которые автору, естествен­
но, подобает платить головой...» («Спо­
койной ночи»).
Вот этого как раз и недостает постмо­
дернистам. Мозговая игра становится са­
модостаточной (автор «умер»), не обес­
печиваясь ни внутренне (авторским на­
пряжением либо сопричастностью самоиронии),^ ни внешне (как заметил М. Ли­
повецкий в связи с прозой Саши Соко­
лова, «точку, строго говоря, можно ста­
вить в любом месте текста»). Почти то
же можно сказать и о поэзии (если не
считать чисто внешнего сюжетного об­
рамления в поэме Т. Кибирова — бегст­
ва овчарки Тома за кошкой, явно спаро­
дированного).
И еще об одном различии между Вен.
Ерофеевым и новейшими писателями.
М. Липовецкий приводит слова Ольги Се­
даковой: «Он судил — мы чувствовали—
как невовлеченный свидетель, как чело­
век, отвлеченный от суеты собственных
интересов» (выделено мною.— Е. О.).
Но отвлечься от них, претендуя на
центральную роль в литературном про­
цессе, конечно, невозможно. Постмодер­
низм громко требует внимания к себе.
Когда внимания недостает, он время от
Бремени предпринимает кампанию, кото­
рая должна этот интерес подстегнуть, на­
помнить о себе. «Как можно вообще го­
ворить о критике, игнорируя ее главные
журнально-газетно-эфирные
площад­
ки?» — недоумевает газета «Сегодня»
(7 апреля 1994 г.).
Что же, обратимся к этим площадкам
(снова словечко из области шоу-бизне­
са — и без всякой иронии к себе).

Постмодернизм... (а с ним и демократия)
восторжествует в России окончательно,
когда кто-нибудь догадается спародиро­
«Реквием». Он и сам
В наши дни заново переосмысляется вать ахматовский
(«Независимая газета», 26 ян­
давняя формула Евгения Евтушенко: пародиен»
«Поэт в России больше, чем поэт». В од­ варя 1994 г.).
Цитировавшийся выше поэт из газеты
ном из интервью вскоре после вручения «Завтра»
сам не знал, насколько
И. Бродскому Нобелевской премии рос­ был прав, даже
авторское «Я» с
сийский корреспондент спросил: в Рос­ «ОНО». Ноуравнивая
будьте спокойнее: на скан­
сии так. А в Америке? И. Бродский
ответил: в Америке поэт — это поэт, не дал весь расчет. «Элемент скандала», по
больше и не меньше. И это не менее до­ Б. Парамонову, является одной из уста­
новок постмодернизма и частью литера­
стойно, чем что-нибудь другое.
политики. Есть и еще одно поня­
Но ведь постмодернистский «автор» турной
в этом литературно-критическом хо­
умер. И уже прозвучало: «Поэт в Рос­ тие
провокация.
сии меньше, чем поэт». Постмодернист­ зяйстве:
Но вернемся к истории литературы,
ский же критик, пожалуй, скажет: «В выстроенной
Ю. Буйдой.
России КРИТИК больше, чем поэт».
«Помимо бесспорных стихов, Марина
Но не хочу, скажет такой критик, о Цветаева,
написала и несколько про­
други, умирать. Я, скажет, жить хочу. заических увы,
опытов, положив начало тече­
Чтоб мыслить и стра... нет. Страдать не нию в литературе,
квалифицируемому
хочу. Нельзя ли устроить так, чтоб без как «проза поэта» (до
значит, не
страданий, а может быть, и без мыслей? было? — Е. О.). Пушкиннее,
застрелился бы,
Отчего же. Можно. Для этого мыслить назови кто-нибудь «Капитанскую
дочку»
лучше всего иронически, оксюморонно. прозой поэта. Пастернак не застрелился
Можно объявить, как это делает газета и создал «Доктора Живаго», ныне забы­
«Сегодня» (Г7 марта 1994 г.), «месяч­
ник Морали и Нравственности». В тече­ того» («Независимая газета», 2 марта
г.).
ние четырех недель здесь будут публи­ 1994
Вся же эта история, -помимо скандала,
коваться материалы, написанные с ярко пишется,
очевидно, для того, чтобы объ­
выраженных этических позиций. После явить расцвет
культуры, наступивший,
чего произойдет плавное возвращение к по
автора, кап раз сейчас, да
простому человеческому постмодерниз­ ещеубеждению
затем, чтобы вписать в этот ряд
му. Или выбросить призыв: «Подальше
Галковского.
от жизни, поменьше правды, лишь это Дм.Снова
мы пишем историю с белого ли­
позволит приблизиться к правде жизни. ста — почти
в советское время. Эпа­
Впрочем, с этим девизом настоящая рус­ таж налицо, как
самый принцип мышле­
ская словесность и прожила тысячу ния остается но
прежним: стереть — и пи­
лет» 8. Конечно. Спорить тут нечего. Еще сать заново. Однако
опыты у на«с
в середине 60-х гг. Андрей Вознесенский уже были: например,и такие
РАППовская кри­
написал:
тика в 20-е годы. Откройте журнал «На
посту»: любимое занятие авторов —
Х удож н и к, б удь сп ек тральны й.
классифицировать прошлую и настоя­
Душ ой н е и ндев ей .
Ч ем и н ди ви дуал ьн ей ,
щую литературу, обозначать многочис­
т ем ты о б щ ест в ен н ей .
ленные «ветви», «ответвления», заново
раскладывать по полочкам. Они тоже ду­
Тогда это было остро, и совершенно мали, что это навсегда.
ясно, чему бросал вызов поэт. Сегодня
Если Ю. Буйда решается на одной га­
в другом контексте получается вызов зетной полосе переписать историю лите­
несуществующему противнику.
ратуры, то Игорь Яркевич («Независимая
Ю. Буйда как будто чувствует это и газета», 15 марта 1994 г.) занимается
на одной газетной полосе пишет свою «персоналиями»: Бабеля он рассматри­
«вольную историю русской словесности: вает как «Маркиза де Сад русской ре­
от «горчицы» (это будто было первое волюции», начав с того, что творчество
русское слово.— Е. О.) до Галковского». Бабеля не получило еще своего исследо­
Вот как набрасывает литератор эти вателя: «История русской советской ли­
вехи:
тературы до сих пор покрыта розовым
...«Анна Ахматова написала немало флером...». Не было работ Г. Белой,
хороших стихотворений и невразумитель­ Н. Лейдермана, других исследований о
ную, но вдохновенную «Поэму без ге­ Бабеле. Не было — или неизвестно
роя». Тут мы видим некоторые различия И. Яркевичу?
в позициях критиков: Борис Парамонов,
Впрочем, сам тон, само мышление «но­
напротив, считает, что ранняя Ахматова вейшей» критики исключают, во-первых,
(как и весь Пушкин) — настоящая пост­ сомнение в собственных построениях, а
модернистка: «Все стихи шуточные»,— во-вторых, возможность диалога. Не от­
сказала молодая и умная Ахматова. По­ того ли критики наиболее вдумчивые
том она постарела и стала писать серьез­ ощущают неудовлетворенность: «Я кон­
но.
Результат ужасен — «Реквием». статирую удручающую меня неэффектив­
ность литературно-критического анализа,
предпринятого в том числе и на страни­
8
Ю. Б уйда. П одальш е от ж и зн и , п ом ен ь ­ цах нашего журнала,— пишет редактор
ш е п равды . «Н езави сим ая газета», 2 м арта
«Вестника новой литературы», выходя­
1994 г.
Часть

вторая.

Литературный

быт.

щего в Петербурге.— Несовпадение киитерия и произведения» 9 — вот главная
проблема, считает Михаил Берг. Я бы
сказала — это вторая проблема, хотя то­
же очень важная, подводящая к вопросу:
что же плохо — произведение или кри­
терий?..
И снова, как это уже не раз бывало
в нашей истории, встает «пушкинский
вопрос». Но как быть с Пушкиным —
не всем еще ясно. С одной стороны,
«творчество Александра Пушкина вошло
в химию национального сознания». С
другой стороны, «всякий раз, когда рус­
ская литература нуждается в обновле­
нии, Пушкина будут сбрасывать с «паро­
хода современности», и это благо и для
литературы, и для Пушкина» 10*1. О Пуш­
кине как постмодернисте пишет и Б. Па­
рамонов, поясняя, что снижение пушкин­
ской поэзии в ироническом обыгрывании
Тимура Кибирова служит на благо само­
му же Пушкину и вообще Кибиров — это
Пушкин, смоделированный в XX веке.
Не для того ли и все предыдущие пост­
роения? — закрадывается сомнение. А
вот Ольге Седаковой «нет места в раю
животных», каким видится Б. Парамоно­
ву постмодернистское культурное прост­
ранство. Допущенная же в этот рай Ве­
ра Павлова, «небесное животное», как
любовно называет ее Б. Кузьминский, то­
же, получая свой пропуск в рай, помина­
ет Пушкина:
Как веш ать ся н е х оч ет ся ,
как хл о п о т н о стр еля ться ,
как долго и как хол о д н о
л ететь в н и з головой.
В п ор ядк е и склю чения
п озв оль в ж ив ы х ост ат ься
и п о м ер еть как сл ед ует ,
а н е как П уш кин твой1
( « С е г о д н я » . 29 январ я 1994 г.)

