НЕЗАВИСИМЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ Ж УРНАЛ РОССИИ
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГОДА

8
1994
АВГУСТ

Общественный совет:

Л. БАТКИН. Ю. БУРТИН, В. БЫКОВ.
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю. МОРИЦ, В. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА, Вад.
СОКОЛОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО,
Р. ЩЕДРИН.

в-

"■ .. И м

о

j
ПРОЗА ИПОЭЗИЯ

Марк ГИРШИН.
Дорога в Аркадию. П о в е с т ь .......................... ......

•

•

Я
и

Надежда ДЕЕВА.
07
Монолог. С т и х и . Вступление
ДавидаКугультинова
1
Владимир ГАЛКИН.
Q0
У Рогожской заставы. Р а с с к а з ы . . • • . . § «
***“
Викентий МАТВЕЕВ.
Век страстей, крови и славы.Женщины королевСО
ского дома Тюдоров . . .
......................... ...... • • иЛт
Сергей ЮРСКИЙ.
1 ПО
Два рассказа

.................... ^

J

1

11 К

Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ.
Иисус Неизвестный, Продолжение

•

ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
Георгий ШЕНГЕЛИ.
Пестрый фараон. Вступление и публикация Вади­
ма П е р е л ь м у т е р а .............................................................

126

ПУБЛИЦИСТИКА И ОЧЕРКИ
Г. ПОМЕРАНЦ.

. ............................... ,

Медный всадник

134

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА
Александр ЭТКИНД.
Революция как кастрация. Психология пола и по­
литика тела в поздней прозе Блока .........................
Реклама

...................................................................... г

Редакционная

*

163
189

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного
Н. К. ЛОШКАРЕВА (первый заместитель главного
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.

коллегия:

И. А. БРЯНСКАЯ,

Технический редактор Т

редактора),
редактора),

С. Т р о ш и н а .

Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 17.06.94,
Подписано к печати 06.07.94.
Формат 70X108Vi6*
Высокая печать.
Уел. печ. л. 16,80.
Уел. кр.-отт. 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 38 000 экз.
Заказ № 1543
Цена 1400 руб.
8 розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул, «Правды». 11/13.
Телефоны: главный редактор — 214-62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный секретарь—*214-34-44, отдел прозы—214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, отдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24
Телефакс: 214-50-29.
Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП. Москва. А-137, ул. «Правды», 24.
© «Октябрь». 1994. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

Марк

ГИРШИН

Дорога

в Аркадию
ПОВЕСТЬ

еливанов поправил вещмешок и вошел в парадное. Чемоданы в обеих
С
его руках поскрипывали, когда, перешагивая через ступени, он поды­
мался вверх. Пыльные витражи, уцелевшие вверху огромных, забитых
фанерой окон, сеяли синее и малиновое солнце на зашарканные ступени.
Из-за двери второго этажа доносились женские голоса и запах жаре­
ного лука. А на верхнем этаже у самых его дверей большими буквами
было написано мелом на стене «Сашка дурак». Будто соседи сговорились
не стирать эту надпись, чтобы он, вернувшись сюда через четыре года, мог
снова ее увидеть!
Он постучал, и все время, пока ждал, перед его глазами было письмо,
которое он получил недавно в Германии, в Гере. «В твоей комнате живут
Константиновские, но по закону ты имеешь право ее получить обратно, по­
тому что ты был мобилизован из этой квартиры, и папу твоего взяли отсю­
да... Людмилка уже большая, ходит в детсадик, а я на своей швейной фаб­
рике... Так что ты имеешь полное право...»
Он вступил в прохладный сумрак коридора. Зашипела спичка, и в жел­
том свете он увидел на дверях соседей замок, продетый в тяжелые кольца.
У его двери стояла массивная вешалка с зеркалом и бронзой (раньше
здесь не было этого театрального реквизита), и в зеркале мелькнул он
сам: красное загоревшее лицо, выгоревшие волосы, выбивающиеся из-под
пилотки, обтянутое гимнастеркой плечо с жидким лейтенантским погоном.
Вскоре он сидел на краешке стула, неудобно выставив вбок длинные,
не умещающиеся под столом ноги с острыми коленями, обтянутыми хаки,
и Константиновская, седая, с одинаковыми тусклыми белыми зубами, при­
двигала к нему тарелочки с колбасой и сыром. Ломтики сыра были масля­
нисто желты и коробились от жары.
Селиванов держал чашку с чаем так, чтобы Константиновские не могли
увидеть его сшитого запястья, и смущенно улыбался, когда Константиновский предлагал ему отдать эту комнату взамен маленькой комнаты тоже
в центре города, в прекрасном районе. Константиновский рисовал золотым
пером на бумажной салфетке план комнаты и выписывал разницу в стоимо­
сти двух комнат, которую получит Селиванов. «Нам так нужно это для
Шурика, — говорили Константиновские, — он на Дальнем Востоке и вотвот приедет, если, Бог даст, ничего не случится». Константиновский добро­
душно щурился от дыма папиросы, убеждал, улыбался, и чувствовались
в нем уверенность, мягкость и уверенность в себе, какая-то весомость и бар­
хатистость, как у морской волны, которая неслышно охватывает со всех
сторон, валит с ног и, с грохотом перекатываясь через тебя, несется к бе­
регу.
Солнце жгло через раскрытые балконные двери. Пианино у окна, бу­
фет, приемник и люди как бы расплылись и казались большими, чем были.
Да, он хорошо помнил, что когда было солнце, то старый медного цвета
фанерный шифоньер, шкаф с недостающим стеклышком наверху и даже
шезлонг с пятнышками ржавчины там, где забиты гвоздики, скрипучий
шезлонг, на котором когда-то ему стелили на ночь, все эти вещи, которые

раньше стояли в его комнате, а теперь пылятся в коридоре, летом каза­
лись большими, а зимой маленькими. И еще одно ощущение вдруг вспом­
нилось ему: пустота под ногами, когда выходишь на балкон. Оно так и жило
в нем все эти годы, поселившись с тех пор, как он пятилетним ребенком
стоял на балконе, вцепившись в горячие железные перила, и смотрел вниз,
смотрел, не отрываясь, на улицу, где должна была появиться мама с кор­
зинкой, а в корзинке сизые баклажаны, на зеленом желтела морковь, пер­
ламутровая рыба шевелила хвостом.
Ему захотелось выйти на балкон, но у балконной двери стоял на полу
раскрытый чемодан. Что-то розовое и голубое, очень легкое и прохладное
даже в такую жару, что-то скользкое, наверное, дамское белье, лежало
в чемодане.
Он подумал, что напрасно пришел в свою комнату, где стояли чужие
пианино, огромный тройной зеркальный шкаф и приемник «Телефункен»
и где старыми остались только обои, отставшие у плинтусов. Уж лучше бы
он ждал в коридоре у запыленного шифоньера янтарно-теплого цвета, шка­
фа с выбитым окошком наверху и шезлонга, вынесенных из его комнаты,
и еще репродуктора, черного бумажного репродуктора местной радиосети,
у которого в то воскресенье стоял отец в синем саржевом пиджаке, с пух­
лыми бухгалтерскими таблицами в руке (квартальный отчет, который отец
взял домой), Дина Петровна с Людмилкой и другие соседи, и все слушали,
и на лицах у всех было что-то одинаковое, как будто они только что услы­
шали. что тяжело больны.
Серый от пыли репродуктор с оборванным проводом валяется в кори­
доре, и одного взгляда на него достаточно, чтобы догадаться, что он давно
уже молчит.
День был бесконечным. Были деревья, небо, пыльные фасады домов,
асфальт с рубцами от танковых треков, все обдавало жаром, ноги . сами
несли куда-то, а лицо горело.
Селиванов остановился у своей школы. Нет ни четвертого, ни третьего
этажей, вместо второго куча камней, поросших бурьяном. А из заложенного
камнем окна внизу торчала жестяная труба, и к двери прибита вывеска
сапожника. Сколько таких школ ему пришлось повидать!
За дверью находился спортивный зал, где в тот выпускной вечер были
расставлены столы с фруктами и сладостями и бутылки — конечно, ситро.
«Школа — не место для алкогольных напитков»,— сказал завуч.
Следующим утром Селиванов показал отцу новенький аттестат об
окончании десяти классов, а вечером они стояли у репродуктора и слушали
первую оперативную сводку Главного командования Красной Армии. А Ни­
колай Григорьевич, маленький педант с выбритой головой, завуч школы,
который на переменах ловил курцов в уборных, так и не разрешил прине­
сти вино, и после выпускного вечера, на рассвете, когда на двести кило­
метров западнее вдруг стали бить пушки, они шли бесцветными улицами,
и пели, и кричали, и в груди был отчаянный холодок свободы.
Нечто похожее Селиванов испытывал и теперь, когда ходил по городу,
и была уверенность, что это преддверие к чему-то, что должно начаться,
к чему-то настоящему, что открылось бы перед ним после школы, если бы
не война. И то же после войны, там, в Гере. Он сдал школьный аттестат
в институт и был принят (начало занятий первого сентября, предупредили
его), перетащил вещи из коридора в свою комнату, откуда выбрались Константиновские, и так прошли несколько дней, когда это случилось.
Он провел эти дни дома, исправлял электропроводку себе и Дине Пет­
ровне, сорвал со стен пересохшие грохочущие, как жесть, обои, чтобы по­
белить комнату, и, как был в трусах и пилотке, вышел на стук к парадной
двери.
Селиванов догадался, кто это, открыв дверь. Крупное лицо, рост, гром­
кий голос и, главное, излучаемая ею уверенность, та же мягкая покоряю­
щая уверенность, которая исходила от Константиновского.
Селиванов поспешил набросить пиджак на припорошенные известью
плечи и пригласил ее войти, и когда она ходила по комнате, говоря о про­
павшем, вероятно, при переезде, кольце, ради которого решила «на всякий
случай» забежать, или что очень привыкла к этой комнате и теперь просто
не может там, где они временно поселились, или что она только вчера вер­

нулась с шикарнейшей прогулки до Батуми и обратно, и какой на теплоходе
был за нею уход («Вы ж понимаете, если от папки зависит восстановление
порта!»), когда она говорила о всякой всячине, расхаживая по комнате, на­
ступая на шумные, сорванные со стен обои длинной полной ногой или по­
правляя платье на загоревших красноватым загаром, какой бывает у пыш­
ных блондинок, плечах, все это время он ощущал вторжение чего-то
постороннего, что никак не укладывалось ни в его намерения, ни в то бла­
гостное ожидание чего-то, в котором он пребывал, и этим посторонним было
ощущение доступности, которое она излучала, когда ходила, смеялась,
и ее полные губы и большой алый, как у здорового, чистого животного
язык, который дрожал между зубами, когда она хохотала, все дышало до­
ступностью. А взгляд серых холодных глаз так ясен.
К вечеру он привел из детского сада Людмилку и, когда сидел в ком­
нате Дины Петровны за супом, с улицы раздался автомобильный гудок
и голос Вали Константиновской, зовущий его. Он спустился на улицу, здесь
Валя познакомила его с парнем за рулем, Димой (маленький красноватый
нос пуговкой, близко к которому льдисто синели шалые круглые глаза), и
его подругой, молчаливой брюнеткой. Покраснев, она негромко назвала
себя: Элла.
Селиванов вернулся домой после полуночи. Он лег на свой шезлонг
посреди пустой комнаты с ободранными обоями. Что-то не давало ему за­
снуть. Он думал, что это лунный свет, его вибрирующее сияние, дорожки
на полу, пятна на стенах.
Он закрыл глаза и увидел себя в коридоре с табличками на дверях:
«9а» класс», «76» класс», а сквозь толпу призывников торопливо проди­
рались потные работники военкомата со списками (одного из них он запом­
нил, майор Бас, такая смешная фамилия), подоконники осаждались призыв­
никами, а толпа провожающих стояла на улице под окнами этой превра­
щенной в призывной пункт школы, откуда уже никого не выпускали. Он
испытал как наяву жару этого дня, тридцать с чем-то градусов, обжигаю­
щую голову, только что постриженную наголо, под машинку. И глаза, де­
сятки, сотни глаз вокруг, сотни лиц, и одно из них его, Димы, паренька
с шалыми глубоко посаженными глазами, он лежал рядом на подоконнике
и что-то кричал, а потом с озлобленным лицом набросился на своих товари­
щей: «Да тише вы!.. Дайте же услышать хоть слово!»
Он все-таки установил порядок, этот парень, худой и отчаянный, как
двоечник, заставил каждого ждать своей очереди кричать вниз. Какой-то
призывник упрашивал сказать несколько слов маме («Ну пойми, она же
одна осталась, папу призвали, да пусти ты наконец, лоб!»), но он так и не
пустил, вот он какой был, этот Дима.
Он и виллис вел отчаянно. Где дорога была разбита, он вел машину
по левой стороне и не сворачивал, когда навстречу шла машина, не свора­
чивал, чтобы дать ей дорогу, а шел вперед и вперед, прибавлял газ и гнал
прямо по хорошей, не разбитой полосе асфальта. А мимо неслись зеленые
огороды, огражденные ржавыми железными сетками и спинками унылых
госпитальных кроватей (откуда их так много?), и там и сям среди зеленых
огородов, как кости скелета, белели развороченные войной известковые дачи,
и над дорогой, как шлагбаумы, склонились согнутые железные столбы,
поддерживающие когда-то трамвайные провода.
Дима въехал виллисом на пляж, на песок, скатил машину в воду и по­
вел ее, едва не натыкаясь на противодесантные рельсы, вкопанные в дно,
к причалу, сюда когда-то подходили катера из города с пассажирами, а Се­
ливанов, Борис Соснов и Толька Клейман учились прыгать «ласточкой».
Соснов учил их и прыгал до посинения, до дрожания губ, показывал, как
надо нырять. С пляжа они возвращались в город пешком или на подножке
трамвая, потому что тратили все деньги на газированную воду с сиропом,
так хотелось пить. Они возвращались в раскаленный город, ноги их были
тяжелы, как будто вес всего тела переместился в ноги, и шли к Соснову,
чтобы вытереть белую известковую пыль с обуви, вычесать песок из волос,
иначе дома придется скверно, потому что ведь не на пляж их пустили, когда
отправляли Селиванова в больницу с передачей маме, а Клеймана ни разу
в жизни не пускали одного на море. («Только со мной, чтоб ты был у меня
на глазах!»)

Но здесь, в прохладной комнате Соснова, так получалось, что они на­
чинали бороться, песок из их сандалий сыпался на пол, а старый, разби­
тый диван, обтянутый кожей, скрипел и тяжко охал, когда на него валился
клубок сцепленных визжащих тел, чудовище с тремя головами, и прини­
мался кататься по дивану, и опрокидывать торчащими в разные стороны
ногами стулья, комкать положенную у дивана дорожку и стягивать со стола
желтую заштопанную скатерть... Когда Соснов прыгал в воду, у него дро­
жали от холода губы, пухлые мальчишьи губы с синевой над ними. Вот
и все, что осталось от него: эти губы и мокрые волосы, прилипшие ко лбу,
и на волосах блестит солнце.
Виллис стоял посреди пустого залива, легкая зыбь постукивала о дно
машины. Они стояли так в полной тишине, обливаемые розовым солнцем,
ветровое стекло залито жаром. Блики от новеньких бортов машины лежали
на воде, они подымались и опускались, покачиваясь, на одном и том же
месте вверх-вниз, вверх-вниз, как будто удерживались якорем. Виллис с
заглохшим мотором посредине пустого залива.
— Если бы не заглох мотор, вы утопили бы машину, — сказал Сели­
ванов Диме. — Там дальше глубина. Мы там купались, и Соснов прыгал
с этого причала. Там работала землечерпалка, и глубина.
— Какой Соснов? — спросил Дима. — С двадцать восьмой школы?
Солнце косо уходило в воду, длинные-предлинные тени от свай прича­
ла и противодесантных рельсов лежали на воде, как опрокинутый частокол,
а золотая сеть на дне залива, тень от зыби, покачивалась в прозрачной теп­
лой воде.
Вдруг Валя Константиновская расхохоталась — ее туфли совсем мок­
рые, море в машине! Тогда вчетвером они полезли в воду. Раздевшись, они
толкали машину. Только Элла осталась в платье, которое она лишь выше
подтянула, перебросив через пояс, и все-таки оборки платья потемнели от
воды. А Валя смело сбросила платье и оказалась в сногсшибательном ку­
пальнике, красное с белым.
Так они толкали и толкали машину к пляжу, песок на пляже, куда
падала тень от обрыва, казался серым, а там, откуда солнце еще не ушло,
был белым, четверо человек и виллис посреди залива, и ни души нигде,
потому что санатории и дома отдыха, все они были разрушены, теперь это
были белые развалины, разбросанные, как куски крохкого камня-раку­
шечника, на рыже-зеленых холмах, уступами спускающихся к морю.
Они шли, упираясь руками в борта машины, как тачечники, толкающие
впереди себя свою тачку, шаг, еще один шаг и еще один, вода шумела у их
ног, монотонно шумела и пенилась, раздвигаемая коленями, струйки воды
стекали с платья Эллы, когда она выпрямлялась, чтобы убрать упавшие на
глаза волосы.
Эти посиневшие пухлые губы по какому-то капризу памяти Селиванов
видит часто. Соснов научил его прыгать «ласточкой» и «штопором» и идти
на дно, а потом появляться над водой с поднятым кулаком, из которого
вытекают жидкий песок или глина, вода, куда они падают, становится ко­
ричневой. Он научил Селиванова нырять на большую глубину, ему прихо­
дилось нырять чаще, чем Селиванову, чтобы показать, как это делается,
и оба были довольны. А Клейман не понимал, чему они радуются, и разморенно тащился рядом в город по солнцепеку с шахматной коробкой под
мышкой. В конце концов им надоедала его ироническая улыбка и они вска­
кивали на подножку трамвая, оставив Клеймана одного с шахматами, рябая
коробка шахмат еще долго была видна с медленно удаляющегося трамвая.
И снова они, на этот раз вдвоем, боролись у Соснова, когда Селиванов
вдруг увидел, что уже темнеет, а летом ведь темнеет поздно, и вспомнил,
что отец посылал его в аптеку утром. Он побежал домой, седой отец встре­
тил его на пороге («Холера!..») и велел идти с рецептом в аптеку на какойто улице, он никогда не слыхал даже, что такая есть в городе, но он был
рад убежать, раз дома такое настроение. Он взял рецепт и помчался по лест­
нице вниз. Он шел душными сумерками мимо подворотен, у которых си­
дели и стояли люди, и мимо витрин, где желтые лампочки освещали мод­
ные брюки-клеш «Чарльстон», мечту каждого мальчишки, и кепи с при­
шпиленным к нему полосатым галстуком или пивные бутылки и пирамиды
консервных банок, и огни витрин тускло мерцали и множились в его гла­
зах. Как будто он виноват, что мама, его бедная мама...

Они выкатили машину на берег. Солнце село. Песок стал серым, а мо­
ре светлело у самого горизонта слепящей массой, как толченое стекло, и чем
ближе к берегу, тем синее оно становилось, синее и холоднее.
Дима бросил гаечный ключ на песок и закурил. Было ясно, что мотор
завести не удастся. А вообще он завтра уходит, ему надоело возить началь­
ника госпиталя в штаб округа и обратно. А ей надоело отстукивать на ма­
шинке, сколько нательного и постельного белья отправляется при сем в
гарнизонную прачечную, правда, Элла?
Они поднялись наверх, где приткнулась шашлычная. Они сидели за
столиком на веранде с деревянной будкой, там готовили еду. В будке го­
рела керосиновая лампа и жужжал примус. По стене двигалась тень Фимы,
заведующего.
Подскочил Фима, очень худой, высокий, с синими полосами под глаза­
ми, и поставил тарелки. Потом он вынул из карманов передника стаканы.
— Не могу вспомнить, что здесь было до войны, «зелътерская» во­
да? — произнес Селиванов.
Они ели кусочки твердого черного мяса и пили вино. Горелое скрипе­
ло на зубах. Они пили вино, жидкое, как вода, ели шашлык и посмеива­
лись над Фимой. Внизу на пляже стоял виллис, и тень от него, черная,
как смола, лежала на песке.
Они спустились на пляж, и здесь выяснилось, что Дима останется но­
чевать в виллисе, чтоб машину не угнали.
— А мы? — спросила Валя у Селиванова.
Селиванов, Валя и Элла пошли в город, потому что Элла должна была
вернуться домой ночевать, маме нельзя волноваться, а одна она боялась
идти так далеко в город, когда кругом лишь разрушенные дачи. Если вам
нетрудно, проводите ее, сказал Дима, а я буду ночевать здесь, и утром
Фима лично для меня откроет свою лавочку и изжарит именной шашлык.
И они втроем отправились в город.
Они пришли в город, проводили Эллу. По дороге к Вале они останав­
ливались в тени платанов, где свет луны, сейчас заливающий дрожащим
сиянием комнату Селиванова, не освещал их. Он чувствовал ее всю через
ее и свою одежду. А Дима спал в своем виллисе, подложив под голову свер­
нутую камеру, пахло сырым песком, и шумело рядом теплое море.
Луна скрылась. Как бы обесцвеченный свет стоял в окне, не прони­
кая в комнату. Когда взошло солнце, Селиванов встал, вынес обои, вымыл
пол и накрыл свой шезлонг простыней. На влажном полу лежало солнце,
пол дымился и светлел на глазах.
Но вот раздался стук в дверь. Потом снова наступила тишина. Паркет
высох и приобрел свой обычный кофейный цвет, едва уловимый запах
мастики от пола у их голов. На стуле лежало что-то легкое, на взгляд оно
казалось прохладным и скользким, подобное лежащему в чемодане перед
дверью на балкон, когда здесь еще жили Константиновские.
Селиванов выпустил Валю (она прошла по коридору, ступая на носки)
и привел из детского сада Людмилку. Он дал ей яблоко, приготовленное на
кухонном столе, где обычно Дина Петровна оставляла ему для дочери хлеб
с помидором или яблоко. Потом пришла Дина Петровна, она чистила кар­
тофель, а Селиванов спрашивал ее о Клеймане, он жил в доме напротив,
не знает ли она, что с ним? Он был такой голубоглазый, светловолосый, во­
лосы крупно вились, чем-то на овцу похож был, всегда приходил ко мне
с шахматной коробкой под мышкой, неужели не помните?
Селиванов завязывал галстук перед карманным зеркальцем, которое
он прислонил к спинке стула. (Валино трофейное зеркало, забытое у него,
двухстороннее, с ее фотографией между стеклами, в стальной оправе.) Маль­
чик с выпуклыми овечьими голубыми глазами и шахматной коробкой под
мышкой, который любил ходить в чужие квартиры, расставлять на обе­
денном столе фигуры и погружаться в раздумье, не замечая шипящего ря­
дом примуса, не слыша упреков взрослых или жалоб соседей, кто-то опять
писал мелом глупые слова на стенке парадного. Он жил в доме напротив,
второй этаж, дверь налево, звонить три раза, на звонок выходила мадам
Клейман и говорила, что Толя делает уроки или кушает, пусть Селиванов
подождет его во дворе, успеете еще набегаться. («Что тебе такое дают ку­
шать, что ты выглядишь, как нормальный ребенок, а этот никак не может
набрать?,,»)

Захлопывались двери, и Селиванов спускался вниз, во двор, половина
двора и стена дома с окнами и балконами пеклись под солнцем, а другая
часть двора и другие стены с другими окнами и балконами оставались
в тени, железная решетка под дворовым краном была серой и горячей,
только в одном месте, куда падали капли из плохо закрученного крана,
чернело мокрое и блестело солнце. Он спускался во двор, полный ребячьего
визга, хохота, криков, полный белья, развешенного на веревках, женщин,
рабочих в заляпанных краской футболках, и, как Соснов в воду, бросался
очертя голову в эту свалку, и играл в футбол или волейбол или просто го­
нялся за кем-нибудь по двору, а дворник, рассерженный гамом, бросал
ему под ноги метлу, но Селиванов перепрыгивал через метлу и бежал
дальше, хохоча и оглядываясь, или подхватывал метлу и, выбегая на ули­
цу, бросал ее у ворот.
А в другие дни, когда во дворе никого не было, он садился на чугун­
ные перила перед подвальным помещением или на кирпичи или стоял и
смотрел, как кошка лижет влажную решетку под краном, вылизывает ды­
мящуюся под солнцем решетку, и ему вдруг тоже хотелось пить. Он рас­
кручивал до отказа кран и пил, вода лилась в рот и мимо рта на чугунную
решетку, которая, если на нее лилось много воды, переставала дымиться.
Потом Селиванов и Клейман шли в Городской сад на Дерибасовской
улице к карте Пиренейского полуострова, огромной карте, нарисованной на
фанере, с синими и красными шнурами фронтов, здесь всегда толпился
народ. Они простаивали часами у этой карты, он, Селиванов, простаивал,
потому что ему нравились эти звучные красивые слова: Гвадалахара, СанСебастьян, Валенсия, и некуда было деться, дома мрачный молчаливый
отец, и немытая посуда, и апельсины в кульке маме в больницу. А Клей­
ман, тот скоро уходил, потому что так было заведено в их семье, когда воз­
вращается с работы отец и мадам Клейман разливает суп, все должны си­
деть за столом.
А Селиванов слонялся по улицам до позднего вечера, когда на обез­
людевших улицах вдруг раздавался бой часов на Красной площади, из
каждого распахнутого на душную улицу окна выпрыгивали, как стеклян­
ные шарики, эти звуки, разбиваясь на асфальте. Он и сейчас слоняется по
улицам еще не заселенного города, как будто опустошенного какой-то поваль­
ной болезнью, пощадившей совсем немногих, таких, как Константиновские
или он сам. Или как бывший пионервожатый, который когда-то нарисовал
для домовой пионерской комнаты, форпоста, портрет Сталина. Взял лист
фанеры, расчертил клетки и срисовал с плаката, а потом покрасил масля­
ной краской, получилось похоже, они всем говорили, что их вожатый пио­
нерской комнаты художник, все ходили смотреть на портрет Сталина
и завидовали Селиванову, Соснову и Клейману. В форпост приходили маль­
чики из совсем дальних улиц, даже с Молдаванки, вели себя очень дисцип­
линированно, чтоб их не выгнали и дали посмотреть, как рисует пионерво­
жатый, который недавно написал Дине Петровне, что ждет демобилизации,
так же как Валин брат, Шурик, этот уже демобилизовался, и Валя завтра
собиралась встречать его.
— Ты пойдешь со мной. А потом папа закатит пир, ты будешь потря­
сен. И мы потанцуем!
Она поспешила к Селиванову с этой вестью, но негде было ее поса­
дить, разве что на низкий шезлонг или на пол, постелив шинель. От пола
едва слышался запах мастики, ею Бог весть когда натирали пол, еще до
войны, когда мама пришла из больницы, худая и плоская, и осторожно
прошла по комнате и села на кровать, улыбаясь, вот когда натирали пол.
Он взял старую шапку, а папа щетку, и принялись тереть паркет, чтоб он
блестел, сначала намазали мастикой, а потом терли, а мама сидела на кро­
вати и улыбалась.
В этот вечер он не слонялся по улицам, не стоял в толпе у карты
гражданской войны в Испании, где шуршали газетами и произносили наз­
вания мест, манивших его, он провел этот вечер дома, а потом снова ухо­
дил и бродил по улицам до поздней ночи, как когда-то. Но это случилось
уже потом.
Вот откуда у него привычка слоняться по улицам, не хочется возвра­
щаться домой, а тянет ходить и ходить, видеть дома, людей и деревья,
слышать шум улицы и ни о чем не думать, совсем ни о чем, и все ждать

чего-то, что должно случиться, все время носить с собой предчувствия на­
стоящего, он не замечал, как возвращался домой, где тягостное молчание,
лекарства и ужасно длинные желтые пальцы на его голове. Но с какого-то
момента начинало улетучиваться чудесное настроение, которое он прино­
сил с улицы, чем дальше, тем быстрее исчезало это настроение и другое
(ах, какая жалость!), другое настроение, казалось, источаемое предмета­
ми, молчанием, и лекарствами, и немытой посудой, накрытой газетой, и
даже трепещущей от слабости ладонью на его голове, его охватывает, и то,
недавнее, уходит все дальше, и снова кажется, что оно не настоящее,
а это настоящее.
Или оно совсем забывается, настоящее, вот как в этот вечер, совсем
уходит куда-то, Селиванов знакомится с гостями Констант,иновских, разго­
варивает, ставит пластинки или танцует у стола, напоминающего радугу,
так все на нем блестит и сверкает. Молодой Константиновский, белый,
очень большой, с крупным выразительным лицом актера, сидит с матерью
и гостями, что-то рассказывает, его внимательно слушают, Валя то и дело
оставляет Селиванова, чтобы что-то спросить у брата или услышать, и все
чего-то или кого-то ждут, все собравшиеся в этой маленькой комнате на
четвертом этаже, где стол, и кровать, и пианино, страшно тесно, должен
бы жить он, Селиванов, если бы согласился на условия, которые в день
его приезда выписывал старший Константиновский золотым пером на бу­
мажной салфетке.
Он не согласился, но все равно он гость здесь, и гость желанный, ста­
рая Константиновская спрашивает, как он устроился, говорит, что хотела
бы посмотреть, как он устроился в своей прекрасной комнате («Просто бар­
ская квартира, можете мне поверить!»). Она обязательно зайдет, вот хотя
бы с Шуриком, а то Валя вечно где-то пропадает, у нее никогда нет време­
ни, я уже мечтаю, чтобы наступило первое сентября и она пошла к себе в
институт, тогда я, наверное, буду ее чаще видеть.
И Константиновский, с такой же, как у детей, крупной, величествен­
ной , но уже седеющей головой, похожий на наркома, громовым голосом
распоряжался шофером, принесшим снизу ящик с бутылками, и другим
шофером — тот привез мороженое в бидоне, и не забывал обращаться то
к сыну, то к Селиванову, как будто это что-то значило, что если он обра­
щался к сыну, то тут же вовлекал в разговор и Селиванова.
Наконец появился новый гость, в морском кителе. Если бы на него не
переместили теперь внимание и заботы Константиновские, не называли бы
по имени-отчеству с особой уважительной интонацией, не сидели и не хо­
дили бы так, чтобы быть к нему лицом, то никто не обратил бы на него
внимания. Только что голова выбрита. Он был бы незаметен среди других,
и никто бы ему не говорил о комнате, где «просто удивительно, как мы все
помещаемся», и о даче, которую нужно восстановить, чтобы «хоть там
вздохнуть свободно от этой тесноты, и главное, так хочется Шурику доста­
вить удовольствие после стольких лет службы». Никто бы ему не говорил
этих слов, не жаловался по-дружески, как врачу-приятелю жалуются —
как бы не врачу, а делятся с добрым знакомым, не придавая этому значе­
ния и не ожидая совета, и потому обязывают.
Валя проводила Селиванова. Она открыла двери в парадное, бегло
оглянувшись по сторонам, как бы показывая, что в коридоре никого нет,
она протянула ему руку, и Селиванов пожал ее розовые суживающиеся к
концам пальцы, они были слегка влажны, и стал спускаться вниз.
Немного пьяный Селиванов пришел домой. В сшитом в Гере черном
костюме, который Вале так нравился, сел на шезлонг и сидел так, вслуши­
ваясь в обрывки мелодий, в повторяющиеся звуки и слова в разгоряченной
памяти.
«Папка чудо, правда?» И сияющие глаза. Глаза, полные восхищения
волной, что валит, сбивает с ног, не успеешь сообразить, что случилось, а
она уже с грохотом, шипеньем несется к берегу через твою голову.
А он никогда не восхищался своим отцом, бухгалтером, который регу­
лярно получал премии за квартальные отчеты, нет, никогда! Может быть,
это нехорошо. Отец подставлял миски под потолок, над потолком текла
крыша, как раз у кровати, где лежала мама, до сих пор, даже в лунном
свете видно темнеющее на потолке пятно, где когда-то протекало. На пари
(идет?) могу показать это пятно, а папа во время дождя гремел мисками.

Пятно осталось, а кровати давно нет. «Аникуша, Аникуша, глазки светят­
ся твои, как уголыш...»
Ночью он встал, повесил костюм. Все это «в серебристом свете луны, и
его шаги босиком слышны были, казалось, на улице, так было тихо этой
ночью!
А утром он пошел пешком в Аркадию, веселую деревню, как называ­
ли греки такие места, как Аркадия, приморский курорт, опустошенный
войной.
У этих древних греков после войны тоже, наверное, можно было уви­
деть каменные ступени, а за ними белые меловые остатки стен, и основа­
ния колонн, и торчащую из высокой, сочной, густой травы между разошед­
шимися ступенями и дальше, там, где были комнаты и залы, торчащую из
ярко-зеленой сорной травы белую алебастровую руку с обломком копья.
А надо .всем этим, над рукой скульптуры, поверженной на землю, над ра­
зошедшимися плитами ступеней и белыми меловыми стенами и рухнувши­
ми колоннами, надо всем этим белое слепящее небо и пухлые округлые об­
лака, похожие на ядерные разрывы на старинных гравюрах, и горячий, ко­
лющий, стремящийся вверх воздух. Ведь было же и у них, древних греков,
такое, если не считать телеграфных проводов и тонкого пропадающего зво­
на самолетов, было или не было?!
Селиванов спустился на пляж. Он прошел мимо Фиминой будки, за­
крытой на замок, а столы и стулья на веранде были связаны между собой
цепью, чтобы их не украли, и дальше по аллее, ведущей к пляжу, с призе­
мистыми пальмами, кора напоминала клочья коричневой мешковины, мимо
здания с окнами, затененными армейскими плащ-палатками, где-то за ними
стучала на машинке Элла. На пляже не было ни души, и видны еще были
следы колес Диминого виллиса, не добрался до них прибой. Селиванов по­
плыл к причалу, потом прыгал с причала и, наконец, блаженно растянулся
на уцелевших досках подремать под солнцем. Отпечатки его мокрых ступ­
ней на причале на глазах испарялись. Когда Селиванов поднялся, влажное
пятно на дереве обрисовало его.
Он поднялся наверх к Фиме и поел. Фима вырезал талоны из его кар­
точки. два талона «Хлеб» по сто граммов. Со столов и стульев цепь уже
сняли. По веранде, посыпанной влажным песком, ходил Фима, отложив
веник, чтобы не пылить, когда сидит посетитель, и поднимал окурки. Се­
ливанов смотрел вниз на пляж, где катались по песку черные, как уголь,
мальчишки, добравшиеся пешком из города, и бросали тряпичный мяч, и
дальше, где рыже-зеленые уступы спускались к воде, к причалу, и совсем
далеко, там уже ничего не было, кроме синей ровной глади воды.
Он вышел из закусочной и пошел по аллее с пальмами. Он приподнял
нагретую солнцем плащ-палатку, пахнущую резиной, и заглянул внутрь, на
веранду, но там все двери были закрыты, должно быть, рабочий день кон­
чился. Пожилая женщина в халате, с охапкой подушек, сказала, что ника­
кого Димы не знает. Приходите утром, сказала она, когда все будут. Он
опустил горячий тяжелый край плащ-палатки и тут увидел Эллу на дороге
с бурыми от ржавчины и пустыми трамвайными рельсами. Он догнал ее, и
они вместе пошли в город.
Потом он каждый день ходил в Аркадию. Утром, по дороге, которой
когда-то, до войны, он ехал с Клейманом и Сосновым в трамвае, теперь
обезлюдевшей, заросшей сорной травой, в которой пламенели остатки кир­
пичных заборов или, как кости, белели разрушенные дачи, а огороды гро­
зились колючей проволокой.
В полдень на пляж приезжала Валя, ее подбрасывали из города шофе­
ры, доставляющие стройматериал на дачу Константиновского, и вспомина­
ла, как было здесь весело, всегда полный пляж, даже песок .не просыхал,
и все время крутили пластинки, у .них была своя лодка, а Шурик катал всю
компанию. Селиванов дремал, растянувшись .на горячем песке, песок шеве­
лился у его губ от дыхания.
Он тоже мог бы кое-что припомнить о том времени, когда на пляже
было полно людей. Не так, как сейчас, только он и Валя в своем сногсши­
бательном купальнике, красное с синим, да несколько инвалидов, долечи­
вающихся в госпитале, из-за которых госпиталь не мог свернуться, веселых

инвалидов на костылях, ш и вприпрыжку бегали по пляжу, гогоча и глу­
боко втыкая металлические палки в скрежещущий песок, и швыряли го­
лыши друг в друга. Он мог бы припомнить другое время, когда здесь было
полно народа, шумело море, звенели голоса, музыка неслась из репродук­
торов, но почему-то постепенно стало тихо, только море монотонно щумело, и нарком Молотов, сильно заикаясь, объявил, что утром на нас напала
Германия. Пляж вмиг опустел, остались только бумаги на мокром корич­
невом песке, масса изорванных уже ненужных газет, из которых делали
колпаки от солнца. Все бросились к трамваям, на остановке собралась тол­
па. Соснов, Клейман, он и одноклассники, собравшиеся отметить окончание
школы, помчались к трамваю, а потом решили не ждать трамвая, а мар­
шем в город, явиться прямо в военкомат («Служим Советскому Союзу!»),
а когда их возьмут, рассказать дома. Кто за? Против? Порядок, сказал
Соснов. Я уже вижу стальные каски на ваших головах!
В обеденный перерыв на пляж спускалась Элла. Они шли к Фиме, рас­
полагались за столиком на веранде, Фима со стуком ставил перед каждош
плоскую тарелку, а на нее маленькую тарелочку с салатом, а посредине
бутылку вина, как в ресторане. Хлеб коммерческий, без карточек, приви­
легия постоянных посетителей.
Валя перестала появляться на пляже, ее уже не видно было несколько
дней. А Селиванов продолжал ходить в Аркадию, ждал Эллу в ее обеден­
ный перерыв, провожал ее в госпиталь и возвращался на пляж, берег уже
был серым потому, что на него теперь не падало солнце, опустившееся за
рыже-зеленые уступы.
Может быть, он по привычке ходил в Аркадию, но могла быть и дру­
гая причина, день за днем он с утра до захода солнца проводил в Аркадии,
играл в домино с инвалидами, купался и спал на причале, а над головой
жаркое солнце. Посмотрел бы на него Соснов, вот бы кто удивился!
Если бы не эта, не совсем понятная пока еще Селиванову причина, то
зачем бы ему провожать Эллу домой после работы, сидеть у нее дома за
столом, покрытым выгоревшей скатертью, за большущим столом с тол­
стыми ножками с широкими кольцами, которые не давали скатерти опу­
ститься до пола, как будто под столом кто-то прятался. То ли Людмила
Антоновна ее звали, то ли Андреевна, он никак не мог запомнить, как зва­
ли Эллину маму, с которой он сидел за столом в душные летние сумерки,
когда листья дикого винограда, затеняющие окна, пахнут теплой пылью.
Элла же поправляла перед зеркалом купленное в Констанце или Ти­
мишоаре, где-то в одном из этих городов, стального цвета платье из бле­
стящей вискозы, оно очень шло к ее матовому лицу, и черным волосам, и
карим сияющим глазам.
Не нужно было бы ходить с нею по улицам, провожать ночью к даму и
стоять внизу, пока не замолкнут ее шаги по лестнице и не хлопнет наверху
дверь, ложиться на шезлонг и тут же засыпать, как проваливаешься.
Из-за дикого винограда в окне Эллиной комнаты в комнате наступали
зеленоватые сумерки, едва солнце переставало освещать окно. А когда
солнце смотрело в окно, листья винограда казались не темными, а светлы­
ми, солнце просвечивало их как на рентгене, каждую жилку было видно.
Вечером у окна темнела фигура Людмилы Антоновны или Андреевны и
слышался осторожный стук ложки о консервную банку, в которой Элла при­
носила маме госпитальный обед. А ко времени ухода Селиванова с Эллой
вечером гулять консервная банка, вымытая и завернутая в газету, уже сто­
яла в авоське на столе, приготовленная на утро для Эллы.
Эллина мама рассказала Селиванову, что ее муж, Эллин папа, работал
на фабрике, на праздники он всегда приносил домой фисташки и орехи, на
фабрике их перерабатывали, всем работникам выдавались такие подарки
для детей. Вообще его там очень ценили, а когда забрали на фронт («В со­
рок лет да еще с язвой, вы слышали что-нибудь подобное!»), руководство
фабрики нас не забыло, и когда вот-вот должны были захватить Одессу
румыны, прислали за нами человека, и мы пошли с чемоданами и узлами
на вокзал, эшелон наконец привез нас в Фергану, это в Средней Азии, там
мы жили всю войну, ой, как мы натерпелись! Но всюду есть хорошие
люди.
Элла тянула Селиванова из комнаты («Мама, это никому не интерес­
на»), а мать ей отвечала, что это ее Диме ничего не интересно, у него од­

ни машины в голове. Сколько -времени возился со своей машиной, а теперь
мне дворник проходу не дает, когда мы уберем машину со двора. Дима
ездил каждое воскресенье на толчок покупать запчасти, плавил на мами­
ном примусе олово, а олово вылилось на примус. Он весь вечер возился с
примусом, из-за этого пропали билеты в кино, такая хорошая картина, она
только один день шла, «Леди Гамильтон». А ты видел?
А Валя уехала. Она оставила Селиванову в дверях записку, что ухо­
дит на судне на Кавказ и обратно, чтобы забыть Аркадию, и его, и Фими­
но заведение, где подают вместо шашлыка подошвы американских ботинок
по ленд-лизу.
Наступил день, когда Эллу рассчитывали. Селиванов ждал, пока она
не получит документы и всего, что полагается в таких случаях. Потом она
пришла к нему на пляж, но не одна, рядом шел Шурик Константиновский.
Элла поспешила к Селиванову, Константиновский тоже подошел и сказал:
— Привет! Не знал, что вы знакомы.
Он снял майку, чтобы идти в воду, Селиванов и Элла смотрели ему
вслед, пока вода не скрыла его плечи, таким он был, Константиновскиймладший: большой, белый, с победительной ленцой.
Они поднялись к Фиме, но Элла отказалась есть специально по зака­
зу Селиванова приготовленный обед, потому что в госпитале угощали весь
штат. Приехали из округа, и в самой большой палате устроили торжест­
венное закрытие. Представитель командования округом зачитал благодар­
ность, она, Элла, тоже была в списке. Поздравил с окончанием войны и по­
желал самого хорошего в мирной жизни. Потом выступил от облздрава дя­
денька и пригласил остаться работать в санатории, открывающемся на ме­
сте госпиталя, и я согласилась! А начальник госпиталя всех заставлял пить,
и представитель командования тоже требовал от имени командующего,
маршала (не как-нибудь!), чтоб я пила, сел рядом со мной и потребовал,
чтоб я выпила всю рюмку, я выпила. Было так весело, и я теперь совсем
кушать не могу, извините, Фима.
Фима с длинным черным небритым лицом стоял у стола с тарелками
ароматного супа на подносе, и грустно смотрел то на тарелку, то на Эллу,
и даже не улыбнулся, когда Селиванов сказал, что Валя увезла на Кавказ
воспоминание о шашлыке. Видно, ему было жаль своего настоящего обеда,
приготовленного по всем правилам, ради которого он достал на базе класс­
ные продукты, они отпускаются только ресторанам, и то не всем, и в пер­
вый раз за все время попали в его точку, а эта принцесса крутит носом!
Потом, когда Элла осталась с Константиновским в Аркадии, а Селива­
нов шел ночью домой, перед его глазами стояли в темноте Фимино груст­
ное лицо и поднос в руках. Ни за что не ждал бы так долго с подносом,
как Фима: не хочет — и не надо. А Фима долго еще стоял с подносом у
столика, не зная, как быть. Наконец поставил поднос на столик и ушел в
будку. А на веранду поднялся Шурик, в мокрых трусах, с одеждой в ру­
ках, и сел за стол. Мокрой рукой взял хлеб из хлебницы, Элла встала взять
с подноса суп и поставила перед ним. Пошла к Фиме в кухню, и принесла
оттуда мясо и салат, и смотрела, как он ест, говорит, смеется, берет боль­
шими руками вилку или нож, и рвет мясо большим ртом, а потом запивает
вином из горлышка, так пьют на острове, куда заходил их корабль. Широ­
кая его шея, нежная, как у женщины, открылась, когда он запрокинул го­
лову с бутылкой у рта.
Когда Селиванов увидел, с каким выражением Элла смотрит навстре­
чу улыбке Константиновского, на его белые руки, уверенные движения, он
подумал, что в конце концов это его не касается, пусть смотрит, если ей
нравится, и придвигает поближе хлебницу, приносит из кухни горчицу
(«Привык на флоте. Черчилль посетил нашу эскадру на Севере, и в офи­
церском салоне за обедом вдруг — бац! — попросил горчицу. «Джентль­
мен не ест мясо без горчицы». А горчицы нет. Чэпэ. До товарища Сталина
дошло. С тех пор порядок»).
— А ты офицер? — спросил Селиванов.
Константиновский снисходительно объяснил:
— На флоте, братишка, нет офицеров. У нас мичман.
Селиванов поднялся, и Шурик, промычав что-то полным ртом, что-то
похожее на «О’кэй!», придвинул локоть, а Элла, рассеянно подняв сияющий
взгляд, спросила: «Уже?.. Тогда пока». И по дороге домой из Аркадии он

еще долго слышал низкое мощное «О’кэй» и ее счастливый голос и тут же
виде л Фиму с подносом.
А на следующий день Селиванов встретил их на улице. Элла первой
заметила Селиванова и сделала движение к нему, но на ее плече лежала
рука Константиновского, она замедлила шаги, примеряя свои к его, нето­
ропливым, с нарочитой раскачкой, как у старого матроса, и оба они подо­
шли к ^Селиванову. Большая белая рука покрывала ее плечо, под ней не
видно было узкого Эллиного плеча. Элла смотрела на Константиновского
счастливым взглядом, полуоткрыв рот. Задирала голову, чтобы встретить
его взгляд. Односложно отвечала Селиванову, спешила сказать слова, что­
бы поскорее задрать голову к Константиновскому и улыбнуться. Они тут
же расстались, потому что не о чем разговаривать с этими двумя на пустой
улице с витринами, украшенными портретами Сталина и алыми лозунгами,
но^без товаров, злыми витринами послевоенного лета. «Хлебнешь с та­
кой! — покачал головой Селиванов.— Похлеще фрейлейн». Он решил, что
незачем говорить с ней, раз все так получилось. Совсем недавно она была
другая. Рассказала, как в Фергане Дима незаметно проводил ее на терри­
торию училища, они забрались в кабинку полуторки, инвентаря училища,
и целовались. Это было в зеленом городке Средней Азии, по улицам в ары­
ках течет холодная вода с гор, кажется, горы совсем близко. Потом Диму
отправили на фронт, они иногда переписывались. А теперь она задирает
голову, чтобы увидеть Константиновского, а он ступает вперевалку, как
морской волк, и глаза его лоснятся.
Когда они разошлись, каждый в свою сторону, Селиванов оглянулся и
посмотрел им вслед: этому, с сытыми глазами, и ей, прильнувшей к нему, в
стального цвета платье, в котором она стояла перед зеркалом, когда ее
ждал Селиванов, а Людмила Антоновна, ее мать, в темном углу комнаты
осторожно касалась ложкой консервной банки с госпитальным обедом.
Он ходил в этот вечер по улицам, освещенным желтым электричест­
вом. Электричество экономили, оно едва освещало прибитые гвоздями к
стенам домов объявления «Требуются» чернилами, краской или крупным
типографским шрифтом, а часто даже написанные мелом на веснушчатой
от пулевых дыр штукатурке рядом со штампом «Квартал осмотрен. Мин
нет». Он отовсюду глядел на Селиванова, этот зов, сопровождал до самого
дома.
Он выдвинул ящик шифоньерки, там лежали полученные при демоби­
лизации деньги. В Гере казалось: это так много. Но осталось лишь не­
сколько рыжих десяток. Вытащил из брюк измятые рубли и мелочь. И это
все. «Надо идти оформляться»,— решил.
В чемодане хранились его паспорт, справка механика-моториста из во­
инской части и даже оказалась фронтовая любительская фотография, жел­
тая от проявителя, взял и ее. Все это завернул в газету, вложил в карман
гимнастерки и застегнул на пуговку. «Но сначала поговорю с ним».
Константиновского и Эллу он нашел на пляже. Элла не могла скрыть
удивления, когда увидела его, ковыляющего к ним по горячему песку в
черных лаковых туфлях, и что-то сказала Константиновскому. Оба смот­
рели, как Селиванов приближается к ним по зыбкому песку в трофейных
туфлях, и, не вставая, протянули ему над головами горячие руки. Селива­
нов молча разделся и спросил Шурика: «Можно тебя на несколько слов?»
Шурик понимающе улыбнулся, лениво поднялся и отряхнул с себя песок.
Элла не знала, что подумать, ей хотелось остановить, окликнуть Шурика,
когда он следом за Селивановым шел к воде.
Это не твоя девушка, сказал Селиванов. Ты бы отвалил или отчалил,
не знаю, как у вас говорят на флоте такие липовые моряки, как ты, но
только, чтоб тебя возле Эллы больше не было. Она девушка фронтовика, а
не кого всю войну прятали на Дальнем Востоке.
Константиновский в ответ лишь улыбнулся. Мощно работал большими
руками, вода вокруг него как бы кипела. Они отплывали все дальше от бе­
рега, там на воде еще лежало солнце, вода серебрилась от солнца, а не гу­
сто синела, как у берега, потому что на нее падала тень от высокого берега,
за который закатывалось солнце, и море как бы делилось на две части, си­
нюю и серебристую.
Селиванов перевернулся на спину и, плывя лицом вверх, сказал, что

видит отсюда дачу Кон стантиновских, а с пляжа она нс видна, а ты давай
решай насчет Эллы, а то мне уже надоело мокнуть в воде, скоро темно
будет.
Да ну, еще рано, снисходительно ответил Шурик, взглянув на часы,
до темноты еще дай Бог сколько. Давай отойдем от берега подальше, не­
удобно, когда девушка слышит мужской разговор. Они стоят, твои часы,
сказал Селиванов. Это водонепроницаемые, ответил Шурик, трофейные,
они не станут. Трофейные, повторил Селиванов, купил на толчке. Черт с
тобой, моряк, пошли дальше. И Селиванов поплыл туда, где слепил гори­
зонт и чайки волнообразно носились над серебристой водой, но е^два они
доплывали к ней, как она становилась синей, подобной оставляемой ими за
собой, та темнела до самой Аркадии, а серебристая вода по-прежнему была
впереди, и никак до нее нельзя было доплыть, до этой воды. Так они до­
плыли туда, где было солнце, откуда начиналась ровная слепящая гладь
до самого конца, и подковообразный Аркадийский залив, и пляж, даже вы­
сокий обрывистый берег казались плоскими, приникшими к воде, настоль­
ко это было далеко, и тут Селиванов предложил: «Ну что, давай? Кто кого
утопит».
Константиновский увидел другие, непохожие глаза Селиванова, и ему
стало не по себе, может, Селиванов сумасшедший. Но он не подал виду,
что испугался. А тем же насмешливым тоном повторил, надо бы отплыть
подальше, нехорошо, когда девушка слышит мужской разговор.
«Джентльмен!» — передразнил зло Селиванов и исчез под водой.
И тут же Константиновский почувствовал, что его тянут за ступню в глу­
бину. «Пусти, псих!» — успел крикнуть. Оба вынырнули одновременно.
«Я могу плыть так до Турции,— выплюнул воду Селиванов.— А у тебя
уже губы синие. Так что, утопить?» «Я тебя сам утоплю »,— потянулся к
нему Константиновский и тут же ушел под воду, увлекаемый Селивановым
вниз. Они вынырнули и долго выплевывали воду. После чего Константи­
новский медленно поплыл к берегу.
Лицо его было сосредоточенным, как будто он обнаружил в себе что-то
тревожное и теперь прислушивался, боясь поверить, что с ним такое могло
случиться. Он был уже не тем, кто беспечно плыл к горизонту, где волно­
образными движениями носились над водой чайки, вода была серебристой
и, словно приклеенный, чернел пароход, всем существом он чувствовал, что
под ним до самого дна ничего нет, кроме мутной воды и сорванных тече­
нием с прибрежных скал водорослей, они стояли в глубине неподвижно,
как бы висели, он машинально схватился за водоросли, когда Селиванов
тянул его вниз, в холод и темноту. Никогда раньше и в голову не приходи­
ло подумать о глубине. А теперь сознание, что ничего нет под ним, а до
берега так далеко, налило его тяжестью, он никак не может держать себя
на воде, тело тут же опускается ногами вниз, ко дну, головой вверх, к не­
бу, еще освещенному солнцем, к теплому небу с розовыми следами иста­
явших облаков, вода попадает в рот, ничего нельзя было сделать, чтобы
не глотать соленую воду, когда он открывал рот, задыхаясь.
Только глаза Константиновского были над водой, а плечи и руки — их
уже поглотила вода. Он едва сдерживался, чтобы не кричать, еще миг —
его охватит паника, и он утонет. И тогда его тело будет висеть под водой,
как водоросли, а потом медленно, вращаясь подобно падающему листу, опу­
скаться на дно в зеленоватой воде, мутной от планктона. Временами ему ка­
залось, что он уже идет на дно и видит, как водоросли уходят от него все
выше и выше к свету. Но он еще плыл, руки его появлялись над водой. Он
снова увидел небо и подумал, что вынырнул. Селиванов ровно, размеренно
выбрасывал руки впереди. Константиновский крикнул: «Не уходи, я тону,
дай плечо».
Тихий пустой залив, твердеющий в сумерках. Оки вдвоем, тишина и
пароход, еле различимый далеко слева. Видно, он все-таки двигался. Они
плыли по темной воде туда, где алел закат. Это должна была быть
Аркадия.
Константиновский держал руку на спине Селиванова, другой вяло под­
гребал. А лицо его стало совсем маленьким, как у ребенка. И он молчал,
думал, что утонул.
Так они медленно двигались, Селиванов тяжело дышал. Закат погас,
всюду уже было темно. Он снял с себя руку Константиновского, чтобы по­

смотреть на светящийся циферблат часов. Сколько они плывут, они долж­
ны уже подходить к берегу. Десять ноль семь. Должны были бы, если не
кружат в темноте где-то посреди залива. Он уже выбился из сил.
Но уже что-то темнело .впереди, какая-то масса. Причал! И тут же ус­
лышал шум прибоя. Но они почти не двигались к берегу, потому чта тече­
ние уносило их в море. Их несло мимо чего-то, выступающего из воды. Это
был рельс, противодесантный столб, Селиванов ухватился за него. Над их
головами проносились к берегу большие волны, шел прибой.
Они стояли, обняв немецкий противодесантный столб, и бессилие баю­
кало их. Они прижимались к мокрому железу, всаженному в дно залива,
куда когда-то грузно садились медные кили греческих торговых триер.
Плечи их то покрывало водой, то ветер холодил их. И грохот стоял у бере­
га от прибоя.
«Мы у берега,— крикнул Селиванов Константиновскому. — Пусти
столб, волна вынесет!»
Константиновский стоял с закрытыми глазами, но шевельнулись ока­
меневшие губы, Селиванову показалось, он услышал: «Разобьет».
Бессилие баюкало и Селиванова, он уснул бы, если бы не было так
холодно. Трудно сказать, сколько они так стояли, может быть, час, может
быть, всего несколько минут, но Селиванов уже дрожать начал от холода.
«Я пош ел»,— потянул Константиновского. Волна тут же подхватила
их, несколько раз перевернула и шлепнула на мелком месте. Они доползли
до берега и упали на песок. Песок был сухой и еще теплый, он валивал их
жизнью.
Было тихо. Наверху, у Фимы в будке, желтела керосиновая лампа.
Этот свет был единственным, что было видно, кроме темноты. Вдруг они
услышали слабый голос Эллы где-то в стороне, она звала их. Потом опять
тихо. И снова ее голос. Должно быть, она заходила в море, чтобы ее услы­
шали, а потом возвращалась на берег.
Но первыми их обнаружили пограничники, они стояли над ними, пе­
сок скрипел под сапогами. Пахло махоркой и юфтью. Старшина записал
фамилии и адреса.
Когда пограничники ушли, Селиванов поднялся .наверх к Фиме. Фима
поставил стулья у стенки будки, спинками наружу, получилось ложе, и при­
нес шинель. Селиванов лег и уснул. Ночью он проснулся. Он отнес шинель
в будку, где спал Фима, надел лаковые туфли и пошел в город.
Миновал лохматящиеся пальмы, госпитальную веранду, плащ-палаши
с окон уже сняли, за окнами чернели пустые комнаты, и вышел к рель­
сам, ведущим в город. И там, где уцелел асфальт, звенели привинченные
к каблукам подковки.
Когда люди этого века возвращаются в города, разбитые войной, они
окружают обугленные дома деревянными заборами, оклеенными объявле­
ниями «Требуются...». Прохожие обходят огражденные дома, там за забо­
рами что-то грохочет и гремит, и оттуда и туда въезжают и выезжают ма­
шины. Прохожие ходят месяц и два мимо заборов, а дома подымаются над
ними все теми же дырявыми закопченными стенами, и непонятно, что там
делают строители, что утром входят за заборы, а вечерам выходят, чем они
грохочут и стучат.
А потом вдруг начиналось это чудо, когда на стенах над заборами по­
являлись строители, и в оконных проемах высоко над землей, где раньше
днем голубело небо, а ночью стояла темень, тоже появлялись строители,
белые от извести, и у прохожих становилось светлее на душе.
Селиванов уже работал на такой стройке. Вместе с другими утром вхо­
дил через проходные ворота за высокий забор, а вечером выходил. Его
обязанностью было обслуживать бетономешалку. Бетономешалка работала
от мотора, мотор цепью вращал гигантский грохочущий барабан, куда сы­
пали из мешков портландский цемент, забрасывали песок, заливали .воду.
Чтобы масса преждевременно не затвердела, барабан должен был непре­
рывно вертеться, пака из него не выберут готовый цемент. Мотор был из­
ношен, все в нем доживало свой век, цепь тоже часто рвалась, надо было
заклепывать штыри. А масса могла за это время затвердеть. Работа была
нервной.
После работы Селиванов шел домой, брал ведра, одно свое, другое Ди­

ны Петровны, и шел :в порт за водой, только туда, в самую низкую часть
города, поступала вода из водонапорной станции. В сумерках он мылся, и
едва успевал вытереться, как волосы становились сухими, такие душные
стояли вечера.
А ночью, когда Селиванов стелил свой шезлонг, дома напротив улицы
были залиты лунным светом, и ровные геометрические тени лежали на бу­
лыжной мостовой. Тишина стояла в раскрытых окнах, глубоких, как ямы.
И дикий виноград, ползущий по стене вверх к крыше, казался пролитой на
стенку смолой, которой накануне латали ржавую кровлю.
В такую ночь его позвал снизу Шурик. Селиванов вышел в парадное
и на лестнице столкнулся с перешагивающим через ступени Шуриком. Пе­
регнувшись через перила, Шурик позвал Эллу, и они втроем -вошли в ком­
нату, где белел расстеленный шезлонг и пахло известью от побеленных
стен. Селиванов зажег керосиновую лампу, и всюду, кроме шифоньерки,
на которой стояла лампа, стало темно.
Элла прошла на балкон, а Константиновский сказал, что уезжает в
Москву в какой-то шикарный международный институт, куда очень трудно
попасть. Но Селиванов и без этого догадывался, что между ними что-то
происходит, что-то неважное для нее. Было ясно, что он уезжает, а ее ос­
тавляет ни с чем. Непонятно, на что она могла надеяться с самого начала.
Элла неслышно вернулась и села на табурет Дины Петровны, который
Селиванов принес из кухни, а Селиванов и Константиновский молча стоя­
ли у шифоньерки, барабанили пальцами по фанере. Перед уходом Констан­
тиновский снял с руки и положил перед Селивановым часы, те самые, со
светящимся циферблатом, на которые Селиванов смотрел ночью в воде.
«На память». Но Селиванов отказался, у меня есть, тоже неплохие. Шу­
рик неохотно опустил часы в карман. Перед уходом он сказал, чтоб Сели­
ванов зашел к старшему Константиновскому, «батя там что-то для тебя
прцдумал».
Потом они ушли, Шурик со своими часами и Эллой, она все время
молчала и за то время, что они не виделись, месяц с лишним, стала еще
краше, чем была, очень красивой. А может быть, ему так показалось.
Но он был рад, когда они ушли. Его злило, что Константиновский ос­
тался тем же, которому все достается легко и все заканчивается хорошо,
как будто не он тонул, а другой. Когда они вышли в парадное, Константи­
новский спросил его: «Может, ты жалеешь, что я добрался до берега?» —
и подмигнул Элле. Пожал плечами и рассмеялся, как будто понял, что Се­
ливанов ему завидует. И побежал вниз, сотрясая лестницу своим весом.
Ушел победителем, правым и довольным, как будто не он уезжает и остав­
ляет Эллу, а Селиванов уезжает в московский шикарный институт и бро­
сает Эллу ни с чем, уже не нужна. Селиванов вернулся в комнату и долго
лежал на шезлонге с открытыми глазами.
Скоро после этого было воскресенье. Селиванов сидел в кухне, Дина
Петровна готовила на примусе, бегала Людмилка, кто-то весело стуканул в
дверь, как марш простучал костяшками пальцев, Селиванов открыл дверь
и увидел старшего Константиновского. Он был гладко выбрит, в белоснеж­
ной рубашке со свежим мазком мазута на воротничке (видно, сунул голову
в какой-то люк), в широком кремовом легком пиджаке, утыканном авто­
ручками.
— Я тебя зову и сигналю, а ты даже на балкон не выйдешь... Пригла­
шай!
Но прошел сначала в кухню и сказал Дине Петровне, чтоб она к воз­
вращению мужа купила пластинку Утесова о демобилизованном. «Вся Мо­
сква поет!»
А Селиванову Константиновский предложил пойти к нему начальни­
ком материального снабжения. «Ты молодой и упрямый. Мне нужен такой
начальник штаба. Чтоб со дна, с грунтом чтоб вырывал! Летать у меня
будешь: в Кенигсберг, Констанцу, демонтировать. Во Владивосток забро­
сим тебя».
Константиновский вынул записную книжку и рисовал контуры прича­
лов, которые будут восстановлены, писал цифры с тремя и пятью .нулями.
Столько тонн оборудования в металле Селиванов будет находить, демон­
тировать, отгружать. «Институт у меня проскочишь в сжатые сроки, они
у меня вот где, в институте! Инженера из тебя сделаю знаменитого, я твой

шеф. А пока не разберешься, эксперта с собой будешь возить, башковито­
го, в очках. Лады?»
— А сын ваш уезжает в институт? — вдруг спросил Селиванов.
— Сегодня провожаем, — сказал Константиновский, сожалеюще улы­
баясь.
Селиванов сопровождал Константиновского вниз, к машине. Констан­
тиновский сел радом с шофером и уехал, а Селиванов помчался домой, пе­
решагивая через ступеньки. Он хотел успеть на вокзал к отходу москов­
ского.
Разбитый вокзал кишел народом. Селиванов подумал, что война остав­
ляет после себя не только дома, огражденные заборами, но и прокисшие
вокзалы, заполненные заморенным людом.
Он упросил патруль пропустить его на перрон и пошел по пыльным
пружинящим доскам временного дебаркадера вдоль состава, от которого
горько пахло пережженным углем. В окнах вагонов видны были чемода­
ны и узлы, мелькали распаренные озабоченные лица.
Селиванов увидел Эллу. Она стояла у кумачовой фанерной арки, пе­
реброшенной через пути, с увядшими ветками сирени и хвои, засунутыми
за транспарант «Привет демобилизованным воинам!». Под эту арку не­
сколько месяцев назад весенним утром подтягивался состав, где был и он,
Селиванов.
Элла смотрела на посадку. На ней было то же стального цвета вискоз­
ное платье, купленное в Тимишоаре, когда она стояла там с госпиталем, то
же платье, которое она надевала гулять с Димой, с ним и с Константиновским. Но оттого, что она сняла блестки, видно было, что платье не новое,
потому что место на груди, где они были пришиты, выделялось на слегка
выгоревшем платье.
Селиванов подошел к Элле и спросил, где Шурик. Его здесь не будет,
он улетает на «Дугласе», ответила Элла. Он только что специально под­
скочил, чтоб меня предупредить, так глупо, мог опоздать из-за меня. Не
хотел, чтоб я напрасно ждала. Наверное, он уже улетел, сказала Элла, за­
глянув на часы на руке Селиванова.
Селиванов пошел к выходу, миновал патруль и вышел на площадь пе­
ред вокзалом. Когда пришел его состав, собрали людей на эту площадь их
торжественно встретить, его удивило: какая серая толпа, голодные лица.
А теперь его, наверное, уже не отличишь от них, он стал таким же.
Он и не заметил, как это произошло с ним, и не знает, наступит ли то,
настоящее, о котором он вспоминал в Гере, ожидая демобилизации, насто­
ящее, как Испания для мальчика перед картой фронтов у Дерибасовской
улицы, в городском саду, где воздух был сизый от папирос, шуршали газе­
тами и произносили манящие слова: Гвадалахара, Барселона, интернацио­
нальная бригада.
После митинга пришли машины развести демобилизованных по до­
мам, машины с трудом собрали с заводов, больниц и хлебопекарен, чтобы
встретить воинов как положено. Это был второй раз, когда он проехал по
этим улицам в кузове машины. Первый — когда их из военкомата повез­
ли на машинах в порт и двое суток они ждали в порту, пока не подошла их
очередь грузиться на транспорт «Нева».
С вокзала Элла возвращалась с Селивановым, им домой по дороге.
Вдруг Селиванов остановился.
— Это школа, где мы призывались. Хочешь посмотреть?
Они вошли во двор. Чугунные решетчатые ворота были не заперты.
Двор пуст, каникулы. А тогда этот двор и здание были забиты призывни­
ками, их серые выстриженные головы нещадно пекло солнце, а у ворот по­
ставили патруль. Стоял гул, ничего нельзя было разобрать, это перекри­
кивались из окон и через решетку ворот с провожающими.
Сейчас во дворе тихо, никого. Посреди двора стоял колодец теплого
пожелтевшего мрамора, усеянный пятнами солнца, падающего сквозь
акацию. На нем Соснов нацарапал ножиком свое имя и поставил дату. По­
том этот ножик переходил из рук в руки, и мрамор покрылся множеством
имен. Живого места не осталось на колодце, столько было имен.
Ни своего имени Селиванов не нашел. Ни Соснова. Колодец был раз­
малеван разноцветными карандашами, это уже послевоенные школьники
2. *Оятябр|»» N° 8.

постарались. А Клеймана ж могло быть на колодце, потому что еще до
того, как они нацарапали свои имена, его отобрали в команду, которая ос­
тавалась на обороне города. Майор Бас (ну и фамилия!) зачитал несколько
десятков имен, среди них был Клейман. Майор сказал, чтоб они явились
завтра на формировку, а сейчас они свободны, и отобрал у них приписные
свидетельства.
Селиванов и Элла вышли на улицу, куда когда-то с ревом выезжали со
двора машины, полные призывников, а толпа кричала вслед их имена. Се­
ливанова никто не провожал, некому было, отец уже был на фронте. Одна
за другой выезжали машины с призывниками, а за ними бежали люди и
все больше отставали, пока дома и деревья не скрыли их.
Элла спросила, сколько времени, и попрощалась.
Спустя несколько дней он встретил Эллу у кино. За спиной ее висел
плакат: колхозница с распущенными волосами, немец в пепельном мун­
дире, горящие хаты.
— Ты один? — спросила Элла. — Можно с тобой?
Они пошли по улице. Медленно они прошли ее до конца. Со стороны
казалось, что они поссорились, потому что молчали и руки их были опу­
щены.
Миновали освещенную витрину. Аптека.
— Я когда-то ходил в ату аптеку, — узнал Селиванов.
Они вернулись и постояли у витрины. Уходя, Селиванов не удержал­
ся и обернулся.
— Я ее когда-то так искал! Отец послал е рецептом. Я не знал, где эта
улица. Был уже вечер, я боялся: закроют. Спрашивал прохожих. Всю до­
рогу бежал. Это довольно далеко от нас. Я был тогда пацан,
Элла спросила:
— А какое лекарство?
— Я не помню.
Но он помнил: кислородная подушка. Не хотелось говорить. Он и то­
гда стеснялся приносить кислородную подушку домой, удачно, что вечер,
он пройдет незаметно, соседи не увидят. Но в доме всё знали.
Элла вдруг оживилась:
— А ты знаешь, как мы бежали из Одессы? Ой, такие приключения!
Наш эшелон разбомбили, и мы ждали на станции другой. Это было ночью.
Тут стали говорить, что наш эшелон сейчас уходит, чтоб мы торопились.
Что творилось! Мы бежали и волокли за собой вещи, не было сил их нести,
руки обрывались. Эшелон стоял на каком-то седьмом пути, все пути забиты
вагонами, а мы с мешками ползем под вагонами, волочим их за собой.
И все так ползут, бросают вещи, боятся, что уйдет эшелон, ругаются, пла­
чут, а вдруг тронется состав над нами и нас раздавит. И так всю дорогу до
Ферганы. Хуже, чем на фронте. Наш госпиталь всего два раза бомбили.
Элла наклонилась заглянуть на часы на руке Селиванова.
— Ну вот и все, Я уже могу идти домой. А ты работаешь?
Селиванов кивнул.
— А институт?
— До осени еще далеко.
— Близко, — возразила Элла.
— Там посмотрим. Может, на заочный перейду. «Ударным трудом
восстановим наши города и села!» — прочитал Селиванов лозунг на стене
дом а.— «Сделаем их еще краше, чем до войны!> И получим свое кило
двести.
Элла рассмеялась. Они незаметно подошли к ее дому. Элла вошла в
подъезд, но вдруг остановилась.
— Хочешь, встретимся завтра после работы? Если ты не занят.
Так близко были ее карие сияющие глаза, это была Элла, которую он
знал, не та, с Константиновским. Он смотрел, как Элла входит во двор, над
которым стоит такая же сияющая луна, как и над улицей. На раскладуш­
ке под окном кто-то спал, видно, не хватило места в комнате.
Элла ждала его на углу улицы.
— Селиванов, ты седой! — подбежала к нему.
— Это цемент. Горячей водой помыть, сойдет.
Элла подхватила Селиванова под руку и быстро пошла, увлекая его

за собой. Они были в кино, ходили по улицам, и она показалась Селива­
нову не такой, как вчера, он не мог понять, ,в чем дело.
— Я хочу тебе сказать правду, — вдруг сказала Элла, и он вспомнил
ее у себя с Константиновским, с каким лицом она прошла на балкон.—
Я ничего не сказала маме, — продолжала Элла. — Что он уехал. Она ду­
мает, он здесь. Каждый вечер я рассказываю, где мы были. Если она еще
и это узнает,— говорила Элла.— Если она еще и это'узнает. Мало она на­
терпелась со мной!
— Завтра я приду к тебе в Аркадию, — пообещал Селиванов. — А от­
туда вместе пойдем в город. Или посидим у Фимы, если его еще не при­
крыли.
— Его не прикрыли.
Элла вытерла слезы и судорожно вздохнула. Она улыбалась. Свет
фонаря блестел на ее щеках.
— Посидим на пляже. Я уже давно не валялся на пляже. Ладно?
— Ладно...
Элла глубоко, судорожно вздыхала, как будто ей еще хотелось пла­
кать, но не было слез.
— Пойду, — сказал Селиванов.
Элла наклонилась посмотреть на часы на руке Селиванова.
— Подожди еще немного. Мы всегда возвращались к двенадцати.
Селиванов объяснил, почему он не может до двенадцати сегодня.
— Мы два дня загорали без материала, наконец дали цемент, и я вый­
ду на ночь. Светом нас обеспечили, так что все должно быть в порядке. Ты
запомни: когда я седой, это хорошо, значит, есть цемент. И прогрессивка.
Иди, — сказал Селиванов. — До завтра.
Лицо ее снова стало веселым и беззаботным. Она пошла домой.
— Селиванов,— услышал он ее голос,— ты стал материалистом.
Давно?
Он молчал.
— «Фрицы» заразили,— как бы вспомнил.
Это лето было таким жарким, какого никто не помнил. За все время
ни одного дождя. Тощие, со скрюченными ветками акации уныло опустили
желто-серые пыльные листики. Каблуки вязли в асфальте. Небо выцвело
добела. За витринами под довоенными вывесками «Пиво. Воды» в алеба­
стровом облаке только-только начинали шевелиться разомлевшие от жары
рабочие. В уцелевших закусочных «бодегах» продавали бутылки «кюра­
со», остались со времени румынской оккупации.
Неизменными оставались лишь чернильные брызги на асфальте под
шелковицей и мальчишки с фиолетовыми губами, бросающие за оттяну­
тые на животах майки спелые ягоды.
Селиванов принес кулек шелковицы в Аркадию. У Фимы взяли бу­
тылку «кюрасо». Бутылку закопали в мокрый песок (слюдой блестела пе­
на, оставленная схлынувшей волной), сверху, чтоб не унесло в море, поло­
жили коричневый скользкий камень, лохматый от водорослей.
Дул ветер, мелкий горячий песок иглами покалывал грудь и лицо. Эл­
ла закрывала лицо ладонью, показывала солнцу тыльную сторону руки,
голубоватую, как медуза. Селиванов купался, вокруг шипела, прыгала бе­
лая пена. Потом загорали на песке.
— Это и есть Аркадия,— сказал Селиванов.— Когда вокруг одно мо­
ре, и камни, и нет людей, если не считать Фимы. Первобытная жизнь.
Элла улыбалась. На зубах ее блестело солнце.
— Я хочу, чтобы ты засчитал Фиму. Иначе, кроме шелковицы, нам
нечего будет есть.
— Ладно, — серьезно ответил Селиванов.
Он поднялся, отряхнул с себя песок и пошел наверх по крутому скло­
ну, размеренно переставляя легкие лакированные туфли, уже безнадежно
серые от цемента, из-под которых к Элле катились сухие комья глины, и
не хватая, а лишь касаясь кончиками пальцев пыльных будяков и выпира­
ющих из растрескавшейся глины узловатых корней кустарника, усеянного
белесыми колючками. На веранде сидел лейтенант с погонами погранохра­
ны и пил пиво. Селиванов прошел в кухню сделать заказ. Лейтенант на­
помнил Селиванову, что пограничники записали его фамилию и адрес.
Селиванов спустился за Эллой, они тем же склоном поднялись наверх

и сели за столик. Пограничника уже не было, на его столике оставалась
пустая бутылка. Они пили вино, от которого на стенках стакана ничего не
остается, даже сиреневых подтеков, до того оно разбавлено, и Селиванов
блаженно затягивался папиросой и ощущал прикосновение воздуха обо­
жженной кожей, потому что воздух, очень горячий, был все-таки прохлад­
нее его обожженных плеч и ног, стянутых высохшей на нем соленой водой.
Элла попросила папиросу и поднесла ко рту напряженной рукой, как будто
держала что-то тяжелое. Ей было хорошо.
На клеенке столика и пыльных досках пола лежало горячее солнце.
За верандой свежим срезом олова слепило глаза море. Из будки вышел
Фима и заслонил море. Вытер клеенку ладонью. Фима сказал, что у него
хотят забрать это помещение под водную станцию. А ему в третьем квар­
тале запланировано расширить посадочные места.
— Я не знаю, — с недоумением спросил Фима,— план — это что-то
значит или нет?
Из будки выглянула толстая коричневая женщина с усиками над ту­
гими большими губами. Пухлый без единой морщинки лоб будто дождем
обрызган.
— А вообще кому нужна эта водная станция, когда я тут уже второй
месяц работаю и за все время никто не утонул?
Женщина скрылась в кухне, туда же ушел Фима, забрав пустую бу­
тылку пограничника, и снова стало видно море, похожее на расплавленное
олово, и на нем черные точки рыбачьих шаланд. Море к вечеру все боль­
ше тускнело. Селиванов и Элла вышли из закусочной.
В санатории Элла привела Селиванова в комнату, где стояли три кой­
ки, одна из них ее. Главврач дал эту комнату штату, и она может здесь
ночевать, пока в Аркадию не пойдет трамвай. Но она все равно должна
после работы приходить домой, маме одной трудно выполнить норму. Ма­
ма устроилась надомницей, вяжет чулки. Прощаясь, Элла ласково попро­
сила, чтобы Селиванов завтра пришел на угол, к ее дому, обязательно,
слышишь! А теперь она пойдет помогать маме. «Обязательно приди,
ладно?»
Селиванов ждал Эллу. На асфальте, пухлая от пыли, стояла пролитая
вода. Влажные пятна вели в подъезд большого дома, где очередь набира­
ла воду в глубоком подвале и ведрами разносила по всей улице.
Селиванов вошел в сумрачный подъезд, наполненный гулом голосов.
У ног белели пустые ведра, кувшины. И передвигали их, не подымая за
ручки, а толкали носком обуви. Гремящая очередь тянулась во двор, в глу­
бокий подвал, цементный пол и даже стены подвала были мокрые от во­
ды. Когда во дворе на миг смолкали крики мальчишек, в душном подвале,
освещенном желтым светом (кто-то принес керосиновую лампу), слышался
влажный звон тонкой струйки воды.
Мимо очереди Селиванов вернулся на улицу. Люди были довольны,
что теперь не надо ходить через весь город в порт за водой: восстанавли­
вается водопровод. И вот, говорят, скоро пустят трамвай. Так вернется к
тому, что было до войны. А что потом?
Элла тоже была довольна. Она вся сияла. Элла сказала, что он обяза­
тельно должен пойти к ней. Она взяла его за руку, и они пошли по улице,
похожей на мозаику, так ее разукрасили брызги. Селиванов догадался, в
чем дело. Он спросил у Эллы, сколько ей минуло лет. Откуда ты знаешь,
рассмеялась Элла.
Людмила Антоновна была в черном платье с желтым гипюром, наряд­
ная, помолодевшая.
— Хотите, я принесу воды? — спросил Селиванов.
— Ой, пожалуйста! — вырвалось у Эллиной матери.
Элла была недовольна согласием матери, и самой Людмиле Антонов­
не тоже стало не по себе, что у нее Еырвалось это желание, но Элла ска­
зала, что пойдет с Селивановым. И они забрали всю посуду, какая была в
семье: два ведра, кувшин и графин и побежали занять свое место в очере­
ди (Селиванов занял очередь, когда ждал Эллу).
Они нашли свое место уже в подъезде, не у ворот, так продвинулась
очередь за то время, что Селиванов уходил с Эллой. Их сначала не хоте­
ли признавать, а потом все привыкли к ним, и когда очередь подошла к

подвалу, то уже никто не говорил: «Теперь все молодые такие, будьте уве­
рены!» или «У нас тоже новорожденные», когда Элла простодушно объяс­
нила, что она спешит, у нее день рождения, к ним привыкли. И уже Сели­
ванов смотрел алыми глазами, когда кто-то пытался пристроиться к очере­
ди, как недавно очередь смотрела на них, когда они стояли со своими ведра­
ми, кувшином и графином, и Селиванов доказывал, что это их место, он
же занимал очередь, вот за этим мужчиной в очках! («Я еще предупредил
вас, я ухожу, скажете, что я за вами».) Мужчина сначала пожал плечами,
никто ему ничего не говорил, но неожиданно сварливые голоса его разо­
злили: «Да оставьте вы парня в покое, он стоял!»
Им было хорошо, время бежало незаметно, они с Эллой слушали вся­
кую всячину, понимающе переглядываясь. И вдруг всплыло в памяти, ма­
ма рассказывала ему, как она ходила по воду в подвал, была разруха пос­
ле войны. И легко было представить себе подобный душный вечер, крича­
ли дети, и слышен был их топот над головами во дворе, и наверняка так
же звенела тонкая струйка воды двадцать с лишним лет назад, как раз
сколько ему сейчас. Все это оказалось так знакомым, как будто было с
ним, а что сейчас, это он видит и слышит уже второй раз. Неужели мама
так охотно хохотала, вот как Элла? И отец, не с бухгалтерскими книгами,
которые он брал на воскресенье домой, а молодой, недавно демобилизо­
ванный, в черной кожанке, еще не скинувший фуражки с красноармейской
звездой, чем-то довольный. С ведрами и кувшином. А о чем тогда говори­
ла очередь, тоже, что пустили трамвай?
Элла удивлялась, почему он молчит по дороге домой, почему молчит,
когда сегодня такой день и они с полными ведрами, кувшином и графином
идут к ней на день рождения.
Плоские, вырезанные из фанеры формы для чулок (.контуры идеаль­
ной ноги) лежали на подоконнике, на топчане и высовывались из-под кро­
вати, как будто там кто-то прятался. Они были навалены и на шкафу, при­
крытые по случаю праздника газетами. И всюду нитки, даже к нарядному
платью Людмилы Антоновны прицепилась белая нитка. А на стене в рамке
висела пожелтевшая «БЛАГОДАРНОСТЬ» с блеклой фамилией, наверное,
Эллиного отца.
После того, как были съедены холодец и печенье и выпит чай, Людми­
ла Антоновна сказала: «Сейчас нам будет весело!» — и включила репродук­
тор. Но передавали что-то о посевах, музыки не было. Селиванов и Элла
вышли из комнаты на крытую деревянную галерею, которая шла вдоль до­
ма на втором этаже. Густо-синяя теплынь пахла пылью. Во дворе стучали
посудой, кричали дети. У кого-то шипел патефон. Керосиновые лампы оза­
ряли окна желтым. Окно из Эллиной комнаты на веранду было открыто.
Людмила Антоновна сидела у окна с соседкой и говорила, что, пока сана­
торий не начнет работать, Эллочка не может там питаться.
Элла потянула Селиванова вниз по лестнице и со двора крикнула ма­
ме, что они уходят. Селиванов повел Эллу в кино. Потом они пошли в бодегу.
Там было душно и пахло пивом. Полоски из старой газеты, повешен­
ные от мух на окно, не шевелились. Горела керосиновая лампа. На стойке
лежала намазанная клеем исписанная страничка из ученической тетради.
В клее отражался огонь лампы и чернели мухи.
— Не знаю, как тебе объяснить, но мне нравится сидеть за столом,—
сказал Селиванов. — Когда-то мне нравилось у Клейманов, когда все они
усаживались за стол обедать. А у нас этого не было...
— А я много читала,— вспомнила Элла.— Особенно в госпитале, ког­
да мы стояли в Румынии. А потом в Югославии. Когда нечего было де­
лать, мы читали.
— Хороший госпиталь, — отозвался Селиванов. — Хата-читальня.
— Это когда не было ранбольных. А потом их навезли так шюго, что
было не до книжек.
— Даже машинисткам?
— А я не всегда была машинистка. Я была и санитаркой, когда надо.
Меня так и называли: «Нянечка». И ранбольные, и врачи. Скоро уже
осень, — переменила тему Элла.
Она загнула палец.

— Август можно не считать.
На пальце желтело колечко со стеклышком.
Они снова шли по улицам. Листья платанов под редкими фонарями
были так ярко зелены, что походили на декорацию. Они вошли во двор, где
жэада Элла. Нод акацией в глубине двора стояла Димина машина. Во дворе
было светло от луны. В черных окнах спала тишина. Стены были белые, а
скат крыши, не освещенный луной, черный. На пыльном кузове машины
лежали пустая спичечная коробка и мелкие листики акации. Грязные стек­
ла смотрели глухо. Это был Димин «Опель-кадет», без ;резины, ,на одних
ободьях.
— А мотор есть? — сцросил Селиванов.
— Не знаю,— сказала Элла.— Кажется.
Селиванов поднял капот. Мотор был на месте.
— А где он сейчас?
— На Дальнем Востоке. Он :ведь танкист. Его оставили в госпитале
после ранения. Знаешь, как мы с .ним познакомились? Ты не поверишь.
Это было на танцах в ферганской школе, пригласили курсантов. Мне было
тогда тринадцать лет, мама меня не пускала. Но я упросила, как будто
чувствовала. Я стою с девчонками нашего класса, нас никто не приглаша­
ет, конечно, детский сад, и вдруг он идет прямо ко мне: «Скажите, вы не
одесситка? Да? Тогда мы с «вами в одной школе учились, я в десятом. Я вас
узнал». Это было такое счастье* Я так скучала по Одессе, мне ничего не
было мило. И тут из одной школы. Когда давали увольнительный, он при­
ходил к нам домой, а иногда проводил меня незаметно на территорию учи­
лища, мы залезали :в кабинку учебной машины, вспоминали Одессу, учите­
лей. Он ко мне относился очень хорошо, он называл меня «сестричка».
У него были другие девушки, его возраста, а я для него была просто своя,
И так и осталось. Ты много куришь,— вдруг сказала Элла.— Хочешь, я
тоже закурю? Ну, пожалуйста! — попросила Элла. Она взяла его за ру­
ку. — Я тебя очень прошу. Мне хочется прикурить от твоей.
— Увидят соседи, скажут маме, я тебя совращаю.
Элла оглянулась. Кто-то спал под простыней на раскладушке, йод
раскладушкой стояли парусиновые туфли со сбитыми нсюами.
— Это сосед. Он приехал с эвакуации, а его комната занята.
Селиванов дал ей папиросу закурить от своей.
— Это вторая, — сказал.
Элла раскурила папиросу. Откашлявшись, она оказала:
— Теперь я себя чувствую с тобой на равной ноге. А почему вторая?
— Первая была у Фимы.
— Ты все помнишь. И вообще я не могу понять, кто ты.
— Обыкновенный лейтенант. В эту войну так было: все выпускники
вдруг стали лейтенантами и пошли воевать. Я такой же, как -все лейтенан­
ты. Нас даже не отличишь друг от друга.
— Это правда, — согласилась Элла. — Когда в госпиталь привозили
раненых, многие мне напоминали Диму, даже не знаю, чем. Но очень.
— Когда-то мне казалось, что Клейман не такой, как все,— продол­
жал Селиванов. — Он вообще был немножко чудак, все носился с шахмат­
ной доской, даже ездил куда-то на соревнование, а нам казалось, что он
фанатик, мы называли его «Ботвинник». Но теперь я понимаю, что он был
такой же, как мы. Я всего нескольких человек встречал других, не таких,
как все, и все они мне не понравились. Когда человек не такой, как ос­
тальные, жди от него беды.
Селиванов выбросил папиросу. Она перелетела через «Опель». Элла
тоже выбросила свою.
— У меня голова кружится! — рассмеялась. — Не знаю, это от вина
или папиросы. Селиванов, древние греки курили?
— Кажется.
— А-вино у -них было?
— Было. В амфорах.
— Я что-то об этих амфорах учила, когда была ;в Фергане. Но я так
училась, если бы ты знал! Мы все время разговаривали на уроке и ничего
не слышали. Наш историк, мы его называли «истерик», из сил выбивался,
стучал ладонью по столу, но никто на него не обращал внимания. Все ду­
мали о войне, о мальчиках, и никому не хотелось учиться. После школы

мы бегали в кино, тогда билет .ничего не стоил. За свой хлебный паек я
могла купить десять билетов. Все чего-то ждали, чего-то необычного. Что
вот закончится война и произойдет какое-то чудо. Тебе так не казалось?
— Тоже казалось.
— А я так ждала этого чуда, просто как дурочка какая-то. Что вот за­
кончится война и оно начнется. И вдруг кто-то сказал, что в Фергане фор­
мируется госпиталь и нужны вольнонаемные. И я побежала, удрала с уро­
ков и побежала. Диму уже выпустили из училища, он был на фронте. Ока­
зывается, нужна была лишь машинистка. Я соврала, что умею печатать, и
через пару дней помахала ручкой Фергане. Так и не закончила школу. На­
писала туда, чтобы мне выслали документы. И получила их в Тимишоаре,
аттестат на узбекском и русском языках. С одной стороны на узбекском, с
другой — на русском... Слушай! — обрадованно воскликнула Элла.— Те­
бе идет седина. Ты похож знаешь на кого? Знаменитый американский ак­
тер, Воггарт. Очень. Я все думала, кого ты мне напоминаешь. Что ты на
меня так смотришь? — вдруг остановилась Элла.
Селиванов ответил не сразу.
— Ну, а Шурик? Ты что, не видела?
Элла приложила палец ко рту.
— Ты его не знаешь. Он хороший.
— Но...
— Не надо. — Элла смотрела на него глубоким, серьезным взглядом.
И он не посмел продолжать.
Элла вздохнула и пошла к своей лестнице на галерею. Но, как всегда,
остановилась что-то сказать. Селиванов подошел ближе.
— Спасибо за вечер, — коснулась его руки. — Если бы не ты, даже не
знаю... Но знаешь что?
Она только что дала себе слово, она сейчас скажет маме правду. Про
Шурика. Селиванов догадался:
— Значит, завтра не увидимся?
Элла покачала головой.
— Я все время чувствую, я как будто тебя обманываю.
Селиванов смотрел, как Элла уходит от него мимо спящего на раскла­
душке, подымается по наружной лестнице и вот уже идет по галерее, в
глубине которой чернели открытые окна с раздвинутыми занавесками, что­
бы теплый воздух попадал в комнаты.
Дома Селиванов вынул патефон из шифоньерки, закрутил ручкой пру­
жину и поставил пластинку. Зашипели звуки в мембране. Как тогда, ког­
да отец пришел поздно ночью, слегка навеселе, со сбитым набок галсту­
ком и, разбудив мать и его, завел новенький патефон, премию, только что
принесенный с завода, снова эти же звуки раздались в комнате. Но как
страшно они звучат! Как нехотя вращается диск, с которого игла снимает
звуки, раздававшиеся здесь так давно. А может быть, наоборот: звуки, дре­
мавшие в углах комнаты, теперь слетаются на тусклый вертящийся диск.
После работы Элла вышла из санатория и увидела Селиванова. Он
предложил идти вместе в город. И она пошла, как будто ничего не случи­
лось.
Но по дороге Селиванов вспомнил, что еще пару недель и к морю не
потянет: холодно. Пошли? Элла согласно кивнула. Впереди шли двое муж­
чин и женщина посредине. Мужчины с полотенцами через плечо, в шле­
панцах, женщина в халате. Из санатория купальщики, пришло в голову.
Но ведь еще закрыт, Элла говорила. И уже готов был ее спросить, как чтото знакомое стало проступать в этих разморенно бредущих фигурах.
— Смотри, кто идет, — подтолкнул Эллу и вдруг командирским голо­
сом гаркнул: — Константиновский, кру-у-гом!
И пошло одно за другим: вот обернулись все трое, Константиновский
переглядывается с Валей. Вот он идет к ним навстречу с разведенными в
стороны слегка руками (смущен? неожиданно обрадован?), и Селиванов
слышит: «А я только вчера прилетел!» (Означает: потому не успел пови­
дать. Но ведь в шаге налево по аллее ее санаторий, он минуту назад мимо
проходил, вчера, может, тоже, и как бы еще и не день назад, если вспом­
нить, как переглянулся с сестрой.) А Селиванов уже остается с Валей и
ее спутником идти по аллее, он не замечает, как выглядит спутник, свет­

лый, темный, запомнился только облупленный от солнца алый лоб северя­
нина, и тут знакомо пошли названия: гостиница «Красный Кавказ», Бату­
ми, теплоход «Россия», вступил сухой тонкий голос: «Вы на каком были,
простите?» и «Ну, значит, соседи, я кончал на первом Белорусском после
нолитакадемии. Соседи, как же!». Но почему их лишь трое? А Элла, видно,
осталась на аллее решить с Константиновским свою судьбу.
И уже крутые теплые мускулистые волны, что шли с тихим сдержан­
ным урчанием, накапливая ярость, чтобы обрушиться на берег, выноси­
ли его наверх к запрокидывающимся яростным гребням и опускали, пере­
давая следующей волне.
Селиванов вернулся на берег, там уже никого не было. Дрожа от хо­
лода, подбежал к своим вещам. Мокрыми руками полез в карман, достал
спички и закурил.
Быстро оделся и поднялся наверх. У Фимы кто-то сидел на веранде
под фонарем, но не Элла с Константиновским. Селиванов пошел мимо са­
натория по аллее, она была пуста, вышел на глухую трамвайную останов­
ку, где рельсы блестели под луной, как вытянутые лужи, а от черных шпал,
сваленных ремонтниками, пахло смолой, а потом сорвался догонять Константиновского с Эллой. Остановился, прислушался. Никого не было на до­
роге, ни стука шагов, ни голосов.
Во дворе умылся под краном, тонкая струйка воды была теплой, пах­
ла ржавчиной. Неудивительно, столько времени трубы стояли пустые, без
воды. Медленно, устало стал подыматься по лестнице и на верхнем этаже
у своей двери увидел Эллу. Она сидела на ступеньке, а над ее головой беле­
ла надпись «Сашка — дурак».
— Я только сегодня узнала, как тебя зовут, — сказала Элла.
Они сидели на лестнице, напротив в пустом окне без стекол пылала
луна. Эллина голова лежала на коленях.
— Может, отвести тебя домой?
— Нет.
Элла покачала головой, не подымая ее с колен.
— Давай лучше посидим молча, а утром я уйду, ладно? А то я что-то
ничего не понимаю. Осенью я поступлю в вечернюю школу, закончу деся­
тый класс, тогда я, наверное, все пойму. А пока давай сидеть и молчать.
— Ладно, — согласился Селиванов. — Но не здесь. Тебе не стоит си­
деть на холодном мраморе.
Селиванов поднялся и протянул ей руку. Они спустились вниз и на­
правились к ее дому. Селиванов открыл дверцу Диминого «Опеля» ста­
меской, которую нашел в багажнике, и они влезли на заднее сиденье, шер­
шавое от пыли, как наждак.
Эллины волосы касались его плеча. Они казались в темноте водорос­
лями, такие были тяжелые, и пахло от них йодом, как от водорослей.
Когда сквозь пыльное стекло «Опеля» рассвет проник в машину, Се­
ливанов увидел, что Эллины волосы синеваты, как трофейный офицерский
«Вальтер», который ему удалось не сдать при демобилизации.
Селиванов и Элла осторожно вылезли из машины, боясь разбудить со­
седа на раскладушке, который спал во дворе, натянув на голову простыню
от мух. Каждый пошел к себе. Началось воскресенье, и не нужно было в
этот день идти на работу.
Селиванов вошел в мастерскую. Он снял с руки часы и отдал мастеру.
— Ковыренные? — спросил мастер, щуря глаза под лупой.
Селиванов получил деньги и пошел на рынок. Множество людей хо­
дили друг мимо друга на небольшом пространстве, и каждый держал в
протянутой руке паек хлеба или консервы. И здесь с банкой американских
консервов он увидел физика Николая Григорьевича, маленького лысого
педанта, который ловил курцов в уборной.
— Николай Григорьевич! — крикнул Селиванов.
Они стояли на рыночной площади, их обжигало солнце, а рядом солн­
це обжигало других людей, и алые горки помидоров на синеватых, как
снятое молоко, булыжниках, бледно-зеленые, почти прозрачные огурцы, и
баб в белых косынках. Селиванов услышал, что под Вязьмой, раненный в
бедро, полз Соснов из совхозной конюшни, где держали наших раненых
немцы, и ночью, свалившись в засыпанный снегом окоп, он сладко уснул

под черным декабрьским небом, усеянным яростными звездами, и тем же
декабрем, когда и здесь, в Одессе, лежал снег — на мостовой, на тротуа­
рах, на карнизах домов и на деревьях и стало заметно, как много труб на
крышах, потому что крыши стали белые, а трубы остались черные, по ули­
цам двигалась с тихим шорохом масса людей под охраной каких-то подле­
цов в штатском с повязками на рукавах, румынских солдат в гороховых ши­
нелях, и в этой толпе шел Клейман, слепой от взрыва снаряда, наши уче­
ники -видели, как их вели на убой. «А мы живы, повезло»,— сказал Ни­
колай Григорьевич.
Селиванов купил широкую кровать с сеткой и зелеными спинками.
И Николай Григорьевич настоял, чтоб ему дали нести одну спинку.
У Селиванова они сложили кровать, Селиванов временно застелил ее
простыней, пока не найдет матраса. Сквозь простыню виднелась сетка си­
неватыми тенями, такая тонкая и прозрачная была простыня, которую он
нашел в шифоньерке, она была старая и когда-то служила его отцу и ма­
тери, а теперь послужит ему.
Николай Григорьевич вздохнул: как быстро проходит время, его уче­
ники уже умерли. Николай Григорьевич и Селиванов спустились на улицу
и попрощались. Был уже полдень, жарко.
— Вы слышали? — встретила его Людмила Антоновна.— Говорят,
зимой будет голод. Как во время коллективизации. Не дай Бог!
Селиванов и Элла с улыбкой переглянулись.
Эллина мама усадила их рядом на диван и оглядела со стороны.
— Головки мои милые.
И поцеловала.
Они вышли на улицу и незаметно для себя оказались на дороге, веду­
щей в Аркадию. А когда вдали засинело море, взялись за руки и побежа­
ли, ветер выдувал из-под ног белую известковую пыль. Они купались, что­
бы согреться, бегали по пляжу, как недавно инвалиды. Валялись на песке.
Им было хорошо.
Когда стемнело, они поднялись к Фиме. Фима стоял посреди пустой
веранды и разглядывал стол. Больше ничего на веранде не было, только
Фима и стол. Ножки и спинки остальных столов и стульев виднелись в де­
ревянной будке, где недавно жужжал примус.
— Закругляюсь,— сказал Фима.— Конец сезона. Никак не могу этот
последний стол втиснуть.
— Дай его мне,— предложил Селиванов.— Мне и ей. Под расписку.
Фима сказал, что ни о какой расписке не может быть и речи. Элла
осмелела и попросила заодно отоварить карточки, ее и мамину, на сегодня,
а то магазин уже закрылся и хлеб пропадет. Давай, меньше продуктов
придется возвращать на своем горбу на базу, согласился Фима.
Элла взяла хлеб. Легкий скрипучий столик Селиванов поставил наго­
лову ножками вверх.
— Пока, — попрощался Селиванов. — Весной получишь свою технику
обратно. К тому времени мы с ней придумаем что-нибудь получше.
Селиванов и Элла вернулись в город и поднялись в его комнату. Сели­
ванов снял стекло, чтобы зажечь керосиновую лампу, но Элла остановила
его: «Не надо».
Она положила руки ему на плечи.
«— Ты правда меня любишь?
Желтая верхушка акации дотягивалась почти до балкона. Селиванов
перегнулся через перила, чтобы отломить веточку. Ему показалось, что
внизу прошел Шурик. Неужели он? Элла нарвала полевые цветы по доро­
ге в город. Она поискала взглядом, во что бы их поставить.
— Я принесу из кухни банку.
И тут раздался стук в дверь.
Селиванов не двигался. «Испугался?» — пристыдил себя. И открыл.
Шурик прошел мимо него к Элле.
— Я только что был у тебя. Мама сказала, ты здесь.
Но Селиванов уже стоял между ними.
— Что тебе надо?
— Я тебе скаж у,— охотно ответил Ш урик.— Вы не знаете, что слу­
чилось. Хлеб и по карточкам не будут давать. Все гонят в Германию и
Польшу. А на Украине уже элеваторы пусты. У колхозов забирают даже

энзэ на весенний сев. Батя точно знает. Подумай о ней, не будь эгоистом.
У нее на руках больная мать.
Шурик обошел Селиванова и напористо обратился к Элле.
— Батя при мне звонил в Москву. Будет приказ о твоем зачислении
на подготовительный в институт, а твоя мама здесь с моими не пропадет.
Элла тихо стояла у Фиминого стола.
— Элла! — позвал Селиванов.
Она провела по нему взглядом, но не отозвалась. Только пальцы ее
теребили полевые цветы.
Никогда ничего не желал так Селиванов, лишь бы Эллу возмутило по­
явление Шурика, его театральные слова. Тогда бы он знал, как поступить.
Но нельзя было ошибиться, она впитывала каждое слово Шурика.
Селиванов вышел на балкон и оставался там неизвестно сколько.
Когда он вернулся в комнату, она была пуста. На него обрушилось
такое отчаяние, что он заметался, не зная, что делать. Он выбежал из дому.
Он бежал по ночным улицам и звал Эллу. Иногда он слышал свой го­
лос и не узнавал его. Уже светало, когда он вернулся домой. На Фимином
столе стояла бутылка водки. Он не помнил, как она здесь оказалась, мо­
жет быть, принес Констаншновокий, налил полный стакан и жадко выпил.
Налил еще.
Он стоял у окна с закрытыми глазами, в нем все покачивалось, .вверхвниз, вверх-вниз, как на волнах, но забыть он ничего не мог.
С бутылкой он сел на кровать и допил остаток. С тех пор он потерял
счет времени. Иногда он находил себя в темноте, иногда среди белого дня.
Это бывало у него в комнате, но могло случиться на незнакомых улицах.
Дина Петровна о чем-то просила его, мальчишки свистели вслед. Незна­
комое больное лицо с запавшими глазами вдруг появлялось в Валином
складном зеркале.
Однажды ночью Селиванов проснулся от холода. Он встал закрыть
балконную дверь. Балкон был усеян облетевшими листиками акации. Да­
же к блестящим от росы витым чугунным перилам прилипли эти мелкие
желтые листики. А верхушка дерева у балкона была уже совсем голая.
— Сколько это продолжалось? — спросил себя Селиванов.
Голова была ясной, он был совершенно трезв. Но так больно груди,
что он принялся подымать с пола бутылки и смотреть на свет против бал­
кона, в какой еще оставалось выпить.
Но пить он уже не мог.
Он вспомнил, как Элла стояла вот здесь, в двух шагах от него, и мол­
ча теребила цветы. Он выдвинул верхний ящик шифоньерки, где хранил
завернутый в старую майку «Вальтер». Но пистолета там не было. Всплы­
ло, как он ходил по рыночной площади, шепотом предлагая купить у него
«Вальтер».
— Вот откуда эти бутылки, — усмехнулся Селиванов.
Селиванов чиркнул спичкой зажечь лампу, но тут же потушил. Может
ли быть, что в доме напротив он только что видел яркий электрический
свет? Он нащупал выключатель. Комната озарилась светом.
Его поразило, насколько она оказалась непохожа на ту, с мягкими
темными углами и дрожащим лунным светом на побеленных стенах, куда
он приходил ночью из Аркадии и валился на шезлонг. Или освещенную
багровым пятном керосиновой лампы шифоньерку, а все остальное в без­
донной тьме.
То время отодвинулось далеко в прошлое.
Минуло дова-трн месяца.
Как-то в конце короткого зимнего дня, возвращаясь из института, Се­
ливанов столкнулся на улице с Эллой, в легкой косынке, припорошенной
снегом, и с авоськой, отягощенной чем-то, завернутым в газету, скорее
всего знакомой консервной банкой с едой для Людмилы Антоновны.
— Селиванов! — вырвалось у нее.
Он почувствовал, как на миг остановилось его сердце, но со стороны
видно было лишь, как прохожий в длинной офицерской шинели без погон
широким шагом удаляется по улице.

