ISSN 0132-0637

НЕЗАВИСИМЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ РОССИИ
ИЗДАЕТСЯ С МАЯ 1924 ГО ДА

II
1994
НОЯБРЬ

Общественный совет: Л. БАТКИН, Ю. БУРТИН, В. БЫКОВ,
Б. ВАСИЛЬЕВ, А. ВОЗНЕСЕНСКИЙ, И. ВОЛГИН, А. ГЕЛЬМАН,
Д. ГРАНИН, Ю. КАРЯКИН, Р. КИРЕЕВ, Д. КУГУЛЬТИНОВ,
А. КУРЧАТКИН, Ю . МОРИЦ, Р. САГДЕЕВ, Л. САРАСКИНА, Вад.
СОКОЛОВ, Л. ФИЛАТОВ, И. ФИЛОНЕНКО, Ю. ЧЕРНИЧЕНКО,
Р. ЩЕДРИН,

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
Анатолий АНАНЬЕВ.
Призвание Рюриковичей, или Тысячелетняя загадка Рос­
сии. Версии, основанные на исторических свидетельст­
вах, фактах и документах . .
Игорь ПОМЕРАНЦЕВ.
Два стихотворения
Юрий БУЙДА.
Калигари. П о в е с т ь
• » • . ................................ • •
Алексей КУБРИК.
Город внутри дождя. С т и х и
Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ.
Иисус Неизвестный. Публикация Игоря Васильева.
Окончание.

3

84

88
119

ДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ
Михаил ПРИШВИН.
Дневник 1937 года. Вступление, подготовка текста, ком- Л А А
ментарии и публикация Л. А. Рязановой
I 4* ■

ПУБЛИЦИСТИКА
Юрий БУРТИН.
Оборотень .

И

ОЧЕРКИ

................................172
ЛИТЕРАТУРНАЯ

КРИТИКА

Иван ЧУРКИН.
Когда я был мальчишкой... Этюд в махровых тонах . ,
Кирилл КОБРИН.
Толкиен и Борхес . . * . . . . . . . . . .
ь .
Татьяна БЕЛОНОВСКАЯ.
Магическое кольцо: попытка возрождения , , s , ,

180
185
188

ОТКЛИК
на книгу Александра ФЕЙНБЕРГА ««Заметки о «Медном
всаднике» (Бенедикт Сарнов) .

191

Главный редактор А. А. АНАНЬЕВ.
Редакционная коллегия: И. Н. БАРМЕТОВА (заместитель главного
И. А. БРЯНСКАЯ, Н. К. ЛОШ КАРЕВА (первый заместитель главного
И. К. НАЗАРОВА (отв. секретарь).
Коммерческий директор Л. Б. ЖУРАВЛЕВ.

редактора),
редактора),

Технический редактор Т. С. Т р о ш и н а .
Учредитель — трудовой коллектив редакции журнала «Октябрь».
Регистрационное свидетельство № 1 от 14 августа 1990 г.
Сдано в набор 29.09.94.
Подписано к печати 05.10.94.
Формат 70X108V i 6.
Высокая печать.
Уел. печ. л. 16,80.
Уел. кр -отт. 17,50.
Учетно-изд. л. 21,61.
Тираж 38 200 экз.
Заказ № 1767.
Цена 1400 руб.
В розницу — цена свободная.
Адрес редакции: 125124, Москва, А-124, ул. «Правды», 11.
Телефоны: главный редактор г—214-62-05, заместители гл. редактора — 214-63-64,
214-69-37, ответственный! секретарь— 214-34-44, отдел прозы— 214-51-68, отдел поэзии—
214-69-37, ртдел критики — 214-71-34, отдел публицистики — 214-60-24.
Телефакс: 214-50-29.

Типография издательства «Пресса». 125865 ГСП. Москва, А-137, ул. «Правды», 24.
© «Октябрь», 1994. При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна.

Анатолий

АНАНЬЕВ

П р и з в а н и е
Рю риковичей,
или Т ы с я ч е л е т н я я
загадка России
ВЕРСИИ, ОСНОВАННЫЕ
НА ИСТОРИЧЕСКИХ СВИДЕТЕЛЬСТВАХ,
ФАКТАХ И ДОКУМЕНТАХ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

,

ГЛАВЫ ПРЕДВАРЯЮЩИЕ
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ
I
L J аверное, пора бы усвоить человечеству, что жизнь никому ничего
1 ■не прощает: ни смирения и долготерпения народам, ни высокомерия
и жестокости правителям; первые, как итог, получают в удел рабство, вто­
рые, дерзнувшие обожествить власть, теряют троны и, уходя в небытие,
оставляют лишь жалкие воспоминания о могуществе некогда созданных
ими держав. Но как в прошлом, так и теперь — никто из правителей, когда
детища их, то есть державы (с приставкой «супер», если по-современному),
достигают расцвета, не обращается к реализму истории; видимо, величие,
как и бьющий в глаза яркий свет, способно столь же ослеплять людей, как
и чернота ночи, и если бы от такой слепоты страдали только венценосцы,
привыкшие бездумно, от непомерного властолюбия подвергать себя подоб­
ному испытанию, этапы развития человечества мерялись бы иными вехами
и событиями; но, как свидетельствует действительность, от распада импе­
рий или суперимперий (что переносит нас в сегодняшний день) страдают
прежде всего народы, получающие заряд национальных амбиций и стано­
вящиеся на путь насилий и грабежей. Через сии предначертанные судьбой
врата ада прошли в свое время все или почти все государства Азии, Афри­
ки, Европы, наслоив землю пепелищами своих «великих цивилизаций», как
принято во ублажение души или совести называть их, и если кому-то еще хо­
чется верить, что не высший разум природы, то есть не закономерность, от
понимания которой сегодня мы столь же далеки, как тысячелетие, два и три
назад, а лишь сопряженный со страстями и потому непредсказуемый в ре­
шениях человеческий раэум обусловливает и направляет процесс развития
человечества, то позволительно будет заметить, что для подтверждения пра­
вил природа не делает исключений; лавры могущества и славы (мнимые,
можно сказать и так, ибо все в мире относительно и не имеет предела завер­
шенности), увенчавшись коими нынешние претенденты на мировое господ­
ство полагают, что уж их-то деяния необратимы и вечны, — лавры могу­
щества и славы как символы всевластия, не подлежащего оправданию, уже
теперь, хотя и незримо, помечены терниями людских презрений и могиль­
ного небытия. Мы говорим: мир не может оставаться в покое, он должен
.Часть первую см. «Октябрь», 1493» №№ 9, 10.

постоянно развиваться и обновляться, и было бы, наверное, ошибочным
оспаривать здесь это давнее и общепризнанное утверждение; однако, если
со вниманием перелистать прожитые века, то все развитие и обновление
человеческого сообщества может предстать перед исследователем лишь как
нескончаемое распределение и перераспределение богатства и власти меж­
ду личностями, народами, державами, и, может быть, потому именно исто­
рия не знает бескровных обновлений, как, впрочем, не имеет и других пре­
цедентов, кроме тех (особенно ощутимых, замечу, как раз при смутах
и революциях), в которых неизменным и главным ответчиком за все мысли­
мые и немыслимые прегрешения иерархов власти выступает оглупленный,
бесправный простолюдин. Так было в прошлом, начиная с глубокой древно­
сти, так происходит и теперь, и, думаю, сегодняшняя наша российская дей­
ствительность более чем подтверждает это. С одной стороны, вроде бы как
и во все предшествовавшие века на русской земле сама по себе творится
история, то есть идет тот поиск справедливой жизни, какой не затихал и,
наверное, не затихнет в тысячелетиях, а с другой — не может не удивлять
и не настораживать поспешность, с какой ведущие деятели эпохи торопятся
в выгодном для себя свете запечатлеть эту творимую ими (но будто бы тво­
рящуюся стихийно, да-да, стихийно) историю; о том, кто или что принуж­
дает их к этому, можно только догадываться, ибо есть тайны, поддающиеся
раскрытию, а есть и такие, о которых могильно молчат века, и тут напра­
шивается только один вывод, что там, где властвует стихия, нет места заин­
тересованности, а где правит заинтересованность, стихия исключена. Мнения
народов, добивающихся истины и справедливости и готовых жить по этим
неизменным и столь естественным для человеческого бытия критериям по­
рядочности и доброты (ведь только вседозволенность сопровождается наси­
лием и разбоем, тогда как свобода по заданности своей должна открывать
простор лишь для благородных деяний),— мнения и оценки народов, веками
добивающихся истины и справедливости, вместе с отстрадавшими поколе­
ниями уходят в небытие, о них не знает и не помнит история; более того,
не хочет помнить, выплескивая, в сущности, с водой и ребенка, и вместо
справедливости, должной лежать в основании или, вернее, быть стержнем
в устройстве жизни народов и государств, в нее закладывается другой,
ложный, состоящий лишь из интересов правящих или властных элит. Не
простыми же людьми, то есть не людьми из простонародья, писалась и пи­
шется история (а затем переписывается и искажается каждым правителем
или системой власти под себя), и не ветхостью летописных сводов, приводя­
щих в священный трепет исследователей, в конце концов должна подтверж­
даться (или утверждаться, что выразительней) достоверность происходив­
ших событий; да и можно ли всерьез полагать, что лишь голое бескорыстие
при столь грозных правителях, коими означены те времена, водило рукой
и владело страстями и стремлениями летописцев, обитавших, с одной сто­
роны, под занесенным над ними мечом правителей, а с другой — процве­
тавших при их Дворах? Но правда не терпит однобокости и не может со­
стоять только из высказанных элитой, то есть просвещенной и посвящен­
ной частью человечества, оценок и соображений; и как бы ни считалось, что
историческая безгласность народа определена будто бы самой жизнью,—
темницы сооружаются чаще для праведников, чем для злодеев, и омут не­
вежества, в какой погружают на века целые людские сообщества (как не
раз погружались Россия и россияне, и что выдавалось и выдается за само­
бытность развития), способен лишь безжалостно растлевать нравственные
основы бытия. В этой связи хотелось бы еще заметить, что ни одна из со­
ставных человеческого сообщества не подвергается столь крайне резким,
противостоящим друг другу оценкам, каким постоянно подвергается базовая
его часть — народ; он и велик,' когда надо заручиться его поддержкой,
и он же чернь, то есть темная, безликая масса, нацеленная лишь на разру­
шение и грабеж, и хотя, разумеется, обе эти оценки вроде бы легко под­
тверждаются при беглом охватном взгляде на прожитые века, но истина
лежит гораздо глубже подобных суждений; народ не тогда велик, когда по
льстивым заверениям венценосцев возводит над собой их беспредельную
власть, и невежество и безликость не суть состояние его жизни, а лишь ре­
зультат отлучения от истины творимых над ним и вокруг него неостанови­
мых корыстных дел. Разумеется, у каждого народа своя история — в дей­
ствительном ли ее проявлении, в приукрашенно-зафиксированном ли и пре­

поднесенном для потребления виде; но вместе с тем, как и спираль, сжатая
до сгустка однотипных, ничем, в сущности, не рознящихся между собой ко­
лец (будь то столетия, тысячелетия или эпохи), являет картину монолита
веков, — в разнобойном, казалось бы, ходе исторического развития народов,
если сблизить, то есть наложить их истории одна на другую, обнаружится
куда более черт, объединяющих человеческие сообщества, чем разъединяю­
щих их. Ведь нет народа, который не испытал бы диктата властителей и не
пребывал бы в невежестве, а если обратиться к России, то вся тысячелет­
няя история ее более чем подтверждает сей страшный довод. Со времен
Рюриковичей не имевшая национальных правителей, она никогда не имела
и основанной на интересах народа национальной политики; государство для
государства, но не государство для народа — вот плод профессионалов от
власти, узаконивших для себя право быть вечно при дворцах и наследовать
троны, и кто осмелится при взгляде на нашу историю да и на современ­
ность сказать сегодня, что это не так? Коренные, судьбоносные решения,
касающиеся жизни восточных славян и соседствующих с ними народов, как
принимались прежде венценосными особами, так принимаются и теперь,
а если расширительно» то лишь вкупе с элитой, коленопреклоненно облеп­
ляющей троны, но никак не в совете и согласии с народом и уж тем более
не при его одобрении. Молчание и послушание — это протест, а безразли­
чие — это взрывчатка, ждущая детонатора, а когда срабатывает, то опять же
более не в пользу народа, чем не в пользу венценосных особ и правящих
элит. Россию трясет, она постоянно вулканирует, и хотя при каждом по­
добном взрыве людского гнева отыскиваются нужные объяснения, ловятся
и караются предполагаемые преступники — толпой, самосудом или зако­
ном, — но корни, подающие сок раздоров и смут, не только не затраги­
ваются, не исследуются и не уничтожаются при этом, но, напротив, полу­
чают от возбужденной к ним ностальгии у общественных сил мандат на
вечность.
II
По крайней мере, если, уплотнив века, целостно посмотреть на прожи­
тые времена и перенесенные испытания, то без труда можно заметить, что
трижды силам, встававшим на пути самобытного развития восточных сла­
вян, когда коренным образом менялась основа их жизни,— трижды (по чис­
лу важнейших событий) силам этим выдавался общенародный мандат на
вечность. Тенденция эта обожествлять возводимое над народом и государ­
ством зло, не имеющая, как и все у нас, аналогов в мире, к сожалению, и по
сей день остается незыблемой, что более чем подтверждается происходящи­
ми вокруг событиями, и потому поднимаемый здесь вопрос обретает особую
актуальность. Наверное, нигде более, как на меже соприкосновения судь­
боносных эпох, события прошлые и события настоящие являют собой кон­
туры поразительного единства, и хотя, может быть, не следовало бы для уяс­
нения проблемы забегать вперед и касаться «призвания» Рюриковичей
и принятия христианства, так как события эти, конечно же, заслуживают
куда более глубокого и всестороннего освещения (что, впрочем, и будет
предпринято в процессе повествования), но ведь нельзя не согласиться
и с тем, что всякий даже общий разговор о взаимоотношениях властей и на­
рода, 6 государственности, как она складывалась для тех или иных людских
сообществ или, если точней и определенней, складывали ее, как случилось
с Россией и россиянами, — разговор подобный может вестись лишь по судь­
боносным, веховым отсчетам эпох, коими для нас как раз и являются выше­
означенные «призвание» и «принятие». Рюриковичи, придя с мечом — со
«всей русью», то есть с дружиной, как сказано в Летописи временных
лет, — не только не принесли обещанные согласие и порядок (если предпо­
ложить все же, что призвание состоялось), но, напротив, ввергли славян­
ские племена в более чем трехсотлетние княжеские междоусобицы, унесшие
несчитанно жертв и принесшие несчитанно страданий, и за эти страдания
и жертвы, за послушание и терпение (доброту и доверчивость, если точнее),
«призванные» высокородные чужеземцы не нашли ничего лучшего, чем
одарить россиян удивительнейшей, наложившей тягчайший нравственный
отпечаток на действительно мягкие и доверчивые души славян легендой
о призвании; пытаясь узаконить власть над порабощенным славянским лю­

дом и придать правомочность своим великокняжеским и княжеским притя­
заниям, они искали способ примирить народ с мыслью о ничтожестве:
дескать, призвали, так терпите, если на иное не хватило ума, — и хотя по­
следствия сей народоубийственной выдумки, а попросту лжи, столь целики,
что не подобрать слов для выражения горечи и боли за пережитые и пере­
живаемые унижения, однако при всех и ныне то затихающих, то разгораю­
щихся вновь спорах о «призвании» и непризвании мы лишь ходим вокруг
да около этого наклеенного на нас ярлыка и не находим ни разума, ни муже­
ства сбросить его. Даже, я бы сказал, напротив, пытаемся с иезуитской
изощренностью (читай: научной обоснованностью) подтвердить сей бессмерт­
ный мандат на зло, более тысячелетия уже как рок преследующее нас и не
позволяющее подняться с колен и обрести национальное достоинство.
Столь же безоглядно мы признавали и признаем роль православия, некогда,
как смирительный нерв, вплетенного в свободолюбивую нравственность сла­
вян (и не по воле народа, а за его спиной властителем, очаровавшимся ви­
зантийской обрядностью, а заодно и государственностью в ее могучем импер­
ском исполнении),— да, как смирительный нерв, вплетенного в нашу сво­
бодолюбивую нравственность и поставившего целую огромную человеческую
общность на путь аскетизма и самобичевания. Я не говорю о христианстве
в целом, как об учении, что оно дало народам мира и что отняло у них, но
обращаюсь лишь к ветви его, православию, раз и на века, видимо, поставив­
шему нас вне Европы, то есть вне европейской цивилизации, и сколько бы
и каких бы справедливых или несправедливых оправданий ни выдвигалось
сегодня (как, впрочем, выдвигалось всегда) в защиту византийской Церкви,
оправдания эти несопоставимы с тем истинным положением, в каком была
и остается (именно по отношению к Европе) Россия. Мне иногда кажется,
что само деление христианства на католичество и православие — явление
столь же гениальное с точки зрения осужденной вроде бы, но успешно
и ныне применяемой политики «разделяй и властвуй», как и учение Хри­
ста, и каким бы разумом, единоличным или коллективным, оно ни было
придумано и воплощено в жизнь, поделенная надвое Европа (как и мир, уве­
ровавший в Христа и Магомета) по сути своей превращена в арену нескон­
чаемых войн, раздоров и смут, при которых ловцы удачи всех рангов, будь
то личности, народы или державы, устремляются на лов золотых рыбок.
А ведь любая Церковь — православная ли, католическая ли — это еще не
самобытность народа, так как жизнь людей никогда не подменялась и не
может быть подменена житиями святых; паствой христианского мира всегда
двигала лишь потребность сопричастности с основой высшей справедливо­
сти и нравственной чистоты, когда бы разноязыкие и разноплеменные на­
роды могли бы равно, как в родительском доме, ощутить уют и теплоту
единожды дарующейся нам земной жизни; но, увы, ветви христианства не­
преклонны, ибо отцы той и другой Церквей ставят, видимо, догматы обряд­
ности (повторю, именно обрядности, так как учение Христа в стержневой
своей основе едино) выше насущных потребностей бытия, как если бы ка­
ноны веры подобно канонам государственности, особенно нашей, российской,
создавались не для поддержания нужд народа, а лишь для сохранения
и упрочения своей суверенной значимости. Не знаю, поймут ли меня
(хотя бы на этот раз) правильно или опять возбуждаемая иерархами власти
и духа верх в народе получит амбициозность, с помощью которой не раз вво­
дились и многократно подтверждались затем мандаты бессмертия на лихие
посулы и необратимые государственные и духовные обманы, но — приглу­
шить можно разве что голос да растоптать беззащитную, жаждущую истины
душу, тогда как жизнь со всеми своими реалиями жестокости и обмана, по­
жирающая, как некое чудовище, входящие в нее новые и новые поколе­
ния, — жизнь, если у нации недостанет ума и мужества привести ее в соот­
ветствие с истинными потребностями бытия, еще не раз и не два сцособна
преподнести свои страшные, кровавые сюрпризы, как преподнесла в октяб­
ре семнадцатого, когда на волне обманно возбужденного в обездоленных
людских массах гнева в Зимнем явились новые венценосцы-временщики,
так называемые вожди пролетарской революции, чтобы вместо обещанного
всеобщего благоденствия обрушить на россиян беспрецедентный в истории
геноцид. В толпы бросались призывы и лозунги, за спиной же толп тайно
и далеко не в рамках, то есть не в интересах России, а в русле тысячелет­
ней политики западноевропейских держав по отношению к государственно­

сти восточных славян решалась судьба многострадальных россиян. Нам
говорят теперь, что революции происходят стихийно, что будто бы количе­
ство накопленных народом обид и пережитых унижений переходит в некое
обновленное (изначальное) качество справедливости, тогда как самое про­
стейшее исследование этих исторических явлений показывает, что отнюдь
не силами стихии, ибо массы не сами по себе приходят к обнищанию, а при­
водятся политикой и деяниями ненасытных властных особ, но тщательно
(и тайно) продуманными действиями, а вернее, сговором правящих особ или
кланов, заботящихся о неприкосновенности своих тронов, и в согласии
с этими венценосными замыслами, исполнение которых рассчитывается
иногда на многие и многие десятилетия, если не на столетия, взбунтовав­
шиеся народные массы с помощью внедрившихся лжелидеров приводятся
или, вернее, переводятся, в сущности, из одного состояния крепостничества
в другое, еще более жесткое и бесправное. При наличии сотен тысяч томов,
посвященных исследованию так называемой Великой Октябрьской револю­
ции в России, мы все еще не уяснили себе, а может, не уясним и вовсе, ибо
тайна об этом событии, по всей видимости, отнесена к тем, о которых долж­
ны могильно молчать века, — да, не уясним и вовсе этой истины, которая,
открывшись, обнажила бы перед народами России зловещую двойствен­
ность той политики, какая еще со времен восточных походов Карла Вели­
кого проводилась и проводится Западом против славян. Суть этой полити­
ки — беспардонное фарисейство, подкрепляемое военным давлением или
всевозможными, как ныне, экономическими ограничениями, запретами
и санкциями (и что является своего рода уздой, надеваемой на народы,
чтобы в нужных для себя интересах управлять ими), и я не убежден, что
мы знаем правду о «призраке», пущенном в свое время гулять по Европе,—
стихийно ли, целенаправленно ли забрел он в Россию и со всей своей раз­
рушительной силой осел в ней. В конце концов ведь ни одно цивилизованное
европейское государство не приютило у себя этот «призрак» и не подвергло
себя разграблению и унижению, как мы; и не была ли заведомо уже пред­
назначена нам эта доля, это зло, на которое, в сущности, народ выдал ман­
дат если и не на бессмертие, то, как показывает нынешняя ситуация, на
довольно устойчивое долголетие; во всяком случае, история если еще и не
пошла, то готова пойти для нас по третьему кругу нищеты, бесправия и войн,
а мы не только не ищем причины своих вековых страданий и бед, но боимся
даже предположить, что все, что произошло с нами в октябре семнадцатого
и в очередной раз перевернуло и исковеркало нашу жизнь, есть тайный
и могучий заговор против попытавшейся встать на ноги России и что гено­
цид, обрушившийся на россиян после большевистского захвата власти, — яв­
ление отнюдь не стихийного порядка, а заблаговременно и тщательно сплани­
рованное определенными силами действо. Думаю, в подтверждение
сказанного нет нужды перечислять все те известные ныне факты, которые,
впрочем, став расхожими, все более и более начинают терять свой изначаль­
ный смысл (чему способствует и произвольная их трактовка — явление
весьма и весьма симптоматичное), а достаточно остановиться лишь на двух,
хотя и неполно, но все же приоткрывающих завесу над истиной: вердикт,
а по существу, если назвать вещи своими именами, смертный приговор, пре­
дательски вынесенный (негласно, конечно же) Двором правящих европей­
ских элит царствующему Дому Романовых, во исполнение которого против
правых и неправых российских венценосцев и приближенных к ним особ
был развязан жесточайший террор и так называемая щедрость банкиров,
открывших бесконтрольные счета ^вождям российского пролетариата» на
их разрушительную, надо полагать, деятельность, тогда как известно, что
неоплатных и беспроцентных щедрот у банкиров не бывает. От нас, в сущ­
ности, остаются и ныне скрытыми действительные намерения последних
российских императоров, стремившихся, как можно предположить по имею­
щимся все же скудным источникам, с помощью самостоятельной политики
наращивать мощь державы, и путь реформаторства, путь к созданию граж­
данского общества, занимавший, как известно, еще Александра Первого (он
успел только освободить от крепостничества польских крестьян и отдать им
землю, но не успел или, вернее, не позволили ему осуществить это же соб­
ственно в России),— путь реформаторства, несомненно, привел бы к такому
взлету Россию, когда она уже не в единстве с Еизантией, чего опасались
европейские правители прежде, а одна явилась бы грозной соперницей их

просвещенному всевластию. Итак, с одной стороны, вердикт, или приговор
держав, в соответствии с которым шло физическое уничтожение российских
венценосцев, а с другой — деньги банкиров, работавшие на подрыв вековых
устоев российского общества, и когда оба эти направления, а также гнев
масс и надломленность тронов — достигли предела, Россия получила то,
что должна была получить и что, по моим представлениям, не требует ком­
ментариев. Но, видимо, для такой державы, как наша, мало одного удара,
чтобы сломить ее, и, похоже (по всем зримым и незримым приметам), что
точно таким же великим обманом, чуть было не получившим мандат на
вечность, каким ознаменовалось начало нашего столетия, вполне может,
если не предпринять упредительных действий, ознаменоваться и его завер­
шение.
III
Обычно не только у историков, пытающихся познать правду времен,
но и у современников событий нет однозначного отношения к ним; одни
ищут общих благ и стремятся к ним, другие с той же старательностью доби­
ваются личных преимуществ и выгод, и если к первым можно отнести мас­
сы, на которых за мгновения величия обрушивается затем горькое разоча­
рование (они творят историю, но не пишут ее), то ко вторым, не столько
участникам, сколько так называемым глашатаям истин, берущимся поучать
народ,— ко вторым, претендующим на вождизм и в конечном итоге на все­
властие, относится вся или почти вся та политическая элита, для коей путь
к демократии есть только путь к правящему столу и креслу, а чтобы никто
не смог заподозрить в них этой чудовищной фальши, торопятся заполнить
духовный вакуум своими далеко не бескорыстными оценками происходя­
щего. Нынешняя «революция сверху» (будто прошлая не планировалась, не
руководилась и не направлялась?), как назвали ее деятели, вставшие у исто­
ков, в сути своей имеет точно такое же отношение к народу, как и первая,
и никто уже теперь, когда все сотворенное со страной и народом не только
на слуху, но и в живой памяти, — никто не может с точностью сказать, как
и с чего началось все (кроме разве что сослаться на тоталитаризм, то есть
спять же явление привнесенное, а не вытекающее из национального харак­
тера и национальных традиций, как пытаются доказать некоторые повязан­
ные тысячелетней заинтересованностью силы): с события ли незначитель­
ного, то есть с поездки будущего генсека и президента на берега «туманного
Альбиона» и созванной им по возвращении научно-практической конферен­
ции, на которой впервые, хотя и завуалированно, была высказана необхо­
димость обновления жизни, вернее, подана народу для возбуждения идея
перестройки (термин, коим с лихостью будет затем оправдываться все, что
ки сотворит лидер со своей постоянно перетасовывавшейся им командой),
или же из действительного желания вывести страну из того тупика, в каком
все мы оказались, идя к «светлому будущему» под руководством кремлев­
ских старцев? Разумеется, первое воспринимается нами как эпизод, вто­
рое — как нечто фундаментальное, соотнесенное с историческим интересом
народа, веками добивавшегося для себя земли и воли и веками же, как
и ныне, остававшегося из-за очередных обманов и без того, и без другого
(вот уж действительно замкнутый круг), но никого и сегодня, когда более
чем очевидно, к чему привели начатые сверху «шаги перестройки», не на­
стораживает и не смущает то обстоятельство, что признающаяся нами вер­
сия, так как правды мы не знаем, она скрыта от масс и если еще не заточена
в глухой могильник, то, во всяком случае, подобные похороны давно уже
и тщательно разработаны для нее,— что признающаяся нами версия нахо­
дится не только в согласии с официальной политикой и пропагандой, но по
всем видимым и невидимым каналам насаждается в ошеломленном от про­
изошедших перемен сознании общественности. Народ, возбужденный на­
деждой, получил от поддержанной им «революции сверху» совсем не то,
что ожидал, и, не видя своей ошибки и не в силах признаться в ней, послуш­
но проглатывает те дозы лжи, какие в виде успокоительных агиттаблеток
ежедневно или почти ежедневно подаются ему для «прозрения», что, де­
скать, вина прежних правителей столь велика, а промахи и ошибки в про­
ведении реформ столь неизбежны (будто и впрямь никто, кроме исполните­
лей, не в состоянии отличить ошибку от преднамеренности), что единствен­

ным гарантом продвижения вперед может выступать лишь историческое
для россиян, гражданское, как оно именуется теперь, долготерпение. Что­
бы еще более укрепить у народа впечатление сопричастности с происходя­
щим, ему говорят с высоких трибун, что нынешние обещания свобод и по­
слаблений есть не что иное, как выстраданное им право на лучшую долю;
в пафосе, с каким обычно произносится это слово, звучит некая фарисей­
ская, если не сказать больше, похвала, словно величие народа и в самом
деле измеряется не подъемом духа, не энергией жизни, а смирением и по­
слушанием властям; глашатаям похвал и в голову не приходит, что они не
возвеличивают, а унижают народ, ибо не по доброй воле, а насилием
навязывается ему эта тяжкая доля; страдания народа — это результат ти­
рании над ним, а не заслуга, которую в очередной раз пытаются приписать
ему, и если что-то и следовало бы сегодня запретить в деятельности чело­
веческого сообщества, то наложить табу на упоминание всуе этого великого
и святого понятия — н а р о д — и на отводимую ему роль козырной карты
в политических играх, переворотах и смутах. Говорят, что идеологические
одежды эпох столь же стареют и снашиваются, как и одежды на людях,
и что смена одежд есть непременное условие жизни, умалчивая, однако,
при этом, что точно так же, как и личности, выходящие на путь карьеры
и деятельности (и это, несмотря на известную всем и повторяющуюся всеми
истину), так и эпохи, вступающие на исторический простор бытия, прини­
маются не по уму, а по одежке, отвечающей либо принятой, либо изменен­
ной моде; нынешняя эпоха, повсеместно объявленная эпохой народовластия,
потребовала и соответствующих внешних перемен, когда уже не высокородностью, не блеском украшений и обилием богатств, а ряжением под народ
определяются судьбы тронных особ. Разумеется, не смогли избежать этого
поветрия и наши правители, так называемые кремлевские старцы, которые
вроде бы не по букве, а по сути представляли власть «победившего проле­
тариата»; символом своей сопричастности с народом они избрали папаху,
и в дни торжеств, когда надо было явиться на трибуне мавзолея перед ли­
кующим людом, все как один, начиная с генсека и далее по партийному
табелю о рангах, — все как один выходили в высоких, сидевших лопатой на
них (по неумению надеть и носить) серых каракулевых папахах, словно
ряженые на святках или скоморохи на карнавале государственной жизни,
решившие потешить подвластных граждан своей глубочайшей привержен­
ностью к устоям национального бытия. Все это, наверное, выглядело бы
смешным, если бы разыгрывалось на театральной сцене; но сценой для
себя они избрали Красную площадь державы, за кулисами которой вос­
производилось ими же совсем другое, кровавое, действо, где обнаженные от
папах головы «пролетарских вождей» представали и друг перед другом,
ибо трон и власть всегда предполагают смертные схватки, и перед народом
в том истинном обличье, в каком, начиная с Аттилы, а может, и раньше
представали и предстают все великие и малые монархи земли. Не размину­
лось модное поветрие эпохи и с будущим кумиром перестройки. Еще не
успевший ни в чем проявить себя ни как высокий партийный функционер,
взявшийся решить крестьянскую (продовольственную) проблему страны, ни
как претендующий на всевластие вождь, готовый примерить на себя и тогу
генсека, и тогу президента (чем не византийская двуглавость?), но уже
успевший утвердиться во мнении масс человеком нового веяния, способным
реформировать державу и вывести ее из коммунистического тупика
(остается лишь дивиться тому, что народ, веками обжигавшийся на лихих
посулах, вновь позволил так легко обмануть себя), будущий кумир пере­
стройки, когда пробил час его звездного восхождения, явился на трибуне
мавзолея перед готовым обожествить его российским людом в такой высо­
ченной, лопатой же, как и на всех прежде, сидевшей на нем папахе (словно
народность и в самом деле может измеряться лишь формой или величиной
нахлобученной на голову шапки), что разве что ленивый или пораженный
безразличием обыватель мог не заметить этого, мягко говоря, заискиваю­
щего перед трудовыми колоннами демонстрантов реверанса и не ощутить к
зачисленному уже в плеяду великих, но не умеющему еще справиться с ролью
генсеку хотя бы минутного недоверия. Конечно, в истории случалось вся­
кое — как в .нашей, так и в жизни других народов и государств; известный
Первосвятитель всея Руси митрополит Иоасаф, например, возжелав уподо­
биться Спаеителй, но не найдя под рукой осла, велел приделать бутафор­

ские (ослиные) уши лошади, на которой затем и выехал к пастве с пасхаль­
ным благословением; однако его все же можно понять, он не рядился под
народ, а намеревался лишь вознестись до Спасителя, чтобы елико было
в его силах придать бодрости людям и укрепить их в благих делах и вере,
тогда как ряжение под народ подразумевает совсем иные желание и дей­
ство — возможность получить из рук масс мандат на власть и, облачась
таким образом в костюм всеобщего доверия, вершить затем стихийно ли
(по недалекости ума), целенаправленно и осмысленно ли (по некоему, может
быть, клановому сговору) произвол. Марксистские философы еще недавно
заверяли нас, что личное и общественное понятия несовместимые, что
сама мысль о поисках связи между ними неверна и ведет лишь к лженауч­
ным открытиям, а потому душевные движения хотя бы и венценосных особ
мало что общего имеют с целями и делами государственной значимости; но
мне кажется, что, напротив, ни в чем не заключена так целостность челове­
ческой натуры, как в единстве или противостоянии чувств, мыслей и дед,
когда на словах (и для обозрения) выставляется одно, а совершается дру­
гое (в конце концов ведь и двойственность, как характеристика личности,
тоже являет собой некую целостность), и ряжение, и деятельность кумира
перестройки как нельзя лучше подтверждают это высказывание,
IV
Каждому государственному делу, большому ли, малому ли, предшест­
вуют разработки и слухи; первое творится келейно и держится по обыкно­
вению за семью замками, тогда как второе подобно плазме, сопровождаю­
щей твердое вещество, — по недосмотру, предательству, ,но чаще предна­
меренно, чтобы насторожить и заранее направить обывательские умона­
строения в определенное русло, просачивается в народ и возбуждает, гне­
вит или успокаивает его. Так было всегда, так в большинстве случаев про­
исходит и сегодня, и, несмотря на очевидную трафаретность, шаблонность
этого приема (за века можно было бы не только распознать, но и во всех тон­
костях изучить его), он действует столь же эффективно и безотказно, как
и в день и час своего первого применения. Ведь и перестройка как возмож­
ность обессилить, обескровить и обесславить державу, прикрывшись обе­
щаниями демократических свобод и райской, западного образца, жизни
(разумеется, изучив прежде настроение задавленных тоталитаризмом масс
и утвердившись во мнении, что обещания стопроцентно или почти стопро­
центно будут приняты и проглочены ими),— перестройка как возможность
обессилить, обескровить и обесславить державу под предлогом обновления
жизни в ней (я не говорю пока о необходимости обновления, что бесспорно,
но лишь — об антинародном использовании ситуации, когда всем нам дей­
ствительно давался историей шанс на осуществление долгожданных великих
перемен) — явление далеко и далеко не стихийное, и его нельзя рассматри­
вать в отрыве от складывавшихся веками в Европе политических тенденций
и противостояний, вылившихся после того, как смолкли пушки последней
мировой бойни,' в политику холодной войны. Но у горячих ли, у холодных ли
войн, вернее, у народов и государств, втянутых в эти кровавые авантюры
правителей, не бывает стратегии поражений, а разрабатывается и прини­
мается лишь стратегия побед, и, возможно, частью подобного разработан­
ного западными странами стратегического плана глобальной победы над
противостоящей стороной как раз и явился осуществившийся ныне развал
СССР, разрушение его экономики и разграбление национальных ценностей
и богатств. Предположение это, разумеется, основано не столько на доку­
ментах, кои давно и надежно упрятаны в глухокаменные могильники, дабы
не запятнался общий чистый костюм власти, сколько на живьц свидетель­
ствах текущей на глазах у всех нас жизни, и я не думаю, чтобы реалии тво­
рящихся вокруг нас дел обладали меньшей значимостью, чем строго дати­
рованные протоколы, пакты, постановления, доносы и визы на них. В конце
концов не у одного же западного, но и у восточного блока держав имелся
стратегический план глобальных действий, хотя, может быть, и не отрабо­
танный в деталях, но с четко выраженной в партийных заявлениях целью
уничтожения капитализма как системы общественного бытия и построения
коммунизма на планете; два сапога пара, говорят в таких случаях в народе,
а если в этих стратегиях и можно найти различие, то лишь в том только, что,

во-первых, западные правители предпочли действовать в русле традицион­
ной, тысячелетней для их держав политики оттеснения славян к Уралу
и дальше, тогда как кремлевские старцы, которых по безумству их устрем­
лений можно сравнить разве что (по территориальному признаку) с Аттилой, вышедшим покорить Европу и мир и оставившим после себя одни
только великие пустоши на завоеванном пространстве земли,— кремлевские
старцы руководствовались лишь своими большевистско-амбициозными раз­
рушительными идеями, и, во-вторых, замыслы и действия западных правите­
лей в той или иной степени соединялись с интересами подвластных им наро­
дов, в то время как замыслы и действия наших, как и во все предыдущие
времена, основывались лишь на интересах Кремля, то есть интересах вла­
сти как таковой, если не сказать больше (вспомним: государство ради госу­
дарства, а не государство для народа), но никак не на интересах гражданпростолюдинов. В перестройку изначально уже и, конечно, без участия
и согласия с волей людей, готовившихся, но совсем на других условиях, чем
все обернулось затем, встать на путь обновлений и перемен, была заложена
не созидательная, а разрушительная, причем огромной мощности, взрывчат­
ка, которой, однако, надлежало сработать не в миг, не в одночасье, что при­
вело бы к столь же мгновенному прозрению народа, но перманентно, удар
за ударом продырявливать лодку общей государственной жизни и топить ее
в нарастающих волнах растерянности и грозовых предтеч национальных раз­
борок. Наверное, мало кто заметил или, вернее, придал значение тому,
что в самый канун перестройки, когда тело генсека Черненко готовилось
к погребению, а имя нового только-только получило огласку, — что в самый
канун перестройки, когда в ликующие массы (словно дымовая завеса,
как можно определить теперь) была спущена ожидавшаяся всеми и прием­
лемая для всех идея обновления и реформирования, тихой (возможно, для
избранных) струйкой, раздвигая розовый бутафорский туман, просочилось,
скажем так, известие о реальных целях и намерениях новой, не успевшей
еще даже как следует рассесться по кабинетам власти, и суть этого изве­
стия заключалась в том, что отныне и на века, ибо на меньший срок у нас
ничего и никогда не замышлялось, правительство снимет с себя заботу
о гражданах, что каждый будет предоставлен сам себе, а попросту окажется
беспомощным и беззащитным в мрачном омуте жизни, заманчиво назван­
ной миром свободного предпринимательства, то есть неограниченной нажи­
вы, коррупции, вымогательств и так называемого негосударственного (ма­
фиозного) насилия, от которого, впрочем, еще более, чем от государственно­
го, некуда будет деться. К программе прилагались и некоторые пояснения,
что, дескать, иным способом не пробудить у россиян утраченных ими жизне­
стойкости и дееспособности и что не для сиюминутных, конечно же, оценок
принимаются эти непопулярные и жестокие меры, но для грядущих оценок
истории. Но одно дело — замысел и пояснения к нему, и совсем другое,
когда все, как эксперимент, накладывается на людей, и судьбы миллионов
вдруг, в одночасье, рушатся, и составные их нелегкого бытия — кров, по­
житки, надежды, вклад, внесенный в общее дело й создававший иллюзию,
да, пусть хотя бы иллюзию причастности своей к прошлому, настоящему и
будущему, — все-все вдруг, в одночасье, оказывается похороненным под се­
левым потоком камней и грязи, хлынувшим сквозь некий предусмотренный
верхами проран в плотине. Откровенно говоря, мне не хотелось прибегать к
подобному сравнению, и не только потому, что у многих оно вызовет неприя­
тие и возражение; но если признать, что восприятие от полюсного видения
всегда острей и действенней и что методом контраста и преувеличений,
хотя он и не единственный, во все времена пользовались художники слова
и кисти, то, думаю, и предложенная здесь образность вполне может полу­
чить право на существование. Правители, готовившие перестройку, не могли
не знать (если замысел их был искренен и направлен на благородные цели),
что для России и россиян неприемлем подобный обвальный эксперимент;
неприемлем прежде всего по исторической обусловленности, ибо, начиная
с Аттилы, с Гуннии, столь с живостью повторившейся у нас с нашествием
большевиков в созданном ими СССР, весь восточнославянский люд, да и со­
седствующие с ним народы, всегда были задавлены чужой властью и не
имели самостоятельности; с нас брали дань, нам указывали, как жить,
загоняли в чуждые по духу и намерениям армии и обездоливали, отбирая
землю и насаждая дворян; «призвание» Рюриковичей и «избрание» на пре­

стол Романовых только добавило нам крепостничества, а «явление» проле­
тарских вождей и вовсе обрекло на беззащитность и рабство, так что
какой бы изначально стойкой ни была нравственность народа и какими бы
величинами ни измерялась его тяга к свободе, тысячелетие гнета и униже­
ний не прошло, вернее, не могло пройти даром: придавленные пятой кабалы,
мы только и делали, что покорно двигались за ведомым, и разве правомер­
но было после вековой дороги повиновений, столь назидательно (читай: пат­
риотически) обозначенной вехами поводырей-князей, поводырей-императоров и поводырей-вождей, не учтя всей этой исторической заданности, при­
ступать к подобному экспериментально-обвальному обновлению?
V

Именем народа, если уж не отступать от правды и прямоты, начало,
в сущности, совершаться антинародное дело; новый генсек, будто не хва­
тило бы у него жизни, чтобы осуществить задуманное, неистовствовал, то­
ропя перестройку; он редко когда засиживался в своем кремлевском каби­
нете, в котором, очевидно, нечего было ему решать и продумывать, а меж­
ду заседаниями Политбюро и сессиями Верховного Совета (затевалось-то
новое, но тут же в лучших традициях застойных времен топилось и раз­
мывалось в совещательной болтовне) то с партсвитой, лимузинами, вра­
чом, поваром и столом отправлялся за рубеж (для отчетов и получения
инструкций, как злые языки характеризовали эти его вояжи), то попули­
стски раскатывал по стране, заявляя всюду в регионах и коллективах, а вер­
нее, призывая воодушевленных забушевавшей на всех этажах государст­
венной жизни простодушных и доверчивых граждан, что, дескать, не пора
ли объединить усилия, «мы их сверху, вы их снизу», отлично, видимо,
зная, но не расшифровывая пока, как не расшифровывал и многие другие
свои деяния, против кого конкретно направлялись эти жернова: против
партократов, но тогда честно было бы отступиться от поста генсека, или
вообще против россиян, сумевших добиться хотя бы иллюзорной на сво­
ей земле для себя власти. Кстати, подобная игра, если оглянуться на ми­
нувшие столетия, уже не раз проводилась с народом, когда сперва с его
помощью убирались неугодные венценосцам политики и просветители, а
следом гнев обрушивался и на доверчивых простолюдинов, как было, к
примеру, с Иоанном Грозным, который, заверив россиян письмом из Алек­
сандровской слободы, что не таит на них зла, и призвав помочь ему рас­
правиться над строптивым, мешавшим единолично править боярством и ду­
ховенством, учинил затем (словно по писаному сценарию) над коварно об­
манутым людом тверскую и новгородскую бойни. Цари, политики прихо­
дят и уходят, а методы их борьбы за власть (за сохранение и упрочение
ее, точнее было бы сказать),— методы борьбы, как свидетельствуют да­
леко еще не канувшие в Лету века, остаются, и в этом отношении эпоха
перестройки не открыла ничего нового; она предстанет перед историей как
очередной виток горькой судьбы России и россиян, дважды еще до Рю­
риковичей попадавших в глобальное тиранство чужеземных владык: кро­
вавого предводителя гуннов Аттилы, не случайно же нарекшегося именем
«бич Небесный», и аварского хана Баяна, тоже не без основания гордив­
шегося кличкой «свирепый», а спустя столетия, без передышки, как гово­
рится (и уже для окончательного оправдания чужеземного верховенства
над собой), принужденных признать славяноубийственную легенду «о при­
звании». Да, какова история, такова и современность, и, пожалуй, было
бы неестественным и удивительным, если бы современность пребывала
иной, ибо как в прошлом, так и теперь наши знания отечественной истории
в лучшем случае находятся на нуле; видимо, и в самом деле историческая
наука, опирающаяся на великокняжеские начала, заложенные в ней, при­
звана не открывать, а скрывать (методом всевозможных велеречивых до­
казательств и пояснений) истинную суть происходящих событий, как дела­
ется это теперь, когда белое объявляется черным, а черное белым, дабы
потомки, ссылаясь на ложь как на свидетельства очевидцев, не позволили
бы дымовой завесе обмана над людьми рассеяться и прояснить горизонт.
В то время как все и всюду попугайно твердили, что перестройка набира­
ет темпы, что «процесс пошел» и что «народ поверил НАМ и поддержи­
вает НАС», — в стране, не сменившей Конституции и не затронувшей ни

одной из фундаментальных основ имперско-чиновничьего аппарата россий­
ской власти (употребляю «российской» потому, что ведь и большевизм не
развалил, не уничтожил, а лишь укрепил обессмертившую себя на нашей
земле державность опричнины), шло только повальное избиение кадров
среднего и нижнего звеньев, тогда как с чинов верхнего эшелона, облечен­
ных в одежды партийной беспорочности и депутатской неприкосновенно­
сти, не смел пасть ни один волос на паркет дворцовых полов; иногда, что­
бы придать некую видимость заданному процессу, лидеры Кремля пере­
саживались из кресла в кресло, имитируя подобно басенным музыкантам
обновление, но продолжая исполнять все ту же великокняжеско-имперскую
в коммунистической аранжировке песню. Подобной «перестройке» исто­
рии еще предстоит найти объяснение; то, что предавалось гласности — из­
биение кадров, — приводило только к трагическому исходу людей, волей
судьбы оказавшихся на этот день и час в начальственных креслах; причем
низвергались и правые, и виноватые, и коррумпированные, и честные, как
и в известные сталинские времена, когд^ творились партийные и государ­
ственные чистки; но тогда народ безмолвствовал, запуганный жесточай­
шими репрессиями, теперь же, казалось, ликующе неистовствовал вместе
с генсеком, требуя новых и новых жертв. Подобное поведение народа, на­
до сказать, — явление для нашей истории далеко не новое, ибо главным на­
сильником на Руси всегда считался не царь, а чиновники, самовольничав­
шие каждый на своем месте, словно империя и в самом деле была не им­
перией Романовых (или Рюриковичей до «избрания» царем Михаила), а
державой беспредельной чиновничьей власти, в чьих руках и с приходом
большевиков, и поныне остается страна; возможно, я опять позволяю се­
бе некую вольность в сравнении, но как Суворов относился к армейским
интендантам, полагая, что каждого из них после пятилетнего срока служ­
бы можно без суда и следствия ставить к стенке, так и народ, натерпев­
шийся за века чиновничьих козней, относился и относится ко всякому на­
чальствующему лицу, и эта российская действительность, а может, не толь­
ко российская, ибо, даже где нет державы, чиновник всегда отыщется,—
эта-то действительность, точнее, общелюдское неприятие чиновничьей вла­
сти, не раз и не два использовавшееся венценосцами (да и партвождями
в новейшие времена) в интересах себя и трона, была и теперь запущена
Отцами Перестройки, как таран, как бульдозер, сметающий живой пласт
под подушку задуманной сверху революционной будто бы дороги об­
новления. Все делалось спешно, именем народа и для него, как вещалось
со всех гласных и негласных трибун; нападки шли и на армию, и на дру­
гие жизненно важные объекты государственного устройства; и сверху, и
снизу, и кому только не лень — каждый старался выворотить свой кирпич
и сбросить его со стены общественной жизни, словно уже тогда не было
ясно, что разрушение — это не способ созидания, что подобное с нами уже
было: жгли, грабили, разоряли, растаскивали княжеские дворцы и бар­
ские усадьбы, на столетия затем опять оставаясь в бревенчатых под со­
ломой избах, и все же действия народа можно понять (речь не идет об
оправдании), он как умел, по-глупому, да, пусть хотя бы и по-глупому,
стремился освободиться от пут нищеты, задавленности, смирения, тогда
как торопливость, с какой ведущие лидеры перестройки взялись восполь­
зоваться моментом, пока народ, захлестываемый эмоциями обновления,
еще не прозрел и не отказался от рытья гибельной для себя ловушки,—
торопливость сия и поныне остается загадочной. Ведь все, повторюсь, вро­
де бы делалось именем народа и для него, но итоговая картина деяний,
если с отдаления и по стержневой значимости подойти к ее осмыслению,
производит впечатление весьма и весьма сомнительной заланности. Для
народа она означает только одно — повсеместное и повальное обнищание;
для личностей же, всегда, как и теперь, умеющих сохраниться на плаву
и обогатиться, — для этих личностей, не составляющих и процента от об­
щего числа населения, но берущих на себя роль поводырей нации и при­
выкших соизмерять жизнь лишь со своей изворотливостью и достатком,
если и существовало когда-либо понятие «трагизм народй», то отнюдь не
как состояние миллионов сограждан, а только как некое эмоциональное,
определим его так, оружие в схватках за сферы влияния, славу и власть;
их оценка происходящего — всеобщее грядущее благоденствие (чем не
рйй, если по-церковному, и чем не .«светлое будущее», если по коммуни­
стическим посулам), и думаю, именно на меже этих двух начала двух ис­

ходных оценок — народной и лидерской — как раз и возникают сиюминут­
ные и исторические споры вокруг судьбоносных для наций и государств
событий. К примеру, хотя правда об Октябрьском перевороте, комвождях
и комрежиме достаточно полно, то есть во всем своем кровавом драматиз­
ме, представлена в наши дни на обозрение и суд общественности, но мно­
гие и сегодня не верят, что за «пролетарским» переворотом и^последовав­
шей за ним семидесятилетней «пролетарской» же диктатурой стоял зло­
вещий заговор определенных западноевропейских политических сил, дей­
ствовавших в русле тысячелетней программы оттеснения и раздробления
славянских народов; а ведь нельзя сказать, чтобы о заговоре этом не го­
ворилось и не писалось современниками; писалось и говорилось, но вы­
зывающие соблазн посулы оказались выше горькой действительности, над
реальностью дел взяло верх пустозвонство, и не повторяется ли теперь это
гибельное явление обмана, когда предупреждающие голоса либо отбрасы­
ваются, как заведомая и общеизвестная будто бы ложь, наэлектризованной
посулами толпой, либо, упакованные в одежды известных пугал, препод­
носятся как призыв ко всеобщему (национальному) отмщению.
VI
Наверное, ничто так не способствует прояснению истины, как метод
сравнительного анализа, если, конечно, сравниваемые величины или со­
бытия, подтвержденные определенной достоверностью, не вызывают сом­
нений или возражений. Начатая генсеком Горбачевым перестройка, если
попробовать графически изобразить ее, будет выглядеть как две парал­
лельно бегущие линии, на одной из которых окажется все то, что деклари­
ровалось, но не получало воплощения, тогда как на другой — что не де­
кларировалось, а воплощалось согласно некоему неоглашавшемуся плану,
по которому, как по витой дантовой лестнице в преисподню, страна сту­
пенька за ступенькой перемещалась из разряда государств влиятельных и
могущественных в разряд государств так называемого третьего мира, и
если даже к подобному падению СССР и России западные правители и по­
литики и в самом деле не приложили усилий (во что хотелось бы верить,
но что вызывает вполне обоснованные сомнения, ибо веками въедавшееся
в кровь и плоть мышление не отбрасывается в одночасье), то все равно
должны были торжествовать победу и воздать должное человеку, деяте­
лю, столь успешно и с добросовестностью послушника положившему к их
ногам свою обесславленную державу. Возможно, кому-то все же покажет­
ся преждевременным и неоправданным такой вывод, потому, что, дескать,
кроме свидетельств непосредственных участников творившихся дел, вер­
нее, их книг, спешно написанных и красочно и большими тиражами, слов­
но бесспорная классика, запущенных в обращение, нет никаких иных, бо­
лее веских документов, коими подтвердились бы или опроверглись их за­
верения; к тому же ни с западной, ни с нашей стороны секретные архивы
не открыты, да и будут ли хоть когда-нибудь открыты полностью; и что
нельзя же всерьез как на источник истины полагаться на мнения неинфор­
мированных толп; с подобной трактовкой, пожалуй, можно было бы и со­
гласиться, если бы мнения, разумеется, не толп, а народа, составляющего
основу всякого государства, не базировались бы на реальном состоянии
жизни (в конце концов либо она есть, есть достаток и благополучие, либо
ее нет, и •простолюдина отовсюду обступают лишь бесправие, безысход­
ность и нищета, как не раз бывало в нашей истории) и если бы людские
массы, задавленные невежеством и слепотой, и в самом деле не в состоя­
нии были разглядеть истинной значимости подававшегося обмана. И еще:
бессилие современников в оценке своих деяний вовсе не означает бессилия
истории, и жаль, конечно^ что не мы, кто мог бы решительно повлиять на
ход событий и направить их в нужное для народа! русло, а история, умею­
щая нанизать все-все, что происходило и происходит, на один не преры­
вающийся ничем стержень бытия, — что именно она, когда новым бьющим­
ся за справедливость поколениям останется только право комментировать
и судить, соединив кольца времен и деяний, в очередной раз засвидетель­
ствует, что как политика западных предержателей власти по отношению
к многочисленному соседствующему славянству, так и политика наших пра­
вителей по отношению к своей стране и ее гражданам остались и в кон­

це двадцатого столетия такими же, какими сложились с приходом Рюри­
ковичей на Русь и поддерживались затем в веках, принося дворцам бо­
гатство и славу, а хижинам кабалу. Известно, что всякий даже малый экс­
перимент, особенно если он проводится на людях, требует и глубоких пред­
варительных исследований, и тщательных разработок, и лишь заинтересо­
ванный не в успехе, а в провале затеваемого дела правитель (бывало и та­
кое) мог бы позволить себе, в позе Наполеона, бросив соучастникам, что
главное-де — «ввязаться в дело» (шутка гения, не иначе, да и кто из ве­
ликих мира не соблазнялся подобным самовозвеличиванием, подменяя бра­
вурной фразеологией действительную сложность бытия),— да, лишь заин­
тересованный не в успехе, а в провале затеваемого дела правитель мог
без руля и ветрил пустить такую страну, как СССР, Россия, с ее беспре­
дельно доверчивым к власти людом в неведомое и непредсказуемое по
результатам плавание. Вместо того чтобы начать реформирование с сель­
ского хозяйства, с крестьянского вопроса, с земли, которой столетиями до­
бивались и не могли добиться россияне, чтобы свободно, а главное, про­
изводительно трудиться на ней, кормя себя и страну, с промышленности,
в которой, как и в крестьянском деле, право главенствовать получил бы
не чиновник-поденщик, оплачиваемый государством и оттого ни в чем не
заинтересованный, а хозяин со всеми вытекающими отсюда полномочиями
и правами, — вместо этих бесспорных, ежу, как говорится, понятных мер,
которые не только соответствовали бы всенародно продекларированным
программам и целям перестройки, но и принесли бы желанные плоды, взор
«великого» реформатора по необъяснимым, а может, и объяснимым, если
обнажится истина, причинам пал на производное от сельского хозяйства
и промышленности, то есть на сбыт (торговлю) и финансы (банковское де­
ло), поставив таким образом и товаропроизводителей, и страну на грань
хаоса и развала. Всюду по городам и весям явилась на свет словно бы из
засады, словно бы поджидавшая своего часа армия торговых посредников
и финансовых воротил, и в миг, если соизмериться с ходом истории, ог­
рабленными оказались и государственная казна, и народ; между товаро­
производителем, то есть государством, все еще остававшимся хозяином
положения, и потребителем, то есть народом, произошел тот странный, но,
возможно, и запрограммированный разрыв, вернее, поставлена та нена­
сытная ловушка, в которой из-за разницы отпускных цен (они все еще оста­
вались низкими, в пределах действительной себестоимости) и цен рознич­
ных, продиктованных произволом оптовиков-посредников и накрутками посредников-лавочников, начали оседать миллиарды принадлежавших наро­
ду и составлявших его благополучие средств, но генсек и правительство
словно бы не замечали или, сказать иначе, не хотели замечать этого по­
вального (двойного) ограбления, и, чтобы не выровнять положение, а окон­
чательно посадить экономику страны на мель, почли за благо повышать
зарплату и штамповать новые и новые массы банкнот, опять же не ведая
будто, к какому инфляционному взрыву может привести эта их деятель­
ность. Нет, я не могу поверить, чтобы всего этого не видели или не могли
видеть ведущие перестройки; вместо стабилизирующих мер они вдруг ре­
шаются нанести еще один удар по начавшей уже разваливаться экономи­
ке — отменяют государственную монополию на внешнюю торговлю,— и в
этот проран сейчас же неостановимым потоком начинают уплывать под ви­
дом металлолома стратегическое сырье и материалы, покупаемые за бес­
ценок здесь и с* тысячекратной прибылью сбываемые за рубежом. Выру­
ченная валюта, естественно, оседает на личных счетах новоявленных рос­
сийских миллиардеров в банках западных стран, возможно, и на счетах
тамошних «воротил бизнеса», всегда умеющих в нужный момент собрать
урожай с не паханных ими и не сеянных чужих полей; не исключено так­
же, поскольку на подобное делячество власти закрывали свое бдительное
око, словно ничего недозволенного не происходило, не разбазаривались
стратегические ресурсы и не прикарманивались частными лицами басно­
словные барыши от подобных сделок (будто государство само не могло
провернуть эти сделки и пустить выручку на нужды народа или забуксо­
вавшей перестройки),— не исключено, разумеется, что в круг этих граби­
тельских махинаций вовлечено было куда больше людей, чем те, что дей­
ствовали легально и вроде бы по закону, и хотя не все партии и организа­
ции, добивающиеся власти или уже ставшие у ее кормила, оказываются

затем помеченными мафиозной меткой, но если бы замыслы и деяния де­
нежных воротил, снующих ныне по континентам и странам и взламываю­
щих не сейфы в хранилищах, нет, а конституции и кодексы законов, под­
страивая их под свои интересы, не упрятывались бы вместе с носителями
их в могилы, нынешнее разграбление СССР и России, открывшись, пора­
зило бы человечество своим фантастическим размахом. Однако мир про­
столюдинов как в нашей стране, так и за рубежом держался в неведении,
и куда бы ни прибывал лидер и кумир перестройки, всюду его принимали
как великого победителя. Победа же его была, в сущности, победой над
собственным народом, и чем больше разваливалась и разграблялась дер­
жава, чем труднее становилось простолюдину жить в ней, тем громче (и
словно бы в насмешку над страной и народом, взявшимся подобно унтерофицерской вдове прилюдно высечь себя) западный мир аплодировал это­
му близкому по духу и делам кумиру, в столицах стран небезызвестной
«семерки» наперебой, забыв, видимо, что имеют дело с главным комму­
нистом планеты, спешно шили на него профессорские мантии, учреждали
специальные и неспециальные, государственные и негосударственные при­
зы для него, тиражировали его писания и речи, и, наконец, как высочай­
шее поощрение величайшему миротворцу современности, ему присуждает­
ся, в сущности, за развал страны Нобелевская премия. Что ж, вольные
люди вольны делать все, что пожелают, тем более если стоят у власти и
если власть их, надежно подпитываемая за счет обнищания других наций
и государств, находится в данный момент на вершине могущества; но ведь
унижать народы — это совсем не то, что унижать личности, и, кроме за­
носимых на скрижали и повсеместно внушаемых затем истин, действия ко­
торых так ли, иначе ли, но ограничены во времени, есть иная правда, ко­
торая бессмертно оседает в душах и, пробуждаясь в сообществах через
века, подталкивает их на суд страшный и беспощадный, так что еще не­
известно, какой услугой политика торжествующих ныне лидеров может
в будущем обернуться для их народов.
VII
Мы давно уже привыкли к тому, что только в России будто бы может
провозглашаться одно, а делаться другое, но, оказывается, подобное яв­
ление не имеет ни государственных, ни национальных границ и корни его
столь же глубоко уходят в прошлое, как и корни раздоров, подкупов, из­
мен, убийств и предательств, неотъемлемо входящих и ныне в арсенал че­
ловеческого бытия; наверное, как никогда в прошлом Россия и россияне
нуждаются сегодня в поддержке и помощи, и разве что душевно незрячий
или запрограммированный на слепоту может не видеть и не понимать это­
го; однако, если присмотреться к западным лидерам, на словах они не ску­
пятся на любые обещания, но, едва дело доходит до исполнения, — дверь,
готовая было открыться для нас в семью цивилизованных (читай: верхо­
венствующих ныне) народов и государств, вновь оказывается запертой. Рос­
сия и по сей день пребывает в жесточайшей экономической блокаде (и это
после всех заверений снять ее), нас не пускают на те рынки, где мы тра­
диционно сильны, и со снисходительностью богатых опекунов приглаша­
ют на те, на которых с нашим товаром нечего делать; стихийно ли, проду­
манно ли происходит это, действительно ли по законам рыночной экономи­
ки или же в согласии со все той же запрограммированной в веках поли­
тикой Запада по отношению к соседствующему славянству, — однозначного
ответа вроде бы нет, ибо в сиюминутных свершениях современникам всег­
да кажется, что главенствуют и сиюминутные интересы, тогда как ничто
сиюминутное, если оно не лежит в русле традиционной национальной или
государственной дальновидности, не обретает такой силы и значимости
(исторической, я бы добавил, на чем не раз и не два и Запад, и Россия на­
бивали себе синяки и шишки), как политика перманентных авантюр, вы­
даваемая за политику неких национально-стержневых интересов. Насколь­
ко действительно удовлетворенными или обманутыми окажутся народы за­
падных стран проводимой сегодня политикой их лидеров, покажет лишь
время; во всяком случае, совершенно очевидно, что между центром, то
есть властью, и массой, то есть народом, волей судьбы принужденным вра­
щаться вокруг своего центре и подпитывать его деловое могущество, там

ведется постоянный (и обоюдный) поиск гармонии; и хотя до желанного за­
вершения властям и народам предстоит еще одолеть века, чреватые ка­
таклизмами, то есть войнами и периодами затиший, когда наступает вре­
мя «собирать камни», но поиск все же ведется, и уже одно это придает
людям уверенность и не убивает в них великих надежд, тогда как творив­
шееся в веках и продолжающее твориться ныне у нас даже с самой боль­
шой натяжкой едва ли можно назвать поиском гармонии жизни, ибо наш
центр, то есть власть, никогда и ни в чем не желала и не желает уступить
народу, и вместо того чтобы подвинуться самой и найти действительно
центрующее положение, стремилась сдвинуть и подчинить (ради своих
удобств) движение вращающихся, вернее, волею судьбы принужденных
вращаться вокруг ее оси масс. Ведь если вернуться к перестроечной заданности «мы их сверху, вы их снизу», то без труда можно заметить, что
между жерновами этого на благо будто бы запущенного молоха оказались
не комвожди, не эти новейшие притеснители всех уровней, а сам народ,
получивший за неумение распознать обман, как и при известном тиране,
очередную для себя «тверскую» и «новгородскую» бойни. Впрочем, по­
добными бойнями, если обратиться к истокам этого явления на Руси, бы­
ли обозначены первые шаги княжения Рюрика, этого и ныне прославляе­
мого основателя нашей государственности, призванного будто бы, как гла­
сит летопись, навести порядок среди славян и править ими и начавшего
свое правосудие с казни старшин и расправы над народом, выступившим
было на защиту своих племенных вождей; до нас не дошли ужасающие
подробности тех событий, так как властители не любят оставлять следы
своих злодеяний; но уже самой этой жестокостью, если на все взглянуть
с расстояния времен, в начинавшейся государственной жизни был обозна­
чен исторический ориентир беспредела для властителей и смирения и покорства для народа. В ушедших веках не раз изменяли лик города, двор­
цы, храмы, символы власти, но точно так же, как неизменными остава­
лись быт и труд земледельца, простолюдина (подневольный — на князя,
царя, барина, чиновника-партократа),— неизменно возвышался над всеГй
нашей действительностью этот воздвигнутый Рюриком ориентир, эта, в
сущности, сплетенная из канонов господства и смирения паутина, освобо­
диться от которой у народа не то чтобы недостало сил, но во все времена,
как и теперь, не хватило ума разглядеть и распознать ее зловещую зна­
чимость. Между тем история свидетельствует, что народы и государства
разрушаются и гибнут более не от физических насилий или экономических
притеснений, но лишь когда подрубаются корни нравственности и насту­
пает духовная пустота. Нас столетиями заверяли и продолжают заверять
как с помощью церковных, так и философских писаний, что будто бы Рос­
сии предначертан особый или, вернее, обособленный от остального мира
путь развития, что нищета и страдания — наш извечный удел, который
нельзя отвергать, и что за терпение и смирение в конце концов на исходе
неких эпох или эр будет воздано нам великой благодатью; вот таков, с по­
зволения сказать, стержень нашей избранности, суть которой, если пере­
вести все на язык реализма, заключена лишь в том, что в качестве канона
жизни вновь предлагается некое трогательное единение крепостных и кре­
постников. Но факты истории, на которые только и правомерно сослаться
в подобных суждениях, недвусмысленно показывают, что усиленно мусси­
рующаяся (и не одно уже столетие) в интеллигентствующей среде так на­
зываемая русская идея или русская обособленность ничего общего не име­
ет с характером и укладом жизни русских людей, и если уж говорить о
корнях духовности, то они уходят далеко в глубь истории за черту приня­
тия православия; несчетно нашествий и несчетно войн прокатывалось по
российской земле, но всякий раз не благодаря, а скорее вопреки припи­
сываемой нам избранности и обособленности страдальцев россияне нахо­
дили в себе силы вновь и вновь поднимать жизнь из руин и, конечно же,
не смирением, не покорством перед судьбой, не молитвой единой, как мож­
но было бы перефразировать известную поговорку, но трудом, верой, на­
деждой; а если прибавить к этому бесчисленные бунты, в которых более
чем проявлялось непокорство властям, и княжеские братоубийственные
междоусобья, унесшие, пожалуй, не меньше жертв, чем нашествия и вой­
ны, то обнаружится, что и после этих, казалось бы, немыслимых опусто­
шений дух жизни в народе брал верх, порядок восстанавливался, возвра2. «Октябрь» № 11

щалась надежда, так что — нет, не терпением, послушанием, не склон­
ностью к безропотным страданиям или ратным разбойным делам, за ко­
торые спустя века все еще не перестают упрекать нас, или только умени­
ем^ поднять бунт «бессмысленный и беспощадный», как высказался вели­
кий поэт, но страстной тягой к свободе, под разным предлогом без конца
отнимавшейся у нас, стремлением к добрососедству и прилежанием к тру­
ду твердо обозначил себя русский человек, и если мы сами до сих пор не
решаемся признать за собой это, то чего же тогда ждем от других. Ко­
нечно, трудно взять в толк, почему все иные народы и страны доступно
«понять умом», а Россию нет, и для россиянина или чужеземца остается
загадочной наша душа — «истина», которая из столетия в столетие (и да­
же с особым вроде бы глубокомыслием) попугайно повторяется у нас все­
ми от правителя до простолюдина; но ведь когда реальное (нищенское) со­
стояние жизни оправдывается неким таинственным, не успевшим, а глав­
ное, не спешащим проявить себя достоинством духа, то разгадку следует
искать не в самом этом туманном выражении, ничего, кроме обычных по­
сулов, не содержащим в себе, а в том, кому и для каких целей выгодна сия
обольстительная туманность. Природа едина, и ни цвет кожи, ни какаялибо еще внешняя отличительная примета не дают права на ярлыки воз­
величивания или осуждения, столь щедро и ныне навешиваемые на те или
иные народы, в том числе, и, может быть, прежде всего, на славянские,
если не выходить за рамки европейских границ; но более всего удивляет
не то, что думают, пишут и говорят о России и россиянах другие, а то, что
мы сами думаем и говорим о себе, не утруждаясь вникнуть, каков же в
конце концов истинный стержень нашей духовности, никем и ничем вроде
бы не защищенный, кроме разве что Церкви с ее двухстульным — и вла­
сти угодить, и от народа не оторваться — сидением или пребыванием на
сцене общественной жизни, — да, каков именно на самом деле этот стер­
жень, позволяющий нам возрождаться из пепла, и действительно ли есть
в нем нечто непознаваемое, или же, как и у всех других великих и малых
сообществ, все вполне может объясниться историей, если не в искаженном,
а в реальном сопоставлении сил и влияний положить ее перед собой для
извлечения уроков. Не случайно, наверное, научившись разрушать эконо­
мику, бомбить, захватывать города, села, убивать, жечь, грабить, уничто­
жать все или почти все в них, но не обладая столь же действенным оружи­
ем против духовной силы народа, сразу же после Октября семнадцатого
одним из главных объектов уничтожения была избрана новоявленными
«бичами Небесными» русская православная Церковь; тем более не слу­
чайно, наверное, когда жизнь показала, что и без этой вековой защитни­
цы, подобно Рюриковичам навязанной нам, стержень духовности народа
так и остался несломленным,— под жернова «мы их сверху, вы их сни­
зу», предназначенные вроде бы для перемалывания комаппаратчиков, ока­
залась брошенной вслед за экономикой и народом стержневая отечествен­
ная духовность.
VIII
Давно известно, что когда те или иные события не укладываются в
русло стихийности, их тут же (и часто с еще большей будто бы обоснован­
ностью) перекладывают в русло некой исторической предопределенности,
дескать, ни в происходившем прежде, ни в происходящем теперь нет ни
виновных личностей, ни виновных народов, а есть только обстоятельства,
которые как и в мире природы, где одновременно царствуют и разум, и
стихия, так и в человеческом бытии возникают от перипетий жизни, а не
от деятельности людей в ней. Именно как историческая предопределенность,
словно иного не ожидалось да и вообще не могло произойти, была подана
волна повальных обвинений, почти в первый же день работы Съезда на­
родных депутатов СССР обрушившаяся с трибуны на русский народ, как
на некоего пойманного на базарной площади с поличным преступника, над
которым неминуемо следует совершить кровавый самосуд. Неповинный ни
в политике Великих князей, столетиями управлявших Россией, а только
страдавший от их правления (с тех времен, да, да, именно с тех и кабала
у нас, и крепостничество), йи в трехсотлетней имперской политике Дома
Романовых, породненных почти со всеми царствовавшими в Европе дина­

стиями и действовавших более в интересах этих династий, чем в интересах
своего задавленного крепостничеством люда, ни в комвождистской, опять
же услужливо поданной Западом и обернувшейся для нас куда большими
бедами, чем все вместе взятые предыдущие, когда прокатывались по на­
шей земле азиатские нашествия, «собиралась», как значится в источниках,
Русь и укреплялась державность в ней, — русский народ вдруг предстал
главным и единственным ответчиком за созданную будто бы вместо госу­
дарства некую «тюрьму народов», в которой, скованные всеми мыслимыми
и немыслимыми кандалами — экономическими, физическими, социальны­
ми, духовными, омертвлявшими будто бы и национальную самобытность,
и национальный язык, — задыхались, выходя на грань исчезновения, все
иные, кроме русского, естественно, народы, народности, племена. После
каждого подобного обвинения словно бы могильная тишина прокатывалась
над сидевшими в зале Кремлевского Дворца съездов народными избранни­
ками; русские молчали потому, что слишком тяжелым было обвинение,
предъявленное им, хотя истинные виновники бед, восседавшие за столом
президиума, как, впрочем, и их предшественники, ушедшие в небытие, да­
леко и далеко не были обозначены только славянскими лицами, и еще по­
тому, что слишком близки были времена, когда за понятием «шовинизм»,
да еще «великорусский» или «великодержавный» (в чем обвинялся всякий
русский уже за то, что русский), следовали жесткие репрессивные меры;
остальные же, как и всегда, когда бьют сильного, молчали потому, навер­
ное, что им и в самом деле казалось, что проводившаяся Кремлем полити­
ка есть политика русских людей (словно не лидеры республик, составляв­
шие две третьих союзного правительства, верховодили во всем нашем со­
дружестве), и еще, видимо, потому, что, только духовно надломив самую
многочисленную в стране нацию (неважно, есть ли, нет ли за ней вины),
можно получить желанную свободу, а заодно и прихватить вместе с этой
свободой и толику наживавшегося веками чужого добра. Разумеется, я не
собираюсь утверждать, что русский народ чист и безгрешен в истории; сия
адвокатская миссия, во всяком случае, не для меня, ибо в данном деле мо­
гут оказаться одинаково порочными как мантия прокурора, так и мантия
защитника; во-первых, не в одной только нашей историографии практику­
ется переносить деяния правителей на народ, и, во-вторых, если и есть не­
кий исторический грех на русском народе, то он не более велик, чем на
всех других соседствующих и не соседствующих с нами, так как далеко не
за одно разорительное нашествие с Востока, как не за одно и с Запада,
следовало бы потомкам сих возглавлявшихся «бичами Небесными» орд и
полчищ покаяться перед русской землей, Россией и россиянами. Но об
этом нельзя было не только сказать, но и подумать сидевшим в зале пред­
ставителям некогда великого, гордого и доброго славянства, и то ли от
стыда (не за себя и свои деяния, то есть не за свою историческую судьбу, в
которой, как в Заполярье, раз в году и на час лишь является над заинде­
велым пространством солнце, а за тех, кто громогласно и без устали бро­
сал обвинения), то ли от растерянности и смущения, что так беспардонно
подтасовываются факты дальней и ближней истории — все ниже и ниже
клонились седые головы русских людей, со славой прошедших великую
войну и отдавших лучшие годы труду на общее благо (да их ли вина, что
наработанное и заработанное ими было пущено в распыл?), а теперь ока­
завшихся хотя и на депутатской, но скамье подсудимых. Я не верю, чтобы
у народов была коротка память, а если и выпадают периоды затемнений
или ослеплений, то, видимо, либо от великих радостей, либо от самонагнетаемой озлобленности; но случилось именно то, что случилось, и наши
собратья по державе, увидев, что Россия и в самом деле лежит перед ними
как обглоданная со всех сторон кость, и почувствовав впервые, может быть,
за всю минувшую историю, что настало, наконец, время унизить и рас­
считаться, скажем так, чтобы не завысить планку, со своим многочислен­
ным и претендующим будто бы (по этой своей многочисленности) на вер­
ховенство соседом,— собратья по державе, поправ истину и словно бы со­
ревнуясь в изобретательности, принялись за свое недружелюбное, если не
охарактеризовать более сильным выражением, грязное, подтасовочное дело.
Особую, а вернее, ведущую роль взяли на себя, как ни странно, прибалты,
и если вполне можно было понять и разделить их гнев против комзасилья,
наконец против тоталитаризма, хотя ни Политбюро КПСС, ни союзное пра­

вительство ни на год не оставались без представителя этих затаившихся во
злобе на россиян народов, то нельзя ни понять, ни принять той заведомой
лжи, тех выплеснутых на Россию исторических неправд и провокационных
вымыслов, коими в конце концов не столько были опорочены россияне (ведь
если на ком есть грязь, то она не смывается, а проступает всегда), сколько
обнажилась античеловеческая, националистическая сущность народов, счи­
тающих себя не иначе как носителями высокой европейской цивилизации.
Что же, может быть, может быть, и мир поверил бы в декларативно пре­
подносимую истину, если бы почти на следующий день после объявления
суверенитетов не начались бы в этих странах притеснения так называемо­
го русскоязычного населения (однако сколько же вложено пренебрежения
в это понятие) и если бы через порты сих «суверенных» государств, от­
крывшиеся для контрабандных перевозок, не потекли бы из России на За­
пад стратегическое сырье и товары. Ведь обошло же мир сенсационное
сообщение, что Эстония, к примеру, никогда не добывавшая и не произво­
дившая цветных металлов, вышла на первое место среди поставщиков ме­
ди на мировом рынке. Говорит ли это хоть что-либо эстонцам, но россия­
нам говорит о многом, и дело не в том, кто, сколько и на кого сможет вы­
плеснуть грязи, а в деяниях, кои, раз обнажившись, затем не стираются в
веках. Не озлобленность, конечно же, делает народы цивилизованными и
великими, ибо эмоции преходящи, а жизнь и добро вечны, и мне беспре­
дельно жаль, что человечество, которое могло бы пребывать в правде
и справедливости, из столетия в столетие варится в одном и том же котле
лжи, интриг, жестокостей, убийств и злодеяний, не столько не умея, сколь­
ко не желая ни сменить, как воду в емкости, эту губительную атмосферу
общественного бытия, ни погасить огонь под котлом, раздуваемый иерар­
хами власти и духа. Россия — не исчадие зла, как пытаются представить
ее миру, а жертва заговоров, интриг и экспериментов; русских людей об­
виняют в том, что чуть ли не они придумали и пустили гулять по Европе
зловещий «призрак», хотя более чем известно, в какой стране и чьими
изобретательными умами было создано и затем подано нам это всеразрушающее чудовище — учение коммунизма, — накрывшее красным крова­
вым полотнищем нашу страну и готовившееся накрыть все другие страны
и континенты; в конце концов если уж обратиться к подробностям тех лет,
то разве не латышские стрелки, «защитив» Кремль и комвождей в нем,
помогли утвердиться в России сей страшной власти, обернувшейся для нас
братоубийственной гражданской войной и террором, расказачиванием, рас­
кулачиванием, голодными морами и неохватным, неостановимым разгулом
ГУЛАГов, и если латыши затем сами попали под это кровавое колесо, то
хотя бы удосужились взять часть вины на себя и покаяться — не перед
россиянами, нет, мы не просим и тем более не требуем этого, а перед со­
бой и Богом.
IX
Одни скатерти ткутся для столов, чтобы накрывать их перед трапезой,
другие — для исторйи, дабы скрыть от приходящих поколений истинные
истоки обступивших их бед; но следы пролитой народами крови рано или
поздно проступают через любые сияющие белизной полотна, и весь трагизм
бытия состоит в том, что в поисках ответчика или виновного в совершен­
ных злодеяниях стезя прокладывается не к властным структурам, от кото­
рых проистекает все и деяния которых редко когда бывают очерчены об­
щественными или государственными интересами, так как древо власти на
всех континентах и у всех народов имеет один корень и приносит одни пло­
ды, а к некой национальной или религиозно-национальной заданности,
словно не правители с их претензиями на мировое да и на всякое иное гос­
подство, а народы извечно противостояли и противостоят друг другу. На­
верное, есть все же что-то стихийное в этой перманентности лжи, вернее,
в этой лжестезе, ведущей лишь в никуда, на которую в поисках справед­
ливости вступает почти каждое новое поколение, большей частью так и не
успевая дойти до тупика и прозреть, и, может быть, именно вытоптанность
(миллионами ног) этой дороги и срабатывает, словно компас, или указа­
тель, или некий магнетизм веры в святость выбора и поступков предков,
перед которыми (разумеется, по родовой, кровной привязанности) челове­

чество всегда чувствовало и будет чувствовать себя в неоплатном долгу?
да, вполне возможно, что давно-давно, то есть изначально заложенная в
развитие общественных отношений ложь с течением веков обернулась для
людей стихией непреходящих бедствий, и все же, если, отбросив страх и
предвзятость (ведь известно, чем заканчивался любой спор с иерархами вла­
сти и духа, и костры инквизиции зловещим отблеском долго еще будут
стоять перед глазами просвещенного — придем же наконец к этому — че­
ловечества),— если, отбросив предвзятость и страх, посмотреть на сие ме­
няющееся лишь в одеждах, но остающееся неизменным в сути явление с
позиций реального соотношения и расстановки сил в обществе, то есть ко­
му выгодно, чтобы народы не сворачивали с ложных, однажды предложен­
ных в никуда троп и дорог (и кто в связи с этим из века в век подновляет
и укрепляет завалы на нехоженых, но способных привести человечество к
благу), то от теории стихийности не только не останется слов или мыслей,
но не останется даже букв, точек или запятых, уцепившись за которые
можно было бы оспорить истину. Кто сегодня осмелится утверждать, что
не от комвластителей, а от злых замыслов какого-то одного народа стра­
дали все другие на территории бывшего СССР, что не всех одинаково по­
стигла участь подневольного труда и распределительной системы, как в
некоем неохватном бараке для рабов, названном страной победившего со­
циализма; да, все мы равно прошли через коллективизацию, репрессии,
через голодные моры и духовную стерилизацию, но теперь, когда настало
время оглянуться на содеянное и разобраться, — толпой, минуя кремлев­
ские начальственные апартаменты, из которых исходило все и в которых
заседали представители всех или почти всех союзных и автономных рес­
публик, ринулись на стезю взаимных, кто кого объел и над кем верхово­
дил, обид, упреков и оскорблений. Что это, стихия или чья-то заданность,
то есть составная часть той глобальной, основанной на тысячелетней по­
литике раздробления и оттеснения славянства к Уралу стратегии Запада,
вполне, впрочем, естественной и оправданной, как уже говорилось, в усло­
виях холодной войны, когда противостоявшие друг другу системы жизни,
претендуя на мировое господство, готовились к решающей схватке? На­
верное, утверждение это можно было бы посчитать вымыслом, но ведь ес­
ли любой даже самый правдоподобный вымысел так ли, иначе ли опровер­
гается либо жизнью, либо ходом исторических событий, то в данном случае
и ход исторических событий, и жизнь вокруг, грешащая во всем или почти
во всем очевидной заданностью, приводят именно к мысли о стратегичес­
ких замыслах, интригах и заговорах; в конце концов нельзя же отнести к
разряду стихийных (или под крышу исторической предопределенности) тот
факт, что не мы выдумали и не мы пустили в обиход понятия старшего и
младшего брата, а лидеры из республик, заискивавшие перед Кремлем и
желавшие утвердиться за его стенами; но, изрядно подзабыв, видимо, кем
и для чего был изготовлен сей пропитанный соками лести ярлык, — с три­
бун, экранов телевизоров, газетных полос те же или почти те* же лидеры,
узрев великодержавность в своем же изобретении, пустились теперь изнич­
тожать все, что даже просто связано со словом «русский». Но ведь не кто
иной, как именно «старший» брат, бросив на запустение свои земли, не­
когда кормившие и Россию, и Европу, направил материальные и людские
ресурсы на освоение казахстанской целины, и вот, когда эта обустроенная
хлебная житница оказалась, по существу, в чужой стране, — в благодар­
ность за бескорыстие и труд русские люди поставлены сегодня в положение
беженцев и, обобранные и униженные, вынуждены возвращаться к своим
обездоленным родным очагам. Я понимаю, что пишу не роман, где убеди­
тельность достигается не перечнем фактов, а образностью, и что без того
уже отягченный текст немыслимо осложнять новыми и новыми подробно­
стями известных событий; однако есть, наверное, нечто более значитель­
ное, чем только законы искусства, то есть законы того или иного жанра,
требующие безусловного подчинения, да* есть нечто, поднимающее нас на
вершину гражданственности, когда, набравшись обоюдного терпения, и
авторского, и читательского, и презрев любые заданности и условности
(пусть разбираются в них критики, это их хлеб), мы обязаны вернуться не
только к истокам вашего славянского бытия, но и к истокам веех ныне за­
теваемых и творящихся, с нами, над нами и за нашими спинами дел. Ведь
отнюдь не из имперских притязаний во времена опричнины русский люд

двинулся на окраины своей тогдашней державы, а от неприятия создавав­
шихся властями для него условий жизни, как, впрочем, повторилось это и
в нашем столетии, в эпоху тоталитаризма, которую с полным основанием
следовало бы обозначить в истории «Опричнина — И», когда словно опу­
стошительный вал пронесся над областями России, пахотные земли нача­
ли зарастать кустарником, дичать, и некогда кипевшие жизнью многолюд­
ные российские деревни и деревеньки лишь глазницами заколоченных окон
смотрели на покидаемый людьми осиротелый простор. Нет, не с имперски­
ми целями, не с желанием захватить чужие земли, как многие пытаются
представить это сегодня, двинулись россияне в республики, когда из Крем­
ля был брошен клич «просветить и поднять» до уровня цивилизованных
народов жизнь «темных» окраин, а с искренним желанием и верой, что не­
сут свет и культуру, не ведая (по простоте душевной), насколько подобная
услужливость окажется медвежьей, ибо инородное вторжение в любую
самобытность всегда чревато лишь разрушительными последствиями. Воз­
можно, кто-то не согласится с этим и начнет с горячностью приводить свои
«за» и «против» (в конце концов ведь никем всерьез не исследовалось это
явление), но реальный ход дел, а выше реальности нет правды, более чем
показывает, что народы, столкнувшиеся (по крайней мере на уровне про­
столюдинов) на меже сей медвежьей услужливости, — народы, в сущно­
сти, оказались заложниками жесткой, нетерпимой к возражениям полити­
ки центральных властей. Наверное, сегодня уже никто не сможет сказать,
какую цель на самом деле преследовали вожди «победившего пролетариа­
та», когда под прикрытием лозунгов о просвещении окраин затевали это
странное («перекачка мозгов», как мы бы охарактеризовали теперь) пере­
селение, действительно ли из желания добра азиатам, не просчитав по не­
опытности последствий, и действительно ли полагали, что Россия, ими же
положенная на лопатки и сама нуждавшаяся в помощи, сможет выдержать
это новое, непосильное уже для нее отторжение научных и трудовых сил?
Или же, что, возможно, ближе к истине, осуществлялся всего лишь очеред­
ной, лежавший в русле тысячелетнего германо-славянского противостояния,
скажем так, план действий, по которому шло и идет притеснение России и
по которому в кровавое колесо антиславянской политики оказались втяну­
тыми теперь и азиатские народы?
X
Ошибиться можно раз, два, от силы три, и это будет считаться ошиб­
кой; но, когда перед исследователем ложится цепь подобных явлений, при­
чем тянущаяся через века, только предвзятость может помешать усмотреть
в этой цепи беспрерывных ошибок определенную разрушительную заданность. Все или почти все, что происходило с Россией в веках, один к одно­
му можно соотнести с этой означенной цепью (может быть, с малым лишь
исключением, когда действительно от народа деятели подвергались гонени­
ям и казням); но еще более поражает и приводит в недоумение то обстоя­
тельство, что и в новейшей истории, когда, казалось бы, силами пробуж­
денного и поднятого на борьбу народа было задумано раз и навсегда прер­
вать эту сопровождающую нас, словно рок, цепь зловещих (с антинарод­
ной направленностью) «ошибок»,— цепь сия не только не была прервана,
несмотря на миллионы принесенных россиянами жертв, но лишь еще бо­
лее окрепла на теле обреченной державы. Все, что со дня захвата больше­
виками власти предпринималось и творилось в России,— все, все лишь
ставило русских людей в положение безродных бомжей и перед лицом" ми­
ровой общественности, и по отношению к своему, помеченному могилами
предков отечеству. К процветающим или, вернее, относительно процветаю­
щим, если брать серединную Россию, можно было отнести только Москву
и Ленинград; провинция же, то есть областные и районные (соответственно
губернские, уездные) города, села, деревни, на чьем трудолюбии держа­
лась да только и может держаться любая государственная жизнь, — рос­
сийская провинция медленно, но верно приводилась в упадок, и сегодня раз­
ве что человек, совершенно лишенный здравого смысла, способен принять
целенаправленность действий за некую невинную оплошность или ошибку
засевших в Кремле так называемых правителей от народа. Правители эти,
как ни покажется сие утверждение невероятным или надуманным, подхва­

тив разорительную для славян эстафету веков (да не было ли это вообще
целью революции?), затем с бережной последовательностью, что подтверж­
дается всем ходом новейшей истории, передавали ее из рук в руки каж­
дому вступавшему в роль генсека правителю, дабы не рвалась, а наращи­
валась кандально сковывавшая Россию цепь деяний, и в эту цепь, возмож­
но, даже как основополагающие ее звенья, влились и оба вышеизложенные
(карательные, я бы назвал их) действа — создание условий жизни, от ко­
торых русский люд, чтобы спастись, кинулся на окраины, и предпринятое
затем лозунговое переселение, словно одной отточной волны было недоста­
точно, чтобы окончательно обескровить стержень российской жизни — ее и
без того уже поставленные на край гибели провинции. Нам говорят, что
Россия всегда поражала контрастами, что в ней, как в Индии или Пакиста­
не, удивительно уживались две крайности — несусветное сосредоточение
богатств во дворцах и храмах и неохватное рассредоточение убожества и
нищеты среди масс (будто никакое иное государство не грешило подобной
раздвоенностью), и что власть и поклонение ей есть фундаментальная ос­
нова нашей государственности, с коей не могли, дескать, не посчитаться
даже комвожди; надо сказать, объяснение столь же красивое, сколь и лжи­
вое, уже по той простой причине, что утверждает не движение, а статич­
ность жизни, как незыблемый закон общественного бытия; но жизнь не ста­
тична, и в то время как у одних народов и государств, где чтятся нацио­
нальные и общегосударственные интересы, вернее, где им отдается прио­
ритет, она из года в год, из столетия в столетие движется по восходящей,
в России же с ее странным, если не сказать больше, правлением, из века
в век Бог знает с кем, но только не с народом сверяющим свои приорите­
ты, — в России она неумолимо сползает к нулю, а чтобы не предстать ого­
ленной перед миром в этой самообобранности, обряжается в глубокомыс­
ленно скроенные философские понятия наподобие пристрастия к некой
внутренней свободе, а не к реальной, которая одна только способна оздо­
ровить народ и возродить в нем человеческое или, если хотите, националь­
ное достоинство. Кипят жизнью столицы суверенных ныне республик, под­
нявшиеся, и этого никто не сможет опровергнуть, на дрожжах дружбы
«младших» братьев со «старшим», весело гудят студенчеством окраинные
в прошлом институты, университеты, закладывая будущее для своих на­
родов и государств, столпами науки и культуры высятся здания академий,
театров, правительственных учреждений, музеев; свои инженерные и тру­
довые кадры, своя интеллигенция, свои гении и таланты во всех областях
экономической, политической и культурной жизни, в немалой степени су­
мевшие подняться и укрепиться все на тех же дрожжах бескорыстия «стар­
шего» к «младшим», не говоря уже о промышленных предприятиях, пор­
тах, здравницах, недавно еще бывших общими и теперь ставших чужими,
и среди этого ожерелья набиравшей темп жизни, как некая покинутая род­
ственница, с которой уже нечего взять, лежит обездоленная, обескровлен­
ная, осиротелая русская земля. Странно, невероятно, но — можно ли об­
винить в имперских притязаниях народ, который за всю свою многовеко­
вую историю только и делал, что по-братски делился с соседями всем, что
имел, что нашествиями, войнами, властями не отбиралось у него; ведь если
сравнить описание русской действительности Герберштейна со знаменитым
описанием Радищева: «Я взглянул окрест меня — душа моя сострадания­
ми человечества уязвлена стала» (а ведь между двумя этими свидетельст­
вами лежат века), то без труда можно разглядеть, что от времен, когда
через Новгород и Тверь добирался на перекладных до Москвы немецкий
путешественник и дипломат, и до времен, когда по этой же дороге из Пе­
тербурга в Москву совершил путешествие Радищев, если и произошел ка­
кой-либо сдвиг в жизни русской глубинки, то разве лишь в сторону еще бо­
лее ужасающих картин нищеты и бесправия, так что — вот уж истинно,
если перефразировать известное выражение поэта: умом правителей России
не понять, деяний их аршином не измерить. Но самое, может быть, пора­
зительное заключено в том, что и перед взором нынешнего путешествен­
ника, если кто решится (конечно, не на поезде, а хотя бы на машине) по
этой же дороге через Новгород и Тверь проехать до Москвы, предстанет все
та же щемящая душу панорама нищеты и бесправия медленно умирающей
или вымирающей русской (национально-крестьянской) жизни. Редкие с
покосившимися верными избами деревни, словно из гуннской эпохи при­

шедшие к нам и ютящиеся вокруг обезглавленных, облезлых, униженнопосрамленных, будто духовность во плоти, и обсиженных вороньем церк­
вей, — вот что явится перед изумленным взором, и ни шумных детских ва­
таг, ни плача младенцев, ни свадеб, ни роддомов, ни школ в этих метко
названных в народе «отстойниках» ветеранов колхозного строя; мужики,
что еще в силе,— одни пьют, другие с ружьишками промышляют по лесам
и пролескам, в которых от одичания развелись не только лисы, волки, но
и медведи, способные задрать хоть быка, хоть человека, и всего-то за две
с небольшим сотни верст от Москвы. Я не говорю пока о трудностях перест­
ройки, которые затронули всех, а лишь фиксирую жизнь русской глубин­
ки, какой она была и остается ныне, напоминая крик отчаявшегося или
скорее обреченного на гибель человека, но — в те исторические дни, когда
Съезд народных депутатов только-только начинал работу и когда признаки
будущего всеобщего развала и разорения, как некое зловещее предзнаме­
нование, только еще сгущались под высоким сводом матово освещенного
зала Дворца съездов, и ораторы, поднимавшиеся на государственную три­
буну, казалось, изощрялись в соревновании, кто больнее унизит Россию,
ни со стороны кумира перестройки, пользовавшегося еще всеобщим дове­
рием и уважением и обладавшего не ограничивавшейся никем и ничем вла­
стью, ни со стороны его сподвижников по реформаторству не было произ­
несено ни слова ни в защиту России, россиян, русского народа, ни хотя бы
в защиту исторической справедливости. Я не верю, чтобы главный заст­
рельщик перемен не знал истину о положении дел в стране, о нуждах на­
рода, селян (и не только в России, но и в республиках, ибо — одна стра­
на, одни беды); не верю, чтобы неосведомленными были его сподвижники
и лидеры республиканских правительств, справа и слева чинно располо­
жившиеся возле него, как не в темноте и неведении пребывали и те, кто
(от республик же) поднимался на трибуну и осаждал микрофоны; всем бы­
ло ясно, что постигшие нас за время комвождистского правления беды —
это беды общие; но по некоему странному, о чем уже говорилось, едино­
душию (или указке: «Держи вора!» — когда надо отвести удар от себя),—
в зале Кремлевского Дворца съездов все рьяней и рьяней разворачивалась
та невиданная по размаху даже для нашей государственности «охота на
ведьм», когда предстать в качестве врага должны были не личности, а на­
род, в чем только ни обвиненный: и в шовинизме, и в великодержавности,
и в некой имперской устремленности, как если бы тверские, новгородские,
смоленские и все другие на Руси селяне и горожане и в самом деле помыш­
ляли о захвате чужих земель и закабалении чужих народов.
XI
Явление это пытаются сегодня объяснить тем, что, если бы не была
открыта заслонка хулы в сторону России и россиян, она открылась бы в
сторону союзного и республиканского правительств и обнажила бы гибель­
ную для них истину их деяний; но я не убежден, что все заключалось толь­
ко в этом; дальнейший ход событий ясно показывает, что, во-первых, ко­
му-то очень хотелось ввергнуть страну в пучину гражданской войны (что
отчасти и удалось), чтобы поослабить и без того обескровленную державу,
и, во-вторых, слишком уж во всем этом деле торчат уши тысячелетней антиславянской стратегии «раздробляй, оттесняй и властвуй», в основу ко­
торой закладывались теперь не кровавые, а бескровные будто бы методы
экономического и духовного удушения. Это ведь только мы, русские, поз­
воляем себе не извлекать уроков из истории, тогда как те, кто и сегодня
пытается руководить миром, — как пчелы нектар, по крупицам собирают
и анализируют все свои мельчайшие удачи и промахи, и можно не заду­
мываясь сказать, что и события нашего завершающего эру столетия не вы­
брошены ими за борт и не преданы забвению; более того, факты свидетель­
ствуют, что так называемая Октябрьская революция и последовавшие за
ней террор, гражданская война, репрессии и прямой геноцид, развязанный
комвождямц против своего народа, измеряются у нас и среди европейских
политиков двумя разными мерками: у нас — степенью обмана, количест­
вом понесенных жертв и пределом разрушений, у них — глубиной эконо­
мического и духовного надлома Российской империи, которую они не хо­
тели бы иметь рядом с собой ни в качестве сильного или даже равноправ­

ного партнера, ни, естественно, в качестве сильного или равного
соперника. Нанесенный России удар в семнадцатом, как видно (с их
точки зрения, разумеется), не принес искомых результатов, и, пользуясь
новой, возможно, ими же самими спровоцированной разрушительной вол­
ной, они не то чтобы изменили направление удара — по экономике, по ду­
ховности,— но ужесточили условия, при которых следовало нанести его.
Полагая, что перед ними лишь целостная держава, пугающая скрытыми в
ней потенциальными возможностями, они направляли свои отравленные
стрелы не столько против того или другого народа, сколько против госу­
дарства, объединенного для них в вековых понятиях «Россия» и «русские»,
тогда как наши отечественные политики, вполне осведомленные в тысяче­
летней стратегии Запада против славянства и увидевшие возможность ре­
шительно подыграть в этом «богатому дяде» (ведь подобные услуги во все
времена были в цене, если, конечно, дело не доходило до гильотин),—
отечественные политики, обрядившись в бронежилеты «охотников на
ведьм», то есть прикрывшись тогой исторической будто бы предопределен­
ности, по которой единственным ответчиком за все, что творилось и тво­
рится в державе, может выступать только русский народ, с суетностью слуг,
переметнувшихся к новому хозяину, тесня и отталкивая друг друга, рину­
лись к флагштоку, чтобы поднять знамя крестового похода союзных окраин
против «коварного», «властолюбивого», не дающего никому житья на зем­
ле (особенно украинцам) русского люда. Конечно, было бы неверно сво­
дить все, что происходило тогда в зале Кремлевского Дворца съездов и за
его стенами и к чему устремлены были порывы депутатов, успевших уже
ощутить вкус демократических свобод, только к одной этой проблеме, но
если посмотреть в корень или, скажем, в стержневую основу задуманных
сверху и начавших с лихостью проводиться перемен, то можно прийти лишь
к одному выводу, что после удачно проведенного (на открытие века) пере­
распределения богатств и власти в России, когда вместо обещанных наро­
ду благ было отобрано у него и вывезено за пределы страны все или почти
все, что являло собой достояние народа и государства, — теми же силами,
лишь переодетыми в соответствующие духу времени наряды, предприни­
малось теперь второе и еще более грандиозное перераспределение, когда
принадлежащее народу вновь должно расползтись по личным амбарам и
клетям, опять же на удивление оказавшимся за кордоном, а чтобы успех со­
путствовал предприятию, как раз и требовалось (по примеру Октябрьского
переворота) единым действом внести в общество раскол, раздор, породить
смуту й лишить возможности главную силу — русский народ — вмешаться
в дело. А ведь дурной пример как в быту, так и в истории заразителен, осо­
бенно если несет в себе начала вседозволенности и разбоя; обрушившись на
служителей культа, на церкви, монастыри, а заодно и на мечети и синагоги
как на центры духовности, комвожди не учли, что стойкость народа отнюдь
не заключена только во внешних атрибутах той или иной веры (что как раз
и проявилось в годы Великой Отечественной); новейшие же претенденты
на разграбление и господство избрали более утонченное решение и, чтобы
лишить столь живучую в народе основу бытия внутренней, столбовой опо­
ры, целью борьбы, на которую начали трибунно сзывать простолюдинов,
обозначили восстановление попранных ныне (словно никогда прежде они
не были попраны) прав и свобод человека. Причем заговорили не о правах
хлебопашца, веками (по крайней мере в России) остававшегося бесправным
и притесненным, а о некоем абстрактном и всеохватном вроде бы, но, как
затем покажет время, имевшем вполне конкретного адресата праве лично­
сти на свободное изъявление любой своей воли. Однако просто и красиво
звучащая формулировка по сути, заложенной в ней, не столько даже невы­
полнима, сколько несет заряд весьма сомнительной ценности, ибо если
каждый, ссылаясь на сие неотъемлемое право, начнет безгранично прояв­
лять волю, общество скорее окунется в хаос, нежели определится в гар­
монии; к тому же за понятием «права человека», особенно когда права
эти приравниваются к божественным или возводятся в святость, сколько
бы мы ни возражали или ни пытались возражать, зловеще возвышается
другое право, право сильного, и разве история не учит, что приоритет та­
кого права ведет лишь к тоталитаризму как тронному, так и к не менее
страшному чиновничьему, корпоративному, клановому и всякому иному,
всюду сопровождающему человека на бытовом уровне жизни. Но по негю-

ниманию ли, по депутатской ли суетности, когда степень деятельности оп­
ределяется степенью популистской славы, или, может, по некоей более важ­
ной и подспудно лежащей заданности, — правом человека на вседозволен­
ность затмевалось, по существу, право общества, народа на защиту досто­
инства, чести, жизни, и если сегодня не совсем еще ясны последствия, до
какого уровня (под напором сих «прав») может упасть нравственность на­
рода, то это не означает, что клин не вбит и что нет оснований для тревог
и раздумий. Ведь когда размываются основы нравственности — обессмыс­
ливается, опустошается жизнь, и в таком государстве, как в безматочном
улье, возникают беспорядок, безволье, растерянность, никто не знает, что
делать, каждый видит врага в каждом, и в этой бесцельно гудящей толпе
как раз и начинают целенаправленно, действовать иерархи глобальной стра­
тегии.
XII
Человек смертен; человечество бессмертно, как бессмертны деяния,
совершенные личностями, народами, государствами, и когда эпохи, очи­
щенные временем от лжи, по крайней мере настолько, насколько вообще
возможно очищение нравственной, духовной жизни, и соединенные в еди­
ном историческом измерении — разные iio накалу страстей и объему сот­
воренного зла, ибо прогресс, к которому так устремлено людское сообще­
ство, возможен лишь на костях и крови (чего, к примеру, стоила России
одна только Петербургско-Московская железная дорога, по бокам которой,
как писал поэт, все «русские косточки, сколько их, Ванечка, знаешь ли
ты»),— когда соединенные словно в династическом родстве эти разные по
накалу страстей и сотворенному злу эпохи предстанут в своем истинном
значении перед изумленным, добавлю, усвоившим лишь, что жизнь дви­
жется не иначе, как на основах справедливости и по восходящей, миром,
всем нам откроется простая и потому не принимавшаяся всерьез истина, что
у человеческого бытия есть лишь один главный закон, закон преемствен­
ности, и что в соответствии с этим законом не эстафета добра, то есть не
сказка, сочиненная для усыпления бдительности народов, без устали вьь
рабатываемая и без устали подаваемая массам то в виде сводов религиоз­
ных канонов, то в виде канонизированных философских нравоучений, а
эстафета зла, как жупел, переходящий от поколения к поколению среди
властвующих личностей, народов, держав, несет заряд судьбоносности
людских сообществ. Давайте откроем любую страницу отечественной или
всемирной истории: главная цель — власть, условие ее достижения — пе­
рераспределение богатств и территорий (по-современному сфер экономи­
ческого и духовного влияния), средство — людские массы, начиненные
идеологически и вооруженные до зубов, и чем, вырвавшись из колеи про­
торенных дорог, то есть академических шаблонов, соизмерить минувшее
и настоящее, если не этим основополагающим триединством преемствен­
ности, — чем отделить, скажем, эпоху пунических войн или походы Алек­
сандра Македонского от гуннского и аварского нашествий или деяний Та­
мерлана, Чингисхана, Батыя, завоевательские устремления Цезаря от уст­
ремлений Карла Великого, двинувшегося с войсками на славянские земли
и подавшего, в сущности, бессмертную для европейской политики идею,
или программу, или, если хртите, стратегию Lebensraum, подхваченную и
Наполеоном, и Гитлером? Если бы мир строился на созидательных нача­
лах, человечество давно бы достигло гармонии и благоденствия; но мир
строится не на созидательных началах, коим лишь, как бутафорским атри­
бутам, воплощенным в недоступные для простых смертных небоскребы,
отведена роль вызывать у человечества восторг и убивать в нем здравый
рассудок и совесть, а на началах беспрестанного захвата и перезахвата бо­
гатств и территорий, и если с высот этого основополагающего, вернее, бес­
сменно действующего закона бытия (разумеется, речь не идет о его боже­
ственном происхождении) посмотреть на все, что происходило и происхо­
дит сегодня в мире, в европейском сообществе и нашем отечестве с чуже­
родной для простолюдинов государственностью и властью, то неестествен­
ными предстанут не стратегические планы и заговоры против нас, о кото­
рых мы с возмущением говорим и сегодня, полагая, очевидно, что не дей­
ствиями и стойкостью духа, а словесной риторикой пробудив уснувшую

совесть у соседних держав, можно призвать их к справедливости, а пред­
станет некая наша стратегическая, иначе не скажешь, беспомощность пе­
ред неумолимым, железным ходом истории, наша неистребимая (скорее
внушенная и внушаемая) приверженность к благовымыслам о жизни, чем
к ее жестким и жестоким реалиям. Мы давно должны были понять, если
бы не отмахивались от уроков истории (и сегодня это особенно очевидно),
что в согласии с глобальной, отточенной тысячелетним антиславянизмом
политикой западноевропейские вершители судеб никогда не снизойдут до
признания России как равной с ними державы и не примут в свое содру­
жество; их цель была и остается иной — попрание интересов любых под­
нимающихся до высот могущества потенциальных соперников, чтобы не­
зыблемыми сохранять свои, главенствовать и процветать. Не на принципах
ли физического закона, когда в одном сосуде прибывает, в другом убывает,
то есть не на основе ли действия сообщающихся емкостей, строилась и
строится политика государств, претендующих на господство в мире, и не
здесь ли кроются возможности обогащения одной нации или одних наций
за счет обнищания других? Мне кажется, что есть естественные законы
жизни, ведущие, если бы человечество придерживалось их, ко всеобщему
процветанию и гармонии, и есть так называемые сформулированные иерар­
хами и жрецами духа, то есть ложные, но выдаваемые за естественные,
следуя которым мы вновь и вновь попадаем на словно бы заколдованный
круг вращения, и кольца веков, должные бы, как следы, оставляемые че­
ловечеством, указывать путь движения, — кольца веков лишь как скобы
наручников (разумеется, не по отношению к властям предержащим, а по
отношению к массам простолюдинов), позволяющих вроде бы двигаться, но
не позволяющих созидать, указывают только, по чьей неотступной воле
(произволу, точнее было бы сказать) в познании истинных законов бытия
человечество веками держится в черном теле. Как бы исследователи ни
прочитывали историю и сколько бы ни искали в ходе ее закономерностей,
они неизбежно должны будут столкнуться с повторяющимся из столетия
в столетие, из эпохи в эпоху явлением, которое кратко можно было бы
охарактеризовать как стремление личностей и народов к безгранйчному
господству, то есть захвату и перезахвату власти и перераспределению бо­
гатств, и первыми или, вернее, более или менее заметными жертвами сей
неуемной, сопряженной с бесконечными экономическими и кровавыми вой­
нами, история называет Карфаген, Афины, Рим, Византию; могущество
одних — Карфагена — падало под ударом мечей, могущество других —
Византии — хотя тоже вроде бы от меча, но, по сути, в результате много­
вековых, всеобъемлющих заговоров, и если в этом роковом предначерта­
нии посмотреть на исторический путь России, то отнюдь не византийским
величием, как это столетиями представлялось нам, а византийским исходом
помечена дорога нашей скорее странной, чем великой державности. Неваж­
но, что Византия никогда не была и не могла быть владычицей Европы, но
отсветом своего могущества она словно бы накрывала этот бурливший стра­
стями самостоятельности континент, и в стратегический заговор против нее
были втянуты не только монархи, но и верховные католические пасторы
(благо противостоянием двух ветвей христианства широко открывалась та­
кая возможность); неважно, что Россия ни в ранние, ни в позднейшие вре­
мена не претендовала на какое-либо, тем более абсолютное господство в
Европе, но уже не могуществом богатств, как Византия, а могуществом
территорий нависала словно бы некой устрашающей тенью над карликовой
дробностью королевств, графстп. герцогств и вызывала против себя спло­
чение, и если с чего-то и следовало бы начинать отсчет чужеземных вме
шательств в нашу славянскую самобытность, то, пожалуй, со дня основа­
ния государственности, с явления Рюрика с братьями и «со всей русью»
и той кровавой расправы над старшинами славянских племен, когда, в
сущности, впервые был обезглавлен народ, обезглавлена нация и подан
пример того обращенного против коренного населения славянских земель
геноцида, который, то ужесточаясь, то ослабевая, то вновь ужесточаясь,
ведется и по сей день, обретя утонченные (особенно против мыслящей рус­
ской интеллигенции) формы непризнания, замалчивания, оттеснения. Во
всех или почти во всех дворцовых переворотах, когда так ли, иначе ли
должна была решаться судьба России — в период ли княжеских междо­
усобиц, смут, в трехсотлетнее ли державное правление Романовых, во вре­

мена ли комвождистских схваток за генсековское кресло, которые велись
с неменьшим ожесточением, чем за великокняжеский стол или император­
скую корону, — во всех или почти во всех дворцовых переворотах, когда
вставал вопрос, кому верховодить в России, послушнику ли чужой воли
или приверженцу национальных интересов (дворянских, конечно же, ибо
народ беспробудно тянул лямку крепостничества), явно просматривается,
если обратиться к свидетельствам прошлого, то косвенное, когда этого бы­
вало достаточно, то прямое и жесткое вмешательство наводнявших обычно
на этот именно момент российскую столицу чужеземцев. Если прибегнуть
не столько, может быть, к удачному, сколько выразительному или, вернее,
более-менее точному образу, то иначе как неизгладимыми желваками на
теле российской государственности нельзя представить все эти закордонные
интриги, интрижки и заговоры, исходящие из одного тысячелетнего русла
антиславянизма, и удивляться и возмущаться в нынешней ситуации сле­
довало бы, думаю, не стратегическому коварству Запада против России,
не ядовитым щупальцам очередного вмешательства,, подпитанного соками
темных исторических деяний, но поведением тех отечественных лидеров,
кои, презрев национальные интересы, кинулись на страданиях миллионов
сограждан «заработать» у богатого дяди свои тридцать сребреников (ведь
скупой Запад всегда бывал щедр на подобные сребреники), и, наверное, в
истории вряд ли еще можно найти столь масштабный пример такого «за­
работка», какой преподнесли нам новейшие (просвещенные) времена.
ХШ
Нет, история наша — не история промахов и ошибок, а история непо­
знанных закономерностей и тем более не представляет собой нечто обо­
собленное, отсеченное от единого (и жесткого) пути развития человечест­
ва, но может рассматриваться лишь в общем контексте всех совершенных
и совершающихся ныне личностями, народами, державами дел, и какими
бы посулами благ и авансами бессрочного благоденствия ни сопровожда­
лись смены социальных систем жизни, они есть только — очередные вехи
движения, а не последняя точка перед новым (и с красной строки) отсче­
том эпох, в коих не торжеством преступлений, а мерою добрых свершений
определялась бы их значимость. Но кто и когда выстелит эту дорогу, по
которой мечтает пройти человечество, да и вообще: возможно ли хоть чтолибо изменить в мире после всего того, что испытало и чему, погрязши в
разбоях, войнах, в предательствах, интригах и заговорах, научилось люд­
ское сообщество? За тысячелетия, как показывает сегодня даже самая про­
стая статистика, ни отдельные личности, ни народы, заключенные в госу­
дарственные образования, не стали добрее; видимо, изначально ступив не
на дорогу добра, порядка, справедливости, по которой следовало бы дви­
нуться человеческому сообществу, а на путь лжи и разврата, мы смогли
лишь обрядить свою дикость в до боли изумляющие мир великолепием
одежды, но при этом не только не уняли в себе кровожадности (по отноше­
нию к другим людям и народам), а, напротив, усилили и продолжаем уси­
ливать сие зверское в себе начало жаждой все новых и новых переделов
земли и перераспределений богатств, власти и славы. Кому-то может по­
казаться, что все сказанное здесь вряд ли имеет отношение к происходя­
щим сегодня у нас событиям, к нашей эпохальной затее — перестройке, не­
избежность которой неоспорима, как неизбежен и неоспорим будто бы дра­
матизм, сопровождающий ее исполнение, словно и в самом деле не про­
изволом: «мы их сверху, вы их снизу» (кстати, формула, по которой не
раз и не два грабились и будут еще грабиться и повергаться в нищету на­
роды), а разгулом стихии, перед которой слаб человек, мы всей страной
вдруг оказались сброшенными в долговую яму,— да, да, кому-то может
показаться, что не связью времен, не преемственностью зла или добра дви­
жется история, совершаются судьбоносные для народов и государств дея­
ния, а лишь чередой ошибок правителей и что стоит только огласить име­
на этих правителей и предать их суду народа, как сейчас же прояснится
истина и все расставится по своим местам. Но, к сожалению ли, к счастью
ли, не частностями, а закономерностями, и только ими, определяется ход
истории, и любой народ, если он жаждет прозрения, должен прежде' всего
обратиться к их скрупулезному исследованию. Как закупоренные амфоры