Лишь «объект», а не качество стихов
заставляет вспомнить цветаевское: «Пуш­
кин? Очень испугали!». Надо бы принять
Цветаеву в почетные постмодернисты.
Пускать или не пускать — какое упои­
тельное занятие для критики, советской
ли, постмодернистской ли...
Но почему-то от всего этого совсем не
страшно. К эпатажу в конце концов —
9 М ихаил Б ерг. Цит. статья, с. 185
10 Ю. Буй да. «Н езави сим ая газета», 2 м ар ­
та 1994 г.

и даже довольно скоро — привыкаешь, и
то, что несколько лет назад казалось ост­
ро, становится пресным. Происходит это
быстрее, чем рассчитывали эпатирую­
щие. Механизм прокручивается вхоло­
стую.
Нов лишь этот стиль стёба в литера­
турно-критическом тексте. К слову,
стеб — еще один неологизм последнего
времени, пришедший из бытового обихо­
да, сленга. Стеб — розыгрыш, грубова­
тое подшучивание, одурачивание. Слово,
очевидно, восходит к блатному «стебать­
ся» 11. Русское ухо улавливает в звуко­
вой форме этого слона ассоциации с ма­
терной лексикой. Соединение блатного
жаргона со словарем шоу-бизнеса стано­
вится главной чертой стиля «новейшей»
критики, по крайней мере на газетных
«площадках». Походя похлопать по пле­
чу Ю. М. Лотмана или Е. М. Мелетинского — дело привычное. «Интеллигент­
ный обыватель» (определение В. М. Жир­
мунского) должен остаться доволен.
А в основании — деление на «своих»
и «чужих», нетерпимость к полемике 12,
блатной принцип «Кто не с нами,
тот...» — все те же черты авторитарного
мышления; изменился язык — стиль
прежний.
И то же величие... «Но что поделать,
если критика эмансипировалась и стала
(в лучших своих проявлениях) вровень
с художественными текстами! Часто кон­
гениально описываемому, а иной раз и
значительно интереснее оного... Получа­
ется, что газетная критика становится
самодостаточным эстетическим феноме­
ном, описывая литературу в формах са­
мой литературы (минимальная ответст­
венность при истолковании)» 13.
Что, снова скандал, стеб, провокация?
Да, у нас в России ничего не делают
наполовину.
и 1. Драться. 2. Громко р угаться , ск а н д а ­
лить. 3. Д разн и ть к ого-л ,— «С тебануты й» —
1. У м ственн о отсталы й чел овек . 2. П си хи ч е­
ски н ен ор м альн ы й ч ел овек (Словарь т ю р ем ­
н о-л агерн о-блатн ого ж аргон а).
‘2 Вот обр азец : «Ж урнал, п озволяю щ и й
на св ои х ст р ан и ц ах т ак ое п эт эу ш н о е х а м ­
ство, за сл у ж и в а ет п ор и ц ан и я ... З а хам ств о
н адо иногда наказы вать» В. К урицы н. «Се­
годня», 17 м аота 1994 г.
13 Дмитрий Б авильский. О. дивны й новый
мио!.. «Н езав и сим ая газета», 21 января
1994 г.

РУССКИЙ дом
ЗИГМУНДА ФРЕЙДА

Александр
Э т к и н д . Эрос невоз­
можного. И стория п си х о а н а л и за в Р осси и .
СПб.. «М едуза», 1993.

Книга Александра Эткинда, как и лю­
бая другая, начинается с обложки. Брос­
кий золотой росчерк и крупные буквы
слова «эрос» сразу привлекают к ней
внимание (недаром автор книги — психо­
лог)» уравновешивая громоздкий подзаго­
ловок, способный, увы, читателя отпуг­
нуть,— ведь для большинства из нас
психоанализ до сих пор остается весьма
туманным понятием. Учение Фрейда,
буквально взорвавшее на рубеже веков
весь интеллектуальный мир, в нашей
стране было постепенно предано забве­
нию. Сейчас пелена неведения спала, ос­
новные работы Фрейда и его учеников
переизданы, однако исследований, посвя­
щенных тому значительному и своеобраз­
ному вкладу, который внесла в развитие
мирового психоанализа Россия, в отечест­
венной науке фактически не существует.
Книга «Эрос невозможного», как считает
автор, призвана если не восполнить про­
бел, то хотя бы открыгь «эту благодар­
ную тему».
Научную книгу всегда берешь в руки
с некоторой опаской — слишком уж па­
мятен напыщенный и трудный для вос­
приятия слог большинства бесчисленных
томов, перечитанных в студенческие го­
ды. Поэтому я была приятно удивлена,
обнаружив, что книга Эткинда при всей
ее серьезности и научной состоятельности
написана увлекательно и изящно. Секрет
этой увлекательности прост: автор кни­
ги повествует о человеческих судьбах,
справедливо полагая, что живой рассказ
о человеке — создателе, приверженце
или враге той или иной научной теории —
гораздо интереснее, чем сухое изложение
этой теории и основных вех ее развития.
В начале главы о Льве Троцком и его
взаимоотношениях
с
психоанализом
А. Эткинд пишет: «В западной литерату­
ре по истории советского психоанализа
идеологическим дискуссиям конца 20-х
годов уделяется, как кажется, непропор­
ционально большое внимание. < ...> Меж­
ду тем будущее решалось людьми, едва
ли понимавшими терминологию не только
Фрейда, но и Маркса. Дискуссия, ход ко­

торой был предрешен, не имела реаль­
ного значения. Куда больший интерес
представляют человеческие судьбы». Это
как бы вскользь оброненное в середине
книги замечание помогает понять харак­
тер всей работы и необычный способ ее
построения. Главы, повествующие о судь­
бе того или иного ученого или пациента,
чередуются в ней с обзорами разных пе­
риодов развития психоанализа в России.
Но даже и эти обзорные главы чаще все­
го представляют собой серию новелл о
людях, так или иначе соприкоснувшихся
с учением Фрейда.
Психоанализ в России быстро вышел
за рамки сугубо научного явления. К не­
му приглядывались уже творцы «сереб­
ряного века», предлагавшие свои ответы
на важнейшие вопросы бытия. А уж твор­
цы коммунистического будущего на опрёделенном этапе стали возлагать на пси­
хоанализ чрезмерные надежды, пытаясь
сделать из него инструмент для переделки
человеческих душ... Специфика восприя­
тия психоанализа в самых различных кру­
гах российского общества и является
предметом исследования в книге «Эрос
невозможного». Одна из ее главок назы­
вается «Как причудливо тасуется коло­
да!». Эта позаимствованная у Булгакова
фраза могла бы стать прекрасным эпигра­
фом к книге. В орбиту русского психо­
аналитического движения оказались во­
влечены изысканные поэты-декаденты и
хладнокровные убийцы-чекисты, больше­
вики Лев Троцкий и Адольф Иоффе и от­
шельник Михаил Бахтин, экстравагант­
ный режиссер Сергей Эйзенштейн и не­
сгибаемый полярник Отто Шмидт... Хит­
росплетения судеб этих людей (так и хо­
чется сказать — персонажей) заставляют
автора то и дело менять обличья. Выдви­
гая и обосновывая новую трактовку обра­
за Воланда в «Мастере и Маргарите», он
становится литературоведом; погружаясь
в тончайшие нюансы любовных связей
Лу Андреас-Саломе или Сабины Шпильрейн, он выступает в роли проницатель­
ного психолога; исследуя проникновение
психоанализа в политическую жизнь боль­
шевистской России, превращается в по­
литолога. Местами книга Эткинда читает­
ся как захватывающий роман, не снижа­
ясь при этом до уровня беллетристики и
нисколько не теряя ни в научной досто­
верности, ни в документальности. Повест­
вование словно бы составлено из кусоч­
ков: никогда не знаешь, что ждет тебя
на следующей странице. Но разве жизнь
общества и жизнь отдельного человека
не мозаика? История психоанализа для
Эткинда — это история жизни, увиденной
с «колокольни» фрейдовской теории. С