Монолог
Надя Деева в этом году успешно закончила Калмыцкий государственный уни­
верситет. Первые свои стихи она прислала мне, еще когда училась в 9-м классе
средней школы г. Лагани.
И вот я с боязнью начал чтение ее новой рукописи стихов. Начал и ... Дальше
уже боялся, что вот-вот кончится мое наслаждение, кончится моя радость, и, чтобы
удвоить удовольствие, я читал стихи вслух, одаряя прекрасным свою жену.
Надя Деева — явление редкое, уникальное . И смею утверждать, она состоялась
как поэт. Уже не она владеет тайной поэзии, а стала сама той тайной, которую нуж­
но раскрывать и радоваться тому, что эта тайна бездонна.
Я рад, дорогой читатель, что Вы встретитесь с настоящей солнечной поэзией
в наши пасмурные, увы, не очень поэтические дни .
Давид КУГУЛЬТИНОЗ

* * *
Канатоходец! Здравствуй! Как живешь?
Все так же смело бродишь над обрывом?
Все так же песни хлесткие поешь
С отчаянным и горестным надрывом?
О, как похожи мы с тобою, брат!
И я иду по линии аскета,
Боясь, что недруг оборвет канат,
Как обрывает мгла полоску света.
* * *
Взгляни! За маленьким оконцем
Увидишь разные дома:
Скривились под палящим солнцем
И нищий двор, и терема.
У них одно и то же горе,
Нельзя исправить ничего:
Погибли в черно-белом море
Хозяин и слуга его..,
* * *
Мне душно в этом мире
Коварства и измен,
Как в дремлющем трактире
Среди угрюмых стен.
Где каждый пропивает
Почти за полцены
Все то, что презирает:
От водки до жены.

* * *
Ах, Россия моя, Россия!
Для чего ж ты меня нашла?
Словно кончик большого кия,
Озорные твои дела!

Бесшабашность твоя хмельная
Разучила меня мечтать.
Худощавая и больная...
Как же снова могучей стать?

Бьешь налево — встают чекисты,
Бьешь направо — пирует царь,
Вот ударила в угол — ишь ты!..
Прямо стукнула— пономарь!

Убежали тайком герои
По тропинкам в огромный лес.
Кто-то клеет из книг обои,
Кто-то прячет чужой обрез.

Ни к чему тебе суффикс — ИЗМа,,
Шум Бродвея и блеск реклам,
Но такого патриотизма
Нет и в сотнях великих стран!

И гниют на полях открытых
Миллионы кровавых луж...
Ах, Россия, страна забытых
Лучших судеб и лучших душ!

Чосеровская, или Королевская строфа *
1
Сэр Джефри Чосер был педант,
Писал талантливо и много.
Он размышлял о жизни строго,
Почти как всем известный Кант,
Душой же был он музыкант,
Любил недлинные кантаты
И фразу: «Все мы виноваты...»
2
Король Шотландский — Яков — был,
Как говорится, мастер слова.
Читал лишь то, что было ново,
Писал лишь то, что знало пыл.
Ну, в общем, был довольно мил.
Порою страшно увлекался,
Но никогда не забывался.
3
И Джефри Чосер и Король
Давно уж стали побратимы,
Они в поэзии едины,
Как буква «о» и цифра «ноль»,
У них одна и та же роль...
Строфа по-разному зовется,
Но сущность прежней остается!

Сумасшедшая боль
Пусть громче бьют в колокола!
Пусть знают люди всей округи,
Что дом мой — черная зола...
Да будет пир! Вперед, подруги!
* Дж. Чосер — великий английский поэт XIV в., основоположник нового
реализма и реформатор стиха. Чосеровская строфа была переименована англи­
чанами в Королевскую строфу, так как, подражая Чо.серу, этой строфой писал
стихи Яков Шотландский (1566— 1625). (Прим, автора.)

Вперед, завистники, давай!
Гуляй, гуди — настало .время!
Спеки нам лучший каравай,
О, верноподданное племя!
Хвала багряному костру!
Хвала его разгульной силе!
Хвала древесному нутру!
Черт побери! Хвала могиле!
* * *
Меняется мой стиль,
Меняется манера...
Все реже нахожу
Жемчужные слова.
Покинули мечты —
Исчезла с ними вера,
Безвыходная боль
Вошла в свои права.

Рифмованная ложь
Приятнее для слуха,
Красивая тоска
Оправдывает стих.
Ложатся мысли в ряд
Безжалостно и сухо,
Пишу за восьмерых —
Читаю за двоих!

Монолог

Я с ужасом смотрю на то, что впереди!
Нет выхода из пут, и больше нет пути!
Мой разум снизошел до битвы с клеветой,
Быть грешной не хочу — не в силах быть святой!
Разрушена мечеть мечтающей души,
Поет за упокой гонец косматой Лжи,
Ни света, ни конца. Ужасны день и ночь...
О Господи! Ведь я — Твоя земная дочь!
* * *
Одна из тех, кого ты не любил,
Одна из тех, кому ты сделал больно.
Случайно выстрел этот прогремел,
Зато в упор! И не было ни крика,
Ни жалобного стона, ничего!
Я помню только искреннее слово,
Слетевшее с твоих жестоких губ:
«Бедняжка!» — Всё во мне тогда вскипело,
Всё, что еще боролось и жило!
Бедняжка я? Душа искрилась, память
По-прежнему не чувствовала ран!
И я вернула жизнь себе. Ты помнишь?
Ты помнишь эту вечность, этот час,
Когда уже неважно было, кто мы?!
Мучительная мгла разорвалась
И вылилась стенанием наружу!
Я стала той, кто сразу отомстил
За то, что было сделано невольно!
* * *
Разлука состоит из Разового Лука,
Боль — стрелы, тетиву натягивает мука.
Но, в сердце выстрелив однажды,
Не делай этого ты дважды!

М есть

— Ночью зачем ты, сестра, уходила?
— Злую собаку на цепь посадила.
— Где-то шумела ужасная драка,
Что же не лаяла эта собака?
— Видно, устала... Забудь о тревоге!
— Где же одежда твоя?
— У дороги.
— В чем же сегодня ты встретишь братишек?
— Ткани дешевой есть в доме излишек.
— Ночью, сестрица, куда ты ходила?
■— Спи, мое солнышко,
Я победила!

* * *
Остынь! Опомнись! Осажденный
Отныне Он орлан.
Опала — омут опошленный,
Оправданный обман.
Оплот отцовских ожиданий
Отвергнут. Остров ос
Огнем окольных оправданий
Определил откос.
Он обречен. Орлу осада —
Отходная. Очнись!
Обремененная отрада...
Опомнись! Отрешись!

* * *
Когда мне будет двадцать пять,
Я подниму бокал хрустальный
За то, чтоб дни вернулись вспять,
За то, чтоб ты пришел опять
Полуголодный и печальный.
За то, чтоб больше не везло
В завоеванье громкой славы
И сердце верило в тепло,
Когда в него ворвется зло
Холодной вьюгою отравы.
Когда мне будет двадцать пять...
Ах, право! Хватит сочинять!

* * *
Есть искренность слов безмятежных,
Которая вам не солжет.
Не требуя вольностей нежных,
Она суеверием жжет.
Волнуются слабые руки,
Скользит опечаленный взгляд.
Вы слышите тихие звуки,
А кажется — будто бомбят.

* * *
Белый дым. Получерная осень.
Шелест ветра. Мелькающий свет.
Молчаливое общество сосен,
И печальное эхо в ответ..*
Где ты, странник забытого счастья,
С кем встречаешь красавицу-ночь?
Жду тебя в колыбели ненастья,
Унеси меня с бурею прочь!
Пусть забудутся жалкие страхи,
Пусть шаги мои будут легки...
Я сумела родиться у плахи,
Умереть же хочу — у реки.

У Рогожской
заставы
РАССКАЗЫ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
П редупреждаю: дело серьезное, поэтому писать буду медленно и под1 1 робно.
Февраль. Хороший месяц, люблю его. Живешь, как в подушках, и все
время больной. Я имею в виду подушки снега.
Проснулись мы с Маринкой поздно. Я аж сопрел под ее пуховым оде­
ялом с шелковым розовым покрывом да под ее сиськами, каждая с трехлит­
ровую банку. Маринка моя — баба простая, в столовой работает у Рогож­
ского рынка, посудомойкой. Оттого у нее на руках не коша, а сплошная ма­
церация, как у утопленницы. И вообще — все толстое: и пальцы, и руки,
и ноги. И даже выше она меня — 183 сантиметра. Зад — восемь кулаков.
Тонну весит. Не баба, а... не знаю даже, как назвать. Но баба умная, доб­
рая, хорошего поведения и в эту пору моя жена. Я ее маненько образовы­
вал, и вот теперь она может без запинки, с задумчивостью во взоре про­
честь:
Ты пришла в шоколадной шаплетке,
Подняла золотую вуаль
И, глядя на паркетные клетки,
Положила боа на рояль.
Игорь Северянин, мой любимый поэт. Называется «Кэнзели». Что это
такое, не знаю, Но Маринке объяснил, что «боа» — это такой собачий хвост,
который перекидывается вокруг шеи для шика.
Я ее зову Маришка — Сними Штанишки. У , штаны у нее — с резин­
ками панталоны до колен — весь одеться могу! А она меня зовет Володь—
Пойдем Яйца Колоть. И я не обижаюсь.
— Какой год у нас, Маринушка? — спрашиваю и потягиваюсь.
— Шестьдесят шестой, — отвечает задумчиво и чему-то улыбается.
— Закури и мне подай.
Мы курим. Я лежу у стены в голубых с цветочками обоях, подушка за­
валилась вглыбь, и оттуда мне видно только пол-окна сверху.
— Снегу небось?
— Ага.
— Чего делать будем? Суббота. Вчера много выпили-то?
— Ужас.
— Да. счас бы маненько принять — и опять во сны. Правда?
— А х-хэ-хэ-э...— зевает она и перекладывает ручищи поверх одеяла,
так что ну просто придавливает меня.
— Тихо ты, тетя мотя, заспишь меня когда-нибудь, как ребеночка
— Повалехаемся, Володь?
— Очумела. Тут не голова, а сплошная Хиросима, а ты валехаться.
Там чего на столе осталось-то?
— А ты угадай.
— «Калгановая»,— наугад говорю.

— Не угадал! — Она смеется.
Я вылезаю и босиком шлепаю к столу. «Агдам» стоит, чуть только от­
пито. Я бабахаю стакан, отношу и ей и подхожу к окну.
Господи, как хорошо-то на улице! Окна выходят в Тетерьки, в Тете­
ринский переулок. Слева — рынок, навесы под шапками снега.
— А один продавец-то,— говорю,— всего на рынке, да вон еще две
бабки с ним торгуются за картошку. У другого навеса пьяный дуется.
И все. Чисто русская картина, душу веселит.
А справа видны Садовая и Землянка — это место пересечения ее с
Ульяновкой (строго говоря: Николо-Ямской улицей). Все домики, как на
святочной открытке, под холмами снегов. И не натоптано даже нигде. Ма­
кет к спектаклю Гоголя «Ночь перед Рождеством»: не домики, а хатки, и
дымок вон вьется. Это, значит, еще печи остались. Надо же!
— У «Центросоюза», Марин, очередь. Чего-то дают. Наверно, сар­
дельки, хвост даже на улице, до телефонной будки. Эх, а я и закусить-то
забыл. Чего бы сожрать, Марин?
— Под столом мясо в каструле.
— «В каструле». Сколько раз учил: в кастрюле.
— Ну пущай будет в кастрюле.
Я вылавливаю шмат мяса и заглатываю его, как акула,— разом. Мень­
ше возиться с разжевыванием.
— А тебе чего дать закусить?
— А у меня на столике «Мишка».
— Нет, ей-Богу, хорошее утро. Хорошее. Утро, говорю, хо-ро-ше-е.
Я чешу себе грудь под майкой.
— Ба! — хлопаю себя по лбу, вспомнив. — Да ведь сегодня ж день
рождения у тети Наталии, моей тетки по матери! Сколько ж ей? Вроде с
десятого она года. Значит, пятьдесят шесть. Нормально. Она баба моложа­
вая, крепкая, еще с Евстигней Евстигнеичем живет. Был у ней муж — че­
кист, да рано загнулся: от кровавых подвалов с ума сошел и помер в Кащенке. Сын у нее остался, Юрка, вроде недавно женился, хороший парень,
добряга. А Евстигней-то — тоже из этих органов, только штатский, фото­
аппаратики делает да подслушивающие штучки, сволота. Везет ей чего-то
все на этих лубяночников. Но Евстигней — орел, хоть и одноногий.
А Маринка тем временем тихо напевает «Текстильный городок». Ее
любимая. А что? Песня тихая, для ласковых дураков. Современный город­
ской романс. Вроде «Маруся отравилась», но, конечно, послабже. И я под­
певаю:
Подмосковный городок,
Девки ходят без порток,
Поддувает электричке
Крематория дымок.
Городок наш — ничего.
Населенье — таково:
Некрофилы и садисты
Составляют большинство.
— Тьфу ты, гадость из тебя сплошная лезет, а говоришь «образован­
ный»!
— Дык, Марин, это все и идет от проклятого образования. КрафтаЭбинга изучал с пяти лет. Настольная моя книга, как у тебя была, наверно,
«Молодая гвардия». А вот давай, Марин, половыми извращениями зани­
маться по Крафту-Эбингу или по Эллису. А, слабо? Вот у меня, например, к
тебе «либидо» постоянное.
— Это еще чего?
— Влечение, дура.
— A-а. Ну тогда хорошо. Хорошее, значить, слово. Надо запомнить.
Как, говоришь? Ли...
— Ли-би-до.
— Ли-би-до, — повторяет она. Все ей дается с трудом, но уж, как го­
ворится, если вагон сдвинешь, то не остановишь. Она и в любви такая.—
Либидо. Конечно, лучче, чем по-матерному, красивше.
— Это точно, — соглашаюсь я и все обсматриваю с высоты пятого эта­
жа заснеженную родимую округу. Сам-то я живу в Хлебшш>вском пере3. «Октябрь» № 8.

улке, у бань, это недалеко отсюда, такой от Тулинской улицы хвостик спу­
скается к Волочаевке, а в основном обретаюсь здесь, в Маринкиной комнатерке, в Тетерьках. А пили мы вчера у Валерки в Лялином переулке,
ужас сколько выпили, а дома еще добирали. Как легли — убей Бог не пом­
ню. Потому хорошо бы как следует продолжить, «Агдам»-то кончается. Ко­
нечно, деньги у Маринки есть, она из столовой чалит и чалит, но... как-то
скушно.
— Так едем к тетушке Наталии?
— У-у... Ехать куда-то. Неохота. Вставать, одеваться, краситься... По­
дарок тоже. Где искать, чего?
— Да купим ей на Немецком рынке цветочков — и вся недолга. Роз, да?
— А они есть в феврале-то?
— Будут. Или подснежников.
— Ну-у, стыдоба. Это все равно что пустыми идти.
— Заладила. Я сейчас позвоню для проверки, а то вдруг ничего и не
наклевывается.
Я в одних тапках, с голыми ногами, только в пальтеце, выхожу на пу­
шистый снег и звоню из автомата:
— Але. Это я, теть Наташ, Володя. Здравствуйте. С праздником вас,
с днем, так сказать, рождения!.. Ага... Да-да... Ну, конечно. Будем, будем.
Сколько вам, не спрашиваю, но считаю, что тридцать пять. Ха-ха-ха! Что,
Евстигней-то уже приехал? И музыку привез? Ишь ты. К каким? К четы­
рем? Не рано? Ну, значит, будем. Ага... А -кто еще будет? Свои? Дядя Же­
ня? Ну, ладно, пока, бегим за подарком. Ждите.
Мы допили «Агдам» для куражу, доели горячие щи, а там уж и три
часа подступило. Вон уж и темнеть начало. Снега стайи сиреневыми, про­
яснилось, значит, и даже подмораживать будет.
— А далеко ехать-то?
— На Малую Почтовую. Да рядом совсем. Можем на метро до «Ба­
уманской», а лучше на «полтиннике» от Андроновки и как раз к Немец­
кому рынку.
Мы надели валенки, а у Маринки они такие, в каких немцы от Москвы
отступали: пятьдесят шестого размера да еще сзади голенища надрезаны:
икры не помещаются. Во какие икры у Маринки! «Аляски» ей недоступ­
ны, и она очень переживает, а других красивых сапожек не достанет никак.
Да мы и валенки-то надели больше для смеху, да и как-то душевней в них,
легше. У нее манто из мандатры, а у меня, как уж говорил, семисезонное
пальтецо, но я не мерзну, я горячий. Однако шапка у Маринки — меня
всегда смех разбирает.
— Ну ты,— говорю,— слон мой дорогой, такую копну меха напяли­
ваешь на голову, ведь как бы четыре головы получается. Тебе надо «менингитку» носить, чтоб головушку уменьшить, изящнее так, моднее.
— Ты что, давно уж большие меховые в моде. Даже вон Пьеха такую
носит.
— Пьеха хитрая, в Париже беличью носит, как дореволюционная да­
мочка, это здесь для вас... И ты должна по-парижски, у тебя волос-то вон
сколько, стог, да какие прекрасные, золотые прямо, руно, тебе бы их пу­
стить по манте снаружи — будешь Мариной Влади. Ты ж крупная, верху­
шечку надо уменьшить. Лицо тоже широкое свое ужмешь, а то скулы-то...
— Сволочь ты, Вовочка. У тебя самого-то что на башке? Какая-то ман­
да лысая, а не шапка. Небось, со школы еще носишь?
— С детского сада. Ты ничего не понимаешь, у меня кролик довоен­
ный, самый прочный.
— Нет, надо тебя самого одеть, надо. Пальто я тебе куплю с меховой
подкладкой.
— Деньги-то взяла?
Вот — все на ней, она меня и кормит, и поит, и никогда куском не по­
прекнет, хоть и сделал я ей немало гадостей. Один раз поругались, не встре­
чались два месяца, и вдруг она заявилась, а у меня Зоха сидела, Валерки­
на баба, я ее фаловал маненько, тайком,— так Маринка спокойно и просто
взяла Зоху в охапку и выкинула на лестницу, а мне врезала так, что неде­
лю глаз не открывался.

И вот мы выходим на улицу. Воздух — кислород. Хрум-хрум... хрумхрум... Это мы чапаем по подмерзающему снегу. Да, похоже, что уш граду­
сов десять морозцу. Как быстро набрало. А вчера ведь какая мокреть была.
Вот почему снегу-то нападало.
Свернули мы по Садовой на Землянке у булочной. Эх, Родина моя, Ро­
дина милая, Землянушка-Таганушка! Под газами я, и все мне нравится.
Встали мы было за сардельками, да бабка сказала, что кончаются, а
жаль — вот в гости-то бы как пригодились.
Двинулись вверх по Ульяновке.
А вот и Андроньевская площадь, вся в огоньках магазинов, а вон и
остановка и как раз «полтинник» заворачивает. Мы сели и не спеша (как
в кабриолете) покатили вниз, а потом вверх по Волочаевке, всю ее, длин­
ную, проехали и на Дворцовый мост свернули, а там уж и Бауманская ули­
ца (Немецкая, я так больше люблю), Аптекарский переулок — и на круг
у Посланникова переулка. Сошли и отправились на Немецкий рынок. Че­
го ж купить? Темно, ни черта не видно, торгуют всплепую возле старин­
ных торговых рядов по Ирининской улице, теперь имени этого сраного
Ф. Энгельса.
— Ну, и чего ж купим?
— А вот яблок дорогих. Почем, мать? Ну давай кил шесть, да покруп­
нее, в роддом несем, вон моя Маринка отелилась. Ой, селедка, Марин!
Вешаем и сельди. Полярная, беломясная.
— А все-таки надо чего-нибудь и несъестного, — задумываете я Ма­
ринка. — Во, почем шарфик, оголец? Гляди, Володь, какой розовенький!
Аж светится. Твоей тетке точно пондравится. Скока? Двадцать пять? Да­
вай. Все, пошли.
По Гаврикову переулку мимо старообрядческой церкви мы спустились
вниз и свернули на Малую Почтовую. Угол Девкина переулка.
— Вон ихний бунгало.
— «Б унгало»,— запоминает Маринка.— Это на каком же?
— На аргентинском или бразильском, точно не помню. Хата, значит,
загородная. Да тут и есть почти что загород. Огород бы им еще. Ишь ка­
кие — мышки, а не домики. А у нашего, вишь, все огонечки горят, гостей
ждут дорогих.
Мы позвонили с улицы.
Бабушка-соседка Марь Дмитревна спустилась (они на втором этаже
живут):
— И хтой-то?
— Свои, Марь Дмитревна, Володя ето.
Я нарочно стараюсь говорить по-ихнему, мне так ужасно нравится.
Соседи у тети Наташи все бывшие деревенские, приехавшие в Москву еще
в двадцатые дурные годы, спасаясь от тяжелой жизни. Неправда, будто при
нэпе они хорошо жили. Во всяком случае, и в средней полосе, и в Ярославщине, откуда они все родом, бедствовали, жали налогами, свирепство­
вали пьяные комбеды, а главное: ну никакой мануфактуры. Городу всю
картофь продай, а брюк не купишь. Батя мой тоже в 25-м году сбежал из
села под Клином. Да и вообще: потянуло на легкую городскую жизнь, ведь
коренника-хозяина вышибли, церковь придавили, совесть пропала... А тут,
в Москве, они и родили эти противные словечки «портфель», «магазин»,
«пальцами», «училка», «колидор», «дилектор». Ни туда, ни сюда.
Ну вот, а теперь ползем по шаткой лестнице наверх, как в избе на се­
новал. Вот он — «колидор» в тусклом освещении, как и лестница, справа
кухонька, а соседей мало: только Марь Дмитревна, Василь Ипатыч (он с
дочерьми две комнатки занимает) да учителка одна, Надежда Иванна, но
ее сегодня нету. А так-то тетя Наташа живет со всеми душа в душу, и празд­
ники встречают они в одной из ее комнат. Большая, четырнадцать метров.
А соседняя, тоже ее, где Юрка с женой Юлей, девять всего метров.
По дороге говорю:
— Вот, Марь Дмитревна, познакомьтесь, подруга моя дорогая, Ма­
риночка.
— Здрассьте.
— Здрассьте.
Юрка попался навстречу.
— О, здорово, двоюродный!

— Здорово.
— Как сам-то?
— Да ничего.
Здоровенный он парнюга, выше меня, с Маринку, только в прошлом
году подженился, невеста на свадьбе была отчаянно брюхатая, и мутило
ее. Чуть не за свадебным столом схватки начались. Но парень он с огром­
ным чувством юмора и мне под стать. А по мощи — вот бы как раз Ма­
ринке.
— Это Марина, — говорю.
— Здрассьте.
— Здрассьте.
— А где мать-то?
Вот и она навстречу — моложавая, щечки горят, похохотать любит,
Юрка в нее. Поцеловались, познакомились. Из комнаты, где шум стоит,
уж садятся, выпорхнула.
— Вот — яблочки, селедочка полярная и шарфик, дорогая тетя.
И проздравляю вас с тридцатипятилетием, и желаю, и так далее.
Ой, как она вспыхнула при виде шарфика! Хорош, хорош, ей так к
лицу!
— Ну, давайте, давайте в залу, уж начинаем.
«Зала»!
Заглянул я в Юркину комнатку. Ох, и бедность! Кроме кроватки дет­
ской со Славиком да тахты для Юрки с Юлей, ничегошеньки нет. А Сла­
вик годовалый стоит весь обосранный, перебирает пальчонками перильца
кроватки, тоже смеется. Счастливый.
— Дада!
— Нет уж, Славик, я тебе не «дада», а троюродный дядя.
— Во, Ю ль,— говорю,— гляди, твой Славик весь в кале.
— Господи! — всплеснула руками и потащила его подмывать.
— Здравствуйте, товарищи дорогие!
— О, здорово, Володь! Сколько лет, сколько зим!
— Прошу любить и жаловать: моя Марина, жена.
Евстигней Евстигнеич на том конце стола хмыкнул. И слышал я, как
он кому-то шепнул:
— Ну и кобыла.
«Л адно,— дум аю ,— Евстигней-Пристигней, я тебе это припомню».
Сели мы с Маринкой у торца стола, как жених с невестой. По левую ру­
ку от нас Юрка с Юлей, дальше Марь Дмитревна с Василь Ипатычем, по­
том дядя Женя, брат тети Наташи,— морда багровая, старый уж, а все
кудрявый, бутылки расставляет по столу, так они в ряд и тянутся с малень­
кими
интервалами:
«Особая» — «Особая» — «Особая» — «Особая»...
С бычками на зелено-белой этикетке. Ну и два кагорцу — для бабушек —
«Араплы» и «Шемахы». А по правую руку на кровати сидят тетя Таня,
жена дяди Жени, и старенькая-престаренькая, гораздо старше Марь Дмитревны, наша баба Шура — мать тети Наташи и дяди Жени, моя, значит,
родная бабуля. Глухая, как дерево. Но чего не надо — слышит хорошо.
Я ее поцеловал в морщинистые щеки, а она ведь уж не видит, только
лицо мое ощупала и говорит:
— И вправду Вовочка... Здоров ли? А мама чего не пришла?
— Она, бабаня, к Леве уехала в Свердловск, погостить.
— A-а... ну это так... это так... ну тады хорошо. А папа?
— Да вместе и уехали. Тебе кагорцу, бабань?
— Да мне лучче водочки.
Ух, выпить она любит. У нее всегда заветная четвертинка есть, и Юр­
ка, гад, иной раз пользуется.
— Ат, — говорит дядя Женя, — мать-то наша — алкоголичка. Толь­
ко водку признает и может цельный стакан вытянуть.
Юрка смеется — и к бабе Шуре:
— Шурик (он ее Шуриком зовет), могешь цельный стакан дернуть?
— Ась?
А моя Маринушка сидит на табурете прямо и гордо, вся, как новый
самовар, и глазами блестит. Дурочка. Сама золотоволосая, а брови насурь­
мила. Сисяты горбами выпирают из-под голубой блузки. Лапами вилочку
деликатно держит, селедочку накладывает.

— А мне, Марин, еще давай помидоров, свеклы с чесноком и вон тот
кус мяса, что справа, с краю. Н у ,— кричу сквозь гомон Евсткгней Евстигнеичу, — все в органах работаем, фотоаппаратики делаем?
— Делаем. Мы много чего делаем. А чего ты делаешь?
— А я грузчиком работаю в гастрономе на Андроньевской площади,
колбасу подаю.
— А чего не инженеришь?
— Да ну ее в болото, инженерию ету. За столом сидеть за сто сорок
от и до да начальника бояться? А тут я сам хозяин. Шматы мяса домой
таскаю.
— Тост давай! Тост! — закричали со всех сторон.
— Всем налито?
— Всем, всем! Тост, Вова! — Это дядя Женя. Уже, гад, успел на­
жраться, налился весь кровью и нос картошкой, с синевой. А ведь и тетя
Наташа тоже курносая, они все по моей матери курносые, и веселые,- и
пьяницы. Правда, я в отца пошел, длинноносый, но тоже пьяница. Кроме
того, они все кучерявые, а я прямоволосый.
Встаю, на водку гляжу в стаканчике:
— Ну что, гости дорогие, сродственники и иные! Нашей тете Наташе,
значится, сегодня тридцать пять стукнуло. Тридцать пять — Наташа ягод­
ка опять. Нет лучче женщины в мире, чем моя драгоценная тетенька! Так
выпьем же за ее здравие, чтоб цвела она и дальше всем на радость. И —
Евс^игней Евстигнеичу.
Это я съехидничал. Ох, не люблю этого ее одноногого сожителя, хотя
он ее любит безмерно, семью свою практически бросил заради нее. У него
заместо ноги протез деревянный. Я его еще зову «скурлы-скурлы, на ли­
повой ноге». А не люблю его, потому что он помогает кагэбушке интелли­
генцию ловить, диссидентов: хитрые фотоаппаратики собирает, которые
можно аж во влагалище упрятать, кристаллики — чтоб прилипали к окнам
при выстреле и были бы радиопередатчиками. Советский шпион засунет,
например, такой аппаратик в .задницу и сзади сымает, а шпионка может и
спереди.
Выпили. Закусили. Я еще встал:
— А также пью за Родину, за бабу Шуру, за Юрика с Юленькой и
ихнего обосранного Славика, чтоб был здоровеньким!
Все смеются и пьют. Моя тоже бабахает лафитник за лафитником. Марь
Дмитревна с тетей Настей потихоньку тянут кагорец, утираются: «Ну до
чего чувствительное вино! Теплота!» А баба Шура хлопнула стопарь и не
моргнула, только грибочек единственным передним зубом перекатывает,
языком помогает. Юлька с тетей Наташей переговариваются, а та уж пла­
менная, счастливая. Марь Дмитревна рассказывает тете Тане, как она пи­
рог воздушный печет, тесто готовит.
— Хороша, — говорю, — Марин, селедь-то?
— А ты еще яичко возьми в маноезе.
— Я ж тебя учил: майонезе.
— Ну в май... А помидорчик еще подложить?
— Подложи.
А Евстигней сидит бледный, тощий, как забор, нос крючком, и глаза
горят. У него всегда, как выпьет, они угольями делаются. Заскрипел про­
тезом и к своему тосту встал. Тишина: с а м говорить будет. Ведь он те­
тю Наташу содержит и Юрку с семьей, понимать надо, обязаны ему, хотя
Юрка его тоже тихо ненавидит: вроде отчима, мать уж пятидесяти шести
лет, а все шпилится с этим Сильвером.
— Я стихами скажу.
Нет на свете краше
Миленькой Наташи!
(Так она и залилась краской, курносый нос совсем пропал в щеках.)
Мы сегодня все в большом волненьи
Поздравляем с днем рожденья,
Чтоб цвела она и дальше
И...

Тут он забыл, полез за бумажкой. Да, это не Северянин. Юрка крик­
нул:
— Да ладно, Евстигнеич, пьем — и все! Не надо стихов! Поняли!
— А чего, — говорю, — очень хорошие стихи. Будто Пушкин в аль­
бом Анне Керн.
Евстигней сложно посмотрел на меня, но бумажку спрятал и выпил.
— Теперь за всех присутствующих!
Выпили.
— Дядя Женя, — говорю, — дай-ка твою балалайку, я спою вам сейчас
«Широкую улицу», уж очень подходит к случаю.
Чуть поднастроил и начал под гитару:
Приглашен был к тетушке
Я на день рождения,
Собралися с женушкой
Как-то в воскресенье.
Тетушка, как правило,
Каждый год рождалася,
Вся родня у тетушки
Выпить собиралася.
Все хохочут. Точно, к месту!
— Ну подпевайте:
Эх, улица, улица, улица широкая,
Отчего ж ты, улица, стала кривобокая?
Было нам у тетушки
Разно угощение:
Жареное, пареное,
Всякое копчение,
Яйца со сметаною,
Винегрет с сардинами,
А свинья зажарена
Прямо с апельсинами.
И — эх, улица, улица, улица широкая,
Отчего ж ты, улица, стала кривобокая?
Хорошо подпевают.
— Это,— говорю,— ленинградская песня, там есть улица Широкая,
оттуда и пошло.
Сначала шли рюмочки,
А потом стаканчики,
А потом в глазах моих
Заиграли зайчики,
Я обнял жену мою
За широк у талию,
Я обнял хохочущую Маринку —
А потом и тетушку,
Тетушку Наталию...
Ну, это было уж немного неприлично. Евстигней волком грыз мясо,
все бледнея и бледнея. Он знал, что там дальше в песне, ее Рыбников на
пленках пел. Но подпевали дружно. А вот допевать я уж не стал, ибо там
шла дальше одна срамота. Потом еще маненько попили. Евстигней вклю­
чил свою «Яузу» (тогда редкость была), а пленочки у него что надо: сплошь
эмигрантщина. Они их конфискуют у диссидентов при обысках, а после са­
ми развлекаются. Пошли «На сопках Маньчжурии».
— Кто поет-то, Евстигнеич?
— Мирна какая-то. Эмигрантка. Сволочь.
А
— Здо-оро поет.
Молодые в коридор вышли. Мы с Маринкой вальсируем, у нее зуб зо ­
лотой блестит, фикса, но ей идет. Я ей говорю об этом, а она меня разво­
рачивает так, что чуть об печку не шарахает.

Теперь пошли «Горячи бублички». Я отнял у Евстигнея тетю Наташу:
«Отдохни, родной, дай с тетенькой сбацать!» И-эх-х!
„ Потом Юл Бриннер запел «Цыганочку-смугляночку». Тогда Евстигней пошел на протезе скакать, как Алексей Мересьев. Юрка с Юлей тоже
откалывают.
Все, подвигались, пора за стол. Пирог принесли с яблоками. А водка —
не убывает. Прямо скатерть-самобранка. Эх, Русь, Русь, вот за это-то и
люблю тебя. И Маринка — это тоже Русь. И тетушка Наталия — Русь.
И баба Шура. Принесли Славика, в одних порточках, баба Шура подвину­
лась на кровати, а Юрка стал его водить как бы на деревенской пляске, с
выходом, и подпевать: «Ну, Славик! И-и, папаня Груня, да и маманя Груня,
а я вырасту большой — тоже буду Груня!»
Отдал я^ гитару дяде Жене, и он пьяно-проникновенно завыл: «Был
день осенний, и листья грустно опадали, в последних астрах...» Это его
любимая. Потом они с Евстигнеем затеяли разговор про войну. Дядя Женя-то воевал, из окопов больные ноги принес, а вот Евстигней... Не знаю,
не знаю. О Ворошилове говорят. Уж так они его любят, уж так любят, ну
отец родной, Наполеон! Евстигней в раже кулаками костистыми об стол
стучит: хлоп-хлоп-хлоп...
— Я, — говорит, — люблю его! Он так воевал! Все шли за Вороши­
ловым! «И славный Ворошилов — первый красный офицер! Сумеем кровь
пролить за СССР!»
— Евсташа, — это тетя Наталия, — ты ж всю водку расплещешь.
— Молчать!
Я громко говорю:
— Ворошилов — говно. Да он подонок, бездарь и людоед. Военных до
роты включительно отдавал под топор Сталину и проиграл, собака, и фин­
скую кампанию, и начало этой войны.
Маринка обомлела.
— Что говоришь-то, опомнись, совсем обнился!
Дядя Женя:
— А как же «непобедимая и легендарная»? А гражданская? Ну, с
этими войнами ладно, я согласен, но там-то он — орел!
— И там он был говно.
Я тихо-тихо заводился, зачесались ладони. Евстигней начал мелко дро­
жать. И тихо, как очковая змея, прошипел:
— Я у него, гад, адъютантом был. Он простому человеку нальет.—
И при слове «нальет» даже взвизгнул. И что ему-то этот Ворошилов — не­
понятно. Я еще понимаю — Берия.
— Вот это он только и умел — наливать, старый пьяница и развратник.
— А ты-то откуда знаешь? — возопили все.
Я встал снова с полным стопарем.
— Лучче выпьем за товарища Сталина!
Евстигней смяк.
— А также за нашу партию и любимые половые органы госбезопас­
ности! Чтоб они все сдохли. Хотя Сталин, слава те Господи, уже сдох.
И залпом выпиваю.
И в этот момент Евстигней Евстигнеич метко швыряет мне в лицо жа­
реную черную дольку баклажана.
— А-а-а! — рычу я. — Джон Сильвер, ты послал мне Черную Метку!
Я принял твой вызов!
Маринка не успела удержать меня, и я прорвался через бабу Шуру и
тетю Таню к Евстигнею. Визг! На нем уже повисла тетя Наташа, а я схва­
тил десертный нож. Но и он схватил. Я в восторге.
— Так сразимся же, Джон Сильвер, как настоящие джентльмены
удачи!
Мы клацаем ножами, норовя нанести смертельную рану. Скрипит про­
тез. Вот он задел меня по шее. Но вот и я ткнул его в живот. Эх, жаль,
ножи-то дома тупые. Юрка заливается смехом, дядя Женя машет гита­
рой. И в какой-то момент я хватаю со стола огромный пирог с яблоками с
открытой начинкой и влепляю его во всю рожу Евстигнея.
— Убью антисоветчика! — верещит он, весь в пироге.
— Фотоаппаратики... Не оперативник, говоришь, а штатский, только
в лаборатории... Сколько наших ребят по твоей милости в граните Лубян­

ки... Эх, тетя Наташа, тетя Наташа, везет же тебе на энкаведешников...
— Юрка! — вопит она.— Помоги!
А Юрка только хохочет. Половина стола уже на полу.
п
— Да-а! — кричу дальше. — Ногу-то ты не на воине потерял, Джон
Сильвер, на Казанском фронте, а под трамваем, падла, ага!
И тут Евстигней ловко, как в бессмертном романе Стивенсона, оьет
меня протезом в пах. Вы представляете, что это такое: деревяшкой
ту­
да! Я падаю. Боль такая, что разрывает живот. Я сейчас обделаюсь от ро ­
л и . А он еще с победным воплем прыгает мне на грудь и крючками паль­
цев отрывает мне бровь. Я корчусь, красная мгла заливает мозг, лицо мок­
рое от крови. Но тут и Маринка наконец прорвалась (это мне рассказы­
вали потом) ко мне, схватила одной ручищей Евстигнея за галстук, а ДРУ"
гой за гульфик и швырнула его на стол, прямо на эти самые баклажаны,
из которых он послал мне Черную Метку. Протезом он побил половину
бутылок...
Все, как у Высоцкого: «Ой, где был я вчера, днем с огнем на найти...»
И вот: лежу, опять завалившись в подуху. Правый глаз не видит, ка­
кой-то мешок на глазе.
— Что у мене с глазом-то, родная? —- спрашиваю Маринку, склонен­
ную надо мной и плачущую.
— Я тебе залепила пластырем, ничего, срастется, ты только не дви­
гайся.
— Нда-а... А что, на нашем столе-то чего-нибудь осталось?
— Э х-х...— Она только вздыхает.
А я улыбаюсь левой половиной лица и вижу опять те же пол-окна. Как
вчера, все, как вчера.
— Где-то я вырубился. Как же мы доехали-то? На такси?
— Кой черт на такси, поймаешь его там! На «полтиннике» и доехали.
Все стекло кровью вымазал, орал: «Где Джон Сильвер?» Ну и дурак же
ты, Вовочка, а еще Северянина читаешь, культурный вроде. Да главное:
перед трамваем улегся на рельсы и твердил, что ты распятый.
Белеют пол-окна. Новый день начался.
С днем рожденья, милый город, сердце Родины моей!

ДУЛЬСИНЕЯ РОГОЖСКАЯ
Давай, друг, я расскажу тебе, как густеет декабрьский сиреневый за­
кат над Сыромятниками, когда стоишь на Крутояре у лиловых стен Андроньева монастыря, стынешь, и сердце разрывается от одиночества и безлюбия; я расскажу, какие видятся отсюда угрюмые темные надъяузские го­
ры, а над ними горит зарево далеких зловещих домов-башен, построенных
Дьяволом на месте твоей родины — там, и на Садовой, и за ней, и вокруг
Курского вокзала; я расскажу, как можно среди этих мрачных видений
вдруг вспыхнуть, встретить живое сердце, и полюбить, и поплакать на чьейто трепещущей родной груди, среди всеобщего разбоя и ужаса...
Я расскажу...
А темнеть начало рано, как и всегда в декабре, хотя вот только что
ярко проблистал морозный день солнцем, искрящимся снегом, слепящими
окнами домов, замерзшими лужами, и казалось тогда, что конца дню не
будет, что он так похож на начало марта. Март да лето — вот и все мои
маленькие радости. Но конец дня и начало угрюмого вечера пошли сразу
с трех часов, а к пяти все пригасло насмерть, даже сизая церковь Сергия
Радонежского стала темно-синей, одежда снующих через площадь людей
перестала иметь цвет: просто какие-то духи в темных и белых пальто, шу­
бах, шапках шныряли во все стороны, как тараканы: к Хиве, к Золоторож­
ской, к Ульяновке, на Костомаровский мост. Только красиво блестели трам­
вайные рельсы малиновыми лентами, да золотились в последних лучах сев­
шего солнца кресты Сергия, да розовели прицерковные флигельки за огра­
дою. Еще приятно тренькали трамваи, заворачивая по площади. И только
это не давало упасть замертво.

А сколько женщин проносилось, и каких! Тугие, хотя и промерзшие,
но, наверно, такие горячие внутри, такие задастые, грудастьве, с пустыми
разинутыми глазами. Так хотелось схватить каждую, прижать к себе, це­
ловать в глаза, в заиндевелые брови (мороз был приличный), даже в пес­
цовую шапку и молить отдаться хоть прямо на месте или вон там, в теп­
лом туалете под монастырским садиком, а то и на скамейке садовой перед
чугунным Андреем Рублевым. А еще-то бы лучше пойти с такой на кварти­
ру к ней, я бы прихватил бутылку дрянного красного винцац от которого
сразу бы отмяк, застучал зубами от желания и накинулся на нее в пухо­
вики...
И уже одну я схватил за рукав, но она вырвалась с чудовищными ма­
тюгами. И другую я проводил нога в ногу, держа ее сзади за беременную
талию (я так люблю беременных баб!), но и она чуть не заехала мне прямо
в глаз круглым красным кулаком труженицы серпа и молота.
— Куда же вы все, милые! — выл я и метался, как безумный, пере­
бегая начало моста туда и обратно.— Ведь я же хочу вас! Ведь червонец
есть, ей-Богу, винца возьмем! Злые, злые, промерзшие, озабоченные, брю­
хатые, нервные, но дорогие, дорогие, дорогие!
Конечно, конечно, мне бы лучше богиню, Прекрасную Даму, но я и
каждую из вас — зин, люб, надь — назову Прекрасной Дамой, только
побудьте со мной, сделайте такую Божескую милость, дайте поцеловать
хоть в живот или в зад, мне все равно, только полюбите меня, сладкие!
Вот такие дурацкие речи я заводил с каждой из этих песцовых шапок,
нагруженных сумками и коробками. Одна, полушубочная, в оторочках из
ламы, красномордая, всем своим видом продавщица винного или овощного
магазина, каждой черточкой физиономии явная воровка и легкая давалка,
остановилась вдруг, сложила неподъемные сумки на снег, отставила заманивающе ногу — нет, не ногу, а ножищу — в рыжем дорогом сапоге выше
колена, чуть даже не приподняла ее, как бы собираясь сикать, и сказала
невыразимо противно-сладостно:
— Ну что, петушок, хошь? Штаны снять? Прямо вот на морозе —
снять? Погляди мою кудрявую...
И дико захохотала.
А я позорно бежал.
О проклятье эпохи! о дух бессовестности! о звериная морда отчизны!
Над чем смеетесь?!
И решился я заскочить в теплый туалет. Там мужскую и бабью поло­
вины разделяла подсобка — теперь открытая с нашей стороны. Жарились
на плитке котлеты, забивая дух клоаки. У писсуаров какая-то полубаба-полумужик продавала чулки. Подсобница, или как ее еще называть — сест­
ра-хозяйка? — в спецовке переворачивала котлеты. Я взмолился:
— Хозяюшка! Вот червонец! Помоги замерзшему, у меня день рожде­
ния, дай чего-нибудь выпить! У тебя есть, я знаю.
— Дни рождения встречают дома, а не в сортире! — пробурчала она,
однако достала из-за дивана бутылку 0 ,7 5 . Ого, 35 градусов! Какой-то
«коньячный напиток». Будто бы. Впрочем, я вспомнил, что недавно начали
приторговывать в магазинах вполне официально неким кавказским самого­
ном. Говорят, что кавказский, а там кто его знает, кем и- из какого говна
он делается. Запах — лучше не нюхать, а пить с зажатым носом. Вкус —
смесь лосьона с яблочной ханкой.
Запустив бутылку в нагрудный карман, я гораздо веселее зашагал к
стенам монастыря, к тем, с контрфорсами, что обращены к Я у зе.'
В годины несчастий, душевного морока и избитости я всегда приходил
сюда, как домой, и пил в гордом одиночестве, постепенно светлея от выпи­
того и театрального вида роскошных небесных закатов — вот как сегодня.
Сирень сумерек стала еще гуще, но небо было до странности светло-синим,
а над самым горизонтом, над теми страшными башнями, оно прорезалось
острым алым мечом. Мечом Рыцаря.
Стена светилась успокоительно-лиловым светом. Я походил маленько,
обтоптался, как бы привыкая к месту и предвкушая свою одинокую волчью
радость перед выпивкой. А вдруг да Ангел слетит ко мне с неба и разде­
лит со мной жалкий выпивон? Да, но из чего же пить? Я эту гадость нежным
горлом так, из горлышка бутылки, не возьму. Вот смотрите: ночь, да? А тем
не менее в уголке стены, у контрфорса первой башни, я углядел стакан.

Как аккуратно, как заботливо стоял он, слегка вмерзнув в снег. Друг, ко­
торый оставил его здесь, пусть светит тебе в жизни звезда счастья!
Но вот еще вопрос: а закуска? Да-а, это я вовсе не предусмотрел, надо
было у туалетной технички выпросить хоть пол кот летки в газетке, еще бы­
ла б горячая. Идти теперь в булочную? Нет, я пережег все желания там,
на мосту, и возвращаться туда — значит искушать судьбу. Ба, да у меня
во внутреннем, длинном и узком, как сумка, кармане пальто (а в другом
таком же — бутылка) нащупался ком слипшихся леденцов в табаке и на­
чатый патрон с мятными таблетками «холодок». Вот что значит запасли­
вость пьяницы! Кроме стакана, еще одно везение — это так много. Я по­
ставил бутылку возле стакана и уже полным господином положения подо­
шел к краю обрыва. Синее небо. Алый меч Рыцаря. Чудно! Последний
вздох перед вечерней молитвой...
И тут боковым зрением, а оно у меня бинокулярное, заметил шагах в
двадцати так же стоявшую у обрыва женскую фигуру. Неужели Господь
и впрямь сжалился надо мною и все посылает и посылает маленькие уда­
чи? Вишь ты, минут уж десять здесь топчусь, а соседку и не примечал.
Я тихо-тихо, боком-боком стал передвигаться к ней. Чтоб не спугнуть.
Мало ли... Человек тоже, может, хочет одиночества.
Вот уж она отлично видна. Нет, стены здесь впрямь как светильники.
Девушка с откинутым капюшоном синего пальто подняла головку с бе­
локурыми волосами, льющимися по плечам, и глядела в небо, словно со­
бираясь вот-вот взлететь и упасть. Так напряженно она глядела, такая исто­
вость была в этой позе. Или молилась мысленно? Даже голые руки отвела
назад — вся готовое движение. И, наверно, стояла тут давно, потому что,
когда я тронул ее за руку, она была ледяная.
— Что вам? — не глядя, процедила она.
— Ради Бога, простите меня, — пробормотал я. — Я думал, вы нежи­
вая. Скульптура Зои Космодемьянской.
— Живая, ж ивая...— нетерпеливо проговорила она.
И вдруг глянула на меня и рассмеялась. Видно, я все как-то сделал
смешно и глупо и сбил ее с серьезного намерения (а уж какое оно — не­
ведомо мне еще было), но чувство юмора нормальных людей не покидает
и в отчаянные минуты.
— Да я вот... того... выпить собрался... Может, вместе, а? Вы ведь
вон как замерзли. А у меня сегодня день рождения. Не шучу. Я думал, что
я тут в одиночестве гордом нахожусь, ждал Ангела, а тут вы... Так давай­
те, а?
Рассмеялась, а в серых глазах ее стояли льдинки слез. Плакала, зна­
чит, здесь. Эх...
— Вы плакали, да?
Она долго и гордо смотрела на меня и дула в замерзшие кулачки. По­
том моргнула ресницами: да.
— Значит, тем более надо выпить, успокоиться.
— Ну-у... если хотите...
— Это, знаете, компот: «если хотите». А вы — в такой морозяку и
при тяжелых думах — не хотите? Я ж догадываюсь, какие мыслишки роят­
ся в вашей прекрасной головушке. И накиньте, пожалуйста, капюшон. Так
нельзя, так менингит заработаете.
Мы прошли с ней в мой угол, к бутылке и стакану. Я отчекрыжил двер­
ным ключом жестяную пробку и налил ей немного в стакан.
— Вы первая давайте — за меня. За Володю... Фамилия необязатель­
на, года тоже. За день рождения несчастного — раньше, а теперь — счаст­
ливого Владимира, московского сироту, и да будут ему многие годы жизни
и такие Прекрасные Дамы, как...
— Люся меня зовут.
— Вот, как Люся. Ура!
Она выпила и вся аж дернулась от этого жестокого пойла.
^ — Вот мятные «холодки» берите скорей, отобьет. Да, декокт сурьезный, ничего не скажешь. Теперь давайте я выпью — и за себя, Рыцаря
Печального Образа, и за Прекрасную Даму. За Даму Моего Сердца! Мож­
но вас так буду называть?
Она вся засветилась как-то и мило согласилась.
— Итак — за Дульсинею Рогожскую!

Бр-р-р... Действительно — д е к о ж т . Чаша Сальери. Скорей, скорей —
полный рот «холодком» набить...
А все-таки от спиртного, когда первая непривычная тяжесть вкуса отошла, стало и впрямь и светлее, и теплее, и веселее.
Какой закат, а, «Люсь? Какой огненный меч! И все не гаснет, а чуть
только утончился. Нет, этот проклятый Маяковский прав: и жизнь хороша,
и жить хорошо!
Мы еще выпили. Она жадно сосала леденцы. Я сбивчиво и непонятно
для чего рассказал, как только что бегал за бабами у Костомаровского мо­
ста и приглашал их на позорное деяние со мной в туалете. «Но они не по­
нимали м еня»,— вздыхал я. Но потом вдруг, глядя серьезно ей в глаза,
сказал, что все наврал и что только она, только она божественно хороша,
я таких еще не видел в жизни, хотя всегда был влюблен в Дину Дурбин
и Лолиту Торрес. Но вот она, Люся... это что-то такое... Она слушала и
усмехалась. Да-да, улыбка ее была со скорбными складочками-скобками
возле губ, а губы нареваны до того, что распухли и потрескались. Может
быть, лиловый неверный свет окрашивал и скрадывал лукаво ее черты, но
она была красива, удивительно красива! Или она когда-то снилась мне, или
я такую именно хотел когда-нибудь встретить? Это удлиненное личико с
открытым чистым лбом и остреньким носиком, большие серые глаза с
большими же ресницами, эти горькие складочки у рта, легкий пушок над
верхней губкой... Да ну, чего говорить! Это надо видеть, это надо просто
любить!
И вот все это я вдруг выпалил ей между третьим и четвертым стака­
ном (точнее — полстаканом). Я сказал:
— Ты... можно на «ты»? — Она кивнула.— Ты божественна. И это я
не спьяну или еще почему-нибудь, ты просто моя мечта.
Я взял ее руки в свои и дул на них, грел и целовал их, и гладил ее по
горячему лбу — осторожно, ласково, как обиженного ребенка, и наговорил
ей еще пропасть высокопарных слов, я просто не мог остановиться от нака­
тившей радости, и в то же время самому хотелось рыдать от жалости и люб­
ви к моей первой встреченной, потому что никогда у меня в жизни не было
любви!
Она изумленно молчала сперва, только от смущения прикрывала глаза
ресницами, а потом вдруг на выдержала, ткнулась мне в плечо головкой
в капюшоне и так заплакала-заскулила, что сами Ангелы Господни должны
были слететь к ней и утешать... Я приобнял ее и так долго-долго держал, а
она дрожала...
А потом, успокоившись немного, прямо сказала, что вот собиралась
бросаться в Яузу с виадука, но все никак духу не хватало.
Какие глупые слова утешения сказать надо было ей? Тут все будет
неискренне, и я пошутил:
— Но там же мелко, Люсенька, я там в детстве купался, когда еще
можно было купаться в Яузе. Понимаешь, такое божество разобьется в
кровь о дно, такая красивая головка пустит в воду разбитые мозги, все
окрасится кровью, это будет ужасно! Нет, только не такую смерть. Тебе бы
больше подошло красиво отравиться, как графине, с зажатым в холодной
руке перстнем с ядом.
— Смейтесь. Нет, я хотела именно утонуть, в холодной воде чтоб всю
свело — и на дно... У меня сил нету больше!
И она и плакала, и смеялась на мои дурацкие шутки, но я чувствовал —
горе я ей оттянул. И вздохнула глубоко-глубоко.
— И зачем я вам?..
— Тебе.
— Ну, пускай тебе, все это рассказываю... Стыдно даже.
Я раздул ей волосы по лбу. Какие они у нее легкие, пепел.
— Да вот чем-то вы...
— Ты.
— Чем-то ты меня... — И не знала больше, как сказать.
Очередную чепурашку мы выпили так, вообще, но уже эта гадость раз­
дирала нам наши слизистые нежные внутренности. Только вот она уж
начала притопывать короткими сапожками. Какие у нее ладные ножки в
голубых рейтузах! Эх, вот еще б я ножку поцеловать... Пушкин — он по­
нимал.

— Спасибо тебе, Володя, за все, за доброту твою, за... Но я уж пойду, пожалуй. Поздно.
„
Лттгттт
О Господь мой! Я стал на колени в снег перед ней и умолял Даму
Сердца Моего не бросать своего Рыцаря Печального Образа.
— Божественная (она уже привыкла к моим ^поэтическим восклица­
ниям, а я иначе не хотел, я устал от хамских речей моего изуродованного
отечества), пойдем, погуляем по Яузе, выпьем еще
смотри, полоутылки
осталось, поговорим, ты мне расскажешь о себе, умоляю тебя! Если ты уй­
дешь, тогда пойду на виадук я, и пусть ты увидишь окрашенную кровью
яузскую воду. Пусть!
Она смеялась и теперь уже игриво вырывала ручки свои из моих лап.
— А твое (о, уже «твое»!) вино я пить больше не смогу, ну такое про­
тивное, фу.
— И не пей, я сам выпью, больше достанется. Ну, пошли?
Мы прошагали до конца монастырской стены у Золоторожской улицы,
потом потихоньку, почти во тьме, спустились по утоптанной и страшно
скользкой снежной тропе и вышли наконец на светлую, освещенную оран­
жево-мертвенным светом фонарей набережную. И двинулись к горбатому
мостику у Нижне-Сыромятнической улицы на той стороне Яузы, чтобы пе­
ребраться по нему и идти назад куда-нибудь, где повеселее и знакомее
м не,— например, к Полуярославским переулкам. Ведь там дальше по Яу­
зе, к Самокатной и Дворцовому мосту, было уж очень безжизненно, мрачно.
И тут у меня сразу мелькнула дальняя задумка: заскочить в дом, где ма­
газин «Людмила», к Вадиму Петровичу, адвокату, и сшибить у него, за­
пасливого, скупого человека, хоть мерзавчик водки. Он был мне многим
обязан, этот судейский крючок в золотых очках.
Ну вот, ну мы и шли от одного фонаря до другого. И всякий раз оста­
навливались, и я целовал ей глаза и шептал одно и то же:
— Дама Сердца Моего! Любовь моя! Нечаянная радость! Откуда ж ты,
такая хорошая?
Я еще лучше разглядел ее — да, она была еще лучше, чем представ­
лялось там, наверху. Светло-русые волосы выбились из-под капюшона и
опушили ее личико одуванчиком. Как пахли эти волосы! Как стыдливо опу­
скались глаза — о, нет, никакого кокетства, она правда была смущена
моим любовным напором. И тоже стала целовать меня в глаза и шептала:
— Да... да... я тоже тебя люблю, Рыцарь Печального Образа...
О, она приняла мой шутливо-серьезный пафос, понимая, что мне это
приятно. И еще гладила мои холодные щеки ладонями, как бы умывая
меня. Господь мой, спасибо тебе за все!
Мимо нас уже два раза прошла пара ментов с собакой, они удивлен­
но оглядывались на целующихся в такой мороз. Хотели — я почувство­
вал — что-то съязвить, но не решились. Даже в деревянных сердцах есть
комочек теплоты. Да и вообще чудно: в наше время нормальные люди не
целуют друг другу глаза на морозе, а забираются в теплые углы и сразу
падают в кровать...
И вот наконец, как бы разбежавшись и уже боясь остановиться, она
открыла все о себе, все горе выплеснула своим чуть хрипловатым (может,
нареванным?), но удивительно приятным голосом.
Ей двадцать четыре года.
— Как мало! — засмеялся я.
Нет уж, говорила она, вовсе это не мало, все подруги ее уже замужем,
мамаши. И вот она до последнего времени работала в швейном ателье на
Большой Коммунистической улице («Около церкви — знаете?» — «Конеч­
но, это ж прекрасный храм Мартина Исповедника, там давно уже гноят ве­
ликие книги из Книжной палаты»), работала простой швеей, строчила раз­
ные тряпки. Платья там, даже и мужские костюмы. И был у них как бы
главарь, мафиози всего этого ателье (его сам директор побаивался), брючник Эдик Мархоцкий — наглый, красивый, как сам Элвис Пресли. Такие
глаза влажные, зовущие... Впрочем, сперва так. Ну, кончила восьмилетку,
пошла учиться на швею-мотористку в ПТУ. (Почему у нас все девчонки
называются «швеи-мотористки»? Как трактористки. Куда красивей было
бы «белошвейка», или «швейный мастер», или «швея дамского или муж­
ского платья», правда?) Отец — хороший, добрый человек, классный же­

стянщик, но страшный алкоголик — попал в это время в ЛТП (или какуюто психушку вроде того, этих профилакториев, кажется, тогда еще не было)
и там в конце концов умер. Братик у нее был шестнадцати лет (он старше
ее, это уж было лет двенадцать назад), но разбился на мотоцикле, и мать
с горя помешалась. Положили в Кащенку, а там она проглотила иголку и
померла. Осталась Люся сиротой в четырнадцать лет. Отца что ж считать,
если он по психушкам лежал. Иногда выпускали, неделю продержится, а
там снова запьет — и в ЛТП.
— Горькое, уж такое горькое у меня было детство, — вздохнула она.
Соседи хотели сдать ее в детдом, но материна тетка забрала ее
с
Большого Рогожского к себе на Воронцовскую улицу, а комнатрса Люсина
пропала: когда отец умер, соседи заняли ее внаглую, муж соседкин — под­
полковник, начальник паспортного стола 33-го отделения милиции, все
может. Вот и выписали: не живет, мол. Тетка хорошая, растила ее, спаси­
бо, вот помогла стать швеей, уберегла от дурных компаний, но сама жуткая
забулдыга. Считай, что вокзальная проститутка, а уж ей за пятьдесят, кра­
сится, как сволочь. Теперь стала совсем дурная и Люсю в проститутки
толкает: «Чего ты там в своем ателье заработаешь?» С теткой живет и ее
прикрывает один пожилой милиционер из «обезьянника» при Курском вок­
зальном отделении. Комната перегорожена фактически фанерой на две по­
ловины, и Люся в своей ночью спать не может: такие стопы раздаются,
такая гадость слышится, а тетка не стесняется. Прямо жить не хотелось.
А куда денешься? Хотелось бы, конечно, замуж за хорошего человека. Ка­
залось, что лучше бы за военного, они надежные, воинские дамы не работа­
ют, а ходят такие фасонистые. Ну, это больше так тетка настраивала.
— А ты где учился, что-нибудь кончал?
— Нефтяной институт. Лабуда. Сдуру пошел. И ничего из меня в этом
смысле путного не вышло. Но руками, как и ты, могу работать: швейные
машинки чинить, часы, некоторые фотоаппараты. Тем и кормлюсь. Да кли­
ентуру искать ведь надо, а я еще и выпивоха большой.
— Заметила! — засмеялась она.
Так вот Эдик не пропускал ни одной девчонки, со всеми жил. А она,
дура, влюбилась в него. Прямо насмерть. Да еще заморочил голову: женюсь,
только дай. (Она смущенно, искоса глянула на меня.) Ну уж нет. Хотя...
почти что и поддавалась. Бегала за ним год, как собачонка. В кино, в те­
атры, он все мог. А домой к нему все боялась. Но вот позавчера он все-та­
ки заманил ее, компания там была и девки еще какие-то. Но они подозри­
тельно быстро смылись. Она осталась наедине с этим мерзавцем и его чет­
верыми дружками — все какие-то дельцы, с мясокомбината там, с пивза­
вода, с «Кристалла». И все какие-то рослые, здоровенные, толстые, на
пальцах не то что золотые кольца, а прямо какие-то шайбы с печатками,
убить можно человека, да еще на запястьях тоже золотые браслеты. И все
любовались ею внаглую: красотка! вот бы... Напоили по-хитрому, не до бес­
памятства, она чувствовала, что какую-то хмарь ей подлили в вино, а им —
чтобы приятней было, если чувствует. Она почти все помнит. Завалили и
изнасиловали. Все по очереди, начиная с Мархоцкого.
— «Трамвай» называется,— пробормотал я, слушая ее в ужасе.
— Что?
— Да у них так, по-блатному. Ты рассказывай, рассказывай, милая
ты моя, бедная...
Она наутро в 70-е отделение милиции сунулась, все происходило не­
далеко, на улице Обуха. Туда вызвали директора и этого Эдика. Те хохота­
ли перед начальником отделения и следователегл-дознавателем, уверяли,
что она просто все врет и т а м даже не была, они могут своих девок при­
вести в свидетели. Люсе стало дурно, она упала. Дали воды и еще посмея­
лись. Начальник, как она поняла, тоже из их бандитской компании. Все.
И она отступилась. Ей даже теткин хахаль сказал: «Брось. Забудь. С ни­
ми ничего не сделаешь. Тебя же и осудят за клевету. А жениха мы тебе
найдем». Из ателье выгнали, естественно, сразу же: статью нашли, бракде большой, жалобы вот... Да жалобы на всех бывают, но не так же. Да
нет, что там, она и сама не могла там оставаться больше ни дня: видеть это­
го ухмыляющегося подонка, который еще всем все растрепал, что, мол, са­
ма с радостью уступила. Почему, почему он такой, скажи?! А на прощание
бросил: «Не хотела сама, по-хорошему, получила кол в ж... Я таких, как

ты, за полстакана водки беру». И тетка по-человечески даже.не пожалела,
а легко предложила: ну, теперь уж точно на панель, давай я тебя «валют­
ной» сделаю, подумаешь — ателье твое, гордая какая, в мехах и золоте хо­
дить будешь. С ума сойти. Она уже одну ночь дома не ночевала, у подруги
просидела на кухне, спать не могла. А сегодня вот решилась...
Я слушал ее, и все во мне разрывалось. Боже мой, Боже мой, думал
я, что можно с человеком сделать! И ведь эта не из тех, что гнутся, а что
ломаются. И нынче это чудо из чудес: при таком детстве и юности да при
чудовищном осквернении души и тела она еще гордо стояла на морозе и
примеривалась к виадуку! Из благополучных семейств куда легче идут по
дороге позора...
— Золотая ты моя... Сонечка Мармеладова... Русь обесчещенная...—
дрожал и дрожал я голосом. Мы стояли уже под Костомаровским мостом.
Я допил остатки и швырнул бутылку в воду. Во тьме я целовал уже не
только глаза, но и губы ее, и она жарко, по-детски всхлипывая, отвечала
мне. Нет, друг мой, не шевелился у меня под животом мужской червяк,
обнимал и закрывал от позора Даму Свою, ребенка обиженного в мире;
поверь, мне другого хотелось: вскочить бы сейчас на коня, и чтоб она си­
дела сзади с распущенными волосами, и ринуться с копьем наперевес на
всех обидчиков и сиротоедов, и колоть, и бить их щитом по башкам, чтоб
валились наземь и молили пощады, а я бы велел им на коленях просить
прощенья у Дульсинеи моей!
— Дама Сердца Моего! Я молюсь на тебя, божественная! Я убью тво­
их обидчиков завтра же, я найду этого Мархоцкого! Не веришь? Да пусть
они все с боксерскими плечами, но я тоже знаю пару бандитских приемчи­
ков — и покатятся головы, да, покатятся головы! Ты покажешь мне каждо­
го, и с каждым будет расчет.
— Тебя посадят,— грустно улыбалась она во тьме, но глаза ее бли­
стали доверенно. Ну что ж, что я был уже сильно навеселе — тем открытее
было мое сердце! Я себя жалел одного два часа назад, а теперь что мои
язвы перед слезами ребенка, Дамы Моего Сердца!
— Люсенька, у меня, знаешь, есть идейка: пойдем сейчас к «Людми­
ле» (ха-ха! Людмила — к «Людмиле»!), я там у Вадим Петровича возьму
еще водчонки, и мы погуляем дальше. Ладно? Ты веришь мне? Я не могу
без тебя...
— Да, да... — шептала она и гладила мои волосы, сняв шапку. — Я те­
бе верю... Ты такой... Ты добрый, ты хороший... Таких не бывает...
— Бывает!!! — захохотал я под весь мост.
Мы начали огибать противные производственные бараки, чтобы подни­
маться по Наставническому переулку. Везде шапки снега, темные куски
стен, железо, железо... А вот по бокам пошли сохранившиеся, все в измо­
рози липки. Широкий переулок, приятно утоптанный, машин здесь ходит
мало.
— А расскажи о себ е,— попросила она.— А то вот я все о себе да о
себе, а ты — как? что?
— О себе, несравненная? Да что ж о себе... Дак ведь и нечего, по
сути дела, о себе-то рассказывать. «Все, кого любил я, отреклися, кем я
жил, забыли про меня...» Я холостой, Дульсинея, я истинный Рыцарь
Печального Образа, только у меня нет коня и копья. Даже так: я теперь
чистый лист бумаги, пиши на мне что хочешь, божественная. Да нет, ко­
нечно, были любовишки, сожительницы, так сказать; одна — мне двадцать
три было, ей сорок пять — содержала меня три года,у но ушла от воспале­
ния чувств-с. Она была слишком пышна в формах и яростна в страстях.
Русскому мальчику с Сивякова переулка не вынести долго подобных Айсе­
дор. Мне бы: «Дорогая, сядь же рядом, поглядим в глаза друг другу...»
Я любил только, как она готовила жареного гуся в яблоках.
— А и врешь ты, Володя.
— Ой, не вру, Дама Сердца Моего не может говорить Рыцарю,Печаль­
ного Образа «врешь». Клянусь, золотая, что так и было. Но я имел зато
еще кое-что. О, я имел идеалы, я верил в Высшую Чистоту, я переписы­
вал Есенина, когда он был еще запрещен, я упивался Леонидом Андрее­
вым. А разве не-Рыцарь вышел бы сегодня на сиреневый крутояр у мо­
настырских стен, чтобы с гордо опущенной головой пить за Мечту в оди­
ночестве! Я писал, наконец. Я писал никому не нужные идеалистические

вещи, и сам верил в них, и горжусь тем, что верю и теперь — а иначе как
бы я нашел свою Дульсинею? Грустно только, что в этом горбатом мире
нет места Бледному Всаднику на белом коне...
А она увлеклась моей священной чепухой и нее шептала, что нет, так
не должно быть, что я н у ж е н ей, что я спас ее, но что нам делать
дальше?..
В Верхних Сыромятниках мы прошли Мельницким переулком к задам
этого чертова дома с магазином «Людмила», вошли во двор, а у подъезда
Вадима Петровича я сказал:
— Люсенька, подожди меня, я мигом. Только не уходи, умоляю. Нель­
зя сироте бросить сироту.
Она кивнула.
Я поднялся на лифте на восьмой этаж, позвонил. На счастье, Вадим
Петрович был дома. Я ему в свое время почти за так перечинил все часы
и радиоприемник наладил и телевизор. Ну, с порога прямо я и заявил:
— Бесценный Вадим Петрович, выручи, Бог тебе за это поможет.
Дай, если есть, хоть сколько-нибудь водочки, ты запасливый, у тебя дол­
жно быть, я ж отплачу работой, ты меня знаешь. Телефон у меня прежний.
Он молча ушел, покопался и принес бутылку водки — маленькую, 0 ,3 3 ,
в посуде из-под пепси.
— О! — восхитился я .— Это... Это божественно, несравненный Ва­
дим Петрович!
Он уже открывал дверь выпускать меня, этот крупноголовый, спокой­
ный и уверенный в движениях адвокат биржевиков, рэкетиров и фарцов­
щиков с блеклыми сквозь очки, но твердыми глазами, в которых светился
Закон, и тут я вспомнил еще кое-что и вновь взмолился:
— Петрович, еще одно, последнее сказание и летопись окончена моя:
бутерброд! два бутерброда! я с дамой, Петрович. Как же я закушу огнен­
ную воду, да к тому ж Дама Моего Сердца голодна, как блокада. Любые, о
чем-нибудь, как для церковной крысы...
И он опять молча ушел и принес две плюхи хорошего черного хлеба
со свежим сыром между половинками в палец толщиной. Я бы расцеловал
его, но... Закон нельзя целовать, перед ним можно только оцускаться ниц
и неметь.
Во дворе моя радость (ах, как я боялся, что вдруг да уйдет!) сидела
на мебельном ящике, скрестив ножки в голубых рейтузах и коротких зам­
шевых сапожках и поддувая тепло в варежки.
Она радостно вскочила, а я показал ей мое богатство: водку и бутер­
броды.
— Ой, здорово! Только, Володь, я пить больше не буду, а вот поем с
удовольствием, я ж со вчерашнего не ела.
И сразу начала жадно кусать хлеб с сыром, вся так и засияла от бо­
жественного вкуса.
— Да, но где бы нам теперь расположиться? Ты ж, наверно, устала
от ходьбы и мороза?
— Так и ты устал. Правда, хорошо бы посидеть.
— Или полежать.
Она наивно, но и смущенно поглядела на меня:
— А у тебя если... дома?
— Ээ, Люсенька. Брат, как на грех, прибыл из Свердловска со всем
семейством на неделю. Заняли все лежаки и даже на полу спят. Рыщут
по магазинам, алчные, мокрые от бега, скупают все, от никелированного
чайника до пианино. А к тетке твоей... нельзя?
— Что ты, такой визг подымет. Ладно, пойдем. В парке посидим. Там,
внизу, у Верхнеяузского моста. Там лавочки есть.
— Лавочки. Холодина же, сказка моя.
Мы задумчиво двинулись обратно по Мельницкому.
— Тут когда-то стояли мельницы, мололи муку для всей Москвы —
оттого и переулок так называется. А еще были слободы кожемяков — вот
и улиц полно, и переулков Сыромятнических. Интересный район, правда?
Слушай, а вот этот угловой дом — ведь это притон разврата, он пустой, я
знаю, выселили всех давно, но и в квартирах, и даже на чердаках ютятся
проститутки Курского вокзала со своими нанимателями, да и вообще — все

пары, ищущие альковного угла. Между прочим, там же прячутся и сексу­
альные сироты, подглядывающие за актами. Но они безобидны, они мол­
чат, их и не почувствуешь. Может, здесь и отдохнем, и выпьем, и перено­
чуем? Со мной не стыдишься?
— Я тебе все сказала. Дама Твоего Сердца с тобой хоть в туалет пой­
д ет ,— отвечала она, задумчиво скользя глазами по этажам.
— Вот, кстати, небось, ты уж давно в туалет хочешь, я-то хоть по до­
роге отбегал. В доме и найдем чего-нибудь...
— Слушай, а не опасно там? Милиционеры, наверно, шарят.
— Шарят. И еще другие, вроде дружинников, под них работают, сте­
регут нравственность, а в общем-то поборами занимаются. Но послушай:
кто, кто в этом мире посмеет тронуть мою Дульсинею?! Пошли.
У парадной двери стояли какие-то двое. Наверно, сутенеры, стерегли
свою клиентуру. Мы вошли и стали подниматься в полной темноте. На
третьем этаже было выбито стекло и ледяной ветер гулял по лестнице.
— Тут пока никого. Ты пока по-быстрому успокой свою слабость, а я
гляну выше, что там. Тут вот ничего не открывается, двери забиты.
— Иди. — Она засмеялась тихо.
На четвертом этаже одна квартира была заперта, а другая открыта.
Опять все шло нам на счастье. Я осторожно заглянул, потом вошел. В ком­
натах послышалось движение, кто-то издалека гавкнул:
— Да закройте дверь, дьявол вас побери! Уже пятый вваливается! Хо­
лодина же!
Да, с лестницы резко понесло ледяным сквозняком.
Я толкнул первую дверь налево, на ощупь. Открылась. Пустая комнатуля. Окно цело. Сквозь него струился мертвенный свет фонарей с улицы,
освещая половину комнаты. Да тут даже сравнительно тепло. Чуть теплят­
ся батареи. Странно. У окна огромная кипа плоско сложенных картонных
коробок — божественное ложе. Высокое, как матрац на кирпичах. Воз­
можно, здесь уже сегодня спали. Смотри-ка, кто-то даже крючок на двери
придумал, заботливые люди. А менты-то точно могут прийти, они специ­
ально не запирают этот дом, хотя он бесхозный: собирают оброк
с любви.
Я вышел на лестницу и шепнул:
— Люся! Иди скорей. Все нормально, есть комнатка.
Мы вошли, и опять кто-то загавкал.
— Там что — уже кто-то есть? — шепнула она.
— Осторожно. Вот сюда. Заходи. Лежат, конечно, лежат, но это хо­
рошие люди, никто друг другу не мешает. Здесь еще не берут платы за
место. А вообще в нормальном государстве должны быть просто-напросто
публичные дома: и дорогие, и дешевые. В России так и было, хотя она и
была православным государством, но даже церковь ханжеством не зани­
малась.
Я запер дверь на крючок, и мы сели на картонное ложе. Моя Дульсинея уже почти и доела свой бутерброд. Я отломил ей еще половину от
своего.
— Ничего, мне хватит на закуску, а голод что-то не мучает. Наверно,
эта самогонка затормозила выделение желудочного сока. А вот в мой «аршинчик» я себе сейчас набулькаю. Все-таки не будешь?
— He-а. И так хорошо. Я, ей-Богу, еще чуть хмельная, с голодухи,
наверно. А после этих твоих таблеток хлебушек — у-у-у...
Я выпил, закусил, поставил стакан и бутылку на пол, и мы с ней усе­
лись, приобнявшись, на коробки и прикрылись полами пальто. Так было
особенно уютно. Она скинула капюшон, и светлые волосы рассыпались и по
ее, и по моим плечам. Я заметил на ней зеленое шерстяное платье, мягкое,
теплое, душистое. Поцеловал ее в горло. Она меня — в ухо.
— Хочешь, почитаю Есенина? Знаешь его?
— Что-то читала. Очень нравится.
Я тихо-тихо, да оно и подходило по настроению к таким шепчущим
стихам, читал ей «Пускай ты выпита другим...», «Дорогая, сядь же ря­
дом ...», «Несказанное, синее, нежное...», «Гори, звезда моя, не падай...»,
«Я усталым таким еще не был...», «Песнь о хлебе».

Я читал моей Дульсинее сущее золото русской поэзии, я разбрасывал
для ,нее живительную пшеницу нежной славянской души. И прекрасные
глаза ее блестели, и хотелось выливать, выливать душу в эти даже не гла­
за — очи.
— А вот свои стихи прочту, хочешь? Тогда слушай.
Я прочел ей свой «Плач о Москве», старые андроньевские стихи —
сплошной собачий вой на луну, бездомные, голодные по любви строки, и
она тоже восхитилась.
— Неужели это ты сам? Я ничего не понимаю в поэзии, да и чего я
читала-то вообще, но это... это мне понятно. От такого заплачешь. Что ж
ты такой горький-то, бедный мой Рыцарь Печального Образа? Горькие,
горькие мы оба...
— Вот и должны поддерживать друг друга, а что пронял тебя своими
строчками, так безмерно счастлив, несравненная моя Дульсинея!
— Слушай, а сколько времени-то?
— Да уж полдвенадцатого. Клюкну-ка я еще. И поспим?
— А как?
— Да вот так и ляжем в полътах, а шапка моя и шарф нам под головы
пойдут.
И мы легли. И я не трогал ее, клянусь, я только шептал и шептал ей,
как она прекрасна, что она — песня, Дама, Красота, что вот такие-то
и спасут мир, а я, повторяю, имел бы только коня, шлем, латы и копье —
и вперед за всех обиженных в этом мире, звеня железом!
Она уж устала от моих «высокопарений» и начала чуть придремывать, и тогда я стал рассказывать старую сказку: «Когда все люди были
круглые, а король квадратный, когда по улицам ходили и кожаные рубли
и деревянные полтинники, а на перекрестках стояли сахарные полисмены,
по улицам Лондона проехала черная лакированная карета: в ней сидели
Боб, Джесси и маленькая собачонка...»
И мы уснули.
Часов в пять, полутьма все еще мирно дремала в комнате, дверь за­
дергалась, крючок запрыгал, как бешеный, норовя сорваться с ушка, мы
вскочили. Она вся затряслась.
— Сиди, сиди, я открою.
С порога нас ослепил фонариком милицейский старшина, он с отврати­
тельной ух?лылкой спросил:
— А чем это вы здесь занимаетесь?
За ним по-хозяйски вдвинулся и второй мент. Они успели заметить на
полу бутылку и стакан.
Но, видимо, так, как я, им никто еще не отвечал на подобные подлые
вопросы. Нет, я их не боялся, первый раз в жизни во мне ни капли страха
не возникло при виде этих пастухов тайных ночлежек, собирающих при­
вычную дань с дрожащих, перепуганных овец.
— Мы, старшина, спали, а вы нас нагло разбудили. У нас с моей
Дульсинеей нет крыши над головой, вот мы и воспользовались необитае­
мым домом. А вот такие хамские вопросы вы отвыкайте задавать.
— Ты гляди, Петро, как чирикает! — восхитился старшой. — Голуб­
ки! А документики имеются? — Он особенно слепил девушку, она моргала
от жгучего света и все не могла застегнуть дрожащими пальцами пальто.
— Прекратите слепить и пугать Даму Сердца Моего, за ее честь я
пойду на все, ибо я Рыцарь Печального Образа! Отвести фонарь!
Они переглянулись с хохотком, но фонарь перевели на меня. Честное
слово, я сбил их с толку, такого странного сопротивления они еще не
встречали. Нам бы всем быть такими — и наглость власти отступит.
— А документиков у нас, господа милиционеры, с собой нет. Доку­
менты порядочные люди держат дома в секретере. Мы можем спать даль­
ше или нам уйти?
— Так-с. Ну тогда штраф. С обоих. И побыстрее. Тут еще целая квар­
тира «влюбленных».
Они привыкли обирать людей на четвертой скорости.
— Сколько?
4. «Ь&тябр&» № 3:

— По десятке — и вон отсюда. Ишь, понимаешь, развели тут гнездо
разврата.
Он повторял ханжеские слова угодливой прессы.
— Развратом я с Дамой Сердца Моего не занимаюсь, ибо Небо не поз­
воляет. Но вам этого .все равно не понять. А мелких денег я с собой не
ношу.
— А крупные? — шутя-то шутя, но взалкал старшой.
— Крупные держу в банке. Такой есть Всероссийский коммерческий
банк, а я член его правления и директор фирмы «ИНКОМ МЕНАТЕП».
Слышали?
— Ого. Отведем-ка их, Петро, в «обезьянник».
— Попробуйте. Тут вот, в доме, где «Людмила», живет мой близкий
друг — председатель Коллегии адвокатов Вадим Петрович Бунаков. В лю­
бых неприятных ситуациях он готов немедленно защитить мои интересы.
Времена немножко другие пришли, старшина. Но мы просто уйдем, раз
это вас терзает. Пошли, Люсенька, нас не за тех приняли.
— Ладно, хрен с ними, пусть выметаются, а то вся квартира разбе­
жится, — заметил младшой шестерка. Но вдогонку нам ехидно бросил: —
Между прочим, выпивали. Вон водка стоит.
Пропустив Люсю вперед, я еще и огрызнулся:
— Это не водка, а амброзия. Моя Дама пьет только амброзию.
На улице она пришла в себя, и мы хохотали, как зарезанные.
— Ну и лихо ты их! Неужели не боялся?
— Вообще, Люсенька, я их с детства боюсь, это в генах советско-рус­
ских людей, но сейчас — нет! С тобой я выше всего. И потом они и водку
подберут, и у них там еще большой урожай. Эх, вот доспать не дали, сво­
лочи. Куда ж нам теперь, дорогая?
Она нервно сжимала мою руку.
— Да что ж ... Придется, видно, к тетке возвращаться..,
— Пошли.
Долго-долго мы возвращались обратно через Костомаровский мост,
уже серело горькое декабрьское утро, первые трамваи поползли. Потом
мы шли по Большой Коммунистической улице, в насмешку уставленной
маленькими домушками и особнячками, спящими, в белых шапках снега.
Пересекли Таганскую площадь и двинулись по Воронцовке.
У большого серого дома на углу Глотова переулка мы остановились.
И опять я целовал ее глаза и руки и клялся в вечной любви.
Она дала мне свой телефон, я должен был завтра же — или уже сего­
дня? — позвонить ей вечером, и мы тогда встретимся и решим, что же де­
лать дальше. Наверно, мы поженимся...
День я доспал дома, намучившись с ворчащей и беспокойной семьей
брата, а вечером... вечером я нажрался. В генеральском доме «на Гончар­
ной улице быстро наладил одному старому пердуну в лампасах «Оптиму»,
он, как водится, заплатил водкой. Вся гигантская стенка была у него за­
бита коньяком и водкой всех стран мира.
Я позвонил Люсе. Подошла визгливая (она и в трубку говорила —
только визгом) тетка.
— Люсю, пожалуйста.
— Ей нету дома.
— А где она?
— Твоя блядюшка уехала. Надолго. Да.
Видимо, она приняла меня за Мархоцкого.
— Куда?
— В Мещевск, к сестры.
И бросила трубку.
Я зарыдал. Зачем, ну зачем она это сделала? Что переменилось? Или
она все приняла за сон? Боже мой, Боже мой! Дама Моего Сердца! Несрав­
ненная моя Дульсинея! Ведь ты же поверила мне! Твой Рыцарь Печаль­
ного Образа хороший, добрый, верный...

М АРШ

ВАГАН ЬКО ВА КЛ АД БИ Щ А

Сыночку моему Косте посвящаю .

Знаю, знаю, что нельзя т а к и м и делами заниматься и вообще —
о т а к о м даже думать сметь. Но что ж делать, что ж делать, если так
получается, Господи...
11-го это было. 11-го, вот только не помню теперь месяца: то ли ок­
тябрь, то ли ноябрь был. Помню только, что холодно было и пасмурно. Ну,
разумеется, где-то возле полуночи.
Обидели меня. Это я даже рассказывать не стану. Знаете, есть в ми­
ре вещи, что... не объяснишь их, не выразишь всей обиды и горечи, что
натекли в душу, навалились медведем на плечи и давят, и сосут, и требу­
ют: уйди, умри, пусть они потужат, пусть они поплачут...
И с тихой, сладкой мыслью о самоубийстве прибрел я на родное Ваганьково. Город моей юности, сладко бередящая сердечную рану отрада:
думать о мертвых и стремиться к ним, за ними; наверно, мир ихний вра­
чует, там хорошо, не может быть, чтоб там не было ничего лучшего, чем
есть здесь, в земных туманах. И сладко, и страшно — вот он, зудящий ко­
рень. Да и потом родных у меня там — целых три могилы в три этажа за
одной оградкой: и дочка первенькая, и тесть молодой, в сорок четвертом
от ледяных окопов дома умерший в туберкулезе, и брагсик женин, и папа­
ня мой, и теща, и еще двое дальних по же,не.
Прямо склеп у нас фамильный.
Сидел я и вглядывался в надгробный камень с разбитой о скалу пти­
цей, что свесила крыло к овальной фотографии милой девочки лет сем­
надцати: ЁЛОЧКА ВИШНЕВСКАЯ.
Какое ж милое личико, с косой вокруг шеи! Я знал эту могилку еще с
1 9 5 5 года, я тогда только школу кончил. Как же, думаю, ты умирала-то,
семнадцатилетняя, моя ровесница? Как, наверно, хватала за руки мамочку
и докторов, и плакала, и металась в сжигающем смертельном пламени, и
спрашивала: «Я умираю, да? А как же экзамены? Я же отличница! Мама,
я медаль не получу!» Господи, что тебе, милая, эта медаль... И мать, на­
верно, билась над ней и целовала мокрый, уже стынущий лоб... Что там у
нее было? Скарлатина? Дифтерит? Рак?
Ах, как бы мне тебя, смеющуюся красавицу с косой вокруг горла, под­
нять, вытащить отсюда, из смрадной ямы, отвести бы к родителям: вот
она — получайте! плачьте от радости! А если мне нальете как следует, ста­
кан с мениском, то я могу и лечь заместо нее, я погляжу, каково здесь
житьишко, я с ангелами, глядишь, и пообщаюсь, хоть один ангел да дол­
жен к моей грешной, но обиженной душе слететь. Я погляжу...
У того вон клена, как раз метрах в двух от земли, нога отходит от
ствола черная или рука, вот бы туда мой шарфик и закинуть, и — повис­
нуть с высунутым языком, и — привет жене и родителям...
А тут — толчок в бок. Да, Бог мой, какой там толчок — это же печен­
ка отвалиться может, как меня ткнули. Я аж скривился от боли.
Да, но тут же чья-то рука погладила меня ласково так по волосам.
Ого! Эге! Угу! И-и-их ты! Да ведь это ж Иван, мой Иван, Ваня мой
бесценный, названый брат мой на земле ,и в небесах — Демон, Люцифер
любимый! Присел, подлец, рядом на скамушечку, так что я и не заметил,
и вот так вот здоровается со мной. Это он так всегда здоровается, это у
него такая привычка веселая.
— Иване! Ты?
Он тихо проржал-пророкотал и потряс цыганскими кудрями. Ах, и до
чего ж лицо у его прекрасное: белое, шаляпинское, порода, лев! И ведь
такой всю жизнь — вечный он потому что. Я его давно знаю, с 66-го. Ша­
лили с ним, шалили! И помогал он мне в смертные дни, и веселил, и — все
было. Покидает только вот лет на пять — восемь. Последний раз на По­
литбюро мы с ним летали, еще когда Горбачев всю эту кучу вонючу разво­
рашивал, а Иван его заставлял манифест русскому народу писать под дик­
товку. Это «смеху было! Да ладно, в отдельном рассказе прочтете.
— Давненько не видел я тебя, Вова, — говорит, — с той еще Политбюры, помнишь?
— Как же, — говорю, — естественно. А ведь Горбач омманул народ-то.

— Омманул, собака, — горестно согласился Иван. — Но ты заметь:
все ж я и х допекаю, вымирать оне и вправду начали, из партии для нача­
лу выпадают, после волосы падут, а там — конец им. Веселятся, как на
чумном пиру, а казнь ждет, жде-от...
— Да ведь пока нам все хуже.
— Ничего. Подымитесь. Поможем. На чистом месте построите. Вну­
ки заживут.
— То внуки. А мы, сейчас? Я вон на Ёлочку Вишневскую гляжу — не
нагляжусь, помереть охота.
— Вижу. Вон ту кленовую ногу себе выбрал. Эх ты, дурнушка моя...
Я зарылся в его кудри, стискивал рев, потому что не плакать уж, а
ревом реветь хотелось, а Иван гладил меня и что-то говорил, говорил... Он
на голову выше меня, а захочет — с дерево вырастет. Демон потому что.
И летает. Где живет — то великая тайна. У Лермонтова Демон грустный,
а вот Иван — веселый. Шалить любит. «Т ам,— говорит иной р аз,— у н а с ,
бывает скушно, строгости потому что большие. Вот я на земле с тобой и
балуюсь».
Да нет, он, конечно, и серьезно меня понимает, и отомстить кому сле­
дует за меня может. И вообще — за русский народ. Он же русский, Иванто. И тут пришла мне в голову изумительная мысль:
— Вань, родной, да само Небо тебя ко мне прислало, помоги! А? Да­
вай подымем и х rifcex...
— Н-ну-у и мысли у тебя... Ишь ты как. Дак я-то могу, на время, ко­
нечно...
— Ну да, ну да! Хоть на время, а, Вань?
Он потирал задумчиво свои прекрасные белые руки с длинными узки­
ми пальцами и безукоризненными ногтями, только уж слишком длинны,
даже когтисты. Это его любимый жест, как бы руки умывает.
— А не выйдет ли чего н е т о г о ? А? Страшная картина может полу­
читься. Ведь это ж три, а то и четыре Москвы восстанут. Куда ты их де­
нешь? Ты об этом подумал?
— Да не у всех даже костяшки сохранились. Встанут эти, из нашего
столетия, кто еще с кожей и в одежде...
— Фу ты, ну и вкусы у тебя. «С кожей». Ты еще «с салом» скажи.
— Да мне жалко их всех, Вань! Ну сколько ж им лежать! Ведь полно
безвременно, незаслуженно, невинно лежащих! Тут дети есть. А ведь им
домой хочется. И бабушек сколько хороших, и дедушек, и юных, и ране­
ных, за нас жизнь отдавших. Ну, конечно, есть такие, которым страшно
возвращаться, убивцам, например, а иным — и не к кому, и незачем, но
.все же, все же... Сколько недолюбили, не всю любовь на любимых выли­
ли, море любимых и любящих, над ними бы искренне бились в рыданьях
радости живые. Ведь так? Но пусть и убийцы встанут, и мы посмотрим: а
каково им будет видеть жертвы свои? И вот пусть, Ваня, пойдут все в Мо­
скву, все пойдут, кто сможет, и возмутят спокойствие живых, пускай сы­
тые, довольные, веселые вспомнят, гады, забытых, может, даже ими же
и убитых, убийцы и в Москве живут — этих убийцы, схороненных, пускай
Москва ужаснется... А и поймет, что нельзя спокойно жить, нельзя забы­
вать своих мертвых, души коих что-то часто посещать стали московские
квартиры, полтергейсты эти... Ну, не знаю, а все мне кажется: не пожили
люди до конца, как вон жили Ной там или Авраам — по 9 0 0 лет, пусть
еще поживут, пусть лягут в свои — свои же! — постели, а живые их нежно
польют слезами благодарности и вспомнят — о-о, вспо-омнят — кого они
потеряли!
— С ума ты сош ел,— бормотнул Иван.— А в общем-то, мысль инте­
ресная.— Он даже несколько раз тряхнул ушами, как бы выливая воду.—
Чего удумал... Мертвых — в постели к живым... А мысль благородная.
Благодарная даже. Это надо обмозговать.
А я все с жаром уговаривал его, я весь пылал:
— На и х н и х постелях спят занявшие место в жизни... И х стены
скрывают от улицы новые поцелуи и зачатия... И х книги стоят на полках,
любимые книги... И х одежды перекраивают или донашивают еще... И х
засохшие цветочки между страницами, о н и недописали стихов этим —
ликующим, праздно болтающим, обагряющим руки в крови, не допили
своего вина...