с надписями, выставленные на полки для обозрения, закономерности эти,
с одной стороны, вроде бы просты, доступны, понятны и ничто в них не
намекает на какую-либо секретность, а с другой — едва только у кого-то
возникает намерение, да, лишь намерение, а не попытка заглянуть в со­
держание этих амфор, как тут же все, вернее, такое впечатление, словно бы
все человечество, спохватившись, набрасывается на смельчака с ярлыка­
ми антихриста и чумоносца, и этим всеобщим будто бы, как подается, а в
сущности, иерархическим запретом отгораживает его от познания истины.
Я понимаю, что прикасаюсь к святая святых человеческого бытия, к утон­
ченно-болезненному, сложнейшему и основополагающему в общении лич­
ностей, народов, государств вопросу — национальной и нравственной сов­
местимости, который, однако, несмотря на всю свою сложность и утончен­
ность, требует прояснения. Разумеется, речь не идет о высших и низших
расах, о тех многочисленных, возникавших в разные периоды и только
компрометировавших тему теориях, кои в большинстве своем предназна­
чались не для прояснения и оздоровления исторически складывавшихся
между народами отношений, а придумывались лишь для того, чтобы оп­
равдывать господство одних людских сообществ над другими (хотя, как
свидетельствует действительность, такое господство сегодня свободно об­
ходится и без этих подтасовочных оправданий); одно дело — измерять че­
репа и по количеству серого вещества в них доказывать избранность, ска­
жем, арийской расы в противовес «мусору человечества», как еще в про­
шлом столетии охарактеризовал славянство, особенно восточную его ветвь,
известный германский философ и основоположник определенного учения,
выразив, разумеется, далеко не только свое личное мнение, и совсем дру­
гое — посмотреть на взаимоотношения этих же народов, как они склады­
вались в веках (и не только на уровне правителей, но и на уровне просто­
людинов), сквозь призму изначально заложенных в них и в неизменности
почти дошедших до нас основополагающих нравственных, духовных на­
чал — властолюбия, жесткости, нетерпимости у первых и мягкости, ду­
шевности, готовности к взаимосотрудничеству у вторых, то есть у славян­
ства (подробности см. в главах к первой части, предваряющих повествова­
ние), то вся тысячелетняя политика «раздробляй и оттесняй славян к Ура­
лу», особенно, подчеркиваю, восточных, в которую постепенно были втя­
нуты и другие народы и государства Западной Европы, равно как и наце­
ленность Гитлера и холодное, на руинах войны, и еще более жесткое и
непримиримое противостояние, завершившееся для нас полным почти эко­
номическим и духовным крахом,— все, все это обретет черты закономер­
ности или, точнее, вариант замкнутого круга, на котором словно по роко­
вой предопределенности двум великим европейским народам (теперь: За­
паду и Востоку) суждено неостановимо, в веках, уничтожать друг друга.
Конечно, проблема эта намного шире, чем только в приведенном примере,
и драматизм ее, ее трагичность столь неохватны в веках и эпохах, что ес­
ли бы даже человечество решилось взвесить или измерить пережитое по­
колениями в результате лишь одной этой закупоренной в амфору недоступ­
ности истины, то едва ли во всей мировой истории отыскалось бы событие,
которое можно было бы вынести за рамки общей закономерности. Ведь
только при совмещении несовместимых духовных начал на основах обма­
на, насилия, корысти являются на свет вулканической силы взрывы нацио­
нальных страстей и не только сметаются с лика Земли отдельные народы,
государства, но и гибнут цветущие, великие цивилизации. Такова реаль­
ность, которая, впрочем, всегда принимается с раздражением, ибо застав­
ляет думать, искать, прилагать усилия’, тогда как благостная ложь, сдоб­
ренная посулами бескорыстия, когда всюду торжествует корысть и мир
утопает в крови от схваток за власть, и посулами братства и равенства,
в то время как всюду и во всем, куда ни посмотришь, хоть в прошлом, хоть
в настоящем главенствуют сила и зло над порядочностью, доверчивостью
и доброжелательностью, — ложь принимается с восторгом и умилением.
Тем она, видимо, и действенна, что сладка, тогда как реальность всегда с
примесью горечи, и стоит ли доказывать, что одни народы, и их большин­
ство, привыкли жить трудом и пребывать в благочестии, другие — разбо­
ем, почитая сие ремесло мужеством и геройством, третьи — из столетия в
столетие восседать на древах власти и утверждать божественность (избран­
ность) своего происхождения (палитра жизни, разумеется, намного шире

и не может уложиться в названных ипостасях), и сколько бы ни придумы­
валось и ни оглашалось теорий о единстве противоположностей, что, дес­
кать, лишь национально снивелировавшпсь, человечество достигнет иско­
мых благ, а народы обретут «второй» расцвет самобытности (но ведь тео­
рии хороши только тем, что подчинены логике и завершены победой доб­
ра, как в сказках), действительность показывает, что всякий подобный сим­
биоз заканчивается для людских сообществ лишь подавлением слабого
сильным, что эгоизм жестокости во всех случаях неизменно берет верх
над кротостью, над началом доверчивости, порядочности, расположением
к состраданию (вспомним Тацита: в славянских племенах чтили старость,
благоволили к больным, сирым, обездоленным, отпускали рабов на свобо­
ду, а если оставляли в общине, то на равных, в германских же — избав­
лялись от стариков, старух и от больных, как от балласта, лишая их жиз­
ни, в обращении с рабами славились особой жестокостью, как, впрочем,
и с детьми, коих глава рода имел право обречь на рабство и смерть), так
что — за пологом благ, сотканным из посулов и заверений в совместимо­
сти несовместимых духовных да и социальных начал, ибо нравственность
и труд всегда были и остаются взаимосвязанными, открывается лииХь кар­
тина подавления и беззащитности,, когда не только малые, но и большие
народы, не сумевшие за века выработать в себе иммунитет против сих бес­
кровных будто бы экспансий духа, обращаются в Иванов, не помнящих род­
ства, теряют самобытность и обрекаются на нищету и вымирание. В исто­
рии более чем достаточно примеров, чтобы подтвердить это высказывание;
даже выхолощенная, постриженная и причесанная умнейшими мужами
академий Запада и Востока, она остается неизменной и лишь кричаще уси­
ливается событиями новейших и самых новейших времен.
XIV
Позволю себе вновь повторить, что Россия никогда не была монона­
циональным государством, как и не имела со дня явления Рюриковичей
национальных правителей, и что если мы, игнорируя истину, и впредь бу­
дем обходить молчанием эту историческую реальность, то ни о каком эко­
номическом, духовном, национальном возрождении нечего и мечтать; из­
ложенная в героических деяниях история наша, как бы нам ни хотелось
видеть ее такой, полна трагизма, и если в разрезе народной жизни посмот­
реть на нее, то она скорее обозначилась бы не в княжеских, царских или
генсековских схватках за власть, не в интригующих сюжетах дворцовых
переворотов, перемежевывавшихся войнами, в том числе и защитными, то
есть отечественными, но явила бы драматические страницы тысячелетней
борьбы народа, и прежде всего славянского, русского, за сохранение своей
самобытности как основы основ исторического бытия для любых людских
сообществ и государств. Чтобы избежать ненужной критики, хочу заранее
оговориться, что речь здесь пойдет главным образом о русском народе, ко­
торый сегодня, на мой взгляд, особенно нуждается в поддержке и защите,
хотя это и не означает, что автора не волнуют проблемы и тяготы народов,
волею истории принужденных разделить свою судьбу с русским; мы все
равно страдаем от лжи, наводняющей нас. но еще в большей степени от
того, что продолжаем игнорировать важнейшие закономерности, коими
только и может определяться совместимость или несовместимость нравст­
венных, общественных начал бытия. Я не думаю, чтобы интернационализм
был в целом противоестественным для человечества или вообще противо­
показан ему; но он только тогда может обретать права и становиться усло­
вием жизни, когда не привносится, не насаждается насильственно, а воз­
никает на добровольных началах, как потребность, как элемент народной
духовности, и в этом отношении — не могу не привести здесь (в произ­
вольном изложении) высказывание одного из известнейших философов ми­
ра, который указывал, что равно как замкнутость, так и чрезмерная рас­
пахнутость гибельны для народов, что в Доме национальной самобытно­
сти всегда следует приоткрывать окна и форточки, чтобы освежать атмо­
сферу, но в то же время и предупреждал, чтобы не переусердствовать в
этом жизненно важном, деликатнейшем деле, ибо поднявшийся сквозняк
может повалить предметы национальной культуры; в Русском Доме сего­
дня даже не просто распахнуты, но варварски вышиблены все двери и ок-

на, словно некий тысячелетний вихрь чужеродной духовности, ворвавшись,
обратил да и продолжает обращать в черепки жалкие уже остатки наших
национальных ценностей; куда ни обратишь взгляд, всюду лишь груды му­
сора и горы объедков с чужих застолий, и, как на некой всемирной или
проходной свалке, мы бродим среди обшарпанных, но все еще твердо пока
стоящих голых стен — сколь же они крепки, заложенные нашими предка­
ми! — удивляясь, отчаиваясь и не осознавая еще до конца, что произо­
шло с нами и насколько глубоко и необратимо наше падение. А между тем
известно, что как в природе, так и в жизни людей ничто не совершается
само собой, беспричинно, но на все есть предпосылки, есть действия, тор­
мозящие или подталкивающие движение, возьмем ли процесс созидания
или разрушения, и я не думаю, чтобы единственно верным и неоспоримым
был постоянно словно поднимаемый из руин тезис о том, что истоки всего
следует искать лишь в себе, как если бы у нас и в самом деле был корень
«с гнильцой» (ой как хотелось бы некоторым, чтобы ярлык сей оказался
истиной); но ведь подобным однобоким исследованием можно приоткрыть
только часть правды, тогда как требуемая амфора останется неоткупоренной, и важнейшие факторы внешнего воздействия, под ударами которых
веками отправлялись в небытие цивилизации и народы, — факторы эти, ос­
таваясь орудием зла в руках рвущихся ко всевластию сил, будут до скон­
чания эпох и эр способствовать творимым на Земле преступлениям против
человека и человечества. Конечно, слова — не доказательства; нужны ар­
гументы, и сподручней всего было бы теперь вновь обратиться к фактам
отечественной истории; и хотя многое может показаться лишь повторени­
ем, но, во-первых, повторение всегда есть мать учения, и, во-вторых, сте­
пень познания любых явлений или событий, особенно давних, историче­
ских, всегда пропорционально равна глубине и разносторонности взгляда
на них. В нашей исторической науке прочно или почти прочно обоснова­
лась версия, будто скандинавско-германские князья, пришедшие «со всей
русью» (дружиной) на нашу землю, быстренько-быстренько ославянились
и что, дескать, тем самым и обеспечилось национальное единение народа
и власти; но утверждение это сейчас же разлетается в прах, стоит лишь
обратиться к фактам — казни славянских старшин и кровавому подавле­
нию возмутившегося славянского люда; в сущности, уже одной этой же­
стокостью в жизнь общин были внесены элементы чуждой нравственности,
которые затем, так как княжеская власть укреплялась именно на этих —
«подавляй и верховенствуй» —- началах, должны были, с одной стороны,
лечь в основу создаваемой государственности, а с другой — начать по край­
ней мере подтачивать корневые устои общинной славянской жизни. Да, не
кем иным, как достославным и незабвенным Рюриком (удивляюсь только,
каким образом Россия все еще не воздвигла памятник этому праотцу на­
шей «славной» и «великой» государственности) была вышиблена первая
рама или даже дверь в Доме славянской самобытности, и, пожалуй, от
этого-то события и следует вести отсчет борьбы народа за сохранение
стержня своей духовности с предававшими и продолжающими предавать
его во всем властями. Вторым ударом под корень явилось принятие право­
славия — явление столь неохватной исторической значимости, что не толь­
ко одному человеку, какими бы разносторонними знаниями ни обладал та­
ковой, но и десятку исследователей, объединенных в постижении истины,
вряд ли хватило бы жизни, чтобы до конца уяснить все; дело осложнено
еще тем, что, несмотря на главенствующую роль Церкви, какую она обре­
ла в задавленных народных массах, на ее судьбоносность, с чем придется
считаться и всем будущим поколениям россиян, — никто всерьез даже не
задумывался над тем, что вера привнесла в наше осознание действитель­
ности и, соответственно, в жизнь, насколько двинула вперед и насколько
и в чем приостановила процесс развития и в какой степени нужно было
бы теперь (или не нужно) реформировать консерватизм ее обрядности и
заскорузлость канонов, чтобы, отделив наконец от государства, превратить
в истинную носительницу и защитницу национальной российской духов­
ности. Мы не знаем и, наверное, так шчсогда и не узнаем действительных
мотивов крещения Руси, ибо все имеющиеся сведения хотя и не грешат
вроде бы недостоверностью, но построены не на глубинном, а на поверх­
ностном видении процесса и сведены в основном к личности Великого кня­
зя, его сватовству, женитьбе, наконец к поражавшей всех церковной об­

рядности, тогда как если на становление Руси посмотреть с точки зрения
набиравших тогда силу общеевропейских тенденций мироустройства (вла­
стями предержащими вырабатывались новые опоры для укрепления мо­
гущества и незыблемости тронов), то вместо мотивов личного порядка на
передний план выдвинутся мотивы государственной необходимости, как
они понимались и продолжают пониматься венценосцами. Церкви в этом
плане отводилась определенная роль, но она не только не объединила, как
считается, простолюдинов и властителей в единых национальных усилиях,
но, обретя судьбоносность в народе, так как в данном случае постулаты
ее, призывавшие к добру, состраданию и смирению, оказались более чем
созвучными с постулатами славянской нравственности, она столь же судь­
боносной, но в ином русле, явилась и для властей и вольно или невольно,
то есть желая того или не желая, придала законность обозначившемуся
уже к тому времени зловещему (по несовместимости своей) двуединству
державной жизни. Ведь понятие самобытности для России есть понятие
о двух ветвях древа: народной, то есть несвободной, развивавшейся в ус­
ловиях кабалы, крепостничества, и иерархической, то есть дворянско-цер­
ковной, очерченной как определенным кругом носителей, так и потреби­
телей и имевшей прямой или почти прямой выход к культурам ведущих
европейских держав, и нет ничего противоестественного в том, что иерар­
хическая ветвь, взращивавшаяся вроде бы в малой, элитной оболочке, по­
лучала развитие, а народная, придавленная и принужденная замкнуться в
себе, за тысячелетие едва ли смогла продвинуться на шаг от исходной заданности. Мы, несомненно, лукавим, когда достижения иерархической,
элитной духовности приписываем народу; жизнь элитных верхов и жизнь
народа никогда не были и, как показывает действительность, не будут еди­
ными, сколько, чему или кому бы ни присваивалось звание «народный»,
ибо за чертой достатка и славы — одни возможности у людей, за чертой
задавленности и нищеты — другие, как, впрочем, и выражение народной
духовности отнюдь не заключено только в атрибутах одежд — платках, са­
рафанах, кокошниках, расшитых петухами рубахах,
XV
Народная духовность—это не просто набор определенных понятий, ко­
торыми столь же широко, сколь и безотчетно или безответно (безответствен­
но) всегда пользовались, как пользуются и теперь политики, философы, ду­
ховенство да и обычные люди, желая составить себе некий материальный
образ в далеко не материальном мире человеческих взаимоотношений; это
не та обычная сумма слагаемых (в большинстве своем неписаных) условно­
стей бытия или, если проще, житейских правил, в русле которых привычно
испокон жили и развивались те или иные народы, видя или находя истину:
одни — в труде и благочестии, другие — в разбое и стремлении к верхо­
венству; из двух составляющих — плоти и духа — гарантом бессмертия
и бесконечности человеческого рода избран (природой ли, самим ли чело­
веческим сообществом или кем-то еще, кого можно отнести лишь к божест­
венным существам) дух, и не случайно потому еще на заре тысячелетий,
когда едва только зарождались притязания на мировое господство, — от­
нюдь не для уяснения природы вещей и явлений, как подается в учебниках,
но для обуздания свободного духа личностей, племен, народов создавались
культы злых и добрых богов и учинялись жертвоприношения и шаманства,
во время которых как раз и зарождалось и выковывалось племя божьих
наместников, и человечество медленно, но верно от тысячелетия к тысячеле­
тию опускалось на колени перед этой обожествленной иерархической вла­
стью. Ни один народ нельзя вычленить из этого продолжающегося и ныне
процесса так называемого (условно, пусть условно) духовного подавления,
но с той лишь разницей, что в одеждах жрецов-иерархов пребывают уже не
личности, а народы и государства, выходящие на путь мирового господства, и
целью и средством для них являются уже не обуздание и подчинение с по­
мощью легенд и мифов (в новейшей упаковке: идей или идеологий о воз­
можном социальном равенстве и всеобщем благоденствии), но — стремле­
ние добраться до стержня духовности и с корнем, чтобы окончательно обе­
зоружить простолюдинов перед лицом истории, вырвать его. Действия эти,
отнюдь не соотносящиеся ни с роковой предопределенностью, ни тем более

со стихийностью, но лежащие единственно в русле борьбы за власть, за рас­
пределение и перераспределение богатств и славы, во все времена, как и
теперь, направлялись прежде всего против многочисленных народов, силь­
ных в единстве и беспомощных в раздробленности, к коим как раз по евро­
пейским меркам и относились славянские племена, рассредоточенные на
пространстве между Доном и Рейном, берегами Балтии и Понта, и если по­
внимательней присмотреться к истории этого ныне более чем ополовинен­
ного и во многом оттесненного с исконных земель народа, то легко можно
заметить, что как в периоды войн, так и во времена затиший, то есть спо­
койствия и мира, всегда, впрочем, зыбкого и всегда использовавшегося не
для поисков согласия, а лишь для наращивания новых и новых воинских
контингентов, — как в периоды войн, так и во времена затиший стратегиче­
ская цель господства ,оставалась неизменной и только вместо физического
истребления или ослабления начинались (с претендующей стороны, разу­
меется) атаки на экономику и духовность, что, на мой взгляд, разнообрази­
ло лишь методы и приемы борьбы, но не меняло ни ее направленности, ни
жесткой ее сути. Такова правда истории — хороша ли, плоха ли, приемле­
ма ли, неприемлема ли, но такова, и в этой не стихающей и ныне веко­
вой борьбе одни народы и государства лишь укреплялись и совершенство­
вались в приемах насилия, грабежей и захватов, закладывая или, может
быть, всего лишь добавляя к изначальной своей духовности не понятия о
справедливости, а понятия о верховенстве силы, как если бы на земле и в
самом деле не хватило бы всем места для мирной, созидательной жизни
(верно говорят, что деньги к деньгам, зло ко злу, безжалостность и беспо­
щадность в деяниях к безжалостности и беспощадности духа), тогда как
другие народы и государства, изначально основывавшие бытие совсем на
иных нравственных началах и не желавшие и не умевшие понять, сколь
великими жертвами на пространстве эпох обернется чистота их помыслов и
наивная, почти детская вера в торжество справедливости и добра, — в со­
гласии именно с этой изначальной духовной заданностью искали не схва­
ток, чтобы встать силой на силу (за исключением лишь, когда, кроме как
взяться за меч, ничего уже не оставалось у них), а с верой в святость доб­
рых помыслов и деяний устремлялись под крыши так называемых (как бы
обидно ни звучали эти слова) «философий нищеты», вознося эти лишь уве­
ковечивающие рабство учения в ориентир высочайшей нравственности, ибо
в них не просто осуждалась свобода реальная, которой не было и не могло
быть у порабощенных народов, но возводилась над ней, как некий абсолют,
свобода внутренняя, духовная, коей будто бы только может и должен
пользоваться и довольствоваться человек, пребывающий в безгрешии дум
и дел. Кроме того, в учениях этих (что затем, как штамп, перешло в рели­
гии) возводились в степень наивысшей нравственности безволие, смирение,
страдания, нищета и объявлялось, да, именно объявлялось (тоже для уте­
шения, ибо известно, что «Васька слушает да ест») как глубоко порочное
все то, что лежало за пределами бесправной, но чистой в помыслах жизни.
Явление это многие историки называют «младенчеством народов», добав­
ляя при этом, что некоторые и ныне пребывают все в том же «младенчест­
ве», объясняя этим термином (и вроде бы невольно), с одной стороны, сло­
жившееся неравенство народов и государств, а с другой — прямо ли, кос­
венно ли подтверждая некое расовое (разве что без обмера черепов) раз­
личие, забывая или не желая признать при этом, что испокон и доныне ни
на год, ни на день, ни на час в мире не прерывалась и не прерывается поработительная схватка за духовное ограбление расплодившихся, как с прене­
брежением отмечают, народных масс. Наверное, как и всем, мне тоже
хотелось бы видеть историю иной, в которой не только бы те народы, кото­
рых призывают, но и те, которые призывают, жили по одним и тем же за­
конам справедливости, взаимного уважения и согласия и когда бы самобыт­
ность развития одних признавалась столь же правомерным и достойным
уважения явлением, как и самобытность развития других, а не подавля­
лась, не порочилась и не изничтожалась в целях верховенства, то есть до­
стижения благ себе за счет блага соседа, как происходило и происходит в
реальности. Ведь известно, что интернационализм как система общения мо­
жет принести плоды лишь при условии признания всеми единых правил об­
щественного бытия (великая мечта великого писателя о Государстве-Церк­
ви, в котором все от венценосца до простолюдина не на словах, а на деле
3. «Октябрь» № 11

будут равными перед Ботом), ко как события прошлых веков, так и совре­
менности показывают, что набранная уже инерция двух начал — неприми­
римости и жесткости, доверчивости и покладистости — столь велика, что
процесс господства силы над смирением и/послушанием обретает размах
вселенского бедствия. Мне не хотелось бы Перечислять здесь ни те народы,
которые по своим нравственным характеристикам, склонностью к душевно­
сти и миролюбию принуждены сегодня довольствоваться лишь так называ­
емой «свободой внутренней» и находить утешение в «философии нищеты»,
утверждающей величие бедности как нечто осененное промыслом Божьим
в противоположность барству со всеми его «страшными», не подлежащими
искуплению пороками, как и те народы, которые, предпочтя сказкам же­
сточайший реализм, черпали и черпают из жизни для себя все, что только
можно зачерпнуть из нее, не брезгуя никакими коварствами и насилиями й
раздвигая до бесконечности (по бесконечности алчных притязаний) грани­
цы всевластия, богатства и славы, — думаю, что и те, и другие народы се­
годня более чем известны всем; однако то, что выпало на долю славян, и
прежде всего на долю русского народа, постоянно со времен явления Рю­
риковичей находящегося под давлением сил внешних, совершавших и про­
должающих в согласии с тысячелетней политикой совершать военные, эко­
номические и духовные экспансии, и под прессом правителей, положивших
(в услужение ли, под определенным ли напором или, что еще хуже, опре­
деленной договоренности) в политику государственности нескончаемый ге­
ноцид против своих доверчивых и законопослушных простолюдинов, — да­
же по меркам крупнейших исторических жестокостей испытание это пре­
восходит по длительности и масштабам все мыслимые и немыслимые пре­
делы. Нам предлагают интернационализм и предостерегают от малейших
попыток, да, лишь попыток заговорить о национальном достоинстве и праве
жить и развиваться в рамках своей исконной духовности, которая хороша
ли, плоха ли, но для нас она наша, русская, и я более чем убежден, что
ни истинно русского человека, ни истинно русской культуры Запад не зна­
ет, ибо из века в век не желает знать, — да, нам предлагают чуть ли не
убрать стены, еще хоть как-то огораживающие Русский Дом (окна и две­
ри, как уже говорилось, давно вышиблены), в то время как за другими на­
родами, не столь, может быть, многочисленными, а потому вроде бы и не
представляющими угроз так называемому просвещенному миру, безогово­
рочно и признается, и закрепляется право на свободу выбора достойной для
себя жизни. Наверное, нетрудно догадаться, сколько в этой заданное™ сти­
хийного, сколько целенаправленного на достижение всеохватного господст­
ва и какова наконец выверенное™ сих фарисейских действий, чтобы, дер­
жа народ на исконной земле в безземелье на протяжении столетий и пла­
номерно посягая на его духовность, обманно (и небезуспешно) заверять его
и сегодня, что это-де «особый путь» (путь к гибели) и что не в националь­
ном единении, не в построении государства для народа, в котором было бы
и достойно, и престижно жить, обмениваясь достижениями и ценностями на
равных с другими народами, заключена суть бытия, а в некой распахнуто­
сти, как в доме, в котором постоянно одни только гости — прибывающие,
убывающие или оседающие на правах все тех же гостей, тогда как хозяину
и на сеновале уже не находится места.
XYI
Среди закупоренных амфор (засекреченных от народов истин) есть еще
две, которые сегодня привлекают особое внимание как мировой, так и на­
шей общественности; мировой — по той простой причине, что трагические
события или явления всегда вызывают у людей повышенный интерес, то
есть, переводя на язык простолюдья, собирают толпы зевак (в данном слу­
чае государств-зевак, привыкших обычно занимать выжидательную пози­
цию, чтобы затем, подключившись в нужный момент, успеть к дележу), на­
шей — в силу того, что не кто иной, как мы, народы СССР и главным об­
разом люд русский, раздробленный, разобщенный, во многом превращен­
ный в русскоязычное население, да, не больше, не меньше, и не только на
окраинах, но и в серединной России, оказались в эпицентре трагизма, ко­
торый, начавшись в Октябре семнадцатого, всепожирающим смерчем раз
за разом на протяжении всего двадцатого столетия прокатывается по на­

шей земле. Исходная за данность этого смерча известна, корни ее лежат в
глубине веков, как и корни притязаний на господство, насилие, захват и
перезахват богатств, дележ славы и власти; но так как каждой эпохой вы­
рабатываются свои кровавые и бескровные методы достижения цели, то и
век двадцатый не стал исключением, предложив миру две вроде бы взаи­
моисключающие друг друга — коммунистическую и капиталистическую —
системы жизни, которые, если путем сравнительного анализа разобраться в
них, представляют собой лишь стороны одной и той же выкованной (от­
штампованной, отчеканенной) для торжества власти медали. Коммунизм,
базирующийся на постулатах свободы, равенства, братства, но давший вме­
сто этих обещанных благ рабско-барачное распределительство, в итоговом
своем значении лишь выстелил дорогу к диктату личности, что и показал
эксперимент, проведенный над нами и нашей страной; капитализм или де­
мократия с ее рыночным беспределом, опирающаяся на те же библейские
истины, да, именно библейские, на которых, впрочем, возводили свое уче­
ние и небезызвестные отцы дьявольского «призрака», пущенного ими гу­
лять по Европе, — демократия, всюду подаваемая ныне как щит от всех и
всяких диктатов и выдвигающая приоритетом прав человека права на сво­
боду воли й дел (звучит куда как заманчиво, тогда как всего лишь узакони­
вает право сильного над беззащитным и слабым: личности над личностью,
народа над народом или народами, толстосума над голью, им же обобран­
ной), в конце концов выводит человечество на ту же дорогу всевластия и
тиранства, но с той только разницей, что если у монархов (президентов,
премьеров), восходивших на троны, были еще хоть какие-то обязательства
перед народом и государством, то у новоявленных «помазанников», то есть
у владельцев «золотого тельца», кланово спаянных капиталами в гидру
мирового господства, нет и не может быть ничего святого по отношению к
массам простолюдинов, кроме разве что права на бездушие и произвол, при­
крываемого сладостно звучащим правом человека на свободу деяний и во­
ли. Нет, жизнь — это не сказка с добрым концом, а беспощадная, жесткая,
жестокая реальность схваток за передел богатств, славы и власти, а ведь
там, где делятся богатства и власть, там всегда кровь, и если перейти на
язык образов и попытаться представить, что могут принести человечеству
грядущие столетие и тысячелетие, то одно уже теперь становится очевид­
ным, что не «призрак коммунизма»,, нет, а очертание всемирной империи
денег, империи толстосумов и банковских воротил, словно черное зарево,
встает над континентами, державами, народами, предвещая волну новых
кровавых переделов, схваток и бурь. Дыхание этих бурь сегодня уже более
чем опалило просторы России, которая, заглотнув в очередной раз подан­
ную наживку, кинулась в объятия реформ и рынка, ни сном, как говорится,
ни духом не ведая, с кем и с чем придется столкнуться ей в мире господст­
ва силы, где правят вроде бы не личности, а Закон, единый для всех, но
где в соответствии именно с этим Законом, предполагающим свободу и ра­
венство каждого, все-все подчинено диктату «золотого тельца», как всемо­
гущему Богу Жизни, а главное, не отдавая себе отчета в том, что, не под­
готовившись ни политически, ни экономически, ни нравственно к этой тор­
жествующей в просвещенных джунглях жестокости, то есть не выработав
ни государственного, ни личностного иммунитета против сей надвигаю­
щейся эпидемии всевластия денег, мы заведомо и, впрочем, в полном соот­
ветствии со своей нравственностью и пониманием целей и ценностей бытия
ставим себя, народ, Россию в положение новой и еще более тяжкой — чу­
жеземной, кабальной и на века — зависимости. В этой связи мне пред­
ставляется, что только заведомый лжец может сегодня назвать Россию по­
бедительницей, ибо еще ни одна победа в мире не сопровождалась, во-пер­
вых, столь грандиозным развалом и разрушениями, охватившими все сфе­
ры и области жизни, и столь откровенной, хотя вроде бы и бескровной ок­
купацией, когда ни русских вывесок, ни отечественных товаров, ни русских
слов почти уже не увидишь и не услышишь в наших городах и весях. Есть
два значения перестройки: как она задумывалась ее кумиром и прорабами,
сплошь ныне почти не вылезающими со своими чадами и домочадцами
из-за рубежа и взятыми там (с чего бы ~то так расщедрился по отношению
к ним скупой Запад?) на полный или почти полный пенсион, и как ее понял
и хотел провести народ, в тысячный раз, может быть, поверивший
в торжество справедливости (на чем только в нашем осмыслении и должен

стоять мир); и в соответствии с этими значениями, если объединить и вы­
светить их в одной реальной картине действий, центром выразительности
ее предстанет библейская почти по глубине и силе трагизма панорама па­
стырского предательства, когда поднятый на штурм благословенных (соци­
альных) высот народ был заведен в трясину и утоплен, а жрецы — вдохно­
вители этого действа кощунственно принялись поднимать флаг торжества
над этой унесшей миллионы жизней могилой безмолвия. Возможно, я пре­
увеличиваю, стиснутый обстоятельствами окружающей жизни, но ведь по­
беда, если она оборачивается разрушениями, оккупацией и безмерным об­
нищанием государства и людских масс в нем, — это уже не победа, а пол­
ное и необратимое поражение со всеми вытекающими отсюда последствия­
ми вплоть до участи Карфагена или Византии, столь далекой и в то же вре­
мя столь близкой нам по атрибутам веры, пристрастиям к внешней ^обряд­
ности, то есть к форме в ущерб содержанию, как, впрочем, и ко всей двуглаво-сторожащей могущество власти державности. Ведь чтобы развалить
сегодня экономику той или иной страны, вовсе не обязательно бомбить про­
мышленные предприятия или поджигать хлебные нивы, а достаточно толь­
ко лишить производителей сбыта своих товаров и отрезать их от поставщи­
ков сырья, и через год, два, три все рухнет само собой и на месте кипевших
жизнью заводов, цехов, считавшихся могуществом державы и дававших
хлеб и кров миллионам простолюдинов, трудившихся в них, будут стоять
обезлюдевшие, с глазницами заколоченных дверных проемов и окон кир­
пичные корпуса, старея, разрушаясь, зарастая крапивой и бурьяном, и, ду­
маю, нет надобности говорить о бедах, какие в таких случаях выпадают на
долю народа и государства, чтобы разрушить финансовую систему страны и,
тысячекратно обобрав граждан, опустить их на дно полной и беспросветной
нищеты, вовсе не обязательно вывозить золотой запас, как бывало преж­
де, в закордонные сейфы, а достаточно только узаконить хождение чужой
валюты (доллара, к примеру, как было сделано у нас, и что иначе как оче­
редным глумлением над массой простолюдинов, не получивших возможно­
сти заработать их, не назовешь), как своя денежная единица превращается
в пустую, обесцененную бумажку и к хаосу экономическому добавляется
хаос финансовый, при котором безнаказанно и в некотором роде даже за­
конно, ибо свободный человек волен делать все, что не запрещено Зако­
ном, как не раз печатно и с трибун повторял кумир перестройки (ведь для
чего-то или для кого-то нужно было прежде отпустить вожжи, а уж спустя
годы, когда «дело» будет сделано, начать думать об оградительных для го­
сударства и общества законах),— да, безнаказанно и в некотором роде да­
же законно перемещать капиталы из государственной казны и кошельков
граждан в личные сейфы. Мы не знаем всей правды, даже будучи очевид­
цами и участниками творящихся с нами и вокруг нас событий, и то обруши­
ваемся на заговоры, составляющиеся против нас, и всю тяжесть вины за
свои страдания перекладываем на врага внешнего, тогда как — а почему
бы и не составляться подобным заговорам, когда ни схватки народов за
жизненное пространство, ни схватки правителей за мировое господство не
только не завершены, но даже не достигли еще и подножия своего пика,
то с не меньшим упорством начинаем искать врага внутреннего и готовы
свалить все на него как на нечто непредвиденное, неправомерное и ужасаю­
щее, тогда как — а почему бы и не быть такому врагу, если еще в доевангельские времена и среди правителей, и среди полководцев, и среди народа
имела хождение простейшая мудрость, что в достижении цели все средства
хороши, в том числе и предательство в любых мыслимых и немыслимых
масштабах. Но метания эти, как показывает действительность, только ос­
ложняют или, вернее, затрудняют поиск истины и, по существу, служат
лишь отвлекающим маневром, дабы паче чего народ не ступил на стезю
подлинных открытий и, прозрев, не обратил бы свой гнев против тысячеле­
тиями маскировавшихся под иерархов справедливости творцов насилия и
зла. Ведь еще со времен Рюриковичей как ввели нас в заблуждение, так и
держат в нем, подновляя лишь с каждым новым столетием идеологические
ограды успокоения и надежд, и двадцатый век в этом плане, как мне пред­
ставляется, явил собой особое откровение: мы пребываем сегодня в столь
же глубоком обмане, как и в Октябре семнадцатого, ослепившись призыв­
ными лозунгами и приняв очевидную заданность расправы над собой за
стихию неких «великих» преобразований и влившись в ряды этих стихий­

ных будто бы сил. И если сегодня в чем-то и следует разобраться (в поис­
ках врага), так только в этом из века в век повторяющемся обмане, на кото­
рый мы поддаемся в нашей безграничной доверчивости и вере в торжество
добра, тогда как мир полон жестокостей, он никогда не был и, видимо, не
будет (пока не завершится дележ богатств и власти) добрым и справедли­
вым, и, чтобы выжить любому народу в этой исторической беспощадности,
нужно прежде всего научиться видеть окружающую действительность та­
кой, какая она есть, а не в благостно-сказочном варианте, в каком действи­
тельность эта преподносилась и преподносится иерархами от власти свет­
ской и власти духовной (в определенных, разумеется, целях), и уметь на­
ционально защититься в ней.
XVII
Но Россия — это не просто географическое понятие, а люди, народ,
и каждый, кто решится изнутри или из-за кордона подрывать ее устои,
обагрит руки в человеческой крови. Не знаю, Бог ли, оказавшийся в за­
блуждении, дьявол ли, Великий ли Инквизитор, сбившись с пути и натк­
нувшись на Россию, определили ей участь Спасителя и отправили на рас­
пятье, или все же творимое в мире творится людьми в соответствии с их
стратегическими и сиюминутными замыслами, — реальность остается ре­
альностью, и какими бы правдоподобными речами и фарисейскими завере­
ниями ни прикрывалась современная политика западных правителей по от­
ношению к России, тысячелетняя суть этой политики, настойчиво или упор­
но, что точнее, проводимой ими, куда как очевидней, чем на срезе веков,
прочитывается сегодня в их делах и поступках. Западные люди, гордящие­
ся своей просвещенностью, наверняка не меньше россиян должны знать,
из каких или чьих пенатов явилась на свет идея коммунизма, то есть оче­
редного, только теперь уже «пролетарского» мирового господства, кем и
для чего была привнесена в Россию и утверждена в ней, и если следовать
истине, то не кто иной, как цивилизованный Запад, должен был бы пови­
ниться перед нами за проведенный кровавый эксперимент; однако, как по­
казывает действительность (и что лишь подтверждает изначальную жест­
кость их нравов),— расслабление и милосердие противопоказаны запад­
ным политикам, и с поверженной России, как с преступницы, все еще буд­
то бы продолжающей сеять зло, не намерены пока снимать своих вымыш­
ленных обвинений. Ей предлагают войти в европейское и мировое содру­
жество, но не иначе как на правах послушника, готовящегося к постриже­
нию, и если еще не требуют прямых отречений от государственной самосто­
ятельности и традиционно-русского, российского, скажем так, уклада жиз­
ни, то из требований вроде бы косвенных, выдвигаемых семеркой держав
и валютным фондом и подлежащих неуклонному исполнению, более чем
явствует, каких уступок ожидают от России, прежде чем допустят ее к об­
ряду «пострижения», и какие вериги и схиму затем предложат носить ей.
Русские люди уже пережили тысячелетнюю святость скромности, смире­
ния и бесправия, теперь же нам предлагают проникнуться святостью ни­
щеты и бесправия, но уже не перед помазанниками Божьими, а перед кла­
ном могущественных капиталов, и сказ о некоем великом возрождении, как
подается с трибун и печатных полос начатая генсеком Горбачевым перест­
ройка (хотя возрождение чего: дворянства и крестьянства, крепостников и
крепостных, чем только в социальном плане и славна наша история?),—
обольстительный сказ этот слишком уж отдает тленом бабушкиных сунду­
ков; один к сотням и сотням тысяч — таков сегодня расклад общества по
достатку и обнищанию, причем процесс расслоения идет столь быстро,
столь скоропалительно объявляются отечественные миллионеры и милли­
ардеры (все больше из партократов, метнувшихся в демократы, а в сущ­
ности, пересевших от одного рукава ограбления народа и государства к
другому), и столь неудержимо происходит обнищание масс, перманентно
и разово (с благословения приснопамятного премьера Павлова) ограбляе­
мых новыми и новейшими структурами власти, что если в совершающихся
переменах и можно усмотреть элементы некоего возрождения, то отнюдь
не возврат к тем ностальгическим временам, когда в годы народных бед­
ствий крепостники и крепостные впрягались в одну лямку отечества. Стра­
на, в сущности, уже сегодня превращена в бессмысленно кипящий мура­

вейник, хотя, если присмотреться, далеко не все в нец так бессмысленно,
как предстает на первый взгляд; суетятся все, но одни — набивают кошель­
ки, восприняв демократические свободы как право на вседозволенность
(в чем, по-моему, как раз и заключено коварство предлагаемого переуст­
ройства), другие, испокон считавшиеся кормильцами и^ защитниками оте­
чества и оказавшиеся теперь вдруг за бортом жизни, вынуждены, чтобы
сохраниться, пополнять ряды торговцев-мешочников, перекупщиков, по­
средников, бродяг, бомжей, воров, жуликов, мародеров и уголовников или
тихо, не смирившись, уходить из жизни, отягчая своими смертями вину
живущих. Наверное, по канонам христианства, наконец в русле простой
человечности следовало бы проявить сострадание к народу, попавшему в
беду, и протянуть руку помощи, ибо гуманность в заверениях — это еще
не гуманность, и если демократическое устройство мира и впрямь обра­
щено к нуждам человека вне зависимости от его имущественного и чинов­
ного положения, то преимущество это должно быть доказано в деле; одна­
ко происходящее с нами и вокруг нас подвигает совсем к иным размышле­
ниям, на первый взгляд вроде бы даже странным, когда времена «диких
нравов», как принято говорить о прошлом и представлять его, по крите­
риям благородства кажутся сказочными в сравнении с современностью и
грядущим. Ведь за фасадом просвещенности работает все та же кухня
бездушия и жестокости, стирающая с лика земли личности, народы, дер­
жавы, и на разделочный стол этой кухни как раз и положена сегодня обо­
бранная, униженная, обесславленная Россия. Все бессмысленно, если при
этом пролита хоть одна слеза ребенка, утверждал в свое время Достоев­
ский, отвергая святость дела ради дела и призывая к святости дела ради
людей; но, торжественно провозгласив для себя мерилом этот завет писа­
теля и мыслителя и выставив его именно как фасад грядущих демокра­
тических преобразований, политики как Запада, так и отечественные, слов­
но сговорившись, на практике исходят, по существу, совсем из Других фи­
лософских понятий, так что трудно даже сказать, кто в результате ока­
зался заложником проводимых реформ, народ ли в руках своих избран­
ных кумиров или государство, кинувшееся по призыву кумиров поймать
жар-птицу и попавшее в клетку, как латиноамериканский попугай, разу­
меется, со всеми вытекающими из этого последствиями. Вместо свободного
выбора действий, выбора уклада жизни, который, с одной стороны, соот­
ветствовал бы национальным традициям и не отрывал бы от исторических
корней, а с другой — вбирал бы все лучшие достижения мирового сооб­
щества в экономической, политической, социальной, научной и духовной
сферах, нам предоставляется право лишь иопугайно повторить тот путь
ошибок и произвола, каким прошли другие народы к так называемому (в
нынешнем толковании) совершенству, но с той одной только и не замеча­
емой нами (по беспечности ли, по слепоте ли отдавшись во власть ковар­
ных поводырей) разницей, что дорога, по которой предложено двинуться
нам к этому означенному эталону, может в лучшем случае привести нас
лишь в лоно держав третьего мира.
XVIII
Я глубоко убежден, что Россию захлестывает сегодня не стихия со­
бытий, а волна тщательно продуманных и спланированных в ней и против
нее действий, и если никто официально еще не признал, что перестройкой
по-горбачевски мы, в сущности, подписали для себя акт о капитуляции,
то это — лишь дело времени; жаль, конечно, что не нам, кто мог бы по­
влиять на происходящее, а людям следующих поколений, кому выпадет
тяжесть исправлять наши промахи, ошибки, предательство национальных
интересов, откроется неумолимая истина; но одно все же остается очевид­
ным сейчас, что не волей судьбы или простым стечением обстоятельств,
на что любят ссылаться политики, чтобы прикрыть свою некомпетентность
или заданность, а произволом правителей, жаждущих господства, господ­
ства, господства, как будто недостаточно им той власти, какую имеют в
своих вотчинах над своими народами, мы оказались отброшенными если
не ко временам Рюриковичей, то по крайней мере к допетровским — и тер­
риториально, и экономически, и духовно, и теперь вновь потребуются, на­
верное, столетия, чтобы соединить все начала русской, российской жизни

вокруг приемлемого для всех одного стержня народного и государственно­
го бытия. Не собиранием земель, к чему призывают сегодня политические
лидеры, бросающие в народ не столько из патриотических, сколько из по­
пулистских соображений эту безумную по теперешним временам, способ­
ную привести лишь к братоубийственнЬй бойне идею (да и что собирать,
если никто не отнимал у нас нашей земли, а мы сами, разбежавшись от
неприятия созданной на ней жизни, обезлюдили ее), но собиранием растра­
ченной и пустившей нас по миру «духовности» или, если сказать проще,
восстановлением тех нравственных корней, той, может быть, не великой
для всех, но великой и важной для нас самобытности, в которой и средой,
и пищей всегда были понятия справедливости, порядочности, доброты,
должны ознаменоваться сегодня усилия русских людей. Я уже говорил, что
история русского народа — это история нравственного противостояния же­
стокости мира, история борьбы с чужеземной духовностью, которая вол­
нами, как зловещая тень от азиатских и европейских нашествий, и по сей
день захлестывает не столько даже столичную, сколько провинциальную
нашу действительность, дробя и перемалывая уцелевшие еще остатки ис­
торических славянских основ, и, кстати сказать, если бы не христианство,
не православная Церковь с ее постулатами доброты и порядочности и не
«философия нищеты», поднявшая людскую убогость, задавленность, бед­
ность до высот божественного почти величия и, по существу, обернувшая­
ся оправдательным ярлыком в сознании угнетенных масс (несмотря, разу­
меется, на весь свой страшный многовековой обман),— да, если бы не Цер­
ковь и не «философия нищеты», узаконившие приоритет свободы внутрен­
ней над свободой реальной, едва ли славянская (русская) общность смог­
ла бы как особь выжить в этом мире жесточайших физических и духовных
побоищ и притеснений. Нам всегда не хватало тех отношений сердечности
в государственном устройстве жизни, какие обычно устанавливаются в
больших крестьянских семьях, того тихого, спокойного, проходящего в тру­
де, заботах и престольных торжествах ритма, в каком испокон (несмотря
даже на крепостничество) пребывала русская, российская деревня, то есть
тех простых и важных (по мировосприятию) взаимоотношений между
властью и простолюдинами, которые вернее всего можно было бы назвать
отеческими и на основании которых, впрочем, делались ошибочные выво­
ды о некоем будто бы монархолюбии и некой неспособности славянства к
самостоятельности. Легенда или ложь, если точнее охарактеризовать ее,
пережившая своих создателей, возможно, переживет и народ, над кото­
рым возведена, ибо цель ее, как свидетельствует история, куда шире и зна­
чительней, чем простое опорочивание; однако следовало бы помнить, что
даже обращенная в истину ложь всегда остается ложью, и отнюдь не в при­
верженности к монархизму и в неспособности к самостоятельности заклю­
чена* национальная суть русского человека, но в ностальгии по тем пат­
риархальным устоям, тому осмеянному и незаслуженно (вместе со всей
своей не социальной, нет, а духовной притягательностью) преданному заб­
вению прошлому, в котором более чем в каком-либо еще укладе были
соединены умиротворенность нравственных начал с умиротворенностью
жизни; суть этого пристрастия или ностальгии, если хотите, мне кажется,
с наибольшей полнотой выразилась в упоминавшейся уже здесь мечте До­
стоевского о Государстве-Церкви, живущем по канонам учения Христа, и
я не думаю, чтобы за подобную мечтательность правомерно было бы осуж­
дать или осмеивать целую огромную человеческую общность и тем более,
р а с к у с и в эту слабость, веками использовать ее в своих корыстных ин­
тересах и целях. Вот таковы мы, русские люди; хороши ли, плохи ли,
смешны ли в глазах других или не смешны, но таковы, страдаем от до­
верчивости, смирения, покладистости, но тысячелетиями упорствуем в по­
исках не чужеродного, не привнесенного, а своего совершенства, и не на­
ша вина, а наша трагедия, что мир заряжен жестокостями, что в нем ни­
когда не торжествовала и не сможет торжествовать справедливость, ибо
перед алчностью как отдельных личностей, так и отдельных народов, за­
раженных вирусом всевластия и вседозволенности, оказывались и оказы­
ваются бессильными стремления к добропорядочности миллионов и милли­
онов простолюдинов. Ведь проблема выживания в условиях, когда господ­
ство Божьих помазанников сменяется господством помазанников от «золо­
того тельца», а в сущности, *в очередной раз лишь перекраиваются пала­

ческие одежды на неизменной сути тиранства, — проблема выживания вста­
ет сегодня не только перед русским, но и перед многими другими народами
и государствами, ослабленными в веках и засуетившимися в поисках вы­
хода и опоры, и если следовать исторической логике, то в этом новейшем
витке схваток добра и зла народам-мечтателям вряд ли будет оставлен хоть
какой-либо шанс на успех. Русский народ, от имени которого и о котором
я более всего имею право говорить здесь, еще со времен явления Рюри­
ковичей постоянно пребывает между двумя неостановимо вращающимися
жерновами (согласно формуле «мы их сверху, вы их снизу», звучащей вро­
де бы по-современному, но имеющей глубочайшие монархические корни):
нижним, обозначенным притеснениями чужеродной, но в то же, время вроде
бы и своей, доморощенной власти, никогда, впрочем, не считавшейся ни
с традициями, ни с социальными и духовными потребностями народа, а на­
саждавшей лишь удобное для себя «благоустройство» государственной жиз­
ни, и верхним, обозначенным давлением тех и ныне активно действующих
ш политической сцене западноевропейских сил, которые если и заинтере­
сованы в чем-то, то отнюдь не в добрососедстве с державой, столь пугаю­
ще (для них) распростершейся на просторах двух континентов и готовой
будто бы, по заявлению одного из ведущих ныне правящих лидеров Запа­
да, «проглотить с потрохами нашу добропорядочную, маленькую, беззащит­
ную Европу». Эта вековая двумерная притесненность как раз и принуж­
дала нас из столетия в столетие искать выхода, и куда более консерватив­
ные по своей за данности, чем англичане или французы, мы слывем сего­
дня народом непоседливым, неспокойным, бесконечно жаждущим новиз­
ны и готовым вновь и вновь накинуться на любую поданную наживку, так
что и нынешняя перестройка — это лишь ступень исторического поиска,
очередной взрыв надежд, сопровождаемый все той же двумерностыо при­
теснений и теми же разочарованиями, бедами, подвигающими нас еще на
шаг к византийской обреченности.
XIX
Если богатеют единицы и обездоливаются миллионы, ни о какой спра­
ведливости в устройстве общественной жизни не может быть и речи. Спра­
ведливость — это не просто понятие, которым измеряются взаимоотноше­
ния между людьми, государствами, правителями и народом, но состояние
самой жизни, когда категория эта либо торжествует, либо ее нет; либо, ес­
ли в очередной раз поверить посулам, что, дескать, творимое творится ради
блага будущих поколений, то сквозь смуту событий должны проступать хо­
тя бы признаки этого обещанного блага. Однако, если не с позиций еди­
ниц, успевших с начала перестройки не только основательно обогатиться,
уподобясь большевистским «помазанникам», самопосадившим себя сразу
же после Октября семнадцатого в барских усадьбах на так называемое
«кормление» на шею народа (сколь же все-таки неистребима у нас на Руси
сия вампирская традиция!), но и во многом прибрать к рукам и законода­
тельную, и исполнительную, и судебную власть, обратив таким образом
диктат личности в диктат клана или кланов, а с позиций народа,
для которого будто бы все замышлялось и делается, посмотреть на
происходящее, то независимо ни от каких искушающих желаний можно
прийти лишь к выводу, что как не считались с нуждами простолюдинов
прежде, так не собираются считаться и теперь — ни в плане социальном,
ни в плане непогребенных в веках духовных начал, которые могли бы стать
если не основой, не стержнем (на что, впрочем, вполне вправе претендовать
русский народ на исконной земле), то хотя бы частью или узаконенной до­
лей войти в предельно вроде бы обновляющуюся ныне, во что хотелось бы
верить, российскую государственность. Я не против реформ, но против то­
го, чтобы через них могли беспредельно обогащаться одни, коих меньшин­
ство, и беспредельно же опускаться в яму нищеты другие, коих не просто
большинство, но кои испокон составляли основу и гордость державы, а
ведь происходит же это и происходит на фоне дележа (равноправного
вроде бы, как декларируется) об£цей народной собственности; я не против
перестройки, не против перемен или, как можно было бы выразиться еще,
поисков новых, удовлетворивших бы всех нас форм жизни, но меня более
чем настораживает направление, в каком движутся эти перемены, и не от­

пускает опасение, что мы опять, как и во всех предыдущих попытках изме­
нить российскую действительность к лучшему, оставляем в стороне глав­
ный вопрос, вопрос согласия государственных начал жизни с социальными
и духовными началами и интересами народа, что только одно может выве­
сти страну из тупика, и вольно или невольно или, может быть, с помощью
дяди-поводыря, взявшего нас, как слепцов, за руку, поворачиваем стопы на
тысячелетний, проторенный еще Рюриковичами тракт задавленности, побо­
ров и кабалы для людских масс. Видимо, придет время, когда специалисты
определят правомерность подобного реформаторства, но, мне кажется, вряд
ли можно будет хоть чем-либо оправдать принесенные народом жертвы во
имя исполнения этих реформ. Проведение их наталкивает еще на одну тя­
желую мысль, что политики, проигравшие вторую мировую войну (для нас
Отечественную), наслаждаются теперь взятым реваншем над великой стра­
ной и великим народом, и точно так же, как властителям, жаждущим по­
корить мир, всегда не хватает ни награбленных богатств, ни славы, ни вла­
сти, — деятелям Запада кажутся недостаточными ни глубина, ни масшта­
бы реванша; страшный, веками будто бы мешавший им жить российский
«медведь», как они и сегодня любят называть нашу страну или, вернее,
русский народ, живущий в ней, — «медведь» только ранен, но не добит, и
хотя при бескровных, без бомб и ракет расправах не так-то просто на ви­
ду у мировой общественности, а по существу, на виду у истории (ведь па­
мять народа — это не память личности) вести дело на полное уничтожение,
но действия против России тех самых кичащихся добронравием нынешних
просвещеннейших супердержав таковы, что не вызывают двух толкований.
Мало того, что весь славянский мир чувствует себя сегодня поверженным,
но нас вновь и вновь стараются обессилить во всем — в способности выра­
щивать хлеб, производить товары, обороняться. Сил Варшавского Догово­
ра не существует, но силы НАТО не только не самораспускаются, что было
бы и логично, и естественно, а, напротив, усиливаются в своем уже теперь
жандармском значении по отношению, конечно же, не только к повержен­
ной России, но и ко всем тем народам и государствам, которые не в согла­
сии с политикой ведущих супердержав, а в согласии со своей самобытностью
хотели бы строить у себя жизнь. Нас держат под подозрением, на нас по­
стоянно давят, желая контролировать каждое движение, каждый наш шаг,
и если сегодня невозможно однозначно сказать о российских правителях,
каково приходится им в этот период постгорбачевской перестройки и кто из
них и насколько готов и способен защитить наши национальные й государ­
ственные интересы, то о народе, который хотя и лишен достоверной инфор­
мации и не в силах вроде бы обозреть происходящее в деталях,— о народе,
позволившем взвалить на себя всю тяжесть реформаторских бед, без коле­
баний можно заявить, что он ни в веках, ни теперь не терял ни зрения, ни
чувств, ни рассудка. Как ни стараются разъяснить ему, что переход к но­
вой системе жизни есть благо для него и для будущих поколений и что так,
как страна жила прежде, жить нельзя,— разъяснения, он видит, не согла­
суются с преобразованиями, творящимися вокруг, и, признавая неприемле­
мость комрежима, задается, однако, вопросом: к чему придет общество,
узаконив проституцию, игорный бизнес и отменив всеобщее обязательное и
бесплатное образование и медицинское обеспечение? В экономике хаос, ар­
мия безработных растет, а нам предлагают осуществить серию повальных
банкротств, и — что это, во благо или на погибель? Мы задыхаемся от ин­
фляции, нехватки жилья, продуктов питания, товаров, от потоков бежен­
цев из стран'СНГ — братьев и сестер, попавших под пресс поднявшегося
национализма, и естественным было бы со стороны Запада понять наше
положение и помочь нам, как водится между доброжелательными соседя­
ми, но под ширмой некой будто бы проверки нашей лояльности к Западу, к
демократии как системе бытия и «правам человека», давно уже будто бы
торжествующим в просвещенных странах, нам предлагают сейчас же и
безоговорочно присоединиться к тем международным конвенциям, по кото­
рым должна будет хлынуть и хлынула волна беженцев из африканских и
азиатских стран. Мы обязаны не только принять их, но не менее чем на
три года взять на полное обеспечение; дома отдыха, пансионаты, бывшие
пионерские лагеря — все или почти все сегодня заполонено ими, и подоб­
ная «человечность» со стороны западных держав вызывает у русских лю­
дей, россиян странное, если не сказать больше, понимание происходящего.

Вместе с беженцами на наше безлекарствие явились и африкано-азиатские
болезни и, прокатываясь эпидемиями по стране, уносят жизни наших без­
жалостно обманутых, обездоленных граждан. Прежде казанцы или крымцы
вкупе с другими степными и горскими народами приходили толпами, орда­
ми, полчищами на Русь, чтобы пограбить ее и захватить полон, и на силу
всегда можно было выставить силу; сегодня ослабленная, поверженная Рос­
сия (да, почти поверженная, по крайней мере такое мнение усиленно рас­
пространяется среди сопредельных и не только сопредельных стран и наро­
дов) вновь подвергается набегам со стороны кавказского и среднеазиатско­
го регионов, но теперь — рассредоточенным и еще более жестоким и разо­
рительным; нет в стране города, районного центра, где бы не являлись
кавказцы и азиаты и не творились бы грабежи, насилия, убийства, торго­
вый, предпринимательский, финансовый рэкет; с россиян, попросту говоря,
взымают дань, как в свое время хазары и варяги взымали ее с южных
и северных славянских племен, но в отличие от преданной забвению ста­
рины (а жаль, ибо ничто в истории не должно предаваться забвению), когда
можно было, сплотившись, защититься, русские люди сегодня поставлены
в положение, когда, признав согласно подписанным конвенциям приоритет
прав человека над всеми иными — разрешительными и ограничительными,
устанавливающими порядок и справедливость в обществе — законами бы­
тия, оказались лишенными самого элементарного и естественного для за­
щиты жизненных и национальных интересов права — права на Минина
и Пожарского. История еще засвидетельствует, что, пожалуй, со времен
великих смут и воцарений лжедмитриев русский человек не чувствовал себя
столь униженным и беззащитным, каким чувствует сегодня; он притеснен
не только на окраинах, охваченных националистическим безумством, но
И в родной столице — Москве; наших дочерей, сестер, жен насилуют и уби­
вают; исчезают бесследно девочки, мальчики, одинокие пожилые люди, на
чьи приватизированные квартиры положен глаз, морги забивают трупами со
свалок, из подъездов, переходов, подворотен, среди бела дня хватают за­
ложников, на площадях и улицах затеваются разборки, напоминающие бои,
но при малейшей попытке пресечь этот беспредел, покрываемый, конеч­
но же, коррумпированным чиновничеством, ибо нельзя же всерьез поверить,
чтобы у государства при желании не нашлось бы средств и сил защитить
своих законопослушных граждан, — при малейшей попытке москвичей
навести у себя в городе пбрядок их сейчас же начинают обвинять в нару­
шении прав человека, то есть тех «демократических» основ жизни, навя­
зываемых нам, по которым никто в России уже не может быть хозяином
ни в своем городе, доме, ни на своей исконной земле. И дело тут вовсе не
в недомыслии или недопонимании сути демократических прав и свобод, как
они должны организовывать жизнь и проявляться в ней, — нет, ибо в пря­
мом толковании, как только и мог бы воспринять их русский человек, перед
Законом для всех должны^ быть равны все, и если приложить этот Закон
к «правам человека», то в случае с Москвой, москвичами, с Россией вообще
осуждаться должны бы прежде всего действия тех, кто несет бедствия, а не
тех, кто ищет защиты от них; но если за понятием «права человека» скры­
вается всего лишь самое банальное право сильного на убийства, грабежи
и власть, то, господа, давайте сбросим пелену обмана, и народы, осознав
жесточайшую реальность жизни, пусть встанут сила на силу (тут уж на рав­
ных, без дураков), но тогда во что превратится мир?
XX
Я не знаю, в чем заключена формула зла; может быть, в простой и всем
известной истине: нет человека — нет проблем; или, если перевести в иной
масштаб: нет по соседству народа, государства, способного постоять за
справедливость и за себя, — нет проблем; похоже, что против России, рос­
сиян, русских людей в особенности, а если шире, славянства в целом, всегда
тяготевшего, по свидетельствам Тацита и Геродота, к размеренной, тихой,
мирной, можно сказать, идиллической жизни, пока жизнь эту не нарушало
чужеземное вторжение (так протекало в веках, и кто и сколько бы ни пы­
тался переиначить историю, факты говорят сами за себя), — против русского
народа в особенности, коего сегодня, и это более чем очевидно, хотят сде­
лать «козлом отпущения» за все отечественные и мировые беды, проводит-

ея именно э т а политика: нет народа, государства, мешающего будто бы,
как надо полагать, жить всем остальным, — нет проблем, словно передел
и перезахват богатства, славы и власти и в самом деле может завершиться
на этом и силы зла не изберут для новых деяний очередную жертву. На
подобное высказывание, думаю, непременно найдутся оппоненты — и серь­
езные, и несерьезные, для которых начальственный окрик всегда служил
единственно приемлемым доводом в отстаивании своих интересов, но ведь
дело не в том, чтобы обвинить или найти оправдание происходящим собы­
тиям; было бы куда полезней открыть и понять ту закономерность, подчи­
няясь которой движется человеческая история, отмеченная периодами воен­
ных и духовных экспансий, и если мир добра, как явствует из прожитых
веков, не извлек уроков из борьбы со злом и пребывает по сей день в пас­
сивной обороне, то мир дьявольских сил, всегда претендовавших и претен­
дующих на мировое господство, совершенствуясь (на тронах гласных и тро­
нах негласных), все чаще и чаще стал избирать объектом расправ не то, что
тленно в человеке или народе, то есть не физическое уничтожение (тут все
сделается само собой), а что нетленно, бессмертно и объединено в понятие
национальной духовности. Нынешняя атака на устои российской, русской
жизни сравнима разве что (1) с принятием христианства, и понадобились
века, чтобы людское и церковное мировосприятия, соединившись на еди­
ных или, вернее, довольно близких началах понимания нравственности, яви­
лись судьбоносным стержнем народного бытия, и (2) с разорением после
Октября семнадцатого церквей и веры — духовности во плоти, как можно
было бы сказать ещ е,— когда, лишенный исторических ценностей и корней
русский люд, обезумев, кинулся в массе своей искать утешение не в кре­
стьянской основательности, как свойственно было ему во всех предыдущих
веках, включая, разумеется, и крепостнический, а в братоубийственной
бойне. Осмысленно или неосмысленно (я склоняюсь к первому) россиян,
русский народ сегодня вновь стараются поставить на тот же круг безумств,
но теперь уже с долгосрочным, как явствует из намерений, мандатом на
самоубийство и самовырождение (с учетом, видимо, что у всякого дела или
процесса есть критическая отметка,, высота или глубина, за которой насту­
пает необратимость). В интересах ли нации, в поддержание ли ее духовных
начал развязана сегодня в стране беспрецедентная и беспредельная про­
паганда разврата? Именно сегодня, когда смертность в русском народе пре­
вышает рождаемость, рушатся семьи, люди пребывают в растерянности от
нищеты и когда только высочайшая нравственность и единение вокруг исто­
рического стержня духовности могут спасти нацию от распада и гибели, нас
не то чтобы призывают, но прямо-таки заталкивают в русло так называемой
сексуальной раскрепощенности или свободы, что одно и то же, представляя
эту свободу или раскрепощенность как величайшее, дарованное «демокра­
тией» благо — берите, пользуйтесь, наслаждайтесь (и заражайтесь от сих
щедро хоть СПИДом, хоть еще на выбор из букета ста восьмидесяти шести
других венерических недугов), и кто бы и как бы ни порицал меня за подоб­
ное сексуальное пуританство, но факты есть факты, и если сегодня впору
открывать при школах детские венерологические диспансеры, то о будущем
нации можно думать лишь в похоронном плане. Мыслимо ли было для бла­
гонравной России (здесь и дальше я рассматриваю все лишь с позиций
народного восприятия, а не восприятия венценосных или сщолотронных
элитных особ, для которых народ, как многократно подтверждено историей,
был и остается лишь фоном жизни, а не самой жизнью),— да, да, мысли­
мо ли, чтобы с помощью вполне вроде бы престижных и узаконенных кон­
курсов в России проводился, в сущности, отбор — по размерам бедер, та­
лии и груди, по росту, стройности — девиц в публичные дома мира и чтобы
общественность не то чтобы в молчаливом согласии, но с некой даже будто
молчаливой поощрительностью взирала на подобное национальное униже­
ние. Обществу, бьющемуся в решении экономических, политических, со­
циальных проблем, навязывается проблема сексуальной озабоченности —
через теле- и кинофильмы, через эротическую литературу, коей, как и хлы­
нувшим из-за рубежа потоком боевиков о суперграбителях и суперубкйцах,
заполонены сегодня книжные прилавки страны, наконец, через музыку,
песни, живопись. Но, спрашивается, хоть кто-нибудь задумался над тем,
что идет, в сущности, откровенная, ничем не прикрытая порча народа, что
детская преступность, самая, впрочем, непредсказуемая и жестокая

(о взрослой уже и говорить нечего), сегодня доведена до высшей критиче­
ской отметки, и было бы еще полбеды, если бы все завершилось лишь по­
терей очередного поколения; но соблазн вседозволенности всегда был
и остается сродни соблазну власти, ибо это болезни или явления одного
и того же порядка, и если, борясь с алчностью господства, человечество за
века так и не смогло найти эффективных средств, дабы упреждать или огра­
ничивать сие дьявольское наущение, то и против вируса грабежей, убийств
и разбоев, когда считается, что жизнь — копейка, а наслаждение ею —
мгновение (почти гуннская философия; да что там «почти», наверняка гунн­
ская),— против вируса грабежей, убийств, разбоев, особенно если им пора­
жаются массы, в арсеналах человечества нет ничего, что позволило бы раз
и навсегда покончить с подобным безумием. Мы все сгорим, как в чумной
избе, если не остановимся и не поймем, куда и для чего нас приглашают.
Кто и когда со времен Рюриковичей спрашивал у народа, какой жизнью
хотелось бы ему жить и в рамках каких свобод и ограничений действо­
вать? Первобытно-общинный, феодально-рабовладельческий, монархиче­
ский, капиталистический, коммунистический, демократический строй или
формации — все это лишь понятия, фиксирующие не права народа, а права
власти, тогда как главная цель и ценность бытия (по крайней мере для про­
столюдинов) на протяжении веков оставалась единой — теплота домашнего,
семейного очага при атмосфере всеобщей (национальной и межнациональ­
ной) благожелательности, искренности, справедливости, доброты. Этих цен­
ностей, этих прав и свобод, а не свобод на разврат, разбой и убийства и не
прав сильного на безмерное (при обнищании масс) обогащение ожидали
люди от демократических преобразований; а ведь у нас опять — ни земли,
ни частной собственности, ни своего дела, с помощью которого только и воз­
можно обрести человеческое достоинство и достаток; опять — Конституция
гарантирует, а чиновник правит, как ему Бог или дьявол на душу положит,
и похоже, что антинародность и попрание национальных интересов, зало­
женные однажды в российскую государственность, обрели мандат бессмер­
тия на нашей земле. Единство времен для нас, в сущности, заключено в из­
вестном библейском понятии «Вавилонское столпотворение», мы только
и делаем в веках (под диктовку антинародных, чужеродных правителей),
что строим и разваливаем Вавилонскую башню: посулами достижения не­
бесных высот привлекаем люд на строительство, которое неосуществимо,
бессмысленно, хотя и освящено обретением неких барских, господских благ
(сесть рядом с Богом, в его райских кущах, что может быть прекрасней
и привлекательней, оттого и подставляем под ярмо выю), а когда обнаружи­
вается, что между Божьей благодатью и тяжестью земного бытия бессмен­
ным стражем стоит могучая в трезубцах, кремлевская стена (в значении
символическом, разумеется, как вечная веха, отделяющая власть от народа,
за которую никому из смертных ни ныне, ни присно непозволительно будет
переступить), и что Бог милосерден, только когда его ублажают, и беспре­
делен в гневе, когда нарушают его покой (ведь известно, как он поступил
со строителями Вавилонской башни),— вместо того, чтобы, обнаружив
жесточайший обман, отказаться от неосуществимой затеи и, обратившись
к реальностям бытия, взяться, наконец, за ум, мы вновь, как оглашенные,
внимая призывам венценосцев или вождей, принимаемся за богопротивный
и богозапретный сизифов труд и строим не то, что нужно для жизни и мог­
ло бы принести стране и народу удовлетворение и достаток, но что требует
лишь затрат, усилий и обречено на провал. Кому-то, может быть, выгодно, —
нашим ли, закордонным и заокеанским ли политикам и правителям или тем
и другим, так как при всех расхождениях и распрях круговая порука и кла­
новость всегда почитались между ними высшим, хотя и неписаным усло­
вием их существования, — чтобы Россия вечно пребывала в состоянии «не­
завершенки» и чтобы, веря в свой (навязанный ей) «особый» путь, «осо­
бую» миссию народа-спасителя, обреченного святостью взойти на Голгофу,
раз за разом на развалинах одной Вавилонской башни начинать возводить
другую, приближаясь (в своей нищете) к вечности и забвению.
XXI
Думаю, что одним из величайших заблуждений человечества является
вера в возможность силового переустройства мира (включая, разумеется,

и воздействие идеологическое, духовное, ибо всякое навязывание народам
чуждых форм жизни, чуждых традиций и нравственности есть то же наси­
лие), тогда как истина заключена в другом, в том, что мир никогда еще от
сотворения и доныне не пребывал в добре и справедливости, но всегда
лишь в жестокости и во зле, и если всеми известными и неизвестными дея­
ниями народов и личностей за века так и не удалось ничего изменить или
перестроить к лучшему в нем (кроме разве что переделов территорий и пере­
распределений богатства, славы и власти), то на чем же тогда, позволи­
тельно будет спросить, основываются нынешние философы, политики, эко­
номисты, правители, выдвигая с безмерной, как и всегда, щедростью на по­
сулы свои полные будто бы совершенства концепции мироустройства? По
крайней мере как история, так и современность, если обратиться не к вы­
мышленным, а действительно имевшим место фактам и событиям, отвеча­
ют на этот вопрос более чем однозначно, что ни в межгосударственных, ни
во внутригосударственных отношениях, ни во всех иных столкновениях
между ветвями человеческой общности никто никому и ни в чем не соби­
рается уступать; вместо тенденции к взаимоуважению, взаимопониманию,
признанию равных во всем на земле и между всеми прав, когда бы малые
ли, большие ли народы не подпадали под власть сильнейших и не ограбля­
лись до нитки, то есть не доводились до обнищания и не ставились на грань
вымирания (мне кажется, что участь индейцев сегодня сгущается и над ко­
ренными народами Старого Света, ибо у поколений, воспитанных на нра­
вах вседозволенности, не остается ничего святого ни по отношению к ста­
рости, ни к собратьям),— вместо этой нацеленной на умиротворение тен­
денции, напротив, неостановимо усиливается тенденция к новым и новым
захватам и перезахватам территорий, богатств, славы и власти. Одной из
спасительных мер для человечества предлагается создание единой на пла­
нете державы, когда бы из одного центра управлялись все и всё. Но какой
бы заманчивой ни была эта идея, она, во-первых, еще менее осуществима,
чем все выдвигавшиеся прежде, а если заглянуть в глубинную ее суть, то
явится лишь вариантом всепланетной вавилонской бессмыслицы; настора­
живает здесь и то, что политики, народы, страны, усиленно навязывающие
мировому сообществу сей выход, сами от века предпочитают жить в моно­
национальных государствах, скажем, таких, как Англия, Германия, Фран­
ция, Япония, иметь национальные правительства, которые бы строго блю­
ли интересы народов и государств. Странное, если не сказать больше, фа­
рисейство, цель которого, с одной стороны, вроде бы нераспознаваема, а с
другой — более чем очевидна; ведь при строительстве Вавилонской башни,
как и при всяком строительстве, одним — труд и неблагодарности, дру­
гим — слава и барыши, и библейская разгневанность Бога, обрушившаяся
на вавилонян, — разгневанность эта, если вдуматься, ничего общего не
имеет ни с блажью, ни с самоуправством; узрев самоубийц, Господь про­
сто-напросто со свойственной для него решимостью (и в манере иносказа­
тельности) вызволил человечество из петли и указал истинный путь, и при
этом его не терзали сомнения, как терзают нас, ибо он точно знал, что
лишь в индивидуальной неповторимости народов и их культур, а не в сме­
шении и обезличивании заложены красота, интерес и смысл бытия. Не
знаю, согласятся ли, не согласятся ли со мной будущие оппоненты, что че­
ловечество, нацелившись на унификацию жизни, окажется, в сущности,
лишь в новом жесточайшем обмане; но на это указывают и факты истории,
которые нельзя подвергнуть сомнениям, поскольку не движением по спи­
рали с возрастанием духовности, а лишь движением по кругу издавна и
поныне определен путь человечества, и факты современности, которые
ввиду своей очевидности еще менее подлежат опровержению. Мир сегодня
находится в состоянии или, вернее, перешел в фазу некоего ползучего, если
так можно выразиться, финансово-экономического передела, да, именно
финансово-экономического, а не военного или политического, так как по­
литика — это всего лишь ширма, прикрытие, передовой отряд, проводящий
разведку и определяющий направление и цель захвата, и если прежние
претенденты на господство в качестве аргумента выставляли войско, как
было во времена Ганнибала и Сципиона, Александра Македонского, Цеза­
ря, Аттилы, Карла Великого, Чингисхана, Тамерлана, Наполеона, Гитлера,
то в нынешних условиях за спиной всякого подобного претендента или пре­
тендентов, вступивших в сговор и объединившихся в блоки (они затем пе­

редерутся между собой, как пауки в банке), накоплены арсеналы глобаль­
ной ядерной смерти. Нет, не от очередного нашествия азиатских варваров
содрогается сегодня земля, не от гула сотен тысяч копыт малорослых, под
седлом и со всадником монгольских лошаденок холодеют сердца многих и
многих (и не только европейских) народов, а от незримых и могучих с уду­
шающей стальной хваткой щупалец гигантских всевластных финансовых
монополий, и вся так щедро подаваемая под соусом демократических прав
и свобод система жизни, как армейская или скорее зековская униформа в
зонах экономического и духовного пространства, на деле представляет со­
бой еще не виданную в мире (и не осознающуюся, конечно же, нами) пла­
нетарно-державную или державно-планетарную власть сродненных между
собой на горах золотых слитков жестких, безжалостных, бездушных воро­
тил. Поводом для подобных опасений служат по крайней мере два очевид­
ные для всех, хотя достаточно и не осмысленные еще человечеством обсто­
ятельства, суть которых состоит в том, что (1) к единой системе жизни,
единому мировому правлению усиленно стремятся только те предержатели
власти, те народы и государства, которые, достаточно обогатившись на ог­
раблении других и набравшись могущества, более чем убеждены, что по­
лучат или, вернее, не уступят никому права на верховенство, на диктат в
предполагаемом всепланетном сообществе, но отнюдь не те, что маломощ­
ны, бедны и чьим уделом будет лишь кабальное подчинение (лишь редкие
народы и правители позволяют себе в отчаянии противостоять подобному
насилию, тогда как большинство предпочитает держаться пассивно и зани­
мать губительнейшую, прежде всего для самих себя, выжидательную по­
зицию), и (2) еще более завуалированное и подающееся как народовластие,
народоуправление и сбивающее с толку не только простолюдинов, обыч­
но доверчивых и законопослушных, но и политиков, должных вроде бы
знать и предвидеть, что выигрыш от предлагаемых демократических прав
и свобод, как и при внедрении всех прежних в истории развития человече­
ства социальных формаций, выпадет на долю властей, но отнюдь не на до­
лю народа. Равенство на словах обернется полным и необратимым нера­
венством, ибо право избирать — это еще не право и не гарантия быть из­
бранным и влиять на формирование жизни; к власти придет тот, у кого
сейф с деньгами и кто сможет бросить миллионы на избирательную кампа­
нию (чем не купля и продажа?), а поскольку история знает только, что
воссевшие на престол всегда прежде пекутся о своих интересах, интересах
власти, то народам останется лишь не раз и не два умыться кровавыми сле­
зами от подобной демократии.
XXII
Мне кажется, за всю историю человечества еще не было эпохи, когда
бы мир не стоял перед выбором, идти ли ему дорогой войн или дорогой
умиротворенности, созидать или разрушать, предоставить ли народам со­
циальные и нравственные послабления или, напротив, ужесточить режим и
укрепить власть, и тем более не было случая (при любых даже самых кар­
динальных сменах систем), чтобы верховенство оказывалось за народом, а
не за властью; ведь какие бы штормовые волны ни прокатывались по оке­
анской глади жизни, они всего лишь суть или отражение тех глубинных те­
чений, коими определяются и штиль,, и бури, и заданность коих — только
мнится, что познана нами и подвластна нам, устойчивость их уловима раз­
ве что во временном пространстве веков, и лишь народы, сориентирован­
ные (по традиционной ли, врожденной ли наблюдательности и научивши­
еся не на сказочных представлениях о жизни, а на жестких ее реальностях
выстраивать будущее),— лишь эти народы, сориентированные на жесто­
чайший реализм, то есть на бессменность силовых духовных начал, доби­
ваются или, вернее, смогли добиться могущества и процветания, тогда как
не умевшие, или не желавшие (по разным причинам: в силу характера, ле­
ности или часто насильственно, под давлением языческих ритуалов, обра­
щенных в традиции, или канонов принятой веры) постичь эту простую ис­
тину, или, что еще порочней, отвергающие ее, изначально уже ставили и
продолжают ставить себя и грядущие поколения, с одной стороны, вроде
бы в-положение героев, вечных борцов со стихией накатывающихся со­
циальных и нравственных пенных волн, то есть с тем, что всегда на поверх­

ности и является лишь отражением или следствием столкновений главных,
глубинных начал бытия, а с другой — в положение дворни или барских
слуг при разделенном (теперь уже подержавно) на пастырей и паству че­
ловечестве. Перед славянством, как позднее и перед русским народом, не
раз вставал этот выбор, и как бы горько ни было сегодня нам признать
факты истории (уроки, вернее было бы сказать, так ничему, впрочем, и не
научившие нас), но они однозначно говорят лишь о том, что примером пре­
емственности всегда служило для нас внешнее, что представляло собой
одежду, способную равно прикрыть как плоть здоровую, сильную, так и
слабую, больную, дышащую на ладан, и оставлялась за порогом внимания
то глубинное, что составляло суть или, вернее, закономерность человече­
ского бытия, и если отвернуть золоченую полу любой из пройденных на­
родами социальных формаций (да и этих, что навязываются или грядут),
то в скелетной составляющей их обнаружится одна объединяющая или,
точнее, объясняющая, а если еще точнее, регулирующая жизнеспособ­
ность человеческого сообщества основа — прямая, подчеркиваю, прямая
зависимость происходившего и происходящего от взаимоотношений (взаи­
мопонимания, взаимосогласия или противоборства, как испокон принято в
нашей российской государственности) правителей и народов, власти и масс,
но отнюдь не от уяснений, что первично, что вторично, дух или материя,
слово или дело, ибо только на плахе человеческая целостность может под­
вергаться раздвоению или четвертованию, и нс от подмены реальной дейст­
вительности красотами сказочных представлений о ней или потока обман­
ных посулов, не раз и не два заводивших простодушных россиян в безыс­
ходный исторический тупик. Нельзя сказать, чтобы никто в столетиях не
обращал внимания на эту нашу удивительную приверженность копировать
поразившие нас иноземные формы жизни (разумеется, я не имею в виду
народ, которому всегда и все навязывалось, но правителей с их неиссякае­
мой жаждой сравняться пусть даже в сходстве апартаментов своих с апар­
таментами Божьими). Из общения с Византией мы переняли обрядность и
затем, как и правители Царьграда в свое время, поражали Европу край­
ней роскошью княжеских, царских, патриарших хором при еще более край­
ней нищете и задавленности народа (для оправдания подобной государст­
венности как раз и была произведена на свет формула о некоем «особом»
пути России). Мы столетиями позволяли себе спорить о том, сколько раз
следует повторить в конце молитвы «аллилуйя», если уже произнесено
«слава тебе, Господи», или еще дотошней выяснять тонкости ритуальных
освящений церквей и соборов, направляться ли с востока на запад, неся
перед собой образ Господень и кропя стены святой водой, или с запада на
восток, тогда как отнюдь не от уяснений этих, с позволения сказать, «тон­
костей», а от разрешения социальных проблем, отягчавших народную
жизнь, зависело, как зависит и ныне» благополучие общественного и госу­
дарственного бытия. Наезжавшие в Царьград тогдашние наши правители
да и околоправительственные круги, как мы бы назвали их сегодня, при­
внесли на Русь лишь то, что видели, общаясь с людьми своего уровня, что
импонировало им, вызывало восторг и что они хотели иметь у себя как
олицетворение могущества и процветания державы; не это ли, наезжая в
нью-йорки, парижи, лондоны и общаясь лишь с тем состоятельным слоем
людей, к какому вояжеры наши принадлежат у себя в стране,— да, не это
ли, обольстясь видом небоскребов, респектабельностью их владельцев,
клерков и не распознав всех реалий тамошнего бытия, пытаются сегодня
перенести на русскую почву отечественные радикалы? Если подобное слу­
чится, если как ито£ задуманной сверху перестройки мы все же получим
повальную американизацию нашей плохой ли, хорошей ли русской/дейст­
вительности, а, по всей видимости, мы ее пблучим, то вместо ожидаемого
обновления лишь один к одному скопируем уже принесший нам за тыся­
челетие неохватно бед и страданий византийский вариант бездумного, сле­
пого подражательства чужим и, главное, отмирающим уже канонам как
частной, так и государственной жизни; нам попросту будет всучено то, что
во внешнем обличье еще несет черты цветущей молодости, должной вотвот достичь совершеннолетия и совершенства, но под золоченым рубищем
мнимого процветания таится хотя и бодрящаяся еще, но уже смертельно
пораженная недугом плоть общественного бытия; если сказать по-народному: на тебе, Боже, что нам негоже, и, низкопоклонствуя за подобный

дар, мы, по существу, примем из рук дающего умело загримированного и
принаряженного в блеск мертвеца, то есть тот некогда взбудораживший
мир великими надеждами капиталистический (буржуазный, демократиче­
ский, как еще называют его) уклад жизни, который уже дал плоды, кои
мог дать, и, как устаревший сад, подлежит выкорчевыванию, а если нам
удастся еще что-то собрать с него, то плодами этими окажутся лишь жал­
кие подскребыши в повивальных ладонях ошеломленных, одураченных
россиян. У меня нет здесь возможности вдаваться в известные контрасты
западной жизни: они достаточно очевидны, так как в полной мере д о с т а ­
ли, позволю себе употребить это словечко, и нас; миллиардеры и ни­
щие — один к миллионам, таков сегодня поляризующий нас расклад жиз­
ни, достигнутый на основе привнесенных уже «великих» демократических
прав и свобод (прав имущих, сильных над неимущими, слабыми, а если
точнее, примат носителей бездушия, жестокости над природой честности,
душевности, чистоты и полной в силу этих врожденных качеств беззащит­
ности); разумеется, я не за уравниловку, нет, но за справедливость, когда
бы каждая человеческая особь чувствовала себя равнозащищенной Зако­
ном от проворства (коварства) насильников, и не восстанавливать же эту
означенную законность в очередной раз через братоубийственную бойню.
Именно этой социальной болезнью и заражено предлагаемое нам сегодня
как эталон парадно-западное мироустройство, хотя никто из политиков и
правителей громогласно еще не заявил об этом; однако болезнь прогресси­
рует, и если с чем-то и можно было бы сравнить ее, то лишь с раковой опу­
холью на теле общественного бытия народов и государств. Впрочем, мир
не раз уже приходил к подобному состоянию, когда почти уже лежащая на
смертном одре власть призывала обычно кормящихся возле нее лекарейиерархов, но, вместо того чтобы на прахе отслуживших свое формаций
возвести новое, основанное на истинной справедливости мироздание чело­
веческого бытия, ими перекраивалась и перешивалась лишь одежда для
властей предержащих, заменялись символы эпох, но недуг, загнанный
вглубь, лишь на время затихал как под парчовыми складками власти, так
и под рубищами простолюдинов. Мир сегодня вновь вышел на круг реши­
тельных перемен, и, может быть, с одинаковым (хотя и не оглашенным)
чувством за оздоровление человеческого бытия принимаются или, сказать
точнее, принялись как лекари, призванные властителями, так и не призван­
ные, и если первые, озабоченные интересами тронов и не желающие счи­
таться с народом, предпринимают усилия, чтобы перевести мир из состоя­
ния многоликости, многодержавности в устойчивый имперско-денежный
монолит, когда бы человечество упростилось (по удобству управления) до
схемы «единый пастырь — единая паства», а проще: власть — избранным
личностям, кланам, державам, послушание и смирение — всем остальным
(не сродни ли подобное обновление нашей хваленой перестройке, перене­
сенной из отдельно взятой страны на простор человечества?), то вторые,
призванные не властями, а беспокойством за судьбы своих народов, судь­
бу человечества, уже сегодня видят выход не в перекраивании или латании
старых социальных режимов, не оправдавших и малой толики возлагав­
шихся на них надежд, а в построении на совершенно новых, способных кар­
динально изменить систему бытия началах личного и государственного
мироустройства.
XXIII
Мне уже приходилось говорить, что не все утопические идеи утопич­
ны потому, что названы таковыми; они не устраивали и не устраивают пра­
вителей, ибо подрывают под корень то древо, на котором взращивался и
лелеялся плод господства, то есть дух властолюбия, сумевший обрести на
пространстве времен бессмертие, и, кажется, чем дольше живет человече­
ство, чем больше наслаивается эпох и злодеяний в них, совершенных сим
вселенным в человека дьявольским наущением, тем прочнее и древо, и
плод власти, и изощренней меры тронных защит, тогда как у народов —
тем меньше возможностей изменить хоть что-либо в мире к лучшему. У ме­
ня нет теоретических разработок, и я не собираюсь никого обольщать по­
сулами несбыточных благ; ведь известно, что признаются и затем оказы­
вают влияние на ход жизни лишь те идеологические (соответственно поли*

тические, экономические, нравственные) разработки, которые утверждают,
а не отменяют и не изменяют однажды принятых людьми условий и услов­
ностей бытия, тогда как, по моим понятиям, напротив, мир должен реши­
тельно отказаться от всех ранее канонизированных ложных начал, и выра­
ботать новые, которые основывались бы не на божественном верховенстве,
царской, как было прежде, генсековской, президентской, премьерской, как
теперь, власти, а на приоритетах потребностей народной жизни, когда бы
мерилом могущества и порядка выступали не дворцы и соборы с их без­
мерной роскошью и суперобрядностью и не солдаты и пушки (танки, раке­
ты, если по-нынешнему), нацеленные на соседей, а уровень благосостояния
народа или народов, проживающих в том или ином сообществе, уровень их
миролюбия, просвещенности и та равная семейной государственная и меж­
государственная атмосфера жизни, которая бы не угнетала, не подавляла
энергию жизнедеятельности, а открывала простор для проявления этой ве­
ликой в людях созидательной силы. Человечество тысячелетиями мечтает
о справедливом обществе, и хотя вроде бы все давно и ясно представляют
себе, что стоит или по крайней мере должно стоять за этим самым, может
быть, желанным и емким понятием; но в толковании его как не было изна­
чально, так нет и поныне единства; в той ли, иной ли степени, но личности,
народы, державы, континенты, если хотите, настолько за тысячелетия при­
выкли каждый тянуть одеяло на себя (и считать справедливым лишь это,
что способствовало подобному действу), что, наверное, потребуется не
меньше тысячелетий, чтобы отучиться от сей пагубной привычки обирать
соседей и жить за счет них, тогда как решение этой закоренелой проблемы,
на мой взгляд, заключено лишь в том, чтобы ни на штыках, ни в перепле­
тах народы не носили и не навязывали друг другу свою благодать; мир мо­
жет и должен развиваться на основах национальной самостоятельности, са­
мобытности, национальных традиций, культур, то есть тех духовных цен­
ностях, из которых, образно говоря, как раз и складывается нужная, при­
емлемая для одних народов и неприемлемая для других среда обитания, и
с какими бы добрыми или злыми намерениями ни вторгались в нее легио­
неры или миссионеры (последние страшнее, ибо словом способны веками
держать человечество в цепях),— итог всегда печален для доверчивых,
добрых и простодушных; ведь волк редко когда схватывается с волком, но
чаще разделывается с овцой. Таков мир, скажут мне, такова его сущ­
ность — пожирать друг друга, и утверждение это вряд ли подлежит со­
мнению; но между миром людей и миром животных или растений, где то­
же идет своя бескомпромиссная борьба за существование, все же есть весь­
ма и весьма принципиальное и тоже, видимо, заданное природой различие,
ибо хищник, к примеру, лев или волк, вовсе не овцой является в овечье
стадо, он узнаваем в намерениях по обличью, и уже само это обличье по­
двигает стадо искать спасения, тогда как и злой, и добрый человек по внеш­
нему восприятию едины, а когда наступает прозрение, то у слабого перед
сильным, вернее, у гостеприимного и доверчивого перед злонамеренным и
коварным не остается никаких надежд на защиту; так уходили в небытие
личности, народы, державы, цивилизации, стиравшиеся с лика Земли, как
заносилось в анналы истории, стихией накатывавшихся перемен, хотя если
как следует присмотреться к прожитым тысячелетиям, то обнаружится,
что не было, как нет и теперь, ни перемен, ни стихии движения, а есть
только нераспознанный, не открытый миру обман, будто все люди одина­
ково рождаются для добра и что всякий поиск различия (по миролюбиво­
сти и агрессивности, разумеется) между племенами, народами и народно­
стями есть не больше, не меньше, как осужденный всеми злобесный ра­
сизм; но ведь если бы сознание людей строилось на реальном мировоспри­
ятии жизни, а не на мистифицированных (в пользу верховенства добра и
справедливости) представлениях о ней, поколения народов совсем с ины­
ми понятиями вступали бы в мир жесточайших схваток и готовились бы не
к смирению, послушанию, молитвам и просьбам, а к силовой (жесткой и
активной) защите своих интересов. Но, если обратиться к вопросу, для че­
го был дан человеку разум, возможно, человечество могло бы избрать для
себя совсем иной путь развития и, сообразуясь с пониманием пагубности
хищнической стези животного бытия, ступило бы на иную, основанную на
благородстве и миролюбии; да, могло бы или даже, вернее, должно, обя­
зано было, получив разум, ступить на стезю братства и справедливости,
4. «Октябрь» № 11

но — не ступило, и потому полагаю, что путь наш ложен, что, обратив ис­
тину в словоблудие и прикрывшись этим везатихающим и доныне фило­
софским речитативом, поместило себя в мир джунглей — и духовных, и
экономических, и политических, — где торжествуют сила и власть, и имендо в том, что мир и сегодня продолжает пребывать в сем страшном за­
блуждении (как если бы и в самом деле не было никакой иной спаситель­
ной тени, чем только тень от заматеревшего в веках древа власти), как раз
и состоит вопиющее, не подлежащее никакому оправданию преступление
всех ветвей власти против наций, народов, личностей, государств. Для сла­
вян, особенно для нас, русских людей, чья история более чем история ка­
кого-либо еще народа обозначена бесконечной борьбой за сохранение са­
мобытности и духовности, — для нас, простых россиян, всегда или почти
всегда оказывавшихся рабами, крепостными, изгоями на родной земле и
лишенными теперь, если посмотреть в глаза истине, не только отечества,
но даже самого права на национальную государственность, нет ничего важ­
нее, чем обратиться к фактам минувших столетий, к тем, я бы сказал, судь­
боносным вехам истории нашего бытия, исполненным, с одной стороны,
вроде бы величайшего русского героизма, как утверждают источники, пи­
санные если не под диктовку, то по крайней мере по воле и под бдитель­
ным оком тогдашних венценосных особ (лампады, кельи, монахи-чернецы
в своей столетней мудрости, согбенные над нестругаными досками сто­
лов, — все это, возможно, и так, и даже не лишено величия и гражданской
значимости, но ведь нельзя забывать, что как в делах Церкви в целом, так
и в епископатах и монастырях верховодили все те же представители кня­
жеско-боярско-дворянской ветви, коим не досталось мест у кормила свет­
ской власти), а с другой — исполненным тех пагубнейших для народа оши­
бок, совершенных под прессом коварств и насилий, за которые, рассчиты­
ваясь неисчислимыми жертвами, мы по сей день не можем никак рассчи­
таться. Нас не просто преследуют беды, но на протяжении столетий мы
только и делаем, что из одной ямы кабалы, нищеты, унижений попадаем в
другую, еще более глубокую, чему прямым свидетельством, как очередное
звено в цепи, является нынешнее положение России и русских людей в
ней. Наши интересы настолько попраны, что в родном доме мы даже не
смеем подумать, а не то чтобы предпринять что-либо для защиты нацио­
нальных интересов; нас в очередной раз пытаются вышвырнуть на свалку
истории, натравливая друг на друга уже лишь жалкие остатки некогда ве­
ликого славянства и тем подвигая к беззащитности и гибели; опозоренные,
униженные, обобранные и задавленные «отцами»-правителями, держащи­
ми (в стойке «смирно») равнение на Запад, мы, как загнанные волками
овцы, мечемся в поисках выхода, и если во все предыдущие времена, ког­
да Россия и россияне подвергались подобному гонению, четко срабатывал
либо силовой, военный фактор, когда правители, соединившись с народом,
вставали войском на войско и, вдохновленные справедливостью борьбы,
одерживали верх, либо фактор терпеливости, смирения, то есть тихой,
страусиной, иначе не скажешь, защиты, когда народ, предательски бро­
шенный все теми же «отцами»-правителями, сплачивался вокруг Церкви
как носительницы и хранительницы национальной духовности, и, подме­
нив, как уже говорилось, свободу истинную, реальную свободой внутрен­
ней, пережидал, словно за наскоро сколоченным щитом, налетавшую непо­
годь. Но подобные меры если и приносили успех, то лишь временный, по­
тому что борьба происходила на уровне волн, а не на уровне тех глубин­
ных течений, коими возбуждаются волны жестокости, и никакая победа,
никакой героизм, естественно, не могли принести желанных долговремен­
ных результатов. Однако из века в век ситуация повторялась то в ви­
де вооруженных нашествий, то в виде экономических и политических бло­
кад, а мы как метались между двумя вариантами защиты — активной и
пассивной, силовой и молитвенной, именуемой в народе капитулянтством
(разумеется, со всеми вытекающими из этого понятия последствиями),—
так мечемся и сегодня, не зная, на что уповать, и не осознавая даже, что
ни тот, ни другой в нынешних условиях не смогут принести даже времен­
ного удовлетворения. Силовой исключен, потому что — разве что супербе­
зумец позволит себе потянуться рукой к ядерной кнопке; повторное же
возвращение в лоно Церкви как к некой духовности во плоти, давшей нам
в свое время крышу для выживания, во-первых, уже по уровню просве­

щенности народа невозможно в той мере, в какой было возможно тогда, и,
во-вторых, обречет русский люд на еще более коварную кабалу и на все
то же довольство свободой внутренней, иллюзорной вместо истинной, ре­
альной и к повторному (с необратимыми последствиями) и столь важному
и выгодному для правителей, особенно ориентированных на Запад, призна­
нию страданий как необходимости для очищения и нищеты как символа бо­
жественной чистоты и честности в противовес греховным земным желани­
ям достатка и благ. Но есть, на мой взгляд, путь третий, путь истинного
прозрения, который мог бы привести нас к желанному результату, и путь
этот, как можно было бы охарактеризовать его, — путь жесткого, беском­
промиссного реализма; м ы должны отказаться от романтического, сказоч­
ного представления мира и признать его таковым, каков он есть, со всеми
его незатихающими схватками за власть и устремленностью к захватам и
перезахватам богатств и территорий, а чтобы противостоять этой жестоко­
сти и не дать поработить себя, следует прежде всего изменить сам прин­
цип (или основу) построения государственности, когда бы намерения и де­
яния правителей были неотделимы от намерений и деяний народа, и под­
нять из глубин души веками загонявшееся туда достоинство, коим должен
обладать каждый уважающий себя народ и с обретением которого только и
может начаться единение и возрождение славян,
XXIV
Философами, политиками, историками давно признано, что как и в ми­
ре вещей, так и в мире духовного (человеческого) бытия должно соблю­
даться равновесие сил, ибо только равновесием может поддерживаться от­
носительное, да, хотя бы лишь относительное, спокойствие во взаимоотно­
шениях народов и государств; в Европе подобное равновесие всегда обес­
печивалось славянством (потому-то и вынужден говорить здесь не только о
русском народе, но и о славянстве вообще как ветви человеческой общно­
сти и обращаться к историям других народов и государств, разумеется,
лишь в меру надобности), и те силы, которые стремятся сегодня особенно
разрушить это равновесие, не просто ведут мир к катастрофе, но к ката­
строфе глобальной, к бойне, в которую так ли, иначе ли, но втянуты будут
и африканские, и азиатские, и латиноамериканские народы, ибо у всех у
них, испытавших и испытывающих геноцид (от своих ли «отцов»-правителей, как и мы, или уже. состоящих в правах мировых господ?), есть схожие
со славянством, тем более с русским людом, проблемы бытия, и в которой
(бойне, я имею в виду) в дело будет пущено оружие изо всех арсеналов и
всех видов — атомное, химическое, биологическое, "психотропное и т. д.,
и т. п.,— так как безумство на национальной основе или почве, когда за­
трагиваются самые натянутые струны души личностей, народов, держав,
во-первых, вспыхивает мгновенно и мгновенно захватывает массы, и, вовторых, не знает ни границ беспощадности, ни остановок. Византия, к ис­
тории которой более всего приходится обращаться мне, никогда не доми­
нировала, то есть не господствовала над западным (тогдашним, разумеет­
ся) миром, а являлась лишь уравновешивающим силы сторон противове­
сом; но те западноевропейские светские и духовные иерархи, которым, как
и нынешним, всегда кажется, что им недостаточно богатств, славы и вла­
сти (что у них), и недопустимо, чтобы по соседству был равный с ними по
могуществу народ или держава,— иерархи те сделали все, чтобы Византия
исчезла с лика Земли. Против этого загадочного, как подавали и продол­
жают подавать его, государства был предпринят и осуществлен один из
самых, может быть, крупнейших по мировым масштабам заговор (о нем,
кстати,'во многом и пойдет речь ниже), в котором вроде бы все настолько
запутанно, обезличено, растянуто во времени и недоказуемо, что в офици­
альной историографии можно отыскать лишь предположительные версии,
хотя, если исходить из суммы и направленности происходивших тогда со­
бытий, все предстает подтвержденным и ясным, да и среди крупнейших
исследователей отчего-то (по причинам, о которых можно только догады­
ваться) нет сколько-нибудь единого или определенного мнения. Но ведь,
как известно, прошлое не меняется от того, что и как мы говорим и дума-,
ем о нем сегодня, и тем более никакими запретами, устными или письменны­
ми, от кого бы они ни исходили, как, впрочем, и божественно высеченными

на золотых плитах скрижалями нельзя отсечь настоящее ни от минувшего,
ни от грядущего; связь времен и событий невозможно механически, как
цепь, разрубить надвое или на части; Византия пала, она была отдана на
разграбление и уничтожение полчищам Магомета II, и, как только ее не
стало, исчез и противовес, сохранявший (по тогдашним временам) равнове­
сие сил в Европе, а пришедшая на смену Османская империя со своим не­
утолимым аппетитом на богатство, славу и власть, — Османская империя
ввергла Европу, но, пожалуй, было бы точнее, Европа благодаря своим ко­
варным усилиям ввергла себя более чем в трехсотлетнюю череду кровавых
освободительных войн; за деяния правителей принужден был жертвами
расплачиваться народ, проявляя тот самый — на уровне пенных волн — ге­
роизм, который затем оборачивался на страницах истории патриотическим
подъемом народной силы, воли и духа, тогда как в действительности влия­
ние его на ход жизни равнялось, если по глубинным меркам, нулю или поч­
ти нулю. Может, я не так уж и отдалюсь от истины, если скажу, что эхо то­
го византийского дисбаланса до сих пор кровавой отрыжкой отдается сре­
ди народов Балкан. Но, видимо, урок не впрок, и миллионы погибших и уби­
енных разве лишь плитами надгробий способны пробуждать иногда быстро
проходящую душевную скорбь. И это потому, что, достигнув, казалось бы,
высот просвещенности, человечество, однако, так по-настоящему и не на­
училось ни оглядываться назад на содеянное, ни смотреть по сторонам,
дабы ступить на лучшую, чем избрана, стезю жизни, ни с ответственностью
заглянуть в грядущее для уточнения цели; действительность такова, что пе­
ред всеми нами — личностями, народами, государствами — из века в век
маячит одна и та же тень некоего бессменного поводыря, на которого при­
званы равняться и правители, и простолюдины, и поводырь этот, рознящий­
ся в именах и обличьях, но остающийся неизменным в выборе пути и дей­
ствий, по сути, как раз и является тем взращенным (людьми же) плодом
господства,, который как ритуальный атрибут на золотом или хрустальном
блюде неизменно преподносится каждому входящему в жизнь поколению
и сочная мякоть которого, как наркотик, вызывающий приступ алчности и
бездушия, снова и снова выводит человечество на круг великих и малых
противоборств. Россия никогда не доминировала да и не могла в силу сво­
ей отсталости доминировать над Европой, хотя, возможно, подобные мыс­
ли и вынашивались кем-то в Кремле (повторяю: в Кремле, но не в народе,
и объясняется это не столько даже исконной добросердечностью и тягой к
миролюбию русских людей, сколько — невытравимой сутью рюриковической государственности), но никого не интересовала, как, впрочем, не ин­
тересует и теперь эта основополагающая истина; как Византия в прошлом
для лидеров Запада, так Россия для нынешних — пугающий потенциаль­
ными возможностями неудобный, опасный сосед, от которого лучше бы из­
бавиться вовсе, и кто бы и сколько бы ни возражал против такого утверж­
дения, но ведь действительность всегда выше и утверждений, и возраже­
ний; просто — у Запада своя логика действий, базирующаяся на тысяче­
летней стратегии противостояния славянству, у России, русских людей, ве­
ками пребывавших в кабале, — своя, основанная на борьбе за самобыт­
ность и выживание, и если бы на стыке этих двух логик, двух направлений
и целей бытия явилось откровение, то весь нагнетавшийся столетиями груз
недоверия показался бы и Западу, и Востоку лишь величайшей трагиче­
ской нелепостью или насмешкой над здравым смыслом. Можно также пред­
положить, что, если бы история творилась с учетом или на базе интересов
народов, а не правителей, люди давно бы достигли договоренности; но ре­
ализм тронных особ — это не реализм простолюдинов, поглощенных добы­
ванием хлеба насущного; интересы властителей во все времена основыва­
лись на порывах накопительства, обретения и порывах страха за обретен­
ное, на исключительности прав сильного над слабым и порабощенным, и
если нынешнее столетие — всего лишь звено в цепи, и нововизантийский
(и тоже растянутый во времени и неуловимый по исполнителям) вариант
дисбаланса будет повторен с Россией, то вместо христианского мира сла­
вян Европа получит в соседство многоликую, разноязыкую, безмерно мо­
гучую в людских и материальных ресурсах и неудержимо фанатичную в
своих покорительских аппетитах Азию. Что обретут правители, что обре­
тут народы от проведения подобной политики и подобных действий? Раз­
дираемое сектантством, ослабленное, застывшее в догматической обрядно­

сти, страстях к богатству и роскоши и давно уже потерявшее то влияние в
народе, когда за имя Спасителя, чистоту и святость веры почти каждый из
прихожан готов был отдать жизнь, — христианство в зтой своей благообре­
тенной немощности лицом к лицу столкнется с молодым (относительно,
разумеется, и скорее по проворству и основательности действий), толькотолько еще словно бы набирающим (можно сказать: повторно набираю­
щим) силу и влияние среди азиатских и африканских народов исламом;
Азия вновь, как и в памятные седые времена, может произвести очеред­
ной выброс своих вооруженных религиозным фанатизмом орд, и — трудно
предсказать, чем завершится подобное противостояние. Не отдадутся ли
тогда горечью воспоминаний и стертая с лика Земли Византия (не лучшая,
конечно же, по типу государственности держава), столь вроде бы мешав­
шая, как полагали, жить и процветать Европе, особенно странам и торго­
вым городам Средиземноморья, и славянство, беспокоившее западноевро­
пейцев главным образом своей численностью, хотя не раз и не два числен­
ностью же спасавшее Европу от гуннов, аваров, половцев, печенегов, пол­
чищ Чингисхана и Батыя, и не явится, хотя и запоздало, желание покаять­
ся перед Россией и русским людом, как буфер, принимавшим на себя все
нацеленные с Востока на Запад удары и отбивавшим ответные со стороны
Европы, не понимавшей или делавшей вид, что не понимает (как прикиды­
ваются нынешние лидеры) складывавшегося исторического расклада сил и
роли России в этом раскладе; но близок локоть, да не укусишь, так гово­
рят в народе, и тысячелетняя неизменность политики может привести ра­
зве лишь к повторению тысячелетней же давности результатов; народы уже
страдали от задумывавшихся и исполнявшихся властителями безумств, и ес­
ли история человечества, как и история любого народа, есть зеркальное от­
ражение настоящего и будущего, то тем важнее именно теперь, на перело­
ме эпох, когда мир усиленно (и Россия прежде всего) ищет пути к обнов­
лению, внимательно всмотреться в это спасительное отражение.
ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ
I

В конце сентября 559 года, приняв дары (откуп) от императора Юсти­
ниана и сняв осаду с Константинополя, войско славяно-угро-болгарской
вольницы покидало пределы Византии. Как волна супесчаной отмели, оно
словно бы откатывалось смешанными несметными толпами, захватывая, уво­
дя и унося все, что можно было захватить, увести и унести, и оставляя за
собой сожженные селения и опустошенную землю, и этот страшный откат­
ный вал, если бы людские страдания имели меру и могли фиксироваться
историей (не количеством убиенных и слез, пролитых по ним, нет, а объ­
емом пережитых или, вернее, испытанных за мгновение до смерти волне­
ний, когда ни за что ни про что у человека насильственно отнимается
жизнь), то мерой этой можно было бы дважды или трижды опоясать всю
великую по роскоши и обрядности и нищую по монастырской придавленно­
сти простолюдинов Византийскую империю. В центре войска двигался обоз
с награбленным добром и откупом, конвоируемый ратниками и лучниками
от славян и конниками от болгар и угров, среди которых, сбившись в стай­
ку, гарцевали старшины, гордо восседавшие на отнятых у византийских
наемников арабских, чистых кровей, скакунах; настроение и у старшин,
и у войска, как и должно, было приподнятое, ибо такого успеха, с каким
возвращались теперь в Дакию, никто не мог даже предположить, выступая
в поход; во-первых, пойман и казнен был донимавший их своими военными
хитростями (и преграждавший дорогу к богатствам Царя-града) Хильвуд,
и ликующие подробности этой казни, когда человеческое тело разрывается
скачущими лошадьми надвое, — да, именно ликующие подробности этой
казни, как живые, стояли перед глазами победоносно возвращавшихся
к своим «зимним квартирам» воинствующих толп и обсуждались на при­
валах и в застольях, и, во-вторых, окрыляло то унижение, с каким «посе­
делый в доблестях», как гласят рукописи, греческий полководец Велисарий, преклонив колено и опустив голову, именем императора Юстиниана
просил старшин принять откуп и пощадить православный первопрестольный

град. По нынешним временам можно было бы сказать, что войском воль­
ницы, или скорее старшинами, возглавлявшими его, была упущена верная
возможность взять Константинополь, а затем, овладев империей, воца­
риться в ней, основав н а,базе поверженных народов свое славянское (может,
и шире, именем всей'вольницы) государство, положить начало своей (сла­
вянской) правящей династии и даже вернуть византийцев к давно забытому
ими жизнерадостному язычеству (теоретически, конечно же, так как нельзя
не учитывать, какую силу влияния имело христианство и его православная
ветвь на души людей). Но этого не произошло; и не только потому, что среди
старшин вольницы не нашлось решительного с княжеским достоинством
и размахом мышления воина и политика; просто никому из угров, болгар,
тем брлее славян, отправлявшихся в походы, и в голову не приходило
задаться целью поработительства, целью создания государства или импе­
рии; они шли пограбить, размяться, поиграть силушкой, им довольно было
даров, откупов и унижений, с какими являлись к ним поверженные полко­
водцы или посланцы поверженных государей и в этой их бесшабашности,
бездумности, в их пренебрежении к будущему как раз и упрятан ключ к раз­
гадке многих и многих исторических поступков славян. Они не искали для
себя лучшего на земле места, чтобы, потеснив другие народы, на века затем
закрепиться на нем, не стремились к господству, тем более всеохватному,
мировому, хотя, если присмотреться к событиям минувших веков, подобная
возможность неоднократно предоставлялась им, а довольствовались лишь
тем, что решало их сиюминутные интересы, удовлетворяло желания, стра­
сти, и явлению этому, этому мальчишеству, можно сказать, или разбойному
безрассудству историками как прошлого, так и настоящего дается два тол­
кования: одни склонны винить во всем самоуверенность, надежду на силу,
и эти исследователи чаще всего ссылаются на записанный будто бы грече­
скими летописцами диалог, произошедший между аварским ханом Баяном
и вождями южнославянских племен, из которого явствует, что на предло­
жение хана сложить оружие и покориться славянские вожди гордо ответили,
что пока-де в мире существует железо и есть мечи, никто и никогда не смо­
жет отнять у них свободу (забегая вперед, отмечу, что свирепому хану тактаки и ile удалось сломить и покорить их), другие же, привыкшие
опираться не столько на высказывания исторических деятелей, как бы
величественно и остроумно они ни звучали, сколько на факты, способные
более чем что-либо еще прояснить (по сумме своей) дело, стремятся найти
объяснение в изначальной и ставшей затем традиционной духовности сла­
вян. Я отвергаю версию, как надуманную и ложную, что будто бы, живя
среди тех или иных государственных образований, империй и нападая на
них, славяне не имели никакого представления о сути государственной жиз­
ни; нет, сдерживало их не это так называемое н е з н а н и е , то есть ярлык,
который давно уже пытаются навесить на нас, а просто предки наши (в сог­
ласии, разумеется, со своим представлением об устройстве мира) не имели
имперского мышления, не были заражены им, оно было им чуждо, и в то
время, как народы с жесткой нравственностью уже вовсю столбили за собой
«обетованные» земли, на которые приходили, славянские племена доволь­
ствовались лишь набегами, да и то по воспринятой от гуннов вседозволен­
ности, в войсках которых принуждены были служить. Ведь и Святослав,
любивший ходить «на Вы», обычно довольствовался откупами и дарами,
и Вещий Олег лишь оставил щит на вратах Царьграда, и сколько бы с пози­
ций ныне повторяющихся жестких времен, когда, человечество вновь ввер­
гает себя в страшный и бессмысленный, в сущности, передел мира, мы ни
осуждали предков за эту их очевидную (национальную) черту беззаботно­
сти, за роковое, или, вернее, ставшее для нас роковым пренебрежение к бу­
дущему (да не повторяем ли мы сами ту же ошибку, боясь не то чтобы
защитить, но даже просто заговорить о своих национально-государственных
относительно других стран интересах?), но есть, видимо, нечто более важ­
ное, стоящее над потребностью богатства, славы и власти, чем измеряются
в истории человеческие деяния и что придает народам, совершающим их,
либо оттенок хищничества, когда все только для себя, для себя, жестко,
неумолимо, в ущерб и на погибель другим, либо благородства, а в сущно­
сти, разорительной простоты и всепрощенчества, когда, как было уже заме­
чено в предваривших повествование главах, реальность бытия подменяется
(разумеется, в согласии или даже при прямом воздействии духовных начал)

сказочным, романтическим представлением о ней. Мне иногда кажется,
что славянство рождено было не для этих непролазно погрязших в крови
и схватках за богатство и власть эпох и эр, а для других, в которых стерж­
нем явилась бы единая для всех и одинаково понимаемая всеми справедли­
вость и где мир строился бы на основах уважения и доброты, то есть на
признании учения о единой человеческой духовности; вот и мучаемся в ты­
сячелетиях, очутившись в чуждой для нас среде жизни, как мучаются
иногда художники или ученые, совершившие открытия, но оставшиеся
непризнанными и невостребованными современностью. Такой взгляд на сла­
вянство хотя, может быть, и непривычен, но, думаю, оправдан и правоме­
рен, ибо мало какие еще народы позволяли в веках так притеснять и гра­
бить себя, как позволяло славянство, особенно восточная его ветвь, поиме­
нованная Русью, русскими, а на возражения, что, дескать, и вы ходили
с мечом, можно ответить: да, ходили, но не для порабощения, а по принуж­
дению или от безысходности, пытаясь «притереться», как мы бы сказали
теперь, к нескончаемо жестким, как и нынешние, условиям бытия. Но ведь
и сегодня мы те же, что были тогда, и так же мечемся в поисках совер­
шенства, стараясь соединить несоединимое — добро со злом, благонравие
с жестокостью, и в этом состоянии неприкаянности, когда чуждое непри­
емлемо, а свое неосуществимо, неприкаянности, я бы добавил, застаре­
лой, и, в сущности, никогда не осознававшейся, отчего она и что с нами, —
в этом состоянии неприкаянности и отчаяния, в каком неоднократно уже
оказывался русский народ, как раз и совершались им исторические неле­
пости, промахи и ошибки. Прекрасно, когда у человека или народа распах­
нута для гостеприимства душа, но что делать человеку и народу, если вме­
сто ответной гостеприимности в них из века в век швыряют комки грязи?
Брать оружие и защищаться или обособиться, отгородившись от всего суще­
го на земле, что практически невозможно, ибо всякий запрет или таинство
всегда привлекательны для окружающих, а для народов, идущих тропой
хищничества, привлекательны вдвойне, как нетронутая, не распечатанная
еще возможность поживиться; мы не приемлем мир (в смысле человеческо­
го мироустройства), каков он есть, мир же не приемлет нас за то, что мы не
такие, как все, что служим бельмом нравственности, опасным для преце­
дентов и подражательства, ибо в каждом народе, но не в правителях, нет,
имеется в той ли, иной ли степени то, что русский люд пронес через века,
что характеризуется не иначе, как миролюбием духа (Бог есть дух, он един
для каждого в человеке, по крайней мере так можно было бы определить
основополагающую идею христианства да и любой другой веры, получив­
шей распространение и власть над людьми) и что в конце концов может
с р а б о т а т ь , отрезвить и изменить мир. Нас не приемлют еще потому,
что мы не столько не хотим, сколько не можем переделаться, стать иными,
и, распознав эту нашу слабость, идут и едут к нам стаями и в одиночку, как
на' грабеж никем не охраняемого и полного яств амбара, охотники пожи­
виться чужим добром, а еще и для того, чтобы фарисейскими похвалами из
столетия в столетие удерживать нас в этом состоянии темноты и невежества
относительно истинных (узаконенных ими) реальностей бытия. Мы настоль­
ко привыкли сидеть в клетке (в кабале и крепостничестве, как ни унизитель­
но сознавать это), что либо боимся выйти и не выходим из нее, либо, выйдя,
не знаем удержу в полученной свободе, и если в подобном проявлении
кому-то хочется видеть исконную дикость и воинственность славян («му­
сора человечества», так и тянет повторить уже звучавшее здесь это харак­
терное высказывание известного немецкого идеолога и философа прошлого
века), то такой взгляд или подход, или, вернее, оценка, ничего общего не
имеют с историей нашего и западноевропейских народов и тем более с науч­
ным подходом к ней.
II
Ни прошлое, ни настоящее не терпят ни очернения, ни обеления; толь­
ко правдиво выстроенные и освещенные деяния личностей, народов и госу­
дарств могут дать искомую истину для объяснения если не всех, то, во
всяком случае, многих и многих происходящих ныне и волнующих нас
и мир явлений. И еще: объяснить — это не значит оправдать; посттуннские разбойные набеги славян (славяно-угро-болгарской вольницы) не под­

