[3]
2019
Ежемесячный
литературно
художественный
журнал

В малом жанре

Из современной
латышской поэзии

Из класскики ХХ века

Латвия—Россия

Статьи, эссе

Страна зеленых ворон
и синих коров
3 К У  Зеленая ворона. Роман. Перевод
Леонида Котовича, Елены Сокотухи
62 А Ю Серьезно о страшном. Роман Айвара
Фрейманиса Котел. Перевод Серафимы Филимоновой
67 А  Ф  Котел. Фрагменты романа.
Перевод Сергея Морейно
80 В Б  Письма Милде. Перевод Ирины
Цыгальской
87 В Л
 Валма. Перевод и вступление Сергея
Морейно
92 В  С  Датский табак. Перевод Ирмы Робиня
99 Н И Апельсин. Перевод Елены Буданцевой
107 И  А#$, К# С#,
А  Н , В
К , Ю К#,
П Б#, Д  С , К 
Э   , М  А , П Ц$,
А М * , А А#, К  
В$. Переводы Ирины Цыгальской, Сергея
Морейно, Василия Карасева, Юрия Касянича, Дмитрия
Кузьмина, Александра Заполя
123 М  Л #  Пульсация Курсы. Перевод Сергея
Морейно. Вступление Ирмы Робиня
135 А  Э  Homo Novus. Главы из романа.
Перевод Сергея Морейно
159 Р# $* Б #  Чертенята. Рассказ. Перевод
Мартиньша Гасьюнса
173 А   Ч  Проповедь в церкви в Пиньках.
Пересказ Сергея Палабо. Послесловие Сергея Морейно
180 С  М Смерть в Лейпциге. Рассказ.
Перевод автора
195 И # У
Ц Ульсик. Главы из
документального романа. Перевод и вступление Ольги
Петерсоне
208 С  Р/0  Homo letticus. Фрагменты

этнокультурного исследования

Интервью
Эпистолярий

Трибуна переводчика

218 Л К1 Азбука Старого Стендера
221 Я молчу. Интервью с режиссером Виестурсом
Кайришем. Перевод Людмилы Нюкневич
228 Мечты о любви. Отрывки из переписки Яна Райниса,
Аспазии и Ольги Клигере. Перевод и вступление Елены
Сокотухи
241 С  М Scenae interpretationis — Театр

перевода

NB
Ничего смешного
Авторы номера

251 А  Э# Минимы, или Буря в тарелке
минестроне. Перевод Сергея Морейно
257 М  Б$ Гутенморген. Перевод Милены
Макаровой
278
© “Иностранная литература”, 2019

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Л 

Редакционная коллегия:

Л. Н. В  $
С. М. Г  
О. Д. Д 
Т. А. И $ 
ответственный секретарь

Т. Я. К  1 

Международный
совет:

В  М2
Т  В 
М  В
М  К#
К2 # О2
Р  Ч  
Х  М #
Э  

Общественный
редакционный совет:

Л. Г. Б 
А. Г. Б
Н. А. Б  
Е. А. Б#1
Т. Д. В
А. А. Г
В. П. Г /
Ю. П. Г#
С. Н. З
Г. М. К#0
А. В. М:
М. А. О
М. Л. Р#
М. Л. С

И. С. С
Е. М. С 1
Б. Н. Х  
Г. Ш. Ч:  

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

К У


[ 3 ]
ИЛ 3/2019

Зеленая ворона
Роман
Перевод Л К1 , Е / С#:

Благодарю всех, кто терпел меня, терпит
и будет терпеть еще долго!

хочу бросить камень и попасть ему по голове, так как
от психов всего можно ждать и их нельзя наказывать,
на них нельзя обижаться, но камня нет. Все разброса;
ны. С неба просыпался град камней. Люди не правы, говоря,
что на земле никогда не закончатся камни. Вначале Бог соз;
дал свет — его лучами мы и будем кидаться друг в друга, толь;
ко свет никогда не кончается.

Я

Полюби того, кто съедает твою кашу
Мы идем совсем медленно, словно опасаясь, что я могу раз;
биться или вдруг сломаться — словно заводная кукла. Чем
медленнее ты идешь, тем длиннее путь впереди.
© Krist{ne Ulberga, teksts, 2012
SIA “Dienas Gramata”, izdevums, 2012, 2018
© Л К1, Е  С#: . Перевод, 2019
Роман публикуется в журнальном варианте с любезного разрешения автора.

[ 4 ]
ИЛ 3/2019

Сквозь окна светит солнце, решетки ножом режут солнце
на кусочки света и тени. В конце коридора нет окон, только
стена и тень, и большое пластмассовое дерево. По утрам, ко;
гда светит солнце, я иду и ставлю ноги только на солнечные
прямоугольники. Если между окнами попадается полоска сте;
ны, то я перепрыгиваю через тень. Никто не делает мне заме;
чаний и не удивляется.
— Мы опоздаем на суп. И, знаешь, так ты выглядишь и
правда сумасшедшей.
— Иди, займи очередь.
— Ага...
Ф22 убегает вперед. Она вечно голодная. Удивительно,
как в такую маленькую женщину помещаются две тарелки
супа, три порции второго и еще компот. Ф22 заглатывает не
только мою утреннюю кашу, но и кашу Белоснежки и Чу;
чела.
Дохожу до пластмассового дерева и возвращаюсь обратно
по солнечным прямоугольникам.
Кабинет врача в другом коридоре. Там нет окон, только
двери стоят, как тихие плоские люди, вжавшиеся в стену.
Мне не следовало бы туда ходить. На полу там царит холод;
ная тень, некуда поставить ногу.
— Присаживайтесь, — врач тыкает вилкой в тарелку. — И
рассказывайте, почему вы здесь.
— Понимаете, моя жизнь была чрезвычайно трудной... —
произношу я и опускаю лицо в ладони, но слезы не текут.
— В вашей истории болезни написано, что у вас галлюци;
нации.
— Да, такова уж моя жизнь...
На столе невесть откуда появляются белый лист и ручка.
— Пишите.
Я в недоумении смотрю на врача.
— Опишите свою жизнь и желательно — с самого начала.
Хватаю ручку и начинаю писать.
Мне шесть лет. Маме сорок один, папе тридцать пять, дому шесть2
десят девять, соседке, с которой у нас на лестничной клетке общий
унитаз, — семьдесят пять. На кухне тикают часы, с которых отец
снял стекло, чтобы я могла прикасаться к стрелкам, двигать их
вперед и назад, чтобы научиться отмерять время.
— Зачем нужны часы? — спрашиваю у отца.
— Чтобы успевать на работу, — отвечает.
— Зачем надо успевать на работу? — я не понимаю.
— Чтобы зарабатывать деньги! — объясняет отец.
— Зачем нужны деньги?

[ 5 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Теперь ты спрашиваешь просто, чтобы спросить. — Отец вы2
ходит за дверь и исчезает, как перелетная птица, которая пропа2
дает, но всегда возвращается, сделав жизненный круг.
Я сижу напротив выключенного телевизора и смотрю фильм
про лес. Это я делаю каждое утро, когда родители уходят на рабо2
ту. Мой день всегда начинается с волнующего предвкушения, как буд2
то смотреть фильм про лес запрещено. В моем лесу нет лесничих и
Бабы2Яги, там живут только деревья и звери, и черника, и грибы.
Там нет красных муравьев, бешеных лисиц, сети тропинок, в кото2
рой можно заблудиться. Мой фильм начинается с меня. Я стою на
краю леса и смотрю на дома далеко2далеко, в серой городской меша2
нине. На мне резиновые сапожки в крапинку и голубой плащ. Мама
говорит, что он мне мал, но в своем лесу я могу носить даже клетча2
тую рубашку отца или черный лифчик мамы — здесь они меня нико2
гда не найдут, они на работе.
В своем лесу я строю домик. Это тайна. Начала неделю тому на2
зад. Отец говорил, что для строительства дома нужны “материа2
лы” — доски, кирпичи, цемент, электричество, вода. Отец слишком
серьезный. Он бы в жизни не поверил, что я складываю свой домик
из веток, крышу покрываю хвоей, а окна мне не нужны. Окна име2
ют смысл только тогда, когда смотрят вниз с пятого этажа. Ко2
гда домик будет готов, я возьму у березы бересту, чтобы сделать туе2
сок и собрать к ужину чернику. К моему домику будут приходить
разные звери, и я буду угощать их черникой, а потом мы заснем, со2
гревая друг друга.
Лязгнула дверная цепочка, и я мчусь домой, перепрыгивая через
норы кротов, спины жаб, через камни и глубокие лужи.
— Почему ты сидишь у выключенного телевизора? — мама ворва2
лась в комнату, благоухая, как городская клумба, собрав седые волосы
в аккуратный пучок. Запыхавшись.
— Мама, как сделать глиняную кружечку? — спрашиваю я, так
как в моем домике нет кружки, чтобы зачерпнуть родниковую воду.
— Что тебе взбрело в голову? Посуды, что ли, не хватает? — она
садится на кровать рядом со мной и кладет руку мне на плечо. — Я
хочу тебя кое с кем познакомить, только не говори папе, хорошо? —
голос матери теперь звучит точно нежная песня, как у других мам.
Не успеваю ответить, как в дверь заходит человек. Он прино2
сит сладкий запах печенья и теплый южный ветер.
— Это Зигис, мы с ним вместе работаем, — мама смотрит на
Зигиса, и ее голос опять звучит как у настоящей мамы, нежно и
приглушенно.
Мне смешно смотреть на серого, мелкого Зигиса, который совсем
не похож на отца. Ладонь Зигиса как чайная ложка, а руки моего
отца как черпаки. Волосы Зигиса бледные и курчавые, а у папы бле2
стящая лысина. Зигис пахнет печеньем и южным ветром, а запах

[ 6 ]
ИЛ 3/2019

отца пришел с севера. Зигис спокойно стоит в проеме двери, а отец
уже давно прошелся бы по дому в грязных сапогах, громко ругая жару.
— У него есть собственный автомобиль! — мама толкает меня в
комнату, чтобы я быстренько переоделась.
Мы едем. Мама молчит почти всю дорогу. Рука Зигиса лежит
на коленях мамы. Они часто поглядывают друг на друга и улыба2
ются. Мама впервые надела голубое платье, которое ей привезла те2
тя из2за границы. Сегодня мама не покрикивает. Может быть, ве2
чером я открою ей свою тайну, и я знаю, что произойдет: она
обнимет меня, поцелует в лоб и скажет, что очень хочет погостить
в моем лесном доме. Она спросит, нужны ли мне какие2то вещи в хо2
зяйство, она поможет принести тяжелые еловые ветки, которые я
сама не в силах поднять на крышу, она научит разводить костер,
мы сядем и будем пить горячий чай.
С каждым порывом южного ветра Зигис мне нравится все боль2
ше. Мы гуляем по незнакомому взморью — там огромные валуны ле2
жат как заколдованные люди, которые наказаны за злодеяния, а со2
сны на песчаной дюне покорно преклонили колени перед морем,
чтобы оно не требовало себе янтарных бус. Я прыгаю с камня на ка2
мень, а маленькие ладони Зигиса меня поддерживают. Мама не сер2
дится. Улыбается.
На обратном пути мы останавливаемся у кафе. Зигис покупает
нам все, что мы пожелаем, и в первый раз в жизни я ем сахарную ва2
ту, пахнущую южным ветром и печеньем.
— Только не рассказывай папе! — мама переодевается. Она сни2
мает черные кружевные трусики, аккуратно их складывает и пря2
чет в шкаф. Обычно трусики у мамы серые.
Мои карманы полны маленьких заколдованных человечков, ко2
торые делали плохие вещи. У некоторых дырка в груди, другие с врос2
шей в голову раковиной. Я их раскладываю по росту, чтобы днем, ко2
гда они снова превратятся в людей, человечки стояли красивой
шеренгой и слушали мои рассказы об окружающем мире.
— Нестерпимая жара! Открой же окно! — в комнату врывает2
ся отец, как холодный северный ветер. Он следит по полу грязными
ногами, и дает мне лимонное мороженое.
— Папа, посмотри, какие у меня человечки, они со мной с моря
приехали! — я забиваюсь в уголок на подоконнике, чтобы отец мог
рассмотреть мои камушки.
— Были на взморье?
— Да, я, мама и Зигис...
Отец застывшим взором смотрит на шеренгу злых человечков.
— Молодцы, что были на взморье с Зигисом... — он бормочет и
большими, быстрыми шагами северного ветра исчезает из комна2
ты. Потом слышится громкий шлепок, словно соседский цыган с
верхнего этажа с треском провалился сквозь пол в комнату родите2

[ 7 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

лей. Я бегу, чтобы порадоваться, мне цыган никогда не нравился, но
там нет цыгана — на полу лежит мама и плачет. Отец смотрит,
но не помогает маме встать. Мне кажется, что он дрожит и его
большие ладони сжаты в кулаки.
— Проститутка! — он плюет маме на живот и выходит из ком2
наты.
— Убирайся! — мама смотрит на меня и мне кажется, что она
каменный человечек, который сердечным теплом превращен обрат2
но в человека, но глаза остались заколдованными — холодные камен2
ные глаза. — Мама, я раскрою тебе свой секрет, хочешь? — я отсту2
паю к двери. — Убирайся, ты не поняла?
Мама выглядит уставшей. У нас же был долгий и интересный
день.
В моей комнате на полу лежит отец. У него в руке бутылка, из
которой он, морщась, пьет.
Мои злые человечки еще не ожили, хотя желтый свет закатного
солнца падает на их каменные спины, призывая к жизни.
Я не буду смотреть, как пьяный папа спит, а мама, сгорбив2
шись, плачет. Лучше приготовлю любимое блюдо мамы. И я дейст2
вую — наливаю в кастрюльку молоко, добавляю щепотку соли и лож2
ку сахара. Медленно сыплю в молоко манную крупу, и каша густеет,
словно кровь.
— Что тебе еще надо?
— Я... принесла ужин. Манную кашу.
Мама поднимается и идет ко мне. Сейчас она меня обнимет и
поцелует, как это делают все мамы, и мы будем есть кашу, я доста2
ну черничное варенье.
— Что там такое? — мама берет кастрюльку из моих рук.
— Манная каша, твоя любимая!
Мама улыбается и переворачивает кастрюльку кверху дном. Ка2
ша как приклеенная держится на дне.
— Выброси в помойку!
Из глаз текут слезы, ноги, как каша ко дну кастрюльки, при2
клеились к коричневому линолеуму пола.
— Что стоишь? Иди!
— Кхе, кхе, — кто2то кашляет в нашей холодной кладовой. За2
крываю глаза и верю только в домик в чаще леса, куда не ступала ни
одна мама, хотя там прибрано и благоухает ночная фиалка. Холод2
но, я жду зверей, чтобы согреться, свернуться калачиком между их
теплыми телами.
— Кхе, кхе, кхе. — Кто2то опять кашляет. — Кто там? — при2
жимаю ухо к двери кладовой.
— А ты как думаешь? — звучит незнакомый голос.
— По правде — не знаю.
— Ну, тогда выпусти меня, чтобы мы могли познакомиться!

[ 8 ]
ИЛ 3/2019

Отец говорил мне, что незнакомые люди — плохие и подозри2
тельные. А черные машины навсегда увозят детей далеко прочь, и
конфеты, которые дают чужие люди, отравлены.
— Если вы дадите конфеты, то я не возьму! — говорю на всякий
случай в замочную скважину.
— Мне такое даже в голову не придет!
— Ну, хорошо. А у вас есть черный автомобиль?
— Глупости! Какой дурак будет ездить на черной машине, если у
него есть крылья?
Я забиваюсь в угол и закрываю глаза. Крепко2крепко. Воздух холо2
деет, мое тело — невесомое. Все марафонцы и все дети когда2нибудь
возвращаются домой, в то место, где следы ног никогда не зараста2
ют мхом даже через сто лет.
Воздух в моем лесу уже не сладкий, как бывало раньше. Все накры2
ла серая, тяжелая туча. Темнеет, под ногами хрустят ветки — ти2
хонько, как печенье из кондитерской на улице Ленина. Я больше не хо2
чу видеть домик, мне все понятно. Лучше забыть навсегда — ведь мой
домик сгорел вместе с деревьями и травами, иван2чаем, мать2и2маче2
хой. И я возвращаюсь. В кладовой наступает тишина, но я жду.
— Я Зеленая ворона, которая спаслась из твоего леса. Остальные
сгорели... — слова прерываются всхлипами, и заставляют мою руку
открыть дверь кладовой. Кухню заполняет вонючий дым, из кото2
рого вдруг выходит зеленая птица цвета моря, ростом почти с мое2
го отца. Клюв желтый, как сиденье автобуса, глаза голубые, краси2
вые.
— Привет! — ворона подает мне крыло, оно чрезвычайно неж2
ное. Я хватаю его и не хочу отпускать.
— Привет... Хмм... я не готова болтать — ведь мой лес сгорел... —
Я не могу смотреть вороне в глаза.
— Ну да ладно. А может быть, у тебя есть что2нибудь съестное?
Манная каша, например?
— Да, пожалуйста! — я двигаю к вороне кастрюльку с манной
кашей, сваренной для мамы.
Ворона опускает в котелок клюв и громко ест.
— Я в жизни не ела каши вкуснее. Слово вороны!
У меня устали пальцы, и я отдаю лист врачу.
— На сегодня хватит.

Все не так уж страшно
Нас четверо. Ф22, Чучело, Белоснежка и я — Зеленая ворона.
В нашей палате царят мир и согласие. И, может быть, даже
любовь. Во всяком случае, мы, валяясь на кроватях, не огор;

[ 9 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

чаем семьи и не переживаем из;за политики. В нашей палате
и во всем отделении нет ни телевизора, ни газет. О времени,
в котором мы живем, напоминают только железные кровати,
акриловая краска на стенах и батончики “Сникерс” на тум;
бочке у Ф22.
Чучело окончила философский факультет, где, как она го;
ворит, “ее тотальная некрасивость” была чем;то “второсте;
пенным”. Если человек занят важнейшими мыслями о строе;
нии мира, то он не обращает внимания на ковыряющегося в
носу некрасивого человека. Наше Чучело как раз такова. Она
маленькая, толстая, с горбатым носом и вздернутыми плеча;
ми, косоглазая, как снайпер, и с редкими зубами. К тому же
без сантима за душой. Куда такому человеку податься?
— Я надеялась, что здесь, в психушке, меня накормят ка;
ким;то лекарством для равнодушия, и мне будет все равно, что
я такая уродина, — не буду хотеть любви и начну ходить с гор;
до поднятой головой! — оправдывается Чучело. — Я сделала
вид, что пытаюсь покончить с собой, и меня привезли сюда.
Мы Чучело назвали Чучелом, и сказали, что она самая не;
красивая женщина, какую в жизни видели. Чучело не обиде;
лась, она все это знает и ждет лекарства.
Говорят, что у некрасивых людей душа похожа на алмаз;
ное яичко, но Чучелу с этим тоже не повезло. Остается един;
ственная надежда на лекарство.
У Ф22 дела похуже. У нее есть Голос, который ей говорит,
что делать. К примеру, Ф22 заходит в магазин за булочкой с
изюмом. Если Голос спит, то все идет по плану — Ф22 съедает
булочку и выходит из магазина. Но если в момент покупки бу;
лочки Голос вдруг заговорит, пиши пропало: он заставит Ф22
часами искать пирожок с мясом, а если она не найдет, то Го;
лос будет орать, ругаться и всячески оскорблять несчастную,
а это снижает ее самоуважение как женщины. А еще — Голосу
Ф22 свойственны уголовно наказуемые капризы: он может
велеть отломать зеркало у соседского “мерседеса” или ска;
зать учителю, что тот похож на старого педофила.
— Голос говорит правду, — утверждает Ф22, — только дру;
гим людям правда очень не нравится.
Третья в нашей палате — это Белоснежка, пенсионерка
лет семидесяти, она спокойная и тихая, и все время спит,
привязанная к кровати. Чучело думает, что старушка жила на
чердаке в каком;то богатом доме.
— Как в романе про Джейн Эйр, читали? А теперь ее кор;
мят снотворными и привязывают к кровати, а богатому, доб;
рому сыну, который приезжает почти каждый день, расска;
зывают, что мама медленно выздоравливает.

[ 10 ]
ИЛ 3/2019

Голос Ф22 убежден, что Белоснежка — это мать нашего
психиатра, которую тот не смог больше терпеть потому, что
мать не терпела всех его жен. Поэтому доктор поместил мать
в свою клинику, чтобы его жены могли печь блины, растить
детей и вообще — жить по своему разумению.
— А ты? У тебя какой изъян? — спросили меняФ22 и Чуче;
ло, когда я в первый раз переступила через порог палаты.
— Дружу с Зеленой вороной.
Я села на край своей постели и рассказала все с самого на;
чала, с манной каши.
— Да ты здорова! — решила Ф22. — У каждого ребенка есть
друзья по играм.
— Да, — сказала Чучело, — у меня в детстве тоже был друг,
но родители не верили. “У такого некрасивого ребенка не мо;
жет быть друзей”, — сказала мама отцу, думая, что я сижу в
своей комнате. — Чучело спрятала лицо в подушку и начала
всхлипывать.
— Зеленая ворона не умерла, и она не детский вымысел...
— сказала я четко и громко, чтобы Чучело тоже услышала. Тут
Чучело и Ф22 сели и почти одновременно сказали:
— Рассказывай!
Сегодня мой день рождения. Мне исполняется восемь лет.
— Мама, во сколько я родилась?
— Я не знаю. Вечером.
Мама устала. Она всегда уставшая. Она говорит, что устает
от нас с отцом.
Во дворе никого нет, один только Очкарик, на год младше меня,
роет туннели в песочнице. Все куда2то делись — может, играют в
войну и лежат в кустах убитые. Когда на нашей войне тебя убива2
ют, то три минуты нельзя шевелиться. Очкарик спокоен — одна я
не буду кидаться в него кошачьими какашками. Одна я — не воин.
Бегу к новому кирпичному дому и кричу изо всех сил:
— Во2ро2нааа! Во2ро2нааа! Во2ро2нааа!
Она живет на крыше нового дома, но я боюсь высоты и никогда
не хожу к Вороне в гости. Она говорит, что мир с крыши кажется
более воздушным, что город сверху похож на игрушечный и многое пе2
рестает быть важным.
— Наверху ты одна, — говорит ворона.
— Воо2роо2наааа! Воо2роо2наааа! У меня сегодня день рождения! Я
сегодня роо2дии2лааась!
— Пирожки есть? — Ворона наконец спускается с крыши на бал2
кон третьего этажа.
— Нет, я...