первых же страниц книги читатель ока­
зывается втянут в круговорот событий и
судеб, и ему требуется немалая проница­
тельность, чтобы разглядеть в этой сума­
тохе авторскую концепцию. Однако такая
концепция существует. На протяжении
всей книги Эткинд доказывает, что пси­
хоанализ в России по ходу своего разви­
тия «подвергся, пожалуй, наибольшим
деформациям за всю свою историю. В ко­
нечном итоге этого бурного развития он
оказался практически неузнаваем». Дра­
ма эта развертывается на наших глазах.
Мы видим, как стройное здание фрейдов­
ской теории, будучи перенесенным на
российскую почву, начинает местами пе­
рестраиваться, местами разрушаться, по­
ка в конце концов не исчезает совсем,
оставив после себя лишь груду развалин,
по которым бродят энтузиасты-одиночки.
В контексте этой трансформации и ломки
оказывается уместным все: и история
жизни знаменитого пациента Фрейда Сер­
гея Панкеева, и подробный рассказ о пе­
дологии — о гпочковавшейся от психоана­
лиза науки о детстве, и немало повеселив­
шее меня описание устроенного амери­
канским послом в Москве приема, кото­
рый, по мнению автора, лег в основу
сцены бала Сатаны у Булгакова.
В том, что беспристрастным историком
Александру Эткинду быть не удается,
кто-то может усмотреть недостаток кни­
ги, а кто-то — ее достоинство. На мой
взгляд, он и не стремился скрыть от чи­
тателя* что, например, жизнь России в
эпоху символизма интересует его мень­
ше, чем болезненные изменения в советс­
ком обществе 20—30-х годов. Поэтому та
часть книги, которая посвящена дорево­
люционному периоду, получилась в до­
статочной мере «пунктирной» и не слиш­
ком связной. В обзорных главах о
психоаналитической деятельности в пер­
вые два десятилетия XX века автор
пытается охватить слишком многое,
перескакивая с одних философских
течений или литературных групп на
другие — в ущерб полноте и завер­
шенности. Скажем, одной небольшой
главки, отведенной на анализ трех рома­
нов Андрея Белого с точки зрения пси­
хоаналитика, мне как филологу показа­
лось мало. Впрочем, нельзя объять не­
объятное: автор провел нас по эпохе де­
каданса, напоминающей винегрет идей и
течений, и путешествие это, несмотря на
его быстроту, получилось весьма увле­
кательным. И, хотя Александр Эткинд
свободно ориентируется в любом истори­
ческом материале, подлинная глубина его
дара обнаруживается в главах, посвящен­
ных развитию психоанализа при советс­
кой власти, когда быстро окрепшая тота­
литарная система сначала попыталась
использовать это учение в своих целях, а
потом предала хуле, окрестив «фрейдиз­
мом». Эткинд со всей страстностью ин­
теллигента ненавидит тоггалихаризм, и

эта ненависть делает его перо беспощад­
ным и остроумным, а слог — лапидарным
и отточенным. «Перед людьми, сделавши­
ми революцию,— пишет он о периоде на­
чала 20-х годов,— встала тогда одна глав­
ная проблема, включавшая все осталь­
ные: HOiBoe общество создано, но люди в
нем жить не могут, не умеют и, главное,
не хотят. Доказательства общеизвестны,
советские люди отличаются от остально­
го мира тем, что пережили их на себе».
Оцените прямоту и лаконичность этой
фразы, оцените скрытую в ее саркастич­
ности боль за страну. Те метаморфозы,
которые претерпел, едва прижившись в
России, психоанализ, видятся Эткинду
симптомами страшного заболевания. Ис­
тория психоанализа превращается в исто­
рию болезни общества, и автор ставит
этому обществу неутешительный и точ­
ный диагноз. Книга о научном течении
становится книгой публицистической, и
никакой натяжки в этом нет. Давно от­
гремевшие научные бои и завершившиеся
политические игры приобретают для нас
новое значение, ибо в них, по мнению ав­
тора,— истоки многих сегодняшних бед
и ошибок общественного сознания.
Одна из глав книги «Эрос невозмож­
ного» заканчивается совершенно неожи­
данным постскриптумом, в котором при­
водятся шуточные рекламные объявления
из рукописного журнала, выпускавшегося
в 1915 году группой московских интел­
лектуалов. В одном из объявлений реко­
мендуется обращаться по такому адресу:
«Остоженка, 1-й Ильинский переулок,
дом Фрейда, кв. 666». Книга Александра
Эткинда как раз и похожа на такой дом,
шумный и многолюдный, населенный са­
мыми разными людьми, лишь случайно
ставшими соседями. В каждой квартире,
в каждой комнате что-то происходит;
между жильцами завязываются романы
или вспыхивает вражда — словом, идет
обычная жизнь, веселая и страшная,
смешная и трагическая. Автор книги уча­
ствует в жизни «дома» на правах жиль­
ца, осознанно отвергая роль хозяина или
стороннего наблюдателя. Его авторский
голос всегда отчетливо слышен, его по­
зиция всегда ясна, и именно этим, дума­
ется мне, притягательна книга. Она субъ­
ективна? Прекрасно! «История, написан­
ная изнутри — и тем более изнутри гло­
бального исторического кризиса,— неиз­
бежно субъективна,— пишет А. Эткинд во
введении к книге.— Но это именно та
субъективность, в которой нуждается ме­
няющееся общество. Непосредственное
переживание исторического процесса ис­
кажает перспективу; но и обогащает ее
опытом людей, точно знающих, к чему
привела сегодня их История».
Спорьте! Автор приглашает.
Т. БЕЛОНОВСКАЯ

С НЕБЕС — ДОМОЙ
•

Б ори с П о п л а в е к и й в о ц ен к а х и в ос­
п ом и н а н и я х
сов р ем ен н и к ов .
П редисловие
Л. Аллена; сост а в л ен и е Л. А ллена и О. Гриз.
СПб.. «L ogos»; Д ю ссел ь д ор ф . «Голубой в с а д ­
ник». 1993. Б. П оплавский. Дом ой с н еб ес.
Ром аны . С оставлен и е, в ступ и тел ьн ая статья,
п р им еч ани я Л. А ллена. СПб.. «L ogos»; Дюс­
сел ь д о р ф . «Голубой всадни к », 1993.
•

Есть писательские судьбы, которые
только сейчас открываются читателю.
Вышли книги Владислава Ходасевича,
Нины Берберовой, Ирины Одоевцевой...
Одоевцева успела вернуться в Россию и
остаться в ней — в ее земле — навсегда.
Борис Поплавский, породненный париж­
ской эмиграцией с Георгием Ивановым,
Мережковскими, Гато Газдановым и со
многими другими русскими, оставшимися
на кладбище в Сент-Женевьев де Буа,
возвращается благодаря голосам пере­
живших его современников и вниматель­
ной пристальности взгляда Луи Аллена.
Он автор предисловий к обоим издани­
ям — составил книгу воспоминаний сов­
местно с Ольгой Гриз и полностью под­
готовил к изданию тексты двух романов
Поплавского «Аполлон Безобразов» и
«Домой с небес».
Среди русской литературной эмигра­
ции Поплавский выделяется тем, что один
из немногих пишет о своем эмигрантском
житье-бытье, в которое входит без огляд­
ки на прошлое. В отличие от старшего
поколения, напряженно живущего па­
мятью оставленной России, Поплавский
становится писателем в Париже. Его про­
за полна впечатлениями от только что
прожитого дня, с дождем, снегом, летом
в горах, похожим на русскую осень.
То, что случается с его молодым ге­
роем, ново самому автору, потому что
происходит с ним впервые здесь, на бе­
регах Сены, или в нескольких милях от­
сюда, где можно ощутить счастье чисто
физического бытия, зеленого шума, руки,
дерущейся с водою.
Прожив всего тридцать два года, за­
воевав известность в литературном эми­
грантском кругу и умерев в нищете, По­
плавский становится явлением, о котором
не могут не написать русские писатели
разной литературной одаренности. Одни
больше общались с самим Поплавским,
другие — с его текстами, но независимо
от этого желание воссоздать феномен
этой необычной личности и попытаться
разгадать его высокое косноязычие нали­
цо О нем пишут в разные годы и по раз­
ным поводам (выход в свет еще при жиз­
ни, в 1931 году, его поэтической книги,
отклик на посмертное издание, эссе ме­
муарного плана) Анна Присманова и
Владислав Ходасевич, Георгий Адамович
и Глеб Струве, Владимир Набоков и Марк
Слоним, Николай Бердяев и Николай
Татищев.

Он притягивает своей талантливостью
и, вероятно, тем, что воленс-ноленс явил­
ся выражением духовной и душевной
жизни целого поколения: утратив Россию
и обретя Монпарнас, он остался поэтом
русской эмиграции с «прививкой» Вер­
лена и Рембо. Трагедия каждой личной
судьбы оказывается виднее в «чужой»
жизни и «чужом» (хоть и эмоционально
близком) творчестве, оборвавшемся в се­
редине трагического действа.
Георгий Адамович в первом же эссе
сборника, посвященного Поллавскому,
ассоциирует посмертную его книгу «Снеж­
ный час» с блоковской «Седое утро», но
видит в поэтической судьбе Поплавского
иную композицию и расстановку сил:
«Поплавский уже знает все, что произо­
шло с его предшественником и отчасти
учителем. Поплавский начинает прямо с
того, чем Блок кончил, прямо с «пятого
акта» духовной драмы. Надежд не оста­
лось и следа. Все рассеялось и обмануло.
«Что наша жизнь? — Игра, и незачем
насчет этого обольщаться».
Атмосферой игры на русском балу и
начинается первый роман Бориса По­
плавского «Аполлон Безобразов»: «...бал
как лирическая гроза... как долгий день,
как жизнь или музыкальное целое...»
Бал в Париже, поводом для которого
оказываются именины некоей Маруси
Николаевны в ателье Горбуа, сводит
Аполлона Безобразова и рассказчика Ва­
сеньку (за ним угадывается автор) с эми­
гранткой русского происхождения Ве­
рой-Терезой.
Игрок по призванию, главный герой —
Аполлон Безобразов — и влекомые ат­
мосферой спонтанной безобразовской ми­
стерии его спутники продолжают свою
жизнь на страницах романа как посланцы
русского бала. Хотя пение, многобуты­
лочное питие, театральное хлопанье про­
бок и танцы больше не повторятся.
После комнаты Безобразова, преодо­
лев короткий страх вечного блуждания
под дождем, герои находят приют у Ти­
хона Богомилова (сына богатого старооб­
рядческого начетчика, а теперь водителя
парижского такси), в доме с величествен­
ными комнатами, выходящими прямо в
заросший сад.
Они утопают в бесприютной роскоши
дома, где по потолку лазури плавают ро­
зовые амуры, разговаривают по трубам
незаконченного парового отопления и
едят древнеримский обед — суп из белой
фасоли. А в темноте чердака играет на
рояле новый герой этой бродячей компа­
нии по прозванию Авероэс.
Бал эмоций, человеческих страстей
раскручивается от страницы к странице.
При этом задник романной «сцены» ста­
новится все романтичнее. Теперь это не
просто запущенный барский дом, кото­
рый сторожит Тихое Богомилов, но уже
и впрямь замок, настолько громадный,
что его обитатели изредка встречаются в
столовой.
Хотя Поплавский и приобрел извест­