Вот какие речи выливались из меня в ту чудовищную ночь.
И Иван серьезно понял меня. Может, еще и своя какая у него была
мысль, но только вдруг лик его засверкал синими молниями, он вырос в
два раза, схватил меня в охапку — «Ну, давай!» — и вихрем вылетели мы
с 17-го участка вдоль Есенинской аллеи к колокольне церкви Воскресения
Словущего. И вот мы уж внутри звонницы. Луна выглянула из-за одеяла
туч и скрылась. Но вдруг зажглась прямо над нами яркая звезда, она ос­
ветила кладбище. Вы видели когда-нибудь, чтобы звезды освещали землю?
(Кроме Вифлеемской.) А эта — озарила.
— Вот, — оказал Иван, — знак. Может, и ко Второму Пришествию
оно. Звони. — А сам вытянулся в проем в своих галифе и кавалерийских
сапогах, затряс кудрями и закричал по-петушиному. Я грянул в колокол
и, когда тихо замер его длинный гул, зычно возгласил:
— Город Ваганьково! Горожане! Всем, всем, всем! Вставайте из мо­
гил, люди добрые, братцы-сестрицы, дедушки-бабушки, отцы-матери, де­
тушки малые, подымайтесь-ка из гробов ваших, рушьте доски, кои сохра­
нились, Иван разрешает! И Звезда светит! Ну, разом, милые!
Я дрожал в лихорадке, я трясся, я верил, что э т о сейчас будет...
И — гул некий прошел подземный, шорох великий и скрежетание, за­
шевелилась земля, стуки послышались и глухие падения — то валились
надгробия и деревья, корни ихние шевелились, выпуская трещащие дос­
ки... Шум, повторяю, великий раздался в Ваганьковском городе. Мне вид­
но было с колокольни, как даже асфальт на площади у входа на кладбище
вспучивался, выпуская захоронения. Церковь даже мелко подрагивала...
— Ты иди,— говорил Иван, снося меня вниз,— помогай им, собирай,
а я тоже тебе там, дальними краями, подсоблять буду да милицию спугну.
Я пошел по аллее среди вскрывающихся недр и продолжал без страха,
но с великой любовью взывать:
— Мы пойдем, пойдем в Москву, граждане, мы к своим живым при­
дем, хватит лежать в темных гнилых фосфорических недрах, миленькие!
Належались, страдальцы!
Я запел свою песню:
Вставайте, драгоценные,
Все — штатские, военные,
Любимые, нетленные,
В аллеях в общий строй!
Забытые, убогие,
Безрукие, безногие,
И многие, и многие —
В Москву пойдем, домой!
А земля, повторяю, пучилась, вылезали наружу сохранившиеся доски
верхних гробов, и из них уже вылезали качающиеся руки. И вторые эта­
жи тоже мягко хрупали, оттуда подседали верхних жильцов, но третьи, и
четвертые, да и пятые тож — тех, верно, земля вовсе растворила, и лез ли
кто из них — не знаю. Но завылезало сразу множество народу.
Вот моя Ёлочка ручку тянет — истлевшие, в тонкой кожице пальчики.
— Дяденька, помоги...
Ах ты, милая. Вытянул я ее. А волосы роскошные, коса пушистая во­
круг горла — сохранились. В беленьком платьице, землей припачканном,
в туфельках гробовых, не в которых, конечно, танцевать на выпускных
балах,— стоит она, качается. Глазки глубоко закрыты. Знаете, у меня до­
ма есть картина художника Сабинина из Мцхета: Христос в терновом вен­
це, издавший последний смертный вздох. Глаза закрыты, веки глубоко
вдавлены, но в них — чудо! — тайная тень видится: будто смотрит Спаси­
тель сквозь веки на нас. И как разок поглядишь на картину, то уж никогда
не видишь больше Его незрячим, а все глядит, глядит... Вот и эта девонь­
ка вроде того — глядит. И все, кто поднялся и веки сохранились — недав­
ние, конечно,— все так глядят, милые.
— Ты, девонька, — говорю, — сейчас домой к папе-маме пойдешь, я
тебя и провожу, а пока вот в аллее собирайтесь, порядок все-таки нужен, а
то мы тут не разместимся. Я собирать буду оживающих, помогать им выле­
зать из ям, а ты стой вон там.
И встала она в туфельках на аллее, ручки только вытянула вдоль ху­
дого тельца. Ишь, как истаяла...

А вон бабушка просится, .кряхтит, бедная, никак не вылезет, а земля
ей на седенькую макушку все сыплется.
— Давай, бабушка, вылезай, — улыбаюсь я ей, — стройся, ветхая, в
аллейке, вон сколько навылезло, тебе подруги будут. Откуда будешь-то?
— Из Неопалимовского, сынок, из Неопалимовского, у Зубовской
площади — знаешь?
— Эх, старая, да для меня Москва — что ладонь собственная.
Стоит в аллее народ, да еще к ним подходят, да лезут через кресты,
кто сам сумел выбраться, не то что та бабушка — отряхиваются от земли,
глаза протирают. Да чего уж там прот;ирать-то, казалось бы, а протирают.
И кто скелеты совсем черепастые, но еще е гробовой одежонке, а кто и с
сухим мясцом на костях, с обликом еще человеческим, не пугающим —
прихорашиваются даже, разминаются как бы, потягиваются да еще пере­
говариваются глухими голосами, кашляют иные. Даже помогают безногим
или безруким вылезать.
— Стройтеся, стройтеся! — бегаю я по аллеям. Уж пять участков
обежал — идет дело, по-моему выходит, ;встает Ваганьково, Москва просы­
пается.
А холодно. Странно: покойники вроде, а дрожат от холода.
Ух ты, целая аллея уже и там, и там. Пять или шесть участков
еще я обежал, к Есенину все только никак не попаду, запутался даже. Фо­
нари кое-где горят да звезда светит, а так бы что я делал?'Вот уж и не про­
тискаться почти. И все спрашивают меня:
— Куда мы, жив-человек?
— В Москву, ребяты! Только сперва собраться надо, порядком чтобы,
армией великой пройти по городу, к родным местам. Эй, кто из Таганки
и Рогожья — давай на Тропининекую аллею выходи, я вас сам поведу, да
и еще кой-куда, если сил хватит.
Сбегал я к начальным номерам участков, там Иван шныряет, слышно,
как зычно командует:
— Дорогомилово, Кожевники, Заяузье, Замоскворечье — давай сюда!
Белый город, Земляной, северные за Земляным — туды подавайтеся, я и
к вам поспею! Да и сами меж собой группируйтеся!
И гомон пошел, рев не рев, а ропот несмолкаемый, да все еще продол­
жают могилы отверзаться, да выклики высокие бабьи, да плач многий:
— Серпуховские... Эй, кто с Крестьянской заставы?.. Крутицы, Кру­
тицкие!.. Вася, родной!.. Из Новинок кто, с Пресни?.. Мещанская, отзо­
вись!.. Бабушка, это я, Агуня, помоги выбраться внучке безноженькой!.. На
Лесную кто идет аль в Бутырки, к Новой Слободе — есть такие? Вас зовут
из пятьдесят шестого сектора!..
Взрослые детей ведут перепуганных, изболевших еще при жизни, а
кто под автобус попал, ковыляют, маленькие, качаются тростинками, в ру­
чонках игрушки несут, что им в гробики положили, а иным и у надгробий,
прямо на могилки.
Вон скелет из ямы выбирается, уж оперся руками о край, сейчас вы­
лезет, да нет — кто-то его снизу за ноги тащит, рухнули оба. И такое бы­
вает. Где ж мне за всеми поспеть...
Ох, и тесно на аллеях, проходах, тропинках межмогильных. Смертью
гниловатой да сотлевшим бельем-одежкой густо попахивает. Кто курить
просит — даю.
— А как с безношми-то быть? — спрашивает меня высокий дядя с
пустым ртом — нету зубов, высыпались. А может, при жизни еще расте­
рял.
— А кто посильней, потяговитее — на закорки их сажайте либо вдво­
ем по-санитарному беритесь, на руках несите. Только по районам разби­
райтесь.
— Разбересси тут...— скрежещет какой-то старикашка с палочкой.
В гроб ему ее положили, что ли. Да тут у кого-то и костыльки оказались —
вот это для меня загадка. Тоже во гроб клали?
Сбегал я еще раз к Ивану. Он уж у Окружной железной дороги, где
репрессированные в тридцатые годы, расстрелянные и втихомолку прико­
панные. Встают арестанты с пулями в затылках или во лбах, избитые, из­
нуренные. Курить просят, переговариваются, кто по какой статье попал под

пулю. Да .какая там статья — одна она, всероссийская, всесоюзная, всена­
родная — пятьдесят восьмая. Конечно, некоторые попадали-то как бытови­
ки вроде, а подводили все под эту: саботаж, контрреволюция. Один да них,
худой, чахоточного вида, спрашивает меня:
— Браток, ты здесь главный?
— Ну, -вроде. Иван еще главнее.
— Москву знаешь?
— Естественно.
— Ульяновская, тридцать три, угол Сивякова переулка — жив ли домушко мой?
— Нету, — отвечаю, — нету, прости уж, там все нечетные сломали
вместе с церковью Николы на Ямах до самого Шелапутинского еще в пять­
десят третьем году.
— Эх, — поморгал он тяжелыми веками, открывая страшные дыры заместо глаз. — Непруха получается. Придется обратно ложиться,
— Кем работал-то?
— Плотником.
— За что убили?
— Доски для сарая взял со стройки, сарай себе делал, негде было ин­
струмент да картошку держать. Хищение приписали. В тридцать втором.
— Ой-ей-ей... Давно-то как было! И надо же: плотник всего-то, а по­
пал даже не в СОЭ, а в казры...
А он, махнув рукой-плетью, уныло полез обратно в яму.
— Да может, родственников найдешь в Москве? Я помогу...
— Нету их у меня в Москве,— пробубнил он уже из глубины.
Они там навалены друг на друга пластами, как рыбу солят.
А между тем и плачу радостного много тоже. Родственники, кто ле­
жал рядом или друг на друге, искренне близкие при жизни, обнимались и
рыдали от радости и теперь, слезы лились из их мертвых глазниц — а как
же! души-то с ними, души-то ихние вернулись в тела-скелеты по петуши­
ному крику да по Звезде, потому и радость настоящая, как у нас. Впро­
чем, что ж ... Глядя на эту радость, я и сам всплакнул. И ничего мне уж
давно не страшно. Белые скелеты похаживают, разговаривают, но ведь они
живыми были когда-то, и Бог не допустит, чтоб совсем исчезло порожден­
ное Им, душа не пропала, она и так меж живыми появляется, а уже тут тем
более — есть во что поместиться. Хорошие скелеты, несчастные только: ка­
кими были их лица, а, Господи? Наверно, какие были красавцы, чернобро­
вые, с усами, женщины с нежно-округлыми лицами и большими карими
глазами, с роскошными волосами, по спине коса или короной на затылке, и
фигурки были что ты — ну ты...
У ныне построенной церковки Андрея Первозванного (она тут теперь
для отпеваний только) из асфальта лезут древние — купечество и духо­
венство. Одежи хорошие, богатые, но — скелеты, не сохранилось мясного
ничего. Купцы с только и сохранившимися бородами, как и батюшки, оза­
боченно разговаривают. Вот и сам Высоцкий -во всем черном среди них сто­
ит с гитарой, смотрит на *море цветов у его могилы да коней бронзовых, по­
валенных.
А в колумбарии сожженные, в банках, да и которые прикопаны к нор­
мальным мертвецам — тех нет, те так пеплом и лежат. В колумбарии, в за­
лах его, тоже много мертвецов собралось, как на вокзале, гул стоит, фото­
графии разглядывают.
— Эй! — говорю. — Не задерживаться! Давай к воротам, сейчас вы­
ходить начнем.
До слез иная сцена: матери держат на костлявых руках своих же ко­
стлявых детушек: и одногодок, и шестилетних (а весу-то все равно никако­
го), даже одиннадцатилетнего иная несет и плачет.
— Да вы живые,— говорю,— чего плачете? Сейчас домой пойдете,
покормитесь, поспите на своих постелях, на простынке, под одеялкой. Мы
вам с Иваном по Небесному разрешению устрошш праздник, а вы...
У Есенина бедного тоже из-под асфальта выкарабкиваются, тут тоже
могила на могиле, крест на кресте, я это даже и сам помню с 54-го года.
И часовенки тут были, и все больше опять жечкупечество, как у ворот.
А самого-то Сергея Александрыча и нету. Вот горе-то! Хотя... Разве уви­

дел бы я пышное золото его волос да приглядное русское лицо... И хорошо,
чю нету. А мае следователь один, занимающийся специально есенинским
убийством в двадцать пятом году, мысль недавно подал грустную: убитого,
его после похорон в ту же ночь гепеушники тайком выкопали и сожгли. Не
дай Бог какая экспертиза-эксгумация понадобится в будущем, мало ли —
и узнают, что с ним коммунисты сделали в ту ночь. Да не в ночь. Вечером,
часов в шесть, его удавили на батарее парового отопления, со спущенны­
ми штанами так и сидел. А ничего не висел даже. Тому следователю мили­
цейский чин все рассказал, был сразу по наряду на месте происшествия.
Только вот как его Сталин живым оставил?
А вообще, раз уж к слову пришлось: так и Горького, и Маяковского
скорей жгли, и Кирова (хотя и открыто, как не христиан, а язычников, тог­
да сожжение было дело почетное), и других — это чтоб яду после не обнаружили или тем более пули, не так и не оттуда выстреленной. Кто их,
этих потомков, знает? Задумают еще проверять... А Зинаиду Райх —^так
были люди, что видели, как ее ночью выкапывали. Для чего? А на ней не
то тридцать, не то сорок ран было...
На двадцать девятом участке генералы несожженные (их обычно
жгут) кителя оправляют, лампасы разглаживают, ордена натирают об
портки, держатся наособицу. Народ гордый. Иван им чего-то командует, а
они боятся идти: по приказу жили, по приказу легли, а вот вставать по
приказу из могилы — нету такого устава. Стоят растерянные.
— Идитя, милые,— говорит им Иван,— идитя в свои хоромы, и там
вас ждут. Сколько вы своей родне отвалили в жизни, какой кусище — на
тысячу нищенок вон энтих хватило бы... Так должна ж быть благодарность
вам от внучков и правнучков румяных, толстощеких. Машин у нас нет,
так что своим ходом.
Купцы предреволюционные и еще уцелевшие в нэп. Капитально оде­
тые, и интеллигентные, и простоватые, в дорогих костюмах. Эти быстро
сообразили, что к чему, совещаются, вспоминают, кто раньше кого лег, кто
кого провожал в последний путь. Архиерей грустно бороду пальцами рас­
чесывает, в облачении он монашеском, иконку, что ему в гроб клали, в ру­
ках держит, молится. У этого тоже все нормально, он точно знал, что вос­
креснет. Н ов таком мире... Поневоле растеряешься.
Ох, и тесно! Теперь стоят прямо там, откуда вылезли.
Извозчик один друго*му говорит:
— Митяй, а ведь я тебя хоронил, а смотри: оба рядом лежим. Ты к
кому же лег-то, сердешный?
— К Бучихиным, хозяину я по сестре своякам прихожусь.
— Это у которого все буланые да гнедые, с Рогожской, что ль?
— Оне-с, Филипп Петрович.
А я меж тем шныряю птицею над участками, оглядываю владения
свои. Как же: тут у меня родни много, и отец мой тут, но что-то я его все
не вижу. Может, куда-то затолкался, кто с Садовой-Земляной ищет.
Шум, гул стоит. Сырыми голосами-шепотами кладбище разговаривает.
— Иван, — говорю, — ты глянь только: ведь уж на полметра хоронят
от земли, кладбище переполнено, оно, думаю, и без меня однажды не вы­
держало бы и встало само. И не одно оно, а и Немецкое, и Даниловское, и
Пятницкое. Ведь это ж вторая Москва подымается, а могилы — квартиры
цельные, дома многоэтажные.
Ах, как много изболевших, бескровных, ни кровиночки и при жизни-то
не было, а теперь и вовсе какие-то тряпочки переминаются на ножках, иные
даже лежат, ползти не могут.
— Ну хоть как-нибудь,— уговариваю я и х,— ползите, милые, не оби­
жайтесь, попросите кого-нибудь. Православные! Тут в семнадцатом секто­
ре есть не ходячие, подмогните, у кого силы есть!
Подходят, подсаживают. Инвалиды палочками по асфальту постукива­
ют, которые им в гроб положили. Знать бы — кому и костьшики в гроб бы
положить надо было...
И крикнул я наконец зычно, на все Ваганьково, а Иван на том краю
отозвался:
— Все! Пошли, братва, в город! За мной и с Богом! Таганские, Ро­
гожские, Яузские — меня держитеся, тута я, около цветочного магазина!

И поперла громада, хлынула река мертвецов, вторая (и третья, и чет­
вертая) Москва выступала из врат Ваганькова кладбища.
А в .воротах два мента так и попадали с мотоцикла, завидев толпы по­
койников и меня, поющего впереди:
Мы пойдем по своим
Дорогим адресам,
Пусть нас встретят сироты, вдовицы.
Но от радости чтоб
На пороге никто
Не упал, видя милые лица.
А рассвет еле брезжил... Машин не было. На Воскресенскую улицу
полилась основная масса, чтоб по ней идти к центру по Пресне, по Садо­
вым, а часть отструилась к Звенигородскому шоссе, по трамвайной линии,
мимо Армянского кладбища — эти шли на юг и Дорогомилово.
Шаркали тапочки, стучали палки, некоторых, повторяю, несли вдвоем
на руках, иных — на плечах, закорках; шли взявшись для верности за ру­
ки родственники, соседи, земляки. С Воскресенской, по которой вел наро­
ды Иван, ответвились ручейки на Динамо, Сущевку, к Новой Слободе — в
общем, на север Москвы.
А моя толпа запрудила всю Декабрьскую, бывшую Б. Ваганьковскую
улицу. И вот мы уже спускались по Пресне. Машины застыли у мигающих
светофоров. Гаишник побежал через площадь звонить по начальству.
Через площадь народы потекли по Пресне. Многие изумленно озира­
лись: они помнили Пресненскую площадь и улицу совсем иными, без гро­
мад новостроек, уютную, с маленьким винным магазинчиком на правой
стороне, хотя Мосторг слева остался еще тем же. И потом — дикая бетон­
ная масса каких-то баррикадников, конников в центре площади.
Мы двигались к Земляному городу, к Замоскворечью и Заяузью.
Много было во время шествия смешного. Старые бородатые купцы,
ахавшие при виде Пресненских монстров, не похожих на жилище человека,
спрашивали у соседей, кои померли гораздо позднее и застали уже новую,
исковерканную Москву, даже и такую полюбили ее, спрашивали, где та­
кие-то старые, исчезнувшие слободы, ориентируясь по церквам, которых
тоже уже не было, по крайности двух третей их не осталось уже как с пол­
века. Дивились новым каким-то Пролетарским, Советским, Дзержинским и
иным районам, бессмысленным названиям старых улиц: каких-то Куйбы­
шева, Кирова, Мира, Маркса, 25 Октября... «Черт знает, что такое! — по­
жимали степенства плечами.— И слов-то таких никогда не было!» Моло­
дые (по времени захоронения) покойники снисходительно усмехались: они
жили действительно черт знает где: в Бескудникове, в Медведкове, в Лиа­
нозове, в Зюзине, в Тушине, в Люблино. Купцы аж крякали, извозчики то­
же делали круглые глаза: Царица Небесная! Да то ж не Москва, то все
дачные местности, а то и леса дремучие с волками и ведмедями. Старый
генерал 1 9 1 2 года, в мундире и сапогах со шпорами (как же это его так во
гроб клали?), с голубой Андреевской лентой, одноглазый, с саблей в нож­
нах на боку, с детским ужасом смотрел на высотный дом, эту советскую
церковь, крестился (думая, наверно, что это по крайней мере костел или
англиканская церковь) и все недоумевал: машины очень-очень непонятные,
где зад, где перед, не сообразишь, и спрашивал, где же извозчики, чтобы
отвезти его в старый особняк, родовой, фамильный, в Старых Панах — то
была исчезнувшая местность над Яузой, у Воронцова Поля. Я рассказал,
что там осталось — вниз одни остатки Серебренников и Николо-Воробинский переулок, да много места на холме занял какой-то проклятущий Азот­
ный институт, и что церкви Николы в Воробине нету, как и Ильи Проро­
ка на горе, а уж особняка наверняка нет, но пусть хоть посмотрит, что-то
вспомнит. Хоть в сохранившуюся Яузу поглядит и прольет слезу воспоми­
наний. И правда: генерала аж закачало от моих слов...
Вот уже и от моей армии первые взводы начали отскакивать: ушли к
Пресненским улицам, в Предтеченские переулки.
— Эй, со мной! — понукал я земляков. — Не отставай, кто в Таганку
и Рогожье целится, к Покровской заставе, в Крутицы! Кучней держись,
братва!

Меня за руку держала та самая Ёлочка, Еленочка Вишневская.
— Где живешь-то, ангелочек?
— На улице Качалова, дом четыре.
— А, возле Берии. Ну, значит, по дороге. Я провожу тебя, гляну, как
встренут, мы ж по Садовому кольцу пойдем. А ты чего, бабушка? — к
той самой бабуле обратился я, что мне ручонку из могилы подавала.
— Да мне б, .внучок, в Неопалимовский... Да жив ли домок-то наш?
Перед моей смертью уж там много ломали, Долгий переулок особенно, а я
на углу Долгого.
— Не скажу, родная, не видел, сама поищи, а Неопалимов твой уже
скоро, после Смоленской-Сенной.
Уже так рассвело, что и серость почти сошла, а все ж пасмурный, ох,
тягостный денек начинался. Да еще чуть моросить начало. Н а ш и начали
ежиться, подмерзать. И то — все ж истлело на них, рванинка, да еще ко­
торые босые. Меня, стараясь не отставать и не путаться среди других ко­
лонн, держалось человек с полтыщи, хватались друг за дружку: вместе на­
дежней. Чудаки... И продолжались взволнованные шепоты-разговоры:
— Ах, вы в Дровяном? А в каком, в Малом? Слава Богу, а мне в Ни­
коло-Ямошй. Земляки будем.
— И вы в Яковлевский? Ну а я в Подсосенский, прямо соседи, как
хорошо!
— Эй, кто там в Подсосенский? Я — в Машков переулок. Дайте про­
браться, граждане...
— Воронцовские, Алексеевские, Гончарные, Котельнические, Вши­
вые — где вы тут! — кричал я, идя задом наперед, как ведущий на демон­
страции. — Рабочая улица — есть такие?
— Я с Мясной-Бульварной,— степенно откликнулся приказчик из
Кичкинской молочной, что на Большой Алексеевской, его похоронили (по
бедности, что ли?) в белой рубахе и кальсонах, а может, и расстрелянный,
но он шел в своих тапках с завязками вокруг лодыжек такой спокойный,
уверенный, да еще балагурил и тоже разъяснял, кому куда идти, да все
поглядывал, не видно ли трактира либо пивной. — Кто в Калитники, прошу
присоединяться.
И тут же за ним потрусило босоногое стадишко человек об двести.
А еще я все разговаривал с одним извозчиком: оказывается, он рань­
ше с лошадью все стоял на Первой Рогожской, дом восемнадцать, там его
знали и всегда водочка и чай горячий с кренделем.
— Эх, — говорю, — а теперь-то эта Рогожская, дяденька, Школьная
стала, а была еще раньше того Тележной, помнишь? Ну, это я из истории,
Москвой специально занимаюсь.
Он очень уважительно глядел на меня: извозчик уважает потомствен­
ного, да еще специалиста-москвича.
— Я, — говорю, — сам-то с Малой Андроньевской улицы, угол там со
Второй Рогожской; а теперь и эта — Библиотечная. Тьфу, а .не названия!
Он радостно засмеялся, соглашаясь. Эх, не смеялся бы он, коли б знал,
бедняга, что никаких ломовых нынче нет, и соседей-друзей со Школьной
нет тоже, и тем более нет того дома с двором и галереей на втором этаже.
Но — кто знает? Может, где-то сыщутся в уцелевших на Вековой домиш­
ках потомки знакомцев его, да и хоть наглядится на реставрируемую эту
милую улицу. Да на Рогожское кладбище сходит, в свою церковь — ста­
рообрядец он, извозчик-то.
— Что, — говорю, — не видать твоих лошадок? Вон, одни лимузины
проклятые прижались к тротуарам, нас пропущают.
Он растерянно кивал головой, но ©се еще храбрился.
— Ничаво. Без лошадушек ыильзя. Появятся итпто
А запрудили мы Садовую — Новинский бульвар — от края и до края.
Верно: первые машины стоят у обочины, у шоферюг глаза с тарелки, толь­
ко дым ядовитый вьется из-под лимузинов. Да, наверно, многие в обмороке
глубоком там, в машинах-то. Семафоры вовсю мигают разными цветами.
Мент, обняв ствол семафора, медленно сползает вниз. Картинка! Пере­
движников бы сюда! И запел я дальше:
И убийцы, и жертвы,
Забудьте свой гнев,—

Что ж делить нам теперь-то, Россия?
Сколько милых детей,
Сколько юношей, дев,
Не поживших, бескровных, красивых...
Да... милиция. Нет в мире такой милиции, чтоб остановить шествие
-воскресших и смертью смерть поправших. Не может быть — и точка. Да
ни один танк на нас не попрет.
— Так,— говорю,— ну вы, ребятушки, двигайтесь далее, держитесь
пока вон Ермилыча (это извозчик с Рогожья), а я быстренько девоньку од­
ну провожу на Малую Никитскую.
Прошли мы с Ёлочкой мимо страшного особняка Берии, .вот и ее се­
рый дом. Поднялись на четвертый этаж, позвонили.
Открыла дверь старушка, со сна еще, седые до зелени волосишки ее
еле прикрывали лысую головку.
— Ёлочка! — только и крикнула она. — Моя Ёлочка!
Но ничего, не упала со страху в обморок, ничего такого, что я ожидал,
а вцепилась в эти детские косточки в белом платьице и затряслась в сча­
стливых рыданиях:
— Паша! Паша! Скорей! Ёлочка наша! Господи! Ёлочка же!
Ну, думаю, и слава Богу, что так, да еще, ©ишь ты, старик-отец жив.
Хорошее, доброе начало. Дело пойдет...
Да-а-а... Вот это любовь!
И побежал догонять своих.
Так мы прошли и Смоленскую-Сенную, и к Крымскому валу прибли­
жались. Тут я еще кое-кого проводил — к Плющихе, к Саввинским пере­
улкам, бабушку ту самую в Неопалимовский отвел — а ведь жив дом-то ее!
Ну, а как примут — что ж делать? некогда мне... Но я надеялся, я наде­
ялся.
И прошли мы Калужскую площадь, и Серпуховку, и Коровий Вал.
Я старичка одного, очень слабого, пошел проводить на Зацепу. И его дом
был цел, и внук — пожилой военный — открыл дверь.
— Это я, Митроша...— пробормотал дед. Скорбно смотрели через оч­
ки глубокие огромные глазницы, в которых не высохли сомкнутые веки,
глядящие отсветом души, недавно .вернувшейся в тело, и слезы текли из
них.
— Узнай... не гони...
Полковник (он был в форме, собирался на службу в какой-нибудь Ген­
штаб) вдруг яростно затопал ботинками и заорал, весь красный:
— Вон отсюда, нищеброд проклятый! Я не знаю тебя! Много вас та­
ких шастает! Что ты пугаешь меня! Ишь как нарядился!
Я стал объяснять военному, что его дедушка пришел с кладбища до­
мой, что он хочет еще пожить, если его примут, он имеет право, он пропи­
сан здесь был, да и в конце-то концов он .ведь так любил внука, качал его,
бывало, на ножке и даже через сорок лет узнал внучка в уже пожилом
человеке... Но все было напрасно. Полковник пнул старика в костяную
грудь, а меня прямо в подбородок, так что мы посыпались по лестнице, а
сам хлопнул дверью изо всей силы, а еще в глубине квартиры послышал­
ся могучий лай полковничьего дога.
— Ну что ж, — говорю, — дедушка, иди обратно на Ваганъково, иди,
милый... Ничего тут не попишешь. Он — военный, он этого не понимает.
Могилку-то свою помнишь ли? Впрочем, что ж, погуляй по Москве, если
сил хватит, погляди златоглавую. Есть еще главы, есть...
Еще в Гончарных, на Таганке, двоих развел по домам, но Первого
Гончарного уж не было, генеральские дома убили кусочек Москвы, и я
грустно попрощался с молодым слесарем с завода «Серп и молот» (быв­
ший «Гужон»), расстрелянным в 1*932 году по пятьдесят восьмой статье и
безымянно и тайно прикопанным в ямах Ваганькова у Окружной дороги.
У него была дырка во лбу.
Надо же совпадение: и ©торой молодой мужик, Федор Иваныч Мигунов, тоже расетрельнйк оказался — прижог хлеба в пекарне, 5 8 статья,
вредительство. Искали мы с ним Спасо-Чигасовский переулок, а он теперь
Пятый Котельнический, но по приметам, слава Богу, нашел домишко, уз­
нал есе-тяки— узнал по уцелевшему фундаменту стоявшего рядом мона­

стыря во имя Спаса в Чигасах, узнал свой полудеревянный домок, и -во­
шли мы, и поднялись на второй этаж (а их и всего-то два) по подламываю­
щейся деревянной лестнице. Жена его, глубокая старуха, сама еле на но­
гах держащаяся, только горестно глядела на его босые ноги, рубаху до
пят, на дырку во лбу и бормотала:
— Федор Иваныч... Какой? Мигунов? Я сама Мигунова...
— А зовут вас как?
— Клавдия Александровна.
Мужик заплакал:
— Клаша, прими... узнай...
— Да как же это... С кладбища, говорите, пришел... Такого не быва­
ет... Не пущу...
И уж дверь стала припирать, муж ногу в щель сует, а передняя полна
ихних детей и внуков, и невесток, и зятьев. Всех помалу.
— Кто это? — спрашивали они меня, ибо я был больше похож на
живого.
— Милые! — возопил я .— Хорошие! Возьмите ж его, не брезгуйте!
Ведь он расстрелянный ни за что, и вы, Клавдия Александровна, его Кла­
ша, знаете это... Или не знаете? Вам не ответили тогда, в 32-м? А кому
тогда отвечали? Так и положите его на его постель, покормите, обласкай­
те, ведь он столько прошел -сюда из могилы... Как же можно так-то... гнатьто... А сегодня ночью было великое воскресение человеков на Ваганьков­
ском кладбище, и идут воскресшие души по родным углам, те, над кем вы
когда-то у гроба рыдали. Понятно, вам-то у гроба не привелось быть. Возь­
мите его, Клаша, не отталкивайте, Христом Богом молю вас...
Но один шибко умный зять сказал:
— Он не проживет, мы бы взяли, да не проживет, он же мертвый, раз­
ве вы не видите. И будет занимать у нас жилплощадь. А у нас и так тесно.
Да и дети мои его пугаться будут, это ж понимать надо.
— Что ж, — говорю, — Федор Иваныч, пойдем с нами дальше, здесь
шибко умные бесстыдники живут. Все забыто. Уйдем, Федор.
Но он лег на лестнице под дверью, как собака, и уходить не хотел.
Что мне делать? Я побежал за своими. А армия моя уже вливалась во
все Таганские дырки, еще уцелевшие: Большую Алексеевскую, Марксист­
скую, Таганскую, Большие и Малые Каменщики, Дровяные; многие спу­
скались вниз к Землянке, к Курскому вокзалу. А с самыми близкими, с
Ермилычем-иэвозчиком, я пошел в Рогожье и Сыромятники.
Ах, как плакали, стонали люди, не узнавая перековерканные сине-бе­
лыми плитами новых домов-страшилищ родные места. По каждому пере­
улку толпа шарила по стенам, как бы не веря, что нету уже их деревянно­
каменных двух- и трехэтажных домиков, а если сохранились — там какието конторы сидели, и те, конторские, в ужасе заперлись, а мертвецы загля­
дывали в окна и вздымали тощие руки © мольбе. И многие, поняв все и ус­
покоившись, возвращались к Таганке и рыдали. Да-да, полускелеты в тре­
пещущем тряпье шли, и плакали, и опять брались за руки...
Увидьте это, люди!
А я видел. И плакал с ними.
Да ведь не было и моего дома юности — красно-бурой избы, образую­
щей с желтым угловатым двухэтажником с каменной завалинкой родимый
двор, мою московскую деревню. Тут тоже все перегородила циклопическая
башня — жилище местной партийной элиты, остались только липки, ла­
пушки.
И в этот день не вышли газеты. Народ живой из домов не выходил.
Покойники заполонили Москву, все ее улицы, площади и переулки.
Я возвращался через Сыромятники. С Костомаровского моста видно
было копошащуюся серую массу на Воронцовом поле. Я шел сквозь них в
Хитровскую часть, и там тоже стучались в окна мои кладбищенские товари­
щи: в Подколокольном, в Подкопаях, в Ивановских и Старосадском пере­
улках. Они все надеялись, все надеялись...
Некоторые падали, не имея сил, и так лежали на асфальте.
А все же потихоньку, потихоньку, а возвращались люди на кладбище,
в родные ямы. Вливались в ворота не нашедшие крова и родных, разбре­
дались по своим участкам и прыгали в гробы, опять друг на друга. И земля
сама засыпала их...

Я снова сел у могилы девочки. Она была отверзта, камень с белой ра­
неной птицей и фотографией лежал .на боку. Кругом шуршала земля, хло­
пали сохранившие крепость гробовые крышки, только надгробия не вста­
вали на места. Представляю, каким увидят это кладбище днем, после все­
го, что совершилось.
Боже, что я натворил!
И тут присел Иван. Демон мой добрый, друг и помощник, никогда не
предающий. Изгнанный с Неба еще вернется. Впрочем, он и так любит лю­
дей.
— А я ,— сказал он ,— водил своих по разным Сущевкам, Селезне®кам, Домниковкам, и в Дорогомилово то ж, и в Замоскворечье, да и где уж
я только не был.
— Принимали хоть?
— Редко кого. У матерей даже к ожившим детям уже любовь заросла,
другие пошли, а уж о прочих родственниках чего и говорить. «Нам самим
площади не хватает, ютимся» — вот их ответ. И это — в лучшем случае.
Ну иной и посидит с мертвецом на кухне, поговорит, пожалеет, а все ж —
велит -возвращаться. « Я, — говорит,— тебя т а к лучше любить буду, в
гробу. Цветочков-то ношу же». Вот гады!
— Да-да, Ваня, у меня те же варианты были. Вот девочку — ту ни­
чего, приняли, да еще как! Любо было глядеть. А я по дороге пел дальше:
Ну, а кто-то не рад,
Даже взором погас...
Сколько вы вместо нас нарожали!
Но мы жили же здесь
Среди вас, среди вас,
Мы ж на этих кроватях лежали.
Не гоните же нас.
Постоим у дверей.
Знаем, трудно. Кормить нас не надо.
Только б снова коснуться
Любимых вещей,
Избегая укорного взгляда.
— Да-a, хорошая песенка. Повеситься можно. А милиция-то, Вова,
а транспорт-то — видал! — засмеялся Иван.— Никого! Жмутся, прячутся,
в обмороки падают. Народ, видел, в подъездах своих толпился, носу не ка­
зал наружу. Страхи! Вот к а к мы любим своих дорогих, покойных, над ко­
торыми столько рыдали, столько умоляли пустить их с дорогим, любимым
в могилу... А ведь это шли домой те, которые э т и м жизнь дали. Старая
Москва в гости захотела, да новой не надобны кости драгоценные, они впе­
ред несутся... И-эх-ма!
— И ведь, Вань, то еще посмотреть: ну много ли ему, высохшему,
надо, а? Ну помой ты его, положи хоть в уголок, все он дома, есть не про­
сит, может, и опять вернется на кладбище, но хоть снова увидит милые ли­
ца, пусть и исстарившиеся до почти неузнаваемости, но все ж — его кровь,
его братья-сестры ходят-живут, и детишки, и в-нучки-правнучки — все это
его продолжение. И книги любимые увидит. И мебель, какая осталась.
И, главное, что он, умерший, теперь снова с живыми, намерзся в могиле,
хорошо ему, жизнь продолжается...
— Н -да,— вздохнул Иван.— А перегрузил ты, Вова, Москву-то, не
вынесет она. Что будет, что будет... Пойду, двину в колокол, что ли, а то
вон еще многие шляются, никак не улягутся, сердешные.
И по Ваганькову понесся долгий-долгий гул большого колокола.

Викентий

МАТВЕЕВ

Век с т р а с т е й ,
крови
и славы
Ж €Н *Ц И Н Ы

КОРОЛЕВСКОГО
ДОМА ТЮДОРОВ

Этот очерк перенесет читателя в Англию, на четыре столетия назад. Главные
действующие лица — представители королевской династии Тюдоров, царствовавшей
в течение всего X V I века. Это столетие в летописи британской монархии примеча­
тельно в первую очередь женщинами, либо занимавшими трон, либо сменявшимися
при особе Генриха VIII в качестве его жен.
Никогда , ни в предыдущие, ни в последующие века, женщины не играли столь
важную роль в делах британской монархии.
Это время представляет тем более значительный интерес, что в нашей лите­
ратуре, в том числе дореволюционной , не говоря уже о советском периоде, собы­
тия в Вестминстере и Уайтхолле мало освещены.
В Англии вышли и продолжают выходить обстоятельные публикации о жен­
ских персонажах той эпохи, блиставших на авансцене тогдашнего общества, од­
нако сводной работы, объединяющей их рамками единого повествования, насколь­
ко известно автору, проведшему в Англии пять лет в качестве корреспондента
«Известий» и обработавшему объемный документальный и другой материал,
не имеется.
Речь идет не просто о седой занимательной старине. Британская монархия —
старейшая в мире. Она насчитывает два тысячелетия своей истории; первая анг­
лийская королева заняла трон в первом веке нашей эры. У здания парламента в
Лондоне можно видеть бронзовый мемориал женщины-воительницы на несущейся
в бой колеснице. Надпись на цоколе гласит: «Воудикке, королеве иценов, подняв­
шей свой народ против римских захватчиков, погибшей в 61 году». Она предпочла
сжечь тогдашний Лондон (Лондиниум) и умереть, нежели покориться завоевателям.
Четыре столетия, лежат между нынешней британской королевой Елиза­
ветой II и Елизаветой I , между Виндзорами и Тюдорами. Эпохи несопоставимые.
Однако между ними существует связь , преемственность. Я имею в виду прежде всего
монархию как государственность, внутреннюю политическую стабильность, граж­
данские права и свободы.
Как бы ни были деспотичны иные английские монархи , они вынужденно счи­
тались с выступившим на сцене еще в XIII веке представительным учреждением —
парламентом. Потому и британскую монархию именуют «представительной».
Англия пережила свои внутренние коллизии, потрясения, конфликты, но они
не идут в сравнение с тем, что довелось испытать многим другим европейским
народам.
К монархиям у нас до недавнего времени отношение по понятным причинам
было весьма сдержанное. Те отвечали нам аналогичным образом. Британская мо­
нархия не могла ни забыть, ни простить Советской власти расправы, учиненной
в ночь с 17-го на 18 июля 1918 года в Ипатьевском особняке Екатеринбурга. В числе
расстрелянных Романовых были родственники Виндзоров. Теперь, после длительного
периода отчуждения, нормальные , общепринятые связи, контакты британской мо­
нархии с Россией восстанавливаются.
Это еще одно обстоятельство, делающее тему, поднятую в публикуемом очерке,
в немалой степени актуальной.
Державные амбиции монархов и монархинь, их интимные увлечения, капризы,
прихоти, крушение державшейся веками гегемонии католической церкви под напо­
ром новых веяний и отчаянные попытки иерархов этой церкви остановить поступь
времени, вернуть былое; душевные коллизии верующих, борьба не на жизнь, а на
смерть царедворцев за «место под солнцем», идеалы и порок, жертвенность и ко­
рыстолюбие, гуманизм и мракобесие — все это сплеталось в тот драматичный век
в Англии в гордиев узел.

Эти страницы из ее летописи не выкинуть. Они говорят, какой путь прошла
эта страна, по праву считающаяся классическим правовым государством.

О женщина! Вешка вера твоя,
да будет тебе по желанию твоему.
Е в а н г е л и е от М а т ф е я .
И воззрел Господь Бог на землю,
и вот она растленна: ибо всякая
плоть извратила путь свой на
земле.
К н и г а Бытия

ЗАЛОЖНИЦА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА
О сырой ноябрьский день 1501 года к селению Доггерсфилд, лежащему
^
к юго-западу от Лондона, ползли извивающимися гусеницами две ко­
лонны— одна, выступившая из портового городка Плимута, другая, предво­
дительствуемая королем Генрихом VII, отправилась из его лондонской
резиденции в Вестминстере.
Ливни превратили дороги в топи. Всадники еще держали темп, но по­
возки то и дело застревали в грязи. Правда, лондонская колонна не была
так обременена сундуками, тюками, как плимутская, а двигалась налегке,
но и в путь она выступила, когда в Доггерсфилде уже отдыхали притомив­
шиеся участницы и участники каравана с юга Англии. Уже почти две недели
они отмеряли мили до места назначения — Лондона.
В Доггерсфилде находилась резиденция епископа Батского, отведенная
для приема гостей, направлявшихся из Плимута в Лондон. И каких! На
английскую землю пожаловала дочь испанской монаршьей четы — Иза­
беллы Кастильской и Фердинанда I Арагонского 16-летняя принцесса Ка­
талина, Екатерина Арагонская.
После заочной помолвки со старшим сыном Генриха VII Артуром Ека­
терине предстояло с ним обвенчаться — вот ради чего и двинулась в нелег­
кий вояж принцесса. Артуру к тому времени исполнилось 15 лет. Относи­
тельное малолетство этой пары никого не смущало. Браки в обеих странах
дозволялись с 12 лет для девочек и с 14-ти — для юношей. Самое же
главное заключалось в том, что над всеми другими соображениями в та­
кой брачной партии главенствовала калькуляция большой политики.
Артур и Екатерина еще не видели друг друга, но вели довольно ожив­
ленную переписку, прибегая к латинскому языку. Невеста не знала англий­
ского, жених — испанского, хотя мог объясняться на французском. Ген­
рих VII тщетно советовал Изабелле позаботиться, чтобы ее дочь овладела
хотя бы французским. Мать не была уверена, что подписанный брачный
контракт материализуется. Династические помолвки часто срывались. Не­
известно, какой еще чужеземный язык потребуется выучить дочери!
Действительно, не французским, а английским суждено было овладеть
испанке на ее новой родине. Екатерина вступала на английскую землю
гостьей, чтобы вскоре оказаться там на положении фактической пленницы,
после чего короноваться королевой, а кончить жизнь на Британских остро­
вах еще более тяжко, чем начала ее — изгнанницей.
Все это предстояло изведать испанской принцессе, а пока, несмотря
на рваные английские небеса, будущее должно было рисоваться ее не за­
туманенному годами взору безоблачным.
И в Вестминстере весть о прибытии в Плимут испанки была встречена
как долгожданное событие. Члены королевского Совета, исполнявшие тог­
да функции министров правительства, рекомендовали Генриху VII устроить
прием во дворце на Темзе — Ричмонд-паласе. Однако монарх и так заж­
дался своей будущей невестки и рвался увидеть ее. Екатерина должна
была прибыть в Англию значительно раньше, ее судно, отплывшее из
Испании, потеряло оснастку в шторме и было вынуждено встать на ре­
монт — благо еще не отдалилось от родных берегов. Высланные на соеди­

нение с принцессой английские суда искали ее в открытом море, пока не
стало известно, где она укрылась.
Почетный эскорт был обеспечен и, стоя утром 2 октября 1501 года на
палубе своего парусника, входившего в бухту Плимута, Екатерина любо­
валась свежей зеленью поднимавшихся на горизонте холмов юго-западной
Англии. Как эта земля отличалась от выжженных солнцем бурых склонов
родных гор!
О приближении испанской принцессы в городке знали и приготовили
торжественную встречу. Колокольный звон плыл над водами бухты. 2 3 0
рыцарей в новой бело-зеленой форме выстроились на берегу, теснимые
толпами горожан во главе с мэром Плимута.
«Принцессу не встретили бы более восторженно, явись она савдюй
спасительницей рода человеческого!» — заметил по этому поводу англий­
ский летописец.
После качки в море полагалось отдохнуть. Из Лондона к испанскому
кортежу присоединилась самая знатная после членов королевской семьи
особа — герцогиня Норфолкская со свитой. Везде по пути шествия, не­
смотря на непогоду, принцессу ожидал горячий прием. Ей пришлось на
ходу менять мнение об Англии. Ведь она представлялась ей гораздо бед­
нее Испании. Однако встречавшие ее дамы были увешаны драгоценно­
стями. Впечатляли и жарившиеся на площадях городков, где она проез­
жала, мясные туши и стоявшие рядом бочки с пивом: угощение, выстав­
ленное в ее честь.
А она-то полагала, что нет державы сильнее, могущественнее, чем
ее родина! Ей запомнился день, когда восьмилетней девочкой она с отцом
и матерью приветствовала в Барселоне вернувшегося из славного замор­
ского плавания Христофора Колумба с диковинными растениями, плодами
далекого американского материка, и, конечно, созвездием доставленных
оттуда драгоценных каменьев.
Начавшийся тогда обильный вывоз золота, серебра, драгоценностей
из Вест-Индии, Южной Америки содействовал могуществу королевства
на Иберийском полуострове — и аппетитам ее правителей повелевать
в масштабах всей Западной Европы. Само замужество Екатерины Ара­
гонской с английским принцем являлось прежде всего предприятием дер­
жавным, призванным скрепить союз, в котором, как рассчитывали в Мад­
риде, должна была главенствовать монархия испанских Габсбургов.
У Генриха VII на сей счет были свои планы. Породнение с Испанией
представлялось важным ходом в продолжавшихся распрях с Францией, где
этот король стремился вернуть хотя бы часть утерянных за предыдущее
столетие английских владений.
Не получая известий о прибытии на его землю испанской принцессы
в ожидавшийся срок, Генрих нервничал: не передумали ли в Мадриде?
Вокруг размеров приданого, которое будет выдано за невестой, развернулся
затяжной торг, а когда, казалось, вопрос был урегулирован, пришлось еще
немало попотеть, чтобы заставить Фердинанда поторопиться с отправкой
Екатерины в Англию.
Иллюзий по поводу нового родственника у Генриха VII не было: до
него доходили сведения о быстро менявшихся взглядах, суждениях Ферди­
нанда I, в чем тот видел даже достоинство, заявляя с гордостью, например,
что Людовика XII он водил за нос не менее дюжины раз.
Лучшей гарантии от подвоха, чем дочь такого монарха, придумать
было невозможно, и по этой причине Генриху VII не терпелось заключить
испанскую принцессу в свои объятия.
В нетерпении он снарядил нечто вроде экспедиции из членов своего
Совета, других вельмож и двинулся под проливным дождем на встречу
с кортежем принцессы.
Видимо, об этом решении не был предварительно извещен Аяла,
посол Испании при Вестминстерском дворе. Ему пришлось спешно соби­
раться в путь, едва до него дошла весть о движении королевской колонны.
В местечке Винфилд посол на взмыленной лошади предстал перед Генри­
хом и, не теряя времени, приступил к делу.
— Ваше Величество, — обратился он к королю, — мне стало ведомо
о Вашем намерении еще до пожалования Ее Светлости в Лондон увидеться
с ней. Прошу Вас, не поступайте так! Было бы лучше всего, если бы Вы

вернулись в Вестминстер, там и только там Вы и Ваш сын Артур смогут
с соблюдением всех приличий и традиций нашего двора принять принцессу.
Должен заметить, что ни с одной невестой — испанкой королевских кро­
вей — жених не общался до венчания. У меня имеются на сей счет четкие
инструкции королевы Изабеллы, она наказала дочери носить вуаль в при­
сутствии и самых близких членов Вашего семейства, пока не состоится
обряд венчания. Такова наша традиция, и ее нарушение крайне расстрои­
ло бы Ее Величество. Поэтому не прошу, а молю Вас не допускать отступ­
ления от того, что освящено у нас веками!
Посол замолк. Молчал и король. Нахмуренные брови говорили без
слов о том, что он чувствовал. Отвесив глубокий поклон, посол ускакал.
Тут же, на лугу, состоялось совещание Совета. Никто не подал голоса
в поддержку демарша посла. Принцесса находилась на английской земле
и должна была руководствоваться ее законами и обычаями.
— На коней — и в путь! — скомандовал король, и вскоре кортеж
достиг стен епископской резиденции в Доггерсфилде.
Эльвира — дуэнья Екатерины повторила Генриху примерно то же,
что он услышал от Аялы. На этот раз король не церемонился:
— Передайте, сеньора, Вашим лордам, что я и мой сын, который
вскоре сюда прибудет, намерены оказать принцессе прием, подобающий ее
высокому положению, а также — предстоящему историческому бракосоче­
танию, кое свяжет наши дворы и страны нерасторжимыми узами. Вы
говорите, что принцесса устала и отдыхает. Хорошо, мы не настаиваем,
чтобы она встала, а воздадим ей знаки нашего глубочайшего уважения,
даже если застанем ее в постели!
Итак, спорить было бесполезно — и рискованно. Готовые было со­
рваться у дуэньи возражения застыли на устах. Она проводила короля
в покои своей госпожи. Девушка была на ногах и не пыталась скрыться от
Генриха за вуалью.
Как она выглядела? В Кунстхисторише-музее в Вене сохранился ее
портрет, писанный в 150 5 году. Поражают круглое личико, белая кожа,
гладко расчесанные на прямой пробор волосы. Живописец хорошо передал
в этом портрете основное: глубокую религиозность Екатерины, ибо именно
этим веет от ее потупленного взора, строгого выражения лица, благостно
сомкнутых губ.
Первым делом она положила в свои вещи перед отплытием из Испании
распятие и молитвенник и на английской земле с ними не расставалась.
Одни отзываются о ней как полноватой и низкорослой, другие —
о статной и выше среднего роста. Важно, что на короля она произвела
самое благоприятное впечатление: Фердинанд не обманул, отзываясь о до­
чери похвально!
Встреча удалась. Стражники во дворце дремали, когда к утру гости по­
кидали покои Екатерины.
Венчание в Соборе Св. Павла было назначено на 14 ноября. Честь
сопровождать невесту при въезде в столицу была предоставлена десятилет­
нему брату Артура Генриху.
Испанская принцесса по улицам Лондона следовала в кресле, укреп­
ленном на ослике, с папским легатом на лошади по одну сторону и млад­
шим Генрихом, также на лошади,— по другую. Само Провидение как бы
указывало девушке, что ее ожидает: быть зажатой десницей монарха
и дланью римского папы.
Каждый неумолимо тянул к себе, не заботясь, что станется в резуль­
тате с ней самой. А она не желала отталкивать от себя ни того, ни другого,
хотя они влекли ее в противоположные стороны, разрывали пополам душу.
А пока испанка смотрела широко раскрытыми глазами на панораму
средневекового Лондона. Она въезжала в столицу с запада, двигаясь по
дороге, ведущей вниз по Темзе. Сперва ей открылся Вестминстер, комплекс
королевских резиденций на том месте, где ныне заседает парламент. От
того, что существовало тогда в этой округе, сейчас сохранились Вестминстерхолл, примыкающий к зданию парламента, и напротив этого здания —
Вестминстерское аббатство. Вестминстер и Сити в то время не соединя­
лись городскими кварталами, а отделялись пустошами, полями, рощами,
а главное — крепостными стенами, огораживающими Сити с его деловыми
конторами, мастеровыми гильдиями, ремесленными цехами..,.
5. «Октябрь» № 8.

Судьба вносит коррективы в планы, расчеты не только простых смерт­
ных, но и «помазанников Божьей милостью» — монархинь и монархов.
Артуру не по силам оказались турниры, банкеты, приемы, последовавшие
за свадьбой. Юноша таял на глазах. Родители решили отослать его на
сельский воздух в замок Ладлоу в Уэльс, оставив Екатерину в Лондоне.
Аяла осведомил об этом свою госпожу в Мадриде, и от нее поступило рез­
кое возражение против разлучения супругов.
Они — вместе в Уэльсе, но зима 1501 — 150 2 годов в стенах средне­
векового замка была последней для Артура. Он проводил все больше вре­
мени в постели, кашлял, томился в лихорадке, угасал. Екатерина доводила
себя до изнурения молитвами. Господь не откликался. 2 апреля 1 5 0 2 года
Артура не стало.
А испытания Екатерины только начинались. Дочь испанских Габс^
бургов во цвете лет и в зените могущества этой династии являлась особой
слишком драгоценной для Тюдоров, чтобы с ней расставаться. Англия
тогда значительно уступала по силе экономически развитой, хорошо воени­
зированной Испании, с трудом тягалась с Францией, а что касалось обшир­
ных владений Максимилиана — правителя унаследованной от Карла Вели­
кого Священной Римской империи, то Британские острова на их фоне вы­
глядели величиной малозначительной.
Комбинации династических браков позволяли добиваться того, что не­
возможно было достигнуть и силой оружия. В 1 5 0 0 году у супруги сына
Максимилиана — Хуаниты появился первенец Карл. Ему предстояло
стать наследником владений как Максимилиана, так и Фердинанда. Весть
о рождении Карла взволновала Генриха VII. Почему бы не попытаться
с помощью родственника в Мадриде устроить брак своей малолетней до­
чери Марии Тюдор с Карлом? Такие контракты заключались часто, даже
когда будущие супруги еще барахтались в пеленках. А закрепить за
Англией ключевую позицию при дворе будущего императора Священной
Римской империи означало бы распространить влияние Лондона чуть ли
не до рубежей Московии!
Но для этого следовало во что бы то ни стало сохранить родственные
связи с испанскими Габсбургами. В Мадриде также были весьма заинтере­
сованы в том, чтобы англо-испанский союз перед лицом Франции не раз­
рушался.
Не стало Артура, но здравствовал, подрастал младший Генрих. Разни­
ца в годах между ним и Екатериной была невелика. К тому же не следо­
вало исключать, что немощный Артур вообще не вступал в брачные права
с Екатериной. Ватикан такие повторные браки в некоторых случаях санк­
ционировал.
Между Лондоном и Мадридом начались переговоры о помолвке млад­
шего Генриха и юной вдовы-испанки. Фердинанд припугнул английского
короля, что потребует обратно приданое Екатерины, если она не станет
женой принца Генриха. Речь шла о сумме в сто тысяч крон, вокруг чего
опять разгорелся торг. Генрих VII утверждал, что недополучил значитель­
ную сумму. К лету 1 5 0 3 года материальная сторона нового контракта
была отлажена. Екатерине было положено Генрихом месячное содержание
в размере ста фунтов стерлингов.
Отношение к ней в Вестминстерском дворе ухудшалось по мере убы­
вания шансов на помолвку Марии с Карлом. Дочь Генриха была на пять
лет старше сына Максимилиана, но не это служило основным препятст­
вием. Династические браки устраивались и при более значительной воз­
растной разнице. Карла добивались на континенте немало других блестя­
щих претенденток, а Фердинанд, как полагал Генрих VII, не прилагал
усилий для желанного воздействия на императора.
Генрих прекратил выплату Екатерине обещанного содержания. Нечем
стало расплачиваться со слугами и служанками. Пришлось освобождаться
от части приданого для выручки денег, сократить свиту, перейти на про­
стую пищу.
Юный Генрих, к которому испанка стала весьма неравнодушна, поз­
волял себе нелестные высказывания по ее адресу. Он выполнял указания
отца, а тот бесцеремонно использовал дочь Фердинанда и Изабеллы в каче­
стве заложницы в своих политических играх и притязаниях. Брачный конт­
ракт не реализовался.

Бытовые невзгоды не так трогали Екатерину, как чувства обиды, уни­
жения за свою страну, свое семейство. То, с чем она прибыла в Англию,
выходило за рамки обычного супружества, представляя собой миссию
и политическую. Наносимые ей мелкие и крупные уколы, удары восприни­
мались как оскорблявшие в первую очередь национальные честь, достоин­
ство. Личное находилось на втором плане.
Хотя жаловаться родителям не было в ее характере, она с ужесточе­
нием условий существования была вынуждена поделиться своими пережи­
ваниями. Демарши из Мадрида побудили Генриха согласиться на то, что­
бы она исполняла обязанности испанской посланницы при его дворе. Ека­
терина с энергией принялась за дело, завела собственный шифр для посы­
лавшихся донесений, старалась не упускать ничего существенного, проис­
ходившего во дворе и за его пределами.
Она дала знать в Мадрид о важности того, чтобы ее страну в Лондоне
представлял человек расторопный, авторитетный. Реакция была неожидан­
ная: в Англию прибыл некто Гомеш Фуансалида, прозванный англичанами
«клоуном»!
В счет уплаты долга по приданому он привез с собой 6 5 тысяч крон и
настаивал на скорейшем бракосочетании Екатерины с принцем. Все зави­
село от монарха, а Генрих VII, несмотря на покрытие долга Фердинандом,
спешить с женитьбой сына по-прежнему не собирался.
Дело, однако, заключалось в том, что с кончиной супруги короля Ели­
заветы Йоркской в начале 1 5 0 3 года он начал заглядываться сам на Ека­
терину и был бы не прочь вступить в переговоры на сей счет с ее родите­
лями.
Прослышав об этом, Изабелла отреагировала жесткой отповедью —
иначе ее дочь могла бы вполне оказаться скованной узами с человеком,
старше ее почти на тридцать лет! Думается, мстительное чувство играло
не последнюю роль в том, что король бесконечно тянул с бракосочетанием
сына.
В марте 1 5 0 9 года в письме Екатерины отцу до Мадрида донесся крик
отчаяния: терпеть издевательства невозможно! Ваша дочь дошла до грани
обнищания!
Спасительный выход между тем уже сиял в конце мрачного туннеля.
В апреле того же года Генрих VII скончался. Для Екатерины Арагонской
открывался новый этап ее существования в Англии.

ЖЕЛАННЫЙ БРАК И ГОСПОДНЕЕ ПРОКЛЯТИЕ
Наследнику — Генриху VIII — в момент смерти отца до совершен­
нолетия оставалось два месяца. На этот период обязанности регентши
исполняла бабка нового короля Маргарита Бофорт. Юный монарх был сво­
боден от «комплексов» родителя да и его некоторых предшественников.
Во второй половине XV века в связи с бушевавшей в течение трех десяти­
летий в стране войной Алой и Белой роз корона кочевала от одного претен­
дента к другому. Отец Генриха VIII овладел троном как бы на правах
военного трофея в 1 4 8 5 году, разгромив силами ланкастерцев — Алой
розы, — высадившихся в том году в Англии из Франции, где они и он сам
нашли убежище после поражений в сражениях с йоркистами, войска зани­
мавшего английский престол Ричарда III. Глава клана Ланкастеров Ген­
рих VII упрочил свою легитимность женитьбой на Елизавете Йоркской,
гем более что убитый в решающем сражении в 1 4 8 5 году Ричард III так­
же не был стопроцентным законным правителем. Тремя годами ранее он
узурпировал трон наследника умершего короля Эдуарда IV подростка
Эдуарда V, сгноив того и его младшего брата в Тауэре.
Жесткими мерами против феодалов, содержавших наемные армии,
а также учреждением т. н. Звездной палаты — Высшего суда под своим
верховенством Генрих VII содействовал концентрации власти в своих ру­
ках. На такой основе, пользовавшейся поддержкой большинства своих под­
данных, этот Генрих установил в стране мир и порядок. Честолюбцы
в среде знати были вынуждены откупаться от его немилости денежными
подношениями, а поскольку он радел о строгой экономии, то за время его

правления казна заметно прибавила в весе и Англия даже стала кредито­
ром некоторых стран континента.
Финансовое благополучие являлось добрым предзнаменованием на
будущее. Двор, поскучневший, поблекший в последние годы Генриха VII
из-за овладевшей им после смерти супруги праведности, заблистал, оживил­
ся, а его властитель — еще безбородый, стройный, атлетически сложен­
ный, спортсмен, почитатель Новых знаний в духе Ренессанса, как нельзя
лучше гармонировал с окружавшим его блеском.
Пережитые Екатериной Арагонской испытания, тяготы не отразились
на ее молодой натуре, а ум, выдержку только закалили. Испанка в преоб­
разившемся дворе Вестминстера быстро обрела достойное место, и не столь
ее внешность, сколь ум, интеллект, душевность привлекали короля. Как
стало известно значительно позднее, еще до бракосочетания Екатерина
открыла Генриху VIII, что из-за немощи Артур фактически ее своей женой
не сделал, и она сохранила девственность.
Это являлось для Генриха важным обстоятельством даже при том, что
Ватикан и без учета данного факта выдал диспенсацию — специальное
разрешение на вторичный брак Екатерины, несмотря на заповедь Библии:
«Если кто возьмет жену брата своего, это гнусно; он открыл наготу брата
своего, бездетны будут они...»
Венчание состоялось в часовне Гринвич-паласа 11 июня при мини­
мальном числе приглашенных. Не было устроено, как полагалось бы,
никаких празднеств, хотя подданные Его Величества радовались браку.
Испанка завоевала симпатии многих людей прежде всего как жертва про­
извола Генриха VII. Даже на смертном одре, призвав сына, он сперва за­
говорил о политике, наказав хранить союз с Испанией, и только затем
подтвердил согласие на брак с Екатериной. Члены Совета, узнав о таком
согласии, были удивлены, они считали помолвку окончательно сорванной.
«Игра выиграна, я венчаюсь с Генрихом V III»,— сообщала в Мадрид
об итоге своих усилий Екатерина. Двери клетки, в которую она была, по
сути, заключена, клетки невидимой, но от этого не менее тяжкой из-за
постоянной слежки, третирования ее царедворцами, распахнулись, и, каза­
лось, ничто уже не могло их снова захлопнуть.
Бракосочетание было обставлено скромно потому, что основные тор­
жества предусматривались во время коронации, назначенной на 24 июня.
Две оставшиеся недели молодожены провели большей частью уединенно
в Гринвич-паласе, гуляли по окрестностям, любовались судами, плывшими
вверх и вниз по Темзе, — свидетельство растущего веса Лондона как тор­
гового центра.
Наконец-то служанки и слуги испанки сполна получили причитавшееся
им. Некоторым пришлось выплатить деньги за восемь лет.
Вечером 23 июня королевская чета отплыла в декорированной барже
из Вестминстера к Тауэру. Там по традиции предстояло провести ночь
накануне коронации. Утром на лошадях они проследовали в Вестминстер­
ское аббатство. Екатерина облачилась в наряд из белоснежного сатина с
золотым шитьем: одеяние невесты, не тронутой еще мужчиной.
И так же, как было восемь лет назад, грянули балы, приемы, маска­
рады, турнирные состязания. Только на сей раз второй супруг был неуто­
мим, поражая энергией, крепостью, ловкостью. Говорили, что такого при­
гожего монарха еще не было в Англии. Указывали и на то, что он достой­
нейший сын своего века. Отец на его образование особого внимания не
обращал, зная, что этим успешно занимается Маргарита Бофорт, предпо­
читавшая тратить свое большое состояние на поощрение искусств, наук,
муз, а не на пустые забавы. Славные ученостью колледжи Оксфорда, Кемб­
риджа были обязаны во многом этой женщине — матери Генриха VII.
Она скрашивала невзгоды Екатерины, в ком нашла единомышленницу,
как и она, одобрявшую свежие идеи эпохи Возрождения, сметавшие седую
паутину средневекового догматизма и предрассудков. Ведь у испанки
в детстве тоже были учителя, воспитанные в новом духе и культивировав­
шие этот дух, известный тогда как Новое знание.
После смерти Маргариты, последовавшей вскоре за коронацией Ген­
риха VIII, Екатерина не по протоколу и этикету, а благодаря тяготению
к тому, чему отдавала силы и средства ее выдающаяся английская род­

ственница, заняла в королевском дворе примерно такое же, как и она, по­
ложение патронессы Нового знания.
Сказанное может вызвать некоторые недоуменные вопросы. Разве
в описываемое время не горели костры инквизиции и в их пламени не
гибли сотни, тысячи людей, предпочитавших смерть отречению от того, что
считали истиной?
И разве не аутодафе Мадрида, Севильи, других испанских центров
задавали тон на континенте жестоким публичным расправам с «ерети­
ками»?
Все это, действительно, имело место одновременно с возрождением
интереса к античности, к греческому языку, к теологии с ее акцентом на
человека как творца, субъекта, а не смиренного объекта воли Господней.
Набиравшее инерцию новое, очистительное до поры до времени уживалось
со старым, затхлым, пока ветры Реформации не встряхнули религиозную
ортодоксию, царившую в оплотах католицизма.
Тем не менее женская честь первой супруги Генриха VIII не позволила
отбросить то, что она берегла, лелеяла в себе в качестве Веры — Веры
католической, а стало быть, противостоявшей тому, что от нее хотел бы
видеть король, переходивший не очень решительно в лагерь Реформации.
Два раза в неделю эта женщина постилась, вставала в середине ночи
для сотворения молитв, носила под нарядами грубую волосяную сорочку
и одновременно, как увидим дальше, сколотила вокруг себя после кончины
Маргариты Бофорт круг дворцовых дам, выступавших уже в то время
с позиций отстаивания активных гражданских прав и обязанностей жен­
щин.
Екатерина настолько утомляла себя мессами после смерти Артура,
что папа Юлий II в 15 0 5 году воззвал к принцу Генриху умерить такое
ее рвение, иначе, предупредил он, она грозит довести себя до материнского
бесплодия.
Екатерина стала ждать ребенка вскоре после свадьбы с Генрихом VIII.
31 января 1 5 1 0 года разродилась мертвым ребенком. Ровно через
год новые роды. На свет появился мальчик. Ликовали близкие и далекие.
Младенец скончался двух месяцев от роду. На поминальные свечи пошел
431 фунт воска. Мать убивалась, молила Господа об отпущении ей грехов,
в коих не могла бы покаяться, так как не чувствовала себя серьезной греш­
ницей, но полагала, что только какими-то ее провинностями перед Богом
можно было объяснить злосчастье.
Каяться и убиваться следовало Генриху VIII. Он нарушал христиан­
ские заповеди супружеской верности. На него заглядывались многие жен­
щины. При дворе Генриха VII Екатерина имела возможность наблюдать, как
ее жениха сводили со смазливыми служанками. В таких забавах она не ви­
дела ничего предосудительного. Случайные связи у мужчин были делом
обычным. Серьезнее для нее оказался адюльтер супруга с женой графа
Букингема — леди Фитцуотер. Произошло это во время третьих родов,
и, возможно, молва о связи, дошедшая до слуха Екатерины, повлияла на
роженицу.
Разразилась первая серьезная ссора. Генрих еще не видел жену такой
разгневанной и не пытался защищаться, заверив, что ничего подобного не
повторится (трудно было понять, имел ли в виду супруг вообще свои амур­
ные дела или же зарекался от того, чтобы заводить шашни со знатными
дамами).
Правда, король не удержался от мелкой мести: удалил от жены прелата-исповедника из Испании, прислав на его место англичанина. Екатери­
на снова взбунтовалась и добилась присылки из дома нового прелата.
Эти трения пока не мешали Екатерине оправдывать надежды Ферди­
нанда на ее роль советчицы монарха, прежде всего во внешней политике.
В 1 51 3 году Генрих VIII присоединился к Испании в военных операциях
против Франции, отправившись во главе собранных сил на континент. Ре­
гентшей была назначена Екатерина. Ей предстояли не просто протокольные
функции. Втянувшись в войну на континенте, Генрих ослаблял Англию
перед воинственной Шотландией.
Регентше пришлось уделить главное внимание развертыванию англий­
ских войск на севере страны, двинувшихся затем в глубь Шотландии.
Королева была готова сама скакать на лошади к театру военных действий.

Разгром шотландцев в битве у Флоддена сделал такую экспедицию не­
нужной. Екатерина разделила победные лавры с командующими на поле
боя.
Вернувшись из Франции, Генрих VIII возложил к ее стопам ключи от
двух захваченных там городов. Ее же заветным желанием было встретить
мужа с младенцем на руках. Увы, злой рок гнался за ней по пятам. Бес­
плодной она не была, но почему, почему, едва появившись на свет, мла­
денцы гибли? Ко всему добавилось решение Фердинанда свернуть действия
против Франции. Это было равносильно разрыву союза с Англией.
— Предательство! — гремел Генрих в кругу приближенных.— Я знал,
что на этого человека нельзя до конца полагаться, но не мыслил его столь
вероломным. Бросать родственника-союзника, когда над французами одер­
жаны славные победы и наш исконный враг вот-вот встал бы на колени!
Что же, впредь буду умнее.
Генрих VIII подумывал даже о расторжении брака с Екатериной. До
этого дело тогда все же не дошло. Для него она еще обладала немалой до­
лей привлекательности и авторитета как женщина и советчица в делах.
Супругам представлялось, что новое дыхание вдохнуло в их отноше­
ния — и в будущее трона — рождение у Екатерины 18 февраля 1 5 1 6 года
здоровой девочки, нареченной Марией.
— Ну что же, — обнадеженно заметил Генрих послу Венеции, — мы
еще молоды, и если теперь у нас есть девочка, Бог даст — появится и маль­
чик...
Мальчик у него в июне 1 5 1 9 года родился, но от красотки Елизаветы
Блаунт. Наследником такой ребенок считаться не мог. Столь велико,
однако, было желание самодержца видеть после себя единокровного преем­
ника, что король, как увидим дальше, чуть было не пошел на беспреце­
дентный шаг объявления внебрачного сына наследником, когда мальчику
исполнилось шесть лет.
Отход короля от супруги был заметен и невооруженным глазом. Этому
немало способствовал и Томас Булей. Должность раздатчика милостыни от
имени короля, с чего начал свой взлет этот царедворец, ни в коей мере
не могла его удовлетворять, да и вообще трудно было бы найти на такую
должность менее подходящего человека. Милосердия к ближнему у него
никогда не было и в помине. Все помыслы сосредоточивались на собствен­
ном продвижении — любыми средствами, путями.
Шанс представился
в связи с резким охлаждением между Генрихом и Фердинандом. Одним
ударом можно было убить двух зайцев: подорвать позиции Екатерины
Арагонской подогреванием враждебности Вестминстерского двора к Испа­
нии и содействовать желанному в то время сердцу этого интригана курсу
Англии на сближение с Францией.
Таким ударом мыслился устроенный стараниями Булей брак 17-летней
сестры Генриха VIII — «нимфы с небес» Марии с 52-летним французским
королем Людовиком XII, чьим сильнейшим желанием также было появле­
ние наследника. Брак доконал хворого Людовика. Мария, недолго думая,
выскочила замуж за Чарлза Брэндона, герцога Саффолка, дружка Ген­
риха VIII. От этого супружества пошла линия семейства Греев: старшая
дочь Марии и Чарлза Франциска вышла замуж за Генри Грея и родила
девочку Джейн Грей, о трагичной судьбе которой на английском троне
будет рассказано дальше.
Так или иначе Булей удалось успешно вмешаться в дипломатию и спо­
собствовать заключению Англией почетного мира с Францией. Заслуги
были оценены. В течение короткого времени произошел взлет этого вель­
можи: сперва пожалование ему Римом по рекомендации короля сана кар­
динала, затем — возведение в звание епископа Йоркского и, наконец,
высший пост при монархе — лорд-канцлер.
С 1515-го по 1 5 2 9 год Булей непререкаемо господствовал в Вестмин­
стере, с ним нередко советовались, прежде чем обращаться к королю, епи­
скопы завязывали ему шнурки на обуви, герцоги держали таз, когда он
умывался. В Хэмптон-корте он соорудил себе дворец, затмевавший коро­
левские резиденции.
В лице этого вельможи Екатерина столкнулась с недоброжелателем,
владевшим в совершенстве тем, что она не желала пускать в хо д ,— ковар­
ством, изворотливостью, жестокостью. Нарушение ее родителем союзниче­

ских обязательств перед Англией в 151 4 году явилось для нее, как и для
супруга, изменой общему делу. Испанский посол доносил в Мадрид: «Ко­
ролева стала забывать обо всем испанском из-за любви к Генриху VIII и
всему английскому...»
С действительностью подобный «анализ» имел мало общего. В англо­
манку эта женщина не обратилась, не могла обратиться. В основе ее чувств
к мужу лежала глубокая религиозность. И тот же стержень поддерживал
в ней верность ее национальным корням. С такой опорой она была в сос­
тоянии выдержать любые испытания, а они неотвратимо надвигались.
Игроки за династической шахматной доской делали разные ходы —
ожидавшиеся и неожиданные. Судьба вносила свои коррективы. Смерть
Людовика XII и занятие трона во Франции Франциском I завязало новый
узел напряженности на континенте. Франциск ринулся в походы против
Италии и одержал там ряд побед.
Усиление Франции заставило монархов в Лондоне и Мадриде поду­
мать о восстановлении сотрудничества. Екатерина считала своим долгом
содействовать этому, но в 151 6 году Фердинанд умер. Спустя три года не
стало Максимилиана. На императорский трон взошел Карл V, объединив­
ший под своим скипетром обширные владения: Испанию, Австрию, немец­
кие княжества, Нидерланды. Франция оказалась зажатой с трех сторон
империей Габсбургов и в течение трех десятилетий между ней и Священ­
ной Римской империей велись войны за господство в Италии. Ожесточив­
шись друг против друга, Франциск и Карл перетягивали королевство Ген­
риха VIII каждый на свою сторону. Многое в Карле V Екатерине было не
по душе, но он представлял землю ее родителей и это являлось для нее
главным. А Карл V подобно Фердинанду руководствовался в отношении
своей родственницы в Лондоне лишь одним: она должна была радеть за
интересы Габсбургов!
И она радела, с каким бы риском это ни было связано. Ее голос в
Вестминстерском дворе звучал и в тиши кабинета короля, и перед членами
Совета. В конце 1 5 1 8 года она решительно высказалась против заключе­
ния контракта о помолвке своей крошки Марии с малолетним дофином
Франции. Мнение ее проигнорировали. Обручение детей состоялось в
Гринвич-паласе. Томас Булей и другие не учли, сколько всего произойдет
на европейской шахматной доске, пока дети подрастут. Контракт не реа­
лизовался.
Королева могла быть обвиненной в том, что является адвокатом Кар­
ла V, когда решила выступить перед членами Совета с заявлением о пагуб­
ности сближения с Францией, в то время как император Габсбургов был
занят действиями против турок. Король и его сановники в молчании вы­
слушали слова Екатерины о вреде для христианского дела в Европе, за ко­
торое стоял Карл V, каких-либо шагов против него.
Риск был велик. Булей только и ждал, когда взорвется монарх, чтобы
обвинить Екатерину во всех смертных грехах. Но Генрих взирал на жену
спокойно. Она рассчитала тоньше кардинала: не в интересах Англии было
бы полное отчуждение от Карла V, лучшим курсом представлялась балан­
сировка между двумя тогдашними антагонистами на континенте.
В 1 5 2 0 году Генрих отправился с супругой на пышные празднества во
Франции, устроенные Франциском I для привлечения английского монарха
на свою сторону. Многие сочли это знаком оформлявшегося нового альян­
са. И ошиблись.
В мае 1 5 2 2 года у Генриха с Карлом состоялись доверительные пере­
говоры на английской земле — установленный контакт был более продук­
тивным, чем турниры, застолья во Франции. Англия бездействовала, в то
время как силы Карла V разгромили французские армии в битве при Па­
вии (1 5 2 5 год), захватив в плен Франциска I. А затем войска императора
совершили опустошительный налет на Рим, сделав фактически пленником
папу Климентия VII.
В другое время подобное усиление на континенте одной стороны за
счет другой заставило бы Генриха VIII отложить все дела и заняться вос­
становлением нарушенного равновесия. Но как раз тогда внимание монар­
ха было сконцентрировано на совсем другом. Все остальное временно ото­
шло на задний план.

СОПЕРНИЦА РАЗЛУЧНИЦА
В период между 1510-м и 1 5 1 8 годами Екатерина Арагонская пере­
несла шесть родов, и лишь одна девочка — Мария — выжила. Итак, бес­
плодной королеву назвать было нельзя. Почему же младенцы гибли? У тог­
дашней медицины ответа не имелось. Скорее всего неудачные беременно­
сти объяснялись наследственным дефектом. Другая английская короле­
ва — Анна Стюарт, чье правление приходилось на конец XVII — начало
XVIII столетия, рожала 17 раз, и за исключением прожившего до 11 лет
мальчика все роды были неудачными. Так она расплачивалась за грехи
отца, Якова II, болевшего сифилисом.
А в Вестминстерском дворе порхали яркие птички, жаждавшие попа­
сться в руки королю. За леди Фитцуотер последовала Елизавета Блаунт,
потом — Мария Болейн из семейства, представлявшего род Говардов —
Норфолков, господствовавших еще в X веке, во времена Вильгельма За­
воевателя. В графстве Кент, недалеко от Лондона, до наших дней сохра­
нился замок Хевер — фамильное поместье Болейнов. Там протекли дет­
ские годы Марии, ее младшей сестры Анны и брата Георга. Свободных
денег в семействе не было, и близость старшей дочери к королю в этом от­
ношении ничего не изменила, как бы часто Марии ни доводилось выслуши­
вать упреки на сей счет родителей. Практичной возлюбленной из Марии не
получалось. Иной по натуре была Анна.
К 1 5 2 5 году Генрих перестал разделять брачное ложе с женой. Сам
монарх был полон сил, знал, что способен на многое. Именно в то время он
решил возвести своего внебрачного сына от Елизаветы Блаунт в титул гер­
цога Ричмондского, распорядившись о сооружении для него Сент-Джеймсского дворца. Следующим логическим шагом должно было стать провоз­
глашение мальчика наследником.
Подобно наседке, узрившей ястреба над цыпленком, Екатерина пошла
в атаку.
— Как Вы смеете возвышать этого своего отпрыска и ставить его вро­
вень с Вашей законной дочерью! — наступала она на мужа. — Какую участь
готовите нашей Марии, если не остановитесь? О себе я уже не говорю, мои
чувства, я вижу, становятся Вам безразличны, и не о своем благе я пекусь,
а о будущем дочери. Разве я виновата в том, что у нас до сих пор нет про­
должателя рода? Но имеется дочь, достойная этой миссии, а Вы своими
милостями по отношению к несмышленому еще подростку и его ставите в
ложное положение, навлекаете на себя последствия, не поддающиеся уче­
ту. Поэтому одумайтесь, пока еще не поздно!
Вмешательство подействовало, муж заверил, что дальше пожалования
мальчику знатного титула не пойдет, и обещание сдержал.
Сейчас, зная историю, учитывая то, что произошло в последующие
годы, следует сказать, что для Екатерины было бы лучше, если наследни­
ком стал бы этот сын короля. Тогда многое в Англии пошло бы иным пу­
тем, и, возможно. Екатерине не довелось бы оказаться в последние годы
жизни изгнанной из-под крова супруга.
Не решившись на объявление герцога Ричмондского продолжателем
династии Тюдоров, Генрих VIII пошел на шаг более рискованный, ради­
кальный, чреватый угрозой гражданского конфликта в стране,— он отверг
то, что довлело над Англией в течение девяти предыдущих столетий: про­
текторат, гегемонию над ее церковью властителей Ватикана.
XVI век ознаменовался коренными переменами в социально-политичеком облике Англии и большинства -европейских стран, означавших, по су­
ществу, революционные сдвиги в царивших порядках. Одной из наиболее
мощных их опор являлось верховенство римско-католической церкви в про­
тивовес греко-православной. Раздел церквей из-за соперничества римских
пап и константинопольских патриархов произошел в 3 9 5 году, окончатель­
ный раскол, схизма,— в 1204-м , после захвата Константинополя кресто­
носцами. К тому времени первосвященники католической церкви в лице
пап присвоили себе права духовных и светских суверенов, беззастенчиво
обогащаясь за счет паствы.
Начиная с XI -века стали нарастать антиклерикальные движения, ере­
си, их участники выступали против стремления католической церкви к
мирским благам, привилегиям. Протест беспощадно подавлялся, и чем

дальше, тем больше папство держалось на страхе. Разгоравшиеся в Испании костры инквизиции зажигались и в других странах.
Проповедь 31 октября 1517 года доктора богословия Мартина Люте­
ра в саксонском городке Виттенберге с 95 тезисами против торговли ин­
дульгенциями и других злоупотреблений папства прозвучала призывом к
обновлению и реформе церкви.
Отклик, особенно на немецкой земле, не заставил себя ждать. Множи­
лись требования пересмотра теологических догматов, конфискации обшир­
ных владений католической церкви, отмены поборов с верующих, упразд­
нения папской иерархии.
Генрих VIII вырос и был воспитан в рамках католической веры, но в
силу сложившихся обстоятельств принял идеи Реформации со всеми ее да­
леко идущими для судеб страны последствиями. Все было перевернуто
вверх дном. Англия по лояльности Ватикану считалась одной из образцо­
вых держав христианского мира, а ее монархи — апостолами ортодоксаль­
ности. Святой престол ликовал, когда в начале XV века на основе офици­
ального статута в Англии начали расправляться с антикатолической ересью
уличного проповедника Уиклиффа, а затем его последователя Болла, под­
нявшего крестьянские массы на самое массовое в истории вооруженное
выступление против властей — восстание Уота Тайлера в 1381 году. Оно
явилось пиком т. н. лоллардизма, движения против привилегий католициз­
ма, за секуляризацию владений, имущества этой церкви.
Кто мог сомневаться в католической правоверности Генриха VIII, ведь
в 1521 году он выступил с сочинением «В защиту семи таинств», направ­
ленным против Лютера? Тем самым подтверждалась его готовность «от­
стаивать интересы католической церкви не только с помощью армий, но и
ресурсами ума».
В дальнейшем курс политики Генриха VIII изменился и немало того,
что было записано им в этом сочинении, оказалось выброшенным за борт.
Достаточно, например, сослаться на благородное негодование автора сочи­
нения на тех, кто поднимал руку против Святого престола: «Что это за
ядовитая змея, которая называет Рим Вавилоном, а власть пап — тирани­
ей?» — писал Генрих VIII.
Размноженное в небывалом количестве сочинение распространялось по
Европе в качестве тогдашнего бестселлера, и только во второй половине
XIX века королева Виктория в среде монаршьих особ могла сравняться со
своим далеким предшественником по популярности написанного, когда
опубликовала свои записи из «Дневника жизни в Высокогорье». Правда, в
этом случае ни о какой острой полемике речь не шла.
Ватикан отметил заслуги Генриха VIII пожалованием ему звания «За­
щитника веры». Прошло не так много времени, и он был отлучен Ватика­
ном от церкви, предан анафеме!
Печатный труд короля свидетельствовал, что в то время он не был еще
близок к мысли о расторжении брака с Екатериной, поскольку в нем со­
держались строки о нераздельности супружеских уз как одном из устоев
истинной Веры.
Ортодоксальность монарха стала колебать не достигшая еще и двадца­
тилетнего возраста девушка, хотя ни о чем подобном она вначале не по­
мышляла, занимая место прислужницы в свите сестры Генриха VIII Ма­
рии, с которой отправилась во Францию в связи с браком своей госпожи и
Людовика XII. Речь идет об Анне Болейн. После смерти Людовика и шо­
кировавшего многих бракосочетания Марии и Чарлза Брэндона Анна оста­
лась при дворе Клод, супруги Франциска I, и в течение примерно двух лет
вращалась в самом изысканном, блестящем обществе, подмечая сметли­
вым взором французскую кухню интриг, козней, в чем, как убедилась де­
вушка, любовницы короля играли активнейшую роль.
В начале 1 5 2 2 года отец забрал дочь обратно в Англию. После Пари­
жа — мрачный, серый замок Хевер и перспектива существования с нелю­
бимым супругом в далекой Ирландии. Родители собирались выдать Анну
за англичанина, жившего на «зеленом острове». Девушка протестовала, и
тут подвернулся счастливый случай.
Кардинал Булей изгнал из свиты Екатерины Арагонской даму, отка­
завшуюся шпионить за королевой. Неизвестно, обратился ли он с таким
поручением к Анне, когда предложил ей место в свите. Скорее всего она

приглянулась ему, и, может, о,н прочил ее в свои любовницы. Но это —
предположение. Фактом стало то, что Анна начала пользоваться при дворе
большим успехом, нежели старшая сестра. У нее появились поклонники —
фаворит Генриха женатый поэт Томас Уайатт, а также привлекательный
и холостой Генри Перси из рода Нортумберлендов. Предпочтение девушка
отдавала последнему. Случалось ей общаться и с королем.
Видимо, впервые он увидел ее 13-летней девочкой при королеве Клод
во время визита во Францию в 1 5 2 0 году. Неотразимыми были ее минда­
левидные глаза, черные как смоль волосы. Она больше походила на испан­
ку, чем на англичанку. В ее жилах текла еще французская и ирландская
кровь. Вместе с тем у нее был большой рот, плоский бюст, левую руку пор­
тил шестой палец. В нем враги Анны видели «колдовскую отметину».
Однажды Генрих шутливо попросил у нее награду— колечко с ее паль­
чика. Томас Уайатт раньше заполучил ее медальон. Обладатели сувениров,
не зная, что делят их, заспорили, кому она симпатизирует больше.
— Мне! — воскликнул Генрих и показал колечко.
— Нет, мне, у меня есть предмет ближе ее сердцу! — возразил поэт и
вытащил медальон.
— Я обманут! — в сердцах бросил Генрих и прекратил спор.
То были легкие забавы. Надежды на устройство будущего Анна свя­
зывала с Генри Перси. Тот заговаривал об их брачном союзе. Парочка не
скрывала взаимных симпатий.
Король решил не допустить брака Анны с Генри Перси. Булей было
поручено заняться этим. Юноша был вызван для крутого разговора.
— Кто надоумил вас приволокнуться за глупой девчонкой? — без оби­
няков начал кардинал.— Или вы не знаете, что никаких шансов на такой
брак у вас нет? Ваши родители на это никогда не согласятся, у них име­
ется для вас достойная невеста. Поэтому, не теряя времени, отступитесь от
Анны, чтобы потом не пожалеть...
Анна была отстранена от двора. Она не знала, кому была «обязана»
внезапной переменой к ней юноши, а проведав, заявила:
— Если это когда-нибудь будет в моей власти, заставлю кардинала по­
жалеть о случившемся!
Заточать себя в стенах замка девушка не собиралась. Круг ее знако­
мых был уже достаточно широк. Англичанка-баронесса звала ее погостить
в Нидерландах. Ей как числившейся в свите королевы надо было получить
согласие короля. Она убедила родителей отпустить ее без такой формаль­
ности. Генрих узнал о ее шаге, но никак не прореагировал.
По возвращении домой Анна не предпринимает ничего для восстанов­
ления в свите королевы. Стояло хорошее лето, и можно было наслаждать­
ся прелестями сельской жизни. Она копалась в кустах роз, когда ее оклик­
нул король. Его визит в Хевер не был чем-то из ряда вон выходящим. Осо­
бенно часто он посещал это поместье, когда его любовницей была Мария
Болейн. И все же... Не само это посещение, а взгляд, устремленный на нее
королем, явился откровением для Анны. В этом взгляде можно было про­
честь все, что было недоговорено между ними раньше.
В считанные секунды она стала госпожой положения. Почтительно
присев перед монархом, она собиралась удалиться, но ее удерживали, рас­
спрашивали о Нидерландах, о том о сем, а взор монарха по-прежнему го­
рел, он пожирал ее глазами.
Визиты стали повторяться — и все чаще. Вскоре она услышала то, что
ожидала.
— Почему бы вам не вернуться ко двору и снова не войти в свиту ко­
ролевы?— спросил король.— Девушке вашего положения, образования и
внешности — не место в захолустной глуши, вам суждено блистать при дво­
ре, а о моих чувствах вы должны знать давно, хотя я о них и не распрост­
ранялся раньше...
Генрих споткнулся. Девушка потупила глаза, а затем подняла их на
короля, и он прочел в них нечто неожиданное — вызов ему, но никак не
обожание, не покорность.
— Ваше Величество,— услышал король спокойный, ровный голосок
своей собеседницы, — я должна была бы поблагодарить Вас за сделанное
мне любезное предложение и, действительно, признательна за него, но от­
кликнуться на него не могу и надеюсь только на одно — что Вы правильно

истолкуете мои слова. Перед моими глазами — пример сестры. Я не могу
поступить так, как поступила она. Я не осуждаю ее. Каждый человек —
сам себе хозяин. И я тоже хочу быть хозяйкой своей судьбы. Поэтому и хо­
тела бы, чтобы Вы знали о том, что для меня не является вопросом, вызы­
вающим колебания: как поступать? Нет, для меня это дело моей чести, са­
мой жизни. Я скорее расстанусь с жизнью, чем соглашусь на утерю само­
го драгоценного, что у меня есть и что я должна принести своему супругу...
К сопротивлению Генрих не привык. Оно побудило его взглянуть на
девушку новым взором, подумать о ней в связи е помыслами о наследнике.
Все более частое появление в обществе монарха молодой особы — а
родители Анны без труда уговорили ее снова войти в свиту королевы —
давало пищу толкам. Их видели играющими в шахматы, за картами, клаве­
сином. Оба любили музыку. Девушка время от времени уединялась в Хевере. Если король не мог навещать ее, то писал ей туда.
В архивах Ватикана хранятся 17 писем Генриха к Анне, выкраденных
агентами папского легата Кампеджио летом 1 5 2 9 года. Пропажа не была
обнаружена, несмотря на чрезвычайные меры, предпринятые во всех пор­
тах, откуда отправлялись суда. Вещи Кампеджио, возвращавшегося в Рим,
были перевернуты на таможне в Дувре вверх дном, но исчезнувших писем
не нашли. Они уже находились в канцелярии Ватикана.
Бесовским наваждением объясняли вскоре эмиссары папы послания
Генриха VIII этой своей возлюбленной.
«Моя любимая и моя подруга, я и мое сердце,— говорилось в одном
письме,— вручают себя в твои руки, просят тебя о великой милости — тво­
ем расположении и о том, чтобы твои чувства к ним не убывали, когда мы
не видимся...»
«Ничего больше не могу выразить тебе, милая, ввиду занятости, кро­
ме того, что я желал бы держать тебя в своих объятиях, а ты меня в своих,
ибо знаю, чувствую, как много времени истекло с тех пор, как я целовал
тебя...»
«Стремлюсь к тебе, особенно по вечерам, моя возлюбленная, незаб­
венная. Вспоминаю о том, как наслаждался близостью с тобой, касался гу­
бами твоих розочек. Написано рукой того, кто был, есть и будет твоим по
воле своей...»
Анна стремилась довести дело до окончательного разрыва Генриха с
Екатериной. Король все чаще выслушивал от нее упреки, что действует
чересчур нерешительно. Он не мог открыться в опасениях, как бы свой вес
на чашу Екатерины не бросил ее племянник Карл V.
То, что побуждало одного быть осмотрительнее, другую, напротив, по­
буждало к действию.
Впоследствии историки окрестили Анну Болейн и ее окружение как
«ястребиное», а окружение Екатерины Арагонской как «голубиное». Одни
выступали за доведение до победного конца борьбы против засилья католи­
цизма. Другие исходили из веры в благость, милосердие как примирителя
страстей.

РАЗРЫВ ДВОЙНЫХ УЗ
К маю 1 5 2 7 года Генрих VIII дал кардиналу Булей ответственное по­
ручение — собрать епископов и законников королевства и вынести сужде­
ние о юридической несостоятельности эдикта папы Юлия II, в соответствии
с которым ему, старшему сыну Генриха VII, было разрешено жениться на
Екатерине Арагонской, несмотря на упоминавшиеся каноны Священного
писания.
Комиссия под главенством Булей заседала за закрытыми дверями, Ека­
терину не пригласили, и даже о результатах разбирательства она узнала
не от мужа. Брак Генриха VIII был признан недействительным, королеву
предполагалось удалить в монастырь.
Это и требовалось королю, а также его возлюбленной. Тем не менее
Генрих все еще тянул с решающим объяснением. Поведение супруги было
безукоризненным. Шекспир вложил ей в уста такие слова, обращенные
к мужу:

Свидетель небо, что была всегда я
Вам верной и смиренною женой,
Во всем покорствующей вашей воле,
И, в вечном страхе вызвать в вас досаду,
Я взгляду вашему повиновалась,
Ловя в нем зорко радость иль печаль...
Ей было велено явиться .к королю на аудиенцию. Виделись они все ре­
же, и ничего хорошего от встречи ждать было нельзя.
— Должен сказать Вам о том, что меня давно мучает, не дает по­
коя,— начал Генрих.— Я не желаю обвинять Вас в чем-то предосуди­
тельном, мы оба несем грех — и тяжелейший — перед Господом, ибо с са­
мого начала стали жить во грехе, забыли, против чего предостерегает нас
Священное писание. Артур был моим кровным братом, и я должен был бы
чтить его узы с Вами, а не рвать их. За пренебрежение надо нести ответ
нам обоим: мы должны расстаться, покаяться в прегрешениях, тогда и
только тогда Господь снизойдет к нам, не раньше...
Екатерина залилась слезами, но взяла себя в руки.
— Разве Ваше королевское Величество не знает, что я легла с Вами
на супружеское ложе не тронутой другим мужчиной? То, что я услышала
о решении епископской комиссии, куда меня и не вызывали, чтобы выслу­
шать, является не более чем сплошным лицемерием. И Вы знаете, по чьей
указке принято такое решение, несущее нашей дочери, о чем мне уже не
раз приходилось говорить Вам, неисчислимые беды и несчастья. А что ос­
тается делать мне самой? Вы же тем временем будете продолжать воло­
читься за Вашей Анной? Нет, Ваше Величество, такие дела правомочен ре­
шать только королевский Совет, и я готова появиться перед ним и дать все
необходимые показания...
Король снова недооценил способности жены. Как и опасался Генрих, в
спорную ситуацию вмешался племянник Екатерины — Карл V, разумеется,
на стороне тетки. К нему сразу после объяснения с Генрихом она тайно от­
правила доверенного человека. Булей проведал о миссии, но помешать
гонцу не смог. У Карла V имелись внушительные средства воздействия на
ход событий. Против его воли папа Климентий VII не пошел бы. Это учи­
тывала Екатерина.
Минуло два года, пока в ходе закулисных обменов между Лондоном,
Мадридом и Римом было решено созвать в Англии папский трибунал под
эгидой легата Рима Кампеджио для рассмотрения дела о расторжении бра­
ка Генриха VIII и Екатерины Арагонской, причем с приглашением их обо­
их, — процедура, не имевшая прецедента. Монархи считались стоящими
над любыми судьями. Генрих согласился на такой порядок только в расче­
те на желанный исход судебного разбирательства.
21 июня 1 5 2 9 года в Гранд-холле монастыря в округе Лондона Блекфрайерс открылось заседание трибунала. Король сидел на возвышении по
одну сторону от членов судилища, королева — по другую. Кампеджио и
Булей располагались ниже. Тут же восседали архиепископ Кентерберий­
ский и другие иерархи церкви. На фоне черных судейских мантий выделя­
лось ярко-пурпурное одеяние монарха. Екатерина была облачена во все
темное. Зал был переполнен. У стен монастыря шумела толпа.
Регламент был сразу нарушен. Едва председательствующий произнес
имя королевы, она поднялась, направилась к Генриху и опустилась перед
ним на колени.
— Ваше Величество, простите мне мою смелость, но иного выхода,
как обратиться к Вам сразу же перед лицом публики, я не вижу. То, что
я скажу, не будет новым для Вас, но я все же буду говорить в надежде,
что другие услышат Ваше мнение о сказанном мной, ибо оно имеет прямое
отношение к сути дела, представленного на усмотрение почтеннейших чле­
нов трибунала. Надо ли мне повторять то, что Вы слышали от меня и что
и без моих слов давно было ведомо Вашей милости: до того как я стала Ва­
шей супругой, ко мне не прикасался ни один мужчина. Пусть совесть Ваша
подскажет ответ, который должны услышать судьи, публика. Мне нечего
скрывать, нечего утаивать!
Взоры устремились на короля. Екатерина продолжала:
— Если у Вас имеется что-то против меня, буду готова покинуть Вас,
а если нет, прошу позволить сохранить мое нынешнее положение.