Мама сидит на табуретке и смотрит на мясо, провернутое с белым
хлебом и черным перцем. Эта вкусная еда называется котлетой. Я
котлеты не люблю, но ничего не поделаешь — сегодня мой день рож2
дения, придут разные гости, которым мамины котлеты очень нра2
вятся. Вдруг мама отворачивается, и я краду две.
Живым животным я могу почесать бока, корове дать яблочко и по2
чувствовать ее острый, теплый язык в своей ладони, удивиться ее длин2
ным ресницам, поэтому мясо не люблю. Прячу котлеты в карман.
В дверь звонит первый гость. Это крестный, он мне нравится,
мне нравится, как пахнут его пышные усы. Следующие — это дедуш2
ка с бабушкой. Они очень сварливые. Я их боюсь, особенно, когда бабуш2
ка замолкает и смотрит в пол. На месте дедушки я бы с таким чело2
веком вместе не жила. Зачем быть вместе с тем, кто сначала
смотрит в пол, а потом орет? Я не хочу, чтобы они меня целовали.
Однако я подставляю щеку, сегодня мой день рождения. Они дарят
мне книгу с надписью, что книга подарена ими, и дата есть. Подарок
дедушки и бабушки — сборник сказок о добре и зле. Хорошая книга.
Последней приходит тетя, добрая и любимая. Маме тетя тоже
очень, очень нравится. Однажды, когда родители поссорились, я
слышала, как мама назвала тетю единственным нормальным чело2
веком в семье отца. Тетя одета в зеленое платье с оранжево2бело2си2
ними цветами. Мне кажется, что в этом платье тетя родилась, я
ни разу не видела ее в другом платье.
Мама отнимает у меня все подарки и складывает их в свой
шкаф. Оставляет только книгу. И я в первый раз жизни краду ве2
щи из маминого шкафа, потому что мне хочется похвастаться пе2
ред вороной красивым ожерельем, которое подарил крестный, и мне
хочется сходить с вороной в кино, где идет фильм о Робине Гуде с Ке2
вином Костнером в главной роли. Пока мама занята гостями, я бе2
ру конверт с деньгами, который мне подарила добрая тетя, и оже2
релье, настоящий камень счастья на золоченой цепочке. Крадусь
мимо кухни, где торжество в честь моего дня рождения идет пол2
ным ходом. Я воровка, а ворам важно уметь вовремя уйти. По доро2

[ 11 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Приходи с пирожками! — Ворона улетает. Очкарик с откры2
тым ртом смотрит на меня. Тоже ждет пирожок. Мои друзья еще
убиты. А я еще не родилась. Ворона ждет пирожков. Мама курит.
Отец работает. Мир сверху кажется маленьким, но я об этом ниче2
го не знаю, потому что боюсь высоты.
Маме Зеленая ворона очень не нравится. Она портит меня, от2
даляет от людей. И еще у вороны всякие птичьи приколы, напри2
мер, взять и улететь.
— Что я буду делать, если ты вдруг улетишь? — однажды спроси2
ла мама.
— Не полетишь за мною, — ответила я.

[ 12 ]
ИЛ 3/2019

ге к двери слышу, как взрослые ругают ИХ. Не знаю точно, кто
ОНИ такие и что сделали, но ясно, что это худшие люди на свете.
Из2за них происходят все несчастья, войны, они являются причи2
ной бедности и смерти.
Я бегу вниз по лестнице, у меня в кармане две котлеты, там же
конверт с деньгами и камень счастья на почти золотой цепочке, все
слиплось в жирный комок.
По рельсам грохочет трамвай. Трамваю трудно затормозить,
зато у него есть громкий звонок, более важный, чем школьные звон2
ки и колокола церквей. Если бы я была трамваем, то звонила бы при
встрече с красивым человеком, звонила, чтобы поругать непослуш2
ных детей на улице, чтобы поздороваться с собаками, чтобы улыб2
нуться. Звонила бы все время. А ворона говорит, что трамваи, ко2
торые улыбаются, никому не нужны.
Въезд во двор — сводчатые каменные ворота в другой мир. Автомо2
билям въезжать запрещено, если нет волшебного ключика. В этом
мире обитают мои друзья — Очкарик, лысая Берта, Зеленая ворона
и кошки. Сегодня мой день рождения, кошки это понимают, они
льнут к моим ногам, Очкарик роет норы для пластмассовых рус2
ских солдатиков, он будет прятать их от нас, а мы будем искать и,
если найдем, будем прятать от него. Моих друзей позвали обедать;
их мамы жарят и тушат, чтобы ровно в два часа позвать своих де2
тей обедать, чтобы никто не остался голодным и одиноким. Мамы
моих друзей очень любят своих детей. Никогда2никогда они не приго2
товят карбонад, если дома нет свежего мяса. Они варят гороховую
кашу, чтобы дети могли громко пукать, они готовят салат из свек2
лы и черничные клецки, чтобы дети могли показывать друг другу
красные и синие языки.
Зову ворону, у меня в кармане котлеты, деньги и ожерелье сча2
стья:
— Вооо2рооо2наааа!
Она прилетает по первому зову. Наверно, все это время ждала
угощения. Но ужас! Кошмар! Ворона перелетает через меня и при2
земляется у песочницы прямо рядом с Очкариком. Он поднимает го2
лову и смотрит на ворону сквозь толстые стекла очков. Не знаю,
что он видит — он вдруг улыбается щербатым ртом и отдает воро2
не одного пластмассового солдатика. А ворона его принимает, заво2
рачивает в зеленое крыло, точно какую2то драгоценность. Они не
разговаривают, потому что Очкарик — русский. Ворона по2русски
не говорит. Но мне это молчание не нравится еще больше, чем если
бы они разговаривали. Такое молчание может стать началом на2
стоящей дружбы. Я подбегаю к ним.
— Что ты делаешь? Он же Очкарик! Мы его бьем, мы его совсем
не любим! Пожалуйста, не люби и ты!

[ 13 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Почему? Очкарик угостил меня солдатиком! Отдал ефрейто2
ра, а у него самого остались только рядовые. Как его не полюбить?
— Он же очкарик, понимаешь?
— Что это такое — “очкарик”?
— Ворона, пожалуйста, сегодня мой день рождения...
В глазах Вороны сквозит глубокая нежность.
— Ну, хорошо. На, очкарик, играй со своим ефрейтором, — она от2
дает Очкарику пластмассового солдатика, и тот перестает улыбать2
ся. Более того, он пригоршнями бросает песок, пытаясь попасть в нас.
Пока Очкарик разбрасывает песок, я ласково прижимаю щеку к
жесткому клюву Вороны и вынимаю из кармана две котлеты.
— Угощение ко дню рождения. Пожалуйста!
Ворона теперь смотрит на меня так же, как только что Очка2
рик смотрел на нее. Она не улыбается.
— Пирогов с капустой нет? — спрашивает.
— Нет, прости.
— Ну, тогда я не буду есть вовсе! — Ворона скрещивает крылья на
груди и поворачивает клюв к небу.
— Что же плохого в котлетах? — спрашиваю я, хотя очень хоро2
шо знаю: ворона ест мясо как2то иначе, не как люди. Я знала, что
так будет, знала, но принесла котлеты потому, что ничего другого
просто не было. Люди часто так поступают — приносят что2ни2
будь, если ничего другого нет. Как2то раз отец купил мне на день ро2
ждения шариковую ручку с четырьмя цветами, а я хотела куклу. Я
еще не умела писать, и отец это знал. Но купил ручку потому, что
кукол, которые вращали головой, раскупили. Я заплакала, сказала
спасибо, но к ручке даже не прикоснулась. А отец рассердился и ска2
зал, что я неблагодарный, избалованный ребенок. Сегодня мне испол2
няется восемь лет, но у меня нет полной уверенности, что станет
девять. Полная уверенность в будущем возможна только за секунду
до его прихода. Время до будущего тянется очень и очень долго.
— Я не ем мясо, если перед этим не могу принести извинения жи2
вотному, — ворона смотрит в небо, по2прежнему скрестив крылья.
Ворона любит майских жуков, июньских жуков и их детей, поэто2
му ее любимые месяцы — это май и июнь. Самые вкусные — дети жуков,
бледно2желтые личинки с пухлыми, полупрозрачными животами. Де2
ти жуков сочные и больше самих жуков. Ворона глотает их живыми.
Какие же у нее могут быть предубеждения против котлет? Разве изви2
нения меняют судьбу личинок? Что вообще меняют извинения?
— Какой смысл извиняться? — осторожно спрашиваю я. Ворона
очень чувствительна, легко обижается, но быстро влюбляется во
всех на свете.
— Я говорю личинке спасибо за то, что она накормит мой голод2
ный живот, прошу прощения за то, что отнимаю у нее жизнь.
— Но какой смысл? Я не понимаю.

[ 14 ]
ИЛ 3/2019

Раскинув крылья, Ворона взлетает на бетонную глыбу рядом с
песочницей. Это крыша бомбоубежища. Его построили во время вой2
ны, чтобы жители домов могли прятаться от бомб, которые пла2
стмассовые солдатики бросали вниз с самолетов, чтобы все умерли.
Это были русские и немецкие пластмассовые солдатики, и ефрейто2
ры тоже. Под крышей убежища скрываются глубокие каменные
тоннели. Мы нашли там двух старых кукол, ложки, тарелки и
письмо, написанное по2русски. Наверно, люди, которые боялись смер2
ти, писали ефрейтору, чтобы перестал швыряться огненными бом2
бами, просили, умоляли, плакали — чернила между строк расплы2
лись. Мы искали человеческие кости, но нашли только телячьи
ребра. Отец сказал, что это могли быть и ребра козы. Но как они
провели в бомбоубежище козу? Наверно, сначала это был козленок, и
за время войны он вырос в козла. А в последний день войны его под2
жарили и съели в честь победы. Теперь в бомбоубежище полно мусо2
ра, все, кто не хочет получить нагоняй от дворничихи, бросают бу2
тылки и конфетные фантики в тоннель. А дворничиха не
спускается туда убираться, война же закончилась!
Ворона, стоя на крыше бомбоубежища, энергично машет крыльями
и говорит:
— Людям перед смертью тоже принято напоминать, что хоро2
шего они сделали в жизни, близкие и друзья извиняются перед ними,
говорят последнее прости. То же самое я делаю с личинками, майски2
ми жуками, июньскими жуками, роскошными розовыми жуками,
которых глотаю, чтобы выжить. А твоим котлетам больше нет
смысла ничего говорить, понимаешь?
— На каком языке ты с ними разговариваешь?
— Точно так, как сейчас с тобой, дорогая.
— И какой это язык?
— Понятный. Этого же вполне достаточно, не так ли? Лучше
отдай свои котлеты Очкарику и летим прочь отсюда, тут все та2
кое мрачное и неинтересное.
Ворона стремительно бросается ко мне с крыши бомбоубежища,
и я оказываюсь у нее на спине. То ли ворона становится больше, то
ли я уменьшаюсь, но мы летим. Я знаю, как это сделать — надо
только хотеть, не бояться дождя и просто лететь.
Ворона знает, что я боюсь высоты и что у меня крепко закры2
ты глаза.
— Открой глаза, — каркает она.
— Нет!
— Открой!
— Нет!
Мы отрываемся от земли, на спине птицы все становится дру2
гим. Птице земля ничего не может сделать — не может притянуть

[ 15 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

птицу обратно, как привыкла поступать с людьми. Ветер здесь дру2
гой, чем на земле, он не мчит, а ласкает. Ворона набирает высоту,
и руки ветра нас нежно подталкивают. Сначала мы летим спокой2
но, но потом ворона начинает маневры, норовит то снизиться, то
заскользить резко боком.
— Чайки, — каркает, — до чего наглые птицы! Что с того, что
они умеют плавать? Ну и что?
— Джонатан! — я кричу, но не знаю, может ли ворона меня ус2
лышать. — Живет ли здесь чайка по имени Джонатан?
— Ну да! Откуда ты знаешь Джонатана?
— Прочитала о нем в книге! Папа сказал, что книга глупая, но
мне понравилась. Хочу познакомиться с Джонатаном!
— Тогда летим на море! Открой, наконец, глаза! — ворона карк2
нула, и мы увеличили скорость.
Я вцепилась в перья вороны, как в конскую гриву. Однажды мы с
классом были на конной прогулке в деревне у реки. На следующий
день учительница записала мне в дневник замечание: “Не подчиня2
лась правилам — вместо того чтобы держать лошадь за сбрую, цеп2
лялась за гриву”. Мама с папой в недоумении пожали плечами —
они никогда не видели живую лошадь, тем более не сидели на ней.
Шея лошади была теплая и сильная, а грива пахла сеном и жизнью.
Я даже захотела, чтобы конь на время стал моим отцом. Я откры2
ваю глаза, держась за перья вороны. Я поражена.
Оказалось, что наверху перестаешь понимать, кто ты и что де2
лаешь в жизни. Ты думаешь, твой ли тот дом, где ты родился и где
живешь, или тебя подменили в детстве? Побывав в небе, ты уже не
стремишься возвращаться на заплеванную лестничную клетку, не
хочешь каждое утро до пенсии вставать и идти на работу, не хо2
чешь быть частицей большого советского государства, стоять в оче2
реди в столе заказов, тебе не нужны трудовые ордена, ты не хочешь
копить на свой гроб и не хочешь быть зарытым в землю. Ты хочешь
летать, ты хочешь каждый день рождаться заново.
— Сейчас будет аэропорт, берегись самолетов! — предупреждает
ворона, и я щупаю уши, проверяя, не оторвал ли их только что про2
летевший мимо самолет. В небесном просторе боли не чувствуешь,
боль опадает на землю, кто2то подбирает ее и уносит домой, пото2
му что не хочет и не умеет жить без боли.
Близко от нас пролетает огромный самолет, но не столь могу2
чий, как чайки, которые умеют плавать. На боку красными буква2
ми написано “Аэрофлот”. Сквозь круглое окно смотрит круглоли2
цый мальчишка, ест булочку и машет рукой. Наверное — нам с
вороной, а может — солнцу, которое садится за вершинами сосен.
— Как ты там? — ворона поворачивает голову назад и прикаса2
ется клювом к моему лбу.
— Хорошо! — я вновь открываю глаза.

[ 16 ]
ИЛ 3/2019

Ворона издает дикий клич, резко набирает высоту и переворачи2
вается, делая петлю, которая у птиц называется петлей радости,
а у самолетов — мертвой. Я судорожно вцепляюсь в перья, сжимаю
ногами теплые бока вороны и кричу. Моего крика пугаются чайки,
которые умеют плавать, и самолеты по имени “Аэрофлот”. Они
пугаются, но не оглядываются. Ведь оглядываются только на кри2
ки боли, а громкое счастье заставляет отвернуться.
— Было же хорошо, да? — каркает ворона и стремительно сни2
жается. Мы приближаемся к взморью.
Приземляемся на полоску проросшей сквозь разделительную полосу
травы, по дорогам мимо нас мчатся разноцветные автомобили.
Там, за мостом, взморье.У моста стоит милиция.
— Не люблю я милицию, — говорит ворона.
— Да, — отвечаю, — моему папе она тоже не очень нравится.
— Интересно, — ворона переходит на шепот, — почему мир не пе2
рестает создавать профессии, которые никому не нравятся?
— Все профессии нужны — так говорит папа.
— Вот как? Я не знала...
Я прикасаюсь к карману. Там жир от котлет, камень счастья и
деньги, которые подарила мне моя добрая тетя. Десять рублей,
вполне достаточно, чтобы посмотреть фильм с Кевином Костне2
ром, даже три фильма. Я достаю из кармана конверт. — Давай! Ле2
тим! — кричу я и вновь вскакиваю на спину Вороны.
Мы взлетаем, и прямо над милицейской машиной я отпускаю
помятый конверт.
— Папа говорит, что люди всех профессий любят деньги, что
профессии служат для того, чтобы зарабатывать.
Поворачиваю голову и вижу, что милиционер поднимает кон2
верт, открывает его и смотрит в небо. Под нами движутся игру2
шечные автомобили, заводные поезда, проплывают мосты из спи2
чек, шевелятся пластмассовые люди. Настоящим остался только
морской воздух, он дразнит и зовет. Дороги как прогрызенные червя2
ми ходы среди сосновой чащи, грязные, корявые ходы. Хорошо, что
черви не догрызаются до моря, хорошо, что законы этого не позволя2
ют, хорошо, что черви боятся воды. Черви почтительно оставили
свои игрушечные автомашины за дюнами. Мы описываем круг над
серо2синими морскими волнами. У них цвет моих глаз. В их глубине
прячутся сокровища затонувших кораблей, болтаются утопленни2
ки и киты и даже окровавленные рыбацкие сети.
— Я Зеленая ворона, я — это ты, мы вместе это весь мир, — ворона
стряхивает меня со спины в теплый морской песок.
— Мой папа говорил, что каждый из нас особенный и неповто2
римый.

— Дурак твой папа, девочка!
Здесь я с Вороной не согласна, хотя хотелось бы, чтобы все ею ска2
занное было чистой правдой. Я не могу быть и песчинкой, и морем.
У меня есть кровь и мозг, отпечатки пальцев, свидетельство о рож2
дении, отец и мать.
— Чаще надо летать, — говорит ворона, — только в полете ты
не думаешь о персональных кодах и отпечатках пальцев.
— Я ин2ди2ви2ду2аль2ность, — медленно произношу слово, чтобы не
опозориться. Бабушка думает, что человек, который не понимает
то, что говорит, дурак.
Ворона не отвечает. Мой день рождения сплющивается во времени
и становится совсем крохотным, как песчинка, которая случайно по2
пала в багажник автомобиля и никогда уже не вернется обратно к мо2
рю, потому что человек увезет ее далеко прочь, в спешке, не зная о ней.

[ 17 ]
ИЛ 3/2019

— Когда подойдем, поклонись, так низко, как только можешь! И все
время смотри Джонатану в глаза, хорошо?
— Да.
Мне становится немного страшно, но я молчу. В книге Джона2
тан не такой, ему не надо смотреть в глаза и кланяться. Но книга
не жизнь, ее можно открыть и сразу же закрыть.
Мы приближаемся, а чайка даже не пошевелилась. Как будто
это она настоящая, а мы с вороной придуманные.
— Здравствуй! — говорит ворона и наклоняется, синеватой голо2
вой касаясь морского песка.
— Добрый день! — я тоже наклоняюсь, и мне становится смеш2
но. Слишком странно все это.

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Можешь помолчать? — ворона поворачивает ко мне мокрый от
слез клюв.
— Почему ты плачешь? — у меня перехватывает дыхание.
— А ты как думаешь?
— Не знаю, честное слово.
— Тебе будет сорок лет и у тебя будет двое детей, — она присталь2
но смотрит мне в глаза, — и ты меня больше не захочешь видеть, у
тебя будет ин2ди2ви2ду2аль2ность.
Я чувствую, что ворона права. Взрослые ведь без устали, с тре2
петным выражением лица, рассказывают, как они были маленьки2
ми. Но взрослые на самом деле маленькими никогда не были. Их рас2
сказы — вранье. Кто они, эти люди, которые все время спешат, а
вечером приходят злые, сворачивают газету и хлопают ею мух?
— Ворона, я всегда буду тебя любить! — я крепко обнимаю ворону.
И понимаю, что жестоко ее обманываю. Но иначе нельзя.
— Сходим к Джонатану. Туда! — ворона сбрасывает мою руку и
смотрит вдаль, где едва видна одинокая птица.

[ 18 ]
ИЛ 3/2019

Джонатан поворачивает к нам голову. Глаза у него синие, как мор2
ская вода, клюв желтый с красной горбинкой, как будто он запачкал2
ся, лакомясь пиццей из помойки. Его голова выглядит мудрой и силь2
ной, мне кажется, что обладатель такой головы должен быть
бессмертен, ведь миру нужна сила, которая прячется в голове Джона2
тана, в осенней тыкве, в львице, в деревянной ложке, в сказках и в ком2
то, кто присматривает за всеми людьми, например, в Боге.
Джонатан меньше меня и такой серьезный, что я чуть не пры2
скаю от смеха, но Ворона наступает мне на ногу.
— Ей исполнится сорок лет, и у нее будет двое детей. Она забу2
дет о тебе, — Джонатан обращается к вороне, и я замечаю испуг в
ее глазах. Ворона опускает голову и молчит. Мне уже не смешно. Я
чувствую вину за будущее. Но я не знаю, можно ли верить всему, что
говорит Джонатан.
— Однако, — он резко вскрикивает, как это делают чайки, — мы
не выбираем тех, кого любить.
— Молодец, Джонатан, — шепчу я, тут ворона и Джонатан бы2
стро поворачивают головы в мою сторону, и Джонатан начинает
смеяться, широко раскрыв клюв. Ворона тоже начинает неистово
гоготать, как чокнутая. И я начинаю хохотать, и как по волшеб2
ному мановению оказываюсь в темноте, в густом, черном киселе,
кручусь точно в стиральной машине при отжиме белья, смех птиц
удаляется. Молодец, Джонатан, молодец! Мы не можем выбирать,
кого любить, мы просто любим... Да! Молодец!
Вращение замедляется, сейчас закончится программа и раздастся
щелчок. Моя голова трется обо что2то твердое. Я слышу голоса.
Щелчок. Программа закончена. Кто2то тянет меня за плечи из
стиральной машины через резиновые манжеты, как сквозь щупаль2
ца осьминога. Кто2то шлепает по щеке, я отворачиваю голову.
— Девочка, с тобой все в порядке?
Открываю глаза, но они опять закрываются. Где2то недалеко
рычит мусорная машина, значит уже девять вечера и все мои дру2
зья, и Очкарик тоже, стоят вдоль улицы с переполненными мусор2
ными ведрами.
— Девять! — я вскрикиваю, и мои глаза открываются, как у
куклы.
Вокруг меня собрались люди, трое взрослых наклонились надо
мной, их глаза выпучены, как у рыб. Я отшатываюсь и спиной ощу2
щаю шершавую стену нашего дома.
— Я просто упала, — вру я, вскакиваю на ноги, обегаю толпу и
бросаюсь в дом. На третьем этаже притормаживаю и плетусь, как
старая, виноватая лошадь, которая в свой день рождения на семь
часов сбежала на волю. Единственная надежда — чемпионат по
футболу и папа.

— Где ты шлялась? Я обыскала весь двор! Где ты была, малень2
кий, глупый ребенок?С тобой поседеть можно!
В комнате гремит телевизор, гнусавит голос комментатора.
Футбол! Мама меня не накажет, а седые волосы у нее были еще до
моего рождения.
Прячусь в своей комнате, падаю на кровать и замираю, чтобы
слышать каждый вздох мотылька и шаги жучка2древоточца.
— Ее надо к врачу, слышишь?
— Подожди, сейчас будут бить пенальти... — отец неясно бормочет,
и звуки маленьких созданий заглушаются громкими шагами мамы.
— Где ты была? Отвечай! — Мама кричит, и я представляю, ка2
ким оглушительным этот крик кажется мотылькам, древоточ2
цам, мышам и папе, который смотрит футбол.
Сворачиваюсь калачиком и закрываю голову руками.
— С вороной.
— А деньги?
— Потратили, мы были на взморье...
Мама поднимает руки вверх, как болельщик, тяжело вздыхает
и выскакивает вон из комнаты. Шаги цокают через коридор в ком2
нату родителей.
— Ее надо сводить к врачу. Опять эта ворона. На этот раз они
были на взморье, представляешь?
— Подожди... сейчас... — отец наклонился к экрану телевизора.
— Это все гены твоей дурацкой семьи... она придумывает всякие
истории, которых не было. Ворона, взморье. Неделю тому назад съе2
ла дождевого червяка, ведь их ест ворона и в них много аминокис2
лот...
— Ура!!! Победа! — радостно кричит отец.
Я раздеваюсь и ложусь в постель. Между пальцами ног скрипит
морской песок, веки открывают двери в иной мир. Не заснули толь2
ко уши, и я слышу, как папа успокаивает маму: “Ты опять преувели2
чиваешь, все не так уж страшно”.