лежат оправданию; самое большее, что можно извлечь из них,— это урок
на будущее, ибо ни с распадом Гуннки, как было тогда, ни с распадом
СССР — той же Гуннии, но только по образцу западноевропейского изго­
товления — жизнь не прерывалась и не прервется. Не в самом явлении гуннов^ 'как таковых, на славянскую землю, поскольку орды приходят и ухо­
дят, пограбив и поглумясь над порабощенными, но в созданной ими империи
зла и насилия, поименованной Гуннией, в которой предки наши принуж­
дены были жить и служить в ее беззакониях, а вернее, законах вседозво­
ленности, при которых нет и не может быть правды выше, чем царская
воля, обнаженный меч и чиновничий произвол, заключено было то глав­
ное, что наложило рубец на изначальную духовность славян. Перед ними
вдруг как бы распахнулись врата в совсем иной, чем был известен им, мир
бытия, мир, в котором можно жить, не созидая, а разрушая, то есть безна­
казанно грабить, жечь, убивать, присваивая награбленное, и в то же. время
на этой ниве разрушительства — ниве чужих бед — иметь куда больше
возможностей для удовлетворения сиюминутных желаний и нужд, чем
в бесконечно нудной череде трудовых буден, так что, говоря более обобщен­
но, семидесятилетнее правление Аттилы в этом плане, как и семидесятилет­
няя комтирания и весь рюриковическо-романовский период нашей исто­
рии, — да, именно Аттилово правление, Гунния, принудившая наших пред­
ков складывать головы и проливать кровь за ее интересы, явились для них
той первой стальной клеткой, вырвавшись из которой и ощутив вкус сво­
боды, славяне, угры, болгары, соединившись в вольницу, не могли повести
себя иначе, как только в рамках этого известного им разбойного промысла.
Им было не до будущего, не до осмысления истории и законов бытия, как,
впрочем, в массе своей сегодня и нам, кинувшимся разорять свой же род­
ной Дом, грабить, наживаться и убивать (разве что не объединенной в шащ
ку вольницей и не набегами на Византию, ибо таковой нет под боком, а те,
что есть, ощетинены ракетами и более чем способны дать достойный ответ);
по стержню нравственности, а вернее, безнравственности мы те же, что были
тогда, вырвавшиеся из стальной клетки комкабалы и комкрепостничества,
хотя по методам и размаху действий вроде бы и другие и, повторяя в кото­
рый уже раз одну и ту же историческую ошибку, стараемся решить встав­
шую перед нами дилемму не на основе накопленного опыта, я бы сказал,
исторических провалов, а на немедленном и безоговорочном удовлетворе­
нии минутных и потому преходящих потребностей. Добившись суверенитета,
мы взялись не за укрепление этого исторически дарованного нам (в кои-то
Ееки!) права на самобытность, не за установление границ и создание зако­
нов, коими устанавливались бы (и на переходный период, и навсегда) поря­
док и справедливость по отношению ко всем слоям общества и народам,
исторически связавшим свою судьбу с судьбой русского люда (в конце кон­
цов мы должны же чувствовать ответственность перед ними), не за произ­
водительный труд как источник благополучия и могущества, а кинулись
в тот псевдобизнес и в то псевдопредпринимательство — на деньгах делать
деньги, не производя, не создавая ничего материального, а только продавая,
перепродавая и сбывая за кордон (за бесценок, в сущности, благодаря искус­
ственно обесцененному рублю или, вернее, согласно разработанной дядейповодырем для нас финансово-экономической «программы»), которые ни­
чего, кроме разжигания хищнических страстей, не принесли и не могли
принести ни стране, ни народу. Возможно, если принять во внимание отда­
ленность эпох, сравнение, приводимое здесь, покажется многим не во всем
правомерным, а то и вовсе неправомерным, но меня не покидает мысль,
что не по внешним атрибутам происходившего тогда и происходящего теперь,
но по осевой сути переживаний, по торжеству чувств, охвативших нас при
виде некой грандиозной будто бы победы, которая как и тогда, так, впро­
чем, и теперь, может обернуться лишь глубочайшим историческим пораже­
нием; поражением, масштабы и последствия которого, во всяком случае,
для русских людей, окажутся настолько катастрофическими, что некому
будет уже ни писать, ни изучать нашу историю. Так вот, по ослепленности
торжеством мы пребываем сегодня, если посмотреть в корень событий,
в той же ипостаси, в какой пребывали возвращавшиеся с откупом и дарами
после похода на Византию толпы славяно-угро-болгарской вольницы. Они
были настолько снедаемы нетерпением поскорее поделить награбленное,
что, едва войско перевалило через Родопы и достигло Фракии, старшины

угрские, а затем и болгарские потребовали немедленно, не дожидаясь воз­
вращения в Дакию, своей доли. Место для лагеря было выбрано у подно­
жия Родоп в одной из самых, может быть, прекрасных и плодороднейших
фракийских долин, где и летом, и осенью всегда' чувствуется и дыхание
моря, и дыхание густого (со склонов Родоп, солнечных и влажных) леса,
нет изнурительной жары, как не бывает и тех ночных — на исходе сентября
и в начале октября — похолоданий, какие северными ветрами навеваются
в Дакию с европейских равнин; белые шатры старшин были поставлены
на берегу небольшой, быстрой, вытекавшей из ущелья Родопских гор ре­
чушки (где-то в районе нынешнего Хаскова, через который проложена
теперь трансъевропейская — Лондон, Париж, Белград, София, Стамбул,
Дели, Бомбей — автострада), а вокруг на версты разместились воины воль­
ницы. Только что действовавшие в едином, как говорится, строю (в поимке
Хильвуда и расправе над ним и осаде Константинополя), они теперь пред­
ставляли собой три как бы обособленных, даже вроде бы враждебных друг
другу военных скопища (этим лишь подтверждается, что зависть и алчность
неистребимы и что при дележе богатств брат брата и сын отца или отец сына
готовы положить в могилу), и хотя никаких признаков приближавшейся
кровавой схватки еще не замечалось, но предчувствие ее, как предчувствие
грозы, казалось, витало и сгущалось над лагерем. Настроение враждебности
передавалось и старшинам, и конвою, охранявшему обоз с сокровищами, и,
возможно, если бы не осознававшийся всеми славянский перевес, сдержи­
вавший общие накалявшиеся страсти, вокруг белых шатров и обоза давно
уже сплелось бы все в один кипящий кровавый клубок. Угры расположи­
лись ближе к лесу — видимо, потому, что легче было добыть сухостой для
вечерних очагов; ведь они подобно гуннам брали в походы жен с кибитками
и детьми, и черные их жилища на колесах, дымки костров, поднимавшиеся
над ними, беготня детворы и суета женщин у котлов, готовивших ужин,—
все это, если бы не конно кучившиеся воины, то разъехавшиеся, то выстраи­
вавшиеся словно для атаки, скорее напоминало бы мирное кочевое стойби­
ще, чем готовый к схватке за долю богатств военный лагерь. Болгары же
(их, кстати, нельзя путать с нынешними, ибо те, как гласят летописи, были
единоплеменниками или, вернее, соплеменниками гуннов и обитали в сте­
пях Приуралья и Каспия), поставившие свои многочисленные шатры ближе
к славянам, не жгли в отличие от угров костров и не выстраивались воин­
ственно в конные лавы; умевшие одинаково сражаться и пеше, и конно, они
отогнали лошадей на пастбище, а сами огромной ощетинившейся подковой
словно бы нависали над лагерями угров и славян. Но совсем иначе держа­
лись и вели себя (может быть, от многочисленности, как мы часто держимся
и ведем себя и теперь, полагая, что многолюдство уже само по себе и вну­
шительно, и угрожающе, и неприкосновенно) славяне, с двух сторон слов­
но бы обсевшие берега извилистой горной речушки — и вниз по течению от
старшинских шатров, и вверх, достигая почти края ущелья и растворяясь
там в синеве наступающих сумерек; они вроде бы не готовились к схватке
и даже, казалось, не думали о ней, а как и всегда (как в большинстве своем
и мы сегодня) держались со столь самонадеянной беспечностью, которая,
с одной стороны, как раз и производила впечатление лишь только дремлю­
щей могучей силы, а с другой — если бы кому-либо пришло в голову
повнимательней присмотреться к происходившему, создавало то ложное
впечатление беспечности и расслабленности, которое скорее можно было бы
назвать военной хитростью или ловушкой с четкой продуманностью дей­
ствий. На авось-то на авось, как мы привыкли (во все времена) подшучи­
вать над собой, и что, конечно же, как и всякая укоренившаяся в народе
пословица или поговорка, имеет определенное основание, но лишь до изве­
стной степени, и стопроцентно желаемое, даже если исходит от самих себя,
нельзя выдавать за стопроцентно действительное; славянские полки точно
так же были начеку, как и все остальные, и по сношениям со своими стар­
шинами ежеминутно готовы были и к защите, и к нападению.
III
Ничто большое, известно, не состоит только из большого, но склады­
вается из частностей, и потому описываемый мною здесь эпизод, конечно
же, лишь песчинка в общем котле варившейся тогда европейской и миро­

вой истории; но, думаю, мы совершаем ошибку, сосредоточиваясь на собы­
тиях только великих, имеющих будто бы поворотное значение, тогда как
дух, нрав, характер людей (в отличие от венценосных особ, то есть прави­
телей й полководцев) чаще проявляются в мелочах, чем в большом, ибо
круг их восприятия жизни — это не горизонт, а суженный коридор в об­
щем пространстве бытия, и именно от широты и освещенности это­
го коридора во многом как раз и зависят и сиюминутные, и грядущие свер­
шения. Над лагерем все ниже и ниже опускались сумерки. Солнце, скрыв­
шееся за облесенными вершинами Родопских гор, еще освещало тающим
закатным заревом небо, волшебно подчеркивая по изгибам гряды границу
черноты и света, и какими бы привычными ни были для людей повторяю­
щиеся природные явления закатов и восходов, но если они и сегодня спо­
собны романтически завораживать нас, возвращая хотя бы мысленно, хотя
бы на миг в первозданность мира, вернее, непреходящую его первозданность, то можно предположить, какое воздействие оказывали тогда, в век
языческих суеверий, когда человек во всяком природном явлении либо ви­
дел непонятную ему божественную силу, либо искал предсказания. Вечер,
ложившийся на Родопы и фракийскую долину, и в самом деле, если под­
даться тому суеверию, не предвещал ничего, кроме отдохновения и покоя.
Старшины не пировали, вечернее застолье их прошло скромно, деловито,
да и весь обычно державшийся шумно на привалах лагерь казался вымер­
шим, как если бы умиротворенность наступающей ночи и желания «воинов,
утомленных дневным переходом, и в самом деле достигли согласия и един­
ства; но, видимо, как о явлениях природы, так и о состоянии человеческой
души нельзя судить только по внешним показателям, ибо за тишиной и
покоем обычно скрывается больше тайн, чем за видимым возмущением или
недовольством. Жизнь славяно-угро-болгарской вольницы в этот вечер оп­
ределялась совсем иными, подспудными токами, кои подобно нитям, сходя­
щимся к центру, были устремлены к обозу с сокровищами, которые, прой­
дет время, нарекут в народе несметными и молва или легенда о которых,
укрепившись в веках, долго еще будет будоражить людские страсти и вы­
сылать полчища охотников на их поиск. Но десятилетия ли, века ли, что на
подходе, так ли уж они беспокоят людей (я имею в виду массы, а не поли­
тиков, философов, разного рода иерархов мудрости, призванных выстилать
ковровые дорожки властям); ведь нам только кажется, что мы живем или
способны' жить будущим, тогда как лишь в особых, лишь в исключитель­
ных обстоятельствах, да и то неосознанно позволяем себе приподнять по­
лог или приоткрыть дверь в необозримость грядущего бытия; в основном
же сиюминутное всегда стояло и будет, видимо, стоять над грядущим (в
конце концов не нам жить в нем, такова, к сожалению, логика у многих и
многих народов, непосредственно, как дети, воспринимающих жизнь), и
поведение воинов вольницы в этот благодатный по красоте, тишине, покою
и умиротворенности вечер более чем подтверждает сделанный здесь пси­
хологический вывод. Ведь люди всегда искали и ищут рай, не понимая и
не осознавая, что они в нем. До середины ночи, пока долина и горы были
освещены хотя и холодным и безжизненным вроде бы лунным светом, по­
ка, иначе говоря, отовсюду — от стойбищ болгар, угров, славян — ясно
просматривались и белые шатры старшин, и обоз с сокровищами, подковой
опоясывавший их, и фланировавшие вдоль шатров и обоза отряды пеших
и конных ратников, — до середины ночи во всех трех настороженно-враж­
дебных по все усиливавшемуся и усиливавшемуся недоверию друг к дру­
гу военных скопищах царило хотя и относительное спокойствие. Но по ме­
ре того, как лунный диск опускался за горизонт и в права входила непро­
глядная темнота ночи, готовые к схватке толпы угров, болгар и славян, го­
нимые одним лишь желанием или, вернее, одной лишь страстью не упу­
стить своего и не оказаться обделенными (тягой к справедливости, как им,
наверное, казалось), шаг за шагом, метр за метром, уплотняясь и оттого
еще более взвинчиваясь, начали подвигаться к шатрам и обозу, тяжелым
ощетинившимся ожерельем стягиваясь, как вокруг горловины, вокруг цен­
тра предстоявшего наутро, возможно, даже кровавого дележа несметных
и доставшихся им почти даром византийских богатств. Беспокойно вели
себя и старшины, выходившие то по одному, то парами или тройками по­
смотреть, бдит ли охрана, как положено бдить ей, и нет ли настораживаю­
щих движений с какой-либо из сторон еще вчера целостного, послушно уп­

равляемого войска; но отдельных движений не было, а было общее, к ис­
ходу ночи поднявшее всех старшин, и пока они совещались, как быть, что
предпринять, ибо любое силовое вмешательство могло привести к момен­
тальному общему взрыву (нельзя же полагать, что прежде люди были дур­
нее, чем мы сегодня), пока искалось средство успокоить, умиротворить об­
ступившее уже со всех сторон шатры и обоз разгоряченное воинство, — с
быстротой, как это наблюдается только на юге, едва занявшись, рассвет
начал шириться и растекаться по небу, пробуждая природу к жизни, а лю­
дей к разуму, и, наверное, только этим и возможно объяснить, что немину­
емая вроде бы схватка за «презренный», как мы и сегодня пытаемся вну­
шить себе, дьявольский «пожиратель жизни» (вирус безумств, рожден­
ный вместе с человечеством и, как видно, приговоренный умереть вместе
с ним),— что кровавая схватка, словно бы отодвинутая пробуждением дня,
не состоялась. Но объяснение объяснением, а жизнь жизнью, и то, что от­
крылось старшинам от белых распахнутых шатров, не могло не привести их
в смятение и не запомниться им; они оказались окруженными войском, го­
товым растерзать их; растерзать не за то, что виноваты в чем-то, в расхи­
щении сокровищ, что ли, хотя подводы с дарами и откупом стояли нетро­
нутыми, но просто, как свойственно людским скопищам, либо долго угне­
тавшимся чем-то, либо томившимся в ожидании, им требовалась жертва,
вернее, тот отвлекающий предмет, на котором соединилось бы все их, в
сущности, беспричинное и не во всем осмысленное самими негодование,
но — подобной жертвы не было, как не было даже зацепки отыскать ее, и
в этот-то момент наивысшёго напряжения, когда лучи восходившего солн­
ца, скользнув по вершинам Родоп, заискрились зловещими бликами на
шлемах, щитах, мечах и кольчугах сгрудившихся в страшном своем безум­
стве толп, один из славянских старшин (история, разумеется, умалчивает
его имя; известно лишь, что еще в составе гуннских полчищ он ходил на
римлян и греков, и шрам на лице, прикрывавшийся теперь седеющей бо­
родкой, более чем говорил о его воинских, разбойных, следовало бы уточ­
нить, доблестях) решительно двинулся к повозкам и начал сдергивать с
них покрывала. Он словно обнажал тела преступников или преступниц, же­
лая доказать, что они люди и что с них следует снять надуманный оговор;
и от неожиданности ли такого действа или, возможно, оттого, что со шле­
мов, щитов, мечей и кольчуг солнечные блики, вспорхнув, как живые,
стайками слетели на золотые слитки и кубки византийских сокровищ, —
толпа затихла и даже несколько потеснилась назад, пораженная видом и
обилием ею же награбленных несметных богатств. Как на царских похоро­
нах или торжествах в минуты явления государей народу, теперь, когда си­
лой воображения стараюсь восстановить ту ушедшую в небытие вместе с
ее участниками картину, мне кажется, что никому не нужно было тогда
восклицать: «Остановись, мгновенье!» Оно остановилось, чтобы запечат­
леться в людском сознании для истории, то есть все случилось само собой,
подкрепленное усилиями потрясенных человеческих душ и онемевшей при­
роды и, наверное, любое намерение перевести зримый образ несметных,
повторю еще раз, именно несметных византийских богатств в словесное
(хотя бы и объемное) изображение — намерение подобное в лучшем слу­
чае обернулось бы лишь жалким подражательством, ибо возможности во­
ображения — это не возможности жизни с ее не двух-, нет, а трехмерным
измерением бытия; оригинал был и остается недосягаемым ни по красоте
и великолепию золотых слитков и ювелирных, работы искуснейших масте­
ров изделий с вкрапленными в них бриллиантами и всякими иными драго­
ценными каменьями, ни по силе впечатления, какое эти божественной зна­
чимости украшения иерархов светской и духовной власти обычно способны
производить на людей, ни тем более по тому историческому наполнению,
означенному человеческими страданиями и кровью, какое во всей своей
неизмеримой объемности всегда стояло и стоит за излишествами (произве­
дениями искусства, как именуют их, чтобы придать им оправдательную
ценность в глазах нищих, обобранных людских масс), собранными как во
дворцах венценосных особ, так и в жилищах всяких иных владык, вклю­
чая и нынешних, пытающихся в очередной раз подмять под себя, под свое
господство народы, страны, регионы и континенты.

О судьбе византийских сокровищ — дара Юстинианова, или Юстини­
анова откупа, кате ещё’"£6гда называли их, — существуют в истории две
далеко и далеко, на мой взгляд, неравнозначные в изложении событий вер­
сии, по одной из которых они были многократно поделены между кланами
вольницы, старшинами кланов и ратниками, ходившими на Царьград, и
след их затем, как след речки в песках, был навсегда будто бы утерян че­
ловечеством (если не предположить, конечно, что по тем же обагренным
кровью каналам, по каким богатства всегда стекались и стекаются к цар­
ским и пасторским тронам, они вновь через работорговлю и ростовщичест­
во не вернулись в Византию, то есть не оказались в тех же хранилищах-тай­
никах, откуда были вынесены и отданы обложившему стольный град раз­
бойному войску), по другой — увезены славянами сначала в Дакию, а по­
том на север, чуть ли не к берегам Балтии, и хранились там (где-то в рай­
оне нынешних Новгорода и Пскова) то ли в лесах, то ли в непроходимых
болотах, где, возможно, пребывают и ныне, обессмыслившие, во-первых,
самую суть воинских (разбойных) усилий, и, во-вторых, ничего, кроме стра­
даний и горя, так и не принесшие ее хранителям. Не прошло и десятиле­
тия (случилось это уже при аварах), как в Дакию за сокровищами хлыну­
ли полчища воинствующих «кладоискателей», сжигая славянские поселе­
ния и подвергая каждого из схваченных славян, будь то воин, старик или
женщина, жесточайшим пыткам; от самого низовья вверх по Дунаю слы­
шались лишь стоны и вопли истязаемых, и по воде, как при Аттиле и гун­
нах, вновь топляками плыли трупы, трупы, трупы. Нам, пережившим ужа­
сы двадцатого столетия, иногда кажется, что мир никогда прежде не знал
такого человеконенавистничества и таких злодеяний, какие были соверше­
ны нацизмом и сталинизмом; может быть, по масштабам и не было подоб­
ных изуверств, но по мерам нравственности, точнее, безнравственности,
тут все не только один к одному, но, пожалуй, и с нарастанием: чем выше,
казалось бы, поднимался уровень цивилизованности и просвещенности об­
щества, чем больше накапливалось человечеством социальных благ (до­
ступных, правда, одним и недоступных другим), тем бесхребетней станови­
лась и становится его духовность, и каким бы парадоксом ни называли се­
годня это явление (многие вопреки очевидным фактам даже пытаются от­
рицать его), оно существует, действует, и пока не будет признана гибель­
ность его и не начнется всеохватное изучение, человечество вряд ли мо­
жет рассчитывать на лучшую, чем теперь, долю. Да, Дунай был полон тру­
пов, а спустя десятилетие вновь — поход за сокровищами, и вновь — воды
могучей реки обагрились славянской кровью и наполнились топляками че­
ловеческих тел. И хотя византийские сокровища не находились; не нахо­
дились потому, что не всегда и не все, о чем повествует людская молва,
оправдывается действительностью, но, можно сказать, с завидной плано­
мерностью (по два, три похода в столетье) толпы «охотников», возбужден­
ных понятием «несметные», отправлялись на поиски их то по уже прото­
ренной дороге в Дакию, то по новой — вверх по Днепру к землям восточ­
ных и северных славян, круша все на своем пути и истязая людей; лишь на
исходе четвертого столетия движение это, унесшее тысячи невинных чело­
веческих жизней, начало постепенно угасать, подменяясь другими и столь
же кровавыми, о которых речь впереди, деяниями; по некоторым, хотя и
смутным источникам, и Чингисхан, и особенно хан Батый, подступавшие с
ордами к новгородским и псковским (по мелколесью) болотам, тоже наце­
ливались на поиск этих хранившихся будто бы у славян злосчастных ви­
зантийских сокровищ. Думаю, что из этой более чем трехсотлетней и поч­
ти не освещавшейся в нашей истории трагедии можно сделать вывод, что
не столько деяния предков, сколько их искаженное, предвзято искаженное,
добавлю, толкование приводило к страданиям последующие поколения лю­
дей. Конечно, с истиной всегда трудно соглашаться, ибо она горька, но ведь
нельзя не признать, если быть искренними до конца, что в сочиненной че­
ловечеством для себя истории нет и, видимо, не могло быть (на стезе хищ­
ничества) той правды, которая соответствовала бы действительно происхо­
дившему и могла бы просветлять разум и души заблудших, а все или поч­
ти все в ней выстраивалось на искажениях, обмане, лжи, часто откровен­
ной д беспардонной, и разве лишь по степени или дозам извращенности, в

каких подавались и продолжают подаваться все эти искажения, обманы и
оговоры, можно, с одной стороны, судить весьма основательно о трагедиях
минувших, а с другой — предсказывать трагизм грядущих эпох. Положе­
ние это особенно характерно для славянских народов, ,ддд Haq, русских лю­
дей, России, так что мне иногда начинает казаться, что мы просто обрече­
ны жить в постоянном обмане; мы страдаем как от лжи внутригосударст­
венной, венценосно внушенной нам, то есть поданной в виде безоговороч­
ной И' неоспоримой истины, так и закордонной, по которой в сознании' дру­
гих народов и государств предстаем совсем иными, чем есть на самом де­
ле; в первом случае я имею в виду все ту же коварнейшую легенду о «при­
звании», о которой уже не раз и не два упоминалось здесь и будет упоми­
наться еще, так как без обращения к коренному вопросу российской жизни
и ясного прямого ответа на него едва ли мы сможем когда-либо осознать
себя и правдиво истолковать как свою историю, так и современность и то,
что в будущем грядет нам, — да, в первом случае я имею в виду именно
легенду о «призвании», по которой или согласно с которой у русских лю­
дей до сих пор остается отнятым право не только на создание собственной,
национальной государственности, но даже просто на создание достойной
для себя жизни (под прикрытием так. называемого интернационализма,
когда все и во всем правы, кроме русского человека, кто сегодня только
не борется за власть в Кремле); во втором же — тысячелетней давности
хулу, возведенную на нас, согласно которой нет будто бы в мире более аг­
рессивного, мыслящего не иначе как имперскими (?!) категориями народа,
чем русский, хула эта, несмотря на всю свою историческую несостоятель­
ность, продолжает и ныне усиленно насаждаться в сознание мирового со­
общества и как и сто, и двести, и триста лет назад приносить нам горькие
плоды разрушений и отчуждения. Я понимаю, сколь отягощается текст по­
добными отступлениями, и готов принести извинения, но в то же время хо­
чу сказать, что лишь сравнительный анализ может дать более или менее
ясный на все ответ. Ведь есть явление Рюрика с братьями и «со всей
русью» (дружиной) на нашу землю, и есть легенда о его «призвании»; есть
историческая правда о «революции» семнадцатого года, кем и для чего
была начата и завершена, и пролетарское, по «Краткому курсу истории
ВКП(б)», ее толкование, где все приписывается желанию и воле народа,
главным образом русского, за что сей народ сегодня и должен-де нести от­
вет перед историей. И дальше: а много ли мы знаем о нынешней «револю­
ции сверху», о перестройке по-горбачевски, для чего и кем задумывалась
и какие силы были привлечены к ее осуществлению? Свободная пресса —
это еще не гарант истины для народа; то, что подается с ее страниц в ка­
честве идеала, вполне может оказаться лишь очередной оглупляющей на­
род легендой, поверив в которую и позволив до конца осуществиться ей,
не обречем ли мы новые поколения русских людей на тягчайшие и необра­
тимые по глубине и размаху страданий испытания? Коварна не история,
коварны люди, в своих интересах искажающие ее, и на вопрос, почему про­
исходит подобное коварство и в мире господствует не истина, а ложь, то
есть не правдивое изложение событий, а лишь искаженные и соответствен­
но поданные легенды о них, ответ прежде всего следует искать в безраз­
личии и равнодушии народа и в более чем предвзятой деятельности прави­
телей; народ, к примеру, не опровергает сегодня ложь потому, что не зна­
ет да и не может по малоинформированности или, вернее, дезинформиро­
ванности (в том числе исторической) ничего знать о ней, тогда как прави­
тели — потому, что дружно, словно переняв венценосную эстафету веков,
держат равнение на Запад (понятие вроде бы из воинского арсенала, но
сколько же, однако, заложено угодничества в нем!), как будто то, что бу­
дет положено Западом в их протянутые руки, может перевесить то, что
смог бы дать им — Отечеству, себе, всем, народу — освобожденный от
крепостнической кабалы русский, российский люд. Но наши правители во
все времена, как подтверждает история, либо противостояли своему наро­
ду, либо оставались глухи и немы к его нуждам, как это происходит на
всех уровнях властей сегодня, и если (в данном случае) история и совре­
менность оказались в одной спаянной цепи событий, то вполне естественно
предположить, что и грядущее явится не чем иным, как продолжением этой
цепи. Грядущее есть лишь зеркальное отражение спирали, витками уходя­
щей в глубь веков, и насколько тому или иному поколению удастся раз­

глядеть* на витках ее ложь и убрать эти отягчающие жизнь наслоения, на­
столько добрей, благородней и чище может предстать перед таким поко­
лением будущее. Вот такова, на мой взгляд, закономерность, с какой, как
и мы, сегодня^ люди сталкивались всегда, в том числе и те наши предкиславяне, принявшиеся делить на виду у Родопских гор добытые под Царьградом сокровища (я придерживаюсь именно этой версии, что были поде­
лены, рассеяны по свету и затем кровавыми ручейками стекались частью
все в ту же Византию, частью в Венецию, которая к тому времени начала
уже претендовать на господство в Средиземноморье); им, как и нам сего­
дня, повязанным сиюминутными страстями и интересами, не только не
было дела до каких-либо действующих на историческом пространстве че­
ловеческого бытия закономерностей, но и в голову не приходило (в чем,
собственно, и состоит главная слепота сменяющих друг друга поколений
людей), что вообще может в мире существовать хоть что-то еще стоящее
над всезатмевающей потребностью душ и тел, на что следовало бы ориен­
тироваться и что одно только и способно приносить плоды устойчивого бла­
гополучия как личностям, так народам и государствам.
V •
Дележ был завершен уже за полдень, и каждый со своей удовлетво­
ренностью — славяне, угры, болгары — кинулись собираться в дорогу.
Поспешность, с какою делалось это, была странной и непостижимой, как
если бы между единомышленниками, не раз выручавшими друг друга в сра­
жениях и походах, был брошен меч раздора (богатство, впрочем, всегда
выступало и выступает причиной ссор, часто завершающихся смертными
схватками), и меч этот, с суровой молчаливостью поднятый всеми тремя не
доверявшими теперь никому сторонами, разрубал не столько, может быть,
духовные, сколько военные (разбойные) путы, десятилетиями и с л а в н о ,
как можно было бы сказать? уподобясь похвалам, источаемым и доныне
Запорожской сечи, объединявшие их. Солнце клонилось к вершинам Родоп,
и в разогретом до знойной белизны сухом полуденье все явственней начи­
нали ощущаться то некие будто вырывавшиеся из глубин земли, то вроде бы
проскальзывавшие над ней остужающие порывы, приходившие, однако, со
стороны моря и лесов, нависавших со склонов гор над фракийской долиной,
и в этой первозданной, иначе не назовешь, благодати, в этой нетронуто до­
шедшей до нас красоте, полной умиротворенности, в которой всякому, как
в прошлом, так и теперь, человеку жить бы и жить, не зная иного труда,
кроме'как труда пахаря, земледельца, и не ведая иных забот, кроме как
забот о семье, детях, о доме, в котором всегда должны быть в достатке
пища, огонь, одежда и духовное согласие, как высшая на земле мера люд­
ского общения,— в этой первозданной (и поучительной, конечно же) уми­
ротворенности спешно, словно боясь, что доставшееся при дележе будет
в схватке отнято у них (нет богатства — нет, как говорится, забот, есть
богатства — есть заботы),— по трем расходящимся в разные стороны
направлениям толпы воинствующих славян, угров, болгар уходили в новую
для себк неизвестность. Первыми снялись и двинулись к своим исконным
между Каспием и Уралом землям угры, и самый многочисленный вроде бы,
но не по количеству воинов, а по густоте сгрудившихся возле них кибиток
с женами и детьми, угрский табор, как можно было бы еще назвать его,
понукая лошаденок и взбивая колесами и копытами пыль фракийской сте­
пи, потянулся к горизонту, где в желтеющем мареве сливались в целое пре­
дел земли и предел неба и где, втянувшись в это предвечернее марево,
начали уже исчезать и таять в нем головные отряды конников и скопища
черных, наподобие гуннских, кибиток. В том же или почти в том же направ­
лении двинулись и болгары (во многом одноплеменники и с уграми, и с гун­
нами, как утверждают греческие летописи и о чем не раз уже упоминалось
здесь); они удалялись на рысях широкой, словно атакующей, лавой, полу­
кольцом охватив подводы с драгоценностями, доставшимися им, и пыль,
поднимавшаяся ими тем же оседающим шлейфом, заметала их тяжелый
разбойный след на этой в будущем своей страдальной земле. Последними
покидали стоянку славянские воины; они двигались пеше, единой колонной,
отягченные щитами, мечами, кольчугами, шлемами, и в их грузной поступи
и в том порядке, в каком шли, чувствовалась та центрировавшая, если так

можно сказать, объединявшая вольницу сила, перед которой в свое время
не случайно же трепетали и знаменитые греческие фаланги, и еще более
знаменитые римские легионы и рядом с которой только и могли обретать
значение готовые лишь к стремительным и скоротечным (обвальным) на-,
скокам, но не к затяжным, требовавшим стойкости, упорства, и мужества
сечам толпы болгар и угров. Не раз подобным же образом вольница распа­
далась и прежде, но бывало это уже в Дакии, и распадалась
лишь для того, чтобы через год, два вновь сойтись по весне для
разбойных дел; старшинами обычно обговаривались сроки сбора, для опо­
вещения оставлялись при центральном лагере связные, да и сами откоче­
вывавшие орды болгар и угров особенно не отдалялись от главного стой­
бища вольницы, благо простор в междуречьях Дуная, Днепра, Дона и Волги
контролировался ими же, то есть этими же одинаково разбойно, как по Фра­
кии и Византии, шатавшимися толпами; но на сей раз расставание было
иным — холодным, жестким, без каких-либо договоренностей на будущее,
как если бы и в самом деле между людьми, как и в природе вообще, суще­
ствовало некое предчувствие, что ли, или предзнаменование, когда наивыс­
ший успех, или, вернее, достижение наивысшего могущества всегда сопря­
жено с достижением черты падения и смерти. Давно замечено, что перед
тем, как погибнуть, превратиться в сухостой, деревья обильно цветут и пло­
доносят; они как бы отдают соки и напрягают усилия, чтобы доказать, что
живы, сильны и что рано еще рубить и выкорчевывать их; но как раз это-то
напряжение и истощает их, как истощаются в подобных случаях, достигнув
пика могущества, деяния исторических личностей, империй или обществен­
ных — с благими ли, разбойными ли целями, образований, и если, поддав­
шись соблазну, признать, что история состоит из простого сложения эпох,
эр, периодов, то можно с полным основанием сказать, что именно в этот
осенний день 559 года от рождества Христова был положен предел так
называемому пятидесятилетнему славянскому (славяно-угро-болгарскому)
разбою, то есть завершился тот постгунновский период разброда и смут, ко­
торый, однако, тяжелейшим бременем, я бы уточнил, незаслуженно тяже­
лейшим в сравнении с историческими деяниями — нашествиями, закабалительными войнами — других европейских и азиатских народов наложился на
страдальческую судьбу славян, нашу судьбу. Но разве кто-либо мог тогда
предсказать для славян подобные последствия? Нет; особенно если учесть
характер и склад души этого народа, тогда еще не умевшего, как, впро­
чем, 'не всегда умеющего и сегодня соизмерить настоящее с прошлым и бу­
дущим; вера в неизменное состояние мира, что все, что было вчера, будет
сегодня, завтра, всегда (потому так безболезненно почти и вписались хри­
стианские догматы, догматы православия в нашу стержневую духовность)
и что все зависит от желания, воли и силы человека, а не от неких законо­
мерностей, кои ни на глаз не разглядеть, ни на ощупь не потрогать, — все
это, именуемое, с одной стороны, детством, или, если благопристойнее, не­
посредственностью восприятия, а с другой — простотой, которая хуже во­
ровства, как раз и определяло поведение и поступки наших столь, каза­
лось бы, далеких, если по перечню веков, и столь близких и похожих на
нас по критериям нравственности (некто придет, рассудит и сделает) пред­
ков. Можно огорчаться, негодовать, ненавидеть и отвергать родство, как
многие, отчаявшись изменить или исправить хоть что-либо в общем тече­
нии жизни (скажем, обрести народом, государством достоинство), так и
поступают или готовы поступить, отрубив под корень себя и детей от буду­
щего, тогда как не лучше ли, приняв прошлое как зеркальное отражение
деяний нынешних простолюдинов и правителей, без осуждений и воплей
отчаяния взяться за очищение от завалов рабской покорности и ложного
добронравия наших застывших в сугробах снега разума и души. Ведь как
сегодня, так и тогда, да и во все времена, если точнее, жизнь не замыка­
лась лишь во внешних проявлениях агрессивности или миролюбия тех или
иных народов, а все определялось и управлялось в ней теми подспудными
течениями, тем венценосным зудом, если сказать откровенней, основан­
ным на потребностях богатства, славы и власти, который затем, обронен­
ный в массы, обращал их в грабителей и рабов, и согласно с этим именно
венценосным зудом как в Европе, так и в Азии полным ходом шла уже
подготовка к очередному переделу мира, как если бы земли, лежавшие пообочь тех или иных держав были по меньшей мере ничейными, а закаба­

ленные в них народы нуждались в перезакабалении. Над Европой, особен­
но вождями германских племен, вполне знавших, как утверждают истори­
ки, все преимущества государственного устройства жизни, но к тому вре­
мени не успевших отчего-то еще создать ' своей мощной государственной
системы (возможно, дурное влияние славян, ибо мы же всегда и во всем
повинны перед просвещенным Западом!), витал дух Великого Цезаря; в
конце концов через столетие с небольшим дух этот воплотится в деяниях
Карла Великого, суть которых, если в двух словах, более чем проста —
приращение Западной Европы должно происходить за счет восточноевро­
пейских земель, славянских (что затем и происходило в веках); в Среди­
земноморье накапливалось недовольство Византией, продолжавшей гос­
подствовать в торговых да и не только торговых делах и несметно обога­
щаться; не смирившиеся после походов Александра Македонского со сво­
им историческим поражением персы одновременно и наседали на византий­
цев и оборонялись от алтайских турок, рвавшихся к европейским богатст­
вам не через известный между Каспием и Уралом створ ворот, каким про­
шли гунны и выплескивались затем полчища других азиатских варваров и
где пришлось бы повторно схватиться с аварами, оттесненными туда из
Алтайских, ныне Барабинских степей, а югом, то есть тем путем, как мож­
но предположить со стопроцентной, думаю, достоверностью, который и по­
ныне называется Шелковым, но по которому двигались тогда не караваны
с товарами, а янычары с копьями, стрелами и кривыми (турецкими) саб­
лями, ставя крепости и приводя народы вокруг этих крепостей к покорству и послушанию. Мир кипел неостывающими страстями, и место Господи­
на мира, или, вернее, трон для мирового господства, готовый принять хоть
личность, хоть народ, хоть державу для власти над всем и вся, — место это
было свободным, каким оставалось еще долго, пока сначала Англия, рас­
пространившая владычество на моря, океаны и континенты, а затем Соеди­
ненные Штаты, перехватившие эстафету мирового диктаторства (с наро­
дами и государствами, как с рабами, кому кнут, кому пряник, дабы не вы­
ходили из послушания), не захватили или почти не захватили его, и это
свободное тогда место, этот великий, божественно великий, а главное, с
полным беспределом власти венценосный трон привлекал как пра­
вителей европейских, так и азиатских и, вызывая на единоборство их, пе­
ремещал в соответствии с их страстями и волей народы, сталкивая и про­
кладывая ноЪые кровавые дороги между государственными образованиями,
континентами и народами. Летописцы, историки, философы как прошлого,
так и новейших времен любят сходиться в одном, что будто неведомые си­
лы поднимали тогда людские массы и обращали их в движение, что обус­
ловливалось это прежде всего поиском лучших для обитания земель и что
всем заправляли интуиция и стихия; но я далек от подобных утверждений,
ибо переселение народов никогда, ни в какие времена не бывало стихий­
ным, а всегда направлялось железной рукой властвующих особ, жаждав­
ших богатства, славы и власти, и в шестом веке от рождества Христова, о
котором идет здесь речь, как и во всех предыдущих да и последующих сто­
летиях, все определялось магнетизмом пустовавшего или, вернее, обычно
пустовавшего тогда трона мирового господства. Но ни славяне, ни болга­
ры, ни угры, упоенные удачно складывавшимися для них (через вольницу)
обстоятельствами разбоя, не представляли и сотой доли того, что назре­
вало в правящих Дворах Европы и Азии, и, если бы даже после осады и ог­
рабления Царя-града и дележа сокровищ захотели собраться в новый по­
добный поход, не смогли бы сделать этого, ибо всего лишь спустя шесть
лет после знаменитого фракийского дележа, а именно в 565 году, авары,
потесненные к Волге и переправившиеся через нее и через Дон, уже нача­
ли растекаться по приднепровской степи, так что воинам вольницы, чтобы
не попасть в рабство, надо было думать не о Византии, а о собственном
спасении.
VI

После первых трех дней ликования, когда войско славяно-угро-болгар­
ской вольницы, получив откуп, отступило от Константинополя; после со­
жжения на костре послушника, как некого дьявола, навлекшего беду на
стольный православный град и призывавшего (по своим предсказаниям) не

биться со славянами, ибо не кто иной, как они, славяне, явятся братьями во
Христе и вековыми (и твердыми) носителями и хранителями веры — зем­
ными апостолами Византийской Церкви; после множества иных подобного
рода действий на городских площадях, в монастырях, в пригородных по­
дворьях, где изгонялась из людей подозрительного толка нечистая сила и
изгнания, как и обычно, сопровождались пытками, изуверствами, избиени­
ями до крови и смерти, — вместо ожидавшегося общего подъема духа на­
ступило или, вернее, охватило всех то упадническое настроение, какое, с
одной стороны, страдальчески угнетает людей, а с другой — наталкивает
их на определенного рода реалистические размышления. Это упадничество
чувствовалось и в народе, который вдруг в одночасье лишился того каж­
додневного заработка, какой давала всегда кипевшая судами, а теперь пус­
товавшая гавань, и должно было пройти время, чтобы вновь все оживилось
и возле лавок мастеровых загудел, забряцал монетами приезжий торговый
и купеческий люд; и среди духовенства, более чем кто-либо, как это каза­
лось отцам Церкви, поопустошившего свои явные и тайные хранилища, и,
конечно же, среди светской знати, то есть тех титулованных особ, кои во
все времена и при всех правителях лепятся возле тронов и коим, как те­
перь Юстиниановым вельможам, пришлось в страхе за свою жизнь (жизнь
императора, как подавалось ими) изрядно поиздержаться и искать пути и
возможности восстановить утраченное. Служители присноапостольской
Византийской Церкви во главе с предстоятелем ее Патриархом Константи­
нопольским и всея Востока, а проще, весь духовный синод разъехался по
монастырям, что значительней и ближе к первопрестольному граду, дабы
проинспектировать, если по-нашему, наличие остававшихся за монастыр­
скими стенами богатств и отписать часть из них в пользу столичной патри­
архии, что, естественно, вызвало недовольство, но было исполнено; глав­
ное, отписаны были земли с монастырскими крестьянами, что, в свою оче­
редь, вынудило настоятелей этих обителей принять меры к возмещению, но
уже от населения, нанесенного ущерба, и таким образом, как это бывает
всегда (как водится во всех государственных образованиях и по сей день,
особенно же у нас, в России), крайним, кому уже не с кого, и нечего брать,
оказался простолюдин. Подобную же инспекцию, если так можно выра­
зиться, провел и Юстиниан, самолично обойдя все те опустевшие тайники,
в которых хранилась государственная и личная императорская казна, и,
постановив пополнить ее за счет пожертвований вельмож, в свою очередь,
вынудил их вернуть отнятое за счет законопослушных и подвластных им
граждан. Ограбленная славяно-угро-болгарской вольницей, Византия за­
тем дважды — духовенством и светской властью — подверглась еще бо­
лее основательному ограблению, и в то время, как при Дворе и в главном
соборе православия — Софийском храме — продолжала соблюдаться пыш­
ная обрядность (сравним: голод в двадцать первом в Поволжье и на Укра­
ине и белые булочки с маслом и сметаной у кремлевских вождей, или, если
ближе к нам: барство кремлевских министров и депутатов на фоне унизи­
тельно преподносимой так называемой гуманитарной помощи от бывших
врагов ветеранам великой победоносной войны), простой люд империи, ны­
не подающейся как империи загадок и неясностей, готов был бежать из нее
в поисках хоть какого-либо более или менее надежного пристанища. Так
заканчивались и продолжают заканчиваться все большие ли, малые ли тра­
гедии великих держав — верха восполняют утраченное, низы подвергаются
двойным и еще более подчистительным, чем обыкновенный разбой, побо­
рам, и какими бы самыми логичными из логичных доводами ни оправды­
валось подобное явление, но ведь любые оправдания — это лишь слова, а
не жестокая действительность; действительность же заключена в том, что
массы простолюдинов, которым надо жить и выжить, осмотревшись и по­
остыв от ликований, начинают искать выход, и так как выход у них всегда
только один — работать, производить, то люди и принимаются, засучив
рукава, за этот извечный для себя труд. Чтобы оживить гавань, нужен то­
вар; традиционным товаром для византийских торговцев и вельмож были
рабы, а традиционным занятием — работорговля и ростовщичество; но для
поставки рабов нужны войско и войны, и вот уже к старому и дважды те­
перь прославленному полководцу Велисарию (кстати, у него более чем у
кого-либо был опыт схваток с персами, он всегда действовал на южных и
юго-восточных границах империи),— к Велисарию потянулись ходоки от
5. «Октябрь» № 11

вновь начавших группироваться вокруг Византии, Константинополя, как
вокруг пиршественного стола, толпы наемников — охотников до рисковых
авантюр, и пока Велисарий медлил, обдумывал вместе с императором, как
быть, ибо требовалось еще отыскать средства для оплаты этих наемных
полчищ, способных более к грабежам, чем к защите интересов империи, —
несколько самостийно сколоченных отрядов, воодушевленных скорой и,
возможно, легкой наживой, двинулись в цределы персов, теснимых турка­
ми, и вскоре оттуда начали поступать на невольничий рынок Царя-града
первые партии рабов. Не прошло и полугода, как начала заметно оживать
гавань, и, обобщенно говоря, разбойно-торгово-ростовщический маховик го­
сударственной жизни империи вроде бы без каких-либо побочных усилий,
а движимый лишь могучими стимулами рыночной экономики, как мы бы
сказали сегодня, стал набирать привычные обороты, обогащая богатых,
удовлетворяя усредненным благополучием мастеровых и чиновных, глубже
опуская в нищету нищих, а падших и обездоленных обращая в рабов. Се­
годня подобное социальное устройство и подобную (рыночную, разумеется,
но разве что не с прямой, а с утонченно-завуалированной работорговлей)
экономику преподносят как некое новое и даже новейшее открытие (со
старыми, правда, рецидивами), и не ведающий своих корней и своей, не го­
воря уже о мировой, истории люд готов поверить и подставить выю под вы­
волоченное из подвалов веков ярмо, но ведь соблазны словесно преподно­
симых благ еще ни разу в истории развития народов и человечества не да­
вали сбоев, и, пожалуй, если бы меня спросили, что страшнее, неуправляе­
мость природных стихий или целенаправленность преподносимых людям
соблазнов, я, не задумываясь бы, ответил, что целенаправленность соблаз­
нов, от которых нет иного средства защиты, чем только истинная просве­
щенность, коей, в свою очередь, нет у простолюдинов, ибо она всегда, во
все времена — у венценосцев всех рангов и под семью замками. Но ни об­
манутый византийский люд, ни обманутое духовенство (на том уровне, на
котором безраздельно господствовало монастырское мышление, отшельни­
ческое подвижничество, отказ от имущества и от себя при обряде постри­
жения), ни вельможи того круга, что не рядом с троном, а на определенной
возле него орбите, — никто, как и мы сегодня, даже отдаленно не мог пред­
ставить, насколько глубок и обширен был их обман; власти, и духовные, и
светские, как им казалось, прилагали усилия, чтобы оздоровить и восста­
новить могущество ограбленного и униженного государства, и если проис­
ходившее не всегда и не во всем соединялось с провозглашавшимся (народ
тогда в основном просвещался в церквах через проповеди и через царские
грамоты, оглашавшиеся на рыночных площадях), то привыкшие на многое
закрывать глаза простолюдины, довольствуясь подаренными им надежда­
ми, терпеливо дожидались исполнения этих обещанных надежд. Не знаю, с
каких времен, но бытует среди людей красивое присловье, что всякое тер­
пение в конце концов вознаграждается с лихвой, и хотя трудно сказать, ро­
дилось ли оно на бытовой основе, то есть на основе частных взаимоотно­
шений, или же как некое успокоительное средство, как лекарство, в кото­
ром человечество из столетия в столетие (как отдельные личности, так и
целые народы) испытывает острейшую нужду, если не сказать больше, ибо
вместо ожидаемых свершений являются лишь на смену одним трудностям
другие, более осложняющие и отягчающие положение, — да, хотя трудно
сказать, на каких основах выросло это не сходящее и ныне с уст присло­
вье, что терпение так ли, иначе будет вознаграждено, но что касается об­
щественных, государственных форм жизни, присловье это является лишь
пустым, не имеющим никакого отношения к реальностям бытия звуком.
Народ надеялся, как надеемся и мы сегодня, на доброту, мудрость и мило­
сердие правителей, на то, что точно та же скрытая (по, толстовскому выра­
жению) теплота патриотизма, которая согревает нам души и подвигает на
дела в пользу Отечества, что точно та же теплота патриотизма согревает и
души императора, патриарха и их окружение, и хотя, если по большому
счету патриотизм властителей обычно распространяется на трон и то, что
поддерживает и укрепляет его (ведь и пышность церковной обрядности есть
лишь оборотная сторона медали безразличия к нищенскому положению
прихожан), но в то же время нельзя исключать, что забота о троне есть и
забота о государстве, как забота хозяина о благополучии своего дома, и в
этом отношении следует признать, что простолюдины в своих надеждах

были не так уж и далеки от истины. Император Юстиниан вместе с пред­
стоятелем патриархом переживали, может быть, самые сложные дни свое­
го правления; волей судьбы византийский император оказался как бы на
стыке сменяющихся эпох, когда между уходящей и грядущей, чтобы не
разорвать их, нужны были исторические решения, и тяжесть принятия их,
как тяжесть плит, надавивших на плечи, ложилась на старческое и немощ­
ное уже тело и душу Юстиниана.
VII
По всей Византии все еще торжественно гудели колокола, шли благо­
дарственные молебны, ибо спасение империи как Божье вознаграждение,
как чудо, сотворенное Спасителем и пресвятой Богородицей, — спасение
империи как явление, дарованное всевышним и всемилостивейшим Госпо­
дом, возвышалось как нечто вечное над всеми преходящими потребностями
жизни, и Софийский собор как первосвятительский, кафедральный храм нет­
ленного православия с утра до вечера был битком набит народом; кроме
обычных служб — заутрени, обедни, вечернего бдения, — в нем одна за
одной проходили торжественные литургии, проводимые его патриаршим
святейшеством и в присутствии императора и Двора, но, странное дело, ес­
ли бы кому-либо пришло в голову присмотреться к ликам святых, безмолв­
но, скорбно и в бледности застывшим в обрамлении золотых окладов и риз
на иконостасе (казалось, что и обилие горевших свечей, обычно оживляв­
ших их, теперь было беспомощным), и к лицам патриарха, прислуживав­
ших ему святительских чинов, императора и сопровождавших его вельмож,
то всякий даже лишенный остроты наблюдательности человек легко мог бы
обнаружить то роднившее живых и иконных представителей власти сход­
ство в выражении скорби и обескровленности, какое у первых, то есть икон­
ных, шло от иконописцев, традиционно связывающих скорбь святых со все­
ленской скорбью человечества (может быть, от смятенности, что человече­
ство пошло по стезе хищничества, а не стезе разума и созидания), тогда
как у вторых, не оторвавшихся еще от земных дел и должных решать их,
являлось отражением их глубокого внутреннего беспокойства в канун на­
двигавшихся и, главное, чувствовавшихся ими глобальных пёремен в при­
вычном и вполне устраивавшем их мироустройстве бытия. Обилие горев­
ших свечей, блеск окладов и риз не оживляли и их лица, и самой грозной
(но не самой катастрофичной, как будет показано ниже) опасностью пред­
ставлялась им опасность повторного — дорога проторена, и по ней в лю­
бое время могут нагрянуть новые разбойные толпы — нашествия славяноугро-болгарской вольницы. Юстиниан не то чтобы боялся славян за их
некую будто бы воинственность, полагая, что мало кто мог в те времена
(включая, разумеется, и гуннские или, вернее, начиная именно с гуннских,
когда народ этот начал получать от Аттилы первые военные навыки) про­
тивостоять им, но опасался всех, кто из северных широт вторгался в пре­
делы Византии и угрожающе гарцевал под стенами Царя-града, и надо ска­
зать, оснований для подобных опасений у него было более чем достаточно.
Почти сразу же после помазания на императорский византийский престол
(527 г.) он приступил к строительству системы крепостей по низовью Ду­
ная, которые должны были (по стратегическому замыслу) надежно за­
щитить от варваров пределы империи, но мало того, что все эти крепости
одна за одной пали под ударами войск славяно-угро-болгарской вольницы,
они были разрушены и сровнены с землей, но и самый знаменитый из его
полководцев — полководец Хильвуд, имевший под своим командованием
лучшее по тогдашним европейским меркам войско и почти десятилетие
сряду приносивший успех, был в конце концов тоже разбит, схвачен и каз­
нен, и после всех этих неудач, грозивших гибелью империи, особенно пос­
ле унизительного откупа, когда пришлось не только выскрести из храни­
лищ все, что было там, и передать варварам, чтобы отошли от столицы, но
и присовокупить к титулу Античный еще и позорный для себя титул Сла­
вянского императора, было чему огорчаться и над чем задуматься велико­
му (после Великого Константина, основателя империи и града) Юстиниа­
ну. У каждого человека, мне кажется, есть три стадии земного бытия: ког­
да он юн, дерзок на подвиги и, упоенный удачей, сопутствующей молодо­
сти и дерзости, презрителен пока еще и к богатствам, и к славе, й к'вла-

сти; затем, когда созрев для венценосного понимания этих трех означен­
ных атрибутов человеческой жадности, выступает умножителем (для се­
бя) и ревнивым хранителем их, и когда на исходе лет эгоизм личности, под­
мененный мудростью бытия, открывает перед внутренним старческим взгля­
дом истинные ценности эпох и исторических деяний правителей и народов.
Спустя шесть лет Юстиниана не станет, его хватит удар, как говорили тог­
да, и случится это как раз в год аварского (565 г.) нашествия, когда новые
толпы азиатских варваров вторгнутся в пределщ восточнославянских зе­
мель; разумеется, у меня нет достаточных оснований, чтобы увязать эти
два события, хотя косвенно вполне можно предположить, что авары, если
учесть, что по внешнему виду они не просто напоминали гуннов, но выгля­
дели, как утверждают летописцы, куда страшнее бритоголовых и в черном
Аттиловых воинов, — можно предположить, как отреагировал Юстиниан
на появление сих полчищ вблизи византийских границ. Но ведь пока че­
ловек жив, как бы годы ни сгибали его, он думает не о смерти, а о жизни,
что, собственно, и происходило с Юстинианом, начавшим уже впадать в
старческое недомогание, и с теми (почти равными по возрасту) приближен­
ными вельможами и святителями — заслуженными Отцами Церкви, у ко­
торых пробуждалось не просто государственное, но временное, в совокуп­
ности минувших и грядущих веков, видение. Юстианиан удалялся в цар­
ский придел — церковь в церкви при Софийском храме, специальный от­
вод для императорско-патриарших молитвенных бдений — иногда с пред­
стоятелем, иногда один, чтобы в общении с Богом предаться очиститель­
ным мыслям, и хотя следовало бы грань за гранью подробно описать для
зримого восприятия всю величественно-торжественную обстановку молит­
венного придела, но не останется ли тогда за чертой читательского внимания
то главное, входящее в понятие осмысления жизни, что всегда стояло и бу­
дет стоять выше всех подробнейших и скрупулезнейших внешних описательств вещей и событий? Но кое о чем, хотя и в усеченном варианте, все
же следовало бы сказать здесь, и прежде всего о том, что придел сей был
настолько облеплен желтым сияющим металлом, начиная от низких и уз­
ких входных дверей (кстати, подойти к ним можно было, только миновав
царские врата и алтарь, которые сами по себе представляли верх богатст­
ва и совершенства), так что, это уже к слову, когда крестоносцы папы Ин­
нокентия III, ворвавшись в Константинополь и затем в Софийский храм,
распахнули дверь в императорский молитвенный придел, они, как значится
в записях и преданиях, долго стояли, оцепенев, перед разверзшимся осле­
пительным зрелищем, пораженные, с одной стороны, росписью стен и мас­
сивностью золотых пластин, обрамлявших эти росписи и иконы, а с дру­
гой — тонкостью работы византийских ювелиров и иконописцев, трудив­
шихся над этими — оклады и ризы — украшениями. Существует даже не­
кое поверье, будто и десяти подвод (преувеличение, конечно же) не хвати­
ло, чтобы перевезти в европейские епископаты и рыцарские замки все эти
сказочной красоты культовые ценности. Но для Юстиниана и предстояте­
ля — первосвятителя, как во времена рюриковической Руси назывался у нас
этот духовный чин, да часто называется и сейчас (ведь Византийская Цер­
ковь изначально была подчинена Государству, служила интересам трона,
и патриарх, то есть первосвятитель, назначался императором, а то и вовсе
власть светская и духовная совмещались в одном лице, и явление это но
без сарказма наречено было цезарепапизмом),— для них, олицетворявших
кесареву и Божескую власть на земле, роскошь и красота были все
равно что для крестьянина его крестьянская изба, пока крестьянин не от­
крывал для себя нечто более значительное, способное подчеркнуть убоже­
ство и нищету его жилища; Юстианину же, чтобы познать ценность и не­
ординарность молитвенного придела, нужно было разве что побывать в не­
бесных апартаментах Бога, которые, кстати, по заверениям одних, выгля­
дят простыми, непритязательными, даже вроде некой крестьянской избы
с лежаком из соломы и покрывалом из грубо сотканного холста, тогда как,
по представлениям других, денно и нощно пекущихся о богатствах Церкви
(и своем при церковном богатстве кормлении), напротив, Господь пребыва­
ет в несказанных красоте и роскоши, иначе для чего бы Отцам Церкви
требовалось столь усердно приближать облик храмов к небесному образцу?
Но, поскольку ни у Юстиниана, ни у предстоятеля, какой бы риторикой ни
сближали они свое бытие с бытием божественных особ, не было возмож­

ности побывать там, хотя бы в передней, не. говоря уже о горнице, опо­
чивальне, трапезной или молитвенном приделе, красота внешняя, заставив­
шая остолбенеть папских крестоносцев, чего только не насмотревшихся за
время разбойного похода, не возбуждала у византийского императора и его
духовных иерархов ни восторга, ни огорчений, ни зависти. В центре приде­
ла перед иконостасом во всю натуральную величину возвышалось золотое
(возможно, цельнолитое) распятье с кровоточащими ранами Спасителя;
символизируя взятую на себя всемирную скорбь, оно производило столь
сильное впечатление, что едва Юстиниан переступал порог молитвенного
придела и оказывался перед распятьем, все прежде занимавшие его инте­
ресы царской и человеческой жизни вдруг словно отступали, таяли, раство­
рялись и на смену являлись те странные и страшные иногда мысли, кото­
рые, исподволь в течение жизни накапливаясь в нас, рано или поздно, взо­
рвавшись искренностью, выходят за пределы управляемости и послушания.
VIII
Только жизнь отшельника, да и то на определенный период, бывает
скрыта от людских глаз; все другие же — и простолюдины, и венценосцы
и, пожалуй, венценосцы особенно — не то, чтобы ежедневно и ежечасно
пребывают на виду у всех, но, главное, на виду оказываются их поступки,
предваряемые либо раздражительными криками, либо углубленной и мрач­
ной замкнутостью, и по этим и подобным им простым, каждому ясным при­
мерам поведения (особенно, добавлю, поведения венценосных особ) только
ленивый или безразличный, не привыкший ни в чем утруждать себя, не
сможет постичь определенной закономерности. В молодости, когда завое­
вывал для Римской империи Северную Африку, Сицилию, Испанию (здесь
удалось завоевать только часть ее), Юстиниан, поставленный во главе рим­
ских легионов, был быстр умом, дерзок, решителен, любил действовать ри­
скованно, что и ныне ценится среди военных, но как раз эта-то черта ха­
рактера и настораживала в нем светских и духовных иерархов и прежде
всего вызывала недовольство у родного дяди, римского императора (он то­
же именовался Юстинианом, но, видимо, был настолько ничтожной лич­
ностью, что сегодня даже в энциклопедиях невозможно найти его). Илли­
риец по роду, крестьянский сын по происхождению (скорее сын крупного
землевладельца, ибо у какого же крестьянского сына как в те, так и в
нынешние времена родной дядя может оказаться римским императором?),
он, несомненно, вкладывал в свои поступки черты народной или, вернее,
провинциальной дерзости; но, поставленный дядей же во главе византий­
ского правящего Двора (хотя бы подобным родством Рим все еще надеял­
ся удержать при себе Византию, некогда всего лишь отдаленную глухую
провинцию, поднятую (326 — 330 гг. н. э.) до высот империи усилиями и
интригами Великого Константина),— поставленный во главе византийского
правящего Двора Юстиниан I, как он назвал себя, чтобы отмежеваться от
одноименца римского дяди-властителя, не то чтобы резко изменился ха­
рактером, однако, с годами остепенясь и переняв местную (греческую) мед­
лительность, основательность и неспешность в принятии решений и, глав­
ное, втянувшись в еще более неспешную дворцовую и церковную обряд­
ность, пристрастился к тем уединенным размышлениям (в покое и мир ви­
дится по-иному), к каким прибегали как лица духовные, так и светские, и
после которых, все уже знали, непременно последует царское повеление.
Но пока дела в империи шли более или менее гладко или скорее сносно, как
можно было бы определить еще, соотнося не жизнь народа с государствен­
ной политикой, нет, тут были свои трудности (скажем, восстание просто­
людинов в Константинополе в 532 году, известное в истории под названи­
ем «восстание Ника», жесточайшим образом, кстати, подавленное наемни­
ками Юстиниана), а соотнося политику императорского Двора с общеевро­
пейским ходом развития, с процветанием работорговли и торговли вообще
и ростовщичества (приграничные войны, связанные с разбойными набега­
ми славяно-угро-болгар, не брались в расчет, ибо велись беспрерывно и
против них всегда можно было выставить наемное войско, как это и дела­
лось, когда снаряжался в очередной поход «нег эбедимый», как молва ок­
рестила его, Хильвуд),— пока, обобщенно говоря, полнилась казна, бога­
тел и отстраивался Царьград, Юстиниан, если и прибегал к уединенным

размышлениям, то недолгим, и в результате их рождалось не нечто непред­
сказуемое, чего не ожидали бы вельможи и духовенство (народ не в счет,
ибо он всегда не в счет), но лишь то, что загодя было уже у всех на устах
и нуждалось лишь в высочайшем — императорском и патриаршем — бла­
гословении. Теперь же, после ужасающей осады, когда существование са­
мой Византии, казалось, держалось на волоске, обстоятельства были на­
столько неординарными и в общественном мнении (как и чем предотвра­
тить подобную катастрофу) был такой разнобой, что Юстиниану ничего не
оставалось, как только положиться на себя, свой долголетний венценосно­
житейский опыт и на Бога, однако не в лице предстоятеля и святителей,
лишь мнивших себя божьими на земле наместниками, но, в сущности, ба­
нально назначавшимися земной властью, а в лице того Всевышнего, к ко­
торому, преклонясь перед золотым распятьем, молитвенно обращался.
Его занимала, с одной стороны, вроде бы привлекательная, а с другой —
авантюрно-опасная идея, кем-то усиленно насаждавшаяся и среди вельмож
Двора, и среди низшего и высшего духовенства, суть которой, если в не­
скольких словах, как будто не отличалась новизной, ибо речь в ней шла
все о тех же наемниках, коими только и можно защитить империю и столь­
ный град, однако в то же время предлагалось не просто набрать войско
(из сброда, всегда вьющегося для этих целей возле, или, вернее, вблизи
царских особ), но призвать на службу либо целиком какое-нибудь обладаю­
щее нужным для этого потенциалом государство, либо воинственный, не
связанный с европейскими интересами народ (общественный перст явно
указывал в сторону Азии), и чтобы разобраться в этом если не гибельном,
то, во всяком случае, рискованном предприятии, далеко и далеко недоста­
точно было, разумеется, одного или двух уединений. Дело осложнялось еще
тем, что к этому таившему в себе тысячи коварств и в конце концов через
века приведшему к гибели империи варианту склоняли Юстиниана и полко­
водец-ветеран Велисарий, и молодой, но успевший уже в сечах с персами
проявить свои воинские способности полководец Нарзес, о подвигах кото­
рого будет еще немало сказано ниже, и самый приближенный к трону и
знаменитейший по тем временам юрист Трибонион (злые языки даже при­
писывали ему, а не Юстиниану проведение кодификации римского пра­
ва — Corpus juris civilis — Корпус юрис цивилис, хотя авторство визан­
тийского императора неоспоримо), и в довершение жена Феодора, особа не
столько острого и светлого ума, сколько желчной деятельности, старавшая­
ся при стареющем, впадавшем в немощность муже-императоре выказать
свои государственные способности и повлиять если и не на ход исторических
событий, то по крайней мере на формирование общественного при Дворе
мнения. Все это выглядело странным, если не сказать больше, если учесть,
сколь властолюбив при всей своей видимой христианской добродетели был
император Юстиниан I Античный и Славянский и какого безоговорочного
(словно по монастырскому уставу) повиновения требовал от всех своих
подопечных; и хотя странность эта в истории объяснена единственно харак­
тером и возрастом супруги (Феодора более чем на полтора десятка лет была
моложе Юстиниана), но истина, видимо, крылась в другом — в интере­
сах правивших европейских Дворов, в деятельности аккредитованных при
Дворе Юстиниана посланников, создававших определенную общественную
атмосферу (возможно, и в подкупах тех или иных высокопоставленных ви­
зантийских вельмож, как это более чем широко практуется и доныне), и
в происках, конечно же, римского (папского) духовенства, искренне, мо­
жет быть, полагавшего, что лишь необратимые трудности заставят отколов­
шуюся ветвь христианства — православие — вернуться в лоно неохват­
ных папских духовных владений. Никто, в сущности, при византийском им­
ператорском Дворе, относилось ли это к вельможам или духовенству, не
знал, к какому варианту склониться; в умонастроения этих людей была вне­
сена смута, первейший признак подрыва или развала государственности,
как учит история, и мне иногда кажется странным, отчего мы боимся смут
народных, коими и в самом деле управляет стихия, и не желаем ничего
знать, не страшимся и часто даже не замечаем целенаправленных и куда
более опасных (именно потому, что управляются злым человеческим ра­
зумом) смут дворцовых, в которых или при посредстве которых и без уча­
стия народа осуществляются стратегические замыслы уничтожения обре­
ченных держав и людских сообществ. Византия переживала как раз подоб­

ную смуту, когда кипение страстей, не выплескиваясь за стены дворцов и
храмов, сдерживалось лишь молчаливой старческой холодностью импера­
тора, а сказать иначе, багажом накопленной монаршей и человеческой муд­
рости и не угасшей еще потребностью властолюбия. Всюду, куда бы он ни
направлялся — на советы с вельможами или высокопоставленным духовен­
ством,— всюду неотступно в парче, золоте и каменьях следовала за ним ца­
рица Феодора; по ее настоянию рядом с троном императора был возведен
еще такой же, лишь с малыми усечениями, и, восседая на нем, моложавая,
с полным жизни лицом и полным женской силы и прелести телом словно
для того только и являлась сюда, чтобы подчеркнуть немощность дряхлею­
щего венценосного супруга; но, к сожалению ли, с чем едва ли можно со­
гласиться, к счастью ли — все начиналось и заканчивалось в ее деятель­
ности этой показной, если выразиться по-современному, суетой; Юстини­
ан одобрял только то, что считал нужным, и, уединяясь в молитвенный при­
дел для размышлений, никогда не брал с собой столь рьяно желавшую при­
страститься к государственным делам (ведь часто только кажется, чтр вто­
рой брак счастливее первого) супругу.
IX
Перед тем как войти Юстиниану в молитвенный придел храма, туда
отправлялся императорский духовник и зажигал лампады и свечи. Дела­
лось это скорее всего не потому, что не хватало проникавшего туда сквозь
верхние проемы дневного света, вернее, не для того, чтобы разогнать веч­
но царивший здесь полумрак, обычно только способствующий меланхоличе­
скому настроению или меланхоличной отрешенности, а для того, чтобы,
приглушив бликами от золотых и серебряных окладов и риз, обрамлявших
святые лики в невысоком, но сработанном с изяществом иконостасе, от
стенной позолоты и, наконец, цельнолитого распятья, центрировавшего всю
эту рукотворную, но признанную позднее явленной красоту, — чтобы при­
глушив этими холодными (мертвенно-холодными) желтыми бликами днев­
ную (живую) теплоту оконного, лампадного и свечного света, обратить это
земное пристанище в некую, может быть, осознающуюся лишь душой не­
бесную вечность; и хотя никто не может сказать, насколько создававшая­
ся в молитвенном приделе атмосфера непреходящей божественной свято­
сти отрешала Юстиниана от его земных венценосных забот (иконы, лампа­
ды, свечи, отблеск позолоченных риз и золотых крестов с изображениями
распятий, возлежащих на животах божьих служителей, — разве все это не
воспринимается и сегодня как некое внеземное таинство?), но, видимо, все
же от чего-то да отрешала, ибо ритуалы во имя ритуалов были тогда куда
более редким явлением, чем теперь. Тогда и венценосцы, и простолюдины
несравнимо глубже верили в действительно неземное, небесное, божест­
венное начало бытия, и, я думаю, граница или сила (точнее) этой веры не
может определяться ни явлением христианства, когда мы говорим «до на­
шей эры» или «нашей эры», ни тем более явлением мусульманства, исла­
ма, подмявшего под свои каноны многие азиатские и африканские народы;
при язычестве боги в основном делились на добрых и злых, и по этому да­
леко и далеко не совершенному с точки зрения властителей верованию
многое из житейских деяний отдавалось на усмотрение (волю или выбор,
сказать иначе) человеку, он чувствовал себя по крайней мере личностью,
пусть хотя бы и в том древнейшем понимании этого слова (в конце концов
от осознания личности могло пойти и совершенствование человека), тогда
как христианство, положив в основу своего учения идею добродетельности
и братства, преподнесло, в сущности, людскому сообществу единого вла­
стелина, владеющего и страшным судом, и адом, и раем, и установило по­
рядок беспрекословного (если по комвождизму — демократический цент­
рализм) подчинения любой устанавливаемой власти, пусть даже в лице чи­
новника. И за этот-то дар быть паствой (читай: рабами), за сие несказанное
«благо» монарше разрешено всем беспредельно аллилуйствовать и возда­
вать осанну Спасителю и его святейшему (ведь мало кто из правителей
мира остался не канонизированным в святые) небесному окружению. Мир,
в сущности, был разделен на овец и погонщиков и затем настолько осно­
вательно законсервирован в этой своей закрепившей за одними права, за
другими бесправие и кабалу слаженности, что едва ли (о чем можно только

сожалеть) в ближайшее столетие или, может, даже тысячелетие кому-ли­
бо удастся расконсервировать эту великую «слаженность» и вернуть наро­
ды в русло истинной добродетели и истинного братства. В византийском же
варианте с его цезарепапизмом, как, впрочем, и в зеркальном российском,
русском повторении, когда все светское и духовное соединено в одном (кла­
новом, я бы добавил) державце, консервация носит особо губительный для
народа характер, и хотя я готов принести извинение за столь объемное и
не взятое в скобки отступление, но, мне кажется, оно не отдаляет, а, на­
против, приближает нас к пониманию описываемых здесь событий полуто­
ратысячелетней давности. Да, тогда и венценосцы, и простолюдины более
верили в божественное начало бытия, и всякое, особенно же государствен­
ное дело обставлялось определенными ритуальными условностями, в дан­
ном случае экстазом общения с Богом; разумеется, не беснованием, не
шаманством, а усердным до истощения молитвенным бдением, когда, как
надо полагать, немела плоть и прояснялся разум, и, возможно, Юстиниан
доводил себя именно до этого состояния, входя в молитвенный придел вен­
ценосцем, полным решительных замыслов и дел, а выходил немощным, ни
на что не пригодным старцем с хаосом чувств и мыслей. Его терзали не
те обычные воспоминания со вспышками величия и унижений, коими обыч­
но сопровождается судьба каждого человека, тем более монарха и полко­
водца, и что в изложении могло бы явить нам весьма пространную и объем­
ную картину по-своему нелегкого жизненного пути византийского власте­
лина, но некий, образно говоря, конгломерат дум или размышлений, кото­
рый, если не вдаваться пока в подробности, как боль, приходящая по ночам и
не позволяющая ни сесть, ни встать, ни сомкнуть отяжелевшие веки, пытал и
вымучивал его. В нем, в этом хаосе размышлений, не было или, вернее, поч­
ти не было места для воспоминаний о юности или детстве, о которых, если
довериться литературе и литераторам, так любят (и не без сентименталь­
ной слюнявости) помечтать люди старшего поколения (думаю, что это ско­
рее лишь художественный прием, позволяющий ненавязчиво изложить не
вписывающиеся в сюжет биографические данные героя), как не было ме­
ста и для воспоминаний о тех, можно сказать, основополагающих для всей
жизненной карьеры Юстиниана моментов, когда наученный иллирийскими
ветеранами воинскому искусству, загорелый, играющий мышцами рук, ног,
сильного молодого торса, он впервые в обличье римского воина предстал
перед дядей-императором и, получив его благословение, гарцевал затем на
коне под золотой попоной перед выходившим из Рима в очередной завоевательский поход войском. Собственно, ему и не надо было вспоминать
об этом, ибо первый испытанный или, сказать иначе, познанный им еще
только дарованный, а не обретенный в победах триумф был всегда с ним и
грел душу; он отправлялся тогда в Северную Африку, легионы его, кото­
рые назовут затем победоносными, спустившись к гавани, грузились на ко­
рабли, и молодой полководец, окруженный телохранителями и дворцовой
знатью, с высоты откоса смотрел на всю эту незабываемую панораму, за­
полненную со стороны моря сонмом перемигивавшихся мачтами кораблей,
а со стороны земли или причалов — все, подходившими и подходившими
когортами войск и ликующей, жадной, как всегда (как и ныне), до триум­
фов толпой свободных граждан свободного Вечного города. Может быть,
именно здесь следует заметить, что точно в той же степени, в какой воин­
ская удача сопутствовала Юстиниану в его южных походах, преследовали
неудачи в северных — в схватках с западными готами, ходившими на Афи­
ны, с гуннами, а затем славяно-угро-болгарской вольницей; и хотя оправ­
данием тут мог бы служить возраст: лучшие молодые и зрелые годы были
отданы делам юга, престарелые, когда уже ходил не сам, а лишь снаряжал
войско — делам севера, но подобное оправдание не утешало Юстиниана.
Иногда ему казалось, что словно нечто роковое преследовало его в делах
на севере, что оттуда именно грядет погибель на него и на Византию, и,
заключенный во власть этой исторической ошибки, он панически вздраги­
вал при одном лишь упоминании о западных готах, гуннах или полчищах
славяно-угро-болгарской вольницы. И все же это были лишь частные воп­
росы его монаршьего и государственного бытия, тогда как византийский
император (может быть, в силу старческой мудрости) старался мыслить
категориями эпохального значения и думал о том явно намечавшемся кро­
вавом расколе, к какому подвигало себя сообщество европейских народов

и государств; он чувствовал приближение катастрофы, видел ее неотврати­
мость, искал и не находил ни сил, ни возможностей предотвратить ее; не на­
ходил прежде всего в себе, ибо интересы общечеловеческой (в данном
случае общеевропейской) жизни, сталкиваясь с интересами тронов, обычно
вспыхивают, сгорают, обращаются в пепел и тлен, и Юстиниану, как* впро­
чем, многим до и после него монархам, решавшимся перешагнуть через
Ееличие (т. е. интересы) власти и прикоснуться к истине, оставалось только
в завершение своих молитвенных откровений перед распятием и Богом
посыпать голову пеплом сгоравших в сознании и душе истин. Не ведавший
новейших учений о сменах социальных систем и формаций, в согласии
с которыми развитие человеческого сообщества определено как движение
ступенчатое, когда одно, старое, достигнув критической отметки, отпадает
и умирает, а новое, нарождавшееся, расцветает и обретает власть, и что
определяющей силой этого процесса является вроде бы столь же ступен­
чатое экономическое, политическое и духовное прозрение масс (с чем,
видимо, бессмысленно даже начинать спор, ибо правдоподобие всегда дей­
ственней, так как снабжено железной логикой в отличие от непродуманиости и нелогичности иногда действительно происходивших событий), не
ведавший сих новейших ученых выкладок, в коих под ворохом тьмы исто­
рических и философских писаний намертво похоронена главная суть, или
закономерность, или, вернее, движущая сила, определяющая направление
и ход человеческого развития (стезя хищничества, на которой творим и тво­
рим зло, схватываясь за богатство, славу и власть), да, не ведавший ника­
ких сих новейших выкладок, которые можно было бы назвать очередным
сотканным из благородных (демократических, если по нашим временам)
посулов покрывалом, он обращался непосредственно к событиям и лично­
стям, творившим их, не как к устоявшимся, канонизированным, символам,
а как к живым воплощениям, и главным среди этих личностей был рим­
ский и византийский (306 — 337 гг. н. э.) император Константин, которого
вместо прославления уже тогда вполне можно было бы назвать главным
еврораскольником, или, если точнее, родоначальником великого, не зати­
хающего и доныне еврораскола, и в этой своей непосредственности, как
представляется мне, молитвенно истязавший себя византийский самодер­
жец и предстоятель Церкви Юстиниан был куда ближе нас к искомой
и ныне нами исторической истине происходивших событий.
X
Грех тайный, если он закупорен в амфору небытия или безгласия, ча­
сто пребывает не только ненаказуемым в веках, но, напротив, подвергается
прославлению, причем столь иногда безудержному, будто не было и не
могло быть на земле большей святости, чем сей сотворенный при полной
людской слепоте и глухоте грех против человечества, тогда как жестоко
и доныне наказывается любое даже малейшее желание приоткрыть над
этим грехом истину. Стареют и изживают себя не общественные отноше­
ния, как это принято считать новейшей исторической наукой, ибо в каж­
дом уходящем и приходящем на смену социальном устройстве жизни ме­
няется только терминология тех общественных явлений, суть которых (по
распределению богатства, славы и власти, по нищете масс и процветанию
новых и новейших приходящих элит) остается неизменной, а устаревают,
слабеют, изнашиваются рычаги управления, с помощью которых венценос­
цы могут веками держать и держат в смирении и послушании простодуш­
ных и доверчивых простолюдинов, и если приложить эту закономерность
к Римской империи, о которой принято говорить, что она развалилась в ре­
зультате распада рабовладельческого строя, за который цеплялась, проти­
востоя новой надвигавшейся системе экономического и духовного преоб­
разования общества, то это лишь часть правды от той главной, о которой
не могли или не хотели догадываться, как не хотят говорить и догадываться
многие повязанные текущей да и исторической политикой нынешние новей­
шие иерархи так называемого народного просветительства. Сколько бы ни
твердили историки и философы, стремящиеся выдать свои измышления за
выражения мыслей и чаяний обездоленных масс, будто история творится
не царями, не властителями, а мудростью и волей этих самых обездолен­
ных масс (удобно ссылаясь при этом на всевозможные народные волнения,

. возмущения, восстания, даже некие государственные — на час, словно
мыльные пузыри,— образования), людские массы служили лишь вспомо­
гательной или подталкивающей явления силой даже при самых бурных,
воинственных возмущениях, которые вершились и вершатся не иначе, как
с согласия и по воле уже стоящих у власти правителей (это в подавляющем
большинстве своем) либо рвущимися все к той же власти новыми и новей­
шими претендентами. И если посмотреть на исторический процесс
развития человечества с точки зрения трансформации всех, то есть букваль­
но ^сех без исключения восстаний или даже просто учений, возникавших
на ниве защиты бедных и угнетенных, нц то, как быстро, умело и четко
эти учения превращались в угодливых дворцовых служанок, то более вы­
разительного примера, чем учение христианства, особенно православной
его ветви, согласившейся (вынужденно или не вынужденно —■это другой
вопрос) на цезарепапизм (относительно католичества можно было бы ска­
зать «папацезаризм», так как Ватикан — это ведь и светское государство,
и главой его является все тот же папа),— более выразительного примера,
чем этот, имеющий начало, но не имеющий, протянувшись через века,
окончания, невозможно, пожалуй, найти ни в нашей, ни в мировой исто­
рии. У христианства как учения, или, что еще вернее, как движения, воз­
никшего в защиту бедных и угнетенных, для успешного претворения
в жизнь была только одна-единственная возможность — смести с лика
земли все троны и уравнять в правах, пусть хотя бы изначальных, всех
людей на земле; все мы — от одного Бога, все люди — братья, а в семье се­
стер и братьев не может быть места ни насилиям, ни рабству; но переиначить
мир оказалось не под силу ни за одно, ни за два столетия даже такому
мощному и действенному учению или движению, как христианство, и, ощу­
тив или, может быть, осознав свою беспомощность перед сильными мира
сего (противоборство Бога и Дьявола, как все представлялось тогда, явно
склонялось не в пользу Бога), движение не могло сделать иного выбора,
как только пойти в услужение или, точнее, на примирение со светской
властью, одновременно выступив по отношению к народу в роли успокои­
тельного лекарства, успокоительных капель, принимая которые, человек
обретал надежду, что хотя бы в будущем за земные его страдания, не
имевшие ни начала, ни конца и с каждым новым витком истории только
нараставшие в горечи и тяжести, что хотя бы в будущем он может рассчи­
тывать на достойное (помещенный в рай) вознаграждение. Все это не го­
лословные утверждения или досужие домыслы, ибо каждый здравомысля­
щий человек, не говоря уже об историках и философах, свободных от поли­
тической ли, иной ли какой предвзятости, вполне может убедиться, просле­
див ход истории, как все происходило на самом деле, и, пожалуй, лишь
в одном меня продолжают еще одолевать сомнения, кто первым — христиан­
ские ли проповедники или власти, запрещавшие это казавшееся им бун­
тарским учение,— пришел к сему зловещему заключению, что не в чем
ином, как именно в этом угрожающем бунтарстве, заложены (или таятся,
в конце концов можно сказать и так) главные, сработанные с надежностью
на века духовные, нравственные подпорки для всех и всяческих земных
тронов. Ведь суть идеи христианства — единый властелин, а все отстоя­
щие от него — в строжайшем иерархическом подчинении; братья-то братья,
да кельи у рядового монаха и настоятеля разные, и с тысячелетиями это
не только не изжилось, не изгладилось, но обрело еще более выразитель­
ные и устойчивые формы. Что монарх по отношению к своим подданным,
то и предстоятель Церкви (или епископата, или прихода) по отношению
к пастве, с той лишь разницей, что первый властвует в политической и эко­
номической, а второй — в духовной, нравственной сферах, и каждый посвоему с одной и той же овцы дерет шкуру и шерсть: первый — насильст­
венно, в виде дани, а теперь налогов, второй — в виде пожертвований
и отречений от имущества (и своего Я) в пользу Церкви. Но тогда, на ран­
ней стадии, тогда все это еще только созревало, как плод, осемененный
в недрах Учения, и среди проповедников истых, веривших в незыблемость
христианских идеалов, являлись и те фарисеи, которые уже тогда видели
возможность на защите сирых и обездоленных воссоздавать свое благопо­
лучие, они-то и стремились проникать во властные структуры и, оставаясь
номинально проповедниками учения бедных, то есть не теряя имиджа хри­
стианина (имиджа демократа, если применительно к сегодняшнему дню),

открывали властелинам тайну тайн своего Учения, то есть то троноподданничество, которое основополагающей глыбой лежало под отвлекающим
пенным пластом бунтарств. Историки тех времен не оставили нам четких
свидетельств, сколько было подобных попыток при дворе римских импера­
торов, ибо если уж подпадать под чью-то власть, то под могущественную;
но та, которая удалась (313 г. н. э.), связана с именами Константина
и Лициния и дает возможность, с одной стороны, прийти к широким обоб­
щениям, а с другой — воспроизвести в деталях всю ту историческую
ситуацию, при которой принят был так называемый Миланский эдикт, по
которому допускалось свободное исповедание христианства на всей терри­
тории тогдашней Римской империи.
XI
На переломе третьего и четвертого столетий от Рождества Христова, то
есть как раз перед тем, как прийти к власти Константину и Лицинию, Рим­
ская империя переживала отнюдь не лучшие времена. С севера наседали
германцы, в провинциях, разбросанных по всему Средиземноморью, то и
дело вспыхивали волнения, и надо было посылать войска на их усмирение;
бунтовали рабы, илоты, из-под опеки Рима пытались вырваться подымав­
шие голову, вернее, набиравшие силы провинциальные властители, и на
фоне всего этого развала, как на пиру во время чумы, забавлялась, купа­
ясь в богатствах и роскоши, родовитейшая элита Вечного города. Происхо­
дило то, что происходит всегда перед погибелью государства, когда вместо
осознания реальности дел в стране у властителей ее является лишь потреб­
ность сиюминутных утех (для всех времен и держав первейший и грозный
предвестник распада), и главным устроителем пиров и зрелищных игрищ
(что для Рима было традиционным) выступал императорский двор со всем
его элитным окружением. Эти игрища и пиры прерывались лишь на время,
когда войска либо отправлялись в очередной карательный или завоеватель­
ный поход, либо когда возвращались с толпами новых рабов из своих по­
бедоносных походов, и по этим пирам, игрищам, проводам и встречам,
превращавшим в бесконечйый праздник в общем-то вполне будничную
жизнь Вечного города, делался современниками и участниками торжеств
тот ложный вывод, что империя находится в расцвете сил, что могущество
ее незыблемо и что так было всегда со времен сожжения Карфагена и бу­
дет, ибо как вечны земля, небо и море, так вечен и Рим с его пирами, иг­
рищами и властью. Но Юстиниан, удаляясь в иридел для молитвенных,
как он полагал, размышлений, думал не об этой извечной истине, вернее,
этой поразившей тогдашнюю Римскую империю эпидемии разврата и рас­
точительства; ведь и в современной ему Византии происходило нечто со­
звучное той римской эпохе, и с высоты монаршьего двора, императорско­
го трона и первосвятительского престола трудно, если не сказать, невоз­
можно психологически или нравственно усмотреть неладное в том, что со­
ставляло и составляет собственно жизнь венценосных особ и их элитных
окружений; он пытался включиться в социальные и политические аспек­
ты, если так можно выразиться, прибегая к понятным нам терминам, тог­
дашнего мироустройства, и хотя ему ни разу не удалось пройти до конца
сей путь подвижничества, но он был недалек от истины, беря за основу
не общее состояние жизни, то есть не состояние жизни вообще, а жития
властителей, помыслами и деяниями которых обычно направляется исто­
рический процесс развития; и в этом отношении самой центровой и могу­
щественной фигурой (разумеется, для той эпохи) представал перед ним
император, а по критериям правды первый еврораскольник и основополож­
ник идеи цезарепапизма Константин. Юстиниан чувствовал, что что-то глу­
боко нравственное, властное сближало его (и по делам, и по толкованию хо­
да истории) с Константином, и, как всегда бываем с людьми в таких случа­
ях, особенно правителями, мнящими себя властелинами мира, вселенной,
при недопустимости вывернуть наизнанку свою духовную сущность выво­
рачивают чужую, чтобы, узрев на ней пороки, уберечься если не от повто­
рения их, то по крайней мере от осуждения уже совершенных, дабы очис­
титься перед совестью, судом истории и Богом. Но нам, чтобы понять ду­
шевные терзания и мучения Юстиниана, то есть, в сущности, понять суть
происходивших тогда, на переломе третьего и четвертого столетий нашей

эры, исторических, судьбоносных для Европы, я бы добавил, событий, в
коих главенствующую роль сыграл римский император Константин, увеко­
вечивший свое имя не столько святостью дел, как считают теологи и исто­
рики, сколько еврораскольническими деяниями, нам, чтобы уяснить в той
или иной степени истину, как все начиналось, происходило или могло про­
исходить, придется обратиться к некоторым подробностям как личной жиз­
ни «многославного» императора, так и к его воззрениям, венценосным по­
рывам души и свершениям. Не без некоторых оснований мы могли бы про­
вести параллель не между жизнью и делами Константина и Юстиниана,
этих четко дополняющих друг друга властителей в главной своей ипоста­
си — еврораскольнйчестве, а между Константином и первым с л а в я н ­
с к и м, как полагают наши историки, князем Святославом, сыном князя
Игоря и княгини Ольги. В то время как мать Святослава княгиня Ольга,
жестоко расправившаяся с древлянами за убиение мужа (ходившего, кста­
ти, дважды собирать дань с них), и мечом и огнем покорившая еще ряд
свободолюбивых славянских племен, и уставшая, видимо, душой от своих
страшных деяний, приняла христианство, поразившись прежде всего пыш­
ности византийской православной обрядности (возможно, хотя историки и
хранят об этом молчание, распознала пусть неясно, смутно грядущую роль
этого учения в становлении государственности на русской земле), Свято­
слав был решительно против подобных перемен; лишь в язычестве он ви­
дел возможность свободного проявления своих разбойных наклонностей и
не признавал или не хотел признавать никакой иной государственности (в
том цивилизованном варианте, в каком она существовала уже в Египте,
Греции Ц Риме); ему ближе и милей было простое, обычное, если по на­
шим меркам, рэкетирство, то есть разбой и взымание дани, и потому он
оставался глух к увещеваниям матери. В отличие от Константина он так и
погиб язычником, тогда как римский император, что вполне возможно и
даже более чем вероятно, усвоил своей венценосной прозорливостью, что
ничто (он соотносил все с действенностью карательных операций) не не­
сет в себе такого глубоко обоснованного и могучего заряда единоначалия,
единовластия для правителя и смирения для подданных, такого самодер­
жавного устоя, какое заложено в христианском Учении о пастырях и паст­
ве (по тем временам, конечно, еще надежно прикрытого понятиями о ра­
венстве и братстве, а проще — философией чистоты и святости нищенства
и гибельности, порочности обладания богатством, славой и властью); забота
о древе власти, как это, видимо, и должно было быть, для него оказалась
выше всех остальных насущных проблем человеческого бытия, и реши­
тельность в осуществлении своей задуманной святости была в нем так ве­
лика, что затмевала все разорительные от нее грядущие последствия. По
некоторым не до конца, может быть, уясненным или разработанным источ­
никам, его мать, Елена, тоже, как и княгиня Ольга, была рьяной привер­
женкой христианства и, как гласят молва и источники, отправившись в
Иерусалим, отыскала гроб Господень и возвела на его месте тот храм со
светящимся нимбом (таинство и поныне остающееся вроде бы не до конца
распознанным), который во все последующие времена привлекал миллио­
ны христианских паломников и вызвал к жизни страшные в своих крова­
вых злодеяниях крестовые походы. Разумеется, последствия ее откры­
тия — не ее вина; надо полагать, она все делала из искренних побуждений
и убежденности, что творит великое и святое, должное принести благо и
успокоение человечеству, и ее бессмертный подвиг, как подтвердили века,
имел огромное значение как для того, так и для нашего времени. У нее
было больше прав и возможностей повлиять на сына-императора, чем у
княгини Ольги на Святослава, через нее же христианские проповедники
проникали в императорский двор и правдами и неправдами ухитрялись рас­
пространять свое Учение, воздействуя на умы вельмож и на самого Кон­
стантина. И все это в то время, когда исповедание христианства было
решительно запрещено в Римской империи и патриции Вечного города раз­
ражались гневом при одном только упоминании слов «равенство» и «брат­
ство». Но христианские проповедники делали свое дело, и думаю, что
именно тут уместнее всего привести некоторые основополагающие положе­
ния из высказываний Льва Николаевича Толстого и Генри Джорджа по
этому вопросу. Толстой: «Мы удивляемся на то, как то, что теперь назы­
вается христианством, далеко от того, что проповедовал Иисус, и как

жизнь наша далека от христианства. А между тем разве это могло быть
иначе с учением, которое среди людей, веровавших в то, что Бог разделил
людей на господ и рабов, на верных и неверных, на богатых и бедных, учи­
ло истинному равенству людей, тому, что все люди сыны Бога, что все
братья, что жизнь всех одинаково священна. Людям, принявшим Учение
Христа, оставалось одно из двух: или разрушить весь прежний порядок
жизни, или изменить учение. Они избрали последнее». Генри Джордж:
«Христианское учение учит тому, что Бог — отец всех людей, и что все
люди братья. И потому среди христиан не может быть рабов, не может
быть той великой неправды, при которой одна кучка людей может роско­
шествовать за счет труда бедствующих рабочих. От этого-то богатые лю­
ди и преследовали первых христиан и от этого-то и сделалось то, что, ког­
да стало ясно, что истину нельзя уже скрывать, богатые извратили христи­
анское учение так, что учение это перестало быть истинным христианским,
а сделалось служителем богатых». Можно, конечно, привести и другие,
прямо противоположные высказывания, столь же обоснованные и убеди­
тельные, но это не будет ни противоречием, ни исключением тех или иных
мыслей, ибо христианское Учение невозможно подвести под черту только
зла или только добра человечеству; как и во всяком Учении, в нем было
и остается и то и другое, вернее, и то, что сковывает человека и порабо­
щает его перед всесилием и всевластием Бога, представленного на земле
его служителями-наместниками, кои, впрочем, есть люди со всеми их до­
стоинствами и пороками, часто делающие себе профессию из этого служе­
ния (тут и властолюбцы, и корыстолюбцы, и злоревнители, и кристальной
души подвижники), и то, что воспитывает в нем благородство, любовь к
ближнему, смирение, сострадание, честность и доброту; дело, видимо,
лишь в том, какие каноны и в какие века перетягивали чашу весов на се­
бя, что брало верх, инквизиция или милосердие и признание братства, и на­
сколько укреплялся, чтобы стать незыблемым, стержень служения не обез­
доленным и притесненным, а тронам; дело в отступничестве от изначаль­
ных положений, провозглашенных Спасителем, в вынужденном, насильст­
венном или добровольном сближении светских и духовных предержателей
власти, в их слцянии и совместном противостоянии истине и, наконец, в
греховном дележе (или участии в дележе) земных благ, славы и власти.
XII
Второй деятель этой эпохи Лициний (263 — 324 гг.), не имевший того
положения при дворе, какое имел Константин, начал выдвигаться на поли­
тическую арену около 308 года в качестве полководца. Он провел несколь­
ко успешных завоевательских и карательных походов, пригнав по дороге
триумфаторов в Вечный город толпы столь нужных для поддержания ра­
боторговли невольников, щедро (поначалу) пополнял императорскую каз­
ну награбленными в походах драгоценностями, привлекая при этом внима­
ние к себе Константина и входя к нему в доверие. История, однако, оказа­
лась скупа на описания и оценки его деятельности этого периода, посколь­
ку деятельность сия, охватывавшая или, вернее, ограничивавшаяся сферой
военной, имела скорее не историческое, а сиюминутное, то есть временное
значение; он лишь поддерживал ту видимость могущества, ту необходимую
атмосферу праздности и разврата, в какой пребывала властная элита, пре­
даваясь пирам и игрищам, и пребывал двор с его незыблемым венценос­
ным правителем. И Константин, и Лициний — оба стремились к единовла­
стию в империи, и если стремление это поначалу связывало их и принуж­
дало к совместным действиям, как это было в затяжной междоусобной
борьбе, когда Лициний в союзе с Константином устранил своих соперни­
ков и провозгласил себя императором восточной части империи, оставив
Константина императорствовать лишь в западной, то с разделением импе­
рии намерения их настолько оголились, что между этими двумя властели­
нами неминуемо должна была произойти и произошла схватка, принесшая
поражение и смерть Лицинию и победу и единогосподство Константину. Но
поверхностные сведения, о каких бы событиях ни шла речь, не могут дать
сколько-нибудь исчерпывающих объяснений тем внутренним явлениям или
двигателям жизни, коими направляются и вершатся деяния эпох; надвод­
ная часть исторического айсберга сегодня ничего, кроме констатации фак-

трв, не может прибавить нам, ибо властители человеческих судеб, Великие
Господа мира (я не беру эти слова в кавычки, так как они вполне соответ­
ствуют действительности; и еще: ведь понятие «великий» одинаково при­
ложимо как к творцу зла, так и к творцу добра), Великие Господа мира
редко когда принимают решения под напором эмоций, минутных настрое­
ний, вспышек радости или гнева; ответственность перед миром (пусть хо­
тя бы и ограниченная укреплением древа власти, чтобы плодилось и пло­
дилось бессмертие тронов на фоне столь же бессмертного массового чело­
веческого рабства), венценосно возложенная на себя ими, подвигает их на
величайшую продуманность действий, и, возможно, благодаря этой проду­
манности или, точнее, в результате ее — разделяй и властвуй, властвуй и
разделяй — в нравственном отношении мировое сообщество оказалось за­
гнанным в тупик, из которого нет и по крайней мере не предвидится на се­
годняшний день выхода. Позволю себе заметить, что как и в наше время,
так и тогда человечество искало умиротворения, и точно так же, как сего­
дня, две крайние силы, немногочисленные, но представлявшие собой народ
и правителей, .были активными участниками этих поисков: одни, правите­
ли,— видели цель в сохранении своего безудержного господства, другие,
народ, в достижении законного на земле права для всех на равенство и
братство; в рядах первых выступали цезари, в рядах вторых — христиан­
ские проповедники; и те, и другие шли навстречу друг другу, преследуя
вроде бы одинаковые цели — мира и согласия, но, в сущности, каждый со
своим пониманием мироустройства; и если на стороне первых были богат­
ство и власть, был вековой опыт борьбы за господство над простолюдина­
ми, державшимися в нищете, невежестве и убогости, то на стороне других,
то есть христианских проповедников, третье столетие безуспешно бивших­
ся за признание своих канонов и веры и достаточно осознавших уже, что
только в согласии с власть предержащими можно утвердить ее и затем са­
мим утвердиться в ней (всякий человек есть человек, и ему не чуждо ни­
что земное),— на стороне проповедников являлась готовность пойти в ус­
лужение, лишь бы сохранить при этом хотя бы видимость чести и святости.
Я далек от мысли, что будто властолюбивый Константин и столь же вла­
столюбивый Лициний могли вести романтически-отвлеченные разговоры о
религии с христианскими проповедниками; им важна была не та суть, по
которой сиюминутное, то есть конкретное, и абстрактное, соединившись,
обретают черты вечности, но та, по которой в этой предполагаемой вечно­
сти облекается в святость право на власть и порабощение. Чем усмирить
недовольные, бунтующие массы? Посулами равенства, братства с одновре­
менным призывом к смирению и покорству под бдительным оком божьих
служителей. Противники христианства боялись именно слов «братство» и
«равенство»; Константин же и Лициний, на коих возложено было блюсти
целостность и могущество империи, Константин и Лициний первыми по­
няли, какую пользу можно было извлечь для себя из этого Учения; недо­
вольный люд пусть лучше идет не на площади, где обычно верх могут брать
необузданные страсти, а в храмы, где, выслушав со смирением умиротво­
ряющие проповеди и помолившись на святые апостольские лики, те же
толпы найдут утешение в словах и надеждах, обратив гнев в кротость и
возвысившись духом над бренностью земных соблазнов. Мы привыкли
представлять, что мудрость является в уединении и что обстановка убого­
сти — келья, светильник, разгоняющий вековой полумрак в ней, стол из
неоструганных досок и старец, склоненный над летописными свитками,—
да, что лишь обстановка убогости может являть великие, судьбоносные
для человечества истины, тогда как чаще всего не эти атрибуты глубоко­
мыслия, а нега и великолепие сопровождали и сопровождают беседы, в ко­
их выкристаллизовываются стержневые основы мироустройства. Завер­
нувшись в светлые тоги и воссев на полках римских бань (после омовений,
массажей и растираний пряными маслами) или возлежа на знаменитых
римских террасах и упиваясь красотами моря и панорамой открывавшего­
ся перед ними Вечного города, будущие непримиримые враги в схватке за
власть принимали и выслушивали христианских проповедников. Подлин­
ность подобных встреч и разговоров не зафиксирована в истории, но то,
что они состоялись или могли состояться, в этом нет сомнений, как нет
сомнений и в том, что именно в них, в сих, казалось бы, непринужденных,
даже, может быть, облегченных (с иронией и сарказмом) беседах как раз

и познавалась самая всеохватная по замыслу* основополагающая, уставная
для народов и государств истина. Ведь суть христианства, как, впрочем,
и всякой другой отправляемой религии зиждется на постулате пастыря и
паствы; непререкаемо-могущественная власть и послушание и покорство
перед ней, иерархическая лестница степеней человеческой значимости, от
рядового монаха до патриарха и папы и неповиновение в духовной сфере —
это отнюдь не неповиновение в светской, мирской жизни; Царствие Небес­
ное есть непревзойденный образец державной власти, державного миро­
устройства, в котором на словах все братья, а на деле — в соподчиненности, и в котором все неколебимо, прочно, закреплено на века; но если столь
жесткое единовластие освящено Божьей волей и дланью, то не по подобию
ли этой святости должна строиться (и тоже на века) земная человеческая
жизнь? Да и нет ли тут главного противоречия с провозглашенными поня­
тиями о равенстве и братстве всех людей? Братья-то братья, да возмож­
ности и жилища разные, и если ранние противники христианства, прави­
тели и патриции, предстают в истории как неприемники и гонители новой
веры, то затем мы видим, как те же правители и патриции становятся са­
мыми. ярыми ее ревнителями и на протяжении столетий огнем и мечом на­
саждают ее среди народов и государств. Но все же первый шаг, сделанный
Константином и Лицинием,— шаг этот был не прост и сопровождался глу­
бокими драматическими событиями.
XIII
Жизнь народов, объединенных в государственный механизм, обычно
(и естественно) представляет собой так ли, иначе ли некое единство це­
лей и воли, и любое даже малейшее нарушение устоев государственности
может приводить к непредсказуемым последствиям. Римская империя, как
упоминалось выше, уже не стояла, как колосс, на ногах, а шаталась и раз­
валивалась; она умирала, как умирают люди от старости, не осознавая по­
ка еще своих преклонных лет и износившихся духа ,и плоти, и в этот есте­
ственный процесс, как камень в стоячую болотную воду, был брошен Кон­
стантином и Лицинием так называемый Миланский эдикт (313 г.), по
которому разрешалось полное и беспрепятственное исповедание христиан­
ской веры на всей территории Римской империи. Христиане торжествовали
победу. Их немногочисленные толпы, не ведавшие до конца истинного
предназначения совершившегося, то есть даже отдаленно не предполагая,
что эдиктом этим Учение их отдавалось, в сущности, на века в услужение
венценосным предержателям власти и что, извратившись правителями, оно
не только не исправит к лучшему общую жизнь людей, но лишь закон­
сервирует, заключит в непроницаемую оболочку ужасающую, достигшую
к тому времени своих вершин несправедливость социального устройства
мира, — торжествующие толпы христиан, как и предвиделось, и должно
было поступить им, принялись за строительство для себя храмов, церквей
и монастырей. Революции не произошла; не произошло ничего из того ужа­
сающего, чем запугивали мир противники новой веры, как не произошло
ни улучшения, ни обновления жизни (если, разумеется, не иметь в виду
грядущей трещины еврораскола, когда единый, в сущности, континенталь­
ный народ на десятки столетий будет поставлен биться стенка на стенку,
озлобляясь и не находя примирения, и не иметь в виду мрачного средне­
вековья, когда просторы Европы — опять же на столетия — покроются
кострами инквизиции); как было рабство, так оно и продолжалось, 4были
богачи и нищие, правители и подданные, данью платившие за свое жал­
кое, униженное существование, так все и оставалось в неизменности; на­
силия, казни, войны, грабежи — все-все, что сопровождало общественную
жизнь людей, поддававшихся искушениям и не имевших понятия о покая­
нии, вее пребывало в том же состоянии, в каком неизменно пребывало ве­
ка и пребывает, если придерживаться критерия правды, сегодня; ведь мир
и ныне раздирается насилиями и войнами, люди убивают друг друга, гра­
бят, распоряжаются чужими судьбами, словно никогда и никем даже мыс­
ленно не произносились понятия «равенство» и «братство». Нет, я не со­
бираюсь отрицать религию и ее роль в жизни людей; разгул страстей —
явление страшное, и без сдерживающего начала невозможна никакая ни
частная, ни общественная жизнь; я подвожу лишь этот печальный итог, ко­

торый по главным своим параметрам подтвержден фактами и едва ли от­
крыт для опровержения, и прихожу, может быть, к самой крамольной с
точки зрения традиций жизни и веры мысли, что если то, что взято на во­
оружение обществом, за тысячелетия не дало желанного результата, не
пора ли приступить к поискам новых, более действенных форм человече­
ского бытия? Конечно, не все так просто, если с высоты времен обозреть
пройденное мировым людским сообществом пространство, и если учесть,
что не столько в свершениях, сколько в надеждах человек черпал всегда
крепость духа; и в этом плане изначальное христианство как раз и явля­
лось той питающей дух надеждой, которая помогала личностям и народам
превозмогать выпадавшие на их долю житейские тяготы. Вместе с объяв­
лением или, вернее, обнародованием эдикта началось, образно говоря, дол­
гое и трудное срастание двух общественных организмов теперь уже при­
вычного нам мироустройства, сближение, подавление и подчинение — к со­
жалению, не в пользу христианства — светской властью власти духовной,
и хотя в этом процессе, растянувшемся на тысячелетия и, как мне кажет­
ся, не завершившемся и поныне, не все шло тихо, мирно, гладко, как
должно бы, когда по стержневой основе изначально уже найдено было со­
гласие сторон (все тот же Миланский эдикт), но ведь и тут не обошлось
без коварства, насилий, заговоров, противостояний, схваток и крови. Од­
нако для людей того времени, граждан и рабов империи, равно как стре­
мившихся к христианству, так и отвергавших его, — для людей того вре­
мени, для которых, как это происходит во все века, будущее было лишь
тьмой догадок и предположений, ибо события могут просчитываться напе­
ред лишь властителями или прислуживающими им иерархами тайн и от­
крытий, разрешение на исповедание христианства явилось лишь возмутив­
шим их привычную жизнь событием, неким самовольством или самоуправ­
ством императора, его прихотью или уступкой домогательствам черни, тре­
бовавшей переустройства мира на основах равенства и братства; элита,
главным образом элита, была возмущена, и потому не случайно, наверное,
Константин и Лициний отправились в Милан, чтобы подписать и обнаро­
довать эдикт. Элита не поняла да и долго еще потом не могла понять всей
важности (для нее же самой) того шага, какой предприняли Константин и
Лициний; им не хотелось перемен, как не хотелось их, к примеру, русско­
му столбовому дворянству в годы отмены,крепостного права или больше­
вистского произвола, поставившего Россию на край гибели, и не хочется
нынешним партократам, готовым за утраченные привилегии ввергнуть
страну в братоубийственную бойню, и в этом отношении, то есть в при­
верженности властей предержащих консерватизму, века являют нам лишь
удивительное единство действий, а если в чем-то и можно обнаружить раз­
личие, то разве что в методах сопротивления. В то же время история не
оставила нам следов каких-либо сильных, выходивших з^ рамки дозволен­
ного волнений — ни в провинциях, ни в самом Вечном Городе; возможно,
не было таковых потому, что эдикт был обнародован в самый разгар меж­
доусобной битвы, какую Лициний в союзе с Константином вел за облада­
ние восточной частью империи, и успехи его, достигавшие Вечного города,
и толпы рабов, пригоняемых им с полей сражений, во многом перекрывали
в глазах современников провозглашенный, но ничем пока еще не проявив­
ший себя Миланский эдикт. Общество того времени разделилось на тех,
кто либо громко возмущался, либо роптал, не решаясь на открытое про­
тивостояние, либо молчаливым неприятием выражал свое глубокое недо­
вольство (к этой категории главным образом следовало бы отнести свобод­
ных граждан, богатеев, элиту, служившую при дворе и, как всегда, не­
довольную двором), тех, кто был безразличен, то есть не занимался поли­
тикой, как мы бы сказали сегодня, а всецело отдавался насущным проб­
лемам семьи и добыванию хлеба (таких было подавляющее большинство),
и тех, кто ликовал, окрыляясь несбыточными надеждами, собираясь на
площадях, кучась и отправляясь к рекам принять крещение, полагая в
экстазе молитв, что спасение не то чтобы было близко, но уже наступило
и что врата рая вот-вот со скрипом распахнутся перед ними. Военные вое­
вали, рабы и мастеровые работали, патриции пировали и правили, и каж­
дая из этих общин, замкнувшись в себе, питалась лишь своими интереса­
ми и иллюзиями жизни, все еще составляя, однако, некую государствен­
ную целостность, и сквозь оболочку этих закупоренных общин не могло
пробиться и удивить или возмутить людей даже такое исторической важ­

ности эпохальное событие, как известие об отыскании гроба Господня.
Холодно, как к чему-то обыденному, отнесся Константин к сообщению ма­
тери, вернувшейся из Иерусалима; он только странно пожал плечами, как
если бы между ее находкой и сутью христианского Учения и в самом деле
не было никакой связи; для него важнее были каноны, постулаты, кото­
рым он придавал значение, а не некое довольно сомнительное вознесение
на небо Спасителя, пустой каменный гроб которого христиане возведут в
величайшую реликвию веры; но он и не препятствовал матери и, снабдив
ее деньгами и зодчими, вновь отпустил в Иерусалим для строительства
храма. Возможно, что и обстоятельства подтолкнули его к этому, так как
среди элиты, окружавшей и прежде безоговорочно поддерживавшей его,
все сильнее и сильнее зрело недовольство; уже в день возвращения его и
Лициния из Милана ему дали почувствовать, что содеянное не сойдет ему
с рук, что он, в сущности, предал интересы Рима, империи и что отнюдь
не Божья, а земная кара падет за измену на него и Лициния. Их встрети­
ли в порту не свободные граждане Вечного города, не посольство патри­
циев, как бывало обычно и что воспринималось уже как обязательный ри­
туал, а толпы оборванных ликующих христиан; они готовы были на руках
вынести и его, и Лициния на берег и пронести затем через весь город к им­
ператорским хоромам, и только легионеры, оттеснившие чернь (бедность
была и всегда остается для властителей чернью), освободили для них про­
ход к колесницам. Ликующая толпа христиан, шумя и скандируя, сопро­
вождала затем их по улицам до дворца, и на всей протяженности пути,
пока колесницы уносили властолюбцев и будущих непримиримых сопер­
ников в схватке за императорский трон,— на всей протяженности ставни
и двери большинства домов были наглухо заперты, отчего (если не счи­
тать толпы сопровождения) город казался немым, обезлюдевшим, вымер­
шим. Константин и Лициний не могли не заметить и не понять значение
этого предзнаменования; они молча переглядывались, как переглядывают­
ся люди, попавшие или загнанные в ловушку, и, может быть, именно в
эти мгновения и у Лициния, и у Константина родились те роковые замыс­
лы, исполнение которых сначала привело их, а затем и Европу к трагедии
и расколу.
XIV
Я не думаю, чтобы можно было в достаточно достоверных подробно­
стях восстановить все то, что произошло с Константином и Лицинием по
возвращении их во дворец, но одно можно сказать с уверенностью, что
вокруг них образовалась та атмосфера неприятия, та пустота, при которой
любой даже самый грозный правитель, тиран, оказывается беспомощным
перед стеной молчаливого сопротивления придворных вельмож; бунты на­
родные страшны всеохватностью, тогда как дворцовые перевороты — каз­
нями владык, и эта пугающая перспектива оказаться на плахе не могла
не настораживать и не призывать к действию римских правителей. В от­
ношениях между ними к тому времени тоже словно пробежал холодок не­
коего отчуждения, суть которого, пройдет чуть больше года, откроется во
всей своей неприглядности, ибо для любого самодержца власть хороша,
только когда едина; понимал это Константин, но еще яснее понимал Ли­
циний, привыкший с малолетства йочти мечом прокладывать себе путь
к славе и власти; не исключено, что как и в военном деле, так и в поли­
тике он был человеком незаурядных способностей, сумевшим в недоволь­
стве эдиктом разглядеть ту благоприятную для осуществления своих вла­
столюбивых целей обстановку в империи, коей, как полагал, просто греш­
но было бы не воспользоваться, ибо благожелательность общества, особен­
но когда речь идет о захвате власти, равна мечу и удваивает силы и воз­
можности любого войска. План его, как можно предположить, был прост:
свалить вину за эдикт на Константина как на зачинщика, поддавшегося
влиянию матери-христианки (тут кстати было вспомнить и о гробе Гос­
поднем, найденном матерью, и о строительстве ею храма в Иерусалиме с
согласия и благословления сына, и о тех христианских проповедниках, ко­
торые с помощью матери проникали во дворец и с которыми заводил про­
должительные беседы Константин), да-да, возложить всю вину за эдикт
именно на него и, перебравшись в восточную часть империи и объявив
себя императором, собрать войско и двинуть на Рим. Но простота замыс6. «Октябрь» № 11

ла — это еще не гарант его осуществления; в процессе действий всегда
возникают тысячи непредвиденностей, решительным образом влияющих на
исход дела, и хотя история давно уже доказала обоснованность подобных
опасений, но как подсказывает та же история — ни властителей, ни пол­
ководцев, обуянных «великими» страстями и целями, никогда ничто.не
останавливало и не может остановить. Лициний начал скрытно готовиться
к побегу, и в одну из безлунных ночей, когда все вокруг, и море, и суша,
покрылось темнотой южной ночи, с верными ему людьми погрузился на
корабль и спустя сутки с небольшим уже высаживался на берег Балкан.
Его исчезновение было замечено сразу же, но Константин отказался от
погони; у него был свой и во многом схожий с Лициниевым план действий,
и бегство полководца оказалось как нельзя кстати для его исполнения.
Он обвинил Лициния в измене империи, так. как бегство уже само по себе
является доказательством вины, тем более бегство в восточшые провинции,
где благодаря близости к Иерусалиму христианство было более распростра­
нено, чем в остальных частях империи; римлянам было заявлено, что бег­
лец отправился собирать христианское воинство, чтобы уничтожить импе­
рию, и поскольку логическая ложь всегда действенней правды, то возму­
щенные граждане Вечного города вместе с вельможами двинулись ко двор­
цу с требованием защитить их от изменника Лициния. Среди мастеровых
и патрициев — свободных граждан Рима — поднялась та волна благород­
ного, слепого и безрассудного патриотизма, в котором мы и сегодня склон­
ны видеть лишь величие и способность граждан отечества к самопожерт­
вованию, тогда как и в нем, как и во всякой стихии человеческих страстей,
достигающих зенита концентрации, заложено столь же безумства и без­
отчетной жестокости, как и в толпе, творящей самосуд; в такие минуты
никому нет дела до истины, но в то же время всем понятен и виден враг
(в данном случае христианство), которого надо сокрушить, раздавить, сте­
реть с лика Земли, чтобы восстановились спокойствие, порядок и справедли­
вость. Подобное благородное буйство, если посмотреть с позиций сегодняш­
него дня, имело свои глубокие обоснования; можно сказать, что хотя лю­
ди, выступавшие против Миланского эдикта, не знали, что в перспективе
несет поколениям Учение, поступившее на службу правителям, и проте­
стовали не против этой сомнительной, мягко говоря, сделки духовных и
светских начал власти, а лишь из соображений консерватизма, во, все вре­
мена, как и сегодня, присущего человеку и тем более человеческой общ­
ности, но под наслоением сиюминутных интересов толпы я бы не исклю­
чал и глубинной подсознательной тревоги, испытываемой людьми. Каза­
лось, Рим был возбужден точно так же, как и в дни, когда Ганнибал, пе­
ревалив Альпы и одержав победу при Каннах, подходил к городу, и Кон­
стантин, только что опасавшийся за свою судьбу, если и не вполне еще
чувствовал себя героем, спасителем, что, пожалуй, вернее (хотя и неясно
было еще, в чем же заключалось это спасение для империи), то по край­
ней мере обретал столь нужную для него уверенность в предстоящей схват­
ке с Лицинием. Историки как прошлых эпох, так и нынешние не придают
особого значения этой схватке, завершившейся жестоким кровопролитием;
о ней говорится лишь, что целью борьбы было стремление к единодержавности и что подобное противоборство было тогда рядовым явлением жиз­
ни. Наверное, с точки зрения общего взгляда на историю так оно и есть,
ибо стержневой основой кровопролитий во все века выступало стремление
к захвату и перезахвату богатств,' славы и власти; но алчность венценос­
цев никогда не подавалась как алчность, потому что за подобную правду
вряд ли нашлись бы желающие умирать; правда подменялась разбойным
или идеологическим прикрытием, затрагивающим либо личные, либо об­
щественные интересы, и потому для современников самые, может быть,
их кровавые и позорнейшие деяния ргмели определенное оправдание; та­
ким оправданием для Константина и Лициния в их противоборстве как раз
и явилось христианство, исповедание которого (и небескорыстно, разуме­
ется) было сперва разрешено ими специальным Миланским эдиктом, и про­
тив чего они теперь, взаимно обвинив друг друга в предательстве, готови­
лись вывести на сечу своих ослепленных обманом сограждан. И Лициний,
и Константин — оба собирали войска; оба спешили и пристально, через до­
носчиков, следили за ходом приготовлений. В Риме, казалось, ни на день
не спадало напряжение, толпы христиан, еще недавно свободно разгули­
вавших по городу, вдруг словно бы исчезли, растворились, как если бы их

никогда и никто не видел здесь, проповедники бежали и скрывались по
окрестным лесам и у сочувствовавших им местных колонов, а заложенные
было часовни и церкви варварски превращались горожанами в руины; не
обошлось и без кровавых расправ и самосудов, которые невозможно было
пресечь или остановить на виду у разъяренных толп. Вечный город с его
правами и вольностями для свободных граждан не раз и не два за века
погружался в подобные смуты (ведь когда во дворцах схватываются за
власть, у низов развязываются руки для вседозволенности — так было
всегда и происходит сегодня), но на сей раз, несмотря на всеобщий вроде
бы хаос и беспредел, все было подчинено одной общей цели — искорене­
нию христианства как самого ядовитого на земле зла. Разнузданность толп
между тем умело направлялась Константином на нужное дело, в гавани на
стапелях срочно строился флот для переброски войска через Адриатику.
Римский император не хотел ждать, когда его противник явится у стен
города; он ставил целью опередить его и напасть первым, чтобы перехва­
тить инициативу действий, и, как только флот был готов, погрузился с
войском на корабли и с благоприятным попутным ветром почти тут же до­
стиг берегов Балкан. Ни в день высадки, ни в последующие, когда про­
двигался с жаждавшим битвы войском в глубь этой горной, населенной по
преимуществу славянскими племенами провинции, он не встретил ника­
кого сопротивления; лишь спустя неделю войска двух императоров — один
восточной, другой западной части империи, уже тогда, как видим, рас­
колотой надвое, сошлись в одной из красивейших и богатейших долин ис­
торической балканской земли. Одинаково вооруженные, одинаковые по
своему внешнему виду и в построении, когорты Константина и Лициния
словно замерли друг перед другом в ожидании смертной схватки. И по­
зади одних, и позади других войск, каждую минуту готовых к сечи, вели­
чественно возвышались облесенные горные хребты с перевалами и ущель­
ями; можно сказать, хребты эти возвышались со всех сторон, образуя как
бы огромную (наподобие олимпийского стадиона) чашу, в которой, столк­
нувшись, войска должны были биться до тех пор, пока какая-либо одна
сторона не одолеет другую, так как ни маневрировать, ни бежать было не­
куда (что, впрочем, и предопределило особенную жестокость сечи); это
понимали и Константин, и Лициний, и их легионеры, всматривавшиеся те­
перь друг в друга, и можно только догадываться, какое чувство возникало
у людей, волею обстоятельств или ходом истории, как было бы вернее ска­
зать, поставленных перед выбором либо победить, либо умереть. Шлемы,
мечи, щиты — все было освещено лучами яркого утреннего солнца, и хо­
тя ряды войск оставались как будто неподвижными, но по доспехам их,
не успевшим еще запылиться и потускнеть в походах и битвах, словно пе­
рекатывались вспыхивавшие и угасавшие искорки звезд (блики), знаме­
нуя или, точнее, выражая то предельное возбуждение, замешанное более
на страхе, чем на бесстрашии, как это обычно и бывает перед сражением,
какое испытывали выстроенные когорты. Ни Константин, ни Лициний не
разъезжали, как предводители, на конях перед когортами; оба они, окру­
женные плотными рядами телохранителей, находились по центру своих
распахнутых войск; Лициний на белом коне с голубою попоной выглядел
не столько воинственно, сколько парадно-грациозно, что должно было го­
ворить о его неколебимой уверенности в успехе, будто он и в самом деле
ехал не на сражение, а на торжества, устраивавшиеся в честь его, тогда
как Константин, воспринимавшийся своими воинами скорее символом, чем
полководцем (иногда и такое бывает важнее, ибо усиливает веру в право­
ту начинаемого дела),— Константин по внешнему облику неоспоримо про­
игрывал своему сопернику.
(Продолжение следует,)

Игорь

ПОМЕРАНЦЕВ

ва с т и х о т в о р е н и я
Ветер уносит осу из Босфора е Черное море
На самой границе Азии и Европы
между Мраморным и Черйым
в траве под кипарисом
он губами ткет ковер
на ее груди
и рвет его зубами.
— Твоя грудь, — говорит он, —
похожа на этот Босфор... Нет,
на мечеть Сулеймана...
Сколько у нее сосцов?..
Нет, все-таки на Босфор.
Когда воду смешивают с анисовкой,
получается белый кипящий раствор.
Вот они сидят и глотают
матовые лампочки.
И уже до рассвета
что-то в них горит,
не выключается.
Условие: ночь.
Потому что
не к лицу
дневной свет,
не к телу.
Ладно,
у с л о в и е : ночь .
Правда, он недоумевает,
пбчему она
недооценивает
его пальцев.
Они что,
менее зрячи,
чем глаза?
Дряблость
ее кожи,
если угодно,
зачитанность
прочитываются с ходу
и ему даже нравятся,
как будто у него роман
со старой,
нет, древней
египтянкой.
Он смутно припомйнает,
что ёеё дело решил

,

один поцелуй.
Была в нем
какая-то влажность,
облачность,
туманность.
Может быть,
так давала знать о себе любовь?
Но где это было?
В Лондоне? В Киеве? Во сне?
С одной стороны,
ее ласки
позволяют ему
открыть в себе
новые проливы, рукава,
мысы,
но с другой —
ее навыки,
даже, можно сказать,
искусство
вызывают сомнения,
подозрения,
приступы
удушающей
ревности.
Он нюхает ее сигареты —1
они пахнут ее губами.
— Если оставить только одно — обоняние»
то и тогда можно любить,—
говорит он ей прямо в губьх
и она отвечает ему в губы:
— Да, наверное, так
любят кроты,
да, вот так... кхр... Kxp.*v
Она идет по разговору,
как по луже,
перепрыгивая с камня на камень.
Чуть влево, чуть вправо —
и соскользнет мужское имя,
брызнет мутная капля.
Вот, сказала,
как отель в Эдинбурге
прислал домой забытое в номере белье»
и муж все понял.
Зачем сказала?
После опять сорвалась,
рассказала,
как подружка пришла переночевать,
а сама она, уходя, сказала мужу
(другому мужу, в Москве),
что идет к этой подружке в гости.
Когда же она обманет его?
Или уже?
Сплошное неудобство с этим прошлым.
Женщинам мешает даже больше.
А ему?
Почему он должен тащить ее прошлое?
Своего, что ли, мало?
Но руку протягивает,
а она снова и снова соскальзывает.
Вот так и расхлебывают:
она при улыбке,
он при слезах.