Не дожидаясь, что скажет -король, она направилась к -выходу из зала,
проигнорировав просьбу Булей вернуться на место.
Хранить дальше молчание было невозможно. В гробовой тишине про­
звучал голос монарха:
— Королева — примерная супруга и обладает всеми качествами, при­
сущими добродетели. Ничто в ней не причинило бы мне огорчений и не ме­
шало бы и дальше сохранять супружеские узы, если бы только наш брак
считался законным согласно воле Господней, чего, к моему сожалению и
моей боли, нет, ибо союз наш с самого начала был греховным и таковым
остается...
Дальнейшее разбирательство происходило в отсутствие монаршьей че­
ты. Собрание было недовольно Екатериной: она не подчинилась воле три­
бунала и покинула заседание. То было единственное определение, вынееёйное судьями во время рассмотрения дела. Понятно, что оно не удовлет­
ворило Генриха, и по его поручению Булей направился к королеве, чтобы
убедить ее принять монашеский сан, пообещав обеспечить ей и ее дочери
обращение, соответствующее статусу экс-королевы. Но никакие посулы не
действовали.
Меж тем изумленная Европа взирала на попытки Англии в 152 6 —
1 5 3 8 годах поправить свое положение союзом с Францией, началом совме­
стных операций двух держав против Карла V на некоторых участках гра­
ницы Священной Римской империи. Однако эти операции решающих ре­
зультатов не дали. Войска императора продолжали бить французов в Ита­
лии.
Мир между Испанией и Францией, подписанный -в 1 5 2 9 году и под­
твердивший гегемонию Карла V, оставил Англию в изоляции. А тут еще
подоспел «сюрприз», уготовленный кардиналу Томасу Булей Анной Бо­
ле йн, точнее ее кузеном, английским послом в Риме Франсисом Брайаном.
Он добыл текст конфиденциального послания Вул-си папе. В нем содержал­
ся совет Климентию VII ,не спешить с согласием на развод Генриха с Ека­
териной, то есть говорилось прямо противоположное заверениям Булей до­
биться расторжения этого брака. Эта двойная игра объяснялась нехитрым
расчетом: не в Екатерине, а в Анне Болейн кардинал видел теперь опасную
соперницу.
Генрих пригласил кардинала на аудиенцию. Булей отстаивал свою
правоту в дипломатических делах. Король неожиданно вынул бумагу с тай­
ным обращением Булей к папе:
— Милорд! Не написано ли это вашей собственной рукой? — спросил
Генрих и, не дав кардиналу прийти в себя, заявил, что аудиенция окончена.
Булей был отослан в захолустье, лишился большей части своих владе­
ний. Вскоре опальный вельможа умер.
Король стал обладателем главной резиденции бывшего фаворита —
йорк-паласа в Лондоне на берегу Темзы. Под названием Уайтхолл дворец
стал основной резиденцией английских монархов.
Екатерине надлежало оставаться в Вестминстерском дворце, да и то
недолго. Анна планировала ее ссылку в провинцию. Отбрасывались послед­
ние покровы. За дворцовым столом еду подавали сначала Генриху, потом
Анне и только затем Екатерине. Все сносила супруга короля, видя в многотерпении исполнение своего христианского долга: ничто не могло поко­
лебать ее веры в законность уз, соединявших ее с мужем!
Все эти детали доводились исправно до сведения Ватикана и Карла V.
Между этими центрами влияния существовало единогласие о необходимости
жесткого курса в отношении английского монарха.
В марте 1 5 3 0 года Климентий выпустил эдикт, запрещавший Генриху
вторичный брак и восстанавливавший Екатерину во всех ее правах, пока не
будет вынесен окончательный вердикт.
Спором занялись ученые мужи в европейских университетах. Боль­
шинство поддержало прошение короля о разводе.
Екатерина все еще обладала статусом правомочной королевы. По­
ложение изменилось, когда она снова ответила отказом на сделанное ей от
имени тридцати членов Совета предложение перенести дело о разводе
опять в Англию. Такое упорство особенно разгневало Генриха. Угасал сла­
бый язычок пламени над свечой надежды королевы на сохранение отноше­
ний с супругом.

Июльским днем 1531 года в Виндзор, где Генрих остановился вместе
с Екатериной и Марией, неожиданно для королевы пожаловала Анна Болейн. На следующее утро она и Генрих отправились на охоту и не верну­
лись. Вскоре Екатерина узнала, что они расположились в поместье Генри­
ха — Вудстоке. В ответ на отправленное туда письмо, в котором королева
спрашивала о причине их неожиданного исчезновения и справлялась о здо­
ровье, Генрих сообщил: пусть она не тревожится о его самочувствии, с не­
го достаточно причиненных ею несчастий и бед, он знает, что за ней стоит
император Карл V, но да будет ей ведомо, что Всевышний — могуществен­
нее, и пусть она более не беспокоит его посланиями, впредь видеться с ней
он не желает...
Это был приговор без права обжалования. Екатерине было запрещено
встречаться с дочерью. Из Виндзора она была переведена в скромное по­
местье в графстве Хертфордшир. Осенью ее снова посетила депутация чле­
нов Совета — с тем же результатом. По случаю нового, 1 5 3 2 года она
послала Генриху золотую чашу — и получила ее обратно с напоминанием
о запрете общения с королем.
Ей было предложено вернуть ему украшения из драгоценных камней,
подаренные по случаю брака. Генрих собирался с Анной во Францию и хо­
тел, чтобы на ней красовались эти дары. Гонец уехал с пустыми руками и
на следующий день прискакал уже с требованием о возврате побрякушек.
Сопротивляться было бесполезно.
Симпатии большинства людей находились на стороне королевы. Голо­
са в ее защиту звучали в парламенте. В таком духе выступил епископ Фи­
шер. Ответом Генриха явилась прокламация, лишавшая Екатерину всех
почестей.
После того как король перестал выполнять супружеские обязанности
по отношению к Екатерине, в течение следующих семи лет он и Анна, осте­
регаясь появления внебрачного ребенка, воздерживались от интимной бли­
зости.
Несмотря ни на что, новый брак рисовался королю в радужном свете
осуществления заветного — появления наследника от цветущей женщины.
Ради достижения желаемого следовало убрать с пути все препятствии.
Этим надлежало заняться в первую очередь занявшему место Булей То­
масу Кромвелю.
Королю крупно повезло, что в тот переломный период рядом с ним
находился этот человек, понимавший, в чем заключались первостепенные
интересы нации, и умевший их отстаивать. Томас Кромвель лучше, яснее
самого Генриха сознавал, что поставлено на карту монархом в его затяж­
ном иске с Римом о разводе с Екатериной. Не за сугубо личные, субъек­
тивные пожелания короля следовало бороться, а за высшие интересы Анг­
лии, ущемлявшиеся кланом католических иерархов в Ватикане. Все, что
лежало за рамками этого кардинального порядка вещей, представлялось
Кромвелю малосущественным, в том числе и участь Екатерины Арагон­
ской.
Что же следовало предпринять в первую очередь?
То, что в самом начале спора Генриха VIII с Ватиканом представля­
лось на фоне дел, вопросов общегосударственного значения не более чем
досадным эпизодом, выросло до масштабов эпохального противостояния,
разворотившего пласты порядков, существовавших в течение столетий.
Инерция противостояния, зародившегося на почве столкновения на­
тур, характеров, увлекала Англию Генриха VIII все дальше к осаде, а за­
тем и приступу махины, какой являлось столь укоренившееся и распростра­
нившееся засилье в ней католической церкви.
Роль парламента в таких условиях была ключевой. Находилось нема­
ло скептиков, сомневавшихся в успехе задуманного. Верхняя палата была
заполнена епископами и другими служителями высшего эшелона церкви,
принесшими клятву верности Святому престолу. Кромвель правильно рас­
судил, что большинство таких деятелей обязано и своим саном, и своим
присутствием в палате лордов не Ватикану, а английскому королю. Рим был
далеко, а члены палаты лордов действовали на английской земле.
Что же касается депутатов нижней палаты, то многие из них с вожде­
лением смотрели на обширные владения церкви, ее имущество, привиле­

гии
и откликнулись бы на любые шаги, сулившие им обогащение за счет
перекройки национального пирога.
Сконцентрировав вначале внимание на обеспечении необходимой осно­
вы в верхней и нижней палатах парламента, в том числе за счет расшире­
ния его полномочий, увеличения числа депутатов посланцами от Уэльса,
предоставления большей свободы слова (несогласие с королем уже .не счи­
талось криминалом), Кромвель создал в этом учреждении атмосферу, бла­
гоприятную для радикальных шагов монаршьей власти.
Генрих VIII полагал, что постоянным нажимом на Ватикан сможет
принудить иерархов в Риме к отступлению. Не видя результатов, он пускал
в ход еще более сильные средства давления. Существовавшие условии для
соглашения неуклонно таяли, пока между сторонами не образовалась не­
проходимая пропасть.
В течение восьми сессий парламента с 1 5 2 9 по 1 5 3 6 год его пала­
ты одобрили 137 актов^ причем четверть относилась к новаторскому за­
конотворчеству в религиозной сфере.
Первый серьезный сигнал палата общин подала Риму .в 1531 году, ог­
раничив то, что служило давней практикой церкви в стране в соответствии
с установками Ватикана. Ее поборы с прихожан, взимавшиеся в связи с
похоронами и составлением завещаний, были уменьшены. Был запрещен
т.н. «плюрализм», то есть одновременное владение несколькими бенефи­
циями, должностями и доходами, сопряженными с „духовным саном.
Может быть, если бы дело этим ограничилось, в Ватикане и пошли бы
на уступки английскому монарху. Но в том же году церковный синод в
Англии был вынужден согласиться на признание монарха в качестве «свое­
го единственного и верховного лорда и, насколько это дозволено законом
Христа, даже своим верховным владыкой».
Если в Лондоне рассчитывали, что Ватикан поддастся нажиму, то глу­
боко ошибались. Позиция Святого престола тоже ужесточалась.
Весной следующего года палата общин квалифицировала как проти­
возаконное право церковных судов выносить решения без санкции монар­
ха. Одновременно синоду было вменено в обязанность согласовывать с ко­
ролем любые изменения в каноническом законодательстве. Решающий удар
наносился по юридической независимости церкви. И тогда же парламент
постановил прекратить выплату аннатов — части доходов церкви в пап­
скую казну. Это было уже прямым вызовом Ватикану.
Подошло к концу длительное воздержание Генриха от интимной бли­
зости с Анной. В ноябре 1 5 3 2 года они разделили брачное ложе. Вскоре об
этом стало известно в Ватикане. Наконец иерархам Святого престола мож­
но было бы смириться с неизбежным, признать то, что являлось уже свер­
шившимся фактом. Если бы все зависело от воли папы Климентия VII, он
скорее всего таким образом и поступил бы. Однако трон его поддерживали в
значительной степени войска Карла V, а император игру в Лондоне не счи­
тал проигранной, вынашивая планы объединения католической Европы про­
тив Генриха VIII и полагая, что можно будет добиться восстановления сво­
ей тетки на английском престоле. Откуда ему было знать, что жить Екате­
рине оставалось не больше трех лет?
Все же Климентий не препятствовал тому, чтобы Генрих VIII назна­
чил — а в Риме утвердили — в начале 1 5 3 3 года Томаса Кранмера архие­
пископом Кентерберийским. С таким первосвященником королю ничего не
стоило в мае того же года получить санкцию на официальный развод с Ека­
териной Арагонской и одновременно — согласие на брак с Анной. Летом
1 5 3 2 года после тайного венчания с Генрихом состоялась ее коронация.
Широкие одежды Анны не предназначались для сокрытия очевидного:
она носила ребенка. Астрологи предсказывали мальчика. Готовились тор­
жества. Анна родила девочку —■будущую Елизавету I. Генрих не скрывал
разочарования, не явился к процессии из дворца в Гринвиче, направляю­
щейся с новорожденной в Лондон, а прислал шесть золотых чаш со сладо­
стями и жемчугами. Путь шествия освещали пять сотен факельщиков. Ше­
ствие походило на погребальное. Впрочем, особых причин у Анны печа­
литься не было. Ей исполнилось 2 6 лет. На здоровье она не жаловалась.
Разве не все еще было впереди?

КОРОНА С СЕКИРОЙ
...Законная королева томилась в ссылке, при дворе верховодила моло­
дая грешница. У многих крепло убеждение, что именно ее кознями следо­
вало объяснять гибель на плахе, эшафоте, в пламени костров именитых лю­
дей, которых король губил по бесовскому наваждению!
Настороженным взором следили многие приверженцы старой Веры за
тем, что считали опасным экспериментом монарха на религиозной ниве.
Иерархи римско-католической церкви не пользовались симпатиями, но са­
ма эта церковь — разве не являлась она плотью от плоти отечественной,
родной?
Разрывая пуповину связи с центром католицизма в Риме — разве ко­
роль не подвергал нацию не поддающимся учету опасностям? В 1 5 3 4 году
по его настоянию парламент принял т. н. «Акт супрематии», подтвердив­
ший в еще более категоричных выражениях прежние постановления о ко­
роле как высшем владыке церкви, именуемой теперь не иначе как Англи­
канской, и объявивший государственной изменой его критику.
Повсюду шныряли эмиссары Новой Веры, выявляя отступников. Бы­
ли казнены Томас Мор, епископ Джон Фишер, ряд последователей секты
картезианцев, отказавшихся принести клятву верности королю как главе
Англиканской церкви.
Молва о супруге Генриха VIII Анне как виновнице многих таких расправ не была беспочвенной. Историки осудили ее за гибель Томаса Мора,
о котором Эразм Роттердамский сказал, что «его душа белее снега, а ге­
ний таков, что Англии никогда больше не иметь подобного».
Мор подал в отставку с поста лорда-канцлера после объявления о раз­
воде короля с Екатериной Арагонской. Он воздержался от объяснений та­
кого шага, но все было ясно без слов.
Анна и Кромвель убедили короля возбудить против Мора дело о «го­
сударственной измене». Для них было достаточно его молчаливого несо­
гласия с разводом Генриха.
Та же участь постигла епископа Фишера за ту же «провинность» —
несогласие с разводом короля. Между тем в Риме решили, напротив, воз­
вести Фишера в сан кардинала.
Однако кровавые эксцессы длились недолго и впоследствии король пы­
тался отмежеваться от них, приписывая все исключительно действиям Ан­
ны Болейн.
Привязанность короля ко второй супруге таяла, а это создавало для
нее опасность, серьезность которой она не сознавала. Чем ближе стояли
к этому монарху те, кого он в расцвете своего расположения осыпал ми­
лостями, тем в дальнейшем, когда они лишались фавора, рискованнее ока­
зывалось их положение.
Отечественные биографы Генриха VIII почему-то обошли вниманием
реплику короля, высказанную, когда Анна Болейн уже впала в немилость.
Прочтя вырванные у Анны на суде признания ее виновности в действитель­
ных и мнимых преступлениях, вплоть до заговора против его особы, Ген­
рих изрек:
— Я уже давно подозревал нечто дурное в этой женщине!
Вот те раз! Прошло несколько лет их супружества, а, оказывается, у
Генриха «уже давно» были наихудшие подозрения на ее счет!
Можно лишь догадываться, какой смысл вкладывал в эту фразу ко­
роль. Возможно, он после брачной ночи ноября 153 2 года пришел к заклю­
чению, что та, которую боготворил,— не девственница. Впоследствии, в
связи с четвертым браком, Генрих признавался, что 18-летним юношей в
первую ночь с Екатериной не мог решить, была или нет она нетронутой.
Но поведение первой супруги было безукоризненным, чего никак
нельзя было сказать об Анне Болейн. После коронации вокруг нее стали
увиваться поклонники значительно моложе ее супруга. Немало современ­
ников Елизаветы I находили в ней сходство с одним из придворных ее ма­
тери.
8 января 1 5 3 6 года оборвалась жизнь Екатерины Арагонской. На по­
роге вечности она адресовала тому, кого по-прежнему считала своим му­
жем, такие строки: «Клянусь, мои очи желают тебя, как и раньше, превы­
ше всего...»

В предсмертном послании содержалась просьба о милосердном отно­
шении к Марии. Дочь не была даже допущена проститься с матерью. И это
тоже было делом рук Анны. Получив известие о кончине Екатерины, ко­
роль распорядился дать банкет с танцами и состязаниями копьеносцев, вы­
рядившись в ярко-желтые одежды.
Скорбели многие простолюдины. Британская энциклопедия оценивает
Екатерину как одну из самых популярных королев в истории Англии.
Эразм Роттердамский посвятил ей свой трактат о супружестве.
Вторые роды у Анны произошли 2 9 января 1 5 3 6 года, в день погре­
бения Екатерины. Ребенок оказался мертворожденным.
Снова перст Господний! Так решил для себя король и уже не коле­
бался в том, что созревало раньше и чему, возможно, помешало бы толь­
ко благополучное появление наследника от Анны.
Эта женщина преображалась в глазах Генриха из боготворимой в бо­
гопротивную. Контраст с мягкой, человеколюбивой первой женой был сли­
шком велик и до женитьбы на Анне, а после стал еще более явным. Анна
демонстрировала худшие стороны своей натуры: крутой нрав, взбалмош­
ность. Королева восстановила против себя даже значительную часть при­
дворных дам. А те всегда были силой, с которой следовало считаться.
После неудачных родов Анны Генрих стал поговаривать, что
эта женщина околдовала его. Мистицизм такого рода сопровождался дей­
ствиями сугубо практического свойства. Прежде чем порвать с Анной, Ген­
рих хотел обеспечить ей замену. Во время вояжа в центральную часть
страны он увидел в доме Джона Сеймура, поместного собственника в граф­
стве Уилтшир, девушку, чьи черты показались знакомыми. Выяснилось,
что Джейн Сеймур девочкой посещала королевский двор с братьями Тома­
сом и Эдуардом, преуспевшими затем в делах политических и ратных, так
что они к тому времени входили в число влиятельных вельмож.
Девушка приглянулась монарху. «Повиноваться и служить» было вы­
сечено на ее геральдическом гербе. Скромность, послушание — и полная
удаленность от политики.
На полотне Гольбейна-младшего Джейн выглядит суровой, с поджаты­
ми губами, молитвенно скрещенными руками. В такой супруге теперь нуж­
дался Генрих. Ничего не было похожего на вспыхнувшие ярким пламенем
чувства десять лет назад к той, которая теперь представлялась фурией.
Стараниями Анны, жены Эдуарда Сеймура, женщины в высшей степени
энергичной, целеустремленной, ее юная родственница появилась при дво­
ре Уайтхолла и начала приближаться к Генриху. Этому активно способст­
вовала часть окружения короля, представлявшая партию сторонников Ре­
формации.
Так или иначе усилиями Анны Сеймур и ее сторонников Джейн не
только вернулась ко двору Генриха VIII, но об их любовной связи ожив­
ленно заговорили.
Анна выпустила острые коготки. Ее ревность принимала буйные фор­
мы. Генрих был вынужден все чаще удаляться от супруги.
Однажды Анна сорвала с шеи Джейн медальон — дар Генриха, оста­
вив на коже соперницы кровавые следы, нанесла ей несколько ударов.
В ответ король помещает Джейн Сеймур и ее близких, включая брать­
ев, в апартаменты Уайтхолла. Гнев супруги его не останавливал, а подза­
доривал. 2 мая она была брошена в Тауэр. Просьба о свидании с Генрихом
была отклонена: обвиненные в «измене» могли предстать пред монархом
лишь в случае своего оправдания.
Итак, никаких иллюзий. Вниз по Темзе поплыла она в баркасе к сте­
нам крепости, где томились жертвы ее коварства. Стражники ожидали ее
у «Ворот предателей». День клонился к закату. В воздухе прозвучало пять
ударов башенных часов. Пленница упала на колени.
— Господи,— вскричала она,— я не виновата, в чем меня обвиняют!
15 мая она предстала перед судьями. Обязанности председательству­
ющего исполнял ее дядя герцог Норфолк, в числе судей были отец Анны —
Томас Болейн и бывший ее поклонник — сэр Генри Перси, получивший
титул графа Нортумберленда. В разгар сессии он покинул зал, сославшись
на недомогание. Единственным, высказавшим убеждение в невиновности
Анны, был архиепископ Кранмер. Письмо об этом он направил королю.
Стражник, эскортировавший Анну, держал секиру с лезвием ■& сторо6. «Октябрь» № 8.

ну от нее на пути в зал суда — и повернутом к ней обратно. Она была
признана виновной в предъявленных обвинениях.
Анна держалась хладнокровно. Узнав об этом, Генрих заметил:
— У нее храброе сердце, но она за все сполна заплатит!
Милость короля усматривалась в его согласии о совершении казни не
на костре, а на плахе. С континента был вызван палач, владевший мечом.
Следившая за своим туалетом женщина не изменила себе и на пороге
смерти. Ее одеяние было темно-серого дамасского полотна с нижней юбкой
малинового цвета. На голове чепец, отороченный жемчугом. Направляясь
к месту казни, она держала молитвенник, который просила передать также
содержавшемуся в Тауэре Томасу Уайатту. Поэт уцелел от расправы и был
затем выпущен на свободу.
У приговоренной не оказалось денег для расплаты с палачом, как бы­
ло принято. Генрих послал ей двадцать фунтов.
Последнее слово Анны:
— Я никого не обвиняю. Когда умру, помните, что я чтила нашего
доброго короля, который был очень милостив ко мне. Вы будете счастли­
вы, если Господь даст ему долгую жизнь, так как он одарен многими хоро­
шими качествами: страхом перед Богом, любовью к своему народу и дру­
гими добродетелями...
Начиная с 19 мая, дня казни Анны, и в течение следующих нескольских дней во дворце Уайтхолла продолжались праздники по случаю брака
Генриха VIII и Джейн Сеймур. Необходимые формальности церковь выпол­
нила. Второй брак монарха был объявлен недействительным, третий —
узаконенным. 4 июня Джейн была провозглашена королевой. Коронация,
перенесенная на осень, так и не состоялась из-за эпидемии чумы.
Пошла на убыль тем временем другая «эпидемия», сотворенная по ве­
лению короля. Расправы с теми, кто отказывался принести клятву верности
Генриху VIII как главе церкви, прекратились и были объяснены влияни­
ем Анны Болейн. В тищи кабинетов Уайтхолла готовились новые шаги про­
цесса Реформации, и Генрих заботился о том, чтобы его образ в умах под­
данных ассоциировался с «отчим самодержцем».
Король по-прежнему стремился заиметь наследника. Лето и осень не
принесли желанной вести. Здоровье супруги оставляло желать лучшего.
Монарх умерил свои любовные забавы на стороне и взывал к Господу о
сыне. Заметно изменился дворцовый климат. Джейн окружила двух доче­
рей Генриха вниманием, с ее помощью состоялось примирение короля и его
дочери Марии, согласившейся под нажимом Джейн признать отца влады­
кой церкви, от чего упорно отказывалась раньше.
Осенью 1 5 3 7 года Джейн родила сына, названного Эдуардом. Матери
пришлось заплатить за него собственной жизнью. Она умерла 14 октября,
пробыв женой Генриха 15 месяцев.
Джейн Сеймур была похоронена в часовне Св. Георга в Виндзоре. Ког­
да через десять лет настал черед и Генриху распрощаться с жизнью, он
распорядился о том, чтобы его гробница была помещена рядом с саркофа­
гом Джейн.

ЧЕТВЕРТАЯ И ПЯТАЯ ЖЕНЫ ГЕНРИХА VIII
Первенец, по логике вещей, должен был вселить в душу короля спо­
койствие. Да и годы давали знать о себе. По тогдашним меркам прибли­
жавшееся пятидесятилетие представлялось солидным рубежом. Монарх
страдал язвой желудка, все чаще отлеживался, а не предавался азарту
охоты, турнирных битв.
Отощавшая казна была самой болезненной в ту пору внутренней про­
блемой. Экономным, как его родитель, этот король не был, а обстановка
требовала немалых расходов. Чего стоила одна программа строительства
флота! Без него ввиду враждебности к «королю-еретику» католической Ев­
ропы обходиться было рискованно.
Лишь занятость Карла V войнами с Францией за гегемонию в Италии
помешала ему воспользоваться осложнением внутренного положения в Ан­
глии осенью 1 5 3 6 года — вооруженным выступлением на севере страны
поместной знати, поддержанной крестьянскими массами. Восстание вошло

в историю под названием «Благодатное паломничество». Местные бароны,
правоверные католики, использовали недовольство населения материаль­
ными тяготами, чтобы направить его в русло мятежа против начавшейся
конфискации монастырских владений. Участники восстания, а их насчиты­
валось до сорока тысяч, захватили немало селений, городков. Только в ко­
нечном счете обманом, нарушением данного вождям выступления обеща­
ния об их личной неприкосновенности оно было подавлено. Дело не дошло
до военного вмешательства с континента. Переговоры об этом с Карлом V
мятежники вели.
Не окажись Генрих VIII перед гранью финансового банкротства, вряд
ли он пошел бы на такую чрезвычайную меру, как ликвидация почти всего
достояния монастырей, их закрытие и во многих случаях разрушение.
Монастыри были самым крепким оплотом католической церкви. У них
имелись громадные земельные угодья, разветвленное хозяйство, где было
налажено земледелие, велись все более широкие операции в сфере торгов­
ли, финансов, ремесел. Это вело к «обмирщению» духа затворничества,
праведности, царившего внутри стен аббатств, конвентов. Не аскетами, а
упитанными, лоснящимися физиономиями представали перед мирянами
послушники монастырей.
Сперва большинство таких владений перешло в собственность короля,
часть он пожаловал приближенным, но львиная доля была продана тем, кто
мог выложить требуемые суммы. Желающих нашлось много. За их счет
образовался слой крупных земельных собственников, как правило, не по­
томственных, а из числа нуворишей-коммерсантов, владельцев мануфак­
тур и других.
Между тем по другую сторону Ламанша в связи со временным затишь­
ем военных действий между империей Карла V и Францией стала нара­
стать угроза широкой коалиции католических держав против английского
монарха, действенного сторонника идей Реформации.
Томасу Кромвелю было поручено приняться за поиски любых опор­
ных пунктов в Европе. Гадать, где их искать, не нужно было. Базой проте­
стантства, а значит, и сопротивления католицизму являлись немецкие кня­
жества, входившие в империю Карла V. С ними у него хватало забот —
вплоть до использования силы оружия против самых непокорных.
Важное географическое положение занимало в их числе герцогство
Клевское. Его повелитель был вожаком немецкого протестантства, не раз
вступал в схватки с силами Карла V. Иного более или менее весомого со­
юзника в Лондоне не видели.
В этих обстоятельствах Генрих обратился к мысли о новом браке. Ди­
настическая дипломатия была излюбленным инструментом монархов. Ген­
рих решил взять в жены дочь главы герцогства Киевского — Анну. На та­
кое надоумил Генриха Кромвель. Немаловажным его мотивом было ис­
ключить появление у короля еще одной честолюбивой супруги, подобной
Анне Болейн.
Как решался первый министр рекомендовать королю особу, которую
ни один из них не видел?
Затея с добыванием портрета Анны Киевской лишь запутала дело.
Отправленные в герцогство на Рейне эмиссары изображения Анны на хол­
сте не нашли. Брат Анны, услышав, что пышные одежды сестры помеша­
ли англичанам прийти к определенным выводам, возмутился.
— Вам что, нужно осмотреть ее вообще без платья? — отругал он по­
сланцев.
Вслед за безрезультатными смотринами в герцогство прибыл из Анг­
лии прославленный живописец Гольбейн, рассудивший, что правильнее
будет изобразить Анну вместе с тоже незамужней сестрой: пусть король
выбирает. Так и было сделано. Генрих обозрел двух сестер и указал на
Анну.
6 октября был подписан брачный контракт, а в самом конце того же
года Анна отправилась в Англию. Генрих решил инкогнито взглянуть на
суженую, как только она высадится на английской земле, и содрогнулся,
увидев невесту.
— Фламандская кобыла! — был его вердикт.
Гнев пал на Кромвеля. Положение того пошатнулось. Но что было де­
лать? Угроза враждебной коалиции на континенте казалась еще серьезной.

Отсылать невесту назад значило восстанавливать против себя тех, чья ло­
яльность для Генриха Я1влялась в то время определяющим фактором.
Скрепя сердце король 6 января 1 5 4 0 года обвенчался с Анной.
Спустя два с половиной столетия, в начале XVIII века, принц Уэльский,
будущий король Георг IV, даст такое же заочное согласие на брак с не­
мецкой принцессой Каролиной. В этом случае решающей причиной было
отчаянное финансовое положение Георга, залезшего в долги. Оплатить их
его отец был согласен лишь при условии женитьбы сына. Встретившись в
первый раз с невестой, Георг потянулся за бокалом коньяка: ему сделалось
плохо от вида принцессы. На церемонию бракосочетания он явился, еле
держась на ногах от паров алкоголя. И в дальнейшем вел годами против
супруги бракоразводный процесс под предлогом сфабрикованных обвине­
ний в ее неверности, так и не сумев добиться своего, поскольку этот воп­
рос решал уже парламент. А там обвинения Георга были признаны несо­
стоятельными.
В апреле парламент проголосовал за пожалование Томасу Кромвелю
титула графа Эссекса за заслуги в устройстве этой брачной партии. Между
тем стал очевидным просчет министра в оценке вероятности блокирования
Испании и Франции. Две державы сблизились не настолько, чтобы создать
угрозу для Англии. Значит, и необходимость в поддержке со стороны про­
тестантских княжеств на немецкой земле для Лондона была не так велика.
К этому прибавилось подстрекательство Норфолка и его сторонников
против Кромвеля. 7 июня его посетил один из приближенных короля для
обсуждения возможного разрыва с Анной. Кромвель не поддержал эту
идею. Генрих решает отделаться от своего министра. Готовятся докумен­
ты с обвинениями Кромвеля в неисполнении королевских указов.
10 июня во дворце — обед с участием членов Тайного совета. Все под­
готовлено для ареста ничего не подозревающего Кромвеля. Он является в
зал позднее обычного и выражает недовольство, что к трапезе приступили
без него. Раздается голос Норфолка:
— Не смейте садиться! Изменникам не место здесь!
Входят стражники, хватают министра. Норфолк срывает с него орден
Св. Георгия, орден Подвязки. Дальше — в Тауэр. В тот же день конфиску­
ются владения Кромвеля. Усиленно распространяются слухи о злодеяниях
министра.
Пройдет еще столетие, и его правнук Оливер Кромвель поступит с
Карлом I так же, как Генрих VIII обошелся с Томасом.
У короля не возникло трудностей с расторжением четвертого брака.
Анна столь же покорно восприняла перспективу расставания, как и отозва­
лась на брачный зов. Наиболее неприятной для нее явилась затеянная
Генрихом процедура расследования — была она или нет к моменту брака
девственницей? В последнем случае имелось юридическое основание для
объявления брака недействительным с самого начала.
— В первую же ночь я ощупал ей груди, живот и понял, что она не
девица, а потому и не стал с ней плотски сближаться, — рассказывал
король.
Другого «основания» для расторжения брака король не видел.
«Эксперты» провели доскональное обследование Анны. Ожидать, что
они выступят с заключением, противоречившим тому, что рассказывал
Генрих, не приходилось.
9 июля Совет высшего духовенства объявил брак с Анной недействи­
тельным, что было одобрено парламентом. Дальнейшие годы Анна, не
очень горюя, провела в отведенном ей поместье, появляясь иногда в коро­
левском дворце. Каждый день красовалась в новом платье. Ведь она была
искусной швеей. Кроме того, ей была назначена пенсия в четыре тысячи
фунтов в год — солидная компенсация за все переживания!
В июле того же 1 5 4 0 года, когда был расторгнут четвертый брак Ген­
риха, состоялось его тайное венчание с Кэтрин Говард, о чем все были опо­
вещены, как стало традицией, задним числом.
Новая возлюбленная была на 30 лет моложе супруга. Мать Кэтрин
умерла, когда девочке было десять лет. Отец определил ее под опеку герцо­
гини Норфолк, а та отдала ее на попечение... вольного ветра. В результа­
те, еще не достигнув совершеннолетия, Кэтрин познала искусство любов­
ных дел. Ее учитель музыки Генри Маннок стал наставником и по данной

части. Местом их свиданий была избрана площадка за алтарем в фамиль­
ной часовне Норфолков.
Стоит ли удивляться, что, попав в свиту Джейн Сеймур, эта девица
обратила на себя внимание короля?
Они сблизились еще в пору супружества Генриха с Анной Киевской.
Толки о новой привязанности монарха распространились среди при­
дворных. Кэтрин стала мишенью обличения и католиков, и протестантов.
В ее поведении находили сходство с тем, что пророчествовал в Апокалипси­
се Святой Иоанн, повествуя о пришествии семи Ангелов, один из которых
возгласил о суде над великой блудницей: «С ней блудодействовали цари
земные, и вином ея блудодеяния умывались живущие на земле».
До Генриха подобные пророчества, видимо, поначалу не доходили.
Красотка действовала на него благотворно.
Страдавший от болей в желудке, порядком изношенный король встрях­
нулся. В Рождество того года Кэтрин получила от своего господина 27 ал­
мазных каменьев, 2 6 гроздей жемчуга, брошь из 33 бриллиантов, 60 ру­
бинов, все это в дополнение к предметам более капитальным: поместь­
ям, замкам и тому подобному. В их числе находились бывшие владения
Томаса Кромвеля.
Одни пиры во дворе сменялись другими. Молодая ветреница рвалась
к удовольствиям.
Воцарение Кэтрин повлекло выдвижение партии Норфолков. Мрачный
финал правления Анны Болейн ничему не научил интриганов.
Своего кузена-любовника Франциска Дерема, за которого Кэтрин со­
биралась выйти замуж до того, как ее приметил король, она сделала лич­
ным секретарем. Одновременно благосклонно принимала ухаживания двух
молодых сановников Тайного совета Томаса Калпепера и Томаса Пастона.
Летом 1541 года, взяв с собой Кэтрин, Генрих отправился в поездку
на север страны. Свита монарха, как всегда, была многочисленной. В ней
нашлось место для Томаса Калпепера. На каждой остановке леди Рочфорд
изыскивала возможности, позволявшие Кэтрин уединяться с молодым анг­
личанином.
Тайное быстро стало явным. Заговорили о неспособности Генриха удо­
влетворять аппетиты супруги. Испытанный после брака прилив энергии
сменился еще более резким недомоганием. Пришлось перейти на постель­
ный режим. Роль няньки менее всего подходила для искавшей развлече­
ний женщины.
Когда королю доложили об изменах супруги, он отказался поверить
сказанному и, более того, собирался наказать распространителя «вздора»
Кранмера.
О связях Кэтрин чесали языки не только при королевском дворе. Лишь
супруг, как часто бывает в таких случаях, ни о чем не догадывался. До­
полнить сообщенное Кранмером поспешили давние враги Норфолков —
первый министр Томас Одли и лорд-адмирал, будущий протектор Англии
при Эдуарде VI Сеймур.
Началось негласное расследование. Копать долго не пришлось. Быв­
ший учитель музыки Кэтрин признал, что «ласкал интимные места ее те­
ла». Дерем поведал, что не единожды «плотски познавал ее». Не отпира­
лась и Кэтрин.
На заседании Совета король рыдал. Снова обманут. И как нагло! Рож­
дественские дни 1541 года не помешали приведению в исполнение смерт­
ного приговора, вынесенного Дерему и Калпеперу. Брошенная в Тауэр Кэт­
рин, однако, была освобождена. Возможно, Генрих сперва пожалел ее.
Вскоре решение о ее казни было все же вынесено. В нем указывалось, что
Кэтрин вела греховную жизнь до и после брака, не была девственницей, как
уверяла своего супруга.
Парламент ужесточил законодательство, относящееся к матримони­
альным делам монарха. Государственным преступлением объявлялось на­
меренное сокрытие вступающей с ним в брак особы прежних связей с муж­
чинами.
Без согласия Генриха такой акт появиться на свет не мог. Значит, точ­
ку на своих брачных союзах ставить он не собирался.

НОВАЯ ВЕРА ЕКАТЕРИНЫ ПАРР
12 июля 1 5 4 3 года, спустя полтора года после казни Кэтрин Говард,
Генрих VIII публично во дворце Хемптон-корт обвенчался с 30-летней Ека­
териной Парр. Более надежную пристань для стареющего монарха пред­
ставить было бы трудно.
Брак явился неожиданным для многих. Впервые самодержец связал
себя с женщиной, состоявшей дважды в браке, ее мужья были значитель­
но старше ее и умерли. И это — после акта парламента, предназначав­
шего в спутницы королю особ, не знавших мужчин!
Мать Екатерины стала подыскивать ей выгодную брачную партию, ког­
да она была еще девятилетней девочкой. Так поступали тогда многие жен­
щины. У Екатерины была еще сестра, а также брат, все получили отлич­
ное образование, имели возможность появляться при дворе не только при
жизни отца, Томаса Парра. Он занимал видную должность в хозяйстве
Уайтхолла, был другом Генриха VIII, и его смерть, когда девочке было
пять лет, не изменила к худшему статус семейства. Томас в дворцовые ин­
триги не ввязывался и передал это неплохое правило детям.
Когда Екатерине исполнилось 14 лет, она обвенчалась с состоятель­
ным лордом-вдовцом Эдуардом Бороу из графства Линкольншир. Мужу
шел шестой десяток. Один из отпрысков лорда был на 13 лет старше ее.
Хорошо еще, что в последний момент матушка сжалилась и услови­
лась с зятем, чтобы его супруга пожила с год у нее. В результате под муж­
ниным крылом Екатерине так и не довелось побыть.
17-ти лет Екатерину стали видеть при дворе — скромную, серьезную,
предпочитавшую общество книжников, любителей возвышенных бесед, а не
ловеласов. Анна Болейн находилась тогда в зените блеска, но не зависть
заставила Екатерину относиться к возлюбленной короля с антипатией, а
горячее сочувствие к своей арагонской тезке. На этой почве она сошлась с
такими же сторонницами несчастной королевы, и спустя более чем десяти­
летие этот женский кружок, уже во главе с Екатериной Парр, приобрел
при дворе Генриха большое влияние и в делах политических.
Но в описываемое время склоки, подсиживания при дворе внушили
Екатерине такое отвращение, что она с радостью откликнулась на предло­
жение ей руки, сделанное Джоном Невиллем Латимером, джентльменом с
севера Англии, где у него имелось поместье с древним замком. Он тоже
был вдовцом с детьми, но по сравнению со своим предшественником мог
считаться даже моложавым: ему было около сорока.
А Екатерина? Она производила самое благоприятное впечатление. От­
крытое овальное лицо, прямой нос, белая кожа, стройная фигура при росте
выше среднего — эти черты сочетались с ровным нравом, вдумчивостью,
добротой.
Для брака, как «аккредитованной» при монаршьем дворе, ей надо
было заручиться согласием короля. Оно было дано без труда, Генрих был
заинтересован в укреплении связей с лордами севера страны, известными
сепаратистскими настроениями. К Екатерине он явно благоволил, помнил
ее еще крошкой.
Удаляясь в поместье супруга, Екатерина связь со двором сохраняла, и
это ей в дальнейшем весьма пригодилось. Она могла рассчитывать на под­
держку женщин, сгруппировавшихся ради отстаивания и своих прав, и бо­
лее широких интересов. При дворе она сблизилась — и уже не теряла этой
дружеской связи — с дочерью близкой подруги Екатерины Арагонской
Марией де Салинас, молодой графиней Саффолк.
Успешно хлопотала Екатерина о муже, он стал в результате членом
регионального Совета на севере Англии. Супружеская пара оказалась на
волоске от гибели из-за своей поддержки участников упоминавшегося вы­
ше восстания — «Благодатного паломничества». Бдительный Томас Кром­
вель увидел в Екатерине натуру не просто чуждую, но и опасную из-за ка­
честв, способных сделать ее приближенной к Генриху.
Позволив себе увлечься пособничеством мятежу, Екатерина и ее муж
поставили себя в уязвимое положение после его разгрома, чем не преми­
нул воспользоваться Кромвель, почти убедивший короля подписать ордер

об аресте супругов. Лишь радость Генриха по случаю рождения сына у
Джейн сорвала планы этого царедворца.
Екатерина стала реже появляться при дворе.
Второе супружество длилось более десяти лет. Латимер умер в 1542-м
или 1 5 4 3 году (точно установить нельзя). Она опять вдова и подумывает о
браке в третий раз — с красавцем Томасом Сеймуром.
Существует версия, согласно которой, когда король заговорил с ней о
браке, она будто бы ответила, что готова стать его любовницей, но только
не женой. Так это было или нет, но она прекрасно сознавала на примере
Анны Болейн и Кэтрин Говард рискованность своего положения при Ген­
рихе в качестве супруги. Его любовницы жизнь на плахе не кончали.
Спутницей короля — а сопротивляться браку с ним было тщетно —
оказалась женщина с самостоятельными, твердыми взглядами на жизнь.
Женщина, которую грызшиеся, как пауки в банке, придворные клики не
могли использовать в своих честолюбивых замыслах. Даже Екатерина Ара­
гонская из-за впитанного с молоком матери католицизма нередко была иг­
рушкой в руках папистов. Ее тезка придерживалась твердых протестант­
ских верований, но в ней не было ничего от фанатички, и это тоже привле­
кало короля. Вероятно, он насторожился бы, знай, что у будущей супру­
ги имелись смелые по тем временам взгляды на свою роль не только как
добродетельной жены, но и как спутницы, желавшей влиять на мужа в об­
ластях, считавшихся для женщин закрытыми.
Благотворное влияние шестой супруги Генрих ощутил в первые же
месяцы совместной жизни. Болейны, Норфолки, Сеймуры просиживали с
ним ночи за картами. Екатерина никаких излишеств не признавала, само­
чувствие короля улучшилось. В знак благодарности он передал ей владе­
ния Анны Болейн и Кэтрин Говард, без колебаний назначил ее регентшей
на время своего отсутствия.
Екатерина с успехом выполняла роль хозяйки Уайтхолла, принимая
и развлекая иностранных послов и не забывая о деле. Ее действия носили
совершенно определенный характер, разгадываемый лишь самыми близки­
ми к ней людьми. Она поддерживала, поощряла все, что так или иначе от­
вечало интересам Новой Веры, альтернативы догматическому католициз­
му, проникнутой идеями гуманизма. В Кембридже до сих пор чтут эту ко­
ролеву за освобождение студентов от рекрутирования в армию. Также ею
было разрешено французам жить в Англии и заниматься деловыми опера­
циями без принятия, как было установлено ранее, местного гражданства.
И это — в отношении подданных державы, с которой ее муж вел войну!
В выигрыше в итоге оказалась Англия.
Король не нашел в ее действиях ничего предосудительного. По ее ини­
циативе на континент были отправлены эмиссары, уполномоченные вести
переговоры о помощи Англии со стороны образованной там Протестантской
лиги в случае враждебной коалиции католических правителей.
Регулярные контакты поддерживались Екатериной с королевой На­
варрской, одной из ведущих сторонниц Ренессанса на континенте. Обе
женщины оживленно переписывались.
Противоборство старого и нового, перекидывавшееся и на поля сраже­
ний, усиливалось и в Англии. Пламенным желанием этой супруги Генри­
ха VIII было продвижение Реформации не силой оружия, а силой убежде­
ния, не с помощью внешних держав, а изнутри, с помощью влиятельных
деятелей, разделявших ее помыслы. Среди них главную роль играл архи­
епископ Кентерберийский Томас Кранмер. О нем уже упоминалось, рас­
скажем об этом примасе церкви подробнее.
Король случайно встретил его во время своей поездки по стране в
1 5 2 9 году и был воодушевлен услышанной от него идеей передать дело о
разводе с Екатериной Арагонской на рассмотрение (Ведущих университетов
на континенте, где положительный отклик Генриху был обеспечен. Идея
великолепно сработала, и в дальнейшем на Кранмера возлагались ответст­
венные миссии, потребовавшие от него поездок в Рим, в немецкие княже­
ства. В течение короткого времени почти безвестный служака церкви про­
шел путь до высшето церковного сана — архиепископа Кентерберийского.
Пост был занят им по воле монарха крайне (Неохотно: ему неизбежно пред­
стояло взять на себя ответственность за ключевые решения в процессе Р е­
формации, проходившей крайне неровно из-за постоянных шатаний, коле­

баний Генриха VIII — двигаться дальше или же давать задний ход, отсту­
пать?
Этот эрудированный, умнейший богослов страдал характерным для
сторонников Реформации дефектом — он весьма туманно представлял се­
бе, что же должно прийти на смену старым порядкам в церкви. Тезисы
Лютера 1 5 1 7 года, так же как и взгляды Кальвина, Цвингли, Мюнцера,
Лефевра д ’Этап ля — глашатаев коренных преобразований в духовно-рели­
гиозной сф ере,— были зачастую противоречивыми, непоследовательными,
отвечали специфическим условиям среды, где зарождались и проповедова­
лись. Заимствовать их и переносить механически на английскую почву бы­
ло невозможно. Совершить ломку отживших ценностей — еще половина
дела. Что строить на освободившемся пространстве?
Для крушения старых порядков понадобилось относительно небольшое
время, для созидания на их месте нового — значительно большее.
Убежденным сторонникам Реформации в Англии приходилось считать­
ся с непоследовательностью короля на ниве преобразований. Тот делал два
шага вперед, затем на шаг отступал, делал еще шаг вперед, а затем два
назад...
Первоначальный успех восстания «Благодатного паломничества» не
на шутку испугал монарха, и он стал метаться из одной стороны в другую.
В 1 5 3 8 году Кранмеру удалось склонить его к важной мере — распрост­
ранить в стране Библию на английском языке, а не на латыни, что делало
ее недоступной для населения. Каждый приход должен был иметь для же­
лающих достаточное количество экземпляров Священного Писания, переве­
денного на английский язык. Было разрешено распространение перевод­
ной с немецкого, французского и других языков богословской литературы
Новой Веры. Тогда же в принятых с согласия короля обновленных теологи­
ческих канонах — т. н. «Десяти статьях» — наряду с подтверждением ря­
да догматов католической церкви содержались положения и протестанства.
Идя навстречу пожеланиям Кранмера, Генрих сперва поддержал идею со­
юза Англии с князьями-лютеранами в Германии, но спустя короткое время
отверг их доктринальные установки, что означало и срыв союза.
Наиболее регрессивное доктринальное положение было одобрено Ген­
рихом VIII в 1 5 3 9 году — т. н. «Статут шести статей», не случайно сов­
павший с разводом монарха с Анной Киевской, падением Томаса Кромвеля
и возвышением группировки Норфолков.
Если Генрих думал такой непоследовательностью умерить религиоз­
ные и политические страсти, то добивался обратного. Поляризация сил до­
стигла новой остроты. Жаркие — до хрипоты, а то и рукоприкладства —
споры разгорались вокруг основных церковных обрядов, символизировав­
ших для участников такой полемики кардинальные концептуальные рас­
хождения в смысловом содержании вероучений.
Екатерина Парр проводила долгие часы в беседах с Кранмером по ши­
рокому спектру богословских вопросов, доискиваясь у него ответов на то,
что занимало ее. В той или иной степени это было характерно, типично для
многих мыслящих людей той эпохи.
Предметом особого внимания был вопрос о таинствах — ключевой для
католицизма, учившего паству, каким образом добиваться нисхождения
Божьей благодати, искупления грехов.
Протестантство стало отрицать большинство таких обрядов, кроме
двух — причащения и крещения, но и их рассматривало лишь как симво­
лические службы. Также оно отказывалось признать истинность превраще­
ния хлеба и вина в плоть Спасителя. Равным образом ставился под сомне­
ние обряд покаяния, представлявшийся католиками как средство общения
с Богом ч^рез исповедника. Новая вера учила прихожан общаться с Богом
непосредственно за молитвами. Она же выступала против обязательности
безбрачия служителей церкви.
«Шесть статей» несли не просто печать Старой веры, а и провозгла­
шали наказуемость за «ересь». Сурозо каралось даже словесное отрицание
того, что фиксировалось в статье первой данного статута — догмы об ис­
тинности обряда пресуществления.
В июне 1 5 4 6 года приятельница Екатерины Парр 25-летняя дворянка
Анна Эскью была сожжена на костре за отказ признать эту статью! Попыт­

ки королевы спасти ее были тщетными. Такая же участь постигла других
«еретиков» и «еретичек».
За этими репрессиями стоял прежде всего епископ Стивен Гардинер —
приближенный Генриха VIII, добившийся поста лорда-канцлера,* тесно свя­
занный с семейством Норфолков. Как и Кранмеру, ему давались ответст­
венные поручения, но он был антиподом архиепископа, выступая с жест­
ких реакционно-консервативных позиций. Монарху было выгодно держать
при себе фаворитов со столь разными взглядами.
Нетрудно догадаться, на чьей стороне были симпатии королевы. Неда­
ром она столько времени посвящала беседам с Кранмером, а затем и сама
стала все чаще вызывать мужа на теологические дискуссии, что его раз­
дражало.
Екатерина действовала подобным образом в значительной степени по
настояниям группировавшегося вокруг нее кружка придворных женщинединомышленниц, добивавшихся аннулирования позорных «Шести ста­
тей». В числе влиятельных критиков данного статута был и Кранмер, рис­
ковавший, что с ним не раз бывало, головой. Гардинер кружил над ним
подобно ястребу, однако, пристально следя за растущим недовольством
Генриха поведением супруги, решил ударить сперва по Екатерине.
В начале 1 5 4 6 года над ней стали сгущаться тучи. Стремясь посеять
рознь в кругу дворцовых сторонниц Новой Веры, Гардинер пустил слух о
любовном сближении короля с графиней Саффолк. Прием не удался. Ека­
терина и ее подруги остались неразлучными.
Тогда этот мастер интриг и подкопов принялся обрабатывать Генриха
ссылками на растущую угрозу для Англии держав Католической лиги на
континенте. Он уверял, что по его агентурным сведениям правители этих
стран с особым неодобрением относятся к слухам о роковом влиянии на
него, Генриха VIII, его супруги.
Гардинер как-то присутствовал на одной из дискуссий Екатерины с му­
жем, она убеждала его действовать решительнее в развитии Реформации.
Царедворец в беседу не вмешивался, но, когда она закончилась и Екатери­
на вышла, простер возмущенно руки:
— Кого Вы, государь, пригрели на своей груди? Это же змея, и ее на­
до удушить! Как она смеет учить Вас! Кому служит? Умоляю Вас, Ваше
Величество, подумать об интересах нации, государства, кои не имеют ни­
чего общего с речами сей дерзновенной особы!
Гардинер знал, в какую точку бить. Генриха эти дискуссии уже выво­
дили из себя. Екатерине изменила прирожденная осторожность. Интриги
Гардинера возымели действие, и король распорядился о подготовке обви­
нительного акта против «еретички» и заключении ее в Тауэр. О нависшей
опасности она не догадывалась. Спас ее случай, хотя не исключено, что
помогли доброжелатели Екатерины. У одного из членов Тайного совета из
кармана выпал — или скорее был выкраден — проект обвинения. Бумага
была подобрана, и ее содержание передано королеве. Она потеряла созна­
ние, увидев подпись мужа под собственным приговором. Вызвали ходив­
шего за Генрихом врача. Узнав о причине обморока, он посоветовал ей не
мешкая просить у супруга прощения за то, что она преступила черту до­
зволенного в обращении с монархом.
Хорошо еще, что доступ к Генриху для нее не был закрыт. Ее ожидал
ледяной прием, но терять было нечего.
— Ваше Величество, — обратилась она к супругу, — прошу об од­
ном — выслушать меня, Вашу покорную служанку, и поступить, как со­
чтете необходимым. Я была и буду послушна Вашей воле, я никогда не
мыслила ни о чем ином и заводила с Вами беседы о делах лишь из интере­
са к теологии, стремясь выяснить неясное для себя. Сознаю, что стала су­
дить вольно о вещах, недоступных моему разумению, о чем глубоко сожа­
лею и прошу простить меня...
Нахмуренные складки на лбу Генриха разглаживались, он не преры­
вал супругу, а когда та окончила, ответствовал:
— Если дело обстоит так, как Вы сказали* нам не о чем спорить, мы
были и остаемся друзьями.
На следующий день Гардинер с сорока стражниками явился во дворец
препроводить королеву в Тауэр. Генрих указал ему на дверь.

Опале сановник не подвергся, но вынужден был присмиреть. Екатери­
на стала осмотрительнее, остерегаясь вступать с мужем в беседы на преж­
ние темы, если он сам об этом не заговаривал.
И все же собеседования с женой свой след оставили. Мессы были
объявлены противоречащими истинной Вере, хотя полностью и не запре­
щены. Во время своих служб король использовал молитвы, сочиненные
Екатериной. Еще при его жизни она подготовила рукопись труда «Ламен­
тации (жалобы) грешницы». В форме молитв выражалась уверенность
в силе милосердия, в искуплении грехов. Гардинер отозвался о сочинении
как «отвратном», но не осмелился поднять руку на «еретичку».
Историки впоследствии воздали должное этой супруге Генриха VIII за
самое важное, чего ей удалось добиться своим влиянием,— сдвинуть мо­
нарха с двусмысленных, колеблющихся позиций в отношении Новой Веры
к защите не только буквы, но и духа протестантства как учения, бросившего
вызов замшелому, окаменевшему католицизму.
Благодаря ей Генрих согласился с тем, чтобы при его дворе в качестве
законных и любимых водворились не только сын Эдуард — его место там
никогда не ставилось под сомнение,— но и две дочери: Мария и Елиза­
вета. С них было снято пятно «незаконнорожденности». В пересмотренном
завещании король восстановил их права на престолонаследие.
2 8 января 1547 года Генрих VIII умер. Как это сказалось на статусе
Екатерины? Регентшей при малолетнем Эдуарде, как она рассчитывала,
король перед кончиной ее не назначил. Относительно скромной оказалась
выделенная ей материальная часть наследства: золотая и серебряная по­
суда, оцененная в четыре тысячи фунтов стерлингов, дом в лондонской
округе Челси, двести человек свиты и служанок.
В качестве лорда-протектора и опекуна Эдуарда VI бразды правления,
к неудовольствию его брата Томаса, захватил Эдуард Сеймур, возведен­
ный в титул герцога Сомерсета.
Не прошло и месяца после смерти Генриха VIII, а рассудительную,
взвешенную Екатерину словно подменили: она тайно обвенчалась с Тома­
сом Сейрлуром. То был ее первый брак по любви, но супруг относился к ней
прохладно, занялся рискованными интригами против брата и кончил жизнь
на плахе. Екатерина до этого не дожила. 7 сентября 154 8 года она скон­
чалась, оставив дочь от Томаса Сеймура, судьба которой неизвестна.
Таков рассказ о шести женах Генриха VIII. Насильственная смерть
Анны Болейн и Кэтрин Говард послужила англичанам предостережением
против необузданного нрава монархов. Ограничив после буржуазной рево­
люции середины XVII века своеволие самодержцев, англичане положили
конец и их произвольным расправам со своими женами. Но в XVI веке дело
до этого еще не дошло. Кэтрин была не последней жертвой кровавых по­
рядков.

ДОСТОЙНО УМЕРЕТЬ...
Джейн Грей родилась в 1537 году в Брадгейте, фамильном поместье
Дорсетов поблизости от городка Лестер к северу от Лондона. Линия ее ма­
тери Франциски вела к Генриху VII. Отцом Джейн был Генри Грей Дорсетский, впоследствии получивший титул герцога Саффолка.
Как правнучка Генриха VII Джейн могла претендовать на трон, но
мысль об этом ее не занимала.
Любопытствующие туристы могут сегодня взглянуть на развалины
в тенистом парке Брадгейта, где Джейн провела многие часы за историче­
скими хрониками, религиозно-философскими трактатами, античной литера­
турой. Здесь же развалины часовни, где она молилась, спасаясь от
суеты окружавшего общества.
Один из ученейших людей того времени Роджер Ашам, обучавший
в течение двух лет юную Елизавету Тюдор, посетил Брадгейт, когда Джейн
было 13 лет. Он застал ее за чтением платоновского «Федона» — диалога
Сократа с учениками о бессмертии души. Родители были заняты на охоте,
и гость долго беседовал с Джейн. Профессор-региус греческого языка,
он поразился эрудиции Джейн, ее недетскому мышлению. Впоследствии,
когда ее уже не было в живых, он поведал в сочинении об услышанном

тогда: о ее нелегкой жизни, притеснениях матери, щипках за уши, нака­
заниях за нежелание делить с родителями их праздное бытие.
Нельзя сказать, чтобы те пренебрегали образованием дочери. Скроен­
ным из иной материи, им было невдомек, что тяга к знаниям может оттес­
нить все остальное, включая развлечения светской среды.
Что касается обращения с дочерью, то родители Джейн следовали
тогдашним нравам. Редко в какой семье обходились без порки детей.
В школах она была обязательным правилом. Неповиновение старшим су­
рово каралось. Были молодые бунтари-одиночки, решавшиеся на побег из
дома. Натура Джейн не желала мириться со многим, что навязывалось ей
родителями. Она увлекалась новыми тогда идеями гуманизма. Возрожда­
лись памятники греко-римской литературы, изучение которых в средневе­
ковье возбранялось. Тогда же всячески искоренялось знание греческого
языка — ключа к сокровищницам античности.
Родословная Джейн позволяла ей быть при дворе Генриха VIII, об­
щаться с Марией и Елизаветой Тюдор. С последней она была почти одно­
годкой, обе изучали греческий, латинский, немецкий, французский языки,
а Джейн, кроме того, тянулась к постижению древнееврейского, халдейско­
го, арабского. Она хотела читать Ветхий завет в оригинале.
В числе ее учителей был Джон Эйлмер, впоследствии епископ Лондон­
ский, навлекший на себя после своего наставничества в Брадгейте гонения
за проповеди против догмата пресуществления.
Учитель-протестант пробудил в ученице интерес к теологическим воп­
росам, заставил ее задуматься о смысле бытия, о сущности споров между
папством и Англиканской церковью. К тому времени в Англии распростра­
нялся перевод Библии на английский язык Уильямса Тиндала. Попытки
епископов-папистов помешать его популяризации были тщетными. Бога­
тые и бедные корпели над толкованием Нового завета.
Свободолюбие и свободомыслие — вот против чего, по сути, ополча­
лись родители Джейн Грей.
Джейн много почерпнула от Екатерины Парр, в чьем особняке она на
время поселилась. Таков был обычай знати тогда: отправлять детей в другие
семейства, как в пансионат. Джейн с сожалением покинула дом Екатери­
ны после смерти Генриха VIII в связи с замужеством (ее мужем стал Томас
Сеймур, о чем уже упоминалось). Аристократ-авантюрист обратил внима­
ние на девушку и задумал использовать ее в своих честолюбивых замыс­
лах.
В это же время рос, мужал новый король Эдуард VI. Смена монар­
хов — пора, всегда чреватая неожиданностями для нации, а в данном слу­
чае на трон сел подросток, идеальный лишь в одном качестве — как удоб­
ное орудие в руках царедворцев.
Отец оставил сыну тяжелое наследие — расстроенные из-за войн
финансы, обострение розни между католиками и протестантами, память
о своих далеких от добродетельности браках. Принимал решения за несо­
вершеннолетнего монарха его опекун лорд-протектор герцог Сомерсет.
Он был наделен почти королевскими полномочиями.
В истории переход от либерализма к жесткому личному правлению
обычно протекает легче, чем процесс обратный. Сомерсет встал на путь
реформирования внутренних порядков, допустив относительную свободу
слова в религиозной области, отказавшись от практики сурового наказания
за более или менее мелкие проступки. Находившиеся под спудом во вре­
мена Генриха VIII политические, религиозные страсти вырвались наружу,
приведя не к стабилизации положения, а к усилению распрей.
Когда инициатор «либерализации» в Англии увидел, до чего дошло
дело, было поздно. Почувствовав возможность укрепить свои позиции,
часть поместных кланов стала собирать силы, оппозиционные Сомерсету.
С выступлением против него поспешил его брат Томас Сеймур. Планы за­
хвата власти он стал связывать с устройством брака Джейн и монарха.
Дорсеты не возражали. Отец Джейн охотно принимал от Томаса де­
нежные подношения в качестве платы за содействие планам. Неизвестно,
чем бы кончились эти его хлопоты, если бы не решительные действия Со­
мерсета, отправившего весной 1 5 4 9 года братца-соперника на плаху.
Незадолго до этого скончалась Екатерина Парр. Ее супруг на похоро­
ны не явился. За гробом Екатерины шла Джейн — единственная из пред­

ставителей знати. Черствость Томаса Сеймура не могла не потрясти ее.
Жизнь в родительском доме не улучшалась. Там, однако, у Джейн был
свой мир, она переписывалась с кальвинистами в Германии, Швейцарии,
с учеными Кембриджа. Но отгородиться от мирских дел она при всем жела­
нии не могла. Вокруг нее, как осы вокруг сладкого цветка, увивались дру­
гие честолюбцы. Герцог Сомерсет дал знать, что подумывает о браке сына с
Джейн. Родители девушки были согласны и на такой вариант. Сомерсет
не догадывался, что у него имеется опаснейший соперник не только с соб­
ственными видами на Джейн, но и с хитроумными сетями, в которые дол­
жен был попасться сам Сомерсет.
У подлости нет пределов, и на фоне даже далеко не безупречных санов­
ников в окружении Эдуарда VI один выделялся, как отмечает Британская
энциклопедия, в качестве «самого ловкого и порочного деятеля XVI сто­
летия».
Джон Дадли — злой рок в жизни Джейн Грей. Казалось бы, ему,
лишившемуся отца восьмилетним подростком (тот был казнен за участие
в заговоре против Генриха VIII), следовало вести себя осмотрительнее...
После второго брака своей матери с Артуром Плантагенетом, незакон­
норожденным сыном Эдуарда IV, отчим Джона, а затем и сам юноша стали
карабкаться по ступеням придворной карьеры. К сорокалетию Дадли чис­
лился одним из довереннейших лиц при Генрихе VIII, войдя в состав Тай­
ного совета и добившись звания лорда — верховного адмирала Англии. Его
изворотливость была сродни беспощадности. Силы под его командованием,
захватившие Эдинбург, столицу Шотландии, разграбили и сожгли город.
Затем он был послан на поле битв во Францию, после чего окунулся в при­
дворные баталии.
Приняв титул графа Уорика и звание лорда-чемберлена Англии,
Дадли оказался в числе приближенных Эдуарда VI, прибавив таким обра­
зом к огромному состоянию немалую толику власти. Аппетиты по данной
части у него были велики, и удовлетворить их можно было лишь за счет
устранения Лорда-протектора Сомерсета. Интриги Дадли Уорика и его
сторонников, использовавших ослабление устоев порядка в стане в усло­
виях «либерализационных» мер Сомерсета, привели к осуждению послед­
него и его казни в 1 5 5 2 году.
Посадив своих ставленников в Тайный совет, Дадли-Уорик и без зва­
ния Лорда-протектора добился места «первого человека» в королевстве
после — формально — Эдуарда VI. Открывалось пространство для испол­
нения главного замысла этого деятеля, ставшего герцогом Нортумберлен­
дом ,— обеспечить своему семейству фактические рычаги власти в стране,
сделать себя некоронованным королем.
Каким образом? Расчет состоял в том, чтобы женить своего сына
Гилфорда на Джейн Грей, а ее сделать королевой. В линии престолонаследования она — после Марии и Елизаветы Тюдор, и у нее было опреде­
ленное преимущество перед ними, дочерями Генриха VIII. Она не объяв­
лялась незаконнорожденной, не была, как Мария, католичкой.
Генрих VIII к концу правления, как уже упоминалось, изменил свое,
завещание в пользу прежде им названных незаконнорожденными Марии
и Елизаветы. Почему бы теперь Эдуарду VI не изменить волю Генриха
и не объявить Джейн Грей преемницей Эдуарда VI?
Нортумберленд знал то, о чем многие не догадывались: короля подта­
чивала чахотка. Следовало спешить. Первое препятствие возникло со сто­
роны самой девушки. Она резко возразила, когда родители заговорили
с ней о браке с Гилфордом, не раскрывая всех деталей разработанного
Нортумберлендом сценария. Возможно, вначале мать и отец могли и не
знать обо всем. Перспектива выдать дочь за члена семейства этого аристо­
крата представлялась им заманчивой.
Родители опешили, услышав возражения дочери. В те времена лю­
бовь, взаимная привязанность в таких партиях не учитывались. Расчет —
материальный, политический — определял все. Против такого подхода
взбунтовалась юная Джейн, так же как она отказывалась принять многое
другое в существовавших порядках.
Итогом объяснения стала отвратительная сцена. Отец подступил к до­
чери с бранью, а мать отхлестала ее по щекам.
Сломить сопротивление девушки Нортумберленд считал делом не

очень трудным. Но надо было нажать на Эдуарда VI, чтобы он изменил
завещание Генриха VIII. Здесь у герцога имелся могущественный союзник
в лице французского короля Генриха И. Его инструкции своему послу
в Лондоне гласили: «Всеми возможными средствами поддержать замыслы
Нортумберленда». Протестантка Джейн на троне была для Генриха II пред­
почтительнее Марии Тюдор, так как та опиралась на испанского монарха.
Всего этого, сплетенного в тугой клубок вокруг нее, Джейн не веда­
ла. С пренебрежением наблюдала она, как ее родители, овладевшие после
кончины последнего Саффолка его наследством, предавались развлечениям.
Наряды, кавалеры, драгоценности — все это для девушки ничего не зна­
чило. Получив от Марии Тюдор в дар золотую парчу, Джейн отбросила
материю: носить не собираюсь!
Сохранились ее портреты. Один, кисти «мастера Джона», изображает
ее в платье из пурпурной ткани с вышивкой. Невозмутимое миловидное
личико. Ничто не говорит об ожидавшей ее трагической участи.
Задуманное Нортумберлендом продвигалось вперед. В конце мая 155 3
года Джейн была вынуждена согласиться на брак с Гилфордом — юношей,
не привлекавшим ее ни внешностью, ни умом. На решение повлияла про­
тестантская доктрина, проповедовавшая ценности семейной жизни в проти­
вовес католическим канонам аскетизма.
Не став еще фактической супругой Гилфорда, Джейн после свадьбы,
изнемогая от нервного истощения, покинула дворец Нортумберлендов
Сион-хауз на Темзе под Лондоном. Она уединилась в Брадгейте, возоб­
новив переписку с единомышленниками.
Нортумберленд тем временем обрабатывал Эдуарда, втолковывая ему,
что трон нельзя передавать ярой католичке Марии. Король тоже не симпа­
тизировал папству и уступил, подписав завещание в пользу Джейн Грей
как прямой наследницы.
Герцог документ скорректировал, сделал его более приемлемым для
членов Совета. Все же, ознакомившись с ним, те отказались его одобрить,
пока суждение не вынесет парламент. Последнее грозило срывом планов
герцога.
Имелись еще верховные судьи. От них тоже многое зависело. Вызвав
их к себе, Нортумберленд все же заставил судей подписать документ.
21 июня капитулировали члены Тайного совета. Более ста подписей
высших чинов королевства было поставлено под завещанием Эдуарда VI.
Лишь 3 июля, то есть спустя почти две недели после одобрения Сове­
том завещания короля, герцог сообщил Джейн об ожидающей ее переме­
не. Она будет королевой! И снова — неожиданный отпор. Леди Джейн
заявила, что не согласна с волей монарха.
Эдуард еще был жив, значит, можно было воздействовать на непо­
корную.
Через три дня, 6 июля, Эдуард скончался при странных обстоятельвах. Герцог Нортумберленд распорядился удалить от короля лечивших
его врачей. У постели больного появилась знахарка, давшая Эдуарду дозу
мышьяка. Сперва это его взбодрило, а потом резко ухудшило состояние.
Тело покрылось язвами. Он испустил дух.
Когда еще в Эдуарде теплилась жизнь, толпы людей собирались у двор­
ца в Гринвиче, где лежал король. Однажды Эдуард показался в окне —
худой, изможденный. Собравшиеся поняли, что он обречен.
По распоряжению герцога еще до кончины монарха английское побе­
режье было блокировано судами. Ключевые места в столице были взяты
под охрану. Ворота в Сити закрывали раньше обычного и открывали позд­
нее. Усилили проверку всех подозрительных. Личная стража Нортумбер­
ленда состояла из пятисот человек, триста охраняли герцога Саффолка,
посвященного в планы своего родственника. Кроме того, значительные си­
лы стояли наготове для пленения Марии Тюдор.
Нортумберленд собирался скрыть известие о кончине короля на две
недели. В течение этого срока предполагалось придать умершему вид, не
вызывавший подозрения в том, что его отравили. Жаркая погода исклю­
чила такой вариант.
7 июля лишь мэр Лондона появился у гроба Эдуарда в Гринвиче. Он
обязался повременить с сообщением о смерти монарха.
Властям в Лондоне было важно хоть на краткое время скрыть от Ма­

рии Тюдор известие о смерти Эдуарда, чтобы ее, ничего не подозревавшую,
арестовать в Лондоне. Ее ожидала безжалостная расправа. Получив по­
слание Нортумберленда, что дела требуют ее присутствия в столице,
Мария отправилась в Лондон. Посланный верными ей людьми гонец со­
общил о смерти короля. Сокрытие этого факта Нортумберлендом все по­
ставило на свои места. Ее жизнь в опасности!
Не мешкая ни минуты, она меняет направление и скачет обратно
в свое поместье в графстве Норфолк. Заговорщики быстро узнают об этом
и посылают погоню. Чудом ей удается избежать ловушки в доме, где она
остановилась на пути в Норфолк. Утром туда нагрянули люди герцога и,
думая, что она еще там, подожгли дом.
Не задержалась Мария и в своем поместье в Норфолке, а проследова­
ла на северо-запад, к Кембриджу, в родовое поместье Норфолков.
Теперь это уже не одинокая всадница с несколькими слугами. Вместе
с ней значительные силы ее сторонников. К тому времени по Англии рас­
пространились прокламации Марии с объявлением себя законной коро­
левой.
9 июля Тайный совет принял решение о приглашении леди Джейн
в Сион-хауз для ознакомления с волей Эдуарда VI. В поместье Брадгейт
неожиданно появляется гонец от Нортумберленда: Джейн предлагается
немедленно тронуться в путь. Зачем? В чем дело? Она никуда не желает
отправляться, а тем более в Сион-хауз. Гонец пускает в ход все красно­
речие: дело срочной важности! Джейн уступает, и они скачут к Лондону.
Первые же сановники, встреченные ею в Сион-хаузе, опускаются пе­
ред ней на колени. Эдуард скончался — она королева!
В банкетном зале Сион-хауза собралась знать. Среди сановников по­
явилась хрупкая женщина в скромном платье, бросавшая испуганные взо­
ры на присутствовавших. Герцог Нортумберленд объявил о кончине Эдуар­
да VI и вступлении на престол леди Джейн. Все смотрели на нее, ожидая
ее слова. А она молчала. Ее била дрожь. Снова заговорил герцог и уже
с нотой угрозы заявил о ложащихся на нее высоких обязанностях, коими
нельзя пренебрегать.
Силы покидают леди Джейн. Она падает в обморок, ее приводят в чув­
ство, она рыдает, а затем обращается к собравшимся:
— Корона у меня не по праву, я не могу принять ее. Леди Мария —
вот законная наследница!
Нортумберленды и родители Джейн в ярости наступают на нее: как она
смеет идти против воли покойного монарха!
У Джейн — единственный советчик. Тот, кому она адресует молитвы
в радости и скорби. Она обращает взоры вверх. Что молвит Всевышний?
Молчание... Значит, делает вывод Джейн, Господь не имеет ничего против
нее как монархини...
Вскоре она будет горько сожалеть о таком решении.
В знак согласия она опускается на колени и возносит молитвы Богу.
Принесением клятвы верности королеве завершилась церемония.
На следующий день леди Джейн появилась на публике. Под пушечный
салют состоялось ее вступление в королевские покои Тауэра. На туфельки
ей пришлось надеть деревянные колодки. Иначе ее фигурка затерялась бы
в толпе. Большинству людей, явившихся к замку, она была незнакома.
В Тауэре леди Джейн выдержала атаку четы Нортумберлендов, потре­
бовавших провозглашения Гилфорда королем.
— Не требуйте от меня невозможного, — возразила юная королева. —
Только парламент имеет право выносить решение об этом. В моей власти
пожаловать супругу герцогский титул, и я сделаю это, однако, повторяю,
большее не в моей власти...
— Что за речи! — бросилась в атаку на Джейн мать Гилфорда. —
Мой сын имеет право на королевское звание, иначе чего стоит и Ваше зва­
ние? Вы еще пожалеете о Вашем суждении, моего сына больше не будет
в Вашей постели, он удаляется вместе со мной в свои покои...
— Напрасно Вы, герцогиня, гневаетесь, ничего предосудительного
я не совершила и не собираюсь совершать. Я на этом месте не по своей
воле,— спокойно заметила Джейн,— мое решение твердое, и, будет или
нет Гилфорд в моей постели, оно не изменится. Что касается удаления из

зала, то прошу Гилфорда быть здесь, со мной, нам надо решить важные
вопросы, этого требует положение в стране.
Супруг повиновался. Предстояло обдумать, как действовать дальше.
До сих пор все шло более или менее благополучно. В расчет, однако, не
была принята решимость Марии отстаивать права законной королевы,
а тайная подготовка к возведению на трон леди Джейн также свидетель­
ствовала не в пользу заговорщиков.
11 июля члены Совета получили послание Марии Тюдор. В нем она
провозглашала себя королевой на основании завещания Генриха ‘VIII, а не
Эдуарда VI. Нортумберленду и его сторонникам предлагалось подчиниться
и было обещано милосердие. Мосты к компромиссу были, однако, сожже­
ны. По всем подсчетам превосходящие силы находились на стороне заго­
ворщиков. Нортумберленд принимает решение о посылке войск под коман­
дованием герцога Саффолка, чтобы захватить Марию живой или мертвой.
Перспектива остаться наедине с герцогом пугает леди Джейн. Она
решительно возражает против принятия ее отцом командования войсками,
их, заявляет она, должен возглавить Нортумберленд. Совет поддерживает
королеву, и герцог нехотя повинуется, забирая в экспедицию Гилфорда.
Отец и сын вернутся в столицу пленниками, обвиненными в государствен­
ной измене.
Тем временем под полотнища Марии стекаются ее сторонники. Флоти­
лия, собранная у берегов Англии для перехвата Марии, объявляет о пере­
ходе на ее сторону. Примечательно, что именно в юго-восточной Англии,
где Мария нашла самую широкую поддержку, сильнее всего было влияние
протестантов. Они поддержали ее, веря, что их чувства, как сулила Мария,
будут уважаться наравне с католиками. Многие люди помнили и чтили
л^ать Марии — Екатерину Арагонскую.
Между тем герцог Нортумберленд действует нерешительно, топчется
на месте, вместо того чтобы нанести удар сторонникам Марии. С каждым
часом его позиции слабеют. Начинается массовое дезертирство в лагерь
Марии. Внутри Тайного совета, перенесшего свои заседания за пределы
Лондона, голос поднимают до поры скрывавшие свои взгляды верные Ма­
рии сановники. 18 июля Совет объявляет Нортумберленда государствен­
ным преступником, а Марию — законной королевой.
Пробыв на троне девять дней, леди Джейн низложена. Отец срывает
с нее королевскую мантию. Дочь невозмутима: «М не,— отвечает она,—
легче со всем расстаться, нежели было принять корону...»
Саффолк торопится навстречу Марии выразить ей свою лояль­
ность.
Джейн переводят из королевских покоев в Тауэре в помещение для уз­
ников. У нее отобраны все вещи, кроме нескольких книг и Библии.
5 августа она направляет Марии Тюдор письмо с изложением произо­
шедшего с ней за последний месяц. За собой она знает одну вину: невер­
ное истолкование молчания свыше, когда она умоляла дать знак, согла­
шаться или нет на занятие трона.
Послание убедительное. И без него Мария знает, что Джейн неви­
новна. Об этом она говорит явившемуся к ней специальному посланнику
испанского короля Ренарду. Задача того между тем — убедить королеву
в важности безотлагательной расправы с Джейн-протестанткой в назида­
ние всем в стране, кто исповедует эту веру.
Королеве непросто сдержать подобный натиск. По совету из Мадрида
она добивается брака с Филиппом Испанским. От исхода этих хлопот за­
висит участь Джейн. Помилование может состояться не раньше замуже­
ства королевы.
С презрением узнает Джейн об отступничестве Нортумберленда от
протестантской веры и обращении в католичество в надежде на пощаду.
Тщетная надежда. Герцог казнен.
14 ноября в Гилдхолле в Сити состоялся суд над Джейн и другими,
обвиненными в заговоре против законной королевы. Джейн была достав­
лена в Сити на лодке по Темзе. От причала она прошагала к Гилдхоллу
с одним молитвенником за поясом и другим — в руке. Вместе с ней на
скамью подсудимых сели ее супруг, архиепископ Кентерберийский Кранмер
и ^ц^-чнесколько человек.
-* ' др^влечение к ответственности Кранмера придало разбирательству ха­

рактер процесса, направленного против Англиканской церкви. Кранмер к
тому времени прославил себя составлением «Книги общественного бого­
служения», ставшей основным пособием для приверженцев этой церкви.
Будучи человеком честным, он сперва отказался подписаться под за­
вещанием Эдуарда VI, подозревая, что оно составлено королем под давле­
нием Нортумберленда. Тот, зная, что Эдуард не менее его настроен против
католицизма, предложил Кранмеру встретиться с королем и выяснить
взгляды Эдуарда. Кранмер убедился, что подпись короля под завещанием
отражает его действительные помыслы. Только тогда архиепископ поставил
и свою подпись под документом.
Кранмер в отличие от многих сановников, отвернувшихся от леди
Джейн после ее низложения с трона, остался лояльным к ней как жертве
не зависевших от ее воли обстоятельств. До последнего дня в марте
1 5 5 6 года, когда он был отправлен на костер как «еретик», Кранмер
пользовался любой возможностью, чтобы воздать должное Джейн-великомученице. Сам он не скрывал, что в какой-то момент дрогнул, согла­
сившись отречься от протестантской веры.
Архиепископ был единственным в числе осужденных, кто вместе
с Джейн в последний миг нашел силы встретить смерть мужественно. Но
он был мужчиной. А Джейн? Ей едва исполнилось шестнадцать...
На суде она и другие обвиняемые были приговорены к казни. Иного
ожидать было нельзя. Дальнейшее зависело от королевы.
Первый Hie созванный Марией в декабре 1 5 5 3 года парламент анну­
лировал законодательство в пользу Англиканской церкви, восстановил
католическую литургию — мессу, запретил распространение «Книги обще­
ственного богослужения». Все это были непопулярные меры. Поддержка
королевы убывала. Группа протестантов ворвалась в ее дворец на Уайт­
холле и подбросила дохлого пса с мордой, обритой на манер монашеской
стрижки, с обрезанными ушами и перевитой вокруг шеи веревкой.
В окружении королевы забеспокоились, как бы леди Джейн не стала
притягательной силой для всех недовольных.
А сама она смотрела на свой конец как неотвратимый. Об этом сви­
детельствовали оставшиеся после нее надписи на стенах Тауэра, куда она
была заточена: «Пока Господь способствует нам, зависть снедает тебя
тщетно... Если Господь покинет нас, бесплодна вся наша боль — я обра­
щаю чаяния к свету после тьмы...»
Мария не стремилась к расправе, тянула время, но многими своими
шагами восстанавливала против себя некатолическое население. Ослабле­
ние ее поддержки в стране, однако, не повышало шансы леди Джейн. В на­
чале 1 5 5 4 года против Марии поднялся ее единоверец Томас Уайатт-младший со своими многочисленными сторонниками. В планах королевы свя­
зать себя браком с испанской монархией Уайатт видел зло для националь­
ных интересов страны. Участники восстания вступили в Лондон, но были
разгромлены.
Спустя два дня после провала восстания Джейн и ее супруг были из­
вещены о решении королевы: их казнь должна состояться утром следую­
щего дня.
И тогда узница могла еще купить себе жизнь ценой отказа от веры.
О такой возможности говорил с Джейн посланный к ней Марией исповед­
ник Факенам. Первый раз он посетил Джейн 2 февраля 155 4 года, попы­
тавшись убедить ее «спасти душу» обращением в католичество. Джейн
говорила с ним мягко, внимательно его выслушала, но была непреклонна.
— Продление жизни не входит в мои помыслы, — сказал она. — Я не
боюсь смерти.
Накануне казни Факенам повторил предложение принять католиче­
скую веру, зная, каков будет ответ. Он спросил о последней ее воле. Джейн
сказала, что хотела бы видеть его сопровождающим, когда отправится на
плаху. Этот католик был ей симпатичнее многих ее знакомых протестантов.
Последняя ночь. Джейн пишет письма близким, распределяет остав­
шиеся вещи — прощальные дары. Первое послание — сестре Екатерине
с приложенным Новым заветом на греческом. «Эта книга,— писала
Джейн,— будет руководством для тебя в жизни и пособием, как достойно
умереть...» Два письма отцу в ответ на одно-— покаянное-----o' "

Коменданту Тауэра — молитвенник в бархатном переплете с надписью:
«Живи, пока живешь, и чтобы смерть принесла тебе вечность».
Джейн сообщили о согласии королевы на последнее свидание с Гил­
фордом. 18-летний мужчина в отличие от нее пал духом, часто лил слезы.
Вера не поддерживала его так, как его супругу. Джейн отказалась от встре­
чи, попросив передать, что свидятся они в «лучшей обители».
Она шла на казнь не сломленная. В иные времена, при иных обстоя­
тельствах люди, выступавшие с позиций веры, причем не обязательно
религиозной, могли бы черпать вдохновение в таком поведении Джейн Грей.
Анонимный современник-хроникер так описал происходившее в Тауэ­
ре после казни Гилфорда:
«Труп его с головой, завернутой в материю, был доставлен в тележке
в часовню Тауэра. Леди Джейн из окна помещения в Партридж-хауз могла
видеть его останки — зрелище худшее, нежели сама смерть, ибо незадолго
до этого она видела его живым, направлявшимся к смертному одру. К тому
времени на лужайке перед Белой башней был сооружен помост, на котором
предстояло распроститься с жизнью леди Джейн. Упомянутая леди, види­
мо, ничуть не устрашенная, с книгой в руках, содержащей молитвы, напра­
вилась к месту казни. Взойдя на помост, она сказала собравшимся: «Доб­
рые люди! Я пришла сюда умереть, по закону я осуждена на такой конец.
То, что было совершено против королевы, было незаконным и одобрено
мною, но относительно своих намерений и действий я не виновна перед
Богом и перед вами, добрые христиане». С этими словами, опустившись
на колени, она повернулась к Факенаму и спросила, можно ли ей испол­
нить псалом. Тот сказал: да. Тогда она исполнила псалом на английском
языке. Затем поднялась и передала служанке перчатки и носовой платок,
а книгу — мастеру Брюге, брату коменданта, и потом развязала капю­
шон. Палач подошел к ней, чтобы помочь, но она попросила оставить ее
и вынула косынку.
Палач опустился на колени и попросил у нее прощения. Оно было
дано. После чего он сказал, чтобы она встала на соломенную подстилку.
Увидев плаху, она молвила: «Молю покончить со мной быстрее!» И, опу­
стившись на колени, снова вопросила, не нанесет ли он ей удар прежде,
чем она положит голову на плаху. На что палач ответил: нет, мадам.
Повязав себе на глаза косынку и нащупывая вслепую плаху, она спро­
сила: «Куда я должна идти? Где это?» Один из стоявших у помоста людей
подвел ее к плахе, она положила на нее свою голову и, распрямившись,
сказала: «Господи, в твои руки я вручаю свой дух».
Таков был ее конец.
Сердце Джейн перестало биться 12 февраля 1 5 5 4 года.
Спустя три дня за участие в восстаннии Уайатта был казнен ее отец.
Англию и другие страны ожидало еще не одно десятилетие пролития
человеческой крови во имя «веры», хотя сама вера, независимо от рели­
гии, взывает к братству, примирению страстей, а не к смертоубийству.

МАРИЯ КРОВАВАЯ
При королевской власти, ответственной перед обществом в лице пар­
ламента, даже такая религиозно одержимая правительница, как Мария
Тюдор, вполне могла бы умерить свой фанатизм и стать для подданных
более или менее приемлемой монархиней типа королевы Виктории второй
половины XIX века, то есть скорее наставницей, чем жестокой диктаторшей.
Испив чашу унижений, страданий в детстве и юности, она не огрубела.
В ней с малых лет проявлялись черты, приводившие в восторг отца, пока
он еще видел в первом своем ребенке то, что могло бы сделать Марию его
достойной преемницей. Для детей ее возраста она была серьезна, выдер­
жана, редко плакала, прекрасно играла на клавесине. Когда ей исполни­
лось девять лет, заговорившие с ней на латыни коммерсанты из Фландрии
были удивлены ее ответами на их родном языке.
Многое изменилось после появления Анны Болейн — ненавистницы,
хуже которой Марии, пожалуй, никто не встречался.
Удаленная из королевского двора, оторванная от матери, Мария, неv. «Октябрь» № 8.

смотря на юный возраст, пыталась отстаивать свои права. Генриху, гор­
дившемуся успехами дочери в учебе, следовало бы не в меньшей степени
ценить твердость ее взглядов, ее поистине королевское достоинство.
Сколько всего испытала Мария: полагавшаяся ей свита была распу­
щена, сама она, изгнанная в поместье Хетфилд, стала служанкой при доче­
ри Анны Волейн, крошке Елизавете. Анна драла ее за уши. Приходилось
опасаться за саму ее жизнь. Состояние здоровья Марии ухудшилось, но
матери было запрещено видеться с ней.
Казнь Анны Волейн (ее дочь Елизавета считается теперь незаконно­
рожденной), принесла некоторое облегчение Марии. У третьей супруги ко­
роля Джейн Сеймур не было и тени ревности к дочерям Генриха. Джейн
уговорила Марию смириться перед королем и признать Генриха VIII «Вер­
ховным главой Англиканской церкви».
Иного выхода у Марии не было, если она хотела сохранить шансы
для себя на будущее. И подобная уступчивость — что не было в характере
Марии — себя оправдала. Генрих смилостивился. Дочери была возвраще­
на свита, и она опять получила доступ в королевский двор. Возобновились
переговоры об устройстве ей брачной партии, начатые в младенчестве.
Тогда, если помните, двухлетней малышке готовили контракт с сыном
Франциска I во Франции. Он был подписан, а затем расторгнут. В 1 5 2 2
году по договору, заключенному в Виндзоре, она предназначалась в неве­
сты своему кузену, молодому императору Испании Карлу V. Эту комбина­
цию Генрих VIII отверг в пользу самого Франциска I. Крестный отец Ма­
рии кардинал Булей склонил короля к подобному выбору единственно с
целью привлечь Францию в союзницы Англии. Данный уговор также остал­
ся на бумаге.
К тому времени Генрих VIII решил сделать Марию и Елизавету пре­
столонаследницами, что вызвало смешанные чувства в стране. Особенно
встревожились протестанты. Им не улыбалась перспектива занятия пре­
стола католичкой, тем более что усиливалось влияние папистов, которые
стремились взять реванш за утерянные позиции.
В Англии протестантская религия при Эдуарде VI сохраняла свое по­
ложение благодаря прежде всего окружению короля, но Мария посте­
пенно отказывалась от прежних клятв Генриху VIII.
Непримиримость в вопросах веры вырастала в фанатизм и делала Ма­
рию уязвимой при господстве протестантов. Одно время она серьезно по­
думывала о бегстве из Англии, а когда ей начали чинить препятствия,
не разрешали отправлять мессы, обратилась за поддержкой к Карлу V.
Тот откликнулся угрозами объявить войну Англии. Дальше слов дело не
пошло, но угрозы свидетельствовали о серьезности спора.
Поскольку протестантская знать соперничала между собой в борьбе
за влияние при королевском дворе, а позиции католической церкви в стране
были еще полностью не сломлены, у Марии сохранялось поле для действий.
Критический момент возник в июльские дни 1 5 5 3 года после смерти Эду­
арда VI. Об этом уже говорилось. Победу торжествовала женщина, про­
явившая в час смертельной опасности недюжинные решимость, стойкость.
Находившиеся в Лондоне послы европейских монархий, стоявших на плат­
форме католицизма, считали после провозглашения Джейн Грей короле­
вой, что дело Марии проиграно и ей разумнее всего подчиниться неизбеж­
ному.
Мария с возмущением отвергла такие советы и оказалась* права.
Стремления мстить у нее после низвержения леди Джейн с трона, однако, не
было. Не ее прирожденные качества, а логика объективных обстоятельств
вкупе с воздействием окружения толкали Марию Тюдор на стезю, по су­
ти, чуждую ее натуре.
Не имея опыта государственных дел, она вначале опиралась на пре­
старелого, но по-прежнему изворотливого лорда-канцлера Стивена Гар­
динера.
Советчик ее матери Карл V был и ее советчиком. Его стараниями Ма­
рии была внушена мысль о Филиппе, сыне Карла, как Божьей волей ее
избраннике, хотя он был моложе на 11 лет. Уже по этой причине данный
брак представлялся сомнительным.
Мария это сознавала. До венчания она признавалась посланцу Карла:

— Ведаю, что двадцатишестилетний мужчина должен чувствовать
склонность к амурничанию, и все-таки это не остановит меня. Я буду лю­
бить Филиппа всей душой, как угодно Господу, но буду поступать так не
из-за плотского желания, а ради Творца, Его буду молить о том, чтобы Он
дал мне продолжение рода...
Мария знала — не могла не знать — о крайней непопулярности в
стране брачных планов. Депутация парламента посетила ее еще до вос­
стания Уайатта, пыталась отговорить от такого замужества. Против было
большинство ее министров, советников, в том числе Гардинер.
Страдая слабым здоровьем, она не была уверена в своем долголетии
и молила о даровании ей наследника, что закрыло бы путь к трону проте­
стантке Елизавете.
В июле 1 5 5 4 года Мария обвенчалась с Филиппом, который одиннад­
цатью годами ранее вступил в брак со своей кузиной Марией Португаль­
ской. Этот первый его брак был расторгнут. Со вторым отец Филиппа свя­
зывал расчеты на сколачивание коалиции с участием Нидерландов и Анг­
лии против Франции.
О сильных чувствах испанца к англичанке речь не шла. После свадеб­
ной ночи Филипп заметил:
— Надо быть Богом, чтобы испить эту чашу!
Опасения англичан, что появление у Марии мужа-испанца приведет к
нежелательным последствиям, оправдывались. Колесо парламентского за­
конодательства поворачивалось назад, к мерам, делавшим протестантство
снова преследуемой религией.
С февраля 1 5 5 5 года запылали костры, на которых гибли «еретики».
Дата показательна. После восстания Уайатта, казни Джейн Грей прошел год.
В образе мышления королевы произошла трансформация: она стала нетер­
пимой к любым проявлениям инакомыслия, прежде всего в сфере религи­
озной.
Ставший ее ближайшим советником испанский посол Ренард, ознако­
мив королеву с сочинениями Макиавелли, убедил ее следовать постулату
автора, гласившему, что, «государь, учинив несколько расправ, проявит
больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствует беспорядку.
Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает все
население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдель­
ные лица».
Мария внушила себе, что лучше будет, если погибнут отдельные «ере­
тики» , нежели урон понесет в целом католическая церковь.
Первым встретил свой конец на костре Джон Роджерс, пребендарий
собора Св. Павла, самоотверженный переводчик Библии на английский
язык. Вскоре после восхождения Марии на престол он выступил с про­
поведью против распространения «чумы папства, идолопоклонства и суе­
верия». За это был посажен сперва под домашний арест, а потом брошен в
тюрьму Ньюгейт вместе с другими нераскаявшимися протестантами.
В конце января 1 5 5 5 года все они предстали перед членами комиссии,
возглавлявшейся кардиналом Полом, которому было разрешено Марией
вернуться в Англию после длительной службы в папской канцелярии Рима.
Генрих VIII, а затем Эдуард VI объявили его государственным преступ­
ником. Несколько его родственников были казнены. Ближайший советник
королевы, он дал сигнал к расправам с инаковерующими.
К тому времени католическая церковь в европейских масштабах су­
мела в значительной степени оправиться от шока Реформации и перейти
в контрнаступление против ереси — Контрреформацию. В этом она опи­
ралась на свои громадные материальные ресурсы, на рычаги Римской ку­
рии с ее организационной структурой, которой могла бы позавидовать лю­
бая, в том числе и современная, бюрократическая надстройка, а также
и на свое духовное господство над массой послушных верующих.
Хотя греко-православная церковь после раскола с католической в
XIII веке перестала признавать правомочность созывавшихся Святым пре­
столом еще с IV века Вселенских соборов — съездов высшего духовенства
христианского мира, для Ватикана такие соборы и без участия отколовше­
гося православия продолжали служить главным форумом, на котором вы­
рабатывалась стратегия и тактика в менявшихся исторических условиях.
К концу 30-х годов XVI столетия созыва нового собора начал доби­

ваться Карл V, пришедший к выводу — и совершенно оправданному — о
необходимости крупных преобразований в католицизме.
Римская курия во главе с папой Павлом III, напротив, стремилась,
чтобы новый собор консолидировал ряды католиков, ужесточил ключевые
догматы этой церкви, — и преуспела к открытию сессий собора в Италии
(Триенте) заручиться поддержкой большинства участников этого съезда.
Работа собора под названием «Триентского» растянулась с перерывами
почти на два десятилетия.
Уже после первых двух лет жарких дебатов стало ясно, чья линия бе­
рет верх. Павлу III удалось настоять на своем: предложение Карла V при­
ступить к рассмотрению реформ внутри католической церкви и лишь затем
с участием протестантского духовенства заняться самым трудным вопро­
сом — о доктринах, догмах — было отклонено.
Триентский собор с самого начала стал противоборствовать силам Ре­
формации, акцентировав внимание на средневековой ортодоксии. В даль­
нейшем его участники приняли ряд решений, закрывавших путь к како­
му-либо компромиссу с протестантством. Была провозглашена безусловность
авторитета папы в делах веры, введена строгая церковная цензура, в том
числе посредством публикации «Индекса запрещенных книг»,— принято
т. н. «Триентское исповедание веры», предусматривавшее суровые кары
«отступникам», и другие акты в том же бескомпромиссном духе.
Самыми рьяными сторонниками Павла III, а затем его преемников
Юлия III и Пия IV в воинственной ортодоксии выступал на сессиях собора
учрежденный во второй половине 30-х годов орден иезуитов, чьи щупаль­
ца протянулись и на Британские острова. Там, как и в других странах, слу­
жители ордена прибегали к сыску, доносам, шпионажу в дополнение к вез­
десущей инквизиции, нашедшей в лице Марии Тюдор горячую сторон­
ницу.
Слово «компромисс» было для нее почти бранным. В вопросах веры
она не признавала никаких уступок. Даже ее советники-испанцы, видевшие
в Реформации «руку Сатаны», теперь были в ужасе от фанатизма коро­
левы. Такой прежде Мария Тюдор не была. А оказавшись на троне, стала
«святее папы»!
В течение четырех лет (1 5 5 5 — 1 5 5 8 ) около трехсот мужчин и жен­
щин были в Англии приговорены к сожжению, среди них — иерархи церк­
ви Кранмер, Ридли, Латимер, Хупер, Феррар, а также ремесленники, куп­
цы, люди искусства. В дождливую погоду мучения жертв затягивались.
Ничего более страшного собравшиеся толпы не видели. Филипп предла­
гал супруге вершить приговоры не на публике, она возражала, полагая,
что такое зрелище лучше для устрашения непослушных.
Результатом было возникновение «ненависти в умах людей — безот­
четной, необузданной и почти неизгладимой в отношении Рима и всего,
им олицетворяемого»,— констатировал в своей «Политической истории
Британии» англичанин А. Поллорд.
В остальном — ни как правительнице, ни как супруге Марии не везло.
Развязать войну с Францией под диктовку Филиппа было несложно,
значительно труднее было добиться успеха. В личных бумагах королевы
было найдено такое признание: «Когда я умру и буду вскрыта, в моем
сердце вы найдете рану по имени Кале...»
Этот портовый городок был единственным оставшимся опорным пунк­
том Англии во Франции от когда-то находившихся там ее громадных вла­
дений. В январе 1 5 5 8 года он был отбит у англичан.
Была у нее и другая потеря — ее Филипп. Спустя год после свадьбы
он отправился в Брюссель, где получил от отца мандат на управление Ни­
дерландами. После добровольного отречения Карла V от императорского
трона, он стал правителем и Испании. Филипп вернулся в Англию весной
1 557 года лишь затем, чтобы освятить своим присутствием начало воен­
ных операций против Франции.
В июле он отбыл на континент и больше со сш ей супругой не виделся.
Мария тяжело переживала разлуку. В первые месяцы отсутствия Филиппа
она ежедневно писала ему письма, засиживаясь за ними иногда до рассве­
та. А с пяти-шести часов утра обычно была на ногах. Ее сон не превышал
трех-четырех часов. К сорока годам она выглядела старухой.

И над ней также тяготело проклятие несчастного материнства. Позд­
ней осенью 1 5 5 4 года в церквах Лондона были заказаны благодарственные
молебны по случаю беременности Марии — и отменены. Зачатие оказалось
опухолью. Не оправдались такие же предположения и весной 1 5 5 8 года.
Ей стали мерещиться видения, в которых она представала перед народом
с ребенком от Филиппа. К ним прибавились кошмары, навеянные слуха­
ми о намерении Филиппа развестись с ней и жениться на Елизавете Тю­
дор.
Проведенные в начале правления популярные меры — отмена нало­
гов, установленных Нортумберлендом, изгнание из страны эмигрантовпротестантов, многие из которых были ремесленниками и составляли кон­
куренцию местным мастерам — никто не ставил ей в заслугу, помнили
только то, что она предпринимала против иноверцев и за что ее прозвали
«Марией кровавой».
Смертная кара была введена за распространение и хранение проте­
стантской литературы. В своем ожесточении Мария запретила щадить да­
же тех, кто перед угрозой гибели на костре соглашался принять католи­
ческую веру.
10 ноября 1 5 5 8 года пять «еретиков» были сожжены в Контербери.
Три дня спустя Мария подписала указ о такой же расправе с двумя проте­
стантами в Лондоне. Однако приведен в исполнение он не был.
Королева доживала последние дни. Она ожидала прибытия своего суп­
руга. Проститься с ней он не пожелал, а прислал своего эмиссара. Мария
Тюдор скончалась 17 ноября 1 5 5 8 года. Нация не скорбела.
На трон вступала Елизавета I.
До конца XVI века оставалось еще четыре десятилетия, но фактиче­
ски открывалась новая эпоха, известная в английской истории под на­
званием «елизаветинская».
Фигура Елизаветы I возвышается над многими ее предками и потом­
ками, благодаря ей Англия стала ведущей державой в Европе, а внутрен­
няя политика укрепила, оздоровила порядки в стране.
Не женщинам пришлось теперь искать фавора, расположения монар­
ха, а мужчинам добиваться милости у женщины-монархини и нередко
служить объектом ее немилости. Ни один мужчина не удостоился чести
стать ее супругом. Елизавета I упорно уклонялась от брачных уз, завер­
шив более чем сорокалетнее, насыщенное знаменательными событиями
правление, по ее словам, «обрученной со своей Отчизной». Она была пра­
ва, признав, что это «обручение на всю жизнь».
Несомненно, Елизавета I в отместку за унижения, страдания, пережи­
тые ее соотечественницами, женами Генриха VIII, матерью Анной Болейн,
мстила окружавшим ее мужчинам. Некоторым из них пришлось заплатить
жизнью за фавор. Правда, за ними числились и серьезные государственные
проступки, чего нельзя было сказать о женах Генриха VIII.
Итак, XVI столетие, более половины которого было временем страстей,
крови и славы женщин дома Тюдоров, истекало. Вступал в права не ме­
нее драматичный период английской истории, связанный с правлением Ели­
заветы I.
О ней — следующий рассказ.
(Окончание следует.)