[ 19 ]
ИЛ 3/2019

Чучело входит в комнату, вокруг головы обвязано полотенце.
Она не знает, что я наблюдаю за ней в щелочку между склад;
ками одеяла.
— Ай ванна би кисс бай ю, ноубодиэлс... — Чучело тихо на;
певает. И ее клетчатые тапочки скользят по коричневому по;
лу, счастливо танцуя, как будто их хозяйка вовсе не самая не;
красивая женщина на свете.
Чучело садится на край кровати, берет из тумбочки неви;
димое зеркало и смотрит в него, нежно проводя кончиками

Кристине Улберга. Зеленая ворона

Посмеяться над Титаником!

[ 20 ]
ИЛ 3/2019

пальцев по лицу. Она выдвигает ящик тумбочки и достает не;
видимую косметичку, а из нее невидимую губную помаду,
тушь для ресниц, тени...
Накрасившись, она аккуратно складывает все обратно и
принимается за волосы.
Я закрываю глаза и стараюсь заснуть. Нельзя же показать
Чучелу, что я все видела. Даже у здорового человека началась
бы депрессия, если бы кто;то подглядывал за тем, как он мо;
ет волосы в унитазе и накладывает невидимую косметику.
Пусть каждый делает то, что ему нравится. Это же единствен;
ное место, где это можно себе позволить!
Целый час я притворяюсь, что сплю. Не шевелюсь и для
убедительности временами похрапываю. Чучело не выносит
храп, поэтому каждый раз хлопает в ладоши, и я замолкаю.
Из;под одеяла вижу, что Чучело довольна и улыбается!
Плохо, что я вынуждена лежать неподвижно — жутко хо;
чется плакать. Я думаю о вещах и частях тела, которые с удо;
вольствием отдала бы, лишь бы в окне появилась большая
птица с теплым клювом и синими глазами! Я отдала бы люби;
мые книги, похвальные грамоты, левую руку, правый глаз,
все зубы, лишь бы встретить Зеленую ворону. Но что;то под;
сказывает мне, что это не поможет — в этом случае отдать на;
до душу.
А я не знаю, как отдать душу.
Чучело тем временем устроилась на кровати с книгой в ру;
ках. Если я притворяюсь, что сплю, то Чучело спокойно мог;
ла бы притвориться, что читает Пруста. Человек не может
притворяться, лицедействовать всегда, но такое особенное
утро, как это, просто требует обмана. Но как могла бы при;
творяться Ф22? Вряд ли Ф22 вообще может притвориться,
ведь Голос сразу раскроет обман и заставит Ф22 стыдиться
своей неискренности. Однако Ф22 тоже участвует в игре, она
садится и говорит:
— Такой сон видела! Ужас!
— Какой? — Чучело откладывает Пруста, а я делаю вид,
что только что проснулась.
— Было так, я ехала в автобусе и читала книгу, которую Го;
лос советовал взять в библиотеке, ну, это был какой;то детек;
тив. Ехать надо было очень далеко. Вдруг со мною рядом са;
дится маленький мальчик, а с ним его отец. Сразу видно, что
деревенские — руки огрубелые от работы, в глазах удивление.
Мальчишка такой мелкий, с бритой головой и большими гла;
зами. Лет десять ему. И, представьте, девочки, в руках этого
мальчишки белый плюшевый котенок! Он котика обнял,

— Мама, куда ты положила булочки?
— Соленые или сладкие?
— Все равно. Мы же проголодались.
Наши дети педантичны. В кинотеатре они не прикасаются к
попкорну до начала фильма. “Как ты думаешь, это уже титры
фильма? Тебе не кажется, что уже темно?” Такая привычка. А ко2
гда мы едем в деревню, они ждут перечеркнутого красной линией до2
рожного знака с названием города, чтобы приступить к купленным
в магазине булочкам и открыть бутылку с колой.
— Дай мне тоже пирожок с мясом, — слышу, как муж украдкой
глотает слюну.
Разворачиваю шуршащую бумагу и достаю пирожок, похожий
на многослойную треуголку французского артиллериста позапрош2
лого века. Салон машины наполняется запахом мяса. Представляю
себе, что внутри треуголки находится мозг артиллериста, серый и
тупой — я терпеть не могу мясо.
Мир за окном машины стремительно меняется, и мне кажется,
что я внутри фильма. Природа фотографирует и сохраняет в себе
отражение нашего автомобиля. Деревья и камни уже запомнили

[ 21 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

прямо как девчонка прижал его к себе, а сам такой мальчуко;
вый, похож на отца, и смотрит в окно на улицу. Такой маль;
чишка;мальчишка, и с плюшевым котиком! Сначала думала,
что у него, возможно, не все дома, просто дебил... И тогда за;
говорил мой Голос: “Радуйся, дура, что такие мальчишки жи;
вут на свете!”, — Ф22 смотрит то на меня, то на Чучело.
Мы молча тащимся на завтрак, я отдаю ей свою кашу, все
как всегда, но Ф22 непривычно задумчива.
— У тебя есть дети? — спрашивает Чучело у Ф22.
— Тшш! — Ф22 прикладывает палец к губам и подозритель;
но оглядывается вокруг. — Тише, чтобы Голос нас не услышал!
У нее же не может быть детей, зачем эти вопросы.
— Да, у меня есть сын. Ему девятнадцать лет.
— Ага, — мы с Чучелом киваем головой.
— А у тебя? — Ф22 смотрит на меня.
— Разве мы вообще можем говорить о детях?
— Да, да, конечно. На чужих детей Голосу плевать.
— У меня двойня. Мальчик и девочка.
— О, Боже, у тебя двойняшки, как увлекательно! — на всю
столовую восклицает Чучело. — Расскажи что;нибудь! Это так
замечательно!
— Что ты хочешь знать, Чучело?
— Не знаю, рассказывай все!
— Каждую субботу мы ездим в деревню. Сидим в машине и
разговариваем. Двойняшки не выносят тишины.

[ 22 ]
ИЛ 3/2019

нас за те двенадцать лет, что мы ездим в деревню, мы смотрим на
спиленные деревья, стога сена, мертвую лису, дорожную яму, и они
смотрят на нас.
— Ой, что это такое? — Муж снижает скорость. На дороге дале2
ко впереди виднеется темное пятно. — Наверное, дорожные работы.
Мы подъезжаем. У нас есть игра — соревнование, кто первым
поймет, что нас ждет впереди.
— Это куча песка, — говорит сынишка.
— А вот и нет, это огромное дерево! — чувствую затылком дыха2
ние дочки. У двойняшек слабое зрение, близорукость — типичный не2
дуг современных детей, говорят врачи. — Это погибший зверь, —
муж останавливает машину.
— Кто это? — двойняшки вскрикивают хором и выскакивают
из машины.
Коричневая, теплая гора лежит на шоссе между двумя полосами
движения прямо на разделительной линии. Дети и муж уже бегают
вокруг великана, рассматривают морду. Я вижу только могучую
спину и ручеек густой крови. Глаза мои полны слез, но я их прячу.
— Мама, иди сюда! Смотри, какой он красивый! — зовет дочка.
Я кладу руку на тело погибшего животного и считаю до двадца2
ти, чтобы успокоиться. На счет семнадцать я думаю о разнице ме2
жду запахом мертвого и живого тела, на счет десять понимаю, что
никогда не нюхала живое лесное существо, а на счет три вдруг слы2
шу сердцебиение.
— Может, он заразный. Отойди от него! — Муж встал рядом со
мной, но не прикасается ко мне.
— Он живой! У него бьется сердце... — собираюсь я с силами.
— У мамы глюки, — дочь шепчет брату на ухо.
— Не говори слова, которые не понимаешь.
— Я знаю, что такое глюк, — упрямится дочь.
— Gltck на немецком языке означает счастье, но мама что2то
совсем не выглядит счастливой. Значит люди с глюками счастли2
вые... — дочь бормочет себе под нос, пока брат щупает шею огромно2
го зверя.
— Ну, и что ты думаешь делать, если эта скотина живая? —
Муж скрестил руки на груди и облокотился о машину.
Тело зверя молчит. На мгновение мне кажется, что великан по2
шевелил ухом. Это тоже глюк, принесенный ветром. И моя семья —
счастливый глюк, ведь глюк — это счастье.
— Интересно, можно ли его есть? — сын задумчиво смотрит на
зверя. Никто не отвечает.
— Он живой, — говорю я и присаживаюсь на разогретый солн2
цем шершавый асфальт. Муж садится в машину.
— Поехали!
Мы подчиняемся. Мы все делаем вместе.

В палату входит санитарка и велит мне следовать за ней. На;
до идти к врачу. Если бы мы были не в больнице, Чучело и
Ф22 показали бы тому, кто увел меня в самый интересный мо;
мент повествования. Но они лишь с сожалением вздыхают.
Пока я надеваю халат, Чучело что;то чиркает на листочке и
сует мне в руку, когда я прохожу мимо ее кровати: “Надеюсь,
что тебя не будут лечить электричеством и не превратят в
овощ. Я хочу узнать, что было дальше”.
— Куда мы идем? — спрашиваю я у санитарки.
— На электрический стул! — Она улыбается, но я не пони;
маю, чему.
Мы поднимаемся в незнакомый коридор этажом выше. Го;
ворят, что на втором этаже есть кабинет, где к голове прикре;
пляют электроды и включают ток. Это что;то типа чистящей
машинки для мозга, она убирает из извилин все лишнее, од;
нако иногда что;то идет не так, и исчезают, наоборот, изви;
лины, как дороги под снегом. И тогда человеку нужны годы,
чтобы заново протоптать тропинку к самому себе.
— Я не хочу туда! — вырывается у меня.
Толстая санитарка останавливается и смотрит на меня, ее
руки сжимаются в кулаки, в кулаки сжимаются ее рот и глаза,
и мне ничего не остается, как повернуться и бежать. Через
минуту я лежу на полу в коридоре, толстуха заломила мне ру;
ки за спину. На свете правят сильные — они бьют нас ногами,
нападают сзади, не отдают заработанные нами деньги и все;
гда бегут впереди. Такова сила.
Перед моими глазами проходит вся моя жизнь — не пото;
му, что я умираю. Я вдруг осознаю, что возле меня всегда есть
кто;то сильнее — муж, потому что у него много денег, дети —
потому что они меньше, красивее и умнее, друзья — потому
что свободнее. А были еще учителя, полицейские, продавцы,
стюардессы, контролеры, фотографы, судьи, президенты,
врачи...

[ 23 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

В зеркале заднего вида вглядываюсь в лицо зверя. Губы шепчут —
прости, прости, прости, пока зверь не превращается обратно в ку2
чу песка, в поваленное дерево, в темный силуэт вдали, в загадку для
других автомобилей.
На заднем сиденье щебечут двойняшки.
— Глупо, что мы его не взяли. Можно было бы пожарить шаш2
лык.
— Ну, не знаю. Может быть, мама права — он был живым?
— Вернемся назад? — муж притормаживает.
— Нет! — кричат двойняшки. — Через полчаса начинается “Хо2
лостяк”...

[ 24 ]
ИЛ 3/2019

Санитарка ставит меня на ноги, будто я ничего не вешу,
подталкивает к двери, стучится и впихивает меня в кабинет.
— Буянит, — объясняет она, извиняясь, и смотрит на вра;
ча, который сидит за столом. Электрического стула нигде не
видно. Единственные провода в кабинете тянутся от зарядно;
го устройства к телефону.
Врач, мужчина лет тридцати, машет рукой, и толстая са;
нитарка уходит.
— Ну, расскажите, сударыня, почему буянили?! — Он улы;
бается и смотрит синими глазами, и хочет выглядеть добрее.
— Хотела бежать...
— Ну, ну — куда вдруг бежать?! — врач говорит так, словно
я ребенок или слабо слышу и плохо вижу.
— Санитарка сказала, что ведет меня на электрический
стул, — отвечаю я честно.
Врач улыбается, и его улыбка похожа на улыбку санитарки.
— Разве можно верить всему, что люди говорят? — он под;
ходит и мягко подталкивает меня в сторону свободного сту;
ла.
— Она же...
— Ну, пошутил человек, понимаете, по;шу;тил! Ваша про;
блема в том, что вы воспринимаете слишком буквально все,
что говорят другие! Если бы вы жили одна, например, на не;
обитаемом острове, как Робинзон Крузо, у вас не было бы
проблем с нервами.
— Робинзон Крузо был вымыслом писателя, и у него был
Пятница...
— Конечно, конечно, но не кажется ли вам, что автор, со;
чиняя этот милый роман, что;то хотел нам всем сказать?
— Да, хотел сказать, что не надо никому доверять и что
раньше или позже тебя за волосы утащат обратно домой.
Врач достает с полки папку с моей фамилией. Листает и
молчит.
— Значит, вы не хотите доверять и думаете, что все, кто
желает вам помочь, на самом деле действуют против вас? —
врач надевает очки и смотрит на мой лоб.
— Да нет... Я только... мне кажется, что Робинзон Крузо не
хотел возвращаться обратно домой, так же, как многие люди
не хотят возвращаться в семью, а их уговаривают, соблазня;
ют, привязывают...
— В вашем возрасте пора уже понимать, что семья, — врач
слюнит палец и листает мою историю болезни, — это самое
главное в жизни, наивысшая ценность. И если человек хочет
уйти от тех, кто его любит, то с этим человеком что;то не так.
Может быть, у вас детская травма? В вашем деле, сударыня,

Я сказала им, что у меня умерли дедушка с бабушкой. И я их обману2
ла. “Как? Разве у тебя были дедушка с бабушкой?” — удивились двой2
няшки. “Больше нет”, — я не хотела делать им больно, ибо если бы я
сказала, что умер Бику2Бе, дети рвались бы ехать к нему и рыдали.
Они очень любят Бику2Бе. Бику;Бе — это такое любящее сущест2
во, которое состоит из моих дедушки и бабушки. Бику это бабушка,
а Бе — дедушка, но они никогда не звали их так, только Бику2Бе.
Муж не удивился тому, что старики умерли одновременно. “Так бы2
вает”, — сказал он и сжал в ладони полупустую банку пива. “Поез2
жай завтра, все уже случилось и ничего не изменится”. Он сделал шаг
в сторону, как будто смерть моих родных была чем2то заразным или
неприличным. Он меня не обнял и не пожалел, наверное, потому, что
я не плакала. “Я выпил пива и не могу сесть за руль, иначе отвез бы
тебя...”, — сказал он, и меня вдруг затопила радость, похожая на
липкое, горячее, зеленоватое вещество. Стало даже стыдно за ложь
семье, ведь мой муж никогда не проверял меня, не звонил моим родст2
венникам, ему не пришло бы в голову выражать соболезнование — он
и не помнит имен моего отца, матери, дедушки и бабушки. Отца он
видел три раза, а маму раз восемь только потому, что она сама на2
прашивалась. Моему мужу нужно только, чтобы я была рядом, с ни2
ми. Остальные события, в том числе смерть, не имеют для него ни2
какого значения. “А какими были твои дедушка с бабушкой, почему
мы их не знаем?” — спросили дети. Муж хотел что2то сказать, но я
наступила ему на ногу. “Я имею право не отвечать потому, что мне
очень грустно”, — говорю я и поправляю лямку рюкзака. Муж доста2
ет из кармана кошелек, чтобы я взяла денег на билет. Выбираю свет2
ло2коричневую бумажку, этого хватит на две бутылки вина.
Смотрю на детей, поворачиваюсь и ухожу. “Мама! Маамаа...
От чего они умерли?” — ветер доносит голоса двойняшек. “Дедушка

[ 25 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

написано, что вы видите Зеленую ворону. Ваша семья беспо;
коится. Коллега дал вашу медкарту мне, я психолог, а не пси;
хиатр, и хочу вам помочь! Понятно?
— А вы можете позвать ворону обратно?
— Что??? Как это — ворону обратно?
— Понимаете ли... Ворона пропала, и я несчастна, у меня
депрессия...
— Ясно... — Врач что;то быстро записывает. — Мой колле;
га рассказал мне, как ваша ворона появилась, а теперь, пожа;
луйста, расскажите, как и когда она исчезла из вашей жизни.
— В первый раз?
— Ах, значит это существо уходило и возвращалось аж не;
сколько раз?
— Да.
— Хорошо, я слушаю...

[ 26 ]
ИЛ 3/2019

умер от скуки, а бабушка оттого, что не стало дедушки. Скука за2
разна!” Двойняшки переглядываются и больше ничего не спрашива2
ют. Я ухожу все дальше.
Дорога пахнет пылью и цветами. Наш дом уменьшается до разме2
ров красного паучка, потом алой песчинки и, наконец, исчезает совсем,
сохраняясь только в моем воображении; в песчинке живут мои песоч2
ные дети и песочный муж с песочными деньгами и песочными часами
на левой руке. Под ногами путается собака с окровавленной мордой и
радостными глазами. Сосед прямо перед домом потрошит свинью. Я
пытаюсь понять, как он сможет, спокойно сняв окровавленный перед2
ник, щипать внуков за щеки, ходить прямо по свиным внутренностям.
Как? Как он живет с этим? А сосед, увидев меня, бросает внутренно2
сти свиньи, он тоже хочет понять, куда идет мать семейства, почему
она без детей и без мужа, как живется матерям семейств. Всего второй
раз за пятнадцать лет я иду мимо соседского дома одна с рюкзаком.
В Ригу меня везет веселый человек, представившись бас2гитаристом
фолк2группы. “Куда едем? Не страшно одной автостопом?” — “Сбежа2
ла от семьи”, — признаюсь я. “Как это?!!” — таращит он глаза. “На
один день”, — улыбаюсь. “Ну, тогда можно”, — он тоже улыбается.
На улице темно. По асфальту узкой улочки тихо шуршат шаги,
желтый теплый свет фонаря выхватывает угол дома. В пакете из
супермаркета гремят бутылки вина.
Уже вставляя ключ в замок, вспоминаю, что наш дом на сигна2
лизации, но уже поздно, сирена воет на всю округу, в домах соседей за2
горается свет. “Взрыва не будет, простите”, — бормочу я, и тут
приезжают четыре мужика в черных формах, с кобурами на поясе
и шелухой от семечек в усах.
“Кто вы такая? Что вы здесь делаете? Ваши документы, где ос2
тальные? Сколько времени? Нет ли у кого сигареты?”
“Это дом моего мужа. Сбежала от семьи. Документов нет, соучаст2
ники в деревне. Оружие в бюстгальтере. Сигарету не дам”. Они хотят
забрать меня в полицию, но я хочу пить вино. Двери дома открыты на2
стежь. “Вы можете доказать, что здесь живете?” — спрашивает недо2
верчиво самый высокий полицейский. “Да”, — говорю я и показываю ключ.
Мужики начинают смеяться. “Это не доказательство, единственное
доказательство — это код отключения сигнализации”. “Все коды знает
мой муж”, — говорю я. “Почему же, блин, их не знаете вы, жена вашего
мужа?” — восклицает гигант. “Я никуда никогда не хожу, и мы офици2
ально не в браке”, — отвечаю чистую правду. Полицейские успокаивают2
ся и закуривают. “Надо было сразу сказать, что вы домохозяйка”. Кон2
цом туфли я ковыряю ямку в грязи, мягкой и липкой. “Не домохозяйка
я. Я женщина”, — наконец срывается с моих губ, но они уже ушли. В ок2
нах соседних домов гаснет свет, и я включаю лампу на кухне.

— Ааааааа!!!
Я кричу — и так бы сделал каждый, увидев то, что вижу я.

В тот вечер мы с вороной долго разговаривали о жизни, и я расска2
зала ей про свое вранье. Вообще2то, я не из тех людей, что врут, как
дышат. Ворона выслушала мой рассказ и дала совет.
Настало утро следующего дня. Я пошла в магазин одежды се2
конд2хенд и купила черное платье. Красивое платье. И начала пла2
кать, чтобы быть похожей на человека, пришедшего с похорон, так
велела ворона. Она посоветовала вообразить, что мои родители дей2
ствительно умерли.

[ 27 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Ну, и что же вы такого увидели?
— Зеленую ворону.
— А почему кричали?
— Она не появлялась целых пятнадцать лет. Я думала, что
она умерла. Это было, как если бы солдат, пропав без вести
на войне, вдруг появился много лет спустя... Вы бы, доктор,
тоже закричали.
— Ну, хорошо, это я понимаю. Мой сын тоже ушел из дома
и явился только через десять лет — женатый и с пятью деть;
ми. Я тоже тогда кричал. Однако из вашего рассказа я не по;
нял, почему вы наврали о смерти дедушки с бабушкой?! О та;
ком врать не стоит.
— Да я с вами согласна, но... Мой муж ужасно ревнив, он не
выпускал меня из дома одну даже на несколько часов. Когда
дети были совсем маленькими, я попыталась пойти покатать;
ся на велосипеде, пока они были в садике. Мужу это не понра;
вилось, и он не разговаривал со мной много дней, даже не;
дель. Я умоляла и плакала, чтобы он со мной поговорил, а он
только поворачивался спиной и делал вид, что меня нет. По;
этому я перестала куда;либо ходить, чтобы дома было спокой;
ствие, чтобы меня любили и со мной разговаривали. Но когда
я наврала о смерти бабушки с дедушкой, мне действительно
надо было уйти, понимаете? Никакого другого оправдания
моего отсутствия он не принял бы — только смерть. Моему му;
жу очень не нравятся мои родные, и мои друзья, и мои увлече;
ния. Я точно знала, что он не будет никому звонить и прове;
рять — умерли они или все;таки живы. И на похороны бы он
не пошел — он боится покойников. И у меня не так много род;
ственников и друзей, чтобы они могли умирать периодиче;
ски, и я могла побыть одна. Это был особый случай.
— Ну, и чем все закончилось?
— Сначала все было в порядке, а потом...
— Рассказывайте!