ность как лирический поэт, по мнению
многих его современников, гораздо пол­
нее он мог реализоваться в прозе, если бы
не безвременный уход из жизни. «...Луч­
шее, что осталось от него,— писала Нина
Берберова в 1939 году,— это его днев­
никовая исповедь и те страницы «Домой
с небес» (совсем черновые), которые
близки к этой исповеди».
Интонационно исповедальны «куски»
и первого, и второго романов. Хотя по­
строены они по-разному: рассказчик и
один из героев «Аполлона Безобразова»
совпадают в одном лице. Роман «Домой
с небес» с главным героем, биографиче­
ски близким автору, пишется от третьего
лица (его зовут здесь иначе — Оле­
гом).
Шестая глава романа «Аполлон Безо­
бразов» предваряется эпиграфом из Ар­
тюра Рембо:
П р аздн ая ю н ость,
В сем у ты п ок ор я еш ься .
С ч увством со о б р а зн о
Я себ я сгуби л .

Этот эпиграф воспринимается читате­
лем прозы и творческой судьбы Поплавского как своего рода «обратный» поэ­
тический рефлекс.
Жизнь в замке, где «... воздух спал
среди белой мглы», взрывается появле­
нием юродивого монаха (давнего знаком­
ца Терезы), который вскоре и погибает:
вернее, губит себя вопреки собственному
намерению.
Судьба самого Поплавского разыгры­
вается по несколько иному сценарию:
случайный чело-век, желающий уйти из
жизни с «попутчиками», уводит с собой и
ни о чем не подозревающего Бориса По­
плавского. По одной из распространен­
ных версий, Поплавскому было предло­
жено испытать неизвестные ощущения
на наркотическом пиру, стоившем ему
жизни (см. воспоминания Ирины Одоев­
цевой).
Поплавского-прозаика сравнивали то
с Джойсом, то с Прустом. Нина Бербе­
рова писала о том, что одно из возмож­
ных творческих воплощений Поплавско­
го (останься он жить) ожидало бы его
в близкой ему языковой стихии Парижа,
то есть допускала переход в новое каче­
ство — французского литератора. Но, мо­
жет быть, более прав был Гато Газданов,
писавший, что Поплавский «...всегда ка­
зался иностранцем — в любой среде, в
которую попадал. Он всегда был — точно
возвращающимся из фантастического пу­
тешествия, точно входящим в комнату
или в кафе из ненаписанного романа Эд­
гара По».
Тот же Гато Газданов так определил
родственную Поплавскому среду: «Поэ­
зия была для него единственной стихией,
в которой он не чувствовал себя, как
рыба, выброшенная на берег».
Речевой поток Поплавского в самом
деле ассоциируется с захлебывающимся
движением воды, что пробивает себе до­
рогу в неуступчивом грунте: многослов­
ный, задыхающийся монолог и правда

родо-м с небес, как дождь, которым начи­
нается и заканчивается текст романа
«Аполлон Безобразов».
Вот его концовка: «Тьма медленно на­
полняла комнату... < . . . > И вдруг давно
знакомый и невыразимо печальный, рав­
номерный звук прибавился к ней, и я,
не открывая глаз, уже знал, что на улице
снова пошел дождь».
А вот самое начало текста: «Шел
дождь не переставая. Он то отдалялся, то
вновь приближался к земле... < ...>
Он то опускался, как вышедший из моды
писатель, то высоко-высоко пролетал над
миром, как в те невозвратные годы, ког­
да в жизни человека еще нет никаких
свидетелей».
Прошли десятилетия — и Поплавский
почти «с небес» вернулся «домой», при­
близился к своей земле, впитавшей столь­
ко дождей, к русскому читателю, стано­
вящемуся свидетелем его литературного
бытия.
Ольга ПАНЧЕНКО

БЕГ НА МЕСТЕ
•

«Д'АРС» (Милан, 199 3 — 1994, Ш
139—
142) ор и ен ти р ован на п р облем ы со в р ем ен ­
ного и ск усств а, и ссл е д у е т его со д ер ж а н и е,
ф и л о со ф ск о е н ап ол н ен и е и соц иал ьн ы е св я ­
зи; и з эт ого беглого о б зо р а м ож н о, н а д е ­
ю сь, п олучи ть н ек от ор ое п р ед ста в л ен и е о
к ул ьтур н ы х и н тен ц и я х, б у д ь то тек стуал и зац и я ж и в оп и си , радик ал ьны е дв и ж ен и я или
п о д сп у д н а я сак р ал и зац и я п убл и ц и ст и ч еск о­
го тек ста со стр ого в ы п исан н ой и ер ар хи ей
от одн ого к еди н ом у.
Ж ур н ал ставит п роблем ы и п р едл агает
р яд р еш ен и й , р авн о зн ач и м ы х для к у л ь т у р —
за п а д н о й и отеч еств ен н ой .

«Как если бы к СПИДу добавилась
Святая Инквизиция...» — примерно так
оценивает
предпринятый
редакцией
«Д'АРС» марафон или «...цикл ревизий
базовых концепций, которые определяют
сегодня наши критерии вкуса, наше ми­
ровоззрение» один из авторов-участников.
Итак, вышло четыре номера, каждый из
которых посвящен отдельной теме: двой­
ственность, норма, унижение, сублима­
ция (т. е. возвышение). Что ж, журна­
лист уже давно и успешно подменяет
исповедника, прибавьте сюда гласность
или отсутствие условия сохранения тай­
ны исповеди-интервью — и можно насла­
диться откровениями ближнего, восполь­
зоваться так или иначе его опытом. Все­
го четыре номера — своеобразный жур­
налистский алтарь, наполненный прино­
шениями авторов.
Открывает цикл номер, посвященный
«двойственному», и на обложке — от­
нюдь не двуликий Янус, а всего лишь
половинчатый человеческий, точнее, жен­

ский корпус — правое и левое в едином.
В номере и в самом деле присутствуют
две полярные статьи журналистов —
Франчески Альфано Мильетти «Ради­
кальность, а не двойственность» и «Двой­
ственность как новая классика» Кармело
Стране.
Двойственность по Стране — это пози­
тив — возможность игры и посева, мно­
жественность решений, свобода выбора,
принятие решения комплексного.
Двойственность для Мильетти — это
негатив — лицемерие,
надувательство,
отсутствие ясности, разделение и посред­
ничество. Она предлагает отказаться от
двойственных манер, осторожничанья,
искренно предаться потоку неизвестных
энергий и слиться в единой множествен­
ной тождественности.
Кармело Страно считает необходи­
мым научиться балансировать на грани
почти невозможного — каждый раз но­
вый опыт, новое решение, умение овла­
деть ситуацией,
виртуальной реаль­
ностью. В условиях, когда предпосылки
социально-культурные и эмоциональные
не сводятся больше к готовым моделям,
эта данность непроводимости, возникаю­
щая как парадокс, и была им обозначе­
на как Новая классика в отличие от клас­
сики античной, тяготевшей к созданию
образцов, моделей.
В общем-то оба призывают к чему-то
похожему: к решениям единым, а зна­
чит, обобщенным, комплексным — Кар­
мело Страно; к множественной тождест­
венности — Франческа Альфано Мильет­
ти.
Занятно и то, что две эти полярные
статьи отражают разве не женскую и
мужскую позиции — отдаться, потерять­
ся в потоке неизведанных энергий,
слиться, подчиниться или научиться под­
чинять, управлять? Женское .начало вы­
ступает в роли радикального, отсюда
возникает множество проекций; впрочем,
кажется, уже достаточно написано об ир­
рационализме Годара и постоянных сме­
щениях лево-право.
Так же, как эти две статьи, возможно,
соединены и все четыре заявленных по­
нятия: ничто не может существовать в
чистом виде, но постоянно перетекает из
одного в другое. Униженное и возвышен­
ное оказываются в какой-то момент ря­
дом. Не случайно в номере 141, «L’Abietto», («Унижение»), помещена статья
Маурицио Де Каро об эскпозиции «Ох­
рана натуры», устроенной в Барселоне
при содействии Лукреции Домицио по
акции Джозефа Бейса, а также статья
Андреа Маркеселли об экспозиции «Фор­
ма взгляда» в Милане, посвященная
Пьеро Паоло Пазолини и рассказываю­
щая о его сложных взаимодействиях с
окружающим миром.
«Сближая этих двух гениев, «Д’АРС»
хотел показать, насколько тонка и изви­
листа линия, отделяющая униженное от
возвышенного»,— поясняет в редакцион­
ной статье к номеру «Унижение» Пьер
Рестан. Статья написана в Израиле, ку­