На самом деле
он прилетел сюда
в поисках рта мусульманки,
высмотреть султанье,
вынюхать одалисье,
чтобы написать очерк
для раздела «Путешествия»
в лондонскую «Санди тайме»,
но уснул, уснул.
Зоотехник и зверок
Участковый зоотехник
с бычком в уголке рта
к зверку.повадился.
Зверистость в этой местности
невысокая.
Зверь здесь большей частью
копытчатый.
А зазноба зоотехника
лапистая: с ноготками и пальчиками.
Зоотехник
в синем прорезиненном плаще
зоотехническими мероприятиями манкирует.
Словно лекций в техникуме
о разведении, кормлении и правильном
использовании
сельскохозяйственных животных
не конспектировал
и зачета по основам зоотехники
не сдавал.
Студентом на практике
ловко ставил он поставушки
на соболя, выхухоля, ласку.
А тут сам в капкан попался.
В прорезиненном бездонном кармане
носит он приваду возлюбленной:
рафинад с ворсинками,
семечки в табачных волоконцах.
Животновод зооветпункта,
лесной техник,
соболевщик
косятся на участкового:
степень вытертости шерстки
на мордочке и вдоль позвонков зверушечьих
подозрительна.
Но когда цх нет,
участковый на зверка выходит
врукопашную.
Сперва кормит его притравой,
поглаживая.
После зубки ему чистит пальцем,
примурлыкивая.
А как шкурка рыжая взопреет,
зоотехник сует зверка под мышку.
Так сидит зоотехник на табурете,
в прорезиненном плаще,

с бычком ЛИПКИМ,
а душа его поет, й тело
подпевает ей.

Вечно грудь и спина зоотехника
сквозистыми тропками иссечены.
Так что воет жена его в ревности
и лицо себе в кровь
царапает.
Услыхал бы этот вой
ученый Павлов,
отрицавший право зоопсихологии
на существование,
может, призадумался бы,
усомнился б.
В этой местности
очажок зооморфизма:
участковый боготворит
зверка Венеру.
Ремневидной перевивкой
рукописной
сплелся он со зверком
необыкновенным.
Звероломством, звероимством, зверонравием
как угодно эту связь назовите,—
но когда зверок
в подмышку вгрызается,
у любви пламенеют ланиты.

Юр и й

Ка л и

БУЙДА

г а р и
ПОВЕСТЬ

Не странно ли, что у писателей, живущих в другом мире и в другую эпоху,
то и дело возникает потребность в воскрешении «викторианца» Шерлока Холмса?
Ему поручают спасать Лондон от вампира, Англию от нацистов, Америку^ от маньяка-убийцы... Около семи тысяч раз, после смерти сэра Артура Конан Дойля, Шер­
лок Холмс возвращался к нам усилиями кинематографистов, драматургов, прозаи­
ков десятков стран.
Для русского человека великий сыщик — греза, мечта, едва ли не идеал. Он
мог родиться только в «идеальной» стране, где уважение к свободе личности рав­
нозначно уважению к закону, в стране, где оба эти принципа в муках родились, в
муках созрели и сегодня являются таким же достоянием цивилизации, как Шартр­
ский собор, романы Достоевского и двигатель внутреннего сгорания.
Так уж сложилось, что в России никогда еще не было личности в европейском
ее понимании, поэтому у нас и не могла возникнуть ситуация, когда частное ли­
цо обращается за помощью не к всесильной власти, воплощенной в государстве, но
к другому частному лицу. Ясный ум, твердая воля и неукротимое стремление к
справедливости — - вот все, чем располагает Шерлок Холмс. Типичный индивидуа­
лист викторианской эпохи, бесстрашно бросающий вызов злу и не ощущающий се­
бя одиноким, ибо его «стоимость» не ниже «стоимости» общества в целом (хотя и
не выше). В этом источник его победительной силы.
Великий герой обывателя появляется на сцене, когда рушится привычный
строй жизни и человек отступает перед натиском зла. Он призван упорядочить ха­
ос и если и не победить, то хотя бы назвать и тем самым парализовать силы зла.
Разумеется, Холмсу не под силу восстановить распавшуюся связь времен. Да важ­
но и не это. Важно то, что Шерлок Холмс не уклоняется от схватки и, что бы там
ни было, сражается до конца. Не те времена, чтобы считать победу предопределен­
ной, но дело не в самой победе. Дело в том, чтобы надежда или хотя бы иллюзия на­
дежды оставалась и впредь неуничтожимой, как человек. Как Шерлок Холмс.

ти молодые люди, Фрэнсис, чье лицо несло на себе печать порока,
З
и Джейн, явившаяся к нам в юбке такой длины, что ее мать постесня­
лась бы показаться в такой даже гинекологу, с самого начала не произвели на
нас впечатления людей, внушающих доверие. Однако рассказанная ими
история заинтересовала моего друга Холмса, а их переживания примири­
ли с их манерами, усвоенными молодежью, пережившей мировую войну.
История распадается на две части. В первой, кроме Фрэнсиса, небреж­
но отрекомендовавшегося анархистом, укрепившимся в своих убеждениях
после битвы на Сомме, участвовал еще и его друг Алан, юноша, судя по
всему, неуравновешенный, имевший в свое время неприятные стычки с
военными психиатрами, особенно болезненные после отравления герман­
скими газами. Итак, гуляя недавно вдвоем по Холлстенволлскому парку,
этой ярмарке дурного вкуса и дешевых развлечений, молодые люди по­
знакомились с девушкой, которая произвела довольно сильное впечатле­
ние на мистера Алана. Многолюдная толпа разъединила их. Юношам по­
казалось, что смех девушки доносится со стороны унылых зарослей ку­
старника, куда они и кинулись. Однако поиски, затрудненные сгустивши­
мися сумерками, не принесли результатов. Внезапно из-за кустов, где,
как казалось, укрылась девушка, вынырнул некий субъект в котелке и с
тросточкой — скучный добропорядочный обыватель, по определению ми­

стера Фрэнсиса. Увидев друзей, он повернулся к ним спиной и быстрым
шагом удалился. А на следующий день газеты сообщили о чудовищном
сексуальном преступлении в Холлстенволлском парке, жертвой которого
пала некая Роза Д. — быть может, та самая девушка, что привлекла вни­
мание мистера Алана. Повинуясь некоему внутреннему голосу, друзья от­
правились на похороны и там, во-первых, узнали ужасную подробность
преступления: девушка была загрызена зубами, $ во-вторых, им показа­
лось, что в небольшой толпе провожавших Розу Д. в последний путь на­
ходился давешний обыватель в котелке, чей странный косящий взгляд еще
в парке произвел на них неприятное впечатление. Увидев друзей, зага­
дочный незнакомец скрылся...
— Да, — кивнул Холмс, — это дело ведет наш друг мистер Лестрейд — бесспорно, лучший сыщик Скотланд-Ярда. Он говорил, что рана
выглядит ужасно, а размеры ее просто поражают воображение, заставляя
предполагать у убийцы челюсти каких-то невероятных... м-м... размеров...
Впрочем, я перебил вас,— продолжайте.
Спустя несколько дней друзья вновь побывали в Холлстенволлском
парке и заинтересовались балаганчиком некоего мистера Калигари, кото­
рый демонстрировал публике необыкновенные возможности гипноза. В то
время как Фрэнсис (он подрабатывал сочинением либретто для кукольных
театриков и групп пантомимы) внимательно следил за манипуляциями Ка­
лигари и загипнотизированного Чезаре, его ассистента,— Алан пытался
развлечь Джейн, громко комментируя происходящее на крохотной сцене,
передразнивая утробный голос Чезаре, субъекта с чудовищно развитыми
челюстями, или бросая реплики на потеху немногочисленной и невзыска­
тельной публике.
— Эй, горилла, сколько у меня пальцев на руке? — Алан выставил
перед собой — тыльной стороной вперед — руку со спрятанным в ладонь
большим пальцем.
— Четыре, — загробным голосом ответил Чезаре.
— Пять! пять! — потешался Алан. — Показал я тебе четыре, а на руке-то их — пять! А может, ты скажешь, когда я умру?
Публика захохотала.
Чезаре изобразил задумчивость.
— Не знаю, — признался он. — Но бойся сегодняшней ночи. Ноги
подведут голову.
Публика вновь захохотала.
Однако той же ночью возвращавшийся из одного злачного заведения
Алан поскользнулся на апельсиновой корке и ударился головой об угол
дома. На его счастье, мимо проезжала карета скорой помощи, доставив­
шая пострадавшего в больницу.
— После долгих поисков нам удалось выяснить,— продолжал Фрэн­
сис, небрежно стряхивая пепел мимо пепельницы, — что он оказался в кли­
нике, где служит Джейн. Но она не имеет доступа в отделение, где нахо­
дится Алан...
— Что это за клиника? — поинтересовался я.
— Клиника профессора фон Ноймана, — сказала Джейн. — Это круп­
ный специалист в области нейрохирургии. У нас очень строгие порядки...
Понятно, что по-другому и быть не может там, где лечатся, как правило,
весьма состоятельные клиенты. У нас солидное психиатрическое отделение:
депрессии, навязчивые состояния...
— Насколько я понял, мистер Алан не относится к числу богатых
людей, — сказал Холмс.
— Д а.— Джейн пожала плечами.— Не знаю, но, возможно, в таких
случаях действуют другие правила...
Холмс сомкнул кончики пальцев.
— Так. Что же вы тут усматриваете, скажем, загадочного? Того, что
побудило вас обратиться именно ко мне?
— Два обстоятельства.— Фрэнсис бросил окурок — слава Богу, в пе­
пельницу.— Первое. Хоть у меня нет никаких доказательств, бьюсь об
заклад, что косоглазый убийца и балаганщик Калигари — одно лицо. Од­
нако если вы спросите, почему он убил ту девушку в парке, я отвечу так
же, как и на вопрос о причине моей убежденности в идентичности убийцы

и Калигари: не знаю. Чутье, интуиция, черт, Бог, мистика... ничего осяза­
емого, ничего, так сказать, дневного...
— А второе обстоятельство? — спросил Холмс, бросив на меня вы­
разительный взгляд^ который, впрочем, мог означать что угодно.
— Я немножко поиграл в сыщика и выяснил, что ни одна карета
скорой помощи с зарегистрированным номером не подбирала и не достав­
ляла ни в одну из больниц пациента с черепной или иной травмой. Более
того, так уж случилось, что именно в это время вообще не было вызовов.
В клинике фон Ноймана есть автомобили, но это не кареты скорой... Не
правда ли, занятно? Стоило этому Чезаре промямлить свое дурацкое про­
рочество, как ноги бедняги Алана тотчас и подвели его голову. Очень
смешное совпадение! Мистер Холмс, вы меня слушаете?
Холмс задумчиво кивнул.
— Скажите, а что за фокусы демонстрировал этот... Чезаре?
— Чезаре, сэр,— подтвердил Фрэнсис.— Вообще говоря, ничего осо­
бенного... рвал цепи, гнул стальные трубы и так далее. Это, конечно, про­
изводит впечатление на публику известного сорта, особенно если такие
штуки вытворяет человек отнюдь не богатырского сложения. Цепи-то да
трубы не картонные...
— Вот как?
— Поверьте, мистер Холмс, уж я-то кое-что в этом понимаю.
— Вы поможете нам, мистер Холмс? — с очаровательной непосред­
ственностью спросила девушка.
Мой друг мягко улыбнулся.
— Мисс Джейн, если я правильно понял, речь идет о помощи мисте­
ру Алану, оказавшемуся в больнице. Это плохая больница?
— О, что вы! — горячо запротестовала девушка.
— Тогда ему, будем надеяться, ничего не угрожает. Вам же — тем
более. Ни вам, ни вашему... э-э... другу... В данном случае угроза скорее
плод вашего воображения... вы уж меня простите, мисс Джейн. Убийство
бедняжки Розы может не иметь абсолютно никакой связи1со всем тем, что
рассказал мистер Фрэнсис...— Холмс любезно поклонился юноше.
— Может и не иметь, — как-то странно улыбнулся Фрэнсис. — Мало
ли фантазеров...
— Хотя некоторые детали, — невозмутимо продолжал мой друг, —
не кажутся случайно поставленными в ряд. Да и атмосфера... Кажется,
она пока гораздо более ощутима, нежели само действие. Эти сумерки, не­
кое мерцание во тьме, эти недомолвки, экивоки... И еще неизвестно, с чем
нам предстоит встретиться. Словом, мне надо подумать, хорошенько поду­
мать.
Когда дверь за молодыми людьми закрылась, Холмс покачал головой.
— И потом, Уотсон, ведь очевидно, что эти люди даже не задумыва­
ются, каковы гонорары частного сыщика моего класса.
— Вы для них бог, Холмс, — возразил я. — Богу жертвуют <и курят
фимиам, а не платят по таксе.
Но Холмс, казалось, не слушал меня.
— Кажется, ваша младшая дочь работает в этой клинике? — вроде
бы небрежно поинтересовался он. — Сколько лет вашей милой Агате?
— Двадцать четыре,— ответил я .— Но Холмс!.,
Тем дождливым вечером я приводил в порядок свои записи о нашу­
мевшем Тронхеймском деле Холмса, когда ему в результате гениально про­
стого хода удалось установить, что четвертый трубочист — девушка, что
и позволило разоблачить герцогиню Ф., получившую в газетах прозвище
«герцогиня Синяя Борода». Ее подвели безвкусица, записал я, и маниа­
кальная страсть к пышным и вычурным прическам, сооружавшимся, увы,
на совершенно лысой голове...
Я не удивился, когда внизу позвонили и миссис Хадсон странным го­
лосом объявила о странном посетителе: Холмс еще утром предупредил о
госте. И тем не менее — каково же было мое удивление, когда мой друг
по-юношески выбежал из своей комнаты и бросился навстречу субъекту,,
вид которого не только не вязался с обстановкой нашей гостиной, но и с
эпохой, все-таки несколько изменившейся со времен короля Якова1. Это
был старенький католический священник в заштопанной сутане и доволь­

но грязных башмаках, вокруг которых тотчас образовались лужицы. Он
был явно смущен горячим приемом и не знал, куда пристроить свой ог­
ромный старый зонт.
— Прошу, прошу к огню, уважаемый патер! — Холмс повернулся ко
мне.— Дружище, разрешите представить вам замечательнейшего — без
преувеличений — аналитика Европы — патера Брауна, который любезно
согласился нам помочь...
— Ах, мистер Холмс! — Патер всплеснул маленькими ручками. —
Помочь! Помочь вам! Для меня такая честь...
Несколько минут они вежливо и бестолково препирались, пока мис­
сис Хадсон не внесла на подносе кофе для нас и чашку шоколада — для
гостя.
— Видите ли, Уотсон, — проговорил наконец Холмс после того, как
гость, удобно устроившись в кресле у пылающего камина, пригубил шо­
колад, — поскольку мое появление в клинике фон Ноймана может вызвать
нездоровый интерес, — по некоторым данным, там хорошо осведомлены о
родственных и дружеских связях мистера Алана, — мне и пришла в голо­
ву мысль о мистере Брауне. Мистер Алан, как это ни покажется стран­
ным, его прихожанин. Вот я и обратился за помощью к нашему другу, па­
мятуя об удачной совместной работе по делу об Эдинбургском Флейтисте^
помните, Браун?
— Если б не ваш револьвер, мистер Холмс, мы сейчас не имели бы
удовольствия беседовать в столь приятной компании, — с улыбкой произ­
нес священник.
— Холмс рассказывал о вас чудеса, — счел возможным вставить
я. — К сожалению, мне не удалось участвовать в раскрытии этого преступ­
ления: дали о себе знать старые раны.
— Итак! — Холмс энергично потер руки.
— Боюсь, что разочарую вас, — начал патер Браун. — Хотя, впрочем,
судите сами...
Патеру Брауну удалось встретиться с мистером Аланом и поговорить
с лечащим врачом. Травма, к счастью, оказалась не очень серьезной, хотя
и не обошлось без хирургического вмешательства: пришлось делать тре­
панацию черепа.
— Звучит внушительно, однако...— Я ' сделал пренебрежительный
жест. — Немногим сложнее аппендэктомии.
Примерно то же самое сказал и врач, продолжал патер. Условия в
клинике показались Брауну просто великолепными: пристойная живопись
на стенах, цветы в палатах, ухоженные — на вид — пациенты, доброжела­
тельный персонал. Огорчили его лишь изменения, случившиеся, как ему
показалось, в душе мистера Алана. Впрочем, к сожалению, не так уж ред­
ко бывает, что религиозные поиски приводят к кризису и исступленному,
едва ли не фанатичному, неверию. Молодые люди после этой ужасной вой­
ны стали так неустойчивы... их принципы...
— Вы говорите, исступленное неверие? —' перебил его Холмс.
— Быть может, я слишком строг к юноше. — Патер задумчиво по­
качал головой. — Видите ли, нам и раньше доводилось вступать в споры.
Однажды мистер Алан процитировал некоего русского историка, который
дал Иисусу Христу определение, довольно точно передающее самую суть
его миссии. — Священник воздел пальчик к потолку. — Тот, Кто мешает.
Понимаете? — Он огорченно вздохнул. — Но если раньше мистер Алан
толковал эту формулу как нравственный императив, то сейчас... как бы
поточнее выразиться... Тот, Кто мешает, сейчас ему просто мешает. Как
мозоль при ходьбе.
Думаю, только вежливость заставила Холмса выслушать эту метафи­
зическую тираду не моргнув глазом. К счастью, патер заговорил о другом
своем прихожанине — о Чезаре. По его словам, это был зауряднейший и
довольно безвольный тип, любитель пива, катания с американских гор, за­
всегдатай кинематографов. Даже смерть жены не побудила его изменить
свою жизнь и ничуть не приблизила к Богу, которого он, как, впрочем, и
многие его компатриоты, лишь суеверно почитал и боялся, как боятся
полицейского или начальника. Нет ничего удивительного в том, что имен­
но его' избрал для своих опытов — или фокусов — этот мистер Калигари,
обладавший, по слухам, даром внушения, сильной волей. Кстати, удалось
узнать, что этот мистер Калигари — сотрудник фон Ноймана. Впрочем,

возможно, не сотрудник, а пациент — или, скажем так, объект исследо­
ваний. Почему бы и нет? Гипноз и всякое такое — разве это не входит в
сферу интересов психиатра? Чезаре очень высокого мнения о своем хозяи­
не, утверждая, что тот, — патер неодобрительно покачал головой, — вселя,ет: в.него беса. Под воздействием чар гипнотизера тщедушный Чезаре рвет
цепи и гнет стальные трубы, чувствуя себя в такие минуты наверху бла­
женства. У Чезаре в Лондоне нет никого, кроме дядюшки Чарли, заслу­
женно пользующегося репутацией мастера золотые руки. Знакомые зовут
его папаша Чарли. Безбедное существование он обеспечивает себе, мастер­
ским изготовлением кукол для театров, музеев и для коллекционеров, ко­
торые приходят в восторг от его электрических и механических игрушек —
танцующих, играющих в шахматы и даже, если не лгут, говорящих. Но,
кроме того, он выполняет заказы на изготовление особо сложных инстру­
ментов и приборов для ученых и практикующих врачей. Недавно он на­
мекнул Чезаре, что сделал для клиники фон Ноймана такой прибор, кото­
рый принесет кучу денег и позволит им, папаше Чарли и Чезаре, уехать
в Америку, страну обетованную для итальянцев.
— Вот и все, что удалось узнать. — Круглые выцветшие глазки па­
тера простодушно смотрели на Холмса. — Вряд ли это существенно про­
двинет ваше расследование, но, быть может, позволит ощутить странную
атмосферу, окутывающую действующих лиц...
— Хотел бы я знать, что за зверь притаился там, в глубине,— про­
бормотал Холмс. — Впрочем, у меня до сих пор нет уверенности в том,
что этот зверь действительно существует...
Помедлив, патер накрыл своей ладошкой мощную костистую лапу
Холмса.
— Позвольте, джентльмены, высказать два соображения, пришедшие
в голову старому священнику. Весь мой жизненный опыт подсказывает мне,
что чудовище, которое мы где-то ищем, обычно находится близко, неред­
ко сидит в нас самих, в глубинах нашей души, этого извечного поля битвы
Бога с Дьяволом. Второе соображение парадоксальным образом вытекает
из первого. Чаще всего мы обманываемся, когда упорно ищем суть вещей
в их глубине, не обращая внимания на их внешнюю сторону.— Малень­
кие глазки его лукаво блеснули. — Я не утомил вас своим резонерством?
Тепло простившись с чудесным стариком, Холмс после продолжитель­
ного молчания признался:
— Что-то ускользает от меня, Уотсон. Быть может, это от избытка
фактов, которые на поверку оказываются со вторым, третьим дном... пока
не лопаются, как мыльные пузыри... Кстати, о клинике фон Ноймана.
Мне удалось выяснить, что мало кто из персонала знает своего шефа в
лицо. Платит же он более чем щедро. Наконец, едва ли не главным про­
фессиональным качеством приглашаемых врачей считается умение дер­
жать язык за зубами...
— Холмс, но, вообще говоря, последнее обстоятельство не вызывает
у меня подозрения... недоумения... Врачебная тайна, в особенности для
психиатра,— помилуйте, что тут странного?
— В клинике существует некая запретная зона, обозначенная лите­
рой Зет. Вход только для строго ограниченного круга людей. Что там тво­
рится — тайна. — Холмс наморщил лоб. — Вы полагаете это естественным?
Я позволил себе улыбнуться.
— Дорогой друг, чаще всего мы обманываемся, когда ищем суть ве­
щей в глубине, не обращая внимания на их внешнюю сторону... или как
там сказал наш дорогой патер Браун?
— Хотел бы я увидеть внешность этого фон Ноймана,— процедил
сквозь зубы сыщик. — Почему-то мне кажется, уж простите за сравнение,
что он играет в этой истории роль Того, Кто мешает. Во всяком случае —
мне.
Разумеется, все эти дни мы не сидели сложа руки. Холмс углубился
в труды по психиатрии, в чем я пытался оказывать ему посильную — при­
знаться, довольно незначительную —.помощь. Несколько раз он встречал­
ся с Лестрейдом, интересуясь ходом расследования убийства Розы Д. Увы,
оно зашло в тупик.

Под благовидным предлогом мы побывали в мастерской папаши Чар­
ли, в этом чудесном кукольном царстве, где внимание Холмса привлекла
точная копия Чезаре. Это был довольно смешной манекен с нафабренны­
ми усами и громовым скрежещущим голосом. Оригинал мы наблюдали в
деле — в балаганчике мистера Калигари.
Там, в Холлстенволлском парке, на ярмарке, мы нечаянно1 встрети­
лись с мистером Фрэнсисом — в одном крохотном кукольном театрике, ко­
торый давал странные, на мой вкус, представления. В них на равных уча­
ствовали куклы и кукловоды, разыгрывавшие каждый свою историю, зло­
веще — но неявно — параллельные одна другой, как пояснил либреттист
мистер Фрэнсис с присущей ему снисходительностью. Люди вели какой-то
странный диалог без начала и конца, куклы — свой, но на совершенно не­
понятном языке, ничего общего не имеющем с прекрасным и могучим анг­
лийским. Куклам что-то — или кто-то — угрожал. Люди боялись о чем-то
говорить и лишь намекали на события, могущие повлечь за собой смерть
друзей. Куклы от кого-то прятались, взывая о помощи к людям и все ча­
ще обращаясь к человеческому языку, в то время как люди все чаще упо­
требляли слова из кукольного лексикона, пока их языки не слились в не­
кую общую речь, исполненную мольбы и страха перед неведомой угрозой...
Мистер Фрэнсис говорил что-то о невозможности понять друг друга, об
отчуждении, о куклах-людях и людях-куклах, которыми манипулируют
власти предержащие и ученые-деспоты, о новом и старой языке, об отча­
янных попытках современного человека найти общий язык с себе подоб­
ными... Словом, этот заблудившийся в трех соснах социалист-анархист —
или анархист-социалист — честно пытался выразить нечто, как ему каза­
лось, очень важное, тогда как мы с Холмсом честно же пытались вникнуть
в смысл его полубессвязной речи, — и я сильно подозреваю, что обе сто­
роны, так и не поняв друг друга, разошлись, сдерживая вздох облегчения
до ближайшего угла. Единственные дельные сведения, почерпнутые нами
из рассказа мистера Фрэнсиса, заключались в известии о выходе мистера
Алана из больницы.
— Надеюсь, с ним все в порядке? — вежливо осведомился Холмс.
—- Кажется, да, — проворчал Фрэнсис. — Правда, он стал какой-то за­
торможенный, что ли... Раныне-то он был живчик. Да и протезы сильно
изменили его лицо...
— Протезы?
— При падении он повредил не только голову, но и зубы, — пояснил
Фрэнсис.— В больнице ему починили обе челюсти, но, по-моему, переста­
рались с железяками, из-за которых у него рот будто манной кашей набит.
— Это временное неудобство, — попытался я успокоить нашего собе­
седника.
Он как-то странно посмотрел на меня.
Мы попрощались.
В тот день, когда Холмс — кажется, слегка растерявшийся в поисках
хоть какой-нибудь ниточки, позволившей бы распутать этот клубок, — че­
рез поставщиков узнал, что папаша Чарли приобретал весьма дорогостоя­
щие компоненты для приборов беспроволочного телеграфирования, и ни­
как не мог сообразить, что ему делать с этими сведениями, к нам на Бейкер-стрит заявился Лестрейд.
Отказавшись от портвейна, сыщик закурил ароматную «корону» и при­
нялся на чем свет стоит костерить свою службу, которую он давно оставил
бы, если бы не привычка идти по следу преступников, как слепой мул
идет по кругу, вращая мельничный жернов.
— Не слишком ли сильно сказано? — пробормотал Холмс, опреде­
ленно думавший в это время о чем-то своем.
— Возможно, Холмс, я и в подметки вам не гожусь по части наблю­
дательности, — с внезапной горечью проговорил Лестрейд, — но все-таки
за годы честной службы в Скотланд-Ярде мне удалось раскрыть немало
преступлений... в том числе и с вашей помощью.— Лестрейд затянулся
сигарой, не замечая вытянувшегося лица моего друга. — И вот, представь­
те, мне приходится заниматься делом о девочке, укушенной собакой! Бо­
же милостивый! Остается благодарить Бога, что мне пока не доверяют
поиск украденных зонтиков!

— А! — Холмс хлопнул ладонью по развернутой на коленях газе­
те.— Вот вы о чем! Но здесь, кажется, речь идет не о собаке, а о волке...
— Холмс! — возопил несчастный сыщик. — Волк в центре Лондона!
Холмс! Да ближайший лес, из которого он мог бы прибежать, находится
где-нибудь в Сибири... Во всяком случае, не ближе Петербурга!
— Пожалуй, вы правы, — согласился мой друг. — А что говорят сви­
детели?
Лестрейд со вздохом возвел очи горе.
— Вообразите, среди них нашелся охотник, едва ли не современник
Иоанна Безземельного, который с неподражаемо важным видом назвал
волчий... тьфу! собачий хвост — «поленом»!
Холмс поднял руки.
— Ну, Лестрейд, тут я вам, к сожалению, не советчик. Есть, правда,
в Лондоне человек, который по укусу может определить, волк это был
или собака. Ему можно доверять. Уотсон, помните старину Олфорда?
— Он здоровб пом-бг нам в деле о собаке баронессы Дорф, которое
оказалось весьма крепким орешком, хотя поначалу мы думали...
— Олфорд? — уныло переспросил Лестрейд, доставая свою истрепан­
ную записную книжку. — О Господи, твоя воля!
Внезапно Холмс насторожился, словно что-то вспомнив.
— Олфорд, — медленно проговорил он. — Лестрейд, помнится, вы го­
ворили о чудовищной рваной ране на теле мисс Розы Д.... ну, той, убитой
в Холлстенволле... Покажите описание раны Олфорду. Обязательно!
— У нас есть фотография, — сообщил Лестрейд. — Времена меняют­
ся, Холмс, нынешнее качество фотографических снимков...— Он вдруг
прикусил язык и уставился на Холмса.— Вы думаете, что...
— Ничего,— отрезал Холмс.— Пусть сначала Олфорд даст свое за­
ключение. После этого я буду думать, это я вам обещаю.
— Кажется, дело двинулось! — воскликнул Холмс, протягивая мне
утренние газеты.— Начните с «Телеграф», Уотсон.
Он не удержался, вскочил и принялся мерять гостиную широкими
шагами, пока я торопливо читал нижеследующее.
«Телеграф»: «Вчера около шести часов вечера в собственном доме
был убит итальянский эмигрант Карло Ст., прозванный знакомыми папа­
шей Чарли. Прибывшие на место происшествия полицейские, пожарные и
врачи скорой помощи обнаружили в охваченном огнем помещении труп
Карло Ст., а также двоих мужчин — некоего Чезаре, циркового артиста,
и мистера Фрэнсиса П., безработного, оба легко ранены. Небывалое коли­
чество карет скорой помощи, вопреки обыкновению тотчас прибывших на
место происшествия, позволило быстро эвакуировать пострадавших. На
теле папаши Чарли при первичном осмотре обнаружены чудовищные рва­
ные раны со следами зубов, напоминающие рану Розы Д., павшей жертвой
ужасного преступления в Холлстенволлском парке».
«Кроникл»: «Попытки нашего корреспондента побеседовать с ранены­
ми пока не увенчались успехом: их не удалось обнаружить ни в одной из
известных полиции больниц. Поиски продолжаются».
«Пост»: «Очевидцы утверждают, что в огне, охватившем мастерскую
папаши Чарли, метались его механические куклы, что’произвело на всех
тягостное цпечатление. По словам одного из пожарных, когда он прибли­
зился ко входу в мастерскую, навстречу ему из двери выскочил огромный
волк с дымящейся шкурой и разверстой окровавленной пастью. Чуть не
сбив с ног бравого пожарного, зверь метнулся под колеса кареты скорой
помощи и исчез, словно сквозь землю провалился. Другой очевидец ут­
верждал, что собака (или волк?) бросилась в карету скорой помощи и была
тотчас увезена — куда? Это попахивает чертовщиной!»
«Трибюн»: «Каково же было удивление полицейских, когда в прием­
ном покое госпиталя св. Германа вдруг обнаружилось, что вместо ранено­
го Чезаре они привезли его двойника — механическую куклу!*»
— Все это еще более зацутывает дело, — осторожно заметил я. —
Вес этй приключения в замке Отранто...
Холмс хмыкнул.
— Я понимаю вас, дружище, и при других обстоятельствах присоеди­
нился бы к вашим оценкам. Но сейчас для меня главное заключается в

том, что он — или они — начал действовать.
— Они? Или он?
— Тот, Кто мешает. Но хотел бы я знать, где находятся пострадав­
шие. Чезаре исчез, вместо него подсунули куклу. Кто это проделал? Что
это, черт возьми, за зверь, примерещившийся сразу нескольким свидете­
лям? И вот что...— Холмс криво усмехнулся.— Кто там еще исчез? А?
Я пожал плечами. О ком он?
— Кто-то ведь там еще был... И бьюсь об заклад, дружище, что ка­
рет скорой помощи было и впрямь многовато. Интересно, не было ли не­
опознанных, как в случае с мистером Аланом?
Холмс попытался по телефону связаться с Лестрейдом, но того не ока­
залось на месте. Тогда, поручив мне предупредить сыщика, что он нужен
Холмсу, и заодно обзвонить больницы скорой помощи, мой друг исчез,
даже не захватив с собой зонт. А за окнами собирался дождь.
На наше счастье, мистер Фрэнсис нашелся в госпитале святой Анны,
а у Лестрейда хватило сообразительности приставить к нему охрану. Мы
тотчас отправились навестить нашего знакомца.
Вид его поразил нас. Перед нами был не тот ерничающий и умничаю­
щий молодой человек, небрежно поигрывающий — к счастью, лишь на сло­
вах — в туманный анархизм,— но человек, глубоко потрясенный, я бы да­
же сказал — обугленный ужасными событиями последних дней.
— Я не знаю, кто тут во всем виноват, я даже не знаю, что проис­
ходит, джентльмены, но если вам нужен кто-то, годящийся хотя бы на
порох для ваших револьверов, можете на рленя рассчитывать. — Такой па­
тетической тирадой встретил нас мистер Фрэнсис. — Вы-то хоть понимае­
те, что к чему? Кому все это выгодно, черт возьми?
Холмс покачал головой.
— Честно говоря, нет. Факты, которыми мы сегодня располагаем, не
дают пищи для сколько-нибудь основательной версии. Быть может, ваш
рассказ о событиях в мастерской папаши Чарли поможет хотя бы прибли­
зиться...
Приподнявшись на локте, Фрэнсис остановил его нетерпеливым же­
стом.
— Тогда — к делу.
Вот что поведал нам молодой человек.
По выходе из клиники Алан по-прежнему пытался поддерживать дру­
жеские отношения с Фрэнсисом и Джейн, но что-то изменилось, на глазах
угасала доверительность, свойственная дружбе. У Алана появйлись день­
ги, об источнике которых он помалкивал,— но это-то, впрочем, понятно:
в такое смутное время каждый зарабатывает как может, однако тратил
он их не с прежней безоглядностью... Скупость? Страх перед будущим?
Возможно. Во всяком случае, никто и не собирался претендовать на его
деньги: каждый умирает в одиночку. Но — не лги! Вместо того чтобы про­
ста отказать в деньгах Фрэнсису или Джейн, Алан придумывал какие-то
насквозь фальшивые истории...
Мы с Холмсом переглянулись. Что ж, наступление зрелости подчас
драматично воспринимается молодыми романтиками.
...Алан перестал посещать злачные заведения, прервал связи с мно­
гочисленными приятелями и подружками, однако к Фрэнсису и Джейн ну
словно приклеился. Причем больше выспрашивал и слушал, нежели отве­
чал на их вопросы или просто болтал, как раньше. Его вдруг стали инте­
ресовать вещи, на которые прежде он просто не обратил бы внимания. Ну,
например, через кого в клинике Джейн достает наркотики для Фрэнсиса.
А когда девушка с плохо скрытым раздражением напомнила ему, что он
давно обо всем прекрасно осведомлен, Алан сослался на травму, вызы­
вавшую спорадически возникавшую забывчивость. Иногда он и впрямь де­
монстрировал забавные провалы в памяти. Скажем, он вдруг — вдруг! —
забыл, поддерживают ли Фрэнсис и Джейн связь с мистером Холмсом...
— Вы рассказали ему о наших встречах? — тотчас вскинулся Холмс.
Фрэнсис смутился.
— В самых общих чертах. И потом я сказал ему, что вы просто вы­
смеяли нас...

ста.

— Угу, — кивнул помрачневший Холмс.— Но продолжайте, пожалуй­

Однажды Фрэнсис продемонстрировал мистеру Алану его же собст­
венную излюбленную шутку: зажав большой палец в ладони, выставил
перед собой четыре и спросил, сколько пальцев у него на руке. Порази­
тельно, но Алан растерялся, разволновался и, наконец, пробормотал: «Че­
тыре». Что это? Игра? Глупейшая и с непонятной целью. Или черепная
травма и впрямь повлекла за собой известные последствия? В тот день,
когда Джейн решила проникнуть в зону Зет...
— В зону Зет?! — Холмс был явно ошеломлен таким поворотом со­
бытий. — Бог мой! Но зачем?
Фрэнсис не знал, почему она решилась на этот шаг. Девушка не по­
святила его в свои замыслы, бросив лишь загадочную фразу: «Боюсь, у
нас есть второй язык, болтающий без нашего спросу». Поэтому в тот день
Фрэнсис был совершенно спокоен. Алан же места себе не находил, то жа­
луясь на головную боль (над городом сгущались грозовые тучи), то в ты­
сячу первый раз спрашивая, когда придет Джейн. Поскольку они уговори­
лись встретиться у папаши Чарли, за полчаса до назначенного срока они
вышли из дома...
— По пути вы не заметили ничего необычного? — спросил Холмс.
— Да нет...— Фрэнсис наморщил лоб.— Дороги там на четверть ча­
са. Алан был возбужден и все время оглядывался... Почему? Не знаю...
— Может, за вами наблюдали? Никто не шпионил?
— Нет. — Фрэнсис вдруг коротко рассмеялся. — Если не считать без­
домного пса, увязавшегося за нами у табачного киоска, где я купил сига­
реты. У самого дома папаши Чарли я обратил внимание Алана на стран­
ный хвост этой твари...
— Странный?
— Ну, длинный, толстый и прямой, как палка. Но когда Алан огля­
нулся, пса и след простыл.
Мы переглянулись. Холмс нахмурился.
Джейн пришла в условленное время. Она была страшно взволнована
и с порога заявила, что за ней следят. Кто? Она указала на куклу — двой­
ника племянника папаши Чарли. Старик поспешил успокоить девушку, со
смехом подтолкнув ее к кукле и заставив дернуть манекен за нос. Игруш­
ка довольно натурально изобразила улыбку — жутковатую, надо сказать,
улыбку. Джейн весьма сбивчиво рассказала о своей попытке проникнуть
в зону Зет и о том, что ей удалось прихватить с собой чемоданчик. Невоз­
можно описать испуг папаши Чарли и апатичное спокойствие, вдруг охва­
тившее Алана. Не успел, однако, Фрэнсис толком расспросить девушку о
зоне Зет и содержимом чемоданчика, как вдруг комната наполнилась ды­
мом. «Пожар!» — закричали на улице. Завизжали автомобильные тормо­
за. Кто-то схватил Джейн за руку (Алан или папаша Чарли?), она скры­
лась в дыму. Зазвенели стекла. В комнату ворвались какие-то люди в
противогазах. Среди них — Фрэнсис готов был поклясться — был и мистер
Чезаре. «Чемоданчик!» — донесся до Фрэнсиса голос Джейн. Мимо Фрэн­
сиса, даже не взглянув на него, неторопливо и размеренно, как механизм,
прошагал Алан, тотчас скрывшийся в дыму. Лицо его было отрешенным,
рот полуоткрыт. Страшно закричал папаша Чарли. Фрэнсис схватил чемо­
данчик и выстрелил в выскочившего из дыма человека — кажется, это
был Чезаре. Внезапно сознание его померкло. Очнулся он от струи ледя­
ной воды, обрушенной на него пожарными. Голова болела и кружилась.
Перед глазами плыли какие-то странные, деформированные фигуры и ли­
ца. Мелькнуло искаженное страшной гримасой лицо Алана, бежавшего на
четвереньках... или на полусогнутых ногах... словно вприсядку... Каски
пожарных. Куклы. Карета скорой помощи. Фрэнсис вновь потерял созна­
ние...
— М-да, результат известен, — после непродолжительного молчания
изрек помрачневший Холмс. — Папаша Чарли убит, Джейн и Чезаре ис­
чезли, как, впрочем, и мистер Алан. Кстати, мистер Фрэнсис, дружище, та
собака... вы не видели больше собаку? Или волка?
— Волка? — Фрэнсис перевел взгляд на меня. — Вы сказали — вол­
ка, мистер Холмс?
-— Волка,— невозмутимо подтвердил Холмс.— Значит, не видели. Хм.

Видите ли, я-таки побывал у старины Олфорда, и он дал мне заключение,
скрепив его своей подписью. Так вот, согласно этому заключению, Роза Д.,
девочка в центре Лондона, о которой писали все газеты, а теперь, судя по
характеру ран, и папаша Чарли — загрызены волком. Именно волком, ут­
верждает Олфорд, которому я привык доверять. — Выдержав паузу, Холмс
продолжал: — Разумеется, я поставил в известность Лестрейда и попросил
его осторожно проверить все лондонские виварии при клиниках, где произ­
водятся опыты над животными, в том числе над волками...
— Я убежден, что следы приведут в клинику фон Ноймана! — вос­
кликнул Фрэнсис. — Источник зла — там!
— Вам следует быть предельно осторожным и внимательным, — ска­
зал Холмс.— Мне почему-то кажется, что вы можете... ну, скажем, спотк­
нуться где-нибудь на улице и пребольно удариться головой... думаю, каре­
та скорой помощи окажется на месте происшествия раньше любого расто­
ропного полицейского...
— Не исключено. — Фрэнсис мрачно усмехнулся. — Что предприме­
те вы?
— Я? — Холмс встал. — Попробую помешать Тому, Кто мешает. —
Он сдержанно улыбнулся. — Что-то меня в последнее время беспокоят
приступы головной боли. Думаю, стоит проконсультироваться с врачом, а,
Уотсон?
Замысел Холмса поверг меня в ужас. Хотя, казалось бы, наша много­
летняя дружба должна была приучить меня к оригинальным, а подчас и
эксцентрическим поступкам моего друга. Разве не шел он в пасть дракона,
когда в Страсбурге отправился на кладбище, чтобы в полночь встретиться
с глазу на глаз с Малюткой Полем, этим одноухим чудовищем, десятиле­
тиями игравшим роль скромного садовника, любимца детей и ботаников:
еще бы, он вывел «цветок смерти», распускавшийся в саду жертвы как
предвестие скорой гибели. А роковая встреча с профессором Мориарти?
Но во всех случаях мы имели дело с людьми. О! Кажется, я заслужил чи­
тательскую усмешку, но это дело вызывало у меня, простите, прямо-таки
мистический ужас. Словно мы и впрямь имели дело именно с Тем, Кто ме­
шает, каковой титул, по зрелом размышлении, вполне можно приложить и
к антиподу Иисуса Христа — мистеру Дьяволу!
— В каком-то смысле это так и есть, дорогой Уотсон, — согласился
Холмс, когда я поделился с ним своими соображениями. — Если речь и
впрямь идет о человеке, о котором на днях мне поведали мои немецкие дру­
зья — мистер Зигфрид Кракауэр и его коллеги Роберт Вине, Майер и
Яновиц...
— Вы ничего не рассказывали мне о них!
— О, не обижайтесь! Я и сам знаю о них не так уж много. Эти люди
составили что-то вроде закрытого общества с неограниченной ответствен­
ностью за судьбы человечества. Общество занято поиском одного преступ­
ника, немало натворившего в Бельгии и Германии. Затем он бежал в Юж­
ную Америку, откуда перебрался в Канаду. Коротко говоря, насколько я
мог понять, этот человек проводит зловещие опыты над людьми, пытаясь
изменить их природу и управлять ими по своему усмотрению. При этом осо­
бый интерес вызывают у него случаи одержимости, которую он стремится
вызвать у подопытных искусственно. Он блестящий нейрохирург, а кроме
того, опытнейший психиатр. В Канаде он изучал случаи оборотничества у
индейцев нафка. Речь идет о людях, вдруг возомнивших себя совами, зме­
ями, волками...
— Волками? — Я содрогнулся.— Боже...
— Да, и волками. Его интересуют их поведение, условия, при кото­
рых проявляются их новые наклонности, особенности психики, развиваю­
щиеся ужасные способности... и так далее... Королевская конная полиция
заинтересовалась его клиникой, и она вдруг сгорела дотла, с бумагами и
пациентами, а доктор-невидимка исчез...
— Фон Нойман! — вскричал я. — Которого никто не знае;г в лицо.
Которого никто не видел. Господи! — вырвалось у меня. — Зачем ему
все это?
7. «Октябрь» № 11

— В данный момент меня занимает не это, — суховато заметил
Холмс. — Но боюсь, если наш энергичный Лестрейд вздумает нагрянуть в
клинику, она может сгореть дотла... ни с того ни с сего... Докторшевидимка осторожен. Знаем мы о нем очень мало. В юности он хотел стать живо­
писцем, но потерпел неудачу: первые же выставленные его работы были
буквально разгромлены критиками — говорят, не без оснований. Но лю­
бовь к искусству он сохранил. Знаем, что он изучал североамериканских
индейцев, их языки и обычаи. Кроме того, существует еще одно любопыт­
ное обстоятельство. Калигари... Помните этого чудака-балаганщика?
— Еще бы! Странное имя...
— Странное. Недавно мне подсказали, откуда оно могло взяться. Оно
однажды упомянуто в дневниках Стендаля... это такой французский пи­
сатель...
Я расхохотался.
— Простите, Холмс, но я знаю, кто такой Стендаль!
— В самом деле? — удивился мой друг.— А вот для меня это было
маленькое открытие... Ну да что ж! Не исключено, что Калигари — псев­
доним этого человека. А если его настоящее имя фон Нойман? Толпа, ба­
лаган, улица, ярмарка — все это прикрытие, а настоящий фон Нойман
проявляется в клинике...
— Кстати, Холмс, — перебил я его,—учтите, что настоящее имя Стен­
даля — Бейль. Стендаль — псевдоним, это, кажется, название какого-то
маленького немецкого городка...
— Немецкого? Тем лучше! — Холмс развел руками.— Вот пока все,
чем мы располагаем. Слухи, намеки, псевдонимы... тени и призраки! Во­
просов тьма, ответов же... Хотел бы я знать, например, зачем фон Нойма­
ну приборы беспроволочного телеграфирования и почему он заказывал их
папаше Чарли? Может, это какие-то особые телеграфы? Впрочем...— Он
стукнул кулаком по ладони. — Гадать можно сколько угодно. Выход я ви­
жу один: проникнуть в это зловещее заведение и попытаться самому выяс­
нить, что и кто там делает. И кто за всем этим стоит.
Я вновь решил поделиться с Холмсом своими сомнениями.
— Повторяю, Холмс: это безумие. Я... я боюсь, Холмс. Являясь па­
циентом, вы в буквальном смысле будете вынуждены отдаться в руки это­
го фон Ноймана. Любая микстура, любой укол или таблетка могут ока­
заться смертельными. И потом, вы же там будете один!
— Не совсем, дорогой Уотсон,— возразил Холмс.— Там находится
Джейн, я убежден в этом, и если она жива-здорова, я постараюсь с ней
встретиться. Где-то там, возможно, мистер Алан, который тоже интересу­
ет меня. Там, наконец, ваша дочь, Уотсон...
Я горько улыбнулся.
— Холмс, мы не виделись с Агатой два года. Вы же знаете, после той
нелепой размолвки она ушла из дома... Словом, вы понимаете...
— Ну-ну, дружище, разве это мешает передать ей привет от отца, ко­
торый, невзирая ни на что, горячо любит свою дочь?
— Холмс...
— И потом, мы попытаемся наладить переписку. Для меня чрезвы­
чайно важно не утратить постоянного общения с вами, (Я и не скрывал,
что растроган.) Надеюсь, вы будете навещать меня — ведь это не запре­
щено, правда?
— Ну, допустим. И кем я там должен представляться? То есть —г под
какой личиной вы скроете свое подлинное лицо?
— Уотсон, вы меня, кажется, недооцениваете.— Мой друг выпрямил­
ся у окна со скрещенными на груди руками и неизменной трубкой в зу­
бах.— В больнице будет находиться Холмс, сыщик, собственной персоной.
С вами все в порядке, Уотсон?
Итак, взяв с собою письменные принадлежности, маленький плоский
бельгийский револьвер, с видтг игрущечный, а также свою знаменитую
трубку и солидный запас табака, Холмс отбыл в кэбе и спустя чад, после
немалого цереполоха среди персонала клиники, стад пациентом фон Ной­
мана, чтобы, как он рассчитывал, самим фактом своего появления там
будить противника к решительным, нервным и неосторожным действиям.
Я же, охваченный беспокойством, перерастающим в страх, остался в
нашей квартире на Бейкер-стрит, чтобы, согласно холмсовым инструкци­

ям: поддерживать связь с Лестрейдом; по возможности — не выпускать из
виду мистера Фрэнсиса; тщательно изучать все газетные сообщения, каса­
ющиеся, пусть даже косвенно, интересующего нас дела. И — ждать, на­
капливая информацию, чтобы при первой же возможности сообщить ее
Холмсу.
Едва ли не каждый день газеты сообщали о нападении волков на лю­
дей, и теперь уже никто не сомневался в природе этих тварей. Дело дошло
до парламентского запроса. Консерваторы потребовали увеличения расхо­
дов на охрану общественного порядка и борьбу с мировым большевизмом;
либералы сдержанно критиковали власти и высказывали явно рассчитан­
ные на публичный успех остроумные предположения о происках Кремля,
организовавшего тайную переброску сибирских волков на Острова; лейбо­
ристы сурово осуждали спекуляции на волках и настаивали на выделении
средств для улучшения жилищных условий рабочих.
Среди всей этой дури вдруг мелькнула заметка о гибели Чезаре, кото­
рого настойчиво разыскивала полиция. Его обнаружили в номере дешевой
портовой гостиницы. Он был загрызен. Перед смертью бедняга зачем-то
надел туфли на руки и разбил электрическую лампочку под потолком. Хо­
зяин гостиницы утверждал, что накануне смерти Чезаре он видел в кори­
доре собаку, а также отметил внезапный выход из строя всех электриче­
ских приборов. Допрошенный в полиции Калигари заявил, что дав­
но не имел никаких сведений о партнере, личная жизнь которого его и рань­
ше вовсе не интересовала. Гипнотизер посетовал на убытки, усугубленные
пожаром, который уничтожил его балаганчик... Эту заметку я, разумеется,
приобщил к делу.
В Скотланд-Ярде была создана специальная группа по борьбе с вол­
ками, но полицейским только и удалось пока, что застрелить двух хищни­
ков. Исследования показали, что у одного из волков сердце и почки прак­
тически идентичны человеческим, печень напоминает человеческую, а мозг
просто растекся лужицей, едва хирург вскрыл черепную коробку. «Так не
бывает»,— заявил профессор Ф., однако ничего более вразумительного до­
бавить не смог.
Предвкушая встречу с Холмсом, назначенную на пятницу, и в кото­
рый раз перебирая и систематизируя в уме факты, которые я считал долж­
ным ему сообщить, я прогуливался посде ужина в сквере неподалеку от
нашего дома. Уже стемнело, зажглись фонари и звезды. Кончалось на ред­
кость мягкое и ясное бабье лето. Холодало. Заложив руки за спину, я на­
правился к выходу из сквера, как вдруг меня кто-то окликнул со скамейки,
скрытой густой тенью дуба. Я невольно придержал шаг. Голос был нагло­
ватый, с хрипотцой, но что-то в его звучании показалось мне знакомым.
Приблизившись к скамейке, я обнаружил, что принадлежал он девице, вид
и манеры которой свидетельствовали о принадлежности к, увы, типичным
представительницам лондонской фауны. Лица ее, впрочем, я не разглядел.
— Не найдется ли у вас спичек, сэр?
— Увы, — сказал я, намереваясь воздержаться от продолжения зна­
комства. — Извините.
Но эта расторопная тварь уже крепко вцепилась в мой локоть и за­
орала на весь сквер:
— Спички я и сама найду, если твоя сигара еще хоть на что-нибудь
годна! — И вдруг добавила вполголоса: — Папа, за мной могут следить, а
я должна передать тебе письмо от твоего друга. Сделай что-нибудь... Порт­
моне при тебе?
Я с огромным трудом взял себя в руки. Хоть и разрывалось мое серд­
це, а с языка готовы были сорваться давне} припасенные в душе слова, —
властный голос рассудка заставил меня подчиниться требованиям осторож­
ности. Мы с Агатой разыграли сцену: солидный господин, пытаясь отвя­
заться от пьяной публичной девки, торопливо сует ей монетку и почти бе­
гом скрывается за поворотом, напоследок бросив взгляд, чтобы убедиться,
не преследует ли она его. Увы, Агата не могла меня преследовать. На про­
щание она послала мне воздушный поцелуй и едва слышное «Чао, папа!»

Не стану говорить о буре чувств, пронесшейся в душе отца, так глупо рас­
сорившегося с дочерью, так горько переживавшего ее неудачи, так верив­
шего, что однажды она вернется...
Дома я долго не мог прийти в себя, меряя шагами комнату и через
каждые полмили останавливаясь перед зеркалом, чтобы многозначительно
кивнуть своему отражению: «Так-то, мистер Уотсон, так-то!»
Наконец я вспомнил о письме Холмса, которое Агата незаметно суну­
ла в мое портмоне, и суровый голос долга напомнил мне о моих обязанно­
стях.
«Дорогой Уотсон,— писал Холмс,— дело спешное, поэтому я решил,
не дожидаясь условленного срока, передать вам это письмо с оказией (на­
деюсь, приятной): что-то, хотя пока не пойму — что, удержало меня от то­
го, чтобы воспользоваться услугами рассыльного, любезно вызвавшегося
отнести мое послание по адресу. Эту публику так легко перекупить. С пер­
вых же часов пребывания в клинике я ощутил слежку и какую-то стран­
ную атмосферу: настороженные взгляды, внезапно захлопывающиеся две­
ри и форточки на верхних этажах, фальшивые улыбки, — словом, все то,
чего я, разумеется, ожидал, но что всегда действует угнетающе на любого
здорового человека, каковым я себя считаю. Подозрения мои подтвердил
один человек, пожалуй, единственный, кто к моему появлению в клинике
отнесся равнодушно, едва ли не с циничным пренебрежением (быть может,
вследствие своего специфического статуса: он лаборант); этот рыжий, Шон
О’Шонесси, язвительно заметил, наблюдая за врачами и медсестрами, су­
етившимися вокруг моей персоны: «Ну и публика! Можно подумать, что
все они тут преступники или по меньшей мере подозреваемые, хотя самое
страшное их преступление не идет дальше того, чтобы где-нибудь в угол­
ке сунуть потную ладошку в чей-нибудь лифчик и ущипнуть вялую грудь,
влажную от кислого пота». Не попадайся на язык этому шотландцу! Он­
то и намекнул мне, что если я хочу соблюсти конфиденциальность перепис­
ки, лучше воспользоваться оказией. Вопреки моим ожиданиям он не стал
предлагать свои услуги, что — в моих глазах — свидетельствует в его поль­
зу. «Мое дело — моча и дерьмо, мистер Холмс,— заявил он.— Думаю,
все это не так воняет, как то дерьмо, ради которого вы сюда явились».
Я так же прямо спросил его, что он имеет в виду. «Запах, мистер Холмс.
Вот и все, что я имею в виду. Здесь, скажем так, попахивает. Но это не
мое дело, раз мне платят, чтоб я помалкивал». Любопытный человек, ко­
торого я взял на заметку. Хотя, конечно же, вполне довериться я здесь не
вправе никому. Что-то он, видимо, знает, этот рыжий.
Теперь, когда вы в общих чертах осведомлены об атмосфере этого за­
ведения, — о деле, которое заставило меня обратиться к вам за помощью.
Прогуливаясь по двору, я обратил внимание на газоны и клумбы. Трава
на них пожухла, но даже на таком блеклом фоне выделяется, пусть слабо,
полоса еще более бледной растительности шириной чуть больше ярда, про­
тянувшаяся от пресловутого корпуса Зет через весь двор к забору, окру­
жающему клинику. Вялым выглядит и лимонник, растущий в этом месте
вплотную к ограде. Действуя осторожно, я попытался установить, что же
вызвало изменение окраски растительности. Я изучил расположение под­
собных помещений и определил, что трубы, подающие воду и газ, находят­
ся в другом месте. Почва под блеклой травой значительно плотнее, твер­
же, чем даже рядом. Можно предположить, что в этом месте проложен
подземный ход, довольно узкий подземный ход. Вот я и прошу вас прове­
рить — и не откладывая — мое предположение, обследовав окрестности
клиники со стороны Холлстенволла: выход лаза должен быть там».
Чтобы прочесть дальнейший текст, мне пришлось прибегнуть к шиф­
ровальной тетради Холмса, ибо тут он почему-то решил воспользоваться
шифром «Уотсон», разработанным им лично и использовавшимся нами в
особых случаях — например, при расследовании дела о Дублинском При­
видении, когда шайка Хью Каннингэма следила за каждым нашим шагом.
Холмс писал: «В следующих моих посланиях будет отсутствовать точка:
в первом письме (не считая того, которое вы сейчас читаете) — после пер­
вого предложения, во втором — после последнего предложения, в треть­
ем — после второго и т. д. Отсутствие знака будет свидетельствовать под­

линность письма. Меня гнетут воспоминания — быть может, впервые в
жизни с такой силой...»
Последняя фраза повергла меня в недоумение и даже встревожила,
настолько она не вязалась ни с тоном письма, ни с характером Холмса. Уж
не подсунули ли ему какое-нибудь снадобье, способное сломить его желез­
ную волю, разрушить цельность характера, превратить, наконец, в жалко­
го слизняка, покорного — в конечном итоге — злой воле преступника? Фон
Нойман способен на все... Я поскорее прогнал эту мысль и отправился
спать, чтобы с утра пораньше приступить к поискам выхода из обнаружен­
ного Холмсом лаза...
С первым же ударом колокола, которым служитель возвестил, что
родные и близкие могут в течение двух часов общаться с пациентами, я
буквально ринулся через ворота, издали приметив худощавую фигуру мо­
его друга, который приветствовал меня со сдержанной теплотой.
— Здесь довольно строгие порядки, — сказал он, — за нами наверня­
ка следят, наконец — время свидания ограничено, как мне объяснили, по
сугубо медицинским причинам. Поэтому давайте сразу о деле. И спокойно,
дружище, спокойно... вот так... Не вертите головой — вашей Агаты сего­
дня нет в клинике: ее дежурство завтра.
Кажется, мое лицо меня выдало, но Холмс дружеским участием бы­
стро привел меня в чувство.
— Вижу, вам есть что рассказать, — заметил он с улыбкой. — Итак,
по порядку. Начнем с лаза. Он существует?
Он закурил. Я приступил к рассказу.
Тотчас по получении задания, то есть ранним утром, я отправился в
Холлстенволлский парк. Миновав кучу мусора и обгорелых досок, остав­
шихся от балаганчика мистера Калигари, я углубился в унылые заросли
кустов и чахлых деревьев. Место было низменное, влажноватая глинистая
тропка, хранившая следы башмаков сброда (а кто еще мог сюда забрать­
ся?) и выгуливаемых собак (невзирая на щиты с предупреждениями о
штрафе за недозволенный выгул), вывела меня на поросший редким кус­
тарником кочковатый пустырь, плавно спускавшийся к видневшимся в ут­
реннем тумане ветхим домам, судя по всему, предназначенным на слом.
Слева на холме, за деревьями, виднелся забор клиники фон Ноймана. Мес­
то пустынное, глухое и, скажем так, неприятное, хотя первые лучи блед­
ного осеннего солнца и пытались скрасить унылый вид. Я спустился ниже,
туда, откуда клиника совершенно не видна, и около часа исследовал тоск­
ливую местность, спотыкаясь о валявшиеся там и сям камни, пока не на­
ткнулся на что-то вроде ручейка, стекающего с холма и местами разлива­
ющегося тусклыми лужицами. Следуя вверх по холму вдоль русла, я нако­
нец набрел на покрытую склизкой зеленью бетонную трубу, торчавшую из
земли. Из нее-то и вытекала струйка воды, изображавшая этот жалкий ру­
чей. Судя по всему, сюда-то и выходил тот лаз, о котором писал Холмс.
Лицо моего друга выразило разочарование.
— Холмс! — воскликнул я шепотом, воровато оглядываясь. — Не спе­
шите с выводами! История только начинается!
Что-то словно подтолкнуло меня к этой трубе. Я принялся вниматель­
но изучать почву вокруг нее, наконец заинтересовался, так сказать, ее
нутром. Сердце мое вдруг заколотилось. На шероховатой внутренней по­
верхности трубы я заметил несколько волосков и — и! — небольшой кло­
чок шерсти. Я осторожно собрал шерсть и спрятал в почтовый конверт,
оказавшийся, по счастью, у меня в кармане.
— Вас никто не видел в это время? — быстро спросил Холмс.
— Нет.— После секундного колебания я все же решил уточнить.—
Видите ли, Холмс, поскольку в последнее время вы стали придавать такое
значение чувствам, ощущениям и прочим смутным движениям души —
или нервной системы, если вам угодно, — то не могу умолчать о преследо­
вавшем меня там, на пустыре, каком-то странном, гнетущем чувстве...
Я ведь облазил там едва ли не каждый квадратный фут поверхности от
больничной ограды до ветхих домов. Более того, я проник в один из этих

домов и, поднявшись наверх, при помощи бинокля около часа следил за
пустырем. Но так и не смог избавиться от ощущения, будто чье-то всевидя­
щее и безжалостное око в упор разглядывает меня, точно инфузорию под
микроскопом...
Холмс не улыбнулся.
— Из того дома, где вы побывали, видна клиника?
— Только из мансардного окна. Да и то лишь вон та часть.— Я ука­
зал на башенку, возвышавшуюся над корпусом Зет. — В бинокль я разгля­
дел в узком окне фигуру в белом халате, долго стоявшую опершись рука­
ми о подоконник. Казалось, этот человек высматривал что-то за оградой.
— Кажется, это лаборатория. Заметим. Далее!
— Далее я не мешкая отправился к Олфорду, адрес которого отыскал
через Лестрейда, и предъявил ему конверт с клочком шерсти. «Двух мне­
ний быть не может, — изрек этот славный старик. — Волк. Это волчья
шерсть, готов поклясться на моем старом дробовике!»
Глаза Холмса сверкнули.
Я продолжал.
Сознавая, сколь важной информацией я располагаю, я вооружился
своим старым добрым армейским револьвером и с наступлением вечера
отправился на пустырь.
Смеркалось, но солнце еще не село. На этот раз я подъехал со сторо­
ны города, тотчас поднялся на верхний этаж заброшенного дома и приль­
нул к окулярам бинокля. Освещенный косыми лучами заходящего солнца
пустырь выглядел еще более унылым, чем утром. Над жилкой ручейка ку­
рился легкий туманец. Было тихо. В воздухе будто разлилась предзакат­
ная грусть. Мною овладело элегическое настроение. Внезапно в поле мое­
го зрения оказался невысокий коренастый господин в темном пальто и чер­
ной шляпе. Он курил сигару. В левой руке у него был зажат собачий по­
водок, которым он небрежно помахивал в такт шагам. Похоже, он выгули­
вал собаку, но самого пса, сколько я ни шарил биноклем, обнаружить не
удалось. Прогуливающийся господин — в тишине я слышал даже поскри­
пывание битого камня под его башмаками — довольно громко насвисты­
вал. Поначалу я не придал этому никакого значения, но потом вдруг до ме­
ня дошло, что насвистывает он явно не мотивчик из популярной оперетты.
В его свисте была система. Три быстрых свистка сменялись двумя корот­
кими, затем следовал один погромче и попротяжнее, потом снова три быст­
рых, отрывистых... Быстро стемнело. Однако насвистывающий господин
продолжал выгуливать пса-невидимку, помахивая поводком. И вдруг я за­
метил какую-то тень, заскользившую по пустырю к холму. Вторую! Тре­
тью!... Господин остановился. Его свист звучал особенно чисто и отчетли­
во. Тени скользнули одна за другой вдоль русла ручья и скрылись в тем­
ноте и тумане...
— Так-так. — Лицо Холмса выдавало напряженную работу мысли.
Об этом свисте, безусловно, необходимо сообщить нашему другу Лестрейду. В Скотланд-Ярде должны быть специалисты, которые могут определить,
забава это была или сигнал.
— Для меня несомненно второе! — сказал я. — Однако, Холмс, и это
еще не все!
Внезапно свист оборвался. Господин с поводком что-то крикнул в тем­
ноту и повелительно махнул рукой. Слов я не разобрал, но интонация...
Это было предупреждение, смешанное с угрозой. И тут я разглядел бегу­
щего через пустырь человека. Спотыкаясь и размахивая руками, он устре­
мился к ручью. Из кустов выскочили двое или трое преследователей. Гос­
подин Свистун отрывисто скомандовал. У ручья преследователи настигли
беглеца и повалили его на землю. Завязалась борьба. Громкие выкрики,
брань. Я выхватил револьвер и что было силы дунул в полицейский сви­
сток, а уж потом бросился вниз. Увы, в темноте я оступился на дрянной
лестнице и упал. А когда пришел в себя и спустился вниз, на пустыре уже
никого — никого — не было. Земля сохранила следы борьбы, но — ника­
ких предметов, никаких улик...
— Все это более чем интересно, Уотсон, — медленно проговорил
Холмс. — Вы проделали большую и полезную работу, мой друг. Они дей­
ствуют, это несомненно. Мы же пока не можем понять смысл их поступков.

Тот человек на пустыре... беглец... видимо, он пытался помешать им, и
они...
— Холмс! — перебил я его.— Мне кажется, я узнал голос,.. Не могу
поручиться, но мне показалось, голос принадлежал мистеру Фрэнсису.
Сегодня утром я попытался встретиться с ним, но его не оказалось дома.
Соседи утверждают, что не видели его минимум три дня!
— А этот господин Свистун?
— Я не разглядел его лицо. Он держался так, словно знал о моем
присутствии...
— Ну, а клиника? Вы что-нибудь заметили?
Я пожал плечами.
— То же, что и утром. Человек в белом халате у окна. Лица его я не
мог разглядеть. А потом мне было уже не до клиники. Вы полагаете, что
эти... эти твари содержатся где-то здесь? — Я огляделся, поежился.— Вол­
ки по ночам воют...
— Если это волки. — Холмс задумчиво покачал головой. — Вчера ве­
чером рыжий лаборант, о котором я вам писал, принес мне почитать —
«Развлекитесь, мистер сыщик, это может вас заинтересовать» — книгу не­
коего Жана де Нино, описывающего случаи одержимости людей... в том
числе людей, возомнивших себя волками...
— Оборотни! — в ужасе воскликнул я.
— Я же просил, Уотсон! Спокойнее, дружище. — В голосе моего дру­
га зазвучало недовольство. — Очень вероятно, что нас пытаются запугать
и запутать, подсовывая сказки о чудовищах. Выкладывайте, что там еще
у вас...
Получив соответствующие инструкции от Холмса, в тот же день, за­
ехав на Бейкер-стрит лишь переодеться, я встретился в условленном мес­
те с Лестрейдом. Сыщик явился не один. Его сопровождал высокий тощий
субъект с тонким подвижным лицом и умными глазами, одетый с той тща­
тельностью и державшийся с той принужденностью, которые выдают опыт­
ному глазу военного человека. Мистер Джейкоб оказался офицером воен­
ной контрразведки. При его молчаливом участии мы обсудили с Лестрей­
дом наши дальнейшие действия. Сыщик твердо обещал с сегодняшнегоже
дня установить пост круглосуточного наблюдения за пустырем и клиникой,
причем, как требовал Холмс, назначить на этот пост только тех полицей­
ских, которые служили в военно-морском флоте.
— Это важно, Лестрейд, — подчеркнул я. — Холмс на этом настаи­
вает.
— Обещаю, обещаю,— проворчал Лестрейд.— Таких дел еще не бы­
ло в моей практике. Не припомню, чтобы Холмсу доводилось иметь дело с
волками, оборотнями, похищениями людей и жуткими убийствами. Много­
вато для мирного времени, не правда ли? Вчера мы изловили человека,
Уотсон, который установил на телефонной станции, обслуживающей Скот­
ланд-Ярд, подслушивающее устройство. Вообразите! Кому-то очень хоте­
лось знать содержание наших разговоров. К сожалению, я не большой до­
ка в этих делах, но вот мистер Джейкоб утверждает, что это подслушива­
ющее устройство представляет собой едва ли не шедевр научной мысли,
опережающей свое время...
Мистер Джейкоб молча кивнул в знак согласия.
— Но самое интересное,— продолжал Лестрейд,—заключается в том,
что этот человек, как нам удалось установить, некоторое время был паци­
ентом интересующей нас клиники. А? Разумеется, мы его надежно упря­
тали за решетку, но он молчит, не отвечает даже на невинные вопросы, и
мы пока не знаем, сколько времени нас подслушивали. Вот времена!
Когда я начал было рассказывать Лестрейду о господине Свистуне, он
замахал руками.
— Это как раз по части мистера Джейкоба, не так ли?
Офицер внимательно меня выслушал, тщательно записал сигналы,
подслушанные мною на пустыре, и лишь после этого объяснил причину сво­
его интереса к этому делу.
Не вдаваясь в детали, он рассказал о специальном научно-техниче­
ском центре, занимающемся проблемами радиосвязи, шифровки и дешиф­

ровки радиосообщений. Центр располагает прекрасной аппаратурой и вы­
сококвалифицированными специалистами. Все работы ведутся по планам
Адмиралтейства. Соблюдается строгий решим секретности. В последнее
время центр стал чуть не каждый день перехватывать странные радиопе­
редачи, состоящие из мешанины цифр или букв, поскольку в шифросообщениях одно может заменять другое. Попытки дешифровки этих сооб­
щений пока ни к чему не привели, только истерзали и измучили лучшие
умы центра. Люди переутомлены, раздражены и так далее. Недавно врачи,
ведущие постоянное наблюдение за сотрудниками центра, высказали пред­
положение, что психологическое состояние ученых как-то связано с зага­
дочными радиосообщениями, которые, возможно, угнетающе или возбуж­
дающе действуют на психику людей. Отмечено необъяснимо резкое повы­
шение уровня агрессивности сотрудников центра. Вспышки ярости сменя­
ются периодами апатии. У некоторых наблюдается временная утрата па­
мяти, тогда как у других, напротив, память обостряется до феноменально­
сти, причиняя, однако, страдания этим людям. Знаете, когда человек не
может забыть то, что не хотел бы вспоминать... Уже отмечены попытки са­
моубийства, одно немотивированное покушение на убийство, неожиданные
и необъяснимые разрывы дружеских связей, усугубление семейных проб­
лем. Словом, научно-технический центр в последнее время стал беспоко­
ить многих из тех, кто причастен к его деятельности. Недавно при помощи
экспериментальной аппаратуры, установленной на аэроплане, удалось ус­
тановить источник загадочных радиосигналов...
— Клиника Ноймана! — догадался я.
— Вы правы, — сказал мистер Джейкоб. — Но боюсь, что наше появ­
ление там — во всяком случае, сейчас — ничего не даст. Мы не распола­
гаем информацией, объясняющей... все это... Мистер Лестрейд уже пове­
дал мне немало любопытного об этом деле, а когда мы узнали, что сам
мистер Шерлок Холмс взялся за разгадку, да еще таким рискованным спо­
собом...
— Словом, можете все это сообщить вашему другу, Уотсон,— сказал
Лестрейд. — Он должен знать обо всех опасностях, угрожающих делу и его
жизни. А мы... мы будем действовать сообща, не так ли? Ваши сообщения,
Уотсон, будут изучаться самым внимательным образом. Мы не можем до­
пустить, чтобы мистер Холмс пострадал, а преступник улизнул... Да,
так ему и передайте!
В тот день я еще успел побывать у мистера Фрэнсиса, но, как, впро­
чем, и ожидал, не застал его дома.
По почте на имя Холмса я послал в клинику флейту, а также картину,
приобретенную у одного из тех подозрительных типов, которые обитают
на чердаках, пьют чайными стаканами неразбавленный джин и считают се­
бя гениями лишь на том основании, что никто не понимает, почему вместо
того чтобы употребить винегрет по назначению, они размазывают его по
холсту и называют это живописью. Но таковы были указания Холмса.
Вернувшись на Бейкер-стрит совершенно обессиленным, я застал в
нашей гостиной вышагивающего взад-вперед Лестрейда, посасывающего
потухшую сигару.
— Извините за поздний визит, Уотсон.— Он неприязненно покосился
на ящичек телефонного аппарата в углу гостиной. — Но после случая с под­
слушивающим устройством я перестал доверять этим железкам...— Ле­
стрейд остановился и, взяв меня за борт пиджака, продолжал шепотом: —
Сегодня этот парень, которого мы застукали на телефонной станции, по­
кончил с собой. Никто, однако, не может понять, каким образом. Его
нашли мертвым в камере. И никаких следов. Никаких, Уотсон. Не обна­
ружено и орудие самоубийства... или убийства...— Голос сыщика дрог­
нул. — Вскрытие ничего не дало. А когда взломали черепную коробку,
мозг просто-напросто растекся... как жидкая овсянка, Уотсон! — Он пере­
вел дух. — В этой овсянке врач обнаружил микроскопические кусочки ме­
талла и керамики. Пока никто ничего не может понять...— На Лестрейда
жалко было смотреть. — От Холмса нет ничего новенького?
— Увы, инспектор.— Мне оставалось лишь развести руками.

Прошло три дня, и наконец пришло письмо от моего друга. Его под­
бросили в прихожую.
«Дорогой Уотсон, — писал Холмс, — за эти дни мне удалось проделать
кое-какую работенку, которую, надеюсь, вы оцените по достоинству. Итак,
довольно неожиданно я вышел на след доктора Калигари — помните того
балаганщика, о котором еще говорили, будто он то ли пациент, то ли со­
трудник фон Ноймана? Он здесь занимает отдельную палату, больше сма­
хивающую на рабочий кабинет ученого, и его манера общения с персона­
лом заставляет предположить, что он не из рядовых пациентов, а может
быть, и вовсе не пациент. Удалось также выяснить, что у него лаборатория
со своим штатом в корпусе Зет. Кроме того, в отличие от многих врачей,
как обмолвился — обмолвился ли? — рыжий Шон О’Шонесси, доктор Ка­
лигари не связан ограничениями в передвижении по клинике и за ее преде­
лами ни дном, ни ночью. Любопытно. Произношение его грешит литера­
турной правильностью, но заподозрить в нем иностранца трудно. Будучи
втянут мною в беседу о волках, нападающих на людей, — ведь об этом изо
дня в день кричат все газеты, — он в категорической форме отверг мое роб­
кое предположение об оборотничестве, назвав его «средневековым бре­
дом». Его интересуют люди и их колоссальные потенциальные возможно­
сти. Эта наука, мистер Холмс, заявил он, ничего общего не имеет с ма­
гией и чернокнижием. Меня поразила горячность его нападок на волкоманию. Не без труда удалось мне перевести разговор на Стендаля, при этом
я назвал доктора знатоком творчества этого писателя. Видели б вы его
изумление! «Стендаль? Писатель? — вскричал он.— Но я совершенно точ­
но знаю, что это город в Германии! Я бывал там, Холмс!» Присутствовав­
ший при этой сцене' рыжий Шон едва сдерживал смех. Ох и посмеялся же
он, стоило доктору удалиться. «С чего вы взяли, мистер сыщик, что этот
тип прочел за свою жизнь что-нибудь, кроме наставления по психиатрии?
Боже! Здесь работают одни кретины. Вы знаете шутку о четырех паль­
цах? — Я сказал, что знаю.— Я не раз демонстрировал ее этим бедолагам,
и лишь однажды одна юная медсестра догадалась дать верный ответ. В луч­
шем случае они, — он с презрительной миной кивнул вбок, — лишь слыха­
ли о Стендале, а заподозрить их в знакомстве с дневниками его, где упо­
мянуто имя итальянского офицера Калигари...— Он снова расхохотался.—
Это же действительно смешно! Я не знаю настоящего имени этого Калига­
ри, но вовсе не удивлюсь, если фамилию Калигари он носит от рождения!»
Я мельком поинтересовался, владеет ли Шон немецким или французским.
Он меня разочаровал. Тем не менее я далек от того, чтобы посчитать этот
разговор бесполезным. Шон пригласил меня — при случае — к себе в ла­
бораторию, которая находится в башенке над корпусом Зет — туда ведет
отдельный ход. Кроме того, рыжий показал мне пациента с выступающими,
как у обезьяны, челюстями и замедленными движениями. Он гулял в сто­
роне от прочих пациентов. «Этот человек считает себя волком,— сказал
лаборант. — Типичное навязчивое состояние, никакой мистики, как говорит
мистер Калигари. Как ни странно, люди со слабой волей и неустойчивой
психикой нередко воображают себя кровожадными чудовищами, суперме­
нами и так далее. Находясь во власти образа, они способны на самые
страшные преступления, перед которыми, возможно, отступил бы иной
сильный человек, то есть настоящий волк-индивидуалист. К счастью, этот
ничего такого не совершил. Но, чтобы дать ему возможность почувствовать
себя волком, руководство клиники в лечебных целях поручило ему по но­
чам охранять ваш корпус. Хотя, скорее, это собачья функция... Знаете,
есть в нем что-то... не хотел бы я встретиться с ним ночью где-нибудь в
парке или темном коридоре...» Так это он бродит всю ночь по галерее, опоя­
сывающей второй этаж клиники! Тем же вечером, выключив свет в пала­
те, я затаился за шторой. Тихие, крадущиеся шаги стихли возле моей две­
ри. Человек-волк приблизил свое лицо к окну, силясь разглядеть что-то —
или кого-то — в темноте моей палаты. Он долго стоял, непрестанно жуя,
затем, словно очнувшись, повернулся и медленно ушел. Выждав некоторое
время, я включил ночник и обследовал — увы, с опозданием — окно и за­
стекленную дверь, выходящую на галерею. Широкая фрамуга окна откры­
валась ручкой изнутри, тогда как дверь, запертая не на ключ, а двумя шпин­
галетами, сверху и снизу, открывалась с галереи. Это небезопасно. Как бы
ни был чуток мой сон, в такой клинике найдется предостаточно снотворно­

го, в том числе и неощутимого на вкус. Ту ночь я не назвал бы самой спо­
койной в моей жизни. Да еще эти странные сны...
...Следующий день стал во многих отношениях пробным в моей схват­
ке с Тем, Кто мешает. Во-первых, я встретился с мисс Джейн. Во-вторых,
получив от вас, Уотсон, картину и флейту, не замедлил пустить их в дело.
Но — по порядку.
В первый же день я заметил, что за забором, перегораживающим двор
слева от главного входа (если стоять к нему спиной), бродят какие-то люди
в больничных халатах. Но стоило мне лишь приблизиться к этой дощатой
ограде, как предо мною вырос огромный детина без шеи и с перебитым но­
сом. Со страдальческой улыбкой, усиливающей его сходство с кретином,
он попросил меня удалиться. Все мои попытки разговорить его встречались
все той же улыбкой, ясно говорившей лишь о его жгучем желании съездить
мне по физиономии, что при его весе — плюс-минус двадцать фунтов во­
круг трехсот — было бы убедительнее всяких слов. Разумеется, с того дня
я стал внимательно следить за людьми, которые гуляли за забором. Персо­
нал пользовался узенькой калиткой, больные же попадали туда, видимо,
другим путем — скорее всего, через первый этаж нашего корпуса, парал­
лельным нашему коридором, куда мы не имели доступа.
И вот вдруг я обнаружил, что возле калитки не маячит человек с пло­
ским, как у утки, носом. Первой моей мыслью, естественно, была мысль о
ловушке. Второй: волков бояться — в лес не ходить. А я ведь именно ради
волков и явился сюда. Итак, я юркнул в калитку, и первый же человек, ко­
торого я здесь увидел, была мисс Джейн. И в то же время это была не
она: безжизненное лицо, потухший взгляд, вялые движения ничем не напо­
минали ту сдержанную, но излучающую внутреннюю энергию девушку, ко­
торая однажды явилась к нам на Бейкер-стрит. Я попытался завязать с ней
разговор, понимая, что в любой миг меня могут выпроводить отсюда, с это­
го огороженного клочка земли, по которому бродили несколько теней в ха­
латах. Внезапно Джейн будто вспыхнула, схватила меня за руку и пред­
ложила немедленно бежать отсюда: я подставлю спину, она вскарабкается
на меня и, взмахнув руками, прянет в небо... Вообразите мои чувства, Уот­
сон! Спустя несколько мгновений, не переводя дыхания, она с горечью про­
шептала: «Господи, Холмс, какую чушь я несу! Не могу совладать с собой.
Они оперировали меня. Иногда я понимаю, что говорю и делаю не то, что
мне хочется и что должна... Вы знаете, я ведь побывала там...— Я понял,
что речь шла, видимо, о зоне Зет. — Там мрак, Холмс. Где Алан? Они со­
жрали его, украсив петрушкой и кружочками лимона. Говорят, это вкус­
но...» Слушать ее было мучительно трудно, но у меня не было иного вы­
хода. «Где вы находитесь? — спросил я. — Где ваша палата? Она с выхо­
дом на галерею? — Она кивнула. — Вы можете хотя бы предположить, что
они собираются с вами делать? Кто-нибудь вам об этом говорил?» «Они го­
ворят о новой операции...» Лицо ее исказилось, словно от сильной боли.
Она тяжело дышала. «Голова болит... эти уколы... нет, впрочем, от уколов
мне легче...» Она опустилась на корточки и быстро нарисовала прутиком
на земле прямоугольник. «Тут! — Она ткнула прутиком в угол. — И вот
тут... о-о-о! Холмс! Господи! Почему...— Глаза ее вдруг расширились.—
Почему, когда мухи мочатся на потолок, моча не капает на пол?» И тут,
разведя ноги, она открыла дорогу жидкости, веселым ручейком побежав­
шей к моим штиблетам. Не успел я ничего даже подумать, как сзади меня
грубо схватили за локти. Разумеется, это был детина с утиным носом. Иг­
рая желваками, он вывел — нет, вытолкал меня за ограду и сдавленным
голосом прошипел: «Если еще раз я тебя здесь застукаю...» И закрыл
глаза, отчего лицо его приобрело мирный вид, впечатливший меня, однако,
больше, чем любая грозная гримаса.
Несомненно, Джейн подвергается какому-то воздействию. Возможно,
это медикаменты. Видимо, наркотики. Мгновения прояснения сменяются
туманными провалами сознания и даже болями, как только она заводит
речь о чем-то для нее важном. Словно кукла, послушная манипуляциям
кукловода. Ее хотят оперировать. Зачем? Что это за операция? И когда?
Десятки, сотни вопросов вихрем проносились в моем мозгу. И — ни одного
ответа. Моя логика пока бессильна. Добываемые факты не складываются
в ясную картину. Что ж, мне остается одно: двигаться, даже оставаясь на
месте.

Во время сцены с участием Джейн и моим с галереи за нами наблкн
дал мистер О’Шонесси. К нему приблизились двое врачей, но он отослал
их нетерпеливым жестом. Странно.
После обеда служитель помог мне повесить на стену присланную вами,
Уотсон, картину. Изо всех услышанных оценок этой мазни запомнились
две. Мистер Калигари уничижительно отозвался не только о картине, но
и о поколении* к которому принадлежит художник. «Вырождение» было
еще не самым крепким словцом в его устном искусствоведческом эссе.
«Хотя и это, надо признать, прогресс!» — неожиданно заключил он свою
яростную тираду.
Мистер О’Шонесси лишь заметил, что моей мрачноватой палате не по­
вредит яркое пятно. «Только не выделяйте ее освещением, такая картина
должна находиться в тени»,— сказал он, в то же время уклонившись от
обсуждения полотна, поскольку, по его словам, является полным дилетан­
том в живописи, а дилетантизм в наше время следует признать уголовно
наказуемым деянием.
Столовая расположена в первом этаже. К ней примыкает вестибюль,
из которого, по моим расчетам, можно было подняться на галерею — что я
и сделал тотчас после ужина, скрыв флейту под полой халата. Заняв пози­
цию напротив входа в свою палату (оба шпингалета я, естественно, открыл),
я попытался исполнить небольшую пьеску собственного сочинения. Пре­
рвав игру, прислушался: в клинике, вокруг нее и под ней было тихо. Ни
одно окно не загорелось. Что ж, у меня в запасе было кое-что еще. После
трех резких свистков — два коротких, затем один протяжный, снова —
три коротких... Повторил. Наконец в корпусе — наверху — загорелись ок­
на. Потом этажом ниже. На крыльцо выбежал человек, что-то крикнул в
темноту. В глубине здания послышались шаги бегущих людей. Раздался
приглушенный крик. Становилось шумновато. Но даже сквозь эти накла­
дывающиеся звуки, перекрывая тяжкий топот человека-волка, бежавшего
ко мне по галерее, я различил вой, Уотсон, который не забуду до смерти.
Скорее это был даже не вой, но полустон-полувсхлип-полурык, донесший­
ся как будто из-под земли. И тотчас стих. А я захлопнул дверь перед са­
мым носом человека-волка, который, страшно оскалившись в улыбке, не­
ловко запер шпингалеты снаружи.
Наутро, дорогой Уотсон, меня вежливо, но решительно препроводили
в другую палату. Поверите ли, я был почти счастлив. Наконец-то я, кажет­
ся, по-настоящему помешал Тому, Кто мешает. Палата оказалась двухме­
стной. На широкой кровати у стены спал глубоким сном человек. Я не сра­
зу понял, что это мистер Фрэнсис. Как видите, события приняли неожидан­
ный оборот. Понятно, что это соседство не случайность. Мне дали по­
нять, что мою игру разгадали. Мне угрожали. И я даже обрадовался,
что мой бельгийский револьвер Нагана заряжен холостыми патронами».
— Развязка близка! — не без пафоса воскликнул Лестрейд, ознако­
мившись с письмом Холмса. — Думаю, преступник и сам это понял. А что
вы обо всем этом думаете, Джейкоб?
За окнами гостиной на Бейкер-стрит давно сгустилась осенняя тьма,
но весело пляшущий в камине огонь, хороший херес (настоящий амонтильядо!) и хороший табак помогали создать уют, которого, подумал вдруг я,
так недостает сейчас Холмсу, одиночному бойцу, забравшемуся в логово
зверя. Словно угадав мои мысли, Лестрейд принялся перечислять меры,
предпринимаемые для слежения за клиникой. Они были внушительны. Со
своей стороны и мистер Джейкоб уверил меня, что военная контрразведка
блокировала клинику своими средствами. При помощи хитроумных прибо­
ров велось круглосуточное подслушивание и подглядывание. Кроме того,
сотни людей занимались установлением личностей всех, кто работал или
лечился в клинике фон Ноймана. А среди его пациентов, как выяснилось,
были политики и бизнесмены, высокопоставленные военные и дипломаты,
аристократы и писатели...
— Вообразите, что будет со старушкой Англией, если этот фон Ной­
ман всех этих людей превратит в волков! — решил пошутить Лестрейд, у
которого от вина раскраснелись щеки.— Или в стадо послушных его воле
идиотов!
Мистеру Джейкобу улыбка далась с большим трудом.

— Меня больше беспокоят те загадочные метаморфозы, которые про­
исходят с некоторыми людьми и собираются в страшный и загадочный бу­
кет, — сказал Джейкоб. — Беспокоят как офицера контрразведки и как
подданного британской короны... Баронет Д., от которого зависело, быть
или не быть операции в Багдаде, операции, тщательно разработанной с его
же ведома, вдруг резко меняет свои взгляды, и мы теряем влияние на тех,
кто поддерживал нас на Востоке. Необъяснимым образом прекращено фи­
нансирование нашего научно-технического центра, а к медицинскому конт­
ролю за персоналом привлечены три кретина, разрушающие то немногое,
что удалось сделать. Если бы не безоговорочная поддержка Адмиралтей­
ства и лорда Р., центр можно было бы закрывать. Известный деятель пра­
вящей партии — вы понимаете, что я говорю о банкире П.— вдруг словно
переходит на сторону оппозиции и вопреки недавним своим заявлениям
резко выступает против нового закона о безопасности. И рад бы, да не мо­
гу отвязаться от мысли, что эти люди... ну, скажем, не ведают, что тво­
рят... Некоторые из них значатся в списках пациентов фон Ноймана. Кста­
ти, к сигналам, поступающим из клиники, прибавились новые, характер ко­
торых для нас такая же загадка...
Я не смог удержаться.
— Мистер Джейкоб, помилуйте! — начал я. — Перед вами человек
старой закваски, послуживший Британии и закону, повидавший на своем
веку мерзейших преступников и имевший дело с могущественными пре­
ступными организациями, страх перед которыми, быть может, их главное
оружие. Из ваших слов я сделал следующий вывод: фон Нойман неизве­
стными способами манипулирует людьми, от которых, возможно, зависит
судьба Соединенного Королевства. Возможно, это звучит не столь уж и аб­
сурдно, как хотелось бы думать. Во всяком случае, у нас на руках не так
много фактов, опровергающих это утверждение. Но я призываю вас поду­
мать вот о чем... Скажите, разве не тем же самым занимаются наши поли­
тики и наши газеты? А разве надписи на стенах подземки, указывающие
направление или что-то запрещающие, не есть форма манипуляции людь­
ми? Однако все это свидетельствует лишь о том, что в нашем стареющем
мире все меньше места остается для случайностей, хотя поверхностному
взгляду представляется, что дело обстоит именно наоборот. В этой ситуа­
ции самое опасное — запугать и запутать себя. Кажется, люди только этим
и занимаются, облегчая задачу тем, кто пытается ими манипулировать.
Нет, мистер Джейкоб, я предпочитаю старомодное спокойствие и старомод­
ную же ясность, а также твердую уверенность в том, что я владею этим
миром в такой же степени, в какой он владеет мною. Уверен, что такого
же взгляда придерживается и Холмс, иначе он не отправился бы в пасть
дьявола. Возможно, факты, приведенные вами,— и впрямь звенья одной
цепи. Что ж, тогда нам остается вытаскивать ее звено за звеном, пока не
доберемся до самого мистера Сатаны, и пусть обыватель назовет нас бес­
страшными дураками, наш долг — сохранить жизнь этому обывателю,
чтобы он имел возможность называть нас как ему заблагорассудится...
Кажется, моя патетическая речь произвела впечатление на Лестрейда
и Джейкоба. Во всяком случае, она произвела впечатление на меня.
Вот уже несколько дней миссис Хадсон гостила у своей внучатой пле­
мянницы где-то в Стаффордшире. Поэтому, когда Лестрейд и Джейкоб уш­
ли, я остался совершенно один в доме на Бейкер-стрит.
События последнего времени, сгущавшаяся атмосфера зла, неизвест­
ность, тревога за жизнь моего друга — все это выбило меня из колеи. До­
вольно долго после ухода гостей я сидел у камина, дав возможность уста­
лому мозгу тасовать факты и образы в произвольном порядке. Но вместо
успокоения это привело к еще большему возбуждению. Я строго посмотрел
на свои задрожавшие пальцы, но это не помогло. Мысли мои разбегались,
пускаясь вскачь. Стоило мне ухватить одну за хвост, как набегали другие,
и в роящемся сумраке уже ничего нельзя было разобрать. Сердце то за­
мирало, как перед прыжком с высоты, то будто проваливалось в бездну.
Дыхание участилось. Огонь в камине казался мордой какого-то чудовища,
пытающегося выбраться в комнату. Ощущение было такое острое, что я
даже убрал ноги с каминной решетки. Не'1", так нельзя. Я встал и включил

в гостиной электрическое освещение. Повернул рычажок радиоприемни­
ка — роскошного, безумно дорогого подарка сэра Дивейна, чья репутация
была спасена стараниями моего друга, поймавшего истинного похитителя
желтой папки, хранившейся в сейфе Адмиралтейства. Гостиная наполни­
лась звуками скрипки, вдруг болезненно напомнившими о Холмсе. Страх с
удвоенной силой ударил по натянутым нервам. Холмс. Холмс в окружении
чудовищ. Загадочные кровожадные твари в подвалах клиники. Человекволк, бродящий ночами но галерее. И кто знает, какие еще монстры с птичь­
ими головами и влажной чешуей возятся во мраке подземелий на холме...
Я так ясно, так отчетливо увидел этих зверей, словно сошедших со сред­
невековых гравюр, живописующих путешествия в ад... Стягивается кольцо
вокруг палаты на втором этаже. Скрипят половицы под ногами убийц...
Звук, донесшийся снизу, привел меня в чувство. Как будто кто-то осторож­
но открыл входную дверь. Нащупав в кармане револьвер, я выглянул на
лестницу. Что-то или кто-то возился внизу, в темноте. Лоб мой был влажен
от пота. Пальцы предательски дрожали. Дыхание пресекалось. Выставив
перед собой руку с револьвером, другой рукой я нащупал выключатель на
стене и, затаив дыхание, резко повернул рукоятку.
В первое мгновение я не поверил своим глазам. По лестнице, мотая
из стороны в сторону несоразмерно большой головой, медленно поднимал­
ся волк. Вспышка света ослепила его. Он поднял голову и посмотрел на
меня. Клянусь, у него были человеческие глаза. Такой взгляд... в нем не
было ни злобы, ни страха, ни даже любопытства. Так человек смотрит,
скажем, на стул в своей комнате, оказавшийся, как он и предполагал, на
привычном месте. Внезапно лампочки на стене одна за другой полопались,
засыпав осколками лестницу. Почему-то я не смог выстрелить. Я попятил­
ся в гостиную, захлопнул и запер за собой дверь. Мысль моя работала бы­
стро. Где тут можно спрятаться? Под столом? За креслом? Нет! нет!
В книжном шкафу? В камине? Я замотал головой, застонал, чувствуя, что
от страха схожу с ума. Из радиоприемника продолжала литься музыка, со­
провождаемая каким-то утробным воем. Дверь затрещала под натиском
снаружи. Ключ упал на ковер. Стальной замок с хрустом вывалился и по­
вис на одном шурупе. Дверь соскочила с верхней петли. В образовавшую­
ся щель просунулась волчья морда, а через несколько мгновений и весь
волк был в гостиной. Движения его были неторопливы. Я бросился к теле­
фону, но аппарат вдруг взорвался, как граната, поцарапав меня осколка­
ми. В радиоприемнике что-то грохнуло, из ящика повалил дым. Волк сде­
лал шаг ко мне. Остановился. Лопнула электрическая лампочка. Другая.
В тот миг, когда взорвалась последняя, в камине ярко вспыхнуло пламя —
в последний раз, мелькнуло в моем мозгу, — сейчас наступит темнота, и
волк... нет! О, нет! Страшным усилием воли, с трудом преодолевая сопро­
тивление превратившихся в сырую глину мускулов, я поднял револьвер.
Чудовище прыгнуло. Грохнул выстрел, второй, третий...
Очнулся я на полу. Не знаю, сколько времени заняли ужасные собы­
тия. Вечность? Миг? Голова ужасно болела. Тлел камин. Пахло гарью.
С трудом поднявшись, я зажег свечу. Волка не было. Нигде не было. Не­
твердо ступая, я спустился в прихожую. Никого и ничего. Заперев вход­
ную дверь (о, жалкая предосторожность), я вернулся в гостиную. Под но­
гами хрустело стекло. Померещилось мне все это, что ли? Неужели у ме­
ня такие слабые нервы? Но отчего же полопались лампочки, взорвался те­
лефон, сгорел радиоприемник? И откуда эти пятна? Опустившись на коле­
ни, я тщательно осмотрел ковер с пятнами, тускло отблескивавшими в све­
те свечи. На кровь не было похоже. Слизь. Я собрал немного этой слизи в
пробирку. Еще раз проверил входную дверь. Зарядил револьвер. И свалил­
ся в мертвом сне, даже не раздевшись.
Утром я обследовал стены, пол, мебель, оконные рамы, но не нашел
ни одной пулевой отметины.
По пути на встречу с Лестрейдом я зашел в мастерскую и поинтересо­
вался возможной причиной выхода из строя электрических приборов, опи­
сав «поведение» лампочек, радиоприемника и телефона. О волке я, разу­
меется, умолчал.
— Видимо, в сеть подали повышенное напряжение,— небрежно ска­

зал бойкий малый, представившийся владельцем мастерской, — Но теле­
фон тут ни при чем, сэр, он не подключен к сети переменного тока.
Поскольку, как я успел выяснить, в соседних домах ничего подобного
не наблюдалось, я позвонил на электрическую станцию. Меня заверили,
что ничего такого и произойти не могло, напряжение в сети строго контро­
лируется.
Выйдя из почты на улицу, я остановился перед газетным киоском, кри­
чавшим заголовками о новом нападении волков. Сомнений быть не могло:
волк, чудеса электричества, а возможно, и приступ внезапно обуявшего ме­
ня ужаса — звенья одной цепи.
Пробегавший мимо мальчишка-посыльный нечаянно толкнул меня.
Я уронил трость. Рассыпаясь в извинениях, он поднял трость и протянул
мне. Чтобы я не испачкал руки, он даже обернул трость бумажкой.
— Ну-ну, не стоит, — пробурчал я.
— Не спешите выбрасывать бумажку! — быстро прошептал посыль­
ный и скрылся.
Итак, Холмс не замедлил со следующим посланием.
В присутствии Лестрейда и мистера Джейкоба я развернул письмо и,
убедившись, что точка отсутствует в условленном месте, стал читать вслух.
На этот раз послание было составлено наспех и оказалось предельно корот­
ким — в силу необходимости, как мы тотчас поняли.
«Поскольку не исключено,— писал Холмс,— что палата прослушива­
ется, мы с мистером Фрэнсисом не можем вести обстоятельные разговоры.
Наши попытки уединиться на галерее или во время прогулки под разными
предлогами довольно невежливо пресекаются. Похоже, Фрэнсиса время от
времени подпаивают наркотиками, что затрудняет наше общение. Чтобы
сбить врагов с толку, я предложил ему воспользоваться языком кукол из
того спектакля, который мы с вами, Уотсон, однажды видели в Холлстенволле. Автор либретто с радостью ухватился за эту возможность. После не­
скольких попыток у нас стало что-то получаться. «Рипели бедушку?» —
спросил я. «Та-та» — ответил он. «Турили пис ней?» «Та-та»—был ответ.
«Икта алация?» «Тарафтра исй портарафтра». Итак, он видел девушку,
говорил с нею и узнал, что операция назначена на завтра или послезавтра.
Но меня не устраивает «или», я должен знать точно. Вечером, прихватив
флейту, я выбрался на галерею и, соблюдая все меры предосторожности,
проник в зону Зет. Прокравшись лабиринтом комнат, комнатенок, подсоб­
ных помещений, залов, заставленных какими-то аппаратами и приборами,
я оказался в таком месте, откуда удалось наблюдать за опытами доктора
Калигари. Опыты проводятся на людях, у которых из головы во всех на­
правлениях, как иголки у дикобраза, торчат какие-то стержни и провода.
Манипулируя кнопками и рычагами, Калигари заставляет подопытных вы­
полнять его приказы: двигаться, перемещать предметы и т. п. Это ужасное
зрелище, Уотсон, о котором позже, возможно, я расскажу подробнее. Од­
нако я не видел волков и не обнаружил никаких следов их присутствия.
Возможно, они находятся в другом месте. Выбравшись на галерею, я от­
правился на поиски Джейн. Я нашел ее палату. Мне удалось перекинуться
с нею несколькими словами. Операция завтра. Судя по всему, девушка
входит в число тех, кто участвует в экспериментах мерзавца Калигари (или
фон Ноймана, если угодно). Джейн — подопытное животное. Одна эта
мысль вызывает негодование и желание поскорее покончить с этой пре­
ступной компанией. Итак, решающий день — завтра. Мы застанем злоде­
ев на месте преступления. По возвращении мне пришлось вступить в еди­
ноборство с человеком-волком. Флейта приведена в полную негодность.
Ждите завтра экстренного сообщения».
Лестрейд и Джейкоб переглянулись.
— Ну что ж, — сказал Лестрейд.
— Слава Богу, — сказал Джейкоб.
Поколебавшись, я решил рассказать им о своем ночном приключении.
У Лестрейда мой рассказ вызвал скептическую усмешку, тогда как мистер
Джейкоб отнесся к истории о волках и электрических чудесах более чем
серьезно.
— Специалисты научно-технического центра, о котором я вам уже го­
ворил, полагают, что фон Нойман располагает сверхмощной радиостанци­
ей, способной посылать направленные потоки энергии. Не исключено, что

вы, доктор, оказались на пути такого энергетического потока. Во всяком
случае, ясно, что вас пытались уничтожить. Судя по всему, фон Нойман с
каждым днем наращивает свое могущество. И у нас остается все меньше
времени, — заключил Джейкоб. .
— Может, это и к лучшему, — сказал я.
Итак, все силы лондонской полиции и военной контрразведки были
приведены в полную готовность. Оставалось ждать сигнала от Холмса, что­
бы привести механизм в действие. Как понимает читатель, ожидание было
мучительным.
Поднявшись ни свет ни заря, я бесцельно слонялся по квартире, то
хватаясь за какие-то пустейшие дела, то вновь погружаясь в нервное без­
действие. Вернувшаяся миссис Хадсон с помощниками приводила в поря­
док квартиру. Рабочие меняли электропроводку, устанавливали новые ос­
ветительные приборы и телефон. Как только малый с телефонной станции
произнес свое «Готово, сэр», аппарат зазвонил. Слабый женский голос по­
просил меня выйти на улицу, в сквер, куда я тотчас и бросился, на ходу на­
тягивая перчатки.
«Тусать ти» — гласила записка без подписи, переданная мне дородной
кормилицей, гулявшей в сквере с малышом. «Тусать ти!» Я напряг па­
мять, пытаясь сообразить, что бы это значило, но тщетно. «Тусать ти».
Холмс явно перестарался — что называется, слишком хорошо спрятался.
А времени у нас мало.
Как й договаривались, я тотчас известил о записке Лестрейда. Решено
было встретиться в заброшенном доме на пустыре, где круглосуточно де­
журили полицейские, следившие за клиникой фон Ноймана.
Стараясь держаться подальше от окон, мы с Лестрейдом и мистером
Джейкобом поднялись наверх, в комнату рядом с той, где дежурили парни
из полиции. Соорудив из досок, кирпичей и огрызков мебели что-то вроде
дивана, мы приступили к разгадыванию шифровки.
— Слишком мало пищи для каких-либо умозаключений, — сказал
Джейкоб. — Всего два слова, восемь знаков. Тусать ти!
— Вероятно, у Холмса не было возможности сообщить время нор­
мальным языком, — с важным видом предположил Лестрейд, вызвав у
Джейкоба слабое подобие усмешки. — Вероятнее всего, речь идет о сроках
начала операции. Тусать ти... хм...
— Записка связана с предыдущим письмом, — вступил в разговор
я. — Если помните, в нем говорилось: «Ждите завтра экстренного сообще­
ния». Ставлю десять против одного, что это оно и есть.
— М-да! — крякнул Джейкоб. — Судя по всему, это числительное. Ту­
сать ти?
— Тусать, вероятно, означает двадцать,— рискнул предположить я.
— Двадцать? — Лестрейд засопел. — А может, и тридцать...
Джейкоб фыркнул.
— Ну да, операция начнется в тридцать три часа!
— Вы правы, — со вздохом проговорил Лестрейд. — Речь идет о два­
дцати двух или двадцати трех часах. Будем ждать, ничего другого нам не
остается.
— И быть готовыми к неожиданностям, — добавил контрразведчик. —
Уж больно спокоен этот фон Нойман.
— Спокоен? — удивился я.
— Да любой другой на его месте, почуяв запах жареного, давнымдавно бежал бы куда глаза глядят. Этот же заперся в крепости и невозму­
тимо продолжает свое дело. Ведь даже появление в клинике самого Холм­
са пока решительно ничего не изменило...
— Из этого следует один вывод, — флегматично заметил Лестрейд. —
Он так уверен в своей неуязвимости, словно никакой опасности и не суще­
ствует...
— Либо он очет во что бы то ни стало довести до конца какое-то важ­
ное дело, — предположил я. — А уж потом — хоть потоп.
И тут мы все трое разом пожали плечами: мол, что толку гадать, до­
ждемся вечера.