[ 28 ]
ИЛ 3/2019

У подъезда стоит автомобиль мужа. Они дома. Жаль.
— Где ты была? — Они восклицают почти одновременно, когда
я вхожу в дверь. Муж, сын.
— На тебе черное платье, — говорит дочь.
— Была на похоронах, поэтому такое платье, — отвечаю я и не
смотрю им в глаза.
— Как прошли похороны?
— Очень хорошо.
— Хорошо.
— Да.
— Что будет на ужин? Дети уже второй день обходятся только
бутербродами.
— Я не хочу есть.
— Зато мы хотим, — кричат они.
Не снимая траурного платья, готовлю ужин. Все хотят есть, они
сидят у большого кухонного стола и молчат, наблюдают, как я мою
картошку. Я тоже молчу, выбираю из морозилки большой кусок мя2
са, бросаю его в раковину и пускаю горячую воду. Сын смотрит на
мясо.
— Папа, у тебя много денег?
— Сколько тебе нужно? — Муж хватается за внутренний кар2
ман пиджака.
— У меня есть идея для бизнеса!
А я жарю размороженное мясо, опускаю его в яйцо и панировочные
сухари, жарю и радуюсь, что впервые за пятнадцать лет муж раз2
говаривает с нашим сыном как человек с человеком. Пусть у них по2
лучится! Пусть у них будет что2нибудь общее, чтобы они, наконец,
стали отцом и сыном. Пусть их объединят напрасные надежды чу2
жих людей, деньги. Я ложусь спать...
...и везу через мост тележку с мусором. В одном конце моста напол2
няю тележку, а в другом конце высыпаю. Толкаю тележку и наблю2
даю закат у далекой, обманчивой черты. Я везу мусор с левого берега
на правый, высыпаю его и собираю отбросы на правом берегу, везу на
левый берег, выбрасываю их там, собираю мусор на левом берегу...
Безостановочно, как будто восход солнца без пованивающих отбро2
сов не был бы возможным. Неужели я тоже умерла?
— Глянь, ты уронила пластиковый пакет, — произносит знако2
мый голос у меня за спиной.
— И что? — я отвечаю не оборачиваясь.
— Если бы Сизиф бросил камень на склоне горы, то ему пришел
бы конец!
— Ему и так пришел конец...

[ 29 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Ну, нет. Он был счастливейшим человеком на свете. Подними
пакет! Я поворачиваюсь, и спина у меня от волнения становится
мокрой. Зеленая ворона.
— Просыпайся, пожалуйста. Я не могу нормально разговари2
вать, когда солнце встает, а от твоей помойки воняет.
И я открываю глаза. Вокруг темно и тепло, внизу слышны голо2
са, в углу комнаты светится огонек сигареты.
— Если мы находимся в моем доме...
— ...то здесь нельзя курить. И как ты вообще вошла, и что тебе
от меня надо, и тише, чтобы муж не услышал... — ворона опережа2
ет меня. Мне кажется иногда, что именно ворона — отец моего ум2
ного сына, а дочь в моем теле оказалась потом просто случайно.
— Да. Все это я хотела бы у тебя спросить.
Ворона щелкает зажигалкой, и я вижу ее клюв, пахнет костью.
— Не волнуйся, это электронная сигарета, друзья подарили,
чтобы уберечь от рака легких. Она не имеет большого практическо2
го смысла, но греет душу. В дом попала через окно твоей дочери, кры2
лья целы. Твой недалекий муж и дети внизу обсуждают бизнес, раз2
мещают в интернете объявления о возможностях вечной жизни,
они заняты, — ворона каркает с усмешкой, — они назвали свое обще2
ство с ограниченной ответственностью “ООО Лазарь”.
— Ворона, что тебе нужно? — я перебиваю ворону на полуслове,
надеясь, что не обидела.
— Так, ничего. Пришла тебя навестить, слышала, что у тебя
жизнь шибко хорошая.
— Пожалуйста, уходи.
— Помнишь ли ты нашу последнюю встречу?
— Не надо.
— Я не смогу нормально встретить Новый год, если мы не выяс2
ним наши отношения.
— Но сегодня еще июнь!
— А у ворон новый год по китайскому календарю начинается в
июле, по еврейскому календарю — в августе, по церковному календа2
рю в сентябре, по русскому календарю в октябре, по календарю жа2
воронков в апреле! В течение года у нас, ворон, не так много времени,
чтобы помириться. Вам, людям, этого не понять.
— Мы не ссорились.
Ворона достает откуда2то свечку и крепит ее расплавленным
воском к антикварному из красного дерева столу моего мужа.
— Помнишь то утро, когда ты проснулась в тюрьме?
— Я никогда не сидела в тюрьме.
— Придется поработать над памятью, — ворона встает со сту2
ла и ходит по комнате туда2сюда, сложив крылья за спиной.
— Найдется ли у тебя дома глоток глинтвейна? Мерло и бордо
тоже сгодятся.

[ 30 ]
ИЛ 3/2019

Если я сейчас спущусь вниз и унесу бутылку вина в спальню, муж
назовет меня алкоголичкой, которая просыпается ночью и тут же
хватается за бутылку, ведь так делают только алкоголики. Если не
спущусь, ворона может обидеться.
— Жди здесь, — говорю я, не уверенная, что она правда дождет2
ся. Она из тех, кто нарушает все правила. Такова позиция вороны.
Семья сидит за столом на кухне среди грязной посуды, остывше2
го картофеля и пепельниц. Они уставились на дисплей лэптопа и
что2то обсуждают.
Я подхожу к шкафчику, достаю две бутылки “мерло”, наливаю
вино в кастрюлю, добавляю пряности и разогреваю.
Муж смотрит на меня холодным взглядом голубых глаз. Из ка2
стрюльки начинает подниматься пар, я снимаю ее с плиты, беру
две кружки и ухожу.
Ворона легла на кровать, в крыле торчит электронная сигаре2
та, простыни грязные, воздух пахнет птицей.
— Ну, наконец2то! — ворона вырывает у меня из рук дымящийся
котелок.
— Почему ты пахнешь колибри? — спрашиваю я у вороны.
— Такая в этом году мода. Большие птицы всегда хотят быть
меньше, а маленькие — казаться большими. Малых птиц съедают
большие птицы, а больших стреляют люди. Никогда не знаешь, что
лучше. Большие птицы душатся запахами малых птиц, а в моде у
маленьких птиц — ароматы филина и морского орла. Какой запах
хотела бы ты?
— Перестань паясничать, я же не птица... Что ты хотела мне
рассказать?
Ворона опускает клюв в дымящийся котелок и потом вытира2
ет его крылом.
— Тебе бы подошел запах курицы.
— Курица не птица.
— Ну да. Курицы не живут на воле, они не знают, когда хозяин
возьмет нож и отрежет им голову. Курицы не видят смысла жизни
без петуха, — ворона откидывается на кровать, скрещивает лапы,
посасывает свою пластмассовую сигарету и миролюбиво смотрит
мне в глаза.
— Но если курица убегает от человека, она может погибнуть в
пасти лисицы. Скажи, зачем ты пришла?
— Мне не хватает тебя, и я хочу, чтобы ты извинилась за то,
что случилось шестнадцать лет, два месяца и четыре дня тому на2
зад. Иначе у меня временами возникает чувство неполноценности
— хотя я знаю, что великолепна. Скажи, я великолепна?
— Конечно, ты великолепна. Но я не должна больше с тобой
встречаться. Твое великолепие заразительно, а я не могу быть та2
кой — мне надо быть несчастной, чтобы семья меня любила. Велико2

Это был самый первый день в нашем новом доме, но вдруг прилете2
ла ворона и застряла в решетке. Она всегда совала свой клюв, куда
не надо, а я не могла показать ворону мужчине, которого любила.
Тайны ведут к предательству. И я не могла испортить красивую ре2
шетку, поэтому отпилила кусок от клюва вороны — его же не созда2
вал знаменитый художник. Я спасла ее и себя от мужчины, которо2
го любила. Я убедила себя, что ворона притворялась, крича от боли.
Разве кость может болеть? Кость не кожа, кость не сердце.
— Тебе было больно?
— А как же, ведь ты отрезала мне кусок тела. Но откуда тебе
знать, у тебя же ничего никогда не отрывали, у тебя только нараста2

[ 31 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

лепных людей не любят, счастливых презирают. Однажды я была
счастливой, а мои любимые люди тогда стали несчастными. Надо
быть жутким эгоистом, чтобы ощущать счастье тогда, когда дру2
гие вокруг несчастны. Попробуй2ка улыбнуться на похоронах, попро2
буй! — почти кричу я, но ворона не отрывает от меня взгляда, ее
клюв тверд и неподвижен.
— Лучше извинись передо мной, и тогда продолжим.
— За что же мне извиниться?
— Помнишь то утро, когда у твоего дома собрались черные лес2
ные скворцы, они следили за дождевыми червями, которые прята2
лись между камнями брусчатки?! В то утро солнце, вставая, задело
старую яблоню в твоем саду и сломало ветку, а ты потом думала,
что это сделал ветер. Ты не верила в силу восходящего солнца. Пом2
нишь? Над твоим домом в поисках места для гнезда пролетала па2
ра аистов, но ты и этого не заметила. А маленькие птички? Все
они шныряли вокруг решетчатых окон твоего дома, они просили
только взглянуть на них. А еще там была зеленая ворона, она сова2
ла и совала свой клюв в каждый квадратный сантиметр стены,
чтобы найти хоть какую2нибудь щель, какое2нибудь отверстие, но
ты, лучшая подруга, ее не пустила потому, что начала новую
жизнь!
Эта птица раздувает из мухи слона. Не надо мне слушать воро2
ну. Ничего такого там не было. Маленькое недоразумение — и все.
— У меня не было ключей от двери, а на окнах стояли решетки,
вот и все. Я не могла тебя впустить! Да, твой клюв застрял в кова2
ной решетке, но это была решетка работы знаменитого художни2
ка, в этом нет моей вины! Это мастер виноват — он выковал слиш2
ком прочную решетку! Ты начала каркать как безумная, твое
карканье могло разрушить мою жизнь. Я боялась.
— Ты отпилила мой клюв!
— Прости.
— Какая же птица прощает, когда ей ножовкой пилят клюв?
— Я уже сказала — прости.

[ 32 ]
ИЛ 3/2019

ют новые части. А нарывы так сильно не болят — лишь гноятся и во2
няют. — Ворона замолкла и сунула клюв в остывший глинтвейн.
— А еще нет? — спросил красный клюв.
— Есть, но...
— Пожалуйста — во имя старой дружбы!
— А почему ты больше не читаешь псалмы? Помнишь, как ты
читала псалмы, когда напилась? Было бы здорово, если бы ты
опять заговорила стихами из Библии.
— Не, больше не могу. Перешла в буддизм.
Мне очень жаль, что ворона стала буддисткой. Я беру котелок и
иду. Ну, не могу я отказать птице, которой когда2то отпилила ку2
сок клюва, не могу. Иду, спускаюсь, пробираюсь к шкафчику на кух2
не. Скоро рассвет.
Мои дети и муж все еще разговаривают.
— Нам в команду обязательно нужен медик, люди верят врачам
так же, как полицейским и оперным певцам. Есть варианты? —
Сын что2то записывает на листочке.
— Мама идет... — произносит дочь и смотрит на меня. Все
смотрят на меня, и я тоже начинаю смотреть на себя.
Они говорят со мной. Нет, они говорят мне. Они называют меня
пьяницей, они удивляются, что мне безразличен их бизнес. Я, мол,
умею только тратить заработанные деньги, но я очень милая, умею
жарить вкусные блины, и они мне все прощают, лишь бы я больше не
пила. Ведь завтра надо идти на родительское собрание в школе, у ме2
ня будет пахнуть изо рта, и так далее. Они меня любят, и так далее.
А я наливаю вороне вина.
Мы беседуем до рассвета, и я выталкиваю ворону в окно, когда в
комнату входит муж. Ворона не разбивается, она же умеет летать.

Никто не хочет к чертям
В больнице время отмеряют, как в Америке. С завтрака до
обеда, с обеда до ужина, с ужина до завтрака. А у меня все пе;
репуталось. Любой рассказ о вороне выбивает меня из време;
ни.
— Скорее на ужин! — говорю я, только переступив порог
палаты. Потому что в коридоре пахнет едой.
— Ну, да... — говорит Чучело, и из ее некрасивых глаз текут
слезы.
— Я же сказала... — Ф22 подходит ко мне и подталкивает в
сторонку.
— Что с вами обеими случилось? Кто;то умер?
— Как меня зовут? — Чучело опустилась передо мной на
колени.

Мы едем. За окном темно, идет мелкий, теплый дождь, капли сте2
кают вниз по стеклу. Пятнадцать минут назад я спросила, куда
мы едем, а он ответил, что это большой сюрприз. Я знаю его толь2
ко два месяца, но уже верю. Может быть, он везет меня, чтобы
убить? Это тоже было бы большим сюрпризом! Как нормальный че2
ловек, я боюсь боли, рака, темноты, злых собак, авиакатастрофы,
остановки сердца, судебных исполнителей — всего, что может при2
вести к смерти. Да, пожалуй, я боюсь смерти.
Мы познакомились в марте, в то время, когда знакомятся влюб2
ленные. Он был богачом, бизнесменом, а я девчонкой. В тот день я
шла в магазин за картошкой, чтобы не умереть с голоду, а он катал2
ся на велосипеде, чтобы не умереть от скуки. Так мы спасли свои
жизни.
Я влюбилась.
Он был женат, но через месяц развелся.
— Я развелся из2за тебя, понимаешь ли? — сказал он мне. — Да,
я понимаю и рада, что ты сделал это ради меня. Каждый был бы
рад, — ответила я. Он выставил вещи бывшей жены на улицу в
морском контейнере двенадцатиметровой длины — чтобы она уе2
хала за море и никогда не возвращалась обратно. Бывшая умоляла
и плакала, грозила, что станет проституткой, рыдала, что та2
кого хорошего мужчину больше не найдет, говорила, что никто его
не будет любить так, как она. Однако он остался непреклонен. Я
таскала коробки с вещами его жены в контейнер. Мне нравилось во2
зиться с вещами его бывшей жены. Там были юбки, пестрые как ба2
бочки, заколки, в которых застряли тонкие, светлые волосы, туф2
ли, которые мне не подходили по размеру. Там была полупустая

[ 33 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— А меня? — Ф22 садится со мной рядом и обнимает за
плечи.
— Чучело и Ф22, — говорю я.
— Где ты находишься? — спрашивает Чучело.
— В психушке, конечно.
Ф22 подходит к Чучелу, обнимает ее, и обе начинают горь;
ко плакать.
— Нам санитарка сказала, что тебя привезут в кресле, и ты
будешь совсем другим человеком. Овощем... И тогда... мы ни;
когда больше не услышали бы продолжение рассказа о твоих
близняшках и о Зеленой вороне. Мы бы умерли от скуки, по;
нимаешь?
— Понимаю. Я тоже однажды чуть не умерла от скуки в че;
тырех стенах.
— С вороной?
— Нет. С вороной невозможно умереть от скуки. Это было
очень давно, и ворона тогда больше ко мне не приходила...

[ 34 ]
ИЛ 3/2019

бутылка лосьона для тела, крем “Венера” для интимных мест,
джинсы, которые мне в талии были узки, книги по искусству,
шляпки и вязаные чулки. Это были красивые, изящные вещи, но
мне они были малы.
Почти месяц мы жили в машине, в пикапе. Он заменил аморти2
заторы и купил матрас, который легко помещался в машину с опу2
щенными сиденьями. Мы включали радио и занимались любовью,
пили вино, выходили пописать и опять занимались любовью, ехали
показывать покупателям дом, как только кто2то ему звонил.
А три дня тому назад он наконец продал дом.
— Наконец мы свободны, — сказал он.
И вот мы едем. По радио звучат песни. Мне они не нравятся, но
я молчу. Я всегда молчу, когда что2то не нравится, потому что не хо2
чу к чертям.
— Ты меня любишь? — спрашиваю я его.
— Нет, знаешь, не люблю, — он сердится. И я понимаю, что лю2
бит. Я успокаиваюсь, и представляю, как мы, взявшись за руки, уми2
раем через шестьдесят, нет, лучше через сорок лет (он на пятна2
дцать лет старше меня и может столько не прожить, учитывая
то, что мужчины умирают раньше потому, что должны работать
в поте лица).
Мы останавливаемся.
— Приехали, — говорит он.
— Пойдем, — произносит он наконец, и завязывает мне глаза чер2
ной повязкой. — Пойдем смотреть на сюрприз!
Мы идем, держась за руки. Под ногами хрустят домики улиток,
дрожат в норах кроты, ломаются ветки. Я вдруг успокаиваюсь и ве2
рю, что он меня убьет нежно, по крайней мере, будет стараться,
ведь он меня любит. — Знаешь, — говорю я, — сквозь повязку светят2
ся звезды, страшно!
— Ничего, на звезды ты можешь смотреть, если только они не
уведут тебя прочь от меня. Моя звезда Сириус, а ты выбери себе дру2
гую. Полярная — тоже классная звезда.
— Ну, хорошо, тогда моей будет Полярная звезда, — говорю я и ра2
дуюсь. Есть поверье, что каждый раз, когда человек умирает, пада2
ет звезда, однако Полярная звезда никогда не упадет.
— Мы пришли. — Он останавливается и срывает с моих глаз по2
вязку. Темно, я ничего не вижу. Он берет меня за руку, и как по вол2
шебству загорается свет, струится по брусчатке и газону, высвечи2
вает собачью конуру, фонтан и дом с окнами.
— Будешь стоять и ждать меня наверху, отрастишь себе косу до
земли, чтобы спускаться вниз, — он показывает на балкон, — те2
перь это твой дом.
Я теряю дар речи.

Мы знакомы только три месяца, а он уже хочет дочку, которая по2
хожа на меня, и вечную жизнь со мной. Глаза наполняются слезами,
мне стыдно, и я не знаю, как его благодарить. Я уже не смогу пода2
рить ему на день рождения купленную на рынке пластинку, приго2
товить яблочный пирог и свиную отбивную. Надо будет придумы2
вать что2то уникальное, неповторимое, дорогое, как этот дом.
Пойду во французскую школу поваров, чтобы отличать трюфель от
дождевика, майоран от душицы, вилку для салата от обычной. Зай2
му денег и подарю ему на день рождения красный “феррари”.
— Хорошо, — говорю я, — у нас будет дочь, но она будет похожа
на тебя.
После моих слов он куда2то исчезает и возвращается с бутылкой
шампанского, наливает в фужеры, мы выпиваем и занимаемся лю2
бовью тут же на овчине у камина. Если жизнь такова, то я не хо2
тела бы умирать. Как же я смогу расстаться с этим домом, кото2
рый со временем обустрою, с нашей дочерью, которая будет так
похожа на отца, с этим теплом из камина? Как я сделаю послед2
ний вдох, не зная, что он последний? Столь красивый дом наклады2
вает обязанность жить вечно. И это не легко.
Ночь проходит, и я просыпаюсь одна. Он оделся и накрыл меня
одеялом, ведь без тепла его тела мне холодно.
— Продукты на завтрак в холодильнике, кофе на полке, — он
нежно меня целует, — жди меня, буду вечером.
Хлопает дверь, и мой дом становится буддистским храмом, где
можно услышать звон тишины. Я подбегаю к окну, чтобы пома2
хать любимому на прощание, но на окно со звоном опускается ре2
шетка, то самое кованое произведение искусства.

[ 35 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Идем смотреть твой дом, — говорит он и достает из карма2
на ключ, открывает дверь и кладет ключ обратно в карман.
Изысканно и шикарно. Как в кино. Я вижу мальчика и девочку,
и сенбернара, который живет в конуре и шлепает грязными лапа2
ми по комнатам, а мы все смеемся потому, что счастливы.
— Позволишь ли ты мне жить с тобой в твоем доме? — Он пада2
ет на колени.
— Почему? — я спрашиваю и смотрю вокруг. Разве так в одно
мгновение может измениться жизнь? Другие люди копят и работа2
ют, чтобы иметь такой дом, а я?
— Что — почему? — Он заглядывает мне в лицо.
— Этот дом... Я думала, что ты увезешь меня в лес и убьешь, что
таким будет твой сюрприз. Смерть ведь всегда сюрприз?
— Глупышка. Я хочу, чтобы ты жила вечно в этом доме вместе
со мной. У нас родится ребенок, дочь, похожая на тебя. Она станет
бегать по дому в белой льняной сорочке, и мы будем счастливы. Сча2
стье тоже, как и смерть, сюрприз!

[ 36 ]
ИЛ 3/2019

Скоро я уже забываю, какое на улице время года. Красивые ре2
шетки заросли лозами винограда. Позавчера у двойняшек был день
рождения. Мы праздновали его вчетвером. Родители мужа умерли,
а мои еще живы. Но я их никогда не приглашаю в гости. Муж гово2
рит, что люди со стороны разрушают семью, они много говорят, де2
лают замечания, дают советы. Кому это надо? Мы и без них про2
живем, говорит он. И он прав.
— Ну, нет. Это не так классно, как про ворону. Здесь обычный
рассказ. Такие рассказы есть у всех нас. Муж тиран, деньги ру;
лят, и так далее! Здесь нет ничего удивительного. Разве что
дом. И как долго тебя держали взаперти? — Ф22 откусывает
шоколадный батончик.
— До того времени, пока не вернулась ворона. Я перестала
переживать, что со мной не разговаривают, отворачиваются.
— Я не согласна с Ф22, что жить запертой в доме — это ни;
чего особенного. Нарушение прав человека, вот что это та;
кое!
— Но она же сама хотела, нечего ее защищать. Тогда полу;
чается, что все производители алкоголя виноваты в том, что
народ спивается! Мы же сами выбираем, кем быть...
— А как же с твоим Голосом? Ты хочешь булочку с изюмом, а
Голос требует пирожок с кошерным мясом... И это твой выбор?
Мне кажется, Ф22 как раз собиралась назвать Чучело чу;
челом и калекой, а Чучело медленно приближалась к кнопке
на стене, чтобы в самый горячий момент спора вызвать сани;
тара. Нас спасает Белоснежка. Впервые за неделю она загово;
рила, и мы все сразу замолкли.
— Мой сын — заведующий отделением.
— Зачем же он вас здесь заточил? — К Ф22 первой возвра;
щается дар речи.
— Вы правы про те блины и про детей. Он желает печь
тонкие блины из одного яйца и воспитывать детей по;своему.
Не кажется ли вам, девочки, что блины из одного яйца не по;
лучаются вкусными, а детей не могут воспитывать люди, ко;
торые сами еще дети? — говорит Белоснежка.
— Никто не хочет к чертям, — бормочет Белоснежка и
впадает в очень глубокий, но не вечный сон.

Спросите у людей, они наверняка
помогут
— Ф22, хочешь дослушать рассказ?
— Хорошо, выкладывай!

Наш деревенский дом рассыпается, его едят жучки2древоточцы. Муж
этого никогда не допустит, дом своих предков он выкупил у мерзкого
типа, который приезжал по выходным, чтобы показать сыновьям,
как убить гадюку, разжечь костер, как не надо жить. Для него этот
дом ничего не значил. Не важно, что дед мужа проиграл дом в карты,
жену отправил в богадельню, а сам помер, угорев спьяну. “Вернуть иму2
щество семьи, это задача каждого мужчины. Вернуть и сохранить!” —
повторяет муж, обтесывая смолистые сосновые бревна.
Двойняшкам четыре месяца. Пока их отец с тремя беззубыми ра2
бочими перестраивают дом, мы с детьми живем в бане. Мы с дочкой
спим на лежаке, широком, как спина толстой собаки, а сын спит в
плетеной из прутиков колыбели у печки. Доски твердые, а я мягкая.
Пристраиваю дочку под мышкой, а к ноге привязываю веревку колыбе2
ли, чтобы, качаясь на морских волнах, сын заснул и вырос бравым мо2
ряком. Домовой в баньке терпит нас уже два месяца. Наверно у него
никогда не будет детей — после этого непрерывного крика только ду2
рак хотел бы иметь детей, а домовой умный. Он постепенно выжива2
ет нас — лежак становится все уже, на порог заползают гадюки. “Мы
завтра уйдем, ведь готов будет дом”, — я шепчу слова заклинания, пою
их детям — чтобы домовой в баньке понял и потерпел еще немного.
“Когда муж строит жене дом, она должна быть рядом, чтобы по2
том не говорила, будто дом построен плохо”, — повторяет муж сухо,
когда я в очередной раз прошу его увезти нас домой в город. Он ведь тер2
пел мои капризы — ежедневно ездил в магазин за тридевять земель, по
грунтовой дороге, покупал детям памперсы, а рабочим пиво, мясо и
хлеб. “Как здесь хорошо, детям сельский воздух идет на пользу!”