да Рестан прибыл, чтобы создать книгу
о скульпторе Менаше Кадишмане, и, ко­
нечно, он не может не затронуть библей­
скую тему, отталкиваясь, впрочем, от
идеи Маурицио Витта, статья которого
открывает «Д’АРС» № 141: «Маурицио
Витта высказал поистине лучезарную
идею, поместив униженное на перифе­
рии нормального: нахожусь именно в та­
ком положении на грани, когда пишу из
Израиля, окруженный обычным течени­
ем жизни Тель-Авива, и в то же время
всего какой-то километр отделяет от го­
рячей линии ненависти' — полоски Газа
и оккупированных территорий. Я при­
ехал в Израиль, чтобы написать книгу
о скульпторе Менаше Кадишмане, его мо­
нументальной работе-размышлении о
смысле и символике жертвоприношения
Исаака. Жить здесь каждодневно биб­
лией — это единственно возможный вы­
бор для любого ответственного обитате­
ля этой земли. Чем глубже проникаю в
мифологию Кадишмана, тем более от­
даю себе отчет в прозорливости библей­
ского послания: человек призван принять
то, что находится на грани его нормаль­
ного сознания.
Авраам готов принести в жертву сына
по приказу бога. Ситуацию спасает лишь
ангел, приносящий ягненка-избавителя.
Но миф о благородном жесте всевыш­
него открывает путь ко множеству ка­
верзных измышлений на тему «униже­
ние». Что бы (произошло, если бы Авра­
ам покинул сцену под опустошенными
взглядами двух плакальщиц — символа
обыденного, универсального или нормаль­
ного сознания^ оставив потрясенного,
придавленного к земле Исаака-жертву и
«agnello-mephisto» (буквально так зву­
чит у Рестана — «ягненка-дьявола», яв­
ляющегося для него скорее всего чем-то
вроде материализованной головоломки,
заданной свыше.— О. С.) одного перед
лицом другою?
Это главный вопрос, поставленный
Кадишманом в его монументальном ком­
плексе, выполненном из стальных конту­
ров и помещенном перед музеем ТельАвива. Пространство между ягненком,
Исааком и плакальщицами подразумева­
ет некую пустоту, тяготеющую к напол­
нению всевозможными вариациями на
тему унижения, того каждодневного уни­
жения,
что
наполняет
«Д’АРС»
№ 141»,— далее Рестан перечисляет
авторов и темы статей. От Маурицио
Витты, иллюстрирующего свои размыш­
ления акцией распятия быка, этого ан­
тичного символа бога-жертвы к «Наше­
му домашнему чудовищу» Анны Фалетти, где в роли такого чудовища высту­
пают подсознание, фантазии, жажда не­
обычного, иррационального. Иллюстра­
ция к этому материалу — удобное крес­
ло, в котором так сладко мечтать, так
уютно смотреть всякие триллеры и т. п.,
со спинкой, обращенной в искривленные
угрожающие зубцы. «Страх — это мари­
хуана бедных»,— говорится в статье, w
это явление автор считает даже по-

етрашнее проблем постиндустриального
общества — загрязнения
окружающей
среды я проч.
«Обычное унижение» по Марчелло
Сестито — это форма массового созна­
ния, такого «пофигизма», когда кажется,
что познал все, а на самом деле — ни­
чего. Идешь на рыбную ловлю, но
не знаешь, как ловится рыба, читаешь
каждый день газеты, но не можешь от­
личить шрифт набора — бодони от гарамаунд (не пугайтесь, это в Италии).
Имеешь авто класса люкс, но тебе
недоступно путешествовать на манер
Германа Гессе. Приходишь в художест­
венную галерею, где, например, в рабо­
тах Тингли различаешь только бессмыс­
ленные нагромождения металла, дума­
ешь, что можешь и сам не хуже, и успо­
коенный идешь домой.
Взгляд, обращенный на предметы, не
воспринимает их сущность, лишь пробе­
гает по ним. Искусство уметь видеть,
столь дорогое Гекели, теории видения
Павла Флоренского, или Леона Батти­
сты Альберти, или Паломара ди Кальви
не интересуют обыденное сознание, и
унижение массово-бытовое слепо, но это
не слепота Гомера, Борхеса или Демо­
крита из Абдеры,— иронизирует автор.
Зато отлично усвоена современная
художественная техника «bricollage»
(бриколлаж), усвоена буквально, мате­
риалистично. Бытовое сознание подавле­
но уже самим фактом своего стрессового
существования, непосредственного сво­
его участия в алхимии мира. (Хочется
добавить от себя: оно видит только гние­
ние, отбросы, но не переход в другое
состояние, не обновление.) Его стресс,
возможно, и разрешается теми «параэротичеекими» граффити в уборных, о
которых говорит автор статьи.
«Унижение» Паоло Барателла являет
своего рода исповедь на светский манер.
План или структуру этой исповеди, рас­
тянувшейся, кстати, на целых 20 лет
(60—80-е гг.), можно представить уже по
названиям живописных работ: «Убитые
сидящим человеком» (1965— 1967; то
есть человеком, находящимся у власти;
речь идет о злоупотреблениях властью,
законом, о пострадавших от них), «Ес­
ли бы все было кончено и я был вынуж­
ден есть дерьмо» (1972), «Семидесятые
годы видели грандиозный театр-бездну
нечеловеческих несчастий» (1979), «О,
зеркало моих страстей» (1985).
В последнем шедевре автор, очевид­
но, шел от литературы, точнее, от Аль­
берто Арбазино и его «Зеркала моих
страстей», произведения, охарактеризо­
ванного самим Арбазино как «непопра­
вимая драма, семейная и стилистиче­
ская, драма-кич».
Барателла называет свой 20-летний
цикл «театрами унижения», Арбазино
описывает
эротические
театральные
сценки, перенося читателя на одну
скромную виллу в краткий временной
агон между Belle Epoque и Fin de siecle
(расцвет — закат буржуазной культуры

XIX века), добавляя, таким образом, к
кичу еще и онтологический пафос и та­
кой замечательный штамп, как ухажива­
ния пылкого сицилианца за англичанкой.
Хозяйка виллы, баронесса, все же
стесняется банальностей и вместо заиг­
ранного Де Сада профанирует в своих
домашних «театральных постановках»
даже и вовсе не написанные страницы
Густава Флобера и Льва Толстого, типа
«Эмма, перевернись» и «Наташа, возьми
его». Немаловажные роли отведены
носику Пиноккио, туфельке Золушки —
в общем, там присутствует немало вся­
ких самых невинных и симпатичных ве­
щиц.
Но, кажется, я немного увлеклась. Не
надо забывать, что это не просто кич, а
кич всего лишь второго или даже треть­
его сорта. Такой как бы критический
кич, кич—пародия на кич, а значит, серь­
езным любителям эротики или, допус­
тим, параэротики, не стоит все это чи­
тать, им будет постоянно мешать саркастически-элегически-критическая нота.
В целом же, если все-таки вернуться
к Барателле, то для него обращение к
такого рода литературе (наряду, впро­
чем, с другими источниками) оказалось
даже целительным.
После 20 мучительных творческих
лет «унижение» было побеждено.
Статья Виктора Тупицына о нашей
артистической молодежи, известность к
которой пришла на волне «перестройки»,
также оказалась в «Д’АРС» № 141.
После замечания, что интерес к ним на
Западе несколько поостыл, подчеркивает­
ся «ориенталистский», то есть восточ­
ный характер этого периода в смысле
подражания Западу. Отношение же к
ним Запада... Здесь автор считает особен­
но показательной последнюю биеннале,
состоявшуюся на этот раз в Нью-Йорке,
когда американские авангардисты, предо­
ставив другим возможность высказаться,
ограничились созданием фона — уклон­
чивой видеоинсталляции «Пик клауст­
рофобии», возникающей с определенной
периодичностью и представляющей двух
сопрягающихся сатиров.
Из последнего примера еще яснее вид­
но, насколько разнообразными и неожи­
данными могут быть формы унижения:
пространство бесконечно, и заполнять
его можно до бесконечности. Причем
мишенью может послужить не только
художник-номад, но и персона вполне
респектабельная. Так, художникстилист
Франко Москино успешно обыгрывает
консервативный стиль-люкс в моде 80-х,
иронизируя не только над модой, но и
над логикой потребления, тяготеющей
к созданию безупречного неуязвимого
образа. Этим упражнениям Франко Мос­
кино посвящена статья Анны Марии Ка­
стро «Десять лет хаоса».
О манерах социально двойственных
говорит Пьер Луиджи Капуччи в статье
«О несоответствци», тесно связанной с
темой «Д’АРС» № 139 «L’Ambiguita» —
«Двойственность». Двойственное обраще­