Вскоре Лестрейд задремал на импровизированном ложе. Мистер
Джейкоб исчез, сославшись на неотложные дела. Поглазев в бинокль на
пустырь и не обнаружив ничего заслуживающего внимания, я спустился
вниз. В небольшом зальчике, вдоль стен которого громоздились штабели
досок, несколько полицейских разбирали и аккуратно складывали огром­
ные сети. Лестрейд ни за что не соглашался выпускать волков в город и,
уж коли сегодня решающий день, распорядился еще до наступления тем­
ноты установить у трубы ловушку для чудовищ.
Миновал полдень. Слабое солнце стало еще слабее.
Полицейские пригласили меня перекусить. Запивая холодное мясо
светлым пивом, я обратил внимание на прислоненные к дальней стене
странные ружья с круглыми коробками, привешенными к цевью.
— Это ручные пулеметы, — пояснил молодой полицейский, перехва­
тивший мой взгляд. — Парни из контрразведки называют их автоматами.
Страшная штука, мистер Уотсон, что-то вроде газонокосилки. Не приведи
господь ими воспользоваться...
Выкурив по сигарете, полицейские потянулись к выходу, волоча за со­
бою сети и палки. Двое надели металлические каски и повесили на грудь
эти самые автоматы.
Я поднялся наверх, чтобы оттуда наблюдать, как будут устанавливать
ловушку для волков.
Лестрейд похрапывал в углу. На чурбачке у его изголовья кто-то за­
ботливо пристроил завернутые в салфетку бутерброды и кружку пива, на­
крытую картонным кружком.
Едва я приник к окулярам бинокля, как меня на мгновение ослепила
вспышка света. Нервы мои были напряжены, поэтому я остро реагировал
даже на пустяки. Солнце садилось, испуская последние лучи, которые мог­
ли отразиться, например, от куска битого стекла на пустыре... Или... Не
успел я, однако, выстроить следующее предположение, как бинокль пой­
мал новую вспышку. Еще. Еще. Их правильное чередование не вызывало
сомнений, как не вызывало сомнений и то, что сигнал был направлен вы­
ше моего окна и лишь благодаря премудростям оптики мой бинокль поймал
этот рассеянный расстоянием свет. Неужели Холмс? Почему? Что он хо­
чет сообщить?
Я бросился наверх.
Дежурный полицейский лежал на спине на складной деревянной кой­
ке, подложив руки под голову и бессмысленно таращась в угол. Он лежал
ногами к двери! Затылком к окну! А солнце вот-вот сядет, и у Холмса не
будет возможности повторить сообщение!
— Скорее! — закричал я, хватая полицейского за куртку. — Туда1 Да
посмотрите же вы туда, остолоп вы этакий!
Полицейский невозмутимо отстранил меня рукой и продолжал смот­
реть в угол. Невольно проследив направление его взгляда, я чуть не вскри­
кнул: пучок света, посланный из клиники, отражался в повешенном на сте­
ну небольшом зеркальце, перед которым дежурные, видимо, брились.
— Жду гостей девятнадцать часов, — ровным голосом проговорил по­
лицейский. — Теперь никаких сомнений, сэр, передача отрепетована по
всем правилам флота ее величества. Жду гостей девятнадцать часов.
Холмс.
— Не может быть! — воскликнул у меня за спиной Лестрейд, видимо,
проснувшийся от шума. — Тусать ти! А? Как это понимать, доктор? Тусать
ти никак не похоже на девятнадцать! И уточнить, переспросить нель­
зя! — Он ударил кулаком по своей толстой ладони. — Тысяча чертей и
один чертенок! Что будем делать, Уотсон? Думаю, надо срочно поставить
в известность Джейкоба...
— Считайте, что уже поставили.— На пороге вырос мистер Джейкоб
в вязаном жилете, лихо сдвинутом на ухо баскском берете и с автоматом
на плече. — Либо одно из двух сообщений ложно, либо изменились обстоя­
тельства и Холмс решил поторопить нас.
— Либо оба сообщения ложны, Холмс выведен из игры, и нас замани­
вают в ловушку, — сказал Лестрейд.
— Джентльмены, — сказал я, — нам осталось обсудить, покоится зем­
ля на трех китах или же ее поддерживает черепаха. Мы в безвыходном по­
ложении, и это прекрасно. Убежден, что Холмс, требовавший поставить

здесь на дежурство бывших моряков, настаивал на этом не зря. Даже если
бы враг захватил и даже пытал Холмса, эта деталь не придет никому в го­
лову...
— Звери, сэр,— почтительно доложил сержант, осторожно коснув­
шись локтя Лестрейда. — Звери пошли в ловушку, как телята в загон, сэр.
Мы бросились к лестнице.
Несомненно, это были волки, и, наверное, не самые крупные из соз­
данных Природой. Однако вели они себя странно. Допускаю, что я не раз­
бираюсь в повадках зверей, но мне всегда казалось, что серому хищнику
свойственна осторожность. Эти же выползали один за другим из трубы и,
словно не замечая ни людей, ни сетки, останавливались, лишь упершись
носом в препятствие.
— Спят они, что ли?..— прошептал кто-то из полицейских.
Мотая мордами из стороны в сторону, волки разглядывали сетку и
людей с таким видом, с каким, наверное, утюг взирал бы на кактус. Низко
опустив голову, один из них вдруг неторопливо побежал по узкому кругу,
ограниченному сеткой, словно обследовал ловушку. Остальные звери, сбив­
шись в кучу, выжидали. Завершив обследование, вожак внезапно издал ка­
кой-то утробный звук и бросился на ближайшего волка. Началась свалка.
Полетели клочья шерсти. Мелькали оскаленные зубы. Из глоток рвался
хрип. Один из хищников вдруг вылетел, изогнувшись дугой, из кучи и рух­
нул на спину в шаге от нас. Горло его было перервано. Лапы конвульсив­
но дернулись, и зверь затих. Свалка же продолжалась.
— Уотсон! Да они же перегрызут друг дружку! Нам достанутся одни
трупы!
В этом крике Лестрейда было столько неподдельного отчаяния, что я
решился. Услыхав мой свист, звери тотчас умерили свой пыл, а через не­
сколько мгновений и вовсе обмякли. Лишь настороженные уши выдавали
их тревогу. Я продолжал насвистывать мелодию сигнала. Раз, другой, тре­
тий — и наконец-то волки, словно бы нехотя, один за другим шаткой по­
ходкой направились к трубе.
Полицейские, держа свои автоматы наготове, следили за этой сце­
ной с нескрываемым изумлением, но никто из них, к счастью, не делал рез­
ких движений и не бросал реплик.
Когда последний волк исчез в трубе, я почувствовал себя вконец из­
мочаленным. По моему лицу струился обильный пот.
Мистер Джейкоб снял с пояса флягу и протянул мне. Никогда еще,
навер'ное, я не пил бренди такими большими глотками и с таким наслаж­
дением.
К Джейкобу подбежал один из его людей и что-то прошептал ему на
ухо.
— В клинике поднялся шум, беготня,— сухо сообщил офицер.— Ка­
жется, стреляли. Один раз.
— Один, сэр, — подтвердил его подчиненный.
— Пора, — деловито сказал Лестрейд, доставая из кармана револьвер.
— На все про все у нас несколько минут, — сказал мистер Джейкоб. —
Если мы хотим увидеть мистера Холмса живым и не дать этой публике
уничтожить документы и оборудование. Мои команды выполнять мгновен­
но и неукоснительно. Противогаз для Уотсона! — крикнул он своим лю­
дям, и мне тотчас всучили брезентовую сумку.— И всюду только бегом!
Я не баталист и могу лишь сообщить, что люди мистера Джейкоба
действовали безукоризненно, быстро и четко. По сигналу они ворвались во
двор и бросились врассыпную, захватывая заранее обусловленные позиции.
За ними нестройной толпой бежали наши славные парни из лондонской по­
лиции. По команде мы натянули противогазы и ворвались в здание, запол­
ненное белым дымом. По коридорам метались пациенты. Но были среди
этих людей и те, кто попытался сознательно воспрепятствовать силам пра­
вопорядка. Грохнул выстрел. Застрекотали автоматы. Гранатами приш­
лось расчищать наспех сооруженные завалы из мебели и металлических
конструкций.
8. «Октябрь» № 11

Мы взбежали наверх и оказались в огромном холле. Люди Джейкоба
бросились к дверям. Их начальник махнул рукой, указывая нам путь. Мы
свернули за угол, и тут я увидел Холмса, боровшегося с человеком в бе­
лом халате. Я вскинул револьвер, но меня опередил рыжеволосый крепыш,
вынырнувший откуда-то сбоку и в упор застреливший холмсова соперника.
Какие-то клочья и брызги полетели на стены. Никогда бы не подумал, что
простая револьверная пуля может сотворить такое с человеком. Мой друг
вскочил и, придерживая свою правую руку, бросился в дальний конец ко­
ридора. От него не отставали рыжий лаборант и люди Джейкоба.
Кто-то сорвал с меня противогаз.
— Здесь газа нет, — сказал мистер Джейкоб. — Пошли.
Пробегая мимо открытой двери (на пороге ничком лежало то, что ос­
талось от холмсова соперника), краем глаза я заметил разбросанную по
комнате мебель, какой-то пульт с разноцветными кнопками и проводами...
— Сюда! — крикнул Джейкоб, ударом ноги открывая дверь с латун­
ной литерой Зет в углу.
Холмс и рыжий лаборант стояли у окна, и у обоих на лицах явственно
читалось недоумение, смешанное с разочарованием.
— Черт возьми, Уотсон! — приветствовал меня Холмс. — Мы так
стремились сюда, в эту святая святых клиники, и вот вам^..
Действительно, на роль святая святых эта комната не тянула. Посе­
редине стояла ширма, внутри нарисованного на полу круга, рядом — про­
стенькое кресло, в которое не преминул плюхнуться мистер Рыжий. И все.
Комната была пуста!
— Что ж! — Мистер Джейкоб пожал плечами. — Давайте поищем по­
мещение поуютнее, чтобы передохнуть и попытаться понять, что же прои­
зошло...
Неожиданно Холмс горячо запротестовал.
— Почему бы не сделать это здесь? — Он извлек из кармана боль­
ничного халата свою трубку и, бросив на нее исполненный сожаления
взгляд, положил на подоконник. — Не найдется ли у кого-нибудь табаку?
Набив трубку мелким светлым сигаретным табаком, он с удовольст­
вием затянулся и выпустил дым через нос двумя густыми струями. Только
после этого он приступил к рассказу.
— Времена дилетантов миновали, — начал Холмс свою речь этим не­
сколько необычным заявлением.— И я, старый дилетант, должен сложить
оружие у ног того, кто приходит мне на смену. У ног сыщика-винтика,
безымянного, упорного и знающего только свое дело, доверяющего другим
винтикам писать свои части общей картины, которую в конечном счете
прочтет и машина. Мне уже поздно изучать электричество и радиоволны,
глубинные структуры мозга и все такое прочее, на что, наверное, не хва­
тит одной жизни. Если бы я во всем этом хоть сколько-нибудь разбирался,
мой рассказ был бы наверняка стократ точнее, глубже и яснее...
Он обвел нас насмешливым взглядом и снова глубоко затянулся.
— Итак, все началось с появления на Бейкер-стрит двоих молодых
людей, озабоченных судьбой своего друга и сбитых с толку рядом загадоч­
ных обстоятельств... В самом деле, когда после глупого пророчества Чезаре мистер Алан и впрямь оказался в больнице, настороженность вызвал
лишь один факт: невесть откуда взявшийся автомобиль, доставивший его в
клинику. Однако это мог быть и самый обыкновенный автомобиль, почемулибо показавшийся больному санитарной каретой. Впрочем, как я вскоре
выяснил, мистера Алана «прокатили на шариках», то есть его падение бы­
ло подстроено. У лондонского сброда немало способов расправы с челове­
ком. Высыпать ему под ноги мелкие стальные шарики, чтобы человек, сту­
пив на них, потерял равновесие, — один из таких способов. Но кому это по­
надобилось и зачем? Не тем ли людям, которые боялись, что мистер Алан
каким-то образом нападет на след убийцы Розы Д., загрызенной в Холлстенволлском парке? Или — убирали свидетеля? Смерть папаши Чарли,
похищение мисс Джейн, попытавшейся выкрасть какие-то документы из
зоны Зет... все это лишь усложняло картину. Во-первых, так и не удалось
выяснить, что за приборы изготовлял папаша Чарли для неврологической
больницы. Но если для того, чтобы никто не узнал, что это за приборы.

идут на убийство одного человека и похищают второго, — этим стоит за­
няться всерьез. Да тут еще эти странные волки, будто выполняющие чейто приказ... Какое-то время я даже думал, что волков выпустили лишь для
того, чтобы отвлечь внимание полиции от главного, так сказать, поднапустить тумана, а может быть, вдобавок и запугать обывателей... Но позже я
отказался от этой мысли. Волки и люди решали одни и те же задачи. По­
иски в вивариях, мои встречи с опытными дрессировщиками принесли сле­
дующие результаты: во-первых, все известные виварии не признали этих
волков за своих, во-вторых, использовали их для опытов в духе господина
Павлова, а не для исследования гораздо более сложных психических про­
цессов. Наконец, лучшие дрессировщики заверили меня, что выдрессиро­
вать волка почти невозможно и уж тем более невозможно выдрессировать
так, чтобы волк выполнял сложные задания в насыщенном техникой мно­
гомиллионном городе...
Из общения с авторитетными учеными я вынес следующие полезные
для дела сведения. Мозг человека или животного есть средоточие слабых
токов, то есть электромагнитных колебаний, характер которых можно из­
менить, воздействуя электромагнитным излучением, — например, радио­
волнами определенной частоты. Мозг, особенно глубинные структуры жи­
вого мозга,— изучен слабо. Мы не знаем, где гнездятся гениальность
или тупость, щедрость или злоба. Нож хирурга еще не добрался до сокро­
венных тайн природы. Но можно предположить, что если кому-то удастся
научиться воздействовать на эти мозговые центры, он добьется власти,
сравнимой с властью Господа Бога. В ответ на высказанное мною предпо­
ложение уважаемые ученые назвали меня фантазером. Правда, профес­
сор Хэндлер заметил, что, хотя опыты такого рода и вызывают повышен­
ное и явно неодобрительное внимание общества и церкви, тем не менее ве­
дутся в различных лабораториях, окруженных, как правило, завесой сек­
ретности, поскольку финансируются чаще всего военными ведомствами.
По сведениям, которыми располагает профессор Хэндлер, дальше всех в
этой области продвинулся — ну да, конечно, фон Нойман. Все остальные
факты меркнут перед этим. Управление людьми и животными на расстоя­
нии! Головокружительная и ужасная перспектива! Разумеется, фон Ной­
ман, уже имевший неприятности с правосудием, тщательно скрывал свою
работу. Да вдобавок, заметим, не всякий человек согласится на такую опе­
рацию, ибо последствия ее труднопредсказуемы. Нередко, видимо, эти опе­
рации осуществлялись без ведома пациентов.
Холмс сделал паузу.
— Представьте себе короля, подданные которого управляются кем-то
другим — с какой целью? как проконтролировать действия этих людей? —
Холмс с улыбкой покачал головой. — Впрочем, вскоре я понял, что это не
мое дело — углубляться в медицинскую или этическую специфику пробле­
мы. Мое дело — преступление и преступник. Кто он, этот фон Нойман, ко­
торого не видели в лицо даже ближайшие сотрудники? Я должен был най­
ти его, прежде чем какой-нибудь мистер Алан, повинуясь неслышному при­
казу, уничтожит меня. Кстати, когда я узнал от Уотсона, что в растекшем­
ся мозгу одного из преступников обнаружили микроскопические кусочки
металла и керамики, то есть, скорее всего, детали вмонтированного в мозг
приемника радиоволн, я понял, что обязан захватить злодея или злодеев на
месте преступления. Ибо их жертвы не могли бы стать свидетелями — ви­
димо, когда надобность в человеке или животном отпадала или он попадал
в руки полиции и мог что-то разболтать, его просто умерщвляли радиосиг­
налом...
Итак, что же я узнал о личвости мистера фон Ноймана? Слишком
мало, чтобы не сказать — ничего. Имя или псевдоним мистера Калигари, а
он был среди основных подозреваемых, случайно навел на мысль о хоро­
шем знании этого француза...
— Стендаля! — подсказал я.
— Стендаля,— кивнул Холмс, поблагодарив меня улыбкой.— Изве­
стно было также, что в юности наш мистер Икс всерьез занимался живо­
писью, но не смог вынести пренебрежения дилетантов и обратился к дру­
гой области человековедения — медицине. Возраст фон Ноймана устанав­
ливался весьма и весьма приблизительно. Словом, я шел буквально на­
угад. Я надеялся, что мое появление в клинике вызовет какую-то ответную

реакцию, быть может, заставит нервничать и делать ошибки, то есть —
обнаружиться. Но он оказался не так прост! И потом он следил за каж­
дым моим шагом, подслушивал каждое мое слово, фиксировал каждое дви­
жение... А вскоре он добрался и до нашей переписки, Уотсон, и я не удив­
люсь, если он воспользовался этой возможностью...
Я молча протянул Холмсу клочок бумаги с шифрованной фразой.
— «Тусать ти». Так и есть. Я подозревал, что последнюю записку, в
которой сообщался час начала операции, он перехватил. Мало того, как ви­
дите, без особого труда он расшифровал наш кукольный язык,— признать­
ся, это был не Бог весть какой шифр, — чтобы сбить вас с толку и придать
записке более чем достоверный... м-м... вид... Что ж, это была большая иг­
ра! Но продолжим. Установив с вашей помощью, дорогой Уотсон, наличие
подземного хода, который, судя по всему, не особенно и прятали, я при
помощи флейты вызвал реакцию волков на условный сигнал. Это не по­
нравилось фон Нойману. Еще менее понравилось мое свидание с Джейн в
прогулочном дворике. Впрочем, фон Нойман мгновенно сориентировался и
попытался использовать наше свидание для запугивания. Девушкой управ­
ляли, это ясно, но не могли полностью контролировать ее мозг. Думаю, ес­
ли они зашли так далеко, чтобы похитить человека и оперировать ее без ее
на то согласия, — они могли пойти и дальше. Вторая операция как раз и
могла, видимо, решить проблему полного контроля над мисс Джейн.
Следующая провокация — картина, которую прислал мне доктор Уот­
сон. Изругать эту мазню может кто угодно, но не каждому дано отнестись
к ней спокойно, отыскать хотя бы одно достоинство и даже посоветовать,
как ее лучше повесить...
При этих словах Холмса лицо рыжего лаборанта расплылось в улыбке.
— Со Стендалем и вовсе вышла оплошка, — продолжал Холмс. — Мис­
тер Калигари яростно отрицал знакомство с этим писателем, зато знал
Стендаль — городок в Германии, откуда родом фон Нойман. Да и я, при­
знаться, только благодаря подсказке Уотсона узнал, что имя Калигари
встречается не в романе, а в дневниках господина Стендаля, изданных по­
ка лишь по-французски и по-немецки. Мне оставалось по-прежнему подо­
зревать всех и каждого, даже вас, Шон...
О’Шонесси снова широко улыбнулся.
— Тем более что только вы знали, откуда взялось имя Калигари, за­
явив, однако, при этом, что не владеете ни французским, ни немецким...
— Да, — кивнул рыжий, не проявляя беспокойства, — и это я не из­
ругал в пух и прах картину, которую вам вздумалось повесить в своей па­
лате, и это я посоветовал, как лучше ее повесить...
— ...Но из этого, разумеется, ничего не следует,— невозмутимо и в
тон рыжему продолжал Холмс.— После выходки с флейтой меня перевели
в палату к мистеру Фрэнсису. Затем мне удалось проникнуть в зону Зет.
То, что я увидел там, ужаснуло меня, всколыхнув в памяти страшные сказ­
ки, восходящие к средневековью... все эти големы, ведьмы, раввин Лев,
оборотни... А тут еще и намеки мистера О’Шонесси, который не без умысла
дал мне почитать книгу этого Жана де Нино о ликантропии, то есть про
оборотничество. Люди-волки, одержимость, тьма... Ночью мне снились
ужасные сны. О людях, о маленьких, серых, скучных обывателях, чьи
дремлющие инстинкты не дай Бог разбудить... о неинтересных людишках,
тайно одержимых некой страстью, которую чародей распознает, чтобы
использовать в своих целях... вот этот чародей высвобождает эти дремлю­
щие до поры инстинкты, этих спящих чудовищ... энергия этих чудовищ
столь велика, что она физически, физиологически преображает человека,
превращая его — в чудовище... в волка-оборотня! Жуткие сны, господа,
жуткие!
Трубка погасла. Холмс старательно раскурил ее, бросая на нас взгля­
ды поверх огонька спички.
— К счастью, это были только сны... После моего короткого свида­
ния с мисс Джейн и стычки с человеком-волком мистера Фрэнсиса удали­
ли из палаты, оставив меня в полном одиночестве. Сделано это было впо­
пыхах, следы борьбы явно свидетельствовали о том, что Фрэнсису не очень
понравился перевод в другое место...
— Вы правы, мистер Холмс, — сказал Фрэнсис, выглядывая из-за

чьей-то спины.— Но перевели меня не в палату... стукнули по голове и
швырнули в какую-то подсобку...
— Рад, что вы уцелели. — Холмс обратился ко мне: — Послав вам,
Уотсон, записку с сообщением о сроке операции, я, конечно, не мог успо­
коиться, отдавая себе отчет в том, что враг может перехватить послание.
И тут я вспомнил о мистере О’Шонесси и его любезном приглашении по­
бывать в лаборатории. Это был выход. Мы поднялись в башенку, где про­
вели около часа, болтая о том о сем. Я напряженно размышлял, могу ли я
положиться на человека, которого так плохо знаю... то есть на вас, Шон...
Его недомолвки, подсказки, комментарии наводили на мысль о том, что
этому человеку известно больше того, что он хочет или может сказать.
И было не похоже, чтобы ему очень нравилась тайна, которой он владел...
или догадывался... С другой стороны, у меня из головы не шла та сцена...
ну, когда Шон с галереи наблюдал за моей встречей с Джейн... было в вы­
ражении его лица что-то такое... мистика! — отмахивался я, но картина воз­
вращалась: скромный лаборант, властным жестом отсылающий почтитель­
но приблизившихся врачей... В лаборатории я попросил его показать мне
один прибор. Он замешкался, ткнулся туда-сюда, словно человек никогда
и не работал в этой комнате да еще с прибором, который лаборанту нужен
ежедневно... Пока он искал, я забавлялся с зеркальцем. Так мне удалось
послать и продублировать сообщение о начале операции...
Лестрейд облегченно вздохнул и толкнул локтем Джейкоба, который
на всякий случай отодвинулся от него подальше.
— У меня не было выбора! — воскликнул Холмс. — Мне позарез ну­
жен был помощник. Взвесив все за и против, я все же решился и прямо
предложил Шону помочь мне. Не скажу, что он был ошарашен, но коле­
бания его вполне объяснимы. Наконец он сказал «да» и протянул руку.
Я вернулся в свою палату, у дверей которой уже маячил тот самый детина
с утиным носом, мой трехсотфунтовый друг. «Я буду охранять ваш сон,
мистер, — елейным голосом проговорил он. — Я даже буду выносить ваше
судно». Из чего я сделал вывод, что меня не выпустят даже в туалет. Шон
успокоил меня — и я покорно скрылся за дверью. Задернул шторы, пред­
варительно проверив, заперты ли снаружи шпингалеты. Тщательно осмот­
рел револьвер — от этой игрушки многое, очень многое зависело... В наз­
наченное время в дверь постучали. Это был Шон, бледный и решительный.
В коридоре у стены тюфяком лежал охранник. Я вручил Шону револьвер,
предупредив его, что сам остаюсь безоружным...
— Я оценил вашу игру, Холмс, — сказал рыжий, — это была честная
игра.
— Ну, не совсем! — усмехнулся Холмс. — Но об этом позже. К не­
счастью, нас тотчас заметили... Кажется, санитар увидел лежавшего кулем
охранника и бросился наутек. Не успели мы добежать до конца коридора,
как где-то завыла сирена. Навстречу нам бросился огромный детина с ра­
зинутой пастью. Шон выстрелил, детина рухнул. Револьвер работал безот­
казно!
Радость Холмса по поводу безупречной работы оружия несколько уди­
вила меня.
— Мы поднялись наверх и остановились у дверей операционной. Я по­
просил Шона прикрыть меня, а сам ворвался внутрь. Доктор Калигари за­
вершал последние приготовления к операции. На столе лежала укрытая до
подбородка Джейн, опутанная проводами и трубками. Я объявил всю эту
публику арестованной. Ассистенты и медсестры сбились в углу и не дви­
гались. Мерзавец же Калигари был раздосадован и дал волю своей ярости.
Вся сцена не заняла и пяти минут. Доктор сменил тон и принялся умолять
меня, чтобы я разрешил начать операцию. Он напомнил, что поначалу мно­
гие научные открытия объявлялись ересью, а впоследствии с благодарно­
стью принимались человечеством. Потом, видя мою решимость и непрек­
лонность, негодяй набросился на меня и попытался задушить. Я и не пред­
полагал такой силищи в этом человечке, и, если бы не Шон, туго бы мне
пришлось... Ну, остальное вы видели своими глазами!
— Значит, это и есть знаменитая комната Зет? — Фрэнсис не скрывал
разочарования.— Ширма, кресло...
— И люди, Фрэнсис! — весело подхватил Холмс. — Неужели здесь нет
интересных людей?

— Извините, Холмс, — сказал Фрэнсис, — но единственный человек,
кроме Джейн, разумеется, который мне был здесь нужен, мертв. Я имею в
виду фон Ноймана.
— Ах, Фрэнсис! Как вы нелюбопытны! — Холмс изобразил на лице
разочарование. — Сколько вопросов вызывает мой рассказ!
— Например? — подыграл я.
— Ну, скажем, почему английская краска для волос хуже немецкой,
которой, видимо, привык доверять фон Нойман? — Холмс в упор посмотрел
ча рыжеволосого лаборанта, который, однако, встретил его взгляд без те­
ни замешательства.— Или почему люди, в которых стреляют холостыми
патронами, падают и умирают ужасной смертью? Или еще более трудный
вопрос, Шон...— Холмс выкинул перед его лицом четыре пальца.— Сколь­
ко пальцев у меня на руке?
— Если мне не изменяет память, Холмс, я сам демонстрировал вам
эту старую шутку. — Я видел, как рыжий напрягся, пальцы на подлокот­
никах кресла побелели.— Но если вы настаиваете, пять...
— Четыре, черт побери! Эта скотина Калигари, которым вы манипу­
лировали и которого уничтожили, откусил мне большой палец! И только
поэтому я лишен удовольствия защелкнуть наручники на ваших руках,
мистер фон Нойман! Лестрейд, сделайте одолжение...
Никто даже не уловил тот миг, когда фон Нойман нажал спрятанную
в подлокотнике кресла кнопку. Нарисованный на полу круг с гулом пришел
в движение и в мгновение ока провалился под пол вместе с восседающим
в кресле злодеем.
Мистер Джейкоб, изрыгая проклятия, бросился к дыре.
— Не спешите, друзья! — остановил нас Холмс. — Наверняка этот
механизм уже выведен из строя. Лифт унес дьявола в преисподнюю —
пусть! Выход, которым он надеется воспользоваться, слишком узок для
человека его сложения.
— А на пустыре дежурят наши парни, — добавил Лестрейд.
— Думаю, не они помешают ему уйти, а вот это. — Холмс извлек из
кармана продолговатую коробку, усеянную мелкими кнопками. — С ее по­
мощью фон Нойман управлял людьми и животными, а может быть, и сам
превращался на время в чудовищного волка — как знать? С ее помощью
он уничтожил Калигари, и именно там, в операционной, мне удалось в су­
матохе подменить прибор футляром от моей трубки. В таких делах я буду
половчее профессора медицины, который то и дело проверял, на месте ли
коробочка... Боже! что это?
Откуда-то из глубины здания донесся полурык-полувсхлйп-полустон,
жуткий звук, некогда так поразивший Холмса, а теперь буквально парали­
зовавший нас.
— Волки,— пролепетал я ,— ведь это они...
— Но ведь он должен был их выпустить и уничтожить за пределами
клиники! — вскричал Холмс.
— Когда они попытались покинуть убежище, я посвистал им, подал
условный сигнал...
Снизу, сквозь толщу перекрытий, до нашего слуха донесся еще один
звук — крик боли и ужаса.
— И они вернулись, — мрачно заключил Холмс.
— И сожрали главного преступника! — всплеснул руками Лестрейд.
— Что делать,— философски заметил Фрэнсис.— И потом, впереди
немало хлопот с оставшимися в живых, с теми, чьи мозги этот фон Нойман
превратил в радиоприемники. Как их отличить от нормальных людей? Как
обезвредить? Словом, проблема на проблеме!
— Зато у нас достаточно пищи для размышлений и исследований,—
сказал Джейкоб, довольно потирая руки. — А у вас, — он с усмешкой пок­
лонился Лестрейду,— улик и свидетелей.
— А врачей? — проворчал Холмс. — Найдется тут хоть один, чтобы
обработать мою рану?

Алексей

КУБРИК

Г о р о д
внутри

дождя

* * *
Там, где у вас тюрьма да сума,— Там, где у вас добро или зло,—
там у меня окно,
там у меня стихи.
Проще всего не сойти с ума
примерно с первой строки.
дерево с небушком сквозь листву...
Птичьи, в общем, дела.
Внутренний голос последних сил
Даже про память я не могу
дальше, чем Колыма.
сказать, что она была.
Что б там возница сдуру ни
пил —
Время пожрало свои голоса.
метель обернется сама.
Там, где у вас ни гу-гу,—
Как бы возница ни рвался домой, музыка дальше, чем небеса,
ближе, чем слышать могу.
сходятся тьма и свет.
Трудно остаться самим собой
там, где тебя уже нет.
Тянется снежная кутерьма...
Дольше всего умирать
Время, как первое ремесло,
там, где у вас сума да тюрьма
всех нас заволокло.
и вроде бы нечем дышать.

* * *
Осенние лица. Город внутри дождя.
Из вечного инея вырванный монолог.
Ненависть знает, что я не видел тебя
по мокрым созвездьям в лужах около ног.
Ненависть знает: никто меня не просил
жить как попало, путая детство фраз...
Все, что истерто во сне ворованных сил,
не расходится внутри нас.
Учат ли мертвых ползать внутри огня?
Скован ли холод стремительностью реки?
Во имя идущего мимо всего меня
помоги этой женщине, Господи, помоги
знать, что не выжил или не сохранил
из вечного инея вырванный монолог,
по мокрой листве ползущий между могил,
как человек по стеблю неравных строк.

Алексей Кубрик

* * *
Мандельштам сидит у камина,
Одиссей стоит у окна.
И прошедшей страны не видно,
и грядущая не нужна.
Не просить, не бояться,
не думать...
Глас пустыни стоит на посту,
и отходят зеркальные дюны,
как горбатые сны, в пустоту.

Перевод дорогого слова.
Киммерийская пена у ног.
Ежедневно душа Иова
переходит любви порог
и считает свои святыни...
Вавилон построен давно.
Если смерть никого не обнимет
Одиссей закроет окно.

* * *
Как Егор засыпал — приходили цветные поля,
коростель по стволу за широкой листвой пробегала,
удавалась душа, и простая земля
на прозрачное небо дышала.
По прогалине звездной на бледном коне
возвращался измученный воин.
Он прощать не хотел, умирать не умел
и забвения не был достоин.
Не судьбу и не меч удержав над огнем
увядающей брани о тверди,
человек начинается здесь, а потом
он уже одинок и бессмертен.
Даже воин не знает, где наша земля.
Что листва длиннопалому долу...
Два забытых лица, как библейская тля,
собираются в среднюю школу.
Помоги им, Господь, в отраженьях любви
затеряй их. в сврем бестолковом,
преходящем, пресущем пасхальной крови,
как ушедшее в музыку слово.
Две звезды перепутали лепет огня.
В наилучшей психее великая сушь проступает.
Земляничное эхо прозрачнее летнего дня
и точнее надмирного рая.
Как предложенный ангелу школьный рассвет —
кипарисом расчерченный город.
Нам ни первой любви, ни спасения нет
в преднамеренном счастье Егора.
Если воин очнется, и бросит коня,
и забудет о детях Эола —
древним нефом подымется наша земля
в золотых небесах произвола.
Как Егор засыпал, так и, наоборот,
даль Георгия в нас уносило...
Земляничное эхо спокойно плывет
над размытой богами Россией.

•

* * *
Ледяные деревья кружат свет фонарей,
выбирая воздух, которым молчать опасно,—
так предельно ясно теряет героев Борей,
а продольный Нот возвращает их так неясно.
От туманных доспехов сдвинутого ноября
на свету темнеют круги убоя,
и — толпою с пламенем говоря —
очень нравится деревьям любовь героя.
И ущербность ветвей на зоркую пустоту
набегает — глаз не умеет мимо, —
ледяные деревья кружатся на свету,
как звенящий меч проклятого Лоэнгрина.
Но герой сидит и рисует лес,
в реку с песком оплывая взглядом...
На акварельные страхи ночных небес
падает снега немыслимая прохлада.

* * *
нож
ученик
вода
прикосновенье к причине льда
мерцание входит в примерный хлам
наследует ужас колодцам и зеркалам
нежная участь
вьющийся караван
белый ветер преследует крылья пчел
и туман
и престол
государство до кучи
все равно престол и туман
одиночество расходился как слюда
нож
учитель
вода
горные истины тонут и не горят
проводившая Иисуса звезда
отражению верные города
две тысячи лет спешат

* * *
Наша свобода, как школьные стулья,
сделана в лагерях,
но неизвестно, когда мы уснули,
сладко сопя впотьмах...
По возвращенья из тьмы повивальной,
сгорбившись над собой,
Гоголь чугунный сидит при бульваре
вместе с широкой страной

и постоянно в своем завещанье
просит не хоронить...
Только умеющий прятать дыханье
знает, когда ему жить.
* * *
На порядок совы
выше ответных слов
по соблазну имени
каменному мосту
строй гордыни
дергает нищету
там, где жизнь когда-то
вышла из берегов
Белой клятвой
солнцу держать змею
и стрелой
до забвения высоко
на порядок совы
в царстве один Иов
да и тот похож
на мертвое молоко
предержащее совесть
твою и мою

Ветку времени
трудно прижать к груди
В обветшалом храме
трещин кривой паук '
Все над плачем Марии
аляповатый кров
и на синий
на деревянный звук
отвечают идолы
в день пути
Я готов молчать
чуть выше ответных слов
спать в добре
отчаянье теребя
и хотя забыть себя
еще не готов
на порядок совы
я готов разлюбить тебя.
* * *

По простору Лукомора
холод сходит со спины.
Голос из дурного хора.
Дым обещанной страны.
Гнев ползти не то чтоб рядом —
гнев не то чтобы ползти —
бесконечно русским взглядом
извиваться...
День к шести
разъезжает с пьяным гиком,
возвращается домой
к бабам и великим книгам
вечнолишним меж собой.
Между вороном и воском
на игле в сухом аду
ангел возвращенья...
Бог с ним,
с серым ангелом во льду!
Он давно уже не с нами —
еле зримый сквозь дожди,
в небе,
или под ногами,
или просто впереди.

Д. М Е Р Е Ж К О В С К И Й

И и с у с
Н е и з в е с т н ы й
11

ВОСКРЕС
I
Т ело распятого, если не будет испрошено близкими для погребения,
■ должно висеть на кресте, пока не расклюют его хищные птицы, или
само оно, истлев, не рассыплется прахом: так по римскому обычаю, а по
закону иудейскому в самый день смерти, еще до захода солнца, тело долж­
но быть снято с креста и брошено в «общую яму», funeratricium, чтобы
«повешенный на древе», «Богом проклятый», не осквернял земли и неба.
Вот почему Иудеи, тотчас по смерти Иисуса, просили Пилата снять с кре­
ста всех трех распятых. Тот согласился, должно быть, по всегдашнему
римскому правилу не нарушать местных обычаев.
Воины пришли и, чтобы покончить с двумя еще живыми разбойни­
ками, совершили над ними «крестное ломание костей», crucifragium ,—
перебили им голени железной дубиной.
Пришедши же к Иисусу и увидев, что Он уже умер, не
перебили у Него голеней.
Но один из воинов пронзил Ему ребра копьем (Ио. 19,
33 — 34).
Лишний ли раз поднять тяжелую дубину поленился или мертвое тело
калечить не захотел — ударил копьем куда ни попало и тем нечаянно
исполнил два пророчества: «кость Его да не сокрушится» (Исх. 12, 46);
и «воззрят на Того, Кого пронзили» (Зах. 12, 10).
Видевший же то засвидетельствовал, и истинно свиде­
тельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы пове­
рили (Ио. 19, 36).
Истина — в том, что не «тенью только», quasi per umbram, как будут
учить докеты, а действительно страдал и умирал Сын Божий: весь закон
естества исполнил — умер Несотворенный, как умирает вся тварь.
II
Что помешало врагам Иисуса бросить тело Его в «общую яму», вме­
сте с телами разбойников,— это мы узнаем из свидетельства Синоптиков
лучше, нежели из Четвертого Евангелия, где времена спутаны: «после того
(перебития голеней) Иосиф из Аримафеи... просил Пилата снять тело
Иисуса, и Пилат позволил» (19, 38). Нет, конечно не после, а до того:
замысел врагов Господних не успел бы иначе предупредить Иосиф.
Член Синедриона, но в деле Иисусовых врагов участия не принимав­
ший, «человек добрый и праведный» (Лк. 23, 50 — 51), «ученик ГоспоО к о н ч ац и е. Начало см. «Октябрь». 1992, №№ 11 —12, 1993, Х°№ 1—10,
№№ 4—6, 8—10 с. г.

день, но тайный, из страха от Иудеев» (Ио. 19, 38), «царства Божия ожи­
давший и сам», Иосиф,—
осмелившись, толмесас, войти к Пилату, просил (у него)
тела Иисусова (Мк. 15, 43).
Скорой смерти Его удивившись и справившись о ней у сотника, Пилат
велел отдать Иосифу, по Маркову страшному слову (15, 45), «труп» Иису­
са, птома, исполнив тем точно нам известную, историческую подлинность
евангельского свидетельства подтверждающую, статью римского законода­
тельства: «Должно тела казненных выдавать для погребения тем, кто их
испрашивает».
Вдруг перестать бояться, одному восстать на многих, тело Друга от­
нять у врагов и «на древе повешенному, Богом проклятому», отдать свой
собственный гроб (Мт. 27, 6 0 ),— чтобы на это «осмелиться», нужно было
Иосифу действительное мужество. Явные ученики отреклись от Учителя;
тайный — верен Ему до конца. «Добрый человек», Иосиф, спас от «об­
щей ямы» вместе с телом Господним и душу всего человечества.
III
Иосиф пошел и снял тело с креста (Ио. 19, 38).
Сделал это, конечно, не один, а с помощью таких же смелых и доб­
рых людей, как он.
«Сняли» тело, кателон (Лк. 23, 5 3 ),— этим одним словом почти
столько же сказано, как и тем одним: «распяли».
Знают, что надо спешить, чтобы до конца погребения не зашло предсубботнее солнце и какой-либо новою хитростью не отняли тела враги;
а все-таки медленно, бережно, так, чтобы уже почти разодранных гвоздями
ладоней и ступней совсем не разодрать, вынимают клещами из ран длинные
«крестные гвозди», masmera min haselub. Стоя на приставленной ко кре­
сту лестнице, чувствуют тяжесть и холод бессильно на них валящегося
тела — «трупа» и дивятся, может быть, сами того не зная, что так тяжело
оно и холодно, так мертво, что очи эти, такие зрячие, слепы; такие вещие,
немы уста, и сердце, бившееся так, остановилось, — как будто на что-то
другое надеялись: раньше никогда не понимали и только сейчас вдруг по­
няли смерть. Но, может быть, чувствуют также, что это мертвое Тело —
такое сокровище, какого мир не видал и уже не увидит.
Давеча вдали стоявшие жены теперь подошли, на руки приняли Тело;
хотели бы обмыть его слезами, но слез давно уже нет: обмоют водой из ко­
лодца (он тут же в саду, где гроб), и черные от запекшейся крови на блед­
ном теле уста зияющих ран будут целовать так страстно, как уст умершего
сына — мать и любящая уст любимого не целовали никогда.
IV
Пришел и Никодим,—
некогда к Иисусу приходивший ночью, а теперь — днем: значит, осмелел
и он так же, как Иосиф,—
мирровой смолы и алоя состав принес, литр около ста,—
пуда два с половиной: для царского погребения хватило бы.
И, взявши тело Иисуса, обвил его пеленами с благово­
ниями, как обыкновенно погребают Иудеи/
«Спи, усопший в гробу, до воскресения мертвых»,— такого погребения
безнадежный смысл.
Был же на месте том... сад, и в саду гроб новый, в ко­
тором никто еще не был положен.
Там положили Иисуса... потому что гроб был близко
‘ (Ио. 19, 39 — 42).
Судя по нынешним, близ Иерусалима найденным гробам, а также по
свидетельству древнейших паломников, видевших если не тот самый гроб,
то подобный тому, где положен был Иисус, — он состоял из двух в толще

скалы вырубленных келий — внешней и Внутренней, с такою низкою двер­
цею, что надо было нагнуться, чтобы войти в нее по двум-трем ступеням.
Там, внутри, в гробовой пещере, по-арамейски meara, вырублена была,
тоже в скале под аркою, узкая, длинная, в рост человека, скамья или ков­
чегообразное ложе, как бы «ясли» — вторые, смертные, подобные тем
первым, Рождественским. Видел св. Аркульф, паломник VII века, рубцы
от железной кирки, как будто еще свежие, в мертвенно-белой, известняко­
вой скале, с розовыми, точно живыми от льющейся крови, теплыми жил­
ками.
Плоский, круглый, тяжелый, как мельничный жернов, камень, golel,
что значит «катун», вкатываясь в выдолбленную щель, в скале открывал,
а выкатываясь из нее, закрывал устье пещеры.
V
Там была Мария Магдалина и другая Мария, которые
сидели против гроба,—
вспоминает Матфей (27, 61), и Лука (23, 55):
женщины... смотрели на гроб и как полагали Его.
Смотрят, как будто уже знают, что им это нужно видеть; но еще не
знают, зачем. Белое в сумраке пещеры, в пелены закутанное, длинное,
узкое, на узкой, длинной скамье или ковчегообразном ложе лежащее тело
неизгладимо запечатлеется в их памяти. Это последний, с последним лучом
заходящего солнца, взор живых на Умершего.
Выкатился из щели «катун», глухо стукнул, дверь завалил и как будто
всю Блаженную Весть стуком глухим заглушил. «Жизнь»,— сказал Гос­
подь; «Смерть»,— ответил голель. Слышали жены, как стукнул глухо
«катун». Мертвый, по живым сердцам покатившись, раздавил их, как жер­
нов давит зерно.
Мирром умастили, туго спеленали, в гроб уложили, завалили камнем.
«В третий день воскресну»,— забыли все? Нет, не все. Вспыхнет и в раз­
давленных сердцах надежда, как пламя — в растоптанном жаре углей.
Вспомнят жены — услышат:
сиротами вас не оставлю, приду к вам (Ио. 14, 18).
Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радо­
сти вашей никто не отнимет у вас (Ио. 16, 16).
VI
И, возвратившись (в домы свои), приготовили масти с бла­
говониями.
Раз уже умастили, до гроба; зачем же снова в гробу умащать? Или
сами не знают зачем, только хотят Его снова увидеть, узнать, что будет
с Ним, «в день третий»?
В день же субботний остались в покое (Лк. 23, 36).
Страшный покой самого черного из черных дней человечества. Лег во
гроб, лежит — встанет или не встанет? Умер Тот, Кто сказал: «Я — воскре­
сение и жизнь», а мир идет, как шел всегда: солнце заходит, солнце вос­
ходит, а Он лежит — страшный покой.
Где же ученики? Явное Евангелие забыло о них, тайное — помнит.
Мы же... скорбящие и уязвленные в сердце нашем,
скрывались, потому что нас преследовали, как злодеев
и поджигателей храма.
И хлеба не ели, и плакали весь день, всю ночь, до
Субботы.
Что у них в душе — скорбь? Нет, смерть. Мертвым сном «спят от
печали», так же, как там, в Гефсимании.
Симон! ты спишь? часа одного не мог ты пободрствовать
(Мк. 14, 37).

Спят и плачут во сне, но уже без слез — слезы иссяклр давно:
разве над мертвыми Ты сотворишь чудо? Мертвые ли вста­
нут и будут славить Тебя? Или во гробе будет возвращена
милость Твоя и истина Твоя — в месте тления? (Пс. 87 —
88, 11 — 13.)
VII
Рано же весьма, только что солнце взошло, приходят
(жены) ко гробу,
И говорят: кто отвалит нам камень от гроба?
И, взглянув, видят, что камень отвален; был же он
весьма велик.
И, вошедши во гроб, увидели юношу, облаченного в бе­
лую одежду, и ужаснулись.
Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса Назарянина
ищете, распятого? Он воскрес; Его здесь нет. Вот место,
где Он был положен.
Но идите, скажите ученикам и Петру: «Он пойдет впе­
ред вас в Галилею: там Его увидите, как Он сказал вам».
И, вышедши, побежали от гроба; трепет объял их и ужас
(экстазис, «исступление», «восторг»), и никому ничего не
сказали, потому что боялись (Мк. 16, 1 —8).
Этим кончается Блаженная Весть, Евангелие от Марка — Петра. Все,
что следует затем, уже позднее прибавлено неизвестно кем — может быть,
Аристионом Эфесским, учеником Иоанна Пресвитера или Апостола, тем
самым, о котором упоминает Папий. Судя по тому, что Матфей и Лука
черпают уже не из Маркова, а иного, нам неизвестного источника, свиде­
тельство о том, что произошло после бегства жен от гроба, Второе Еванге­
лие кончалось для Луки и Матфея словами: «потому что боялись», эфобоинто гар; нынешний же конец Марка им еще был неизвестен.
Бегством живых от Воскресшего, любящих от Возлюбленного мог­
ла ли кончаться Блаженная Весть? Нет, не могла, по крайней мере для
верующих так, как мы веруем. Страшный, невозможный, как бы нелепый
конец: внутреннее в нем логическое противоречие слишком очевидно. Если,
бежав от гроба, жены «никому ничего не сказали» и этим кончается все,
навсегда, то от кого же знает Марк, от кого узнали ученики, что Иисус
воскрес? Есть ли малейшее вероятие, чтобы жены, когда-нибудь опомнив­
шись же, наконец, от страха, все-таки никому ничего не сказали — ослуша­
лись воли Господней: «Идите, скажите»?
Нет, слишком ясно, по крайней мере для нашей логики, что это вовсе
не конец, а отсутствие конца; не разумно конченная, а прерванная на полу­
слове речь; точно вдруг чья-то рука зажала уста говорящего. Но за Мар­
ком — Петр: это голос его вдруг умолкает; его уста чьей-то зажаты рукой.
Что с нами делает Петр? Чашу с водой подносит к жаждущим устам
и вдруг отнимает. Слишком понятно, что люди этого не вынесли, приба­
вили другой конец: утолили жажду кое-как, хотя тоже чистой водой, но уже
не из такой глубины бьющего, ледяного источника. И если бы Марк увидел
этот чужой конец, то не сказал ли бы: «Мой конец лучше», — и не был ли бы
прав?
VIII
А если бы и мы вгляделись пристальней в Марков конец, то поняли бы,
может быть, что лучшего конца и не надо: здесь уже сказано все, ни мало,
ни много, а ровно столько, сколько нужно; чуть-чуть побольше или помень­
ше — и ничего бы не было сказано, а так — все.
Марк говорит для тех, кто умеет слышать тихое. Большая часть истол­
кователей думает, что здесь чего-то недостает; нет, здесь все, и «было бы
жаль, если бы что-нибудь оказалось прибавленным»,— верно и тонко чув­
ствует Вельгаузен, хотя и не религиозным, а только эстетическим чувст­
вом.

Вся Тайная Вечеря—в тех трех арамейских словах: den hu gubhi, «вот
Тело Мое»; а в этих двух: ho hakha, «Его здесь нет»,.— все Воскресение.
Марк как будто знает нашу математическую теорию «бесконечно ма­
лых величин»: чем меньше, тем больше; умолчанное больше иногда, чем
сказанное, рождает в чутком слухе немолчно-отзывные гулы.
Нет, чаши с водой никто не отнимал от наших уст: мы сами ее оттолк­
нули, не увидев слишком прозрачной воды и подумав, что полная до краев
чаша пуста. О, если бы мы увидели воду, как утолили бы жажду!
IX
Т ай н у вам говорю , м и стерион, —
не говорит, а ш еп ч ет на ухо П авел Э л л и н ам , в ер ящ и м та к ж е л егко, к ак м ы ,
в «бессм ерти е душ и » и так ж е трудн о — в «во скресен и е плоти »; ш еп чет
« н е с к а з у е м о е » , а р р е г о н , в с е х « м и с т е р и й » , а э т о й , В о с к р е с н о й ,— б о л ь ш е
всех:
т а й н у в а м г о в о р ю ... в с е м ы и з м е н и м с я в д р у г (в э т о м в р е ­
м е н и , э н а т о м о ) , во м г н о в е н и е о к а (1 К о р . 1 5 , 5 1 — 5 2 ) .
« Ч е л о в е к д о л ж е н измениться ф и з и ч е с к и » , по с л о в у К и р и л л о в а ( « Б е ­
с ы » Д о с т о е в с к о г о ) ; « ч е л о в е к е с т ь т о , ч т о д о л ж н о б ы т ь п р е о д о л е н о » , по
слову Н ицш е. Т ак « и зм ен и л ся ф и зи ч ес к и » , « п р е о б р а зи л с я » , м етам о р ф о те,
« со в ер ш и л в тел е своем м е та м о р ф о зу » И исус
на горе
П реобращ ения;
та к ж е, к ач ествен н о , но к о л и ч ествен н о бо л ьш е беско н еч н о « и зм е н и л с я » Он
и в гробу.

«Чтобы действительно мертвое тело ожило, надо, чтобы нарушено
было столько несомненнейших законов, физических, химических и физио­
логических, что какую угодно гипотезу должно предпочесть евангельскому
свидетельству о Воскресении, будь оно даже в пятьдесят раз сильнее»,—
решает какой-то философ наших дней (все равно какой — имя ему легион).
Как бы удивился он, а может быть, и задумался бы, если бы, напомнив
ему Павлову тайну: «Все мы изменимся»,— мы сделали из нее простей­
ший вывод: в пройденных уже, ведомых нам, ступенях мировой Эволю­
ции — превращения неорганической материи в живую клетку, клетки
растительной — в животное, животного — в человека, — не были вовсе на­
рушены, а были исполнены — восполнены — законы физические, химиче­
ские и физиологические: так же и в последней, еще не пройденной, неведо­
мой нам, ступени — в «превращении», «метаморфозе», смертного человека
в бессмертного, — те же законы не будут нарушены, а исполнены — вос­
полнены, по Лотцевой формуле логического закона необходимости — смер­
ти, преодолеваемой жизнью: а + Ь + с = а + Ь + с + х, — «чудо» (слово
это недостаточно, но у нас другого нет): «все мы изменимся» — умрем —
воскреснем.
X
Более чем вероятно, что Павлово «изменение» включает в себя исчез­
новение тела: здесь умрем — «исчезнем»; там «воскреснем» — «явимся».
Вот почему и «Первенец из мертвых» (1 Кор. 15, 20), Иисус, умер —
«исчез» — воскрес.
Этого нельзя сказать святее, страшнее, точнее, исторически подлинней,
чем сказано Марком:
Он воскрес; Его здесь нет,—
по-арамейски: ha hakha. Сказанному «нет» отвечает несказуемое «есть»:
здесь нет — там есть; мертвый здесь — там Живой; умер — исчез —
воскрес.
То же, теми же словами повторяют все три свидетеля, потому что
самое для них нужное, главное, все решающее — это.
Здесь Его нет; вот место, где Его положили, —
по-арамейски: ha atra han deshhavon lek,— говорит «юноша в белых
одеждах» — Ангел или не Ангел, а кто-то неузнанный. В Первом Еванге­
лии (28, 6) — еще сильнее, настойчивей:

здесь Его нет... Подойдите, посмотрите место, где Он
лежал.
«Если моим словам не верите, то пустому гробу поверьте», vaci-o
credetis sepulcro, — верно понял Иероним.
XI
Вот когда вспомнили жены, как «смотрели на место, где Его полагали»,
в Страстную Пятницу; поняли, должно быть, только теперь, зачем тогда
смотрели так жадно-пристально. Вместо тела — пустая, гладкая скамья
или ковчегообразное ложе — пустой гроб.
Чувствует, может быть, и Лука (24, 3) не хуже Марка эту нерастор­
жимую связь пустого гроба — исчезнувшего тела с телом воскресшим;
...(в гроб) вошедши, не нашли тела.
Знает, кажется, Марк, что для не увидевших еще и поверивших пу­
стой гроб действительнее, осязательнее всех «явлений» — возможных «ви­
дений», «призраков», phantasma.
Видя Его, идущего по воде, подумали, что это призрак,
phantasma (Мк. 6, 49).
Так же подумают, когда увидят Воскресшего (Лк. 24, 87).
Очень знаменательно, что самый миг Воскресения «атом времен» во
всех четырех или, включая Павла и нынешний конец Марка, шести свиде­
тельствах, остается невидимым. Опыт только внешний, исторический, и
опыт внутренне-внешний, религиозно-исторический, подходят с двух про­
тивоположных сторон к тому же пустому гробу. Первый говорит: «умер —
исчез»; «изменился — воскрес», говорит второй. Ближе к тому, что было,
нельзя подойти. Как ни свято, ни подлинно для нас в евангельских свиде­
тельствах все, что следует затем,— это уже более или менее человеческие
попытки подойти к божественно-неприступному — к тому, чего нельзя ска­
зать никакими словами, подумать нельзя никакими мыслями, почувство­
вать никакими чувствами, никаким знанием узнать.
Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видев­
шие и уверовавшие (Ио. 20, 29).
В этом, как почти во всем, Марк согласен с Иоанном, первый свиде­
тель — с последним. Веры невидящей блаженство — вот в Марковой ча­
ше, поднесенной к нашим устам, невидимо-прозрачная вода.
XII
И, вышедши, побежали от гроба; трепет объял их
и ужас.
Ужасом отделен, как стеной непроницаемой, тот мир от этого. Только
один-единственный раз, в одной-едииственной точке пространства и време­
ни — в этом пустом гробу, в этот миг восхода солнечного — рушилась сте­
на, и люди могли заглянуть в то, что за нею. Вот от чего бегут жены, сами
не зная куда, слыша, что за ними рушится стена. Любящие бегут от Воз­
любленного, как стадо ланей — от лютого льва; летят, как стая голубок от
хищного ястреба. Но не убегут — настигнет их везде.
...Вот, Иисус встретил их и сказал им: радуйтесь! И они,
приступив, ухватились за ноги Его.
Так у Матфея (28, 9). Этого Марк не знает; знают ли и сами жены,
видят ли Его? Больше, чем видят: Он — в них, они — в Нем.
Мир уже не увидит Меня, а вы увидите Меня... В тот день
узнаете, что вы во Мне, и Я в вас (Ио. 14, 19 — 20).
XIII
Первому из учеников Господь явился Петру. F?o мы узнаем об этом
не 01 самого Петра, а от других. Есть, правда, глухой намек на это у Мар­

ка, «толмача» Петрова: «Идите, скажите ученикам и Петру». Здесь, мо­
жет быть, выделен Петр из сонма учеников потому, что первое явление
Воскресшего будет не им всем, а ему одному.
...Кифе явился (офтэ, стал видим); потом — Двенадцати,—
скажет Павел двумя словами (1 Кор. 15, 4), и теми же двумя — Лука
(24, 34):
...Симону явился (стал видим).
И больше во всех Новозаветных свидетельствах ни слова об этом, ни
звука. Очень вероятно, что все молчат, потому что молчит сам Петр. С кро­
вель будет возвещать:
...Бог воскресил Иисуса, чему все мы свидетели (Д. А.
2, 32).
Если бы спросили Петра: «Кому Господь явился первому?» — он от­
ветил бы: «Мне». Но на вопросы: «Где явился, когда, в каком виде?» —
уже не ответил бы или разве только шепотом, на ухо. Это для него «неска­
зуемое», эрретон, слишком святое и страшное, то, от чего язык прилипает
к гортани. Он никому ничего не говорит об этом, «потому что боится», так
же, как жены, бежавшие от гроба, «никому ничего не сказали, потому что
боялись».
XIV
Были у них (Иудеев) споры о каком-то Иисусе умер­
шем, о котором Павел утверждал, будто Он жив (Д. А.
25, 1 9 ),—
верно, по-своему понял римский прокуратор, Порций Фест, тюремщик Пав­
ла. «Жив Иисус» — это главное для Павла; больше, чем вера, — опыт-зна­
ние, такое же несомненное, как то, что я — я.
Павлово свидетельство о Воскресении, по внешнему признаку — вре­
мени записи, предшествует свидетельству Маркову лет на десять. В 50-х
годах сообщает Павел Коринфянам слышанное от ближайших учеников
Иисуса если не в самый год смерти Его, то через год или два:
предал я вам, что и сам принял: что умер Христос за грехи
наши, по Писанию; и что погребен и воскрес в третий день,
по Писанию; и что явился Кифе, а потом Двенадцати; по­
том сразу более нежели пятистам братий, из которых боль­
шая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом —
Иакову и так же всем Апостолам (1 Кор. 15, 3 — 8).
«Умер — погребен — воскрес»: в этом трехчленном символе веры ис­
торически главный для Павла и для нас — средний член, «погребен», свя­
зующий два крайних: «умер — воскрес». Зная, что Иисус «погребен и вос­
крес» — вышел из гроба, знает Павел, конечно, и то, что гроб оказался
пустым: «Здесь Его нет; вот место, где Его положили», пустое место —
пустой гроб. Если евангельское свидетельство о нем исторически неподлин­
но, то непонятно, как Павел через два года по смерти Господней или даже
в самый год ее мог принять это свидетельство за несомненную истину; так
же непонятно, как мог он принять и воспоминание о «третьем дне» Воскре­
сения за такую же истину. Чтобы знать, что Иисус воскрес не раньше и не
позже третьего дня, ученики должны были в этот именно день находиться
в Иерусалиме и видеть Воскресшего: следовательно, вопреки утверждению
всей левой критики не могли «бежать в Галилею». Бегства этого не пред­
полагает никто из евангелистов. «Он впереди нас (учеников) пойдет в Га­
лилею»,— в будущем времени: «пойдет»; следовательно, опять-таки учени­
ки должны были в день Воскресения находиться в Иерусалиме, у пустого
гроба. Это и значит, что для всех шести Новозаветных свидетельств суще­
ствует между пустым гробом и Воскресением нерасторжимая связь: «ис­
чез — воскрес».

9. «Октябрь» № 11

Римские воины, отданные римским наместником пощ начальство Иу­
деев:
стражу будет иметь: ступайте, охраняйте (гроб), как знае­
те (Мт. 27, 6 5 ),—
это слишком непохоже на историю. Но, как бы мы ни относились к исто­
рической подлинности Матфеева свидетельства о римской^ страже у гроба
Господня, оно драгоценно для нас как лучшее доказательство того, что в
80-х годах, когда писано Евангелие от Матфея, существовало внееваигельское, ученикам Иисуса враждебное и, следовательно, независимое от них
Иудейское предание-воспоминание все о той же неразрывной связи пусто­
го гроба с тем, о чем Иудеи говорили Пилату:
'
.„будет последний обман хуже первого (Мт. 27, 6 4 ),—
хуже сказанного Учителем: «воскресну»,— будет сказанное учениками:
«воскрес».
Это же свидетельство Матфея — лучшее доказательство и того, что,
когда еще можно было узнать, пуст ли действительно гроб, — слух прошел
об исчезновении Тела, и действительная причина этого возможного исчез­
новения осталась неразгаданной.
«Выкрали ночью тело Его из гроба... ученики... и доныне обманывают
людей, будто Он воскрес»,— скажет Юстину Мученику Трифон Иудей уже
в середине II века: вот как живуч этот слух и как нерасторжима для злей­
ших врагов Господних связь трех логических звеньев: «умер — исчез —
воскреси.
XVI
Глазная исходная точка всех бывших и будущих спорор о действитель­
ных «явлениях» Воскресшего («явил Себя живым», Д. А. 1, 3) или только
«призрачных видениях», phantasma, «галлюцинациях»
главная исход­
ная точка всех этих споров все еще и для нас, как две тысячи лет назад, —
пустой гроб. Тайна его и доныне остается неразгаданной. Здесь — как бы
«ужас пустоты», vacuum, всего нашего исторического опыта.
Что произошло с исчезнувшим Телом*— «маленький случай», petit
hasard, или «маленькое плутовство», petit sppereherie, как думает Ре­
нан; или огромный «всемирно-исторический фокус-мошенничество», как
заключает Штраус, через семнадцать веков повторяя Цельза: «Кто это ви­
дел (как Иисус воскрес)? Полоумная женщина (Мария Магдалина) и еще
кое-кто из той же мошеннической шайки фокусников». Или, наконец, все
объясняется пятью — шестью необыкновенно живыми «галлюцинациями»?
«О, божественная сила любви!.. Миру даст воскресшего Бога страсть гал­
люцинирующей женщины», — все еще поет, чаруя любителей уличной му­
зыки, самая фальшивая из веех шарманок XIX века — «Прекрасная Еле­
на христианства», как Пруст назовет Ренаневу «Жизнь Иисуса».
По все, у кого есть хоть капля исторического слуха и зрения, чувст­
вуют какое-то слишком твердое тело исторической действительности в
евангельских свидетельствах о Воскресении, чтобы отвергнуть их просто,
как «миф». «Малый разум», rationalism us vulgaris, XVIII века вынуж­
ден был предположить мнимую смерть («глубочайший обморок») Иисуса
на кресте: до того невероятно, чтобы в явлениях Воскресшего все было
только «обман» или «самообман», «галлюцинация»; а немногим больший
разум двух последних веков, чтобы разорвать слишком для него опасную
связь пустого гроба с явлениями или «видениями» Воскресшего, вынужден
предположить, что тело Христа — и все христианство вместе с Ним
вы­
брошено в «общую яму», «свалку для нечистот».
XVII
Что же, в самом деле, произошло с телом Иисуса? Если оно остава­
лось в гробу, то как могла родиться вера учеников и как могли они ее воз­

вещать тут же, в Иерусалиме, где так легко было доказать всем, что тело
мнимо воскресшего все еще лежит и тлеет в гробу? Трудность эту обходят,
предполагая, что весть о Воскресении ученики сначала таили от Иудеев,
«шептали ее друг другу на ухо», далеко от Иерусалима, в Галилее. Но
предположение это ничем не подтверждается ни в евангельских свидетель­
ствах, ни тем еще менее в Деяниях Апостолов, где Петр возвещает с кро­
вель:
...всем да будет известно... что Иисуса Христа, Которого
вы распяли... Бог воскресил из мертвых (4, 10).
Разве это «шепот на ухо»? И весь Иерусалим слушает; слушают убий­
цы Христа, и в голову никому не приходит обличить Петра во лжи.
Да и как предположить, что среди самих учеников не нашлось друго­
го Фомы Неверного, чтобы убедиться, пуст ли гроб или тело все еще в нем?
Если же гроб был действительно пуст, то кем похищено тело? Иудеями?
Но как же оп^ь-таки не уличили они учеников во лжи, когда одним уда­
ром — указанием на истлевшее тело или по крайней мере на тех, кто по­
гребал его — все христианство могло быть уничтожено в корне? Или тело
«унрадено» еамими учениками? Но как доверить, что на таком «малень­
ком плутовстве» или огромном «всемирно-историческом фокусе-мошенни­
честве» могла быть основана такая правдивая и пламенная вера, как у пер­
вой общины; что на таком гнилом основании могло быть воздвигнуто такое
непоколебимое здание, как Церковь?
]Если ще вера учеников
«самообмана, «галлюцинация», то зачем
во всех евангельских свидетельствах, особенно в нынешнем, кажется, очень
древнем и исторически подлинном конце Марка, так много и откровенно
сообщается о «неверии» учеников?
С л ы ш а , ч т о Он ж и в .,, т ц о в е р ш ш , П о с л е т о г о я в и л с я ...
д в у м ( у ч е н и к а м ) н а д о р о г е ,., и т е в о з в е с т и л и д р о ч и м : н о и
и м я е поверили. Н а к о н е ц , я в и л с я с а м и м О д и н н а д ц а т и ... и
у п р е к а л и х з а неверие и ж е с т о к о с е р д и е , ч т о в и д е в ш и м Е г о
в о с к р е с ш е г о не доверили (М к . 1,6 l i — 14).

И уже в последнем на земле свидании перед вечной разлукой:
увидев Его, поклонились Ему, а иные усомнились (Мт.
28, 17) —
не поверили.
Что за странный способ пробуждать веру неверием, обманывать себя
и других, указывая на возможность и легкость обмана! Все это необъяс­
нимо, если не предположить, что тут действительно что-то было, чего мы
не знаем.
XVIII
Вера в Воскресение — движущая сила всего христианского челове­
чества. От чего зажглась эта вера? От пяти — шести необыкновенно жи­
вых «галлюцинаций»? Думать это — так же нелепо, как то, что от пяти —
шести искр закипела вода в огромном котле. Нет, как бы ни судить о яв­
лениях Воскресшего, одно несомненно: в них была «неодолимо принуди­
тельная действительность» -— то, что снова подняло павшую веру учени­
ков с такою же внезапною силон, с какою согнутая пружина разгибается;
чем была она согнута, мы видим, но не видим, что разогнуло ее, а ведь в
этом весь вопрос.
В тридцать шесть часов, от вечера Страстной Пятницы до утра Пас­
хальной Субботы, ученики что-то пережили, чего мы не знаем. Но, как по
тому, что кусок железа сделался куском стали, мы узнаем, что он был рас­
кален добела и опущен в ледяную воду, так по тому, что Симон, во дворе
Каиафы «дрожащая тварь», сделался Верховным Апостолом Петром, мы
узнаем, что он пережил что-то неведомое нам, о чем сам говорит:
воистину воскрес, < . .. > (Лк. 24, 34).
Что бы ни произошло у пустого гроба, одно несомненно: вера в победу
над смертью и в жизнь бесконечную связана доныне, как девятнадцать ве­
ков назад, с пустым гробом в саду Иосифа Аримафейского.

Д. Мережковский

•

XIX
...(Жены) возвратившись от гроба, возвестили все Один­
надцати и всем прочим.
...И показались им слова их бредом, и не поверили им (Лк.
2 4 , 9 — 11).
«Бред», лерос, deliramentum, по-нашему «галлюцинация»,— это вра­
чебное слово повторит за Лукой — врачом врач Цельз: «Кто это видел?
Полоумная женщина». Даже пойти взглянуть на пустой гроб никто из уче­
ников не потрудился: таким «бредом» кажутся им слова женщин.
Начатое Лукой продолжает Иоанн:
в первый же день недели, рано, когда еще было темно,
Мария Магдалина приходит ко гробу и видит, что камень
отвален...
И бежит, и приходит к Симону П етру^ другому уче­
нику, которого любил Иисус, и говорит им: унесли Господа
из гроба, и не знаем, где положили Его.
Несколько жен — у Синоптиков, а здесь, в Четвертом Евангелии, Ма­
рия Магдалина — одна; но говорит во множественном числе: «не знаем»,
оик ойдамен, от лица многих или по крайней мере двух — своего и «другой
Марии», эалле Мариа,— «Неизвестной» (Мт. 27, 61).
Тотчас вышел Петр и другой ученик; и пошли ко гробу.
Оба побежали вместе; но другой ученик бежал скорее
Петра и пришел ко гробу первым.
И, наклонившись, увидел лежащие пелены, но не во­
шел во гроб.
Видит сквозь низенькую дверцу гробовой пещеры в сумраке ее белею­
щие на гладкой скамье или ковчегообразном ложе пелены.
Вслед за ним приходит Симон Петр и входит во гроб
и видит одни пелены лежащие и плат, который был на го­
лове Его, не с пеленами лежащий, но особо свитый, на дру­
гом месте.
Тогда вошел и другой ученик... и увидел, и уверовал
(Но. 20, 1 — 8).
Поняли, должно быть, оба, по тому порядку, в каком лежали снятые
одежды, что, «проснувшись» — воскреснув, Он снял их сам и сложил, как
проснувшийся, вставая с постели, складывает ночные одежды; поняли, что
тело Его не украдено, — как бы глазами увидели по этому порядку одежд,
как Он вставал, раскутывал на Себе пелены, снимал с головы плат и свивал
его неторопливо, тщательно: тихо все и просто, как бы «естественно»;
страшно близко, страшно действительно, но чем действительнее, тем чу­
деснее. Кажется, еще не простыли от новой чудесной теплоты Воскресше­
го Тела эти пелены смертные. Кто прикоснулся к ним первый — Иоанн или
Петр? Кто первый увидел и уверовал? Так же, как в беге, состязаются и
в вере Сын Громов, Иоанн, и поражаемый громом, Камень-Петр.
XX
...Петр пошел назад, дивясь сам в себе происшедшему,—
дополняет Лука (24, 12) Иоанна. «Сам в себе дивится» Петр, но еще ни­
кому ничего не говорит, «потому что боится», так же как жены, бежавшие
ог гроба, «никому ничего не сказали, потому что боялись».
А Мария стояла у гроба и плакала.
Как вернулась ко гробу, не помнит Иоанн, может быть, потому, что
сама она не помнит. Плачет, как надгробная плакальщица или одинокая
птица в вечерних сумерках. То, что Иоанн «увидел и уверовал», не убеж­
дает ее: все еще не видит — не верит и продолжает свою бесконечную жа­
лобу:
Господа моего унесли, и не знаю, где положили Его!
Плачет, как сестра — о брате умершем, как невеста — о женихе,
мать — о сыне.

Матери Своей явился первой, —
помнят апокрифы; будет помнить и вся Церковь первых веков. Мог ли бы,
в самом деле, Сын забыть о матери — в Воскресении забыть о Рождестве?
Обе, может быть, здесь, у гроба: одна, Мария Магдалина, и другая, Ма­
рия Неизвестная; та, кто родила, и та, кто первая увидит Воскресшего.
Плачет — «Песнь песней» поет:
ночью на ложе моем искала Я Того, Которого любит душа
моя; искала Его и не нашла.
Встану я и пойду по городу, по площадям и улицам,
буду искать Того, Которого любит душа моя.
Встретили меня стражи, обходящие город. «Не вида­
ли ли вы Того, Которого любит душа моя?»
Но едва я отошла от них, как нашла Того, Которого
любит душа моя; ухватилась за Него и не отпустила Его...
...«Положи меня, как печать, на сердце Твое; как перстень,
на руку Твою, ибо крепка любовь, как смерть» (Песн. песн.
3, 1 — 4; 3; 8, 6).
XXI
...И, когда плакала, наклонилась во гроб и видит двух Ан­
гелов в белом одеянии, сидящих, одного у главы, а друго­
го у ног, где лежал Иисус.
И они говорят ей: жена! что ты плачешь? Говорит им:
Господа моего унесли, и не знаю, где положили Его.
Не ужасается явлению Ангелов: слишком поглощена одной-единственной мыслью — о теле Возлюбленного: к телу Его, земному, все еще при­
леплена, будучи в мире уже неземном.
...(Вдруг) оглянулась и увидела Иисуса, стоящего (за нею),
но не узнала, что это Иисус.
Он говорит ей: жена! что ты плачешь? кого ищешь?
Думая, что это садовник, она говорит Ему: если ты унес
Его, господин, скажи мне, где ты Его положил, и я возьму
Его.
Иисус говорит ей: Мария! Она, оглянувшись (опять),
говорит Ему: Раввуни!
Между этими двумя словами: «Мария!» — «Раввуни!» — молния люб­
ви, побеждающей смерть: крепче смерти любовь.
Вся устремилась к Нему, пала к ногам Его, чтоб ухватиться за них.
Иисус говорит ей: не прикасайся ко Мне, ибо Я еще
не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи
им: Я восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, к Богу Мое­
му и Богу вашему (Но. 20, 11 — 17).
К людям, братьям Своим, приходит Брат человеческий, прежде чем
взойти к Отцу.
XXII
Зная, что такое Воскресение, мы могли бы предвидеть, что неразрешимейший узел всех евангельских противоречий будет именно здесь, в
Воскресных свидетельствах. Так оно и есть.
Когда Иисус «вознесся»? Мера времени здесь уже сломана в вечно­
сти. «Не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу»,— говорит Он
Марии Магдалине в самый день Воскресения, а через семь дней, в следую­
щий день воскресный, скажет Фоме:
руку твою вложи в ребра Мои (.Но. 20, 27).
Значит, между этими двумя днями вознесся. Так в Четвертом Еванге­
лии, а в Третьем (24, 39) в самый день Воскресения говорит ученикам
«Осяжите Меня»: значит, в тот же день воскрес pi вознесся; но, уже взой­
дя на небо, опять сходит на землю, к ученикам. Так в Евангелии от Луки,

а в Деяниях Апостолов того же Луки (1, 3) возносится через сорок дней
по Воскресении. В нынешнем конце Марка (16, 19) — в тот же день, а у
Матфея (28, 16 — 20) — неизвестно когда,— вероятно, дней через пять
по Воскресении, сколько нужно ученикам, чтобы вернуться из Иерусалима
в Галилею.
«Здесь, в гробу, Его нет, ибо Он воскрес и восшел туда, откуда пос­
лан»,— говорит Ангел женам в «Евангелии от Петра»: значит, в один и
тот же миг воскрес и вознесся. «Празднуем день восьмой, Воскресный, в
который Иисус восстал из мертвых и вознесся»,— скажет Послание Вар­
навы.
Так же и пространственные меры сломаны в бесконечности. Откуда
Иисус вознесся? В Первом Евангелии (28, 46) — с неизвестной горы в Га­
лилее; во Втором (16, 12 — 19) — из Иерусалима, чуть ли даже не прямо
из Сионской горницы; в Третьем (24, 50) — из Вифании; в Четвертом (21,
1 —22) — неизвестно откуда, может быть, даже не восшел на небо, а ушел
в земную даль по берегу Тивериадского озера; в Деяниях Апостолов (1,
12) — с Елеонской горы.
Все это и значит: того, что действительно было в явлениях Воскресше­
го, нельзя никакою только здешнею мерою измерить, никаким только здеш­
ним знанием узнать.
Но вот в каком-либо нечаянном движении слов Его — как то, к Марии:
«не прикасайся ко Мне»,— мы прикасаемся как бы нашим собственным
телом к телу Воскресшего, чувствуем, как неземною свежестью дышит на
нас этот только что распустившийся, божественный цветок Не-тронь-меня,
и вдруг узнаем, что это было, не могло не быть; знанием таким несомнен­
ным, как то, что я — я, мы узнаем, что Христос воскрес.

12
ВОИСТИНУ ВОСКРЕС
I
В тот же день — (первый день Воскресения) — шли
двое из учеников в селение Эммауе, отстоящее стадий на
шестьдесят от Иерусалима.
Иосиф Флавий знает — в шестидесяти стадиях, двух-трех часах пе­
шего пути в Иоппию Приморскую, значит, прямо на запад от Иерусали­
ма — селение Эммауе, «Веспасианову Колонию», чем подтверждается ис­
торическая подлинность этого евангельского свидетельства.
Двое учеников, вероятно, из числа семидесяти: один — Клеопа (со­
кращенное имя от «Клеопатр»), брат Иосифа, нареченного отца Иисусова,
а другой, не названный, по очень древнему церковному преданию, Нафа*
наил из Каны Галилейской (Ио. 21, 2), или сын Клеопы, Симеон, двою­
родный брат Иисуса, будущий епископ Иерусалима, мученик, распятый во
дни Траяна: он-то и сообщил Луке, по тому же преданию, в конце 50-х го­
дов, уже почти восьмидесятилетним старцем, о том, что произошло на пу­
ти в Эммауе. Если так, то возможно, что в свидетельстве Луки уцелело бо­
лее или менее историческое воспоминание.
;Идучи же) разговаривали они между собою о всех проис­
шедших событиях.
После двух бессонных ночей сами, может быть, не знают, спят или
бодрствуют; застланы мутною пленкой глаза, как днем у птщ ночных. Все
об одном говорят, точно бредят, — о терзающей тайне пустого гроба:
— Гроб пустой — пустые речи жен, будто Мертвый жив. Если жив,
где Он? Почему никто Его не видел? А если мертв,' почему нет тела в гро­
бу? Кто Его унес? Наши, или Римляне, или Иосиф Аримафейский, или са­
довник? И зачем унесли Его, и куда положили? Тёмен без Него весь мир и
пуст, как пустой гроб. А мы надеялись было...

Слышат чей-то легкий шаг за собой; кто-то нагоняет их, рядом с ними
идет. Кто это? Судя по одежде, паломник, пришедший на Пасху в Иеруса­
лим, издалека, должно быть, из Эллинского рассеяния; судя по голубым,
край плаща окаймляющим кисточкам-канаффам,-—книжник-раввин. Ви­
дят, как они побелели от пыли, что-то вспомнить хотят и не могут: застла­
на и память такою же мутной пленкой, как глаза. Что это за темные на
ступнях, между ремнями сандалий, пятнышки? И для чего прячет руки в
складках плаща? Прямо в лицо ему смотрят, но видят неясно, как будто
сбоку, краем глаза. Лицо — как у всех, слишком обыкновенное, похожее
на все человеческие лица, чтобы вспомнить его, если когда-нибудь и ви­
дели.
И он сказал им: о чем это, идучи, вы рассуждаете
между собою, и отчего вы печальны?
И, умолкнув вдруг, «остановились с унылыми лицами».
«Ты ли один из пришедших в Иерусалим не знаешь о
бывшем в нем в эти дни?»
И сказал им: «О чем?» — «Что было с Иисусом Наза­
рянином»,—
начал Клеопа, и дальше пошли; снова заговорили, точно забредили:
— Гроб пустой — пустые речи жен, будто Мертвый жив. Разве над
мертвыми сотворит суд Господь? Мертвые ли встанут и будут славить Его?
Или во гроб будет возвещена милость Его и истина Его — в месте тления?
А мы надеялись было.,.
Тогда Он сказал им: о, несмысленные и медлительные
сердцем, чтобы веровать!..
Не так ли должно было пострадать Христу, чтобы вой­
ти в славу Свою?
И, начав от Моисея, из всех пророков изъяснил им
сказанное в Писании о Христе...
И приблизились к тому селению, в которое шли; и по­
казывал им вид, что хочет идти далее.
Но они удерживали Его, говоря: останься с нами, по­
тому что день уже склонился к вечеру. И Он вошел (в дом)
и остался с ними.
Когда же возлежал с ними (за вечерей), взяв хлеб,
благословил, преломил и подал им.
Тогда открылись у них глаза, и они узнали Его, Но
Он стал невидим для них.
В греческом подлиннике: «стал невидим от них», ап’айтон,— оттуда,
откуда они смотрят на Него; «исчез» — ушел из этого мира в тот, как бы
выпал вдруг отсюда туда, из трех измерений — в четвертое. Только что
узнали Его — увидели новым зрением, внутренним, как перестали видеть
внешним; для того мира глаза им открылись — закрылись для этого: про­
зрели и ослепли, как ночные птицы днем.
И сказали друг другу: не горело ли в нас сердце наше,
когда Он говорил с нами на дороге и объяснял нам Писа­
ние (Лк. 24, 13 32).

III
И, вставши, тотчас возвратились в Иерусалим.
Пешего пути из Иерусалима в Эммаус — часа два, а обратно, в ноч­
ную пору, по тогдашним плохим дорогам и с крутым подъемом на Иеруса­
лимскую гору, часа три-четыре, Солнце зашло в шесть; значит, не могли
вернуться в Иерусалим раньше девяти-десяти — того самого часа, когда
в Страстной Четверг совершил Господь Тайную Вечерю в Сионской горни­
це; там, вероятно, и теперь сошлись Одиннадцать, в той же верхней горнице-гиллите, устланной коврами, с ложами, расставленными в виде подко­
вы вокруг низкого круглого стола, как и в ту предсмертную ночь.

...(Там) нашли они вместе Одиннадцать и бывших с
ними.
Которые говорили им, что Господь воистину воскрес
и явился Симону.
И рассказали им — (двое учеников Эммаусских) — о
происшедшем на пути, и как Он был узнан ими в прелом­
лении хлеба (Лк. 24, 33 — 35).
Так же, как тогда, сквозь круглое, в куполе, окно, мерцает звездное
небо, и в приносящемся сверху небесном веянии, как в чьем-то неземном
дыхании, колеблются огни догорающих лампад; так же возлежат Одинна­
дцать, и место Двенадцатого на том же ложе, за тем же столом, кажется,
еще не простыло; тот же тихий час — Его, Тишайшего, как тот, когда Он
говорил:
сиротами вас не оставлю; приду к вам. Я увижу вас опять,
и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не от­
нимет у вас (Ио. 14, 18; 16, 22).
Тихий хруст ломаемых опресноков, точно живых, в живом теле, ко­
стей; тихий шелест, шепот — тише самой тишины:
den hu guphi,
вот Тело Мое.
И сам Иисус стал посреди них.
Они же, обезумев от ужаса, подумали, что видят
духа —
«призрака», phantasma, «бесплотного демона», daemonium incorporale.
Но Он сказал им: что вы ужасаетесь, и зачем такие
мысли входят в сердца ваши?
Посмотрите на руки и на ноги Мои: это Я сам. Осяжите и рассмотрите Меня; ибо дух плоти и костей не име­
ет, как видите у Меня.
Когда же они еще не верили от радости и дивились,
Он сказал им: есть ли у вас здесь какая пища?
Они подали Ему часть печеной рыбы.
И, взяв, ел перед ними (Лк. 36 — 4 2 ),—
«и дал им остатки», — прибавлено в некоторых кодексах. Так же, как за­
пах дыма от печеной рыбы, когда едят ее,— действительно для них и то,
что Он ел эту рыбу.
Ели мы и пили с Ним, по воскресении Его из мерт­
вых (Д. А. 10, 4 1 ),—
вспомнит Петр.
«Сердце горящее» — сначала, потом — слух, потом — зрение, по­
том — осязание и, наконец, вкушение: вот пройденные ими ступени внут­
ренне-внешнего, чувственно-сверхчувственного опыта, в котором прикаса­
ются они телом своим к Телу Воскресшего.
IV

Так же в этом вкушении, как в Евхаристии, Любящий входит в лю­
бимого; пламенем любви Сжигающий и сжигаемый, Ядомый и ядущий —
одно:
Плоть Мою ядущий и Кровь Мою пиющий имеет жизнь
вечную, и Я воскрешу его в последний день (Ио. 6, 54).
«Пища сия, ею же питается плоть и кровь наша, в Пресуществлении
(«преображении», «метаморфозе» вещества), есть плоть и кровь самого
Иисуса» (Юстин). С телом Воскресшего и с Телом в Евхаристии как бы
новое вещество входит в мир; новое тело прибавляется к «простым хими­
ческим телам», или, точнее, новое состояние всех «изменившихся» (в Пав­
ловом смысле), «преображенных», «воскресших» тел, веществ мира.
Таину Воскресения с тайной Евхаристии соединяет внутренняя связь.
Вот почему Господь тотчас по Воскресении первому является брату свое­
му, Иакову, давшему обет хлеба не вкушать, доколе не увидит Воскрес­
шего.

И сказал Господь: стол и хлеб принесите. И принес­
ли... Он же, взяв хлеб, благословил, преломил и дал Иако­
ву... и сказал ему: брат Мой, ешь хлеб твой, ибо Сын че­
ловеческий воскрес из мертвых.
Вот что значит:
Я есмь хлеб жизни... Идущий Меня жить будет Мной (Ио.
6, 48, 57).
V
В некоторых кодексах к нашему каноническому чтению Луки (24, 39)
прибавлено:
Это Я сам; осяжите Меня и увидите, что Я не демон
бестелесный.
И тотчас, прикоснувшись к Нему, поверили.
Верят, но не совсем: несмотря на видимое тождество двух тел — то­
го, живого, и этого, воскресшего, — чувствуют их различие бесконечное.
Чем Он к ним ближе, тем дальше от них; чем подобнее, тем отличнее: как
бы земное тело Его, земное лицо, но отраженные уже в неземном, хотя
и совершенно точном, зеркале: весь такой же, как был (вот и голубые кисточки-канаффы, побелевшие от пыли), точь-в-точь такой же и совсем дру­
гой, Неизвестный, Неузнанный, Неузнаваемый. «Он! Он!» — радуются и
вдруг ужасаются: «Нет, другой — демон бестелесный, призрак, phantas­
ma, двойник Его, оборотень!» И любящие готовы бежать от Любимого.
Если Он говорит им: «Это Я сам»,— значит, им все еще кажется, что это,
может быть, и не Он. А только что узнают Его, отождествляют, делают
совсем прежним, живым, действительным,— Он вдруг исчезает, как бы
снова выпадает из этого мира в тот, уходит от них из трех измерений в
четвертое («стал невидим от них»).
Кажется, если б это продолжалось больше «сорока дней» — сорока
часов — сорока минут (мера времени для них уже сломана в вечности),—
сошли бы с ума.
VI
Мог ли бы кто-нибудь из прохожих на большой дороге увидеть Иису­
са, идущего с двумя учениками в Эммаус? Или кто-нибудь из членов Си­
недриона, заглянув сквозь замочную скважину дверей, мог ли бы увидеть
Его в Сионской горнице? «Нет, не мог»,— отвечает Петр, по несомненно­
му для него опыту всех бывших «видений-явлений» Воскресшего:
...Бог дал Ему являться не всему народу, а (только) сви­
детелям предызбранным от Бога,— нам (Д. А. 10, 40).
Чем же такое «явление» разнится исторически-физически от того, что
мы называем исторически же и физически «видением», «галлюцинацией»?
« — Верите ли вы в привидения? — спрашивает Свидригайлов Рас­
кольникова.
— А вы верите?
— Да, пожалуй, и нет... То есть не то что нет... Ведь обыкновенно
как говорят?.. Ты болен, стало быть, то, что тебе представляется, есть
только один несуществующий бред. А ведь тут нет строгой логики. Я со­
гласен, что привидения являются только больным; но ведь это лишь дока­
зывает, что привидения могут являться не иначе, как больным, а не то,
что их нет самих по себе.
— Конечно, нет!
— Нет, вы так думаете?.. Ну, а что, если так рассудить (вот помо­
гите-ка): привидения — это, так сказать, клочки и отрывки других миров,
их начало. Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть, потому
что здоровый человек есть наиболее земной человек, а стало быть, дол­
жен жить одною здешнею жизнью... Ну, а чуть заболел, чуть нарушился
здешний порядок, тотчас и начинает сказываться возможность другого ми­
ра, и чем больше человек болен, тем и соприкосновений с другим миром
больше, так что, когда умрет совсем, то пря*мо и перейдет в другой мир».

Все ученики Господни —- больные, в горячечном бреду, или полупо­
мешанные,— это не так-то легко доказать, если дело идет о людях, спо­
собных в самую минуту «бреда», «галлюцинации», сомневаться в них так,
как Фома сомневается. Но если бы даже это было доказано, то все же
вопрос Достоевского-Свидригайлова оставался бы открытым: что такое
«галлюцинации», хотя бы и больных людей,— только ли «несуществую­
щий бред» или также «клочки и отрывки иных миров»? «Если бы даже
все рассказы о привидениях оказались лживыми, оставалась бы возмож­
ность действия того мира на этот»,— соглашается и Кант с Достоевским.
Где же в «явлениях» Воскресшего граница между внутренним и внеш­
ним, между тем, что «кажется», и тем, что есть? Или нигде, или там, где
открывается первая, в этих «явлениях», точка нового бытия.
Се творю все новое (ОтКр. 21, 1).
Главное для видящих Иисуса воскресшего —- не «бессмертие души»,
а «воскресение плоти». Незачем бы Христу жить, умирать и воскресать,
если бы дело шло о такой общеизвестной истине, как «бессмертие души»:
люди и до Христа верили в него и после Христа будут верить. Если Хри­
стос не победил смерти физически — не воскрес во плоти, то «напрасно
умер» (Гал. 2, 21), и «вера наша тщетна» (1 Кор. 15, 17).
VII
Плотское воскресение Христа утверждается с наибольшею силою в
самом «духовном» из всех Евангелий, Четвертом,— именно в том, где с
такою же силою выражено и крайнее, уму человеческому доступное сом­
нение в плоти Воскресшего.
Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу
перста моего в раны Его, и не вложу руки моей в ребра
Его, не поверю —
говорит в день Воскресения Фома, не видевший Господа.
После же семи дней опять были в доме ученики Его —и Фома с ними. Пришел Иисус, когда двери были заперты,
стал посреди них и сказал: мир вам!
Потом говорит Фоме: подай перст твой сюда и посмот­
ри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не
будь неверующим, но верующим.
Фома сказал Ему в ответ: Господь мой и Бог мой!
Иисус говорит ему: ты поверил, потому что увидел
Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие (Йо. 20,
25 — 29).
Первый свидетель, Марк (1, 1), начинает Блаженную Весть — «Еван­
гелие Иисуса Христа, Сына Божия», а последний свидетель, Иоанн, кон­
чает: «Господь мой и Бог мой!» — «Слово было Бог» (1, 1) — в начале,
а в конце: «Слово стало плотью» (1, 14): Христос воскрес во плоти.
VIII
То же начало с тем же концом смыкается в круг вечности и в других
Воскресных свидетельствах. Там, где кончается Евангелие от Марка бег­
ством жен от пустого гроба, — продолжает «Евангелие от Петра» возвра­
щением учеников из Иерусалима в Галилею:
...был последний день опресноков, и многие возвращались
в дома свои, потому что наступил конец праздника (Пас­
хи)* Мы же, Двенадцать, скорбели и плакали; и каждый
из нас возвратился в дом свой (в Галилею).
Я же, Симон Петр, и Андрей, брат мой, взяв рыболов­
ные сети, пошли на Генисаретское озеро.
Был с нами и Левий Алфеев, Его же Господь...
Здесь кончается уцелевший отрывок «Евангелия от Петра». Можно
ли поверить, Чтобы уже в конце пасхальных дней, следовательно, через
семь дней по Воскресении, ничего о нем не знали ученики, как будто все

происшедшее за эти дни в Иерусалиме провалилось для них в черную тьму
беспамятства,— было, как бы не было? Помнят, что для чего-то надо идти
в Галилею, но для чего — уже не помнят, как будто забыли слово Господне:
по воскресении Моем Я пойду вперед вас в Галилею (Мк.
14, 28);
и слово Ангела:
Он вперед вас пойдет в Галилею; там Его увидите, как Он
сказал вам (Мк. 15, 7),
Как будто не им сказано и это:
Как послал меня Отец, так й Я посылаю вас (Ио. 20, 21).
Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей
твари (Мк. 16, 15).
Можно ли поверить, чтобы посланные в мир «ловцы человеков» снова
вернулись в Галилею как ни в чем не бывало ловить рыбу в Генисаретском
озере? Все это понятно лишь в том случае, если, вопреки Луке (24, 34) и
Павлу (1 Кор. 15, 5), явление Воскресшего у Генисаретского озера было
не одним из нескольких —*третьим, по счету Иоанна (21, 14), а первым
и, может быть, единственным; и если в этом смешении времен мера их
сломана в вечности.
IX
Выли Же вместе Сймон Петр И Фома Близнец, и На­
фанаил из Каны Галилейской, и сыновья Заведеевы, и двое
других учеников.
Симон Петр говорит им: Иду ловить рыбу. Говорят
ему: идем и мы с тобою (Йо. 21, 2 —3).
Здесь, на Генисаретском озере, все — так же и в этот последний день
Господень, как в тот, первый: так же золотая дымка окутывает озеро по­
добно славе Божией; так же на голубой воде белеют паруса рыбачьих ло­
док, острые, как крылья чаек; так же, сидя в лодках, чинят сети рыбаки
или моют их и развешивают на кольях сушиться; так же запах теплой во­
ды и рыбы смешан с благоуханием лимонных и апельсинных цветов в при­
брежных садах Вифсаиды; так же под ногою путника, идущего по берегу
озера, хрустит на мелком черном песке множество белых известковых ра­
кушек. А на берегу заливов, кажется, только что стояла полукругом тол­
па, слушая внятно по воде доносившийся голос учащего с лодки рабби
Иешуа.
Кажется, здесь, как нигде, люди могли бы услышать Блаженную
Весть:
все готово: приходите на брачный пир (Мт. 22, 44).
Но не услышали. И отныне вся эта земля — как опустевший и опе­
чаленный рай. Плачет пастушья свирель, унылая, как шум ночного ветра
в Озерных камышах:
воззрят на Того, Кого пронзили, и будут рыдать о Нем,
как рыдают о сыне единородном, и скорбеть, как скорбят о
первенце (Зах. 10, 12).
И чей*то тихий зов во всем, сердце надрывающая жалоба:
брачный ййр готов, и никто не пришел.
X
..iCfiOM ЯНйлсЯ Иисус ученикам своим у Тивериадского
озера (Ио. 21, 1),—
там же, по очень древнему церковному преданию, близ Капернаума, у СеМйключйя, где семь горячих целебных ключей изливаются в озеро, при­
влекая вкусом и теплотою вод множество рыб, и где Петр три года назад,
СТОЯ В воде, полуголый, с намотанной на руку сетью и вглядываясь при­
стально в лицо стоявшего на берегу неизвестного Путника, услышал та­
инственный зов: «Следуй за Мною и будешь ловцом человеков» (Мк. 1,

17). Словом этим озарятся, как молнией, все грядущие судьбы Верховно­
го Апостола: был, есть и будет Петр до конца времен ловец человеческих
ДУШ.

Симон Петр говорит им: иду ловить рыбу. Говорят
ему: идем и мы с тобою. Пошли, и тотчас вошли в лодку,
и не поймали в ту ночь ничего.
Ночью на озере могли бы вспомнить, как некогда, в бурную ночь, пе­
нистые гребни волн, освещенные луною сквозь тучи, казались им белою
одеждою идущего по воде «призрака». Когда же настало утро, Иисус
стоял на берегу, но они не узнали, что это Иисус: так же, как у тех двух
учеников Эммаусских, «глаза их были удержаны» (Лк. 24, 16), и так же
в них «сердце горело» (Лк. 24, 32).
Иисус говорит им: Дети! есть ли у вас какая пища?
Они говорят Ему: нет.
Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону
лодки и поймаете (Ио. 21, 5 — 6).
Все это уж было когда-то: так же, как скажет теперь, сказал Он и
тогда Симону:
отплыви на глубину, и закиньте сети, —
и так же Симон ответил Ему:
Равви! мы трудились всю ночь и не поймали ничего;
но, по слову Твоему, закину сеть.
Сделав это, они поймали великое множество рыбы, и
даже сеть у них прорывалась.
. И наполнили обе лодки, так что они начали тонуть.
...Симон же Петр припал к коленам Его и сказал: выйди
от меня, Господи, потому что я человек грешный!
Ибо ужас объял его и всех, бывших с ним, от этого
лова рыб (Лк. 5, 4 — 9).
Все это было однажды, во времени, и будет всегда, в вечности.
XI
Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону
лодки и поймаете. Они закинули и уже не могли вытащить
(сети) от множества рыбы.
Тогда ученик, которого любил Иисус, говорит Петру:
это Господь. Симон же Петр, услышав, что это Господь,
опоясался одеждой, ибо он был наг, и бросился в озеро.
Наг, должно быть, потому, что готов соскочить в воду, чтобы осво­
бодить от камней влачащуюся по дну сеть, а опоясался одеждой, чтобы
явиться Господу в пристойном виде.
Другие же ученики приплыли в лодке (потому что бы­
ли недалеко от берега, локтей около двухсот), таща сеть
с рыбой.
Выйдя же на берег, видят разложенный огонь и на нем
лежащую рыбу и хлеб.
Все это было однажды, во времени, и будет всегда, в вечности.
«9-го Апреля 1913 года,— вспоминает один путешественник, иска­
тель следов Господних на св. Земле, — возвращаясь в лодке из Вифсаиды,
мы причалили к берегу, недалеко от Семиключия, где лодочники наши
поймали руками две рыбы в тинистой заводи и, пока мы ходили в Капер­
наум, развели огонь на прибрежных камнях и, дав ему отгореть, испекли
рыбу на жаре углей, а когда мы вернулись, предложили нам ее отведать;
рыба немного пахла дымом, но была съедобна. Так увидели мы то, о чем
вспоминает Иоанн».
Иисус говорит ученикам: принесите рыбу, которую вы
теперь поймали.
Эта пойманная рыба, естественная, и та, на огне, чудесная,— соеди­
нятся в одну Евхаристию, потому что всякая пища в руках Господних —
Евхаристия.

Симон Петр пошел и вытащил на берег сеть, напол­
ненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят
три; и при таком множестве не прорвалась сеть (Ио. 24,
6 — 11 ).

Чтобы сосчитать до ста пятидесяти трех, какая нужна ясность памя­
ти, и как это непохоже на «бред», «галлюцинацию»!
Число рыб — сто пятьдесят три — означает, по верному, кажется,
толкованию бл. Иеронима, число всех обитающих в мире племен и наро­
дов, которые соединятся в единую Церковь Вселенскую.
XII
Иисус говорит им: придите, обедайте. Из учеников же
никто не смел спросить Его: «Кто Ты?» — зная, что это
Господь.
Знают, но уже не боятся, как тогда, в Сионской горнице, что это не
Он, а кто-то другой — «бесплотный демон», «призрак», phantasma. Стра­
ха нет уже — есть только тихая радость, та же, как в то блаженно-рай­
ское утро наступавшего царства Божия. Но этот рай уже вечный; это ут­
ро — уже незакатного дня.
Иисус приходит, берет хлеб и дает им; также и рыбу.
...Когда же они обедали, говорит Симону Петру: Симон
Ионин! любишь ли ты Меня больше, чем они (Ио. 21,
1 6 ) ,больше, чем они все?
Если и все соблазнятся, то не я (Мк. 14, 29).
Я душу мою положу за Тебя...
Душу твою за Меня положишь? Не пропоет петух, как
отречешься от Меня трижды (Ио. 13, 3 7 ),—
мог бы вспомнить Петр.
...И говорит Ему: так* Господи! Ты знаешь, что я люблю
Тебя.
Уже на себя не надеется — не смеет сказать просто: «люблю».
Иисус говорит ему: паси агнцев Моих. ...И еще в другой
раз: Симон Ионин! любишь ли Ты меня? Петр говорит Ему:
так, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя...— Паси овец
Моих. . . . Ив третий раз: Симон Ионин! любишь ли ты Ме­
ня? Петр опечалился, что в третий раз спросил его.
Трижды от Него отрекся — трижды от Него услышал: «любишь ли
ты Меня?» — вот отчего опечалился.
И сказал Ему: Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что
я Тебя люблю.
Иисус говорит ему: паси овец Моих. Истинно, истинно
говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам и
ходил, куда хотел; когда же состаришься, то прострешь
руки твои, и другой препояшет тебя и поведет, куда не
хочешь (Ио. 21, 17 — 18).
Что это значит? Две тысячи лет люди ломают голову над этой загад­
кой. Только ли мученическая смерть Петра в ней предсказана, как дума­
ет Иоанн (21, 19)? Нет, кажется, что-то еще. Если первая половина про­
рочества:
Я хочу, чтоб он пребыл, пока прииду, —
относится к вечным судьбам Иоанна, то и вторая так же — к вечным судь­
бам Петра. Кажется, ключ ко всей загадке — в этом одном, таким вещим
и страшным светом все освещающем слове: «другой».— «Другой поведет
тебя, куда не хочешь». То же слово говорит Господь и о своих вечных
судьбах:
Я пришел во имя Отца Моего, и не принимаете Меня; а ес­
ли другой придет во имя свое, его примете (Ио. 5, 43).
Кто этот «другой», знает Павел:

.*.сын погибели, противящийся и превозносящийся выше
всего, называемого богом (И Фесс. 2, 3 — 4), —
«противоположный Христос» — Антихрист. Он-то и поведет Петра, а мо­
жет быть, и всю Церковь Петрову, «куда не хочет» Петр. Если так, то
здесь речь идет о каком-то последнем «отступлении» от Христа всего хри­
стианского человечества («доколе не придет отступление», по тому же сло­
ву Павла). Кажется, о том же говорит и сам Господь на Тайной Вечере:
Симон! Симон! вот сатана просил, чтобы сеять вас,
как пшеницу.
Но Я молился, чтобы не изнемогла вера твоя, и ты
некогда, обратившись, утверди братьев твоих (Лк. 22,
31 — 32).
Это значит: некогда Петр, победив и второе «отступление», «отрече­
ние» свое, так же, как первое, снова сделается «Камнем», на котором
Церковь созиждется так, что «врата адовы не одолеют ее» (Мт. 16, 18).
XIII
И, сказав сие, говорит ему (Иисус): иди за Мною.
Петр же, оглянувшись, видит идущего за ним учени­
ка, которого любил Иисус...
...И говорит: Господи! а этот что?
Иисус говорит ему: если Я хочу, чтоб он пребыл, по­
ка прииду, что тебе до того? Ты иди за Мною. (Ио. 21,
19 — 22).
Вот последнее на земле слово Господне не только Петру, но и всему
человечеству:
иди за Мною,
си мой аколойтей.
С этим словом уходит Господь — в какую даль, земную или небес­
ную, мы не знаем; знаем только, что где бы ни был Он, на земле или на
небе, — Он с нами везде и всегда. В этом-то вечном Присутствии — При­
шествии Господа, паройсиа, главный смысл и последнего перед вечной
разлукой свидания Воскресшего с учениками в Первом Евангелии (28, 26).
Одиннадцать же пошли в Галилею, на гору, куда по­
велел им Иисус, —
кажется, на гору Блаженств. Если так, то и здесь начало Блаженной Ве­
сти смыкается с концом ее в круге вечности.
Очень вероятно, что это явление в Матфеевом свидетельстве совпа­
дает с Павловым (1 Кор. 15, 6): «Сразу явился более, нежели пятистам
братий».
...На гору взошел Он, и, когда сел, приступили к Не­
му ученики.
И Он, отверзши уста Свои, учил их, говоря:
Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небес­
ное.
Блаженны плачущие, ибо утешатся.
Блаженны кроткие, ибо наследуют землю (Мт. 5,
1 — 5).
То Же время года и теперь, в последний день Господень, как тогда, в
первый, — начало апреля; то же место — над Капернаумским Семиключием, к северо-западу от Генисаретского озера; та же горная пустыня, где
между темных базальтовых скал стелются бледные луга асфоделей и рде­
ют анемоны брызнувшими каплями крови по темной зелени вересков; тот
же тянущий с гор холодок и запах утренней гари в тумане, и углубляю­
щее тишину невидимых в небе жаворонков пение, и кукование кукушки,
сладко-унылое, как на чужбине память о родине. Солнце так же восходит
из-за голых и рдяных, как раскаленное докрасна железо, вершин Галаа­
да, а озеро, все еще тенистое, в глубокой между гор котловине, спит, как
дйтя в колыбели. И небо, и горы отражаются в зеркале вод с такою чет­
костью, что если долго смотреть на них, то кажется, что и те, отражен­
ные, — настоящие. И пустынно все и торжественно-безмолвно на земле и

на небе, как в приготовленном к брачному пиру и ожидающем гостей чер­
тоге жениха:
все готово; приходите на брачный пир.
Это было однажды, во времени, и будет всегда, в вечности.
XIV
...На гору ...пошли (ученики), куда повелел им Иисус.
И, увидев Его, поклонились Ему...
И, приблизившись, Иисус сказал им: дана Мне всякая
власть на небе и на земле.
И так идите, научите все народы...
И вот, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь
(Мт. 28, 16 — 20).
Это другое последнее слово всему человечеству.
Когда и откуда вознесся Иисус, мы не знаем; может быть, отсюда
же, с горы Блаженств, где начал возвещать людям царство Божие.
...И, подняв руки, благословил их.
И, когда благословлял их, стал отдаляться от них и
возноситься на небо (Лк. 24, 50 — 51).
Медленно отдаляясь, все еще благословляет их; все еще видят они
лицо Его. Но дальше, дальше — и уже не видят; видят только уменьша­
ющееся тело — как бы отрока — младенца — голубя — бабочки — мощки, — и совсем исчез. Но все еще смотрят пристально, жадно в пустое не­
бо, ищут глазами в пустоте.
Так же пристально-жадно смотрим и мы в пустое небо; но там, где
для них последняя точка возносящегося тела Его исчезла, — для нас пер­
вая точка тела Его, нисходящего, появится; от них отдалялся — к нам при­
ближается; была разлука — будет свидание.
XV
Лучшими словами нельзя кончить Блаженную Весть, чем те, кото­
рыми кончает Матфей. Кончим же и мы нашу книгу о том, как жил, умер
й Воскрес Иисус Неизвестный этими словами:
вот, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь.
Публикация Игоря ВАСИЛЬЕВА

Дневник

писателя

Ми х а и л

ПРИШВИН

Д н е в н и к

1937 г о д а
Продолжаем публикацию дневников М. М. Пришвина 30-х годов. Вниманию
читателей предлагаются записи 1937 года. В полном тексте больше 500 машинопис­
ных страниц, при издании книги этот дневник составит отдельный том. В журналь­
ном варианте, стремясь передать главные темы, которых касался Пришвин в 1937
году, мы разделили публикацию на две части.
В этом номере мы публикуем первую половину года: январь — июнь.
Рукописный автограф дневника 1937 года — маленькая записная книжка (с
ладонь величиной), которая (явно в целях конспирации) исписана бисерным по­
черком, прочитать его можно только с помощью лупы. Жена писателя Валерия
Дмитриевна Пришвина, готовя копии дневников, на прочтение и расшифровку тек­
стов 1937 года (так же выглядят и 1938-й и 1939-й годы), потратила несколько лет.
Неистребимая, насущная потребность в ведении дневника делала писателя бес­
страшным, он исписывал целые тетради, забывая об опасности, но, видимо, быва­
ли такие минуты, когда он, как бы очнувшись, вдруг начинал неуклюже, чисто. подетски прятать свое авторство. Выражая свою мысль, мог записать: «слышал на
улице», «так говорят» , «приходил N, рассказывал» и т. д.
В 1937 году Пришвину исполнилось 64 года. Он записывает: «4 февраля (23
января) день моего рождения, мне будет, страшно сказать, 64 года. Уймись же, Ми­
хаил, пора собираться...»
Пришвин продолжает жить в Сергиевом Посаде (Загорске). Каждый раз, при­
езжая в Москву по литературным делам, вынужден останавливаться в гостиницах.
Добивается получения от Союза писателей квартиры в Москве. В конце года он
все же получит ее в новом доме, выстроенном для литераторов в Лаврушинском
переулке возле Третьяковской галереи. Эта квартира будет в его жизни последней.
Переезжая из Сергиева в Москву, писатель расстается с семьей. Загорский дом
вместе с крестьянским хозяйством оставляет жене Ефросинии Павловне. Сыновья
уже выросли, старший женат, живет в Москве. Отношения пока еще сохраняются
с младшим, Петром, студентом. Их объединяет горячая любовь к природе, в летние
месяцы 1937 года они увлеченно изучают под Сергиевым «этажи» леса — наблю­
дают за жизнью зверей и птиц.
Мечтая, об уединенной жизни в Москве, Пришвин понимает такую свою жизнь
как новый этап творчества. Недаром в ноябре этого года он запишет в дневнике:
«...Х очу создать Китеж в Москве».
Многие темы дневника 1937 года продолжают начатое в 1936 году («Октябрь»,
1993, № 10). В своих размышлениях о личности и обществе, свободе и необходимо­
сти, цивилизации и культуре писатель вплотную приближается к работе над самым
противоречивым и сложным своим произведением — романом «Осударева дорога».
Отстаивая значимость художественного творчества среди мрака действительно­
сти, несущего вечность сквозь «горящую пыль» времени, Пришвин прибегает к пуш­
кинским образам, подтверждая ими мысль: поэту дано видеть высшую правду ис­
тории, «иллюзии и сны» поэта оказываются реальнее «правоты» властей предержа­
щих — об этом свидетельствуют история, будущ ие поколения, принимающие сто­
рону поэта, но не «царя».
На страницах дневника 1937 года Пришвин вновь и вновь возвращается к са­
мой важной мысли всей его долгой жизни: «Вспомнил (по календарю) 9-е января:
этот расстрел толпы, соблазненной Гапоном попом. Помни, друг, жертвовать с о б о й ,
вероятно, нельзя и для Бога: и для Бога ты должен делать, оставаясь самим собой
(как Христос). 9-е января — это слепая Голгофа».

1 — 2 я н в а р я . З и м а си р о т ск ая. П ер еп и сь н азн ач ен а на ночь с 5 на 6 я н ­
в а р я , но о к аза л о с ь , это то л ько п р о ве р ка , а с а м а я переп и сь я в и л а с ь сего дн я вне­
зап н о. Я л е ж а л в постели. Я в и л а с ь п ер еп и сч и ц а и, спросив: ск о л ьк о л ет, к а к о е
о б разован и е и чем за н и м а ете сь , вн езап н о за д а л а вопрос: « В ер у ю щ и й ?» З а с т и г ­
н уты й вр асп л о х , я ответи л: « Д а, вер у ю щ и й » . Я та к о тв ети л потом у, что вот
и м енно теп ерь эт у осень и зи м у д у м аю много об этом , и м не х о ч е тс я в е р о в ат ь.
« Д а, вер у ю щ и й » . « П р ав о с л ав н ы й ?» Н а это я то ж е отв ети л , что п р ав о сл ав н ы й .
А к а к ж е и н ач е б ы л о отв ети ть? В едь когда п р ав о сл ав н ы е во в р е м я М ам онтова
п р ед л агал и м не н ад еть к р е с т д л я с а м о защ и ты от к а за к о в — я о с т а л с я со гл асн ы м
с к о м м ун и стам и и к р ес то м п о л ь зо в а т ь с я не ст а л им енно п о то к у , что не х отел
« п о л ьзо в ат ься » . Т еп е р ь, н ап роти в, к о м м у н и сты — х о зя е в а п о л о ж ен и я — п р е д л а ­
гаю т о т к а за т ь с я . С к о л ьк о лю дей теп ер ь слабо вер у ю щ и х о т к а ж у т с я от вер ы .
К ако й ж е я п р ав о сл ав н ы й , есл и л ет 5 0 не говел! Н о им енно, чтобы п о сто ять за
себ я , я с к а за л : « П р ав о с л ав н ы й » . К р о м е того, я та к д о л ж ен б ы л с к а за т ь , п отом у
что п р ав о сл ав и е — это м о я с в я зь со всей м оей родиной и в нем та и тся д л я м оего
н рав ств ен н ого со зн ан и я готовность идти к ж е л ан н о м у сч астью ч е р е з ст р ад ан ь е и,
если п он ад оби тся, ч е р е з см ер ть. Т огда к а к « н ек р ещ е н ы е» при н и м аю т к о м м у н и зм
и их сч астье — просто, к а к н ас ек о м ы е, л е т я щ и е на огонь.
3 я н в а р я . П р о д о л ж ает ся с и р о т ск ая зи м а, си льн ы й ветер . Ж д у К о ж ев н и ­
к ова 1 с м ат е р и ал ам и д л я п и сьм а К о с ы р е ву 2 о д етско й л и т е р а т у р е . К о ж евн и ко в
у зн а л , что к озн и строи т р у к о во дство детско й сек ц и и — три лица: М ар ш ак , И вантер и Ц ы пин. Б у д у де й ст во ва ть р еш и тел ьн о 3.
4 я н в а р я . П орош а в сан ти м етр . М ы сль о книге п о р тр ето в лю дей к а в к а з ­
ских, н ач и н ая с Б е т а л а (заве ст и с т р а н и ч к у ) 4.
П роф ессор охоты Ф едо сеев сош ел с у м а. Он бы л н и к у да негодны й охотник,
но теш и л ся сл ов ам и и с д е л а л с я п р о ф ессо р о м . О к а зал о с ь , у него и прав-то н и к а­
ких не бы ло, и он вд р у г с т ал н икто. Т ак он и д о л ж ен б ы л сойти с у м а п ер ед л и ­
цом п р а в д ы . В роде страш н ого суда д л я всех...
Ч и таю «С ерую С о в у » , и к а к с себя списано: у м ен я то ж е ведь своя А нахорео 5, своя л ес н ая п у ст ы н я и в ней подвиг сч а с т ь я , и когда п ер е ж и л и с ь все тр у д ­
ности, то теп ер ь вся э т а м о я ж и зн ь с л ю дьм и-детьм и и ж и вотн ы м и — к а к а я это
сч ас т л и в а я ж изнь! Т еп е р ь о ст ае тся п р и го то ви ться к в о зм о ж н о м у ко н ц у , у гл у б ­
л я я одн оврем ен н о « сч ас ть е» .
Ф и зи ч еско е у п р аж н ен и е (ги м н асти к а) до л ж н о д е л а т ь с я та к , чтобы ст ать б е с­
со зн ател ьн ы м и необходим ы м , и н ач е это, к а к спорт, со в ер ш а етс я за сч ет ду х а.
А л учш е п усть буд ет д у х р а з в и в а т ь с я за счет т е л а , чем тел о за счет духа.
5 я н в а р я . В есь де н ь на бо р ьб у с М ар ш ак о м . П исьм о К о сы р еву . А день
м орозн ы й и солнечны й: к а к хорош о т а м . К в е ч е р у п р о тян у л и с ь по небу кош ачьи
хвосты к непогоде и м не так о п роти вело письм о, что н ач ал п о ду м ы в ать все бр о ­
сить. О днако ночью п о дн яло сь, к а к в тю р ьм е, сам о в ер ч ен и е, са м о с ве р л е н и е, и
утром в е р н у л с я к борьбе. О на необходи м а, к а к н ак л ад н о й р асх о д, к а к та р а д л я
за щ и т ы п ер е сы л а ем ы х ц ен н остей .
6 я н в а р я . С очельн и к. П р о до л ж аю письм о. К огда о тд ел аю сь, за й м у с ь п о р т­
ретам и . Х одил к К ож ев н и ко ву , ч и т ал письм о: очень хорош о. Д о ве ч е р а п о д с к р е­
б ал , п одчи щ ал.
7 я н в а р я . Р о ж д е ст во . Н очью , часто п р о сы п аяс ь, ч и т ал «С ерую С ову» в
н ем ец к ом и здании. K le in e r B ru d e r. И д е й стви тель н о это м ой м а л ен ь к и й б р ат, ж и зн ь
совсем сход и тся, д а ж е иногда о х в а ты в ает н ас то р о ж ен н о сть, к а к когда чи таеш ь
р а с с к а з своего учен и ка: я в и т с я ли он сам или б у д ет п о д р а ж а те л е м , что неп ри ятн о.
В идел сон, в котором все б л и зк о е м не к ак бы о к р у гл я л о с ь ф о р м ам и и схо­
ди лось. Н ач ал о сь с того, что я у в и д ел роди м ое ги ган тско е д е р ев о стр аш н о п оста­
ревш и м , растр еп ан н ы м . С этого д е р е в а в эт у бурн ую ночь с в а л и л с я су к , и тако й
огром ны й сук , и такой густой сад, что су к п о вер х яблони л е ж а л во весь огром ны й
в н ескол ько д еся ти н сад и от него п а д а л а тен ь на тр аву . И ещ е др у го й сук то ж е
л е ж а л н ак р ес т на этом . А к огда вы ш л а ко м не р ад о ст н ая м ать и я с к а за л ей про
тени суков, она, у л ы б а я с ь , о с т а в а л а с ь р авн одуш н ой , к ак буд то я ребенок и мне
тол ько это к аж етс я . П о я в и л ас ь м оя н евеста 6 в своем м илом виде, к ак 35 л ет том у
н азад , м ы с ней си дели на л ав о ч к е, и так бы ло, к а к буд то м ы с ней никогда н е
р ас ст ав а л и сь и ж и л и вм есте всю ж и зн ь. О на го во р и л а, н ап р и м ер , что я гр я зн ы й
и м не н ад о м ы ть ся , а я ей го во р и л , что и ей то ж е надо и я, п о ж а л у й , попрош у м а ­
м у у строи ть баню . Н о ко гд а я ст а л говорить м ам е о б ан е, то из нее к ак-то в о зн и к ­
л а П авл овн а 7, с обы чной неохотой п р и н и м а ю щ ая просьбу о бан е. Т ак все мои
о сн овн ы е д р у з ь я , ж и в ы е и м е р тв ы е, сош лись к ак бы в едином су щ естве, то есть
и з единого су щ ества в о зн и к а л а то одна ф о р м а, то д р у га я .
Т ак чудесн о п р ед ст ави л о с ь ст ар о е Р о ж д е ство .
Е ду на охоту, о тп р а вл яю п и сь м а, эти вои н ствен н ы е пи сьм а: К о с ы р е ву , Д етги зу , А ген тству.
10. «Октябрь» № 11

Письма отправил не с почтой, а с Петей8. Плохое возможно только в том,
что ничего не ответят, все останется без всяких последствий. Ну, так им же хуже!
А я, что мог, сделал.
Человек что-то из себя представлял, по крайней мере так ему казалось, и
это было его личным счастьем, шел, спускался по лестнице и это нес с собой как
«я» -— что мы на свете все чувствуем, нечто вроде личного представительства
всего мира людей. И вот эта личность спускается в швейцарскую, ищет в карма­
не свой номер к калошам н не находит: номер потерян. Он называет швейцару
свое имя, но швейцару Большого театра нет никакого дела до имени, потому что
носители всех имен являются и носителями калош, а он приставлен к калошам.
Швейцар предлагает величайшему представителю человеческого мира (а ведь каж­
дое «я» есть величайший представитель) дождаться, пока кончится все представ­
ление, все разойдутся и определится номер калош. «Да вот они, я их вижу». «Вы
видите, а у меня нет номера, и я не могу». Тогда великий представитель челове­
чества садится на диван под часами и отдается той великой вечности, которой мы
все ждем после смерти, этому швейцару наших телес: мы как будто все теряем
свои номера, и наше заслуженное «я» в представительстве своем исчезает.
Общество всегда убивает: «чан», в который бросается человек, чтобы воскрес­
нуть, вот для чего личины и маски, вот что значит «герой». Каждый лелеет свое
«я», своего героя, который укрывается у него под личиной, каждый тем самым
давит на другого, являясь его смертельным врагом, и так все друг друга стере­
гут. Но когда вырвется кто-нибудь и, не обращая никакого внимания на НХ маски,
начинает говорить, что надо, что каждый таит, но не Смеет сказать, тогда все идут
за ним и делают как надо. Вот простейшая формула личйосТи И общества.
9 я н в а р я . Кончаю читать «брата»: совсем близкий человек. Буду пере­
водить 9.
10 я н в а р я . Мороз —4, но корки не вышло. Ездил п Тернбрево ,0, вернул­
ся в 8. Ни одного впечатления, ни одной мысли: весь день в переживаний муску­
лов. Но нечего горевать: мысли радостной вереницей придут в то время, когда те­
ло начнет отдыхать...
Нас нет, но роль наша больше, чем если бы мы были. А Германия есть, сама
есть, удивительный, самый сильный в мире народ. Но, по-вйднмому, роли у нее
нет и все кончится вспышкой. Думаю о Фейхтвангере («еврейское сердце»), и йот
это уже «роль». Да, вот народ: ничего нет, ни земли, ни языка, а какая «роль».
11 я н в а р я . Хочу ехать в Москву в номер недели па две, все осмотрю, со
всеми наговорюсь, все устрою,
12 я н в а р я . Мороз хватил в 20°, Наконец-то! кончаю замечательную книгу
Индейца «Серая Сова». Я так считаю, что я больше его много как Писатель, но он
больше меня как человек. Начинаю через него понимать всех нас, таких, как й, и
наш русский народ, как индейцев,
Мефистофеля надо понимать, как гордеца техника и цивилизатора, почему
христианка Маргарита (культура) не пойдет с Фаустом й остается в тюрьме. М е­
фистофель является злой силой при наличии доктора Фауста. Если же на черта
садится кузнец Вакула, простак, действующий силой креста, то при помощи чер­
та он достает своей Маргарите царские башмаки и как ни в чем не бывало женит­
ся на ней по всем правилам православия. Отсюда понятно, почему коммунизм
против Фауста. Коммунизм хочет быть прост, как кузнец, но вот тут-то и вопрос:
хочет ли быть Вакулой или без Вакулы и без Фауста, а просто, вот как англича­
не высадились в Америке и давай прибирать к рукам индейцев. Однако возможен
и Вакула, это бы можно попробовать дать в рассказе «Русалка».
Розанов, помню, когда я первый раз у них за столом появился и рассказал
о своих путешествиях, сказал про это мне: «Это тоже от Ницше» н. Теперь Геке­
ли пишет о «Жень-шене», что это похоже на Джеффериса (который тоже близок к
Ницше) 12. Но я не читал ничего толком о Ницше и совсем не знаю О Джеффе­
рисе. Значит, как же мало мы сознаем общение душ и как опасно давать свое для
всех... (не то хочу сказать).
«Максим», открывший в енисейской пустыне свой университет, Бэша Куоннеэин, индеец, сделавший сверхчеловеческое усилие, и, наконец, это мое верчение
вокруг личного фактора жизни творческой —■все это от сверхчеловека, вовсе не
сознаваемого Мной. Нас эти люди подводят к сверхчеловеку, на самом же деле
в себе самом это проявление чего-то, с чем я не могу справиться. Один борется
с болезнью (Джефферис), другой с чем-то еще, словом, эти сверхчеловеки явля­
ются неудачниками, преодолевающими сверхсилой свое положение.
Читал Реклю об индейцах, когда английский король платил сколько-то фун­
тов денег за скальп француза, а французский за англичанина.
13 я н в а р я . Бегал в 6 утра и почувствовал в глубине себя тоску, которая
не дает работать. Стал ходить на морозе под звездамй по двору ИЗ конца в конец.
Дымок поднимался из трубы у Дуни. Барашек кричал у нее на дворе. Пыхтел
паровоз. Мерный шаг, мерный шжорот, Дыханье на чистом воздухе, и вдруг как
бы что-то спадает...