[ 37 ]
ИЛ 3/2019

Он захлопывает дверь. Я вскакиваю. Сон ушел, по щеке катится сле2
за. Стараюсь не всхлипывать громко, чтобы не разбудить детей.
Если не пойду с беззубыми есть колбаски, то муж три дня или даже
неделю не будет со мной разговаривать. Я полезу целоваться, а он от2
вернется. И так — много дней, много ночей, пока я не искуплю свою
вину болью и неведением. Решаю в пользу колбасок возле неласкового
костра. Кладу спящих детей в коляску. Идем.
Уже на полпути слышу, как мужики разговаривают. Трое беззу2
бых, уже изрядно навеселе, рассказывают о своих строительных

Кристине Улберга. Зеленая ворона

В дверях появляется муж.
— Мы будем жарить колбаски. Пошли!
— Нннет... — поворачиваюсь на другой бок.
— Как? Ты же хозяйка дома! Надо оказать уважение людям, ко2
торые столько времени работали, строили тебе дом! Вставай, по2
шли!
— Я хочу спать...
— Проклятие! Мне стыдно за тебя!

[ 38 ]
ИЛ 3/2019

приключениях, муж хмуро слушает, думает обо мне, неуважении, не2
послушании. Сейчас ему будет сюрприз!
Когда я появляюсь из темноты как черный призрак с детской
коляской, разговоры смолкают, взоры обращаются на меня.
— Ооо, хозяйка! — восклицает прораб беззубых. Присаживаюсь и
молчу. Не улыбаюсь. Не ем. Не радуюсь.
— А что хозяйка такая грустная? — говорит второй беззубый, и
я начинаю догадываться, почему он без зубов.
— Сердитая? Ну да, женщинам же не угодишь... — присоединя2
ется третий.
— Ну что, спокойной ночи всем! — Муж встает и уходит.
Беззубые исподлобья смотрят сквозь бутылки, провожают взгля2
дами мужа, но не осмеливаются смотреть мне в лицо. Первым вста2
ет прораб.
— Ну тогда... спокойной ночи...
Тени рабочих исчезают в темноте. Две пластмассовые бутылки
с крепким пивом пристроились на деревянном чурбане. Бутылка те2
плая и тяжелая. Почти два литра. Пробка плотно закручена. Де2
лаю первый глоток...
Укладываю детей спать, дочку на лежаке, мальчишку в колыбельку,
зажигаю свечу, сама ложусь на полу. Почему бы смерти не прийти
прямо сейчас?
— Куда делось пиво? Рабочие ищут и не могут найти! — говорит смерть.
Ей немногим за тридцать. Светлые волосы до плеч, глаза как ле2
дяная вода озера, рост немного ниже двух метров, клетчатая рубаш2
ка и яйца между ногами.
— Нет пива, — отвечаю и снова закрываю глаза.
— Как это — нет!
— Все когда2нибудь заканчивается. Хочу спать или умереть. По2
зволь, пожалуйста.
Муж, который на самом деле смерть, или смерть, которая на са2
мом деле муж, заходит и закрывает дверь.
— Ты пила? — он наклоняется и принюхивается.
— А ты? Ты тоже пил.
— Я?... Ты больна! У меня нет детей, поэтому я могу пить! Фу...
то есть... мне не надо растить детей!
— А мне надо?
— Ты женщина, черт побери! Алкоголичка, от тебя воняет!
— Пошел к лешему! — это опять не я. И та, которая не я, начи2
нает истошно кричать, брызгая слезами во все стороны. Эта чу2
жая хватает из бадьи деревянную ложку и изо всех сил бросает об
стену. Ложка отскакивает и падает на колыбельку сына.
И тут муж тоже превращается в другого человека.

— Ах ты сука, пьяница! Хочешь убить детей? — он хватает ме2
ня за волосы, приподнимает и выволакивает из бани, бросает на
землю, как мешок с картошкой.
— Вот тебе, вот тебе, получай!
Хорошо, что у него на ногах кроссовки, которые он неделю тому
назад купил, чтобы сгонять лишний вес. Это кроссовки для бега, а
не футбольные бутсы. Я получаю пять ударов — три по голове, один
по заднице и один по груди. Прекратив меня бить, он просто исче2
зает, уходит в темноту. Может быть, убегает сгонять лишний вес.

[ 39 ]
ИЛ 3/2019

— И ты осталась с ним после всего этого?
— Да, по сей день.

— Не понимаю, почему ты здесь находишься! Если хочешь уй;
ти — просто разведись с мужем, и все! — Ф22 стелет постель и
смотрит на меня полным упрека взглядом, как будто мое от;
сутствие позволило бы свободней дышать в палате, где воспо;
минания оседают в складках занавесок и постельного белья,
скапливаются на выпуклостях ламп. И их нельзя постирать,
вычистить, отбелить, потому что это — жизнь.
— Честно?
— Ну, да — а как же иначе?
— Хочу, чтобы меня здесь признали психованной, и тогда
я вернусь в семью. Там меня будут бояться, выполнять каж;
дый мой каприз, и позволят общаться с вороной, ни в чем не
будут упрекать и станут любить потому, что я больна. Боль;
ных же любят и жалеют, не так ли?
— Сумасшедшая! Тебе же никогда не дадут кредит, ты не
сможешь водить автомобиль, работать депутатом!
— Там, где кончаются права и обязанности — начинается
свобода! Года два буду изображать психованную, и тогда муж по;
знакомится с другой женщиной, а мне купит квартиру, и я буду
свободной... Не хочется уходить из семьи и всю жизнь чувство;
вать себя виноватой в том, что я им причинила боль, бросила...
Муж тычет пальцем в экран портативного компьютера.
— Посмотри, какие интересные вещи можно найти в интерне2
те... Портал знакомств для пар.
— Ну и что? — я, наверное, еще не проснулась.
— Я.... мне кажется, мы могли бы встретиться с какой2то па2
рой. Пойти в баню и там...
— Ты ненормальный, — говорю я совершенно искренне.

Кристине Улберга. Зеленая ворона

Новые члены всегда укрепляют семьи

[ 40 ]

— Конечно, конечно. Не надо скрывать свои желания! Ну, хоро2
шо, если ты не хочешь... — Муж захлопывает портативный компь2
ютер и отстраняется к краю кровати. Прикасаюсь к его плечу, но
он спит как убитый. Может быть, это я его убила?

ИЛ 3/2019

Обычно я могу выдержать неделю. Пусть не разговаривает со мной,
пусть отворачивается в постели, пусть весь вечер смотрит телеви2
зор, чтобы я не была с ним. Пусть.
Прошло десять дней, и мне захотелось человеческого тепла, слов,
прикосновений. Человек — это стадное животное. Я записалась на
портале, создала профиль с девизом “Ищем пару, с кем порезвиться”,
разместила фотографию, где я, голая, стою перед зеркалом, а муж
меня фотографирует, написала свой номер телефона. Осталось
только ждать. Прощения, тепла и двух голых гиппопотамов.
— Не надо было так делать, если ты не хочешь, — наконец2то
муж меня нежно обнял.
— Ничего, я хочу. Конечно, хочу, — так я разрушаю ложью семей2
ную жизнь.
Они приехали. По телефону сказали, что только посмотрят на
нас, поговорят и уедут. Они спросили, в первый ли раз это у нас. Да,
я сказала. Хорошо, ответили они.
Женщине за сорок. Пышная, нет — огромная грудь, такая нра2
вится моему мужу, у меня такой нет, крашеные черные волосы, ног2
ти с красным лаком, стройные ноги и несколько полноватая талия.
Мужчине тоже за сорок. Голая лысина и круглые очки. Он очень по2
хож на поэта Александра Чака.
Имя женщины — Одетта, явно в честь героини какой2то оперы
или балета. Мы пьем пиво. Сидим под навесом у бани и разговари2
ваем обо всем на свете, как будто собрались не для того, чтобы
стать извращенцами. Темнеет. Муж впервые в жизни для роман2
тики зажигает свечи.
— Нам пора домой, было приятно с вами побеседовать, — гово2
рит Одетта. Я встаю и медленно подхожу к Одетте. К горлу под2
нимается выпитое пиво, сглатываю его и сажусь рядом с ней.
— Хочу на прощание тебя поцеловать, — говорю я.
— Хорошо, — она улыбается и шепчет мне в ухо: “Глянь, как они
оба смотрят”.
— Ну хорошо. Еще немного задержимся. — Одетта отрывает от
меня губы и идет к мужчинам.
Мы заходим в баню. Садимся на полок, вокруг светлые, смоли2
стые бревна. Помню, как их шкурила, пила водку и целовала мужчи2
ну, который вдруг стал чужим.
Лысый Чак садится поближе ко мне, Одетта присаживается
на нижнюю полку и гладит ногу моего мужа. Муж смотрит в пото2

лок и из уголка его глаза капает пот. Чак касается моей груди и
склоняет мою голову все ниже, жадные глаза Одетты ищут, паль2
цы ощупывают, груди трутся. Одетта хочет только радости, ни2
чего дурного, ничего плохого. Чак начинает хрипеть, Одетта — сто2
нать. И наша банька становится курятником, куда ворвалась
куница. Звуки ликования Чака так смешны, что я улыбаюсь и лов2
лю взгляд мужа. Он не улыбается.
— Пойду взгляну, спят ли дети. — Он пулей выскакивает из ба2
ни.
Укушенный куницей петух.
Я иду за ним, но на улице темно и тихо. Пью пиво, пока Одет2
та и Чак выходят и уезжают в красном “мерседесе”.
В спальне грустная луна уже не заглядывает в окно. Муж свер2
нулся калачиком и закутался в одеяло.
— Поговорим? — Я кладу руку ему на плечо.
— Убирайся, — он вскрикивает и бьет меня по руке.
Утром я собираю сумки и беру детей за руки.
— Мы уходим, — говорю мужу.
— Так будет лучше, ведь я никогда больше не смогу с тобой цело2
ваться, — он грустно улыбается.
— Ты сам этого хотел.
— Нет, я хотел, чтобы тебе было лучше.

[ 41 ]
ИЛ 3/2019

— Что тут такого особенного!? — хихикает Ф22, но Чучело
молчит.
Ф22 открывает рот, чтобы еще что;то добавить, но не ус;
певает. С грохотом открывается дверь, и в палату вваливает;
ся моя семья.
— Я же сказал, что мама не будет привязана к кровати.
Привязывают только буйных! — Сын громко кричит, как все;
гда. Дочь больше похожа на меня, поэтому помалкивает. Хо;
чу сказать ей, чтобы всегда и всюду говорила, что думает, но
пугаюсь, представив дочь в одной из палат этого коридора.
Она такая нежная девушка с красивыми глазами — может
быть, ей в жизни все;таки лучше молчать.
— Привет! — муж неспешно проталкивается мимо детей,
ставит у моей кровати пакет с продуктами и робко озирается
вокруг. Ф22, Чучело и Белоснежка отводят глаза.
— Мы могли бы пойти погулять, — муж все еще с опаской
оглядывается. Он ничего не знает про Чучело, Ф22, Бело;
снежку.

Кристине Улберга. Зеленая ворона

Я знала, что он нас не отпустит. Подъехал к остановке, погрузил
нас в машину и сказал: “Не обязательно же двое любящих должны
целоваться, не так ли?”

[ 42 ]
ИЛ 3/2019

— Хорошо, — соглашаюсь я и надеваю халат. Тем временем
в палату заходит санитарка.
— К врачу, — она смотрит на меня.
— Ко мне пришли гости...
— Ничего, дорогуша, подождут.
Мы идем. Лабиринты коридоров и молчание. Если бы я зада;
ла вопрос, толстушка ответила бы, что ведет меня на элек;
трический стул.
— Садитесь и расскажите, как ваши дела, — доктор сего;
дня очень вежлив.
— Хорошо.
— Ну, ну. Не будьте такой суровой. Как уживаетесь с соседями?
— Хорошо.
— Для шизофрении характерны самые разные проявле;
ния, понимаете? Если вы, например, здоровый человек, то
вам бы очень не понравились, так сказать, действовали бы на
нервы ложные голоса коллег, разные их фантазии.
— Вы сами все врете! — Я кричу, сама не знаю, почему.
— Вот как? Ну, тогда будьте добры — расскажите, чем я пе;
ред вами провинился?! Могу предложить вам кофе, чтобы
наш разговор не был таким скучным...
— Хорошо. С молоком и сахаром...
— Отлично, — врач что;то записывает и включает электри;
ческий чайник.
— Скажите, пожалуйста, встречались ли вы с Зеленой во;
роной в промежутке между детством и зрелостью?
— Вы спрашиваете так, будто между этими двумя возраста;
ми ничего нет? — чувствую, как к голове приливает кровь.
— Это называется половым созреванием.
Врач подходит к буфету и ставит перед собой бутылку с зо;
лотой жидкостью.
— Да, встречались.
— Рассказывайте.
Брусчатка как надкусанная вафля. Сумасшедшие птицы. Сильный
запах колбасы. Застегиваю до конца молнию своей сумки. Я жду су2
щество, которое тоже Божье создание. Просто выдающееся созда2
ние. У нее всегда есть лишние сигареты.
А вот и она. Зеленые крылья, грудь колесом, глаза как у гейши, когти
с маникюром.
Становлюсь на край брусчатки, чтобы Зеленая ворона не проле2
тела мимо. Она замечает меня и садится, обнимает крыльями и
спрашивает, что будем делать. Я предлагаю — давай покурим. Воро2

Заходим. Нас пытаются не впустить внутрь запах старых мор2
ских волков, облако сигаретного дыма и хриплая музыка в стиле дис2
ко. Но мы все2таки протискиваемся в зал, точнее, я отчаянно про2
рываюсь, дергая ворону за крыло, так сильно мне хочется закурить.
Ворона ведет себя сдержанно и солидно. Но я2то знаю, насколько об2
манчива эта солидность, меня разбирает смех.
Ворона толкает меня в бок и просит не хихикать, смех, мол, при2
знак дурачины. Посетители смотрят на нас сквозь остатки кислоро2
да, еще просвечивающие там2сям в дыму. Барменша тоже смотрит на
нас. Я смущаюсь, а ворона — нисколько. Она подходит к стойке, взма2
хом зеленого крыла чуть не опрокидывает упаковку фисташек, доста2
ет невесть откуда кошелек и несет какую2то чушь. Глинтвейн! Она
просит глинтвейна! Удивительно, но барменша с орлиным носом на2
ливает глинтвейн! Мужики одобрительно крякают и провожают
нас взглядами. За столиками мест нет, поэтому мы устраиваемся в
конце стойки бара у хриплого музыкального аппарата, там, где сто2
ят пепельницы. Ворона смотрит на настенные часы.
— Надо сверить их по радиосигналу, — провозглашает она и тор2
жественно закуривает сигарету. Я тоже закуриваю. Выпускаемые
нами клубы дыма смешиваются с паром, поднимающимся над бока2
лами глинтвейна.
Пам2пам2парам2пам2парам!
Радио сообщает, что пробил ровно час дня. Ворона поднимает
крыло, берет бокал глинтвейна и торжественно подает мне.
— Выпьем, — говорит она, — за то, что кончились мучения моей
матери!
— Она умерла? — с ужасом спрашиваю я.
— Нет, на свет появилась я, — объясняет ворона.
Мы выпиваем и курим в честь вороны и ее мамы. Мне нравится
ворона, но стулья у стойки бара очень неудобные. Хочется на что2
нибудь опереться спиной. И чего бы нам здесь не поселиться, прихо2
дит мне в голову.
— Здесь хорошо, — говорю я вороне.
— Да, — она соглашается и заказывает нам еще по глинтвейну.
Я соскакиваю с высокого стула и бросаю сумку на свободное место у

[ 43 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

на соглашается. Значит — действительно будем курить. Я рада. В
последнее время сигареты стали очень важны для меня. Не сами си2
гареты, а те мгновения, когда я курю. Хочу знать, где мы будем ку2
рить на этот раз, но Зеленая ворона уже летит, подхватив меня
под крыло. Мы летим над тротуаром вдоль кондитерской, проно2
симся мимо ледового дворца спорта, вперед, вперед. Сколько еще?
Птица сворачивает в узкую улочку. Мы молчим, но я доверяю во2
роне. “Каа2фээээ!” — вдруг каркает ворона, и мы приземляемся. Над
головой действительно светится красная надпись “Кафе”.

[ 44 ]
ИЛ 3/2019

столика. Ворона занимает второе место. На третьем стуле уже
кто2то сидит.
Так мы знакомимся с Профессором.
Он пьет водку маленькими, красивыми глотками. Мы опять за2
куриваем. Я молчу потому, что не знаю, можно ли говорить с воро2
ной в присутствии Профессора, а ворона не знает, что я не знаю.
Какое2то время мы все молчим, затем я вскакиваю.
— Через полчаса у меня история, — громко говорю я вороне. Про2
фессор выпускает рюмку из рук и смотрит мне в глаза.
— У вас есть родственники в Монголии? — спрашивает он.
Я отвечаю, что через полчаса у меня контрольная по истории.
— История движется все время, настоящее не успевает быть, —
говорит Профессор.
— А будущее? — спрашиваю я, думая об истории.
— У меня нет будущего. — Профессор красиво выпивает. Мы то2
же стараемся красиво выпить.
— Плевать на историю, — говорит Профессор. И мы обе смачно
плюем на пол. У вороны на щеках появляются красные пятна. Вот2
вот ворона начнет через слово вставлять “короче”, а я слово “при2
близительно” заменять на “около”, потому что его гораздо легче про2
изнести.
— Короче мы можем заказать еще по глинтвейну. — У вороны
уже началось.
— Если будете много пить, станете учеными. — Профессор на2
клоняется к нам.
— Как это? — мы с вороной восклицаем почти хором.
— Сюда приходят только ученые и профессора, я уже профессор,
а они там еще просто ученые, — объясняет он.
— Давайте не будем бояться глупостей, — говорю я и понимаю,
как это важно.
— Задать глупый вопрос — это нормально, но нельзя глупо отве2
чать, — говорит Профессор. — Поэтому профессора молчат.
У нас кончились сигареты. Хочу взять одну, но пачка оказыва2
ется пустой. У Зеленой вороны закончились деньги, а у меня их ни2
когда не было. Не хочется уходить. Я уже сказала вороне, что здесь
хорошо, а люди не желают уходить оттуда, где хорошо. Я встаю. Зе2
леная ворона тоже.
— Сиди, — говорю я. Ворона слушается. Иду к дальнему столику,
собираюсь с духом, мне все2таки неловко.
— Профессора, одолжите, пожалуйста, сигареты, а лучше де2
нежку на сигареты и глинтвейн, — я говорю довольно громко, чтобы
услышали и у другого столика. — Сегодня родилась Зеленая ворона, —
добавляю я.
Это действует вмиг. Все вытягивают шеи, чтобы рассмотреть
меня еще раз. Денег никто не дает, смотрят, сволочи, но не дают.

[ 45 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Сколько же девочкам надо? — спрашивает один, сидящий спи2
ной ко мне.
— Нам бы пятерочку, — говорю я.
— Ах, пятерочку, — произносит другой профессор и поворачива2
ется.
— Мефистофель!!! — восклицаю я и отскакиваю назад, хотя ни2
когда раньше Мефистофеля не встречала.
— Я тоже сначала думал, что он Мефистофель! — восклицает
наш Профессор. — Но он никакой не Мефистофель.
— Я художник, это чуть ниже уровня профессора, — говорит Ме2
фистофель и тревожно смеется, скаля зубы.
— Вообще друзья, в основном женщины, называют меня Старым
Лосем. Свои картины я тоже подписываю С. Л. Какой лось дожива2
ет до старости? Ясно, что самый умный и самый ловкий, не так ли?
Мы с вороной не сразу врубаемся, что Мефистофель и есть Старый
Лось. Самый умный, самый ловкий, старший. “Мефистарый Лось”, хо2
чу я к нему обратиться, но так нельзя, ведь он одолжил пятерку и под2
сел к нашему столику. Профессор недоволен, говорит, что мы пожалеем.
— Мне ужасно жаль, что те розы, которые выросли на нашей ку2
че дерьма, кто2то возьмет и сорвет, а мы опять останемся просто
кучей дерьма.
— О чем он, короче, говорит? — Зеленая ворона наклоняется ко
мне, ее дыхание пахнет глинтвейном.
— О дерьме и розах, — отвечаю я.
— Ну да. Хорошие розы без дерьма вырасти не могут, — вдруг
громко ляпает ворона.
Слишком громко. Профессор вдруг начинает рыдать.
— Не позорься! — Через стол к уху Профессора наклоняется Ста2
рый Лось, полагая, что мы ничего не слышим.
— Вы, господин Старый Лось, намного моложе Профессора, вдо2
бавок какой2то художник. Не пристало вам, короче, указывать, —
произносит Зеленая ворона, и вот этого я от нее никак не ожидала.
Совсем никак.
— Я кубист, а не какой2то там художник, — ледяным тоном от2
вечает Старый Лось.
— Чепуху молоть ты брось, ты просто старый глупый лось, —
торжественно произносит Зеленая ворона, переходя спьяну на сти2
хи. Я тоже думаю, что Старый Лось — это Старый Лось, а не Ку2
бист. Тут я с вороной согласна, не может человек так быстро ме2
нять имена.
— Почему ты говоришь им, что ты кубист? — вмешивается пре2
кративший рыдать Профессор.
— Но я же действительно кубист, — восклицает Старый Лось
слишком громко, головы за остальными столиками поворачивают2
ся в нашу сторону.