Сергей

Два

ЮРСКИЙ

рассказа
БУМАЖНИК ХОФМАННА

Пскова поездом, а там нас должен был забрать автобус. Меня и кос­
Д отюмершу.
Таней ее, кажется, зовут. Мы были голодны, а дорога еще
дальняя, и автобуса на месте нет. Я пошел к гастроному — куда-то наверх,
в гору, — по смутным воспоминаниям прошлых приездов. Вот тут справа
бетонный забор стройки, а слева брошенные дома. Дорога сузилась и за
поворотом превратилась в тупик. Но был лаз. Была дыра в бетоне. Костю­
мерша отстала на подъеме и кричала что-то снизу визгливым голосом. Это
раздражало. Она вообще раздражала меня всю дорогу.
— Иди обратно, жди автобуса, я сейчас! — замахал я руками.
За лазом была то ли улица, то ли тропа — не поймешь. И грязь под
ногами, желтая, липкая. То ли от стройки, то ли от осени.
Я еще прибавил шагу и весь взмок. Однако и холодом пробирало. Както быстро стемнело и зазимнело. Поворот показался знакомым. Тут налево
длинный дом, а за ним магазин. Мелькнул проходной двор, и я решил «сре­
зать» — напрямик пойти. Да что ж это за сумерки такие — прямо ночь
свалилась за какие-то пять минут. И ветер пронизывает. Там ведь, на пло­
щади, еще вовсю солнце светило. И грело. Ну, вот он, магазин.
«РЕМОНТ».
Дверь не заперта. Хлопает. Прохожие появились — трое.
— Ребята, где здесь магазин работает?
Что-то ответили, куда-то показали. И направления не понял, и слов не
разобрал. Пьяные, что ли? Да, конечно, пьяные. Хорошо, что не пристали.
Пощупал бумажник в правом кармане брюк — Хофманн подарил во Франкфурте-на-Майне. Куда ж идти-то? Назад — уж больно противная дорога.
Значит — вперед и опять налево.
Какие-то ангары, сараи... Улица исчезла. Гулко стучу ботинками по
листам железа. Иду под потолком, а стен нет — одни опоры. Руки в кар­
маны засунул. Приятный бумажник Хофманн подарил, хороший... Что ж
они, гады, вызывают, а автобус не присылают? Я ж к ним черт-те откуда
еду.
Ну вот, стены появились. Из досок. Дырявые, а все-таки стены.
И огоньки вдали замелькали. Ветра не стало. Но опять все как-то сузи­
лось, в тупик стало обращаться... В барак. Да, похоже, барак. Необыкно­
венной длины. Пошли нары. Люди копошатся. Где-то радио хрипит — му­
зыка. Вдруг (и опять слева) открылся высокий зал е колоннами (и опять бе­
тонными), и по залу удаляется мой режиссер — вдвоем с кем-то. Значит,
они приехали за мной, а где же автобус...
— Виталий Борисович!
Не слышит, видно, за стуком шагов. А может (скорее всего), у меня
голос от холода сел. Их и не видно уже. Рванул я к темноте, а там раз­
ветвление. Взял левее (опять левее) — надо одного держаться направле­
ния — может, замкну круг.
— Виталий Борисович!
Ох ты, вот теплом понесло. Печка горит железная, и им же и пахнет—
железом ржавым. Противно, а спасительно. Руки совсем окоченели. За де­
ревянным — из кривых досок — столом водку пьют. Картошка на газете.
— Ребята!

И вдруг крюком повис -на мне человек — как алюминиевую арматуру
на шею повесили. Не то чтоб тяжело или больно, а неприятно плотно —
другого слова .не скажешь. Шею обхватил, кулак под подбородком, а под­
мышка его на моем плече. Иду — как раненого волоку. Щетиной щеки об
меня трется. Перегаром и плохими зубами изо рта несет. Страха еще не
было, а вопрос был: и чего меня сюда понесло? Стоял бы себе на площади,
там асфальт, солнце светит.
— Нормально...— хрипит висящий на м н е.— Ни х... не сделается...
мы в уголочке... Сейчас они подойдут...
Погоди...— говорю я .— У меня автобус, мне еще ехать.
А он всей тяжестью алюминиевой сдавливает меня. Рука, как трубка.
И сели мы оба на какое-то тряпье на лавке. Тут же еще несколько небри­
тых, в ватниках... Сидят, бормочут.
Посиди, посиди...— хрипит м ой.— Это тебе не Франция.— И про­
должает давить. Безмышечная такая, трубчатая рука.
Вот тут стало страшно. Почему Франция? Узнали, что ли? Сделал не­
заметное движение, карман брюк пощупал — бумажник на месте. Сейчас
обворуют.
— Да хрена ли?..— бормочут мужики.— Чего он? Какой автобус?
— Погоди...— говорю я, кряхчу, отодвинуть, сбросить его стараюсь.—
Меня люди ждут... ехать...
— Ну, что ты, что ты, что ты ...— дышит он мне в рот.— Какие люди?
— Ладно, ну хватит!
Рванулся я, и соскочил с меня человек, отвалился куда-то, пропал.
Я сижу, дышу тяжело. Отогреваюсь. От печки жар сильный, коже приятно.
А тут гляжу — и впрямь кожа! Кожа да майка на мне — ни пиджака, ни
рубашки. Как же это он с меня сдернул все? Значит, так давил, что, когда
отскочил вместе с одеждой, я и не почувствовал. Воровской приемчик.
Опять машинально — хвать рукой по брюкам — бумажник на месте.
И странная мысль: пока до бумажника не доберутся, еще ничего. А вот ес­
ли доберутся...
— Ребята, мужики! У меня пиджак украли.
— Да ладно...— вяло замахали руками и поднялись расходиться.—
Пиджа-а-а-к! Где покупал-то? Во Франции?
— Да почему во Франции? Здесь покупал...
Соврал я. Не покупал я его, а сшил в ателье, в Москве. Но сказал бы
«сшил» — что бы началось?! Однако почему-то стыдно было и унизитель­
но, что соврал.
Народ разбредается, бормочут.
— Я ж замерзну. У меня работа.
Опять соврал — приспосабливаюсь, понятнее хочу быть: не работа у
меня, а съемки, какая это работа? Что меня понесло в этот барак, в этот
Псков, в страну эту?
— Мне ж в Пушгоры, ребята. Это сколько километров? Сто, сто пять­
десят? — подхалимничаю я, в контакт вхожу.
Машут руками, удаляясь:
— О-у! Пушгоры... До Пушгор... о-о! Туда рейсовый через повертку...
на Пыталово... там разрыто все.
Нет, надо делать что-то. Идти надо. Сообщить. Но голому как идти?
Схватил что-то с перекладины свисающее — пиджак! Не мой, конечно, а
такой, рабочий... пиджак-рубаха, что ли. Грязный, просаленный. Но куда
деваться? Сунул руку в рукав, а из внутреннего кармана пачка денег тор­
чит. Да мало того — водительские права с фотографией — того, алюми­
ниевого. Ну, теперь он у меня в руках. Добраться только до властей. Пред­
ставлюсь, объяснюсь. А то абсурд какой-то, прямо сон. Быть не может.
Сам не помню, как я на улице оказался. Пригород, что ли? Не улица, а
тропа под горою. Дома все на горе. Светятся тускло. И ж каждому дому
разрез в траве — пробором таким, лысинкой — дорожка. Рыжая глина.
Пошел, попробовал. Скользко. Что ни шаг, все круче. Как на льду. Сейчас
начну руками хвататься. И начал. Все ладони в холодной рыжей глине и
мелких острых осколках.
Дополз, до окна дотянулся и грязными ногтями в стекло стукнул.
И раз, и два, и три.
Мутно выглянула в окно, а потом на крыльцо вышла женщина. Лицо

нейтральное. Как будто не замечает, в каком я виде и какая погода Улыбнулся я через силу — разглядит, может быть, наконец, кто я такой, и не
собирается...
— Вам кого?
тт .
Ей лет сорок. Выглядит опрятно, интеллигентно. Изба, на пороге кото­
рой она стоит, совершенно ей .не подходит. Как не подходит коробка уличной уборной, подглядывающая за нами из-за кустов круглым глазом свое­
го выреза в верхней части — пугающая своей наивностью вентиляция, .этой
женщине подошел бы кабинет парткома какой-нибудь небольшой фабрики.
С монолитным полированным столом заседаний, со знаменами в углу. С ка­
ким-нибудь славным недорогим портретом над ее головой. Большой блою
нот. Две бутылки «боржоми». Вазочка с печеньем. Коньячок, спрятанный
в книжном шкафу за бордовыми обложками полного собрания. Три теле­
фона и четвертый — без диска — на отдельном столике, на кружевной сал­
феточке. Ах, какие были времена! Все были загнаны, но все было пригна­
но. Ничего не добьешься, но хоть знаешь, к кому обращаться. А может, и
добьешься, если... как бы это выразиться... если подходы знать и лишнего
не запрашивать.
— Добрый вечер, если можно так сказать. Вы извините, но я ищу
кого-нибудь из начальства. Где тут у вас... Я здесь давно не был. Я из Мо­
сквы. У нас досъемки...
О, этот запах! То ли из глаза туалета понесло, то ли... это от меня? От
этой рубахи-пиджака, который на мне. Это запах алюминиевого вора, его
алюминиевый запах. Ведь он как повис на мне, так и висит — не телом,
так одеждой своей. Ну зачем, зачем ему нужен мой пиджак? Бумажник-то
в брюках! А свой бросил — и фотографию оставил, и деньги — там много,
кажется.
— Я не знаю ничего. — Женщина не торопилась уходить, но и участия
никакого не проявляла. — Вам кого надо-то?
— Мне бы надо...— Какой ужас, я не могу найти слово! Мне нужен...
мне нужен большой дом с флагом на широкой пустой площади. С шестью
дверьми, из которых открывается одна, но табличка со словом «вход» не
на той, которая открывается, а на соседней, которая забита наглухо, а под
словом «вход» стрелка — справа налево... Там, за дверью, сидит человек
в фуражке, одетый в полуформенные серо-зеленые тона. Там мраморный
пол и широкая парадная лестница с ковром... Вот что мне надо! Чтобы из
этого дома куда-то позвонили, и все бы устроилось. Да, конечно, слово
«ОБКОМ» я не забыл. Но их же нету теперь, обкомов. В Москве — «пре­
фектуры», но это, кажется, только в Москве. А здесь? Как можно без на­
чальника?! Кто вообще начальник? Я, честно говоря, даже не представляю,
как должна выглядеть префектура. Милиция, да, понимаю. Но от кого я
приду в милицию в таком пиджаке? Мне нужен... большой дом, мне нуж­
на власть, которая сказала бы, что дальше делать.
Опять пошел дождь. Женщина на крыльце монументально возвыша­
лась надо мной. Смотрела, как на лодку с капитанского мостика большого
корабля... Я ощущал (абсолютно реально ощущал), что становлюсь мень­
ше ростом. Так и было — я перетаптывался от холода, и мои ботинки ушли
в глину почти по щиколотку. Я хотел переступить ,на доску возле ступенек
крыльца, потащил наверх правую ногу, но вместе с ботинком от земляной
каши отжмачился широкий твердый рыжий пласт и уверенно повис в воз­
духе, истекая жидким гноем. Я опустил ногу обратно, вклеил пласт на
прежнее место.
— Сегодня пятница, — сказала женщина. — Я не знаю. Спросите По­
пова Алексея Ивановича. Знаете его? Первая Зарядная улица, восемь.—
Она махнула рукой налево. — Это за башней. Если только он не уехал.
Я долго вытирал ботинки о траву и промочил их насквозь. Ладно, все
равно. Я обогнул башню и попал на мощеную булыжником улочку вдоль
стены Кремля. Навстречу мне спускалась группа туристов. На всех про­
зрачные дождевые накидки с капюшонами, и у каждого сумка через плечо.
Послышались пересмеивания, восклицания, французская речь. Я крикнул:
— Комман-т-алле ву, ме коллег?
Французы затихли, потом шарахнулись слегка от меня и пошли вниз
торопливее. А замыкающий окинул меня таким взглядом, что я точно по­
нял: нам не по дороге.

Были избы, были вонючие пятиэтажки, были старые купеческие дома
в два этажа — из мелкого белого кирпича... были номера 1 1 , 63, 27, 6 ,
9 /1 4 . Восьмого номера не было. Открывались двери. Выходила заплакан­
ная женщина с распущенными волосами и кричала мне:
— Ну, чего ходить-то, чего ходить-то? И без вас тут...
Был парень в дверях — полуголый, с мощной мускулатурой. Очень
убедительно он выглядел на фоне вьетнамской занавесочки из стеклянных
трубочек.
— Слышь! — крикнул он в глубину квартиры. — Попова спрашивают,
Алексея Ивановича!
Из-за занавески захохотали в два голоса — мужской и женский. Па­
рень тоже оскалился и сказал:
— Да он умер.
— Умер?
— Сдох, сука,— сказал он без всякой злобы.— Теперь на кладбище
ищи.
Двери закрывались, закрывались, закрывались, и кончилось опять ка­
ким-то дном. Полудворницкая: лопаты стояли, обычные, и скребковые, и
широкие железнолистовые для снега; полукотельная: вентили, коленчатые
толстые трубы. Народ непонятно балдел. Бродили бесцельно, дремали воз­
ле труб. Бесконечно крутили на столе, смешивая, кости домино. Ухало за
стеной какое-то паровое устройство. Сочилась горячая вода из стены.
Я сидел на железной кровати — их тут много стояло. Железная сетка
накрыта досками. Я прислонился щекой к шершавому рулону оберточной
бумаги... И стало мне все равно... Еще слышал голоса, шелест и постуки­
вание домино, а уже задремывал и видел сон. Мне снилось, что...
Я проснулся в просторном номере отеля «Метрополь» в самом центре
Брюсселя. Свежие простыни не давали двум теплым одеялам нагнать из­
лишний жар. Я проспал закат. «Не спите днем. Пластается в длину/ Ды­
ханье парового отопленья./ Очнувшись, вы очутитесь в плену/ Гнетущей гру­
сти и смертельной лени./» Пастернак был прав. Я уснул днем и теперь,
когда к окнам приклеена черная бумага ноябрьского вечера, я в плену.
В плену своего ужасного видения. В руках холод, и они слегка дрожат.
Я вхожу в белоснежную ванную с двумя умывальниками, множеством зер­
кал и всяческих приспособлений. Включив подсветку и глядя на себя в уве­
личивающую линзу в металлической оправе, я бреюсь. Мне очень не нра­
вится мое лицо. Эти все более обозначающиеся мешочки под нижней челю­
стью, эта непробриваемая дряблость кожи на шее. Воспаленные, полные
ужаса и тоски глаза. Да, сон был ужасен. Сейчас седьмой час. Пора идти
в театр. Но я никак не могу начать думать о роли. Я только хочу убедить­
ся, что я здесь... Трогаю предметы, несколько раз включаю и выключаю
воду.
Я бесшумно иду по громадному бесшумному отелю. На ковровых до­
рожках сотни тысяч раз повторяется буква «М» — Метрополь, вплетенная
в виньетку и похожая на лиру. Я топчу эти лиры ровно сто шестьдесят раз,
пока подхожу к лифту. Старинная карета красного дерева с двумя прозрач­
ными стенками — только изящные металлические перекрестья. Лифт идет
медленно, торжественно щелкает на этажах и опускается в целый залив
света и сверкания. На тронном возвышении — императорское кресло, оби­
тое темно-бордовой кожей. Какие-то гинекологические латунные подставки
возле. Это для чистки обуви. Каждый день негр-чистильщик делает мне
приглашающие жесты, а я благодарю и отмахиваюсь. И мы оба улыбаемся.
Сейчас негра нет — уже вечер, все ботинки давно почищены. Да если бы
и был негр, не смог бы я ему улыбнуться — я думаю о своем сне. Я со
страхом ввинчиваюсь в вертящуюся дверь. Я боюсь выйти в темноту и ока­
заться на глинистой дороге у бетонной стены. Но нет — бульвар Адольф
Макс как всегда освещен и блещет витринами. Нищие еще стоят, сидят на
асфальте — странно, обычно в это позднее время их уже нет, — и я подаю
на этот раз каждому. Я думаю о своем сне. Я думаю о том, что я сплю в ко­
тельной, сидя на железной кровати, положив голову на рулон оберточной
бумаги, и мне ‘снится сон, что я иду по бульвару Адольф Макс к площади
Рожье.
Я не в порядке — легкое головокружение, которое не проходит уже
несколько дней, и подташнивает. Я ничего не ел с самого утра. Не могу

привыкнуть к этой разнообразной и красивой пище. Но надо заставлять
(^бя, а то совсем сил не будет. Я делаю зигзаг, на рю Нёв, и захожу в ка­
фе «Таиланд». Там все мгновенно и безвкусно. Это лучше. Я разламываю
ложкой рисовый куличик и крошу рис в жижу креветок. Сейчас я начну
думать о роли. Вот съем еще три ложки и начну.
Я пересекаю полную движения площадь Рожье и углубляюсь в мрач­
ный пассаж внутри театра. На этот раз я не захожу в свою неуютную ар­
тистическую номер пять, а сразу иду в общую гримерную. Здесь в актер­
ской среде принято всегда при встрече целоваться и всем быть «на ты»,
без различия возраста и ранга — на этот раз я задерживаю рукопожатия
и объятия. Я все хочу убедиться, что они живые, во плоти: молодой краса­
вец Тьерри, мужественная Алиса, добродушная Афра, резкая Хильда...
__
уар *
— £ а va, 9 а va. Et toi? **
Да, да, живые, я здесь... Вот как мы обнялись!.. И вдруг острая, ко­
лющая мыслишка: а мой алюминиевый человек разве не прижимался ко
мне еще дольше, еще крепче, еще реальнее?
Я иду по дуге коридора с красными стенами. Тяжелые серые двери ар­
тистических. Номер один... номер два... номер три... Моя — номер пять.
Но я не хочу в нее, я еще не готов. Я пойду на сцену, проверю там рекви­
зит, вообще пойду немного похожу по сцене. Поворот на сто восемьдесят
градусов. Номер три... номер два... номер один... общая гримерная...
— Са va?
— Са va. — Мы уже здоровались.
Где же дверь на сцену? Я ее проскочил. Поворот. Номер один... но­
мер два... номер три... Сейчас будет номер пять. А сцена где? Бешено за­
билось сердце. Спокойно! А ну, еще раз все сначала. Вон же люди — Хиль­
да рукой машет, гример Андре пробежал. Да вон и мой приятель Жак, знаток
всех сортов виски. Не могу же я его спросить: где сцена? Мы на этой сце­
не уже месяц. Так, спокойно. Телефонная будка... туалет... поворот... но­
мер три... номер два... гримерная. Круг замыкается, еще несколько мет­
ров красных стен без дверей и... моя серая дверь — номер пять. Я присло­
нил вспотевший лоб к холоду железной двери. Но тут — да что я, из ума,
что ли, выжил? Я же на другом этаже! Через три ступеньки вниз. Да вот
он, этаж сцены. Синие, синие тут стены, а вовсе не красные. Это наверху
красные, а тут синие! Господи, благодарю тебя! Сейчас загляну на сцену и
зайду-ка еще в бар — надо выпить стакан ледяного сока. Деньги с собой?
Я сую руку в карман брюк — гладкий, удобного размера бумажник на ме­
сте — Хофманн, милейший Хофманн подарил во Франкфурте-на-Майне.
Отличный бумажник. Я бегу так быстро, что в извилистом коридоре беру
не то направление — это путь не на нашу, а на малую сцену. Но тут-то я
знаю. Хоть и темно — малая сцена сейчас не работает, — но там есть ход
налево. И вот... сюда... Тут даже короче выйдет. Ага, полированное дере­
во — это стоит в темноте декорация спектакля «Леди Уилл»... Теперь сту­
пеньки вниз... Где-то тут выключатель... должен быть... Это не он. И это
не он... Это труба... железная, горячая. Какие-то мягкие тряпки. И запах.
Ужасный запах нагретого ржавого железа и почти кипящей мочи... Я чув­
ствую невыносимую слабость и принимаю безумное решение — сомкнуть
глаза прямо здесь, на этих невидимых тряпках. Всего две минуты, и прой­
дет головокружение, тошнота и эта слабость, слабость, слабость... Я еще
успею, я еще зайду на сцену... Соку! Ну, соку, может быть, и не выпью.
Неважно. Который час? Тут темно, не видать. Я успею, но потом. Бог с
ним, с соком. Только лечь. Прислонить голову к этому рулону оберточной
бумаги. Не трогайте меня, не трогайте. Вот так — тепло голове. Но очень
мерзнут ноги.
— Эй, отец, ты чего разлегся?
Дегенеративного вида парень ледяной рукой трогает мои голые ноги.
Я выдыхаю остатки сна и сажусь на железной кровати. На мне нет ни
брюк, ни ботинок. А во мне пока нет ни протеста, ни отчаянья. Да и как
может протестовать и отчаиваться человек, сидящий без штанов, в этом
хоть и отвратительном, но все же общественном месте?
* Как дела? (франц.)
** Нормально. А у тебя? (франц.)

Только вот холодно, в одних носках-то да в этом легком вонючем пид­
жаке-рубахе. Я поджимаю ноги, сажусь по-турецки и обнаруживаю под
правой ягодицей — я некоторое время сам не верю — бумажник герра
Хофманна. Это значит, когда меня раздевали, он вывалился, а они, дураки,
не заметили, и меня, бесчувственного, на него навалили. Мне становится
весело. Покосился на нутро «своего» пиджака — и там все на месте: и
деньги, и удостоверение. Дай-ка его разгляжу. Да, это мой, алюминиевый.
На фото он поприличнее: Геннадий Адынович Белееев. Что-о? Ошибка? Не
может быть такой фамилии. Нет, написано так — Белееев. Да я сплю. Ну,
конечно. Теперь все нормально. Пошла смешная часть сна. Наверное, я на
боку лежал и сдавил сердце. А теперь, теперь нормально. Ну, надо же —
Белееев. Вот это описка! Видимо, Белееев... или Белееев. Впрочем, тоже
глупо. Но написано-то ясно — Белееев. Конечно, я сплю.
Только вот вопрос — где? Если в Москве, тогда второй вопрос — >вка­
ком месяце? Я ж оттуда давно уехал, еще в октябре — в Брюссель, рабо­
тать. Значит, сплю я в Брюсселе. Где? В гостинице. Но я же встал, вышел
из отеля, пообедал... Может, у себя в гримерной? Так сколько же я тогда
сплю? Спектакль вот-вот начнется. А я еще и одеваться не начал. Ух ты,
как заколотилось опять сердце.
— Товарищи, который час?
— Полвосьмого, — отозвался один из доминошников и хлопнул кос­
тью по столу.
— Ребята, будьте людьми, что за шутки, отдайте вещи. Мне идти на­
до, у меня работа. А где тут у вас?..
— Чего, поссать, что ли? — спросил добродушный бородатый, сидев­
ший отдельно. — На улицу иди. Здесь не ссы.
— Да бросьте вы в самом деле, мне же через полчаса...
Ай-яй-яй, я ведь уже и время спросил, а только сейчас понял, по­
чему я время спросил, — с меня часы сняли. И именно от этого почувство­
вал такую обиду, такое унижение — меня же всего, значит, общупывали,
перекатывали, только денег не нашли, придурки. Так, так, надо проснуть­
ся. Все, что вокруг, — это ерунда, мираж. Ноги голые — вот реальность.
Бумажник, что Хофманн подарил — тоже реальность. Вот по крохам и со­
берем.
— Ну, как там, за границей живут? Ничего? — спросил бородатый.
— Ж ивут...— медленно ответил я, выгадывая время.— А откуда вы
знаете, что я...
— Ну-у! — Бородатый не терял добродушия. — Телек-то глядим из­
редка.
Мысль заработала аналитически: если здесь УЖЕ что-то показывали,
значит, ТАМ должны были снимать? Но ведь этого не было, не было этого.
Мы ЕЩЕ только репетируем... Или все УЖЕ было? И я давно уехал от­
туда. Почему я здесь? Ах да! Мы с костюмершей должны были сесть в ав­
тобус и ехать в Пушгоры. Мерзкое какое сокращение — «Пушгоры». Даже
ко мне прицепилось — «Пушгоры»!
— Который час?
— Ты что, глухой? Полвосьмого.
О, как я быстро думаю. Еще и минуты не прошло, а я уже успел столь­
ко всего передумать. Конечно, это сон, так бывает только во сне. Сейчас
все кончится. Значит, полвосьмого... Стоп! Это здесь полвосьмого... но ведь
два часа разницы! Значит, там, у нас, у них вернее, еще только полшесто­
го. Господи, а я-то волнуюсь! Все нормально. Немножко беспокоит, что я
там, в Брюсселе, проснулся в шесть и уже шел в театр. Как же сейчас мо­
жет быть полшестого? Но это детали, с этим разберемся. Со временем. Со
всем разберемся. И со временем разберемся со временем.
— Кончайте, ребята! Кто взял штаны?
В глубине барака стукнула дверь, холодом пахнуло. И там, в полу­
тьме, за играющими в домино, среди перегородок и арматуры запрыгало,
задвоилось в пятнах света и тьмы лицо (морда, наверное, нужно сказать)
Гены Белееева, алюминиевого моего человека. Это он ответил на мой при­
зыв.
— Кончаем, кончаем. Щас будем кончать! — хрипел он, -пробираясь
ко мне.

Острое жало страха вонзилось изнутри в солнечное сплетение. Но луч­
ше это жало, чем тот ножик, который он вертит кончиками пальцев.
— Приоделся, шкура? Смотри, артист, а! Он клифт у меня попер. Ты
чего по домам ходил? Тебе Попова надо? Щас будет тебе Попов. Щас вы с
ним встренетесь.
— Да ладно, Ген! — сказал примирительно бородатый, но не сделал
никакого останавливающего движения. А Гена шел на меня, играя ножич­
ком. Нарочно медленно шел. Пугал. И было страшно. И заполнило пыла­
ющую голову одно сладкое желание — скорее бы! Всем своим существом
я торопил его — скорее, скорее эта большая боль, большая, но короткая,
да? И потерять сознание, себя потерять, все, все, все. А он шел медленно,
пританцовывая вправо и влево, почти не продвигаясь вперед.
Снова дверь грохнула, и ввалилось сразу несколько человек. Замель­
кали, закричали. На одном милицейская форма. Он и кричал громче всех:
— А чули она приказывать будет? У них свои дела, а я при чем? Меня
латыши тоже не помилуют. Аймалетдинову полчерепа снесли. У них зар­
плата двести пятьдесят тысяч и кормежка на халяву. Пускай своих афган­
цев вызывает. А то «Альфа, Альфа!», а как пломбы наложили — давай,
Курков! Лейтенанта вчера под вагон бросили. У нас с Чечней жесткий кон­
тракт. А он где был?
Все повскакали, сгрудились в глубине, спинами к нам. А Гена все
пляшет.
— Товарищи! — крикнул я, ловя глазами в толпе родную милицей­
скую шинель, но голоса не было. Пустой воздух.
Внутри толпы что-то произошло. Мужики отхлынули от центра, взды­
мая руки, хором мощно выдохнули «хха!» и, склонив головы, снова рвану­
лись к середине, хватая друг друга за плечи, за локти. Закружились, как
будто танцуя молдавский народный танец «жок».
В этот момент и Гену схватили за шиворот «моего» пиджака и втяну­
ли в толпу. «Хха!» И кто-то завизжал одно слово, очень длинное:
— Ра-а-збо-о-ор-ка!
Я осел на пол и полез под кровать. Но там лежал длинный плоский
ящик, покрытый мягкой, толщиной в палец пылью. Не пролезть. А если...
Я полз по мягкой, как шерсть, пыли, спиной приподнимая тяжелую кровать,
обдирая плечи железками. Фанерная крышка ящика трещала, напрягалась
и смачно лопнула подо мной. Я провалился в новую пыль, еще более тол­
стую, смешанную с болтами, гвоздями, гайками...
— T’es tu fatigue, Serguei? *
Я открыл глаза.
— Qui, un peu. P as important. J’ai mal dormi cette nuit. Alors,Moshe,
on commence? **
Я сидел в неудобном пластиковом кресле. Болел бок, в который впился
подлокотник. Наш режиссер весело улыбался, щурился сквозь очки доб­
рыми глазами.
— Je voudrais te prevenir, que je dois tout de suite travailler avec les
jeunnes. Tu as une heure, une heure et demi a peu pres. Nous commenQons le filage a neuf heurs exactem ent. Veus-tu aller a l’hotel?
— Non, non. Je me promene. II faut prendre de Fair.
— Excusez-moi.
— De rien, 9 a va ***.
Действительно, надо пройтись. Как хорошо, что еще есть время. Я по­
думаю о роли, я вспомню текст и забуду этот сон. Коридор с синими сте­
нами равнодушно ведет меня по своей дуге... Номер два... номер три... это
* — Утомился, Сергей? (франц.)
** — Да, немного. Не страшно. Плохо спал ночью. Ну, что, Моше, начи­
наем? (франц.)
*** Я хотел предупредить тебя, что сейчас мне надо поработать с мо­
лодыми. Ты свободен час или даже полтора. Прогон мы цачнем ровно в девять.
Ты, может быть, пойдешь в гостиницу?
— Нет, нет. Просто пройдусь. Воздуху дыхну.
— Ты меня извини.
— Ничего. Все нормально, (франц.)

по левой стороне. А по правой — телефон, туалет, лифт. Дверца лифта от­
крывается, и навстречу мне выскакивает Этьен — художник по костюмам.
Он говорит очень быстро, я с трудом понимаю отдельные слова, но все-та­
ки догадываюсь — он просит зайти в мою комнату номер пять и примерить
второй костюм.
Мы входим. Основной костюм расположился на трех вешалках в ни­
ше — пальто, пиджак, брюки, жилет, рубашка. А этот, второй, мятой гру­
дой лежит на пластиковом кресле. Это для второго акта, когда мой герой
становится бродягой. Это называется «дубль». Точно такие же вещи, но
они нарочно испорчены — измяты, скукожены. Я начинаю одеваться.
Нижняя рубашка цвета желчи — во работают: ведь нарочно подыскивали,
старались. Запонок на рубашке нет. Надо отстегнуть от той, белой, основ­
ной. Я забыл, как по-французски «запонки» и показываю Этьену болтаю­
щиеся рукава:
— Эти... как их?..
— Les boutons de m an ch ette,— подсказывает Этьен и говорит, что
сейчас принесет вторую пару.
Уже в дверях он жалуется, что настоящей мятости, ветхости, грязи
достигнуть не удалось. Конечно, перед выходом меня опылят специальным
составом, но это не то. Хорошо бы мне походить в этом костюме, повалять­
ся, даже на улицу бы выйти под дождь, потереться о стены. Я обещаю это
сделать немедленно. Тем более что перспектива опять переодеваться в
свое меня не прельщает — во всем теле слабость и каждое движение стоит
труда.
Этьен выходит. Я снимаю ботинки, брюки. Вынимаю из брючного кар­
мана гладкий хофмаиновский бумажник — с ним я на всякий случай ни­
когда не расстаюсь. Я тянусь за скомканными штанами бродяги. Нет сил.
Я сажусь передохнуть минуту в пластиковое кресло. Плиточный пол про­
низывает холодом сквозь тонкие носки.
Стены совершенно синие, слегка облупившиеся. На окне плотная што­
ра жалюзи. Звуков нет. Хотя Северный вокзал совсем рядом и под окном
железнодорожный мост. Там, на сцене, репетируют мои коллеги, мои дру­
зья. Но мы никогда не сможем стать близкими людьми, потому что при лю­
бых обстоятельствах им не могут сниться такие сны, какие снятся мне. Мои
люди — там. Там, где барак и желтая глина, там, где сейчас уже полвось­
мого. Но ведь им, тамошним,— добродушному бородатому милиционеру
Куркову и Гене Белеееву тоже не может присниться то, что я вижу сейчас,
то, что всплывает во мне картинами воспоминаний...
Всей труппой мы сидим в «La maison du Homar» — «Доме Омара».
Это дорогой ресторан, и я никак не понимаю, почему в общем-то небога­
тые актеры потащились именно сюда. Называется ресторан странно —
«Rugbyman number two» *. Почему регбист? Почему по-английски во
франкофонном Брюсселе? Почему номер два? Это сон, который мучает меня
своей реальностью. Я не люблю ни устриц, ни улиток, ни омаров. Мне
трудно заставить себя поглощать эти непонятные существа. Я с ужасом
смотрю на устрашающие приготовления — приносят какие-то двузубые ин­
струменты для вскрытия панцирей, иголки для сдирания черных шляпок с
маленьких escargots — единственной их защиты. Мои друзья надевают бу­
мажные передники — сколько просыплется крошки от тел обитателей мо­
ря и песчаных пляжей. Мои друзья готовятся к операции.
— E lies hurlent! ** — говорит моя пожилая подруга с ужасом и вос­
хищением.
— Parfois ***,— успокаивает кто-то.
И вот несут, несут обваренных красных омаров, распластанных живых
устриц. За инструменты! К оружию! Тутти!
Вот какой странный сон снится мне, лежащему в пыльном ящике с
гвоздями под железной кроватью...
Я оделся, наконец, в свой «второй» костюм. Этьен прав, пожалуй,—
настоящей потасканности, коцдовости нет. И, главное, запах не тот. Они его
мяли, смачивая каким-то дезодорантом. Костюмчик вполне. А жилет,
* «Регбист номер два» (англ.).
** — Они пищат! (франц.)
*** — Иногда (франц.).

пальто... в Пскове выглядело бы очень даже нарядно. Странное у них пред­
ставление о бомжах. Поглядели бы они на тот, белееевский пиджачок из
моего кошмара. Ну ладно, пора идти. Подышу и обратно. Не^ забыть хофманновский бумажник. Какой он все-таки приятный, гладкий. Прикосно­
вение к нему — единственное, что доставляет мне одинаковое удовольст­
вие и во сне, и наяву. Он соединяет две половинки этого тягостного дня.
Я выхожу на улицу в своем аккуратно помятом пальто, пахнущем де­
зодорантом. Я пойду к Gare du Nord — там темные улицы. Не могу же я
в таком виде гулять по rue Neuve. Да, я пойду к Северному вокзалу через
«Розовый квартал». Целая цепочка проституток среди припаркованных в
середине улицы машин. Черные, красные юбочки, едва прикрывающие
бедра. Привычка привычкой, профессия профессией, но как, наверное,
мерзнут ноги. Я миную неоновые окна секс-шопов и публичных домов и
подхожу к виадуку вокзала. Да! Надо же попачкать костюм! Иду обход­
ным путем через туннель. Вот то, что надо. Шершавые прокопченные
стены.
Я прислонился одним боком к стене и потерся. Потом вторым. У иду­
щего мимо джентльмена с зонтом слегка приподнялись брови. Ничего, ни­
чего, гуляй дальше! И я погуляю по туннелю. Вот совсем хорошее местеч­
ко — тут стена мокрая. Та-а-ак и та-а-а-к! И спину... и рукав... А это уже
лишнее — обо что это я обмарался? Пйсали, что ли, на стену? Тоже не ис­
ключено. Туннель кончился, и я оказался уже по другую сторону вокзала.
Одинокий уличный киоск — сандвичи, напитки в банках. Да, совсем забыл,
я же хотел выпить соку. Я заказываю апельсиновый, но запах жареного
лука раздражает ноздри, и я прошу еще сделать мне сандвич с сосиской и
луком. Черноволосая девушка с серым лицом и громадными неподвижны­
ми глазами механически проделывает привычную работу, уставив взгляд
на экранчик малюсенького телевизора возле плиты. Я думаю о том, что
мой костюм хорошо сочетается с этим одиноким киоском. Самое время на­
чать думать о роли. В пьесе тоже бродяга и такая вот черноволосая слу­
жанка... Почему у нее такое серое лицо? Всегда такая или от усталости?
— Cent fr a n c s* ,— говорит она, не отрывая глаз от телевизора.
Я вытягиваю из бумажника стофранковую бумажку. Сок нехорош, от­
дает жестяной банкой, в которой, видимо, слишком долго простоял. Санд­
вич еще хуже — сосиска мягкая, вялая, лук терпкий, специально для из­
жоги. Я с трудом съедаю половину, а вторую незаметно бросаю в бачок под
прилавком.
— Спасибо, — говорю я и иду прочь.
На вокзальных часах десять минут девятого.
— Monsieur! — Девушка высунулась из окошка. — Votre portefeuille **.
Мой бумажник лежит на прилавке рядом с пустой банкой.
— Большое спасибо, мадемуазель, — говорю я и улыбаюсь.
Девушка смотрит на экран телевизора. Там стреляют.
На вокзальных часах двенадцать минут девятого.
Пошел дождь. Сперва слегка, а потом припустил прилично. Надо зайти
в вокзал, переждать. Но что-то все заперто. Никаких признаков жизни.
Я прибавил шагу. Неужели с этой стороны нет входа? Вот бежит парень
через улицу, прикрываясь сумкой от хлынувшего ливня.
— M onsieur, s ’il vous plait — l’entree a la gare? *** — кричу я.
Он оборачивается на бегу, но ничего не отвечает. Я тоже перехожу на
бег. Хоть бы какое-нибудь укрытие. Сворачиваю в разрез между домами.
Тут стройка. Грязь под ногами — мгновенно все размокло от дождя. За­
бубнило вокзальное радио. Как это похоже во всех городах и во всех стра­
нах, эти квакающие голоса, и не разобрать ни слова. Бегу на звук. Я уже
весь мокрый. Костюм отфактурен что надо. Даже запах появился. От моего
пиджачка несет какой-то гадостью. Этьен будет доволен. Что там бормочет
радио? И где же, где же наконец вокзал?
Наугад быстро свернул еще несколько раз. Но стройка не кончалась.
Пошли ямы, загородки. Через что-то перелез, где-то протиснулся. Во!
* — Сто франков (франц.).
— Месье, ваш бумажник (франц.).
*** — Месье, скажите, пожалуйста, где вход в вокзал? (франц.)
**

Теперь ближе слышно радио. Что? Что она говорит? Ну не разобрать, не
разобра...
— Поезд «Псков — Пыталово» будет отправляться с третьего пути,
с третьего «Псков — Пыталово». Отправление в двадцать два восемна­
дцать.
Нет! Нет! Быть не может. Ребята, где вы? Мне на спектакль, в театр.
Этьен, я в твоем костюме. У меня выход на сцену. Там зрители, там пах­
нет хорошими духами. Ребята, как же вы без меня, как же я без вас?
Я здесь, эй! Мне что-то снится!
Заблудился. Спокойно. Надо назад, только назад. Вот этот кран. Обог­
нуть слева. За тем разрушенным домом опять налево... Я вдруг заметил,
что ноги прилипают к земле, и эта рыжая, рыжая глина подымается пла­
стом на каждом шагу вместе с ботинком.
Не-е-е-е-ет! Туда, на большую улицу. Я подлез под ограждение и по­
бежал по длинной закруглявшейся тропе. Слева шли дома с выбитыми
стеклами, а справа — я уж е не бежал, а медленно шел, тяжело дыша, —
справа начался щербатый бетонный забор.

ЛЮБИМЕЦ ПУБЛИКИ
— -..не позаботитесь ли вы о том, чтобы ак­
теров хорошо устроили?
— Принц, я их приму сообразно их заслу­
гам.
— ...Черта с два, милейший, много лучше!
Если принимать каждого по заслугам, то кто
избежит кнута?
ШЕКСПИР. Гамлет
Не люблю унылых. Я сам унылый, но я и себя не люблю. А вот весе­
лых, легких, нахальных люблю. Хотя не очень. Не всегда. Но иногда про­
сто влюбляюсь в них.
Лёдя М. — актер, если правду сказать, никакой. В театре совсем не
сгодился, ну, а в кино все же снимался и популярность какую-никакую
имеет. Потому что фигуристый: туша на центнер с хвостиком, воротничок
шестидесятого размера!.. Да нет, даже не поэтому. Проще! На встречах со
зрителями, или с девушками знакомясь, или вообще входя куда, он гово­
рит: «Я Владимир М. Я запомнился вам по таким фильмам, как...» А даль­
ше любые названия, хоть «Большой вальс». И нормально! Производит
впечатление. И вправду что-то вспоминается, вроде бы незабываемое.
Лёдя и теперь такой, и смолоду таким был. А этот случай еще в за­
стойные времена произошел — при низких ценах и малых деньгах.
— Пойдем,— говорит нам Л ёдя,— в Дом кино, погуляем в ресторане.
Приглашаю.
Входим все четверо. Лёдя с порога на весь зал:
— Здравствуйте, гости нашего дома! Приятно видеть, как люди, не
связанные с кино, приходят посидеть в обществе известных актеров. Точьв-точь, как в картине «Двойной запал», в которой я, как вы помните, сни­
мался на «Молдовафильм». Ниночка, накрой нам!
Люди притихли, а потом заулыбались и загудели. Народу порядочно.
Мы в углу сели. Нина закуски ставит. Лёдя поощряет:
— ...и паштет... и салатики... А язычок?.. Икорку можно, иди, Ни­
ночка, скоренько!
Отошла она — он говорит:
— Товарищи, жду первых взносов. У вас башли водятся?
Мы, унылые, краснеем, стыдимся напомнить, что вроде он же сам
позвал... Шарим по карманам, двенадцать рублей наскребли, а у нас на
столе уже рублей на сорок— пятьдесят стоит, а еще икру принесут.
Лёдя ресторан оглядывает. В другом углу грузинская компания гу­
ляет. У окон тоже группочка... такая... с еврейским уклоном. Остальные
неопределенные: пары, тройки, одинокие деловые очкарики... А в левой
стороне официантки столы сдвигают — большой банкет готовят... И музы­
ка уже играет. Громко.

Лёдя евреям через два стола кричит:
— Товарищи, очень выпить хочется! Закуска стоит, а водку все не
несут. По-соседски одолжите бутылочку, сейчас подадут — мы вернем!
Те встают — давайте нальем, товарищ артист!
Лёдя уперся:
— Нет, этого я не люблю... Не надо, халявы не надо, артист горд...
Я вот нераспечатанную забираю и такую же верну.
Бац — и в центре нашего стола бутылка! Музыка гремит. Я восхи­
щаюсь — как он это легко, озорно, запросто — и, взяв бутылку, собираюсь
пробку отвинчивать.
— Ку-у-уда? — Он у меня бутылку вырвал. — Ниночка! — зовет. —
Давай быстренько бутылочку эту вон в тот дальний угол грузинам на стол.
От моего имени. Скоренько, скоренько!
Ниночка завиляла между столиками. Подошла. Поставила. Сказала.
Грузины ахнули, вскинулись, завертели орлиными носами в нашу сторо­
ну. Лёдя уже к ним двигается, раскинув руки:
— Хочется по-человечески встречать новых гостей. Просто, скромно,
по-доброму — бутылкой водки! Кто потянулся к искусству, кто к худож­
никам потянулся, у того, значит, руки длинные. Того не останавливать
надо, не бить по рукам, а водкой-солью, с земным поклоном!
Лёдя и в самом деле коснулся рукой паркета. И все эти раскидывания
рук и поклоны, и вся эта ахинея, которую он молол и молол, получились
у него как-то солидно. И даже засосные поцелуи (а он, окончив речь, рас­
целовал каждого ошалевшего грузина), даже эти звонкие троекратники
прозвучали убедительно — вроде не только от себя, а от имени всех при­
сутствующих... и отсутствующих... ну, в общем, хорошо прозвучали.
— Но я пришел предупредить, — гудел Лёдя, навалившись пузом на
грузинский стол,— никаких этих «от вашего стола — нашему, от нашего —
вашему... Ты мне бутылку, я тебе две» — это не нужно, у нас это не про­
ходит. Во-первых, за вами все равно не угонишься (тут грузины одобри­
тельно засмеялись), а во-вторых, это, ребята, от души! Все, гуляйте! Мы,
кинематографисты, рады видеть вас в нашем доме!
Он опрокинул две рюмки подряд и отошел. Ну, чтоб не соврать, минут
семь прошло, не больше, как официант Боря приволок к нашему столу
ящик спиртного: пополам водка и коньяк, десять белых бутылок, десять
рыжих.
— Ну, Лёдя, ну гений, ну сила! — восхищались мы. И уже сильно
хотелось запить свое восхищение. И опять я схватил бутылку за горло,
и опять получил по рукам. Лёдя распоряжался:
— Значит, так, Ниночка, одну бутылку вернуть евреям, а остальные,
значит, в буфет. Напитки сдашь, деньги мне. А пока... Зорик! — обратил­
ся он к младшему из нас.— Зорик сгоняет... напротив, во дворе... знаешь
«Красный богатырь»? Возьмешь две бутылки. Мы не нацмены, чтобы
с наценкой пить. Нина, дай ему пока червончик до расчета. А я сейчас
вернусь.
И правда, вернулся довольно скоро с двумя эффектными, но сильно
пьяными девицами. У одной в руке был воздушный шарик, которым она
все время хлопала себя по губам. Другая буквально висела на Лёде, обви­
вая недурными, высоко заголенными ногами его ляжку. Лёдя шагал, как
слон, поднимая всю тяжесть веселой бесстыдницы, и на каждом его шагу
вздрагивали и звякали на ней десятки цепочек, ошейничков, браслетов
и сергушечек.
Лёдя гулял. И мы гуляли вместе с ним. И чем больше он прокучивал,
заказывал, жертвовал, тем богаче становился в тот вечер. Деньги липли
к деньгам, наворачивались, как снежный ком. Окружение сменилось раз.
потом еще раз. Грузины исчезли, пришли узбеки в тюбетейках. Евреи сме­
нились другими евреями. И скатерти сменились — «Все заново, Ниноч­
ка!» — и в руках у Ниночки свежестиранный крахмал взлетал, как парус.
Дело шло к вечеру. Были в прохладной зеленой бильярдной. Лёдя не
играл. Он авторитетно распоряжался, давал советы, заключал пари чуть
не на каждый удар, судил пари и все время выигрывал. Вроде шутка,
вроде розыгрыш, но деньги к нему слетались настоящие, быстрые и нешу­
точные. Открывали шампанское, учили девиц держать кий. Ломились в ма­
ленький просмотровый зал, где шло какое-то кино. Вломились и рассе­

лись, но быстро надоело, и тогда, перекликаясь в темноте, ломились уже
в обратную сторону, на выход. Были на каком-то вечернем заседании. Ко­
го-то выдвигали куда-то, и Лёдя выступил с места — горячо и непонятно.
Присутствовали на открытии выставки, видимо, детской, потому что там
было много детей.
— Bain ребенок? — кричал Лёдя какой-то застенчивой женщине. —
Ребенок ваш? А? Где ваш ребенок? Сколько ему? А? Не слышу! А? Один­
надцать лет? Хорошо! Роды легкие были? Я спрашиваю, роды были лег­
кие? Воды скоро отошли? Говорите, не стесняйтесь, я сам из «Освода».
А в ресторане тем временем уже накрыли столы к большому банкету.
Известный Шурик Д. праздновал то ли премьеру, то ли день рождения
жены. Цветов по летнему времени надарили великое множество. Большую
часть роскошных роз и гвоздик свалили горой в предбаннике ресторана,
прямо на подзеркальные диваны. Тут-то мы и оказались всей нашей ком­
панией. Уже поздно было и некоторые настраивались на «пошли домой,
у меня собака не гуляна», но не так судьба велела. За дверьми шумел
банкет и соревновались острословы. Лёдя сгреб все цветы с диванов
в огромную неохватную охапку и вломился в зал.
— Шурик! — закричал он изумленному хозяину стола. — Извини,
что я не с вами, но у нас тут свой праздник. Я просто не мог не зайти, не
поздравить в этот день Катю.
— Риту, — поправил кто-то из гостей.
— Да Риту, Риту! — нисколько не смущаясь, прямо-таки завопил
Лёдя. — Для вас — Риту1 А для меня она всегда останется Катей! Да,
Катерина? Вот — к твоим ногам! — И он кинул на пол всю гигантскую
охапку. Гости узнавали свои, еще не освобожденные от прозрачной бумаги
букеты, уже подаренные той же Рите час назад, но все неслось мимо,
мимо... весело неслось, нахально... мимо правил, мимо смысла... артисты,
они такие, они другие... Может, и надо так?! Вот и вся наша компания уже
на почетных местах.
— За Риту! За Катю! За Шуру!
— Ну, Лёдя, ну-у! Спасибо тебе, что не забыл!
— Как я мог?! А давайте поклянемся — каждый год в этот день
в том же зале и в том же составе...
Гуляли за полночь и далеко за полночь. С криками вывалились на
уснувшую уже Васильевскую улицу. Захлопали дверцы машин. Кто на
такси, кто на своей, но пьяные — поголовно. Мы с Лёдей, каким-то Вадюшей, какой-то Ядей и еще, и еще набились в «Волгу» Саши с его именин­
ницей. Ехали, как молния, — быстро и криво. На пустынном проспекте
резко свистнул милиционер, и в углублении садика мелькнула затаившаяся
гаишная машина.
— Гони! — рявкнул Лёдя.
Да чего рявкать? И так уже гнали дальше. Но в заднее стекло было
видно — мильтон побежал к своей машине.
— Направо, — приказал Лёдя.
Свернули в улочку, и Лёдя громыхнул:
— Стой!
На удивление живо выскочил, обежал машину, силком вытащил изза руля обалдевшего Сашу, затолкал его назад, сам втиснулся на место
водителя и замер. Все произошло в доли секунды. Машина стояла с вклю­
ченным мотором, а мы застыли в молчании.
Милицейский громкоговоритель прохрипел на весь город: «Белая
«Волга» номер такой-то, остановитесь!» И тут же из-за угла со свистом
вывернул гаишный «Мерседес». Так рванул, что проскочил нас метров на
сто. Остановился. Взревел и на большой скорости подал задом.
— Всем молчать! — сказал сквозь зубы Лёдя.
Бежали инспектора. Лёдя грузно вылез навстречу.
— Инспектор окружной ГАИ (далее неразборчиво). Ваши докумен­
ты, товарищ водитель.
— Какая власть в городе? — строго спросил Лёдя.
Оба инспектора остолбенели. Инициатива была перехвачена. Лёдя
властно протянул руку и крепко пожал неуверенные длани обоих пресле­
дователей.
8. «Октябрь» № 8.

— Кажется, все спокойно. Продолжайте дежурство, товарищи офи­
церы.
Мильтоны переглянулись.
— Смущение понимаю, — продолжал Лёдя. — Вы запомнили меня по
таким фильмам, как «Большой крюк», «Ошибка инженера Кочина»,
«Смелые люди». Особенно, думаю, в роли полковника милиции Носарева.
Вас как по имени?
— Володя... Игорь...— потупились сержанты.
— Вова, тезка! Игорек! Перед вами пьяный народный артист. Я пьян.
Машину вести не могу. Бросаю здесь. Прошу, товарищи, в целях безопас­
ности движения доставить меня домой к Даниловскому рынку. Государ­
ственный бензин будет оплачен. — Он сделал широкое движение в направ­
лении внутреннего кармана пиджака.
Мильтоны покраснели, замахали руками:
— Что вы, что вы... садитесь.
Открылась гостеприимно дверца «Мерседеса».
А Лёдя выключил мотор «Волги».
— Извините, ребята,— сказал он нам,— извините, но на сегодня все.
Аванти попули! — Мы вылезли и шатко столпились на тротуаре.— Возь­
мете такой, — жестко сказал Лёдя. Он запирал машину. — Ядя со мной.
Заберем девушку? — крикнул гаишникам. Те смущенно и понятливо за­
кивали. — С этим ясно. — Обнял Ядю за талию. — Сашок! А ну возьми
ключи, чтоб я не вернулся и не поехал. Сегодня мне нельзя. Меня милиция
забирает. А то с меня станется. — Гаишники засмеялись шутке. Лёдя ки­
нул ключи Саше: «Завтра завезешь!», с Ядей в обнимку прошел несколько
шагов и обернулся:
— Не рано! Завезешь — не рано! Дай нам выспаться.
«Мерседес» с мигалкой рванул и помчался наискосок на красный
свет, пересекая сплошную линию разметки.
Несколько минут мы просто стояли и молчали. Потом стали откры­
вать рты, но без звука. Звуки не шли из горла. И как-то все протрезвели.
Саша сел за руль. Рита (она же Катя) рядом. Мы нормально и свободно
расположились сзади. Машина шла ровно и не быстро.
— Сила! — выдохнул Саша.
— Да, сила! — с вызовом и обидой вскричала Рита. — А тьк„ Ты
никогда б ы ...— Она не договорила.
А мы молчали. Только рты открывали, чтобы дышать.
Я думал: «Да-а, и я никогда бы...»
Жизнь — легкая штука! Надо только, надо только...
Начинало светать.
Почему так тяжело на сердце?
Унылый я тип... завистливый...
Не люблю унылых.
1993

Д.

МЕРЕЖКОВСКИЙ

Иисус
Неизвестный
8
Суд Каиафы

I
ердце паука сладкою дрожью дрожит от первого жужжания пойманной
С
мухи: так дрожало сердце первосвященника Анны в Гефсиманскую
ночь в загородном доме его, Ханейоте, на горе Елеонской. Вслушиваясь в
мертвую тишину, вглядываясь в медленно в часовой склянке текущий пе­
сок, ожидал он условленного часа — конца третьей стражи ночи. Медленно
сыплется, желтой струйкой льется песок в склянке часов из верхнего шари­
ка в нижний; все пустеет верхний, нижний — все наполняется: когда же
верхний совсем опустеет, перевернуть склянку, и опять желтая струйка
польется.
Смотрят ветхие, вечные глаза, как сыплется вечный песок.
Кружится, кружится ветер, на ходу своем...
Что было, то и будет... и нет ничего нового под солнцем.
Нечто бывает, о чем говорят: «Смотри, вот новое».
Но и это было в веках (Еккл. 1, 6 — 10).
Знает мудрый Ганан, что в эту ночь будет новое, чего никогда, от на­
чала мира, не было и до конца не будет и что это сделает он, Ганан. Мир
спасет, и этого никто никогда не узнает? Нет, узнают когда-нибудь все,
отчего и кем спасен мир, и поклонятся Ганану, и скажут: «Слава Ганану,
первосвященнику Божию, величайшему из сынов человеческих! Он испол­
нил Закон: «Имени Божия хулитель да умрет; да побьет его камнями на­
род».
«Если восстанет среди тебя, Израиль, пророк и явит перед тобою чудо
и знамение... и скажет: «Пойдем вслед богов иных, которых ты не знаешь,
и будем им поклоняться»,— то не слушай, Израиль, пророка сего... и да
не пощадит его око твое; не жалей его и не покрывай его, но убей».
Это сделает Ганан: убьет Беззаконника, Обманщика, Обольстителя,
mesith, рабби Иешуа. Блажен ты, Израиль! Кто подобен тебе, народ, хра­
нимый Господом? Кто блаженнее всех в Израиле? Мудрый Ганан.
II
Морщатся старые, бледные губы в усмешку. Глупые люди! Все боятся
Обманщика, думают: «А что, если Он — Тот, Кому должно прийти?» Од­
ни боятся Его, а другие — народ, как бы не побил их камнями. «Лучш е,—
говорят, — убьем Его потихоньку где-нибудь в темном углу, зарежем или
удавим, так, чтоб никто не узнал и не было возмущения в народе». Знает
и мудрый Ганан, какую игру с кем играет, но не боится: нет, в темном уг­
лу не зарежет, не удавит, не побьет камнями Беззаконника; вознесет Его
высоко от земли на древо проклятое, Господу повесит пред солнцем,
П родолж ен и е.
№№ 1 — 10, 4 — 6 с. г.

Начало см.

«Октябрь»,

1992

№№

11 — 12,

1993,

чтобы увидел весь народ, как Закон исполняется. Чисто дело будет сдела­
но: все по Закону, йота в йоту, черта в черту. Но мир не узнает до време­
ни, кто это сделал: сух из воды выйдет Ганан, чужими руками жар загре­
бет: враг, Пилат, распнет Иисуса Врага.
Все уже готово — стоит только Ганану хлопнуть в ладоши, и начнет­
ся игра, такая же, как в кукольных римских театрах: спрятавшись под
сценой, будет дергать за невидимые нити Ганан, и запляшут все куклы, от
Каиафы до Пилата, и не будут знать, кто их двигает. Быть вездесущим,
всемогущим и невидимым — вот блаженство Ганана.
Вздрогнул, очнулся, открыл глаза, вгляделся в склянку часов: желтая
струйка песка уже не льется; нижний шарик полон, верхний — пуст: оста­
новилось время в вечности.
Вдруг в тишине послышался далекий звук; ближе, все ближе, все
громче гул голосов. Вот уже на дворе — в доме — на лестнице: «Он!»
III
...Воины, и тысяченачальники, и служители Иудейские,
схватив Иисуса, связали Его и отвели... к Анне (Ио. 18,
1 2 — 13).
Так по свидетельству Четвертого Евангелия. Имя Анны-Ганана упо­
мянуто в нем одном. Странно забыли его Синоптики: как будто он покрыт
и для них той же шапкой-невидимкой, как Иуда. Очень вероятно, что сви­
детельство Иоанна исторически подлинно: Иисуса, только что схваченно­
го, отвели не в далекий дом Каиафы, в Иерусалиме, а в близкий, тут же,
на Масличной горе, дом Анны. Марк об этом забыл, но помнит Иоанн (18,
15), давний, хороший «знакомец» первосвященника Анны. Диаволова
шапка-невидимка поднялась на нем чуть-чуть, только перед Иоанном, что­
бы тотчас же снова опуститься уже навсегда.
Следовали за Иисусом Петр Симон и другой ученик;
ученик же сей был знаком первосвященнику (Анне), и
вошел с Иисусом в первосвященников двор (Ио. 18, 15).
Здесь-то, ibo дворе, давний «знакомец» Ганана, гностос, «любимый
ученик» Иисуса, и мог узнать кое-что о том, что происходило в доме меж­
ду Иисусом и Анною на первом тайном допросе.
Спрашивал Его первосвященник об учениках Его и об
учении Его (Ио. 18, 19).
Явное учение знал, должно быть, хорошо; спрашивал о тайном, что
видно и по ответу Иисуса:
Я говорил миру явно, паррэма, тайно же, ен крито, не го­
ворил ничего (Ио. 18, 20).
Это, конечно, в устах Иисуса невозможный ответ. Многое открывал
Он ученикам тайно, «в темноте, на у х о » ,— это лучше всех должен был
знать «любимый ученик» Его. «Тайна царства Божия дана вам (одним), а
тем, внешним, все бывает в притчах-загадках, эйнигма» (Мк. 4, П). «Вот
теперь Ты говоришь явно и притчи-загадки не говоришь никакой; видим
теперь, что Ты знаешь все» (Ио. 16, 2 9 — 30): только теперь увидели, на
Тайной Вечере. «Грозно повелевает» Иисус ученикам Своим не сказывать
никому о том, что Он — Мессия, Христос, и о том, что было на горе Преоб­
ражения, и о том, что «Сыну человеческому должно пострадать, быть убиту и в третий день воскреснуть»,— вот сколько тайн.
Перед Каиафой, перед Пилатом, Иродом, перед всеми судьями и пала­
чами своими, Иисус молчит; более чем вероятно, что и перед Анной мол­
чал.
IV
Кажется, очень древнее и, хотя лишь смутное, грубо искаженное, но
все же драгоценное, потому что единственное внеевангельское свиде­
тельство о том, что могло происходить на этом первом допросе Анны, уце­
лело в Талмуде.
Речь идет здесь о том, как должно ловить в западню «обольстителя»,

mesrth, учащего народ служить «иным богам» («Бог иной» в учении раб­
би Иешуа, как понимают его Законники,— Он Сам). Хитростью замани­
вают «обольстителя» в дом, где прячут двух свидетелей, чтобы могли они
видеть и слышать все, что скажет обвиняемый; сажают его посередине
комнаты, где свет от множества лампад и свечей падает прямо на лицо его,
так, чтобы малейшее в нем изменение видно было тем двум спрятанным
свидетелям, и выманивают у него «богохульство», gidduph.
«Так поступили и с Бен-Сатедою (B en-Sateda — Иисусово прозви­
ще в Талмуде) и (обличив его) повесили» (распяли).
Нечто подобное этой судебной ловушке могло произойти и на допросе
Иисуса первосвященником Анною. Кое-что из этого мы угадываем и по
рассеянным в евангельских свидетельствах глухим намекам.
Спрашивал Анна Иисуса об учениках Его (Ио. 18, 19).
Если обо всех Двенадцати, то, уж конечно, больше всего — о двух
«знакомцах» своих: давнем — Иоанне и вчерашнем — Иуде.
«Кто из них больше любил Тебя, рабби Иешуа, друг Иуда или друг
Иоанн?» — вот с каким вопросом мог приникнуть к сердцу Иисуса Ганан,
как приникает к пойманной мухе паук. Ждет ответа — не дождется:
Иисус молчит.
Первый намек — у Иоанна, второй — у Матфея (27,63):
...вспомнили мы, что обманщик тот, будучи еще в живых,
сказал: «После трех дней воскресну».
«Правда ли, рабби Иешуа, что Ты говорил: Сын человеческий будет
убит и после трех дней воскреснет?» — мог бы и с этим вопросом приник­
нуть Ганан к сердцу Господню. Ждет ответа — не дождется: Иисус мол­
чит.
Третий намек — у Луки (22, 6 6 — 67):
Ты ли Христос (Мессия), скажи нам,—
спрашивают в Синедрионе судьи Подсудимого, так же, как некогда Иудеи,
обступив Его в притворе Соломоновом, спрашивали:
долго ли Тебе держать нас в недоумении? Если Ты —
Христос (Мессия), скажи нам прямо (Ио. 2 3 — 24).
Мог бы и с этим вопросом приникнуть к сердцу Господню Ганан.
Ждет ответа — не дождется: Иисус молчит.
Понял, может быть, Ганан, что ответа не будет, и тоже замолчал;
точно прикованный, стоит, не двигаясь: впился глазами в глаза Иисуса.
В свете ярко пламенеющих лампад и свечей — два лица, одно против дру­
гого, — самое живое против самого мертвого: как бы два безмолвных, в
смертном борении обнявшихся врага.
V
Если и здесь, в дом Ганана, как в той западне, описанной в Талмуде,
спрятаны были два свидетеля, то страшного молчания, должно быть, не
вынесли они: испугались, как бы «колдун» не наделал беды, не околдо­
вал первосвященника Божия. Выскочил вдруг один из засады, подбежал к
Иисусу, поднял руку и закричал:
так-то ты отвечаешь первосвященнику! (Ио. 18, 28.)
Это запомнил только первый из двух или нескольких «Иоаннов», не­
известных творцов Четвертого Евангелия: но что произошло затем — вто­
рой, третий или четвертый «Иоанн» уже забыл. «Кто-то, стоявший близ­
ко, ударил Иисуса по щеке». Нет. должно быть, только поднял руку, но не
опустил: чести первого удара не дал диавол дураку. За руку схватил его
Ганан.
— «Рака!» (что значит «дурак»),— крикнул ему в лицо и оттолкнул
его. Тоже вдруг испугался, как паук, чтобы слишком большая пойманная
муха не прорвала паутину. Но тотчас же успокоился: понял, что умного
избавил дурак от лишнего труда, а может быть, и стыда. Но уже не сам
Ганан, а тот, кто за ним, понял: «Князь мира сего идет и не имеет во Мне
ничего» (Ио. 14, 30).
Кукольного театра хозяин хлопнул в ладоши, и представление нача­
лось.

Связанного Иисуса отправил Анна... к Каиафе (Ио, 18, 24).
Если и в этом доме, как в большинстве Иерусалимских домов, вела
во двор не внутренняя, а наружная лестница, то, сходя по ней, в конце
третьей стражи ночи, в пение вторых петухов, Иисус мог увидеть внизу,
на дворе, лицо Симона Петра, освещенное двумя светами — белым от лу­
ны и красным от углей жаровни, только что от страха бледное и уже от
стыда красное; так точно увидел его, как предрек давеча, на пути в Гефсиманию.
VII
Мужество нужно было немалое Двум из Одиннадцати, Иоанну и Пет­
ру, чтобы следовать за Узником, хотя бы и очень «издали» (Мк. 14, 54),
после того, как все остальные Девять бежали и только что, на глазах этих
Двух, воины схватили неизвестного отрока (не сына ли здешнего Гефсиманского хозяина или хозяйки, четырнадцатилетнего Иоанна-Марка, бу­
дущего нашего свидетеля?), который следовал тоже за Узником, «завер­
нувшись в покрывало» — простыню, «по нагому» или почти нагому телу
(таков вероятный смысл «эпи гимной»: едва ли бы он вскочил с постели
без ночной рубашки даже для такого случая в эту холодную ночь), и спас­
ся только тем, что, выскользнув из хватающих рук и оставив в них покры­
вало, убежал, голый, страшный, белый, в белом свете луны, как призрак
(Мк. 14, 51 — 52).
Но мужество большее нужно было Петру, чем Иоанну. Меч в липнув­
ших от Малховой крови ножнах отвязать и бросить потихоньку в тень при­
дорожных кустов; руки и одежду осмотреть, нет ли на них уличающих пя­
тен, — догадался ли Петр? или забыл, как все в эту ночь, кроме одного:
Господи! Почему я не могу идти за Тобой теперь? Я душу
мою положу за Тебя (Ио. 13, 37).
Только одного хотел — быть там, где Он, чтобы «видеть конец
< . . . > » (Мт. 26, 5 8 ) — свой собственный, а может быть, и конец всего.
Слишком высоко взвившийся хмель, если вынуть из-под него тычинку-державу, падает и жалко по земле стелется; так и Петр: вынута из-под
него держава, Господь, — и он падает.
VIII
Знал ли он это? Если и не знал, то смутно, может быть, предчувство­
вал, стоя у двери Гананова дома, после того как «привратник» (так в
древнейших кодексах Марка вместо «привратницы»), впустив Иоанна,
грубо, должно быть, перед самым носом Петра, захлопнул дверь. «Впус­
тит или не впустит? Скажет ему Иоанн обо мне или не скажет?» — ду­
мал, может быть, Петр, томясь ожиданием.
Звякнул засов, приоткрылась щель в двери. Петр вошел.
Тут молодая рабыня-привратница говорит Петру: и ты не
из учеников ли того Человека?
Что было делать Петру? Сообразить, что привратник не мог не знать
об Иоанне, давнем и хорошем «знакомце» здешнего хозяина, что и он уче­
ник Иисуса и не мог не догадаться, если бы даже Иоанн об этом ему не
сказал, что и друг его, пришедший с ним в такую ночь по Гефсиманской до­
роге тотчас почти вслед за Иисусом, — тоже один из Двенадцати: если же
все-таки впустил их обоих, то, верно, знал, что делает. И, сообразив это,
надо было Петру ответить слишком любопытной «девчонке», «пайдиске»:
«Знает привратник, кто я такой, а ты носа не суй, куда тебя не спрашива­
ют!» — и спокойно пройти мимо нее. Но этого Петр не сообразил, не на­
шелся; растерялся — испугался, может быть, не того, что схватят его, а
что выгонят опять за ворота и он не увидит «конца». Мог бы помочь ему
Иоанн, но, должно быть, как это часто бывает с друзьями, в самую нуж­
ную минуту пропал неизвестно куда; может быть, вошел в дом, как хоро­
ший «знакомец» хозяина. И Петр сделал глупость — сказал:
нет, я не из них (Ио. 18, 17).

В подлиннике еще глупее, растеряннее: «Это не я, оик эйми». Точно
не он это сказал, а кто-то за него; может быть, хотел сказать совсем дру­
гое, но само с языка сорвалось.
Лезущий в осиное гнездо знает, что будет искусан, но отмахивается
невольно от первой осы: так отмахнулся Петр от наглой девчонки и коекак мимо нее прошмыгнул. Но она могла быть довольна: напугала-таки од­
ного из ихней «разбойничьей шайки»; ужалила оса.
Спешно пробирающийся сквозь терния не замечает, что колючки рвут
на нем одежду и царапают лицо: так Петр не заметил, что оцарапал сердце
ложью. Атом лжи принял в душу, сделал малое зло ради великого блага —
с Господом быть до конца, «душу свою за Него положить».
IX
Мужественно влез Петр в осиное гнездо — в толпу Ганановой челя­
ди — злейших врагов своих, потому что Его; завтрашних, может быть, Его
палачей и своих.
Между тем рабы и служители, разведши жар углей, антракиан, потому что было холодно, стояли и грелись. Петр так­
же, стоя с ними, грелся (Ио. 18, 18).
«Грелся» повторяется у двух вероятных очевидцев шесть раз:
трижды — у Иоанна, трижды — у Марка-Петра: значит, запомнилось.
Холодно было тому отроку бежать от воинов голому, а Петру — еще хо­
лодней. Самою холодною из всех ночей, какие были и будут, казалась ему
эта. Жаром пышат в лицо красные, сквозь черную решетку жаровни, уг­
ли, а у него зуб на зуб не попадает, и кажется, уже никогда никаким ог­
нем не согреется; точно ледяная рука сжимает сердце ему все крепче и
крепче.
Был Петр на дворе, внизу, —
сказано у Марка (14, 16) как будто живым голосом Петра. Сидя «внизу»,
като, думал, может быть, о том, что делается наверху, в верхнем жилье
дома, где судьи-палачи допрашивают Господа, уличают Его, пытают, муча­
ют, бьют — убьют. Могут ли убить? Сам сказал, что могут. Убьют — погре­
бут, и всему конец? Вот от чего Петру холодно так, как будто вся кровь в
жилах — ледяная вода.
Думает о том, что делается наверху, и слушает, что говорится внизу.
Все — о Нем: «колдун», «злодей», «обманщик», «сумасшедший», «бесно­
ватый» и еще такое, что хочется Петру, выхватив меч из ножен (давеча
забыл-таки бросить его или не забыл, подумал, что пригодится), начать
рубить; хочется, но не может. Страшно? Нет, пойманному и связанному
волку не страшно с людьми, а тошно: так и Петру с Ганановой челядью.
Взглянет исподлобья, волком, и тотчас опустит глаза. Тошно, гнусно, а
если и страшно, то не за себя, а за Него и за все — что всему конец.

X
Сколько времени прошло, не помнит; время как будто остановилось:
то, что сейчас, — было и будет всегда. Ждет конца, но конца не будет, или
уже наступил конец?
Вдруг что-то на лице почувствовал, точно оса по нему заползала,
отыскивая место, куда ужалить. Поднял глаза и увидел: давешняя девчон­
ка, а может быть, и другая (той не разглядел в темноте как следует, и те­
перь казалось, что весь двор полон такими же точно девчонками, как оси­
ное гнездо — осами), жадно впилась в него глазами и звонким голоском,
так, чтобы все могли слышать, проговорила:
точно, и этот был с Ним (Лк. 22, 59).
Уже не сомневалась, как давеча, не спрашивала: «Был ли?», а знала
наверное и говорила всем: «Был».
Петр, должно быть, опустил глаза и почувствовал на лице своем мно­
жество любопытных взоров. Все вдруг замолчали; ждали, что он ответит.
А он думал совсем о другом; не понимал, чего они хотят. Так и ответил:
не знаю и не понимаю, что ты говоришь.

И крепче ледяная рука сжала сердце. Медленно встал, отошел от све­
та углей в темноту, под ворота. Где-то далеко-далеко, точно на краю све­
та, —
пропел петух (Мк. 14, 6 8 ) , —
чуть слышно, — может быть, только почудилось.
Думал Петр, что здесь, в темноте, его оставят в покое; но вот кто-то
сказал:
точно, и ты из них; ибо и ты — Галилеянин, и говор тебя
обличает (Мк. 14, 70; Мт. 26, 73).
И другой — родственник тому, которому Петр отсек ухо, — сказал:
не тебя ли я видел с Ним в саду? (Ио. 18, 26.)
Петр не знал, что делать; чувствовал только, что огромная ледяная
рука его всего покрыла, сжала в комок, и гнусно было ему, тошно.
И начал клясться и божиться: не знаю того Человека!
Сделать, может быть, хотел совсем другое, но так же, как давеча, пер­
вое «нет» само с языка сорвалось; точно не он сам сказал, а кто-то за не­
го; начал говорить и уже не мог остановиться — полетел вниз головой.
С таким же восторгом полета, с каким говорил тогда, в Кесарии Филиппо­
вой: «Ты Христос, Ты еси » ,— теперь говорил: «Тебя нет». Но тогда ле­
тел вверх, а теперь вниз.
Клялся, божился:
— Будь я проклят, убей меня Бог, не знаю того Человека, не знаю,
не знаю!
И вдруг опять запел петух (Мк. 14, 7 2 ) ,—
но теперь уже близко, внятно, звонко. Петр услышал и замолчал. Замол­
чали все.
Низко опустив голову, отвернувшись, чтобы не встретиться глазами с
Петром, мимо него прошел Иисус.
XI
Через десять, двадцать, тридцать лет, вспоминая об этом, Петр все
хотел и не мог вспомнить, прошел ли тогда мимо него Господь или ему
только почудилось. Помнили другие за Петра, что прошел, но сам Петр не
помнил. Если бы помнил, мог ли бы о том не сказать Марку? Все, что бы­
ло после того, как опять пропел петух,— помнил смутно, как сквозь сон:
«выйдя вон», куда-то во тьму кромешную,— «плакал» (Мк. 14, 72), ле­
жа где-то в придорожных кустах, бился головой о камни и плакал. Теперь
уже было не холодно ему, а жарко, точно весь горел в неугасимом огне, и
слезы жгли сердце, как расплавленное олово.
Вспомнил, может быть, как шел по воде, в буре, и вдруг, увидев боль­
шие волны, испугался, начал тонуть, закричал: «Господи, спаси меня!» —
и тотчас Господь простер к нему руку, поддержал его — спас. А теперь
не спас. «Дважды не пропоет петух, как трижды от Меня отречешься»,—
Сам предрек. Зачем? Если б не предрек, не сказал ему: «Сделаеш ь»,—
может быть, и не сделал бы. Знает Петр, что и теперь простит — уже про­
стил, но от этого еще больнее. Нет, не надо прощения; пусть горит в огне
неугасимом; камнем Камень идет ко дну: так лучше — один конец.
Плачет Петр; Иуда не плачет, но тоже, хотя и по-другому, ждет конца.
Иоанн пропал,— может быть, бежал и он во тьму кромешную, как тот
страшный, белый, голый призрак.
И, связанный, идет Господь на суд Каиафьь
XII
Все первосвященники Иудейские сохраняли свой сан под римским вла­
дычеством не больше года, а Иосиф Каиафа — 18 лет: значит, был чело­
век неглупый, хотя, может быть, главный ум его заключался в том, что он
слушался во всем Ганана, человека еще более умного. Слушался его и
в Иисусовом деле: в мудрый Гананов расчет — ошеломляющее действие
внезапного удара — поверил и не ошибся. Большего дела в меньший срок

никто никогда не делал; девяти часов оказалось для него достаточно: во
втором часу ночи Иисус еще был на свободе, а в десятом утра — уже на
кресте. Ахнуть народ не успел, как все было кончено.
Так же поверил Каиафа и в то, что Ганан выйдет сух из воды и в этом
деле, ка,к во всех, исполнив Закон с точностью. Смертные приговоры могли
постановляться в уголовных делах только во втором заседании суда, через
сутки после первого; ночью же нельзя было судить ни в каком деле. Но в
не разрешенном между книжниками споре о том, можно ли ночью судить
«ложного Мессию», «Обольстителя»,— рабби Шаммай говорил: «Мож­
но», рабби Гиллель: «Нельзя», а Ганан нашел обход Закона, решил: «Мож­
но», и все преклонились перед мудростью рабби Ганана; как он решил, так
и сделали: два заседания суда разделили вместо суток часами; первое наз­
начили около трех часов ночи, а второе на восходе солнца.
В первый день Пасхи, 15 Низана, следующий после того, как схвачен
был Иисус, соблюдался, по Закону, покой субботний так свято, что и мош­
ки нельзя было убить. Но и для этого закона обход нашел Ганан: мошки
убить нельзя, но можно казнить Обольстителя, «повесить его на прокля­
том древе». И опять перед мудростью рабби Ганана преклонились все.
Кроме тайных учеников Иисуса, таких, как Иосиф Аримафейский и
Никодим, —
многие... из начальников уверовали в Него, но ради фари­
сеев не исповедывали, чтобы не быть отлученными от Си­
нагоги (Ио. 12, 42).
Страшным и гнусным должно было казаться им это дело, но проти­
виться Ганану не смел никто: слишком хорошо знали все, что за одно доб­
рое слово об Иисусе в Верховном суде грозит им после отлучения от Си­
нагоги нож, петля в темном углу или яд.
XIII х
В верхней части города, близ храма, в доме-дворце Каиафы, собралось
ко второму пению петухов семьдесят членов Синедриона — нужное по за­
кону число для Верховного суда над «богохульником».
В доме этом, как во всех Иудейских старых, почтенных домах, пахло
кипарисовым деревом, розовой водой, чесночно-рыбьей кухней и ладаном.
Голые белые стены, отражавшие свет множества ярко пламенеющих лам­
пад и восковых свечей, украшены были только наверху, под самым потол­
ком, сделанной красноватым золотом вязью тех самых священных пись­
мен, коими древле Господь начертал на скрижалях Моисея слова Закона:
schema Isreel, слушай, Израиль! Я есмь Бог Твой Единый.
Сидя с поджатыми ногами на коврах и низких ложах, полукругом, так,
«чтобы видеть друг друга в лицо и нелицеприятно судить», семьдесят чле­
нов Синедриона ждали Узника: знали, что Он уже схвачен.
Здесь ли, между ними, первосвященник Ганан или не здесь — никто
не знал; но то, что, может быть, невидимо присутствует, еще грознее бы­
ло для них, чем если бы присутствовал видимо. Чудилось всем между скла­
док тяжелой завесы в глубине палаты всеслышащее ухо, всевидящий глаз.
Узника ввели и поставили на возвышении в середине полукруга между
двух ярко пламенеющих в уровень лица Его восковых свечей в высоких
серебряных свещниках. Туго связанные на руках веревки развязали; крас­
ные от них, вдавились запястья на смугло-бледной коже рук. Прямо по­
висли руки; складки одежд легли прямо; кисточки голубой шерсти, канаффы, по краям одежды могли бы напомнить судьям, что учителя Израиля
судят Учителя.
Тихое лицо Его спокойно, просто — такое же точно, с каким Он, сидя с
ними, каждый день учил народ в храме; точно такое же лицо и совсем дру­
гое, новое, страшное, ни на одно из человеческих лиц не похожее. Веки на
глаза опустились так тяжело, что казалось, уже никогда не подымутся; так
крепко сомкнулись уста, что казалось, не разомкнутся уже никогда.
Тихо сделалось от этого лица и страшно; камнем навалилось молча­
ние на всех; вспомнился, может быть, «камень, который отвергли строите­
ли: на кого он упадет, того раздавит» (Лк. 20, 17 — 18).
Все вздохнули с облегчением, когда начался допрос свидетелей,

XW
Первосвященники же, и старейшины, и весь Синедри­
он искали свидетельства против Иисуса... и не находили
(Мт. 26, 5 9 — 60).
Ибо многие свидетельствовали на Него, но свидетельст­
ва эти были между собою несогласны (Мк. 14, 56).
...Но, наконец, пришли два свидетеля и сказали (Мт.
2 7 , 6 0 — 61): мы слышали, как Он говорил: «Я разрушу
храм сей, рукотворенный, и через три дня воздвигну дру­
гой, нерукотворный».
Но и их свидетельства были между собою несогласны
(Мк. 14, 59).
«Правду ли он говорит или неправду?» — сцрашивал Иисуса после
каждого свидетеля председатель суда первосвященник Каиафа. Но Иисус
молчал, и снова наваливалась камнем тяжесть молчания на всех.
Понял, наконец, Каиафа; поняли все: могут убить Его, но осудить не
могут. Сильно было некогда слово Его, неодолимо, а теперь еще неодоли­
мее молчание. Вспомнили, может быть:
никогда человек не говорил так, как этот Человек (Ио. 7,
4 6 ).
Никогда человек и не молчал так, как этот Человек. А если подслу­
шивал Ганан, то понял и он, что семьдесят судий-мудрецов — семьдесят
глупцов и он сам — глупец: предал истину на поругание Лжецу, закон —
Беззаконнику. Что же делать — мудрый не знал; знал тот, кого Ганан
считал «дураком», слепым орудием воли своей, в кукольном театре пля­
шущей на невидимых ниточках куколкой. Снова и теперь, на явном допро­
се, как на тайном, мудрого спас дурак.
XV
Медленно вышел Каиафа на середину полукруга, молча поднял
глаза на Иисуса и начал ласково, вкрадчиво, с мольбой бесконечной —
бесконечной мукой в лице и голосе:
Ты ли Мессия? скажи нам (Лк. 22, 67).
Что он говорил, никто уже потом вспомнить не мог, не помнил он сам.
Но смысл этих слов, должно быть, был тот же, что в словах Иудеев, об­
ступивших некогда Иисуса в храме:
кто же Ты? (Ио. 8 , 25). Долго ли Тебе держать нас в не­
доумении? Если Ты — Мессия, скажи нам прямо (Ио. 10,
24).
Начал и не кончил; вдруг изменился в лице, побледнел, задрожал и во­
зопил не своим голосом так, как будто не он сам, а кто-то из него вопил,—
дух Израиля, народа Божия, в первосвященника Божия вошел, и в вопле
его послышался вопль всего народа — всего человечества:
Богом живым заклинаю Тебя, скажи нам, Ты ли Мессия
Христос, Сын Бога Живого? (Мт. 26, 6 3 .)
Этого никто никогда Иисусу не говорил; никто никогда — ни даже
Петр, ни Иоанн — Его об этом не спрашивал так. Тот же как будто вопрос
давеча задал Ганан, но не так, потому что лгал, и ему Иисус мог не отве­
тить, а Каиафе — не мог, потому что он говорил правду; сам того не созна­
вая, может быть, обнажил тайную муку всего человечества перед Сыном
человеческим:
Ты ли Сын Божий?

Медленно тяжело опущенные веки поднялись, замкнутые уста разомк­
нулись медленно, и тихий голос проговорил самое обыкновенное, челове­
ческое, и самое необычайное, неимоверное из всех человеческих слов:
это Я — Я есмь, ani hu.
То же слово, что там, на белой стене, в красноватом золоте древних,
перстом Божиим начертанных слов: «Я есмь Бог твой, Израиль», ani hn
Jahwe, Isreel,—
Я есмь — это Я, —
говорит Иисус, —
и узрите отныне (сейчас) Сына человеческого, сидящего
одесную Силы и грядущего на облаках небесных (Мк. 14,
61).
По-арамейски: tihom bar enascha jatebleijam mina im... ananechon
dischemaija.
Может быть, и здесь, в Верховном суде, так же, как там, в Гефсимании, в толпе Банановой челяди,— была такая минута, секунда, миг, почти
геометрическая точка времени, когда, видя перед собою Человека с тихим
лицом, с тихим словом: «Это Я » ,— все вдруг отшатнулись от Него в не­
человеческом ужасе. И, если бы миг тот продлился, точка протянулась в
линию, пали бы все на лица свои, неимоверным видением, как громом, по­
раженные: «Это Он!» Но миг не продлился, и все исчезло: было, как бы
не было.
В ту же минуту наполнил всю палату раздираемых тканей оглушитель­
но трещащий звук. Первый знак подал Каиафа: легкую, белую, из тончай­
шего льна, виссона, верхнюю одежду свою разорвал сверху до низу, а
потом — и обе нижние, соблюдая с точностью все, по Закону установлен­
ные правила: драть не по шву, а по цельному месту, так, чтобы нельзя
было зашить, и до самого сердца обнажилась бы грудь, и лохмотья висе­
ли бы до полу. Первый начал Каиафа, а за ним — все остальные. Смерт­
ным приговором Подсудимому был этот зловещий треск раздираемых тка­
ней.
Первосвященник же, разодрав одежды свои, сказал:
Он богохульствует; на что еще нам свидетели? Вот теперь
вы слышали богохульство Его?
Как вам кажется? Они же сказали: повинен смерти
(Мт. 26, 65 — 6 6 ).

XVII
Снова связав, отвели Узника из палаты Суда в другую горницу, ка­
жется, в том же доме Каиафы, — место заключения для осужденных.
И некоторые начали плевать на Него, и, закрывая Ему
лицо, ударяли Его, и говорили Ему: прореки нам, Христос,
кто ударил Тебя? (Мк. 14, 6 5 .)
...И слуги били Его по щекам (Мт. 26, 6 8 ).
«Некоторые», тинес, ругаются над Ним. Кто эти «некоторые» — в
свидетельстве Марка неясно: судя по предыдущему — члены Синедриона,
а судя по дальнейшему — «слуги»; в свидетельстве же Луки (22, 62) —
«люди, державшие И исуса»,— должно быть, тюремщики. Но, если видят
господа, как слуги ругаются над беззащитным Узником, и позволяют им
это делать, то, может быть, не только по жестокосердию, но и по другому,
более, увы, человеческому чувству: судьи, должно быть, не совсем уверен­
ные в правоте своей, хотят доказать ее «от противного».
Если что-либо скажет пророк именем Господа и слово
то... не исполнится, то не Господь говорил сие, но сам про­
рок, по дерзости своей; не бойся его (Второз. 18, 22).
«Я — Сын Божий», — говорил Иисус, и слово Его не исполнилось: если

бы Он был сыном Божиим, то мог ли бы такому бесчестию предать Сына
Отец? Значит, Иисус — «Обманщик», «Обольститель».
Это узнает когда-нибудь Израиль — весь мир и подтвердит приговор
судей над Иисусом.
Так же, должно быть, думают и слуги, как господа. Но эти еще мстят
Ему за свой давешний страх в Гефсимании: «Что же не умолил Сын От­
ца представить Ему больше, чем двенадцать легионов Ангелов?» Давеш­
ний страх, может быть, прошел у них еще не совсем, и, ругаясь над Ним,
сами себе доказывают, что страшиться нечего: одним осязанием ладоней,
бьющих Его по лицу, одним звуком пощечин, убеждаются, что это не Сын
Божий, а самый бессильный, ничтожный, презренный из сынов человечес­
ких, Богом и людьми отверженный злодей.
«Приняли Его в пощечины», ранисмаси, элабон, «градом на Него по­
сыпались пощечины»,— сказано у Марка (14, 65) с почти невыносимой,
как бы площадной, грубостью. Мог ли так сказать Петр? Кажется, мог.
Сколько раз, должно быть, вспоминая об этом, с удивлением — ужасогл,
понял, наконец, что значит: «обратитесь», страфэте, «перевернитесь»,
«опрокиньтесь» (Мт. 18, 3); понял только теперь, что «царство Божие
есть опрокинутый мир», где все наоборот: чем хуже здесь, тем лучше
там; слава Господня — позор человеческий; только на самом темном,
черном пурпуре ярче всего горит алмаз.
«Некоторые» над Ним ругались: значит, не все; были, может быть,
и такие, что хотели бы плюнуть в лицо не Ему, а тем, кто на Него плевал,
а Ему сказать:
помяни меня, Господи, когда приидешь в царствие Твое
(Лк. 23, 42).
XVIII
Вдоволь надругавшись над Ним, заперли Его в темницу до утра.
Снова Сын наедине с Отцом; снова молится той же молитвою, как в
Гефсимании, и уже иной. Ангелы ее не знают, но, может быть, одно толь­
ко слово, подслушанное из нее людьми, неизгладимо запечатлено и пере­
дано в двух евангельских свидетельствах — Матфея (26, 64) и Луки
( 2 2 , 69).
...Узрите Сына человеческого, сидящего одесную Силы и
грядущего на облаках небесных, — отныне — сейчас, ап’
арти, апа той нин.
Мог ли Он за шесть часов до Голгофы все еще надеяться, что чаша
сия пройдет мимо Него — царство Божие наступит «сейчас»? О, конечно,
по нашему человеческому разуму, не мог! Если Он и говорит: «сейчас»,
то уже не на нашем, человеческом языке времени, а на своем, божествен­
ном ,— вечности: «Прежде, нежели был Авраам, Я есмь» (Ио. 8 , 58). То,
что во времени будет через века-эоны всемирной истории, — в вечности
уже есть «сейчас». Это в кромешной тьме Агонии — как бы солнце Воск­
ресения уже возвещающий крик петуха. Но если таков божественный
для Христа, Сына Божия, смысл этого «сейчас», то есть у него, может
быть, и другой, для Иисуса человека человеческий смысл. Мог ли Иисус
до конца, до последнего вздоха, надеяться? В этом сомневаться — значит
сомневаться в том, что Сын человеческий — Сын Божий. Если до послед­
него вздоха Сын любит Отца, то и до последнего вздоха надеется. Это —
самое невозможное для нас, невообразимое, как бы сумасшедшее, с ума
сводящее, но и самое несомненное в Страстях Господних. Те, кто, стоя у
креста и слыша последний вопль Распятого:
Или! Или лама сабахтани! —
думают, что Он «зовет Илию»:
постойте, посмотрим, придет ли Илия спасти Его? (Мт.
2 7, 46 — 4 9 ), —
не совсем ошибаются: ведь и сам Иисус почти то же скажет или мог бы
сказать (это по лицу Его, должно быть, верно угадано) распятому с Ним
разбойнику:

ныне же, сэмерон, сегодня — сейчас, будешь со Мною в
раю (Лк. 23, 43).
Рай — царство Божие. Где — на земле или на небе, во времени или
в вечности? Этого Он уже не знает, потому что земля и небо, время и веч­
ность для Него сейчас — одно.
Но, если это будет завтра, на кресте, то, может быть, есть уже и сего­
дня, на Крестном пути. Атома надежды довольно, чтобы родилась из него
вторая Агония, уже неземная, неизвестная нам, невидимая. Видимых —
три: первая в Гефсимании, бывшая; вторая, настоящая,— на Крестном
пути; третья, будущ ая,— на Кресте. Видимых три, а невидимых сколь­
ко? Этого и Ангелы не знают, но люди могли бы, должны бы знать пото­
му именно, что люди — не Ангелы: как будто Он страдал, страдает и бу­
дет страдать не за нас, людей, не с нами, не в нас; как будто Он — не
мы. Нет, мы слишком хорошо знаем, как Он страдал; если же не знаем,
то потому, что отрекаемся от Него, как Петр; предаем Его, как Иуда.
XIX
«Авва Отче! все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо м еня»,—
говорит Он, как дышит, каждый миг, с каждым шагом на Крестном пути,
с каждым биением сердца и знает, что в следующий миг скажет: «Но не
Моя да будет воля, а Твоя» (Мк. 14, 36). И будет каждое следующее
«но» больней, чем предыдущее; глубже, все глубже, пронзительнее жало
Агонии впивается в сердце.
Сколько Агоний — сколько ступеней бесконечно нисходящей лестни­
цы в аде? Ниже, все ниже сходит в кромешную тьму. Но, как бы низко ни
сошел, горнего света луч везде осияет Его; обвеет везде дыхание ДухаМатери.
Ты — Сын Мой возлюбленный; во всех пророках я
ожидала Тебя, да упокоюсь в Тебе, ибо Ты — Мой покой,
Моя тишина,—
говорит Сыну Матерь-Дух и в эту последнюю ночь, как в тот первый день
служения Господня.
Если я пойду и долиною не убоюсь зла, потому что Ты
со Мною (Пс. 22, 4 ) , —
отвечает Матери Сын.
Вот как, должно быть, молился Господь в эту последнюю ночь перед
Голгофой, лежа на соломе в темнице, избитый, поруганный, оплеванный.
Очи закрыл, и тише, все тише лицо. Спит? Этого не знают и Ангелы.
Но если бы увидела Его матерь земная, то подумала бы, может быть,
что и младенцем на руках ее так тихо не спал.

(Продолжение следует.)