ние унижает, а унижение рождает или
ответную двойственность, или взрыв и
ответное унижение. (В том случае, ко­
нечно, когда двойственные манеры разли­
чимы.) Капуччи замечает, что, едва дав
развиться таким гуманистическим поня­
тиям, как идеализм, утопия, сентимен­
тальность-сострадание, едва успев объ­
явить их неотчуждаемыми и фундамен­
тальными, человечество тут же успешно
преодолевает собственный гуманизм, об­
ращаясь к лицемерию, двойственности,
порабощению ближнего, хищничеству.
Даже при самом беглом обзоре ясно,
как тесно переплетены, едины все четы­
ре заявленных темы: двойственность,
норма, унижение, сублимация — крае­
угольный камень или, может быть,
«topos ciclico della storia» («защищенность,
общее место в истории») — по одному из
определений Капуччи.
Невзирая на общие места или фаталь­
ные топики, мне предпринятый «Д’АРС»
экскурс приглянулся как раз своей ост­
ротой, завязанностью-заципкленностью эс­
тетического на общественном. Этот веч­
ный социальный фон, придающий та­
кую экстремальность или остросюжетность вкусовым переживаниям эстета.
Запутанный детективный сюжет —
постмодернистский, без намека на ка­
кое-либо подобие развязки.
Ольга

СОКОЛОВА

ПОПЫТКА РОМАНТИЗМА
Д м и т р и й Быков.
С ти хотворен ия, поэм ы ,
«Р ой », 1994.

П ослание к ю н ош е.
баллады . М., РИФ

•

Вторая книга стихов Дмитрия Быкова
наименована «Послание к юноше», но
это, конечно, эвфемизм, или, напротив,
гротеск, или, напротив, заговорщицкая
улыбка единомышленнику-читателю: со­
вершенно очевидно, что предлог и окон­
чание дательного падежа тут ни при чем.
Если эта книга — послание, то послание
юноши — миру, Богу, любимой. А я бы
сказала, что даже и не послание, а жа­
лоба, молитва, призыв, заклинание.
Характер не то что послания, а пря­
мо-таки предписания или приказа по ар­
мии носит «Предуведомление», проник­
нутое юношеским, мальчишеским задирчивым духом, где наш поэт вот так-таки
«запрещает» (то есть провоцирует) упо­
минать о его книге таким-то критикам и
таким-то газетам («Сегодня» и «Завтра»),
но обосновывает свой запрет «под зна­
ком вечности» — «Noli tangere circu los
rneos»!
Соединение сиюминутных болей, бед и

обид (и даже «тех мелочей, которых бы
взгляд не заметил ничей») с тяготением
к вечному, эсхатологическому (и даже
« постэсхатологическому») пронизывает
всю книгу. Автор (якобы уже не «юно­
ша») проговаривается:
П ротивна м ол одость. Противна!
П р и зн аем эт о объ ек ти вн о.
...Смеш на гарольдовы м плащ ом
И вулк ани ческ и м пры щ ом .

Юношеские «прыщи», отчаянное маль­
чишеское «кусанье кулака», поцелуи на
эскалаторе, ожидание в подъезде, «ки­
ношки» — сквозные мотивы «сиюминут­
ного» плана книги. Но юный «лириче­
ский герой» торжественно примеряет и
гарольдов плащ — и, что особенно любо­
пытно, стилизуя не себя, не собственный
характер, но фактуру стиха, интонацию,
зачины и строфику. О том, как «лириче­
ского героя» забирали в армию, расска­
зано дантовскими терцинами. Социаль­
ные потрясения наших дней, тревожащие
юное сердце, отзываются в стихах, оде­
тых в гарольдов плащ трагедийной тради­
ции «утаенной» советской (несоветской)
литературы:
К огда в огн е п ер ев ор от а
Р о сси я в станет на дыбы...
(«Ф утурол оги ч еск ое»)

А читатель слышит: «Когда в тоске
самоубийства...». И — далее в том же
стихотворении: «Когда мы слезы с губ
оближем...». А читатель слышит: «Рояль
дрожащий пену с губ оближет...».
Пронзительное чувство жалости, ко­
торое, безусловно, определяет этический
пафос книги, предстает и надрывающим
душу сугубо реальным переживанием, и
эффектным следованием заповеди Алек­
сандра Блока, который завершил свой
прозаический цикл «Молнии искусства»
рыданием о жалости: кем бы ни был че­
ловек в России и что бы он ни делал,
его «прежде всего жалко».
К чести автора и лирического героя
следует сказать, что себя им жалко в по­
следнюю очередь. А в первую — «девоч­
ку с балалайкой», «старуху-мать с ребенком-идиотом», выброшенную кошку и
даже пачку поздравительных открыток,
увиденных уже как бы после конца
света:
В се н е м не, н еи зв естн ы м
то п е й за ж зимы , то
К Р о ж д ест в у , Дню ан гел а,
с Валентиновы м днем ,

— еры да яти,
п ор тр ет царя,
Дню п ечати,
с седьм ы м
н оября.

Перечислительный вихрь, «захлеб но­
минативный», который раз за разом охва­
тывает стихи этой книги, выявляет осо­
бую направленность авторского взгляда:
«юноше» плохо, тяжело, грустно, и пере­
живаемый им «трагизм экзистенциаль­
ный» выплескивается вовне, отражаясь
в убогих пейзажах, в пляске дождя по
грифельному асфальту, в «мусоре» по­
вседневности: «Ветер носит клочья дыма,
бьется в окна, гнет кусты. Носит пачку
с маркой «Прима» и газетные листы, и

бумажку от конфеты, выцветшую от дож­
дей, и счастливые портреты звезд, героев
и вождей, и пластмассовые вилки, и при­
сохшие куски, корки, косточки, обмыл­
ки, незашитые носки... Выдох на послед­
нем слоге, вдох и выдох, и опять... Убе­
рите ваши ноги! Дайте голову поднять!»
(«Пригородная электричка»).
Конечно, и любовь средь «ужасов су­
ществованья» не может не быть несчаст­
ной, нелепой, краткой, безответной, отча­
янной. Романтик твердо знает одно —
«Счастья не будет», даже если —
Вы йдеш ь в н о ч ь — за б л у д и т ь ся н есл ож н о.
П отом у что на у л и ц е сн еж н о.
П отом у что на у л и ц е вью ж н о.
Я лю блю тебя бол ьш е чем м ож н о.
Я лю блю тебя б ол ь ш е ч ем н еж н о.
Я л ю блю тебя б ол ьш е ч ем н уж н о.

Если в начале книги ее герой молит
о любви, мечтает, что найдется, явится
«любимая-единственная», чтобы не быть
им одинокими в пустоте ускользающей
жизни, а «Слух подставить чьей-нибудь
печали, Лоб подставить чьей-нибудь ла­
дони...», то в завершающей книгу поэме
«Песнь песней» выясняется, что любимая
была и любовь была, но никого и ни от
чего это не спасло, и настало вечное «по­
сле»:
И главное, что у н е с у с собой:
К п р о стр а н ст в у б езв о зд у ш н у ю привы чку.

Впрочем, именно среди стихов о любви
нашли себе местечко самые слабые, на
мой взгляд, стихи этой книги — вязко­
скучное «О транзитивности», напыщенно­
ходульная «Вторая баллада», наивно-пу­
стое «Нам шестнадцать лет, и мы влюб­
лены».
Мысль и чувство автора и его героя
прикованы к проблеме смерти.
Перефразируя известную строчку Ман­
дельштама о детстве, можно сказать, что
«юность ближе к смерти, чем наши зре­
лые года». Хотя мы встретим в книге и
сокрушения о краткости жизни, и молит­
ву о том, чтобы достойно подготовиться
к смерти («Господи, помедли напоследок,
Дай себя в порядок привести!»), но ос­
новным и принципиальным в понимании
«последнего предела» оказывается мотив
прнравненности или, точнее сказать,
только количественного, но отнюдь не ка­
чественного различения смерти и «повсе­
дневного общего ада». Герой, в сущно­
сти, не имеет оснований терзаться вопро­
сом «быть или не быть», ибо открыл для
себя, что это в конечном смысле одно и
то же:
М ож ет быть, сум м а п р и ж и зн ен н ы х тягот
Смерти отчасти равна?

И по мере разворачивания в книге
идейного сюжета «жизнь-смерть» автор
все отчетливее и печальнее отвечает: да,
да, да. В «Первой балладе» он так упор­
но и надрывно в четырех строфах твер­
дит, что «мы не были случайными гостя­
ми» на Земле, чтобы читатель сам и за­
ранее понял, какая убежденность про­
рвется в пятой строфе — нас на Земле

и не было:

...Случайны ми гостям и
Мы п р ом ел ькн ули где-то там, вдали...