[ 46 ]
ИЛ 3/2019

— Только что вы были Старым Лосем, а теперь уже Кубист. — Я
злюсь, я не люблю, когда мне врут.
— Какие ж вы наивные, людям свойственно меняться, — гово2
рит Старый Лось и заказывает нам еще по глинтвейну, он совсем
забыл, что одолжил нам пятерку.
— Если хочешь начать жить, надо отдать кровь, — вдруг произ2
носит Профессор и смотрит мне в глаза.
— Одного стакана хватит? — хихикаю я.
— Если хотите знать, что общего у Старого Лося и у кубиста,
приглашаю вас на небольшой сеанс! — Старый Лось смотрит пря2
мо на меня и для приличия — на Зеленую ворону, которая уже спит,
положив клюв на крылья, а крылья на край стола. Я тормошу ее, го2
ворю, что здесь нельзя спать, иначе она проснется уже Профессор2
шей. Ворона не шевелится.
— Что было первым, курица или яйцо? — гаркаю ей в ухо.
— Ворррона! — Подруга просыпается и взмахивает крыльями.
— Пошли, — говорю я вороне, — надо выяснить, кто такой Ку2
бист.
Профессор остается спать, прислонившись головой к стене, а Ста2
рый Лось выталкивает нас за дверь.
— Идите прямо и не оглядывайтесь, — шепчет Старый Лось и
собирается нас обогнать. — Пойдете сначала прямо, потом напра2
во и опять прямо, и там будет видно, — голос Старого Лося отдаля2
ется. Ворона смотрит на меня, а я смотрю на спину Лося, вроде
прямую, вроде довольно благородную. На этот раз мы идем пешком,
зеленые крылья вороны нас не несут, мне приходится тащить во2
рону.
— Тащи меня вперед, на свет, я вам сверкну, как самоцвет, — Зе2
леная ворона старается нашептывать в рифму. Она держится за
меня, пытаясь не отстать. Мы бредем на сеанс кубизма.
— Ты знаешь, как вороне трудно жить! А можешь ли ты дать
мне закурить? — заплетающимся языком бормочет птица. Отдаю
ей свою сигарету и закуриваю другую. Мы дошли до угла, тут надо
повернуть направо, там, вдали, стоит Лось, в руках у него полиэти2
леновый пакет с покупками. Тихий, спокойный и равнодушный. Я
машу ему. Ворона хочет взмахнуть крыльями, но вряд ли ей стоит
сейчас летать. Хватаю ворону за крыло и тащу за собой дальше.
— Ой, ой, ойя! На миг природа требует покоя. — Ворона оста2
навливается и застывает на месте, а Лось тем временем уходит все
дальше.
— Скажи нормально, что ты хочешь, — убеждаю ворону, — я по2
могу.
— Ух, ух, ух! Облегчить надо тело мне и дух, — каркает ворона.
Тут до меня доходит.

— Хочешь писать? — спрашиваю я и наблюдаю за Лосем, кото2
рый вот2вот скроется за углом. Ворона жалобно, очень жалобно пи2
щит, и я не смотрю больше на удаляющуюся спину Лося. Помогаю
вороне присесть, и пусть весь мир подождет.

[ 47 ]
ИЛ 3/2019

— Выплюнь сигарету, пожалуйста! — повторяю я. Она не спраши2
вает, но я отвечаю:
— Потому что хочу тебя поцеловать, дура!
Ворона мгновенно выплевывает курево и поворачивает ко мне
свой закопченный клюв. Я глажу крылья Вороны и прижимаюсь ще2
кой к клюву, он теплый и сухой...
— Ворона, ты мое спасение... — говорю я и губами прикасаюсь к
клюву, он пахнет дегтем и костью.
— Пойдем, Старый Лось ждет нас на четвертом этаже. Ты же
видела, в пакете был глинтвейн. Надеюсь, у Лося есть кухня, а на
кухне котелок. Идем, пошли! — я толкаю ворону в дверь. — Если не
будет котелка, выпьем холодным, не так ли?
— Краааааааа, — вырывается возглас из самых глубин сердца
вороны.
— Все готово, — тихо произносит Старый Лось и заталкивает,
а не приглашает нас в свое жилище. Это, без сомнения, подозритель2
но, но я ничего не говорю вороне, не хочу ее волновать, но не получа2

Кристине Улберга. Зеленая ворона

Зеленая ворона, наконец, встает.
— Какая ты красивая, — говорю я вороне, а она каркает. Я ду2
маю, когда птицы каркают, это значит, что им хорошо.
Старый Лось вдали машет полиэтиленовым пакетом. Я нежно
обнимаю мою воронушку, мы идем, и Лось ныряет в подворотню
справа. Мы ныряем за ним и встречаемся во дворе у серого дома.
Лось не говорит, только смотрит. Мы тоже смотрим, но не на Ло2
ся, а на пакет в его руке. Через желтую пленку просвечивают два
очень важных слова “Glthwein” и “Marlboro”. Я улыбаюсь. Еще два
раза по сто пятьдесят — и ворона больше не будет разговаривать,
просто будет красиво сидеть. Старый Лось дальновидный. Иначе
как же он дожил бы до старости в лесу, где голодные глаза волков по2
глядывают со всех сторон?
— Девочки не передумали? — Лось наклоняется к нам. Прежде,
чем я успеваю ответить, ворона каркает:
— Кто ты — Старый Лось или лютый волк, что в Красных Ша2
почках знает толк?
— Лось я, Лось, — отвечает Старый Лось. Ворона цепляется за
мой локоть. Старый Лось роется в пакете и отдает мне пачку си2
гарет.
— Вы покурите и потом поднимайтесь на четвертый этаж, я
буду ждать.

[ 48 ]
ИЛ 3/2019

ется. Ворона сразу впадает в ступор, потому что на стене напро2
тив входной двери сидят четыре самца носорога, наставив свои ро2
га на нас. Что2то невероятное.
— Это реализм, — улыбается Старый Лось.
— Я вижу, что это реальность, не слепая, — отрезаю я.
— Реализм — это не реальность, а реальность — не реализм, — го2
ворит Старый Лось. Я думаю, что таким реализмом довольно не2
вежливо принимать гостей. Протискиваемся мимо рогов.
— Что здесь еще — реализм? — спрашиваю я.
Лось отвечает, что остальная квартира — это кубизм. Мы чув2
ствуем облегчение, ведь носороги оказались картиной, хотя рога —
настоящие.
Ворона успокоилась. Лось приглашает нас в комнату. Там все
нормально. Диван, скомканные простыни на полу, плохо отрестав2
рированный стол стиля рококо, телевизор, лампа с пыльным аба2
журом, запах не из лучших и пепельница на столе. Все нормально.
Мы с вороной можем быть совершенно спокойны.
Вороне волнения в день рождения не пошли на пользу. Клюв у нее
совсем обмяк, и это меня тревожит. Старый Лось приглашает нас
сесть на диван.
Старый Лось протягивает нам две дымящиеся пол2литровые
банки. Ворона улыбается — глинтвейн находится на расстоянии
вытянутого крыла.
— Можем начать, — говорит Старый Лось и наливает себе ста2
кан водки. Нам банки, а себе стакан, это я понимаю. Лось прекрас2
ный хозяин. В стакане всего двести граммов, а в банке целых пять2
сот.
— Сеанс НАЧИНАЕТСЯ! — объявляет Лось, и в его руке появля2
ется пульт от телевизора. Я сникаю, мне кажется, что это замеча2
ют и Лось, и ворона. Какой еще телевизор? Как? Мы же пришли на
сеанс, который должен показать, кто такой Старый Лось и кто
такой Кубист. Я порываюсь встать и уйти, дергая ворону за крыло,
но невыпитый глинтвейн дымится в наших банках.
Мы видим дырку посреди ладони, из которой вылезают муравьи, по2
том широко раскрытый глаз человека, который тут же режет
бритва. В фильме бегает какой2то француз или итальянец, кото2
рый смеется над горящими жирафами и прокалывает надутые ча2
сы. Еще он ходит по городу с козой и сильно любит какую2то женщи2
ну во все возможные места.
— Сальвадор Дали был кубистом, — говорит он, — великий ху2
дожник.
Но тут фильм становится слишком скучным, без голых тел и
крови. Долго длится эпизод, в котором великий художник Сальва2
дор Дали ссорится с отцом.

— Может быть, есть еще глинтвейн? — я спрашиваю у Лося.
— Есть только водка, — отвечает он. Я не возражаю, прошу на2
лить мне водки, а ворона вдруг встает.
— Хозяина благодарю, своей дорогой полечу, — каркает она. Я то2
же встаю.
— Тот долгий путь совсем одна пройти ты, милая, должна, —
произносит ворона, глядя строго мне прямо в лицо, и ее клюв кри2
вится, она пытается улыбнуться. Я сажусь на диван рядом с Лосем,
а ворона расправляет крылья и улетает, показывая на мгновение
нежную, сверкающую внутреннюю сторону крыльев. Лось машет ей
на прощание и закрывает дверь.
— Кто ты? — спрашиваю я Лося
— Я Старый Лось, — отвечает он и подает мне стакан, полный
водки.
— А ты кто? — спрашивает он меня.
— Я это я, — отвечаю Лосю.
— Рад познакомиться, — Лось подает мне руку, она большая и
влажная, а водка сладкая.

[ 49 ]
ИЛ 3/2019

Меня окутывает пахучее тепло. Не могу открыть глаза. Чувствую
рваный линолеум, ножка дивана возле моего лица, ноги упираются в
старый столик в стиле рококо, из телевизора бубнит реклама. Скри2
пит дверь, льется вода. Потом кто2то прикасается к моему плечу,
да, наверное, к плечу. Это тебе, говорит Старый Лось. Протягиваю
руку и беру то, что он мне дает. Это стакан, о Боже. Держу глаза за2
крытыми, чувствую губами соленый край стекла.
— Фу, что это? — сплевываю я.
— Это твоя кровь, — говорит Лось. — Полный стакан там ни2
как не мог получиться.
Я открываю глаза.

Началось долгое утро. Самое долгое утро в моей жизни.
Лось добрый. Не торопит меня.
— Одевайся, пойдем! — наконец зовет Лось.
— Был ли ты в Венеции? — спрашиваю я у него.
— Да, я же художник, кубист!
— Значит, у тебя есть маска? — интересуюсь я.
— Нет, у меня нет маски.

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Потеряли невинность с этим надменным художником? —
Врач уже опорожнил бутылку с золотистой жидкостью, вме;
сто нее появилась бутылка водки.
— Вы пьяны, — позволяю себе заметить.
— Это не ваше дело. Что было дальше?

[ 50 ]
ИЛ 3/2019

— Жаль, — говорю я. — Все, кто бывают в Венеции, привозят
маски, почему у тебя маски нет?!
— Потому что я сам себе самый искусный мастер масок, нари2
сую любую, — отвечает Лось.
Замечательный Лось, мой Старый Лось! Каждому человеку на2
до бы иметь своего Старого Лося. Тогда можно было бы ходить в
масках, и все были бы красивые.
— Какую маску ты бы хотела? — Лось кричит из комнаты.
— Я хочу маску женщины!
— Женщины такие разные! — кричит Лось.
Я кричу в ответ, что хочу быть красивой женщиной.
— Хорошо, — он говорит. — Красивых женщин много, какой
именно ты хочешь быть?
— Ну...
...и мне становится тревожно. Какой мне стать женщиной?
Такая возможность! Я взволнована.
— Ну... я не знаю! — говорю я Лосю.
— Каким хочешь быть, надо знать или хотя бы чувствовать, —
Лось очень мудр.
— Хорошо, хорошо... — Я воображаю, что должна стать три2
дцатилетней красоткой с орлиным носом и светлыми волосами,
скорее всего крашеными.
— Крашеным в ней будет все, — успокаивает Лось.
— Хорошо, — стряхиваю я с себя реализм и прячусь в кровати под
одеялом.
Тем временем Лось рисует. Слышу, как чиркает карандаш и пля2
шет кисточка. Быстро, быстро, очень остро. Лось стремителен в
лесу и быстр в жизни.
— Готово! — кричит из мастерской Лось. Он срывает с меня
одеяло и подает мне новое лицо. Я прижимаю его к своему.
— Ты красивая, — говорит Лось.
— Да, спасибо тебе, Старый Лось. — Я прячу голову под одеяло,
чтобы Лось не увидел мои слезы радости. Теперь я могу смело выхо2
дить на улицу.
— Нужна веревочка, — говорю.
— Зачем? — спрашивает Лось.
— Чтобы привязать новое лицо к голове.
— Ein Moment! — Лось поднимает трусы, которые валяются у
шкафа, и срезает самый верх, выдергивая резинку.
— Все, пошли, — говорит он.
— Пошли.
Лось выталкивает меня на лестничную клетку, защелкивает
дверь.
Стою совсем одна с лицом красивой женщины. Лось, ты сты2
дишься меня, спрашиваю я у двери. Нет, ты сама стыдишься себя,

При виде вывески “Кафе” я хлопаю в ладоши как школьница. Ныряю
в клубы дыма, орлиный нос барменши направлен в мою сторону.
Зеленая ворона! Рядом с Профессором сидит Зеленая ворона! Хо2
чу ее обнять, поделиться радостью, но ворона отворачивается.
— Привет, ворона, — говорю я, но она не смотрит на меня.
— Что случилось? — спрашиваю, и ворона прикасается к крылу
самым кончиком клюва.
— Ты мне вчера повредила крыло.
— Как? — Не могу поверить, я же так сильно люблю Ворону.
— Наверное, это произошло, когда ты тащила меня к Старому
Лосю, — говорит она. — Я еле долетела, но поняла, что случилось, ко2
роче, только утром.
“Короче”. Ворона опять пьет.
— Прости.
— Не знаю, смогу ли простить. Вас на биологии учили, что про2
исходит с птицами, когда им крылья ломают, — ворона смотрит в
стену, но говорит со мной. — Восемнадцатая глава, пятый абзац:
“тогда птицы превращаются в людей”. Почему ты хотела, чтобы
я стала человеком?
— Ничего такого я не хотела, ты мне очень дорога! — Я честна с
вороной.
— Тебе мама тоже обрезала крылья, помнишь?
— Да, я помню, это было ужасно, — вспоминаю я. Отец меня дер2
жал, а мама обрезала крылья. В тот вечер я летала к тебе, ворона,
слушать Pink Floyd. Я все летала и летала, и вернулась слишком
поздно, родители ждали меня с ножницами.
Мать сказала, что это болезнь, людям на роду написано ходить
по земле, а не летать: “Твоя прапрабабушка обрезала крылья твоей
прабабушке, твоя прабабушка — бабушке, твоя бабушка — мне, а я
обрезаю крылья тебе”. Отец держал меня и возразил только раз.
“Крылья — это красиво”, сказал он, но мать продолжала резать.
— Я не хочу, чтобы ты, ворона, стала человеком. Люди и так че2
ресчур расплодились и калечат ворон. Прости меня, ворона, прости.
Только продолжай меня любить, хорошо?
— Которое из твоих лиц сейчас говорит? — спрашивает Профессор.
— Мое, — отвечаю я, — то, за которым сердце.
— Разве у той женщины, которая висит у тебя на шее и, между
прочим, прекрасно выглядит, нет сердца?
— Старый Лось сердце не нарисовал, — отвечаю я.

[ 51 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

отвечает он. Я буду невидимым человеком, который тебя провожа2
ет, а потом стану видимым, хорошо? Хорошо, Старый Лось, я пой2
ду, но почему ты хочешь быть невидимым? Ты слишком красива в
сделанной мною маске, тебе это надо понять. Да, я понимаю, ведь
ты старый и некрасивый.

[ 52 ]
ИЛ 3/2019

Ворона по2прежнему не разговаривает и не смотрит на меня. Я
хочу сорвать с шеи маску красивой женщины, но резинка от чужих
трусов зацепилась за ухо и не снимается.
— Скоро мы увидим Лося, — говорю я, — и тогда он снимет эту маску.
— Художник он с рожденья и поныне, — свою он маску никогда не
снимет! — к моему удивлению рифмует ворона.
Вместе с трелью дверного колокольчика в кафе заходит Старый
Лось. Я бросаюсь ему на шею, и моя рука в то же мгновение ощуща2
ет прикосновение крыла, ускользающего вместе с ветром. В полете
птицы набирают высоту против ветра. Вороны тоже.
— Значит, после этого случая Зеленая ворона долгое время не
появлялась?
— Да. Я скоро познакомилась с отцом моих детей, а воро;
на не приходила несколько лет.
— А что случилось со Старым Лосем?
— После того, как я его бросила, Старый Лось перешел в
православие, чтобы написать Деву Марию в стиле кубизма.

Следующая глава
Доктор машет мне рукой, мол, могу идти, и я повинуюсь. Я уже
пообещала ему, что не выдам, никому не расскажу, что он пил
во время приема. “Ваши рассказы о вороне настолько увлека;
тельны и искренни, как будто именно она настоящая, а не ваша
семья. Это невозможно слушать на трезвую голову, извините”.
Стою, прислонившись к стене в темном коридоре. Меня
ждет семья. Не хочу их видеть. Никого. Когда они вошли в па;
лату, сердце дрогнуло, но тотчас же успокоилось. Нет, я не
пойду к ним.
Воскресенье пятьдесят дней назад.
— Ты еще не оделась? Через пять минут выезжаем! — Муж сры2
вает с меня одеяло и запихивает его в шкаф.
— Я не хочу... — вылетает у меня упрямое.
— Дети уже в машине. Не заставляй нас всех тебя ждать. Да, и
не забудь надеть юбку! — Он захлопывает дверь.
Мы молча едем. Детям не нравится церковь. Они бы с большим
удовольствием валялись в кровати, прячась от горячих лучей утрен2
него солнца.
— В старые времена семьи садились в конные повозки и ехали в
церковь... — Муж смотрит через плечо. Длинный ряд машин — ви2
димо, авария на мосту.

Мы въезжаем в старый город, вдалеке возвышается башня с золо2
тым петушком на шпиле. Между пивнушкой, уличным кафе, худо2
жественной галереей и деревянными прилавками с деревянными
ложками высится силуэт церкви святого Петра, похожий на
статного старика в сюртуке из грубого сукна.
Заиграл орган, и на кафедру взошел пастор.
— Сегодня я от имени Господа буду говорить о счастье, ибо слову
“счастье” вы придаете слишком большое значение. Разве те, кто чи2
тал Библию, встречали где2нибудь там слово “счастье”, “счастли2
вый”, “осчастливленный”? Нет, и никогда не встретите! Я говорю
вам — не ищите счастья, чтобы не стать несчастливыми. Послу2
шайте2ка из притчи Соломоновой: “Лучше бедный, ходящий в своей
непорочности, нежели богатый с лживыми устами, и притом глу2
пый. Богатство прибавляет много друзей, а бедный оставляется и
другом своим. Кто приобретает разум, тот любит душу свою; кто на2
блюдает благоразумие, тот находит благо...”
— Лучше пойдем сегодня вечером на концерт Энни Леннокс в
Большом зале. — Моего уха касается теплый клюв.
— Хорошо, — отвечаю, — во сколько?
— В шесть вечера, буду ждать у входа, — голос удаляется, и когот2
ки мягко шуршат прочь по красному ковру церкви. Вороне невозмож2
но отказать.
После богослужения мы встречаемся возле дверей церкви. Муж
зол, потому что мы не сидели на одной скамье. Сын, счастливый,
улыбается, сжимая в руках полосатого кота.
— Вечером пойду на концерт Энни Леннокс. Дашь денег на би2
лет? — я пользуюсь моментом счастья.
— Сегодня воскресенье. У нас запланирован ужин... И вообще кто
такая эта Энни Леннокс?

[ 53 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

— Сейчас не старые времена, — говорит дочь.
— Когда2то церковь была единственным местом, где молодые лю2
ди могли присмотреться друг к другу и познакомиться... — спокойно
продолжает муж, словно его рассказ — это лекция первокурсникам.
— Но, пап, ты уже пятнадцать лет как присмотрелся!
— Все2таки в церкви безопаснее всего знакомиться... — Он смот2
рит на дорогу, чтобы не врезаться в другую машину.
Я представляю себя: сижу на церковной скамье и бормочу слова
псалма, как вдруг замечаю, что мужчина из соседнего ряда не мо2
жет глаз от меня отвести. Он одет в черный пиджак и белую ру2
башку, щеки покрыты мягкой щетиной, и он немного смахивает на
доктора Хауса. Я вся горю и гордо отмахиваюсь. Не надо мне таких
знакомств, не надо!
— Мы помолимся о вечной жизни, — продолжает муж.
— И о нашем бизнесе, да? — вмешивается сын. Какая проза.

[ 54 ]
ИЛ 3/2019

— Певица, — говорю я.
— Первый раз слышу, что ты собираешься одна на концерт...
— Я тоже не знаю, кто она такая... — сын вторит отцу.
— Хоть какую музыку она играет? — вступает в разговор дочь.
Мне нечего терять. Отсчитываю десять шагов вперед, встаю
на цыпочки, как балерина, и пою: “No more I love you’s... — language
is leaving me...”
— Что она сказала? — Муж не понимает английского, потому
что учился в сельской школе, потому что у него есть личный секре2
тарь, потому что он слушает только григорианские хоралы, кото2
рые поются на хрен знает каком языке.
— Я тебя больше не люблю — язык покидает меня... — переводит
сын.
— Ах, вот как? — Муж разозлился, он плотно сжимает губы и
шумно дышит носом. Он было извлекает кошелек, стоя в призрач2
ной тени башни церкви Святого Петра. Я делаю вдох, чтобы побла2
годарить, но он кладет кошелек обратно в карман.
— Если эта Энни Леннокс поет такие песни, денег на концерт
не дам. Едем домой.
И мы все трое — дети. Дочь, сын и я. Следуем за своим отцом.
— Что приготовишь на ужин? Сегодня ведь воскресенье! — заводя
машину, спрашивает муж.
— Приготовлю запеченную Зеленую ворону в соусе из красного вина!
— Зеленые вороны охраняются государством! — восклицает сын.
— Где ее можно купить и сколько стоит? — Муж снова достает
кошелек.
— Сто латов. На рынке, — отвечаю я.
— Ну, тогда выпустим маму возле рынка, а сами поедем, наведем
дома порядок к воскресному ужину.
Через минуту машина останавливается, и я выхожу, оставив
мобильный на сиденье.
Ну, нет. Пусть они сидят в палате, пусть ждут меня. Лучше по;
брожу по больнице, как заблудившаяся собака, в поисках про;
павшей души, посмотрю в дверные щели, как врачи подключа;
ют к головам электроды и вытаскивают души с перекрестков
Млечного Пути. А я порадуюсь за тех, кто стал овощем — мор;
ковкой, помидором, огурцом, свеколкой. И чего Ф22 и Чучело
так сильно боятся стать овощем? Они еще не знают, что души
людей собираются вместе на Млечном Пути, чтобы решить,
куда снова отправиться. Мы вечные странники... Они даже не
догадываются, что те души, которые подружились там, навер;
ху, не смогут ни разлучиться, ни потеряться. Мы с Зеленой во;
роной стояли плечом к плечу в тот момент, когда создавался
мир, и небесное молоко, полное любви, пролилось вниз, на

землю. А в небе остался лишь белый, политый молоком путь,
перекресток, где толпятся души овощей из нашей клиники.