К акой-то «п и сате л ь » и з В л ади во сто к а п р и сл а л глупую р у коп и сь и н ап и с ал
м н е, что х о тел Г о р ько м у п и сать, но он у м ер и за н ево зм о ж н о стью п о сл ать «п о л ­
н оценном у» п и сателю п о сы л а ет ее м не. Это одна из ты сяч и н еп р и ятн о стей , кото­
р ы е п одготовили к тоске* Д а, и вд р у г — а ч ер т с ним! И п о сл е того р ад о ст ь, к а к а я то л егк о сть ж и зн и и родствен н о го в н и м ан и я к это м у д ы м к у ж и в о м у из труб ы .
В род е сб р ас ы в а н и я ш к у р ы старой : сп а л о — и хорош о. Т а к , м о ж ет б ы ть, и ж и зн ь
в свое в р е м я отп адет и под сам ы й кон ец стан ет вдруг хорош о, не п отом у ли по­
койники стан о в я тся о п ять « хорош и м и ». Н а это м и п оставл ен П л ато н К а р ат аев :
что-то н ев аж н о е (л и ч н ая т е л е с н а я ж и зн ь) скинуто, и стал о хорош о, все к р у го м з а ­
светилось* Н а этом п о к о и тся и « р ас ш и р ен и е ду ш и » Д ж е ф ф е р и с а . Это бл а ж е н н о е
состоян и е не д о сти гае тс я , а д а е т с я за п р ав и л ьн у ю ж и зн ь. Е сли ж е до сти гать по­
средством этого (п о л ь зо в а т ь с я ), то и б у д ет си стем а ас к е ти зм а .
Все б о л ьш е и б о л ьш е х о ч е тс я н ап и сать кн и гу « З а п и сан н ы й го д» , н ач ав со
зн ак о м ств а с Б ет а л о м , и о п и сать К а в к а з и п о сл ед у ю щ ее, и та к п и сать , что не
т а к ва ж е н К а в к а з или Ж у р а в л и н а я р оди н а, к а к м ы сл ь о тв о р ч еств е или там о
чем . Б ою сь, что оп ять Б е р е н д е е в а ча щ а.
В ечером п р и ех а л Р а зу м н и к В а си л ь еви ч 13.
14 я н в а р я . Е щ е бы л о : я с к а за л : « З л о с т ь у м ен я в д у ш е » . « Н е т ,— отв ети л
о н ,— это н е зл о сть, а п р езр ен и е» . « Н о ,— я ответи л е м у ,— п р е зр е н и е н е л у чш е
зл о ст и , д а ж е х у ж е, п р е зр е н и е — это зл о с т ь с о зн а т е л ь н а я , что-то вр о д е л у ч е й см ер ­
ти » . Вот им енно от этого всего и сп а с а е т м ен я « тв о р честв о » п у тем р а с ш и р ен и я
душ и 14.
2 0 я н в а р я . В торой де н ь весн ы света: м о р о з 2 0 , а ср еди д н я к ап ел ь . Д ень
п роц вел . Е л и , засы п а н н ы е снегом , сто ял и к а к ал е б а с т р о в ы е и м ен ял и ц ве та от
розо во го до голубого. В есь ден ь с у тр а н а н ебе в в е р х у в и с ел обр ы во к бл едн ого
м еся ц а, а вн и зу во к р у г по вс ем у го р и зо н ту н еб о ц вело. В се, к ак п и сал и зи м у
худож н и ки , и ничего ещ е н е л ь зя б ы л о при бави ть: со верш ен но зако н ч ен о . О ст ав а­
лось то л ько ж и ть в этом , и м ы ж и л и . Н ес м о т р я на м ороз за й ц ы л е ж а л и очень
плотно. И п очем у-то л е ж а л и не в бо л о тах , к а к им п о л а га е т с я в ст у ж у , а н а поле
в к у ст и к ах и о стр о в к ах б л и з оп у ш ки (беляки ).
В спом нил (по к а л е н д а р ю ) 9-е я н в а р я : это т р а с с т р е л толп ы , соб л азн ен н о й
Гапоном попом. «П ом н и , д р у г, ж е р т в о в а т ь с о б о й , в е р о ятн о , н е л ь зя и д л я Б ога:
и д л я Б о га ты д о л ж ен д е л а т ь , о с т а в а я с ь сам и м собой (как Х р и сто с)» . 9-е я н в а ­
р я — это сл е п ая Г ол го ф а.
Х очется ж и ть, к а к в с е, и м еть то, что у всех , а надо свое д ать, надо п р и бави ть
к этом у н еч то свое и ч е р е з это — с т р а д а н ь е (не м огу, к а к все, и не зн аю д а ж е ,
что я « л еб ед ь» ). Ж и в еш ь гад ки м у тен ко м и п ро л еб ед я у зн а еш ь н е с к о р о , когда
это р азу теш и т ь н е м ож ет.
Р у ш и т ся , р а з л а г а я с ь , д е м о к р а т и я , и м о н ар х в о зв р а щ а е т с я в м а с к е св ер х ч е­
л о века. Это м ал ен ь к о е д е л о тр е б у е т м и лл и о н о в ж е р т в . С др у го й сторон ы , в обли­
чим св ер х ч ел о в е к а Я в ляется, к а к я в и л с я сам о м у Н ицш е, Х ристос: чем это и в п р а в ­
ду не св ер х ч ел о век ?
В ы м ен я и зви н и те, н о вы й ти в личной ж и зн и своей за п р ед ел ы м ел к о б у р ж у ­
азн ы х п он яти й не м о гу и п л ет у сь н а л о ш а д к е своей, к а к последн и й и зво зч и к в
П ари ж е.
« И н д ей ц ы » : п о сл ед н и е р у сс к и е лю ди, н ап р и м ер , м а с т е р с п ал о ч к о й н а А р ­
хан гел ьск о м заво д е. И х надо сей ч а с соб и р ать, к а к п о следн и х из м огикан.

Книга как орудие моей души.
4 ф е в р а л я (2 3 я н в а р я ) д е н ь м оего р о ж д ен и я , м не б у д ет, стр аш н о с к а за т ь ,
6 4 года. У й м и сь ж е, М и х аи л, пора соб и р аться.
21 я н в а р я . М ороз — 2 5 . С олнце весь ден ь.
2 2 я н в а р я . К а к буд то верн о н ач ал п и сать к а в к а зс к у ю ве щ ь «С аи д Т а т а ­
ри н ов», или « С ч астл и в а я го р а» .
2 3 я н в а р я . М ороз — 2 8 . Ч е л о в ек сидит в пустой к о м н а те и р у г а е т с я с р е ­
продуктором . Он д у м а е т, что н ен ави д и т к о м м ун и стов. М еж д у тем тех к о м м у н и ­
стов, к а к он пон и м ает, н е су щ е ст ву ет . Е м у н ен ави стн о все, что вы в о ди т его из
п окоя и п ри вы ч ек . К о м м у н исто в вооб щ е н е л ь зя ни лю бить, ни не лю бить. Т ут не­
обходим ость д е й ст в у ет , и если ты лично стави ш ь себя против, то и п о п ад еш ь в
п о л о ж ен и е сп орящ его с р еп р о д у к то р о м . Т е ж е , кого сего дн я б у д у т суди ть (Р а д е к
и д р .) ,— ск р ы т ы е п р ет ен д ен ты на трон: их не ж а л к о , нм «п оделом »: их казнят,но если бы им у д а л о с ь , то они б ещ е б о л ь ш е к а зн и л и .
К ч ел овеку с р еп р о д у к то р о м : м о ти вы п ер е м е н и л и сь , но с т ар о е п р о д о л ж ал о
д ей ст во вать ф и зи о л о ги ч еск и , к а к се к р етн о е отп р авл ен и е. Ч е л о в е к у ж е у р еп р о ­
д у к т о р а м оти вы к а за л и с ь обм аном , а се к р етн о е о тп р а вл ен и е правдой. В от почем у
он говори т р еп р о д у к ту р у : « В р и , ври!»

Ч и таю Д ж е ф ф е р и с а . Н адо п р о ду м ать вопрос о ед инстве тел а и д у х а в душ е:
а д уш а есть тв орчество, то есть неп рем ен н о дв и ж ен и е. Т о л ьк о надо все в зя т ь из
оп ы та лю бви, где и м енно и происходит р еш ен и е в п о л ь зу д у х а или т е л а ...
2 4 я н в а р я . — 30! Д у х со в ер ш е н ств у етс я ли чн остью , но те л о в м ассе, и
тут н еобходим о дей ст во ва ть на м асс у (два чел о века: один в поним ании д е я т е л я
госуд арствен н ого, д р у го й — к у л ь ту р н о го ). У л у ч ш ен и е т е л а н ар о д а у Д ж е ф ф е р и ­
са очень хорош о.
К ончил п ервую гл ав у р а с с к а зо м Л ю л я и н ач ал 2-ю: « Д р и ан д и я » 15.
2 5 я н в а р я . — 3 0 , но п р и зн а к и к о ш ачьи х хвостов, и сч езаю щ и х к за п ад у .
Б а р о м ет р к ач н у л с я то ж е н алево. Н ап и сал вторую гл а в у « Д р и ан д и я» . В 1-ю м ож но
встав и ть прош логодню ю р еч ь мою в К ом сом оле.
Н ас то я щ е е и б уд у щ ее: если в н ас то ящ е м м ы не ж е р т в у е м собой д л я б у д у щ е­
го, то к ак о е ж е это н ас то ящ е е. И если б у д у щ ее п о стр о и тся н а истощ ен н ом поко­
лении, то к ак о е ж е это будущ ее! Т а к м ож но сп ори ть б е з к о н ц а, п ритом спор от
л и ц а к лицу: ком у к ак ж и в етс я ...
Готовлю сь к весн е света, б у д у сн и м ать п о р тр еты безоб и дн ы х су щ еств (в
ел о ч к ах ). В ходиш ь к ним в эту ат м о с ф ер у чистой заду м чи во сти , м о л ч ан и я и чув~ ствуеш ь себя в общ естве.
К аж д ы й р а з п осл е см ер тн ы х п роц ессов ч у в ству еш ь в себе о сл а б л е н и е у в е ­
рен н ости в прочности вл асти . Н ап роти в, всп ом и н аеш ь м ан и ф есты : это в л а с ть в г л а ­
за х общ ества у к р е п л я е т с я . Но, м о ж ет бы ть, эти наш и о б ы ват ел ь ск и е ч у в ства н и ­
чего не зн а ч а т — и это возм ож но.
Во в р е м я револю ции и те п ер ь в ее п о сл ед стви ях ч е л о ве к т р у д я щ и й с я в и с­
тинном см ы сл е сл ова, тво р ческ и й ч е л о в е к , с д ел а в что-то, отходит и т е р я е т скоро
свое и м я. Э то вы ходит нехорош о почем у-то, не м о ж ет во сп и ты вать лю дей в б ес­
коры сти и раб оты д л я о бщ ества. У сл о ви я д л я этого: лю бовь к св о ем у д е л у , х о р о ­
ш ие у сл о в и я работы .
П и сьм о от Ф еги и з Ш в ей ц ар и и 1б. Н адо возобн ови ть с ней раб о ту .
2 6 я н в а р я . С т р ел к а з а ст р ел к о й на ясн ом н ебе, к аж д ы й д е н ь бо л ь ш е,
п о к аза л и с ь хвосты , и вот сего дн я у тр о м всего — 15, небо п о д зак р ы то , а к вечеру
за к а ч а л и с ь вы сок и е ели, р о н яя вн и з все п о дар ки, в прию те безоб и дн ы х су щ еств
и то за ш еп тал и сь... И чуть-чуть засн еж и л о .
2 7 я н в а р я . Л е ти т р ед к ая п орош а. Н ам ет и л 3-ю гл аву . Ч е л о в ек и м еет
п раво и д о л ж ен за н и м а т ь с я п оли ти кой , если у него есть что-нибудь за душ ой т а ­
кое, что тр еб у ет дей ствен н ого в ы р а ж е н и я в ж и зн и . А то есть п о л и ти ки -сп ец и али ­
сты , к о то р ы е то л ько тем и за н и м а ю тся , что... Н еу ж ел и Т р о ц ки й и есть тот п у сто ­
ц вет? Л ю ди его, по-видим ом у, вовсе б е зд а р н ы , если за ст о л ьк о л ет у м ел и убить
одного К и рова. П роцесс стави т п ер ед н ам и а л ь те р н ати в у : или п о р аж ен ч ество , или
С талин. И когда о ст ае ш ьс я со С тал и н ы м , то видиш ь, к ак все н епрочно у нас в
п арти и и к ак б ы стро надо ем у за к р е п л я т ь за собой н ар о д и, гл авн о е, к р е с т ь я н с т ­
во. П роцесс отк р ы в ает г л а за ...
2 8 я н в а р я . П р и у м о л к л и д и к то р ы с ч а с т ь я и р ад о сти . С у тр а до ночи д и к ­
торы н арод н ого гневя вещ аю т по радио: псы , гадю ки, п о дл ец ы , и д а ж е и з У к р а и ­
ны бы ло: подлю ка Т роц ки й . У н ас на ф а б р и к е п о стан о ви л и , чтобы не р а с с т р е л и ­
вать, а ч етв ер то в ать и т. п. Д осто евски й п р о д о л ж ае т о с т а в а т ь с я ед и н ствен н ы м ,
описавш им бесов. И з всего этого, м еж д у п рочим , видно, что н аш е п оло ж ен и е бо­
л ее трудно, чем к аза л о с ь . К а за л о с ь , н ап р и м ер , что мы м огли бы в военном д е л е
нанести у д ар , а к ак о й ж е это бы л у д а р при тр о ц к и стах . К а за л о с ь , что ГП У го­
раздо си л ьн ее, к а за л о с ь ... Н о теп ер ь, если не будет войны , б л а го д а р я вы борам
м огут бы ть вы б ран ы и п о р яд о чн ы е лю ди (не одни « б есы » , то есть и ск л ю ч и т ел ь ­
но поли ти ки ), стахан о вц ы пом огут. П осле р ас п р ав ы с тр о ц к и стам и н уж ен р езки й
переход к свободам , к ц ер к в и (так го во р ят).
2 9 я н в а р я . Н очью — 3 5 , на р ассв ете — 3 0 .
У дачно н аб р о сал н еско л ько гл аво к «Н ового ч е л о в е к а » . Р е ч ь В ы ш инского
(п рокурор) к ак в ы р а ж е н и е народного гнева (скеп ти ки г о в о р я т ),— « о р ган и зо в ан ­
ны й сам осуд». С лова Д остоевского: и все р а с т е ч е т с я в гр я зь .
П и сател и сейчас до л ж н ы н ен ави д еть д р у г др у га .
Ж и ть бы на зе м л е , где ст а р ы е д е р е в ь я м а л е н ь к и м и ви дели м оих дедов
и п рад ед ов...
3 0 я н в а р я . — 30. П риговор сам ы й неож и дан н ы й : ничего не бы ло! А П етя
с Т ан ей так в т р ави л и с ь, что ж д у т, когда «псам и гад ам » б у д у т отн и м ать чл ен ы ,
рубить п ал ьц ы и т. п.
В се св ел ось к техническому приему. С то л ьк о сил и ст р ач ен о в н ап расн ой б о р ь ­
бе, и, когда стал о к а за т ь с я н ев о зм о ж н ы м д а л ь ш е бо р о ться, п ри ш ло в голову н е­
что весьм а простое, почти не тр ебу ю щ ее у си л и й у м а и воли , чисто техн и чески й
прием , ко то р ы й м ож но р ек о м ен д о вать и др у ги м , к а ж е т с я , все в этом п р и ем е, к о ­
торы м к аж д ы й м ож ет п о л ь зо в а т ь с я , не т р а т я себя, д а ж е во в се не д у м а я . Т ак в
глуби н е всякой техники за к л ю ч а е т с я ж ивой ч е л о в е к , отдавш и й ж и зн ь свою за это.

И вот н ек о то р ы е (и их м н о ж ество ) в п ол ьзо ван и и этим и д ар о вы м и п о л езн ы м и
п ри ем ам и в и д ят все сч ас ть е чел о века: к ак о е сч асть е, если все д а е т с я даром ! П оль­
зо в а т ь ся техн и кой и м еет п р аво лиш ь тот, кто в свою о чередь тр а ти т ж и зн ь в до­
сти ж ен и и чего-то и , д о с ти гая , в свою очередь о б р а щ ае т это в прием .
И ф а ш и зм , и ко м м у н и зм ... Ф е й х тв а н ге р пиш ет о ф а ш и зм е . О бщ ее в том и
д ругом нечто с точки зр е н и я та л ан тл и во го ев р ея о гл у п л я ю щ е е ^ н е м ц ы , п иш ет он,
погл уп ел и . Н о ведь и м ы п о гл у п ел и н ев ер о ятн о и все от тех ж е . причин. Т ам и
тут, к ак гл ав н ы й ф а к т о р , вводи тся в а р в а р . Т ак , на одной стороне в а р в а р , на
д ругой — к о см оп оли ти чески й и н тел ли ген т, бы ть м о ж ет, с ев р еем во гл аве. Но это
очень п р и б л и зи тел ьн о и м о ж ет бы ть неверно. Н адо вы ясн и ть, почем у оба ф а к т о р а
п р о и зво д ят одинаково о гл у п л я ю щ е е дей стви е и н ап р а в л ен ы против и н тел ли ген та.
П очем у до сих пор в о зл е та л ан тл и в о го и честного сп ец и ал и ста стоит и м еш ает
ем у глуп ы й и н еоб разо ван н ы й . П о-видим ому, тут борьба со в ер ш а етс я го су д ар с т­
венно-родового н ач ал а с личны м : и оттого о гл у п ен и е на одной стороне и н ак о п л е­
ние в ооруж ен н ы х сил на другой.
И так , чтобы со зд а ть в р о м ан е нового человека, надо со зд а в а т ь его в б о р ь ­
бе того н ач ал а , родового, и н а ч а л а личного, у м ея стан о ви т ьс я на ту и на другую
сторон у (н ап р и м ер , очень и н тер есн о , к а к ли чн о-творческое н ач ал о — П уш кин —
на н аш их г л а за х о б р а щ а е т с я в го су д арствен н о-род овое или д а ж е п р ям о в техниче­
ский прием. П р осл еди ть гр ад ац и и п ер ех о да личного на пользу государствен н ого:
всяк о го рода тв орчеств о н ач и н ае тс я лично, то есть ду хом , а п ер ех о ди т в п о л ез­
н ость, в о п л о щ ая сь, д е л а я с ь тел о м , м н о ж ество м (когда-то р у к о п и сь П уш кина бы ла
одна и ей одной н ач и н ае тс я н ы неш ний П уш кин).
Но п очем у тян е т м ен я к п р о стак у , интуиции, и н сти н кту , н арод у, п ри роде,
зе м л е, к р ас о те, и ск у сс тву , а не к сл о ж н о сти д е к ад е н тс тв а , а р и с то к р ат и зм у , кос­
м оп оли ти зм у, н ауке, р ац и о н а л и зм у и м и сти ц и зм у , к отвлечен н о м у : части чн о тут
мое у в аж ен и е, части чн о н ен ави сть.
З а с т а в ь т е Э йнш тейна м ар ш и р о ва ть в колонне — и ,что бу д ет? Т ак и с ч езает н е­
м инуем о в с я к а я л и чн ость, если перед го су д ар ство м стоит вопрос, бы ть или не
бы ть.
31
я н в а р я . П о теп л ел о и с л е гк а порош ило. Ч и т ал « п о сл едн и е с л о в а» (мно­
го ещ е их будет, п оследн и х) Р а д е к а , всп ом и н ал Б у х ар и н а. И поним аю их всех ,
к ак последн и е сухие л и с т ь я , д а ж е не л и ст ь я , а ж е л т ы е тр у б о чк и , в к о то р ы е п р е ­
в р а щ аю т с я л и ст ья зим ой. И н ек о то р о е свое ли чн о е со кр о вен н о е ж е л а н и е , чтобы
кто-нибудь и з п одсуди м ы х воп реки вс я к о м у зд р а в о м у см ы с л у о тк р ы л бы те б л а ­
городн ы е м оти вы , по ко то р ы м он ш ел против С т а л и н а ,— все эти «бл аго р о дн ы е
м оти вы » бы ли в свою о ч е р ед ь когда-то своим и ли чн ы м и ли сто чк ам и . Д ер е в о осы ­
п ал о сь до последн его л и ст и к а , и о ст ал ся ствол, черн ы й , то л сты й , п о гр у ж ен н ы й в
м ер зл у ю , засы п ан н ую снегом зем лю . Зи м а. Д ер ево госу д ар ствен н о го рода стоит
б е з м ал ей ш его л и сти ка, но стоит. И ты , горды й ч е л о в е к , опусти ру к и , о гл ян и сь
н азад , за гл я н и вп еред и за м р и , за т а и в себе си л у бу д у щ ей ж и зн и .
Они ж е « п л ан ов и к и » , лю ди, п о святи вш и е себя п л ан у , чи стом у п л ан у и в этом
п л ан е ж и в у щ и е: к аж д ы й и з них по-своем у честен , но ж и зн и он не зн а е т ... Это
« зав ел о сь» и д в и ж е тс я , но вн у тр ен н ей са м о с то ятел ь н о й ж и зн и в этой и сто р и че­
ской зави си м ости нет ни м ал ей ш ей .
Н ап и сан а ещ е гл ав а . « С ч а с т л и в а я гора» (п у теш естви е).
1 ф е в р а л я . — 7°. В ы п ал а п орош а. Н езако н н о оттеп ел ь. В есь ден ь гон яли ,
ничего не убили. Н ач ал сн и м ать. В ето ч кам и , к ак п ал ь ц ам и тончайш им и, ветки д е р ­
ж а л и больш ой п ы ш ны й ком . Ф орм ы эти х ком ков (в со л н ечн ы й день за х в а т и ть та­
кую порош у). В п олден ь в е тер , к ом ки н ач ал и п ад ат ь, сш ибать один другого: д е ­
р е в ь я и гр ал и в снеж ки . О дин тако й ком в за й ц а попал, и он вскочил и д а л в е л и ­
колеп н ы й сл ед, по это м у сл е д у п у сти л ся Т р у б а ч д о б и р ать. В Т а р а б а р к а х все до
одного к о л х о зн и к а ч и тал и п роц есс, и так во всей ст р ан е и к а ж д ы й граж данин!
И все это п ер е в а р и в а е т с я , и когда м асс а вс е св ар и т, то и р ассу д и т, суд будет!
(Д л я м асс н уж н о в р е м я .)
Д у м ал о первом впечатлении и о том, что « естествен н о».
К огда го во р ят о чем -нибудь: оно вп олн е естествен н о , это зн а ч и т, други м и
сл овам и , в этом н ет ничего у д и ви тельн ого. Т ак бо л ьш и н ство лю дей о св аи ва ет я в ­
л ен и я п ри роды , возн и к н о вен и е эл е к тр и ч е с к и х поездов, р ад и о и сам о л ето в и н и че­
м у на свете не у д и в л я е т с я и все н аходи т естествен н ы м . Т о л ьк о если п р о и зо й д ет
к акое-н и будь личное п о тр яс аю щ е е собы тие, тако й ч ел о век о гл ян етс я в о к р у г себя
п ервы м м лад ен ч еск и м гл азо м , у д и в и тся , и тут м о ж ет с л у ч и ть ся п о-разном у: одни
лю ди, п р и зн а в а я естествен н ое, о б р а тя т ся к св ер х ъ е сте ств ен н о м у , др у ги е будут
ди в и ться естеств ен н о м у и все, что в н ем со в ер ш а етс я, б у д у т счи тать чу д есн ы м .
Я п р и н ад л еж у к чи сл у та к и х у ди в л ен н ы х п р о стак о в и хочу своего в е л и ч ай ш е­
го п р о стак а вы вести и з этого и д ать ем у подвиг « о тк р ы ва ть л ю дям г л а за » и тем
о тк р ы ть л ю дям си лу б еско н еч н о бо л ьш у ю , чем о тк р ы л П р о м етей в си ле огня.
Я всп ом н и л о П р о м етее, когда р ас св ел о (два сл о ва н р зб .) р ек а , ч е р ез кото­
рую м ы п ер е езж ал и , н ап о м и н ал а , что течет она с Э л ь б р у са, к ко то р о м у и бы л по
преданию п ри кован П ром етей.
2 ф е в р а л я . — 12°. С олнце. З а к о н ч и л охоту на зай ц ев. Н ач ал и сь двой ­

ны е сл еды , и один уби ты й за я ц б ы л с п и столетом . Т еп е р ь конец до весн ы . Д ен ь
п роси я л в л ес ах от за р и до за р и . С реди д н я сол н ц е п р и гр ева л о , в е тер о к п о к ач и в ал
ветви, п ад ал и и зр е д к а п у ш и сты е клу б к и и, не д о л е т а я до зе м л и , на в е тр у р ас сы ­
пали сь пы лью , и м ел ь ч а й ш а я п ы л ь в зл е т а л а и св ети л а сь на со л н ц е и ск о р к ам и .
Л ес бы л н ап ол н ен ф и гу р ам и и л и ц ам и безоб и дн ы х су щ еств.
В ечером на з а р е одно д е р ев о ср еди д р у ги х б ы л о особенное, и г л я д я н а н его,
я п он и м ал л ес, к ак и лю дей в р а зл и ч и я х , всп о м и н ал о за к о н а х (н ап р и м ер , п одсчет
д р евеси н ы ), п он и м ал эти за к о н ы к а к си л у ч е л о в е к а : за к о н д л я у ст р о й ств а м аш и ­
ны. В этом см ы сл е д у ш а ч е л о в е к а б е зза к о н н а . В сп о м и н ал о блю м и н ге, ко то р ы й
д ей ствует к ак ед и нственны й (у н и ф и кац и я
то ж е « за к о н » ). М ое чу в ство (сер деч­
н ая м ы с л ь ) бы ло, одн ак о , о том , что все н аш и за к о н ы со здаю т л и ш ь м ех ан и зм ы .
О дни лю ди за н я т ы и ж и в у т сам и , д р у ги е з а ним и п о д см атр и ваю т, пользуясь
их д ости ж ен и ем .
Н еуд ач н и к с точки зр е н и я н ен асы ти м о сти его — то ж е , что и тв о р ец , оба не
у д ов л етв орен ы . Р а зн и ц а ж е их, что н еу д ач н и к о гран и чен в р азв и ти и своих ж е л а ­
ний и зв н е («ходу не д а ю т » ), тв о р ец —* и зн у тр и , по са м о й п р и р о де тв о р ч е ств а не
м ож ет дости гн уть к о н ц а (н асы ти ть ся, у д о в л е тв о р и ть с я ), и са м о е гл авн о е, один
у я зв л е н и зо л , горд, др у го й см и р ен ен ... Н ап р а сн о н а зы в а ю т Н ицш е неудачником*
По себе: п реод ол ен и е неудачи : м о л ч а с т р а д а л и винил сам се б я в бо р ь б е с пре*
тен зи ей . В ообщ е это сам ы й тр у д н ы й вопрос, нечто вр о д е « р о ж д ен и я ч е л о в е к а » :
«гл уби н а ст р ад ан и я » и «ш ирота рад о сти » . П у сть глу би н а: до л го та . Е ст ь гл обус
З е м л и и есть глобус ж и зн и сам о го ч е л о в е к а , где к а ж д ы й и з н ас н ах о д и тся под
какой -н и будь ш и ротой р ад о сти и долготой с т р ад ан и я . П о л н ая ж и зн ь , где до л го та
(стр ад ан и е) к ак бы п о р о ж д ае т ш и р о ту р ад о сти : чем гл у б ж е с т р а д а н и е , тем ш и р е
д е л а е т с я рад ость.
...С его д н я м ы в л е с у б л а г о д а р я м аш и н е. Т о л ь к о п о л ь за ш м аш и н е и б о л ьш е
ничего, в р е д от м аш и н ы происходит (иногда) от о р ган и за ц и й лю дей: м аш и н у за*
вели, а ч ел о век не за в е л с я .
2 ф е в р а л я . В сем н а у ч и л и сь п о л ь зо в а т ь с я лю ди , то л ь к о н е н а у ч и л и сь
п о л ьзо в ат ься Свободой, если она (одно сл о во н р зб .) придет* М ож ет б ы ть , бороть*
ся с н уж д ой и к р ай н ей н еобходим остью л егч е го р азд о , чем СО Свободой* В н у ж д ё
лю ди З а к а л я ю тся и ж и в у т м ечтой 0 свободе, и на этом п у ти я в л я ю т с я Праздники*
чуть-чуть по легч е — и п р азд н и к . О т п р азд н и к а к п р а зд н и к у с м ечтой 0 свободе И
до смерти* Н о вот пр и х о ди т свобода и лю ди н е зн а ю т, что с н ей Д елать, людй ду*
рею т, им ею т в озм ож н о сть л е т а т ь , а са м и м еч таю т о н ат у р ал ь н о м хозяйстве*
П о л ьзо в ат ь ся н ау ч и л и сь всем н а свете, си л ам и й р й р о ды , у м ею т Всякого з в е ­
р я пой м ать и вы н у т ь и з воды в сяк у ю р ы б к у ум ею т, то л ь к о не н ау ч и л и сь п о л ьзо ­
в а т ь ся своей свободой и все си л ы , до б ы ты е зн ан и ем , о б р ати ть йа п у ть ч е л о ве ч е­
ского сч ас ть я . К ак у н ас, б ы в ал о , к у п еч еск и е дети в к а р т ы сп у с к а л и состоян и е
отцбв, Так теп ер ь д р а го ц ен н ы е о р у д и я свободы и с ч а с т ь я бр о саю т д л я и с т р еб л е­
ния лю дей.
3 ф е в р а л я . М етел ь, накбйец-то! А то ведь й снегу-то за всю зи м у то л ь ко
зем л ю п р и к ры л о, и по бел о й тр о п е м ы о х оти ли сь б е з л ы ж до ф е в р а л я !
Х орош о п одп рави л гл а в у « Н ав с тр е ч у весн е» и н а ч а л о п и сы вать Н ал ь ч и к .
В се д у м аю о том , что Д ж е ф ф е р и с п р ав , и Что до него я д у м а л т а к ж е точно,
и что «Ж ен ь-ш ен ь» есть де й стви те л ь н о русск и й в а р и а н т оп ы та, сд ел ан н о го В А н г ­
лии. А и м енно, что есть два пути, а н е один: п у ть ч е л о вечества в борьб е з а суще­
ствован и е — один п у ть , и п уть к свободе и счастью — др у го й . М еня ст ес н я ет опас­
н ость п оп асть в н и ц ш еан ску ю ко лею , йо ду м аю , что есл и п и сать хо р о ш о , то есть
от себя сам ого, то н и к о гд а и йе п оп адеш ь в чу ж о е.
В сяк о е н асто я щ е е х у д о ж ес тве н н о е п р о и звед ен и е есть в ы р а ж е н и е той си л ы
душ и ч ел о в ек а, которой о б л а д а ет в с як и й с о зн а т е л ь н ы й ч ел о век: «оно вс ё* кй*
с а ет ся » . И си л а н асто ящ е го и ск у сс тв а есть й м ейио та с а м а я си л а, о которой я
сей час п ы таю сь говори ть к а к о си л е п ервого в зг л я д а ,
4 ф е в р а л я . П р и тян у л и к П уш ки н у в « Л и т ер ат у р н у ю г а зе т у » , которую йоп р еж н ем у р ед ак ти р у е т воен н ы й п р о к у р о р . П уш ки н ы м я й и когда н е за н и м а л с я ,
потом у что всегда к а за л о с ь , что П уш кин — это и м ейно то, что «сам о собой разу*
м еет ся » . С п роси те, н ап р и м ер , о Р ео м ю р е, и я с к а ж у , что ото те р м о м ет р , й м не на*
До как-то чем -нибудь о тк л о н и тьс я от п р и вы ч ки , о п о м н и ться, чтобы д у м а т ь и гово­
р и ть о Р ео м ю р е к а к ч е л о в е к е — и зо б р е та те л е те р м о м е т р а , и если й, за сти гн у ты й
вр асп л о х , вы н уж ден что-нибудь с к а за т ь о П у ш ки н е, то л у ч ш е всего д л я м ен я, не
л и т е р ат у р о в ед а, в ы б р ат ь и з своего чего-нибудь п о л у чш е, и когда м не у д а л о с ь бы
н айти что-нибудь д ей ст ви те л ь н о п о л у чш е, то ту д а, « сам о собой р а з у м е е т с я » , вклю ­
ч а ет ся П уш кин.
О дна из сам ы х в ы р а зи т е л ь н ы х особенностей в о с п р и яти я п р и р о ды , которую
все за м е ч а л и у м е н я ,— это п р и р о да в дви ж ен и и , « ф е н о л о ги ч е с к а я » , конечно, Про­
и сходит от П уш ки н а, ко то р ы й очень лю бил се зо н ы ... В спом инаю , что им енно

*«Е вген и й О негин» — роман» н ап и сан н ы й так, что ав то р д а л м не м ы сл ь писать
« К а щ е е в у цепь» в д в у х п л ан ах : герой д е й ству ет, а п ер е ж и в ан и я сам ого в себе
этого гер о я ав то р судит. В особенности ж е в П уш ки н е б л и зк а мне п р о сто та, к ото­
р а я ем у к ак будто в р о ж д е н а, а н ам п р и х о ди тся ее д о сти гать. Об этой п ростоте все
зн аю т,„и в то ж е в р е м я очень тр у д н о с к а за т ь : в чем им енно она состоит, что она
зн ачи т^ Н а р о д н а я п р о сто та. В д е к ад е н тс тв е это н а зы в а л о с ь к л я р и зм о м . У Д о сто ­
евского, д л я к оторого п у ш к и н с к а я п р о сто та б ы л а недоступной зв е зд о й , н а зв а н а
ц ел окуп н остью . М не это — л у ч ш ее П уш ки н а.
К огда я дум аю о П уш кине, что х у д о ж н и к есть тако й че л о ве к , ко то р ы й со­
х р ан и л в душ е своей себя к ак р еб ен к а и м о ж ет по своем у ж ел ан и ю см о тр еть на
м и р тем п ер в ы м м ла д е н ч е ск и м в згл я д о м и потом п р о п у сти ть свой м а т е р и а л ч е р е з
всю сл ож н ость в зросл о го м ы сл я щ е го че л о ве ка . Ч ем б о л ьш е со х р ан и тся это т м л а ­
денец, тем б о л ьш е в тво р ц е п ростоты , ц елок у п н о сти , ясн о сти . Я не говорю , что
л и тер ато р д о л ж ен бы ть прост: Г оголь, Д о сто евски й — не п р о сты е п и сатели , а ге­
н и ал ьн ы е, но и Гоголь и Д осто евски й с н ас л аж д е н и ем за б р о с и л и бы всю свою ге­
н и ал ьн о сть, если бы м огли. «Я» П уш ки н а — это « м ы » , и м не х о ч ется говори ть от
своего им ени б е з сты да, надо у ч и т ьс я у П уш ки н а простоте.
5 ф е в р а л я . — 5 е. Снег. В есь ден ь р аб о та над « Г л а за П у ш ки н а» . К ончил.
6 ф е в р а л я . С негу п ри бави л о на ч е тв ер ть . У тром п о п р ав ка « Г л а за » .
К поним анию п ростей ш и х вещ ей ф и л о со ф доходит сл о ж н ы м путем , и потом у
его п ол ож ен и е среди п ростого н ар о д а всегда опасно, ещ е бы: че л о ве к м у ч и тел ьн о
д у м а ет и д о к а зы в а ет то, что все знаю т.
7 ф е в р а л я , В ч ер а б ы л а Т. В. Р о за н о в а 17 и п е р е д а л а свою су м асш ед ш у ю
тревогу. О на оби ж ен н ая л и чн о сть, в ер н ее, какой -то кончик от ли ц а ч е л о в е к а или
осколок з е р к а л а , в ко то р о м вс е видно...
Е сть лю ди, с к о то р ы м и бы л где-то вм есте, потом у ш е л и не п р о ст и л ся и ни­
к о гд а не уви д и ш ься: все во зм о ж н о е д л я сбл и ж ен и я исчерпано: чу ж ой ч е л о в е к , не­
добры й.
С п л о ш н ая оттеп ель, ск во зь ту м ан м о кр ы й снег. В о тт еп ел ь в ы л е за е т н а у л и ­
ц у чел о веч еск о е тр я п ь е , о с у щ е ст в о в а н и и которого и не д о га д ы в а е ш ь с я в м о р о з­
н ы е дни.
П осл е п роц есса м ен я ю тс я сам и собой о р и ен ти р о вки у нас и едва ли они п е­
р ем ен и л и сь У п р ав и те л ь с т в а . Е сть в е р с и я то л к о в ан и я п р о ц есса т а к а я , что тр о ц к и ­
сты х о тя т т е р р о р и зи р о в а ть п р ав и тел ь ст в о психологи чески : н ап у га ть в р а га м и и
р асч и сти ть п уть Р о б ес п ье р у .
8 ф е в р а л я . Н очью + 1 . У тром — 1 и к р у п н ы й сн ег. В ечером солнце.
П ри обеспечении и зо л яц и и м ы сл и , к а к в бол ьш о м городе, о бе сп е ч и в ает ся в с я ­
к а я о т в л еч ен н ая м ы сл ь , к ак п о л е зн а я о бщ еству , т а к и п р ес ту п н а я. В больш ом
городе н ев о зм о ж н о к ак С о к р ат у вы йти на п л о щ ад ь с учен и ем добра в познании
сам ого себя. И н евозм о ж н о к а к герою Р а с к о л ь н и к о в у о п у сти ть ся на к о лен и , по­
к л о н и т ься н ар о д у , п о к а я т ь с я . Е сл и бы ...
В ечером п р и ех ал Р а зу м н и к . Ч и т а л ем у Д ри ан ди ю . (Д р и ад а — боги н я д е р е ­
ва). П оч у в ств о вал увер ен н о сть: хорош о н ач ато, ф о р м а готова. Б о ю сь за Б е т а л а :
а вд руг его р а с к у л а ч а т и к н и гу н е л ь зя бу д ет п еч ат ать , к ак н е л ь зя н ап е ч а та ть те­
п ер ь «О хота за сч асть ем » с и м ен ем В оронского 18. Н о я ду м аю усп еть н ап и сать,
пока ц ел Б ет а л .
П робовали с Р азу м н и к о м ф и л о со ф ств о в ат ь, но как-то плохо вы ходи ло. П ри
м оем и зл о ж ен и и Д ж е ф ф е р и с а он сп росил: «А где ж е Х ри стос?» В сущ н ости , этот
воп рос и у м ен я бы л к Д ж е ф ф е р и с у .
10 ф е в р а л я . В а н ь к а Д уш ин: «Я его р у к ави ц е й за к р о ю , а он мною распоряЖаеТСй». Е го слова: си стем а и тер р о р .
Это есть сам ы й бол ьн о й Нерв йыйеЩ него р абочего и в с як о го п о ряд очн ого ч е­
л о в е к а , что он р аб о тает, а д ругой , к о то р о го он р у к ав и ц е й за к р о е т , го во р и т з а него
и всем п о л ьзу ется .
С ила раб очего о с у щ е с т в л я е т с я в полном м олчан и и , и, к то хочет д е р ж а т ь себя
к ак м ож но Лучш е среди рабочи х, том у н ад о м о лч ать.
11 ф е в р а л я . С олн ц е, й ст ал о МороЗйТь, с в е ч е р а до ш л о д о — 2 0 . Д войной
ч ел о век у нас: вн у трен н и й про себя д у м а ет, а Н аруж ны й говори т то, что ем у в е ­
л я т . В о зн и к ает вопрос о том , кто ж е и з них есть н ас то я щ и й че л о ве к . С ей час п р и ­
ходи т в гол ову, что внешнйй-ТО й есть н ас то ящ и й , а др у го й — к ак вн у тр ен н и й
враг. К ак буд то к о м м у н и зм у , вер н ее, в его н ы н еш н ей П рактике, в н у т р ен н яя ж и зн ь
ч е л о в е к а есть Нечто вр аж д еб н о е, п о д л е ж а щ ее ли кви дац и й . В й аш е в р е м я , когда
вся м асса лю дей д о л ж н а бы ть о бр або тан а д л я к о м м у н и зм а , это т вн утрен н и й ч е л о ­
век к а к р е а л ьн о с ть есть д е й стви тель н о и н тел ли ген тск и й бр ед. С ей час внеш него
п оли рую т П уш ки н ы м . Во в сяк о м сл у ч ае , Внешний Ч еловек — к ак и м н ад о бы ть, а
вн утрен н и й — к ак и м к аж д о м у в отд ел ьн о сти х о ч е тс я, д о л ж н ы каки м -то о б разом
р а зв и в а ть с я . В н утрен н и й со д ер ж и т в себе (одно слово Н рзб.), внеш ний — лож ь.
Кто-то йо ради о о тб ар аб ан и л, к а ж е т с я , К о с ы р е в, что П уш кин со своим гением
и есть сам а д ей ст в и те л ь н о ст ь, то им енно, что надо, и очень надо у д и в л я т ь с я , по­
чем у так м ал о гениев. Э то годи тся д л я с о зд а н и я Д р и ан д и и .

Е сли осудить внеш него и о с т а т ь с я с одним вн утрен н и м (как Р а зу м н и к ), то
требов ан и я к в н утрен н ем у п р е д ъ я в л я ю т с я столь больш и е, что всяк и й , будь то Р а ­
дей, Б у х ар и н или кто другой, падаю т: п р ав д а, ведь револю ц и онн ы е м я те ж н ы е к а ­
ч ества давн о исчерпаны .
К уп л ен ы ставн ы е сети, н ач ато зн а к о м ст во с К у л а к о в ы м и д р у ги м и р ы б а к а ­
ми. П усть т р а т я т с я деньги, и о п ять я в и т с я н у ж д а со своим и о горчен и ям и : эти
огорчен и я — д етски е огорчения в сравн ен и и с теми, к о то р ы е я в л я ю т с я , когда
проходит н уж д а. Б о я т ь с я н у ж д ы , к а к и см ер ти , не надо, но н е л ь зя то ж е и ск ать в
этом утеш ен и е. П ри дет — пусть, но с т р ем и ть ся к н у ж д е — нет!
С ам ое плохое, что п иш еш ь без п р и зн а н и я тебя, отнош ение тако е, что пи­
ш еш ь — и пиш и, а п одохнеш ь — хорош о сд ел а еш ь . А п п ар а т о т ъ я в л е н н ы х н его д я­
ев р а з л у ч а е т с чи т ат ел ем . Н о есл и о п я ть тот ж е а п п а р а т н ач н ет те б я п р и зн а в ат ь
и п уск ат ь в ход, то это ещ е х у ж е , чем н ы н еш н ее п р езр ен и е. Но почем у ж е и м ен ­
но чел овек д о л ж ен бы ть одним « я » , а не д в у м я , не тр ем я ?
П о л и ц ей ск ая п ред ан н о сть есть гр ан и ц а к в л асти — гр ан и ч и т с вл астью .
13
ф е в р а л я . М етел ь ... Т о ск а от ж е л у д к а ч е р е з солн ечн ое сплетение.
У знать у докторов. В этой тоске в с я к а я м ы сл ь у п и р ае тс я в п р егр а д ы из р а зн ы х
неудач.
15 ф е в р а л я . С вет весенний, поют синицы и к л е с т ы бр ачн ы м и голосам и.
П авл о в н а ви д ел а, к а к к у в ы р к аю тс я вороны . В ечер под м у зы к у и з н еи звестн о го
д ал ек о го города.
1 6 ф е в р а л я . Н ачи н аю п он и м ать свое у п р ав л ен и е тво р чество м силой ро д­
ственного вн и м ан и я к ак р ас ш и р ен и е душ и (и это, по-видим ом у, д а л о повод Г екел и
вспом нить Д ж е ф ф е р и с а при чтении « Ж е н ь-ш ен я» ).
Е сл и ск азан н о е Д ж е ф ф е р и со м , Гете, Н и ц ш е и кем угодно, я , не зн а я с к а за н ­
ного, лично п ер еж и в у и сум ею об этом с к а за т ь по-своем у, то в и стории к у л ь т у р ы
я н еч то п ри бавл ю , потом у что со д ер ж ан и е к у л ь т у р ы во все вр е м е н а н еи зм ен н о, а
р а с к р ы в а е т с я оно нам в личных п ер е ж и в ан и ях , п р и даю щ и х со д ер ж ан и ю к у л ь т у р ы
кач ествен н ую ценность.
Л и ч н ость к ак двигатель, наш ей общ ей душ и .
В тв о р ч еств е при всяк о м п о вел и тел ьн о м «надо» необходим о ^спросить: а м о­
ж ет бы ть, и не надо? С тепенью борьб ы « н адо» с «не н адо» и о ц ен и в ае тся со здан ­
н а я вещ ь. Е сл и ж е со здан и е вел и ко , а нам -то легк о д а л о сь , то зн а ч и т, где-то р ан ь ­
ш е у ж е до л го б орол и сь за это и в ы р а зи л о с ь в « та л ан те » . З н а ч и т, т а л а н т — это
способность лично в ы р а зи т ь то, за что м ногие б есс о зн ат ел ь н о и до л го бо роли сь.
Т ак л и чн ость я в л я е т с я д в и га те л ем о бщ ества.
И н дей ц ы — это не зн а ч и т к о н тр р ев о лю ц и о н ер ы , а, н ап роти в, это те, кто
ост ается с к у л ь ту р о й , к огда ц и в и л и за ц и я де й ст ву ет против к у л ь т у р ы . И н дей ц ы —
это те, кто п р и зн ает то л ь ко ц и ви ли зац и ю , к о то р ая д в и ж ет к у л ь ту р у .
В ы ясн и ть разн и ц у м оего чу в ст ва личности и того, что д а е т с я н ам в понятии
стахан овц а. С тахан овец — это т е х н и ч е ск ая и н д и в и д у ал ь н о сть, тогда к а к «м оя л и ч ­
ность» есть д в и га те л ь к у л ь т у р ы н еп осред ствен н о. Л и чн ость у н и в е р са л ь н а и не
о гр ан и ч и в ается н еобходим остью ее « п о л езн о сти » , к а к у стах ан о вц а. Л и чн ость
вк л ю ч ает в себ я способность д ей ство вать с а м о с то ят ел ь н о , н езави си м о от учета сво ­
ей п олезн ости . И д а ж е часто п роти в того, что все считаю т п о л ьзо й д л я общ ества.
М ы сли о «С м и ри сь, горды й ч е л о ве к !» , и к ак и м д е л аю т П уш ки н а, и к ак и м
сейчас стал ру сск и й н арод.
О черк того су щ е ст в а, ко то р о м у м ы т е п ер ь даем П у ш ки н а и вообщ е ради ко­
торого все ж и вем и работаем - в С оветском С ою зе: тот « сч астл и вы й » чел о век без
н а ч а л а и без конца.
17 ф е в р а л я . В Т . Р о зан о в о й есть н ечто ч р е зв ы ч а й н о б л и зк о е м оей соб­
ственной и н ди в и дуальн о сти , что это — ещ е не м огу р а зо б р а т ь , д а ж е в том отно­
ш ении — вы ходи т это и з б о л езн ен н о й стороны или и з зд оровой ? М ож ет бы ть, это
ж и в ость, расп ол ож ен н о сть к душ евн ой беседе. М ож ет бы ть, у гл у б л ен н о сть п ер е­
ж и в ан и я и н тел л и ген тн ы х тем. Н ап р и м ер , вч ер а вы я сн и л о сь , что и я , и она то л ь ­
ко очень н ед авн о п он ял и , что — д у х не р аб о та ет. И ст ал о та к ясн о п р о ш ед ш ее в
тр ех ф а зах : 1) к огд а ж и л и в о тч ем за к о н е б е сп р еко сл о вн о го п овиновения и п ро­
тив этого б у н то вал и , 2 ) к огда р аб о та с т а л а д олгом , и к это м у бун т п р е в р а ти л с я
в к рест револю ц и и, 3) когда осво бо д и л ся д у х и д а л см ы сл и рад о сть ж и зн и .
В се п ер е ж и в ается так, что вп ер ед всегда п у ть о тк р ы т, а ве р н у ть ся н а за д н е­
возм ож н о, к ак будто з а тобой за к р ы в а е т с я ш л ю з.
П очти реш и л п р о яви т ь себя на п л ен у м е (ч е ты р е сл о в а н р зб .) с ц ел ью окон­
ч ател ьн о вы я сн и ть, есть ли каки е-н и буд ь п ер сп ек ти вы л и те р ату р н о й работы или
д о каких-то п ерем ен н ад о о тл о ж и ть попечение. Н е от сам и х тр о ц к и сто в б ы л а н е­
к о то р ая свобода в л и т е р а т у р е , а от сто л кн о вен и я течений п о ли ти чески х, не и м е­
ю щ их п рям ого отн ош ен и я к л и т е р а т у р е . Т еп е р ь будет одна д у д к а — это р аз, вто­

рое — что Г орького нет, с которы м н еско л ь ко с т ес н ял и сь , теп ерь вали: по-моему,
весь пленум дол ж ен вы л и т ь с я в П уш кина.
Б о ж е мой, клю чом к как и м ты сяч ам воп росов сл у ж и т это зн ан и е того, что
дух не работает! И к ак обидно, с одной сторон ы , что д о га д а л с я об этом на 65-м
году ж и зн и и после 3 0 л ет л и те р ату р н о й работы ! С другой стороны , к а ж е т с я , и хо­
рош о: зн ачи т н а 65-м году д у ш а м оя п р о д о л ж ае т ж и ть и р а зв и в а т ь с я . В от таки х
просты х истин не со зн аеш ь вполне, и оттого т а к а я н еу вер ен н о сть.
П рим енение: народ р аб о та ет по п ри н уж ден и ю , и н тел ли ген ц и я по до л гу : «не
приш ло в р е м я ж и т ь личной ж и зн ью » . И вот, н ак о н ец , « сч ас тл и в а я » ж и зн ь , где
все категори и р азв и т и я с т ан о в я тся в вы сш ую тво р ческу ю ступ ен ь: отсю да п о н ят­
ны и все п р етен зи и на п ер в о е м есто, и в о зв р ащ е н и е и с к ал е ч е н н ы х лю дей к тр у д у .
В се чуд есн о в се м ь е Ф аво р ск и х , а чего-то не х в а т а е т — чего? Я д у м а л до лго,
мне того не х в а т ае т , что есть у него, и я это свое н ево л ьн о по за ви сти п ерен ош у
к ак вопрос в их сч астл и ву ю семью .
С егодня М ар. В лад. 19 очень у д и в и л ась моей о бщ ествен н ой тревоге: «В ы ж е
п иш ете о ж и вотн ы х, что вам ?» И к ак я ей ни о б ъ я с н я л , так и н е м огла она понять,
к ак это м ож но п и сать о ж и во тн ы х и до см ер ту ш ки во л н о в а ть ся судьбой своей род­
ной стран ы . М не сам о м у на м и н у ту п о к аза л о с ь это м оим п ороком : не м огу, н а­
верн о, ц ел и к ом о тд ат ьс я тв о р ч е ств у и о п р ав д ы в аю себя, свою л ен ь гр аж д а н ск и м
состоянием .
С другой сторон ы ... Д а , это, до л ж н о бы ть, верн о, что м не сл е д о в ал о б ы ... но...
Это остатк и прош лого, п осле Г орького я кончаю — потом я в я т с я поэты , д л я ко­
торы х н арод б у д ет как-то д а л ь ш е , чем нам , м ы ж е с о л ь ем ся с ф о л ь к л о р о м . М еж ­
ду прочим , ф и зи ч е с к а я б л и зо с ть (н ап р и м ер , н ы н е ш н яя м о да со б и р ать с к а зк и ) не
пом ож ет: тут не в э ст ети к е дел о , а в тбх ду ш е вн ы х м у к а х , п ер ен есен н ы х за н а ­
род: там ст р ад ан ь е в отчем п л ан е, зд е с ь — в сы н овн ем — к а к долг, и это т долг
к ак тю рьм а ху д о ж н и ка , но за т о если у д а в а л о с ь в ы р в а т ь с я и з тю рьм ы , то о бр адо ­
ван н ы й д ух тв ори л ч у д еса. В се это хорош о, но и з этого н и к ак не сл ед у ет, что надо
в о зв р ащ а т ь всех худо ж н и ко в в тю рьм у: нет в о зв р а т а — м ы прош ли. Н овы й ч ел о ­
век д о л ж ен ... н ет, им енно, что он не до л ж ен , а ж и в ет свободно, твори т, к ак Ф а в о р ­
ский свои гравю ры .
В сп ом и н ается рас ц ве т и ск у сства д е к а д е н тс тв а , к а к всп ы ш ки в п оследн и е годы
сам о д ер ж ав и я.
Ч ел о век иногда из своей л и чн о-м учи тельн ой ж и зн и , к а к в окош ко, в ы гл ян е т
в ж и зн ь во к р у г себя с тр аво й -м у р аво й , с б у к а ш к а м и и т а р а к а ш к а м и , с р еб ята м и
и д ев ч атам и н а к а ч е л я х , на с а л а зк а х , уви ди т в том р ад остн ом св ете под зо л о ты м и
лучам и! Это зн ач и т, что дух освобож ден н ы й у ви д ел д е й стви тел ь н о сть к ак она есть
и д о л ж н а бы ть д л я ч е л о в е к а . Д а ж е это просто и после бо л езн и б ы в ае т, но к ак
надо, чтобы б е з м ук и болезн ей ?
М ы о том ч ел о в е к е говорим , ко то р ы й будет: м ы п уть у к а зы в а е м , зв е зд у ч е л о ­
веческую , а к ак идти к ней, в к ак о м п о р яд к е , это не н аш а за б о та . У н ас... М еж д у
н ам и и госуд арством время: в р е м я д л я нас не су щ е ст в у ет , но го су д ар с тво нас
у п р ек ае т врем ен ем : ем у в р е м я н уж но, все о вр ем ен и : ч ел о век у м и р а е т д л я б у д у ­
щ его чел о век а, все они во врем енном : « п о д р а сту т» .
18
ф е в р а л я . В спом нил, ск о л ьк и м л ю дям , н ач и н ая с М. Г орького, я п о ка­
за л через окош ко м учи тел ьн о й их ж и зн и в о зм о ж н о сть р ад о сти , сч ас ть я. М не стал о
хорош о на д уш е, и д ал ьн ей ш и й п уть мой о св ети л ся. Д а, конечно, м не те п ер ь надо
д а ть л ес, но тол ько, н аб л ю д а я лес, я д о л ж ен одн оврем ен н о п о гр у зи ть ся в и ск у с­
ство всех вр ем ен , всех н ар о д о в, чтобы л ес б ы л у м ен я, к а к ч е л о в е к , или, в ер н ее,
чтобы п ровести ч ел о в е к а по л есу.
М не надо обд ум ать то в р е м я, к огд а у п р е к а л и з а эстети зм , я ж е д у м а л , что
д урн ое за к л ю ч ает ся в « и зм е » , если ж е честно б р а т ь к р а с о т у и сл у ж и ть ей, то это
не долж но бы ть плохо, т. е. если « и зм » к р ас о ты за м е н я е т собой необходим ы й д л я
лю дей какой-нибудь др у го й « и зм » (как у Т о л сто го ), то это п лохо, а если к р ас о та
б ер ет ся в чистом виде и д а е т с я всем , то это д е л о о п р ав д ы в ае т ж и зн ь чел о века
вполне.
Е щ е одна м ы сль: что чер т д о л ж ен бы ть и д еал и сто м (в к ан ти ан ск о м см ы с л е),
но за к р ы в а е т с я м атер и ал и зм о м : в этом и есть его обм ан и стр аш н ы й ц инизм .
В душ е м етел ь м ы сли , но со лн ц е (солн ечн ое сп л етен и е) я р к о светит: не бо­
лит, не тоскует. И з этой вн у тр ен н ей м етел и , к а к ч е р е з окош ко, п о к а зы в а е т с я в
н еобы чайной п р ел ести внеш ний м ир, и ви ж у , там то ж е я р к о свети т солнце, а вн и зу
позем ок: б л ест ят я р к о с е р е б р я н ы е всх о л м и я н аста, и по ним п ер ебегаю т бел ы е
д ы м я щ и е ся струй ки м ете л и ц ы — п о зе м к а. Д о р о га у зе н ь к а я и п р о м я тая сан ям и ,
п р ав ая второна т ен ев а я — го л у б а я , л е в а я — я р к о с е р е б р я н а я , сам идеш ь в санном
угл у б л ен и и ...
А н ал и зи р о в а ть п рои схож ден и е н ел о в ки х р азго в о р о в (Т. Р о за н о в а , к н я зь
М ы ш кин): н еум естн ость ум ств ен н о сти среди б у т ы л о к или и скрен н ости в светском
сал он е.

В конце концов все сво ди тся к том у, чтобы бы ть сам о м у собой, но к ак это
сд ел ать, если все вок р у г, на что см отри ш ь, говорит: «Э то я , а не ты » . И то л ько в
р ед чай ш и х сл у ч ая х , к о гд а у д а е т с я п о см о тр еть п ерв ы м гл азо м , « я» и «ты » соеди ­
н яю тся, и « я» р а с ш и р я е т с я и я в л я е т с я я-сам , ко то р о е сл и в ает ся с « м ы » . В опрос
весь в тож, к ак н ад о вести себ я , что бы ... д у ш а п остепенно ш и р и л ась.
2 0 — 21 ф е в р а л я . П о ех ал д е л егат о м на п лен ум С ою за п и сателей , а цопал
на п охороны О р дж он и ки д зе. Д ал и н о м ер вд во ем с Ч ап ы ги н ы м 20. Н очью п р и ехал
не Ч ап ы ги н , а н екий евр ей ч и к В., р азб у д и л м ен я, вы с п р аш и в ал , з а д а в а л д а ж е и
так и е воп росы : «А С тал и н к ак о тн оси тся к ва м ? » « С тал и н м ен я л ю б и т » ,— ответи л
я ем у. И зу ч и в м ен я, он за х р а п е л , а я та к и н е сп ал до у тр а и в с т а л с головной
болью . П отом п ри ш ел неки й че л о ве к и п о тр ебо вал , чтобы я до 5 ч, в е ч е р а вы ш ел
и з гости н и ц ы (окна гости н и ц ы вы х о д ят п р ям о на линию д в и ж е н и я похоронной
п роц есси и ). Н а у л и ц е м е т е л ь , все пути о ц еп л ен ы . М ельк н у ло ; ск о р ей в Заго р ск!
«М ож но в м етр о пройти?» « С ей час ещ е м ож но, а ч е р е з 5 м инут бу д ет н е л ь зя » .
Я б р о си л ся в м етел ь, в м етр о и п о п ал обратно в З а го р с к . М етел ь, к у т е р ь м а . Н ет
н и какой закон н ости в бы ту .
В, = Т ., но Т. н еу д ач н и к, а В. го р д и тся, что м о ж ет п и сать с м ар к си с тск о й
п роработкой . О ба гл у п о ваты , су етн ы , все в р е м я ж и в у т сл у х а м и , л и те р ату р н ы м и
сп л етн ям и . И тем не м ен ее оба одинаково м ен я волную т. Т о м у и д р у го м у х о ч е т­
ся н ап и сать обо м н е по книге, оба чу в ству ю т, что н ап и сать надо бы , но не м огут
в зя т ь с я за раб оту б ез до го во р а , а дого во р н е м огут за к л ю ч и ть. И , п е р е д а в а я м не
всяк и е сплетни в св язи со своими н еу д ач ам и , волн ую т м ен я. П о п ад аеш ь как-то
вроде м ухи в их п аути н у . Н ач и н аеш ь д у м а т ь , что все л и ч н ы е п о р ы вы ни к чем у,
р а з ты попал в л и те р ату р н у ю паути н у. Е сть т а к а я п ау ти н а. О тн оси тельн о м ен я
сл ож ен о та к , что бол ьш о й ч ел о век, Г о р ьки й , лю бил « с о р а д о в ать ся » с м ал ен ь ки м и ,
н ап ри м ер, Ч ап ы ги н ы м , П ри ш ви н ы м . Н о Г о р ьки й у м е р , и им ен а м а л е н ь к и х п о сте­
пенно сход ят на нет. П опробуй-ка, вы б ей ся и з тако й п ау ти н ы , д о к а ж и , что ты не
от Г орького. Т ам бо р ь б а м ето д и ч е ск ая , п а у ч ь я , зд ес ь в ответ мои п ар т и зан с к и е
н ал еты . М уха ещ е б ь ет ся, р ы б а ещ е ходит, но по л ес к е с к р ю чком во рту . П ри­
дет срок —• и ры б олов п о д тян ет тебя к б е р егу и сту кн е т м оло тко м по голове.
Н е п ом огает и м ы сл ь о пусты нном ж и т е л ь с т в е и н езави си м о сти д у х а: хорош о об
этом д у м а ть, к огд а ты ещ е м у х а, е щ е л етаеш ь и к у са еш ь, но есл и ты м у х а в п ау т и ­
не, если ты ры ба на л ес к е , то к у д а ты уй деш ь?
С ам ое н еп р и я тн о е в этом — со зн ан и е того, что ты н ах о д и ш ься в какой-то
зави си м ости и не м о ж еш ь не о б р а щ ат ь в н и м ан и я. Это точно так ж е зави си м о сть
от пош лой ср ед ы , к ак б ы л о у Л ер м о н то ва ц П уш кина: гл у бо к о п р е зи р а е ш ь ср ед у ,
и тян е т в н ее к ак м агн и том , и оба у м и р аю т, сч и та я сь с « п р ед р ас су д к а м и » (п ау ти ­
ной) этой среды . З а т р а г и в а е т с я к а к бы ф и зи ч е с к о е сам олю б и е, к а к бы х о тя т тебе
у всех на ви д у в ы р е за т ь я й ц а и ты в борьбе з а я й ц а с у ж а со м о гл я д ы в а е ш ь с я на
свой п оки н уты й , ун и ж ен н ы й ду х . Н о попробуй-ка б роси ть у н и зи те л ьн у ю бор ьб у ,
попробуй б е з яи ц в ы р в а т ь с я в п р ел естн у ю пусты ню !
И з всего этого вы вод такой , что, конечно, одной чистой работой н е сп а се ш ь ­
ся: р ан о и л и поздно вр а ги о т р а в я т твою р аб о ту в сам о м ж е л ан и и . Н ево зм о ж н о
пом очь д е л у и п ар ти зан с к и м и н аб егам и . Н еобходим о о х р ан я ть себя борьбой м ето­
дической и это обд ум ать ко вр ем ен и п о л у чен и я к в а р т и р ы в М оскве. Г л авн о е ж е —
надо и м еть в виду, чтобы с а м а эта м ето д и к а бо р ьб ы н е с т а л а п аутиной.
2 2 — 2 3 ф е в р а л я . Р а зо б р а т ь : п ол н ы е га зе т ы об О р д ж о н и ки д зе, и ничего
о нем сам ом , к ак о в он есть. И тут, д а ж е н а похорон ах, че л о ве к п р о п у ск ае тс я . Т р е ­
вога о себе, что все ни к ч ем у и т е б я за б у д у т. « Н е д а й Б о г среди них у м е р е т ь » .
В. У к раи н ски й л ес за к р ы л ем у путь в П ал е сти н у , б л у ж д а ет в у к р аи н ск о м
л есу граж д ан и н р ассеян н о го по зе м л е « н ар о д а книги». В опрос: я , р у сский , м огу
доп усти ть себе роск ош ь п р е зр е н и я и н ен ави сти к п о д л ец у одной и той ж е со м ной,
ск аж ем , ари й ской к ро ви ? Но евр ей в отнош ении к св о ем у п о дл ец у не м о ж ет до п у ­
стить и этой роскош и: н ет зе м л и под н огам и , почвы , по которой он м ог бы уйти, о т­
д а л и т ь ся и ф и зи ч ески о т с тр ан и т ьс я от своего родного п о дл ец а. Е м у п р и х о ди тся
вы носить его р яд ом с собой в н еп о ср ед ствен н о й б л и зо с ти , и что сам о е у ж а сн о е , в
конце концов отв еч ать за него. П ер ед ним дв е дороги: одна и н д и в и д у а л ь н ая к зо ­
лотом у м о гу щ еств у (« Н а зе м л е весь род л ю дско й » ), д р у г а я к (одно слово н р зб .)
или револю ц и и, что-то вр о д е perpetuum mobile, вечн ое дв и ж ен и е б е з отды ха.
А н ал и з наш его русск о го , со ветского ан т и сем и ти зм а: надо в зя т ь с я за это, н а­
конец, и довести до конца: Р а д е к и дв у р у ш н и честв о . С а м а я суть тем ы , что в П а­
лести н у вер н у ть ся н е л ь зя , к ак вообщ е н е л ь зя в е р н у ть с я ф и зи ч ески к св о ем у п р о ­
ш лом у. Это к аж д ы й и сп ы ты вает лично, н еп рем ен н о т е р я я , у т р а ч и в а я свою л и ч ­
ную почву. Но чтобы ц ел ы й н ар о д вм есте со своими св яты м и и п о дл ец ам и м ог
у тр а ти ть почву и р а с с е я т ь с я , со х р а н я я в то ж е в р е м я д у ш евн о е еди н ство, это н е­
обы чайно, это, м о ж ет б ы ть , един ствен н ы й р а з бы ло в истории: какое-то чудо
п ерехода сы рой, твердой обы кновенной зем л и , ч е р н о зе м а , супеси и т. п. в д у х о в ­
ное состояние.
П о яви л ся П. Н. Щ еки н-К р о то в, педагог, д и р е к то р р аб ф а к а . Р а зго в о р об
эгои зм е нового ч е л о в е к а (р а с с к а з о путевке: если п о л у ч а ет п у тевк у , то ни на что

не см отри т, б р о сает л ек ц и и и тр е б у е т вы п о л н ен и я своего п р ав а). Р а с с к а з о ж е л е з ­
ной д и сц и п ли н е, ее необходим ости, о п р ед ел ен н о й ходом сам ой револю ции (по­
ст ан о вл ен и е С овета: в с т а в а т ь при входе у ч и т е л я , один рабочий не в с тал ).
В о звр ащ ен и е к своей описанной в « К а щ ее во й цепи» гим назии: св ящ ен н ы й
бунт К ур ы м у ш к и теп ер ь п р е д с т а в л я е т с я н есвящ ен н ы м , и к а ж е т с я , что у ч и т ел я
бы ли го р азд о л у ч ш е, чем описано.
Н еобходим ость ди сц и п л и н ы , о со зн ан и е этого при ходи т у К у р ы м у ш к и на 65-м
году ж изн и .
2 4 — 2 5 ф е в р а л я . С л у ш а л С тавеко го 21, похож его на х о зяи н а в к о лх о зе.
Ч и стк а п и сател ей (П а ст ер н ак и П и л ьн як ). Т ип В ал ьб е (Т а л ь н и к о в )22. В ечером
у ех а л дом ой...
2 6 ф е в р а л я . В се м етел и . С негу в л е с а х довольн о и д л я хорош ей весн ы ...
2 8 ф е в р а л я . В ч ер а и сего дн я со л н ечн ы е дн и веен ы света. В ороны к у в ы р ­
к аю тся. К л есты пою т ве зд е . М елки е б е р е зк и на ф он е тем ного б о р а в л у ч а х солнца
ст ан о в я тся розовы м и .
[В ы р е зк а и з газе т ы о П а с т е р н а к е .] 83
1 м а р т а . У тро — 2 5 . О коло 2 пополудни р а з га р со л н ц а, к ап л и с к р ы ш , в е ­
чером — 5.
У д ал ось вл еп и ть в « К а в к а з» д в у х су щ е ст в, ж и в у щ и х во мне: подпольного
(« Б е д н я к » ) и св етл о е ап о л л о н и ч еск о е су щ ество (А льп и н и ст): ведь в е ч н а я ж е бо р ь­
б а того и другого: р а зо б р а т ь эту б о р ьб у (Г оголь и П уш кин) и у сл о в и я победы .
Д ум аю , что основа победы
«ду х не р аб о та ет» (М оц арт).
2 м а р т а . Т ак о й ж е , к а к в ч е р а , м о розн о-солн ечн ы й день от — 2 5 до к ап ел и .
П и сал « З ав и д о в о » ,
5 м а р т а . «А л ьп и н и ст» . К огда п о д н и м аеш ься на гору, то см отри ш ь на се­
б я , к ак на осла: это н уж но, это б р е м я он б е р ет н а се б я и ту т в с т р е ч а е т с я с под­
п ольн ы м « я » , е той « за д н е й м ы сл ь ю » , к о т о р а я та и тс я у о сл а за уш ам и . Э ту за д ­
нюю м ы сл ь ослиную как и м -то о б р а зо м надо п р ео д о л еть в себе, чтобы о б р а д о в ать ­
с я д о сти гаем о й вы соте. Т во р ч ество им енно в это м и состоит: вы й ти за п р ед ел ы
ослиного «я» и д е л ат ь , «не р а б о та я » .
В опрос: к а к надо ж и т ь, чтобы от ослиной р аб о ты п ер ей ти к той вы со те, где
не раб отаю т?
О твет: надо осли н ое б р е м я ж и зн и (тр у д а ) в зя т ь ли чн о на себя по п р и м ер у
Х р и ста (ан троп ософ ы это все зн аю т, но они « ш а л у н ы » ) и ч е р е з эту см ер т ь добро­
вольн ую п оп рать см ер ть н азн ач ен н у ю .
Б е д н я к — это кто о т с т р а н я е т от себя б р е м я к а к долг...
У д и в л я е ш ь ся больш и м х у д о ж н и кам , к ак Р еп и н , С у р и к о в ,— к ак они м огли за
короткую ч ел о веч еск у ю ж и зн ь сто л ьк о н ар а б о т ать . З а га д к а р а з р е ш а е т с я тем , что
окн не раб о тал и : им даром давалось. И вот им енно в и стори и к у л ь т у р ы ч е л о в е­
ческ ой весь труд п р о п ад ает б ессл ед н о и о ст ае тся то л ько то, что вы ход и ло даром.
Б е д н я к — это п р еж д е всего за ви стн и к (С ал ь ер и ): это рево л ю ц и о н ер , рабочий,
о тр авл яю щ и й М о ц ар та, это з а д н я я м ы сл ь за уш ам и осл а, это вечно п р ео д о л ев а е­
м ы й м ой ан тагон и ст: одно и то ж е б р е м я и п о -р азн о м у то л к у ем о е.
Т р ет и й ч ел о в ек —- « п р ак ти к » : это м ы сл ь к аж до го х о зяи н а за столом всех
н ак о р м и ть, это я , одн о вр ем ен н о р азм ы ш л я ю щ и й о Х р и сте н вы счи ты ваю щ и й го­
н о р ар , это хо зяй ствен н и к (М ар ф а ж и зн и ).

Круглые подбородки. Н ач и н аю пон и м ать, что ту п и к м ы сл и есть свойство
всех н ац и о н ал ьн о -к р е ст ьян с к и х типов, что это вообщ е сей час п о в т о р яетс я и, н а ­
к о п л я я сь , п ереходи т в ту слепую си л у , к о то р а я д е л а е т с я силой нации. Это у нем ­
ц ев очень си л ьн о и сей час н а ч и н а е тс я у нас, и очен ь этого м ного в м ар к си зм е,
к ац он п р ак т и к у ет ся . Э то н ач ал о , п р о ти вополож н ое р о м ан ти зм у , Х ристу: в этом
н ач ал е а м е р и к а н с к а я п р а к т и к а , это вообщ е есть сл еп ое п ятн о п р агм ати зм а .
Б е г а л ? к а к о р ган и за то р той «н еобходи м ости », к о то р ая д л я к аж д о го о б я за ­
тел ьн а: это тв о е л и чн о е дел о р еш и ть, к ак и м о бр азо м тебе н ад л еж и т п р ео д о л еть
необходим ого оел а, но она о б я за т е л ь н а и п ер ед ней все равн ы : п р о и сх о ж ден и е
ч е л о в е к а (а лю ди — это в е зд е , ч е л о ве к к а к ср ед н ее, что м ож но с него сп р аш и ­
в а т ь и чем м ож но его у д о в л е т в о р я т ь ). В этом гр ех , и б р ем я, и за р о ж д ен и е, и о п р ав­
д ан и е в л асти , подобной н агр о м о ж д ен и ю ск а л . Б р е м я это необходим о, и Б е т а д сто­
и т н а с т р аж е, чтобы один ч е л о в е к не о св о б о ж д а л ся тем , что п е р е к л а д ы в а л его на
другого.
Р ев о л ю ц и я за н и м а е т с я вооб щ е н е о свобож ден и ем ч е л о в е к а от бр ем ен и , а ско­
р ее у тв ер ж д ен и ем его н еобходим ости и сп р а ве д л и вы м его р ас п р ед ел е н и ем м еж д у
лю дьм и. В от почем у и я в л я е т с я необходи м ость в аб стр ак тн о й вел и чи н е ч е л о в е к а
средн его, б е з и н ди ви ду альн о сти .
С оздан и е «Д ри ан д и и » п онадобилось в с л ед ств и е того, что и ск у сство предп о­
л а г а е т ли чн ость к ак у сл о в и е тв о р ч е ств а, тр е б у е т ли чн ости а в т о р а в о б р а зе гер о я,
и это п он ад оби лось те п ер ь п о к аза ть.
6 м а р т а . П ри ходи л ч и т а т е л ь з а таки м словом , ко то р о е м огло бы в е р н у ть
ем у ж е л ан и е и си л у ж и зн и . О чень п л а к а л . П ервое: п и ш ете сл о в а еж ед н евн о д л я
всех в д ал ь, а приходит ч е л о в е к и говорит: « Н ет л и у вас сл о в а д л я м ен я лично,
сп аси те м ен я» . Д ен ег не б ер ет, в Б о га н е в е р и т, до к то р о в н е хочет: ел о в о ем у н у ж ­

но.^ Б о л е зн ь его в том,- что он не м о ж ет ж и ть б е з ч тен и я. П о те р ял себя, не м о ж ет
найти своего ри тм а. Вот ж у т к о е полож ение!
В торое: это ведь со врем ен н ое явл е н и е, это ран ен ы й . С м ер тел ь н о ли? С ейчас
ведь война, и это надо пом нить, надо не за б ы в а т ь с я , что война в о к р у г са м а я ж е ­
стокая. • W
тт *
А н ал и з ны неш него п о н яти я « сч ас ть я» : са м о заб вен и е в сл у ж ен и и б у д у щ ем у ,
роду чел овеческ ом у. Е сть ч ел о век и есть род чел о веческий . Ч е л о в ек и ли чн ость
его есть н асто ящ ее. Л и ц о чел о веческ о го ро да есть его н ас то я щ е е, и в н асто ящ ем
ж и вут личности. В осх о дящ и е го су д ар ства все: к у л ь т родового че л о ве ка . П адаю ­
щ ие х в а таю тся за н асто ящ ее.
7 м а р т а . У т р ен н яя п орош а, теп л еет. В о зл е сб ер к ас сы ко то р ы й у ж е ден ь
толп и тся народ: вы даю т 3 0 руб. за 1 0 0 обли гац и й ссуды . В се, однако, зн аю т, что
это н е ссуда, а п р о д аж а ; п родаю т свое сч астье, и го су д ар ство ск у п ает в е к с е л я св о е­
го сч асть я очень деш ево. И гр у все ви д ят н ас к в о зь, и п р ези р аю т кого-то и что-то,
и ш еп ч утся, о гл я д ы в а я с ь . Н еу ж ел и С тали н зн а ет эт у операц и ю ? Я бы тако го
ф и н ан си ста повесил. П р ед ста вл яю себе его, р еа л и ста цинического: он д у м а ет об
этом б у д у щ ем сч асть е и верно р ас сч и та л , что это п ри н уж д ен н ое б у д у щ ее гр а ж д а ­
нин охотно отд ает за 30% н асто ящ его .
С ч астье на век с ел ях : даю т нам 1 0 0 , ч е р е з 2 0 л ет бесп рои гры ш н о будет с ч а­
стье, а м ож ет бы ть, и ран ьш е. В е к с ел я ск у п аю т ся... Я бы этого ф и н ан си ста пове­
сил: ч и стей ш ее в реди тел ьство . В олчий троц ки зм .
8 м а р т а . В сущ н ости , это ведь за п о в ед ь с о ц и а л ьн а я о тр у д е, что «надо
т р у д и ть ся » , л егко обходится к а к и зап о вед ь р о ж д ать детей. О к а зал о с ь — д етей
м ож но не р о ж д ат ь, а если м ож но в ы с к аб л и в ать детей , то за ч е м ж е ещ е н ад о в
поте л и ц а т р у д и ть ся ... П охож е на полож ен и е ж ен щ и н ы , сд ел а вш ей себе аборт:
лю бить, не р о ж а я , ж и т ь без тр у д а: противно! А м еж д у тем в д у х е и ж и в у т б е з
труд а и рож д аю т без боли. Т ак я во зв р ащ а ю сь к тем е этой зи м ы , к ж и зн и Т о л ­
стого в 1 9 1 0 году, когда Т олстой , войдя в ду х , не м ог о свободи ться от у п р ек о в
зап овед ей : в поте л и ц а р аб о та ть , в б о л е зн ях р о ж д ать. И эт а ж е тем а « К а в к а за » ,
над которой я работаю .
9 м а р т а . В есн а, ст ал о р а зм а р и в а т ь . В И ван о в ск о й области голод. Р а зго в о р
п и л ьщ и к а М осковской обл. с п и л ьщ и к о м И ван о вск о й о п асп о р тах , к в а р т и р а х и
зар аб о тк ах . «Е ду на м еста за го т о в о к » ,— с к а з а л м осковски й . «А у вас ещ е в ы п о л ­
няю т? — спросил и в а н о в ск и й .— У н ас броси ли — у нас говорят: кто не ест, тот
не р аб о тает» . Вот зн ако м ы й и сстар и голос, пом ните? М ы его когда-то сл у ш ал и
почти радостн о, и вот он н ам п о к а за л , что это зн а ч и т, если к о н ч а етс я хлеб: все
к он чается.
Т ак ч асто сей час м ож но ви д еть прилично одетого м у ж ч и н у с дам ой , и он см о р ­
к ае т ся п ал ьц ам и в одну сторону, она в другую .
О деж д а м ен яется л егч е всего ...
В б у р ж у азн ы х с т р ан а х го су д ар с тв е н н ая в л а с ть п он и м ается к ак необходи­
мость- и д а ж е к ак н еобходим ое зло. У нас го су д ар ство есть некий н еп огреш и м ы й
в принципе и деал , в котором л и чн о сть, к ак в пчелином у л ь е , свое сч ас ть е н аходит
в сл уж ен и и общ еству. И оп ять-таки все это в ы х о д и т , но не есть н аш а ц ел ь.
Н аш а ц ел ь ап о к ал и п т и ч ес к ая: лев ряд о м с ягн ен ком . М ы что-то д ости гли тако е,
чего нет во всем м ире, св ер гл и эк сп л у ат ац и ю че л о ве к а человеком в личны х ин­
тер есах и за м е н я ем п ока эк сп л у ат ац и ей в и н те р ес ах общ ества (будущ его, у л ь я , ро­
да и т. п.) с тем, чтобы , накоп и в ср едств в эпоху « к аж д о м у по сп о со бн о стям » ,
созд ать эп оху « к аж д о м у по п о тр ебн о стям » . З н а ч и т, надо вы ж д а ть н еско л ь ко , по­
терп еть, и у личности бу д у т все ср е д с тва д л я вы п о л н ен и я своих ж е л ан и й . С п р а­
ш и вается: отк уда ж е я в л я е т с я воп рос о н ев о зм о ж н о сти н ап и сать Д ри ан ди ю ? Вот
откуда: если бы я в зя л конституционную с т р ан у и стал бы ее п ер е д е л ы в а ть к ак
ж ел ан н у ю —. это да. -Но если; я б е р у соц и ал и сти ч еску ю р ес п у б л и к у и ею не у д о в л е ­
творяю сь, а хочу отк р ы ть личную , д е м о н стр и р о ва ть необходим ость ли чности, я ...
11 м а р т а . В ч ер а вечером п р и ех ал Р а зу м н и к , п р и вез за п р ещ ен н у ю повесть
М ак ар о ва, в которой он и м не отводит глуп ую и злую стр ан и ц у . В от ум нейш ий
чел овек Р . В., а в чем -то глуп: р а з в е м ож но б ы л о у го щ ать м ен я таки м чтением ?
Н о пош ло на п ол ьзу: все « бедн яки » со еди н и ли сь во м не, и я в и л с я вопрос о в ы ­
ходе из этого состоян и я п одп олья, и р а с п р о ст р ан и л о сь до п р о л ет ар и я: револю ц и я
постепенно всем п р етен д ен там п о к а за л а ку ки ш и скоро это п о к аж ет стах ан о вц ам .
« Б ед н я к » —- это все н аш е недоброе, от беднейш его из к р ес тья н до беднейш его и
образован н ей ш его и н те л л и ге н та, от п рохож его, пи хн увш его Б ь ю ш к у сапогом в ж и ­
вот, до И в ан а М акаро ва: это зл ы е си л ы безд о н н ы х п р оп астей и п росто помойного
ведра.
12 м а р т а . Р а зг о в о р о Д р и ан д и и , что не м о ж ет бы ть Д ри ан д и и в го р ьк о в­
ском см ы сл е, т. е. б ез тр агеди и в основе своей, без ст р а д а н ь я .
Р а зд е л е н и е всего м ира: с Х ристом и б е з Х риста.
В св язи с этим « п р ео д о л ен и е о сл а» — я хочу с к а за т ь о п олож ении ч ел о века,
которы й, и м ея м аш и н у, м еч тает об о сл е. В от отсю да м ы сли о Д р и ан д и и к ак о
сч астье. О на о ст ается тем , где не м о ж ет б р а ть ,м аш ина. Т ам , где о сел не м о ж е т ,—

я д ел аю сь ослом , подним аю сь на Э льбрус. Я п рео д о л еваю в себе о сл а . С о ц и ал и зм
д ает м ехан и зм . Р обот вм есто осла, т р а ге д и я и з гр у б ы х план ов во внеш ней за в и ­
сим ости п ерен оси тся в личность: о к а зы в а е т с я , осел закл ю ч ен в себе сам ом и все
так: после того к ак соц и ал и сти ч ески й чел о век бу д ет освобож ден от о сл а, вопрос
п ер ен есется в ли чн ость. И так ж е весь го р ьк о вски й кр у го зо р : он д у м а е т, что вопрос
весь ц ели ком зак л ю ч ен в рабочем : освободите его — и бу д ет Д р и ан д и я. Н о «осел»
зак л ю ч ен в сам ом ду х е... П ротив такой Д р и ан д и и — это р а з , и против в о зв р а щ е ­
н и я к ослу — д в а. Б о р ь б а п ер ен о си тся в сам ы й ду х ...
13 м а р т а . С олн ечн ы й день. В л ес у р а з м а р и в а е т в полдень: весн а, птицы
пою т, но п р и зн ак о в весн ы на о п у ш ках ещ е не зам етн о . Р а з в е вот что ш ап о ч ка сне­
га на ел к е вы п у сти л а из себя сосу л ьк у : р ед ко бы вает.
П ри ходи тся отл о ж и ть К а б а р д у в сторон у до б л аго п р и ятн о го вр ем ен и , п ервы й ,
к аж ет с я , р а з не вы ходит: все как-то не н р ав и тся , и ст р ас ти нет, чтобы о х ва­
тить все.
14 м а р т а . О дно в р е м я п оэты , очевидно, из чу в ст в а сам о со х р ан ен и я с т а р а ­
л и сь д о к а зат ь , что п о эзи я то ж е делается (М аяк о вски й ) и, к ак всегда и во всем ,
что исходит из ч у в ства, и ещ е чу в ст в а сам о о х р ан ы , п ал к у п ерегн ули : стал и ду­
м ать, что р а з п оэзи я д е л а е т с я , к ак вещ и н а ф а б р и к е , то и рабочи й м о ж ет д е л ат ь
поэзию , стал и за зы в а т ь в л и т е р а т у р у р аб очи х с заво д о в и ф аб р и к . К огда ж е
раб очи е при ш ли , то о к а за л о с ь , что тр у д в поэзии — это м а л а я сторон а, а что
гл авн о е д л я п оэзи и — это , что н ад о та л ан т, что надо р о ди ться поэтом и что с
испокон вёков поэты тр у д и л и сь и то л ь ко виду не п о к а зы в а л и . Т р у д и л и с ь, конечно,
м ного, но т р у д я щ и м с я о тк р ы ва л и , к ак и д е ал , добы ты й в ж и з н и ,— во зм о ж н о сть
ж и т ь б ез тр у д а и б е з р аб а. П равдой в этой с к а зк е бы ло то, что у ч е л о в е к а , м ож ет
бы ть, каж дого, м ож ет б ы ть тако е лю бим ое д е л о , вы п о л н яя ко то р о е, он не ч у в ст­
ву ет брем ен и тр у д а подневольного.
Я разви ваю м ы сл ь о том , что то л ь ко в глубине себя сам ого та и тс я си л а л и ч­
ности, п р ео д о л еваю щ ая « ту гу » тр у д а. Н о наш и ду м аю т, что и вовне ли чн ости , в
общ ественной о р ган и за ц и и есть т а к а я « си л а к о л л е к т и в а » , п о р о ж д аю щ ая охоту
тр у д а. Н а этом пути им ен н о и ск ать п р о и сх о ж ден и е непонятного д л я н ас го р ьк о в ­
ского « сч астья» б ез трагеди и .
Т р агед и я, стр ад ан и е п р ед п о л агаю т л и чн ость, они ж е , н ах о д я си л у простого
сч ас ть я в р о д н и к ах о бщ ества, восстаю т на тр агеди ю , на ст р ад ан и е и тем сам ы м
на ли чность. У них л и чн ость есть индивид, п о лучаю щ и й с ч ас ть е свое не путем
с т р ад ан ь я , а н еп осред ствен н о из за п асо в этого сч а с т ь я в о бщ естве. А так к ак т р а ­
геди я нам д а ет ся в о б р а зе Х р и ста, а о б щ ествен н о сть в о б р а зе М а р к с а, то м ир р а з ­
д е л я е т с я сей час на половины — с Х ри стом и с М арксом .
О каян ство ж и зн и не в том одном , что есть лю ди, тв о р я щ и е зл о , а й в том , что
н ап уган н ы е ими лю ди п р и го то ви л и сь к зл у , ст а л и очень п о д о зр и тел ь н ы и у ж е не
в состоянии встр ети ть ч е л о в е к а н езн ак о м о го с довери ем .
Р а с с к а з « Х раб ры й за я ц » .
Это в тебе, М ихаил, борец говори т, а не п и сатель: н еу ж ел и ж е ты не м ож еш ь
п он ять, что си л а общ ества, рода, тр у д а, го су д ар с тв а так ж е н еобходим а и б л а го ­
д е т е л ьн а, к ак си л а личности?
1 4 — 15 м а р т а . Е зд и л и за сем ь вер ст к и с е л я х л еб ат ь на н о во сел ье к К о­
ж евн и к ову. П одум ы ваю о п р о д а ж е заго р с ко го дб м а и у стр о й ств е где-нибудь у
реки.
К о м ан д и ровк а П л ато н о в а на лош ади по пути Р а д и щ е в а и з М осквы в П етер ­
бург (п р и зн ак и о тр ы ва от д е й стви тельн о сти ).
Я у зн а л , что ск о н ч ал ся Е вгений
чел о век...

И ван о в и ч

Зам ятин,

горды й ,

и честны й,

и ум н ы й

П усть это все где-то в глуби н е в а р и т с я и д е л а е т с я : д а л е к о , д а л ек о , и все д а л ь ­
ш е и д ал ьш е, и все сл а б е е у к о л ы ж и зн и и воспом инаний. А там вд ал и в сам ы й
п оследний п уть я в и тся п о сл едн ее си л ьн о е чу вство , прощ айте! и все...
А х, Е вген и й И ванович! С коро все св и д етел и моей ж и зн и у й дут, и я тогда
н ачн у п ри н и м ать к себе м олоды х лю дей б е з св и детел ей , «ж ивой к л а с с и к » (не
ж е л а я говорить: ж и вой м ер твец ).
17
м а р т а . ...Д о чего м оя ж и зн ь и м оя п о эзи я бедна! Я не свободен в сво­
ей поэзии — м ен я д е р ж и т ж и зн ь, я не свободен в ж и зн и — м ен я д е р ж и т п о эзи я.
И так я ж и в у «особенны й» (за это у п р ек ал и П а с т е р н а к а ), уед и н ен н ы й ... И з все­
го этого в о зн и к ает вопрос: о б я зат ел ьн о ли д л я ж и зн и и тв о р ч е ств а с т р ад ан и е л и ч­
ное, тр а ге д и я , или ж е эту трагеди ю , п р и зн а в а я к а к чисто ли чн ы й п у ть, н е о б я за ­
тел ьн ы й д л я дру ги х , н ад о таи ть в себе, к а к н ек о то р ы е п евц ы и тан ц о р ы в е с е л я т
лю дей, с к р ы в а я см ер тел ь н у ю б о л е зн ь? К л ю д я м приходить надо с ц ен н о стям и

сверх-личными....
Н ам ж е н ад о ли чн о сть, воспитанную не ст р ад ан и е м , а б л а го д етел ь н о й силой
общ ества: по-видим ом у, это бу д ет п ч ел а с ее « б о л ьш е и л у ч ш е д л я у л ь я » . (Х ри ­
стос ведь бы л р ас п я т то ж е д л я у л ь я — сп асен и я м и р а ,— но в отли чи е от пчелы

он это ст р ад ан ье сам в зя л на се б я ...)
Н аш е « стал и н ск о е общ ество» есть сп асен и е м и р а, то сам ое чистое сч ас тл и ­
вое состоян и е лю дей, из-за чего бы л р а с п я т Х ристос и с ним весь ф и зи ч ес к и й
человек в и стории к у л ь т у р ы . Мы дости гли конечного сч а с ть я , и в с я и сто р и я человвчестйй т е п е р ь 1о тк р ы та в свои (одно слово н р зб .) й своди тся к н аш ей кон­
ституции. Т р агед и я кон чен а, м ир бу д ет спасен ч е р е з две-три п яти л е тк и .
В се своди тся к том у, им еет ли см ы сл , им еем ли м ы п р ав о р а с к р ы в а т ь т р а ­
гедию сотворен н ы х чел о веко м вещ ей.
М ож ет бы ть, « сч ас тл и в а я ж и зн ь» им енно и тр еб у ет м о л ч ан и я о скр ы то й в
ней личной трагедии.
1 8 м а р т а . Н ап и сал д л я детей р а с с к а з «Л им он» и будто дел о с д ел а л . В е ­
чером сл у ш ал по р ад и о хорош ую м у зы к у , в зл е т а л на в о л н ах в и н ы е м и ры , а то и
просто о ст ав а л ся на м есте, и с т е к а я кровью по ш вам ст ар ы х ран.
19 м а р т а . В от весна св ета сейчас п ереходи т в весн у воды , и от это го
почем у-то душ а в см у те острой, бы стр о м ел ьк аю щ е й боли, р ад ости , н ео ж и дан ­
ны х м ы сл ей , голова то горит, то вдруг вся си л а куда.-то п р о в а л и в ае тся , сл абееш ь
в поту. Н ет врем ен и года, к огда чел о век со своей чел о веческ о й душ ой до такой
степени бы за в и се л от п ри роды в ее ст и х и ях те п л а, с в ета , воды . И вот я ви ж у
сн егурочк у, си д ящ ую на ветке д е р ев а, засы п ан н о го снегом. Я б ер у эту видимую
сн егу р о ч к у из внеш него м и ра, она т а ет в м оем го р ячем ч у в стве, но ф о р м а о ст ае т­
ся, и так я, лично своей тр агед и ей р асто п тав к у к о л к у , создаю ф о р м у , точно таку ю ,
к ак она б ы л а на д е р ев е, но у ж е не п одвер ж ен н у ю вл и ян и ю обы кновенной тем ­
п ер ату р ы . Т ак я со зд а л сн е гу р о чк у , вдохнув в ф о р м у п ри роды свою ч ел о веч е­
скую душ у. В этом и виден им енно см ы сл и свой подвиг, чтобы в ч ар у ю щ ей ф о р ­
ме п огаси ть свою ли чную тр агеди ю и эти м п ри влечь к ней лю дей, к а к к своем у
счастью , и тем убеди ть их в необходим ости личного подвига по их собственной
линии ж и зн и . С к ол ьк о р а з я к л я л с я себе, что н икогда-никогда не б у д у у чи ть их
« к ак н ад о ж и т ь» , а буду лиш ь это п о к азы в ать .
Н а этом пути и п ро и зо ш ел м ой очерк, м еж д у тем б е зд у ш н ы е р е б я та , р а з о ­
брав м ех ан и к у м оего о ч е р к а, ст ал и езд и ть по ст.раяе и о п и сы вать эти м «способом »
наш и д ости ж ен и я.
М ое и ск усство к а к л ичны й подвиг, к ак сч астл и ву ю с л у ж б у н и кто не п он ял,
и до сих пор не н аш л о сь у м ен я ни одного учен и ка.
Я б у д у ж и ть и п и сать вам , д р у з ь я мри, к а к буд то э т а в есн а м о я п о сл е д н яя
и у м ен я у ж е бол ьш е н ет вр ем ен и р а с с к а з ы в а т ь о п еч ал ьн о м п рош лом моей л и ч ­
ной ж и зн и . Я буд у р а с с к а зы в а т ь о вели ком б о гатстве ж и зн и на к аж д о м м есте, о
сч астье н еп ом ерн ом , ко то р о е к а ж д ы й м о ж ет до сти чь себе и со зд а ть и з ничего.
В сяки й роди тся и некоторое в р е м я ж и в ет р ад о стн о й ж и зн ью , но н е вс як и й , с т р а ­
д а я , до сти гает радостн ой старости.
2 0 м а р т а . П ри м ы сли о последн ей весн е я не х о ч у бы ть л и те р ато р о м , по­
том у что в этой проф есси и есть и н д и в и д у а л ь н ая за и н тер е со ва н н о сть и н еско л ько
эго ц ен три ч ески й и п р ям о к о р ы стн ы й подход к вн еш н ем у м иру. М ы все у м и р аем ,
о ст ав л я я сл ед ы п осле себя, все, что есть хо р о ш ее или д у р н о е ,— все это н а с л е д ­
ство п ред ш ествов авш и х нам м и л л и а р д о в и н д и в и д у альн о стей . Я хо н у остави ть
сл ед лю бви своей к п р ек р ас н о м у , за и н тер е со в а н н ы й в д л и тел ьн о м щю су щ е ст в о ­
вании, но не в личном своем п и сательстве.
Н ач ал статью о Горьком , п о сл а л в « М у р зи л к у » « Л и м он ».
Н ап еч атан а реч ь А. Т олстого за гран и ц ей . А л еш а го р д и тся р о м ан ам и И л ь ф а
и П етрова и В ал. К а та е в а . П осле Г о р ько го -м о р ал и ста п о тян у л о на И л ь ф а и П ет­
рова: на тал ан тл и ву ю легк о сть. Т у т весь сам Т олстой: с к л е и л себе из б у м аги
оп тим изм , к ак м ы л о д к у с к л ад ы в а ем из п ал о ч ек и п ар у с и н ы . Н о вее-танц р о м ан
этот « О д н о этаж н ая А м е р и к а » надо до стать.
2 2 м а р т а . З а к у п а е м провизию : м у ку , к р у п у , по 1 к и ло д аю т за один р аз.
Н аза в т р а : покончить со ст ать ей о Горьком и его п исьм ам и.
2 3 м а р т а . Л а д а за б о л е л а чум ой. М ы тар ство с бен зи н ом , с ш оф ер ск и м и
би л етам и и т. д. С тал о си льн о за м е тн о у х у д ш ен и е а п п а р ат а: ч е л о в е к а п осл ал и
вы кл ю чи ть эл ек тр и ч ес тв о у н е п л а тел ь щ и к о в , он вы к л ю ч и л у всех п о д р я д и т. п.
К ак будто все ст ал и чум н ы е (не то п еред войной, н е то п ер ед ко н сти ту ц и ей ).
По ради о к аж д ы й ден ь « Ж а в о р о н о к » , но в п р и р о де их ещ е нет.
2 5 м а р т а . Т у м а н , и в ту м ан е весь ден ь до ж д ь . В есь день р а б о та л над
Г орьки м .
2 6 м а р т а . В М оскве за к у п и л и п рови ан т, см о тр ел к в а р т и р у . Л а д а м еж д у
ж и зн ью и см ертью .
С ей час м ы п ер еж и в аем м ом ен т н ас ту п л ен и я грубой внеш ней си л ы государства, п ерел ом , в котором все тр е щ и т по ш вам . И з этого со с то ян и я или м ы д о л ж ­
ны вы йти к сам о д ея тел ь н о сти (н атер п ел и сь-то к а к , ж ить-то н ам х о чется!), или ж е
н еп рем ен н о бы ть п обеж д ен н ы м и в войне и о стать ся п р и м ером , к а к со ц и ал и зм
сд ел ал вел и ки й н аро д ж е р тво й войны или к а к со ц и ал и зм п ер е р о д и л с я в м и л и ­
тар и зм . И это буд ет п ри м ером ещ е и того, что н ево зм о ж н о в одной ст р а н е ввести
соц и ал и зм (потом у что все д р у ги е к ап и та л и сти ч ес к и е ст р ан ы стан у т в о вр аж д еб н о е
отнош ение и в ы зо ву т на к о н курен ц и ю в п р о и зво д стве ср е д с тв войны : тем сам ы м

к ап и т а л и зм и д о ж р ет с о ц и а л и зм , бы ть м о ж ет, и не вс ту п ая
войну).

е

ним

в

п рям ую

У м ер ген и ал ьн ы й ч ел о век, hq при чем ту т ж е н а егр: вам ведь он дорог бы л
к а к ед и н ствен н ы й в сво ем роде; б ы л один р аз и б о л ь ш е н и когда не при дет. А вы
те п ер ь д о л ж н ы и м еть д е л о с его ж ен ой , причем ту т ж ена! Т а к точнд с и ст о р и к а­
м и и к р и ти к ам и л и те р ату р ы : это ведь все ж е н ы , ж ен ы ,
3 0 м а р т а . В « П р ав д е» от 2 9 /Ш ст а т ь я « П о ш л о сть » , в к о торой о п и сы вае т­
ся , к ак на за в о д е «С ерп и м олот» в М оскве на п арти й н ом собрании два дн я вы ­
я в л я л и п одхали м ов. Я в л е н и е того ж е п о р яд к а , что и « ч и с тк а» , на которой бы вало
еоде и много « п очи щ е» , но те д е р ь м ож но говори ть об этом и д и в и ть ся, « Ч и стки »
п рои сход ят от грубого м а т е р и а л и зм а и н и ги ли зм а и н тел ли ген ци и и с е л ьс к и х схо­
дов, на ко то р ы х п ер еб и р ал и к осточки о дн о сел ьчан . М а тер и а л и зм ж е в том , что,
в ы в ер т ы в ая ц п ер ем ы в ая киш ки ж и в ы х лю дей, искрен н о х о тят и сп р ави ть пр и р о ду
чел о век а, М ного, конечно, д е л а е т с я и просто « с д у р у » , потом у что нет больш его
иди ота на св ете, к ак д и к а р ь , х л еб н увш и й гр ам о ты в ц ел я х п р и сп особлен и я. С к о л ь­
к о в рем ен и б у д ет п р о д о л ж ат ься э т а поли ти ка «сш и бан и я носов» — труд н о ск а ­
за т ь . Видимо, в основе ее та и т с я и ск р ен н е е ж е л а н и е п окончить с п о р яд к а м и
п о д х ал и м ства и д а ть голоса п атр и о там и вообщ е честн ы м л ю д я м — с одной сто­
рон ы и с дру го й
создать б о л ее н ад еж н ы й п ар ти й н ы й ап п а р ат.
П ри и стощ ен и и почвы есть ср ед ство обн овлен и я — это по гл у бж е п ах ать.
Н о есть и звестн ы й п р ед ел глубокой всп аш ки , п осле которого вы п а х и в а етс я н ав ер х
бесп л о д н ая зе м л я . Т о ж е б ы в а е т и В п о л и ти к е при и сп о л ьзо ван и и си лы просто­
душ ного ж е л ан и и ж и ть и снизанного с эти м с т р ах а перед н еу д ач ей , н ак азан и ем ,
см ертью - Н а и звестн ой глуби н е п оли ти ческой всп аш ки с н а ч а л а и с ч езает ж е л а ­
н и е у с т р а и в а т ь с я н ад о л го , а ПОТОМ и вообщ е у с т р а и в а ть с я : ж и зн ь сли ш ком к о р о т­
к а , чтобы у ст р аи в а т ь с я . Н о я не ду м аю , что м ы до этого дош ли : и с т о щ и л с я, н е ­
сом ненно, то л ь к о вер х н и й слой , стоит то л ько оп усти ть пл у г пониж е, д а т ь г р а ж ­
д а н ам возм ож н ость хоть какой-нибудь личной ж и зн и и ... н ач н ет ся в о скр есен и е
и м ного ещ е б у д ет воскресш его!
I а п р е л я . В сяк и й д есп от д е й ст в у ет во и м я тех и л и др у ги х гру п п о вы х
и н тер есо в, к а к р ан н ей весной м о р о з, п о к а он д ей ству ет, р а зв о д я свои у зо р ы ,
во д а у б егает из-подо л ь д а и р а зу к р а ш е н н ы й бел ы м и ц ветам и л ед -то щ ак висит в
во зд у х е. П ри ходи т кто-нибудь, ст ави т ногу — и все в д р еб езги р а з л е т а е т с я . Т огда
о к а зы в а е т с я , что н и к ак и х груп п овы х ин тересов у д есп о та нет, а то л ько л и ч н а я
ут@&з иод п ред л огом о б щ ествен н ы м , Т ак всегда ко н чаю тся деспоты ; ж и в а я ж и зн ь
из-под в л асти их у те к а ет . Э то надо как-н и будь со б р ат ьс я п р о а н а л и зи р о в а ть до

конца.