Вопрос в том, какую этику порождает
столь пессимистический и отчаянный ду­
шевный настрой. Нас и по сию пору про­
должают убеждать, что «если нет бес­
смертия души (или веры в Высшее Доб­
ро, Идеал, незыблемую иерархию ценно­
стей...), то — «все позволено».
Грешный, одинокий и страдающий
юноша, «жуир и эгоист», оказывается на
редкость моральным. Могу сказать, что
столь нравственной книги от ироничного
бунтаря ожидать было никак невозмож­
но. Героя предавали, сам он никогда.
Герою ничего не прощали, сам он всег­
да прощал, но. прощая, еще и осуждал
себя за то, что в его прощении было мно­
го «слишком человеческого», а он меч­
тал простить —
...от вели чи я духа.
От веры , от силы , о т воли к добр у...

Герой не пойдет ни на какие компро­
миссы с властью —
Но есл и х л еб мой ст ан ет кляпом —
Я п р ед п о ч т у ск о р ее голод.

Герой — что уж вовсе поразительно —
утверждает «вечный приоритет Души над
телом». Какой тут может быть «приори­
тет», помилуйте,—в атмосфере-то вскорм­
ленного психоанализом современного ли­
берализма? — но герой и автор — роман­
тики...
Герой-романтик беспощаден к себе и
свободен от того лицемерия, которое,
стремясь «подверстать» ближнего под
собственные пороки, предрассудки и ком­
плексы, оправдывает этот костоломный
процесс «высшими» соображениями. Тут
уж герой обвиняет себя во всех грехах и
как бы даже бахвалится ими:
Но стр аш н о п р осы п аться на за р е.
К огда н ап ол н ен п р и в к усом парш ивы м
Х лебнувш ий лиш ка, п ер есо х ш и й рот...

Размышляя о «благодушии» Некрасо­
ва, Василий Розанов заметил, что ниги­
лизм некрасовской поры был «как бы та­
тарской вывеской (нигилистическая фор­
ма) над нравственным и человечным со­
держанием», тогда как «в красивом фут­
ляре... под православным крестом» таи­
лась самая что ни на есть «татарская
действительность».
Так и в книге нашего поэта мы под
нередко выбрасываемым флагом циниз­
ма, пьянства и «блуда» обнаружим нрав­
ственное и человечное содержание: аль­
труизм за эгоизмом, редкостную требо­
вательность к себе под маской расхлябан­
ности, нежность, тонкость души и пря­
мо-таки жажду «пожертвовать» собой —
«за черною иронией, Которой не будешь
сыт».
Елена ИВАНИЦКАЯ

Содержание журнала

«

Октябрь »

за 1994 год

ПРОЗА
АНАНЬЕВ

Анатолий.

Женщины
королевского
дома Тюдоров.

Публикация О. А. Голиненко и Н. Г. Никифоро­
вой.

МЕРЕЖКОВСКИЙ

УЛИЦКАЯ Людмила. Гу­
ля. Р а с с к а з .

VIII
IX

62
92

X

3

II

8

Д.
Иисус Неизвестный. Том
второй, часть вторая. Пуб­
ликация Игоря Васильева.
133
IV
75
V
127
VI
115
VIII
115
IX
143
X
123
XI
МУРАВЬЕВА Ирина. Дорога. Р а с с к а з ы .
81
III
НАГИБИН Юрий. Дафнис

ЮРЬЕВ Олег. Гольдштейн
невидимый. Р а с с к а з .
ТХ
83
ЮРСКИЙ Сергей. Два

БУНДА Юрий. Калигари.

и Хлоя эпохи культа лич­
ности, волюнтаризма и за­
стоя. История одной люб­

П о в е с т ь .

ви.

БЕЛИЦКИЙ Павел. Чер­
ная листва.

Призвание Рюриковичей,
или Тысячелетняя загадка
России. Версии, основан­

ные на исторических сви­
детельствах, фактах и до­
кументах. Часть вторая.

XI
3
XII
67
БЫЧКОВ Андрей. Джам.

Повесть.

VII

112
БУНДА Юрий. Вилипут
из Вилипутии. Р а с с к а з .
I

122

V

54

БУНДА Юрий. Рассказы.

XI

88

ВОЛГИН Игорь. «В виду

безмолвного потомства...»

Достоевский и гибель рус­
ского императорского до­
ма.

VI

3

У
Рогожской заставы. Р а с ­
сказы.
VIII
32
ГИРШИН Марк. Дорога
в Аркадию. Пове с ть.
VIII
3
ДЕНИКИН А. И. Очерки
русской смуты. Т ом ч е т ­
ГАЛКИН

Владимир.

в е р т ый . Подготовка тек­
ста и примечания доктора
исторических наук профес­
сора Л. М. Спирина.

I
II
III

ДРУЖНИКОВ

Смерть царя
Рассказ
XII

138
92
100
Юрий.
Федора.

135
КОСЕНКИН Андрей. Ва­
риант. Пове с ть.

IV
ЛАВРИШКО

90
Вл адими р.

Царь горы. Р а с с к а з .
IV
129
ЛЕВИТИН Михаил. Безу­
мие моего друга Карло
Коллоди, создавшего кук­
лу Буратино. Роман.
III
3
МАТВЕЕВ Викентий. Век
страстей, крови и славы.

IX
3
X
63
НАЙМАН Анатолий. Поэ­

зия и неправда. Роман.
I
43
II
15
Новые имена. Р а с с к а ­
зы.
лин,
ков,
ман,

С. Луцкий, В. Генд­
Н. Астанина, В. Шпа­
А. Бардин, Б. ШтейБ. Горзев

XII

12

ОГАНОВ Иван. Открове­

ние Розы. Поэма.
IV

3

ПЕТРОВ Григорий. Рас­

сказы.
X

ПОМЕРАНЦЕВ

114

Игорь.

Музей английского детст­
ва, или Я ненавижу сына.
II
85
РОЩИН Михаил. Блок92.

I

3

РОЩИН Михаил. Три
одинаковых рассказа.
3
VII
РЯШЕНЦЕВ Юрий. В
Маковниках и больше нигде. Роман.
4
V
68
VI
36
VII

СУХАНОВА
Наталья.
Анисья. Р а с с к а з .
IV
74
ТОЛСТАЯ С. А. Чья ви­
на? П о в е с т ь . Предисло­
вие В. Порудоминского.

УРУСОВА Марина. Рас­

сказы.
VI

121

рассказа.
VIII

102

ПОЭЗИЯ

IX
БЕРДНИКОВ

Выдуманная явь.

81
Алексей.

I
136
БЫКОВ Дмитрий. Новые

стихи.

VII
31
ВАЙНШТЕЙН
Алек­
сандр. Перемена часов.
IV
88
ВАНШЕНКИН Констан­
тин. Новые стихи. Из кни­
ги «Волнистое стекло».
X
60
ГАНДЕЛЬСМАН Влади­
мир. Новые стихи.
III
78
ГОРБАНЕВСКАЯ Ната­
лья. Новые стихи.
I
41
ГРИВНИНА Ирина. Воз­

вращение в Серебряный
бор.

VI
118
ДЕЕВА Надежда. Моно­
лог. Вступление Давида
Кугультинова.
VIII
27
ЗАХАРОВ Александр. Из

лирики.

VII
110
КЕНЖЕЕВ Бахьгт. Время

течет неслышно...

V
48
КРАСКО Валерий. Жизнь

удалась...
I

120

КУБРИК Алексей. Город

внутри дождя.
XI

119

МОРЕЙНО Сергей. Квар­

тет.

IV
71
МОРИЦ Юнна. Голая в
шляпе с полями.
XII
3
Новые имена. Стихи.
А. Ширяев. Л. Оганесян,
Д. Полищук, М. Ровнер.
XII
60
ПОМЕРАНЦЕВ Игорь.
Два стихотворения.
XI
84
ПУРИН Алексей. Письма
вслепую.
XII
146
РУДОЙ Ной. Перед боем.
VI
65
СОСНОРА Виктор. Ди­
дактическая поэма.
II
3
ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО
НАСЛЕДИЯ

ГЛАЗКОВ Николай. Взы­
Поэтограда.
Стихи.
Публикация
Н. Н. Глазкова.
V
104
МИРЭ А. Заколдован­
ный круг. Р а с с к а з ы .
Вступление и публикация
М. В. Михайловой.
VII
139
ПЕСКОВ Георгий. Два
рассказа. Публикация и
комментарий Э. Шульмана.
III
154
САМОЙЛОВ Давид. Не­
бесныйвертоград. С т их и. Публикация Галины
Медведевой.
IX
129
ШЕНГЕЛИ Георгий. Пес­
трый фараон. Вступление
и публикация Вадима Перельмутера.
VIII
126
ШТЕЙНБЕРГ Аркадий.
Искатель кладов. Поэма.
Предисловие и публика­
ция Вадима Перельмутера.
X
164
скующий

ПУБЛИЦИСТИКА
И ОЧЕРКИ

БАТКИН Леонид. Петрарострие собственно­

ка
го

Б

та

142
Юрий. Оборо­
172

Воспоминания об А. Д. Са­
харове. В. Б. АДАМСКИЙ. Становление граж­
данина * Л .В. АЛЬТШУ­
ЛЕР Рядом с Сахаровым.