В клинике пусто и безмолвно. Я по;прежнему стою в темном
коридоре. Больница полна звуков — я слышу стук колес теле;
жек, усталый писк аппарата жизнеобеспечения, голоса медсе;
стер, жужжание принтера. В конце коридора звякают ключи,
кто;то открывает дверь, и из кабинета моего врача выходит
мужчина в сером шерстяном пальто. Человек в пальто нажи;
мает кнопку лифта, и я бегу, стараясь не выглядеть сумасшед;
шей в полосатой пижаме. Родители учат этому ребенка — не
ерзай, не бесись, успокойся, не делай того, что велит тебе
сердце, потому что тогда ты будешь выглядеть как сумасшед;
ший, не кричи, слышишь, не кричи, иначе отведу тебя к вра;
чу, чтобы проверил, все ли у тебя в порядке с мозгами, веди се;
бя, как человек, иначе не получишь конфету! Дети очень
любят конфеты, поэтому они ведут себя тихо. Взрослые, по;
павшие в психушку, боятся электрической комнаты на треть;
ем этаже, и им больше не нужны конфеты, они отлично зна;
ют, что жизнь надо прожить так, чтобы нравиться другим.
Мужчина в сером пальто идет, под мышкой у него зажат
коричневый портфель. Время от времени он проводит рукой
по редким волосам. А я следую за врачом. Я останавливаюсь
возле старой, толстой липы, выглядываю из;за шероховатого
ствола, и мне становится совсем плохо. В нескольких метрах
от меня на лавочке сидит мой муж и смотрит на пруд, окру;
женный одинокими скамейками.
Доктор выходит из ворот и исчезает за поворотом. Я хочу
бросить камень и попасть ему по голове, так как от психов все;
го можно ждать, и их нельзя наказывать, на них нельзя оби;

[ 55 ]
ИЛ 3/2019

Кристине Улберга. Зеленая ворона

Меня высадили у центрального рынка, где резкий запах рыбы смеши2
вался с острым запахом мяса, сладким ароматом клубники и слив,
горькими нотами сельдерея, цыганскими песнями, визгом трамвай2
ных тормозов. Толпа затягивает меня, как коса шелковую ленту. Я
не ходила на рынок пятнадцать лет. Я купила клубнику, продавщи2
ца голыми руками сложила ее в грязный пакет. И не умерла.
Мои сейчас чистят и убирают дом. Они ждут жаркого из Зеле2
ной вороны в винном соусе. Они не знают, что ее еще надо ощипать.
Они думают, что ворона будет завернута в пищевую пленку, выпо2
трошена, с вырванными глазами, отрезанными крыльями. Мне
лишь останется засунуть птицу в духовку и залить ее любимым ви2
ном, старым “мерло” с ароматом сухофруктов. Я принесу им уже
ощипанную Зеленую ворону. Ощипанную и выпотрошенную. Мы
встречаемся через три часа.

[ 56 ]
ИЛ 3/2019

жаться, но камня нет. Все разбросаны. С неба просыпался град
камней. Люди не правы, говоря, что на земле никогда не за;
кончатся камни. Вначале Бог создал свет — его лучами мы и бу;
дем кидаться друг в друга, только свет никогда не кончается.
Я бегу вслед за доктором в сером пальто. Доктор медлен;
но идет по тротуару вперед. Я перехожу через улицу и не
знаю, какое сегодня число, как и тогда, когда мои дети и муж
ждали жаркого из Зеленой вороны, но я задерживалась и зна;
ла, что в холодном высоком небе надо мной — глаз мужа, ко;
торый за мной наблюдает.
И в тот день я ходила по городу, смотрела в небо и плакала. Я купи2
ла маленькую индейку, чтобы приготовить ее в винном соусе и по2
дать семье как жаркое из зеленых ворон.
Перед входом в Большой зал людей нет.
— Ого! — Передо мной приземляется Зеленая ворона. — Смотри,
что у меня есть!
У вороны орлиный глаз. Один — орлиный, а другой — куриный.
— Почему нет ни одного человека? Концерт будет?
— Идем же! — Ворона протягивает мне крыло.
— Делай со мной все, что хочешь! — говорю я.
— Даже если наши желания не совпадают? — Ворона останав2
ливается и смотрит мне в глаза.
— Да.
И мы взлетаем, капли дождя летят мимо. Совсем как в детст2
ве я вцепляюсь в мягкие перья вороны, только в этот раз мне не
страшно. Мы устремляемся вдоль остекленной крыши зала и ее це2
ментных перекрытий, предназначенных для света и камней.
— Нравится? — каркает Ворона.
— Да2а2а2а!
Я думала, что ворона понесет меня через город, что мы остано2
вимся возле блестящего петушка церкви Святого Петра, мне каза2
лось, что мы будем кружить между вантами моста и разгоним бак2
ланов на крыше Дома печати или пронесемся прямо над темными
водами Даугавы! Но нет... Ворона сбрасывает меня со спины, как
тяжелый мешок картошки.
— Клинг2кланг — приехали! — говорит она, и я не понимаю, как
все эти годы могла обходиться без вороны, я краснею, вспоминая, как
пилила вороне клюв, который застрял в оконной решетке нашего чу2
десного дома.
— А теперь давай, прыгай! — Ворона мягко подталкивает меня
к краю крыши Большого зала.
— Зачем? Ты что?
— Тебе сорок два года, и у тебя нет капиталовложений, накопле2
ний, долгов. Тебе сорок два года, и ты не знаешь, как любят стреко2

зы и плачут кошки, ты вообще не знаешь, что такое любовь. Тебе не2
чего терять. Прыгай!
— Нет. Пожалуйста, нет!
— Ах, так — ты же позволила мне делать с собой все, что захо2
чу...
Мгновенно я понимаю, какими ужасающими правами наделила
ворону, но уже слишком поздно...

[ 57 ]
ИЛ 3/2019

Ворона толкает меня с крыши большого зала. Много раз подряд. И
каждый раз я умираю в ее мягких крыльях, когда, стремительно пи2
кируя, она ловит меня в нескольких метрах от земли.
“Я хочу, чтобы ты научилась летать, понимаешь?”
“Я хочу, чтобы ты научилась летать, понимаешь?”
“Я хочу, чтобы ты научилась летать, понимаешь?”
“Да”.
“Да”.
“Да”.

— Что вы здесь делаете? — концерт грубо прерывает голос за спиной.
Я, естественно, поворачиваюсь, а там стоит человек с блестящими
пуговицами на груди.
— Слушаю концерт Энни Леннокс... Хотите присоединиться?
— Пожалуйста, следуйте за мной! — охранник улыбается.
По стене движется тень летящей птицы. Она следует за нами
по стенам ночных домов, по зданиям банков в центре, по горбатой
мостовой старого города, по лужам возле моего дома. Я хотела бы по2
махать, но мои руки закованы в наручники, а рот растянут в улыб2
ке. Я знаю — ворона видит. Но охранник тоже.
После пятого звонка муж открывает двери, заспанный, в одних
трусах.
— Это ваша жена? — Охранник подталкивает меня к дверям.
— Да, конечно! Где ты была, черт побери!?
— Я нашел ее в Большом зале. Стояла и напевала какую2то пес2
ню. Предлагала, чтоб и я послушал концерт Энни Леннокс. Похоже,
вашей жене нужна помощь врача.
— Ты была не одна, не так ли? — Муж смотрит на меня холод2
ными глазами.
— Да.

Кристине Улберга. Зеленая ворона

Ворона стоит совсем одна, изящная и улыбающаяся, посреди сцены,
освещенная лунным светом, и низко кланяется мне одной.
— I look up to the little bird... — начинает она, сначала посмотрев на
высокий потолок зала, затем — пристально мне в глаза. Это мой пер2
вый концерт за двадцать лет. Двадцать лет молчания. Слезы текут
по шее, у меня нет ни одной ромашки, ни одного увядшего цветочка...

— Как долго вы вместе?
— Очень давно... ты тогда меня еще не знал...

[ 58 ]
ИЛ 3/2019

Здание больницы погружено в темноту, только на третьем
этаже в нескольких окнах горит свет. В парке тоже тихо и тем;
но. Главный вход заперт. Из приемного отделения время от
времени слышатся громкие, ритмичные стоны. У двери на
втором этаже снята ручка.
Я бужу их, громко барабаня в дверь. Первой просыпается Ф22,
она не включает свет, потому что у нас нет ночника, чтобы мы
не могли вскрыть себе вены осколками лампочки. Но у Ф22 есть
огарок свечки и зажигалка. Я выплевываю таблетки в унитаз.
— Ненормальная! Где ты была? Твой муж и дети ждали це;
лых три часа! Сестричка наврала им, что ты на процедурах,
потому что нельзя было сказать, что в больнице так вот за;
просто пропадают сумасшедшие!
— Три часа?
— Ну да.
— Мало.
Между тем проснулась и Чучело.
— Так это ты? — Сонная, она садится на кровати. — У тебя
такой классный муж и дети, знаешь, мы долго разговарива;
ли... не может быть, что все, что ты о них рассказывала, прав;
да... не может быть.
— Когда ты нам снова расскажешь о Зеленой вороне? — спра;
шивает Чучело с детским энтузиазмом.
— Про ворону все вранье, и мне хочется спать...
— Как так — вранье? — Ф22 вскакивает на ноги.
— Как и все остальное. Весь мир ненастоящий. Все — вранье!
Мне нужно выбраться отсюда и спасти ворону. Я даже не
знаю, жива ли она еще. Больше нет смысла оставаться здесь.
— Я только пошутила, девочки! Очень хочется спать...
— Всегда нужно говорить правду! Спокойной ночи... — Чуче;
ло, зевая, исчезает под одеялом, и Ф22 задувает огарок свечи.
Рано утром я оделась, почистила зубы, расчесала волосы. Ф22
и Чучело еще спят. Только Белоснежка округляет глаза и тяже;
ло вздыхает.
— На волю?
— Надеюсь.
— Этого мы все хотим, но есть вещи, которые не в наших
руках.
— Зеленая ворона говорит, что все в наших руках...

— Забудь Зеленую ворону, если хочешь выбраться отсюда!
— кричит Белоснежка.
— Было приятно рассказать вам о своей жизни! — Перед
тем как выйти из двери, оборачиваюсь и смотрю на кровати.
— Ты еще вернешься? — всхлипывает Чучело.
— Если не спасу ворону.

[ 59 ]
ИЛ 3/2019

В шесть утра в больнице еще тихо и пусто. Сквозь окна светит
солнце, решетки ножом режут солнце на кусочки света и тени.
В конце коридора нет окон, только стена и тень и большое
пластмассовое дерево. По утрам, когда светит солнце, я иду и
ставлю ноги только на солнечные прямоугольники. Если меж;
ду окнами попадается полоска стены, то я перепрыгиваю че;
рез тень. Никто не делает мне замечаний и не удивляется. Кра;
ду дверную ручку со стола в комнате медсестер и бегу.

Сын щелкает пальцами по сморщенному от холода черному
мешочку из магазина. Из полуоткрытой верхней части меш;
ка торчит птичья нога.
— Я знаю, что это! Помнишь, когда в тот раз, в ту ночь, ко;
гда мы отвезли тебя в психушку, ты еще пришла с жарким из
Зеленой вороны? Помнишь?
Я молча киваю головой.
— Наверное, это та Зеленая ворона, которую ты нам обе;
щала зажарить в то воскресенье, после церкви...
Беру свой телефон, и уже через минуту тот громко звонит.
— Хеллоу! — говорю я.
— Йес, — говорю я снова.
— Рили? Оу май гад! — Я уже кричу и опускаюсь на колени
на пол.
— Кто это? — Муж присаживается.
— Оф корс, оф корс. Йес. Плиз, вейт. Ай вил тейк зиз дол;
ларз1.
— Что? — Муж пододвигается ближе ко мне. — Что случилось?
Слово “доллар” обладает волшебной силой.
— Я только что унаследовала двадцать миллионов долла;
ров. — Я расслабляю мышцы лица и широко улыбаюсь.
— Что??? — подскакивает он.

1. Конечно, конечно. Да. Пожалуйста, подождите. Я возьму эти доллары
(англ.). (Прим. перев.)

Кристине Улберга. Зеленая ворона

Наследство

[ 60 ]
ИЛ 3/2019

— Да. Мне через час нужно быть в городе у юриста.
— Поедем прямо сейчас! — Он натягивает брюки.
— Нет, нет. Они думают, что я не замужем. А я и действи;
тельно не замужем... Я не должна быть замужем, чтобы полу;
чить наследство, таковы условия моего дяди из Америки, по;
нимаешь?
— Ну, а отвезти;то тебя я могу?
— Лучше не надо. Нечего рисковать такими деньгами...
— Да, ну хорошо... Позвони, я за тобой приеду. — Он пада;
ет в постель и широко улыбается.
Быстро одеваюсь и бегу вниз по лестнице. Когда я пересе;
каю двор, открывается дверь дома.
— Мама! — кричат близнецы.
Маленькая тихая улочка с разноцветными, богатыми домами,
на углу — магазин, в котором можно купить вино, на стройной
черной ольхе — скворечник. И я с красным рюкзаком на пле;
чах. Дама в самом расцвете сил.
Сквозь щели в салон автобуса проникает прохлада. Авто;
бус провозит меня через весь город до знакомой дороги, пря;
мой и твердой, которая ведет к нашему деревенскому дому...
Я поднимаю руку и втягиваю живот.
— Вам куда, дамочка?
Едем молча. Мужчина за рулем лет на десять моложе меня,
он не боится женщин в возрасте, которые только что вышли
из психушки.
— Куда едем? Не страшно одной автостопом? — спрашива;
ет он меня.
— Я боюсь только темноты.
— Знаете, в детстве я тоже боялся, но сейчас не боюсь.
— А чего вы боитесь?
— Одиночества.
Мы изливаем друг другу душу. Я рассказываю ему, как сол;
гала семье о том, что унаследовала двадцать миллионов. Мы
смеемся. Он говорит, что муж будет до конца жизни пережи;
вать, что его жена исчезла с двадцатью миллионами.
— С семьей так не надо шутить, — говорит он, вытирая с лица
слезы смеха. Я тоже вытираю слезы, только еще не знаю, какие.
— Может быть, вы знаете, где живут зеленые вороны?
— Вы орнитолог?
— Нет, любитель птиц.
Молодой человек пишет “зеленая ворона” на дисплее на;
вигатора.
— Ничего...

— Попробуйте с большой буквы.
— О, есть! Через пять километров будет большая вырубка,
там много молодых деревьев. Я помню это место с детства —
мама рассказывала, что там тридцать шесть лет назад был
большой пожар, об этом во всех газетах писали...
— Спасибо.
— До свидания.
Через дорогу виднеется засохшее дерево, в нем спрятано мое
наследство.
— Этот день я никогда не забуду, — кричу я машине, которая,
сверкнув огнями, исчезает вдалеке.

Конец
Я собираю тяжелые еловые ветки.
В моем лесу почти нет деревьев — он же сгорел. Осталось
только четыре дерева, и они торчат, как сухая щетина мерт;
веца, которая продолжает расти даже после смерти. В семе;
нах старых деревьев теплится жизнь, упорная и сочная, она
дремлет под густыми зарослями вереска. Земля здесь полна
шлака, совсем сухая, но у земли есть память, и она говорит:
“Я никогда не сгорю, потому что я земля, из которой все вы;
растает и в которую все уходит после смерти”.
Все необходимое можно собрать в соседнем лесу — еловые
ветки, бересту, из которой делают корзинки для ягод, хворост
для костра и ночную фиалку, чтобы ее аромат наполнил мой
домик. Пусть ко мне приходят звери погреться. Медведи, ры;
си, олени, лоси, лисы, зайцы.
В моем лесу нет лесничих и Бабы;Яги, там живут только
деревья и звери, и черника, и грибы. Там нет красных му;
равьев, бешеных лисиц, сети тропинок, в которой можно за;
блудиться. Я поднимаю и несу густые ветки, прислоняю их к
засохшей сосне в самой середине леса. Там другие люди по;
строили дом для Зеленой вороны.
Мой дом уже готов, когда над головой начинают сверкать
звезды и становится виден Млечный Путь. Сворачиваюсь в
клубок на душистой хвое и закрываю глаза.
Мы с вороной стоим на перекрестке Млечного Пути, и
она мягко подталкивает меня.
— Только в невесомости, — говорит она, — ты сможешь уз;
нать, кто ты на самом деле.

[ 61 ]
ИЛ 3/2019

А Ю
[ 62 ]
ИЛ 3/2019

Серьезно о страшном
Роман Айвара Фрейманиса “ Котел”
Перевод С */ Ф 

Опубликованный в конце про;
шлого года роман режиссера
Айвара Фрейманиса “Котел”
поражает честностью, почти
выходящей за рамки полит;
корректности, в нем правда о
тех страницах истории Лат;
вии XX века, которую многие
латыши стыдливо и с удоволь;
ствием забыли бы.
То, что находящийся сего;
дня на пути в вечность ведущий
кинематографист Латвии, оста;
вивший после себя такие клас;
сические шедевры, как “Мальчу;

© Arno Jundze, 2019
© С *
Ф  .
Перевод, 2019
Статья впервые опубликована на
сайте
http://nra.lv/kultura/
235695aivarafreimanaromans
katlsspecigiparsvarigako.htm;
Arno Jundze “Aivara Freimana roma
ns ‘Katls’. Spec}gi par svar}ga" ko”

ган” и “Яблоко в реке”, был еще
и замечательным писателем, я
понял лет семнадцать назад, ко;
гда он принес в редакцию “Ли;
тературы и Искусства” папку со
своими текстами. Часть произ;
ведений из этой папки мы напе;
чатали — насколько нам позво;
лили объем и специфика нашей
газеты, но видно было, что Ай;
вар Фрейманис испытывал ост;
рую потребность писать боль;
шую прозу. Тогда мы подумали,
что это, возможно, была попыт;
ка художника найти выход из
безнадежной ситуации, сложив;
шейся в кинематографе Лат;
вии, но сейчас я не настаиваю
на своих предположениях, по;
скольку точно о судьбе режиссе;
ра могут судить только близко
знавшие его друзья и знатоки
кино. Эта статья — моя личная
дань уважения Айвару Фрейма;
нису и его роману “Котел”. Ско;
рее всего, все случилось так, как

1. Екаб Яншевский (1865—1931) —
латышский писатель и драматург,
представитель реалистического
направления. (Здесь и далее — прим.
перев.)
2. Nurniks (лат.) — в буквальном
" " с латышского — малек
переводе
угря; прозвище намекает на то,
что герой — мелкой, скользкой
души человек.
3. “Крутая Колка” (латыш. Kolka
Cool) — фильм латвийского ре
жиссера Юриса Пошкуса. Удосто
ен нескольких национальных и
международных наград, включая
Главный приз СанктПетербург
ского кинофестиваля. В фильме
безработные рыбаки занимаются
саморазрушением, совершая бес
смысленные и опасные выходки.

социации отходят на второй
план, “Котел” начинает затяги;
вать, и становится ясно, что лю;
бые сравнения бессмысленны.
Почему я так радуюсь выхо;
ду этого романа? Главное, чего
латышам непозволительно се;
годня делать, — это обманы;
вать самих себя, внушать себе,
что в советские времена все с
детских лет боролись против
коммунизма; будто до провоз;
глашения независимой Латвии
1
18 ноября не существовало
варварской Латвии Стучки2, в
которой самыми большими
варварами были именно латы;
ши, будто в 1905 году усадьбы
поджигали какие;то гномы из
параллельного измерения. Ай;
вар Фрейманис рассказал свою
историю безо всяких новомод;
ных мифов XXI века о великом
и могучем латышском народе,
рассказал простым языком,
как было на самом деле. Если
бы не присущие ему, извест;
ные еще по его фильмам, теп;
лая улыбка и иронический
взгляд, то роман был бы похож
на героя древнегрузинского
эпоса, поступь которого не
1. В 1918 году, 18 ноября, на заседа
нии Народного совета лидеров
национального движения, состо
явшемся в Латвийском националь
ном театре, была провозглашена
государственная независимость Ла
твии. С тех пор 18 ноября отмеча
ется как государственный праз
дник.
2. Петерис Янович Стучка (латыш.
Peteris Stuјka, 1865—1932) — вид;
ный революционный деятель,
соратник Ленина, один из вдохно;
вителей создания ревтрибуналов и
концлагерей. Возглавлял продер;
жавшееся до января 1920 года Рабо;
че;крестьянское правительство Со;
циалистической республики, пров;
озглашенной с помощью Красной
армии и латышских стрелков — с
1918 по 1920 год в Латвии было по
сути двоевластие.

[ 63 ]
ИЛ 3/2019

Арно Юндзе. Серьезно о страшном

должно было случиться. Такую
книгу мог написать только писа;
тель, который честен перед со;
бой и которому ничего не нуж;
но от других.
Начало романа порождает
ассоциации с книгами латыш;
ского классика Екаба Яншевско;
го. Наверное, некоторые возра;
1
зят: ну причем тут Яншевский ?
Но что;то в этом есть! Масшта;
бы повествования, ирония, ха;
рактеры жителей Курземе, ста;
ринные народные анекдоты, от;
ношение к пришлым, запавшие
в душу еще в детстве байки про
жениха, который, стараясь по;
казать свое изысканное воспита;
ние, резал горошину на четыре
части в гостях у родителей не;
весты. Главный герой романа по
имени Ингус носит прозвище
2
Нюрникc , и оно подходит ему
идеально, есть в романе и клас;
сический персонаж — сын бога;
тея Чапина... Так пишут, когда
читают много хороших книг. Но
конечно, это никакой не Яншев;
ский. Уже потом, по прочтении
романа, “Котел” может пока;
заться даже приквелом фильма
3
“Kolka Cool” . Но по мере погру;
жения в книгу все первичные ас;

[ 64 ]
ИЛ 3/2019

могла выдержать сама земля.
Он потонул бы, увлекая за со;
бой читателей. Однако писа;
тель сумел облегчить тяжесть
повествования, разбавив его
смехом. И роман перестал
быть неподъемным.
...Почему именно “Котел”? В
романе, действие которого про;
исходит во время Второй миро;
вой войны и сразу после нее,
речь идет о военной опера;
1
ции — Курляндском котле . Но
вряд ли смысл названия столь
прямолинеен. Котел вполне
мог бы быть метафорой безыс;
ходности, в которой приходит;
ся вариться — или жить — геро;
ям романа. Мне порой кажется
более вероятным, что ответ и
настроение книги следует ис;
кать в стихотворении Иманта
2
Зиедониса , ставшем бессмерт;
ным благодаря музыке маэстро
1. Курляндский, или Курземский,
котел образовался осенью 1944
года, когда западная часть Латвии
(исторически известная как
Курляндия) оказалась под оккупа
цией немецких войск (остатков
группы армий “Север”), а немцы
оказались зажаты между двумя
советскими фронтами по линии
Тукумс — Лиепая.
Вплоть до капитуляции Германии
8 мая 1945 года здесь велись ожес
точенные бои (некоторые насел
енные пункты переходили из рук
в руки по несколько раз) с целью
ликвидации “котла”, но продвинуть
линию фронта удалось лишь на
несколько километров вглубь. Бо
евые действия прекратились толь
ко после 23 мая 1945 года, много
позже официальной капитуляции
фашистской Германии
2. Имант Янович Зиедонис (1933—
2013) — советский и латвийский
поэт, прозаик, сценарист. На его
стихи написан ряд песен (в том
числе Р. Паулсом), а также ора
тория Иманта Калниньша “Поэт и
Русалка”. По его сценариям снято
два фильма: “Вей, ветерок!” (1973)
и “Мальчуган” (1977).