Из

литературного

наследия

Георгий

ШЕНГЕ Л И

Пестрый фараон
Исполнилось сто лет со дня рождения Георгия Аркадьевича Шенгели.
Похоже, эйфорический «юбилейный заряд» совершенно израсходован за че­
тыре минувших года — на Ахматову, Пастернака, Мандельштама, Булгакова, Цве­
таеву, Маяковского ... Теперь, судя по всему, копятся силы для последнего в этом
веке и решительного культурно-государственного действа, так сказать, апофеоза:
Пушкинского двухсотлетия. Не до Шенгели...
Речь не об официальных торжествах, международного значения конференциях
и прочих мемориальных мероприятиях. Но, право, грешно было не отметить день
рождения поэта, большая — и лучш ая — часть наследия которого по сию пору не
издана, хотя бы выпуском книги, где предстал бы он читателю неискаженно, таг
ким, каким ценили его Брюсов, Северянин, Волошин, Мандельштам, Ахматова,
Олеша...
Подготовленный для издательства «Московский рабочий» том поэзии и про­
зы Шенгели «Иноходец» появится с опозданием — хорошо, если на год (и — если
вообще появится). Причины общеизвестно-банальны: деньги, бумага, якобы отсут­
ствие спроса на поэзию (как будто хоть одну из вышедших-таки — вопреки про­
тивопоказаниям — хороших поэтических книг запросто можно купить, не пере­
плачивая многократно!). Реабилитация, таким образом, откладывается.
Впрочем, в наше пресыщенное «репрессивною тематикой» время может по­
мститься: не метафора ли — ради вящего эффекта — так про Шенгели сказать?
Не слишком ли гладка канва его биографии, благополучны «библиографические
достижения» — для суждений о трагедийности судьбы? Ни ссылок, ни лагерей, ни
бездомья, ни голода. И как-никак — пятнадцать книг стихотворений и поэм, пол­
тораста тысяч (!) строк опубликованных (!) переводов из европейских и восточных
поэтов, преимущественно классиков. Да еще теоретические работы, профессорство,
преподавание теории стиха и истории искусств.
Однако репрессии в литературе — это не только забритый в солдаты Полежа­
ев, но и запрет на постановку и печатание «Горя от ума», не только убийство Ман­
дельштама, но и взятый в заложники сын Ахматовой, и ради куска хлеба сде­
ланные «финские переводы» Зощенко, и перелицованный в детского автора При­
швин, и через десятки лет по смерти авторов вышедшие лучшие книги Платонова
и Б улгакова...
Надвигающееся астматическое удуш ье эпохи — в прерывистом дыхании ко­
ротких шенгелевских строк тридцать первого года:

Я не знаю, почему,
Только жить в квартале этом
Не желаю никому,
Кто хотел бы стать поэтом...
Он рано добился признания, даже славы — двадцатидвухлетним, в «поэзо-кстцертном» турне с Северяниным по обеим столицам и далее — от Харькова до Баку.
Его книгу «Гонг» (1916) выделили из половодья стихотворных новинок полемически-полярные во вкусах, но равно взыскательные к поэзии Валерий Брюсов и Юлий
Айхенвальд. К тридцати годам он автор двенадцати книг стихов, за «Трактат о
русском стихе» (1921) избран действительным членом Государственной академии
художественных наук (знаменитой ГАХН, впоследствии разгромленной), преподает
в Брюсовском институте...
За семнадцать последних лет жизни Шенгели — а умер он в пятьдесят ше­
стом, шестнадцатого ноября ,— не было напечатано ни одного его стихотворения,
только переводы. А персоной non grata в редакторских представлениях он стал еще
раньше. После «исторического» письма супругов Бриков к Сталину, начертавшему
на полях резолюцию о «лучшем» и «талантливейшем». Что вполне могло стать
смертным приговором Шенгели, автору книги «Маяковский во весь рост» (1927) —

о люмпенской природе и случившейся в России революции, и самого громкого из
ее глашатаев-стихотворцев.
Судя по стихотворению «Страх» (1936), шансы уцелеть в такой ситуации Шенгели оценивал невысоко:

Там белый дьявол стал всему хозяин,
Он кровью упивается парной;
Он, может быть, шлет палачей за мной,
И мне — валяться трупом у окраин...
Однако обошлось без худш его. Его всего лишь «закрыли». И оболгали.
Вообще-то ложь — нечто вроде непременной приправы к тиражированным в
советское время биографиям художников. Будь то Пушкин или Достоевский, Чай­
ковский или Гоголь, Репин или Бунин, Хлебников или Шостакович.
Случай Шенгели и тут — особняком. Он не стал безвестным, но в том, что
о нем изредка говорилось и писалось, явственно различимы все три вида лжи.
Сознательная: лучшее из созданного им — сочинения, проникнутые пафосом рево­
люции (см., например, статью в «Краткой литературной энциклопедии»). Бессозна­
тельная: полностью раскрыться его поэтическому дарованию помешал чрезмерный
«академический крен», фундаментальные занятия теорией литературы и стихове­
дением (тут слышится даже некоторое сочувствие, что, впрочем, не делает сказан­
ного правдивей). Наконец, ложь статистическая: дескать, в последние десятилетия
поэт почти полностью «ушел» в художественный перевод, осуществил грандиоз­
ные замыслы ,скажем, перевел всего Байрона, что, конечно, истощало его творче­
ские силы — на оригинальные сочинения их уже не хватало.
Правда, поэтическим переводом Шенгели занимался с отрочества. Книжку
сонетов Эредиа выпустил еще в конце десятых годов. В двадцатых — несколько
томов стихотворений и поэм Верхарна. А на пороге тридцатых поступил на службу
в издательство «Художественная литература», в редакцию поэзии народов СССР,
а заодно создал и редакцию западной поэзии. Именно ему в большой мере обязана
отечественная культура возникновением в середине X X века блестящей «школы»
поэтического перевода. Некогда это объявили следствием небывало благоприятных
условий, созданных советской властью для расцвета культуры. В действительности
дело обстояло как раз наоборот. Переводами вынуждены были заняться лучшие и
культурнейшие мастера, агрессивно вытесняемые «пролетарскими», «крестьянски­
ми» и прочими «новыми» писателями. Рядом с этими мастерами, в тесном обще­
нии с ними воспитывалась, образовывалась, обретала творческую зрелость одарен­
ная и преданная искусству молодежь. Знаменитая «школа перевода» — порожде­
ние одного из самых трагических периодов в истории русской литературы. Его на­
ступление почувствовал не только Шенгели. Однако метод сопротивления, спасения
был найден им. Он обустроил эту «экологическую нишу», и сам в ней укрылся, и
другим дал убежище. Гарантии уцелеть не было, но шансы были. Он давал работу
Ахматовой и Мандельштаму, Б. Лившицу и Вс. Рождественскому, Липскерову,
Зенкевичу, Тарловскому, Антокольскому. И не допущенным в «официальную» ли­
тературу молодым — Александру Кочеткову, Арсению Тарковскому, Аркадию
Штейнбергу, Марии Петровых, Владимиру Державину, Семену Липкину...
Начавши разбирать завалы лжи, рискуешь не остановиться.
Мерить других по себе — дело обыденное, но чреватое казусом: как ни впе­
чатляющ перечень шенгелевских литературных и научных занятий, действитель­
ность невероятней.
Многообразие деятельности и работоспособность уже немолодого, все тяжелее
болеющего Шенгели ошеломляет. Кроме Байрона — несколько книг Гюго, до сих
пор не изданная книга Верлена, работы по теории перевода, грандиозный — семи­
сотстраничный — труд «Русское стихосложение» (небольшая часть которого опуб­
ликована посмертно).
Но всего удивительней, что сумрачные последние десятилетия в поэзии Шен­
гели плодотворнее, чем прежние, почти безоблачные. Без малого двести стихотво­
рений. Десять поэм, среди которых — пять лет писавшаяся «византийская по­
весть» — «Повар базилевса»: полнозвучъе белого стиха, пластичного и пульсирую­
щего, без тени монотонности, на протяжении полутора тысяч строк; глубина исто­
рических познаний, полная творческая свобода в культурном пространстве исто­
рии — и безупречная точность деталей, подробностей, словаря; несомненность впе­
чатления, что дела давно минувших дней описаны человеком X X века, современ­
ником его «средневековья», хотя в тексте — никаких намеков, аллюзий и прочих
«подмигиваний»...
Маяковский ратовал за то, чтобы «больше поэтов, хороших и разных». Hr
в искусстве количество в качество не переходит. «Хороший поэт» — тавтология,
эпитет излишен. А второй эпитет ошибочно употреблен во множественном числе;
поэт, он и есть — разный...
Незадолго до смерти Шенгели составил однотомник избранных своих произ­
ведений, один из разделов которого намеревался назвать: «Пестрый фараон». Ес­
тественно, с пушкинским эпиграфом:

И перед ним воображенье
Свой пестрый мечет фараон...
Все повторяется. Шеф цензуры, не пускавший при жизни Шенгели его книги
в печать, впоследствии дослужился до академика. Руководитель издательства «Со­
ветская Россия», подписавший в 1989 году распоряжение рассыпать набор избран­
ных его стихов и переводов «Ветер», двумя годами позже возглавил Российский
союз журналистов, а ныне здравствует, заслуженно отдыхая. Не хочу называть ни
того, ни другого имени — дабы не обессмертить ненароком, пусть даже наподобие
Герострата.
Сигизмунд Кржижановский, друживший с Шенгели, говорил, что Бетховен,
которого играют фальшиво, все-таки Бетховен, более того, Бетховен, которого вов­
се не играют,— тоже Бетховен.
Чиновник может запретить исполнение . Или дозволить фальшивое. Но музы ­
ка — вне его «компетенции».
Художественная неодаренностъ государственной власти — трюизм. Потому ее
отношения с художником и не могут сложиться: «в одну телегу впрячь не мож­
но»... Стоит ли пытаться? А вот поколебать традиционно-убийственную серьезность
темы «художник и власть», быть может, имеет смысл. Собственно говоря: кто —
для кого?
В архиве Шенгели мне попалась копия его письма от двенадцатого февраля
1953 года к тогдашнему министру легкой промышленности, впоследствии главе
правительства, Косыгину.
«Глубокоуважаемый тов. Министр, прежде всего простите, что беспокою Вас
мелким — в масштабах Вашей деятельности —- вопросом, но иного пути, как обрат
щение к Вам, я не вижу. Я, профессор и писатель, почти с 40-летним стажем, с де­
сятками мною написанных и мною переведенных книг, нуждаюсь в одежде, соот­
ветствующей моему возрасту и положению и, вдобавок, моей крупной и грузной
фигуре. Однако уже почти два года я не могу достать высококачественный гото­
вый костюм или подходящую ткань. Помимо того, что вполне высокосортные ко­
стюмы и ткани редко бывают в продаже, я физически лишен возможности рыскать
по магазинам, часами простаивать в очередях и участвовать в свалке, происходя­
щей у прилавков... Обращение к спекулянтам, вьющимся близ магазинов, не для
меня. Я прошу помочь мне. С искренним уважением Г. Шенгели».
Коротко и ясно: каждый должен заниматься своим делом. И забавно, что это
возымело действие: костюм он получил. В том костюме, к слову, его и похоронили
три года спустя...
И тут самое время сказать о замечательной полноте и сохранности архива
Георгия Шенгели — и о его жене, Нине Леонтьевне Many хиной, сохранившей все
его бумаги, расшифровавшей рукописи, наброски, составившей несколько машино­
писных сборников и запустившей их в самиздат. Ей мы обязаны тем, что уцелело
все, созданное Шенгели . И тем, что неизданные его стихи — вот они, перед нами .

* * *
Да, так: ни женщины нет у меня, ни друга,
Я не люблю вино, постылы мне стихи.
Какая скучная мне свищет в уши вьюга:
Слова привычные, обычные грехи.
А лет немного мне: всего лишь д-вадцать восемь,
И восемь лет из них украдены войной,—
Весна короткая и сразу, сразу — осень,
И той уж нет: зима снежит над головой.
Но верю я... Да нет, я ни во что не верю,
Хоть раз не стану лгать ни Музе, ни себе:
Я только циркулем дела и песни мерю,
Чтоб до конца стоять в ненужной мне борьбе.
И этот хилый стих, и этот стих унылый
Я не литаврами, я стоном заключу:
Я в страшный век живу, когда одни мошлы
Десною глиняной осклабились лучу.
Подумать — Боже мой! — там, где когда-то Ризнич
Любила Пушкина, где синий цунш горел,

Теперь могильщики в четырехлетней тризне
Чумное миро льют на груды нищих тел.
Так кто же скажет мне, кто мне сказать посмеет,
Что я слабей других, что я увял, отцвел,
Когда у мужика издох последний вол,
Когда вселенная, почуя льды, коснеет?
1922

* -к *
Я не знаю, почему,
Только жить в квартале этом
Не желаю никому,
Кто хотел бы стать поэтом.
Здесь любой живой росток
Отвратительно расслабит
Нескончаемый поток
Тайных ссор и явных ябед.
Здесь растлит безмолвный мозг
Вечный шип змеиных. кляуз,

Вечный смрад загнивших Москв,
Разлагающихся Яуз.
Здесь альпийского орла
Завлекут в гнилые гирла
Краснопресные мурла,
Москворецкие чупырла...
Потеряв способность спать,
Пропуская в сердце щелочь,
Будешь сумрак колупать
Слабым стоном; «Сволочь, сволочь!»
1931

Нищий
Картуз отрепанный надвинувши в упор,
По -ветру шелестя одеждой длиннополой,
Не отгоняя мух, обсевших череп голый,
Вступает медленно он в незнакомый двор.
— Евреи здесь живут? — Скользит усталый взор
По окнам вымытым, по зелени веселой,
И в старческой руке колодкою тяжелой
Монеты медные — и шепчут мне укор.
— Нет, здесь евреев нет.— Но говорю другое:
— Один лишь я — еврей. — Смущенною рукой
Монету достаю, и он уходит вновь.
Моею робостью неведомо обманут.
Пускай обманами колышется любовь,
Все скорби в глубь ее невозвратимо канут.
1919

* * *
Здесь пир чумной; здесь каша тьмы и блеска;
Смесь говоров; визг, хохот, плач и брань;
Мундир, голландка, френч, юбчонка, рвань,
Фуражка, шляпа, кепи, каска, феска.
А там — дворец вознес над морем резко
Своих колонн дорическую грань.
Что там сейчас? Военный суд? Железка?
Иль спекулянт жмет генералу длань?
0. «Октябрь» № 8.

Уставя желтых глаз камер-обскуры,
Толпу пронзает академик хмурый
И, в дрожки сев, чеканит: «Во дворец!»
И липнет некий чин к нему, как сводня,—
Бочком... О чем поговорят сегодня
Ландскнехт продажный и поэт-мертвец?
1937

* * *

Н- м.
Нет, не явиться тем стихам,
Где бы моя любовь запела:
Пока звенит струною тело,
Не зазвенеть тугим словам.
Нет холода. Но пусть не минет
Ни этот жар, ни этот бред;
Пусть навсегда меня покинет
Тот, кто во мне: другой, поэт.
Одно да будет: колыханье,
И мысль, окутанная тьмой,
И — да поит меня чумой
Твое айвовое дыханье!
1922

Прожект

Друзья, Леконт де Лиль и Мандельштам,
Всего лишь трое нас, непогрешимых,—
И почему бы нам не основать
«Клуб Трех»? Леконт, ты будешь председатель,
Ты, Осип, казначей... Нет, лучше я,
Я буду казначеем, ты же... Впрочем,
Зачем нам клуб? Давайте станем Богом —
Непогрешимостью в трех лицах. Право!
Леконт де Лиль — Отец, и от него
Рождается предвечно Мандельштам,
А я, Шенгели, исхожу предвечно
(Лишь Филиокве не по нраву мне).
И будем мы втроем парить на небе,
Леконт де Лиль — ругая иудеев,
А Осип — искупая перед ним
Грех первородный Пастернака, я же,
Я буду огненными языками
На брюсовских студентов нисходить.
И никому до нас не будет дела:
От журналистики отделена
Поэзия, а «Леф» — он слишком жидок,
Чтоб до небес надменно вознести
Асеева интимное сиденье;
И только раз в году иль два, не больше,
Нам комсомольцы будут пасху править.
Ах, славно заживем тогда, друзья,
В бесславии божественном... Давайте?
192В

sfc tfc *
Средь странных снов моих один упорный сон
Все повторяется: лазуревая пропасть,
Свист воздуха в ушах, крутящаяся лопасть
Пропеллера, и я — в пространство унесен.
С какой надеждою я телом льну к мотору,
Как я стараюсь вниз случайно не взглянуть,
А бешеный полет опустошает грудь,
И жизнь — игрушкою подарена простору.
Но алые шелка, но золотой виссон,
Развернутые там, на дугах небосклона,
Принять готовятся меня в тугое лоно.
И сладким отдыхом мой завершают сон.
Когда же я проснусь, весь полон нежной ложью,
И серый трезвый день вползает в мой приют,—
Я знаю: жизнь моя вниз мчится с тяжкой дрожью,
Как не умеющий раскрыться парашют.
1940
Июнь 1941

Уходит солнце мертвой розой,
День меркнет, и нельзя помочь,
И склеротической угрозой,
Как жила, набрякает ночь.

И в небо, в известковый свиток,
В апоплексический сосуд,
Тугие выдохи зениток
Удушье смертное несут.

Она стоит, она коснеет
Тысячетонной тишиной,
И некий черный тромб густеет
В безмолвной дрожи кровяной.

И бредом фосфорного пыла
Встают и в небе до утра —
Бедлама синие стропила —
Шатаются прожектора.

И, разрывая людям уши
И миру придавая крен,
Вдруг тайным голосом кликуши
Вопит отчаянье сирен.

А небо, купол, круче, круче
Свой перекладывает руль,
Чтоб рухнуть в бешеной падучей
Зеленых, синих, алых пуль!
1941

Москва
А может быть ...

А может быть, вовсе не надо
Быть ясным, логичным и стройным?
Не грубую ль кисть винограда
Промазывал кистью Сезанн?
Не комья ли розовой глины
Вибрируют в воздухе знойном?
Не все ли затмил анилины
Чешуйчатой медью фазан?
Не магия ль крупного плана
В пушке над губами любимой?
Не ломкое ль слово Корана
Восток пронизало и юг?
Быть может, не львиная лапа
Мечтою столетий хранима,
А лишь треугольная шляпа
И серый походный сюртук?
1942

sfc * *
Вы приснились мне, Игорь,— и каким-то печальным,
Пожилым и печальным, в пене редких кудрей;
Четверть века умчалось; было юности жаль нам,—
И стихов попросил я поновей, поострей.
И бестембровый голос, как холодная пена,
Из которой Киприда отлетела в мираж,
Мне сказал: «...королева... и совсем не Шопена...»
И скучливо добавил: «...не любил ее паж...»
Все зачеркнуто сразу! Кислородный мой
Игорь!
Чьим стихом перед смертью надышаться б
я мог!
Значит, в Вас тоже пепел, та же выцветь
и выгарь!
Те же гири на лире и на сердце замок!
1946

* * tfe
Брезгливо руки моет
В своем дворце Пилат.

Как много должен делать
Того, что не хочу,—
И даже рифму к «делать»
Никак не залучу.

И, время обгоняя,
Скользит, шепча: «Держись!
Моя — всегда двойная,
Всегда косая жизнь.

Сгодился бы рифмоид,—
Кому проверить лад?

1946

Д он-Хуан

Смертный миг наш будет светел
И подруги шалунов
Соберут наш легкий пепел
В урны праздные пиров.
Пушкин
Так гори, и яр, светел,
Я же легкою рукой
Размету свой легкий пепел
По равнине снеговой.

Бл о к
На серебряных цезурах,
На цезурах золотых
Я вам пел о нежных дурах,
О любовницах моих...

Если вся она такая,
Что ее глотками пью,
Как янтарного токая
Драгоценную струю...

Ну, не все, конечно, дуры;
Были умные — ого! —
Прихватившие культуры,
Прочитавшие Гюго.

Да, бывало! Гордым Герам
Оставляя « высоты»,
Я веселым браконьером
Продирался сквозь кусты.

Впрочем, ведь не в этом дело:
Что «Вольтер» и «Дидерот»,
Если тмином пахнет тело,
Если вишней пахнет рот.

Пусть рычала стража злая,
Не жалел я дней моих,
По фазаночкам стреляя
В заповедниках чужих.

Пронзены блаженной пулей,
Отдавали легкий стан
Пять Иньес и восемь Юлий,
Шесть Марий и тридцать Анн.

«Смертный миг» мой будет темен:
Командоры, что есть сил,
Бросят прах мой в жерла домен,
Чтоб геенны я вкусил.

А теперь — пора итогов.
Пред судьбой держу ответ:
Сотни стройных перетрогав,
Знаю я, что счастья нет.

За пригоршнею пригоршня:
Месть — хоть поздняя — сладка...
И .в машине в виде поршня
Буду маяться века!
1932
Там , в горах

Нине Манухиной

Буря болтает ночь напролет
Грубо нарубленный звездный лед;
Стынет горы угловатый ком,
Кованный чертовым каблуком;
Слушая бури чугунный гул,
Ухом к ущелью прильнул аул.
Камни подковами колет конь,
Пули в погоню гонит огонь,
Грохота горный черпнул черпак,
Кровью червонной черен чепрак;
Стремя, как время, мерно звенит,
Стужу на темя рушит зенит.
Бури упорной рычи, рычаг;
В юрте пылает в ночи очаг,
В юрте от вьюги угли поют,
Путника в мутный зовут уют.
Позднее время, путника нет;
Звездное племя душит рассвет.
Тихо у снежных, у грозных круч;
Нежный по снегу мерзнет сургуч...
1942
Вступление и публикация
Вадима ПЕРЕЛЬМУТЕРА

Публицистика

и очерки

Г. П О М Е Р А Н Ц

Медный

всадник

ПРЕД ГОРДЕЛИВЫМ ИСТУКАНОМ

R том, что я писал о русской истории, много субъективного, Иначе и не может
^
быть. Моя личность — мой инструмент. Без личного привкуса была бы еще
одна логическая конструкция. Но мне хочется, чтобы с моим голосом переплелись
голоса других, чтоб было не одно свидетельство. Начну с «Медного всадника» и
буду двигаться по ниточке откликов на пушкинский вызов, отчасти прямых от­
кликов (т. е. стихов о Петре), отчасти косвенных, каких-то перевоплощений пуш­
кинской темы (в том числе и в прозе): Петр — Евгений, история — личность,
русская история — русский интеллигент. Своего рода двойником Петра в рус­
ской литературе я считаю Наполеона (об этом ниже). Поэтому в круг рассмотре­
ния войдут романы Толстого и Достоевского, посвященные преодолению «Напо­
леонова комплекса». В какой-то мере будет затронута и публицистика, подымаю­
щая вопросы о назначении России, о смысле (или бессмыслице) русской исто­
рии, а следовательно, и подчинения, «смирения» личности перед этой историей.
Своей собственной окончательной точки зрения у меня здесь не то что нет,
но ее трудно высказать—во всяком случае, в одном предложении. И даже во мно­
гих предложениях ее нельзя высказать до конца. На донышке все время остается
загадка, которую разгадываешь-разгадываешь, а она снова откуда-то вытекает и
мутит ясные, как стекло, выводы. Это загадка не одной русской истории; вся че­
ловеческая история, все, что и как в ней делается, то проясняется перед моими
глазами, то окутывается туманом, и иногда хочется только молиться: Господи!
Оставь нам ковчег! И помоги нам войти в него!..
Я не умею до конца понять, что делать, как это сделать и как это что и это
как относятся друг другу, куда деваться от выбора между тем, что надо (но от­
вратительно как), и тем, как надо (но никакого что).
«Искусство — это не что, а как»,— говорит герой одной современной по­
вести. Его собеседник резко возражает и подымает, как знамя, этическое что. Да­
же в искусстве. Ну, а в истории и подавно. Но как тоже имеет свою этическую
напряженность. Как — это средства, которые могут скомпрометировать любое
что. Для Льва Толстого они важнее цели, и именно этически важнее (в средст­
вах, в способе деятельности, в стиле высказывается весь человек, личность; а це­
ли задаются обстановкой). Если важнее что, то великая цель оправдывает любые
средства, а если важнее как, то нет оправдания злу; и прав был Евгений, замахнув­
шись на горделивого истукана. Отчего же он бежит от Медного всадника?
Как взвесить эти что и эти как? Как сложить их вместе? У Петра есть
горячие защитники. «Неужели вы думаете, что если бы он нашел у своего наро­
да богатую и плодотворную историю, живые предания и глубоко укоренившиеся
учреждения,— пишет Чаадаев,— он не поколебался бы кинуть его в новую фор­
му? Неужели вы думаете, что будь перед ним резко очерченная, ярко выражен­
ная народность, инстинкт организатора не заставил бы его, напротив, обратиться
к самой народности за средствами, необходимыми для возрождения его страны?
И, с другой стороны, позволила ли бы страна, чтобы у нее отняли ее прошлое и,
так сказать, навязали ей прошлое Европы? Но ничего этого не было... При­
смотритесь хорошенько, и вы увидите, что каждый важный факт нашей истории
пришел извне, каждая новая идея почти всегда заимствована...» Несколькими
строками позже, но в той же «Апологии сумасшедшего» Чаадаев восклицает:
«Больше чем кто-либо из Вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей сла­
вы, умею ценить высокие качества моего народа. Но... я не научился любить
свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми уста­
ми. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том слу­

чае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что
теперь мы прежде всего обязаны родине истиной. Я люблю мое отечество, как
Петр Великий научил меня любить его» (1837).
Это само по себе — характеристика Петра. И Хомяков, решительный критик
последствий петровской реформы, присоединяется к хору похвал великому ца­
рю: «Требование мысли, восставшей против стеснительного деспотизма обычаев
и стихий местных, не осталось без представителей... Оно должно было получить
со временем свои законные права; быть может, оно должно было впасть в край­
ность, потому что было вызвано противоположной крайностью. Как бы то ни бы­
ло, оно нашло себе представителя, давшего ему полный перевес и быструю по­
беду. Этот представитель, один из могущественнейших умов и едва ли не силь­
нейшая воля, какие представляет нам летопись народов, был Петр. Как бы стро­
го ни судила его будущая история (и бесспорно, много тяжелых обвинений пада­
ет на его память), она признает, что направление, которого он был представите­
лем, не было совершенно неправым, оно сделалось неправым только в своем тор­
жестве...» (из статьи «По поводу Гумбольдта», 1849).
Ключевский полагал, что повернуть можно было мягче, осторожнее. Но со­
циология развития с ним не согласна. Застойные общества похожи на джунгли.
Если прорубать дорогу осторожно, медленно, она будет зарастать за плечами
(пример, принадлежащий Т. Менде). Или рубить сплеча, или не стоило браться
за дело. Есть даже такой термин: диктатура развития. Петр, Мэйдзи, Кемаль
действовали более или менее круто. А кто действовал мягко, у тех просто ни­
чего не вышло.
Крутые повороты мучительны, хочется обойтись без них. Хочется, но не
можется. Даже Япония (повернувшаяся ловче России) не обошлась без боли и
надлома и до сих пор мучается духовными болезнями. Петр повернул слишком
резко, оторвал верхний слой от народа, погубил столько людей, стольких физи­
чески и духовно искалечил, что Россия несколько десятилетий медленно приходи­
ла в себя, и пока отдышалась, пока отдыхивалась, снова привыкла к застою. Но
если без драки, по-видимому, нельзя обойтись, то как сосчитать, какой удар
лишний? Если сделано то, что надо, если вопрос только как, то, может быть,
это выходит за рамки ума, отпущенного историческому деятелю? Деятель, по
замечанию подпольного человека, должен быть глуп, т. е. не видеть дальше не­
посредственной исторической цели. А то он, пожалуй, перестанет действовать и
«сладострастно замрет в инерции».
Почему-то нужно, чтобы история не прекращалась. Это довод черта Ива­
на Карамазова. И с исторической точки зрения (по Герцену — с точки зрения
повального человеческого безумия) Петр оправдан. И именно здесь загадка.
Именно это делает Медного всадника таким «прелестным» (в старом смысле
слова). Таким ложно-истинным и истинно-ложным. Будь просто изверг, как ста­
рик Грозный, пропала бы вся «прелесть». Какие-то чудаки могли бы находить в
его истерических выходках смысл, а Сталин — свой портрет. Но никогда бы из
Грозного не вышел символ русской имперской идеи, никогда не ^ воспел бы
его Пушкин, никогда не вознесся бы на гранитной глыбе такой бронзовый
полубог...
Петр был и остается тайной. Он построил город, который я люблю, он про­
рубил окно в Европу (по-моему, правильно сделал), но с каким остервенением,
с какой яростью! И хотя не один он взнуздал и вздымал Россию на дыбы,
именно его имя, имя Петра, стало нарицательным...
Может быть, во многом виноват Пушкин. Великий это был волшебник, и
вся русская мысль XIX и XX веков оказалась в плену Медного всадника (даже
когда пытается вырваться из плена). С тем же трепетом мы подходим к нему,
и так же безумны наши попытки низложить тирана:
Евгений вздрогнул. Прояснились
В нем странно мысли. Он узнал
И место, где потоп играл,
Где волны хищные толпились,
Бунтуя злобно вкруг него,
И львов, и площадь, и того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Над морем город основался...
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,

На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?
Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел
И взоры дикие навел
На лик державца полумира.
Стеснилась грудь его. Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный! —
Шепнул он, злобно задрожав.—
Ужо тебе...» И вдруг стремглав
Бежать пустился. Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось...
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой
Как будто грома грохотанье —
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне;
И во всю ночь безумец бедный,
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.
(1833)

Кто он, этот бессмертный призрак: гневный ангел? или темный демон? А
может быть, вопрос глуп? Я уже писал: «Дьявол начинается с пены на губах
ангела, вступившего в бой за святое и правое дело, за добро, за истину, за спра­
ведливость — и так до геенны огненной и до Колымы».
Но только ли это в Петре? Или в нем, рядом с дьяволом, рождается чело­
век, новый русский тип человека, европейско-русский (отодвигая в тень визан­
тийские и татарские недоделки)? И может ли новый тип победить, топча, как
змею, обывателя Евгения? И может ли европейская, основанная на развитии
личности идея победить, топча, как змею, Евгения, которому нет дела до исто­
рии, а есть дело до Параши на Васильевском острове? Это — вопрос, до сих
пор оставшийся нерешенным и все время вылезающий наружу. Иногда — прямо
ведя за собой образ Петра, иногда как бы забывая его, оставляя в стороне, пря­
чась в других образах, но где-то, краешком, не до конца осознанным полем сво­
им все же захватывая его.
РАСЩЕПЛЕНИЕ ОБРАЗА

Воображение Гоголя не смогло вместить столкновения верноподданного с
государством, и пушкинская коллизия раскололась у него на два внешне не
связанных друг с другом лика: птицы-тройки и Акакия Акакиевича. Птица сама
по себе, а Акакий Акакиевич сам по себе, безо всякого друг к другу отношения.
Птица-тройка скачет в поле декоративной, официальной истории, где прошлое
России прекрасно, настоящее великолепно, а будущее превосходит всякое вооб­
ражение (что-то в этом роде говорил граф Бенкендорф). И скачет она как-то
декоративно, без усилий, словно нет в России внутреннего напряжения, борьбы;
только с ужасом отшатываются прочие народы и государства. А где-то вне ис­
тории, в переулке, откуда сколько ни скачи, ни до какого иного государства не
доскачешь, будочник раздевает Акакия Акакиевича1. И птица-тройка, от кото­
рой шарахается Европа, давит маленького русского человека.
1 У Гоголя это происходит несколько иначе: на площади и на глазах будочника.
Но я позволю себе несколько изменить мизансцену.

Быт и история не соприкасаются. С одной стороны, славные победы, одо­
ление двунадесять языцей и проч. С другой — жалованья на чай и сахар не хва­
тает. В каждой сфере свои чувства: в одной высокие, в другой низкие, как на
классицистическом театре. По случаю усмирения венгров Акакий Акакиевич
чувствует себя на тройке, и это от него шарахается Кошут. А потом спускается
с седьмого этажа — и... скидывай, братец, шинель!
Акакий Акакиевич умирает. Но вообще гоголевские герои довольно живу­
чи. С них шкуру можно спустить, не то что шинель, а они съели слоеный пиро­
жок и утешились. В особенности, если удастся вскочить на запятки имперской
тройки или просто полюбоваться, как она проносится мимо. Какого мещанина
не утешает идея государственного величия! Даже по сей день в иных журналах...
Тройка мчится, тройка скачет — и совсем выскакивает в риторику, поли­
тическую фантастику- На бумаге ей нет удержу. Константинополь — только пер­
вая почтовая станция, где судьба приготовила смену лошадей... А потом снова
всплывает тема «Мертвых душ». Образ России двоится, раскалывается, как ико­
на, выпавшая из рук Версилова.
Величие России, ее ширь — и ее «черная неправда», «мертвая лень», грязь,
низость, холуйство — сталкиваются в каждой русской душе. По крайней мере —
в душе каждого интеллигента (я не говорю о рылах, которым в грязи уютно);
по крайней мере после Гоголя, увидевшего и вытащившего всю грязь на глаза.
Впрочем, уже Ордина-Нащокина тошнило от России; а этот невозвращенец
(вернувшийся, впрочем, с повинной) жил в XVII веке2. Русский патриотизм и
русская «тошнота» не исключают друг друга; напротив, они друг друга допол­
няют. Из преодоления тошноты рождаются патриотические гиперболы, а от ги­
пербол — сарказмы самоотрицания.
У Чаадаева, в его знаменитом «Философическом письме», сознание возмож­
ности великого синтеза, обязанности синтеза, наложенной судьбою на Россию (обя­
занности духовно соединить Восток и Запад, между которыми она физически
разместилась),— так же остро, как сознание ничтожества ее достижений, мерт­
венности «Некрополиса»:
«...Мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человечества... ни
к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы
вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого
рода».
«Стоя между двумя главными частями мира, Востоком и Западом, упираясь
одним локтем в Китай, другим — в Германию, мы должны были бы соединять
в себе оба великих начала духовной природы: воображение и рассудок; и сов­
мещать в нашей цивилизации историю всего мира. Но не такова роль, опреде­
ленная нам Провидением... Опыт веков для нас не существует... Глядя на нас,
можно было бы сказать, что общий закон человечества не для нас. Одинокие в
мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его. Мы не внесли ни одной
идеи в массу идей человеческих; ничем не содействовали прогрессу человечес­
кого разума и исказили все, что нам досталось от этого прогресса. С первой
минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего
блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей
родины, ни одна великая истина не вышла из нашей среды. Мы не дали себе труда
ничего выдумать сами, и из того, что выдумали другие, мы перенимали только
обманчивую внешность и бесполезную роскошь».
«В общем, мы жили и продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить
каким-то важным уроком для отдаленных поколений, которые сумеют его по­
нять; ныне же мы, во всяком случае, составляем пробел в нравственном миро­
порядке».
Современники не выдерживали этой резкости и оскорблялись. А между
тем для Чаадаева пустота полна возможностями, и он подчеркивает (и несколь­
ко преувеличивает) сегодняшнее ничтожество, чтобы оживить порыв к буду­
щей славе.
«Придет день, когда мы станем умственным средоточием Европы, как мы
уже сейчас являемся ее политическим средоточием, и наше грядущее могуще­
ство, основанное на разуме, превысит наше теперешнее могущество, опирающееся
на материальную силу. Таков будет логический результат нашего долгого одино­
чества; всё великое рождается из пустыни».
Чаадаев звал пройти сквозь пустыню и войти в землю обетованную. Но его
расслышали только одиночки. Имя Чаадаева известно каждому школьнику. Все
абитуриенты что-то слышали о философском письме (в толковании Герцена). Но
почти никто не читал Чаадаева. И даже современники, читавшие его, не прочли,
не сумели вместить, что он, собственно, написал. Кажется, первым человеком,
вчитавшимся в текст, был М. О. Гершензон. Но он не пророк, а собиратель
древностей. Пророки же России чаадаевской мысли не улавливали. Одним ме­
шала «религиозная оболочка». Другим — то, что симпатии Петра Яковлевича
были на стороне западноевропейского христианства, а не восточного. Мешала и
- Ср.: Плеханов Г. В. История русской общественной мысли, т. 1.

мешает, бесспорно, неразработанность важнейших положений («Апология» бро­
шена посреди фразы). Мешает односторонняя привязанность к западному, ари­
стотелевскому силлогизму, которому Хомяков противопоставил принцип «цель­
ной разумности». Но по сути своей взгляд Чаадаева на Россию был совсем не
строгим (и односторонним) силлогизмом. Чаадаев, как многие русские интелли­
генты, был рационалист только сверху, напоказ. Совершенное отрицание всего
достигнутого и безграничная вера в возможности России — это не силлогизм. Это
как раз и есть образец «цельной разумности», к которой с разных сторон подхо­
дили Герцен и Хомяков (оба не укладывавшиеся в строгие рамки западничества
и славянофильства), но так и не дошли, связанные логической верностью прин­
ципам, школе, последователям, ученикам.
В истории русской общественной мысли решающий след провела не фи­
лософия Чаадаева, а резолюция Николая I объявить философа сумасшедшим. В
спорах по этому поводу впервые появляется та «пена на губах», которая с тех
пор не сходит, а точки зрения, взгляды, принципы десятки раз менялись. Чита­
тели «Былого и дум» помнят фразу Белинского, брошенную магистру, соглашав­
шемуся, что людей, оскорбляющих общие святыни, следует запирать в психушку:
«Нет, что бы вы ни сказали, я не соглашусь ни с чем». Выстраданная неприми­
римость стала стилем жизни, и я чувствую его в самых отдаленных репликах —
например, в ярости, с которой Ленин говорил о религии. (Маркс и Энгельс счи­
тали такие резкости делом прошлого, осьмнадцатого столетия.) И она не успо­
каивается десятки лет. С одной стороны, вялые сарказмы Волгина (в «Прологе»
Чернышевского, 1869: «Жалкая нация, нация рабов, снизу доверху одни рабы»).
С другой — яростные возражения Достоевского:
«Я понимаю, что вас так шокировало,— пишет он в «Заметке о петербург­
ском баден-баденстве» (по недоразумению запрещенной цензурой).— Это буду­
щее предназначение России в семье народов, об котором я заключил словами:
«вот как я понимаю русское предназначение в его идеале». Вас это раздражило.
Будущее, близкое будущее человечества полно страшных вопросов. Самые пе­
редовые умы, наши и в Европе, согласились давно уже, что мы стоим накануне
«последней развязки». И вот вы стыдитесь того, что и Россия может принять
участие в этой развязке, стыдитесь даже и предложения, что Россия осмелится
сказать свое новое слово в общечеловеческом деле. Но вам это стыд, а для нас
это вера. И даже то вера, что она скажет не только собственное, но, может, и
окончательное слово. Да этому должен, обязан верить каждый русский, если он
член великой нации и великого союза людей, если, наконец, он член великой семьи
человеческой. Вам дико, что я осмелился предположить, что в народных началах
России и в ее православии (под которым я подразумеваю идею, не изменяя, одна­
ко же, ему вовсе) заключаются залоги того, что Россия может сказать слово живой
жизни и в грядущем человечестве?» А в заключение, разумеется, переход (логи­
чески, по-моему, незаконный) от духовного своеобразия России и идеи правосла­
вия (следовательно, христианской идеи) к имперской идее, к обетованию Третьего
Рима. Образом грядущей России, воплощением «русской идеи» становится Третий
Рим.
Логики (убедительной для спокойного человека) здесь нет. Разумеется, сло­
во о спасении не может выступить отвлеченно, вне национальной формы, вне
живого языка, и русский язык способен вместить «благую весть», и русский
человек должен к этому стремиться. Но почему из «тождества единства и сво­
боды, проявляемого в законе духовной любви» (таково православие по Хомяко­
ву) следует, что «Константинополь должен быть нашим»? Разве мировая импе­
рия — обязательная форма осуществления «закона духовной любви»? Разве им­
перская Византия (Второй Рим) более обожена, свята, чем последующие, сме­
нившие ее национальные государства? А для национальной жизни, для ее раз­
вития — зачем нужен чужой Константинополь? Разве мировая империя не давит
и не губит национальную жизнь, не растворяет ее в бесцветной абстракции?
Это больной вопрос, и мы еще будем к нему возвращаться. Пока стоит за­
метить одно: непосредственное поэтическое творчество Тютчева или Достоевского
никак не подтверждает их публицистики. В стихах Тютчева, например, Россия
как-то леденеет. Это «вечный полюс», «громада льдов», «утес», о которые раз­
биваются попытки декабристов и волны революции 1848 года. Как будто Медный
всадник и его конь исчезли в петербургском тумане и остался один постамент,
одна каменная глыба. Все движение досталось революции и Западу. Россия про­
сто упирается, не поддается. Этим она и хороша — как противовес, как балласт,
который не дает западному кораблю опрокинуться вверх килем. Но политический
разум Тютчева не может заставить его полюбить глыбу льда.
Всю жизнь его тянет «туда, туда, на теплый юг». И в Россию он отступает
нехотя, под натиском буржуазного XIX века, пустившего шумные, дымные паро­
ходы по волнам «баснословного» Дуная. Даже в последние годы, даже после
единственной в его жизни любви к русской женщине (Денисьевой) «грустный Се­
вер» не получил полной власти над его душой; оживала она по-настоящему
только там.

О, этот юг! О, эта Ницца!..
О, как их блеск меня тревожит!
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет — и не может...
Нет ни полета, ни размаху,—
Висят поломанные крылья,
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья...
(1864 )

Непосредственное восприятие России у Тютчева — чаадаевское. Только в
иные минуты, порывами, он верит в способность России быть чем-то большим,
чем лед и утес. В одну из таких минут было написано знаменитое программное
стихотворение;
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа —
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
Не поймет и не заметит
Гордый взгляд иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
( 1855 )

Порыв истинный, но такой внезапный, что красоту русской природы поэт
не заметил. Эпитет «скудная» — не случайность, и если вызов, то самому себе.
Тютчев так и чувствовал «места немилые, хоть и родные»: я не нахожу у поэтаславянофила ни одной строчки, пронзающей «странной», сердечной силой любви,
как у желчного Лермонтова («Дрожащие огни печальных деревень...»). Есть
логическая конструкция России и порывы веры, вперемешку с порывами неве­
рия: «Одна ли выя, Народ ли целый обречен?..» («1856»).
Но, может быть, и минуты веры довольно, чтобы увидеть Бога? Может
быть, Христос действительно исходил Россию и действительно благословил ее?
Только на что? Ведь царство Его — не от мира сего. И благословить Он мог
только на это царство, а не на новый Рим, уже единожды распявший Его.
Христос, несомненно, исходил, благословляя, землю Палестины. После этого
народ, населявший ее, был дважды разгромлен и в конце концов изгнан. Я не
говорю, что благословение Христа непременно должно иметь такие же точно по­
следствия. Но с Богом не шутят. Его нельзя использовать как попутный ветер.
Если Он присутствует, то для Своей цели. И «страшно впасть в руки Бога Жи­
ваго». Народу-толпе страшно, как и отдельному человеку. История Ветхого За­
вета не оставляет здесь никакого сомнения. Если Россия — вторая избранная
страна, то это обещает скорее великое страдание, чем великую власть. Или, мо­
жет быть, и то, и другое, то есть великое страдание от непомерно разросшейся
власти?
Кое на что здесь можно указать не только в будущем, окутанном непрони­
цаемым туманом, но и в прошлом (по крайней мере в прошлом для нас, людей
XX века). Например, на страшные тяготы и разруху, вызванные войной 1914—
1918 гг., а из-за чего? Из-за спора трех империй, которая из них раньше рас­
падется (распались почти одновременно); из-за пробы сил, кто вправе (в силах)
распоряжаться не-русскими и не-немецкими землями, в конце концов отпавшими
и от Германии с Австрией и от России; из-за соревнования, кто больше сделает
для разрушения гегемонии Европы в мире (бесспорной до 1914 г.), кто шире
раскроет двери могильщикам цивилизации Нового времени... (Не в этом ли было
«новое слово», «окончательное слово», сказанное Россией в «общечеловеческом
деле»?)
Или еще одна вещь на поверхности: отлив населения в южные и западные
республики с более мягкими условиями жизни и от этого запустение центральных
областей, напоминающее Испанию, с ее империей, в которой «никогда не захо­
дило солнце». Или особое русское чувство неприкаянности, бездомности (Мари­
на Цветаева считала бездомность специфически русской, национальной чертой.
Ср. ее статью о Брюсове). Вряд ли его можно полностью объяснить петровской
реформой и оторванностью от корней. Ордин-Нащокин и Котошихин бежали на

Запад до Петра; а иностранцы отмечали задавленность личного казенным еще
при Иване II I3. И я думаю, что если в этом не все дело, то очень важная часть
дела.
Чувство бездомности может быть у человека, не имеющего крыши над головой;
но может быть и тогда, когда над головой казенная крыша. Даже кабинет на­
чальника — не очень уютное место, если из него некуда уйти, если приходится
жить в нем, а не только посидеть в присутственные часы.
Английский публицист Ф. Маунт написал статью о чувстве бездомности
прямой и косвенной (потере «вещей и отношений, дающей смысл и вкус жизни»,
потере чувства связи с миром и своего места в мире). Это, по его словам, страш­
ная сила; и страдают от нее не только те, кто, так сказать, выселен (потерял
государственную независимость и т. п.), но и те, кто чересчур распространился,
кто превратил свой национальный дом в казенный дом: «Мы только начинаем
понимать связь бездомности с ущербом для социальной жизни «вселившихся»: с
устрашающей напряженностью жизни протестантского Ольстера, раздраженно
нервным тоном американской жизни, господством грубого насилия в русской по­
литике, духом военного лагеря у израильтян и у белых Южной Африки».
Так это по крайней мере выглядит со стороны... Возможно, что имперские
обязанности России задержали становление национальной самобытности так же,
как в иных странах отсутствие национальной государственности и колониальное
порабощение. И выходила (и выходит) какая-то патология. Как будто^человек в
сорок лет еще должен заботиться о том, чтобы выглядеть мужчиной, войти в
мужскую роль. Как будто Россия — это Гана или Дагомея, и ей еще предстоит
доказывать свою самобытность. Или Россия как-то ухитряется терять все, что
находит? И в погоне за миражом империи век за веком теряет собственное лицо?4
Это вопрос, на который я не знаю готового ответа. Но почвенникам надо
было бы по крайней мере поставить его после огромного опыта последних деся­
тилетий и не ограничиваться поисками внешнего вредителя5.
Многие любят теперь ссылаться на Достоевского, то есть на отдельные его
фразы. Но целостный образ России, каким Достоевский воспринимал его, очень
трудно уловить. В глубинах подсознания он совсем не такой, как в «Дневнике
писателя». Я вижу очень много личного, раскрывающего какие-то психические
травмы и стремление вытеснить память об этих травмах в замечательной сцене,
когда Мышкин ожидает удара ножом: «Нет, Рогожин на себя клевещет; у него
огромное сердце, которое может и страдать и сострадать. Когда он узнает всю
истину и когда убедится, какое жалкое существо эта поврежденная полоумная,—
разве не простит он ей тогда все прежнее, все мучения свои? Разве не станет
ее слугой, братом, другом, провидением? Сострадание осмыслит и научит самого
Рогожина. Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон
бытия всего человечества. О, как он непростительно и бесчестно виноват перед
Рогожиным! Нет, не «русская душа потемки», а у него самого на душе потемки,
если он мог вообразить такой ужас...» А в заключение, когда нож уже блеснул
в руке убийцы: «Парфен, не верю!»
«Затем вдруг как бы что-то разверзлось перед ним: необычайный внутрен­
ний свет озарил его душу. Это мгновение продолжалось, может быть, полсекунды;
но он, однако же, ясно и сознательно помнил начало, самый первый звук своего
страшного вопля, который вырвался из груди его сам собой и который никакой
силой он не мог бы остановить. Затем сознание его угасло мгновенно, и наступил
полный мрак».
Не могу никому навязать своего впечатления, но тирада о народе-богоносце
в «Дневнике» слышится мне на фоне этого вопля: «Парфен, не верю!» — таким
же отчаянным утверждением того, что должно быть вопреки очевидности. И в
других сочинениях Достоевского, помимо «Идиота», трудно почерпнуть уверен­
ность в «новом и окончательном русском слове». Скорее будится тревожное,
болезненное ощущение. Какой-то вихрь, уходящий в туман, и в тумане дите пла­
чет (как снилось Мите Карамазову). Вот в этом калейдоскопе мелькнул мужик
Марей. А вот другой мужик, засекший свою жену вожжами, засовывая голову
под половицу, пока не удавилась. Во всех романах Достоевского нет даже намека
на славянофильского анти-Петра, способного переделать Петрово дело и сказать
спасительное русское слово гибнущей европейской цивилизации. Нет даже наме­
ка на русского Фауста, осушающего западные болота, на Цезаря, способного
утвердить Третий Рим. Была заявка на нового деятеля в Алеше Карамазове, но
она так и осталась заявкой. Деятели у Достоевского почти всегда западники-ра­
3 Можно возразить, что при Иване III Русь была этнически русской. Но по своему
замаху государство Ивана III уже было мировой империей —- новой, православной Зо­
лотой Ордой, или, как это тогда выразили, Третьим Римом.
4 «Мы так странно движемся во времени,— писал Чаадаев в «Философическом
письме»,— что с каждым нашим шагом вперед прошедший миг исчезает для нас без­
возвратно».
5 Участие инородцев в ‘ революции 1917 г. вряд ли может объяснить, почему в
1958 г. Вл. Солоухин говорил поносные речи на своего собрата по перу Бориса Пастер­
нака. Деревенское хамство не было следствием местечкового. Оно перло само по себе,
хотя, может быть, сочетание с местечковой деловитостью дало ему стартовый толчок
(так же как в прошлом сочетание византийского идеала с татарским примером).

ционалисты: страдающие рационалисты (Раскольников, Иван Карамазов), пош­
лые рационалисты (т. е. скорее дельцы — Лужин, Ракитин), демонические ра­
ционалисты (Петр Степанович Верховенский, Смердяков). Разумихин в эти скобки
не укладывается, он как-то сердечно деятелен. Но мне кажется, что это совсем не
новое слово, скорее неизжитое старое добродушие и простодушие (отодвигаемое
назад гигантской и действительно новой фигурой Раскольникова). В «Бесах», где
акценты расставлены резче, места для Разумихина вовсе не нашлось. Верхо­
водит Петр Степанович, мерзавец, но с огромными организаторскими способно­
стями («весь город взбаламутил»). А на другом полюсе — ничтожный Лембке
и прекраснодушные, но беспомощные юродивые (это на Руси всегда было; даже
на престоле — царь Федор Иоаннович).
Я вовсе не пренебрегаю бестолковыми, мятущимися, юродивыми и юродст­
вующими персонажами Достоевского. Я их очень люблю и не устаю находить в
них какие-то великие стороны человеческой (и в особенности русской) души. В
том числе в Шатове и, может быть, больше всего в Хромоножке (говорю это,
чтобы кто-нибудь не бросился их от меня защищать). Но чего я в них не нахожу,
это государственных способностей. Читая Достоевского, еще резче понимаешь,
почему русская держава строилась с помощью варягов, татар, кавказцев, укра­
инцев. Может быть, ксенофобия Достоевского — предчувствие новой волны ино­
родцев, в частности евреев, у государственного кормила? Во всяком случае,
отчасти это может быть так; но проверить трудно.
Есть еще князь Мышкин, образ действительно неслыханный и ни с чем в
XIX веке не сравнимый; даже, может быть, во всем Новом времени. Но связь
его с Третьим Римом очень условна и натянута. Явление Мышкина в русском ро­
мане не больше говорит о способности России политически устроить мир, чем
явление Христа — о способности иудеев победить римские легионы.
Версилов в «Подростке» верно говорит, что действительный вклад России
в мировое духовное развитие — дело небольшого культурного меньшинства: «Нас
таких в России, может быть, около тысячи человек, но ведь этого очень, довольно,
чтобы не умирать идее, идее всеединства, всечеловечества. Ибо высшая русская
мысль есть всепримирение идей...»
Тут, наверное, надо бы уточнить: высшая мысль Петербургского периода.
Вряд ли ее можно приписать протопопу Аввакуму. А как отмести его в сторону?
Достоевский, дыша петербургским воздухом, забывает про староверческую рев­
нивую закрытость. Т. е. не то что забывает: иногда он прямо выражает ее (в
«Бесах»), но вокруг себя ее не видит, оценить ее опасность не умеет; а между
тем она характерна для целых долгих периодов, и если русская история в какойто мере органична, то есть раскрывает (и одновременно формирует) черты рус­
ского характера, то закрытость всегда в нем присутствует как мощный проти­
вовес открытости и всепонимания; периоды закрытости следуют за волнами все­
мирной отзывчивости с правильностью прилива и отлива6. Протопоп Аввакум не
менее важен для понимания России, чем Пушкин; и для понимания Достоевско­
го, в котором «пушкинское» и «аввакумовское» сталкиваются и то одно, то дру­
гое берет верх (ср. две разные идеи России — у Шатова и у Версилова).
Я думаю, что историческое православие, с тех пор как русская церковь ста­
ла самостоятельна, в основном способствовало закрытости. В то же время идея
православия у Достоевского сливается с «высшей русской мыслью» (всемирной
отзывчивостью) и находит в Пушкине свое воплощение. «Русскому Европа так же
драгоценна, как Россия,— говорит Версилов.— Каждый камень в ней мил и до­
рог. Европа так же была отечеством нашим, как и Россия. О, более! Нельзя
более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что
Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусств, вся история их мне милее,
чем Россия. О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого
Божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим!»
Андре Жид примерно то же самое повторил о самом Достоевском: «Никогда
не было писателя более русского в самом строгом смысле слова и все же такого
универсально европейского...»
В русской культуре, развившейся на перекрестке нескольких культурных
влияний, действительно дремлет сознание Европы как целого, мира как целого
(«Нам внятно все...» — Блок, «Скифы», 1918). Иногда это сознание, эта вселен­
ская идея вспыхивают нестерпимо ярко, почти слепнешь от восхищения. Но увы!
За вспышкой валит тяжелый, едкий дым, копоть... И это — тоже Россия. Есть
русская «тысяча», горючая, как сухой хворост; и есть русская масса, тяжелая,
как куча сырых листьев. И у нее есть тоже свои апостолы, свои пророки, свои
мученики, готовые жизнь отдать за сохранение русской замкнутости, русской
обособленности. Взгляд Петра и взгляд стрельца, идущего на казнь, или взгляд
боярыни Морозовой одинаково безумны в своей ярости. В середине русской ши­
роты живет бешеная узость; готовность принять все уравновешеда готовностью
умереть, чтобы креститься двумя, а не тремя перстами:
6 Я отчетливо сознаю смену этих волн на протяжении одной своей жизни.

Несть спасенья в этом мире, несть!
Лесть — царица в этом мире, лесть!
Смерть спасет одна нас, только смерть!
(Фольклор староверов)

«Нас, может быть, всего только тысяча человек,— повторяет Версилов,—
может, более, может, менее,— но вся Россия жила лишь пока для того, чтобы
произвести эту тысячу. Скажут — мало, вознегодуют, что на тысячу человек ис­
трачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему, не мало».
НАПОЛЕОНОВ КОМПЛЕКС

Во всех этих спорах о смысле и назначении России пушкинская коллизия
(Медный всадник — Евгений) подспудно продолжала жить. Если государство
Российское имеет особое, священное назначение, то оно вправе требовать от сво­
их подданных покорности и «гордый человек» обязан смириться. Если же рус­
ское государство ничуть не выше французского или английского, то человек
вправе и даже обязан смирить размах Медного всадника, не позволить ему топ­
тать произведения ума человеческого, давить прохожих, раздевать Акакия Ака­
киевича и сводить Евгения с ума.
Однако развитие не сводилось к простому сохранению пушкинской колли­
зии, без изменения ее сути. Исподволь шло новое. Образ России постепенно
отделялся от образа государства Российского, от исторической плоти. Возникает
ощущение духовного простора, более сильное, властное, чем привязанность к
чему бы то ни было готовому, выстроенному на этом просторе. И если рассудок
писателя не всегда выдерживал зрелище пустыни, если дух, несший его, иногда
слабел и посреди полета начиналось цепляние за землю, за почву, то это не ме­
няет дело. Глубинный пафос большой русской литературы — прорыв сквозь ус­
ловное, историческое бытие русской цивилизации (и всей христианской цивили­
зации) — к действительно Новому Адаму, становление нового образа величия.
Именно поэтому духовный опыт Достоевского или Толстого оказался нужным
французам, англичанам и даже израильтянам, а не только русским. Расшатан­
ность всех устоев, дошедшая в России до предела, духовное неблагополучие,
приближение катастрофы — все это, сталкиваясь с остатками средневекового
мировоззрения, уцелевшего в народе, вызвало порывы к вечной духовной глу­
бине, оказавшиеся новым шагом в развитии человечества.
Парадокс христианской цивилизации XIX века в том, что в ней не было
ни одного подлинного христианина. Эта мысль, высказанная одиноким западным
мыслителем Кьеркегором,— стихийный отправной пункт Достоевского и Толсто­
го. Оба они остро чувствуют, что ходячие представления о величии, мощи, славе
давно вернулись к язычеству (или, может быть, и не уходили от него). Что не
только в поэзии Пушкина, но и в самой жизни трепет восторга достается Петру,
Наполеону, кесарю. Что рядом с этим медным величием стоит только маленький
одинокий человек. И оба удивились: как же он стоит? Как он выдерживает взгляд
Медного всадника? В чем он находит, в чем он может найти опору и удержаться
против лавины истории? Не скрывается ли где-то, в невидимых глубинах, безд­
на, способная поглотить Всадника и его коня?
Евгений только мгновение выдерживает взгляд Медного всадника. Но это
мгновение остается, как заноза, и пушкинскую задачу разгадывают вместе с на­
ми Достоевский, Толстой, Блок, Волошин, Мандельштам... С незримой капли
крови на копытах коня началась коррозия, разъевшая всю историческую бронзу.
Капля сострадания, капля боли раздавленной твари вытесняет всего бога (язы­
ческого бога мощи, славы, блеска), ставит вместо этого бога вопрос Ивана Ка­
рамазова: стоит ли гармония слез одного ребенка?
Двойником Медного всадника в русской поэзии был еще один всадник —
«папою венчанный, пред кем унизились цари».
Двойник Евгения — «тварь дрожащая» в размышлениях Раскольникова,
мальчик, затравленный псами, в «бунте» Ивана Карамазова (бунт этот не только
против небесной гармонии, но и против «хрустального дворца», против истори­
ческого величия, построенных на костях малых сих). В конце XIX века Наполеон
отступает на задний план и снова припоминается Петр (у Анненского, Волошина,
Гумилева, Ахматовой, Андреева). Но в середине века в стихах Тютчева, в прозе
Достоевского царствует «могучий южный демон». Царствует, покоряет — и свер­
гается с престола. Демон, от которого в страхе бежит Евгений, низвергается в
своем двойнике.
Побратимство Петра и Наполеона вряд ли можно доказать объективно. Но
в уме Пушкина, в уме Толстого оно было. Жуковский легко заменил Александ­
рийский столп Наполеоновым. Никто не заметил подлога. Да и не подлог это:
Пушкин сам мог бы так переменить строку. Важна ведь не его личная неприязнь
к Александру, а то, что Поэт выше Царя. Всякого царя, хотя бы самого велико­
го, хотя бы Петра. Александр в «Памятнике» — просто наследник и заместитель

Петра (так и в «Медном всаднике»). А Петр — «Робеспьер н Наполеон в одном
лице» (запись в бумагах Пушкина).
У Льва Толстого тоже было ощущение равнозначности двух императоров.
Замысел эпопеи о Петре у него жил долго по соседству с «Войной и миром». Но
почему-то о Наполеоне написалось, а о Петре — нет.
Наполеон — демон, с которым русскому писателю легче справиться. Патри­
отическое чувство не мешало здесь религиозному; напротив, оеи соединились и
поддерживали друг друга. Император французов, посягнувший на Россию, ес­
тественно мыслится посягнувшим и на Бога; у Тютчева Божья (или ангельская)
рука прямо метит наполеоновских солдат, переходящих Неман («Неман», 1853).
У Достоевского и Толстого сложнее, но и у них Демон (Наполеон) сталкивается
с Богом (Христом). Петр в большой литература XIX века никогда не сталкива­
ется с тем, кто больше его,— только с тем, кто меньше, с маленьким человеком.
А корсиканец, незаконно занявший французский престол, не защищен табу. Пи­
сатель волен любить его или презирать, но, даже отдавшись очарованию (как
молодой Пушкин, как Марина Цветаева), чувствует это очарование как «прелесть»,
как чары, от которых можно (и должно) освободиться. Зрелый Пушкин осво­
бождается от плена:
Мы все глядим в Наполеоны;
Двуногих тварей миллионы —
Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно^.
(«Евгений Онегин»)

В душе Болконского, Безухова, Раскольникова Галилеянин оказывается не
вместе с императором (как приучили нас думать византийцы), а против него. И
происходит великий спор...
У Пушкина есть подступы к этому поединку — в стихах, которые мы про­
цитировали, в «Моцарте и Сальери», в «Тазите». Белинский придавал «Тазиту»
огромное значение и по-своему был прав; это семя проросло и дало урожай.
Пушкин — великий сеятель; почти все, что продолжалось в XIX веке, началось
у него. И все же, несмотря на великие наброски, несмотря даже на «Моцарта»,
самое сильное воплощение творчества — Петр. Он сливается со стихией, он мо­
гуч, как вихрь, как ураган. Наброски другого величия меркнут в сиянии славы,
окружающей его ужасный лик. И поэтому всадник, пусть медный, безличный,
бесчеловечный,— живее всех живых. Творчество (как у Цветаевой, в «Искусст­
ве при свете совести») — могучий, безразличный к добру и злу поток. Совесть
бунтует, совесть ноет, но порыв бури подхватывает ее и уносит за собой. А как
же слова, брошенные Моцартом: «Гений и злодейство — две вещи несовмест­
ные»? Этот вопрос Пушкин не решил. Он оставил его в наследство потомкам. И
вся большая литература отвечает на его вызов.
У Толстого все проще, поэтому с него легче начать. Чувство жизни Толсто­
го можно свести к одной евангельской строчке: если не будете как дети... Что бы
ни думать о его теориях, детский взгляд Толстой действительно восстановил в
себе (или, может быть, просто не терял). И детским этим взглядом не только
раздевал голых королей, а увидал действительное добро и действительную кра­
соту. Все добро и всю красоту, доступные детскому взгляду. Другого добра и
другой красоты у Толстого нет. Его герои, потерявшие детскую простоту, непре­
менно отыскивают ее заново (или пытаются это сделать). Где-то они сталкива­
ются с взрослым ребенком, умным только сердцем, и под влиянием Наташи,
Платона или кого-нибудь еще в них самих оживает детское сердце и отбрасывает
все взрослое. Я думаю, здесь основа духовного толчка, который дает чтение Тол­
стого. Оно всегда — возвращение к ребенку (и в этом смысле — движение к
Христу).
Но Христос не сводится к ребенку. В нем есть и мудрость, ребенку непонят­
ная и оставшаяся непонятной Толстому. Мысль в его мире — враг жизни. Андрей
Болконский мыслит — и должен умереть. Пьер Безухов хочет жить — и отказыва­
ется от «избытка» мысли. Образцовые герои «Войны и мира», Ростовы, вовсе «не
удостаивают быть умными». Сталкиваясь с вопросами, требующими взрослого ума,
они могут только «опроститься», отбросить от себя, отрубить область жизни, в кото­
рой запутывается детская мысль. Николай Ростов после Тильзитского мира напива­
ется до потери сознания. Отец Сергий отрубает себе палец. Позднышев отрубает
всю семейную жизнь. Так Толстой отрубает и Наполеона (нет никакой «прелес­
ти», никакого демона истории; есть только «баран, откормленный провидением»),
так он отрубает Шекспира и все нерешенные вопросы культуры, поэзии, красоты,
спасающей и губящей... Это все пальцы, отрубленные, чтобы не соблазниться и
не поддаться искушению...
Нового Адама, способного испытать всю силу страсти, весь ее белый на­
кал — без чада, без копоти греха, как Мышкин в любви к Настасье Филипповне,—
Толстой не находит в себе и поэтому ищет выход в упрощении нравственной за­
дачи, вплоть до такой простоты, что ветхий Адам (оставаясь ветхим Адамом) все

правильно решит и не будет страдать от мучений совести. Примерно таким обра­
зом рассуждал Мохаммед, велев женщинам прикрывать свое лицо...
Движение мысли Толстого заключалось в систематическом устранении все­
го, способного соблазнить, помешать победе добра. Сперва устранялись искусст­
венные, рассудочно усложненные формы цивилизации ради простой^ цельной
жизни. Она воссоздавалась на страницах романов с титанической силой. Но по­
степенно, шаг за шагом, и жизнь попала под подозрение. Круг чистой жизни су­
зился до Холстомера. Человек в этот круг не влезал, ему осталась только абст­
ракция нравственной цели, и за ней — смерть. Само человеческое естество ока­
залось отягощенным грехом. И Позднышев, открыв это (через восемнадцать ве­
ков после Павла), восклицает, что не надо больше плодить грешников. Толстой,
критиковавший Шекспира за разрыв со здравым смыслом, приходит к нелепос­
тям, достойным безумного Гамлета и Лира. В его надрыве была большая глу­
бина нравственной муки, нравственной жажды. И все-таки надрыв заставляет от­
шатнуться, отказаться идти за ним вслед.
Достоевский двигался иначе. Он начинает с надрыва и никогда не устает
его исследовать, но он не кончает надрывом. И тот, кто имел терпение дойти за
ним до конца, проходит сквозь надрыв.
Достоевский не пытался упростить свою задачу. Напротив, он отдавал со­
блазнам и демонам весь свой ум и талант — настолько, что демоны перерастали
земные мерки и где-то прикасались к небу. И вот здесь, в прикосновении к небу,
происходит перипетия, переворачивающая героя, как у Толстого — прикоснове­
ние к детской душе. Человек, одержимый демоном, вдруг чувствует присутствие
какой-то высшей силы, какого-то неизмеримого масштаба, сравнительно с кото­
рым его сила — нуль. Как будто проколот воздушный шар, и дух, распиравший
его, сразу выходит наружу. Умирающий демон едва успевает совершить по­
следний акт своеволия — наложить на себя руки. Демоны Достоевского — боль­
ные демоны, умирающие демоны (Свидригайлов, Ставрогин, Смердяков). И, гля­
дя на них, Раскольников или Иван Карамазов почти физически, прежде созна­
ния, чувствуют ограниченность своего «эвклидовского» разума, оправдывавше­
го «все позволено», и идут доносить на себя (символ духовного покаяния). Разум
остается во всем своем великолепии, он не подменяется глупостью (как в тол­
стовском Наполеоне). Но проводится более длинная линия, как выразился один
восточный мудрец, и рядом с этой линией прежняя, казавшаяся великой, стано­
вится малой.
Эта линия, по большей части почти незримая, дается намеком, еле замет­
ным штрихом. Многие читатели Достоевского ее не замечают, и им должно быть
решительно непонятно то, что я пишу. Но один раз Достоевский вывел скрытое
наружу и обрисовал какой-то угол своей «сильно развитой личности» в пласти­
чески законченном образе. Я говорю о князе Мышкине, особенно в первой части
романа, когда душевный' беспорядок окружающих еще не ворвался в князя и не
помутил его ума. В каждой реплике Мышкина у Епанчиных видно, что возможен
ангельский разум — светлый, добрый, никогда не теряющий целого, никогда не
заслоняющий Бога, и хотя этому разуму лучше с детьми, чем со взрослыми, но
сам по себе он не детский, не огражденный от зла своим неведением, а наобо­
р о т— почти всепроникающий, «пронзающий» собеседника... И возможно вели­
чие, которое никого не давит, а всех принимает вовнутрь, находит в себе место
для счастья каждого. Так что не его вина, что люди несчастны: просто не умеют
войти7.
Этот образ постепенно вырастает и перерастает Медного всадника, стано­
вится образом России не от мира сего, образом, который останется от нее в па­
мяти духа. В быту Мышкин — жених двух женщин сразу, попадает в нелепые
положения, разбивает китайскую вазу и проч.; но в каком-то другом измерении
он возвышается над Медным всадником так же, как памятник Поэта — над
Александрийским (и Наполеоновым) столпом.
НОВЫЙ ОБРАЗ ВЕЛИЧИЯ 8

Что-то встало поперек пути Медного всадника, какая-то новая сила. Не
Евгения. Евгений остается без сил, без ума. И все же победа не проходит без­
наказанно для исполина. Евгений раздавлен, а медь осталась медью; но действи­
тельно становится ясно, что всадник — медный, не живой. И начинаются поиски
другого, живого величия.
Бронзовый Петр — над личностью, вне суда личности. Языческий образ ве­
личия — стихия, вовсе не. обязанная быть доброй, гуманной. Она должна быть
могучей силой и только. Такой огромной силой, что между ней и личностью всег­
да остается дистанция, разрыв, непреодолимый для разума — и заполненный во7 Более подробно см. в моей книге «Открытость бездне» («Эйклидовский разум»,
«Неуловимый образ», «Строение глубин» и «Князь Мышкин»).
8 Эта глава написана 3. А. Маркиной и только отредактирована мной.

ображением, затканный паутиной мифа. Где-то далеко, высоко существует Нек­
то, которого мы понять не можем., но который, несомненно, есть смысл и центр
нашей жизни. Смысл и центр нашей жизни — вне нас. Это некий великий Он;
чтобы уравновесить его, надо войти в огромное Мы, такое же безличное, как и
ин. центр ответственности переносится изнутри личности наружу. Там, вовне,
царит романтическая^ даль, птица-тройка, несокрушимый утес, Медный всадник!
** ВДРУГ Медный всадник обрушился на нас самих, топчет незаметную фи­
гурку человека, боготворившего его всю свою тихую жизнь. История приоткрыва­
ет свою безликую жестокость. Обаяние Великого не разрушено, но в его мир вор­
вался крик раздавленного, крик распятого. В поэзии Пушкина нет Христа, есть
только человек, попавший под копыта Истории; но этот человек — отсылка к
Христу. Крик Евгения — начало мучительного беспокойства, охватившего рус­
скую литературу. Сперва это просто гуманность, пристальное внимание ко вся­
кому человеку, ко всякой живой твари — в отличие от медного, надличного, без­
личного. Великим и сильным остается Медный всадник. Величие и сила на сто­
роне меди, а не жизни. Но и сила, и величие падают в цене. Смутно мерцает
догадка, что они должны уступить новому, величайшему.
Воль за живое толкает мысль на неустанные поиски, на безжалостный, ни
перед чем не останавливающийся эксперимент. Это звучит парадоксом, но у До­
стоевского каждый заметный герой — парадокс. Во что бы то ни ^тало найти вы­
ход, сделать так, чтобы не сходил с ума Евгений, не плакало дите, не били по
глазам лошадь. Мир построен «не так», мир плохо управляется. Мир надо из­
менить... Это основная «идея», которая вынашивается в каморке Раскольникова.
Именно нестерпимое сострадание к Дуне, Соне, Катерине Ивановне и ее детям
заставляет Раскольникова быть жестоким. Он берет на себя ответственность,
взваливает себе на плечи тяжесть мира, тяжесть зла — чтобы переделать мир,
чтобы разрушить зло. Ему кажется, что надо дерзнуть, перестать быть «тварью
дрожащей» — и отобрать силу у Медного истукана.
Так все это представляется прямолинейному разуму. Если величие в том,
чтобы безнаказанно давить малых, то добро тоже должно стать медью, стать то­
пором, падающим на череп Алены Ивановны. Иначе оно не победит. Иначе хо­
рошим никогда не будет хорошо. И Раскольников, насилуя собственную душу,
берется за топор — и опять по кротким глазам, как в страшном сне...
Но в луже крови плавает идея, вдохновившая убийцу. Вековое представле­
ние о величии умирает вместе с ничтожной старухой и ее сестрой, некстати
подвернувшейся под топор (всегда подворачивается). И душа преступника, кор­
чась, погибая, тысячекратно подымаясь на эшафот и тысячекратно падая с него,
рождает новый образ величия. Личностного, а не стихийно безличного. Живого,
а не медного.
Есть нечто цельное, беззащитное и неуязвимое, как свет. То, что никто не
давит и никому не дает раздавить себя. Это сильно развитая личность, нашедшая
в себе общий корень всей жизни, то, что принадлежит и ей, и всем остальным; и
всем остальным, и ей. Для такой личности нет Другого, никого нельзя разда­
вить, отбросить и идти дальше. Не потому, что запрещено, а просто потому, что
все живое в ней. Если не взято еще внутрь, то только потому, что случая еще
не было: а место приготовлено для каждого, и столкнуться с ней нельзя — можно
только войти в нее, как в раскрытые объятья.
Для такой личности раздавить другого значило бы раздавить себя. Она не
может остаться живой и целой за чей-то счет. Чужих нет. Отнять что-то у жиз­
ни — значит отнять у своей Всецелости, своей Бесконечности.
Языческое величие всегда ограничено. Оно измеримо и меряется победами.
Новое величие ни с кем не меряется и не жаждет победы — одной части Себя над
другой. В ее Всеединстве борьба за первенство и господство так же нелепы, как
спор правой и левой руки, спор большого пальца с мизинцем. Все равно, чья по­
беда. Если страдает кто-то, страдаю Я.
Есть буддийская сказка о бодисатве, голубе и тигрице (она так же могла
стать христианской, как сказание о Варлааме и Иоасафате).
Бодисатва попросил тигрицу отпустить голубя, бившегося у нее в когтях.
«Но тогда у меня не будет молока,— ответила тигрица,— чем же я буду кормить
своих тигрят?» Бодисатва обещал отрезать кусок собственной плоти. Принесли
весы. На одну чашку положили голубя, на другую —- кусок тела бодисатвы. Го­
лубь перетягивал. Бодисатва отрезал еще кусок своей плоти. Голубь опять пе­
ретягивал. Тогда бодисатва сам встал на весы, и весы уравновесились.
Это притча о величайшей мере личности. Сильно развитая личность, дошед­
шая до последней своей глубины, в ответе за каждое живое создание. И за каж­
дое она платит собой, всей своей целостью. Тут эвклидовы параллельные сходят­
ся. Не каждый умирает за Царя, а Царь за каждого. И только тот — Царь, кто
умирает за каждого и вместе с каждым и в каждом воскресает.
Когда Иван Карамазов возвращает творцу билет, не хочет гармонии, пост­
роенной на костях хотя бы одной замученной жертвы, то в рамках господствую­
щих представлений он прав и его бунт оправдан. Но в этих рамках Царь, миродержец мыслится вне нас самих. Он не страдает в мальчике, затравленном пса­

ми, а где-то извне санкционирует травлю. И честный Иван должен отказаться от
соучастия в этом. Вопрос иначе решить нельзя. Шока мы вне Бога и Бог вне нас,
пока мы не участвуем в его действиях и не отвечаем за них. Но если мы сами
во всем виноваты, если «все мы друг перед другом виноваты», тогда все иначе.
Проясняется новый космос, новая система личностных взаимоотношении. Мы
соучастники в Боге. Нет всемогущего, сверхличного владыки, распоряжающегося
нами по своему произволу. Есть Отец и его сыновья, вместе несущие на себе
тяжесть ответственности. Бог тот, кто обнимает собой каждую личность, вклю­
чает нас всех в Себя. Бог тот, кто полон нами, и личность — существо, полное
Богом. Гвозди, вбитые в руки Сына, достают до Отца. Бог стонет в каждом зем­
ном страдальце, и тяжесть мира, лежащего в руках Вседержителя, давит каждые
плечи.
В чем же всемогущество, в чем блаженство Бога? И в чем блаженство лич­
ности, пришедшей к Богу? В непонятном приниженному и раздробленному соз­
нанию чувстве всеохвата, всеединства, всецелости и неразрушимости жизни, еже­
минутно разрушаемой. В этом сверхмыслимом чувстве любви, еще и еще раз
поглощающей ненависть и смыкающейся над ней, как вода над брошенным камнем.
Бог — не тот, кто побеждает врагов, а тот, кто побеждает вражду. И сильно раз­
витая личность — та, которая сумела дойти до внутренней глубины, где тонут
разделение и вражда, ощутившая в себе безмерность любви, безмерность жизни.
Сомкнувшаяся над всеми контроверзами, над всеми «про и контра», ставшая
целой.
Такую личность нельзя унизить. Она и в унижении своем бесконечно высока.
И на самой большой высоте бесконечно открыта и доступна, способна встать на
весы и всю себя отдать. И этим, не побеждая, приобщить к своему всеединству.
Христианский образ величия, складывающийся в русской литературе второй
половины XIX века, никогда не приобретал такой физической, ощутимой формы,
такого воплощения, как Наташа Ростова. Он скупо намечен на заднем плане в
фигурах, которые мы узнаем — и тут же теряем из виду (единственное великое
исключение: князь Мышкин). Даже там, где его физически нет, он есть (в тоске,
в стремлении к нему). Но даже там, где он есть, его почти что нет. Можно пройти
мимо, не заметить его, не оценить. Это образ величия не от мира сего. И мир
должен много испытать, прежде чем поймет его.
А рядом шел другой процесс. Монумент, застывший в стихах Тютчева, на­
чал шевелиться. Но это было движение выветривания, распада, декаданс. Старый
образ величия терял ясность очертаний, расплывался...
ВЕТЕР

Эпиграфом к Серебряному веку русской литературы можно взять стихотво­
рение Иннокентия Анненского:
Желтый пар петербургской зимы,
Желтый снег, облипающий плиты.
Я не знаю, где вы и где мы,
Только знаю, что крепко мы слиты.
Сочинил ли нас царский указ?
Потопить ли нас шведы забыли?
Вместо сказки в прошедшем у нас
Только камни да страшные были.
Только камни нам дал чародей.
Да Неву буро-желтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.
А что было у нас на земле,
Чем вознесся орел наш двуглавый,
В темных лаврах гигант на скале,—
Завтра станет ребячьей забавой.
Уж на что был он грозен и смел,
Да скакун его бешеный выдал,
Царь змеи раздавить не сумел,
И прижатая стала наш идол...
(«Петербург», 1910)

Ореол власти бледнел, и по мере того как дряхлел Всадник, молодела Змея,
росла агрессивность задавленных властью. Петр и Евгений начинают меняться

местами. Кроткий Макар Девушкин отодвигается Раскольниковым с топором под
мышкой, Кибальчичем с бомбой. Еще один миг — и царь уже под копытами, но­
вый всадник в седле, и конь, почувствовав его силу, опять взвился на дыбы. И
опять помчалась птица-тройка. И снова впереди замаячил в белом венчике из
роз образ святой власти. Бердяев объясняет эту путаницу эсхатологическими ожи­
даниями, чаянием конца света и тысячелетнего царства праведных. Есть, навер­
ное, и другие объяснения. Тут много сплелось, переплелось, перепуталось, и до
конца этой путаницы не распутать.
На какую-то минуту Блоку показалось: Христос, только Христос. Во всем
Христос. Даже в царапине под грудью Катьки. Даже в матросах, вытащивших
из больницы и растерзавших старых профессоров, служивших народу не в той
партии. «Слушайте музыку революции!» Слушайте, как гудит ветер!
В некоторых стихах «Двенадцати» есть что-то болезненно-судорожное, есть
насилие над собственной душой, почти как у Раскольникова, вспоминающего удар
топора и лужу крови:
Уж я ножичком
Полосну, полосну!..
Причащаюсь железу и крови. Причащаюсь с топором в руке (сам могу убить):
или причащаюсь с пером в руке (пойму и полюблю Петруху). Но так или иначе
причащаюсь. Во имя своей свободной воли и разума или во имя субстанции на­
родности,— не все ли равно? Принцип, как Медный всадник, гонится за Евгени­
ем и с тяжелым топотом настигает его...
Десять лет спустя причастие буйвола отлилось в застывшую официозную фор­
мулу:
И если он скажет: «Солги!» — солги.
И если он скажет: «Убей!» — убей.
(Э. Багрицкий. «ТВС», 1929)

Но ветер, ветер... ветер все-таки был. И Блок его слышал. И «мировой по­
жар в крови» — он действительно горел. И Блок не мог не вспыхнуть. И роман­
тическая даль — ее нельзя закрыть здравым смыслом, нельзя отменить во имя
добра.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог...
(Пушкин . «Пир во время чумы», 1830)

Провал в целое. Провал в Бога, веющего в буре, в смерти, вырывающей ду­
шу из тела. «Ибо сильна, как смерть, любовь; свирепа, как ад, ревность. Стрелы
ее — стрелы огненные, она — пламень всесильный». Дух разрушающий поистине
есть дух созидающий, есть вызов, который надо суметь принять, и если су­
меешь — твое счастье! Но это недобрый дух. Тут спасутся единицы, погибнут ты­
сячи...
Белый венчик, надетый на ночной патруль,— ложь. За эту ложь совесть на­
казала поэта немотой. (Дай Бог нам всем так чувствовать нечаянную ложь!) Но то,
что революция перевернула вверх дном слежавшиеся пласты бытия, что послед­
ние на мгновение стали первыми,— не ложь. То, что в ветре, в буре есть Красота
и есть Бог,— не ложь. И эту правду повторил Волошин.
Обещание глубокой мысли встречается уже в эпиграфе «Северо-востока», па­
радоксального, как слова Тертуллиана, вошедшие в поговорку, и с первой до
последней строчки невозможно вырваться из обаяния могучей риторики, сталки­
вающей «далековатые» 9 образы: святой Григорий9а и Аттила, бич и Бог, беспо­
щадное отрицание России и бесконечная вера в нее. Не Петруха в белом венчике
(как седло на корове!), а Божий бич. Если вынесем его, если встанем, то встанем
чистыми. Но бич — это смерть. И встанем только, как Лазарь из гроба.
Волошин не видит никакой победы добра в перемене мест Евгения и Медного
всадника, в крутом, на 180 градусов, повороте колесницы истории. Даже ничего
нового: Русь все время бросает из крайности в крайность. Буржуй, поп, барыня в
каракуле не поставлены ошую, а «свежеватели живого мяса» — одесную. Наобо­
рот, старое и новое в «Северо-востоке» вызывающе соединяются в одно неизменное
и неодолимое. Помню, как это обожгло меня при первом слушании в пятидеся­
тые годы:
9 Выражение Ломоносова.
Имелся в виду Григорий Турский. Но это, кажется, неточность.

Русь Малют, Иванов, Годуновых —
Хищников, опричников, стрельцов,
Свежевателей живого мяса —
Чертогона, вихря, свистопляса —
Быль царей и явь большевиков.
Противопоставлены друг другу не власть — власти, а дух — плоти: рубеж
проходит между путями Каина (так называется другая поэма), путями строите­
лей империй,— и путями Христа. Русь, в которую Волошин верит, не тождест­
венна никакой России. Если есть ей место на земле, то разве в граде Китеже.
Я не берусь определить положительно, что это за Русь, но, во всяком случае, отри­
цательно она определена. В ней нет ничего от царской дыбы и народного ножа,
никакого насилия, организованного или стихийного.
Но общее с Блоком чувство ветра, вихря подхватывает Евгения и уносит с
собой. Вся жуть, вся нечисть политической истории собраны и продолжены в не­
определенность:
И еще не весь развернут свиток,
И не замкнут список палачей...
Все равно за этой жутью — промысел Божий. А раз так, то «Северо-восток»
еще может быть канонизирован и войти в школьные программы, как «Двенадцать».
Хотя что-то придется затушевать (как смазывались и затушевывались острые уг­
лы «Двенадцати»), что-то придется оставить в забвенье. Пафос отрицания всей
политической истории у Волошина слишком силен... Но кто знает!
Центральный образ, центральный миф Ветра связывает Волошина с Бло­
ком. Это роднит их и с Андреем Белым. Символисты, причастные к поискам но­
вых (или хорошо забытых) пластов душевной глубины, грезили образами Пре­
красной дамы, Софии, Христа. Они очень хотели поверить, что переворот, раз­
рушивший постылый Гаммельн, имеет эсхатологический смысл; что пласты быта,
взметенные на воздух, уже не слежатся больше, плотнее прежнего; что крысы,
грызущие мучные мешки, делают работу Святого Духа.
Они имели право на свою ошибку. В каждой земной встряске есть сомнение
Бога: не подвести ли черту, не окончить ли здесь, сейчас?.. В каждом повороте
на плоскости есть рывок вверх. В каждом зигзаге дороги — возможность опроки­
нуться... Иоанн Богослов считал второе пришествие делом ближайших лет. Он не
ошибся: оно носилось в воздухе, оно веяло над головами (наверное, так же, как
сейчас). Но мы прожили со времен Апокалипсиса уже 1900 лет и, может быть,
проживем 1 900 000 или даже 1 900 000 000 лет. И так же будут звучать через
миллионы оборотов вокруг солнца слова ангелу церкви Лаодикийской: «Ты не
холоден и не горяч — и потому извергну тебя из уст моих...»
Символисты глядели на уличные костры — и видели в них звезды, упавшие
на источники вод. В этом была правда, правда действительной невозможности
жить по-старому, правда веры в чудо, в общий порыв к чуду. И была ложь, ошиб­
ка, путаница, равенство между поражением зла (одного зла другим злом) и побе­
дой добра, нетерпение чувства, смешавшее революционный террор со Страшным
судом. От этой путаницы измерений история чрезмерно вырастала, возвеличива­
лась, становилась чем-то не только крупным (на плоскости), но и высоким, выше
личности, образом Бога, за которым непосредственно Он сам. Перед высшим
судьей личность чувствовала себя ничтожной, а история оказывалась вне суда.
Что-то в поэте протестовало, но он становился на горло собственной песне:
...Из пушечного гула
Сутуло
Просунулась спина
Очкастого, расслабленного интеллигента.
Видна,—
Мохнатая голова,
Произносящая
Негодующие
Слова...
(А. Белый. Поэма «Христос воскрес», 1918)

Какое значение имеют интеллигентские разговоры, если окончился духовный
обморок национализма (измучивший Белого в Дорнахе 10), если впервые открылось
общечеловеческое призвание России и слово «Россия» внутренней рифмой свя­
залось со словом «мессия»?
10
Белый в годы войны оставался в Швейцарии и очень болезненно воспринимал
разрыв Европы на враждующие -нации.

.„И ты, громовая стихия,
Безумствуй, сжигая меня:
Россия, Россия, Россия —
Мессия грядущего дня.
(А . Белый . Поэма «Христос в о с к р е с 1918)
ПРОТИВ ВЕТРА

У акмеистов равновесие нарушено в противоположную сторону. История,
оставленная Провидением,— заблудившийся трамвай с безумным, соскочившим на
землю, или глухим вагоновожатым. Бесполезно кричать ему — не услышит. Бес­
полезно искать в нем святость и смысл. Трамвай, потеряв управление, мчится «по
трем мостам...». Остается одно: проснуться от сна истории.
«Заблудившийся трамвай», как многие вдохновенные пророчества, темен.
Темен от избытка мысли. Это образ личной судьбы Н. С. Гумилева и судьбы на­
шей технической цивилизации, всемирной истории, России. Русская тема сперва
не слышна: кажется, что ее и нет вовсе, что просто тоскует одинокий интелли­
гент, не находящий себе места на планете:
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы —
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен...
«Остановите, вагоновожатый.
Остановите сейчас вагон!»
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам...
И вдруг — мы чувствуем себя в России:
Вывеска... кровью налитые буквы
Гласят — зеленная,— знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
Национальная русская кумачовая рубашка (оглушающе красная на зеленом
фоне — дважды повторенный контраст) как бы переламывает стихотворение, за­
слоняет туманные образы первых строф грубым цветом крови. И, как кровь из
раны, хлынул поток русских ассоциаций, внешне сумбурный, но постоянно кру­
жащийся вокруг столкновения личного и казенного, неспособности противиться
казенному и неспособности жить казенным,— вечной жизни задавленной личной
тишины и вечной смерти казенного блеска. По кусочкам здесь мелькает и Пара­
ша с Васильевского острова (она же Маша, капитанская дочь), и Петр (оборачи­
вающийся иногда императрицей):
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон...
«Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон1»
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренной косой
Шел представляться императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня...
Опять ветер, опять вихрь (знакомый и сладкий), поток истории, смывающий
личность; но нет готовности увидеть в нем (или вообразить) очертания Сверхлич­
ности. Безличное остается безличным. «Оттуда бьющий свет» идет только изнут­
ри, из глубины крупинки, беспомощно кружащейся в водовороте, в сумбуре ис­
тории. Достоверная правда — только то, что эта крупинка непосредственно ощу­
тила, выжила, выносила, любит и знает. И в микрокосме Машенька значитель­
нее Петра:
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
Есть микрокосм личности, а кругом — хаос. Я замыкаюсь от историков ма­
ленький мир, где люди и вещи побратались со мной. И я не отдам этот теплый мир,
который рядом, который во мне самом, ни для каких химер.
Немного теплого куриного помета
И бестолкового овечьего тепла!
Я все отдам за жизнь — м,не так нужна забота,—
И спичка серная меня б согреть могла...
(О. Мандельштам. «Кому зима,..», 1922)

Это были первые стихи Мандельштама, которые я почувствовал, понял и
бормотал про себя в теплушке, в эшелоне, двигавшемся на Северо-Западный фронт.
Много позже я полюбил другие его стихи, написанные в порыве внутренней си­
лы — вырвавшейся из глубины слабости и на минуту сделавшей маленького че­
ловека большим всякой величины, как тростник Паскаля, у которого вся вселен­
ная не может вырвать преимущества сознания. Пусть на минуту. Но в эту ми­
нуту Евгений достоин бронзы и гранита, достоин памятника Человеку, не скло­
нившемуся перед Историей. Человеку, с презрением вернувшему свой пригла­
сительный билет на пиршество безличных сил:
...В роскошной бедности, в могучей нищете
Живи спокоен и утешен —
Благословенны дни и ночи те
И сладкогласный труд безгрешен.
Несчастен тот, кого, как тень его,
Пугает лай и ветер косит,
И жалок тот, кто, сам полуживой,
У тени милостыни просит!
(«Еще пе умер ты...», январь 1937)

Исторически Евгений Мандельштама так же беспомощен, как пассажир в
заблудившемся трамвае. Завывания времени раздирают его барабанные перепон­
ки; и поэт не может удержаться, чтобы иногда не завопить в ответ. Но его твор­
ческая воля направлена к прекрасному — а оно должно быть величаво! И на развалйнах Истории строится храм Личности. С событий сорван белый венчик, бич
времени перестал быть Божьим бичом. История становится ведьмой («я с горя­
щей лучиной вхожу к шестипалой неправде в избу» 11), век — волкодавом:
Мне на плечи
Но не волк я
Запихай меня
Жаркой шубы

кидается век-волкодав,
по крови своей.
лучше, как шапку, в рукав
сибирских степей,—

11 Сталин, по слухам, был шестипалым.

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
Ни кровавых костей в колесе,
Чтоб сияли всю ночь голубые песцы
Мне в своей первозданной красе...
(«За гремучую доблесть...», март 1931)

Только в вечном теперь, по ту сторону рассудка, прыжком через абсурд ис­
тории, жизнь сохраняет свой смысл:
Недостижимое! Как это близко!
Ни развернуть нельзя, ни посмотреть
Как будто в руки вложена записка,
И на нее немедленно ответь.
В шепоте, в лепете, в звуке на грани полной Тишины — в бесконечной внут­
ренней удаленности от грохота событий личность находит свой неиссякаемый ис­
точник:
Может быть,
Может быть,
Узел жизни,
И развязаны

это точка безумия,
это совесть твоя —
в котором мы узнаны
для бытия...

(Из «Воронежских тетрадей», 15,3.1937)

Тут надо, впрочем, оговориться: противопоставление символистов акмеистам
легко расшатать. У Волошина достаточно сильны «воронежские» мотивы. Его
«горькая детоубийца» Русь недалека от заблудившейся и обезумевшей Руси Гу­
милева и Мандельштама. С другой стороны, у Мандельштама довольно «северовосточных» мотивов, попыток трагического оптимизма. В двадцатые годы это гос­
подствующий тон его стихов.
Веницейской жизни, мрачной и бесплодной,
Для меня значение светло...
(«Веницейская жизнь», 1920)

/Го, что кажется бессмысленным при взгляде в упор, высветляется, стано­
вится величавым и по-своему разумным с дистанции в несколько веков (идея,
развитая когда-то И. Кантом). Смысл истории тяжек, страшен, загадочен, но
есть, что разгадывать:
Ибо нет спасенья от любви и страха.
Тяжелее платины Сатурново кольцо 12,
Черным бархатом завешенная плаха
И прекрасное лицо...
(«Веницейская жизнь»)

В конце концов тяжесть оборачивается нежностью, смерть — жизнью:
Время вспахано плугом, и роза землею была,
В медленном водовороте тяжелые нежные розы,
Розы тяжесть и нежность в двойные венки заплела.
(«Сестры — тяжесть и нежность...». 1920)

Это — на свой лад — манделыптамовский вариант пушкинского оптимизма,
параллель к известным строкам:
В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни...
(«Стансы», 1826)

Время принималось в более туманной, расплывчатой форме, без решитель­
ного доверия тому или иному деятелю, направлению. Но в целом, во всей сово­
купности, оно принималось. И в целом воспевалось. Только около 1930 года то,
что происходило, перестало укладываться в классический миф:13
13 То есть кольцо времени, вес времени.

Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Все лишь бредни, шерри-бренди,
Ангел мой!
Там, где эллину сияла
Красота,
Мне из черных дыр зияет
Срамота.
Греки сбондили Елену
По волнам,
Ну, а мне — соленой пеной
По губам!
(«Я скажу тебе...», 1931)

В перебив с этой гневной волной и в тридцатые годы продолжались попыт­
ки возродить классическое чувство истории и даже облагородить сталинские каз­
ни петровским примером:
...Я ...для казни петровской в лесу топорище найду...
(«Сохрани мою речь...»,
3 мая 1931 г., поев. А . Ахматовой)

Разверните стих в поэму — выйдет второй «Северо-восток». Но чувство фаль­
ши не давало писать стансы. История падала с котурнов в «хлипкую грязцу». Вме­
сто гиганта на бронзовом коне, рвущегося с гранитного постамента,—
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны...
Кривизна времени удваивается в сознании поэта в «модернистские» гипер­
болы и гротески. То, что М. Лифшиц называл «кризисом безобразия», мучило
и Мандельштама. Но об истории тридцатых годов он иначе писать не мог.
Абсурд проникает и в стихи Ахматовой. Видимо, поэт, попавший в историче­
скую мясорубку, не может сохранить пушкинскую ясность. Доктринер, как М.
Лифшиц или П. Палиевский, может, а поэт не может. Сами образы его начина­
ют строиться по логике абсурда. В «Стрелецкой луне» первая строфа — аытипетровская (поэтесса явно на стороне тех, кого Петр казнил); а во второй строфе
Петр оказывается в роли Евгения, и раскулаченный петербургский период обес­
силенной рукой грозит нынешнему державцу полумира.
НАД СХВАТКОЙ is

И Ахматова, и Мандельштам что-то сохраняют от акмеизма, но в тридцатые
годы они уже совсем не акмеисты. Так же как Блок или Волошин — не всюду и
не во всем символисты. Ни один большой поэт до конца не укладывается в свой
«изм». А некоторые не укладывались и с самого начала (Марина Цветаева). Мне
неприятны попытки сделать то или другое направление, например символизм,
«идолищем поганым» (в противоположность святым иконам правильного миро­
созерцания). Через все направления поэзии Серебряного века проходит заворо­
женность великим, завороженность силой — и протест против безличности, про­
тив «медности» силы. Символисты несколько больше отдали дань первому, ак­
меисты — второму, а Марина Цветаева — примерно одинаково причастна и к
культу истории (Петр, Наполеон), и к отрицанию этого культа:
Если душа родилась крылатой,
Что ей хоромы и что ей хаты!
Что Чингис-хан ей — и что — Орда!
Два на миру у меня врага,
Два близнеца, неразрывно слитых:
Голод голодных и сытость сытых!
(«Если душа...», из цикла «Психея», 1918)

Гаммельнцы и крысы только внешне отличаются друг от друга. В сущно­
сти, и те и другие — крысы. Как в стихотворении Гейне:
Два сорта крыс на свете.
Те сыты, голодны эти.
Сытые крысы дома живут,
Голодные крысы из дома бегут...
,3 Многие мысли в этой главе принадлежат 3 Миркиной.

Голодные, беспокойные крысы кажутся живее (иллюзия духовного беспокой­
ства) — пока не насытились.
Вареную треску в масле до рта
Вся радикальная когорта
Любит больше, чем Мирабо
Со всеми речами его.
Накормите крыс — они станут гаммельнцами. Посадите гаммельнцев на го­
лодный паек — они озвереют (как немцы после Версаля). Подлинно противопо­
ложны крысы и крысолов, бюргеры и флейта, стихия творчества, чары жизни —
и щей горшок (съеденный или разжигающий воображение).
Флейтист приходит на помощь Гаммельну, потому что Гаммельн в отчаянии
готов принять условие: преклониться перед чарами (символ: отдать дочку бурго­
мистра). Как только Гаммельн спасен — самодовольная плоть отказывается пла­
тить дань духу. И тогда дух заводит в пропасть ее детей. Если жизнь бездухов­
на, дух приходит как влекущая гибель. Если жизнь не сумела принять дух внутрь,
он приходит извне, как желание экстаза, один миг которого стоит века буден, и
за этим мигом — пу-зы-ри... Так молодежь современного Гаммельна бежит за
дудочкой химического рая. Так во всех гибнущих цивилизациях сильные упива­
лись «любовью к року» (Ницше), а слабые — опиумом и гашишем.
Дудочка Крысолова — это сами чары. Для гаммельнцев — злые чары. И про­
тив злых чар действенны только добрые чары (более чистый, более ясный свет).
Против величия может устоять только величие.
В какие-то минуты величие покоя все вдруг отражалось в Цветаевой («Куст»).
Но она редко так затихала. Обычно в ее стихах каждая противоположность растет
до бесконечности, как тангенсоида, и только в бесконечности, незримо, они схо­
дятся. Цветаева любит стихию творчества, дух разрушающий и созидающий, лю­
бит Петра, Наполеона (и самого Пушкина) так страстно, что и сравнивать не с
кем; и так же страстно жалеет «мосты и заставы», и всякий чужой для нее род­
ной, и всякий — бесконечно любимый, только бы затосковал в своем Гаммельне,
только бы закричал от боли:
В коросте — желанный,
С погоста — желанный:
Будь гостем! — лишь зубы да кости — желанный!
Тоской подколенной
До тьмы проваленной
Последнею схваткою чрева — жаленный.
И нет такой ямы, и нет такой бездны —
Любимый! желанный! жаленный! болезный!
(Из цикла «Стихи сироте», 1936)

В «Искусстве при свете совести» поэт сам себя судит за неуменье свести кон­
цы с концами, за любовь к стихии без различия добра и зла, за то, что создает
памятник Медному всаднику, когда сердце его рвется от боли за Евгения. Каж­
дая строчка здесь — крик против самоуспокоенности, против всех памятников.
Нет, искусство — еще не добро. Творчество — стихия. Прежде всего оно должно
быть. Но поэту мало того, что довольно читателям,— своего бытия как поэта.
Его бессмертная душа требует одухотворить стихию. И пусть задача эта непо­
сильна, пусть поэт оказывается игрушкой волн, и они зашвыривают его, куда хо­
тят. Пусть он десятый, сотый раз не может избежать кораблекрушения и со всей
своей, почти божественной высоты падает в «тьму внешнюю». Поэт не вправе
оставаться на безопасном берегу; он должен оторваться от земли, должен верить
вдохновению. Иначе его талант останется зарытым в землю (притча о талантах —
прямо об этом). То, что не удалось одному, может быть, удастся другим. Так,
как написал когда-то Николай Бараташвили:
Твоей дорогой мой
Проскачет, смелый,
И, поравнявшись с
Смеясь, обгонит ее

брат грядущий
быстрей меня,
судьбиной черной,
коня!

(«Мерани», перевод М. Лозинского)

Одухотворять стихии — значит вместить их все в один лик, в один взгляд,
в одну миродержавную длань. Это искусство «Фауста Второго» 14 почти совершен­
но потеряно, и в самом первом «Фаусте» — только промельки, прикосновения
светлого луча. Больше не удается схватить, удержать Новому времени, и его
Ср,

«К уст*.