И ач ад в с е р ь е з ч и т ат ь Г л еба У сп енского и та к стран н о чи тать: б л а го д а р я пе­
р еж и то м у все как-то н ас к в о зь видно,
3
а п р е л я . П исьм о З а м о щ к и и а 24 и к у т е р ь м а с п и сьм ам и Г орького. З а м е ­
чают, что Горький в них смирецкьЛ и п отом у будто бы они не ц ен зу р н ы . С т р а н ­
но, что я так м ал о эти м п и сьм ам п р и д а в а л зн а ч е н и я . Ч то та к ?
П о звр аш аю сь к МЫСЛИ н ап и сать п о р тр ет Г о рького по м а т е р и а л а м К а в к а за ,
ото буд ут «и ск ан и я » вр о д е Б а р т е р а , то л ь ко р усского, В п рочем , во зм о ж н о , что
в е сь « б а р т е р » вой д ет в небольш ой р а с с к а з.
Ч итаю Гл, У спенского «К р. и К р. тр у д » и н ачи н аю м ного бо л ьш е п оним ать
свое вр ем я : к ак о й б ы л н ар о д , чего м ы л и ш и л и сь и к у д а м ы идем .
Л еск о в со своим кудрявым языком, п о ж а л у й , бо л ьш е всех наш и х п и сателей
х удож н и к слова. Р ем и зо в ото п о н ял и д о в ел язы к о в о е х у д о ж ес тво Л е ск о в а до
того, что можно н азв а т ь ви р ш еп летство м (то ж е . что и у Б ел о го ).
10
а п р е л я . « В л а с т ь зе м л и » и л егк у ю ж и зн ь видно теп ер ь иа ш о ф е р ах
гр у зо в ы х м аш ин.
З е м л я к ак г р я зь , к а к зе м л я в ц вето чн ы х го р ш ках У сп енского (его м и сти ч е­
ски й н и ги л и зм ), вк л ю ч а ет и м он архи ю , и п р ав о сл ав и е, и м ноговековой бы т н ар о д а
зем л ед ел ь ч еск о го . Н о где ж е вы ход? В о звр ащ е н и е н евозм ож н о, ц и в и л и за ц и я ги­
б е л ьн а . В ы ход: 1) м у ж ес тв о , 2 ) у ч и т ь с я в л а ств о в ат ь (лю дьм и).
В ечером я в и л с я из М осквы « отец с до ч ер ью » и п р о си д ел до 5 часов. Это
один и з м оих ч и тат ел ей , р азб и ты й в д р еб езги че л о ве к , и щ у щ и й в м оих кн и гах и
н ах о д ящ и й ц ел ебн ое свойство,
З н а ч и т е л ьн ы м б ы л р азго в о р о Я го д е к а к некоей д е р ж а в е . У головн ое п р е­
ст у п л ен и е: р а з в е не ес ть п а л а ч ? С евер: гоним ы е м атер и с м л а д е н ц ам и , и все, что
м ы ви д ели в С ол овк ах , и с т а т у я на к а н а л е , и тр у п ы в л е с а х — все Ягода! С тр аш ­
но з а сов есть, к а к он а п р и ту п и л ас ь, к а к м ог вы н ести все это человек!
I I а п р е л я . У тром о п ять м о р о зи к. О т вчер аш н его ч и т а т е л я и сегодн я ту ­
ман в гол ове и н ервн о е р асстр о й ств о , Д о обеда прош ло в р е м я кое-как. П о сл е обе­
д а н ач ал вы р а б а ты в а т ь дн евн и к на м аш и н ке. П р и ех а л Л е в а 25 и у б е ж а л на тягу .
П отом я в и л с я П етя, п ош ла к у т е р ь м а сборов и в 10 в. м ы ве р н у л и сь в Т ер и б р ево .
Т р ев о ж н ы е вести и з М осквы ; ж е л а ю т м ен я ви д еть П ан ф е р о в 26 и С тавскн й . З н а ­
чи т, х о тят п р и тя н у ть к к ак о м у -то д е л у . Н о м не к а ж е т с я , я бо л ь ш е те п ер ь у ж е к

«д елу» неспособен. А что надо, п о -м о ем у ,— это надо теп ер ь у стр о и ть «сою з р у с ­
ского н арод а» вок ру г С тал и н а. Н ечто вр о д е того и у ст р аи ва ю т, н аверн о, эти
С тавски е-П ан ф еровы . Н адо б ы ть с ними очень осторож н ы м .
15
а п р е л я . В ч ер а я д у м а л о «дом е» и м оих « ч и т а т е л я х » : они им енно
за тем ко м не п ри ходят, что х о тят в е р н у ть с я дом ой, к ак и я сам когда-то су м ел
в ер н у ть ся . А Г орьки й , конечно, потом у и п он ял м ен я и до р о ж и л м оим и п и са н и я­
ми, что в душ е тож е ст р ем и л ся «дом ой». В этом за к л ю ч а е т с я и п оворот к « с ч а ­
стью ». И в этом сов р ем ен н о сть м оего « д о м а » , к ак в « К о р н е ж и зн и » ст р о и тел ь ­
ство бы л о его соврем ен н остью .
М учусь своей отреш ен н остью от л и те р ату р н о го о бщ ества, зл ю сь , обиж аю сь
своей оставл ен н остью , но в конце концов хочу о с т а в а ть с я , к ак о в есть и к а к он
есть.
2 0 а п р е л я . К у л ь ту р н ы й ч ел о век — это не кто п о стави л н а подоконник
ц веты , а кто, п он яв п ри н у ди тел ьн у ю си л у нового вр ем ен и , вы п о л н и л в этом от­
нош ении свой дол г и с д е л а л с я со вр ем ен н ы м человеком — хозяи н ом м ех ан и зм о в,
к ак бы л ч ел о век х озяи н о м зем л и . По о б р а зу и подобию того ч е л о в е к а — х о зя и н а
зем л и до л ж ен ст р о и ть ся новы й ч ел о век — вл а сте л и н м ехан и зм ов.
Ч итаю «С оки зе м л и » Г ам су н а, п ер ечи тав перед эти м « В л а сть зе м л и » У с­
п енского, и ясн о ви ж у, н ас к о л ь к о ж е вы ш е, свободнее, легч е, у б ед и тел ь н ей ис­
кусство Г ам су н а в сравн ен и и с м о р ал ьн о-н арод н и чески м н ы тьем Г. У спенского.
П онимаю себ я в этом свете, свою гл у х у ю бо р ьб у с « гр аж д а н ск о й м о р ал ью » , п ер е­
ш едш ей в б ол ьш еви стску ю л и те р ату р н у ю к олб у. И вот сей час гл у х о е н ед о во л ь ­
ство своей, в отнош ении м о р ал ьн о м , чу тко стью поним аю к а к долг ст ар о м у в р е ­
мени: п л ач у и п л ач у. Е д и н ствен н ая вещ ь, н ап и с ан н а я мною сво бо д н о ,— это « К о ­
рен ь ж и зн и » . И н ад о в дал ьн е й ш ем пом нить, что с к а за т ь от душ и, от себя сам ого
и полн ы м го л о со м ,— вот ед и н ствен н ая м о р ал ь п и сателя.
24
а п р е л я . С к о л ьк о б ы л о р а с с к а за н о о тех п о б р я к у ш к ах , ко то р ы м и в
свое вр ем я п утеш ествен н ик и п л ен ял и во о б р аж ен и е ту зе м ц е в . С оверш енно то ж е
сам ое п роисходит в н аш е в р е м я с ц ел ы м и огром ны м и н ар о д ам и : индусы , к и тай ­
цы , русск и е. В се отд аю т свое п ер вен ство за чечевичную п о х л еб ку ц и ви л и зац и и .
27
а п р е л я . ...Т а к оно и д о л ж н о бы ть: борьб а в е зд е и всю ду, и ты при
в сяк и х у сл о в и ях д о л ж ен то о п у ск ат ьс я, то п о дн и м аться. Н о то л ь ко и з-за всех
этих кусков: к в ар ти р ы , д е н е г ,— не стоит очен ь тр а ти ть себя: и з-за этого бью тся
те, кто не м ож ет боро ться по вн у тр ен н ей больш ой линии. О днако зд ес ь есть опас­
ность Т олстого 27: п оп ад еш ься в плен м а т е р и а л ь н ы х вещ ей и за с т р я н е ш ь к ак в
п аутине.
3
м а я , Ч итаю с вели кой п о л ьзо й р о за н о вск и е «О павш ие л и с т ь я » . Р о за н о в
в одном м есте говори т, что вс тр еч а его с сем ьей его ж ен ы (Б у т яги н о й ) о т к р ы л а
ем у м и р б л агородн ы х лю дей, что он вп ер вы е понял пор яд о чн о сть и во зм о ж н о сть
сч асть я. Н адо это п оним ать д л я всех: к аж д ы й , входя в сем ью своей бу д у щ ей ж е ­
ны , в п ервы е лично в с тр еч ае тс я вообщ е с сем ьей (до сих пор к ак н есо вер ш ен н о ­
летн и й он и не м ог п оним ать и ц ен и ть сем ью , в которой р о д и л с я).
Р о зан о в д и ви тся и не п он и м ает после всех н еп р и ятн о стей «лю бви» М е р еж ­
ковского к себе и о тм еч ает, что, однако, со тр у д н и ч ать с В ар вар и н ы м 28 в « Р у с ­
ском С лове» М ереж ко вски й о т к а за л с я . В этом с л у ч а е Р о за н о в — р у сский к у ­
ст ар ь и обы вател ь, а М ер еж ко вски й — евр о п еец , восп и тан н ы й ч ел о век в том л у ч ­
ш ем об р азе, в к ак ом м ы п р ед ст ав л я е м себе ин остран ц а.
7 м а я . В оспитанны й ч е л о ве к О гнев 29, чу вству еш ь в нем п ороду и восп и ­
тание и д у м а еш ь, что вот п ой н тера среди соб ак почитаю т за п о р о ду и во сп и та­
ние, но к ак ж е не почи тать человека! И , д о л ж н о бы ть, наш а зан о сч и во сть в а р ­
в а р с к а я , кокетство н ат у р ал ь н ы м да р о ва н и ем — о тд ал е н н ы е о тзв у к и Ф р а н ц у з­
ской револю ции.
Т о л ьк о в эту зи м у , после «п р о ц ессо в» , Я годы и т. п., я н ако н ец р а з д е л а л с я
с эпохой л и б е р ал и зм а , в которой в о сп и тал ся. В сущ н ости , я у ж е к о н чи л ся к ак
л и б ер ал , соц и ал и ст и общ ествен н и к в тот сокровен н ы й час, когда пон ял сл адо сть
п и сать, т. е. о ст ав а т ь с я с сам и м собой. Это бы ло н ас то ящ е е р ож д ен и е ж ивого
(пусть эгои сти ч еского) су щ е ст в а из х ао са внеш него дом а с о ц и а л и зм а , л и б е р а л и з­
м а (вн утри ко то р ы х « вож ди » то ж е бы ли таки м и ж е, к а к все, эго и стам и ). Н о с
тех пор и до последн и х дней (лет тр и д ц ать п ять ) я не мог обрести того р авн о ду ­
ш ия к об щ ествен н ости , к аки м обладаю т все х удож н и ки . В этом равн одуш и и и
о п р ед ел я ется обы чное, если не п о чти тел ьн о е, то у в а ж и те л ьн о е отнош ение к « в л а ­
стям п р ед ер ж ащ и м » . Вот теп ер ь та к бы легк о по л у чи ть п р и зн ан и е, ю билей и т. п.
Т ол ьк о это у ж поздно и не к лицу.
9
м а я . П рочи тал Р о за н о в а «О п авш и е л и с т ь я » , х о р о ш ая кн и га, и ч е л о в е к а
ж ал к о , Р о зан о в а.
13 м а я . Д о восхода м ы на м ел ьн и ц е. Н а н еско л ь ко м инут зе л е н а я тр а в а
п о б ел ел а от м о р о за. С ильно то к о вали те те р е в а . В ечером н а спиннинг пойм али
двух м ал ен ьк и х щ ук.
З а в т р а п ри ед ет в З а го р с к П анф еро: о б с у ж д ат ь моие у части е в « О ктяб р е» .
П овести р азго в о р о своей работе, что ее надо зако н ч и ть, а потом н ач ат ь работу

в « О к т яб р е» . А за это в р е м я п о н ять, что м ож но сд ел а ть . И н аче полож ен и е пере*
в а л ь ц а или (одно слово м рзб.)... У к а за т ь на м ое отнош ение к го су д ар ству , выити
и з сф ер ы огня — дети. Г о су дар ств о за н я т о охраной ро да, а не личностей.
16
м а я . Т ри э т а ж а ф а у н ы в л ес у и соответствен н о лю ди: Огнев к о п ается
в ко р н ях , Ф орм озов за н и м а е т с я средн и м этаж о м , д у п л ян ы м и п тицам и, а я по
вер х ам , где С ирин.
От револю ции в ч е л о ве ке н ад олго о ст ае тся зу д перем ен.
В И Д . в ы е х ал в З а го р с к . В ч ер а ж и зн ь на Т вер ск о й лю дей в к ам н я х и м а­
гази н а х нап ом н и ла мне ниж ний я р у с л ес а бе зо тр а д н ы й , где с у щ е ст в а за н я т ы пи­
тан и ем и за отсутстви ем его п о ж и раю т д р у г др у га.
18 м а я . У тро в З а го р с к е , веч ер о м на К у б р е, ночь на рж и. Ч ерем ухой
п ахн ет в м аш и н е, цветом см ородины . Л е ти т осиновы й пух. С к ач у т по воде н а е зд ­
ники. В е р тя т к ад р и л и свои ж уч к и -вер ту н к и .
2 0 м а я . Ж и в о м у о п р ед ст о ящ ей н ем и н у ем о й см ерти д у м а т ь не х о ч ется и
невы годно это: ж и ть так хочется! И оттого вообщ е в м асс ах не л ю бят м истику:
м и сти к а ведь от см ер ти н ач и н ае тс я.
21 м а я . С к а з к а — еди н ствен н ы й вы ход и з л и те р ату р н о го и н ди в и ду али зм а.
Т ворч ество ск азк и во зм о ж н о при р ас ц в е те го су д ар с тва и н ау к и .
С к азк а с в я за н а со зд о р о вьем р о да чел о веческ о го , и потом у она тр ебу ет
зд орового о б щ ества. Т о гда к а к л и т е р а т у р а « в к у с н а я » п а р а зи т и р у е т и со п р о во ж ­
д а е т упадок.
И так , м оя р аб о та с к л а д ы в а е т с я : 1) О писание опы тов сп асен и я ск а зк и ; 2) Со­
зд ан и е соврем ен н ой с к а зк и о к а н а л е М о сква — В олга.
Б о р ьб а с Х ристом Р о за н о в а и м еет подпочву хорош ей ру сск о й н е к у л ь т у р н о ­
сти. П о су щ еств у , Р о за н о в им енно и есть хр и сти ан и н , но то л ь ко хочет подойти к
Х ри сту сам и не д а е т с я себ я подвести.
Гоголь в ы с к а за л д о га д к у о том , что... (да н ет, и не в ы с к а ж у ). «В ойна и
м и р » ? С к азк а . Ш ек сп и р ? В есь Ш е к сп и р — с к а зк а . Г е те не весь. Б а й р о н д а­
л ек о -д ал ек о не весь. Д о сто евски й ? Гоголь весь — п о ж ал у й , не с к а зк а , и весь де­
мон, весь в м и сти ке и в «ли чн о сти » , а ведь дем он есть н еу д ач н ы й п ретен д ен т на
п рестол . А н д р ей Б ел ы й — весь п р етен д ен т.
2 2 м а я . Н и кол а Веш ний.
О т всего со ц и ал и зм а в ж и в ы х о с т а л с я один И ван о в -Р азу м н и к .
Р о зан о в с к о е ази а т с к о е л у к а в с тв о и ев р оп ей ское р ы ц а р ств о М ер еж ко вско го
(Г ерц ен а): об этом м ож но д у м а ть всю ж изнь!
М ало ли б ы л о тако го р ы ц а р с т в а в эсе р ах , но все оно р а с т а я л о , к а к л ед ен ­
ц ы , н епонятно, чем сей ч ас м о ж ет д е р ж а т ь с я ч естн ы й че л о ве к , п р ям о й . В такой
доб л ести теп ер ь п о д о зр ева еш ь п р осто гл у п о сть (и свою собствен н ую ). Ч естн о сть,
п р ям о та, р ы ц ар ств о — все эти к а ч е с т в а типовые. Р о за н о в с к о е « я » , к а к solo,
до л ж н о все это р азл о ж и т ь . И к а к р а зл а га ю щ и й ф е р м е н т , чи сто е solo, он о ст ае тся ,
конечно, тогда к ак в ы р а зи т е л ь общ ественно-честного типа М ер еж ко вски й до л ж ен
б ы л п о д л еж ать разл о ж ен и ю вм есте со всей общ ествен н остью и го су д ар ство м .
В ц и н и зм е своем Р о за н о в мог бы идти бесп р е д е л ьн о , так к а к гран и ц ей т а ­
кого ц и н и зм а м огло бы ть н ек о е со сто ян и е общ ества, в к оторое он д о л ж ен б ы л бы
у п ер е ть ся : « д а л ьш е идти н е к у д а » . Н о го су д ар ство б ы л о м ягк о е , ц ер к о в ь б есси л ь­
н ая , общ ество ш ло н а в с т р е ч у револю ции.
Ч ел о век д о сти гал «своим способом » того, в чем ем у бы л о о тк аза н о п р и р о ­
дой (В. В. Р о зан о в : н ек р ас и во е лицо свое за м е н и л к р асо то й слов и т. д.).
2 5 м а я . В 6 у. еду в М оскву.
П и сател и на р асш и р ен н о м за се д ан и и п р ези д и у м а б ы л и похож и на зе м л ер о е к
в ведре: з а ночь они п о ел и д р у г д р у га , о ст ал ас ь одна и сем ь хвостов.
2 6 м а я . К а к а я ско р б ь в д уш е. К а к а я бесконечно у ж а с н а я п ер ед гл аза м и
к ар ти н а п ад ен и я ч ел о в е к а , и в то ж е в р е м я к а к а я -т о н и ч т о ж н а я п ри чи н а, и гр у ш ­
к а, вечное перо какое-н и будь в д р у г почем у-то обрадую т: вел о си п ед , автом оби ль,
л о д к а — все так о е п р и в л е к а е т к себе, и часто не то л ь ко за б ы в а е ш ь с я в этом , но
д а ж е п р ям о б ы ваеш ь сч астл и в. М ож но себе л егко п р ед ст ави т ь, что если все эти
д етски е вещ и зам ен и ть п р ед м ета м и и ск у сс тва , к ар ти н к ам и , о п ерам и , си м ф о н и я­
м и, ст ату этк ам и , и зящ н ы м и к н и гам и поэзи и , то вот и п о л у ч а ет ся то обы чное
состоян и е душ и об разован н ого со сто ятел ь н о го ч е л о в е к а , в котором он постоянно
п р еб ы вает ....
И если я п ер еед у в М оскву, и у строю сь в своей к в а р т и р е , и б у д у им еть во з­
м ож н ость зан и м атьс я и ск у сство м , то м ер зо с ти о к р у ж а ю щ е й ж и зн и б у д у т за го ­
н я ть м ен я в эстети зм , а п тички м ои, тр яс о гу зк и в с як и е , бу д у т з а м е н я т ь с я к а р ­
тинкам и . Н о, м ож ет бы ть, ч е р е з эти к ар ти н к и я почувствую д ы х ан и е истинной
к у л ь т у р ы ч ел о в еч еств а , к а к ч у в ство ва л ч е р е з своих п таш ек д ы х ан и е м атери зем л и ?
По п равде-то го во р я, к а к ж е м ал о в своей ж и зн и я п о л ь зо в а л с я д л я своей
11. «Октябрь» № 11

Михаил Пришвин

#

душ и силой и ск усства. И если зе м л я д а в а л а м не так м ного, и лю бовь эта к зе м л е
в ы з ы в а л а так часто ж е л а н и е п р и б л и зи т ьс я к че л о ве к у , и « ч ел о век» этот вы х о ­
ди л и з револю ции, и чел о ве ч ес к и е д е л а п о к азы в ал и сь в м аш и н ах и м остах, то
почем у бы не п о к аза т ь с я исти н н ом у ч е л о в е к у в и ск у сстве?
И так, если весь р у сск и й л и б е р ал и зм , со ц и ал и зм и в с я т а к а я « п р ям о та» есть
к о н еч н ая ц ел ь, то и тр ади ц и и всей русской л и т е р а т у р ы кончены : с ними н и к у д а
теп ерь не уй деш ь, р азв е то л ько в « тр о ц к и зм » со всем и его п о сл ед стви ям и ... Н о
не это п угает... а п угает ги бель родины , чу в ство тако е, что все бы ло н ап расн о, и
в этом м учи т к ак бы и зм ен а отц ам . И вот я к р еб ен к у , к с к а зк е п одхож у, к тако й
л и т е р ат у р е , к о то р ая д л я го су д ар с тва б ы л а бы не « п о л ь за » , а п р и зн а н и е ж и зн и
н ар о д а со стороны к ач ест в а ее, а не одной п о л ьзы .
Э ту м ы сл ь свою надо р а зв и т ь п осредством д е л а, т. е. я д о л ж ен за д у м ан н о е
вы п ол н и ть, н ап и сать, и к ак м ож но м ен ьш е об этом всем б о л тать .
Я сно сознаю п ер ево р о т в себе в отнош ении своем к л и б е р а л а м и соц и ал и стам
(в б ессо зн ател ьн о м состоянии он бы л у м ен я, конечно, со вр ем ен и п о явл е н и я во
м не «тв орческой » ж и зн и ). И это — да, это дв и ж е н и е вп еред . Н о сл е д у е т ли из
этого п одхали м ство в отнош ении к го су д ар с тву ? В от эт у ош ибку д е л а л и все наш и
« п р ав ы е» , ош ибку к ак бы поспеш ности: р ас ст авш и с ь с одним , сп еш и ли вер н о п о д­
дан н и чески п ри п асть к стопам други х. Это очень п охож е на х ам ство ... Н а госу­
дар ст во н ад о см отреть в тако м с л у ч а е к а к на необходи м ость, и если д а ж е от
п оезда надо п осторон и ться, чтобы он тебя не за д а в и л , то от Л е в и а ф а н а надо по­
чти тельн о п осторон и ться и веж л и во п о кло н и ться.
2 7 м а я . Г овор ят, что Ф адеев бы л и сп о л н и тел ем и собственной ру ко й р а с ­
с т р е л я л м н ож ество лю дей. М еж д у тем у л ы б о ч к а у н его очень си м п ати ч н ая и во­
общ е к ак будто ч ел о век зд о р о вы й , н о р м ал ьн ы й — н и к ак не по ду м аеш ь.
Г о су д ар ств ен н ая в л а с т ь — нечто вр о д е полю са: ничего нет, а все дости гаю т.
В от Ш м и д т б л и ж е всех п одош ел к д ел у : в зя л и се л на др е й ф у ю щ у ю л ьд и н у на
полю се, сидит себе там , и весь м и р у д и в л я ет ся .
Р а зу м н и к В аси л ь еви ч у в е р я е т , что своим и г л а за м и ви д ел , в «К ал и н и н ск о й
п рав де» бы л о н ап еч атан о очень к р у п н ы м и бу к вам и : д р е й ф у ю щ а я советская
льдина.
Но чем ж е я л у ч ш е Ш м и д та? В зд у м ал о п и сать к а н а л к а к п одробность м о­
сковского л ан д ш аф т а, когда и Б е р м а н и Ф ири н си дят.
2 8 м а я . « Т е п е р ь ,— с к а за л я С т ав с к о м у ,— надо д е р ж а т ь с я госу д ар ствен н о й
л и н и и ... стал и н ск ой ». «В о т и м ен н о ,— о тк л и к н у л с я С т ав с к и й ,— вот им енно: с т а ­
л и н ской ». Д ом а п оду м ал о том , что с к а за л , и та к в с е п р ед ставл яю т: « Н а одной
стороне ссы л аю т и р ас ст р ел и в а ю т, на др у го й , госу д ар ствен н о й , или стал и н ско й ,
все благопол уч н о». И зн ачи т вм есто « стал и н ск о й » линии я м ог бы п росто с к а за т ь ,
что д е р ж а т ь с я надо той сторон ы , где все б л агополуч н о. В тако м состоянии, в е р о ­
ятно, П етр от Х ри ста о тр е к с я . С корей всего та к .
Н о я дум аю , что это не все: по Р о за н о в у , н ап р и м ер , т а сторон а, где ве ш ал и ,
бы ла и бол ее вы годной стороной. Это стал о п онятно то л ько теп ер ь. И , м о ж ет б ы ть,
в м оем полож ен и и с к а за т ь отк р ы то , что д е р ж у с ь сталинской с т о р о н ы ,— сей час
тож е невы годно. С к ор ее что в это м с к а зы в а е т с я н ек о то р о е девствен н о е дви ж ен и е
в сторон у « св ер х -себ я» : п р ы ж о к в н еи звестн ое.
В ц ар с к о е вр ем я не в «вы годе» бы л о дел о , к ак п иш ет Р о за н о в , а в том , что
общ ество ч ерн осотен ц ев бы л о дей стви тельн о подлое, воистину « ч ер н о со тен ц ы » .
С д ругой сторон ы , бы ли все п о р яд о чн ы е лю ди, н ач и н ая от вн еш н его (к а д е т а ),
к о н ч ая н рав ств ен н ы м м и ром (эсер ы ). То ж е сам ое, н ав ер н о е , и теп ер ь. С р авн и ть
тол ько общ ество В оронского и др. « тр оц ки стов» с о бщ еством С тавски х , П ан ф е­
ровы х, Ф адеевы х...
В этом гл у б о к ая п р ав д а , что м ногие д е р ж а л и с ь в о ппозиции к ц ар ю и з-за
«поряд очн ости ». В глуби н е этой « п орядочн ости » н ах о д и тс я то сам о е п олотен ц е,
которы м в ы ти рал свои р у к и П и л ат, о т д а в а я Х р и ста. « Ч и с ты е р у к и » — вот источ­
ник у п р ям о й п орядочн ости к ад ето в. С тр аш н о ваты м к а ж е т с я то л ь к о , что почем уто к ровь на р у к ах эсер о в вовсе не гр я зн и т их в г л а за х « п о р яд о чн ы х » лю дей, а
«уби й ц ам и » и м ен овал и сь то л ько чер н осотен ц ы . Д а, им енно ч ер н о со тен ц ы и м ен о­
вал и сь п реступ н и к ам и , что ж е к а с а е т с я эсер о в, то это б ы л а просто « о п ер а ти вн а я
часть» револю ции. К онечно, и н ач е все п р ед ст ав л я л о с ь с той стороны , но к ак ч у в ­
ствует себя та сторон а, я себя в то в р е м я не з а с т а в л я л за д у м ы в а т ь с я .
В то вр ем я су щ е ст в о в а л о н екое еди н ство эти ч еско е всех ф а к то р о в револю ­
ции, не м у д р ств у я л у к а в о , р а д о в а л с я гр аж д а н и н , ч у в ство вал « п р ав д у » . В н а с т о я ­
щ ее вр ем я этого эти ч еско го ед и н ства ф а к т о р о в , д ей ству ю щ и х против С тал и н а,
к а ж е т с я , нет: их м нож ество, го р азд о больш е, чем при ц а р е , но эти ческого един­
ства, доп уск авш его к а л я е в с к и е ст р ад ан и я относить к Х ри стовы м , нет. Т еп ер ь по­

к а все это н еу д ав ш и еся п р етен д ен ты на трон, и в св ете это м все они ж а л к и . Д а,
к он ечно, м ы , о б ы вател и , теп ерь-то у ж м о ж ем р азл и ч и ть Х ри стовы и эти с т р а­
д ан и я.
Н ы н еш н и е револ ю ц и о н ер ы потом у не м огут со здать эти ч еско го ед и н ства, что
сам и вл асти поп робовали (« тр о ц к и с ты » ) и какой-нибудь эти ко й или д а ж е просто
«л учш и м » никого не обм анут. П тица сл о м ае т к р ы л о , у п ад ет н ав сегд а, и ч у в ст в у ­
еш ь к ней со ж ал ен и е, а тр о ц ки ст у п ад ет и нет: он в л а сти попробовал. Е сть, одна­
ко, ни в чем не повинны е « к у л а к и » , « и н ж е н ер ы » и всяк о го р о д а с т р а д а л ь ц ы —
неполи тики . И х стр ад ан и я п р ав ед н ы , там у них, конечно, есть эти ч ески й ц ен тр,
п р о свеч и ваю щ и й конечной победой. И э т а победа бу д ет, к огда чу вство еди н ства
в н ар о д е п робуд и тся, стан ет общ им д о сто ян и ем . М не к а ж е т с я , м ы д л я этого все
д о л ж н ы п о к о р я ть ся , см и р я т ь с я , п ер ен ести , п ер е ж и т ь « С т ал и н а» : п ер е ж и в ем , и
он отойдет б ез револю ц и и с н аш ей стороны .
И все, что ны не п р о и сх о д и т,— есть п ер еж и в ан и е.
Т ак я хочу д у м а ть , д руги е, н ав ер н о , счи таю т, что р у сс к о м у н ар о д у п р и дет­
ся ещ е пройти ч е р ез в л а с т ь нем ц а.
С о ветски е гу сар ы от л и т е р а т у р ы : Ф а д е ев, П ан ф ер о в.
З а б ы л зап и сат ь, что во вр е м я п о каян н о й речи М ирского 30 в С ою зе п и сате­
л ей в окно в л етел и б е л ы е пуш инки — это бы ло сем я осины : они п р и л етал и , на­
верн о, и в за се д ан и е С ов н ар к о м а, и в Ц К п ар ти и ...
3 0 м а я . 3 ч. у тр а . С ы р а я , п р о х л ад н ая , и ветрен о. Э то хорош о д л я тр а вы .
В и д ел сон. Ч ел о век со зн а ко м (одно слово н р зб .) во зл е губ. Е го речь к а к (одно
слово н рзб .) рад и о — м е р т в а я , но иногда нотки ж и вы е: зн а ч и т есть ж е в этом и
ж и в о е? П ан ф ер о в, Ф а д е ев — н ас то ящ и е м ер тв ец ы , п и с а те л ь у м ер , говори т пе­
чатн и к.
С м еш но, что при вы зо в ах м ен я в М оскву я иногда се р ь е зн о верю , что вот
это хотят, н аконец-то, п р и зв а ть м ен я, и я м ы сл ен н о у п и раю сь, о тн еки ваю сь, ссы ­
л аю сь на Г орького, т а л а н т к оторого о тн ял и ... К огда ж е я стан о вл ю сь л и ц ом к л и ц у
с д ей стви тельн остью , то встр еч аю ср еду , в которой ничего л и т е р ату р н о го не про­
исходит и пом ину об этом нет, н ап р о ти в, тут к а к бы р азб и то с ть , ун и что ж ен н о сть
сам ой п отребности в л и те р ату р н о м ц ен т р е... Л и т ер ат у р н ы й ф а к т теп ер ь тем са­
м ы м , что он л и те р ату р н ы й , не и м еет н и какого зн а ч е н и я ...
1 и ю н я . Е два ли при н ы н еш н их у сл о в и я х в о зм о ж н о со б р ать в себе д у х д л я
сер ьезн о й раб оты , ед ва ли н ай д ет ся тако й см ел ь ч а к и у п р ям ец .
П лохо, но и за гр ан и ц ей н ам бы л о бы н е л у ч ш е, и так везде! — с к а за л Бост р ем 31.
Б ы в а е т вр ем я на п е р е в а л е — сч ас тл и в е й ш ая то ч ка ж и зн ен н о го п о д ъ е м а , ког­
д а все, что ни ск азан о , на стороне, в кн и гах , в чу ж о м оп ы те, в чуж ом у м е, с т а ­
н ови тся н есущ ествен н ы м — д а ж е нен уж н ы м : о к а зы в а е т с я п о сл е п е р е в а л а , что
весь чуж ой ум со д ер ж и тс я в твоем у м е, и тогд а тебе о тк р ы в а е т с я все и з себя, и
так в езд е м о ж еш ь ж и ть сам с собой, и нигде не бу д ет скучн о, о ст ав а я с ь сам о м у
с собой.
Т огда слы ш и ш ь от кого-нибудь о м у др о сти др евн и х гр ек о в, иногда о чу д ес ах
оп ы тов и н дусов, и тебя н е во л н у е т б о л ьш е их тай н а: ты ч у в ст в у еш ь , что те ж е
са м ы е си л ы , л и ш ь тобою не н азв ан н ы е , пом огли и в твоем тр у д е. М ало того! Т ы
м ал о д а ж е п р и даеш ь зн а ч е н и я том у, что н азв ан о и п ол у чи л о р асп р о стр ан ен и е.
С ам ое гл авн о е — ты сч и таеш ь со творен н ое, ко то р о е таи т свои слова то л ь ко д л я
тех, кто отд ает, точно п р у ж и н а , чтобы все п оним ать.
П лох не С тавски й , П ан ф е р о в и т. п., а я сам д ел аю сь плох, когда с ними
встреч аю сь: я д ел аю сь не я, и в этом состоян и и я у зн аю себ я таки м х ам ом , к а ­
кого в себе и не п о д о зр ева л . Д о л го потом р у гаю С тавско го за то, что он п о слу­
ж и л поводом у ви д ать себя в о б р а зе х ам а.
К аки е н ад м ен н ы е, к а к и е это бесч ел о веч н ы е слова: « Н а о ш и бках м ы у чи м ­
ся » . К то это « м ы »? Д о л ж н ы бы «м ы » зн а ть , что к а ж д а я н аш а ош ибка куда-то
п ад ае т, к ак « грех», и м у ти т н аш у воду и все б о л ь ш е и бо л ьш е о тр а в л я е т . Н ет,
«м ы » не д о л ж н ы ош и баться.
3 и ю н я . С у тр а о к ладн о й до ж дь. В ч ера вечер о м у зн а л и о кон ц е Г а м а р н и ­
к а 32. О сень револю ции: о сы п аю тся л и сти ки .
В п оле п ер в ы е табу н ки скворцов.
У тром ст ал п и сать и не мог: п у стота, и за х о тел о с ь д в и га ть с я и н ап олн и ть
п устоту д ви ж ен и ем . В 8 у. сел на м аш и н у и в 9 у. бы л в З а го р с к е .
В свое в р ем я м ы бы л и так наи вн ы , что со ветскую в л а с ть м ери ли наш и м с т а­
р ы м вр ем ен ем , м у чи л и сь, н ап р и м ер , тем , что П ете к а к н еп ар ти й н о м у в бу д у щ ем
н е л ь з я п роби ться в ун и ве р си те тс к и е к ад р ы .

С к о л ьк о воды у те к л о и ск о л ьк о п ер ем ен сл у ч и л о сь до тех пор, пока П етя
кончил курс.^ (Н ап и сан о по поводу о б ъ я сн ен и я со С тавски м : « Ч и т ае те л и ,— сп ро­
сил С т ав с к и й ,— н аписанное вам и р ан ьш е?» « Н е т ,— ответи л я , — сам не читаю ,
надею сь на ред акторов: они и сп р авл яю т. А р азв е вам на м ен я ж а л у ю тся ?» « Е щ е
бы , вы нап и сали : « В советской власти вечности н ет» .)
А м еж д у тем ведь это ж е ед и н ствен н ая п р о ду ш и н ка револю ции, что все эти
п ер еж и в аем ы е стран о й бедстви я п ройдут, что в них вечности нет.
П ри ятн ое и звести е. К огда н а ч а л с я спор о п редо ставл ен и и мне ж и л п л о щ а ­
ди, то в стал оф иц. п р ед ст ав и т ел ь С ою за (кто?) и с к а за л : «П риш вин такой б о л ь ­
ш ой п и сател ь, что никакого сп о р а о п р ед о ставл ен и и ем у ж и л п л о щ ад и бы ть не
м о ж ет» . И все у ти хл и . М еж ду тем что др у го е, а в к в а р т и р е в Л авр у ш и н ск о м и
«вечн ость» есть.
«К ое-кто с к а за л а « н ет » ... Я ей п о к аза л к уки ш с м асл о м .
В от вся м оя л и т е р а т у р а » (Р о за н о в О. Л .).
М ои поиски «п ростоты » (п рирода и все проч.) есть путь «м усорного чел о ве­
к а» (Р о за н о в ) к п р ав д е Х ри ста.
« К роткое м уж ество » (Р о за н о в ): всп ом н и лся С. И. О гнев.
4 и ю н я . Я сн ое, п р о х л ад н о е утро, ве тер ещ е не у н я л с я . П ри ступ аю к с е р ь ­
езной работе: необходим о.
С и л ьн ей ш ее вп ечатл ен и е от «О п авш и х л и стьев» Р о за н о в а , п ер е ж и в ан и е. Вот,
о к азы в ае тся , вот п ри м ер , к ак н еверн о н аш е пон и м ан и е, что к Х р и сту , к ц ер к ви
м ож но прийти путем догадки , что ли, д о д у м а л с я и п ер ем ен и л во Х р и сте свою
ж и зн ь. Э то ю ность, нигйлизм и то л сто вщ и н а. Ж и зн ь ю своей п р и х о дят, к это м у
подводит ж и зн ь, и стан о ви тся ясн о. Л и ч н а я ж и зн ь п р еж д е всего, но вот бы вает,
к ак сей час, и ж и зн ь общ ества, го су д ар с тва . Б ы в а л о д о га д ы в ае ш ь ся , что вот то-то
п рои зош л о от ц ер к в и и о ст ан а в л и в ае ш ь с я с эти м на сер ед и н е. А те п ер ь нет н и ка­
кой серед и н ы , это все средн ее сгнило до о сн о ван и я.
К акой-то средн и й русск и й гр аж д ан и н когда-то п о вер и л в к ад ето в , в о к тя б ­
ри стов, что они и дут к п р авде, потом л ев ей , л ев ей и наконец-то до со ц и ал и сто в,
и в ери л в них к ак в « п ередовой ав а н га р д » . П осле к а т а с т р о ф ы он п р и ш ел к п о л ­
ном у невери ю в м о р ал ьн у ю сто р о н у револю ц и и, в е р н у л с я к в е р е простейш его
русск ого ч ел о в ек а, и сп о в ед о вал ся и п р и ч а ст и л с я у п ервого ж е попа, после чего
стал м о л и т ься Дома, ходить в ц ер к о вь. Т еп е р ь ем у все в револю ц и и — и о к тяб р и ­
сты , и к ад еты , и «передовой ав ан гар д » стал и к а з а т ь с я каки м -то н ав аж ден и ем .
М еж д у тем таки м , к а к Р о за н о в , Л ео н тьев, Д осто евски й , когда ещ е все это к а з а ­
лось н аваж ден и ем .
5 и ю н я . В се теп ер ь п р е д с т а в л я е т с я т а к , будто кто-то с ж ест о к и м созн ан и ­
ем, к ак ч ел о век, за д а в ш и й ся ц ел ью поесть т е л я ч ь и х к о тл ет, ст а л бы нож ик то­
чить, чтобы з а р е з а т ь своего тел ен к а: и он, конечно, з а р е ж е т и п р ев р ати т т е л ен к а
в к отл еты . Н о бы л ли такой ч е л о в е к ? — это р а з. И второй вопрос: если он бы л , то
где — у нас или на стороне (со сторон ы ви дн ей ). И ли все с а м о ш ло к та к о м у
концу, к ак яб л око спеет и п ад ае т, или ч е р в я к его ест: п ад ае т; так м о ж ет бы ть и в
народе: н арод ж и в ет, и нечто и з ж и зн и его в ы х о д и т и тр ебу ет личного в ы р а ­
ж е н и я , и вот в этот п е р е в а л и з кухни к созн ан и ю к а ж е т с я , будто н екто, зн а я , в е л
к этом у (н едаром все вр ем я говорили о к ако м -то « в р е д и те л е» , и если его не н а­
ходи лось, то с т ар а л и с ь в ы д у м ать , и все это в р е д и те л ьс тв о и м ел о ведь н а п р а в л е ­
ние от классового в р а га до народн ого (н ем ц а).
С к о л ьк о глуп остей н аго во р и л Р о за н о в в своих «О павш их л и ст ья х » — и н и че­
го: кн и га о стается ген и альн о й , и о гл у п о стях не всп ом и н аеш ь.
Р азго в о р ы в е зд е стал и светскими, т. е. лю ди го во р ят м еж д у собою , и зб и р ая
тем ы о том, что не м ое, не твое, а чье-то тр е ть е. Н е м ое, не твое, не н аш е, не в а ­
ш е, а что-нибудь всем постороннее, о чем говорить м ож н о, не о гл я д ы в а я с ь по
сторонам . И вот теп ер ь о к а зы в а е т с я , п о чем у су щ еству ю т сал о н н ы е р а зго в о р ы ...
П ан ф еров п ри ед ет 7-го.
6 и ю н я . П р о д о л ж ает ся н ен астье. Ж д у з а в т р а гостей д л я
говоров». П ерем инаю в себе во зб у ж д ен н о е Р о зан о в ы м .

« св етск и х раз*-

Р а с с к а з а л Я л о ве ц к о м у 33 о своей р аб о те и у бе д и л с я, что д е л аю очень в а ж ­
ное, и н тересн ое дело. И дея-то чего стоит! П ока ж е , в то в р е м я , когда ст ал о н ев о з­
м ож но п и сать в сл ед ств и е п р о ти во р ечи я го су д ар ства, н ап р авл ен н о го к охр ан е рода
и л и т е р ат у р ы — и сточн и ка личного н ач ал а (до чего это ясн о у ж е в одном сопо­
ставл ен и и «худож ник и с е м ь я » ), я п р и ду м ал за н я т ь с я детско й л и те р ату р о й и
вклю чи ть л и т е р ат у р у в си стем у о хран ы рода.

З а в т р а попросить найти мне к н и гу « Б ел о м о р с к и й к ан ал » .
К онечно, и во м не всяк и й есть чел о век, но я вы бираю и з всего себя лу чш ее,
д ел аю из него ч ел о века возм ож н ого и н азы ва ю это — р е а л и зм , а не то р е а л и зм ,
к ак н ек оторы е дум аю т, что я вы вер ты ваю все из себя и н ах о ж у в о к р у ж а ю щ е м
м ире лю дей ем у п одтверж ден и е.
7 и ю н я . Б ар о м е т р к р у то п овер н у л вч ер а на погоду, и с у т р а б езо б лачн ы й ,
но сл егк а ветр ен ы й и п ро х л ад н ы й день.
Ж д ем оп ять П ан ф ер о ва и точно с таки м ж е н еп р и ятн ы м чу вством , потом у
что если бы по п рав де, то ем у бы надо бы ло д ать под ж о п у ко лен о м , а м ы д о л ж ­
ны п очи тать его к ак «кр у п н ей ш его » п и сателя . Х орош о бы в зя т ь эту тем у: а н а л и ­
зи р о в ать до к он ц а, п очем у в н аш ем о бщ естве б езд ар н ей ш и й д е л а е т с я к р у п н ей ­
ш им. В се подобное это м у за н я ти е , одн ако, тем у ж асн о , что стави т п еред тобой
за б о р безн адеж н ости . С тоит ли у д и в л я т ь с я и р а зб и р а т ь почем у, когда в к о м н ате
м ету т — п ы л ь летает.
Р о зан о в во сстав а л и против Х р и ста, и п ротив ц ер к ви , и п ротив см ер ти , но
когда за ч у я л см ертн ое одиночество ж и зн и , то все п р и зн а л — и Х р и ста, и ц ер ­
ковь, в ы го в а р и в а я себе то л ь ко п р ав о до кон ц а ж и зн и — п р аво на ш ал о сть п ер а.
Стою у порога п р и зн а н и я Х р и ста, ц ер кви , го су д ар ства и дум аю , что ж е это:
ход и стории п одвел м ен я к этом у, за с т а в и л ч е р е з вечн ы е, н ад о ед л и вы е п ерем ен ы
уви д еть покой или это ск л ер о з? ..
8 и ю н я . Б ы л П ан ф ер о в с 1 ч. дн я до 12 ночи.
Д уш а таки х лю дей р азб и та , и если п о к аж е тс я , будто... не вер ь: это осколки .
Н аговори ли , н агад и л и — и нет ничего.
— Т ак ой п и сатель , а в стороне! П оближ е к нам!
— А что это «у н ас » ?
— М ы п о к аж ем , п оед ем те в Д н еп р о п етр о вск.
Где-нибудь в Д н еп р о п етр о вске, то л ько не у н ас зд есь. К а к д а л е к о они от ис­
к у сс тв а и к ак д а л ек о и скусство от них.
Г ен и ал ь н а я д уш евн о сть — и чтобы ту т ж е н еп рем ен н о н агади ть.
П олное обалден и е от переж и того.
Они д ел аю т с у тр а до ночи, их ду ш а не зн а е т покоя, без кон ц а д е л аю т, д е ­
л аю т, и им до см ерти надо, чтобы кто-то со стороны п ри ш ел и с к а за л : «В ы д е ­
л а е т е хорош о». Они ж д у т это от п и са те л я , и теп ер ь н ет сом н ен и я, что на этот
трон к ач ест в а н ек ото р ы е к руги х о тят м ен я п о сади ть, сд ел а ть м ен я кем -то вроде
гу стато р а * с правом говори ть, когда хорош о — хорош о, к огда плохо — м о лч ать.
Т еп ерь у ж н е л ь зя совсем отойти и то ж е н е л ь зя сесть на трон гу ста то р а . Н адо
найти возм ож н ое прили чн ое р ассто ян и е.
Х и трость... что это тако е? Н ет, н уж но на все с о гл а ш а ть с я при услови и о ста­
в ать ся сам им собой.
П ечорин (соврем ен н ы й ) = П ан ф ер о в и проч.
П ри рода и девствен н о сть (Ф ау с т и М ар ья М оревна).
Б ы в а ет , в р ед чай ш и х сл у ч а я х описание п р ед м ета я в л я е т с я уси л ен и ем лю бви
к нем у. Т ак вот м не очень у д а л и сь р а с с к а зы о д в у х со б аках , о Н ер л и и Л аде, и в
состав м оей особенной лю бви к этим со б акам входи ло в б о л ьш ей степени и радован и е о р ас ск азах . Вот если бы и вся л и т е р а т у р а ст ал а не оби ран и ем ж и зн и —
«собираю м ате р и ал ы » — а лю бовны м у си л ен и ем ее...
9 и ю н я . О чень ран о со б р ал с я и в ы е х ал к П ете, в 6 у. бы л в Т ери брево.
У Пети поп али сь две зе м л ер о й к и — ж и в ы е, д ви н у л и сь вп ер ед с д я тл ам и : они
сей час уси л ен н о ко р м ят. К о м еты гол о васти к о в в пр у дах д в и ж у тс я ветром .
К ак зе м л ер о й к е в су тки надо м а т е р и а л а в п ять р а з бо л ьш е своего веса —
она вечно заботой своей о ж и зн и д о л ж н а ж и ть вне с е б я ,— так и лю ди н ек о то р ы е...
...О т всп ы ш ки зе л е н и гл у би н еет те м н а я гл у би н а и о тт у д а вы с тр е л и в аю т ся с
ж у ж ж а н и ем н асек о м ы е... М едоносны е тр а в ы п о дн и м аю тся к свету, вс тр еч ая
пчелу.
С к ол ьк о н ад о пищ и п тен ц ам и голубей и ястр еб о в, то л ь ко к р о тки й голубь
на ч е р в я м ети тся, а яс тр еб на голубя.
«В ел и ко е в р ем я» П ан ф е р о ва там в городе в см еш ном виде п о к а зы в а е т з а ­
н я т и я П ети, а когда п ри едеш ь — там то л ько и п он ятн ы м стан о ви тся « вел и ко е
в р е м я » , н ап р и м ер , к ак ж и зн ь ниж него я р у с а , в к орн ях.
* М. Пришвин имел в виду дегустатора,— Л. Р.

И наоборот: ск о л ьк о такого, над чем все см ею тся, в л есу я в л я е т с я драм ой .
Е ж ов, очень скром н ы й , сты ди тся при р азго в о р е, о п у ск ает г л а за , а то л ько
сел на свое м есто, за стол, и во все стороны у лю дей п о л етел и головы .
К ак П ан ф еров н ачи н ает: «М ы , конечно, и в подм етки не годи м ся вам , М. М .,
в отнош ении к ул ьту р н о с ти , и вы п и сател ь н асто ящ и й , но п о зво л ь те с к а за т ь вам
п равду: вы д ер ж и т есь в стороне.
— Т ак говорил К ирш он П ас тер н а к у 34...
— Б р о сь те, м ы ж е к ним не о б р а щ а е м с я , н ам н у ж н ы лю ди, им ею щ и е о р га­
н и ческую св я зь с ж и эн ью » .
В се своди тся к том у, чтобы и сп о л ьзо вать.
— П озвольте! Но ведь я к ак п и сател ь д о л ж ен д а в а т ь м ы сл и н еп рем енно
свои собственны е, а к ак в то л к у ч к е я м огу свои в себе о тд ел ят ь от чуж и х?
Н еп рем ен н ое у сл о в и е — отъ еди н ен и е. В ы ж е х о ти те п р и бл и зи ть, и вам это
н уж н о, чтобы у п р ав л я т ь х у до ж ествен н ы м творчеством .
В ы сч и таете худо ж ествен н о е тво р чество подробностью того о бщ его тв о р ч е­
ства ж и зн и , в котором вы п р и н и м аете у части е: тво р чество нового к о м м у н и сти ч е­
ского общ ества. К ак творец всего вы хоти те, чтобы ча ст ь с л у ж и л а общ ем у, под­
ч и н я л а сь ем у и во всяк о е в р е м я б ы л а, к а к д е т а л ь м аш и н ы , готова д л я см азк и ,
починки или зам ен ы другой частью . В ы п раво свое на у ч а ст и е в тако м тво р честве
в ы с т а в л я ет е к ак н еп р е р ек ае м о е ...
Н о п о зво л ьте с к а за т ь , что те ж е сам ы е у сл о в и я д л я тв о р честв а ж и зн и , к а к и е
вы со зд а ет е д л я себя, очень удобны и д л я сп еку л я н то в ж и зн ен н о й пош лостью и
особенно л ак о м ы тем п р етен д ен там на тво р чество , к о то р ы е им ею т бл аги е н а м е ­
рен и я, но кон чаю т сп е к у л я ц и е й пош лостью к а к бы п ротив своей воли.
В ы не и м еете н и какого к р и тер и я в их р ас п о зн ав ан и и и потом у, ск о л ьк о ни
рубите голов, все буд ет бо л ьш е и бо л ьш е н а к о п л я т ь с я врагов.
Вот и м енно ф ак ти ч ес к и е у сл о в и я « в е р н о » — «н евер н о » я в я т с я бл агопри ятн ой
ж ел ати н о й д л я бак тер и й пош лости. В этой пош лости д о л ж ен погибнуть весь но­
вы й строй , если он не вклю чи т в к р у г ж и зн етв о р ч е ств а автон ом н о тв орческую
ли чн ость, и о ставьте ее в покое, ни в коем сл у ч ае не в к л ю ч а я в свой к р у г д е я ­
тел ьн ости к ак п одробность (и д е я о твета П ан ф ер о ву , Д ет к о в у и подобны м ).
10 и ю н я . Н аблю дени е над вы л ето м п тен ц а д я т л а . П етя д е ж у р и л от 3 до 7 ,
я от 7 до 10 у. Ж а р и т , п ар и т п ер ед грозой.
Р а с т е т рож ь: к ак о е чуд есн ое поле, о то р в ать ся тр у д н о , все бы г л я д е л и г л я ­
д ел . А это ещ е ведь то л ько (одно слово н р зб .), и д в е н ед ел и бу д ет цвести , две
н едели п осп евать и со зр е в а ть две н ед ел и — ск о л ьк о впереди!
Г л у б о к о у в аж аем ы й т. М олотов, р еш аю сь обрати ть В аш е вн и м ан и е н а одно
я в л е н и е в наш ей стр ан е. В от к ак то л ько н асту п и л о л е т н е е тепло, на ш оссейной
северн ой дороге п ояви л и сь лю ди с ж е л то -зел е н ы м и л и ц ам и , и дущ и е, к а к ч е р е п а ­
хи. С п росите, о тк у д а они и д у т ,— « и з А р х а н ге л ь с к а » . И ногда это у ж е дети к у л а ­
ков, а сам и к у л а к и к он чи ли сь на л ес о заго то в к а х . И ду т они м еся ц а по д в а. Н е у ж е ­
ли ж е они л ет за п ять работ н а север н ы х р е к а х и л ес о заго то в к а х не за р а б о т а л и
себе би л ет на обратн ы й п р о езд, х о тя бы в то вар н о м вагоне? Н е го во р я о ч е л о в е­
ческом чув стве со стр а д а н и я, ко то р о е во зб у ж д аю т эти воистину н есчастн ы е тени
п рош лого, так о е п еш ее х о ж д ен и е, н очевки в д е р е в н я х в течен и е м еся ц ев , м не д у ­
м ается, п олитически нам сам им к р ай н е н еж ел а тел ь н ы . В едь д а ж е если они н а ­
учи л и сь на север е вовсе м о лч ать, то не м олч и т их вид, до п оследн ей степени т я ­
гостны й и н икак не отвечаю щ и й той к ар ти н е ж и зн и с ч а с т ь я стр ан ы , которую все
м ы ст ар а ем ся создать.
11 и ю н я . В п еч атл ен и е от П ан ф ер о ва та ко е , что в ду ш е, кон ечно, чу в ству ­
ет: все в е к с ел я р ев ол ю ц и о н ер а, б е д н я к а и пр. п р о ср о ч ен ы и что н ад о у к р е п л я т ь
себя в тв орчеств е...
М олодеж ь готова го л о дать, л и ш ь бы р аб о та ть в чистой н ау к е, ж а ж д а беско­
ры стного, бесп ол езн о го — оф и ц и альн о , а д л я себя интересн ого, свободного. Э то
си л а н аук и , и ск у сства, и эти си лы сей час вед у т глухую борьбу, ск р ы ту ю , но ран о
или поздно п ерей дут в отк р ы то е н асту п л ен и е. Т у т, в это м , среди эти х лю дей,
л еж и т и н ак о п л я ет ся м ой к ап и та л , и тут н ад о очень осто р о ж н о вх о д и ть в б л и зо с ть
с тем и, кто это подм ети л и в свою очередь и это хо чет и сп о л ь зо ва ть д л я себя и
приспособить д л я госу д ар ства.
12 и ю н я . П ри п ер ех о д е к к о л л е к т и в н о м у х о зя й с тв у р а с ст аю тс я не с сам и м
чувством собственности, а с ее простей ш ей ф орм ой.
В 6 ч. вечера п р и ех ал и в З а го р с к .
Н овости: к а зн ь м ар ш ал о в.
14
и ю н я . О гнев сп роси л м ен я, к а к буд ем м ы с П етей д а л ь ш е р аб о та ть , я
ответил, что будем ст а р а т ь с я вводить в р аб о ту о л есе бол ьш ее и больш ее к о л и ч е­
ство эк ологи ч ески х ф а к то р о в , пока н е будет п о н ятен в е сь л ес к а к л и ц о зе м л и .

Г оворят, что в « П р ав д е» м ен я оп ять н а зв а л и столпом « П е р е в а л а » . Т ак это
н ад оело, что л ен ь уж е и о твеч ать. Е сть что-то в наш ей со в рем ен н ой ж и зн и вроде
удуш ли вого газа: л учш ее ж е л ан и е , л у ч ш а я м еч та, л у ч ш а я м ы сл ь , л у ч ш е е дело
в сам ом своем п рорастан и и и з ли чного в общ ее п о д в ер гае тс я дей стви ю зл ы х сил.
П осле д ей стви я этих у д у ш л и вы х газо в от всего о стаю тся лиш ь п у сты е слова: п р ав ­
д а, отечество, сч астье, н ар о д , н ац и о н ал ьн о сть и т. д .— все это соверш ен но п у сты е
сл ова. О бм ан п усты х слов р ан о или поздно о т к р ы в а е т с я , и, к о гд а в о зн и к ае т во­
прос о вр ед и тел ьстве , н ах о д ят очередн ую ж е р т в у , в р е д и те л я, и аги ти рую т за
« б д и тел ьн о сть» .
О чень хорош ее, п атр и о ти ческ о е н ам ер ен и е с т е р е ч ь с я в р а га и п р ед у п р еж д а ть
д р у з е й об опасности при действии тех ж е зл ы х сил, у д у ш л и вы х газо в стан о ви тся
особенно р азр у ш и т ел ь н ы м : к аж д ы й работник в своем то в ар и щ е н ач и н ает подо­
зр е в а т ь в р а га ; в с я к о е зл о е н ам ер е н и е от сам о л ю б и я, зави сти , х ам ства и т. д. н а ­
ходит о п р ав д ан и е в бди тельн ости ; лю ди поедом ед ят д р у г д р у га , а н ек и е сп ец и а­
л и сты , со зер ц ая это, п о л ьзу ю тся и л о вят ры бу в м утн ой воде.
П роисходит к ак бы со зн ате л ьн о е , си стем ати ческ о е р азр у ш ен и е н ац и о н ал ь ­
ны х сил, р азл о ж ен и е ру сско го н ар о д а. И д а ж е когда это о тч асти п он яли и н а ч а ­
ли труб и ть о н ац и он ал ьн о сти , о В ел и ко р о сси и , то им енно тем сам ы м я в и л с я и
благови дн ы й покров р а зр у ш е н и я . В се это теп ер ь в с к р ы в а е т с я , к ак будто корни
советского д е р ев а вступ и ли в бесп лод н ую ср еду и л и стья-п о кр о в ы все р азо м по­
сы п ал и сь...
Ч то это? И зж и т а ли и дея со ц и а л и зм а до к он ц а, или кто-то со сто р о н ы н ам е­
ренно при води л ее к аб су р д у ? Вот, н ап р и м ер , в о сх вал ен и е, возн есен и е и п р ев о з­
н есен и е всего в осходящ его нар о ч н о п р и ду м ан о д л я его ж е у м е р щ в л е н и я , или ж е
я в л я е т с я естествен н ы м сл едстви ем ф а к то р о в данной среды ?
У м ен я тоска б ы вает ч а щ е всего от п рихода в свое вн и м ан и е чего-нибудь
избитого, повторенного м ного р а з, пош лого. Е сть, о дн ако, и зб и тая , н ап р и м ер , вы ­
б и т ая ногам и лю дей тр о п а — никогда не вы зо вет тоски, есть т р а в к а -м у р а в к а на
д воре, всю ж и зн ь см о тр и ш ь — и ничего. О днако сл о в а — « Д ем ьян Б ед н ы й » —
д а ж е и без стихов вы зы в а ю т тоску. В ид л естн и ц ы м илиции, с у д а... Б е р е т набок у
д евуш к и со взб и ты м к оком на др у го й стороне. М ассовое те л о ф и зк у л ь т у р н и ц . Р е ­
д ак ц и и « И звести й » и « П р ав д ы » . Ф л аги ...
Н астроен и е в л и т е р а т у р е и гр ае т огром ную ро л ь: надо то л ько у м еть о тд ат ьс я
ем у и потом за д е р ж а т ь упорн ой , сосредоточен н ой работой. О чень опасно, о дн а­
ко, п ри н и м ать ж и зн ен н о е реш ен и е под н астроен и ем . М ож но, н ап р и м ер , н ас тр о ­
и ть ся р ел и ги озн о, ходить в ц ер к о вь , говеть, и все это б у д ет одно п р ед ставл е н и е.
К акая-н и б уд ь к р у п н а я п ер е м е н а в ж и зн и — и от тако й рели ги и и сл е д а не оста­
н е т с я в душ е. В от сей час в тако й тр а ги ч ес к и й м ом ен т ж и зн и наш ей Р о сси и по­
стоян н о д е л а е ш ь с я тако й и гр у ш ко й н астр о ен и й , п р и х о дя щ и х и звн е, о х ваты в аю ­
щ и х и зах ваты ваю щ и х .
В это ж есто ко е в р е м я все та к бы стро и зн аш и в ается! К ако й ж е б езу м ец худож н и к п усти т в о бщ ество, за т е е т п ар а д своих к р ас о к , слов, зву к о в. В се это
с р а з у и зн оси тся.
З н а ч и т е л ь н а я ч асть г ен е р ал и те та наш ей ар м и и о к а з а л а с ь ш пи он ам и , за
гран и ц ей это п ри н ято к ак н аш а сл або сть. Н о « П р ав д а» и ту т н аш л ась: они см от­
р ел и на к а зн ь их к ак на д о к а за т е л ь с т в о наш ей м ощ и. Н ад о сд ел а ть у си л и е над
собой, чтобы найти в эти х сл о в ах какой-нибудь см ы сл. Н о вот, вспом нив н аш у
им перию , к огда надо бы л о ты сяч ам и к азн и ть — и не к азн и л и , что в реш и тел ьн о м
действии в отнош ении к о ле б а те л е й основ н аш его го су д ар с тв а м о ж ет с к а за т ь с я и
д ей стви тельн о м ощ ь.
15 и ю н я . Е сли ком у-нибудь нечем ж и ть, то он х в а т а е т с я з а внеш нее: П е­
чорин за к н я ж н у М ери, О негин за Т а т ь я н у , а бол ьш еви к и з а вл а сть .
С вобода тв о р и тся всем общ еством , но ее н е л ь зя п росить у х о зя и н а го су д ар ­
ства. П росить свободы — все р авн о что просить у х о зя и н а сн я ть за м о к с его к л а ­
довой, д в ерьм и обращ ен н ой на у л и ц у . В ам свобода к н и ж к у п и сать, а др у го й поле­
зе т в к ладов ую ...
П исать ли П ан ф ер о ву ?
Н адо ли п у таться?
Б у р я , н ас то я щ а я б у р я .
О пять гол овн ая боль. И гор ьк о е чувство: к а к давн о, д авн о я у ж е не пиш у...
П ан ф ер о в д у м ал , что р а з он п о зв а л м ен я в « О к т яб р ь » , то я с р а зу ж е и дам
ем у м атери ал ы ! И все п ер е п у та л , о чем я ем у говорил: н ет никакого вни м ан и я.
16 и ю н я . В етрено, п ро х л ад н о и ясн о, на небе к о ш ачьи хвосты . В л есу
«л ес ш ум и т», и ч ер ез ш ум слы ш но: поет п о дкрапи вн и к. В сп ом н и лся К о р о л ей ­

ко — к а к а я тогда сл адо сть бы л а у м олодеж и « о тд ат ьс я» ч а р ам «Л ес ш ум ит». К ак
все это д а л ек о прош ло.
К в ар ти р н о е д ел о в последн ей ф а зе , о р д ер и м еет ся, о стается д о ж и д а ть ся
прием очной ком иссии, после чего п о л у ч а ет ся клю ч — п оследн ее звен о ж естокой
цепи.
С реди пап оротн и ков ст ар ы й пень и т а к а я тиш ина, что под ш ум всего л ес а
сл ы ш н а си л ьн ая р у к о в о д я щ а я песнь ш м ел я. С реди бу р ь — р у к и ск л ад ы ва ю тс я
д л я м олитвенного вн и м ан и я.
Н ет, н икогда в л ес у не бы вает п устоты , и если к а ж е т с я пусто — это ты сам
виноват.
В стрети л И ван да М арью .
П оэзи я — это чем лю ди ж и в у т и чего они хо тят, но не знаю т, н е ведаю т и
что надо им п о к аза ть, к а к слепы м .
Р а з в е я не поним аю н езаб у д к у : ведь я и весь м ир чувствую иногда при
встреч е с Н езабуд кой , а ск аж и — ск олько в ней л еп е стк о в, не с к а ж у . Н еу ж ел и ж е
вы м ен я п ош лете « и зу ч ать » н езаб у д к у ?
С л ы ш у стон соловьиной м атер и .
17
и ю н я . Т ихо, ясн о и, н ав ер н о е, б у д ет среди д н я и ж а р к о . О бр абаты ваю
вч ераш н ее лесное.
И сто р и я с П л етн евы м п о к азы в ае т п о сл едн ее п ад ен и е общ ествен н ости , лю ­
бую овц у м ож но в зя ть и з стад а, о п озори ть, приш ибить — и бар ан ы не ш ев ел ьн у т­
ся. Это ли или ч уд ови щ н ая н агл о сть газе ты , н азы ва ю щ е й себя « П р авд о й » , тр у д ­
но с к а за ть , что бол ьш е м ер зи т. О собенно плохо, что П л етн ев, н ав ер н о , ан ти сем и т,
дикий русский и с ним р а с п р а в я т с я евреи . П лохо тем , что р ан о или поздно и
ру сск и е с ев р еям и то ж е р а с п р а в я т с я . Н е в П л етн еве д а ж е дело, а в гнусном по­
севе зл обн ы х нац. сем ян .
В н аш е в р ем я позорн ы х слу ч ай н о стей , и зм ен и паден и й и о б я зат ел ьн о го
сам о х в ал ь ств а все ж д еш ь , вот и до тебя дойдет, и тебя о скорб ят. И оскорбляю т.
А потом, к огда в р е м я п р и дет о п р ав д а тьс я, со с ч и т ать ся с врагом — нет вр ага: он
о б ъ я в л ен в р ед и тел ем , и его с соб акам и ни где в о к р у г н е н ай д еш ь. В то ж е сам о е
в р ем я не ч ув ствуеш ь н ас то ящ е го п ри зн ан и я.
О дна д ев у ш к а п р и ех а л а п о см о тр еть на м ен я, поди ви ться ж и в о м у п исателю .
П ростое, н аивное сущ ество! В се бо л ьш е и б о л ьш е ди в и л ась моим сл овам . Я п о к а­
з а л ей все свои книги, и, когда до ш ел до ан гл и й ск о й в золотом п ер еп л ете, она
ск а за л а : «Н у, теп ерь о рден а п ок аж и те, к ак и е до л ж н ы бы ть у вас о р ден а» . К со­
ж ал ен и ю , м ог п о к аза ть ей то л ь ко зн а к ворош иловского ст р ел к а.
К ом м ун ист есть н еп рем ен н о Л е ви аф ан , го су д ар ствен н о е ж и вотн ое на всех
четы р ех ногах. И он см отрит на всех с точки зр ен и я зл о го ж и вотного и часто в
вы сш ей степени расп о л о ж ен , готов сд ел а ть добро, готов бы ть щ ед р ы м , м и лости ­
вы м . Д ол г гр аж д ан ск о й чести к аж до го двуногого д о л ж ен со сто ять в том, чтобы
п о к аза ть четверон ого м у во зм о ж н о сть неподкупного, н езави си м о го ни от к ак и х его
благ личного сущ ество ван и я, удо вл етво р ен н о го бесп олезн остью . Т ак м ал о -п о м ал у
этим п утем «не от м и р а сего» двун оги е р ан о или поздно вой дут в си лу. В есь во­
прос тол ько в срок ах и ч е р е з ск о л ьк о б ар ьер о в до л ж н ы ещ е п ер еск о чи ть ч е тв ер о ­
ногие и двуногие, составл яю щ и е С С С Р .
19
и ю н я . К ом м ун ист п о сл едн ей ф о р м ац и и — это п о л и ти ч ески восп и тан ­
ны й, такти чн ы й ч ел о век, более или м ен ее хорош о ск р ы в аю щ и й свое п рево сх о д­
ство над всем и лю дьм и не своего то л к а. Н а ген и аль н ы х ар ти сто в р азн о го рода,
ж и в ущ и х в ином, бол ее н езави си м о м , к ак им к а ж е т с я , стр о е, они см о тр я т к ак на
п ол езн ы х сум асш едш и х. Д а та к , в ер о ятн о , и р а зд е л я ю т всех сум асш едш их: тех,
которы х м ож но соб л азн и ть п осредством н еобы чны х д л я всех гр а ж д а н удобств
ж и зн и и тем п риспособить к общ ем у д е л у с т р о и тел ь ст в а новой ж и зн и , и тех, кого
у п р я та ть м ож но лиш ь с пом ощ ью ср едств, подобны х см и р и тел ьн о й ру баш ке. Вот
почем у вы д аю щ и м ся лю дям к о м м ун и сты очень охотно даю т все, о чем их по­
просят.
М ое закон н ое п р ав о и д а ж е о бязан н о сть п ер ем ен и ть м аш и н у, все н е д о р а зу ­
м ение в том , что я за р еги ст р и р о в ал ее в З а го р с к е , а не в М оскве. И тем не м ен ее
на мою просьбу у П ан ф ер о ва поговорить об этом он ответил:
— М ы дади м ва м м аш ину.
Кто это «м ы »?
В ся стран а сейчас р а з д е л я е т с я на тех, кто говорит «м ы » и к то «они».

И так, вот м ое п утеш естви е сегодня: Т ар а б а р к и — К у т ар ы — Ц ы ган к а-р еч­
ка — В воз — М истрино — (одно слово н р зб .) — Т ерибрево.
З а в т р а Т рои ц а, х о зя й к а полы в ы м ы л а. «Н ад о б ы ,— с к а з а л а ,— б е р е зк а м и
уб р ать, да бои ш ься»: «Ч его ж е бо и тесь, р аз у ж ел к у р а зр еш и л и , то сам о собой
и б е р е зк у ...» « Н ет, про б е р е зк у ничего не сл ы х ать , и вам не советую , а то все з а ­
говорят: п и сатель, м ол, п р и м ер п о к аза л , на вас весь п оклеп л я ж е т » .
2 0 и ю н я . Т роица.
Е дем с у тр а на К убрю л о ви ть ры бу.
В с. Н овом ц ерк о вь у ст о ял а. П опу п л ати ли 1 ф. м уки в год и по 5 0 коп. в
м еся ц с верую щ ей единицы . З а это он нас бесп латн о хоронит.
21 и ю н я . Д ухов день. В Н овом престол.
Х орош о бы ло в п р азд н и к , когда все бы ли в и зб ах (весь ден ь). Д а ж е м ы к у ­
пили вина и к огда вы пили, то почувствовали как у ю -то хорош ую с в я зь с народом .
Ч то это? Т рудн о ск а за т ь : вино тут п о л у ч ает к акое-то совсем иное зн а ч е н и е , чем
вода.
Х орош ее в русском н ар о д е — это если ты в стр ети л н еи звестн о го ч е л о в е к а , и
ч е р ез м и н уту ты с ним говориш ь, буд то всю ж и зн ь зн а л его. Х орош ее чувство:
« вм есте несем » хорош д л я н езн аком ого.
Р у сск и й чел овек хорош д л я н езн ак о м о го , готов о тк р ы ть все и с л у ж и ть ...
Х орош интим ны й ч ел о век. Н о су щ е ст ву ет о б щ ествен н ы й человек: это тр у с.
Все хорош ее — это частны й человек, плохое — общ ествен н ы й .
В наш е в р ем я тай н ы р а с к р ы в а ю т с я го р азд о р ан ь ш е, чем м ож но о ж и д ать
этого, так вот кон ец Горького: д у м а л о с ь, я сам не р а з говори л, что чел о век это т
п р ев р ати л с я в у ч р еж д ен и е, но кто ж е м ог д у м а ть, что так скоро в с к р о е тс я все
сод ерж и м ое м оги лы , с к о стя м и , ч ер вям и .
В м и ре н ет ничего чуж ого, м ы т а к у ст р о ен ы , что видим то л ько свое, то л ько
одно свое р ас к р ы то е « я » .
Ч и тал «К аи н ово болото» У эл ь са 35 и п о чу в ств о вал , что они н а х о д я т с я ещ е
н ак ан ун е того, что м ы п ер е ж и л и ... Я п о чу вство вал ещ е, что делаю сам о е у ди ви ­
тел ьн ое и н уж н ое дел о ... М иф.
2 4 и ю н я. Все тако й ж е сияю щ ий день. В л е с а х н ач ал и сенокос.
Мы сегодн я после вечер н его ч а я едем дом ой, и за в т р а П етя ед ет в М оскву.
Вот новости: 1) р у к о п и сь « З а ви д о в о » во зв р ати л и и з «О хотник-боец» с за п и ­
ской от руки , в которой « У в аж аем ы й М их. М их.» бы л о в ы ч ер к н у то и зам ен ен о
«т. П риш вин»; 2) к в ар т и р а — к о м и сси я не п р и н я л а , и дел о о тт яги в ае тся ещ е м е­
ся ц а на д в а, очень п ахн ет п ровалом ; 3 ) автом оби ль: П ан ф ер о в исчез; 4 ) «О к­
тяб рь» — все на ф у-ф у.
В се это вм есто со зд а л о « К аи н о во болото»: буду вп р ед ь под этим пон и м ать
некую соц и ал ьн ую инф екц и ю , в которой доходиш ь до тако го со сто ян и я, что с а ­
м ую болезн ь счи таеш ь п р о и сх о д ящ ей не от душ и, а от ж е л у д к а .
С нилось, что пош ел к П ан ф ер о ву , а он, о к а зы в а е т с я , полит, п реступ н и к, и в
его к в ар т и р е лю дей р ас ст р ел и в а ю т. У гн етаю щ ее чу вство бл и зо сти своего конца:
от своей ненуж н ости к концу.
...В то вр е м я , ко гд а слово, к а к и все на свете, ст ал о то в ар о м , и м ею щ им р а с ­
ц ен к у д а ж е не в отнош ении к та л а н т у а в т о р а , а ско р ее в ясн о сти со зн ан и я его в
том , что д ей стви тельн о слово есть товар: вот в это-то в р е м я д о к а зы в а т ь кому-то
зачем -то н етоварн ую п р и р о ду истинного искусства!
Н асту п ает сам ое н а п р я ж е н н о е в р е м я п ер ед во зм ож н остью
им енно и п ер е д а ет ся ч е р е з к у т е р ь м у какое-то «каи н ово» чувство.

войны ,

и

вот

И т а к а я у си л и в а ю щ а я с я зао стр ен н о сть п о дви ж н и ч ества в чистом во зд у х е, и
соб равш ей ся у сам ы х ног всей пы ли человеческой! Т рудно п р о д в и га ть ся, но надо.
К в ар ти р а в Л авр у ш и н ск о м против Т р ет ь я к о в к и н ач и н ает к а за т ь с я безум н ой
м ечтой о таком у беж и щ е в го р л е в у л к ан а . И тем не м ен ее р ас ч е т соверш енно
п рави л ьн ы й : у б еж и щ е возм ож н о то л ь к о в сам ом горле.
Гибнет И сп ан и я, но и спанский ф у тб о л п р о ц ветает: н ед авн о б р и га д а исп. ф у т ­
бол а бы ла в М оскве то р ж ествен н о встр еч ен а. Это ли не ку тер ьм а!
Н аш а тр ев о га происходит от б ы строты дв и ж е н и я го су д ар ств, п лан еты : н е ­
возм ож н о всм о тр еться , вл ю б и ться и в ж и ть с я , все м е л ь к а е т, и х о ч ется, чтобы ско­

рее и ск о р ее м ел ьк ал о , чтобы сам ое м ел ьк ан и е , бы ть м о ж ет, за м е н и л о бы т, необ­
ходим ы й чел овеку. М елькн ул С еверны й полю с, м е л ьк н у л п ер ел ет в А м ер и ку к ак
м елочь, вот вы ступ и т Г ер м ан и я за к р о вь, за н арод н ость, Вот вы сту п и т С С С Р за
принцип в сеч ел о век а...
П ан ф еров, Ф ад е ев и др у ги е «со в етск и е гу с а р ы » , их много: это все полуоб­
р азо в ан н ы е люди с огром ны м сам ом н ен и ем . С в я зы в а т ь с я с ним и н и к ак н е л ь зя ,
у них тол ько вид гусар ск и й , а в сущ ности своей душ евной они к ал и ки п ерехо­
ж и е, сегодн я тут, а за в т р а там.
2 6 и ю н я . Р е ш и л на ию ль п ер е б р а ть ся в З а го р с к : д я тл ы вы л е те л и , зе м л е ­
роек и зд есь много. З а т о зд ес ь ещ е м ож но р аб о та ть б е з слеп н ей и ко м ар о в. Т ак
сам о собой вы ходит, что надо бы ть зд есь. И того пож или почти три м еся ц а.
П р и ех ал ночью и з М осквы П етя, говори т, что за т я ж к а с к вар т и р о й — д ел о
вполне естествен н ое, что Т р ен ев пиш ет п ьесу по л и чн о м у поручению С т ал и н а и
В иш невский тож е, отчего и в сел и л и сь . А Л у го вско й хо тел силой во р в ать ся , Б а р т о
его т а щ и л а н азад , но он у д а р и л сто р о ж а, и тот п одал на него в суд.
2 7 и ю н я . Т акой ж а р к и й день! П осле обеда, к а за л о с ь , вот-вот н ач н ет ся
дож дь. Н о не тол ько обош лось без до ж дя, а д а ж е б ар о м етр пош ел на погоду. М ы
п ереехал и п осле 3-х м есяч. ж и т ь я в лесу.
2 9 и ю н я . ...М ож н о ли се р ье зн о м у ч е л о в е к у , п и сателю в такое-то в р ем я
ц ел ы е ч асы сидеть н аб л ю дать в бинокль, к ак т я ж е л ы й ш м ел ь гнет ц вето н о ж к у ?..
И я отвечу, что м ож но, если во всем остал ьн о м прийти к реш ению готовности:
если о к аж етс я , что н е л ь зя ж и т ь, к а к я ж и ву , то я во в с як и й час готов о т к а за т ь с я
от себя и вполне созн аю эту необходим ость.
В от это сам ое со зн ан и е необходим ости и есть м о я си л а ...
Д а, это нечто новое, до этого я д о ж и л , и «О п авш и е л и ст ья » Р о за н о в а с ы гр а ­
ли в этом свою р о л ь, бы ли последн и м то л ч ко м ,..
М осква, к ак в у л к а н , душ и за сы п а ю тся ... И ли это поле ср а ж е н и я , би твы ?
С ч астье том у, кто м о ж ет отойти. Н о не всяко м у -то это во зм о ж н о — отойти.
3 0 и ю н я. Д а, м ы на войне и оттого д у м а ем и чу в ству ем , к а к ду м аю т и чу в­
ствую т все на войне.

КОММЕНТАРИИ *
1 Кожевников А. В.— писатель, один из друзей М. М. Пришвина по Сергиеву Посаду
(Загорску).
2 Косырев А. В.— в то время возглавлял ЦК ВЛКСМ.
3 См. об этом подробнее в дневнике 1936 г. («Октябрь», 1993, № 10).
4 По материалам своего путешествия в Кабардино-Балкарию летом 1936 г. Приш­
вин начал работу над повестью «Счастливая гора», главным героем повести должен был
стать Бетал Калмыков — в то время первый секретарь обкома Кабардино-Балкарии.
5 Имеется в виду повесть канадского писателя «Серая Сова» (Вэша Куоннезин) —
под этим псевдонимом выступал в печати Джордж Стенсфелд Белани (1888—1938). Анахорео — героиня повести, девушка из индейского племени, ставшая женой писателя.
6 Речь идет о В. П. Измалковой, истории их отношений посвящены многие страницы
раннего дневника Пришвина и автобиографический роман «Кащеева цепь».
7 Ефросиния Павловна — первая жена Пришвина.
3 Пришвин П. М. (1909—1987) — младший сын писателя.
9 Речь идет о «Серой Сове».
10 Вместе с сыном Петром Пришвин увлекся изучением жизни зверей и птиц в ле­
су «по этажам». Наблюдения проводились под Сергиевым Посадом. В письме к М. Д. Мен­
делеевой-Кузьминой от 8 июля 1937 г. Пришвин писал; «Сын метит в аспиранты по
кафедре экологии и делает работу, изучая фауну леса по ярусам, в этом году у него
землеройка. Я параллельно с ним тоже изучаю лес со своей художественной стороны и
населяю своими существами, тоже по ярусам. Начал с верхнего, там на вершинах
живут у меня птицы Сирин и Алконост Описать лес, чтобы он был понятен и близок
людям от семи до семидесяти,— мечта, которую я лелею еще с 1905 года и никак
не могу реализовать. Но, кажется, мой час наступил, и к осени эту свою вещь я напишу».
11 Теме «Пришвин о Розанове» посвящена большая публикация дневников Приш­
вина в сб. «Контекст. 1990». М., «Наука». 1990, с 161—218.
12 В 1936 г. в Лондоне вышла повесть Пришвина «Шень-шень» на английском языке,
в предисловии к которой известный английский ученый Дж. Гекели, анализируя твор­
чество Пришвина, сравнивал его с Джефферисом.
Пришвин читал книгу Джеффериса в немецком переводе; Richard Yefferies. Die
Geschichte meines Herzens. Jena. 1906
Книга хранится в библиотеке Пришвина. На ее страницах остались многочислен­
ные пометы писателя и записи на полях.
* Мы приносим извинения Г. М. Цыпину за ошибку, допущенную при публикации
дневника М Пришвина 19Э6 года («Октябрь», 1993, № 10). Пришвин писал о Г* Е. Цы­
пине (1899 —1938) — журналисте, директоре изд-ва «Детская литература».

13 Имеется в виду литературовед и социолог, многолетний друг писателя Р. В. Иванов-Разумник (1878—1946).
14 Пришвин записывает разговор с Ивановым-Разумником.
15 Речь идет о повести «Счастливая гора».
16 Издательница произведений Пришвина в Европе.
17 Дочь В. В. Розанова, жила в Сергиеве Посаде, дружила с Пришвиным.
18 Воронений А. К. (1884—1943) — критик, писатель, в 20-е годы был редактором
первого советского литературно-художественного журнала «Красная новь».
19 Речь идет о семье известного графика и живописца Фаворского В. А. (1886—
1963), жившего в Сергиеве Посаде. Мария Владимировна — жена художника.
20 Чапыгин А. П. (1870—1937) — писатель, автор серии «охотничьих» рассказов, по­
священных северной деревне. Тяготение к истории, как отмечал М. Горький, характерно
для всего творчества Чапыгина. Известность получил его роман «Разин Степан».
21 Ставский (псевдоним: наст, фамилия—Кирпичников) В. П. (1900—1943)—писатель,
журналист. С 1936 г. был генеральным секретарем СП СССР. В 1937—1941 гг.— главный
редактор журнала «Новый мир».
22 Вальбе Б. С.— литературовед и критик, автор книг, посвященных Дж. Риду,
Н. Г. Помяловскому и А. П. Чапыгину. Тальников Л. Д.— критик.
23 Примечание переписчика дневника.
24 Замошкин Н. И. (1896 — 1960) — литературовед и критик, автор статей о творче­
стве. Пришвина и др.
25 Пришвин-Алпатов Л. М. (1906—1957) — старший сын писателя.
26 Панферов Ф. И. (1896—1960) — писатель. С 1931 г. и до конца жизни (с неболь­
шими перерывами) — главный редактор журнала «Октябрь».
27 Имеется в виду писатель А. Н. Толстой.
28 Литературный псевдоним В. В. Розанова.
29 Огнев С. И.— ученый, зоолог.
30 МирсКий Д. П (1890—1939) — критик и литературовед. Сын князя П. СвятополкаМирского. После революции — в эмиграции. В 1932 г. вернулся в Россию, активно уча­
ствовал в литературной жизни, публиковал статьи по теории и истории русской и запад­
ной литературы. В 1937 г был репрессирован, реабилитирован посмертно.
31 Бострем Г. Э.— художник, друг Пришвина по Сергиеву Посаду.
32 Гамарник Я. Б. (1894—1937) — партийный и военный деятель. С 1934 г.— зам.
наркома обороны СССР. Был осужден по делу Тухачевского, Уборевича, Якира и др.
Под угрозой ареста покончил жизнь самоубийством. Реабилитирован в 1955 г.
33 Лицо не установлено.
34 Киршон В. М. (1902—1938) — драматург, один из руководителей РАППа. Приш­
вин имеет в виду доклад Киршона на пленуме Союза писателей, проходившем 27—
28 февраля 1937 г.
35 Имеется в виду повесть Г. Уэллса «Игрок в крокет» (1937).

Вступление, подготовка текста,
комментарии и публикация Л . А. РЯЗАНОВОЙ

Публицистика

и очерки

Юрий

БУРТИН

О б о р о т е н ь
Р

как ом отнош ении н ах о д и тся нынеш ний н ом ен к латурн ы й к ап и тал и зм к
«р еал ьн о м у соц и ал и зм у » до п ер естр о еч­
ны х врем ен ? И как и м образом первое вы ­
росло из второго? Б е з о тв ета н а эти во­
просы н ел ь зя п рави л ьн о п онять и оце­
нить ок руж аю щ ую нас общ ественную р е­
ал ьн ость и у ясн и ть себе ее п ерспективы .
Д л я н ач ал а — немного теории.
Н овой и новейш ей истории, по к р а й ­
ней м ере европейской, известн ы два ос­
н овны х типа и зм ен ен и я общ ественного
у строй ства — ф орм ац и он н ы й и ст ад и ал ь ­
ный.
О тл и чи тельн ы м и особенностям и перво­
го и з них м ож но сч и тать следую щ и е: со­
ц и ал ьн ая револю ц и я к ак ф о р м а п ерехо­
да от одной общ ественной ф ор м ац и и к
другой, см ен а п р ав ящ его к л а сс а, см ена
сам и х принципов, на к о торы х б а зи р у е тся
о р ган и зац и я о бщ ества, см ена к у л ь ту р ы ,
си стем ы н р ав ств ен н ы х ори ен тац и й и цен­
ностей, сти л я чел овеческ их отнош ений.
З а м е щ ен и е ф еодальн ого строя к ап и та л и с­
тическим
в больш инстве европейских
стран происходило им енно по тако м у ти­
пу, вслед ствие чего м ар к си зм и счел его
у н и вер сальн ы м закон ом мирового р азв и ­
тия. Д л я этого, к аза л о с ь , бы ли тем боль­
ш ие осн ован и я, что и см ен а к а п и т а л и з­
м а (или более ар х аи ч еск и х стр у кту р ) « р е­
ал ьн ы м соц и али зм ом » со в ер ш а л а сь —
при оп ред ел ен н ом сво ео б р ази и — в об­
щ ем , по такой ж е схем е.
С другой стороны , истори я сам ого к а­
п и тал и зм а — там , где она о к а за л а с ь до­
статоч н о дли тел ьн ой и не бы л а прерван а
со ц и ал и сти ч еской р ев о л ю ц и ей ,— п р о де­
м о н стр и р о в ал а возм ож н о сть достаточно
глубоких и зм ен ен и й общ ественного у с т ­
рой ства по соверш енно иному типу. В хо­
де своего р азв и ти я к ап и та л и зм прош ел
ч е р ез н еско л ько стадий, к а ж д а я и з ко­
торы х сооб щ ал а ем у облик н асто л ь ко от­
личны й от п ред ы д ущ его , что, н ап р и м ер , к
соврем ен н ом у к ап и тал и зм у этот терм ин
д а ж е и збегаю т п ри м ен ять, а говорят о
« п о ст к а п и тал и зм е» , «п о сти м п ер и ал и зм е» ,
«п ости н дустри альн ом общ естве» , «техноИз цикла «Беседы о номенклатурном ка­
питализме» (см. «Известия», 1994, 1 июня,
совместно с Г. Водолазовым; «Московские
новости», 1994. Ш е Ш и 35; «Россия», 1994.
№ 32).

тронной эр е» и пр. И в то ж е в р е м я все
эти и зм ен ен и я со в ер ш али сь и п р о д о л ж а­
ют с о в ер ш а тьс я чисто эволю ционны м пу­
тем , без револю ции, не в п о р яд ке з а м е ­
ны одного п р ав ящ его к л а с с а другим , без
см ены принципов, л е ж а щ и х в основе си*
стем ы о бщ ествен н ы х отнош ений, на р а з ­
ви ваю щ ей ся, но не те р яю щ ей своей иден­
тичности ку ль ту р н о й и нравствен н о-ф и ­
л ософ ской основе.
В свете изл о ж ен н о го вопросы , на ко­
торы е долж н а о твети ть п р е д л а га е м а я с т а ­
тья, м ож но к о н к р е ти зи р о ва ть так: по к а ­
ком у из н азв ан н ы х типов со вер ш и л о сь то
и зм ен ен и е общ ественного строя, что и м е­
л о м есто в Р о сси и в конце 80 -х — н а ч а ­
л е 9 0 -х годов XX в е к а ? П рощ е говоря,
я в и л с я ли н аш новы й строй р езу л ь та то м
револю ции или ж е плавного эволю цион­
ного проц есса? И соответствен н о
что
п р ед ст ав л яе т он собой по отнош ению к
своем у и стори ческом у предш ествен н и ку:
другую историческую ф о р м ац и ю (хотя бы
в виде за в я зи оной) или новую стадию
р азв и ти я р ан е е су щ ество вавш его v нас
общ ественного
устр о й ств а?
А
м о ж ет
бы ть, нечто тр е ть е?

Эволюция вскачь
В отличие от о ф и ц и альн ой идеологии
со ветских л е т (и, так с к а за т ь , в пику ей)
в соврем енном политическом созн ан и и
эволю ц и я — понятие го р азд о более при­
вл е к а тел ь н о е и почтенное, чем рево л ю ­
ция. П о к а зат ел ь н ы сл о в а, с к а за н н ы е
Б . Н. Е л ьц и н ы м в п ервую годовщ ину
ав густовского путча: «В сен тяб р е — о к ­
тяб р е м ы п рош ли б у к вал ьн о по краю , но
см огли у б е р еч ь Р оссию от рев о л ю ц и и ...»
С п росите ед ва ли не лю бого из идеологов
и вож дей нового стр о я, он без колебан и й
подтвердит, что ны н еш н ее п олож ение ве­
щ ей возн и кло, сл а в а богу, эволю цион­
ны м путем.
Но так ли это? Н а мой в згл яд , подоб­
н ая тр а к т о в к а « п ер естр о й ки » по м ен ь­
ш ей м ере сом н и тельн а.
В сам ом дел е, идея эволю ции плохо
в я ж е т с я с такой общ ественной с т р у к т у ­
рой, к ак то тал и та р н ы й соц и али зм . В от­
ли чи е от к ап и та л и зм а , си стем ы по приро­
де своей динам ической, источни1К у т ­
ренней прочности которой — п о с т о я н н й
дви ж ен и е, « р еа л ьн ы й с о ц и а л и зм » пред­

ст ав л я л собой си стем у принципиально
стати ческую , застой н ую , все силы к ото­
рой, к ак только она у сп ел а сф о р м и р о ­
в а т ь ся , н ап р авл ен ы бы ли (если суди ть
не по словам , а по д ел ам ) то л ько на од­
но: на п одд ерж ан и е и за щ и т у своей не­
подвиж ности, на сохран ен и е статус-кво.
К онечно, стати ч н ость эта не бы л а аб ­
солю тной: м еж д у стал и н ски м и бр е ж н е в­
ским п ери одам и советской истории —
вполне очеви д н ая р азн и ц а. М ногие и з тех
тен ден ц и й , которы е с п ер естр о й ко й вы ­
ш ли на п оверхн ость общ ественной ж и з­
ни, в латен тн ой ф орм е н ач ал и в ы зр е в а т ь
нам ного р ан ьш е. О дну и з них я п о п ы та л ­
ся п росл еди ть в ст ать е « Э м ан си п ац и я ап ­
п ар а т а » («М Н » № 18). Н а дру гу ю , ту, что
ещ е от н есостоявш ей ся косы гинской р е­
ф о р м ы 1 9 6 5 — 1 9 6 8 гг. ве л а к ны неш ней
ди рек торск ой «п р и вати за ц и и » , у к а за л в
одном и з своих вы сту п л ен и й Г ригорий
Я вли н ски й . П о р аж аю щ ая ны не своими
м асш таб ам и к р и м и н ал и зац и я д е яте л ьн о ­
сти « ап п а р ат а» , его ср а щ ен и е с м а ф и о з­
н ы м и к ом м ерч ески м и ст р у к т у р ам и такж е
н ач ал и с ь не сегодн я и не в ч ер а , об этом
н еод н ократн о писал Л ев Т им оф еев.
И все ж е, ск о л ь ни су щ е ствен н ы бы ли
таки е и зм ен ен и я, это бы л а не сто л ько
эвол ю ц и я ж и вого, ж изнесп особн ого о р га­
н и зм а, ск ол ьк о процессы эр о зи и и р а з ­
л о ж ен и я некоей инертной и косной си­
стем ы . С тепень ж естко сти этой си стем ы ,
ф у н к ц и о н ал ьн ая н езам ен и м о сть каж до й
и з ее частей бы ли тако в ы , что к а за л о с ь :
вы бей из н ее всего один к ам ен ь — и она
рухн ет, р ас сы п л е тс я дотла. С обы тия по­
следн его д еся ти л ети я вроде бы вполне
п одтверди ли
подобное предп олож ен и е:
стоило сд ел ать такую м ал о ст ь, к ак о с л а ­
бить ц ен зу р у и доп усти ть « гл асн о сть » ,
к ак в ся п остройка за ш а т а л а с ь и из нее
один за другим стал и вы п а д а ть все бо­
л ее круп н ы е и в аж н ы е блоки — сн а ч а л а
и деол оги я, а затем и вс я т о т ал и та р н ая
п ол и ти ч еск ая систем а.
В се это м ал о походило на плавную
эволю цию , на постепенное п ер е р ас та н и е
к о ли ч ествен н ы х и зм ен ен и й в к ач е с т в е н ­
ны е, на м ягк о е п еретекан и е общ ества из
одной стадии своего р а зв и т и я в другую .
Д ей стви тел ьн ость м ен я л ас ь с т р е м и т е л ь ­
но, резк о , скачк ообразн о . О дна бо л ьш ая
в с т р я с к а сл ед о в ал а з а другой. П о ж ал у й,
м ож н о с к а за т ь д аж е так: если до « п е р е ­
строй ки » общ ествен н ое р а зв и ти е в наш ей
стр ан е все ж е в какой -то м ер е з а к л ю ч а ­
ло в себе эл ем ен т эволю ционности, то
сам а «п ер естр о й ка» м ен ее всего н ап о м и ­
н ал а ровны й эволю ционны й процесс.
Н о если не эволю ц и я, то что ж е ? Н еу ­
ж ел и все-таки револю ц и я, от которой наш
п рези дент так с т а р а л с я нас у б ер еч ь?
Д а, в н ек оторы х отн ош ен и ях и зм ен е­
ния, соверш и вш и еся в н аш ей стр ан е, впол­
не м ож но н азв ат ь револю ционны м и. К ак
у ж е ск азан о , это относится п р еж д е всего
к области идеологии. Е щ е д е ся ть л е т н а­
за д м ы ж и л и в и д еок рати ч еско м го су д ар ­
стве, где о ф и ц и альн ы й « м ар к си зм -л ен и ­
н и зм », соответствую щ и м о бр азо м п р еп а­
ри рован н ы й д л я нуж д си стем ы , и о п и р а­

ю щ ая ся на него, всесторонне р а зр а б о та н ­
н ая л еген д а о д ей стви тельн о сти имели
о б я зат ел ьн о с ть за к о н а . И вот л еген д а эта
р азв е я н а , м ар к си зм растоп тан и отбро­
ш ен, а на см ену м оноидеологической си­
стем е приш ел ны неш ний идейны й, поли­
ти чески й , р ел и ги о зн ы й и всяк и й иной
п л ю р ал и зм . К а зак и с бу таф о р ски м и геор­
ги евским и к р ес там и , толстен ьки й м а л ь ­
чик, которого м эр « к о лы бели т р е х рево­
лю ций» вел и ч ает «н асл ед н и ко м п ресто­
л а » , н ед авн и й в о ж ак св ер д л о вск и х и м ос­
ковских ком м ун и стов со свечкой на п ат­
р и ар ш ем б о гослуж ен и и в Е лоховском со­
боре — вот ли ш ь н ек о то р ы е л ики этой
п ор ази тел ьн о й новизны . П оворот на 180
градусов.
Н ет н и к ак и х сом нений и в том , что
вслед за и деологи ческой у нас произо­
ш л а р ев о л ю ц и я п о л и ти ч еск ая. Е щ е н е ­
давно м ы ж и л и под властью то т а л и т а р ­
ной д и к та ту р ы . Н ы н че она п ала. В м есто
д и к та ту р ы у нас теп ер ь д ем о кр ати я.
П равд а, весьм а сп е ц и ф и ч е ск ая , р еа л ь н а я
ли ш ь д л я п р ав ящ его сл о я и м н и м ая, ф о р ­
м ал ьн а я д л я всего о стальн ого н ас ел е­
ния, тем не м ен ее и по этой лин и и отли ­
чие от п реж н его р еж и м а очен ь велико.
П рибавим к ск а зан н о м у столь ж е в п ечат­
л яю щ и е внеш ние ас п ек ты наш ей п олити­
ческой револю ции: п аден и е стен ы , дел и в­
ш ей м ир на два л а г е р я , к р у ш ен и е гр ан ­
диозной рак етн о -ядер н о й св е р х д е р ж а в ы и
н ач ав ш и й ся д р ей ф ее р асп авш ихсй ч а с­
тей к сближ ению с м и ровы м сообщ еством .

Революция

, не изменившая

основ

З н а ч и т л и все это, что м ы у ж е п о л у ­
чили о твет на вопросы , п оставл ен н ы е вн а­
ч ал е? Б о ю сь, что нет. Д ел о в том , что
рево л ю ц и я к ак ф о р м а см ен ы одного об­
щ ествен н ого стр о я другим — явл ен и е
м н огосоставное, м ногом ерное. С к аж ем ,
О к т я б р ь с к а я рев о л ю ц и я 1 9 1 7 года вкл ю ­
ч а л а в себ я по м ен ьш ей м ер е ч е ты р е ре­
волю ции: п олитическую , и деологическую ,
экон ом и ческую и социальную . Н е прои­
зой ди х о тя бы одна из них, не бы ло бы
и того стр о я, которы й возник б л а го д ар я
победе О ктябр я. П опробовав о ты ск ать
ти п ологи чески сход н ы е я в л е н и я в том, что
со вер ш и л о сь на н аш их гл аза х , м ы до л ж ­
ны будем ко н стати р о вать: ту т к ар ти н а
принципиально иная. П о л ь зу я с ь при вы ч­
ной д л я нас м ар к си стск о й терм и н ологи ­
ей, револю ц и я п р о и зо ш л а, к ак м ы виделй,
в о бласти н ад стр о й ки (идеология, поли­
ти к а, го су д ар ствен н о е у стр о й ство ). А к ак
обстояло дело с социально-эконом ическим
бази сом ?
М асш таб, к р у ти зн а и зн ачен и е п ер е­
м ен в экон ом и ке Р о сси и ви д я тс я оНень
по-разн ом у в зави си м о сти от того, с к а­
кой сторон ы на них п осм отреть. Е сли
в зя т ь за основу а н а л и з ф о р м ы о р ган и ­
зац и и экон ом и ческой ж и зн и , вп ечатл ен и е
будет одно, если х а р а к т е р п рои зво д ствен ­
ны х отнош ений' — су щ ествен н о иное.

Что касается «форм», то тут сдвиги ко­
лоссальны. «Социалистическая система

х о зяй ств а» — с ди рек ти вн ы м «п лан и ро­
ван и ем », ц ен тр ал и зо ван н ы м р а с п р е д е л е ­
нием всех видов ресурсов, «п л ан о в ы м » ,
то есть, в сущ ности, п ро и зво л ьн ы м , цено­
образован и ем — в полной или почти пол­
ной м ере р азд е л и л а у ч а сть то тал и тар н о й
политической си стем ы , в которую она бы ­
л а вклю чен а. Ее м есто за н я л а о р га н и за ­
ция эконом ики, об л ад а ю щ ая совсем ины ­
ми п ри зн акам и , из чи сла к о то р ы х н азо ­
ву свободны й ры н ок с ц ен ам и , р егу л и р у ­
ем ы м и единственно соотнош ением спро­
са и п ред л ож ен и я, и подчинение х о зя й с т­
венной деятел ьн о сти к а к в с ф е р е о б р а щ е­
ния и у сл у г, так и в с ф ер е прои зводства
исклю чи тельн о за д а ч е и звл е ч е н и я п рибы ­
ли. О зн ачи тел ьн ости происш едш их п ер е­
м ен св и детел ьствую т даж е болезн и , ко­
торы м и ст р ад ает н овая р о сси й ск ая эконо­
м ика: если р ан ьш е это бы ла п р еж д е все­
го х р о н и ч еск ая д еф и ц и тн о сть всего и вся,
то теп ер ь — вм есте с оп ред ел ен н ы м н а ­
сы щ ен и ем ры н к а п отр еби тел ьски х т о в а­
ров и усл у г — и н ф л яц и я, б е зр а б о ти ц а ,
обнищ ание зн ачи тел ьн о й части н асел ен и я,
к р и зи сы сбы та.
О днако в згл я н е м теп ер ь на оборотную
сторону
м ед ал и .
К лю чевы м
пунктом
зд есь я в л я е т с я х а р а к т е р собственности.
Н а п ротяж ен и и м ногих десяти л ети й
экон ом и ческую основу « р еа л ьн о го соци­
а л и зм а» со с та в л я л а н о м ен к л а ту р н а я соб­
ствен н ость на ср ед ства п р о и зво д ства,
вк л ю ч ая зем лю , то есть к о л л е к т и в н ая,
к ас то в а я собственность советского п р ав я ­
щ его слоя, в ы сту п ав ш ая в ю ридической
ф орм е госуд арствен н ой и под псевдони­
м ом «общ ен арод н ой ». К а к я у ж е имел
сл уч ай п о к азать («Н ово е вр е м я » , 1 9 9 4 ,
№ № 2 0 и 2 1 ; «М Н » № 3 5 ), в годы « п е­
рестрой к и » она п о д в ер гл ась ц е л е н а п р а в ­
лен н ой тр ан сф о р м ац и и , состави вш ей чуть
л и не единственное р еа л ьн о е со д ер ж ан и е
того, что н а з ы в а е т с я «к у р со м р еф о р м » .
Б л а г о д а р я ц ен т р ал и зац и и госсобственно­
сти и р а з д а ч е ее в «полное х о зяй с тв е н ­
ное веден и е» соответству ю щ и х до л ж н о ст­
ны х л и ц ( 1 9 8 7 — 1 9 9 0 гг.) принцип в л а ­
дения ею и з и ск лю чи тельн о к о р п о р ати в­
ного п р ев р ати л ся в корп оративно-индиви­
дуал ьн ы й . П одосп евш ая « п р и вати зац и я»
( i 9 9 2 — 1 9 9 4 гг.) о б л е к л а ту ж е ном ен ­
к лату р н у ю собствен н ость в разн о го рода
см еш ан н ы е, п ол угосудар ствен н ы е ф орм ы
и таки м способом ещ е более н ад еж н о з а ­
к реп и л а ее з а н о м ен к лату р о й , у к р ы л а от
п ри тязан и й со ц и ал ьн ы х низов. Т ем н е м е­
нее в основе своей она по-преж нем у ос­
та л ась к астовой , корпоративной. С у щ е ст­
вую щ ий ряд ом с нею (п р еи м ущ ествен н о
в торгово-посреднической и креди тн о-ф и ­
нансовой сф ер ах ) сек то р частной собст­
венности ср авн и тел ьн о н евел и к , и по­
ск о л ьк у р асти он м ож ет л и ш ь за счет
су ж ен и я той ж е н ом ен к лату р н о й собст­
венности, то его расш и р ен и е со в ер ш а етс я
очень м едленно.
Т аки м образом , хотя оп ред ел ен н ы е и з­
м ен ен и я п рои зош ли и в о тн ош ен и ях соб­
ственности, ни о к акой револю ции в да н ­
ной обл асти (а зн ачи т, и в экон ом и ке во­
общ е) говори ть не приходится.

В п рочем , если си ту ац и я с п ер ем ен ам и
в экон ом и ке все-таки достаточно сл о ж ­
на, то в с ф ер е собственно соц и ал ьн ы х от­
нош ений она пр ед ел ьн о ясн а и п р о зр а ч ­
на. Г лавны й кр и тер и й зд ес ь — су д ьб а
п р ав ящ его слоя.
К а к и звестн о , см ен а общ ествен н ы х
ф о р м ац и й всегда в ы р а ж а л а с ь п р еж де
всего в см ен е господствую щ его к ласса.
Т а к бы ло при всех б у р ж у азн ы х р ево л ю ­
циях, когда тр е ть е сословие о ттесн яло
дворян, вы р ы в ал о у ни х государствен н ую
вл асть. В ещ е более явн ой и р езко й ф о р ­
ме так бы ло и при всех со ц и ал и сти ч ески х
р еволю ц и ях, сплош ь и ряд о м соп ровож ­
давш и х ся сн яти ем всего верхн его п л ас та
о бщ ества, после чего о сво бо д и вш ееся м е­
сто бы стро зап о лн и л бю р о кр ати чески й
«новы й к л а сс » . В н аш ем сл у ч ае дело об­
сто ял о со вер ш ен но иначе: см ен а о бщ ест­
венного у стр о й ств а п р о и зо ш л а б ез см ен ы
п р ав ящ его социального сл о я. П р е ж н я я
х о зя й к а ст р ан ы , к о м н о м ен к л ату р а , ли ш ь
отчасти пополнивш ись «н овы м и л ю дьм и » ,
полностью со х р ан и л а в своих р у к ах
вл а сть , а б л а го д ар я ей и собственность.
К ак п о к азы в аю т со ц и ологи чески е и с с л е ­
до в ан и я, д а ж е в о к р у ж е н и и п рези ден та
Р осси и и в п р ав и тел ь ст в е, не говоря у ж е
о р еги о н а л ь н ы х в л а стя х , « стар ы е к ад р ы »
зан и м аю т сего дн я три ч етв ер ти всех зн а ­
чи м ы х постов.
Н о если при всей м асш таб н о сти поли­
тико-и деологи чески х п ерем ен в л а с ть и
собственность остал и сь в р у к а х п реж н его
п р ав ящ его сл о я, которы й б л а го д ар я этим
п ер ем ен ам то л ько уп рочил свои позиции,
если не бы ло у нас револю ции экон ом и ч е­
ской и соц и альн ой , зн ачи т, м ож но с к а ­
за ть, не бы ло и револю ц и и вообщ е. Ибо
что тако е д е м о к р а ти ч е с к а я револю ц и я,
к а к не ком п л ек с ко р ен н ы х , р ад и к ал ьн ы х
р еф о р м , н ап р а вл ен н ы х на в о зв р ащ е н и е
н ар о д у вл асти и собственности, у зу р п и р о ­
ван н ы х н о м ен к лату р о й , и не со зд ан и е на
этой основе — путем подлинной и дей ­
стви тел ьн о н ародной п р и вати зац и и —
р ав н ы х д л я вс ех стар то в ы х у слови й на
п ереходе к р ы н ку?
П очем у у нас не бы ло тако й р еволю ­
ции? П очем у, едва вспы хнув в ав гу сте
91-го, она о к а за л а с ь тут ж е погаш енной?
Ч асто говорят о некоей ф а тал ь н о й —
«вы ш е л ба уш и не р ас ту т» (Д м итрий
Ф у р м ан в с о д ер ж ат ел ьн о й ст ать е в «О б­
щ ей газе те » , 1 9 9 4 . № 3 5 ) — н еготовно­
сти советских лю дей к д ем о кр ати ческ и м
п ер ем ен ам . Я бы сд ел ал н еско л ько иной
ак ц ен т — на той роковой роли, которую
с ы гр а л а п о сл е авгу с то вс к а я и зм ен а во ж ­
дей российской дем о кр ати и , ст о р го в ав­
ш и хся за спиной н ар о д а с более м о би л ь­
ной частью старой н о м ен к л а ту р ы , и на
изли ш н ей доверчи вости к ним о бщ ества,
о б ъ я сн яе м о й н ед о статк о м и сторического
опы та. С егодня, впрочем , эта за т я н у в ш а ­
я с я доверч и вость у ж е в ы в ет р и л а сь , и,
Б о г даст, больш е м ы не повторим такой
ош ибки.
К ак бы то ни бы ло, по дч ер кн у ещ е р аз,
процесс п р ев р ащ ен и я « р еал ьн о го социа­
л и зм а » в н о м ен к лату р н ы й к ап и тал и зм

хоть и зак л ю ч ал в себе о тд ел ь н ы е эл е­
м ен ты револю ции, в целом револю цион­
ны м н е бы л. Б о л е е того, н ес м о тр я н а оби­
л и е «п ри м ет нового», из к о то р ы х одни
рад ую т, други е удруч аю т и у ж а са ю т,
н е л ь зя не п о р ази ться том у, ск о л ь многое
в ны неш нем общ ествен н ом у стр о й ств е со­
хр ан и л о сь такого, что с о с та в л ял о , к а з а ­
л о сь, и склю чи тельн ую п р и н ад л еж н о сть
«соц и ал и сти ч еского стр о я» и до лж н о бы ­
л о и сч езн у ть в м есте с ним.

Пережитки социализма?
В от, вероятн о, гл авн ы е и з них, о гр а ­
н и чусь п росты м п еречн ем .
В экон ом и ке — это ее по-п реж н ем у з а ­
тр атн ы й х ар а к т ер , отсутстви е к аки х -л и ­
бо п ри зн аков б ереж л и во сти к лю бы м ви ­
дам ресурсов: м ате р и ал ь н ы м , ф ин ан со­
вы м , труд овы м , и н тел л е к т у ал ь н ы м . П о­
р ази тел ь н о е, в а р в ар с к о е р ас то ч и тел ь ство
по отнош ению ко всем у , чем в л а д е ем ,
будь то зе м л я , вод а, л ес, н еф ть, эл ек тр о ­
эн ер ги я или раб очее вр е м я, зд о р о вье н а­
ции, ее научн ы й и к у л ь ту р н ы й п отенци­
ал. В сем эти м п о д т в ер ж д а ет ся тот ф у н ­
д ам ен тал ьн ы й ф а к т , что в си лу с о х р а н я­
ю щ егося господства к орпоративно-ном ен­
к л ату р н о й соб ственности в экон ом и ке и
п р еж д е всего в сф ер е п р о и зво д ства, поп реж н ем у нет хозяи н а.
Отсюда ж е сохран яю щ и й ся м онополизм .
Н ет к о н курен ц и и — зн ачи т, к а к в с т а р ы е
н ед обры е в р ем ен а, н ет и эф ф екти вн о сти ,
нет сти м ул ов эк он ом и ч еско го ро ста.
В сф ер е
соц и ал ьн ы х отнош ений —
п р о д о л ж аю щ а я ся эк сп л у а т а ц и я н о м ен к л а­
турой всех о стал ьн ы х слоев н асел ен и я.
Н овы е у сл о в и я и зм ен и л и в этом отнош е­
нии тол ько то, что к о л л е к т и в н а я эк сп л у ­
ат ац и я к л а сс а к лассом сплош ь и ряд ом
доп ол н и л ась эк сп л у ат ац и ей ч е л о ве к а че­
л о в ек о м в п рям ом , к о н кр етн о м см ы сл е
этого слова. В р е зу л ь т а т е вм есто бога­
того о бщ ества зап ад н о го типа, где к л а с ­
совы е р азл и ч и я у ж е в зн ач и те л ьн о й м е­
ре ст ер т ы , м ы п олучи ли общ ество бога­
чей и н ищ их в бы стро р азо р я ю щ ей с я
ст р ан е, м ир, где ш ал ь н а я роскош ь одних
ст о л ь ж е н езасл у ж ен н а и н ес п р ав ед л и в а,
к ак у н и зи те л ьн а я бедность других.
В области госуд арствен н ого у стр о й ст­
ва — п р еж н я я н езави си м о сть го су д ар ст­
ва от о бщ ества, за к р ы т о с т ь и беск о н т­
р ол ьн ость всех органов вл а сти св ер х у до­
н и зу, очеви д н ая б езн р авствен н о сть (а
точн ее,
вн ен равствен н о сть)
политики.
К ак и «при ко м м у н и стах » , о п р ед ел яю щ и ­
ми чер там и новой дей стви тельн о сти о ста­
ю тся т о т ал ьн а я бю р о к р а ти зац и я всех
сф ер ж и зн и , непом ерно разбу х ш и й и до­
рогостоящ ий госуд арствен н ы й ап п а р ат,
всевл асти е и прои звол чиновников. Х о­
тя п ереход к р ы н к у, к а за л о с ь бы , долж ен
бы л огран и чи ть эти я в л е н и я , в сп ец и ф и ­
чески х у сл о в и ях н о м ен к лату р н о го кап и ­
т а л и зм а
прои зош ло обратное: чи слен ­
ность чин овн и чества, к а к и его ст р е м л е ­
ние все подчинить сво ем у контролю при
п олн ом п рен ебреж ен и и к зако н у , только
в о зросл а. П ри тч ей во я зы ц е х с т а л а вее-

р а з ъ е д а ю щ а я и в с ем о гу щ а я к о р р у п ц и я,
явн ы м обр азо м п о о щ р я е м а я свы ш е (при­
м ер — у к а з о н азн ач ен и и г е н е р а л а Б у р ­
л ак о в а , ответствен н ого за к р и ч а щ и е зл о ­
у п о тр еб л ен и я в З а п ад н о й группе войск,
первы м за м е с т и т е л е м м и н и стра обороны ).
Н е м ен ее су щ е ствен н а и о б р а тн а я сто­
рона такого п оло ж ен и я вещ ей — п р еж н ее
б есп рави е и бесси ли е че л о ве к а п ер ед го­
су д ар ство м и чиновником , что бы по это­
м у поводу ни говори лось в К онституции
и за к о н а х , н еу в аж ен и е к личности, к ее
п р ав ам и свободам , к опы ту и м н ен и ям
р яд о в ы х лю дей, к р а й н я я д е ш ев и зн а че­
ловеческ о й ж изн и .
П о ж ал у й , д а ж е и з этого к р атк о го п е­
р еч н я, особенно есл и дополнить его тем ,
о чем говори лось вы ш е (сохранен и е в л а с ­
ти и собственности п реж н и м п р ав ящ и м
слоем и по-преж нем у к о р п о р ати в н ая ос­
нова этой со бственности), видно, сколь
обш ирна в наш ем новом общ ествен н о м
устр о й ств е о бл асть старого, советского.
И если бы м ож но бы ло ду м ать, что с т е ­
чением вр ем ен и он а су ж ается! Н ет. в к а ­
ких-то о тн ош ен и ях он а д а ж е р асш и р и ­
л ас ь, н екоторы е х у д ш и е свой ства « с о ц и а ­
ли сти ческ о го стр о я» с т ан о в я тся в и зм е­
н и вш и х ся у сл о в и ях ещ е б о л ее м ассо ви д­
ны м и и о тв р ати т ел ьн ы м и .

Перестройка
Ч то ж е п о л у ч а ет ся? Л ю ди сам ы х р а з ­
л и чн ы х взгл яд о в сх о д ятс я на том , что к
н ас то я щ е м у вр ем ен и в Р о сси и у ж е в ос­
новном с ф о р м и р о в а л ся новы й общ ествен ­
ны й строй. В то ж е вр е м я вы ходит, что
способ его п о я в л е н и я на свет, хоть и
вкл ю чал в себя о тд ел ьн ы е эл ем ен т ы р е­
волю ции и эволю ции, н ево зм о ж н о т р а к ­
то вать ни к ак то, ни к ак другое. З ад н и м
числом у б е ж д а е ш ь с я в п р аво те Г о р б ач е­
ва: да, это бы ла им енно перестройка н а­
ш его п реж н его общ ественного у стр о й ст­
ва, н еп о х о ж ая н?и на плавн ы й о р ган и ч е­
ский процесс эволю ционного изм ен ен и я
о бщ ества, ни на то тал ьн у ю л о м к у его у с ­
тоев. Л о м к а дей стви тельн о п рои сходи ла,
но п о ск о л ьк у с о в ер ш а л а сь она (пусть под
давл ен и ем снизу) в основном си лам и « ап ­
п ар а та » и под его н еусы п н ы м ко н тр о л ем ,
то, естествен н о, о к а за л а с ь сугубо части ч­
ной, к о сн у л ас ь ли ш ь тех зве н ье в о бщ ест­
венного м ех ан и зм а , сохран ен и е которы х
бы ло н евы годн ы м д л я сам ой н о м ен к л а ту ­
ры , во всяк о м сл у ч ае , дл я ее более мо­
лодой и м обильной части. В се о стал ьн о е,
со с та вл явш е е
социально-эконом ический
ф у н д ам ен т « р еа л ьн о го с о ц и а л и зм а » , ли ­
бо о стал о сь н еи зм ен н ы м , либо подверг­
л о сь о п ять-таки ли ш ь частичной тр а н с ­
ф о р м ац и и в и н тер есах того ж е п р а в я щ е ­
го слоя.
В этой св язи при ходи тся за м е ти ть , что
м ы , видим о, все-таки недостаточно хоро­
шо (хоть и у б е ж д ен ы бы ли в обратном )
п оним али тот строй, при котором п рож и ­
ли кто больш ую ч а ст ь своей ж и зн и , а кто
и ц елую ж и зн ь. М ы, по к р ай н ей м ере
м ногие из нас, п р еб ы вал и в у беж д ен и и ,
что су т ь его за к л ю ч ен а то л и в исповеду­

емой им идеологии (А. И. С о л ж ен и ц ы н ),
то ли в А д м и н и страти вной С истем е
(Г. X. П опов), то л и в сам о м тотали тарном принципе. О к а зал о с ь — не то, не
д ругое и не тр етье. С уть — в ж и зн ен н ы х
и н тер есах «нового к л а с с а » , в таком по
р я д к е вещ ей , которы й о бесп ечи вал ему
в о зм ож н ость ж и ть за счет остальной
части общ ества. В се п рочее вторично.
И деол оги ч ески е, п о л и ти ч ески е, ю ри ди че­
ские, д аж е эк он ом и чески е ф орм ы могут,
к ак в ы ясн и л ось, м ен я т ь с я в ве сь м а ш и ­
роки х п р ед ел ах , не за т р а г и в а я основ
данного типа общ ества. Р а д и сохр ан ен и я
этих основ ст р у к т у р а, к а за л о с ь бы, со ­
в ерш ен н о стати ч н ая , ко гд а ее, что н азы ­
ва етс я , п ри п екло, б ы л а в ы н у ж д е н а з а ­
н я т ь с я ве сь м а эн ерги ч н ы м сам о р еф о р м и р ован и ем и воп реки ож и д ан и я м о к а за л а с ь
к этом у способной. Н ет, наш п р ав ящ и й
слой отню дь не бы л тем кон серватором
и догм ати ком , к ак и м его сто л ь часто
и зо б р аж ал и . К ак тол ько стал о ясно, что
д л я со х р ан ен и я и ул у ч ш е н и я своего п о­
л о ж ен и я ем у п р и д ется кое-чем п о ж е р т­
вов ать, он без колебан и й о тд ал и М ар к ­
са с Л ен и н ы м , и родную п арти ю , и ве­
л и кую д ер ж ав у . И в е сь м а рети во п р и ­
н я л с я «строи ть к ап и т а л и зм » — то л ько
особенны й, н о м ен к лату р н ы й , п р ед н азн а­
чен н ы й им в основном д л я сам ого себя.
С трой, дей стви тельн о о бладаю щ и й рядом
п ри зн аков к ап и та л и зм а , но, по су щ еству ,
дал ек и й от него, к ак небо от зем л и .
«То, что у н ас се й ч а с ,— пиш ет Д. Ф у р ­
м а н ,— это не п ер ех о д н а я си т у ац и я, а оп­
р ед ел ен н ы й «строй » социально-эконом и­
ческой, идеологи ческой и п олитической
ж и зн и , более б ли зки й к строю б р е ж н е в ­
ской эпохи, чем к переходн ы м револю ц и ­
онны м ф о р м ам » . Г ер м ан Д и ли ген ски й
(« Д ел о » , 1 9 9 4 , № 3 4 ) н а зы в а ет этот
строй
госуд арствен н о-б ю рократи чески м
к ап и тал и зм ом ; м ы с Г ригорием В одолазовы м п о л ьзу е м ся други м эпитетом , но
суть одна и т а ж е. В эти х со зн ате л ьн о
оксю м оронны х оп р ед ел е н и ях — ст р е м л е ­
ние п ер ед ать двой ствен н ы й , п р о ти во р ечи ­
вы й, гибридны й х а р а к т е р данной общ е­
ственной стр у кту р ы .
И так, в к ак ом ж е отнош ении н аход и т­
ся наш а н о в ая о б щ ествен н ая р еа л ьн о с ть
к « р еал ьн о м у соц и ал и зм у » до п е р ес тр о е ч ­
н ы х в р ем ен ? Н ет, это не н о ва я ст ад и я р а з­
ви ти я п оследн его — х о тя бы по той при­
чине, что и д ея стад и ал ьн о сти тр у д н о п р и ­
л о ж и м а к застой н ы м с т р у к т у р ам . Е щ е
м ен ьш е оснований ви д еть в нем другую
общ ествен н ую ф орм ац и ю , х о тя бы и в з а ­
чаточном , м лад ен ч еск о м ее состоянии.
П еред нам и дей стви тельн о нечто тр е ть е —
своего рода истори чески й м у тан т или
оборотень. Это тот ж е « р еа л ьн ы й соц и а­
л и зм » , но к ак бы вы в ер н у ты й н аи зн ан ­
ку. В ч р езв ы ч ай н ы х о б с то ятел ь ств ах , ко­
гда подн и м авш и й ся вал д е м о кр ати ческ о й
револю ции грози л р азб и ть его вд р еб езги ,
он сд ел ал сам ом у себе нечто вроде р а ­
ди кальн ой п л асти ческо й о п ер ац и и , к р у то
и зм ен и вш ей его внеш ность — при тех
ж е вн утрен н остях и той ж е группе к р о ­
ви. В р езу л ь т а т е .на свет Б о ж и й я ви л о с ь

н о вооб разован и е, о р и ги н альн ость к оторо­
го м и р ещ е, к а ж е т с я , не у сп ел оценить по
достоинству: н о м ен к лату р н ы й , о л и гар х и ­
ческий реж и м в деи део л о ги зи р о ван н о й ,
к вази д ем о к р ати ч ес ко й и к вази ры н очн ой
оболочке.