*

Ю.

Н.

СМИРНОВ.

Этот человек сделал...
больше, чем мы все...»

XII

149

новат в его смерти...». Лев
Толстой и крестьянская
Россия. Публикация и
комментарий Л. В. Глад­
ковой.
IX
155
ЖИЗНЬ В ИСКУССТВЕ

БЫКОВ Ролан. Роммов-

Гуманитарный
факультет

цы.

ВИЗЕЛЬ Эли. Весть Биб­
лии. Предисловие Сергея

ИСКУССТВО ПЕРЕВОДА

Лёзова. Перевод с фран­
цузского и примечания
Ольги Боровой.
VII
160
ЗУБОВ Андрей. Балтия:
трагедия сбывшейся меч­
ты.
II
138
МОЛОСТВОВ Михаил, де­
путат
Государственной
Думы. Читая Карла Поп­
пера. Феномен и сущ­
ность.
VII
150
ПИВОВАРОВ
Юрий,
САЛМИН Алексей. За­
метки иа полях россий­
ской Конституции. Основ­
ной закон, власть и право.
I
164
ПЛИМАК Евгений, АН­
ТОНОВ Вадим. Был ли
заговор против Сталина?
По материалам зарубеж­
ной печати.
III
166
ПОМЕРАНЦ Г. Медный
всадник.
VIII
134
СУКОНИК
Александр.
Сдобное тесто нашей ду­
ховности.
V
167
ТИМОФЕЕВ Лев. Из ис­
тории крестьянского хо­
зяйства.
IV
167
ЯВЛИНСКИЙ Г. Уроки
экономической реформы.
IX
136
X
168

ВОСПОМИНАНИЯ.
ДОКУМЕНТЫ

АИХЕНВАЛЬД
Юрий.
Отцы и деды. Диалог че­
рез 70 лет.
V
114
НОВИКОВ М. П. «Я ви­

V

108

БЕШЕНКОВСКАЯ Ольга.
Письма о стихах. (Хариольф
РЕТТЕНМАИЕР.
йозе ОЛИВЕР).
VII
133
ПАУНД Эзра. «Ради не­
скольких тысяч забытых
книг...». Перевод с анг­
лийского Мих. Зенкевича.
Публикация С. Зенкевича.
III
149
ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ

ПРИШВИН

Михаил.

Дневник 1937 года. Всту­

пление, подготовка текста,
комментарии и публика­
ция Л. А. Рязановой.
XI
144
ЛИТЕРАТУРНАЯ
КРИТИКА

АРДОВ Михаил, протоие­
рей. Мысли о Гоголе. Че­
ловеческая трагедия.
II
182
БЕЛОНОВСКАЯ Т. Маги­
ческое кольцо: попытка
возрождения.
XI
188
«Бывают с т р а н н ы е
сближения. . . »
Кирилл КОБРИН. Донасьен-Альфонс-Франсуа Де
Сад и Николай Гаврило­
вич Чернышевский. Опыт
параллельного жизнеопи­
сания.
I
188
ИВАНИЦКАЯ
Елена.
Спор о Серебряном веке.
X
181
КОБРИН Кирилл. Попыт­
ка интерпретации.
VII
180

КОБРИН Кирилл. Толки-

ен и Борхес.

XI
185
КОЛЫМАГИН
Борис.
«Вот я жил, а вроде не
жил...»
188
X
Марина.
КРАСНОВА
Между «вчера» и «завтра».
184
VII
КУРАЛЕХ Алексей. Эпос
распавшегося времени. 0
прозе Юрия Милославсжого.
187
VII
Панорама

Анна БАРКОВА. Из­
бранное (Т. Белоновская);
Дмитрий БЫКОВ. Декла­
рация независимости. Ноч­
ные электрички (Виктор

Сонъкин);
Владислав ДРОЖАЩИХ.
Небовоскресенье. Влади­
слав ДРОЖАЩИХ. Блупон. Двойная лира: свет
и трепет. Виталий КАЛЬПИДИ.
Стихотворения.
Юрий ВЛАСЕНКО. «Клас­
сика» (С. Оттесен);
Андрей ТУРКИН. Алек­
сандр ДЖИКИЯ. Общее
дело (С. Богданова); Ян
ШАН-ЛИ. Облик. Богдан
БАРДЕЦКИИ. Чорна блискавка. Павел СОКОЛОВ.
Стихи (Мария Галина);
Анатолий
КУДРЯВИЦКИЙ. Звезды и звуки.
Людмила ВАГУРИНА. О
многом и об одном. Ира
НОВИЦКАЯ. Дороги тем­
ный конус. Сергей НЕЩЕРЕТОВ. Стихи (В. Огульник).
IV
180
ОРЛОВА Екатерина. «В
раю животных».
XII
177
ПЕРЕМЫШЛЕВ Евг. Ве­
чернее чаепитие.
I
177

ПАШИН Д. Человек перед
зеркалом. Несколько фраг­

ментов о жизни и о сю­
жете.
III
179
ПЕРЕМЫШЛЕВ
Евг.
Двойной портрет.
IX
150
ПЕРЕМЫШЛЕВ
Евг.
СЯтые, сятые и остые.
Из «Стальной книги ска­
зок» .
V
179
ЧУРКЦН Иван. Когда я
был мальчишкой... Этюд
в махровых тонах.
XI
18Q
ШУЛЬМАН Эдуард. Бра­
тья. История в двух час­
тях.
II
171
ЭТКИНД Александр. Ре­
волюция как кастрация.
Психология пола и поли­
тика тела в поздней прозе
Блока.
VIII
163
Это с в е т л о е
Пу шкин

имя —

Вступление Н. Н. Михай­
ловой. * В. НЕПОМНЯ­
ЩИЙ. На полях. «Оне­
гина».
Из
дневника
пушкиниста. ^ Эдуард
БАБАЕВ. Что писали
свежие газеты пушкин­
ских времен.
Валентин
БЕРЕСТОВ. Пушкин рас­
сказывает о своем детст­
ве. * М. А. ЦЯВЛОВСКИЙ. Из неизданного.
Публикация и коммента­
рии К. Н. Богаевской,
Е. С. Шальмана.
VI
170
ПО СТРАНИЦАМ КНИГ
И ЖУРНАЛОВ
Т. БЕЛОНОВСКАЯ. Есе­
нинская легенда: апокриф

и быль. # Б. ФИЛЕВ­
СКИЙ. Последний пара­
докс. # Э. БАЗИЛЕВ­
СКАЯ. О культурологии и
не только.

II
187
Т. БЕЛОНОВСКАЯ. Рус­
ский дом Зигмунда Фрей­
да. # О. ПАНЧЕНКО. С
небес — домой.
Ольга
СОКОЛОВА. Бег на месте.
Елена ИВАНИЦКАЯ. По­
пытка романтизма
XII
182
ОТКЛИК

на книгу протоиерея Алек­
сандра КИСЕЛЕВА «Об­
лик генерала Власова»
(Валерий Волков).
I
191
на сборник Владимира
ИВЕЛЕВА «Звуки и меч­
ты» (Борис Колымагин);
на книгу Олега СТРИЖАКА «Мальчик» (М. Гали­
на);
Гуманитарный фонд (Алла
Свердлова).
III
187
на книгу Н. А. ДОБРЮХИ «Рок из первых рук»
(Валерий Волков).
VI
192
на книгу Юрия КУБЛАНОВСКОГО «Чужбинное»
(А. Вайнштейн);
на книгу Михаила ЭП­
ШТЕЙНА «Новое сек­
тантство» (В. Герман).
VII
190
на фрагменты из книги
Дмитрия ГАЛКОВСКОГО
«Бесконечный
тупик»
(Марк Липовецкий).
X
191
на книгу А. ФЕЙНБЕРГА
«Заметки
о
«Медном
всаднике» (Бенедикт Сарнов).
XI
191

1400 руб.

Индекс 73293

Внимание: льготная подписка!
Уважаемые читатели!
В редакцию поступают многочисленные письма и звонки
от наших постоянных подписчиков: они сообщают, что не в со­
стоянии подписаться на журнал.
Учитывая эти просьбы, редакция изыскала возможность
провести льгот ную подписку на первое полугодие 1995 года:
вместо 4000 рублей за номер по льготной подписке вы будете
платить только 3000 рублей.
Чтобы исключить все расходы по доставке, льготная под­
писка проводится в редакции по адресу: ул. «Правды», 11/13.
Здесь же вы будете и получать журналы.
Итак, стоимость льготной подписки:
на 1 месяц — 3000 рублей,
на 3 месяца — 9000 рублей,
на полгода — 18000 рублей.
Подписка продлена до 15 января 1995 года.
Л ьгот ную п о д п и ск у могут оформить в редакции и жители
других городов.

Телефон для справок 214-62-05.