классика (Гете, Пушкин) — не выше романтиков и модернистов; шире, но не
выше...
Так соборы кристаллов сверхжизненных
Добросовестный свет-паучок,
Разбирая на ребра их, сызнова
Собирает в единый пучок...
(О. Мандельштам, из «Воронежских тетрадей»,
15 марта 1937)

Самое драгоценное, что оставила нам поэзия Серебряного века,— это нес­
колько подобных прикосновений к свету. По крайней мере для меня нет ничего
дороже.
Так у всех поэтов. У Марины только яснее, чем у других, видно, что дело
не в выборе (Петра или Евгения), а в способности удерживать их обоих в одном
сердце и в одном уме — пока не преобразятся. Пока из двух не станет Одно: си­
ла, дохлестнувшая до неба и спустившаяся на землю любовью.
«Обратная крайность природы есть Христос. Тот конец дороги есть Христос.
Все, что между,— на полдороге. И не поэту же, отродясь раздороженному, отда­
вать свое раздорожье, родной крест своего перекрестка, за полдороги обществен­
ности или чего-либо... Душу отдать за други своя... Только это в поэте и может
осилить стихию» («Искусство при свете совести»).
Выбор между личностью и историей неправомерен. Смысл истории — в дви­
жении к личности, в росте личности. В этом росте личность где-то перерастает
историю и обнимает ее собой.
Здесь кончаются старые мерки и обнажается бессмысленность вопросов: что
выше — судьба личности или судьба народа? Обе выше. С точки зрения вечно­
сти, с Божьей точки зрения (если попытаться встать на нее), и народ — только
личность. Соборная личность. И, с другой стороны, личность — это целая все­
ленная, целая бесконечность мгновений, каждое из которых может быть равно­
ценно цивилизации... Иногда права личность, покоряющаяся потоку истории.
А иногда — непокорная, не желающая служить своему веку.
Здесь кончаются старые мерки.
Вообразим на минутку, что Николай I выиграл Крымскую войну и дожил
до девяноста лет. Достоевского тогда сгноили бы в Сибири. Мы никогда не чи­
тали бы «Преступления и наказания», «Идиота», «Братьев Карамазовых». Я об­
ращаюсь к патриоту, я обращаюсь к человеку, который до сих пор не может при­
мириться с битвой на Калке; я сознательно отвлекаюсь от таких общих следствий
Крымского поражения, как освобождение крестьян, отмена предварительной цен­
зуры, судебная реформа; я просто ставлю на одну доску военную славу Рос­
сии, а на другую — отдельного человека, Федора Михайловича Достоевского. По­
думайте — и вы воскликнете: слава Богу, что Россия была разбита! И право же,
это не смердяковское сожаление о победе 1812 года. Надо быть кадровым офи­
цером, целиком поглощенным своим призванием, как Воротынцев, чтобы ставить
в ряд любые военные поражения и всякое поражение считать порухой чести. Сла­
ва Богу, что Россия в 1856 году была разбита!
Иногда даже самые сокрушительные поражения благотворны, даже ставя­
щие под вопрос само существование нации (например, поражение Германии в
1945 году). А бывают победы, за которыми следует расцвет духовной жизни (Ма­
рафонская битва, истребление Непобедимой армады). Тут нет простого общего
правила. Хорошо то, что оставляет после себя «Илиаду», «Божественную коме­
дию», «Гамлета», «Братьев Карамазовых». Плохо то, что оставляет после себя
духовную пустыню. Современникам это не всегда ясно, их ослепляет Победа сама
по себе. Но проходит век-другой, проходит тысячелетие — личность народа схо­
дит со сцены вместе с личностью поэта — и остается «Илиада». А Троя, а Го­
мер — были ли они на самом деле? Или был и есть только Бог, вдохновляющий
воинов и певцов?
ВЕЧНАЯ ТЬМА И ВЕЧНЫЙ СВЕТ

В истории нет ничего окончательного. То, что нам кажется точкой, тут же
превращается в запятую. Каждая эпоха, говорил Ранке, находится в самостоятель­
ном отношении к Богу. И после тридцатых годов (запечатленных в «Воронежских
тетрадях» Мандельштама и «Реквиеме» Ахматовой) наступили сороковые. Запах
застенков, где каждый умирал в одиночку, уступил место запаху полей сраже­
ний. Это не очень романтический запах. До сих пор помню смрад над полем, к
северу от Сталинграда, где из земли торчали то рука, то нога (хоронить как сле­
дует некогда было. Потом перехоронили). Но все-таки смерть не одинокая, собор­
ная. Казалось, что над Россией нависла смертельная опасность 15. И даже люди,
15 Так ли это — одна из загадок истории. Но так казалось. Мы не знали, что Эйн-

только что выпущенные из лагерей, были охвачены «скрытой теплотой патриотиз­
ма». Тогда Медный всадник снова ожил, и по страницам «Ленинградского апока­
липсиса» Даниила Андреева опять слышен звон копыт...
Даниил Андреев — поэт, долго остававшийся вне литературы (духовидцев у
нас не любят. Скорее может пройти политическая крамола, чем «таинственное
прикосновение к мирам иным»). Литературная традиция, к которой он мог бы
как-то примкнуть, в сороковые годы уже не была чем-то живым; он тянулся к
мертвым (к Блоку, Тютчеву), а лучше сказать — шел один, пробивая путь к воз­
рождению очень старой традиции, может быть, библейской, пророческой. У него
есть поразительные взлеты, есть и падения, срывы (неизбежные, когда поэт за­
перт в самого себя, когда нет никакой «обратной связи» с читателем 16). Но мимо
«Ленинградского апокалипсиса» невозможно пройти. Это его шедевр, вещь совер­
шенно подлинная, написанная на одном дыхании, на одной непрекращающейся
внутренней волне; вещь, в самом главном увиденная и только совсем немного до­
думанная.
Поэма написана от лица солдата, вошедшего в осажденный Ленинград. Двор­
цы, распростертые под немецкими бомбами, говорят его душе, как живые суще­
ства; и в каждом архитектурном «голосе» слышится воля Петра, звучат его слова:
Мой стольный город — вот икона!
Держава русская — вот бог!
Даже Неву Андреев видит как
Мать стольким грезам и химерам,
Подругу вечную Петра.
Петр вырастает у него из русской земли, из русского неба и преисподней.
«Бессмертный ангел сверх-народа» создал его «из плоти Романовых» для своей
святой цели. Но в работу ангела вмешался (как в манихейских апокрифах) дья­
вол. И «в волю молодого зодчего облекся, как в живое платье, носитель древ­
него проклятья, давно клубившийся впотьмах...» Политическая история России
еще раз переосмысляется, еще раз превращается в арену борьбы неба и ада. И в
Петре происходит решающая схватка света с тьмой.
Если подойти к этому Петру с пушкинскими мерками, с верой в последнюю
реальность земного, то Всадник восстановлен на своем пьедестале. По-земному он
велик. Но все земное у Андреева раскалывается, и сам Петр раскалывается. Ге­
рой первых строф, припоминание пушкинского, демиург, сказавший Петербургу
(и всему петербургскому периоду) «да будет!» — только призрак, исчезающий при
вспышке неземного света, и виден другой Петр — не царь, а раб. Раб света, во­
плотившегося в прекрасных зданиях; и раб тьмы, сражающейся (с Петром в ру­
ках) против другой тьмы. Вместо живого лица, одновременно прекрасного и ужас­
ного (так что и ужас становится красотой),— двойник, жаждущий распасться. Его
единство — покров величия и красоты, наброшенный над бездной, а в бездне —
леденящий душу ужас (и вера, побеждающая страх).
При вспышке вечного света время иссякает; и исчезает «прелесть времени»,
втянувшая человека в свой круговорот. То, что казалось свободой, решимостью
и чудом воли, оказывается усердием клячи, исполосованной кнутом. Безликая
сила истории сбра'сывает маску, безобразное открывается как безобразие, как
доводящее до обморока уродство.
При взрыве бомбы, раскалывающей Михайловский замок, возникает перед
глазами тайный Петр. Он скачет по небесам на своем медном коне, весь в ярост­
ном порыве борьбы за город. Но за гигантом-Петром просвечивает что-то еще бо­
лее могучее, стискивающее его и подгоняющее, как всадник пришпоривает коня.
Лик Петра терят свою красоту:
Я видел снизу угол челюсти,
Ноздрей раздувшиеся крылья,
Печать безумного усилья
На искажающемся лбу.
И взор: такого взора вынести
Душа не в силах: слепо-черный,
Сосущий, пристальный, упорный —
Взор упыря сквозь сон в гробу.
штейн написал письмо Рузвельту и немцам готовилась атомная смерть. Эйнштейн не
предполагал, что мы без бомбы возьмем Берлин. Мальчики-фолькштурмовцы, красиво
умиравшие в своих ямках (простреленной головой к противнику, руки сжимают послед­
ний фауст-патрон), не понимали, что удерживают войска, спасшие немецкий народ от
полного или почти полного уничтожения (Гитлер не капитулировал бы, как Хирохито,
от первой бомбы). Каждый видел страшилище перед собой — и не замечал другого,
растущего за плечами. Люди, по-видимому, всегда так действуют и в борьбе с одним
драконом создают другого. До всемирного потопа — или до Второго пришествия,
и «Читателя! Советчика! Врача!» (О. Мандельштам).

В нем было все, чем зачарована
России страшная дорога:
Гордыня человека бога
И каменная слепота
Могучих воль, навек прикованных
К громаде мировой державы,
Весь рок кощунств ее и славы,
Ее меча,— венца,— щита.
То был венец: волна весомая
Настигла, хлынула, швырнула,
Как длань чудовища... От гула
Слух лопнул.— Сплю? упал? стою?
И ночь беспамятства в лицо мое
Пахнула ширью вод холодных.
Чтоб свиток бед и гроз народных
Я дочитал — в ином краю.
Новый удар взрывной волны открывает потрясенному сознанию еще один
пласт реальности. Становится полностью видно чудовище, правившее Петром.
Это дух империи, уицраор. Умом Андреев принимает его стоически. Он не
видит иного выхода в борьбе с уицраором Германии. Но чувства героя непосле­
довательны. Он не в силах вынести прикосновение «демона великодержавна».
И вдруг я понял: око чудища,
С неутолимой злобой шаря
Из слоя в слой, от твари к твари,
Скользит по ближним граням льда...
Быть может, в старину раскольникам
Знаком был тот нездешний ужас...
Блажен, кто не бывал невольником
Метафизического страха!
Но страх Божий — начало премудрости, рождение веры. Душа проходит
сквозь страх. Светлые духи спасают героя и уносят его туда, где
...строят праведные зодчие
Духовный спуск к народам мира...
Герой просыпается на операционном столе. Над ним склоняется врач, и
...всюду белизна палаты,
А грудь сдавил, гнетя, как латы,
Кровавый, плотный, душный бинт.
Следуют даты: «1949— 1953, Владимир». Поэма сложена (видимо, наизусть,
без бумаги) во Владимирской тюрьме. Андреев переживает там одно видение
за другим. Но сейчас уже невозможно провести границу между бессознательной
(сверхсознательной) вспышкой его интуиции и литературным трудом.
Я не духовидец и не могу сказать, какая реальность стоит за уицраором —
поэтическая или еще какая-нибудь. Пусть только поэтическая.' Достаточно и это­
го. Чудище, сжимающее в своих лапах Медного всадника, договаривает и разъяс­
няет то, что Пушкин не договорил. На первый взгляд не разъясняет, а разру­
шает... Можно было бы еще раз поговорить о кризисе безобразия. Но ведь Анд­
реев не любуется безобразием. Он просто описывает то, что выступило наружу.
Тайное стало явным. Пушкинский Медный всадник еще прекрасен, еще влечет к
себе и увлекает за собой, как гряда Кавказских гор влекла завоевателей. А теперь
иллюзия перестает скрывать мерзость. Пушкин правдиво рисовал могучий соб­
лазн истории. Но истинен и Андреев, у которого небходимость уицраора держит­
ся только на силлогизме:
Лучше он, чем смерть народа,
Лучше он! 17
Лучше, пока нет другого выбора, пока кругом империи, и России ничего дру­
гого не оставалось, как быть империей. Это со времен Батыя ее крест и ее про­
клятье. И все же чувство Андреева, его отвращение к уицраору глубже разума.
Время империй проходит. Сейчас скорее можно говорить об имперском бреде,
чем об имперской идее (бред Поднебесной. Бред Халифата. Бред Третьего Рима.
На Западе такой болезни уже почти нет. Так что сегодня есть выбор...)18
17 Из другой поэмы Д. Андреева, о Смутном времени.
18 Нации могут веками жить рядом, ссорясь, мирясь, но не пытаясь поглотить друг
друга, не порождая уицраоров. И можно выйти из-под власти своего собственного
уицраора. Можно и нужно. При нынешней технике два больных одинаковым бредом
(советская и китайская империя) не ужились бы на одной маленькой Земле.

Мне хочется верить, что отвращение, которое Андреев испытывал к ночному
клубку,— не его личное, что это начало освобождения народной души от «пре­
лестного» уицраора. И вслед за уицраором выйдут, вселятся в свиней и утонут
другие бесы...
Нельзя изменить или отменить свое прошлое. Но можно просветить его,
смягчить внутренним теплом рубцы и морщины, нанесенные временем, и грубое
лицо становится Ликом. И выступят на поверхность черты Спаса, заслоненные
вековыми страстями, черты внутреннего облика, внутренней «фигуры».
Может быть, уже поздно, и нарастающий надлом цивилизации поглотит наши
слабые усилия. Но все равно. Главное ведь — не успех. Главное — сказать себе
(с правом сказать, как Цветаева): «Господи, душа сбылась, Умысел Твой самый
тайный...»
A V E M A R IA

Марина Цветаева готова была отдать все, что она написала, за одну строч­
ку из стихотворения монахини: «Круговая порука добра». Для Даниила Андреева
эта порука естественна, как дыхание. Его внешние чувства и не привязываются
к тому, от чего тоскует внутренний человек. Скорее умом, скорее из сознания
долга (перед народом) он признает языческий блеск истории, отдает дань империи
и ее строителям: «Лучше он, чем смерть народа, лучше он...»
Там, где разгорается и все захватывает живое чувство, в «Ленинградском
апокалипсисе», уицраор вызывает ужас и тошноту. «Круговая порука добра» спа­
сает от действительного покорения дракону, от упоения красотой могучих челюс­
тей. Уицраор могуч, это правда, но «прелести» в нем нет. Душа рвется прочь от
обнаженного безобразия. И она вырывается из плена истории в невидимый град
Китеж, в подводное царство духа:
Ткали в Китеже-граде,
Умудрясь в мастерстве,
Золоченые пряди
По суровой канве...
Но татарские кони
Ржут вот здесь, у ворот;
Защитить от погони
Молит Деву народ.
И на дно голубое,
В недоступную глушь,
Сходят чудной тропою
Сонмы праведных душ.
Там служенья другие,
У других алтарей,
Там вершит литургию
Сам Исус Назарей...
Даниил Андреев — душевно чистый человек, несравненно более чистый, чем
Маяковский или Багрицкий. Но Андрей Белый тоже был душевно чистым и всетаки преклонился перед силой истории. Тут многое от самой истории. Она зама­
нивает Раскольникова накануне удара топором и отпускает душу на покаяние
после. Пока насилие впереди, бедняга заворожен своей дерзостью и не чувству­
ет запаха крови. Великое преступление — прежде всего величие, размах, сила ду­
ха. Оно окутано романтическим туманом. Его можно одевать в белый венчик или
даже открыто воспевать, как молодой Маяковский:
Понедельники и вторники
Кровью окрасим в праздники!
Выше вздымайте, фонарные столбы,
Окровавленные туши лабазников!
После удара топором романтика тонет в крови. Убийство оборачивается своей
натуралистической стороной. От него хочется бежать на край света — «чтоб не
видеть ни труса, ни хлипкой грязцы» (Мандельштам). От него тошнит.
Чем бы ни начинались великие бури истории, все они кончаются одним и тем
же: морской болезнью и рвотой. И когда затошнит, то тошнит от любой крови,
где бы, как бы ни проливать ее — на площади или в застенках, в дисциплиниро­
ванном воинском строю или по собственной отчаянной воле. Начинает тошнить
от всяких услуг насилия (без которого история ничего не родит) и от всякой идеи,
оправдывавшей насилие. А значит — и от разума, и от науки (в особенности исто­
рической науки), потому что фанатизм нашего времени основан на разуме и нау­
ке. В конце концов само чувство тошноты в его физическом естестве может стать

центральным жизненным переживанием, с самыми неожиданными философски­
ми и жизненными ходами 19. Происходит что-то вроде того, что случилось в древ­
ности, когда добродетели язычников стали в глазах христиан скрытыми порока­
ми; а пороки юродивого — скрытой добродетелью.
Даже Пастернак, загородившийся от времени, окружавший себя волшебным
миром Дома и Сада, с Охранной грамотой на калитке,— не мог не почувствовать
переворота. Он вечно терял пригласительные билеты на пир Всеблагих20, но во­
время, без всякого приглашения, нечаянно поспел на похмелье. Революционная
тема входила в стихи Пастернака так, как в детскую — занятия взрослых. Да­
вай будем вместе с мамой подметать пол! Но на окно села птичка, и метелка бро­
шена. Будем писать о лейтенанте Шмидте! Героями оказались деревья на ми­
тинге... Напишем о великом переломе... Ах, если бы это было похоже на завоева­
ние Кавказа! На гряды Кавказских гор... И вдруг всерьез, по-взрослому затош­
нило. И, как к глотку свежей воды, потянуло к Христу.
В истории до Христа и без Христа Пастернак не видит теперь ничего, кроме
«жизнерадостного свинства рябых Калигул». Бог знает, откуда сразу взялись
Калигулы (по учебнику прежде был Юлий Цезарь, а еще раньше Сципион, и Муций Сцевола, и другие). История у Пастернака толкуется вкривь и вкось, но не в
истории совсем дело, а в современности. Рябым был Сталин, и ссылка на Ка­
лигулу — просто метафора, способ выразить свое чувство, одев его в историче­
ское платье. Чувство похмелья, оскомины, тошноты было подлинным, было не­
преодолимо истинным, и через это чувство время, оторвавшееся от вечности,
мчавшееся по касательной в пустоту, в ничто, в самоуничижение,— возвращалось
на круги своя, возвращалось к своему источнику, к жизни.
Время у позднего Пастернака — в таких же дырках, как пространство ико­
ны (разорванное, чтобы высунуться ангелу). Особенно это чувствуется в сюжете
«Доктора Живаго». Не знаю до сих пор, хороший ли это роман, но читать его хо­
рошо. На некоторых страницах, особенно в стихах, приложенных к роману, мож­
но почувствовать давно забытый внутренний свет; образ Христа, открывающийся
в стихах «Магдалины»,— один из прекраснейших в русской литературе:
Брошусь на землю у ног распятья,
Обомру и закушу уста.
Слишком многим руки для объятья
Ты раскинешь по концам креста.
Для кого на свете столько шири,
Столько муки и такая мощь?
Есть ли столько душ и жизней в мире?
Столько поселений, рек и рощ?
Но пройдут такие трое суток
И столкнут в такую пустоту,
Что за этот страшный промежуток
Я до воскресенья дорасту.
Если говорить о деталях, о приемах («у людей пред праздником уборка»...) —
это написал современник М. Булгакова, так же, как он, неспособный повторить
иконописный образ. Но по сути Христос Пастернака ближе к Христу Андрея Бе­
лого (в первой части поэмы «Христос воскрес»). По сути, еще раз делается по­
пытка восстановить традицию Тютчева и Достоевского, для которой Христос —
центр бытия, и восстановить без расколотости между идеалом Мадонны и идеалом
содомским, с цельностью, которую дал опыт революции.
Сама песня времени изменила свой лад. Ветер истории задан: он был. Герои
заданы. Но они больше не завораживают. Марину завораживал Наполеон, Пушкин
завораживался сам и завораживал нас своим Петром; Андреев и Пастернак, каждый
по-своему, проводят более длинную линию. Я не хочу сказать, что они лучшие
поэты, чем Пушкин. Но в структуре образов «Ленинградского апокалипсиса» ря­
дом с могучим Петром появляется Некто, еще более могучий, и Петр тускнеет;
и примерно то же — если не в самом романе «Доктор Живаго», то в стихах к
роману. В апокалиптическое время открываются ворота ада, и раскрываются не­
беса, и небо опускается, и ад подымается на землю. Рядом с силами небесными
и преисподними земное величие перестает оглушать, становится на свое место,
не вызывает трепета восторга. Рыцарь, рядом с которым скачет Смерть, не поте­
рял своего меча; но он потерял личину непобедимого воина. Мы смотрим сквозь
железные латы и видим человека, обреченного Смерти. Так у Дюрера в его апока­
липтических видениях, и так у Д. Андреева.
,9 Ср. этюд об икоте в «Путешествии из Москвы в Петушки». Это не стилизация:
Венедикт Ерофеев жил так, как учил. Можно выразить принцип его философии форму­
лой Сартра; «Тошнит — следовательно существую».
20 Ср. Тютчев. Цицерон (1830).

Это очень старый прйем, использованный еще в «Катха упанишаде». «Разве
сможем мы владеть богатством, если увидим тебя (Смерть)? Будем ли мы жить,
пока ты правишь?» За тысячи лет писаной истории слова Начикетаса много раз
тускнели и много раз загорались вновь. Когда врата ада закрываются,
мы не слышим; когда открываются, слышим и видим, как будто здесь, сейчас
впервые начертано на стене: «Взвешено, сосчитано* измерено...» Дело не в силе
поэтического дара, а в том, чему отдать свой дар — и на что смотреть. Вечность
иногда прячется в облаках времени и только проглядывает сквозь эти облака,
сквозь героев и битвы времени; а иногда она приходит нагой, подступает вплот­
ную, хватает за горло. В XIX веке гений Пушкина совпадал с гением времени.
А сейчас «пушкинскую» традицию (но без «Пророка»!), традицию неореалистиче­
ского чтения Пушкина уже нельзя поднять выше, чем это сделал Д. Самойлов.
И мне кажется, главная дорога в поэзии проходит как-то иначе.
Мне кажется, что неореализм — скорее тротуар, по которому удобно прогу­
ливаться возле дома, чем тропа через открывшуюся пропасть. Что трезвение21
Мандельштама, его способность сохранить простоту и ясность мысли при вспыш­
ках магического света ближе к пьяному Блоку, чем к трезвости Ахматовой. Что
поздний Пастернак, не делавший никаких формальных открытий, но заново от­
крывший Христа, важнее раннего. И что Андреев при всех своих срывах, во всей
беспомощности своего литературного одиночества ближе к средоточию духовно­
го движения, чем вся печатная словесность сороковых, пятидесятых и шестиде­
сятых годов. Он был далек от литературного процесса, но в самом центре схват­
ки времени с вечностью, рождавшей поэзию.
Андреев пропустил урок трезвения и в чем-то повторил промахи Блока. Но в
целом он не был ничьим повторением, ничьей тенью. У Блока вечное мелькает
сквозь щели времени или придумывается, мечтается (как Прекрасная дама, как
Исус в «Двенадцати»). У Андреева время совсем рассыпается на куски и образы
вечности, темные и светлые, становятся главными лицами повествования. Этот
процесс захватывает всю современную поэзию, и значение Андреева в том, что
у него это отчетливо видно, виднее, чем у других. То же самое в разной степе­
ни можно проследить у многих. По-моему, даже у Галича.
В силе тоски Галича, в его горечи, его жажде есть что-то близкое к тоске по
Богу. Верующие называют это богооставленностью. То есть не просто нет Бога,
а есть постоянное острое чувство, что Его — нет. И от этого все не так, не на­
сыщает, не утоляет. Тот, кто испытал тоску времени до конца, до разлома, не
может жить сравнением одного времени с другим; он иногда не сознает этого,
подчиняется сложившимся привычкам ума и вкуса, но втайне его тянет к вневре­
менному; и где-то, когда-то скрытая тоска прорвется.
Галич велик и значителен не тогда, когда ему хочется быть великим и зна­
чительным, а когда его душит тошнота, когда он выплевывает правду мира, в ко­
тором ни Бога, ни совести давно нет, и даже смешно говорить об этом:
В наш атомный век, в наш каменный век,
На совесть цена пятак!
И кому оно нужно, это добро,
Если всем дорога — в золу...
«Еще раз о черте»

Ценности валяются под ногами. Возвышенное нелепо, смешно, и можно толь­
ко хохотать над людишками, принимающими его всерьез. Но самые смешные ис­
тории оборачиваются под пером Галича жутью. Сцена пространства и времени пе­
рекашивается, переворачивается вверх дном, и человеческая комедия превра­
щается в божественную.
Мы входим в нее с заплеванного черного хода, как в бывшую квартиру Бер­
лиоза, ставшую квартирой Волацда. Мы сами не замечаем, как вошли. И вдруг
появляется другой Галич, кающийся в душевной слабости всего нашего поколе­
ния. (Я сам к нему принадлежу. И Вы...) И спокойно, естественно, как у себя до­
ма, усаживается черт. Это не прием политической сатиры. Это открытие нового
измерения бытия.
Я
И
И
И

считал слонов
все-таки я не
тут явился ко
уселся верхом

и в нечет и в чет.
уснул,
мне мой черт
на стул.

И сказал мой черт: «Ну как, старина,
Ну, как же мы порешим?
21
Термин Православной аскезы в противоположность католической с ее игрой
воображения. Ср. Философскую энциклопедию, т. 4, «Православие». Мандельштам в из­
вестном смысле православнее Блока.

Подпишем союз, и айда в стремена,
И еще чуток погрешим!
И ты можешь лгать, и можешь блудить,
И друзей предавать гуртом!..
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми,— потом!
Но зато ты узнаешь, как сладок грех
Этой горькой порой седин.
И что счастье не в том, что один за всех,
А в том, что все — как один!
И поймешь, что нет над тобой суда,
Нет проклятия прошлых лет,
Когда вместе со всеми ты скажешь — да!
И вместе со всеми — нет!
И ты будешь волков на земле плодить
И учить их вилять хвостом!
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми,— потом!..
Гоголь писал, что за его смехом — слезы. За хохотом Галича — разодранные
одежды и волосы, посыпанные пеплом. Покаяние, прячущееся от самого кающе­
гося. Потому что всерьез, без смеха, он не мог бы начать: ведь это очень смешно в
наши дни... И все-таки глубокое покаяние — до способности увидеть в какие-то
минуты краешек небес:
А Мадонна шла по Иудее...
И все легче, тоньше, все худее
С каждым шагом становилось тело...
А вокруг шумела Иудея
И о мертвых помнить не хотела.
Но ложились тени на суглинок,
Притаились тени в каждой пяди,
Тени всех Бутырок и Треблинок,
Всех измен, предательств и распятий...
Аве Мария...
Бог приходит к Галичу неореалистически:
— С добрым утром, Бах,— говорит Бог,
— С добрым утром, Бог,— говорит Бах...
Так легче поэту (он привык к своим приемам). Так легче читателю; Галич
подмигивает ему, Галич шепчет: если хочешь, можешь улыбнуться. Можешь при­
нять это за кощунство (кощунство — единственная форма обращения к святому,
которая сохранилась в литературе последних десятилетий). А хочешь — поверь.
Я не думаю, что высказываю объективную истину. Два-три стихотворения, ко­
торые поразили меня, теряются в общей массе песен. Но тут ничего не поде­
лаешь. Наверное, есть лучшие головы, чем моя; но у меня другой головы нет.
Я говорил это в начале «Медного всадника» и повторяю еще раз: моя личность —
мой инструмент. Очень несовершенный, «субъективный», но все же лучший, чем
точные и объективные приемы исследования. Примерно настолько же, насколько
стихотворение говорит о духовных сдвигах больше, чем купчая крепость.
Я не навязываю себя как норму, как пропись. Только раскрываюсь по мере
сил, до конца, и говорю: я — так. Можно иначе; ну хоть как «Голос из хора»,
который с глубоким сочувствием прочел, работая над этой главой «Медного всад­
ника» 22. А можно — как в стихах Зинаиды Миркиной, хотя они еще больше вне
литературы, чем стихи Андреева. Но в мой мир они вошли, а я ведь говорю о том,
как Божий мир отразился в моем мире (иначе не могу). В этом моем мире стихи
Зины в чем-то идут навстречу песням Галича, хотя с совершенно неожиданной
стороны. Или, вернее, Галич идет навстречу тому, что вчера дышало в стихах
Андреева, что пробилось в позднем Пастернаке и что сегодня живет в стихах Зи­
22
Там есть несколько совпадений с моими мыслями, даже удивительных, но гораз­
до больше несовпадений, гораздо больше опыта другой личности, не пересекающегося
с моим даже тогда, когда мы говорим как будто об одном и том же, и это именно хо­
рошо, и это именно вызывает чувство обогащения, с которым заканчиваешь книгу.

ны. Эти стихи всегда об одном: о Боге. Хотя они могут быть о море, о солнце, о
зацветающих яблонях, о гиацинтах в вазе:
Мой Боже, Бог мой... Из моих берез,
Дождя, травы и звона дальней птицы
В меня вошел и из меня пророс.
Нельзя иначе Богу появиться
Здесь на земле. Есть место лишь одно:
Внутри меня. И в радости и в муке
Вот это сердце выносить должно
Тебя и вынянчить — вот эти руки.
Мой Бог — мой сын. И тварь твоя и мать.
О, Господи, сумею ли так много?..
Зачать, родить и, вырастив, отдать
Тебя во тьму, чтоб Бог вернулся к Богу!..
В белом накале пламени, выжигающего прах, отжигающего от праха Бога,
скрытого в глубине, дотла сгорают «полые люди, трухою набитые люди» 23, сго­
рают еще до того, как складывается стих. От них остается горстка пепла, больше
ничего. И она «не поется». Эмиль Людвиг писал, что «скряга не может петь о
потерянных деньгах». Видимо, не только сам не может, но и о нем не выходит
песни. И современный «исторический человек» не поется, не живет в простран­
стве высокой песни.
Время, остановленное вечностью, пусто; и человек, углубившийся в пустое
время, герой пустого времени, где-то, когда-то углубится в эту пустоту, в свою
собственную пустоту:
Я ведь знал давно: в просвете,
В щелях жизни бился бред,—
Был всегда в нас этот ветер!
Но покуда он умы
Не задул, не тронул числа,
Нам казалось — есть лишь мы,
Он же — только сон без смысла,
Только
Только
Только
Только

страх на полчаса,
холод на мгновенье,
мертвых голоса,
страшное смятенье.

А теперь — со всех сторон —
И над нами и под нами —
Он повсюду. Есть лишь Он.
А случайный сон — мы сами.
Единственный раз, когда Зина попыталась вглядеться в историю, она взгля­
нула сквозь историю, в какую-то апокалиптическую возможность, веющую над
нами. Надо, пожалуй, оговориться, что в пятидесятые и шестидесятые годы, ког­
да писалась и переписывалась поэма «Stabat Mater», мы оба о Д. Андрееве ничего
не знали24. «Stabat Mater» — свидетельство изнутри (так же, как «Ленинградский
апокалипсис»). Может быть, оно когда-нибудь войдет в традицию, а может, и нет;
не в этом дело. Дело в самом свидетельстве, неизбежности вытеснения героев вре­
мени образами вечности. Богоматерь в поэме — без уступок современному вкусу.
Она входит не сквозь быт, а мимо быта (и помимо литературного процесса, сде­
лавшего быт обязательным), сквозь вихрь, в котором быт сорван и развеян:
О, великая тревога
Площадей, окон, квартир!
Обнажившийся до Бога,
Обнаживший Бога мир.
Вещи, ценности, идеи —
Все швыряется в поток!
Мира убыль. Мир скудеет —
Пребывает в мире Бог...
23 Т. С. Элиот. Перевод И. Кашкина.
24 А демократический подъем не только не кончился — он едва успел начаться.
J.I. «Октябрь» № 8.

Есть легенда о двух братьях, посаженных в монастырскую тюрьму за ка­
кое-то преступление. Через год их вывели из одиночек. Лицо старшего было ис­
кажено страхом: он непрерывно думал о том, как грозен Бог, как неподкупен
его суд. Лицо младшего было светло: он думал о милосердии Божьем. Старцы
сказали: покаяние обоих равно. Так, наверное, равны два образа Богоматери
в стихах Зины: один — бесконечно милосердный, из осеннего леса; другой — су­
ровый и неотступно требующий прорыва сквозь историю, к Богу,— ищущий в нас
своего Сына:
Stabat Mater dolorosa...
Молча мать стояла,
Миру жаждущему слезы
Матерь раздавала.
Над немым Сыновьим телом
Птицей чернокрылой,
Все отдавши, что имела,
Скорбная застыла.
Смотрит матерь в наши лица.
«Где он?» — стонет ветер.
Лучше б миру не родиться,
Если не ответит.
Я думаю, что зачарованность Христом и Богоматерью — такая же черта века
нынешнего, как зачарованность Петром и Наполеоном (а потом разорванность
между императором и Галилеянином),— черта века прошлого, от Пушкина до
Марины Цветаевой. Тут дело не только в России. Поворот произошел во всем
мире, и русская река смешалась сейчас с другими реками, впала в одно гигант­
ское устье. По плоти своей вся наша цивилизация, весь «развитый» и «разви­
вающийся» мир принадлежат веку минувшему. И весь он вступает в будущее,
сверкая никелем своих приборов, как наполеоновская армия переходит через Не­
ман,— так, как свидетельствует об этом Тютчев:
И мимо проходила рать —
Все грозно-боевые лица,
И неизбежная Десница
Клала на них свою печать...
Движутся вперед, механически сохраняя заданное направление, города, до­
роги, заводы — и люди, люди, захваченные механической спешкой, едва успеваю­
щие вспомнить самих себя...
Несметно было их число —
И в этом бесконечном строе
Едва ль десятое чело
Клеймо минуло роковое...
1972—1974

Л и т е р а т у р н а я критика

Александр ЭТКИНД

Революция
как к а с т р а ц и я
П СИХОЛОГИЯ ПОЛА
И ПОЛИТИКА ТЕЛА
В ПОЗДНЕЙ ПРОЗЕ БЛОКА

I—С огда-то в Древнем Риме поэт Гай
По словам Блока, Катулл сам испугал­
1 * Валерий Катулл, современник Юлия ся того, что он описал. Лишь испугом
Цезаря, рассказал своим читателям исто­ вызвано его отречение от Аттиса; будь
рию некоего Аттиса К Не то сойдя с ума, поэт посмелее, он и сам бы хотел под­
не то изобретя новую религию, Аттис вергнуться той же участи. А будь еще
оскопил себя каменным ножом. Последо­ смелее, и подвергся бы ей.
ватели Аттиса, вместе с ним поверив в
Сожаление Блока по поводу несмелотребовательную богиню Кибелу, тоже сти Катулла и есть самое интересное во
отторгли у себя «признак пола» (как всей истории.
деликатно выразился Фот в своем пере­
воде Катулла). «Презирая дар Венеры,
Римский большевик
убелили вы свою плоть»,— приветство­
вал их Аттис, возглавив веселое, под
звук барабана, шествие по миру.
Катулл — всего
лишь
литератор,
Проспавшись, Аттис пожалел о том, «только слов кощунственных творец»
чего лишился. «Жаль мне, жаль, что я (3/123). Воплощают оргийные пророче­
так сделал»,— с некоторой наивностью ства не поэты, а революционеры. По мыс­
передавал его чувства Фет. Юй-ой-ой! ли русского поэта, занявшегося историей
Себя сгубил я. Ой-ой-ой!» — очень по- Аттиса через две тысячи лет после его
русски звучит раскаяние Аттиса в дру­ римского коллеги, и размер и тема
гом переводе. «Горе, горе! Вечно пла­ «Аттиса» были подсказаны Катуллу ге­
кать — вот отныне участь моя. Кем я был роической историей его современника-реи кем я не был. Сколько я обличий сме­ волюционера.
нил!» — в последней версии сокрушения
В реконструкции Блока прототипом
Аттиса переведены как кризис идентич­ Аттиса был римский патриций по имени
ности 2.
Катилина. Историческое существование
На раскаянии сюжет не заканчивался. Катилины было коротким. Провинциаль­
Услышав жалобу Аттиса, богиня Кибела, ный администратор, наместник Африки,
олицетворение матери-природы, пришла Катилина был главой заговора против
в гнев и наслала на него львов. Лютые римского сената. План его восстания был
звери заставили Аттиса забыть о сожа­ вовремя разоблачен депутатом Цицеро­
лениях. Страшную жертву во имя страш­ ном, и Катилина погиб при столкновении
ной матери нельзя востребовать назад. с верными сенату войсками.
До конца своих дней Аттис остался слу­
Этот вечный сюжет описывается со
всей силой крайних эмоций, характерной
жанкой у богини.
Катулл, рассказавший эту историю для позднего Блока, и в прихотливой си­
страстными стихами — по словам его стеме его метафор получает самое неожи­
русского коллеги Александра Блока, данное развитие. Катилина изображается
«размером исступленных оргийных пля­ с той особенной амбивалентностью, кото­
сок»,— меньше всего хотел бы сам по­ рая пронизывает блоковских «Скифов»:
следовать за Аттисом. Блок передавал упоения здесь куда больше, чем отвра­
заключительную строфу «Аттиса» под­ щения. Безудержно модернизируя, Блок
строчником: «Великая богиня, да минует называет Катилину «римским большеви­
меня твое неистовство, своди с ума дру­ ком» (6/68, 86). Это определение Блок
гих, а меня оставь в покое» (6/82)3. Со­ считает точным, если подразумевать под
временный перевод использует более ним «стихию большевизма, а не фракцию
смелый образ, пересаживающий антич­ социал-демократической партии» (6/452).
ные абстракции на смутно знакомую рус­ Рим, против которого бунтует Катилина,
скую почву: «Пусть мой дом обходят «был таким же студнем (...), как и совре­
менная нам Европа» (6/80); он триум­
дальше, госпожа, р а д е н ь я твои» 4.

фально гниет и полон картин бесстыдства
и уродства. У Катилины и Блока общие
противники, которые вызывают последо­
вательную, без оговорок ненависть: раз­
ные представители «цивилизации» от
Цезаря и Цицерона, «яростных врагов»
Катилины, до оболгавших его филологов,
«истинным врагом» которых называет
себя сам Блок.
Что значит зта вечная, длящаяся всю
человеческую историю «стихия», в кото­
рой автор охотно соединяется со своими
героями? Ее романтическая банальность
нарушается лишь некстати появляющей­
ся фигурой скопца Аттиса. Сколь знако­
мы другие типажи в рассказанной Бло­
ком истории — либеральный оратор Ци­
церон, взяточник Саллюстий, любимец
солдат Марий, столь же необычна ее
центральная фигура. Кого видел Блок в
прицельном перекрестии, образованном
двумя постепенно сливающимися коорди­
натами этого текста — иксом Катилины
и игреком Аттиса? Кого из современников
Блока, героев его мысли, можно поста­
вить на место этого синтетического мон­
стра, этого противоестественного гибри­
да, этого необыкновенного продукта сти­
листического скрещивания? Кто тот ода­
ренный развратник, который стал бы ве­
ликим революционером после и вследст­
вие добровольного оскопления? И откуда
вообще взялась в 1918 году эта невидан­
ная в высокой литературе, давно ушед­
шая в пародии и гаремные истории реми­
нисценция о кастрате?
В очерке с подзаголовком «Страница
из истории мировой революции» соедини­
лись черты, весьма характерные для
Блока и его времени, но удивительные
сами по себе. Первоначально «Катилина» был прочитан как лекция в некоем
учреждении, которое называлось Петро­
градской школой журнализма. Блок, од­
нако, вскоре издал его отдельной бро­
шюрой — один из двух таких случаев во
всем его творчестве5 и, более того, назы­
вал его своей «любимой статьей» (6/503).
Андрей Белый тоже ставил «Катилину»
выше других статей Блока и видел в
очерке связь с «Двенадцатью» 6. Подоб­
но знаменитой поэме, написанной за три
месяца до «Катилины», это эссе из древ­
ней истории было еще одной попыткой
узнать русскую революцию, найти для
нее понятную метафору. Значение скла­
дывающейся здесь связки между рево­
люционером, поэтом и скопцом нам и
предстоит оценить.
В применении к Катуллу Блок излагал
основной принцип своей герменевтики:
«стихотворения, содержание которых
может показаться совершенно отвлечен­
ным и не относящимся к эпохе, вызыва­
ются к жизни самыми неотвлеченными и
самыми злободневными событиями». В
своей прозе 1918 года, как и в «Двена­
дцати», Блок радикально меняет свою
позицию по отношению к тексту и чита­
телю. Если раньше автор мог надеяться,
что его читатели разделяют с ним некие
азы опыта и поэтому с ними можно и

нужно говорить намеками-символами, то
теперь ему приходилось разъяснять все
с самого начала. Но в отличие от «Две­
надцати», поэзия которых создает мно­
гоплановый дискурс, на некотором уров­
не доступный любому революционному
подростку, прозаические опыты 1918 го­
да оказались одними из самых герметич­
ных творений русской литературы. Попу­
лярно, доступными примерами Блок пы­
тался растолковать чувства, мучительно
осознававшиеся в течение всей жизни и
в итоге великолепного поэтического пути
так и оставшиеся невыразимыми. Иногда
динамичные, иногда спутанные тексты —
последняя попытка Блока передать но­
вой России свой и своего поколения ду­
ховный опыт. Он говорил больше и пря­
мее, чем когда бы то ни было: но чем
больше он объяснял, тем менее понят­
ным становился. Весной 1918 года было
написано много — «Двенадцать» и «Ски­
фы», а прозой— «Катилина», «Исповедь
язычника»,
«Крушение
гуманизма»,
«Русские денди» и заново переработаны
«Последние годы старого режима».
Как мы помним, филологи вместе с
депутатами были объявлены смертными
врагами Катилины. И действительно, ис­
следователи разных ориентаций, по раз­
ным причинам не любя важные для
Блока контексты, недооценивали значе­
ние этого и других прозаических опытов
1918 года. Юрий Тынянов считал стихи
и прозу Блока «резко раздельными». От­
давая должное Блоку-поэту, он считал
Блока-литератора неинтересным, а Блока-человека непонятым. «Как человек он
остался загадкой для (...) всей России»;
и «едва ли кто-нибудь, думая о нем сей­
час, вспомнит его статьи»,— писал Ты­
нянов в 1921 году7. Эту тему потом
продолжил Григорий Гуковский: «Конеч­
но. Блок — теоретик и критик гораздо
слабее, чем Блок-поэт». Гуковский все
же считал, что «Блок достаточно отчет­
ливо осознавал и теоретически, к чему
он стремится как поэт, хотя (...) выражал
это осознание более метафорами, чем
языком рациональной мысли» 8.
В своей мемориальной речи 1921 года,
наполненной горьким чувством свершаю­
щегося «Возмездия истории», Борис
Эйхенбаум возлагал ответственность и на
Блока, на его «идиллическую философию
перманентного бунта». Вместе с Блоком
хороня революционный мистицизм его
поколения, Эйхенбаум находил в этом
символический смысл самой смерти поэ­
та. В связи со своей теорией литератур­
ных поколений Эйхенбаум видел ключ
к поздней блоковской прозе в рассказе
«Русские денди» — «самом жутком из
всего, написанного Блоком» 9. Возможно,
отвращение к мистике помешало филоло­
гу заметить куда большую жуть в «Катилине», где он, в некотором противоречии
с собственным видением Блока как тра­
гического мыслителя, находил лишь ли­
тературное упражнение в «прикладном
символизме».
Позднейшие советские исследователи

старались внимательно отнестись к вос­
торженному очерку о большевике, хоть
и римском, находя в «Катилине» «недописанную социальную трагедию» 10. Уче­
ные, работавшие в иных традициях, со­
глашались в оценке очерка как случай­
ного, для творчества Блока нехарактер­
ного и интересного лишь как спутник
«Двенадцати». Константин Мочульский,
для которого Блок — заблудший, но хри­
стианский поэт, относился к «Катилине»
как к «полу-комическому недоразуме­
нию» 11. Аврил Пайман в своей двухтом­
ной монографии о Блоке ограничился пе­
ресказом «Катилины», не рискуя в дан­
ном случае вдаваться в интерпрета­
цию 12. Зара Минц выявляла в «Катили­
не» отзвуки полемики Блока с Д. С. Ме­
режковским 13. Дмитрий Максимов счи­
тал это эссе попыткой оправдания рево­
люции, в результате которой Блок «соз­
дает собственный, исторически сомни­
тельный миф о Катилине» и.
Косвенный комментарий к «Двенадца­
ти» видел в «Катилине» Анатолий Якоб­
сон 15. В своем блестящем самиздатовском анализе Якобсон подходил к «Две­
надцати» и «Катилине» как к итоговым
продуктам «романтической идеологии»,
которая для него была равнозначна
культу силы и мистификации жизни.
По схеме Якобсона, в «Двенадцати» лич­
ный блоковский миф завершался, в «Ка­
тилине» — отчуждался и саморазрушался. «Очерк «Катилина» есть чудовищная
апология чудовищностей»,—справедливо
писал Якобсон 16. Но Якобсон не интере­
совался ни более конкретным описанием
личного блоковского мифа, ни выходом
за пределы его политических имплика­
ций. Точно и резко оценивая следствия
того, во что верил Блок, Якобсон не ста­
вил своей задачей проследить истоки
этой веры.
Более широкий (и, в силу новых об­
стоятельств, менее ангажированный) ин­
терес к психологическому, религиозному
и историческому контексту блоковской
прозы позволяет увидеть в ее метафорах
несколько иной смысл. Нетрадиционные
способы анализа (особенно важна работа
Сергея Гаккеля о «Двенадцати»17) и
огромный массив недавних архивных
публикаций — для настоящей работы бы­
ли важны те, которые рассказывают об
отношениях Блока с Мережковскими18,
Вячеславом Ивановым 19, Пришвиным20,
Клюевым21, Пименом Карповым22,— да­
ют для этого новые ориентиры.

Лебединая песнь революции
22 апреля 1918 года Блок перечиты­
вает пьесу Ибсена «Катилина» и, заинте­
ресовавшись, читает словари. Всю неде­
лю античный персонаж не сходит с запис­
ной книжки поэта, слушающего револю­
цию. «Тема уж очень великолепна»,—
записывает Блок 24 апреля. Чувства пы­
таются найти форму: « К а т и л и н а . Ка­
кой близкий, з н а к о м ы й, печальный

мир! — И сразу — г о р е ч ь п а д е н и я .
Как все скучно, известно». Скучна не
история Катилины, скучно вечное возвра­
щение исторических ситуаций. «Ну
что ж, Христос придет»,— кончает эту
запись Блок, связывая новый символ со
старым и найдя в этом временное утеше­
ние. Все же в этой версии — революци­
онный порыв, горечь падения и искупляющее явление Христа — нового было
мало. Апокалипсиса ждали давно; произо­
шла же только революция.
«Катилина» — первая пьеса Ибсена.
Автору был 21 год, в Европе бушевала
революция. Катилина показан благород­
ным бунтарем, молодым и чувственным,
который пытается одолеть низменные
влечения во имя политического подвига.
Его жизнь вызывает у него муки сове­
сти:
Стыдись же самого себя! Стыдись
и презирай себя, о Катилина!
Ты чувствуешь — в твоей душе так много
таится благородных сил, а цель их?
К чему направлены они? Увы!
Лишь к утоленью чувственных желаний.23

Ибсеновский Катилина объявляет себя
врагом насилья и хочет разделить богат­
ства Рима между всеми поровну. Но ре­
волюционеру
мешает
чувственная
страсть Не в силах преодолеть влечения,
Катилина соблазняет весталку. Ее каз­
нят страшной смертью. Теперь ее мсти­
тельный дух всюду преследует героя.
Любящая жена пытается увезти Катали­
ну в глушь, чтобы спасти и от соблазна,
и от бунта. Но Катилина возглавляет за­
говор и терпит поражение. В финале он
закалывает жену:
Я не ее одну убил,
Но все сердца земные, все живое
И все. что зеленеет и цветет.24

«Таковы идеи ибсеновских пьес, сме­
лые, часто дерзновенные, граничащие с
парадоксами, но задевающие самые ин­
тимные настроения современности»,—
писал приятель Блока Н. Минский25. Ан­
дрей Белый решительно предпочитал
«горный подъем» Ибсена «кабацкой ми­
стике» Достоевского26.
«Катилина» Ибсена со смелой прямо­
линейностью увязывал две основные
проблемы европейского модерна — секс
и революцию. Пол разрушает револю­
цию. Утопия отменяет секс. Но ни то,
ни другое — ни победа пола за счет уто­
пии, ни победа революции за счет сексу­
альности — невозможны в мире модер­
на. Противоречие остается нерешенным.
Его можно признать, но нельзя преодо­
леть. Не было бы сексуального соблазна,
Катилина построил бы царство справед­
ливости. Не будь Катилина революционе­
ром, он спокойно жил бы с женой и лю­
бовницей. Моделируя основную дилемму,
действие ибсеновской пьесы раскачивает­
ся между полюсами в душе Катилины.
Сделай он выбор — и был бы счастлив.
Его неспособность сделать этот выбор и
есть трагедия современного человека.

ожидания чуда: источник новой,^лучшей
жизни, явившись извне, чудодейственно
изменит не только ее внутреннюю сущ­
ность, но и людей вообще. Идентифици­
руя себя с сыном до смешения с ним^,
мать внесла, несомненно, решающий
вклад в странное течение его семейной
жизни 32. «Со многими схожусь в том или
другом, с мамой во всем»,— писал
Блок33. Погружая обоих, себя и его, в
апокалиптические ожидания, мать надеж­
но оградила его «тайные пути» от уводя­
щих в сторону влияний. Сила ее чувств
к сыну и характер бытового мистицизма
ярко отражены в ее реакции на публич­
ные выступления Блока (он читал в тот
раз в Обществе поэтов «Розу и Крест»):
«Сашино чтение было в такой неожидан­
ной обстановке лакированных ботинок,
белых гвоздик и страшных личин свет­
Катилина — все-таки
ского разврата (...) Мы, простые люди,
чающие воскрешения, жались друг к
2 6 апреля Блок пишет матери: «Я с
другу в тоске (...) Саша прорезал этот
утра до вечера пишу, сосредоточиваясь зараженный воздух своими стихами о
на одной теме, очень мучающей меня и Кресте, о радости страдания» 34.
трудной» (8/513). Озарение приходит на
А. А. Кублицкая-Пиоттух была глубо­
следующий день: «Катилина. Все утро — ко погружена в атмосферу религиозных
тщетные попытки. Шорохи тети и рояль исканий и, кажется, была одно время
за стеной доводят почти до сумасшест­ близка к тому или иному ответвлению
вия (...) Вдруг к вечеру — осеняет (63-е русского «духовного христианства». Тетя
стихотворение Ювенала — ключ ко все­ поэта М. А. Бекетова писала о сестре,
му!). Сразу легче» 29. То, что Блок пере­ что, «не уклоняясь от христианства, она
путал здесь Ювенала с Катуллом, лиш­ воспринимала его исключительно как
ний раз показывает, насколько дальше религию духа» 35. Все больше тяготея к
литературы шли его устремления. Авто­ мистике, мать поэта «не раз говорила,
ра влечет личность Катилины-Аттиса; в что мир нереальный гораздо достовернее
ней он хочет найти образ и метафору реального», и «везде искала тайных при­
революционера; в ней он вновь обретает чин и мистических влияний»36. Любив­
утерянную идентичность- и об этом со­ ший мать поэта, но ортодоксально на­
общает наиболее заинтересованному ли­ строенный Евгений Иванов воспринимал
цу — матери. Скрещение Аттиса с Ката­ ее так: «Александра Андреевна — мистик
линой давало ответ на главные, послед­ духовный (и лицо у нее мистической сек­
ние вопросы жизни и революции; потому тантки), она все постигает не рассудком
и стало «сразу легче».
душевным, а в духе (...) Без духа ей
Результат граничил с бредом. Блок беда» 37. Жена поэта, далекая от религи­
знал и ценил это. Как писал он в 1919
озных проблем, трактовала семейную
году, «кровопролитие (...) становится драму в психиатрических терминах:
тоскливой пошлостью, когда перестает «Мать на грани психической болезни, но
быть священным безумием» (6/92). Безу­ близкая и любимая, тянула Блока в этот
мие оправдывало насилие; для этого мрак. Порвать их близость, разъединить
безумие лишь должно было быть не по­ их я не могла по чисто женской слабо­
шлым, а священным. Это перевернутое, сти» 38.
но столь характерное для эпохи желание
Классическая ситуация решалась в
безумия и, наоборот^отвержение здраво­ этой семье достаточно необычным спосо­
го смысла чувствовали окружающие. Вот бом. Поэтический культ вечной, безлич­
как вспоминал
Блока-революционера ной и асексуальной женственности поз­
Корней Чуковский: «Это была подлинная волял Блоку всю жизнь сохранять сим­
революция — в ней был и огонь, и дым, волическую верность матери. То, о чем
она была и безумная, и себе на уме. он рассказывал в стихах, реально проис­
Он же хотел, чтобы она была только ходило в его браке. В своих воспомина­
безумная» 30.
ниях, написанных для того, чтобы «дать
В эпицентре этого общего безумия какой-то материал, пусть и очень непол­
продолжались давние личные отноше­ ный, фрейдовскому анализу событий» 39,
ния, тоже достаточно необычные. Мать жена поэта с горечью рассказала о по­
Блока неоднократно лечилась уже в пси­ пытке Блока достичь в их семейной жиз­
хиатрических клиниках (в частности, ни чистоты от отношений плоти. В тече­
смесью гипноза и психоанализа, которую ние долгого времени после свадьбы их
практиковал Юрий Каннабих)31. Алексан­ отношения оставались нереализованны­
дра Андреевна придавала своему мисти­ ми; но и потом Блок стремился избежать
цизму болезненную чувствительность ис­ секса с женой, которой следовало играть
терии; годами она находилась в состоя­ роль прекрасной и чистой Девы. Этому
нии напряженного, почти конвульсивного сопутствовала длинная серия непрерыв­

«Катилина захотел (...) недосягаемого.
И это тоже скучно» 27,— записывал
Блок. Скучно то, что проблема признает­
ся неразрешимой, цель недосягаемой.
Для Блока колебания ибсеновского Катилины — пройденный этап, колыбельная
песня революции.
«Каталина» пишется долго — почти
месяц («Двенадцать» созданы за три
дня). 16 мая Блок снова работает над
очерком весь день. «Лебединая песнь
революции?» 28 — заносит он в дневник.
Вопросительный знак здесь — не знак
сомнения, а скорее знак надежды. «Ка­
талина» — песнь революции, тут вопроса
для Блока не было. Лебединая ли, по­
следняя ли песнь?

ных приключений мужа с проститутками,
а потом и поклонницами, о которых он
с необычной откровенностью рассказывал
в письмах своей матери. Жена его, в
свою очередь, стала искать выход на пути
сексуальных экспериментов с друзьями
и подругами. Мать, выступавшая как са­
мый близкий конфидент поэта, играла
определяющую роль в формировании
этих необычных отношений. «Любовь
Дмитриевну она и любила, и ненавиде­
ла»,— рассказывает Надежда Павлович,
повторяя навязчивую формулу блоков­
ской лирики; в данном случае, однако,
все было проще: «не любила ее так, как
свекровь может не любить невестку» 40.
Она всячески стремилась жить вместе с
сыном, десятилетиями конкурируя за это
право с его женой.
Всю жизнь пытавшийся примирить и
совместить этих двух женщин, Блок в
последние годы делает, кажется, выбор
в пользу матери. Не в силах облегчить
ее одиночество, Блок реагировал при­
вычным способом: идентификацией с ма­
терью. Во время работы над «Катали­
ной» Блок писал ей: «Мне не менее
трудно жить, чем тебе, и физически, и
душевно, и матерьяльно» 41. На следую­
щий день он записывал: «Очень плохое
состояние. Невозможность работать; сон­
ливость; что-то вроде маминых припад­
ков, должно быть» 42.
На деле поэт болел той же болезнью,
от которой умерли любимые им Ницше
и Врубель и которая так страшно вопло­
щает в себе таинственную связь любви
и смерти4а; согласно Чуковскому, бо­
лезнь Блока начала прогрессировать
сразу же после окончания «Двенадца­
ти» 44. Чувствуя «что-то вроде маминых
припадков», сын находил в этом новый
способ для соединения-отождествления с
матерью. Как раз в дни работы над «Ка­
талиной» психически заболела и Бекето­
ва; это ее шорохи за стеной доводили
поэта «почти до сумасшествия». Ее спо­
соб безумия, прямо противоположный
безумию ее сестры и племянника, прояв­
лялся в том, что она отказывалась пове­
рить в разрушение любимого имения в
Шахматове45,— не признавала реаль­
ность революции. Месяц назад сестра
Блока Ангелина умерла «от воспаления
спинного и головного мозга»46. Блок
записывал: «Ужас (я, мама, тетя, Лю­
ба) (...) Каталина — все-таки» 47.
Новые размышления о поле и теле
были психологически закономерны в этой
ситуации, возвращавшей поэта к его не
разрешенным в юности конфликтам. Пол
был там, что отличало от матери, что
засоряло революцию и что, наконец, бы­
ло источником непрерывных и тягостных
переживаний. Жизненный опыт делал эта
мьгсди лишь отчетливее осознанными;
историческая обстановка позволяла не
смущаться самых радикальных решений;
пройденный путь помогал воплотить же­
лания в формы хорошо освоенной куль­
турной традиции.

Сын Демона
Отец поэта, блестящий юрист и музы­
кант, был клиническим садистом, мучив­
шим двух жен и кончившим свои дни
одиноким неопрятным душевнобольным.
О том, что значило быть сыном Демона,
отличным от отца во всем, кроме пу­
тей «самых тайных», писалось «Возмез­
дие». Даже музицирование отца «на по­
корной рояли» показывалось как осуще­
ствление губительного мужского жела­
ния. Из двух законченных глав поэмы
одна вся проникнута воображением пер­
вичной сцены, полового акта родителей,
а другая рассказывает о смерти отца; в
противоположность всей лирике поэта
женский персонаж в поэме отсутствует.
Монстры, порожденные воображением
Байрона, Лермонтова и Врубеля, помо­
гали Блоку понять сексуальный демо­
низм его отца. Не бог и не человек, Де­
мон по-мужски соблазняет женщину,
которая не может противиться его воле,
и губит ее самой своей любовью. С по­
мощью этих авторитетных образцов
можно было сказать о несказанном. Но
старая форма не вмещала нового содер­
жания. Раскаяться за два демонических
поколения, свое и отцовское, не удава­
лось ни в ритме мазурки, ни в жанре
эпической поэмы, ни в духе социального
реализма. Превращение уникальной тра­
гедии жизни в черту своего времени, а
способ, которым любил отец,— в типизи­
рованную «любовь Того вампирственного века» не позволяли достичь терапев­
тической цели. «Возмездие» не было
дописано до возмездия. Демонизм отца,
тайным образом перенятый в жизни сы­
ном, должен был быть преодолен на
символическом уровне; только в этом
могло быть обретено возмездие. Литера­
турный Демон, воплощение фаллической
власти, которая неотразимо соблазняет и
убивает женщину, должен был быть пре­
одолен в новом образе.
Подстрекаемый буйной страстью,
накатившей яростью пьян.
Облегчил он острым камнем молодое тело
свое.
И. себя почуяв легким, ощутив безмужнюю
плоть,
Окропляя землю кровью, что из свежей
раны лилась,
Он потряс рукой девичьей полнозвучный,
гулкий тимпан (...)
Завопив, к друзьям послушным
исступленный голос воззвал.48

Порожденный Блоком гибрид Аттаса
и Катилины укоренен в личной блоков­
ской мифологии, а точнее, демонологии.
Новый герой, новый чудовищный идеал
сконструирован как бывший Демон, хи­
рургическим путем излечившийся от аг­
рессивной мужской сексуальности. Вме­
сто того, чтобы закончить сюжет смерто­
носным для женщины соитием, новый
герой освобождается от своей мужествен­
ности и сам становится женщиной. Не
считаясь с жертвами, он находит себе
возмездие, разрывая порочный круг
любви и смерти — мужской любви и

женской смерти. Кастрировав себя, Аттис чувствует себя легким или, вернее,
легкой: Блок подчеркивает использован­
ный Катуллом грамматический трюк, ко­
торый воспроизвел из русских перевод­
чиков один Фет. Теперь Аттис готова к
революции.
Стремление смешать полы и полярно­
сти вообще характерно для Серебряного
века. Еще прочитав «Снежную маску»,
Вячеслав Иванов предупреждал Блока:
«Опять чувствую (...) опасность, прозре­
вая и страстно влюбляясь в женскую сти­
хию темной русской души, отдать ей
свое мужское, не о с в е р х л и ч и в его
светом Христовым (...) Но Вы, как всег­
да, едва ли поймете меня до конца» 49.
Нс и Христос был мужедевой в вообра­
жении Мережковского, Бердяева и, от­
кровенно гомосексуальным способом,
Клюева50. В 1918 году в записях до и
после «Двенадцати» и в самой поэме
Христос Блока тоже приобретает женст­
венные, а точнее — андрогинные черты.
Новое религиозное сознание эффектив­
но соединяло мужское и женское, земное
и небесное, смертное и бессмертное в
единых мистически-эротических образах.
Врубель также превратил лермонтовско­
го Демона-совратителя, в оригинале
резко противопоставленного Тамаре, в
одинокого андрогинного Демона — «дух,
соединяющий в себе мужской и женский
облик»51. Чуждавшемуся демонизма Ан­
ненскому сам Блок виделся в «обличьи
андрогина» 52. «Демон сам с улыбкой Та­
мары» — таким воспринимала Блока Ах­
матова 53.
Если демонизм осознавался изнутри,
то улыбка Тамары воспринималась лишь
извне, да и то самыми чувствительными.
Лишь мучительно меняя жанры, Блок
приходил к выражению того, что так и
оставалось «несказанным». «Я писал на
одну и ту же тему сначала стихи, потом
пьесу, петом статью»,— говорил Блок54.
Его лирика игнорировала влечение героя
ради вечной девственности героини: Блок
замещал отцовский демонизм любовью,
очищенной от мужской агрессии ценой
потери всякой сексуальности. Потом в
пьесах, особенно в «Розе и Кресте», он
пытался яснее показать свой личный
миф, в котором мужской мазохизм —
«радость-страданье одно» — возводится в
степень идеала. Лишь к концу жизни, в
прозе «Катилнны» и других статей 1918
года, Блок приходит к новому понима­
нию своей «двойственности». Теперь ам­
бивалентность интерпретируется как би­
сексуальность.

Потяжеле будет бремя
Революция подобна исповеди, радению,
пророчеству. Тотально вовлекая челове­
ка, она сливает в экстатическом порыве
сознание с бессознательным: «Одно из
благодеяний революции заключается в
том, что она пробуждает к жизни всего
человека (...) и открывает те пропасти

сознания, которые были крепко закры­
ты»,— говорил Блок в «Исповеди языч­
ника», написанной непосредственно пе­
ред «Кати л иной» (6/39). В этой «исто­
рии двух мальчиков», которую Блок не
сумел все же довести до конца, он при­
знается, как в грехе, в гомосексуальном
эпизоде своей юности. Этот эпизод ва­
жен; он до сих пор «преследует и не да­
ет мне покою» (6/39).
Внешним фоном сновидного повество­
вания «Исповеди» является скачка на
лошадях с другом, предметом краткой
юношеской страсти, лицом и телом напо­
минавшим Диониса. Поэт скакал на ме­
рине; его друг — на кобыле. Поэт и ме­
рин были быстрее; оба они чувствовали
«тот особый задор, который роднит меж­
ду собой ветер, лошадь и человека и свя­
зывает их одним стремлением к неизве­
стным далям, открывающимся по весне»
(6/45). Друг на своей кобыле, во-первых,
отстал, а во-вторых, произнес плохие
стихи. Обожание сменяется презрением,
и после скачки на мерине юный поэт
впервые видит свою будущую жену.
На этом тщательно написанный текст
неожиданно обрывается.
Мерин возвращает к оскопленному
Аттису55: пережитые вместе с ним за­
дор, дали, весна, бешеная скачка — все
это тоже войдет в «Катилину». Чрезвы­
чайно значимой оказывается настойчиво
вводимая Блоком здесь и повторенная в
«Катилине» оппозиция легкого-тяжелого.
В первом сексуальном чувстве к девоч­
ке, о котором вспоминает тут Блок, была
«тяжесть
просыпающейся детской
чувственности»; а испытанное им чувст­
во к мальчику «было л е г к и м и совер­
шенно уносящим куда-то. И, однако, в
нем был особенный, древний ужас»
(6/41). Таким же образом кастрирован­
ная Аттис противопоставляется Аттисумужчине: как л е г к о е — т я ж е л о м у .
В обоих случаях л е г к о с т ь , с которой
неслись в пляске-шествии-скачке Аттис
с Каталиной и мерин с героем, преодоле­
вает д р е в н и й у ж а с кастрации, кото­
рый Блок осознает в «Исповеди» и по­
беждает в «Катилине» (осуждая за не­
способность к этому Катулла). В ремини­
сценции Блока испытанное им женское
влечение к мальчику соотносится с муж­
ским гетеросексуальным влечением как
легкое с тяжелым, «уносящее кудато» — с приковывающим к земле и кон­
кретному месту на ней. Женское чувство
легкое; мужское чувство тяжелое; поэто­
му кастрация о б л е г ч а е т . Вспомним,
что чувствует Блок, когда его «осеняет»,
что «Аттис» Катулла — «ключ ко все­
му»: «сразу л е г ч е » 5б.
Уже после «Двенадцати» и «Катали­
ны» в одной рецензии 1919 года Блок
продолжит: «Тяжелый русский дух, не­
чем дышать и нельзя лететь». Тяжесть и
здесь коррелирует с мужской чувствен­
ностью: «В этом мире нет места для
страсти — она скоро превращается в
чувственность». Через запятую, как си­
нонимы, следуют: «чувственное, похот-

ливснькое, мужичье». И еще более ясно:
«Веянием этой обезличивающей чувст­
венности (...) страсть уже обескрылена»
(6/342). Полет несовместим с похотью;
органы чувственности нужно обменять на
крылья, органы полета.
В «Двенадцати» бинарные оппозиции
мужское — женское
и тяже­
л о е — л е г к о е тоже тяготели друг к
другу, но еще использовались иначе, без
структурного смысла, который их матри­
ца приобретет в «Исповеди» и «Катили­
не»:
Что ты. Петька, баба что ль?
— Не такое нынче время,
Чтобы нянчиться с тооой!
Потяжеле будет бремя
Нам. товарищ дорогой!

Так говорят в «Двенадцати» очередно­
му мужчине, убившему женщину, кото­
рую он любил. Тут эти слова делают
невозможное: они вылечивают Демона.
Петруха переродился, его личная тяжесть
разделена в коллективном бремени, он
облегчен, почти как Аттис после кастра­
ции, и походка его меняется, совсем как
у Катилины после метаморфозы:
И Петруха замедляет
Торопливые шаги...
Он головку вскидавает
Он опять повеселел...

Но как это произошло? Каким образом
решился главный вопрос жизни? Разве
может революция придать магическую
силу словам, ведь она делает свое дело
иначе? Ответа еще не было, «Катилипа»
еще не был написан, и «Двенадцать»
лишь обещают его. Революция знает,
как это делается; Блок верил ей, но сам
способа не знал и показать его не мог;
потому и было т я ж е л о .

Мы все запылены
государственностью
В ибсеновском Катилине Блок почув­
ствовал сырой материал для нового ми­
фа, а статья об историческом Катилине
в «Реальном словаре классической древ­
ности» подсказала недостававшее. «Он
открыто предавался скотским порокам и
убил в себе всякий стыд»,— пишет сло­
варь о Катилине и не жалеет эротиче­
ских подробностей. Среди испорченной
римской молодежи он был самым отчаян­
ным человеком; он предавался ужасному
распутству; он соблазнил весталку; он
убил жену и сына, чтобы вступить в но­
вый брак; его дикий, высматривающий
взгляд и ленивая походка выдавали по­
хоти его сердца57.
Таков материал, с которым работали
Ибсен и Блок. В отличие от своего нор­
вежского предшественника Блок не инте­
ресуется тем, чтобы превратить это ар­
хаичное вместилище пороков в современ­
ного человека, наделенного совестью и
безнадежно борющегося с соблазном. Не
драма сознания интересует автора «Две­

надцати». «Всем телом, всем сердцем,
всем сознанием — слушайте
Револю­
цию»,— звал он (6/12). В последователь­
ность слов вложено поэтическое чутье,
не знавшее ошибок. Революция — дело
тела; и только на третьем месте — со­
знания. «Катилина был революционером
всем духом и всем телом» (6/527). Что,
собственно, это значит — быть револю­
ционером всем телом?
Революция Блока происходит не с го­
сударством, не в государстве и не о го­
сударстве. Это погубивший Катилину
Цицерон верил в «политическое строи­
тельство»; Блоку же функции государст­
ва напоминают лишь «распухание тру­
па» (6/78), и государство играет в «Кати­
лине» примерно ту же роль, что в «Ис­
поведи язычника» играет отвратительно­
страшный школьный учитель. «Мы все
находимся в тех же условиях, в каких
были римляне, то есть запылены госу­
дарственностью, и восприятие природы
кажется нам восприятием трудным»
(6/78). В эссе о Катилине, стилизованном
под политическую историю, революция
совершается над телом и направлена
против государства. В «Крушении гума­
низма», стилизованном под философскую
антропологию, о революции сказано как
об «изменении породы» — человеческой
породы. Чередуя метафоры (человек
как животное, как растение, как ар­
тист...), Блок пытается досказать свою
мечту о природном — биологическом —
преображении: «Дух, душа и тело захва­
чены вихревым движением; в вихре рево­
люций (...) производится новый отбор,
формируется новый человек» (6/114).
Человеческая «порода» (так люди го­
ворят о животных и, наверно, сверхчело­
веки говорят о человеках) «явно несовер­
шенна и должна быть заменена более
совершенной породой существ»,— запи­
сывал Блок в самом конце своего пути;
функция дарвиновского отбора возлага­
лась на искусство (7/406). Эстетика и
эротика были основными измерениями
перерождения. Как вспоминала Надежда
Павлович, «Блоку хотелось увидеть ка­
ких-то новых людей, иной породы, иного
.мира», и он задавал своей молодой под­
руге теоретически точные, продуманные
вопросы: «Они какие? Любят ли снега,
любят ли корабли? А влюбляются, как
мы?» 58. В последней своей речи «О на­
значении поэта», этом некрологе Пушки­
ну и самому себе, Блок продолжает ве­
рить, но в голосе звучит отчаяние, и ве­
ра растворяется в тавтологии: «Мы уте­
шаемся мыслью, что новая порода лучше
старой; но ветер гасит эту маленькую
свечку, которой мы стараемся осветить
мировую ночь (...) Мы знаем одно: что
порода, идущая на смену другой, нова;
та, которую она сменяет, стара» (6/161).
В «Двенадцати», как и в «Катилине»,
революция есть шествие, и метаморфо­
за революционера проявляется в измене­
нии его шага. «Поддержи свою осанку.
Над собой держи контроль!» — так гово­
рят товарищу, которого, как ибсеновско-

го Катилину, в очередной раз отвлекла
от революции сексуальность. Револю­
ция — новое состояние тела, и потому
революционный шаг — центральная ме­
тафора «Двенадцати». Этот шаг без из­
менения перешел в «Катилину». Именно
его «прерывистые музыкальные звуки» —
музыку Революции — Блок предлагает
услышать в «Аттисе» Катулла. После
преображения Катилины его «то лени­
вая, то торопливая походка» (прямо пе­
реписанная из Словаря древности —
возможно, потому, что напомнила Блоку
«торопливые шаги» его Петрухи) пре­
вращается в «неровный, торопливый шаг
революционера, шаг, в котором звучит
буря ярости». Блок и раньше знал значе­
ние тела59. Теперь он уверен: Револю­
ция производится над шагом и полом; ее
результат — новый человек, а не новое
государство; она целостна и вовлекает
тело, душу и дух, а не какие-то частные
проявления человека типа собственности
или власти.

Превращение, «метаморфоза»
Тотальное преображение мира начина­
ется с радикально особенного индивида.
Революция творится людьми, сама при­
рода которых нова и отлична от природы
остальных. Революционер — особый че­
ловек; его жизнь подчинена «другим за­
конам причинности, пространства и вре­
мени»,— скрыто цитирует Блок Влади­
мира Соловьева60. «Такой человек — бе­
зумец, маниак, одержимый» (6/68); весь
его «состав — телесный и духовный» со­
вершенно иной, чем у других людей,—
вкратце пересказывает Блок «Заратуст­
ру» Ницше. Блоковское «крушение гума­
низма» происходит на далеко уже не но­
вых путях; актуальное слово «револю­
ционер» и — для личного обихода —
«человек-артист» лишь заменяют здесь
вышедшие уже из моды слова «сверхче­
ловек» и «богочеловек»61. Но есть и
чрезвычайно существенная разница, на
которую Блок опирается всей тяжестью
своего странного гения.
Ницше творил новый миф, не имевший
ничего общего с реальной жизнью, и не
заботился о практических применениях
своих метафор. «Перерождение челове­
ка» у Соловьева, обещающее физическое
бессмертие и новый способ половой люб­
ви, было более прагматичным; но, хотя
оно и восходило к знакомым Блоку на­
родным источникам, прямо их не вос­
производило и оставалось философской
абстракцией. Блок жил в мире, перена­
сыщенном социальной практикой. Самые
отвлеченные слова здесь должны были
формулироваться на языке, доступном
массам, чтобы сразу и, если надо, силой
быть осуществленными в их массовой
жизни.
В отличие от Ницше и Соловьева Блок
думает о практическом осуществлении
перехода от человека к сверхчеловеку,
от обывателя — к революционеру. Явле­

ние этого перехода Блок через запятую
называет «превращением, „метаморфо­
зой”». В повторении русского слова его
латинским двойником отражается задача
«Катилины»: показать римлянина болы
шевиком, а русский хаос — еще одной
страницей из истории мировой револю­
ции. В нагромождении римских ассоциа­
ций рисуется картина, соединяющая рус­
ское прошлое с русским будущим.
Всеобщее равенство создается людьми,
которые отличаются от других больше,
чем эти другие могут себе вообразить.
«Большая часть людей всегда ведь про­
сто не может себе представить, что б ывают
события»
(6/85). Эти — в
разрядку — с о б ы т и я — и есть под­
линный предмет «Катилины». «Когда-то
в древности явление превращения, «ме­
таморфозы», было известно людям; оно
входило в жизнь, которая еще была све­
жа, не была осквернена государственно­
стью» (6/69). Но уже в римские времена
жизнь потеряла свою первосвежесть, в
которой мистика так легко соединялась
с утопией. Теперь — то есть со времен
Катулла и Катилины,— чтобы увидеть и
распознать с о б ы т и е , нужен художник.
Уже читатели «Метаморфоз» Овидия
воспринимали их не как подлинные пре­
вращения, а только как «ряд красивых
картинок».
Блок претендует на большее. Пусть
художник и не сверхчеловек — он свиде­
тель сверхчеловека. Поэт верит в воз­
можность перерождения человека, но со­
мневается в способностях читателя сле­
довать за ним. Культура и тождественное
ей государство не дает человеку воспри­
нимать происходящие с ним — скорее
долженствующие
произойти — подлин­
ные события, природные метаморфозы.
Объяснив читателю, что тот не сможет
понять автора прямо, Блок рассказывает
ему о намерении добиться понимания на
косвенных путях. «Я и не стану навязы­
вать своего объяснения темперамента
революционера при помощи метаморфо­
зы. Сколь убедительным ни казалось бы
мне это объяснение, я не в силах сделать
его жизненным. Поэтому я не прибегаю
к нему и обращаюсь к другим способам,
может быть, более доступным» (6/70).
Другие способы, понятно, метафориче­
ские; но в революции и сама метафора,
пусть самая рискованная, должна быть
ответственной; выразительная и доступ­
ная массам, метафора указывает путь
метаморфозы, а художник своим жизнен­
ным подвигом указывает направление, в
котором идут преображаться массы. Идя
на компромисс с нежеланием публики
верить в метаморфозу и пользуясь спо­
собами «более доступными», Блок пы­
тался уравновесить ситуацию возраже­
ниями против идеи метафоричности как
таковой, видя за ней «саму смерть»
(6/142). Он давно уже считал своей об­
ластью не метафору-слово, а метаморфо­
зу-дело. «Нигде не жизненна литература
так. как в России, и нигде слово не пре­
творяется в жизнь, не становится хлебом

или камнем так, как у нас»; именно по­
тому русский писатель обречен рано
умереть, что он — больше чем писатель
и вообще не писатель, а скорее пророк
и мученик (5/247). Новый контекст рево­
люции сам по себе заставляет образ осу­
ществляться, стирая его отличия от ве­
щественной реальности. Метафора пре­
вращается в метаморфозу в тексте, чтобы
осуществить ее в жизни; и если идеалы
старого времени — Дон-Жуан Байрона,
Демон Лермонтова, Заратустра Ницше и
даже Катилина Ибсена — внеисторичны
и, не претендуя на реальность, отсыла­
ются в недоступные дали мифа, то идеал
Блока подчеркнуто реален, дважды ис­
торичен: он — «римский ,,большевик”».
Катилина сеет тот ветер, который по­
дул в мире перед рождением Иисуса
Христа (6/71). «Заговор Катилины —
бледный предвестник нового мира»
(6/79); а вестником нового мира назван
в статье Христос (6/71). Итак, Катили­
на — предвестник, Христос — вестник, а
новый мир — осуществление, через 1918
лет, той самой вести. Такова цель; но та­
ковы же и средства. «В наше катастро­
фическое время всякое культурное начи­
нание приходится мыслить как катаком­
бу, в которой первые христиане спасали
свое духовное наследие» (6/111).
Не надо окать семьями

«Забавно смотреть на крошечную
кучку русской интеллигенции, которая
в течение д е с я т к а лет сменила кучу
миросозерцаний и разделилась на 50
враждебных лагерей, и на многомиллион­
ный народ, который с XV в е к а несет
одну и ту же однообразную и упорную
думу о боге (в сектантстве)»,— писал
Блок матери в ноябре 1907 года (8/219);
и ей же сообщал: «Хочу заниматься рус­
ским расколом» (8/206). Это было не
только академическим увлечением недав­
него студента-слависта. Видимо, интерес
этот был унаследован Блоком от преды­
дущего поколения, переоткрывшего это
явление народной культуры. Очень мно­
гие в 1870— 1900-х годах пытались раз­
глядеть именно в этих «глубинах» серд­
цевину русской души и залог лучшего
будущего: так старое народничество со­
единялось с новыми религиозными иска­
ниями на общей утопической почве. Ев­
гений Иванов, в 1906 году посетивший
тесгя Блока, Д. И. Менделеева, расска­
зывал о знаменитом ученом: «Изумитель­
ная личность старик, он не химией толь­
ко интересуется, а и сектантством (...),
к мистикам симпатия и даже к хлы­
стам» 62. О расколе-сектантстве с увлече­
нием писали такие разные люди, как
Достоевский и Лев Толстой, МельниковПечерский
и
Овсянико-Куликовский,
Афанасий Щапов и Владимир Соловьев.
Мистические поиски, которыми была
заполнена юность Блока, несли более
или менее явный отпечаток народной
сектантской жизни. Понимая неортодок­

сальный характер нового культа, кото­
рый стал создаваться в этом кругу, Сер­
гей Соловьев выдумал будущего историка-академика по фамилии Лапан, кото­
рый в грядущем столетии будет научно
решать трудный вопрос: «была ль неког­
да секта, подобная, скажем, хлыстам —
„соловьевцев”» 63. Бекетова знала, что
«во всех этих шутках была, однако, се­
рьезная подкладка» б4. Потом в эту рис­
кованную игру многие десятилетия про­
должал играть Белый, чьи «Воспомина­
ния о Блоке» и ряд рецензий65 (и в
неявной форме «Серебряный голубь»)
окажутся наполненными ядовитым изоб­
ражением поэта как хлыстовского про­
рока, а его жены — как хлыстовской бо­
городицы. Самого же Блока подозрения
в хлыстовстве мало волновали: слишком
серьезен был его интерес.
На время мечты воплотились в чело­
веке, о котором Блок писал: «Сестра
моя, Христос среди нас. Это — Николай
Клюев» 66„ Мать Блока сообщала о своей
первой встрече с ним: «Этот Клюев про­
будил во мне новые мысли, очень тем­
ные, но, может быть, необходимые» 67. И
встречи с Клюевым, и его письма произ­
водили на Блока впечатление необыкно­
венное. «Я над Клюевским письмом.
Знаю все, что надо делать (...) Но не все
могу, не хочу»,— записывал Блок, читая
одно из этих писем (7/101). Мать Блока
называла «Крещением» первые беседы
своего сына с Клюевым68.
Сочетая приметы простой жизни с ве­
ликолепным красноречием пророка, пер­
вое же письмо Клюева «окончательно
открыло глаза» и на вековую думу наро­
да, и на мелкие мысли интеллигенции
(8/219). И действительно строки этого
письма — редкой силы памятник истори­
ческой целостности культуры. Одни и
те же интертекстуальные мотивы путе­
шествовали между крестьянской рели­
гией Клюева, символистской лирикой
Блока и футуристическим идеализмом
первых большевиков. «Читая, чувству­
ешь, как душа становится вольной, как
океан, как волны, как звезды, как пен­
ный след крылатых кораблей. И жаждется чуда прекрасного, как свобода, и
грозного, как Страшный Суд... И чудит­
ся, что еще миг — и сухим песком падет
тяготенье веков, счастье не будет загад­
кой и власть почитанием. Бойцы пере­
вяжут раны и, могучие и прекрасные, в
ликующей радости воскликнут: «Отныне
нет смерти на земле, нужда не постучит­
ся в дверь и сомнение в разум» 69. В этих
строчках сконденсированы центральные
мотивы недалекого уже будущего: обра­
зы Петрова-Водкина, интонации Платоно­
ва, проекты Циолковского... Все это про­
рочится в далекой глуши благодаря изы­
сканным стихам Блока, случайно приве­
зенным из столицы, на деле же — благо­
даря общим источникам русской мистики,
которые питали творчество, конечно, не
одного Клюева.
Константин Азадовский в серии работ,
посвященных хлыстовскому мифотворче­

ству Клюева 70, выявляет несоответствие
между ролью поэта-сектанта, которую
тот принял на себя и охотно играл, и ре­
альными биографическими данными. Воп­
реки тому, что он сам о себе говорил
я писал, Клюев не был ни пророком хлы­
стовского корабля, ни послом бегунов в
Индии, ни приятелем и собеседником
Распутина. Это, разумеется, не значит,
что Клюев не был знаком с русским хлы­
стовством или что его религиозные идеи
не были к нему близки: и стихами, и
прозой он высказывал соответствующие
взгляды с искренностью и творческой
продуктивностью, в которых вряд ли кто
сомневается; да и новые факты его жиз­
ни все же подтверждают, что общение
Клюева с сектантами было реальней,
чем редкие контакты таких увлекавших­
ся ими людей из интеллигенции, как
Мережковский, Блок, Пришвин или Бер­
дяев. Материалы Азадовского имеют бо­
лее широкий смысл: они показывают,
сколь выгодным было представляться
хлыстом в том сообществе, войти в кото­
рое стремился крестьянский поэт.
История Хлестакова интересна не тем,
что она рассказывает о его жизни, а тем,
что рассказывает о его окружении. Та
стратегия литературного поведения, кото­
рую избрал Клюев, во многом дублиро­
вала стратегию политического поведения,
которую избрал Распутин; и в обоих
случаях она оказалась весьма эффектив­
ной, Даже если считать, что Клюев или
Распутин лгали о своей жизни в той же
степени, что и Хлестаков (что кажется
сильным преувеличением), успех их гово­
рит о ценностях их времени и среды,
возможно, даже больше, чем если бы они
были вполне искренни. Клюев играл хлы­
ста и проповедовал хлыстовство именно
потому, что видел: символистская интел­
лигенция, имитировавшая хлыстовские
радения и рассуждавшая о «народниче­
стве духа», была готова видеть в талант­
ливом поэте-хлысте нового лидера.
«Он взвихрил в зале хлыстовские вих­
ри (...). Он вызывал и восхищение, и
почти физическую тошноту. Хотелось,
защищаясь, распахнуть форточку и ска­
зать для трезвости таблицу умноже­
ния»,— писала Ольга Форш о выступле­
нии Клюева на собрании петербургского
Религиозно-философского общества71. Но
ни окно в Европу, ни даже, как мы виде­
ли, таблица Менделеева не защищали от
столь характерного для этой эпохи нова­
торов интереса к отечественной архаике.
Русское хлыстовство было закономер­
ной реакцией на русское же Просвеще­
ние. Начиная со Смутного времени и кон­
чая Серебряным веком, отечественная
мистика сект оказывала все возрастаю­
щее влияние на русскую цивилизацию.
Рациональная культура капиталистиче­
ского города вызывала ожесточенное со­
противление, которое и в Европе, и в
России не угасало веками. Антилиберальные вандеи принимали разный харак­
тер — крестьянских восстаний, религиоз­
ных расколов, мистических пророчеств,

социальных
революций,
космических
утопий... Но если в политике и экономи­
ке идеи возврата рано или поздно оказы­
вались обречены, то в искусстве именно
архаика — народная, мистическая, фоль­
клорная, карнавальная — часто оказыва­
лась продуктивной; кажется даже, что ее
победы в этой области совпадали с перио­
дами особенно быстрых социальных из­
менений, подчиняясь неким законам ком­
пенсации. В отношении европейского
капитализма с характерной для него про­
тестантской этикой роль художественно­
го «противовеса» играла литература ро­
мантизма; примерно так трактовал роль
германского романтизма Виктор Жир­
мунский 72, Быстрое развитие капитализ­
ма в России питалось общелиберальными
идеями и не выработало себе религиозно­
го обоснования. Но литература русского
символизма играла роль, аналогичную
роли европейского романтизма, наслед­
ницей которого она, с точки зрения Жир­
мунского, и была. Ее увлечение мистиче­
ским сектантством было закономерным
явлением, аналогичным возврату немец­
ких романтиков к католицизму, которое
прослеживал Жирмунский. В крайних,
наиболее ярких случаях пересечения
между символизмом и сектантством воп­
лощались во встречном движении из
сектантов в поэты и наоборот, но ими
далеко не ограничивались. В конце кон­
цов антибуржуазные, агрессивно-архаи­
ческие идеи народной мистики воплоти­
лись р свершениях — а особенно в про­
ектах — раннего большевизма.
Эта борьба между архаистами и нова­
торами — в религии между мистиками и
рационалистами, в политике между нео­
народниками и либералами, в литературе
между символистами и акмеистами —
охватывала множество частных проблем
русской жизни. Свою роль в ней играли
вопросы пола, семьи и секса. Буржуаз­
ная цивилизация всеми своими немалыми
средствами ограничивает сексуальность,
оставляя ей рационально определенное
место в семье и еще — как всегда гово­
рили критики — в публичном доме. ZXpyгие виды желания и способы его удов­
летворения репрессируются как «извра­
щения», подвергаясь осуждению, пресле­
дованию или лечению. Фрейд представ­
лял себе всю культурную жизнь как ре­
зультат репрессии сексуальности; веря,
что задача сублимации может быть реше­
на и без религии, одними только рацио­
нальными средствами Просвещения, он
знал, что платой за цивилизацию стано­
вится болезнь — невроз. Переоткрывая
психоанализ на русской почве, Василий
Розанов переместил фокус на проблемы
гомосексуальности: если «нормальное»
влечение находит удовлетворение в се­
мье, то «люди лунного света» не могут
найти такового и потому вынуждены тво­
рить культуру 73. Вот почему религия, мо­
раль и искусство так чужды милых Ро­
занову радостей семейного секса: среди
тех, кто создавал и создает культуру,
слишком много латентных гомосексуали­

стов. Розанов, находивший «прослойки
содомии» у Чернышевского, Достоевско­
го и Толстого, о современниках говорить,
понятно, остерегался. Но вряд ли слу­
чайно, что его теория гомосексуализма в
наиболее ясном виде изложена не в
«Людях лунного света», а в чуть позже
вышедшей книге «Апокалипсическая сек­
та. Хлысты и скопцы», где она прямо
соседствует с наблюдениями над феноме­
ном Распутина 74.
Хлысты
практиковали
общинную
жизнь и относительное сексуальное воз­
держание, нарушаемое лишь во время
самих радений, похожих на карнавал.
Скопцы, выделившиеся из хлыстов, что­
бы отказаться от этой нечистой практи­
ки, считали одну только добровольную
кастрацию способом достижения своего
утопического идеала. Другие, так назы­
ваемые духовные скопцы, верили в то,
что человек должен жить так, как будто
он оскоплен, достигая этого не хирурги­
ческой операцией, а волевым усилием.
Близкие к хлыстам бегуны в своем поис­
ке утопии отказывались не только от
семьи, но и от дома, и от всяких связей
с государством, которое считали антихри­
стовым. Это о них Блок писал, варьируя
свой образ шествия: «Они блаженные
существа. Добровольно сиротея и обре­
кая себя на вечный путь, они идут куда
глядят глаза (...). Это — священное ше­
ствие, стройная пляска праздной тысяче­
окой России, которой уже нечего терять»
(5/74).
Взаимосближение и слияние сексуаль­
ной, социальной и религиозной политики,
столь характерное как для сектантской
«стихии», так и для интеллигенции Се­
ребряного века, ярко воплотилось в од­
ной из фигур ближайшего окружения
Блока. Семен Панченко, мистик, церков­
ный композитор и гомосексуалист, был
связан с его семьей давними и довольно
сложными отношениями. «Пили чай и го­
ворили о семье, о том, что ,,не надо
жить семьями”» 75,— такой была его ат­
мосфера. В Панченко была влюблена тетя
поэта, Бекетова; сам же он испытывал
симпатию к молодому Блоку. «Надо
поклониться Мужику»,— писал ему Пан­
ченко в 1903 году. «Надо заплакать,
упасть на колени и в стенаниях головой
биться об землю у ноги мужика (...). И
когда Вы так к нему почувствуете — Вы
обновитесь и начнете новую жизнь»76.
Это истовое народничество было харак­
терным образом связано с сектантскими
идеями перерождения человека и самой
радикальной философией пола. В 1904
году Бекетова записывала: «С. В. Пан­
ченко проповедует новое царство — без
семьи, без брака, без быта, с общим до­
стоянием, с отниманием детей семилет­
них у матерей» 77. Позже она вспомина­
ла: «Он чувствовал наступление новой
эры и близких переворотов (...). «В мо­
ем царстве все будет позволено, в моем
царстве не будет семьи»,— говорил
он» 78. «К женщинам он относился беспо­
щадно, считая их органическими врагами

своих детей» 79; мать Блока, однако, от­
носилась к Панченко с симпатией, разде­
ляя его идеи. С Панченко дружил Алек­
сандр Добролюбов, ранний символист,
ставший главой секты близких к хлы­
стам «добролюбовцев». У Панченко же
Добролюбов, если верить его письмам
последних лет, встречался с Лениным.
В конце своей многотрудной жизни Доб­
ролюбов, нуждаясь в помощи, просил
друзей найти Панченко, будучи уверен,
что тот сделал карьеру при большеви­
ках 80. Мало в ком еще удивительные
черты эпохи проявились с подобной же
отчетливостью, разве что в Распутине; и
не случайно Блок увидел «что-то панченковское» в министре внутренних дел
Протопопове, партнере и наследнике си­
бирского «старца».
Революционеры духом и телом

«Грозным и огромным явлением» на­
звал Блок русское сектантство (5/215),
выступая в Религиозно-философском об­
ществе с докладо?л «Народ и интеллиген­
ция». Доклад насыщен намеками на не
названную здесь прямо «стихию». Роди­
ну надо любить так, как любят «мать,
сестру и жену в едином лице»,— скрыто
цитирует Блок излюбленный (и яркий,
потому что кровосмесительный) образ
хлыстовских распевцев. Такую любовь
«не поймет и не заметит гордый взор
иноплеменный»,— цитирует он «Эти бед­
ные селенья» Тютчева, любимый в раз­
ных кругах гимн русскому Христу.
«Среди сотен тысяч происходит торопли­
вое брожение (...). Над городами стоит
гул, в котором не разобраться и опытно­
му слуху»,— пока еще осторожен Блок
(5/323). Сектант упомянут здесь как
важная составная часть народа, в одном
ряду с рабочим, босяком и крестьяни­
ном...
В этом докладе было что-то необыч­
ное. Обсуждение его в Религиозно-фило­
софском обществе было запрещено по­
лицией. Петр Струве отказался печатать
его текст в «Русской мысли», что послу­
жило причиной конфликта Струве с Ме­
режковским. Но и последний стал обви­
нять Блока «в подмене истинно-христи­
анских начал радением, хлыстовст­
вом»81. «Мистический путь без филосо­
фии ведет к хлыстовству»,— говорил
Мережковский Пришвину 82. Блок же со­
общал матери с гордостью: «После соб­
рания обступили сектанты — человек
пять, и зовут к себе. Пойду». В том же
письме он пишет о «самом лучшем впе­
чатлении» от этого выступления и у сво­
их новых слушателей: «Я увидал, что
были люди, которым я нужен и которые
меня услышали» (8/261).
В 1908 году Блок ездил с Ремизовым
на «заседание» хлыстов. Об этом Лю­
бовь Блок писала свекрови: «Саша и
Ал/ексей/ Мих/айлович/ пошли вместе
на заседание хлыстов, Саша верно напи­
шет Вам, ему очень понравилось»83. И
действительно в тот же день Блок сооб­

щал матери: «Пошли к сектантам, где
провели несколько хороших часов. Это —
не в последний раз. Писать об этом —
как-то не напишешь»84. В ноябре 1908
года молодой Михаил Пришвин записы­
вал: «На религиозно-философском собра­
нии: Блок и Рябов» 85; последний был ли­
дером хлыстовской секты «Новый Изра­
иль» в Санкт-Петербурге и посещал соб­
рания Религиозно-философского общест­
ва. В этом же месяце Пришвин вместе
с Блоком посещали другую хлыстовскую
секту, вождем которой был Павел Легкобытов. В январе 1909 года Пришвин го­
товит хлыстов к выступлению на Религи­
озно-философском обществе; они обсуж­
дают Блока: хлысты считают его проро­
ком86. В 1910 году 3. Гиппиус сообщала
Блоку, что его «знают» бывшие на засе­
дании Религиозно-философского общест­
ва раскольники-федосеевцы; сама поэтес­
са была от них в восторге: «Вот уж настоящий-то народ!» 87.
Следующий доклад Блока на Религиоз­
но-философском обществе, «Стихия и
культура», развивает прежнюю тему в
рамках новой метафоры. В Италии про­
изошло губительное землетрясение, это
тонкая земная кора не выдержала давле­
ния внутреннего огня. Так и культура
вот-вот не выдержит давления «стихии».
«Мистики мы особого рода: на русский
лад»; «Наши сектанты мне представля­
ются тоже революционерами»,— для при­
мера цитировал сектантские письма Блок
(5/358). «Я читаю о сектантах»,— сооб­
щал он матери88. В минуту душевного
кризиса он собирался «к сектантам —
в Россию» 89; дело кончилось, однако, по­
ездкой в Италию с женой.
Приятель Блока А. Д. Скалдин расска­
зывал, что они с Блоком много говорили
«о хлыстах и скопцах, об их силе в рус­
ской жизни». Собеседники ждали от сект
восстания, при котором «вся Нижегород­
ская губерния запляшет»90. О личном
отношении Блока к хлыстам Скалдин
вспоминал: «О хлыстах Александр Алек­
сандрович говорил много. Он (с другими)
ездил к хлыстам за Московскую заста­
ву». У Блока складывались с хлыстами,
похоже, более личные отношения, чем у
«других». Скалдин намекал: «Александ­
ра Александровича влекла тамошняя
«богородица». Она была замечательная
женщина, готовая перевоплотиться в поэ­
тический образ,— так был силен ее ли­
ризм» 91. Такая женщина могла ассоци­
ироваться с Клеопатрой, женской инвер­
сией Демона:
Ты видишь ли теперь из гроба.
Что Русь, как Рим, пьяна тобой?

и, конечно, с Фаиной из «Песни судьбы».
Возможно, что это та же «хлыстовская
богородица», молодая красивая крестьян­
ка, которую водил на свои лекции Вяче­
слав Иванов; на вопрос о том, понят­
на ли ей лекция, в которой много ученых
слов, та отвечала замечательно: «Что ж,
понятно, имена разные и слова разные,
а правда одна» 92.

Несмотря на некоторые несоответствия,
можно предположить, что Блога и Ива­
нов были знакомы с «охтенской богороди­
цей» Дарьей Смирновой, к которой езди­
ли посетители из петербургского Религи­
озно-философского общества; Пришвину
она казалась «второй Гиппиус по уму» 93.
Она была осуждена в 1914 году по обви­
нениям в свальном грехе, в совращении
православных в «изуверную» секту и в
доведении до смерти двух женщин, от­
правленных ею на 40-дневный пост94.
Процесс вызывал юридические и полити­
ческие споры; друзья Смирновой не ве­
рили обвинению.