Перспективы
К ак бы, однако, ни во зн и к новы й рос­
си й ски й строй и в каком бы отнош ении
к советском у п рош лом у он ни н ах о д и л ­
ся, так или и н ач е он с у щ е ст в у ет . Г р а ж ­
д а н ам Р о сси и п о р а в ы р а б о т ать к нем у
свое отнош ение.
Оно, п онятно, не м о ж ет бы ть о дн о з­
начн ы м и у всех оди н аковы м , так к ак
лю ди ж и в у т се го дн я очен ь п о-разн ом у.
О дни — л у чш е, н ер ед к о
н еср авн ен н о
л у чш е, чем п р еж де, богаче не то л ь ко в
м ате р и ал ь н о м см ы сл е, д р у ги е — х у ж е,
беднее, бе зр а д о с тн ее , при том м ногие —
совсем ск ве р н о и бе зн а д еж н о . Н о если
и н ди в и ду альн ы е оцен ки новой д е й ст в и ­
тел ьн о сти (и, соответствен н о, стр о я, ко­
то р ы м о п р ед ел яю т ся ее о тл и ч и тел ь н ы е
че р ты ) н еи зб еж н о су б ъ ек ти вн ы , р а зн о ­
р еч и вы и не п р и в о д ятс я ни к к ак о м у об­
щ ем у зн а м е н ате л ю , то о ц ен к а и сто р и че­
с к а я , оц ен к а с точки зр е н и я общ ества в
ц елом , его н ас то ящ е го и будущ его, м о­
ж е т о п и р ат ьс я н а вп олн е о б ъ е к т и вн ы е
кр и тер и и и бы ть до стато чн о о п р ед ел е н ­
ной.
В к ач ест ве та к и х к р и тер и е в способны ,
на м ой в згл я д , в ы с ту п а ть сл еду ю щ и е об­
ст о яте л ьс тва : си т у ац и я со ср е д с тва м и
р а зв и т и я , соотнош ение пози ти вн ы х и н е ­
гати в н ы х тен ден ц и й , соотнош ение д е с т а ­
би ли зи р у ю щ и х
и
ст аб и л и зи р у ю щ и х
ф акто р о в .
В 1 9 1 7 году со ц и а л и сти ч ес к а я р ев о ­
л ю ц и я о тк л ю чи л а д в а м огучих ср е д с тв а
р а зв и т и я общ ества, д в а гл авн ы х м о то р а
п р о гр есса, к ак о вы м и я в л я л и с ь в эк о н о ­
м ической с ф е р е ры н о к н а основе частн ой
собственности и кон ку р ен ц и и , в с о ц и а л ь ­
но-политической — д е м о к р а ти я .
Этот
п ер во р о дн ы й гр ех револю ционного м а р к ­
с и з м а (в свое в р е м я подробно п р о ан а л и ­
зи р о ван н ы й ав то р о м этих строк в ст ать е
« А х и л л е со в а п я т а и стори ческой теоои и
М а р кса» — « О к т я б р ь » , 1 9 8 9 , № № 11 и
1 2) и м ел своим ес теств ен н ы м сл е д с тви ­
ем си стем у, обреченную в конечном с ч е­
те на б е зв ы л а зн ы й то т ал ьн ы й засто й .
Ч тобы зан о во вклю чи ть те ж е м о то р ы ,
н у ж н ы бы ли п р ео б р азо в ан и я , со и зм е р и ­
м ы е по гл у би н е и р еш и тел ьн о сти с О к­
тяб р ь ск о й р еволю цией, но, так с к а за т ь ,
с о бр атн ы м зн ако м , н у ж н а бы л а н о вая
р ево л ю ц и я, но теп ер ь у ж е ан ти со ц и али ­
ст и ч е ск ая, д е м о к р а т и ч е с к а я .
М о гл а ли у нас п р о и зо й ти т а к а я р е­
волю ц и я? В полне. Б л а г о д а р я авгу сто в­
ской победе н ар о д а над си л а м и к о м м у ­
нистической р еак ц и и ве р о ятн о с ть подоб­
ного р азв и т и я собы тий б ы л а в то т м о­
м ен т очень в ы с о к а (что, к стати , п о д твер ­
ж д а е т с я вы ш еп р и веден н ы м п р и зн ан ием
Б . Н. Е л ьц и н а ). П ритом при тогдаш н ем
п ер евесе си л в п о л ь зу д ем о кр ати и рево­

л ю ц и я и м ел а полную во зм о ж н о сть о к а­
за т ь с я , к ак в Ч ехосл овак и и , « б а р х атн о й » ,
пройти соверш ен но бескровно. И если
бы д е м о к р а т и ч е ск ая р еволю ц и я, то есть
си стем а реф орм , н ап р авл ен н ы х на вк л ю ­
чение у к аза н н ы х ср ед с тв р а зв и т и я и на
п о сл ед о вател ьн о е у стр ан е н и е к ак и х бы то
ни бы ло пом ех их воздей стви ю на общ е­
ство, д ей стви тельн о со с то ял а сь — вот то ­
гда м ы им ели бы сего дн я си стем у вп ол­
не д и н ам и ч ескую и ж изнесп особн ую .
О днако росси й ское ру ко во дство с д е л а ­
ло, к ак мы зн аем , другой вы бор. З а к л ю ­
чив своего рода сеп ар а тн о е со гл аш ен и е
с п реж н и м п р ав я щ и м слоем , оно п р ед п р и ­
н ял о все, чтобы за то п та ть августовскую
и ск ру, не д ать револю ц и и п ри обрести н а­
стоящ ую глубину.
Р е зу л ь та т о м я в и л а с ь
си ту ац и я, где
у п о м ян у ты е ср е д с тв а р а зв и т и я х о тя вр о ­
де бы и сущ ествую т, но н асто л ь ко о гр а­
ничены в своем дей стви и , что не м огут
ст ать ск олько-н и буд ь си л ьн ы м и п р у ж и ­
нам и общ ествен н ого п р о гр есса. Е сть р ы ­
нок, но в у сл о в и ях п р ео б л ад ан и я ко р п о ­
рати вн ой н ом ен к латурн о й собственности
и п р ак ти ч еского о тсутстви я кон ку р ен ц и и
он не я в л я е т с я ст и м у л ят о р о м эк о н о м и ч е­
ского роста (напротив, пока что о к а зы в а ­
ет обратн ое д ей стви е на о течествен н ую
п ром ы ш л ен н ость и се л ьс к о е х о зяй ство ).
В то ж е в р е м я о тк р ы ть ш л ю зы частном у
п рои звод ству п р ав я щ и е груп п ы не мо­
гут б ез у щ ер б а собствен н ы м к о р п о р ати в­
ны м и н тересам . С ходн ая к а р т и н а и с д е ­
м ократи ей : он а к ак бы есть, и в то ж е
в р е м я ее нет. В спом нить х о тя бы, к ак
п ровод и л ась у нас « п р и в а т и за ц и я » , или
р еф о р м а м естны х орган ов вл а сти , всп о м ­
нить способ вы работки и п р и н я ти я новой
конституции, м ан и п у л яц и и с и зб и р а т е л ь ­
ны м закон ом и вы б орам и , вспом нить весь
сти л ь п оведен и я росси й ски х вл астей , сво­
им бю рок рати ческ и м вы со ко м ер и ем , не­
бр еж ен и ем к за к о н у и за к р ы т о сть ю впол­
не ср ав н яв ш и й ся с тем, что бы ло при
п р еж н и х х о зя е в а х К р е м л я . Ц е л е н а п р а в ­
лен н о лиш ив н асел ен и е п ояви вш и х ся бы ­
ло возм ож н остей у ч а с т и я в го су д ар с т­
вен н ы х д ел ах и к о н тр о л я з а вл а сть им у­
щ им и, п ри дав российской де м о к р а ти и
верхуш еч н ы й , « эл и тар н ы й » и сугубо ф о р ­
м ал ьн ы й х ар а к т ер , новы й строй тем са ­
м ы м св ел ее д в и гател ьн о е, сти м у л и р у ю ­
щ ее зн а ч ен и е почти к нулю .
Т ак обстоит дело со ср е д с тва м и р а з ­
ви ти я. Т о обсто ятел ьств о , что и в и зм е­
н и вш и хся у сл о в и я х наш п р ав ящ и й слой,
с л е д у я своим особы м к асто вы м и н тер е­
сам , вы н уж ден их по-п реж н ем у (хотя, ко­
нечно, в новы х, н ея вн ы х ф о р м ах ) п о д а в­
л я т ь . и о гр ан и ч и в ат ь ,— гл авн ы й порок
соврем ен н ой российской де й ст ви те л ь н о ­
сти и основное о б ъ я сн ен и е том у, почем у
у ж е сегодн я, к огд а новы й строй ж и зн и
ед ва усп ел сф о р м и р о в а ть ся , о т р и ц а т е л ь ­
н ы е тенденции явн о п р ео б л ад аю т в его
обли ке над п о л ож и тел ьн ы м и .
В сам ом д ел е, если м ы спросим себя,
к ак и е из «п ри м ет нового» с л е д у е т за ч и ­
сл и ть в актив н аш ем у вр ем ен и , то более
или м ен ее увер ен н о см о ж ем к о н стати ро12. «Октябрь» № 11

вать л и ш ь одно: п о явл ен и е в со зн ан и и и
поведении зн а ч и те л ьн о й части н асел ен и я
р ы н оч н ы х м отиваций, эл ем ен то в к о м м ер ­
ческого р а с ч е т а и п р ед п р и и м ч и во сти , по­
степ ен н о е освобож дение от « и ж д и ве н ч е­
ской» психологии. Р ы н о к , д а ж е у р е з а н ­
ный, б езусловн о, о к а зы в а е т на нас свое
вл и ян и е, и х о тя оно, р а зу м е е т с я , проти­
воречи во, позитивную и п ерсп екти вн ую
сторону этого в л и я н и я не н уж н о п р е у ­
м ен ьш ать.
З а т о н а другую чаш у весов л о ж а т с я
п р ям о -таки глы бы , одн а др у го й т я ж е л о ­
весн ее. С в ер ты ван и е п р ом ы ш лен н ого и
сел ьс ко х о зя й ств ен н о го п ро и зво д ства, п е­
р ех о д я щ ее в деи н д у с тр и а л и зац и ю с т р а ­
ны, к о т о р а я на г л а за х п р е в р а щ а е т с я в
сы р ьево й п р и дато к р азви то й части м и р а.
Н ео стан о ви м ы й отток ум ов и тал ан то в ,
д е гр а д а ц и я науки, техники, к у л ь т у р ы ,
о б р азо ван и я, общ ее
к а т а ст р о ф и ч е ск о е
сн и ж ен и е духовного п о те н ц и ал а нации,
р езк о е у х у дш ен и е ее ф и зи ч еско го и н р ав ­
ственного зд о р о в ья . С п л о ш н ая к р и м и н а­
л и за ц и я а п п а р ат а и всех ф о р м х о зя й с т ­
венной де яте л ьн о с ти . Ф а к т и ч е с к а я д е­
зи н те гр ац и я стр ан ы , в ы зв а н н а я н еп о м ер ­
ным взд о р о ж а н и ем всех ср ед ств т р а н ­
сп о р та и св язи , н а р а ст ан и е ф е о д а л ь н о ­
се п ар а ти с тск и х . те н д е н ц и й ...
В сем эти м о п р ед ел я е тс я н ес та б и л ь ­
ность си ту ац и и в со в рем ен н ой Р о сси и .
П о л о ж ени е у су гу б л яю т во зн и кш и е всего
з а н е с к о л ь к о л ет р е зк и е к о н тр ас ты м е ж ­
ду вы н уж ден н ой бедностью и сам о д о во л ь­
ным богатством ,
п а р а зи т и ч е с к а я и по
больш ей части к р и м и н а л ь н а я п р и р о да
которого л и ш ае т его в гл а за х о б щ ества
правовой и м о р ал ьн о й леги ти м н ости .
«М ногих это так о зл о б л я ет, что они у ж е
сей час готовы идти гр о м и ть «н овы х бу р ­
ж у е в » . В от зд ес ь и к р о ю тся корни соци­
альн ого в зр ы в а — о п ять рабочи м нечего
т е р я т ь ! » — п иш ет в « И зв е сти я » (1 9 9 4 ,
2 0 ап р е л я ) рабочий А . К орью с и з г. К ов­
р о ва В лади м и р ск о й области, где, кстати
с к а за т ь , вско р е после этого д е й с т в и те л ь ­
но всп ы хн ули рабочи е волн ен ия. Р в ан е т
или не р ван ет н ы нче зим ой (весной) —
вот чуть ли не ед инственное п р ел о м л е­
ние тем ы бу д у щ его в ны неш них п овсед­
н евн ы х р азго в о р ах . Е два во зн и к н у в, но­
вы й р оссийский строй у ж е д а е т повод
ду м ать, что век его бу д ет недолгим .
В прочем , это отню дь не о б я зат ел ьн о .
Т у т о п ять-таки весы , на одной чаш е ко­
то р ы х се го д н я л е ж а т х р о н и чески е, н ер е д ­
ко м н о го м есячн ы е за д е р ж к и зар аб о тн о й
п л ат ы больш им гру п п ам рабочих и с л у ­
ж а щ и х и бы стро н а р а с т а ю щ а я б е зр а б о ­
тица, к о т о р а я в р яд е районов у с п е л а при ­
н ять м ассо вы й х а р а к т е р , на другой —
тр ади ц и он н ое р осси й ское д о л готеоп ен и е,
низки й у р о ве н ь требований к к ач ест ву
ж и зн и , а т а к ж е п о явл ен и е у части н асе­
л ен и я вто р ы х (зам ещ а ю щ и х или доп ол­
н и тел ьн ы х ) доходов, н ер едк о св яза н н ы х
с о бсл у ж и ван и ем той ж е богатой п р ослой ­
ки. К р о м е того, п о к а не о бм елел и наш и
н еф тян ы е и г а зо в ы е р еки , у го су д ар с тва
есть во зм о ж н о сть в к р и ти ч е ск и х с и т у ац и ­
я х до ти р о вать бедству ю щ и е о тр асл и и

рай он ы и тем сам ы м сн и ж ат ь в них у р о ­
вен ь соц и ал ьн ой н ап ряж ен н о сти .
Н е исклю чено, что н о м ен к лату р н ы й
к ап и тал и зм н ай д ет способы с п р а в и ть ся и
С теп ереш н и м к р и зи со м н еп л а теж ей , и с
други м и и сточн и кам и своей н естаб и л ь ­
ности. (Во всяком сл у ч ае , се го дн я ещ е
н ед остаточн о д ан н ы х, чтобы обоснованно
о п ровергн уть подобное д о п у щ ен и е.) Но
если это и п рои зой д ет, его к о р ен н ы е по­
роки не и сч езн у т и не у м е н ь ш а тс я . И бо
не то л ь к о в кри зи сн ом , но и во вполне
н орм ал ьн ом , отн оси тел ьн о б л аго п о л у ч­
ном своем состоян и и он, в си лу п р и су ­
щ ей ем у орган и ч еской засто й н о сти , едва
л и когда-нибудь р азр еш и т свои вн у т р ен ­
ние п ро ти в о р еч и я . Г л а в н а я б е д а не в том,
что он м о ж ет р а зв а л и т ь с я , не у сп ев до­
сти гн уть такого со сто ян и я , а в том , что
с а м а его н орм а — ан о м ал ь н а, и сто р и че­
ски ан ах р о н и сти ч н а и не о б ещ ает общ е­
ству ничего хорош его.

Ступень в пустоту
П усть так, о тв етя т мне и деологи и
п евц ы нового стр о я, ти п а А н д р а н и к а Мигр ан я н а или А л е к с е я К ивы . М ы готовы
со гл аси ть ся , что ны нче, к огд а Р о сси я
ли ш ь н ач и н ает уходи ть от к о м м у н и зм а,
ее п оли ти чески й и эк о н о м и ч ески й строй
п ок а ещ е в есьм а д а л е к от д е м о к р а т и ч е ­
ского и д еал а. Н о что ж е вы хоти те? В о з­
м ож н ости прям ого, н еп о ср ед ствен н о го пе­
р ех о д а от т о т ал и т а р и зм а к полноценной
ры ночной экон ом и ке и соврем ен н ой р а з­
витой д ем о к р ати и не су щ е ст ву ет . Во в с я ­
ком сл у ч ае , в Р осси и с ее ду р н о й н ас л ед ­
ствен н остью . То, что вы н а зы в а е те ном ен­
к л ату р н ы м к ап и тал и зм о м и н о м ен к л а ту р ­
ной д е м о к р а ти ей ,— есте ств ен н а я и необ­
хо д и м ая ступ ен ь на этом пути. П одож ди ­
те, д ай те срок, н ы н еш н ее п ер ви чн о е по­
стком м ун и сти ч еское состояние общ ества
постепенно, без новы х п о тр ясен и й (если
тол ько этом у не пом еш аю т какие-нибудь
р ад и к ал ы сп р ава или сл е в а) п ер е р ас те т,
эвол ю ц и он и рует в н о рм ал ьн ы й со в р ем ен ­
ны й к ап и тал и зм . К уд а ж е ещ е? Е сть два
пути: н азад , к со ц и ал и зм у (в п р еж н ем
ли виде или в ф о р м е к о м м ун о-ф аш и ст­
ской д и к та ту р ы ), либо вперед, к капи­
тал и зм у , к вхож дению в совр ем ен н ы й р а з ­
виты й м и р ,— иного не дано. А п о ск о л ь­
ку это так, то д л я д ем о к р а та, ск о л ь бы
ни бы ло ем у это го рьк о и ки сло, нет се­
годн я другого вы хода, к а к п о д д ер ж и ва ть
н ы н еш н ее росси й ское р у к о во дство и на
п р ед сто ящ и х вы б орах п о с т а р а т ь с я обес­
п ечи ть п родл ен и е его полном очий.
В род е бы у беди тел ьн о . И, в сам ом д е­
л е, есть н ем ало лю дей, на ко то р ы х по­
д об н ая л оги ка, видимо, де й ст ву ет б е зо т­
казн о. О дн ако н ап р аш и ваю тся д в а воп ро­
са.
В о-первы х, к огд а гово р ят, что м ы стр о ­
им к ап и тал и зм или п ер ех о ди м к к ап и та­
л и зм у , сл ед о в ал о бы у то ч н и ть, о к аком
к ап и та л и зм е идет в этом сл у ч а е р еч ь.
И бо к ап и тал и зм к ап и та л и зм у р озн ь. Е сть
к ап и тал и зм такой , к а к в А н гли и , Г е р м а­
нии, Я понии, С Ш А , но ведь есть и та­

кой, к ак , н ап р и м ер , в К о л у м би и с ее
« м ед ел ьи н ски м к а р т е л е м » , в И ндии, П а ­
к и стан е, И н дон ези и . Р а з н и ц а м еж д у ни­
ми м ал о с к а за т ь — в е л и к а , он а к о л о с­
с а л ь н а , пр и чем это не п р осто р а зн и ц а п е­
р ед овы х и отстаю щ и х, это в а р и ан ты р а з ­
ви ти я, ве к т о р ы к о то р ы х о б р ащ ен ы в р а з ­
ны е сторон ы . У паси, господи, есл и нас
ж д е т п ер с п ек ти в а второго рода! М еж ду
тем п о к а что м ы если и д в и ж е м с я куданибудь, то ск о р е е в это м н ап р авл ен и и , к
к а п и та л и зм у д л я м а л о р азв и ты х , и н дуст­
р и ал ь н о и и н т е л л е к т у а л ь н о о тстал ы х .
Это с одной сторон ы . А с другой , ког­
д а т а к увер ен н о толкую т о п ер еходн ом п е ­
риоде, о том, что н ы н еш н ее со сто ян и е
росси й ского о б щ е ства есть ли ш ь н и зш а я
ф о р м а н екоего ж е л а е м о го общ ествен н ого
у стр о й ств а, л и ш ь н ео б х о ди м ая сту п ен ь к
н е м у ,— вам это ничего не нап ом и н ает,
дорогой ч и т ат ел ь? М не ли чн о — одну
стар у ю с к а зк у , сл ы ш ан н у ю с д е тс тва .
В н екотором ц ар с тв е , в н ек отором го­
су д ар с тв е у ж е во зн и к ал о д н аж д ы новы й
о б щ ествен н ы й строй, ко ем у бы ло на ро­
ду написано с т ать ступ ен ью к ещ е л у ч ­
ш ем у строю , его низш ей ф азо й , з а к ото­
рой, к ак л ето з а весной, о б я за т е л ь н о дол­
ж н а бы л а п о сл ед о вать в ы с ш ая . С ом нений
в этом не бы ло н и каки х. О сн о вател ь но­
вого с т р о я р а с с у ж д а л у б е д и т ел ь н о и л о ­
гично: «О т к а п и т а л и зм а чел о вечество м о ­
ж е т п ер ей ти н еп оср ед ствен н о то л ь ко к
со ц и а л и зм у , т. е. общ ем у владени ю с р е д ­
ствам и п р о и зво д ства и расп р ед ел ен и ю
п р о ду к то в по м е р е р аб о ты каж до го . Н а­
ш а п ар т и я см о тр и т да л ьш е : со ц и ал и зм
н еи збеж н о до л ж ен постепенно п ер ер асти
в к ом м ун и зм , на зн а м е н и которого стоит:
« К а ж д ы й по способностям , к аж д о м у по
п о тр ебн о стям » (т. 3 1 , с. 1 7 9 — 1 8 0 ). И
х о тя п р ав и л в этом го су д ар с тв е такой
л ю ты й ц а р ь , что ни в с к а зк е с к а за т ь , ни
п ером описать, лю ди п р о щ ал и ем у лю ­
бы е б е сч и н ства и м брзости , потом у что
ви дели в нем (и, надо с к а за т ь , сп р а в е д ­
ли во) вел и ко го зо д чего нового стр о я, а
все д у р н о е, что бы ло в их ж и зн и , отно­
сили н а сч ет вр ем ен н ы х тр у д н о стей и не­
и зб еж н ы х (лес р у бят — щ епки л е т я т )
со ц и ал ьн ы х и зд е р ж е к реф о р м .
И вот построили лю ди то, что они
счи тали н и зш ей ф азо й , и стал и ж д а т ь ,
когда н ач н ет она п ер е р ас та ть в вы сш ую .
А т а п очем у-то все не п е р е р а с т а е т и не
п е р е р а с т а е т . Ч то бы это зн ач и л о ? П ро­
ходит год, д ругой , у ж е и ц а р ь тот у м ер ,
и другой у сп е л п о ц ар ство в ать, и тр ети й
с о с та р и л с я н а троне, а новы й строй з а ­
ст ы л на м есте к ак вкоп ан н ы й — и ни
тпру, ни ну. З а к о л д о в а л его зл о й вол­
ш ебник, п о гр у зи л в бесп робудн ы й сон, и
не в е л а от него к св етл о м у б у д у щ ем у ни
о дн а тропа. Т ак и п р о сто ял , к ак гриб-пе­
р ес та р о к , до сам ой п ер естр о й ки , у ж е и
п л есен ью п о к р ы л ся , и все н у тр о у него
черви и зъ е л и ...
С к а з к а — л о ж ь , да в ней н ам ек, доб­
р ы м м о ло д ц ам у р о к , что с п о н яти ям и
« сту п ен ь» или « п е р в а я ф а за » н у ж н о об­
р а щ а т ь с я осторож н ее: п е р в а я ф а з а м о ж ет
о к а за т ь с я ед инственной, сту п ен ь ж е —

н и куда не вести, а повиснуть в п р о ст р ан ­
стве в к ач еств е отдельн ой , соверш енно
сам о сто ятел ьн о й общ ественной ст р у к т у ­
ры .
К сож ален и ю , у р о к этот, видно, не по­
ш ел на п о л ьзу ап ол огетам н аш его ново­
го строя, если они вновь п о ск о л ьзн у ли сь
н а той ж е арб узн ой к о р ке, к о то р ая за
н еск о л ьк о д еся ти л ети й п ер е д тем с ы гр а ­
л а зл ую ш утк у с «и сто р и ческ и м и оптим и­
стам и» п ред ш ествую щ его периода. Т а ­
кой арб узн ой к оркой с т а л а д л я тех и д р у ­
гих п р о б л ем а исторического места наблю ­
даем о го ими общ ествен н ого у стр о й ств а.
« Р еал ь н о го со ц и ал и зм а » — д л я п ервы х,
н ом ен к латурн ого к ап и та л и зм а — д л я вто­
ры х. К ак п ер в ы е бы ли у б е ж д ен ы , что п е­
ред ними — « н и зш ая ф а з а к о м м у н и зм а » ,
от которой рукой подать до вы сш ей, так
и в т о р ы е не сом н еваю тся, что новы й рос­
сийский строй есть не что иное, к ак с т у ­
пен ь к р азви то м у к ап и та л и зм у , его п ер ­
ви ч н ая, п ер ех о д н ая ф о р м а. П ер вы е бы ли
готовы на этом основании что угодно про­
стить С тали н у, вторы е не поним аю т, к ак
м ож н о говори ть о д ем о кр ати ческ о й оппо­
зи ц и и Е л ьц и н у, которо м у сам и они вел и ­
к одуш н о п рощ аю т и « м и лл и о н ы бе д н я­
к о в » , и лю бы е п родел ки «цепкого ап п а­
р а т а » , «плодовито р азм н о ж аю щ его с я в
новы х усл о в и ях » (я ц и ти р у ю письм о в
« И зв е сти я » з а 3 0 ав гу с та с. г. от груп п ы
и н тел ли ген тов, в чи сле ко то р ы х — не­
ск о л ьк о п р ек р асн ы х имен: Б . О ку д ж ава,
О. Ч ухон ц ев, Л . Б и то в, А . Г ер м ан , JI. Ф е­
до сеева-Ш у к ш и н а). Т е и др у ги е пали
ж ер тв о й б езал ьтер н ати в н о го ф а т а л и с т и ­
ческого п о н и м ан и я п ро гр есса, того ст р а н ­
ного п р ед ст ав л ен и я , будто от лю бого об­
щ ествен н ого у стр о й ств а м ож но уходить
одной-единственной дорогой и, ч е р е з к а ­
кую бы г р я з ь он а ни п р о л егал а , о б я за ­

тел ьн о п р и ведет им енно ту д а, к у д а нам
х о ч ется попасть.
М не, п о ж ал у й , в о зр а зя т : ан а л о ги я —
не д о к а за те л ь с тв о . Е сли кто-то п о вто р я­
ет л оги ку рассу ж ден и й , о к аза вш и х ся од­
н аж ды ош ибочны м и, то отсю да еш;е не
сл ед у ет, что о ш и б ается и он. Это верн о.
Но тако й довод м о ж ет бы ть до стато чн о
си лен ли ш ь тогда, к о гд а нам ко н кр етн о
п о к аж у т, каки м о бр азо м л о ги ка, ран ее
о к а э а в ш а я с я н ес о сто ятельн о й , в другом
(и им енно данном ) сл у ч а е р аб о та ет или
м о ж ет р аб о тать. П ока что никто из тех,
кто п о л ь зу е т с я в п ри м ен ен и и к наш ей
новой р еа л ьн о с ти п о н яти ям и «ступ ен и »
и « п ереходн ого п ер и о д а» , не п р ед л о ж и л
на сей сч ет н и каки х обоснований.
К онечно, д л я о к о н чател ьн о го р еш ен и я
воп роса об и стори ческом м есте нового
стр о я в р е м я ещ е не приш ло. О днако, к ак ,
я надею сь, я в с тв у е т из всего вы ш е и зл о ­
ж енного, есть достаточн о оснований по­
л агат ь , что в ли ц е « н о м ен к лату р н о го к а­
п и тал и зм а» м ы им еем не ф о р м у п ер ех о да
к том у или ином у из типов к ап и та л и зм а ,
су щ еству ю щ и х в соврем ен н ом м и р е, а но­
вы й, вполне са м о с то ят ел ь н ы й тип общ е­
ства, п е р е в е р н у то е п р о до л ж ен и е столь
ж е ори ги н ал ьн о го общ ественного у ст р о й ­
ства, как и м бы л « р е а л ь н ы й с о ц и а л и зм » ,
и т а к ж е , к ак он, неспособное с т ать ст у ­
пенью к чем у бы то ни бы ло, к р о м е себя
сам ого.
Д олгим л и будет его век? Э того сегод­
ня не ск а ж е т никто. В ер о ятн о , он п р о д­
л и тс я до тех пор, п о к а на п о л и ти ч еску ю
сцену Р о сси и не вы й д у т новы е о бщ ест­
вен н ы е си лы , к о то р ы е о к а ж у т с я способ­
ны м и п р ед л о ж и ть дей стви тельн о д е м о к р а ­
ти ческую ал ь те р н ати в у ее новом у, но поп р еж н ем у б есп ер сп екти вн о м у состоянию .

Литературная

критика

Иван

ЧУРКИН

К о г д а
Я б ы л
м а л ь ч и ш к а й...
ЭТЮД

В МАХРОВЫХ

ТОНАХ

Представленной читателю материал носит явно памфлетный характеру что
не снижает серьезности поставленных в нем вопросов.
Это не очередное упражнение в выискивании ошибок переводчиков , состави­
телей методических пособий, не смакование отдельных издательских промахов —
об этом говорилось не раз .
Только на первый взгляд кажется, что явления действительности и культуры
разрознены и порождены косвенными, субъективными причинами . Поскольку лю­
ди живут в силовом поле времени, оНи испытывают его напряжение; отсюда— каж­
дый частный случай — - факт единой культуры . Как по отбельным симптомам мож­
но поставить диагноз, так и по отдельным деталям легко прочитывается общая кар­
тина литературных Нравов.

£ ) д н о крупное и очень акти в н о е иэда^ ^ т ё л ь с т в о вы п усти л о п ухлы й том, гДе
объ еди н ен ы ром ан о ст а р и к е Х оттабы че
и его, так ск а зат ь , первоисточник — по­
весть английского п и сателя Ф. Э нети о
дж йнне, п ояви в ш ем ся в Л ондоне н ач ал а
ны неш него века *. И все бы хорош о, ес­
л и бы не д о сад н ая оплош ность: л агй н ск ая
книга н ач и н ал ась не с того, с чего д о л ж ­
на н ач и н аться, вступ л ен и е «О т ав то р а»
отсутствовало.
М ож ет бы ть, х отя это и в ы зы в а ет со­
м нение, так поступили с ведом а н ас л ед ­
ников. М ож ет бь1ть, подобное В торж ение
в зн аком ы й и м н огаж д ы читанны й текст
даж е оправданно: ведь ав то р д е л ае т л о ж ­
ны е отсы л ки , будто п о заи м ство вал идею
в ар аб ск и х ск а зк а х , а вовсе не у ан гл и й ­
ского п и сател я , и его л егко у л и чи ть в об­
м ане, им ея под рукой й « С т ар й к а Хоттйбы ча», и новы й п ерево д 4 М едного к у в­
ш ина». В се так. однако чем больш е вчи­
т ы в ал с я я в зн ак о м ы е с детства строки ,
тем больш е у б еж д ал ся: гл а в н а я прйЧйна,
по которой и з книги и з ъ я т ф р а гм ен т те к ­
ста. иная.
В ы п ал о не тол ько упом и н ан и е о « Т ы ­
ся ч е и одной ночи», вы п ал и куДа более
важ н ы е строки: «С отни и сотни n e t при­
ш ли с тех пор, к ак вп ервы е бы ли расска-

* Л. ЛДгйН. Стайик Хо*гтае>ыЧ. Ф. Энстй.
Медйый КУЙШИЙ.
ИЛИ

Урок отцам. М , Издательский Док
1993.

рбфа>,

за н ы эти с к а зк и , но п р ед ст ав л е н и я о с ч а ­
стье долго е щ е с в я зы в ал и сь , а в к а п и т а ­
л и ст и ч ес к и х ст р ан а х у м ногих л ю дей и
по сёй ден ь ещ е св я зы в а ю т с я с с у н д у к а ­
ми, битком наби ты м и зо л о то м и б р и л ь ян ­
там и , с вл асть ю над j ругим и лю дьм и,
А х, к ак м еч таю т те л] эди хоть о сам ом
за в а л я щ е м дж и н н е и з с гаринной ск азки ,
которы й я в и л с я бы к ни] 1 со своими дворцам и и сокровищ ам и! < . . . > Б ы л и бы
то л ько су н д у к и с золотом и б р и л ь ян там и ,
а остал ьн о е п р и л о ж и тся: и почет, и
в л а сть , и я с тв а , б л а ж е н н а я , п р азд н а я
ж и зн ь богатого « ц и ви ли зован н ого» б е з­
дел ьн и к а, п р ези р аю щ его всех тех, кто
ж и в ет п л о дам и своих трудов. < . . . >
Н у а что, есл и бы такой дж инн да
вд р у г попал в н аш у стр ан у , где совсем
др у ги е п р ед ст ав л е н и я о сч астье и сп р а­
ведли вости , где вл а сть богачей давно и
н ав сегд а ун и что ж ен а и где только ч ест­
ны й тр у д приносит ч е л о в е к у сч асть е, по­
чет и сл а ву ?
Я с т а р а л с я во о б р ази ть, что п ол у чи ­
л о сь бы, есл и бы дж и н н а спас из за т о ч е ­
ния в сосуде сам ы й обы кновенны й со вет­
ский м ал ьч и к, тако й , к ак и х м и лли он ы в
наш ей сч астл и во й соц и али сти ческой с т р а ­
не».
З н а ч и т, дело в том , что ж и зн ь и зм ен и ­
л а с ь . И что бы ни ду м ал и о том лю ди,
к а к бы ни о п р ав д ы в ал и свои де й ст ви я и
к ак й е бы ни Н азы вали о бъ екти вн ы е й
су б ъ ек ти вн ы е причины , побудивш ие их
п оступить так, а не и н а ч е ,— это ли ш ь

слова. П росто м ен яю тся ду х о вн ы е ори ен ­
тиры . И потом у на лю бое явл е н и е к у л ь ­
ту р ы сл ед у ет см о тр еть к а к бы заново.
П осм отрим .
Вот, н ап ри м ер, и зд ате л ьс тв о «С евероЗ а п а д » , реш и вш ее вы п усти ть в полном
виде зн ам ен и тую «К нигу Д ж у н гл ей » *,
уб еж д ает в аннотации: «Н овое и здание
о су щ е ст в л я ет ся и в новы х п ер ево д ах це­
лого р яд а п рои зведен и й ». О днако книга
сб о р н ая , и тон в ней задаю т с т ар ы е м а ­
стера. Их работа теп ерь тож е видится в
ином свете, вп и сы ваетс я в иной к у л ь т у р ­
ный контекст.
П р о л и стаем р а с с к а з о м ан гу сте Р и кки Т икки-Т ави, п ерел ож ен н ы й непобедимы м
борцом за чистоту русского я зы к а и р ы ­
ц ар ем «вы сокого и ск у сства» п еревода К.
Ч уковски м . М астер и вп р ям ь к р еп ко по­
т р у д и л ся, ибо его тру д не потускнел от
врем ен и , чего стоят обороты : «оставив
зм ею р а зъ я р ен н о й и ран енной» и «обе­
денны й обы чай у м ангустов». О пять-та­
ки он сам был уверен и внуш ал юной а у ­
дитории, что з м е я не ку сает, а ж ал и т,
.
сл ед о в ател ьн о , ж а л о у нее... ядови тое» ***
Под ст ать и раб ота известн ой п ер ево д­
чицы Н. Д ар у зер с. О к а зы в а е т с я , м ож но
«бол еть беш енством » и синоним это­
м у — «беси тся». И з А к е л ы , О динокого
В ол ка, д ел ается более понятны й русско­
м у чи тател ю «волк-оди н очка». П о я в л я е т­
ся таи н ствен н ы й горш ок, «вы л о ж ен н ы й
и зн утри глиной», об езь ян ы « н ат ас к и в а­
ю т» в ук ром н ы й угол к уски ш ту к ату р ки .
И, будто н ам ек ая на какое-то н ы неш нее,
не слиш ком п риличное зр е л и щ е , питон
К аа говорит: «П с-с-ш оу»,— и до б ав л яет,
и м ея в виду давно р асп ав ш и й ся С ою з со­
ветск и х писателей : «А аа-ссп!».
И не странно, когда эс т а ф е т у у м а с ­
теров чуть ли не вы ры ваю т теп ер еш н ие
переводчики. « С туп ай те ж е в наш и р яд ы
ск в о зь л и вен ь огры зк о в еды !» — так вы ­
гл яди т «П оходн ая песнь Б ан д ар -Л о го в»
в и зл ож ен и и Н. С леп аковой .
С толь удачн о вош ли со в р ем ен н ы е пе­
рев о д ы в русскую тради ц и ю , что р а зго ­
вор Н арод а Д ж у н гл ей словно н аписан не
Р ед ь я р д о м К иплингом , а каким -нибудь
поэтом -н ародн и ком . Т ут и о б р ащ ен и е к
стр ад аю щ ем у « б р ату » , и п р о ти вопостав­
л ен и е «богаты х» и обезд о лен н ы х , и у п о­
м инание о безврем ен н о й кончине. В от он,
п реоб раж ен н ы й С. С тепановы м :
Что ты, охотник, идешь невеселый?
Врат, охота вышла тяжелой.
Верно, добыча богатой была?
Брат, она в джунгли, в джунгли ушла.
Где ж твоя сила, которой гордился?
Брат, я ранен — и силы лишился.
Ну и куда ты, хотел бы я знать?
В логово, Брат, я иду умирать **\
* Киплинг Р. Книга Джунглей. Сказки,
рассказы. СПб. «Северо-Запад», 1992.
** Переведший для этого рассказа заклю­
чительное стихотворение С. Маршак не
отстает от давнишнего своего знакомца и
соперника на литературном поприще, а по­
тому называет кобру «злой кровопийца»
(с. 162).
* * * Не
согласная со столь безрадостной
концовкой переводчица Н. Гиляровская прида­
ла если не бодрости, то динамики этой дра­
ме. Две последние строки в ее исполнении
звучат иначе:

Д обавлю — у си л е н н ая
р у си ф и кац и я
п р и вела к том у, что индийский о тш ель­
ник в стихотворном переводе М. Я сн ова
ходит «в грубой с е р м я ге » .
Я отню дь не собираю сь говори ть о ка­
честве х у до ж ествен н ы х переводов. Р е ч ь
зд ес ь — о ку ль ту р н о й си туац и и и о ее
частн ы х п р о явл ен и ях , к при м еру, об о т­
нош ении к чуж ой и н те л л е к т у ал ь н о й соб­
ственности.
В одном сл у ч ае полен и ли сь п ер ево д­
чики, р ед ак то р ы подготовили у щ ер б н ы е
тексты к п ечати, а и зд ател и и зд ал и . В
другом сл у ч ае и вовсе п ер ево д чи ц а про­
п усти ла р а с с к а з « С луги Е е В е л и честв а»
и о тн о с ящ и ес я к нем у сти хотворен и я, по­
сч и тав, что без них «К н и га Д ж у н гл ей » не
обеднеет.
Это от н е р а д е н и я, от того, что к чу ж о ­
му о тн о сятся к ак к чуж ом у. А бы ваю т
сл у ч аи , когда с чуж и м поступаю т к ак со
своей собственностью . Т ак произош ло с
книгой Б . Ж и т к о ва (« Ч то я ви д ел » . М.,
« П р и м ат» , 1 9 9 4 ). И зд а те л ь ст во , н о сящ ее
столь п р и м ечател ьн о е н азван и е, сч и тает,
что оно м о ж ет в зя т ь на себя хлопоты и
поп рави ть класси ка: « Д л я н асто ящ его
и зд ан и я эту работу п ро дел ал и и зд ате л и ,
п оп ы тавш и еся бер еж н о ад ап ти р о вать со­
дер ж ан и е «энц и клоп еди и » с учетом со­
вр ем ен н ы х реалий при непрем ен н ом у с­
ловии сохр ан ен и я сти л я ав то р а» .
Р а зу м е е т с я , если подобным образом
о тн о сятся к делу орган и зац и и , то нече­
го и р а с с у ж д а ть о частн ы х ли ц ах . Они —
зал о ж н и к и к о л л е к т и ва, дан н и ки врем ени,
ди ктую щ его свои зако н ы .
Шалтай-Болтай сидел на стене,
Шалтай-Болтай свалился во сне.
Ни царские кони, ни царская рать
Не могут Шалтая-Болтая собрать.
Н а в е р н я к а эти стихи вам известн ы . Но
вы н ап р асн о н ад ее те сь на то, что их пе­
р евел С. М арш ак. Н ет, у М ар ш ак а одна
ст р о чк а зв у ч а л а иначе: «В ся ко р о л е в­
ск а я конница, вся к о р о л е в с к а я р ат ь» . А в­
тор процитированного п еревод а — И. Р о ­
дин \
М ож ет бы ть, совпадение с м арш аковским и стро чк ам и произош ло сл у ч ай н о , по
неведению или ещ е почем у-то? В овсе нет.
В п ервой ж е ф р а з е п р ед и сл о ви я п ер е в о д ­
чик и состави тель п р и зн ается: « К аж д ы й
и з нас с детства зн а ет героев зн ам ен и ты х
ан гл и й ски х песенок и стихов — Ш а л та яБ о л т а я , Р о би н а-Б оби н а, К отяток, поте*
р явш и х п ер ч атки , Д ж е к а , к оторы й по­
строил до м ...»
Т акого рода свободны е м ан и п уляц и и
к а ж у т с я столь обы чны м и, что и ав то р ам ,
к о то р ы е никогда не п р и св аи вал и чуж ого
тр у д а, приписы ваю т его посм ертно. В
сборнике А. Г али ча ** ли ш ь в сам о м кон­
це п ьесы «В ас в ы зы в а ет Т ай м ы р » есть
Стой же. зачем тебе надо бежать?
Брат, я в пещеру иду умирать. (См.:
Киплинг Дж. Р. Книга Джунглей. М., «Рес­
публика», 1993. с. 57.)
* См.: Рифмы Матушки Гусыни в новых
и старых переводах. «Содействие», 1993.
** Александр Галич. «...Я вернусь...». Ки­
ноповести. Пьесы. Автобиографическая по­
весть. М., «Искусство», 1993.

п р и ч у д л и вая строчка: «В со авто р стве с
И саевы м К .», а после киноповести «Н а
сем и ветр ах » не м ен ее п ри чу д л и вая: «В
соавторстве с Р остоц к и м С. Я .» . Кинопо­
весть «В ер н ы е д р у зь я » и этой пом етки не
им еет, хотя общ еи звестн о, да и в К р а т­
кой л и тер ату р н о й эн ц иклопедии за ф и к ­
сировано, что нап и сан сц ен ар и й совм ест­
но с тем ш е «И саев ы м К .». Н о со стави ­
тел ь сборн и ка А. А р х ан гел ь ск ая-Г а л и ч ,
вероятн о, им еет на сей счет особое мне­
ние.
О днако вот ведь п ар адо к с: не всегда у
ав то р а н ечто отним аю т, иногда ем у и до­
бавл яю т, причем с лихвой. Э д вар д Л и р
и п р ед стави ть себе не м ог р и ф м ы «поч­
ти» — «щ и» или « м ен я» — « в р е д н а » . И
у ж совсем не вед ал , что к « Ч еп уховом у
ал ф а в и ту » добавят буквы , к о то р ы х в ан ­
гли й ском нет *.
Т рудн о в п ер ево д ах до б и ться зву ч ан и я ,
сходного с ори ги н алом , и все ж е , зн ако ­
м я сь с работой Е. К лю ева, за д у м ы в а е ш ь ­
с я не о поэзии нон сен са, а об ины х ве­
щ ах. И так , бук ва «С ».
С — папин новый Стек
(Стек — это значит трость):
Им бьют совсем плохих детей —
Вот почему он толст!
Ч ем не м ате р и ал д л я п си х о ан ал и ти к а?
А вот и вовсе зн аком ое:
Ш — Шляпою была.
Па очень шла она —
Черна снаружи, но внутри,
Словно арбуз, красна.
Н е ст ан у п о ды ски вать ан ал о г этом у
стихотворению в российском ф о л ь к л о р е,
он общ еи звестен . Л уч ш е за д у м а е м с я : что
ж е в таком сл у ч ае и зо б р аж ает п ер ево д­
чик, есл и не п ер ед ает исходны й ори ги н ал?
С уд я по п ред ы д ущ и м и н еско л ьки м по­
следую щ и м п ри м ерам , п ереводчи к вос­
со зд ает свой собственны й м ир. Д о стато ч­
но о б р а ти ться к ки плинговским вар и ац и ­
я м Н. Г и л яровск ой , чтобы у в и д еть —
она р азв и в а ет одну и ту ж е , важ н у ю дл я
нее тем у.
Быстро в гирлянды воздушные вьемся.
Близко от светлой луны мы несемся.
А не хотите ли весело с нами
Цепкими лазать повсюду руками?
Вы поглядите: наш хвост горделивый
Цепок, и ловок, и загнут красиво1
Что же, о братья! Пусть вас это злйт,
Хвост наш прекрасный у нас все висит!
М есто д л я подобны х п ер еж и в ан и й на­
ходи тся всю ду. К а зал о с ь бы, к а к вти сн уть
их в стихотворение о Ш и ве? О к а зы в а ет ся ,
м ож но.
...Всем дай пищу, труд.
От царя до Гудди —
Пусть в любви живут.
Пусть не стонут груди...
А « П есн я речной р яб и » , п р ев р ащ е н ­
н ая в «П есню стр у й к и » , обр ел а ч е р ты со­
* Эдвард Лир, Льюис Кэррол. Целый том
чепухи (Английский классический абсурд
XIX века). Пер. с англ., состав, предисловие
и примечания Е. В. Клюева. М., Объедине­
ние «Всесоюзный молодежный книжный
центр». 1992.

верш ен н о неп ри ли чн ы е. У К иплинга это
диалог. Д е в у ш к а идет в стр еч ать ж ен и х а,
р а зго в ар и в а ет с речной рябью и не зн а ­
ет, что в глубине та и тс я крокоди л. Н и о
какой «п лоти» или о « го р ячей стр у й ке»
ни слова нет. Но п еревод чи ц а вводит их
в текст, ко то р ы й за в е р ш а е т с я достойны м
п ассаж ем : это у ж е не стихотворение, на­
писанное м уж чи ной о лю бви и см ерти , это
стихи о еж ем есяч н о м недом огании, н а­
п исанны е у верен н ой ж ен ской рукой:
Сердце доверчиво, ножка стройна.
Ножка не тронет земли.
Струйки краснеют, краснеет волна.
Струйки, краснея, текли.
В прочем , и п ер ево д чи ки противопо­
лож ного пола не отстаю т. Т от ж е С. С т е­
панов историю о бл и зн ец ах Т ви д л д ам е и
Т ви д лд и , гер о ях ан гли й ской детской пе­
сен ки , р а с с к а з ы в а е т на свой л ад .
Хочешь, спереди попробуй, хочешь, сзади
заходи,
Там где Твидлдам ни к черту — хоть бы
хны для Твидлди!
Бейся лбом и лезь на стену, встань хоть
на голову, но —
Где потянет Пилли-Винки, Винки-Поп —'
исключено.
Д а бог с ними, с п ереводам и . Н е
стр ан н о л и , р аск р ы в книгу, изданную в
ны н еш н ем году, вдруг п ро чи тать сти х о т­
ворение о доблестн ы х р у сск и х со л д а т и ­
к ах , и стр еб л яю щ и х тевтонов? Стихотв<>
рен и е, где во сп евается ром ан ти чески й
звон м еч ей и вполне р е а л ь н а я к р о вь? А
вот ведь в ы ш л а т а к а я книга *, и ан ти гер ­
м ан ски х сти хотворений в ней не одно и
не два. И м не к ак чи тател ю м ал о д е л а
до того, что автор, Д он -А м и н адо, то ж е
во евал . Д у р н ы е вирш и, н ап и сан н ы е х о ­
рош им слогом , не с т ан о в я тся л у ч ш е , д а ­
ж е если воспеваю т с л а в у р усского о р у ­
ж и я . Д а и други е стихи, о п у б л и к о ван ­
ны е зд ес ь, не всегда обладаю т х у д о ж е с т ­
венны м и достоинствам и.
«Вечер был. Сверкали звезды».
В мавзолее Ленин спал.
Шел по улице Зиновьев,
Посинел и весь трещал.
П р о заи ч ес ки е ф е л ь ет о н ы , вклю чен н ы е
в огром ны й том , сн абж ен н ы й н еудобочи ­
таем ы м и , н аб р ан н ы м и в подбор м ел ки м
бисером к о м м ен та р и ям и , не л у чш е.
А к а к вам н р а в я т с я эти о тк р о ве н и я?
И молчит в величайшем позоре,
И дрожит, как осиновый лист,
Никому не известный Деборин,
Академик, герой и марксист.
А в огне этих грозных сияний,
Не сравнимых с сиянием звезд,
В исторической жажде тарани,
Вырастает и тянется хвост.
И счастливые дети республик
Получают, как счастья залог.
И сушеную воблу, и бублик,
И сапожную мазь для сапог.
* Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь.
Стихотворения. Политический памфлет. Про­
за. Воспоминания. Сост.. вступ. ст., коммент.
В. И. Коровина. М., «Терра», 1994.

Д ав н ы м -д авн о нет ником у д е л а до Дебори н а, впрочем , и его су д ьб а н у ж д а е т ­
ся в осм ы слен и и , но «дети р есп у бл и к» ,
вы стаи ваю щ и е бескон ечн ы е очереди за
едой, м огут в ы зв ат ь лиш ь боль за свой
н ар о д и ш ал ость к нему. Но не у бой ко­
го А м инадо. К а зал о с ь бы, вы ш л а к н и ­
га — и пусть; лучш ее, что он н а п и с а л ,—
восп ом и н ан и я — уж е опубликовано. О д­
н ак о и состав том а, и т е м а ти к а его, и п а ­
ф ос явн о п роди ктован ы политической
кон ъю н к турой , а верн ее, со об раж ен и ям и
сию м инутной вы годы .
Н а р азв ал и н а х уш ед ш ей к у л ь т у р ы
во зв о д и тся н овая. П р о л и стаем учебное
пособие, п ред н азн ачен н о е ст у д е н там -сл о ­
весн и к ам , и здан н ое в р а м к а х целевой
п р ограм м ы к н и гои зд ан и я, р ек о м ен д о в ан ­
ное Г оском и тетом по вы сш ей ш ко л е *.
Вот р азд е л , п о свящ ен н ы й обэри утам .
Т о, что Н. О лей н и к ова относят к этой
л и тер ату р н о й груп п е, хо тя он ф о р м ал ьн о
в н ее не в х о д и л ,— ош ибка, к о ч у ю щ ая из
и зд ан и я в и зд ан и е. К уда и н тер есн ей ин­
тер п р ет а ц и я
обэри утского
тво р чества.
Т ут м ен я п одкупаю т б е за п ел л яц и о н н о сть
суж ден и й , н еп р ер ек аем о с ть .
З н а ет е , о чем р ас ск а зи к Х ар м с а « В ы ­
в ал и в аю щ и еся ст ар у х и » ? Д л я н а г л я д ­
ности п роцитирую его полностью :
«О дна ст ар у х а от чр е зм ер н о го л ю бо ­
п ы тств а в ы в ал и л ась из ок н а, у п а л а и
р азб и л ась.
И з окн а в ы су н у л ась д р у га я с т а р у х а и
ст ал а см отреть вн и з на р азб и вш у ю ся, но
от ч р езм ерн ого лю боп ы тства то ж е в ы в а ­
л и л ась и з окна, у п ал а и р азб и л ас ь.
П отом из окн а в ы в ал и л ас ь т р е т ь я
ст ар у х а, потом ч е тв ер т а я , потом п ята я.
К огда в ы в ал и л ась ш е с т а я с т ар у х а ,
м не н ад оел о см о тр еть н а них, и я пош ел
на М альц евски й ры нок, где, го во р ят, о д ­
н ом у слеп ом у п одари ли в я за н у ю ш ал ь » .
Спорю — н и когд а никто не д о га д а е т ­
ся, в чем т у т дело, если не за гл я н е т в
к о м м ен тар и и О. Б . К уш линой: « А л л ю ­
зи я к «П реступ л ен и ю и н ак азан и ю » Ф.
Д о ст о ев ск о го » ,— написано там .
Д л я чего п он ад оби л ась Х ар м су столь
за га д о ч н ая ал л ю зи я , у м ал ч и в ае тся . В п р о ­
чем , о к азы в ае тся , и т р а ги ч е с к а я « Э л е ­
ги я» А . В вед ен ского сочинена с тай н ы м
ум ы слом : «С ти хотворен и е н аписано в
1 9 4 0 г. в закл ю ч ен и и . П р е д с т а а л я е т со ­
бой п а р а ф р а з п у ш ки н ски х тем и о бразов,
п р еж д е всего сти хотво р ен и я
« Т ел е га
ж и зн и » . Д а будет и звестн о у в а ж а ем о й
ученой, а заодн о р ец ен зен т у книги В. И.
Н ови кову, о треком ен д о ван н о м у к а к « д о ­
ц ен т к аф е д р ы л и тер ату р н о -х у д о ж ес тве н ­
ной кри ти ки Л и тер ату р н о го и нститута
им. А . М. Г орького, к ан д и д ат ф и л о л о ги ­
ческ и х н ау к » , что « Э л еги я» н ап и сан а на
свободе, а второй р аз А . В в ед ен ски й бы л
ар е ст о в ан 2 7 сен тя б р я 1 9 4 1 года **.
* Русская литература XX века в зеркале
пародии. Антология. Составление, вступи­
тельная статья, статьи к разделам, коммен­
тарии О. Б. Кушлиной. М., «Высшая шко­
ла», 1993.
** См.: Александр Введенский. Полное со­
брание сочинений в двух томах. Том 1. М..
«Гилея». 1993, с. 36.

Н о больш е всего м ен я п ор ад о вали
строчки о « К а р ас е» Н. О лейникова. По
м нению к о м м ен тато р а, зд есь « п ар о д и ­
ру ю тся ф о р м а и р о м ан ти ч ес к а я п атети к а
поэм ы Э. Б агр и ц ко го «С м ер ть пион ер­
ки». Д аж е п р е д л а га е тс я сравн и ть:
Жареная рыбка,
Маленький карась.
Где ваша улыбка.
Что была вчерась?
Валя. Валентина,
Что с тобой теперь?
Белая палата,
Крашеная дверь.
П охож е, особенно если у честь, что
сти хотворен и е
«К арась»
напи сан о в
1 9 2 7 году, а поэм а Э. Б агр и ц к о го в
1 9 32-м *. С туден ты п р о чи таю т это посо­
бие, за зу б р я т в зд о р н ы е вы д ум ки , сдадут
н еобходим ы й зачет.
И что ж е ? А ничего. П росто с о зд а етс я
н о вая к у л ь ту р а , она ди к ту ет свои з а к о ­
ны,
п р и о бр етает
р ес п ек таб ельн о сть.
К у л ь т у р а э т а п ер ево д и т поэзию нонсен­
са, не без и гривости н а зы в а я к л а с с и ч е ­
ским абсурдом , и стихи Э л и о та **, ибо
всяко й к у л ь т у р е н у ж н ы св яты н и и п р е д ­
течи.
И п р ед течи под п ал ь ц ам и и н те р п р е та ­
торов обретаю т необходим ы е о ч е р т а ­
ния. Э ли ота м ало п еч атал и п р еж д е не
ст о л ьк о и з-за сл о ж н о сти поэтики, « с к о л ь ­
ко и з-за полного н есо о тветстви я его т в о р ­
чества том у, что п р ед п и сы вал о сь и о ж и ­
д а л о сь от л и т е р а т у р ы С тр ан ы советов и
с чем со скрипом м и р и ли сь при и зд ан и и
прои зведен и й « н еу п р а вл яе м о й » за р у б е ж ­
ной л и т е р а т у р ы » .
И д а л ее ав то р п р ед и сл о ви я за д а ет
сп р а ве д л и вы й вопрос: «Т ак кто ж е он,
Т ом ас С тер н з Э лиот, и что тако е он н а ­
п и сал?» — и сам ж е на вопрос о твеч ает.
И , вер о ятн о , сч и та я эл и о то вско е тв о р ­
чество ч е р ес ч у р сло ж н ы м , чтобы в нем
мог р а зо б р а т ь с я н еподготовленны й ч и т а ­
те л ь, кри ти ческ и е вы к л ад к и и л л ю стр и ­
ру ю тся сти хам и И о си ф а Б р о д ско го ***.
З н а к о м и слог статьи , читано, и не
однаж ды : « О тсу тству ет д а ж е п у н к ту ац и ­
* См.: Н. Олейников. Пучина страстей.
Л., «Советский писатель», 1991, с. 57, а так­
же любое справочное издание, где есть
статья о Багрицком
* * Элиот Т. С. Избранная поэзия. Поэмы,
лирика, драматическая поэзий. Составление,
вступительная статья Л. Аринштейн. СПб..
«Северо-Запад», 1994.
*** Дабы успокоить автора предисловия,
хочу уточнить, что отсылка к стихотворению
И. Бродского «Стихи на смерть Томаса Элио­
та» может показаться исчерпывающей толь­
ко ему самому. Дело в том, что стихотворе­
ние является свободным переводом-вариа­
цией стихов У. X. Одена «Памяти У. Б. Йейт­
са» (ср.: Иосиф Бродский. Назидание. Стихи
1962—1989. Ленинград. СП «Смарт», 1990,
с. 35—38 и «Амеоиканская поэзия в рус­
ских переводах. XIX—XX вв.». На англ. яз. с
параллельным русск. текстом. М., «Радуга»,
1983. с. 384—389 (на четных страницах ори­
гинал, на нечетных перевод, сделанный
А. Эппелем. Кстати, комментарии к поэме
«Полые люди», сделанные Л. Аринштейном,
странно напоминают комментарии С. Б.
Джимбинова. составителя упомянутого сбор­
ника «Американская поэзия...»).

онная си гн ал и зац и я в виде тр ад и ц и о н ­
ных к авы ч ек , двоеточий, тире.
Ч аст ая и б ы стр а я см ен а речевы х
пластов без обозн ачен и я их п р и н а д л е ж ­
ности и их гран и ц со зд а ет (особенно в
п р о и звед ен и ях Э ли ота первого п ер и о д а)
о щ ущ ен и е хаотичности, нарочцо с о з д а в а ­
емой н ер азб ер и х и , что, однако, по м ер е
п ри вы к ан и я к такой м ан ер е и зл о ж ен и я
обретает известн ую п р и вл екател ь н о сть ,
за которую , к ак м ы видим, м ож но д а ж е
получить Н обелевскую п рем ию ».
П ора подвести итоги.
В се п овторяется: и о тч аян н а я н е н а ­
висть, и полное отри ц ан и е к у л ь ту р ы п р е ­
д ы дущ ей , и п лан ом ерн о е ее при том об­
к р ад ы ван и е, и сп ол ьзован и е, у ти л и за ц и я.
П о вто р я ется п ереводчески й бум , п о вто ­
р я е т ся сти л ь статей и учебников, п овто­
р я е т с я д а ж е си стем а ар гу м ен тац и и , к о г­
да об одном авторе су д ят по ц и татам
другого.
Т е ж е беззастен ч и в о сть и н агл о сть, те
ж е н ароч и ты е р у си зм ы , ведь это модно и
в сти л е врем ен и . Н ед ар о м в 1 9 2 3 году
К. Ч уковски й п еревел « к о р о л е в с к а я ко б­
ра» к ак «к о б р а-ц ар евн а » , и н ед ар о м в
году 1 9 9 3 -м ан гли й ски й стиш ок о Ш а л ­
т а е-Б о л т ае п ри обретает русский колори т,
к о р о л ев ск ая конница стан о ви тся « ц а р ­
ским и к он ям и ».
Н ед аром Н. Г и л я р о в ск ая говорит в
якобы киплинговоких п ер ево д ах о своих
ж ен ск и х дел ах , и не з р я тот ж е И . Р о ­
дин, ч р езв ы ч ай н о остро чувствую щ и й а т ­
м о сф ер у врем ени, переводит к л а с с и ч е ­
скую ан гли й скую п есен ку у зн а вае м ы м
разм ер о м : «К огда я бы л м ал ьч и ш ко й ,
ум ом я не б л и стал » .
П олно, р азв е ж это ан гл и й ск и е стихи!
М ы-то зн аем , к ак это поется. Х ором ,
п р и п л ясы в ая , в п олное горло:
Когда я был мальчишкой.
Носил я брюки «клеш».
Соломенную шляпу.
В кармане финский нож.
Я мать свою зарезал.
Папашу загубил.
Сестренку-гимназистку
В уборной утопил!..
Это н е н овая к у л ь т у р а , это со в етс к ая
к у л ь т у р а , в ы в ер н у та я н аи зн ан к у . И ли,
если хотите, п остсоветская, в уточнении
м ал о проку.
П рош лое не п ер ед ел ать , не у сеч ь , к ак
п оп ы тал и сь п оступить с книгой Л. Л агин а, ее либо надо о став л я т ь всю , ли бо...
Н о второго «либо» не м о ж ет бы ть,
п р ош л ое не отб расы ваю т.

В « С тар и к е Х о ттабы че» есть много
за м е ч а тел ь н ы х , о стры х и соврем ен н ы х
страниц. Н адо только чи тать: « Е щ е н е ­
ск о л ьк о м инут н а за д л ев у ю половину о г­
ром ного дво р а за н и м а л а во л ей больн ая
п л о щ ад ка, б о л ьш ая к у ч а ж елтого-преж е л то го п еска на за б а ву сам ы м м а л е н ь ­
ким о б и тател ям дом а, « ги ган тски е ш а ­
ги» и кач ел и д л я лю би телей си льн ы х
о щ ущ ен и й , ту р н и к и к о л ь ц а д л я тех,
кто у в л е к а л с я гим настикой, и д л я всех
ж и т ел ей двора — одна д л и н н ая и две
к р у гл ы е к лу м бы , весело п ес тр е вш и е я р ­
чайш им и ц ветам и .
С ейчас вм есто всего этого в о зв ы ш а ­
л и сь св ер к аю щ и е гр о м ады тр е х м р а м о р ­
н ы х дворцов в д р е вн е ази а тск о м вкусе.
Б о га т а я к о ло н н ада у к р а ш а л а эти д в о р ­
цы . Н а п л о ски х к р ы ш ах зе л е н е л и т е н и ­
сты е сады , а на кл у м б а х а л е л и , ж е л т е ­
ли и синели н ев и дан н ы е цветы . К а п е л ь ­
ки воды , бивш ей из р о скош н ы х ф о н т а ­
нов, и грали в л у ч а х солн ц а, к ак д р а г о ­
ц енны е кам ни.
У входа в к аж д ы й д в о р ец ст о ял о по
д в а в е л и к а н а с гр о м адн ы м и кри вы м и м е ­
чам и в р у к ах . З а в и д е в В о л ьку , в е л и к а ­
ны, к ак по к о м ан де, пали ниц и гр о м о ­
подобны м и голосам и п ри ветство вал и его.
< •••>
— Д а не с т р аш и тс я мой ю ны й п о в е ­
л и т е л ь эти х
с у щ е с т в ,— успокоил его
Х о тта б ы ч ,— это м и р н ы е и ф ри ты , п о ст ав ­
л ен н ы е мною у входов д л я вящ ей твоей
сланы .
В ел и кан ы сн о в а пали ниц и, и зр ы г а я
п л ам я , покорно проревели :
— П о вел евай нам и, о м огучий н аш г о ­
сподин!
— В стан ьте, п о ж ал у й ста! Я в а с про­
ш у н ем ед л ен н о в с т а т ь ,— с к о н ф у зи л с я
В о л ь к а .— Н у к у д а это годи тся — п ад ать
на колени! П р ям о ф е о д а л и зм какой-то!
Д а в стан ь те вы н акон ец , и чтоб этого
больш е не бы ло — этого п р е с м ы к а т е л ь ­
ства! С ты дно!..
Ч естн о е
пионерское,
стыдно!
И ф р и ты н едоум ен н о п огл ядел и друг
н а др у га, п одн яли сь на ноги и м о лч а в ы ­
т я н у л и с ь в п р еж н ей н ап р яж ен н о й позе
«на к а р а у л » .
К у л ь ту р у н е л ь зя стр о и ть врем ен н о, на
к у че п еска, н а м есте бы вш ей общ ей
к лу м б ы и « ги ган тски х ш аго в» . К то ч и ­
та л книгу Л . Л аги н а, помнит, что та к и е
дво р ц ы за к о л ы х а л и сь и р а с т а я л и в в о з ­
духе.
П есочница и турн и к остал и сь на п р е ж ­
нем м есте.

Кирилл

КОБРИН

Т о л к и е н
и Б о р х е с
1-4 ак мне к аж ется , писать тут не о чем. Н еизвестно д а ж е , зн а л ли Т олкиен о су1 4 щ ествовании Б орхеса.
Можно вспомнить, что английские переводчики борхесовской антологии в на­

чале 60-х гг. не были уверены в существовании автора (или делали вид, что не уве­
рены; искренность их неуверенности не так важна — ведь они могли сомневаться
в существовании некоего Борхеса; вот что самое главное).
Более обоснованны м будет п редполож ение, что Борхес сл ы ш ал о Т олкиене или
д аж е чи тал его книги. В «Book of Im ag in ary Beings» (1973) приводится п ас са ж из
ром ана К л ай ва С. Л ью иса « П ер ел ан д р а» ; у ч и ты ва я, что Л ью ис был ближ айш им
другом и коллегой Т олки ен а по О ксф ордскому университету, нетрудно вообразить
следую щ ую к ар т и н у ; слепой арген ти н ец сл уш ает, к а к его зн ако м ы й (или родствен­
ник) чи тает вслух «Две крепости» или «О волш ебны х и сториях».

Борхес тоже любил эту латинскую конструкцию заглавия:
«О культуре книг» и т. д.

Ю Честертоне»,

Х отя вряд ли. Н и одного у п ом и н ан и я им ени Т о л ки ен а (и его работ) я у Бор­
хеса не обн аруж и л . Т ак что сойдем ся на превращ ении взаим ного н еуп ом и н ан и я во
взаим ное незнание зн ам ен и ты х ли тераторов.
Один мой зн аком ы й н ач ал и не за к о н ч и л прим ерно таку ю ф р а зу : «Эти ан г­
л и й ски е к ато л и к и весьм а м и лы е лю ди, но...». Д ругой мой зн ако м ы й на вопрос, лю ­
бит ли он Б орхеса, ответил, что нет, та к к а к не лю бит притч. Я догады ваю сь, что
подразум евал после «но» первы й зн ако м ы й и абсолю тно с его «но» не согласен,
т а к ж е к а к не согласен с «притчевостью » (скорее это сим волизм в прям ом , не исто­
рико-литературном смы сле), обнаруж енной другим при ятелем в Борхесе. Л ю бопы т­
но вот что: одного п и сателя не лю бят за то, чего нет у другого. И наоборот. Чем
это м ож но объяснить, к а к не абсолю тной их несхож естью ?
Отметим, что двое моих знакомцев , чьи высказывания приведены выше , свя­
заны крепкой дружбой; я же их знаю весьма шапочно.
П опробуем вы яснить, не п о х о ж и ли книги Б орхеса и Т олки ен а, не п о х о ж и ли
они сам и, их биограф ии. С биограф ий и начнем .
Т олкиен родился вд ал и от родины , причем на другом континенте — в Ю жной
А ф р и к е; Борхес — в Европе. В ремя их п оявлен и я на свет — игруш ечны й и упои­
тельн ы й fin de siecle — эпоха цилиндров и европейского д ек ад ан са, эпоха Д рей ф у­
са и О скара У айлда, м а р к и за Солсбери и Б ердсли, президента К рю гера и Стивен­
сона. Сердца и Т олки ен а, и Б орхеса ом ы вали сь и н терн ац и он альн ы м к о ктей лем (что
тож е было вполне в духе «конца века»), только борхесовская родословная о к а за л а с ь
явно экзоти чн ее — в ней р азм ести ли сь и ан гл и чан е, и евреи, и аргентинцы , павш ие
в боях какой-то сом нительной гр аж д ан ск о й войны . Н а этом биограф ическое сходст­
во за к а н ч и в а ет ся . Т олкиен, будучи патриотом , воевал в первую мировую , рано влю ­
бился, рано (по ан гли й ски м м еркам ) ж ен и л ся, причем первы й и последний р аз. Б ле­
ст я щ а я ак а д ем и ч еск ая к ар ь ер а в О ксфорде. Три сы на и дочь. С кром ны й достаток
и нехитры е удовол ьстви я: труб ка, к р у ж к а пива и беседа с п р и яте л ям и (среди кото­
ры х уп ом ян уты й К л ай в С. Лью ис).
Трудно представи ть себе более пош лы й ф арс, чем «Борхес, о кр у ж енн ы й много­
численны м семейством ». И ли еще х у ж е — Б орхес в окопах какой-нибудь арген ти ­
но-парагвайской войны. В сороковы х годах он стал слепнуть, что сделало его оди­
ночество ск ул ьп турн ы м . Е лена Д ел и я Сен-М арко, Б иой К асарес, М аргарита Гуерреро, С ильвия О кампо, А льф онсо Р ейес, Б еатри с Витербо — кто-то из них просто плод
его ф ан тази и — бы ли д р у зьям и Б орхеса, д а ж е в ы п у ск ал и с ним совместны е сочине­
н и я. Н о скульптурное одиночество Б орхеса оставалось таковы м (даж е после появ­
л ен и я М арии К одам ы ). Д а, Борхес работал в университетах, но это был тот сам ы й
кусок хлеба, которы й соврем енны й зап ад н ы й м ир м о ж ет почти за т а к предлож ить

поэту. Вот она, главная биографическая разница: не в слепоте Борхеса и даже не
в его космополитизме, а в том, что Толкиен был профессор, изредка сочинявший
книги, а Борхес был поэт, изредка преподававший словесность (все его многочислен­
ные докторские звания были, конечно, гонорис кауза). Оксфордский профессор пи­
сал длиннющие эпопеи и баллады, а вольный аргентинский литератор — лишь сти­
хи и то, что лучше чем по-английски не назовешь — short narratives.
Интересно, что сказал бы милый человек, английский католик Толкиен, про­
читай он такие фрагменты «Апокрифического Евангелия» Борхеса: «Горе плачу­
щему, ибо не отвыкнет уже от жалких стенаний своих», или «Делать доброе врагу
есть лучший способ тщить в себе гордыню», или «Счастливы любящие и любимые
и те, кто может обойтись без любви»? Кем назвал бы христианин Толкиен автора
«Трех версий предательства Иуды»? Ересиархом? Что сказал бы либерал Толкиен
по поводу страшно революционной, но так и не изданной первой книги стихов Бор­
хеса под названием «Красные псалмы»? Стал бы возмущаться, узнав о неких кон­
тактах аргентинского литератора с Пиночетом, гуманист Толкиен? Назвал бы фаши­
стом? Ренегатом? Не по тому ли поводу написано в «Апокрифическом Евангелии»:
«Счастлив не настаивающий на правоте своей, ибо никто не прав либо все
правы»?
Таких антиподов ни на дюйм не сблизит ни общая любовь к мифологии (у од­
ного по долгу службы, у другого — из любви к искусству), ни общее пренебрежение
к дутой, по их мнению, славе авангардистов, которой они предпочитают скромный
удел стилизаторов. Это судьба многих детей эпохи «мягкого заката Европы».
Да, склонность к стилизации могла бы их объединить. Так же, как и основной
прием творчества — конструирование некой модели «третьей»
(сокрушение Саурона есть основное событие «третьей эпохи» Средиземья во
«Властелине Колец». В названии культового рассказа Борхеса присутствует слово­
сочетание Orbis Tertius. Можно с уверенностью сказать, что моделируемая и Толкиеном , и Борхесом реальность — «третья»)
реальности из деталей европейской культуры. Впрочем, на этом сходство за­
канчивается. Тлён Борхеса интеллектуален, рационален и ироничен — он продол­
жение и пародия на львиную долю («львиный мотив» еще зазвучит в этом тексте)
утопий от Платона до Свифта (Тлён у меня назойливо ассоциируется с летающим
островом Лапуту) и Батлера. Борхесовские тексты ставят под сомнение этот мир,
высвечивают во тьме хрупкую опору, на которой он балансирует над хаосом. Сто­
ит, скажем, написать 40 томов второй энциклопедии Тлёна, и мир рухнет.
Толкиеновский мир Средиземья — живой (как бы). С пивом, бифштексом, та­
баком, кровью, усталостью, смертью. Любовью, хотя она здесь — самая схематичная
(Толкиен католик, но английский; значит, отчасти викторианец). Оксфордский про­
фессор основательно, как положено профессору, раскапывает корни европейской ци­
вилизации, вернее, один из ее бесчисленных корешков и предлагает нам догадаться
о силе и неистребимости прочих ex ungue leonem.
Ну вот, снова зарычали львы. Интересно. что выражение ex ungue leonem ис­
пользовано в рассказе «Тлён, Укбар , Orbis Tertius». Там после находки одинна­
дцатого тома «Первой энциклопедии Тлёна» Альфонсо Рейес предлагает ex ungue
leonem воссоздать недостающие десять. Менее ответственный автор, чем Ваш покор­
ный слуга , тут же объявил бы «Властелина Колец» одиннадцатым томом «Первой
энциклопедии человечества (по Толкиену)». Оцените мою сдержанность.
У Борхеса Восток постоянно ставит под сомнение Запад: «1001 ночь» ничуть
не хуже «Дон Кихота», да и сама испанская культура выросла на развалинах араб­
ской оранжереи. Толкиен на эти темы не распространяется, но кажется, что для не­
го Восток — несомненний враг, нет, даже Враг с большой буквы, Мордор.
В этом он следует за Честертоном. У Честертона есть роман «Перелетный ка­
бак». Там гипотетическое влияние исламского Востока на Англию приводит к за­
прету употребления алкоголя в Соединенном Королевстве. Если это шутка, то весьма
неудачная , тем более для Честертона. Такими вещами не шутят. Поэтому я считаю,
что Честертон не шутил.
Но есть для Толкиена Враг поважнее; даже не то чтобы «поважнее», а просто
единственный Враг, а прочие, в т. ч. Восток, суть его прямые и непрямые следствия.
Враг этот — Зло. Толкиен с ним борется и других призывает делать то же. Это от­
нюдь не манихейство, а нормальное католическое мироощущение, ориентированное
на деятельное участие в делах сего мира. Манихей скорее Борхес; кажется, он
вот-вот проговорится и заявит, что мир лежит во зле, что он создан Князем Мира
Сего, что история человечества — «всеобщая история бесчестия» или в лучшем слу­
чае «история вечности», то есть нонсенс, оксюморон, ибо какая может быть исто­
рия у вечности? Спасителем именно такого мира может быть Иуда, не Христос. На­
зойливо (и не без тайного сочувствия) цитирует Борхес знаменитую фразу: «Зерка­
ла и совокупления отвратительны, ибо умножают количество людей». Репродуциро­
вать мир — значит множить Зло.
Увы, ничто не связывает наших героев, кроме довольно комичного факта про­
живания внутри почти совпавших хронологических рамок (4:10 лет), да пристра­
стия к некоторым книгам и художественным приемам.

Р. S. Разве что вот это: в конце «Властелина Колец» бессмертные покидают
Средиземье, оставляя его смертным. Так начинается «Четвертая эпоха». Борхес же
свидетельствует (в «Рагнарёке»), что во сне участвовал в отстреле вернувшихся бо­
гов: «Мы били в ладоши, не скрывая слез: Боги возвращались из векового изгна­
ния. Поднятые над толпой, откинув головы и расправив плечи, они свысока прини­
мали^ наше поклонение. Один держал ветку, что-то из бесхитростной !фйорЫ сйовйдений; другой в широком жесте выбросил вперед руку с когтями; лик Януса не
без опаски поглядывал на кривой клюв Тота. Вероятно, подогреваемый овациями,
кто-то из них — теперь уж не помню кто — вдруг разразился победным клекотом,
невыносимо резким, не то свища, не то прополаскивая горло. С этой минуты все
переменилось.
Началось с подозрения (видимо, преувеличенного), что Боги не умеют говорить.
Столетия дикой кочевой жизни истребили в них все человеческое; исламский полу­
месяц и римский крест не знали снисхождения к гонимым. Скошенные лбы, жел­
тизна зубов, жидкие усы мулатов или китайцев и вывороченные губы животных го­
ворили об оскудении олимпийской породы. Их одежда не вязалась со скромной и
честной бедностью и наводила на мысль о мрачном шике игорных домов и борде­
лей Бахо. Петлица кровоточила гвоздикой, под облегающим пиджаком угадывалась
рукоять ножа. И тут мы поняли, что идет их последняя карта, что они хитры, сле­
пы и жестоки, как матерые звери в облаве, и — дай мы волю страху или сострада­
нию — они нас уничтожат.
И тогда мы выхватили по увесистому револьверу (откуда-то во сне взялись ре­
вольверы) и с наслаждением пристрелили Богов»,
Уж не вернулись ли толкиеновские бессмертные? Не Гэндальфа ли пристрелил
Борхес?

Татьяна

БЕЛОНОВСКАЯ

М а ги ч е ск о е кольцо:
попытка возрождения
НИК ПЕРУМОВ. ЭПОПЕЯ «КОЛЬ­
ЦО ТЬМЫ». В 2-х тт. СПб., «СевероЗапад», 1993. Т. 1 — «Эльфийский кли­
нок»; т. 2 — «Черное копье». Н ес к о л ь ­
ко л ет н азад , во в р е м я за тя н у в ш е й с я п а ­
у зы м еж д у вы ходом п ервого и второго
том ов « В л астел и н а К о л ец » , м ногие по­
клон н и ки Т ол ки ен а, сго р а я от н етер п ен и я,
стали п ри дум ы вать, а то и дописы вать
продол ж ен и е зн ам ен и ты х «Х р ан и тел ей » .
Т еп ерь эп оп ея наконец-то вы ш ла ц е л и ­
ком, к строй н ом у зданию толкиеновской
три логи и добавить вроде бы нечего, но
так не хочется р ас ст а в а т ь с я с у ж е об­
ж и ты м и п ривы чны м м иром , созданны м
английским п и сателем ...
П ередо мной — ди логи я м олодого п е­
тер бургск ого ав то р а Н и ка П ер у м о ва, в ы ­
п у щ ен н ая и зд ател ьство м « С е в е р о -З а п ад »
в серии « Ф эн т ези » . Д ей стви е р о м ан а
р азв о р ач и в а етс я в С р е д и зе м ь е — п р и ду ­
м анном Т олкиеном м и ре — ч е р ез тр и ста
л ет после за в ер ш е н и я собы тий, о п и сан ­
н ы х во « В л астел и н е К олец ».
И так, на п ерв ы й в зг л я д к н и га П ер у ­
м ова относится к весьм а поп у л яр н о м у в
п оследн ее в р ем я ж а н р у «пр о до л ж ен и й » .
В се споры вокруг этого ж а н р а сво дятся
в конце концов к одному: л и т е р а т у р а это
или нет. Но стоит ли стави ть вопрос
им енно так, когд а м ож н о вести р азго в о р
о каж дой к он кретн ой книге? Е сли ав то ­
ром подобного «п родол ж ен и я» дви ж ет не
одно тол ько ж ел ан и е п о гр еться в л у чах
чуж ой сл авы , если ем у у д а е т с я с о х р а ­
нить свою ав торск ую и н ди ви дуальн ость,
то его кн и га дол ж н а во сп р и н и м аться к ак
полн оп равн ое худ ож ествен н ое п р о и зв е­
дение и соответствен н о о ц ен и в аться .
В прочем , хотя в аннотации и у т в е р ­
ж д ае т с я , что « К ол ьц о тьм ы » «не я в л я ­
ет ся п рям ы м п родол ж ен и ем » трилогии
Т ол ки ен а, ясно, что чел овеку, « В л а с т е ­
ли н а К олец » не ч и тавш ем у , б р а ть в р у ­
ки книгу П ерум ова не им еет см ы с л а —
он просто не пойм ет м ногих р еа л и й и
ссы лок на историю и эпос С р е д и зе м ь я.
Т аки м об разом , ч и т ат е л ь с к а я ау д и то р и я
П ерум ова будет по больш ей части со сто ­
я т ь из поклонников английского п и са те­
л я , к которы м п ри н ад л еж и т и п и ш у щ ая
эти строки . С р а зу оговорю сь, впрочем ,
что при всей м оей лю бви к «В л астел и н у
К олец» я не я в л я ю сь « то л к и ен о м ан о м » .

не п ер еп и сы ваю сь эл ьф и й ски м и рунам и
и не у стр аи ваю «хоббичьих игри щ ». П о­
этом у суд и ть эту книгу к ак «покуш ение
на св яты н ю » , р авн о к а к и в о сто р гаться
тем , что наконец-то и на наш ей р о сси й ­
ской зе м л е п о яв и л с я достойны й п р о до л ­
ж а т е л ь дела Т о л ки ен а, я не буду. Но
у д е р ж а т ь с я от ср а вн е н и я ром ана П е р у ­
м о ва с « В л астел и н о м К олец » н ев о зм о ж ­
но. А вто р , н ад о п о л агать, п р ек р асн о п о ­
ни м ал это — тем вы ш е с него спрос.
Ч то ж , п опробуем ср а в н и ть — и н ач­
нем с сю ж ета. И так, п рош ло тр и ста л ет
п осле за в е р ш е н и я приклю чений главного
героя « В л а сте л и н а К олец » хоббита Ф р о ­
до. М олодой хоббит Ф о лко, п рям ой п о то ­
м ок одного из др у зей Ф родо, вм есте с
н еско л ьки м и
гномами
о тп р а в л я ет ся
ст р ан с тво ва ть . Д ви ж и м ы е ли ш ь ж а ж ­
дой п озн ан и я и см утн ы м о щ у щ ен и ем н а ­
дви гаю щ ей ся н еи звестн о о тк у да о п асн о­
сти, они п он ач ал у не п р есл ед у ю т н и к а ­
кой о п р ед ел ен н о й цели , поэтом у их п у ­
теш естви е н апом инает ско р ее экскурси ю
по п ам ятн ы м м естам : м ар ш р у т Ф олко во
многом по вто р яет м ар ш р у т толкиеновски х героев, более того, часто они д а ж е
п ер еж и в аю т п охож ие при клю чен и я. А в ­
тор, вероятн о, р ас сч и ты в ал на то, что
ч и тател и , вы учи вш и е в свое вр е м я н аи ­
зу с ть « В л а сте л и н а К о л е ц » , долж н ы п о­
л у ч а т ь особое н о стал ьги ч еско е у д о в о л ьс т­
вие, сн ова «п роходя» по зн а ко м ы м м е­
стам и лю бовно п о д м е ч ая прои зош едш и е
за тр и ста л е т и зм ен ен и я. Н о ве р н ем ся к
Ф олко. Ц ел ь его п у теш естви я в ы р и с о ­
в ы в ае тся ли ш ь к концу п ервой части д и ­
логии: он, к ак в свое в р е м я Ф родо, д о л ­
ж ен спасти м ир от З л а , воплотивш егося
на сей р а з в н еко ем ч е л о в е к е по им ени
О лм ер. П огоне за этим сам ы м О лм ером
п о св ящ ен а вт о р ая ч асть дилогии. В ней
Ф о л к о н акон ец покидает описанны е Т о л ­
киеном к р а я и ст р ан с тв у е т по восточны м
зе м л я м С р е д и зе м ь я, о ко то р ы х во « В л а ­
стел и н е К о л ец » и в « С и л ь м ар и л ли о н е»
ск а зан о л и ш ь н ам ек ам и . «Д ругой м и р —
стр аш н ы й , пугаю щ ий, ж и ву щ и й по к а ­
ким -то своим за к о н а м , постепенно р а с ­
к р ы в а л п ер ед ним (Ф о л к о .— Т. Б.) свои
тай н ы , и этом у м иру, п охож е, не бы ло
д е л а до всяк и х там ко лец , магов и В л а ­
стелинов, к а за в ш и х с я хоббиту к р а е у го л ь ­
ны м и кам н ям и м и р о зд а н и я » . В этом —

одна из основны х идей « К о л ь ц а тьм ы » .
Т о л к и ен о в ск ая в сел ен н ая не о гр ан и ч и ва­
ет ся описанной во « В л астел и н е К олец »;
на зн аком ой нам по ф о р за ц а м этой к н и ­
ги к а р т е С р ед и зем ьл — м н ож ество белы х
п ятен , и П ерум ов « о тк р ы в а ет » их, н асе­
л я я горы и равн и н ы новы м и п лем ен ам и
лю дей, ибо его С р ед и зе м ь е — это м ир
л ю дей , а не эл ьф о в . И это, надо с к а за т ь ,
ем у п рек расн о у д ается . Х азгй , б а скай ы ,
и стерли н ги , дорваги — к аж д ы й и з эти х
н арод ов им еет свои этн и ч ески е о соб ен ­
ности, и, кр о м е того, их н азв ан и я м гн о ­
венно вр е заю т ся в п ам ять , что д е л ае т
честь ли н гви сти ч еском у чутью ав то р а.
Н о, по м ер е того к ак ч и т ат ел ь вм есте с
Ф ол к о и его сп утн и кам и у г л у б л я е т с я в
н еи зв ед ан н ы е зем л и , н ачи н аю тся с т р а н ­
ности. О к а зы в а ет ся , что на восток п е р е ­
сел и л и сь м ногие и з п р и ду м ан н ы х Толкиеном сущ еств, с которы м и п р и х о ди ­
лось бороться Ф родо и его д р у зьям .
П р и н ял новое, н ев еро ятн о е обл и ч ье по­
гибш ий в ф и н ал е «В л а сте л и н а К олец»
м аг С арум ан ; в н ав о д ящ ей у ж ас на о к ­
рестн ы х ж и т ел ей Н очной Х о зя й к е Ф о л ­
ко в д р у г у зн а ет чуть не п огубивш ее к о г­
да-то Ф родо У м ертви е; О л м е р со б и р ает
по всем у С реди зем ью к ак и м -то сл о ж н ы м
и неправдоподобны м обр азо м в е р н у в ш и ­
ес я в него к о л ь ц а Д ев я те р ы х п р и с л у ж ­
ников С аурон а... Когда ж е П ерум ов п ы ­
т а е т с я п р и д у м ать своих чудовищ или
необы кн овен н ы х су щ еств, п о л у ч а ет ся л и ­
бо н евн ятн о, либо н еуб ед и тельн о . «В м о­
м ен т сотворен и я Э а (В се л ен н о й .— Т. Б.)
п ы л аю щ и е облом ки Х аоса, волны П л а ­
м ен и Н еун и чтож и м ого прон зи ли п е р в о з­
данны й су м р ак , и Т ени р ассл о и л и сь — в
У н голи ан те (сгустке м р ак а; у Т о л ки ен а
так н азы в а л а сь ги ган тская п ауч и ха — не
путайте! — Т. Б.) возн и кли сер ы е о б л а ­
сти, и бы ли д аж е таки е м еста, где С вет
з а д е р ж а л с я н ад олго, будучи не в си л ах
п р о р б аться ск во зь за в е с у Т ьм ы . А там ,
где С вет ст о л к н у л ся со Т ьм ой, возн и кло
р азл и ч и е, а там , где р а з л и ч и е ,— там
дви ж ен и е, а где дви ж ен и е — там си ла,
а где си л а — рано или поздно во зн и кает
со зн ан и е» ...
О чнитесь, чи тател ь: это не учебн и к и
н е ф и л ософ ск и й т р а к т а т , это — с к а зо ч ­
н ая ф а н тас ти к а, к о то р ая не д о л ж н а —
тако в зако н ж а н р а — о п ер и р о в ать а б с т ­
р ак ц и я м и . В ром ан е ж е П ер у м о ва, да ж е
в тех сл у ч ая х , к о гд а авто р о п и сы вает не
косм огонические проц ессы , а вполне к о н ­
к р ет н ы е собы ти я, то и дел о встр еч аю тся
п ассаж и вроде сл еду ю щ его : « ...полог
тем н оты , к аза л о с ь , со б р ал с я в деся тки
и сотни исси н я-черн ы х клу б ко в, и из
к аж дого на Ф ол к о гл яд е л чей-то холодны й,
н еж ивой взор... О ткуда-то из глубины
со зн ан и я стал п одн и м аться о щ ущ аем ы й
всем его телом , не тол ько уш ам и, с м у т ­
ны й гул; п овозка едва ощ утим о в зд р а г и ­
вал а. О ткуда дон оси лся этот гул, он не
м ог ск а зать ; он просто пон ял, что ещ е
м гновение — и его ды хан и е п р ес еч ет ся
навечно. С тр ах а не бы ло; на хоббита н а­
в ал и вал о сь небы ти е, бесф о р м ен н о е, в с е ­
погл ощ аю щ ее, н ео твр ати м о е...» Х оббит,

Правда, успеш но в ы п у т ал ся из этой с и ­
туации, к ак и из м ногих подобны х ей; а
ч и тател ь та к и не п о н ял , что, собственно,
п роизош ло. М еж ду тем ф а н т а с т и к а на то
и ф а н тас ти к а, чтобы ее о бр азы бы ли к о н ­
к р етн ы м и и зр и м ы м и , а чу д о ви щ а, в ч а ­
стности, наводили на чи тател ей у ж ас
(и в сл у ч ае с Т олки ен ом бы ло именно
т&к)...
В п р ед и слови и к книге п р о за П ер у м о ­
ва н азв ан а <внеш не тради ц и он н ой , но
взр ы ваю щ ей и зн у тр и у ст о явш и й с я к а ­
нон». Но есть л и канон? З д е с ь не м есто
д л я подробны х р ассу ж ден и й о « В л а с т е ­
лине К о л е ц » , но об одном с к а з а т ь необхо­
димо: о с т а в а я с ь р о м ан о м в полном см ы с ­
л е этого сл о в а — и ром аном у в л е к а т е л ь ­
н ей ш и м ,— то л к и ен о вс к а я тр и л о ги я д о ­
р ас та ет до у р о вн я не эпоса д а ж е , а м и ­
ф а , что п р и дает ей особую глубину и
о ч ар о ван и е. Гений Т о л к и е н а в соч етан и и
с его эн ц и клоп еди чески м и п озн ан и ям и в
м иф ологии сдей ал « В л а сте л и н а К олец»
п р ои зведен и ем , сто ящ и м вне врем ен и ,
ш едевром , «п р о до л ж и ть» которы й в том
ж е клю че невозм ож но. И П ерум ов, к его
чести, не п ы та ет ся этого сд ел а ть . Н ао ­
борот, он всем и во зм о ж н ы м и ср ед ствам и
д ем о н стри рует, что пиш ет им енно р о ­
м ан, и ром ан вполне соврем ен н ы й —
н едаром автор п р ед и сл о ви я О. К устова
о тм еч ает, что он раб о тает «в общ ем т е ­
чении постм одернистской п р о зы » . П и са­
тел ь п остоянно п о дч ер к и вает н ео д н о зн ач ­
ность своих гер о ев, «м н о го сл о й н о сть» ,
н ем ы слим ую д л я м и ф а. Его Ф олко в го ­
р азд о больш ей степени, чем Ф родо, под­
вер ж ен р еф л е к с и и и сом н ен и ям в соб ст­
венны х силах. Е сли у Т о л ки ен а все п е р ­
сон аж и четко дел и л и сь на др у зей и воагов, то у П ер у м о ва такую гран и ц у поовести ц е л ь зя О бр азы и м отивы Т о л к и е ­
на глубоко сим воличны ; п ер у м о вски е н и ­
звед ен ы до у р о вн я ал л егори й . Н ап р и м ер ,
в О л м ер е — антагон и сте Ф о лко — у г а ­
д ы ваю тся черты тиранов, на которы х
столь богат наш век: в л астн о сть и х олод­
ную ж е ст о к о с ть он соч етает с чуткостью
и вн и м ан и ем к н у ж д ам своих п одданны х,
в ы зы в а я у них слепую лю бовь к себе, а
потом д е л а я их Мишенью д л я ст р ел п р о ­
тивника. И м и сси я, к о то р ая как-то сам а
собой в о зл а га е т с я на Ф олко, н апом инает
чи тателю о н ар о д о во л ьц ах и прочих т е р ­
р о р и с т а х ,— Ф о лко д о л ж ен О л м е р а убить,
что он после долгих м ы та р ств и о с у щ е с т­
вл я е т, п ар а л л ел ь н о п ости гая р азл и ч н ы е
п рописны е истины : зл о м ноголико, н е в о з­
м ож но о тд ел и ть черн ое от белого, п о это ­
м у так м у ч и те л ьн а п роблем а личного вы-*
бора; убив О л м ер а, он не ун и что ж и т З л о ,
но ли ш ь п р ед о твр ати т его н асту п л ен и е
и врем ен н о оттян ет о к о н чательн ую с х в а т ­
ку С в ета и Т ьм ы ; ср еди д р у зе й м огут
в с т р е ч а т ь с я вр аги , а ср еди вр аго в —
д р у зь я , и т. д. Т ол ки ен о вск и й Ф родо по­
сл е за в ер ш е н и я своей м иссии в о зн е н ав и ­
дел всякую войну и кр о во п р о л и ти е; Ф о л ­
ко ж е стан о ви тся п р о ф есси о н ал ьн ы м во­
ином, го во р я совр ем ен н ы м я з ы к о м — н а ­
ем ником , то есть чел о веко м (пардон, хо б­
битом), которы й не р а зм ы ш л я е т , а в ы ­

п ол н яет п р и к азы . Ч ем не д р а м а со в р е­
м енного чел овека, стр ем я щ его с я уйти от
р азд и р аю щ и х душ у вопросов и ст ать
частью С истем ы ? П рочтите стран и ц ы ,
описы ваю щ ие бю рок р ати зм
арнорских
чиновников, м ем ори ал ьн ы й
уго л о к
в
т р ак т и р е, где когда-то о ст ан а вл и вал с я
толк и ен овски й А р аго р н , или и зн еж ен н ого
и равнодуш ного к своем у н ар о д у к о р о ля
Г о н д о р а,— и вы уви д и те, к ак ж и зн ен н ы е
р еал и и вры в аю тся в с к а зк у и р а з р у ш а ­
ют ее, ун и чтож аю т волш ебство, столь
необходим ое, на мой взгл яд , д л я кн и ж ек ,
н ап и сан н ы х в ж а н р е «ф эн те зи » .
Я ни в коей м ер е не хочу у к а зы в а т ь
Н и ку П ерум ову. к ак и что ем у п и сать, а
тем более сетовать на то, что он «не д о ­
тян у л » до толки ен овского у р о вн я. « К о л ь ­
цо
тьм ы » — вполне
са м о с то ят ел ь н о е
п рои зведен и е, тал ан тл и во е и у в л е к а т е л ь ­
ное (одни б атал ьн ы е сцены чего стоят).
Н о, будучи «очи щ ен н ы м » от то л к и ен о в­

ского к о ло р и та, оно стан о ви тся о бы кн о ­
венны м , х о тя и добротно н ап и сан н ы м
ром аном с у ж е не новой д л я м ировой л и ­
те р а т у р ы п роблем ати кой — ром аном о
необходим ости п р оти востоян и я З л у , о
неп реодоли м ости тяги к вл а сти и бо гат­
ству, о порочности т о т а л и т а р и зм а , о со ­
отнош ении свободы и н равствен н о сти и
т. д. А м ы сл ен но п р о и звести подобное
« о чи щ ен и е», увы , очень л е гк о — с л и ш ­
ком у ж о тл и ч ае тся то л ки ен о вски й м и р
от того, что привнес в него П ер у м о в...
И зд а те л ь ст в о « С е ве р о -З а п ад » за к л ю ­
чи ло с Н иком П ерум овы м к о н тр ак т на
новы е ром аны . Ч то ж , будем ж д ать. И з
созданной Т олкиеном вселенной м ож но
в ы ж ат ь ещ е много интересного, благо
р а зв и в а е т с я она по вполне и зуч ен н ы м
за ко н а м лю дского м и ра. Е сть, впрочем ,
н ад еж д а , что п р о заи к попробует пои скать
свой м ир и свой стиль. И ли — д а з д р а в ­
ст в у ет эпигонство?

Отклик

АЛЕКСАНДР ФЕИНБЕРГ. ЗАМЕТКИ О «МЕДНОМ ВОАДЙИКЕ», M.V 1993.
С удьба ав то р а этой книги и сп олн ен а глу бо к о го д р а м а т и зм а . Н е то л ь к о по­
том у, что ж и зн ь его тр а ги ч ес к и о б о р в ал а сь, когда ем у бы л о едва за тр и д ц ать.
К руг его и н тересов бы л ш ирок необы чайно. И деи , н аб л ю ден и я и до гадк и ,
к оторы м и он щ ед р о д е л и л с я с д р у зь я м и и к о л л е га м и , п о р аж ал и см ел о стью и но­
визной. К р атк и й п ер ечен ь н ек о то р ы х и з них со х р а н и л ся в ар х и в е его отц а, и з­
в естн ого п у ш ки н и ста И. Л. Ф ей н берга. (Н а какую -то ги п о тезу сы на И л ь я Л ь в о ­
вич д а ж е сс ы л ал с я в одной и з своих р аб о т.) Д р у гу ю его ги п о тезу и сп о л ь зо ва л
в своей ст ат ь е о русско м тони ческом стихе и звестн ы й сти ховед С. П. Б обров (тот
сам ы й , которы й в м олодости о сн овал вм есте с Б . П астер н ако м и Н. А сеевы м гр у п ­
пу « Ц ен тр и ф у га » ). Н. В о лж и н а, п ер ево д и вш ая «П о ком зво н и т к о л о к о л » , п рочи­
тав статью А . Ф ей н бер га о п р о зе Т олстого и Х ем и н гу эя , о п убли кован н ую ч е р е з
п я ть л ет п осл е его см ер ти , с к а за л а , что, если бы ей д о в ел о с ь п р о честь эт у р а ­
боту р ан ьш е, она п ер е в е л а бы хем и н гу эевски й ром ан иначе.
И дей и догадок у него б ы л о м н ож ество. Н ек о то р ы е и з них с полны м осно­
ван и ем м огут и м ен о ва ть ся о тк р ы ти я м и . Е сли бы он у сп е л за п и сат ь то л ь ко те,
к о торы е сч и тал вполне р азр аб о тан н ы м и и д о к а зан н ы м и , п о л у ч и л с я бы , я дум аю ,
соли дн ы й том. Н о п р е в р а щ а т ь эти свои о тк р ы ти я в н ек и е за в ер ш е н н ы е, а тем
бол ее п еч атн ы е тр у д ы он не спеш ил. И не то л ь к о потом у, что, к ак это ч а сто бы ­
вает в м олод ости , сч и тал , что у сп е ет ся . Б ы л и у него д л я этого и д р у ги е , к а к ем у
к а за л о с ь , б ол ее веск и е причины .
И горь Ш ай тан о в, со к у р сн и к и один из б л и ж ай ш и х д р у зе й А л е к с а н д р а Ф ей н ­
б е р г а, в сп ом и н ая (в п ред и сл о ви и к р е ц е н зи р у ем о й к н и ж к е) об одном и з та ки х
н езап и сан н ы х его откр ы ти й , р а с с к а зы в а е т :
« ...Т огд а бы л а у беж д ен н о сть, что вот-вот м ы будем о бсу ж д ать текст. С ан я
говори л , что он готов н ап и с ат ь, хотя ч а щ е п о вт о р ял , что не зн а е т — за ч е м . П еч а­
та ть его зд ес ь он не н ам ер е н и н е п озволи т, ибо к то ем у п о р у ч и т ся, что в это м ж е
н о м ер е ж у р н а л а не о к а ж е т с я к о л л е к т и вн о е письм о п и сател ей в п о д д ер ж к у чегон и будь или с о суж д ен и ем кого-нибудь. В этом с л у ч а е он то ж е о к а ж е т с я со у ч ас т­
ни ком . Н а эти тем ы , к со ж ал ен и ю , м ы говорили к у д а ча щ е, чем о П у ш ки н е, и все
ч ащ е не п оним али д р у г др у га . Я сч и тал , что ед и нственны й л о ги чески й вы вод и з
его п ри н ц и п и альн ого н еу ч ас ти я — у ех а ть или , о с т а в а я с ь , о гр ад и ть себ я своим
д ел ом . У е зж а т ь он к ате го р и ч ес к и не х о те л ...»
По п р ав д е говор я, со о б р аж ен и е н асч ет м о р ал ьн о й о тветствен н о сти з а чьен и буд ь к о л л ек ти в н о е письм о, ко то р о е м о ж ет о к а за т ь с я в том ж е н о м ер е ж у р н а ­
л а , где буд ет оп убли кован его тр у д , не к а ж е т с я мне достаточн о у б е д и т ел ь ­
ны м . К стати , от опасностей такого рода его н е сп ас бы д а ж е и о тъ езд : на с т р а ­
н и ц ах лю бого эм и гр а н тск о го ж у р н а л а то ж е ведь м ож но б ы л о о к а за т ь с я в сосед­
стве с какой -н и будь гадостью . Е сть, конечно, и зд ан и я , в к о то р ы х п еч а т а ть с я сты д­
но. Н о в при н ц и п е, я д у м аю , ни один а^втор не м о ж ет и не д о л ж ен н ести о тв етст­
вен н ость за своих сосед ей по ж у р н а л ь н ы м стр ан и ц ам . В п рочем , это вопрос л и ч­
ной б р езгл и во сти , к о т о р а я у С ани, очевидно, бы л а повы ш енной.
К ак бы то ни б ы ло, гл а в н а я п р и чи н а его н е ж е л а н и я п и сать и п еч а т а ть с я ,
в ер н ее, в л ад евш его им с о зн ан и я бесп ер сп екти вн о сти этого за н я т и я , я ду м аю , б ы ­
л а в д ругом .
Он б ы л ф и л о л о г Б о ж ь е й м и л о с т ь ю . А это зн а ч и т, что п и сать и
п еч ат ат ь ся в тогдаш н и х со в етск и х у сл о в и я х ем у бы л о бы так ж е труд н о (чтобы
не с к а за т ь н ев о зм о ж н о ), к а к если бы он бы л п о э т Б о ж ь е й м и л о с т ь ю . Т ем ,
ком у это соп оставл ен и е п о к а ж е т с я н ат ян у ты м , напом ню го р ьк о е во скл и ц ан и е М ан­
дел ьш т ам а:
« Ч ем бы л а м ату ш к а ф и л о л о ги я и чем стала! Б ы л а вс я к р о вь, вся н етер п и ­
м ость, а ст ал а п ся-кро вь, с т ал а — в се-тер п и м о сть...»
С к азав , что А л е к с а н д р Ф ей н берг бы л ф и л о л о г Б о ж ь е й м илостью , я и м ел
в ви ду, что сам ой сутью , сам ой п р и родой своих ф и л о л о ги ч ес к и х за н я ти й он при­
н а д л е ж а л к той ф и л о л о ги и , об и сч езн о вен и и которой 6 0 л ет н а за д п еч ал и л ся
Осип Э м и л ьеви ч. М енее всего это о зн а ч а ет, что его о тк р ы ти я и догадки н еи зб е ж ­
но у п ер л и сь бы в колю чую п р о во л о к у оф и ц и альн о й советской и деологии. К о н еч­
но, и это тож е и гр ал о н ек о то р у ю р о л ь. Н о гл ав н ы м п р еп я тстви ем д л я того, что ­
бы , к ак р ек о м ен д о в ал ем у И го р ь Ш ай тан о в, « о град и ть се б я своим д е л о м » , бы ла
все-таки не необходи м ость п о д л а ж и в а т ь с я к о ф и ц и альн о й идеологи и или х о тя бы
п р о я в л я т ь по отнош ению к н ей хоть н ек о то р у ю тер п и м о сть. Г л авн ы м п р еп я тст ви ­
ем бы л а та аб со л ю тн ая в н у т р е н н я я свобода, с которой он п ри вы к р а зм ы ш л я т ь
на и н тер есу ю щ и е его тем ы , не п о д л а ж и в а я с ь ни к общ еп р и н яты м и деям и к о н ­
ц еп ц и ям , ни к тем , к о то р ы е п ри вы ч н о им п р о ти в о сто ял и , а просто с л е д у я з а
с в о е й м ы с л ь ю . Э то б ы л о н е п р инципом , н е с о зн ате л ьн о вы бран н ой у ст ан о в ­
кой. Это б ы л о о р ган и ч ески , п риродно п р и су щ е е ем у свойство. И зн а я — в ер н ее,

ч у в ст в у я — это, он п р ек р ас н о о тд ав ал себе отчет в том , что у него н ет ни м а­
л ей ш его ш анса н ап е ч а та ть какой -ли бо свой текст, обой дясь б е з грубого в т о р ж е ­
ния в него чьих-то чу ж и х ру к . А с таки м вто р ж ен и ем , на чей-то в згл я д , бы ть
м ож ет, д а ж е вп олн е б езоб и дн ы м , он, конечно, м и р и ться бы не стал . Т у т с р а зу бы
всп ы х н ул а и заго в о р и л а в нем «вся кр о вь, вся н етер п и м о сть » .
К ак бы то ни бы ло, н ек о то р ы е (увы , д а л ек о н е все) свои за м ы с л ы он всетаки р еа л и зо в а л , р езу л ь т а т о м чего и я в и л а с ь эта н еб о л ьш а я и с ред к и м д л я н а ­
ш его врем ен и и зящ еств о м и зд а н н а я к н и ж к а.
Об и зя щ е ст в е и бл агородн ом вк у се, к о то р ы м о тм еч ен о это и зд ан и е, стоило
бы поговорить особо. Н е то л ь ко потом у, что к ач е с т в а эти ц енны и сам и по себеЛ
но п р еж д е всего потом у, что в дан н ом сл у ч а е они особенно ум естн ы . Т ем ж е
и зящ еств о м , тем ж е естеств ен н ы м ар ти сти зм о м веет и от сам о го т е к с та и сследо­
ваний и зам ето к А л ек с а н д р а Ф ей н берга.
Р а с с к а з ы в а я о том , что н ат о л к н у л о его на поп ы тку нового п р о чтен и я п уш ­
к и н ского «М едного в с ад н и к а » , ав то р « З а м е т о к » всп о м и н ает, к а к , си д я в с п р а ­
вочном з а л е Л ен и н ско й б и б ли отеки , он лен и в о п е р е л и с ты в а л и сто р и ческ у ю биб­
ли ограф и ю М ёж ова и вд р у г н а т к н у л с я там на п р и м еч а н и я ко вто р о м у изданию
гол и ковски х «Д еян и й П етр а В ели кого»:
« Т у т не б ы л о ничего и н тер есн о го , та к к а к об И ван е Г о л и ко ве я у с л ы ш а л
ещ е в д етстве. М ой отец, за н и м а я с ь пуш ки н ской «И сто р и ей П ет р а» , ч и т ал и и с­
сл ед о в ал п ервое и зд ан и е этого три д ц ати то м н о го тр у д а. Б о л е е того, я вы рос в к ом ­
н ате, где все эти т р и д ц ать том ов, вп е р вы е и зд ан н ы е в к о н ц е X V III в е к а , сто ял и
на п о л ках . К огда м не бы ло л ет д е ся ть , я д а ж е что-то чи тал о тту да, вп рочем , без
особого и н тер еса» .
В от та к ж е б е з особого и н те р ес а п р о ч ел он и сей ч а с п ро то, к а к в ы п у щ ен ­
ны й и з тю рьм ы по вы со чай ш ей ам н и сти и , п ри урочен н ой к откры ти ю м о н у м ен та
П ет р а В ели кого, к у р ск и й к у п ец И ван Г оли ков, « за й д я в ц ер к о вь и о тсл у ж и в
бл аго д ар ствен н ы й м олебен, пош ел к н о во о ткр ы то м у п ам ятн и к у и, встав п ер ед
ним на колен и , п о к л я л с я , н ав се гд а о стави в все прочие д е л а , достой н о о тб л аго д а­
р и ть сп асш его его, к а к он сч и тал , вел и ко го м о н ар х а» .
И ту т вд руг сл у ч и л о сь н ечто совсем д л я него н еож и дан н ое:
« ...н ео ж и д ан н о д л я себя я у ви д ел н е с к о л ь к о сп р а ва синее и л и си н евато е
п р о стр ан ство пустой п л о щ ад и и тем ную чел о веч еск у ю ф и гу р к у , и ду щ у ю к и зв е с т ­
ном у нам п ам я тн и к у , чтобы , к а к м ы зн а е м , п асть п ер ед ним на к о лен и ... Я по­
н я л , что ви ж у не И в ан а Г о л и ко ва, а бедного Е вген и я, ге р о я пуш ки н ской п ет ер ­
бургской повести «М едны й в сад н и к» .
К а зал о с ь бы , р а с с у ж д а я об и зя щ е с т в е и а р т и сти зм е ф и л о л о ги ч ески х з а м е ­
ток А л ек са н д р а Ф ей н бер га, у м ест н ее всего м не бы л о б ы со с л а ть с я им енно на
это т стол ь н етрад и ц и о н н ы й д л я н аучн ого т р у д а зачи н его и сс л ед о ван и я о «М ед­
ном в сад н и к е» . Н о, во-первы х, во всей его книге это — ед и н ствен н ы й п р и м ер
вт о р ж ен и я в строгий н ау ч н ы й т е к с т тако й вот м ем у ар н о й , отчасти д а ж е б е л л е ­
тр и сти ч еск о й сти л и сти ки . А во-вторы х, и стинны й а р т и с т и з м , его и ссл ед о ван и й
(или, к ак он ск ром н о их н а зы в а е т , за м е то к ) состоит к а к р а з в п ри н ц и п и ал ьн о м
о т к азе от всяк ого рода б е л л етр и с ти ч еск и х ви н ьето к и у к р аш ен и й . Г л авн ы е их к а ­
чества — ясн о сть, п р о ч н а я опора на ф а к т ы (почти всегда н еи звес тн ы е и м ал о ­
и зв ест н ы е), гео м етр и ч ес к а я строгость р ассу ж д ен и й и — я в л я ю щ а я с я п р ям ы м
сл ед стви ем всего этого — аб со л ю тн ая д о к а за т е л ь н о с т ь . О собенно за м е ч а т е л ь н а
в этом см ы сл е п р ед ел ь н о л ак о н и ч н а я за м е т к а о сти хотворен и и « П о р а, мой др у г,
п ора!», с н еоп ров ерж и м о й ясн о стью д о к а зы в а ю щ а я , что это зн а м е н и то е п у ш ки н ­
ское сти хотворен и е б ы л о о б р ащ ен о вовсе не к ж е н е, к а к это п р и н ято д у м а т ь , а к
П ав л у В ойновичу Н ащ о ки н у . П р и вед ен н ы е ав то р о м д о к а за т е л ь с т в а та к н есо м ­
н енны , вы воды его так очевидны , что н ев о л ьн о и зу м л я е ш ь с я : к а к ж е это р ан ьш е
н и ком у не при ходи ло в голову?
С егодн я стал у ж е обы чны м яв л е н и е м п риход к ч и тател ю сочинений, долгое
в р е м я л еж ав ш и х под спудом и н акон ец из рук о п и сей ставш и х к н и гам и . С перва
это прои сходи ло со стихам и. И ту т п роц есс это т бы л не то л ько естеств ен н ы м , но
и к ак бы за р а н е е п р ед ск азан н ы м . Е го п р е д с к а зы в а л В олош ин, у в е р я в ш и й , что д л я
поэта почетн о «при ж и зн и б ы ть н е книгой, а те тр ад к о й » . О том ж е говори л и
М аяковски й : « Б ы в а е т , вы б р о ся т, не н ап е ч а та в , не и зд а в ...» . Н е ст о л ь привы чен,
но то ж е о бъ я сн и м о б с то ят ел ь ств ам и н аш его вр ем ен и б ы л и поток п р о за и ч е ск и х
книг, п и савш и хся «в ст о л » . Н о чтобы «в сто л » п и сал и сь л и те р ату р о в ед ч ес к и е
статьи и и ссл ед ован и я!.. Э то к а ж е т с я у ж е соверш ен ной нелеп остью .
М а л е н ьк ая к н и ж еч к а А л е к с а н д р а Ф ей н бер га, у в и д ев ш а я свет д е ся ти л ети е
сп устя после см ерти ее а в то р а, д о к а зы в а е т , что н а с т о я щ а я ф и л о л о ги я , о гибели
которой с о к р у ш ал с я М ан д ел ь ш там , сродни поэзи и , к о торую М аяко в ск и й н а з в а л
п р е с в о л о ч н е й ш е й ш т у к о в и н о й . О на то ж е во п р еки всем с т ар а н и ям ее
погубить с у щ е с т в у е т , и н и в з у б н о г о й !
Бенедикт САРНОВ

1400 руб.

И н д ек с 7 3 2 9 3

В ним ание: льгот ная подписка!
У в а ж а ем ы е читатели!
В р е д а к ц и ю п о ст у п а ю т м н огоч и сл ен н ы е п и сь м а и звонки
о т н а ш и х п о ст о я н н ы х п о дп и сч и к о в : они с о о б щ а ю т , что не в с о ­
стоянии п одп и сать ся на ж у р н а л .
У читы вая эти п р о с ь б ы , р е д а к ц и я и з ы с к а л а в о з м о ж н о с т ь
провести л ь го т н у ю п одп и ск у на п ер в ое п о л у го д и е 1995 года:
в м е с т о 4 0 0 0 р у б л е й з а н о м е р п о л ь г о т н о й п о д п и с к е вы б у д е т е
платить только 3000 рубл ей .
Ч тобы исклю чить все р а с х о д ы по д о ст а в к е, льготная п о д ­
п и с к а п р о в о д и т с я в р е д а к ц и и п о а д р е с у : у л . « П р а в д ы » , 1 1 /1 3 .
З д е с ь ж е вы б у д е т е и п о л у ч а т ь ж у р н а л ы .
И так, стои м ость льготной подписки:
на 1 м есяц — 30 0 0 р убл ей ,
на 3 м есяца — 9000 рублей,
на полгода — 18000 рублей.
П о д п и с к а п р о д л е н а д о 15 я н в а р я 1 9 9 5 г о д а .
Л ьго т н ую п о д п и с к у м огут оф орм ить в редакции и ж ители

городов.

Т елеф он для

справок

2 1 4-62-05.
ISSN 0132-0637. Октябрь. 1994. № 11. 1— 192.

других