Тронется широко и глубоко
«Секта хлыстов очень многочисленная.
Эта секта тайная, и потому об ее учении
очень мало было напечатано в легальной
прессе сколько-нибудь правдоподобных
сведений (...). Эта секта наиболее орга­
низована, конспиративна и сильна»,—
зачитывал Ленин на 2-м съезде РСДРП
1903 года в Лондоне доклад «Раскол и
сектантство в России», написанный Вла­
димиром Бонч-Бруевичем. Учение хлы­
стов впитало в себя многое из «христи­
анского коммунизма», рассказывал соци­
ал-демократам
Бонч-Бруевич устами
Ленина, а именно — уничтожение частной
собственности и буржуазного института
семьи. В резолюции, написанной Лени­
ным и принятой с поправками Плехано­
ва, сектантство характеризуется как «од­
но из демократических течений, направ­
ленных против существующего порядка
вещей», и «внимание всех членов пар­
тии» обращается съездом на работу с
сектантами95.
Известен рассказ о встрече в 1890 го­
ду молодого Владимира Ульянова с дву­
мя сектантами из тех, что во множестве
жили в Поволжье. Между собеседниками
оказалось много общего — стремление
«перекроить жизнь», сплотить людей «в
единую братскую семью» и устроить
«рай на земле». Будущий вождь реаги­
ровал с увлечением: «Вот опять интерес­
нейший отрывок жизни (...). Эти силы
необходимо объединить и направить к об­
щей цели»96. В своих ранних работах
Ленин ссылался на рост сектантства, счи­
тая его «выступлением политического
протеста под религиозной оболочкой»97.
От Бонч-Бруевича он требовал «вся­
кие сведения о преследовании сек­
тантов» и предлагал рассылать сек­
тантам
«Искру»98.
Тот
доклады­
вал в 1903 году: «Сектанты охот­
но брали и читали революционную
социалистическую литературу и распро­
страняли ее. Отзывы о литературе были,
в общем, весьма благоприятны» ". Разные
секты участвовали в доставке «Искры»
через Румынию в Россию 10°.
Бонч-Вруевич видел тогда русскую
историю так: «Из недр порабощенного
народа вот уже девять веков почти бес­
престанно выступают (...) народные ре­

волюционеры» 101, которые «идут своей агитаторе» Моисее Тодосиенко, который
широкой, демократической дорогой к в экстазе пытался разгромить церковь во
идеалу полного социального равенства и время богослужения; остановленный пра­
человеческой свободы» 102. Он приводит вославными, он был осужден на 15 лет
письмо, раесказывающее о контакте со­ каторги. Бонч-Бруевич говорит даже о
циал-демократа с сектантами: «Сектанты сходство тактики сектантов и социали­
нашему товарищу очень понравились. стов 107. Личный друг и многолетний
Он ими прямо очарован и говорит, что сотрудник Ленина искренне верит (я про­
совсем иначе представлял себе русских пускаю его вдохновенные эпитеты):
сектантов (...) Они удивительно терпимы стоит развернуться социалистической
и находят, что революция в России неиз­ пропаганде среди сектантов — «и эта на­
бежна и чем скорее она произойдет, тем родная среда тронется, широко и глубо­
лучше (...) Сектанты и их движение гро­ ко, и (...) под красным знаменем социа­
мадный плюс русскому революционному лизма будут стоять новые (...) ряды сме­
движению» 103. В этом — ключ к аграр­ лых (...) борцов за новый мир» 108.
«Сектанты! Время свободы недалеко,
ной политике партии: путь социал-демо­
кратов в деревню лежит через давно су­ оно приближается»,— обращался Бончществующие там «прекрасные сектант­ Бруевич со страниц «Рассвета», пропа­
гандистского листка для распростране­
ские организации» т .
Хлысты для Бонч-Бруевича — «секта ния среди сектантов109. Газета, по-види­
наиболее воинственная по своим воззре­ мому, не пользовалась поддержкой со
ниям, наиболее сплоченная и организо­ стороны партийной верхушки, и извест­
ванная». Романтизация хлыстовства в ные в партии литераторы в ней не участ­
его ранних статьях, пожалуй, беспреце­ вовали. «Кое-что все-таки сделано: связи
дентна; даже самые увлеченные тексты среди сектантов расширяются (...). Счи­
Афанасия Щапова о расколе и самые таю закрытие «Рассвета» преждевремен­
вдохновенные речи Блока о сектантах ным и предлагаю продолжать опыт»,—
уступают этим статьям Бонч-Бруевича. говорил Ленин на заседании Совета
«Хлыстовская тайная организация, охва­ РСДРП в июне 1904 года 1Ш. Совет тем
тившая огромные массы деревень и хуто­ не менее постановил газету закрыть, что
ров юга и средней части России, распро­ произошло только к концу года. Интерес­
страняется все сильней и сильней». на эта особая позиция Ленина в вопросе,
«Хлыстовские пророки — это народные который, по-видимому, казался ему важ­
трибуны, прирожденные ораторы, по­ ным и близким. Бонч-Бруевич рассказы­
движные и энергичные, главные руково­ вал, что Ленин прочитывал все номера
дители всей пропаганды». Он рассказы­ «Рассвета» и говорил, что в нем всем
вает о хлыстовских христах точно те­ надо сотрудничать 111.
И после революции часть большевиков,
ми же словами, которыми вскоре будут
рассказывать о большевистских вождях: поддерживаемая в этом левыми эсерами,
«Такой «пророк» своим простым, понят­ все продолжала надеяться на сотрудни­
ным, остроумным словом всегда сумеет чество с сектантами. Согласно Декрету
ответить запросам массы, всегда сумеет Совнаркома от 4 января 1919 года, они
влить в ее недра достаточно бодрости, освобождались от воинской обязанности
подкрепить во время несчастий, поднять по религиозным убеждениям. 6 октября
малодушных и заставить всех и все по­ 1921 года Наркомзем обнародовал «Об­
верить, что приближается время «суда ращение к сектантам и старообрядцам,
Божия». Ссылаясь на «достаточное коли­ живущим в России и за границей» 112.
чество точных данных», Бонч-Бруевич Всех их, включая и отдельно упомяну­
характеризует хлыстовских пророков как тых хлыстов, призывали выйти из под­
талантливых людей с наиболее развитой полья и обещали дать землю. Ясно, что
психикой, которые «вполне заслуженно эти решения никогда не выполнялись; но
пользуются огромным влиянием на тыся­ и тайные секты, если они еще были в
чи своих „братьев” » 105. Все это не поме­ России, из конспирации выходить не то­
шает автору несколько позднее отрицать ропились. С другой стороны, увлекаться
сектантами коммунистам не возбраня­
само существование хлыстов.
По мнению будущего управделами лось. Во всяком случае, Бонч-Бруевич
Совнаркома, хлысты ждали великого мирно закончил свои дни директором
«примирителя» — человека с могучей академического Музея истории религии
волей, настоящего второго Христа», кото­ и атеизма.
рый объединит все их общины. Первой
А во времена совместной работы с
попыткой такого рода стала деятельность Лениным в Кремле Бонч-Бруевич все
Кондратия Малеванного; но, несмотря на продолжал
восторгаться:
«Владимир
его «огромный талант», властям удалось Ильич очень интересовался рукописями
затушить поднятый им «народный по­ сектантов, которые я собирал (...). Осо­
жар», с грустью сообщает Бонч-Бруе­ бенно заинтересовали его философские
вич, а самого пророка посадить в сума­ сочинения. Как-то раз, когда он особенно
сшедший дом; об этой истории рассказы­ углубился в их чтение (...), сказал мне:
,,Как это интересно. Ведь это создал
вал и Блок (5/216), и Николай Евреинов,
который считал Малеванного учителем простой народ (...). Ведь вот наши при­
Распутина 106; Бонч-Бруевич же писал о ват-доценты написали пропасть бездар­
другом ученике Малеванного, «типич­ ных статей о всякой философской дребе­
ном — но не из крупных — хлыстовском
дени (...) вот эти рукописи, созданные

самим народом, имеют во сто раз боль­
шее значение, чем все их писания” » из.
Удивительно, до чего буквально — и мьь
слью, и интонацией — совпадали в этой
экзотической области слова Ленина и
Блока.

Ночной и бредовой мотив
В прозе 1918 года Блок развивал тот
же метафорический ряд, что и в своих
прежних статьях-докладах на Религиоз­
но-философском обществе (потому он и
предоставил их для новой публикации
в той же левоэсеровской газете, в кото­
рой печатались «Двенадцать»). Тогда
«гул» сравнивался со звоном колоколь­
чика гоголевской тройки, но быстро «с
каждым годом» возрастал (5/328), чтобы
стать «грозным и оглушительным» де­
сять лет спустя (6/12). Тот же гул —
теперь уже «шум слитный» — поэт слы­
шал еще годом позже, когда писал «Две­
надцать» (3/474). «Гул этот все равно
всегда — о в е л и к о м » (6/12). Именно
те смутные движения, которые Блок уга­
дывал в потаенной сектантской стихии, те
неясные опасности, которыми грозил он
России, цитируя Клюева и хваля Пимена
Карпова,— теперь на его глазах «разры­
вают сковывавшие их путы и бросаются
бурным потоком» (6/12). Блок был уве­
рен в преемственности событий; они про­
исходят от «замыслов, искони таящихся
в человеческой душе, в душе народной».
Революция реализует давние «предчув­
ствия и предвестия», которых достаточ­
но имели «русские художники», как
и народ в его «самых глубоких мечтах»
(6/13).
«Один из основных мотивов всякой ре­
волюции — мотив о возвращении к при­
роде; этот мотив всегда перетолковыва­
ется ложно; (...) мотив этот — ночной и
бредовой мотив»,— со знанием дела пи­
сал Блок (6/103). Но, приветствуя Октя­
брьский переворот статьей «Интеллиген­
ция и революция», полной сбывающихся
апокалиптических чаяний, Блок был
дальше всего от природы, ночи и бреда:
«Что же задумано? П е р е д е л а т ь все.
Устроить так, чтобы все стало новым;
чтобы лживая, скучная, безобразная на­
ша жизнь стала справедливой, чистой,
веселой и прекрасной жизнью» (6/12).
Лишь новая культура с гораздо более
мощным тотальным контролем может
сделать все это с человеческой приро­
дой,— «ветхим Адамом», как говорили
хлысты. «И неверующий бросается к на­
роду, ищет в нем жизненных сил (...);
бросается и наталкивается на усмешку
и молчание, на презрение (...), а может
быть, на нечто еще более страшное и
неожиданное» (5/327),— еще боясь и со­
мневаясь, говорил Блок на Религиозно­
философском обществе в 1908 году. Те­
перь произошла революция, бояться ста­
ло нечего, «недоступная черта» между
неверующей интеллигенцией и верующим
народом казалась пройденной. Больше­

визм, уверен Блок,— это не о политике,
а о мистике. Как раз тогда, когда он
писал свою лекцию о «римском больше­
вике», он говорил Евгению Замятину:
«Большевизма и революции — нет ни в
Москве, ни в Петербурге. Большевизм —
настоящий, русский, набожный — где-то
в глуши России, может быть, в дерев­
не» 1и. Примерно это же Блок, вероятно,
имел в виду, когда писал матери еще до
победы большевиков: «Русский больше­
визм (...) насыщен и перенасыщен чужим
самому себе и всякой вообще полити­
ке» 11&. В чем могла состоять для Блока
эта вожделенная — не политическая, а
религиозная — утопия?
По-видимому,
уже не в той крестьянской вере, которой
он увлекался несколько лет назад, кото­
рую ассоциировал более всего с Клюе­
вым и о которой теперь писал как о «тя­
желом русском духе», с которым «нельзя
лететь» (6/342). Не в ней, но в естест­
венном ее развитии.
Чтобы из Катилины сделать большеви­
ка, его надо оскопить. Это русские сек­
танты-скопцы верили в то, что кастрация
ведет к полному перерождению челове­
ка, делает его легким и прекрасным, как
дева, сильным и возвышенным, как бог.
Чтобы отречься от старого мира, надо
оскопиться — буквально или хотя бы
«духовно». Оскопленный развратник ста­
новится народным героем, «бледным
предвестником нового мира» (6/79), по­
добием и воплощением самого Христа...
Ход метафорической мысли Блока
оживает в контексте именно скопческих
верований. История Аттиса немедленно
попала в этот контекст, как только стала
звучать по-русски. Константин Кутепов
в книге «Секты хлыстов и скопцов» рас­
сказывал о мифологическом Аттисе как
об одном из предшественников русского
скопчества116. Трудным языком прозы
в длинном примечании к своему перево­
ду «Аттиса» Катулла Фет пояснял акту­
альность стихотворения так: «Опыт по­
казывает нам, что люди (...) доходят в
своей ненависти к Венере тоже до край­
ности, заставляющей и наших скопцов
находить величайшую отраду в умноже­
нии прозелитов» 117.

Позор Белинскому!
В одной статье начала 1918 года Блок
писал о революции: «Ветер для этой бу­
ри сеяла (...) русская мятежная душа в
лице Бакунина», с его «пламенной верой
ь мировой пожар» (6/22). В этих фразах
закладываются основные символы и
«Двенадцати» («мировой пожар разду­
ем»), и «Катилины» («сеять в мире ве­
тер»). Бакунин — русская душа — здесь
довольно откровенно, хотя и с оговорка­
ми, противопоставлялся Марксу. И в бо­
лее широком смысле вся риторика госу­
дарства в «Катилине», как и поэзия раз­
гула в «Двенадцати», откровенно основа­
ны на текстах и подвигах Бакунина. Это
его огонь, сжигая государство, очищает
природную сущность человека.

Поклонение Бакунину — одно из тех,
которые Блок пронес через всю жизнь.
«Займем огня у Бакунина!» — звал Блок
в одной из первых своих статей (5/34);
«О Бакунине можно писать сказку»,—
говорил он тогда и считал Бакунина схо­
жим с Владимиром Соловьевым. Эта
статья кончалась апологетической цита­
той из Белинского, в которой Блок нахо­
дил подтверждение своих оценок Баку­
нина.
Маркса Блок, раз упомянув в 1918 го­
ду, оставляет в покое. Зато множество
раз в своей поздней прозе возвращается
к Белинскому. Фактически отношение
к Белинскому, и именно в связи с Баку­
ниным, меняется на противоположное118.
Формировавшаяся на глазах Блока со­
ветская традиция, игнорируя и симво­
лизм, и даже народничество, возвраща­
лась к литературным идеалам 1860-х го­
дов Не жалея сильных слов, Блок пы­
тался бороться с подменой контекста.
«Позор Белинскому!» (6/28) — кричал
он, но эпигоны Белинского не замечали
ругани. «Шестидесятничество и есть ведь
одичание; только не в смысле возвра­
щения к природе, а в обратном смыс­
ле» (6/141),— пытался он теорети­
зировать в старом духе религиозно-фило­
софских собраний, но никто не понимал
уже его идею п р и р о д ы . «Русская ин­
теллигенция покатилась вниз по лестнице
своих российских западнических надры­
вов, больно колотясь головой о каждую
ступеньку; а всего больнее — о послед­
нюю ступеньку, о русскую революцию
1917— 1918 годов» (6/28),— говорил он
с полной ясностью; но и этого никто не
цитировал.
Из писем и других документов Белин­
ского, опубликованных в 1910-х годах119,
выяснилось, что Белинский третировал
Бакунина с предельной враждебностью и
весьма особенным способом. В 1840 году
на квартире у Белинского произошла
ссора между Бакуниным и Михаилом
Катковым, которая, как полагал Белин­
ский, должна была закончиться дуэлью,
если бы от нее не уклонился Бакунин.
Катков тогда назвал Бакунина подлецом
и скопцом 12°. Сам Белинский, рассказы­
вая об этой истории, трактовал отказ
Бакунина драться в столь же сильных,
хотя и несколько противоречивых выра­
жениях: как написанный «онанистическим и скопеческим слогом»121. И, нако­
нец. в очередной раз влюбившись, Бе­
линский жаловался другу на свою натуру
в следующих выражениях: «Зачем я не
скопец от природы, как М/ихаил/ Б/акунин/» 122. Историки 123 и сегодня спорят
о том, был или не был вождь мирового
анархизма импотентом, обсуждая серию
платонических привязанностей Бакунина
и историю его брака. Жена Бакунина ро­
дила трех детей от одного из его италь­
янских сотрудников.
Белинский, однако, в терминах своего
времени говорил не об импотенции, а о
скопчестве. Независимо от того, мог ли
Белинский видеть разницу хмежду значе12. «Октябрь» № 8.

ниями этих понятий, читатели его пере­
писки в 1910-х годах, безусловно, их
различали. Блоку же обвинения Белин­
ского могли казаться вдвойне несправед­
ливыми: они не просто бесчестили люби­
мого героя, раскрывая его секреты, но
грубо обвиняли в том, что вообще не мог­
ло являться виной. Белинский использо­
вал в качестве оскорбления слово, кото­
рое вовсе не являлось оскорбительным.
Скопцы — самоназвание одной из рус­
ских сект, а сектанты — это н а р о д ,
множество раз говорил Блок в своих ре­
чах и статьях. Пытаясь оскорбить Баку­
нина, Белинский оскорбил сам народ.

Ответа не было из чана
В революции есть дух музыки, и даже
более того: «она сродни природе» (6/12).
Как явление природы, а не культуры,
революция наделяется безусловной цен­
ностью, самой высокой, какая только
есть в мире Блока. Пришвин считал Бло­
ка «таким же романтиком, как и я»; при
этом романтизм в его понимании «есть
высшее выражение благородства приро­
ды». Но Пришвин считал себя более чув­
ствительным к злу. Блок, по мнению
позднего Пришвина, был «глуповат и
слеп в отношении к дьяволу» 124. Воз­
можно. это и впряхмь дьявол сыграл фи­
лософский трюк, заставив поэта совер­
шить логическую ошибку. Преображение
человека, каких бы природных основ
его жизни оно ни касалось, является де­
лом цивилизации; оно может быть про­
изведено только культурными инстру­
ментами и только в умственных целях;
и потому изменение природы человека
значит лишь еще более глубокое проник­
новение в него культуры. Оптимизм, ра­
ционализм и «культурность» большеви­
стского проекта входили в неразрешимый
конфликт с поклонением природе, сти­
хии. Блок не хотел видеть этого и пото­
му оказывался один. Ему не сочувство­
вали даже те, кто совсем недавно разде­
лял его увлечение сектами.
«Блок для меня — это человек, живу­
щий «в духе», редчайшее явление. Мне
так же неловко с ним, как с людьми из
народа: сектантами, высшими натурахми» 125.— вспо.минал Пришвин. Здесь ин­
тересно как соотнесение сектантов с
«высшими натурами» и используемое
Пришвиным хлыстовское выражение «в
духе» (ср. у Клюева: «Был я в духе в
день воскресный»), так и признание в
«неловкости» общения. Политические и
человеческие позиции Пришвина и Бло­
ка, в 1910-х годах довольно близкие 126,
резко разошлись во время большевист­
ской революции.
В феврале 1918 года Пришвин с яро­
стью отреагировал на статью «Интелли­
генция и революция» в фельетоне под
названием «Большевик из Балаганчика»,
который был опубликован в газете пра­
вых эсеров «Воля страны» 127. Статья
Пришвина возвращает блоковское виде­

ние революции в религиозно-этический,
а точнее — в хлыстовский контекст.
«Мы в одно время с Блоком когда-то
подходили к хлыстам, я — как любопыт­
ный, он — как скучающий»,— рассказы­
вает Пришвин. По его словам, петербург­
ские хлысты приглашали Блока сделать­
ся их вождем: «Хлысты говорили: «Наш
чан кипит, бросьтесь в чан, умрите и
воскресните вождем». Блок спрашивал:
«А моя личность?» Ответа не было из
чана» 128. Пришвин одобряет этот отказ
1908 года; поэт, как, впрочем, вообще
интеллигент, должен сохранять себя
как личность. Не согласен Пришвин с
новым блоковским призывом 1918 года,
в котором чувствует легкомыслие и
фальшь, ведущие к самоуничтожению:
«Чан кипит и будет кипеть до конца.
Идите же, кто близок этой стихии, тан­
цевать на ее бал-маскарад, а кому это
противно — сидите в тюрьме. Только не
подходите к чану с барским чувством:
подумать и, если что... броситься в чан.
С чувством кающегося барина подходит
на самый край этого чана Александр
Блок и приглашает нас, интеллигентов,
слушать музыку революции (...). Как
можно сказать так легкомысленно, разве
не видит Блок, что для слияния с тем,
что он называет «пролетарием», нужно
последнее отдать, наше Слово».
Ответа из чана Блок не получил тогда
и не получит теперь. «Также не будет
ему ответа из нынешнего революционно­
го чана, потому что там варится Бессло­
весное. Эта видимость Бессловесного
сейчас танцует, а под этим вся беда наша
русская, какой Блок не знает, не испы­
тал». Пришвин здесь останавливается,
сам боится, по его выражению, «замыслиться». Но статья его кончается страш­
ным предупреждением интеллектуалу, на
котором тоже лежит ответственность за
происходящее: «В конце концов на Боль­
шом Суде простится Бессловесны (так! —
А. Э.), оно очистится и предстанет в чис­
тых ризах своей родины, но у тех, кто
владеет Словом,— спросят ответ огнен­
ный, и слово скучающего барина там не
примется» 129.
Итак, в момент главного историческо­
го выбора Пришвин интерпретирует ста­
тью Блока как прямое развитие их дав­
них и общих хлыстовских интересов.
Разговор на этом языке казался Приш­
вину самым понятным способом объяс­
нить, что такое революция. Революция
есть хлыстовский чан; в нем варится
Бессловесное. Каждый должен сделать
выбор: либо броситься в чан и молча тан­
цевать там; либо бороться против, хотя
бы Словом. В 1918 году Пришвин видел
себя на стороне Слова, а Блока упрекал
за заигрыванье с революцией, стихией,
Бессловесным.

Клопиные шкурки
Пришвин писал «Большевик из Бала­
ганчика», только что отсидев в тюрьме,
куда он попал прямо из редакции газеты

правых эсеров. Он так и писал: «Если бы
Блок пришел со своей статьей не в
«Знамя труда», а в «Волю народа»,—
ему бы пришлось эту музыку слушать
из тюрьмы. Вот если бы он из тюрьмы
приглашал — это было бы совсем дру­
гое».
Блоку, однако, пришлось отсидеть в
ЧК немногим позже Пришвина. Поэт
был арестован за участие в работе Воль­
ной Философской Академии. Он провел
там ночь на одних нарах с Ароном
Штейнбергом, посаженным по тому же
поводу. В обстановке камеры, из кото­
рой но списку забирали людей на рас­
стрел, Блок, по словам Штейнберга,
стал «разговорчивее и, я бы сказал, ме­
нее замкнутым, более заинтересованным
в том, чтобы понять самого себя». Сосе­
ди говорили о разном, но более всего
о Распутине. Блок «подробно» рассказы­
вал Штейнбергу, «до какой степени вырубовцы, или вернее распутинцы, были
активнее и приятнее, чем царские
бюрократы». Ключевую роль здесь игра­
ли не политические соображения, а осо­
бое отношение к Распутину и тому влия­
нию, которое он оказывал на людей:
«Ему бросилось в глаза, что общение с
Распутиным (...) отражалось каким-то
необъяснимым образом на личности того,
кто общался с ним». Противников же
Распутина Блок, посреди разговора со­
средоточенно уничтожавший клопов на
тюремной стене, презрительно называл
«клопиными шкурками» 13°. Блок обсуж­
дал с соседом по нарам и свое отношение
к евреям, о котором мало кто знал.
Штейнберг, будущий деятель Всемирно­
го Еврейского Конгресса, был шокирован.
Для него антисемитизм Блока был так
же мало понятен, как его тяготение к
одиозной фигуре Распутина: «Это целый
мир предрассудков. То же самое пример­
но, когда он отдавал предпочтение рас­
путницам» 131. По словам самого Блока,
примерно то же сочетание тем — «о
иудаизме, Протопопове, германофильст­
ве» — преобладало и в его разговорах с
Леонидом Андреевым (6/134).
Люди, близкие Блоку, всерьез считали
Григория Распутина Антихристом. В
марте 1916 года мать поэта писала под­
руге: «Россия совсем никем не управля­
ется, Маня. Вы ведь не знаете всей под­
ноготной, а я знаю. А знаете, что быва­
ет на пустом месте? Кто там возникает,
знаете? Вот он и управляет» 132. По сло­
вам Бекетовой, «загадочная и страшная
фигура Распутина» тревожила мать Бло­
ка еще до начала войны. Считая именно
Распутина «главным виновником всех
наших бед», она с раздражением говори­
ла приятельнице, сообщившей ей о гибе­
ли Распутина без должного трепета: «Да
ты понимаешь ли, кого убили?» 133. Та­
кое восприятие было скорее общеприня­
тым, чем оригинальным. В 1916 году
статс-секретарь МИДа говорил француз­
скому послу в России: «Я тоже начинаю
верить, что Распутин антихрист» 134. Сер­
гей Булгаков устами своих героев рас­

сказывал, что «давно и неотразимо» чув­
ствовал действующий через Распутина
мистический заговор, шабаш бесовский,
черное провидение, Соловьевского анти­
христа 135.
Иной была точка зрения Клюева, кото­
рый долгое время был едва ли не выс­
шим авторитетом для Блока в моральных
и религиозных вопросах. В 1916 году
Клюев подарил Блоку свой сборник
«Мирские думы». Дарственная надпись
на книге содержала следующее:
Головой лягать — мух гонять
Миром думать — смерть попоать.
Из бесед со старцем
Григорием Распутиным 36.

«Меня Распутиным назвали»,— писал
Клюев. Для поэта это отнюдь не оскорб­
ление:
Увы, для паюсных умишек
Невнятен Огненный Талмуд,
Что миллионы шалых Гришек
За мной в поэзию идут.137

Чаемое вселенское царство, в котором
мистический «мир» попрет личность и
смерть, Талмуд будет неотличим от Апо­
калипсиса, Заратустра от Есенина, а Ле­
нин от Распутина, уже близко:
С Зороастром сядет Есенин —
Рязанской земли жених.
И возлюбит грозовый Ленин
Пестрядинный клюевский стих. 138

В марте 1912 года Блок со слов своей
сводной сестры Ангелины узнает любо­
пытные детали о внутрицерковном конф­
ликте между Синодом, который поддер­
живал Распутина, и опальным епископом
Гермогеном, который поддерживал смерт­
ного врага Распутина, иеромонаха Илиодора. Некая госпожа Сергеева, курсистка
Женского педагогического института,
упала в ноги царю, прося помиловать
Гермогена, которому угрожала высылка.
После этого она три часа провела в уча­
стке, а потом, скрываясь, жила у Ангели­
ны. Блок передает их точку зрения так:
«Гермоген — вполне
свят.
Илиодор
(«отец») меньше, но и он. Распутин —
враг. Распутин — примыкает к хлыстам».
В этих терминах они обсуждали и людей,
более близких к Блоку. «С точки зрения
г-жи Сергеевой, Мережковский — тонкое
хлыстовство» (6/132). Блок был не сог­
ласен: упрямство Ангелины «может быть
действенным», но «отсюда нельзя ждать
ничего, кроме тихого сначала, а потом
кровавого ужаса». И здесь симпатии
Блока на стороне Распутина: ужас, ти­
хий и кровавый, исходит от его против­
ников, а не от Распутина и объединен­
ного с ним в глазах общих врагов Ме­
режковского. Это Гермоген, а не Распу­
тин пытается «опрокинуть тьму XVII
столетия на молодой (...) XX век»
(6/133— 134). Молодой век — это Распу­
тин; дряхлеющее православие вместе с
ненавистным государством безнадежно
сопротивляется его приходу.

Новый Демон, «но только с русскою
душой», Распутин вызывал у автора
«Возмездия» множество неясных еще
чувств. Через неделю после первого раз­
говора с Ангелиной Блок снова обсужда­
ет эту ситуацию с А. М. Ремизовым
(6/136) и приходит к более сбалансиро­
ванному пониманию. Но и позже, читая
разоблачения Илиодора (Труфанова) под
названием «Святой черт», Блок отмечает
необычно сильную реакцию: «Ужасные
мысли и усталость вечером и ночью (от­
части — от чтения мерзостей Илиодо­
ра)» (7/289).
В таком заинтересованном отношении
к Распутину Блок был далеко не одинок
в своем кругу. В статье 1913 года «О
,,сибирском страннике”» Василий Роза­
нов уверял: «Перед глазами России
происходит не «анекдот», а и с т о р и я
страшной серьезности (...), чем кончится
его история — неисповедимо. Но она уже
не коротка теперь и будет еще очень
длинна. Но только никто не должен на
него смотреть, как (...) на неразоблачен­
ного обманщика» 139 Тогда Розанов при­
знавался в своем непонимании «потаен­
ной истории» Распутина. Позднее писа­
тель помещал Распутина на самую вер­
шину конструируемой им мировой фал­
лической мифологии: «Гришка среди
женщин был Священный Апис, был Адо­
нис (...) Дионис». С гордостью рассказы­
вая, как Распутин его однажды «испу­
гался», Розанов считал себя «стар­
шим» в «Распутинско-Аписово-Дионисовой-АБСШ’аевой теогонии», в которой
все фалл и фалл» 14°.
Кульминация знаменитой интриги раз­
вивалась в связи с предполагаемым хлы­
стовством «старца». Епископ Гермоген,
известный своей истовой борьбой с ере­
тиками, объяснял Илиодору «немысли­
мые» подробности распутинских оргий
так: «хлыстовская штука» 141. Респекта­
бельный архиепископ Антоний Волын­
ский писал определенно: «Распутин —
хлыст и участвует в радениях» 142. В
1911 году Николай, бывший уверенным
в православии Распутина, поручил рас­
следовать обвинения в принадлежности
его к хлыстовской секте. Царю был
представлен доклад, объемом которого
он был «поражен» и обсуждать его отка­
зался 143. Дело чуть было не дошло до
отставки Председателя Думы и ее до­
срочного роспуска.
Илиодор действовал своими средства­
ми. В скандальном послании Синоду он
требовал «оградить Невесту Христову —
Церковь русскую от насилия и поруга­
ния хлыстом Гришкой Распутиным» 144.
В ответ Синод лишил Илиодора его
иерейского сана. Тогда он попытался
сблизиться с большевиками через Горь­
кого и Бонч-Бруевича145, собирая тем вре­
менем группу обиженных Распутиным
женщин для кастрирования старца146.
Хлыста следовало превратить в скоп­
ца. В конце концов некая Хиона
Гусева
пырнула
его
ножом:
она
попала в живот... Распутин выжил,

девушка была помещена в дом ума­
лишенных. Газеты сообщали, что до
того, как Гусева связалась с Илиодором,
она состояла в общийе Охтенской богоро­
дицы Дарьи Смирновой 147.
Узнав о покушении на старца из газет,
Блок был встревожен. «Убит»,— записы­
вал он 2 июля 1914 года; «нет, жив.
Узнали после» 148. В «Русском слове» на­
ряду с сообщениями о покушении появил­
ся материал приятеля Блока, Аркадия
Руманова, вдохновленный «личными впе­
чатлениями». «Хорошо о нем Руманов
написал»,— отмечал Блок 149.
Распутин напомнил Руманову «распро­
страненный тип сектанта, человека ищу­
щего»; по воле судьбы ему «довелось
сыграть совершенно исключительную,
сказочную роль». Глаза «почти гипноти­
зирующей силы»; речь, которую «почти
невозможно передать», потому что это
была «бессвязная, полубредовая нить са­
мых неожиданных соединений»... В це­
лом же Распутин описывался позитивно
и едва ли не с восторгом, в котором
нетрудно различить эротические ноты:
«он был легкий, веселый, приподнятый»;
«чувствовалась истинная страсть в овла­
дении душой собеседника»; «не отрывая
своих изумительных глаз, он все время
как бы гладил и ощупывал того, с кем
говорил». Особенно интересно, что Руманоз видел в Распутине художника: «не­
сколько театральное впечатление», «чув­
ствовался большой артист в смысле
уловления души человеческой» 15°. Тогда
же в газете «День» появляется любо­
пытная статья Бонч-Бруевича. Считая,
как и Блок, Распутина убитым, БончБруевич называл покушение «трагиче­
ской развязкой», будущий управделами
Совнаркома
воспринимал
нынешнего
царского фаворита как «человека, на ко­
торого пал жребий идти и идти, куда-то
все дальше и все выше, и представитель­
ствовать за «крестьянский мир честной».
«Для народушка жить нужно, о нем по­
мыслить»,— цитировал Распутина БончБруевич. Популярность старца в высших
сферах, бывшую загадкой, этот автор
объяснял «несомненно привлекательными
чертами характера» Распутина. Посетив
Бонч-Бруевича в его кабинете, Распутин
стал рассматривать висевшие портреты;
один из них привлек особенное внимание
старца. «Вот за кем народ полками идти
должен»,—со свойственной ему проница­
тельностью говорил Распутин и просил
познакомить с оригиналом. Это был пор­
трет М аркса151.
Мы не знаем, что имел в виду Илиодор в своем проекте оскопления старца:
одну лишь чувствительную месть бывше­
му союзнику или насильственное повто­
рение сакрального действия, совершенно­
го когда-то над собой другим хлыстом,
основателем русского скопчества Кондратием Селивановым. Оставшийся неоскопленным Распутин продолжал быть похож
на Катилину до метаморфозы — балов­
нем львиц света и полусвета, развратным
и корыстным любимцем аристократии,

человеком с диким и неприятным взгля­
дом. Может, Распутин и вправду мог бы
стать Катилиной-революционером, если
бы его, Распутина, оскопили. И это —
рискованным образом соединяя идеи Ка­
тулла, Блока и Илиодора — освободи­
ло бы силу Распутина для того, чтобы
сделать его вождем революции, творцом
нового мира...
Демоническая точка зрения

Из писем и дневников Блока следует,
что в дни его работы в Чрезвычайной
комиссии Временного правительства он
более всего интересуется именно Распу­
тиным. Допросы Вырубовой, Лохтиной,
Протопопова, Хвостова, Белецкого дава­
ли ему более чем достаточную пищу для
размышлений. Русскую историю XX ве­
ка надо писать «как увлекательный ро­
ман (...) в духе более всего Достоевско­
го»,— пишет он матери (8/493). И тут
же делится с ней идеей о том, что лишь
«демоническая» точка зрения имеет вес
и власть в понимании этих событий
(8/492). В этом письме матери Блок пы­
тался представить некую личную методо­
логию демонизма, но преуспел мало: де­
монизм оказывается здесь лишь фило­
софским оправданием амбивалентности.
Судя по дневнику Блока, его собеседни­
ки говорят с ним именно о Распутине,
разделяя его эмоциональную вовлечен­
ность. Белецкий, этот холодный профес­
сионал сыска, в разговоре с Блоком не­
ожиданно «всплакнул: Распутин ночью
снится» (7/259). В. М. Руднев, «самый
талантливый» из следователей Чрезвы­
чайной комиссии, рассказывал Блоку о
Распутине «очень просто и глубоко»
(8/500).
На фоне погружения в работу Чрезвы­
чайной комиссии у самого Блока созре­
вает чувство, поэтическое выражение ко­
торого мы находим в дневниковой записи
от 13 июля 1917 года, как раз во время
работы с допросами Хвостова, Белецкого
и прочих, рассказывавших о Распутине:
«Ночь, как мышь, (...) глаза мои как у
кошки, сидит во мне Гришка, и жить
люблю, а не умею, и—когда же старость,
и много, много, а за всем — Люба» 152.
Сочетание старца с женой в этой лириче­
ской, наполненной восторженным приня­
тием мира записи особенно характерно.
Она начинается деловой заметкой: «Кон­
чил третий допрос Маклакова» и конча­
ется колыбельной, пропетой жене: «Ба­
юшки, Люба, баюшки, Люба, Господь с
тобой, Люба, Люба». Посередине, как раз
в точке перехода от дня к ночи, от де­
ла — к любви, и оказалось чувство, вы­
раженное словами: «сидит во мне Гриш­
ка»... Эта запись указывает на далеко
зашедшую идентификацию с героем —
опасность, грозящую любому исто­
рику.
«Распутин — все,
Распутин — всю­
ду»,— позже писал Блок, характеризуя
прошедшие годы (6/10). Сама его исто­

рическая концепция в значительной сте­
пени основана на противопоставлении
Распутина всем тем, кого Блок в беседе
со Штейнбергом называл «клопиными
шкурками». «Распутин — пропасти, а
Штюрмер (много чести) — плоский вы­
гон (...). Только покойный Витте был ес­
ли не горой, то возвышенностью; с его
времени в правительстве этого больше
не встречалось: ничего «высокого», все
«плоско», а рядом — глубокая трещина
(Распутин), куда все и проваливалось»
(7/262). «Мистический круг», руководи­
мый Распутиным, противопоставляется
«придворной рвани», и эта структурная
ось организует все пространство блоков­
ского исторического дискурса. Набрасы­
вая список важнейших явлений «косми­
ческой революции», Блок помещает Рас­
путина в один ряд с Комиссаржевской,
Зинаидой Гиппиус, Вячеславом Ивано­
вым... «Распутин (рядом — скука)»,—
кодирует Блок все то же противопостав­
ление своего героя правительственной
скуке (7/301).
Понимание Блоком современного ему
и (иногда) столь его захватывавшего ис­
торического процесса систематическим
образом воплощено в его книге «Послед­
ние дни императорской власти». Книга
основана на документах, собранных Чрез­
вычайной комиссией Временного прави­
тельства, членом которой Блок состоял.
И все же, как писал Пришвин, «эта кни­
га все-таки вытекает из Блока» 153.
Вряд ли будет преувеличением сказать,
что подлинным героем Блока в его исто­
рии русской революции становится Рас­
путин. От первой части «Состояние вла­
сти» к третьей части «Переворот» Блок
заметно теряет характерную для него
определенность оценок, эмоциональную
выразительность характеристик. Если
первая часть представляет собой глубоко
субъективный и потому интересный пор­
трет эпохи, то остальные две лишь хро­
никально излагают последовательность
событий. Вся первая часть посвящена его
личности и характеристике его влияния
на события. Распутин цитируется сра­
зу же. на второй странице книги, в авто­
ритетной роли свидетеля слабой лично­
сти царя Управляла Россией императри­
ца, за которой Блок признает «твердый
характер», добавляя, впрочем, что она
была «всецело под влиянием Распутина».
В кавычках перечислив несколько ярлы­
ков, которые вешались на Распутина,
Блок переходит к авторской характери­
стике, наполненной своеобразным сочув­
ствием и даже уважением154. «Область
влияния этого человека, каков бы он ни
был, была громадна; (...) на него моли­
лись, его искали уничтожить».

Большевизм гуляет, а огня нет
Участие в работе Чрезвычайной комис­
сии приводит Блока к итоговым форму­
лировкам его философской и политиче­

ской позиции. «Русский большевизм гу­
ляет, а дождя нет, и Бог не посылает
его!» — записывает Блок 6 августа 1917
года (7/297). Это рассуждение, в кото­
ром «русский большевизм» трактуется
как обозначение самых дурных качеств
русской души, кончается молитвой арха­
ичному, страшному Богу грозы, засухи
и огня. «Грозный Лик твой, такой, как
на древней иконе, теперь неумолим перед
нами». Итак, огонь большевизма — Гос­
подне наказание за безволие и разврат.
На следующий день, «проснувшись»,
поэт продолжает запись; в утреннем све­
те ее акцент становится конструктивным:
«И вот з а д а ч а р у с с к о й к у л ь т у ­
р ы — направить этот огонь на то, что
нужно сжечь; буйство Стеньки и Емель­
ки превратить в волевую музыкальную
волну; (...) ленивое тление (...) напра­
вить в распутинские углы души и там
раздуть его в костер до .неба, чтобы
сгорела хитрая, ленивая, рабская по­
хоть».
Итак,
задача
культуры — раздуть
огонь, в котором сгорает похоть. В душе
есть такие углы, тление в которых надо
раздуть до неба; и углы эти — распутин­
ские. В этот критический момент в со­
знании Блока синхронно пересекаются
разные религиозные влияния, подготав­
ливая трудный синтез, который найдет
свою кульминацию в «Двенадцати»155.
В рассуждении Блока просматривается и
его собственная порожденная многолет­
ним интересом к расколу мысль о внут­
реннем родстве между Разиным, Пугаче­
вым и Распутиным; и всплывающая из
народного опыта вера в огненного и су­
рового Бога-судию; и традиционное для
народничества понимание задач культуры
как инструмента организации народного
бунта; и характерная для марксизма
вера в организующую роль промышлен­
ности в «русской Америке»; и специфи­
ческое скорее для фрейдизма (но имею­
щее совсем другие источники) понимание
задач культуры как способа сублимации
сексуальности. В целом же новая пози­
ция свободно переливалась из христиан­
ского социализма в священное безумие.
30 июля 1917 года Блок замечает в
дневнике: «Знаменательнейшая «вынос­
ка» Булгакова (найти)». И продолжает,
отчасти соглашаясь, а отчасти споря с
Сергеем Булгаковым: «Булгаков упро­
щает (большевизм и Распутин)» (7/292).
Для оценки заинтересовавшего его текста
Блок употребляет необычно сильный
эпитет; он не спорит с Булгаковым, но,
отчасти соглашаясь, считает его позицию
упрощением156. Для Блока большевизм,
понятый — вспомним «Катилину» — не
как фракция, а как стихия,— связан с
фигурой Распутина более сложными от­
ношениями.
Блок имеет в виду только что опубли­
кованную в «Русской мысли», а написан­
ную непосредственно перед февральской
революцией статью Булгакова «Человеч­
ность против человекобожия. Историче­
ское оправдание англо-русского сближе-

ния» 157. Согласно патриотической мысли
философа, оба враждующих народа, рус­
ский и немецкий, поражены общей бо­
лезнью. «Между русской душой и германством происходит некоторый мисти­
ческий роман, а общую благоприятственную для него почву — пусть это звучит
парадоксально — образует хлыстовство».
Какое отношение хлысты имеют к тому,
что Булгаков называет германством?
С одной стороны, немецкая мысль тем^и
отличается от английской, что заражена
тем же характерным для русской души
буйным мистицизмом; по Булгакову, ста­
рая Германия Канта и Гегеля была «пле­
нена хлыстовством». С другой стороны,
в Германии русские ищут спасения от
самих себя, от своего хлыстовства. «Ка­
кими угодно средствами — кантианст­
вом, научным методизмом, оккультной
тренировкой, социал-демократией — но
только спасите, спасите нас самих от
русского соблазна — так с немой надеж­
дой обращается русское хлыстовство к
германству». Философ, конечно, понима­
ет используемое им понятие несколько
расширительно: «Хлыстовство относит­
ся к изначальным возможностям и ук­
лонам человеческого духа, и поло­
вая оргийность — лишь внешняя его
черта».
Для Булгакова хлыстовство — финаль­
ный продукт обоготворения природы, че­
ловека и пола. Борясь с ним как с ере­
сью, засоряющей русское православие,
бывший депутат Думы, будущий священ­
ник не забывал и реальную политику.
Распутин добивался сепаратного мира с
немцами, который отказывались заклю­
чить и царское, и Временное правитель­
ства и который в конце концов заключи­
ли большевики. Не исключено, что вы­
ход России из войны по сценарию Распу­
тина мог бы предотвратить револю­
цию 158, на фоне той некомпетентности,
которая царила при дворе, здравый
смысл Распутина вполне мог играть по­
зитивную роль. Позже Распутина, но
раньше многих своих современников
необходимость мира понял и Блок (имен­
но по этому вопросу разошедшийся с
Мережковскими159). Булгаков же, как
и большая часть интеллигенции Серебря­
ного века, ратовал за дальнейшее сбли­
жение с союзниками. В той сноске, кото­
рая обратила на себя внимание Блока, и
была написана после Февраля, читаем:
« P o s t - S c r i p t u m . Не случайно, что Рас­
путин, отравляя русскую власть хлыстов­
ством, фактически являлся проводником
германских влияний, ибо между распутинством и германизмом существует
глубочайшая мистическая связь, как
между двумя ответвлениями хлыстовст­
ва. И ныне это наглядно проявляется в
мистическом наследии распутинства —
«большевизме». Кровь Распутина, про­
лившаяся в русскую землю, зародила в
ней многоглавую гидру социально-поли­
тического хлыстовства». Итак, формули­
рует философ свой итоговый вывод, Рос­
сия охвачена социалистическим радени­

ем. Большевизм есть «прежде всего, раз­
новидность хлыстовства с его пьяной
оргийностью». Мистика естественным об­
разом переходит в геополитику: «В роко­
вой час истории в недрах души народной
идет борьба светлых начал русского духа
с исступленностью хлыстовского востока,
находящейся в естественном союзе с хлы­
стовским западом, германизмом. Таков
мистический смысл борьбы русского на­
рода с «большевизмом», как внутрен­
ним, так и внешним» 16°.
В своих диалогах «На пиру богов»,
написанных в Киеве в 1918 году и стили­
зованных под «Три разговора» Владими­
ра Соловьева, Булгаков неоднократно
возвращается к мыслям о Распутине.
Подобно тому, как «Три разговора», об­
личая толстовство, постепенно сосредото­
чиваются на теме сверхчеловека-антихриста, диалоги «На пиру богов» обличают
большевизм, но все чаще возвращаются
к теме антихриста-Распутина. Один из
участников диалогов, Общественый дея­
тель, называет Распутина истинным
вдохновителем революции и для характе­
ристики предреволюционного строя при­
думывает неологизм — «хлыстократия»;
он говорит даже о «хлыстовских экспе­
риментах», которые производились над
Россией в разгар мировой войны. А вот
что говорит Беженец: «Мистический
смысл и значительность явления Распу­
тина вами недооцениваются» 161. Иными
словами, роль Распутина еще более вели­
ка, чем отводят ему другие действующие
лица (хотя, кажется, роли большей не
бывает).
В неопубликованных при жизни скорб­
ных воспоминаниях «Агония», написан­
ных в «Царьграде» в 1923 году, ставший
беженцем Булгаков от первого лица про­
должает размышления своего недавнего
героя-Беженца. Здесь Булгаков сполна
признается в «шестом чувстве», неожи­
данном для недавнего еще марксиста,—
в мистической любви к русскому царю.
Убийство Распутина Булгаков характе­
ризует почти теми же словами, что и
Блок: «Пуля, направленная в Распутина,
попала в царскую семью» 162. Философ
вспоминает страх и едва ли не скорбь,
которые вызвала у него гибель Распути­
на. С этого убийства «началась револю­
ция»; оно революцию «разнуздало», и
это было очевидно для Булгакова «уже
тогда» 163.
Понятно, что убийца Распутина, с ко­
торым Булгаков познакомился в эмигра­
ции, не вызывал у него сочувствия. Вос­
поминания Феликса Юсупова часто по­
ходят на попытку оправдаться. Возмож­
но, под влиянием своих бесед с Булгако­
вым он тоже считал, что русский народ
пошел за большевиками, «в каком-то
диком опьянении чисто хлыстовским
экстазом революции». Распутин для Юсу­
пова — «прообраз грядущих ужасов» и
даже «первый «комиссар» большевиз­
ма» 164.

Это и по соловъевской схеме
полагается
Взгляды свои, которые были далеки
от ортодоксальных, Распутин не только
не скрывал, а скорее демонстрировал.
У него, говорили при дворе, «какая-то
своя вера, не такая, как у всех нас» 1б5.
Вера эта воспринималась как подлинно
народная вера. В возвышении Распутина
проявилось романтическое разочарование
в культуре и тяготение к природе, стихии,
народу, которое было свойственно рус­
ской цивилизации на всем пространстве
ее от Достоевского до Блока, от народо­
вольца Александра Михайлова до импе­
ратрицы Александры Федоровны. В. Н.
Коковцов так анализировал психологиче­
ские причины тяготения последней к
Распутину: «Ее влекло к себе проявле­
ние такого же молитвенного настроения,
которое росло и крепло в ней самой, (...)
в среде простого народа, который она
считала ближе к Богу и истинному пони­
манию его, нежели людей, затронутых
культурой»166. Политика Распутина со­
стояла в том, чтобы среди людей, имев­
ших книжные представления о народе,
стихиях и сектантстве, выглядеть их
символом, олицетворением мистической
демократии в русском стиле. «Долой
всякие средостения, выборные или бюро­
кратические, между царем и народом»,—
призывал лидер Союза русского народа
и синодальный миссионер протоиерей
Восторгов, который еще в Сибири распо­
знал в Распутине голос «от земли, от
сохи, от гущи народной» 167.
Искомое двором единение власти, ин­
теллигенции и народа не первый раз при­
нимало форму хлыстовщины. Белецкий
рассказывал Комиссии, в которой засе­
дал Блок, чю мистические настроения
Николая II «во многом» напоминали его
предка Александра 1168. Фаворитом Ни­
колая был хлыст; фаворитом Александ­
ра — скопец, основатель секты Кондратий Селиванов, который уговаривал оско­
питься самого царя; под его руководст­
вом камергер Еленский составил проект
тотального скопческого переустройства
государства Российского169. К каждому
воинскому соединению и губернии пред­
лагалось приставить комиссара-скопца,
который должен был направлять и кон­
тролировать их деятельность, одновре­
менно распространяя скопчество; все это
до боли напоминает нам другой, столети­
ем спустя осуществленный проект... По­
добно многим другим программам, рас­
считанным на особые свойства русской
души, проект Еленского провалился.
В конце концов, однако, император
Александр осуществил мечты сектантов
или по крайней мере дал им основание
в это верить: легенды о старце Федоре
Кузьмиче, в которого перевоплотился
царь вместо того, чтобы умереть, видели
в нем странника-бегуна, члена одной из
сект. Достоевский, рассказывая о хлыс­
товской секте Татариновой, восхищался

тем, как на равных «вертелись и проро­
чествовали» там министр и крепостные
слуги; «стало быть, была же сила мысли
и порыва»170. И действительно, хлыстов­
щина умела достигать того единства
«двух Россий», отсутствием которого
мучился Достоевский. Мельников-Печер­
ский рассказывал о том, как «односектаторами», вместе собиравшимися для со­
вершения «таинственных обрядов», были
помещики и их крепостные, солдаты и
генералы и даже «поэты, правда, не са­
мые заметные» 171. В новые времена
Пришвин ценил демократическую дейст­
венность хлыстовства: в этом «интерес­
ном зрелище (...) пляшут в религиозном
экстазе барин и мужичок» 172. Клюев то­
же выстраивал историю своей жизни как
пересечение всей социальной иерархии —
от скопческого подполья до царских хо­
ром...
Сергей Булгаков откровенно призна­
вался, что с Распутиным было сопряже­
но у него «самое мучительное» из ощу­
щений нелегких
предреволюционных
лет: ужасным образом этот хлыст вопло­
тил святые для Булгакова идеи русского
религиозного возрождения.
Булгаков
связывает явление Распутина с теократи­
ческими пророчествами Соловьева. «Са­
мая мысль о святом старце, водителе
монарха, могла родиться только в Рос­
сии» 173,— пишет Булгаков. Между про­
чим, Распутин Соловьева читал (хотя,
конечно, мы не знаем, понимал ли он его
так же, как Булгаков, или как-нибудь
иначе)174. Во всяком случае, Булгаков
называл союз Николая II и Распутина
величественным, знаменательным и пророчественным. « Пр о с е б я я Государя
за Распутина готов был еще больше лю­
бить и теперь вменяю ему в актив, что
при нем был возможен Распутин». Беже­
нец говорил то же самое: «Царь взыскал
пророка теократических вдохновений,—
ведь это ему и по соловьевской схеме
полагается!» 175; «его ли вина, если вме­
сто пророка он встретил хлыста» 176,—
от своего лица продолжал Булгаков эту
странную мысль.
Итак, в Москве 1917 года имевший
♦ профессиональный навык упрощать сти­
хии Булгаков увидел в большевизме ми­
стическое наследие Распутина. В Кон­
стантинополе 1923 года он же находит
в Распутине воплощение теократической
идеи, завещанной Соловьевым. Жизнь и
смерть Распутина приобретали значение
роковых событий, похоронивших святые
надежды и высвободивших зловещие
силы, причем убитый воплощал в себе
и те, и другие. «Убийство Распутина
внесло недостававший элемент какой-то
связи крови между сторонниками рево­
люции» 177,— задним числом писал Бул­
гаков.
Под пером философа оживает мифоло­
гема ритуального убийства, сыгравшая
столь большую роль в идейной борьбе
вокруг революции. Начиная с Нечаева и
Достоевского сторонники и противники
революции пророчили: именно таким

убийством она начнется. В самых ранних
судебных следствиях над русскими
хлыстами (впервые на следствии о «ква­
керской ереси» в Москве 1745 года) в
вину им вменялись ритуальные убийства.
Ритуальное убийство конструировалось
не как политическое, а как религиозное
действие; и цели, и последствия его мис­
тически прорицались, а не рационально
просчитывались. Бердяев видел в убий­
стве Шатова в «Бесах» пророчество о
хлыстовской природе русской револю­
ции 178. Белый в «Серебряном голубе»
показал ритуальное убийство студента,
организованное сектантом (в последнем,
как он верил задним числом, он предска­
зал Распутина). У Пимена Карпова в его
«Пламени», романе о хлыстовской рево­
люции, который Блок считал пророче­
ским (5/473—477), ритуальные убийства
следуют одно за другим, что их поряд­
ком обесценивает. Сам Блок в «Двена­
дцати», приветствуя революционное ше­
ствие, ведомое раскольничьим Исусом 179, показал лишь первую его жерт­
ву. Все они думали, что, начав с риту­
ального убийства, сектантская стихия
осуществит расправу над культурой,—
финал для одних трагичный, для других
желанный.
В новой, пореволюционной версии все
перевернулось. Ужас истории заставил
переконструировать недавние мечты и
страхи. То первоначальное заклание, ко­
торое угрожало русской цивилизации,
ожидалось от хлыстовской стихии; теперь
его нашли в великосветском заговоре.
Убитым должен был быть раскаявшийся
революционер или студент — люди куль­
туры; убитым оказался хлыст. Теперь
уже не боялись связи хлыстовства с ре­
волюцией, а, наоборот, сожалели о загуб­
ленном союзе хлыста и монарха.
В сакральном действе, давшем старт
революции и освободившем путь больше­
визму, в жертву был принесен хлыст.
Таким было содержание нового мифа, в
который теперь верил Сергей Булгаков.
Но Блок с его недоверием к словам и
чувствительностью к телу, наверно, сно­
ва счел бы такое понимание упрощением.
Не ритуальное убийство, а ритуальная
кастрация становится для него путем и
истиной революции.
Усложняя «знаменательнейшую» схе­
му Булгакова от 1917 года, которая
объявляла большевизм мистическим на­
следием хлыстовства, Блок защищал от­
нюдь не историческую истину. Для него,
сконструировавшего «римский больше­
визм», было бы нетрудно объявить Рас­
путина большевистским комиссаром, как
это делал Юсупов, или сектантов XVII
века коммунистами, как это делал БончБруевич. Но в хлыстовстве, известном
по книгам и по личным знакомствам, че­
го-то не хватало; и только в образе Аттиса поэт нашел подсказку. В своей
интуиции он повторяет то, что с полной
членораздельностью совершил когда-то
Кондратий Селиванов: Блок вновь изо­
бретает скопчество. Конечно, в отличие

от Селиванова и от Хионии Гусевой
Блок скопит и оскопляется символически,
на уровне своих идентификаций, прояв­
ленных метафорами. На этом уровне Катилина-Аттис, удивительный продукт воображения Блока, оказывается смесью
из Селиванова, Бакунина и Распутина —
продуктом, впрочем, не менее удивитель­
ным.

Камень вместо хлеба
«Представьте себе ватагу, впереди ко­
торой идет обезумевший от ярости чело­
век, заставляя нести перед собой знаки
консульского достоинства. Это — тот же
Катилина, недавний баловень львиц рим­
ского света и полусвета; (...) но ярость
и неистовство сообщили его походке му­
зыкальный ритм; как будто это уже не
тот — корыстный и развратный Катили­
на; в поступи этого человека — мятеж»
(6/85).
Читатель, только что ознакомившийся
с историей Аттиса, не без содрогания ви­
дит в торжественно несомых перед тол­
пой «знаках консульского достоинства»
отрезанный парный орган... С ужасом
еще большим он сопоставляет две запо­
минающиеся картины революционного
шествия, одну из «Катилины», другую из
«Двенадцати», и видит их структурное
сходство, особенно в головной части...
Что ж, литератор — «только слов кощун­
ственных творец».
Но меньше всего «Катилина» — это
сатира или антиутопия; меньше всего
Блок хотел высказываться в отрицатель­
ном смысле, как сделал после него Евге­
ний Замятин, а потом Джордж Оруэлл:
з том смысле, что новое общество может
решить все проблемы, кроме одной —
пола, семьи, любви, секса; а чтобы заста­
вить людей жить в этом обществе счаст­
ливо, их остается только оскопить.
Блок серьезен; он продолжает дело
жизни, конструирует человека-артиста, и
символы его говорят не о метафорах, а
о метаморфозах. Новые люди, овладев
тайной тотальной сублимации, создадут
культуру небывалой высоты. В создании
нового мифа универсальный энтузиазм
прихотливо соединялся с личным несча­
стьем, всеобщее желание переделать
мир — с тайной мечтой переиграть жизнь
сначала. «В то время шли обыватель­
ские толки о том, что детей будут отби­
рать у матерей для коммунистического
воспитания»,— вспоминала разговоры в
гостях у Блока Надежда Павлович; гости
обсуждали эту перспективу как реаль­
ность; матери волновались. Блок «долго
не вмешивался в спор, а потом неожидан­
но сказал: «А может быть, было бы
лучше, если б меня... вот так взяли в
свое время» 18°.
Степень серьезности Блока более все­
го видна из того, как он недоговаривает
«Катилину». «От дальнейших сопостав­
лений я воздержусь; они завели бы меня
слишком далеко»,— объясняет он; а хо-

дить так далеко у него не было «ни вре­
мени, ни места, ни сил, ни п р а в а »
(6/91). Так же лаконично он намекал не­
задолго до революции: «Для того, чтобы
явилась легенда, нужна
власть»
(5/512). «Дальнейшие сопоставления»,
от которых воздерживается теперь Блок,
были бы «подсовываньем камня вместо
хлеба» — грехом, в котором Блок не раз
обвинял символизм. Но, по-прежнему не
имея в л а с т и , Блок настаивает: «Я
убежден, что только при помощи таких
(...) сопоставлений можно найти ключ к
эпохе» (6/86). Из методологии «Катали­
ны», согласно которой самые отвлечен­
ные стихотворения вызываются к жизни
самыми злободневными событиями, мы
знаем с определенностью, о какой эпохе
идет речь и кому поэт хотел дать ключ
и хлеб.
Каков, однако, реальный вывод и прак­
тические рекомендации? Имел ли Блок
в виду нечто большее, чем еще один по­
ток символов? Испугался ли он подобно
Катуллу того, что написал? Почему не
разъяснил свое Послание к революционе­
рам, людям, которые, может быть, и мог­
ли бы оценить его серьезность, вроде
Бонч-Бруевича? Почему не показал уви­
денную сеязъ между оскоплением Аттиса и мятежом Каталины прямыми и яс­
ными словами, нужными слушателям
Петроградской школы журнализма?
Много раз на протяжении текста оста­
навливая себя, Блок не предлагает
разъяснений. Евангелия тоже не объяс­
няли, как достичь совершенства; они про­
сто его показывали. Для Блока преобра­
жение Каталины в Аттиса было спосо­
бом выразить свою веру и надежду; но
дать нечто вроде методических указаний
по переделке человека он не решился, а
возможно, и не считал своим делом.
Впрочем, «народу» многое и так было
понятно, без рекомендаций. Когда в на­
чале 1920-х в романе Всеволода Ивано­
ва типический большевик поведет свои
речи о перерождении человека, типиче­
ский представитель народа (бывший цер­
ковный староста, ныне занимающийся
подпольным бизнесом) поймет с готовно­
стью: «Чего нс, выхолостят их или
как?» 181.
Но, и воздерживаясь от «дальнейших
сопоставлений», Блок зашел далеко, го­
раздо дальше Ибсена. В «Каталине» ми­
стический утопизм Блока настолько же
выходил за пределы социального роман­
тизма Ибсена, насколько русская Рево­
люция выходила за пределы европейско­
го Просвещения. Ибсен лишь показал,
сколь трудно сеять ветер в этом мире,
отягощенном политической властью и сек­
суальным влечением. Блок же указал
путь, на котором революционные идеи
современности, соединяясь с вековым
опытом народа и его мечтой, предлагают
радикальное — может быть, самое реши­
тельное из теоретически возможных —
о б л е г ч е н и е главной проблемы ком­
мунизма.

Блок ищет там, куда его современни­
ки, не говоря о потомках, более не загля­
дывали. «Наше время — тот же самый
16-й век»,— говорил он Замятину в
1920 году 182. Абсолютно чуждый в отли­
чие от С. Булгакова или Замятина, ра­
циональной культуре марксизма, Блок
не считал нужным разъяснять, по каким
особым причинам некий социальный про­
ект возможен или, наоборот, невозможен.
«Невозможное возможно»,— верил он,
отменяя этим всякий рациональный дис­
курс и всякие политэкономические со­
мнения. В сектантской России, в мире
«Двенадцати» и «Каталины» утопия
и м е е т место. Поэтому Блок намекает
на столь многое, не говоря ничего; и по­
тому же его обещания были столь попу­
лярны. И мистицизм, и утопизм Блока —
подлинно народные измы; они восходят
к древнему опыту, они ничуть не испор­
чены культурой, и людям, подобным
Распутину, они были понятны без объ­
яснений.
Люди, подобные Распутину, должны
быть подвергнуты великому преображе­
нию, после чего они обретут музыкаль­
ный ритм, революционное неистовство и
женственную легкость от вожделений.
И тогда... «Вы слышите этот неровный,
торопливый шаг обреченного, шаг рево­
люционера, шаг, в котором звучит буря
ярости (...)? Слушайте его». Но, бессиль­
ный объяснить что-либо слушателям Пет­
роградской школы журнализма, Блок
вновь — второй раз, и снова по-латыни —
цитировал 63-е стихотворение Катулла.

ПРИМЕЧАНИЯ
1 Стихи Катулла довольно точно отражают
эллинистический миф. проникший в Рим во
II веке до н. э.; европейская литература ред­
ко обращалась к этому мифу. См.: А. А. Тахо-Годи. Аттис. В кн.: Мифы народов мира.
М.. Советская энциклопедия. 1980. т. I,
сс. 123—124.
2 Переводы «Аттиса» см.: Стихотворения
Катулла в переводе и с объяснениями А. Фе­
та. М., типография А. И. Мамонтова, 1886
сс. 69—75; и переводы А И Пиотровского
и С. В. Шервинского в кн.. Катулл. Книга
стихотворений, М., Наука, 1986.
3 Блок цитируется по: А. Блок. Собрание
сочинений в 8 томах М.-Л.. 1960—1963. Пер­
вая цифра в круглых скобках указывает
том. вторая — страницу.
4 Перевод С.
Шервинского.
(Разрядка
моя.— А. Э.).
5 Д. Е Максимов. Поэзия и пооза Ал. Бло­
ка. Л., Советский писатель 1с81. с. 435
6 А. Блок и А. Белый. Переписка. Летопи­
си Государственного литературного музея,
кн. 7. М., 1940, с. 340.
7 Ю. Н. Тынянов. Литературный факт. М..
Высшая школа. 1993. с. 224.
8 Г. А. Гуковский. К вопросу о творческом
методе Блока. Литературное наследство, т. 92.
кн. I, с. 76.
9 Б. М. Эйхенбаум. Судьба Блока. В его кн.:
Сквозь литературу. Л., 1924; reprinted: Mouton Gravenhage, 1962, с. 229.
10 Напр.: П. Громов. А. Блок. Его предшест­
венники и современники. Л., Советский пи­
сатель, 1986. с. 528.
11 К. Мочульский. Александр Блок. Париж.
УМСА-Press, 1948. с. 414.
12 A. Pyman. The Life of Alexander Blok.
Oxford University Press, 1980, v. 2, p. 304—
305.

50 См. об этом; Борис Парамонов. Чевен­
и 3. Г. Минц. Б л о к и русский символизм.
гур и окрестности. «Континент». 1987. № 54,
Литературное наследство, т. S2, кн. 3, с. 153.
сс. 333 —372.
14 Д. Е. Максимов. Поэзия и проза..., с. 480.
51 М. Врубель. Письма к сестре. Л., 1929,
15 А. Якобсон. Конец трагедии. Вильнюс—
с. 186.
Москва. Весть, 1992 (впервые: Нью-Йорк,
52 И. Анненский. Избранные произведения.
изд-во им. Чехова, 1973), сс. 75—78.
Л., Художественная литература, 1988, с. 171.
16 Там же, с. 76.
53 См.: Л. Долгополов. Достоевский и Блок
17 S. Hackel. The Poet and the Revolution.
в «Поэме без героя» Анны Ахматовой. В кн*:
Alexander Blok’s «The Twelve». Oxford at the
В мире Блока. М., Советский писатель, 1981,
Clarendon Press, 1975; к аргументам этой
с. 465: Р. Д. Тименчик. Блок и его современ­
книги примыкает недавняя статья; Л. Вильники в «Поэме без героя». Заметки к теме.
чек, Вс. Вильчек. Эпиграф столетия. «Зна­
Биография и творчество в русской культу­
мя», 1901, No 11, сс. 219—220.
ре XX века. Блоковский сборник-9. Ученые
18 3. Г. Минц А. Блок в полемике с Ме­
записки ТГУ, 857. Тарту. 1980, с. 118.
режковскими. В кн.. Наследие А. Блока и ак­
54 Н. А. Павлович. Воспоминания..., с. $84.
туальные проблемы поэтики. Блоковский
55 Мерин — холощеный
жеребец;
см*:
сборник-4. Ученые записки ТГУ. 535. Тар­
В. Даль. Толковый словарь..., М.. 1955, т. 2,
ту, 1981.
с. 321. Возможно, оскопленность этого коня
w Из переписки А. Блока с Вяч. Ивановым.
Публикация Н. В. Котрелева. Известия АН
дублирована в цветовой символике «Подо
мной была крупная серая лошадь, мерин в
СССР. Серия литературы и языка. 14, 2.
яблоках»,— пишет Блок (6/44); между тем
20 См.: Александр Блок. Новые материалы
Блок приезжал к невесте «верхом на белом
и исследования. Литературное наследство,
коне» (Л. Д. Блок. Были и небылицы, с. 32;
т. 92, кн. 4. Публикации Н. В. Реформат­
ской; В. Д. Пришвиной; В В. Круглеевской
то же в стихах самого Блока: «Высокий бе­
лый конь, почуя...»). У русских скопцов об­
и Л. А. Рязановой, сс. 322—338.
21 Письма Н. А. Клюева к Блоку. Вступи­
щепринятым названием кастрации было:
«сесть на пегого коня» (напр.: Е. Пеликан.
тельная статья, публикация и комментарии
Судебно-медицинские исследования скопче­
К. М. Азадовского. Литературное наследст­
ства и исторические сведения о нем. Часть
во, т. 92. кн. 4, сс. 427 —523.
2. СПб., печатня В. И. Головина, 1872, с. 5).
22 Блок и П. И. Карпов. Вступительная
статья, публикаиия и комментарии К. М.
«Пегий» в применении к коню значит: с
Азадовского. В кн.-. Александр Блок. Иссле­
большими белыми пятнами (Словарь рус­
ского языка 11 — 17 вв., т. 14, с. 185. М.,
дования и материалы. Л.. Наука. 199 L,
1988; в современных словарях то же).
сс. 234—291.
56 А. Блок. Записные книжки, с. 403.
23 Генрик Ибсен. Катилина. Драма в трех
действиях. Перевод А. и П. Ганзен. М., из­
57 Фр. Любкер. Реальный словарь класси­
ческой древности. СПб.,— Москва, издание
дание С. Скирмунта. 1ь06. с. 17.
М. О. Вольф, 1888, с. 918.
24 Там же, с. i l l .
26
Н. Минский. Ибсен. В кн.: Энциклопеди­ 58 Н. А. Павлович. Воспоминания..., с. 439.
59 «Уловить дыхание жизни» значило для
ческий словарь СПб., издание И. А. Ефро­
него «увидеть лицо и тело» (5/444); ср. на­
на, 1894 т 12, с 747.
26 А. Белый. Ибсен и Достоевский. В его
стойчивый мотив «мускулатуры» в его пись­
мах матери. «Символистским позитивизмом
кн.: Арабески. М., Мусагет. 1911, сс. 91 —100.
27 А. Блок. Записные книжки. М*. Художе­
навыворот» назвал это явление впервые, ка­
ственная литература, 1965, с. 402.
жется, отметивший его Гуковский (Литера­
турное наследство, т. 92, кн. I, с. 78).
28 Там же, с. 407.
29 Там же. с. 403.
60 «Наше перерождение неразрывно связа­
30 К. Чуковский. Александр Блок как че­
но с перерождением вселенной, с преобразо­
ловек и поэт. Петроград, 1924, сс. 21—22;
ванием ее форм пространства и времени».
См.: В. Соловьев. Сочинения в двух томах,
слово «экстаз» употреблялось в религиозном
т. 2. М., Мысль, 1988, с. 540. Эта формула
смысле и очень часто в весьма специаль­
ном см. бывшую в библиотеке Блока кни­
была общим местом в соловьевской тради­
ции; ср. впечатления Сергея Соловьева от
гу: Д. Г. Коновалов. Религиозный экстаз в
русском мистическом сектантстве. Сергиев
поездки в Шахматове накануне свадьбы
Блока: «ночь, почти выходившая из границ
Посад., 1908.
31 А. Эткинд. Эрос невозможного. История
мира времени, пространства и причинности».
психоанализа в России. СПб., Медуза. 1993.
Литературное наследство, т. 92, кн. I, с. 368.
См. также: 3. Минц. Блок и русские симво­
сс. 69—71.
листы, с. 159.
32 G. Nivat. Alexandre Blok. Historic de la
Litterature Russe. Le XX ciecle. L'Age d’Ar61 Иную точку зрения на «катастрофиче­
gent. Paris, Fayard, 1987, p. 135.
ское и безрелигиозное мировосприятие Бло­
33 Литературное наследство, т. 92, кн. 3,
ка» см.: Е. В. Иванова. К спорам вокруг ста­
тьи А. Блока «Крушение гуманизма». В кн.:
с. 385.
Славянские литературы. X Международный
34 Там же, с 417.
35 М. А. Бекетова. Воспоминания об Алек­
съезд славистов. М., Наука, 1988. сс. 192—
201 .
сандре Блоке. М., Правда, 1990, сс. 135—136.
36 Там же. с. 308.
62 Литературное наследство, т. 92, кн. 3,
37 Воспоминания и записи Евгения Ивано­
с. 251.
ва об Александре Блоке. Публикация Э. П.
63 А. Белый. Начало века. М., Художест­
Гомберг и Д. Е Максимова. В кн : Блоков­
венная литература. 1990, с. 377.
ский сборник-1. Труды научной конференции.
64 М. А. Бекетова. Воспоминания..., с. 68.
Тартуский государственный
университет,
65 А. Белый. Настоящее и будущее русской
литературы. «Весы», 1909, 3, сс. 79—80;
1964, с. 372.
38 Л. Д. Бпок. Были и небылицы. Studien
А. Белый. Поэзия Блока. В кн.: Ветвь. Сбор­
und Text. 10. Bremen, 1977, с. 11.
ник клуба московских писателей. М., 1916;
39 Там же, с. 50; см. также: Lucy Vogel.
цит. по: А. Белый. Избранная проза. М., Со­
The Poet’s Wife: Lubov’ Dmitrievna Mende­
ветская Россия. 1988, сс. 281 — 296. «Сближе­
leeva. In: Alexander Blok Centennial Confe­
ние лирического мира Блока с миром сек­
rence. Slavica, Columbus, 1984.
тантства и Прекрасной Дамы с «хлыстов­
40 H. А. Павлович. Воспоминания об Алек­
ской Богородицей» принадлежит к самым
сандре Блоке. В кн.: Блоковский сборник-1,
глубоким интуициям критика-Белогск»,— за­
с. 461.
мечал по этому поводу К. Мочульский (Алек­
41 Письма Александра Блока к родным. Л.,
сандр Блок, сс. 109—110).
Academia. 1932, т. 2, с. 400.
66 С. Городецкий. Воспоминания об Алек­
42 А. Блок. Записные книжки, с 402.
сандре Блоке. В кн.: Александр Блок в вос­
43 A. Pyman. The Life of Alexander Blok, v. 2,
поминаниях современников, т. I, с. 338; по
р. 147; G. Nivat. Alexandre Blok. p. 135, 150.
словам К. Азадовского, этим воспоминаниям
44 К. Чуковский. Последние годы Блока.
Городецкого можно доверять (Литературное
«Записки мечтателей». 1922, 6, сс. 155 —183.
наследство, т. 92, кн. 4, с. 437); ср. письмо
45 А. Блок. Записные книжки, с. 309.
Блока к А. А. Городецкой в кн.: Литератур­
46 Там же, с. 396.
ное наследство, т. 92. кн. 2, с. 57.
47 Там же. с. 402.
67 Литературное наследство, т. 92 кн. Я,
48 Перевод А- Пиотровского, с. 138.
с. 402.
49 Из переписки А. Блока с Вяч. Ивановым,
68 Литературное наследство, т. 92. кн. 4,
с. 441.
с. 168.

69 Письма Н. А. Клюева к Блоку..., с. 462
70 См.: Письма Н. А. Клюева...; а также:
К. Азадовский. О «народном» поэте и «свя­
той Руси». («Гагарья судьбина» Николая
Клюева). «Новое литературное обозрение»,
1993. № 5. сс. 88—103.
71 О. Форш. Сумасшедший корабль. В ее
книге- Летошный снег. М.. Правда, 1990., с.
180.
72 В. Жирмунский. Религиозное отречение
в истории романтизма. М., издание С. И. Са­
харова, 1919, с. 203.
73 В. В. Розанов. Люди лунного света. Ме­
тафизика христианства. СПб., 1913. Сравне­
ние этих идей Розанова и Фрейда см.:
А. Эткинд. Эрос невозможного, сс. 50—55.
74 В. В. Розанов. Апокалиптическая секта
(хлысты и скопцы). Петербург, 1914.
75 Литературное наследство, т. 92, кн. 3.
с. 67.
76 Письма Н. А. Клюева..., с. 434.
77 Литературное наследство, т. 92. кн. 3,
с. 67
78 М. А. Бекетова. Воспоминания..., с. 139.
79 Там же.
80 К. М. Азадовский. Путь Александра До­
бролюбова. В кн.: Творчество А. А. Блока и
русская культура XX века. Блоковский сбор­
ник-3. Ученые записки ТГУ. 459. Тарту, 1979,
с. 130.
81 А. Белый. Начало века, с. 160.
82 М. Пришвин. Собрание сочинений. М.,
Художественная литература, 1982, т. 8, с. 63.
83 Литературное наследство, т. 92. кн. 3,
с. 340.
84 Письма Александра Блока к родным,
т. I, с. 236.
85 М. Пришвин. Собрание сочинений, т. 8,
с. 38.
86 Там же. с. 39.
87 3. Минц. А. Блок в полемике с Мереж­
ковскими. с. 179.
88 Письма Александра Блока к родным,
т. I, с. 247.
89 А. Блок. Записные книжки, с. 131.
90 А. Д. Скалдин. О письмах А. А. Блока ко
мне. В кн.: Письма Александра Блока....
с. 181.
91 Там же.
92 Е. Герцык. Воспоминания. Париж, УМСАPress. 1973, с. 53.
93 М. Пришвин. Собрание сочинений, т. 2,
с. 672.
94 Секта
«Охтенской
лже-богооодицы».
«Миссионерское обозрение», 1913, 7 —8,
с. 585.
95 Цит. по: А. И. Клибанов. История рели­
гиозного сектантства в России. М.. Наука,
1965, с. 8.
96 А. А. Беляков. Юность вождя. М., 1958,
сс. 57—60.
97 В. И. Ленин. Собрание сочинений, т. 4.
с. 228.
98 Не опубликованное по какой-то причине
письмо Ленина Бонч-Бруевичу от 27 ноября
1901 г. цит по: И. А. Крывелев. Ленин о ре­
лигии. М., 1960, сс. 132, 183.
99 В. Д. Бонч-Бруевич. Избранные сочине­
ния. М., 1959, т. I, с. 178.
100 В. Д. Бонч-Бруевич. Как печатались и
тайно доставлялись в Россию запрещенные
издания нашей партии. М., 1924. сс. 22—40.
101 В. Д. Бонч-Бруевич. Значение сектант­
ства для России. «Жизнь» (Лондон), 1, 1902,
с. 308.
юз в. Д. Бонч-Бруевич. Раскол и сектант­
ство в России. Избранные сочинения, т. I,
с. 184.
103 Там же. сс. 322—323.
104 Там же. с. 327.
105 В. Д. Бонч-Бруевич. Среди сектантов.
«Жизнь» (Лондон), 1902, 2, сс. 297—298.
106 Н. Н. Евреинов. Тайна Распутина. Пет­
роград, Былое, 1924.
107 В. Д. Бонч-Бруевич. Среди сектантов
(статья 2). «Жизнь» (Лондон), 1902, 5,
сс. 197—198.
108 В. Д. Бонч-Бруевич. Среди сектантов
(статья 3). «Жизнь» (Лондон). 1902, 6, с. 270.
109 В. Д. Бонч-Бруевич. К сектантам (1904).
Избранные сочинения, т. I, с. 198.
110 В. И. Ленин. Собрание сочинений, т. 8.
С. 441.

111
В. Д. Бонч-Бруевич. Избранные сочине­
ния, т. I, с. 383.
1,2 М. Поповский. Русские мужики расска­
зывают. London, Overseas Publications, 1983.
113 В. Д. Бонч-Бруевич. Избранные сочине­
ния, т. I. с. 380.
114 Е. Замятин. Лица. Сочинения, т. 4. Мюн­
хен, 1988, с. 146.
115 Письма Александра Блока..., т. 2, с. 336.
116 К. Кутепов. Секты хлыстов и скопцов.
Казань, типография Императорского универ­
ситета, 1882, с. 100.
117 Стихотворения Катулла, сс. 71—72.
1,8 Об изменении отношения Блока к Бе­
линскому писала и Минц, объяснявшая это
изменение совсем иначе; см.: 3. Г. Минц.
Лирика Александра Блока. Тарту, 1973,
вып. 3, с. 73.
119 Впервые близким Блоку Р. ИвановымРазумником, а потом в статьях и книге А. А.
Корнилова «Молодые годы Михаила Бакуни­
на». М., 1915; ранее Корнилов публиковал
серию статей о Бакунине в «Русской мыс­
ли». Блок читал и статьи, и книгу Корнило­
ва: см.: Письма Александра Блока.... с. 282.
120 В. Белинский. Полное собрание сочине­
ний. М., изд. АН СССР, 1956, т. 11, с. 542.
121 Там же. с. 544.
122 Там же, с. 559.
123 A. Kelly. Michael Bakunin: A Study in
the Psyhology and Politics of Utopianism.
Oxford University Press, 1982; A. P. Mendel.
Michael Bakunin: Roots of Apocalypse. New
York, 1981; M. S. Shatz. Michael Bakunin and
his Biographers. The Question of Bakunin’s
Sexual Impotence. In: Imperial Russia: 1700—
1917, Northen Illynois University Press, 1988.
219—240; см. также: И. Малинин. Комплекс
Эдипа и судьба Михаила Бакунина. К во­
просу о психологии бунта. Белград, 1934.
124 Литературное наследство, т. 92, кн. 4.
с. 329.
125 Там же, с. 331.
326 Н. В. Реформатская. Блок и Пришвин.
Литературное наследство, т. 92, кн. 4.
сс. 322—326.
127 М. Пришвин. Большевик из Балаганчи­
ка (ответ Александру Блоку). «Воля страны»,
1918, 16, 3 —16 февраля, с. I; к сожалению,
этот текст практически не цитируется в «Ли­
тературном наследстве».
128 В. Д. Пришвина. Путь к слону. М.. Мо­
лодая гвардия, 1984, с. 188.
129 М. Пришвин. Большевик из Балаганчи­
ка...
130 А. Штейнберг. Друзья моих ранних лет
(1911 —1928). Публикация Ж. Нива. Париж,
Синтаксис, 1991, с. 37.
131 Там же, с. 42; в своей речи после смер­
ти Блока Штейнберг тоже говорил, что сим­
патии Блока принадлежали Распутину и его
кругу, см.: Памяти Александра Блока. СПб,
ВольФила, 1922.
132 Литературное наследство, т. 92, кн. 3.
с. 460.
133 М. А. Бекетова. Воспоминания.... с. 318.
134 Это был А. В. Кривошеин. Антихристом
называл Распутина и министр иностранных
дел С. Д. Сазонов, см.: М. Палеолог. Распу­
тин. Воспоминания. М., «Девятое января»,
1923, № 7, с. 63.
135 С. Булгаков. На пиру богов (Pro и con­
tra). Современные диалоги. Киев, Летопись,
1918; цит. по републикации в: С Булгаков.
Христианский социализм. Новосибирск, Нау­
ка, 1991, сс. 256, 265.
136 Письма Н. А. Клюева..., с. 451.
137 Н. Клюев. Песнослов. Петрозаводск. Ка­
релия. 1990, с. 95.
138 Там же, с. 114.
139 В. В. Розанов. Апокалиптическая сек­
та..., сс. 206—207.
140 Письма В. В. Розанова к Э. Ф. Голлербаху. Публикация Е. Голлербаха. «Звезда»,
1993, № 8, с. 120.
141 Илиодор (Сергей Труфанов). Святой
черт. Цит. по републикации в: Житие блуд­
ного старца Гришки Распутина. М., Возрож­
дение. 1990, с. 98.
142 В церковных кругах перед революцией
(из писем архиепископа Антония Волынско­
го к митрополиту киевскому Флавиану).
Красный архив, т. 6 (31), 1928, с. 212.
143 В. Н. Коковцов. Из моего прошлого. Во­
споминания 1903—1919 гг. Париж, 1923; цит.

по републикации: М., Наука, 1992, кн. 2,
с. 41.
144 Илиодор (Сергей Труфанов). Святой
черт, с. 198.
145 Е. Н. Чириков. На путях жизни и твор­
чества. Отрывки воспоминаний. «Лица», 3.
М.-СПб., Феникс — Atheneum, 1993, с. 379:
см. также письмо Илиодора А. В. Амфитеат­
рову в: Горький и русская журналистика
начала 20-го века. Литературное наследство.
т. 95, с. 51.
146 Илиодор (Сергей Труфанов). Святой
черт, с. 198.
147 «Петербургский курьер». 5 июня 1914 г.
148 А. Блок. Записные книжки, с. 234.
149 Там же.
,
150 А. Руманов. Григорий Распутин (rto лич­
ным впечатлениям). «Русское слово», 1914.
150. 1 июля.
151 В. Бонч-Бруевич. О Распутине. «День»,
1914. 176, 1 июня.
152 (7/281); в примечании Вл. Орлова указы­
вается, что Гришка — это Распутин (7/501).
153 М. Пришвин. «Феникс» (Москва), 1922.
I. сс. 177 — 178.
154 Б. Ф. Ливчак, специально занимавший­
ся этой работой Блока, напрасно приписы­
вает ему возмущение «страшным влиянием
Распутина»: эти слова Блока, цитированные
в статье Ливчака,— запись допроса Белец­
кого, а не его собственная оценка: см.: Б. Ф.
Ливчак. Чрезвычайная следственная комис­
сия Временного
правительства
глазами
А. А. Блока. «Вопросы истории», 1977 № 2.
155 Связь между этой дневниковой записью
и «Двенадцатью» отмечал и В. Кирпотин, де­
лавший отсюда, однако, совершенно иные
выводы. См.: В. Кирпотин. Вчитываясь в
«Двенадцать» Александра Блока. В его кн.:
Начало. М., Советский писатель. 1986. с. 55
156 0 влиянии, которое оказывал Булгаков
на Блока в последние годы жизни поэта,
упоминается в; A. Pyman. The Life of Ale­
xander Blok, p. 300.
,57 С. Булгаков. Человечность против чело­
векобожия. Историческое оправдание англо­
русского сближения. «Русская мысль». 1917
5—6.
158 И. Лейберов, Ю. Марголис. Романовы,
Распутин их игры. «Слово», 1993. № 6, с. 4.
159 3. Гиппиус. Живые лица. Тбилиси, Мерани, 1991. т. I.
160 С. Булгаков. Человечность против чело­
векобожия, сс. 24 —25.
!6’ Там же. с. 288.
162
С. Булгаков. Агония он же- Христиан­
ский социализм, с. 309. В кн.; Христианский
социализм...

163 Там же.
164 Кн. Ф. Ф. Юсупов. Конец Распутина (во­
споминания). В кн.: Житие блудного старца
Гришки Распутина, с. 416.
165 В. Н. Коковцов. Из моего прошлого,
кн. 2, с. 289.
166 Там же, с. 284.
167 цит по; и. Лейберов, Ю. Марголис. Ро­
мановы,..., с. 4.
168 С. П. Белецкий. Воспоминания. В кн.: Ар­
хив Русской революции, т. 12, Берлин, 1923
(М., Терра, 1991). с. 15.
169 И. Липранди. Дело о скопце камергере
Еленском. «Чтения в Императорском обще­
стве истории и древностей Российских».
1867, кн. 4, отд. 5. сс. 63 —82.
170 Ф. Достоевский Дневник писателя за
1876 год. Полное собрание сочинений. Л.,
Наука. 1981, т. 22, с. 99.
171 П. Мельников (Печеоский). Полное со­
брание сочинений. СПб., товарищество М. О.
Вольф, 1898. т. 14, с. 280.
172 М. Пришвин. Собрание сочинений, т. 2,
с. 583.
173 С. Булгаков. Агония, сс. 306—307.
174 М. А. Новоселов в брошюре, конфиско­
ванной прямо из типографии в 1912 году,
рассказывал, как Распутин в принесенные
ему книги Соловьева «посмотрел да и ска­
зал: «Да. человек он хороший... Он свое, а
я свое... Но .. профессор профессора судить
не может». Рукопись М. А. Новоселова «Гри­
горий Распутин и мистическое распутство»
была сохранена В. Д. Бонч-Бруевичем и пе­
редана им А. С. Пругавину: она хранится в
Гуверовском Архиве, фонд Николаевского,
оп. 129, ед. хр I. л. i0.
175 С. Булгаков. На пиру богов, с. 251
176 С. Булгаков. Агония сс. 306—307.
177 Там же. с. 309.
178 Н. Бердяев Миросозерцание Достоев­
ского. В его кн.- О русских классиках. М.,
Высшая школа. 1993, сс. 172, 200—201.
179 О раскольничьей или хлыстовской при­
роде Исуса из «Двенадцати» писали П. Фло­
ренский, С. Соловьев. М. Пришвин, Ф. Степун. Из новых работ см.: S. Hacked. The Poet
and the Revolution...: Письма H. А. Клюе­
ва... c. 452.
180 H. А. Павлович. Воспоминания..., сс.
463—464: Блок мог вспомнить здесь очень
схожие дискуссии, происходившие 15 лет
назад вокруг прожектов Панченко.
181 Вс. Иванов. Возвращение Bvn^bi Чудес­
ные похождения портного Фокина. У. М.,
Правда, 1991. с. 267.
182 Е. Замятин. Лица, с. 146.

Знакомьтесь: Константин Белов.
Любителям серьезного , полезного и занимательного чтения издательство «Но­
вое Слово» предлагает две книги Константина Белова — писателя, работающего в
классической традиции внимания к слову , характеру, к «живой жизни».
«ПАЛАЧ» — исторический роман из эпохи Александра III . Царь и его окру­
жение, народовольцы, Александр Ульянов и известный в России палач Иван
Фролов — герои этого произведения. Те. переплет, 624 стр. Цена с пересылкой
3000 рублей.
«АХ, АРБАТ!» — сборник рассказов из современной жизни . Целлофанир.,
100 стр. Цена с пересылкой 500 рублей.
Книги хорошо оформлены, предназначены для широкого круга читателей.
Заказы направлять по адресу: 109378, Москва, а/я 4. Телефон для справок
(095) 379-90-40. Книги высылаются сразу после получения почтового перевода (пред­
оплата).
Желающим книги высылаются с автографом писателя.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НОВОЕ СЛОВО».

Маруська*
РАССКАЗ

О

августе варили варенье. Было жарко, окна и двери были открыты.
Осы влетали в избу, находили на столе сладкую каплю и, жадно при­
пав к ней, накачивали себя сиропом, часто и нетерпеливо работая живо­
тами. Потом улетали, потом прилетали опять. Никому не мешая, ничем
более не интересуясь, они занимались своим делом, а Ванька, затаив ды­
хание, наблюдал.
Их было три штуки, все они принадлежали к одному семейству, пото­
му что осы чужих не любят и делиться с ними лакомством не будут никог­
да. И действительно, как только прилетела чужая, она сразу же получила
трепку, и Ванька стал свидетелем жаркой воздушной схватки. Осы бес­
страшно сталкивались, норовили ужалить друг друга, сплетались в клу­
бок, падали на пол, разлетались врозь и опять нападали. Не осы, а насто­
ящие асы!
Силы были не равны, новенькая отступила. Тогда Ванька принес из
чулана ложку с вареньем, и новенькая стала летать к нему. Она оказалась
сластеной и за это стала называться Маруськой — по имени завмага, боль­
шой любительницы сладкой жизни, как о ней говорили в доме и на селе.
Теперь он мог разглядывать Маруську вблизи и всесторонне. Наев­
шись варенья, она сползала на стол и начинала танцевать, так и этак де­
монстрируя свои прелести — и перетянутую осиную талию, и большие вы­
разительные глаза, и красивый живот свой, и цепкие лапки, и очарова­
тельные крылышки, легкие и удобные, летать на которых одно удоволь­
ствие. После танцев Маруська запевала веселую песенку, легко взлетала,
делала круг по избе, чтобы взглянуть на себя в зеркало, и затем улетала
на улицу. Побыв немножко на свежем воздухе, она возвращалась, и все
повторялось сначала.
Ванька хороший парень. Ему уже восемь — возраст вполне достаточ­
ный, чтобы вести себя спокойно и солидно. Поэтому Маруське он понра­
вился сразу — суетливых и бестолковых она не любила. Нет в них той по* Публикуется на правах рекламы.

ложительности, которая одна придает людям вес и значение. Увидят осу —
и ну размахивать руками, как на базаре. Вот почему, когда Ванька пома­
нил ее, она недолго раздумывала, она приняла его предложение и привя­
залась к нему беззаветно. Дело не в варенье, конечно,— варенье только
предлог. Дело в искренних и добрых чувствах, которые пробудил в ней
этот хороший человек. Когда Ваньку отвлекали дела (он помогал матери
пробовать варенье), Маруська не изменяла ему, не кидалась искать дру­
гих соблазнов, как поступила бы на ее месте всякая другая оса. Нет, она
спокойно присаживалась на краешек стола и ждала, веря, что Ванька вер­
нется. Он возвращался, приносил лакомство, она ела и опять принималась
за танцы и песни. Порадовать Ваньку ей было приятно.
Мать сказала, что Маруська берет взятки и поэтому живет припеваю­
чи. Разговор происходил во время обеда.
— Вот погоди, подрежут ей крылышки, тогда запоет по-другому,—
сказал отец.
— Ничего не будет, — сказала мама. — Даст кому следует на лапу, и
вся недолга. Полетела в район жалиться. Там у нее хахаль, он в обиду не
даст.
А Маруська сидела в это время на телевизоре и слушала разговор. Ни­
кто не заметил, когда она вернулась из района, даже Ванька. Он хлебал
щи, болтал ногой и пытался представить себе хахаля в виде большого уса­
того жука, который любит Маруську и хочет на ней жениться.
О том, что осы и пчелы берут взятки, Ванька знал. О том, что осы и
пчелы умеют жалиться, тоже знал. После обеда он подманил Маруську,
накрыл ее полотенцем, чтоб не жалилась, и ножницами подрезал ей кры­
лышки. Когда отпустил, оса действительно запела по-другому.
Голос у нее стал выше и звонче, а песенка весела и громче. Но петь
не своим голосом трудно — этому надо много и долго учиться. Поэтому
Маруська обиделась.
Но главной причиной разрыва было не это, главной причиной было
насилие, которому она подверглась. Она поверила Ваньке, она доверилась
ему полностью, она танцевала ему лучшие свои танцы, пела лучшие пес­
ни, какие знала и какие выучила для него. Не ради корысти делала она
это — какая чепуха! Все это делалось во имя высокого и неподдельного
чувства. И вот... нет, какие все-таки бывают люди!
Когда Ванька отпустил ее, она тяжело поднялась к потолку, сделала
круг по избе и улетела. И больше не вернулась.
Осенью мать сообщила, что Маруська попалась на взятках и ее по­
садили.
— Доигралась, — сказал отец. — Любительница сладкой жизни.
— Ничего, посидит и вернется, — сказала мама. — Такие не пропа­
дают.
Конечно, попалась она только потому, что у нее подрезаны крылья.
Значит, Ваньке ее и выручать. Он пошел к своим игрушкам, нашел короб­
ку из-под чая, которую мать подарила ему недавно. Когда Маруська вер­
нется, он поймает ее и посадит сюда, чтобы она больше никому не попада­
лась. И будет кормить ее вареньем. Вот и все.

Дорогие наши читатели!
НАЧИНАЕТСЯ ПОДПИСКА НА Ж УРНАЛ «ОКТЯБРЬ»
НА ПЕРВОЕ ПОЛУГОДИЕ 1 9 9 5 ГОДА.
Стоимость подписки:
на месяц — 4 0 0 0 рублей
на три месяца — 1 2 0 0 0 рублей
на полгода — 2 4 0 0 0 рублей
плюс надбавка местных отделений связи.
Подписка принимается всеми отделениями связи.
МОСКВИЧИ И ЖИТЕЛИ МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ МОГУТ НЕ
ПЛАТИТЬ НАДБАВКУ. Для этого достаточно оформить подписку непо­
средственно в редакции, на улице «Правды», 11, и получать журналы у
нас.
Телефон для справок 2 1 4 -6 2 -0 5

К о м у __________________ ^
C ^IW IiaO , « о д д а д е и !

Стоимость подписки:
на месяц — 4000 рублей
на три месяца—12000 рублей
на полгода—24000 рублей
плюс надбавка местных отделений связи.

Читайте в б л и ж а й ш и х н о м е р а х :

С. А. ТОЛСТАЯ
ЧЬЯ ВИНА?
Повесть

«В первый раз в своей жизни Анна
почувствовала внутренний разлад в душе
своей. Всегда твердая, честная и спокойная,
она была уверена в себе и не боялась ничего.
Но теперь силы ее ей изменили. Она знала,
что в августе, совсем уже больной, уедет
Бехметев, она чувствовала, что то счастье,
которым она жила все это время, будет иметь
предел, а потом? Потом останутся дом, обя­
занности, равнодушный эгоизм ее мужа
с его грубыми требованиями и бессилие
продолжать ту же жизнь без света той
любви, которою она была так избалована
все это время».

Индекс 73293

1400 руб.

«ОКТЯБРЬ»-1 9 9 5
В портфеле редакции:
Марк АЛДАНОВ. Бред. Р о м а н .
Юрий АЙХЕНВАЛЬД. Дон Кихот на русской почве. К н и г а эссе.
Анатолий АНАНЬЕВ. Призвание Рюриковичей, или Тысячелетняя загад­
ка России. Книга вторая.
Александр БОРОДЫНЯ. Гонщик. Р о м а н .
Юрий БУНДА. Желтый дом. П о в е с т ь .
Борис ВАСИЛЬЕВ. Новая повесть.
Игорь ВОЛГИН. «В виду безмолвного потомства...». Достоевский и ги­
бель русского императорского дома. Окончание.
Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ. Очевидец. Писатели на войне.
Вяч. Вс. ИВАНОВ. Воспоминания о Борисе Пастернаке.
В. КАРДИН. Необъявленная война.
Бахыт КЕНЖЕЕВ. Портрет художника в юности. Р о м а н .
Михаил ЛЕВИТИН. Убийцы вы дураки. Р е к о н с т р у к ц и я р о м а н а .
Юрий НАГИБИН. Всполошенный звон. Книга о Москве.
Людмила ПЕТРУШЕВСКАЯ. «Дикие животные» и другие сказки.
Михаил ПРИШВИН. Дневники. Конец 30-х годов.
Евгений ПЕРЕМЫШЛЕВ. Сентиментальное путешествие. П о в е с т ь .
Михаил РОЩИН. Дневники, рассказы.
„
Жан-Поль САРТР. Возмужание. Р о м а н (на русском языке публику­
ется впервые).
СТИХИ Б. АХМАДУЛИНОЙ, О. БЕШЕНКОВСКОЙ, С. ГАНДЛЕВ­
СКОГО, Б. КЕНЖЕЕВА, В. КРИВУЛИНА, Л. ЛОСЕВА, Ю. МО­
РИЦ, И. ПОМЕРАНЦЕВА, В. СОСНОРЫ.
ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ Н. ГЛАДКОВА, Н. ЗАБОЛОЦ­
КОГО, Ю. ОЛЕШИ.
СЕРИЯ СТАТЕЙ экспертов Центра экономических и политических ис­
следований (ЭПИцентра) — Р. ЯВЛИНСКОГО, Т. ЯРЫГИНОЙ,
A. МИХАЙЛОВА, С. ИВАНЕНКО, Г. МАРЧЕНКО — о проблемах
реформируемой России.
«ЖИЗНЬ В ИСКУССТВЕ»: размышления, воспоминания, дневники
Р. БЫКОВА, Евг. ГАБРИЛОВИЧА, В. ЛИВАНОВА, В. СИДУРА,
B. МЕРЕЖКО, С. ЮРСКОГО.
K ’P U T U U F r K ' U F

ГТАТКИ

Д. БАКА, М. ГАСПАРОВА, Е. ИВАНИЦКОЙ, К. КОБРИНА, Е. ПЕРЕМЫШЛЕВА, Л. САРАСКИНОИ, А. ЭТКИНДА.

Для журнала работают:
М. АРДОВ, В. МАКАНИН, В. ПОПОВ, В. ТОКАРЕВА,
Л. УЛИЦКАЯ, А. ЭППЕЛЬ.

Следите за нашей рекламой.