Паулса и исполнению Эдгара
Лиепиньша1; в этой песне поет;
ся о том, как в одном котле вари;
лись пельмени с клецками. Толь;
ко в нашем котле ингредиентов
поболе: ливы, латыши, немцы,
русские, евреи... В этой ситуа;
ции жизненный пасьянс раскла;
дывается по принципу выявле;
ния крысиного короля: рушатся
все устои морали и справедли;
вости, и создается ситуация, ко;
гда свой предает и пожирает
своего. Кто такой крысиный ко;
роль? Существует такой экспе;
римент — в железную бочку са;
жают стаю крыс. Их мучает го;
лод, и выживает сильнейший,
тот, кто сможет сожрать осталь;
ных. Выпущенная на свободу
крыса тут же атакует и поедает
своих сородичей. С людьми
происходит то же самое.
Мы сегодня живем в ситуа;
ции, когда люди, которые лома;
ли шапки перед начальством
при всех режимах, вдруг начи;
нают опровергать мифы о пре;
дателях народа, очевидно, ссы;
лаясь на споры вокруг книг
Визмы Белшевицы. Айвар
Фрейманис, напротив, вскры;
вает анатомию предательства и
его последствия. Потомок Хит;
рого Угря Нюрникс, за которо;
го отец не пожалел свиной ту;
ши и горы колбас, чтобы “отма;
зать” от призыва в немецкую
армию, сдает в нее соседских
парней, чьи родители оказа;
лись не столь изворотливы и
не спасли своих детей. Парни
дезертируют и прячутся, но
влюбленный Нюрникс стро;
чит на них донос. Все предель;
но банально. Нюрникс безна;
1. Эдгар Лиепиньш (1929—1995) —
советский и латвийский актер
театра и кино, эстрадный испо
лнитель.

чутся лесные братья. Или
убийство пионервожатого.
Или расстрел евреев с точки
зрения одного из героев, дя;
дюшки Альберта — приведу
цитату из книги: “Жиды и
большевики. Большевики и
жиды — эти слова всегда стоя;
ли рядом”. О мародерстве
предпочитали помалкивать,
но растаскивали добро рас;
стрелянных соседей: “Лония
Муцениеце (Судмуциня) ры;
лась в чужих вещах, как в рух;
ляди собственной бабушки:
все, что может пригодиться, —
складывала в принесенную из
дома здоровенную торбу [...]
— Это же дочки Эстер! —
сказала она резко. — Но он же
умер! Его расстреляли!”
Конкуренты устранены.
Почему не забрать их добро?
Самое страшное, что все они в
одной лодке, из которой неку;
да выскочить. Айвар Фрейма;
нис показывает это очень убе;
дительно. Это настоящий пир
крысиного короля. Куда тут
пристроить понятие чести? Я
допускаю, что какой;нибудь за;
щитник национальной исто;
рии, прочитав роман, скажет,
что мы посыпаем головы пеп;
лом, однако хватит занимать;
ся мифотворчеством. Пора за;
няться делом.
Следует сказать и о языке,
которым написан роман, — дос;
таточно прочитать несколько
абзацев, чтобы понять, на;
сколько он красочен и богат.
Грубый, но сочный, такой, ка;
ким говорят живущие возле мо;
ря люди: ливские фразы, цвети;
стый курляндский диалект, бо;
гатство русского мата, настоя;
щие латышские слова, означаю;
щие то или иное действие или
часть тела, никаких стыдливых
латинизмов. Наверное, поэто;

[ 65 ]
ИЛ 3/2019

Арно Юндзе. Серьезно о страшном

дежно влюблен в Майру, а де;
вушка его мечты над ним смеет;
ся, и отвергнутому поклоннику
остается лишь подсматривать
за страстной сценой в укром;
ном уголке леса — Майра зани;
мается любовью с дезертиром
Карлом. Конечно, отвергнуто;
го Нюрникса спровоцировал
сосед шутками: “тебе ссут на го;
лову, а говорят, что идет теп;
лый дождик”, тем не менее до;
нос написан и остановить его
ход Нюрниксу так и не удается.
Эффект домино запущен.
Я не знаю, правильно ли на;
зывать Нюрникса Яго, как это
делает анонс на обложке книги,
но его поступки можно объяс;
нить и безумной любовью, и
безволием. Айвар Фрейманис
старается уклониться от попы;
ток судить кого;либо из героев.
Он, казалось бы, бесстрастно,
но абсолютно искренне пишет,
как все было на самом деле. О
страшных истинах, которые
обрушились на головы бедных
рыбаков, заставив их прило;
жить нечеловеческие усилия,
чтобы выжить. С одной сторо;
ны, головорезы отряда “Крас;
ная стрела”, легендарные совет;
ские партизаны. С другой сто;
роны, не менее легендарные ла;
тышские партизаны, которые
ведут себя примерно так же.
Обе стороны действуют во имя
высокоморальных принципов
и идейных убеждений. У тех и
других есть оружие, а между ни;
ми безоружные люди пытаются
выжить в рыбацких домишках,
проявляя недюжинную изобре;
тательность и смекалку, чтобы
не получить пулю в лоб.
В романе много жутких
сцен: взятому в плен латыш;
скому партизану чекисты вы;
жигают сигаретой глаз, чтобы
вырвать признание, где пря;

[ 66 ]
ИЛ 3/2019

му на книге стоит ограничение
“18+” — чтобы какому;нибудь
поборнику нравственности не
пришло в голову устроить скан;
дал. Теории написания рома;
нов гласят, что попытка подра;
жать в историческом романе
языку описываемого времени —
ошибка. Конечно, подобные
теории и сами ошибочны, одна;
ко рациональное зерно в таком
подходе есть, хотя бы с точки
зрения переводчиков: чем про;
ще язык, тем проще его перево;
дить, и тем легче его продви;
нуть на книжных рынках дру;
гих стран.
Тем не менее, Айвар Фрей;
манис знает, что и зачем делает,
его язык мужественен и строг,
таким и должен быть написан
“Котел”. Но главная ценность
книги в том, что она заставляет
задуматься о будущем. В послед;
ней главе романа, точно в доку;
ментальном фильме, перед на;
ми проходят реальные события
современности: уничтожение
рыболовецких судов, сокраще;

ние рабочих мест и падение ко;
личества налогоплательщиков,
опустение побережья, замена
памятной доски одному банди;
ту на точно такую же доску дру;
гому бандиту, украденную с
кладбища, где никто уже ничего
не делит. И становится понят;
но, что единственная возмож;
ность изменить будущее — это
прервать бесконечный сериал
о рождении и жизни крысино;
го короля. Латыши не лучше и
не хуже других народов. У всех
есть свои Нюрниксы, которые
пишут доносы и всегда рады
подставить задницу кому угод;
но. У всех есть свои Майры, го;
товые раздвинуть ноги и стать
подстилкой первому встречно;
му. Маркс назвал этих людей
люмпен;пролетариатом, но лю;
ди таковы, каковы есть, и не
нам их судить. Мудрость госу;
дарства и политиков — в том,
чтобы положить конец забегам
и маршам крысиных королей.
Нравится нам это или нет — мы
все сидим в одной лодке.

А  Ф 
[ 67 ]
ИЛ 3/2019

Котел
Фрагменты романа
Перевод С  М

Из рассказов легионера Рудольфа
Х ты писюк этакий! Я сам тож латыш!” — так отбрил
красноармеец рассказчика этого случая Рудольфа,
хозяйского сына с хутора Олайни. Тот перевернул
лежащее на снегу тело набок. “Живой ли вообще этот вань2
ка?” — осведомился у второго разведчика. Дело происходило
безлунной ночью в долине речки Виесаты — на рубеже между
передовыми позициями русских и немцев. Едва русско;ла;
тыш высказался, голова его тотчас завалилась назад — уснул
или потерял сознание. Одетые в немецкую форму землячки
поволокли одетого в русскую форму соплеменника к своим
окопам. Чтоб не трудиться зря, Рудольф предусмотрительно
проверил, бьется ли у раненого сердце. Оно билось. Лишь бы
не перестало — влекомое тело оставляло темную полосу. При
свете солнца оказалось бы красной.
Они почти доплюхали по глубоким сугробам до сосняка
на своем берегу, когда пленный очнулся, даже полувыпрямил;
ся — и, с трудом ворочая языком, заговорил. Когда закончит;

“А

© Zvaigzne ABC, 2017
© С  М. Перевод, 2019
Фрагменты публикуются с разрешения издательства Zvaigzne ABC Publishers
Ltd.

[ 68 ]
ИЛ 3/2019

ся война, пусть будут ласковы, передадут привет его матери —
Агенскалн, улица Подмастерьев, три... Может, тринадцать,
может, тридцать — назвать адрес полностью не хватило сил.
На другом берегу речушки, среди красноармейцев, были и
латыши — об этом знали не только командиры легиона, но и ря;
довые. Впрочем, штаб интересовался иными подробностями.
Но из мертвого языка не выжмешь и полсловечка. В кармане
его гимнастерки обнаружилось нечто вроде удостоверения;
лейтенант легионеров, выучивший русские буквы в сороковом
году, сумел разобрать имя рижского паренька: Ян Озолин. На;
шлось и письмецо — по;латышски, от сестры, не содержавшее,
впрочем, никаких сведений военного характера. Единственно:
будь, братец, осторожен и береги себя — война, как сообщают
радио и газеты, закончится совсем скоро. К Пасхе они с мамой
его наверняка дождутся.
Зато в одну из следующих ночей с противоположного берега
переполз солдат из Видземе. Рассказал, что в той части Латвии,
которая занята русскими, свирепствует мобилизация латышей:
берут мальчишек и даже стариков. Наши, дескать, три года кро;
вушку проливали, покуда вы васькались с немецкими оккупанта;
ми — пора вам тож кровушки попролить! На Курляндский фронт
несчастных отсылают почти необученными. На допросе пере;
бежчик рассказал, что не хотел воевать за Сталина, но и за Гитле;
ра не собирается — причина же перехода через линию фронта со;
всем проста. А именно: в легионе еще с сорок третьего года воюет
его брат; перед отступлением из;под Сигулды ему удалось подать
домашним весточку, что жив. Что если нынче оба сойдутся в
ближнем бою? Проткнуть штыком грудь единокровного брата?
— Боже милост’вый! Д’к разве не ви’ит он сверху, что за ока;
янство тут, внизу, деется? — Угриха прервала рассказ легионера
Рудольфа, заявившегося на пару дней на побывку. Вместе с Ан;
ной, олайнской хозяйкой, она примостилась на краю кровати,
пока мужчины сидели за круглым ясеневым столом с бутылью
люрляка посередине. Никлав, Аннин муж, обок — сын их Рудис,
капрал 19;й дивизии, на противоположной стороне — старый
Угорь и то и дело заходящийся кашлем ровесник Рудольфа, кото;
рого остальные беженцы, а вслед за ними и хозяева зовут Про;
пессором (в действительности — студент из Риги). Свое место за
столом он заслужил именно “пропессорством” — после умело вы;
полненного на хозяйской половине ремонта вконец испорчен;
ной оправы очков (Анна: “Без них я все равно что без глаз”). Хо;
зяин пригласил было в мужской кружок Ингуса, но мать сказала:
— Вы т’к пьете, того уж стать!
Парнишка послушно остался сидеть у окна, листая прине;
сенные тетушкой Анной с чердака номера “Атпуты”. Его

взгляд скользил по фото господ в цилиндрах, дам в длинных
платьях с лисьими горжетками на плечах, а также бесконеч;
ным парадным портретам Народного вождя доктора Карла
Ульманиса, с восторгом углубляясь в рисунки и прилипчивые
куплеты об увлекательнейших приключениях Дурандаса:

[ 69 ]
ИЛ 3/2019

Жизнь играет как в кино:
Дубль, дубль, домино.

А то и:

Кровавые военные рассказы обтекали слух Ингуса, насла;
ждавшегося россказнями Яна Дреслера, как пузыри — борт
рыбачьей лодки. Кто воюет — того не минует!
— Бог? — отозвался Пропессор на вопрос Угрихи “разве не
видит он сверху?” — Бог перешел на сторону красных!
— Чего несешь! — прикрикнул на него Рудис, стукнув по
столу кулаком с такой силой, что тарелка с ломтиками сала
подпрыгнула, а опустевшая бутылка люрляка повалилась. —
Ты сам на стороне красных: от ружья прячешься! Кашель у
него, матьегозаногу! Как пить дать накурился тряпок!
Обвиняемый, разумеется, не стал оправдываться, что он
не курил тряпок, зато надышался палеными шелковыми чул;
ками. Он лишь откашлялся в ладонь и продолжал начатую
мысль, говоря подчеркнуто тихо и спокойно:
— Что написано у фрицев на ременных бляхах? Gott mit uns1
там написано. И что же Бог? Бог первым делом врубает немцам
под Москвой такую холодину, что те мерзнут, что твои прусаки,
и разрешает армии безбожников гнать их сквозь Литву, сквозь
Польшу, аж до самого Фатерлянда. Вы вот припомните;ка хотя
бы того офицеришку на прошлой неделе — узнал, оказывается,
что русские уже в его Кирхен... то ли в Гартене, то ли в Хофе2.
Фриц этот, синий от мороза, все еще стоял перед глазами хо;
зяев и привечаемых ими Угрей. Страшной метельной ночью
его небольшая группка с парой упряжек сбилась с большой до;
роги; должно быть, лошади, почуяв заветрие, сами выбрались
на просеку, окруженную высокими елями. Измученных живот;
ных разместили в брошенном хлебном амбаре. Солдатики, ви;
дя, что большая комната набита битком стариками, женщинами

1. Бог с нами (нем.).
2. В церкви... в саду... во дворе (нем.).

Айвар Фрейманис. Котел

Как из пушки по затылку
Лимонад шибает пылко.

[ 70 ]
ИЛ 3/2019

и детьми, упали прямо на глинобитный пол возле открытой пе;
чи. Закоченевшего офицера хозяин позвал к себе, напоил чаем
из тысячелистника; сахар же в этих крестьянских домах успеш;
но заменял сироп из сахарной свеклы. Офицер, которого била
дрожь, не отказался и от другого свекольного продукта — сва;
ренного олайнским хозяином хутора самогона. Пил, кривясь.
Ядреное пойло так быстро развязало ему язык, что пришлось
звать подмогу из большой комнаты для беженцев, знатока не;
мецкой речи Пропессора. Спустя небольшое время прилично
окосевший офицер вермахта достал из планшета крохотный
альбомчик с семейными фотографиями дома, жены, сынишки.
Ребенка с рождения снимали что ни день, затем — что ни месяц,
годами: последнее фото — в возрасте лет шести. Листая и объяс;
няя мелкие фотокарточки, видавший виды вояка вдруг распла;
кался. Пробормотал что;то... а потом — Hitler kaputt, всему капут!
Занялось утро, запевали петухи, но снаружи было хоть глаз
коли. Офицер еще спал, кода мать Ингуса вместе с хозяйкой Ан;
ной пошла в хлев управиться со скотом. Пробираясь с высоко
поднятым фонарем среди солдатиков, лежащих вповалку на гли;
нобитном полу, она замечала: одним замело ноги (снег залетал
через щели в двери), другим плечи (снег сыпался сверху по ши;
рокой трубе). То и дело чья;то шинель, соскользнув, открывала
лицо — юношеское, так похожее на сыновье. За то, что он сейчас
не должен спать вот так — будто пес, нужно благодарить...
И тут же выругала себя: “Не святотатствуй! Богу и только!
Борова благодарить не смей”.
— А ты, Руди, не пори горячку! — Хозяин хутора, глава се;
мьи, счел своим долгом прикрикнуть на сына, когда тот трес;
нул кулаком по столу и обозвал Пропессора уклоняющимся
от мобилизации красным. — У него белый билет.
— Билет! — язвительно передразнил Рудольф и продол;
жал: — Эти вот билетные пассажиры зады просиживают, по;
ка парни в легионе под Джуксте и Блидене стоят против мо;
щи русских. Ни шагу назад. А многие там... — Он умолк,
одним махом опрокинул стопку из принесенной отцом вто;
рой бутылки и закончил: — ...свои головы сложили.
Малёк громко прыснул от смеха. Легионер замахнулся бы;
ло, чтобы заехать в ухо сопляку;охальнику, но, к счастью, за;
метил все;таки подлинную причину смеха: “Атпуту”, раскры;
тую на дурандасных картинках с коровой.
На круп ей мушка села,
Та плетью завертела
И в кочках расскакалась
Как трамбулис по шпалам.

[ 71 ]
ИЛ 3/2019

Айвар Фрейманис. Котел

“Что за трамбулис такой? — размышлял юноша. — Если по
рельсам, то наверняка вроде нашего дровяного мотопоезда”.
— А вот скажите;ка, не самая ли это веселая шутка, — завелся
вновь Рудольф, — вся “широко родная” их огромной красной
армией уже отвоевана, а маленькая Курземите — все еще нет!
— А если им не надо? — смутил забияку Пропессор. — Они,
может, всю силу концентрируют на германском направлении?
— Придержи лошадей! — оборвал его Рудольф. — Вы тут в ле;
су живете что барсуки в норах, не знаете ничего. А тот перебеж;
чик рассказывал, что русская сторона отмечает взятие каждого
городка — артиллерийским салютом, фейерверками, долгими
речами, мол, скоро все Советы будут очищены от врага вплоть
до последнего километра. О Курземе молчат. Папаше Сталину
мы что заноза в заднице. Как раз на Рождество он к нам целый эс;
кадрон танков выслал, за ними — пехота, “за родину, за Сталина!”
орут. Ну, наши их противотанковыми и приняли. Главное — под;
бить гусеницу, тогда эта чертова машина начинает крутиться на
месте. Потом следующие поджигают танк, и несчастные ваньки в
горящих пуфайках скачут наружу, а мы их сразу на мушку — добро
пожаловать, вот тебе “Тихая ночь, святая ночь”, черт меня дери!
Мать Рудольфа не то застонала, не то всхлипнула.
— Не вздыхай, мутер, нечего жалеть! — прибавил сын. — У
нас и без того мертвецы рядами лежали. И зарыть трудно — гли;
нозем этот курземский в камень смерзся.
Угриха, как истинная православная, еще раз перекрестилась.
— Зато линия фронта не шелохнется. Как вкопанная! — гор;
дость прозвенела в голосе легионера. — Фрицы без нас опять от;
ступили бы. “Удачно оторвавшись от противника”, — как же эти
там в “Тевии” заврались. Им одно интересно, нельзя ли вырвать;
ся как;нибудь из Курляндского бредня и в Литве пристать к за;
щитникам Фатерлянда; на черта нужен им обрезок чужой земли,
когда всей гермундии конец! Но мы;то стоим не за Великую гер;
мундию, а за свою маленькую отчизночку. В нашей роте у одно;
го — у Межгала, ну, неважно — земля отцовская прямо где танко;
вая битва, возле усадьбы Румбас была.
Разжигаемый люрляком и свежими воспоминаниями,
фронтовик вновь перешел к упрекам:
— А вы тут яйца себе чешете, фальшивых цидулек пораз;
добывши! Да;да — ты тоже!
Указывая на молодого Угреныша, он подколол пухлого
рыбацкого сынка:
— Как пить дать снес фатер кому надо жирного лосося!
— Да не, — запротестовал Угреныш. — Борова.
— Дур’нь ты! — почти что заорал старый Угорь. — К’кой
боров;от?

[ 72 ]
ИЛ 3/2019

— Д’к не слушайте ж, что мелет, — пробовала загладить
конфликт Угориха. — С детских лет;от придумщик эд’кий!
Хозяин решил, что самое время выйти на улицу, “глянуть,
какова погода”. Ночь была спокойной, небо затянуто облака;
ми — собирался снежок. Покуда мужчины молча, будто выпол;
няя серьезную работу, увлажняли снег, можно было слышать,
как с востока волнами накатывает рев русских бомбардиров;
щиков. Дело ясно — летят на Польшу или на Германию. Да, те;
перь в воздухе хозяйничает только лишь иван — фрицу не хва;
тает горючки, морем ее тоже не доставишь, поскольку русские
истребители ястребами бросаются на каждый транспорт, не
жалея даже беженцев. Мало кто добровольно ступит в Лиепае
на борт корабля, оттого жандармы хватают и силой гонят; на;
езжали и в Олайни, людей из других краев вносили в списки
депортируемых.
Здесь говорил, в основном, хозяин дома — отец Рудольфа.
Когда мужчины вернулись в теплую комнату, посреди круглого
стола они увидали не милую сердцу бутыль, а большую белую
кружку молока. Старый Угорь буркнул себе под нос, что ника;
кой он не теленок, однако обоим мужчинам этого дома рецепт
хозяйки был издавна знаком: молоко — лучшее средство против
тошноты и похмелья. Не то несколько вдохов морозного возду;
ха, не то принесенное из кладовки холодное молоко сделало
уже начатые разговоры более мирными и обстоятельными.
— Ты говоришь: как вкопанная, — повторил брошенное
Рудольфом слово Пропессор. — А долго ли? Долго ли сможе;
те вы держаться против мощи русских?
Рудольф долго молчал, затем, точно завзятый пророк, при;
поднял завесу недалекого будущего. Немцам — капут, легионе;
ры станут основой обновленной Латвийской армии, удержат
до сих пор не занятую красноармейцами часть Курземе, созда;
дут временное правительство Латвии, оно призовет на по;
мощь англичан. Латышские части уже теперь бунтуют против
немцев; легендой из Рендских лесов добрело известие о непо;
корном батальоне. Их окружили и потребовали сдаться, они
же подняли на макушку ели красно;бело;красное знамя, пропе;
ли “Боже, благослови Латвию!” и держались вплоть до послед;
него патрона.
Угориха перекрестилась, Угреныш сидел с сияющими глаза;
ми, открыв рот — по обыкновению, как если бы читал героиче;
ские саги о непокоренных индейцах в книге, одолженной Улди;
сом из Витолвалков, впрочем, старый Угорь определил мудро:
— Лучше т’к живу быть неж’ли мертву.
На следующее утро Рудольф отбывал на позиции. Потрепал пса
по затылку, сказав: “Ну...” Пожал, ничего не говоря, отцу руку;

[ 73 ]
ИЛ 3/2019

Айвар Фрейманис. Котел

мать прошла вместе с ним часть пути, но отнюдь не ради слез;
ной церемонии прощания: ей, видите ли, было сподручно зане;
сти ведро мучного подмеса новотелочке на скотный двор.
Свою слезу Анна, олайнская хозяйка, смахнула со щеки не;
сколько позже — когда силуэт сына в сине;серой шинели уже
скользил наезженной санной колеей вдоль лесной опушки.
Рудольф остановился и оглянулся на белое поле, окружен;
ное зеленым ельником, на серые приснеженные деревянные
постройки: на дом с уходящей вверх тонкой струйкой дыма,
амбар, хлев, сарай чуть дальше и еще дальше — баню. С неба не;
спешно слетели первые снежинки, за ними — другие: вскоре
весь невзрачный пейзаж походил на Рождественскую открыт;
ку. Мать по;прежнему ждала, прислонясь к стене хлева. Пойло
для новотелки поставлено на землю, рука поднята к глазам.
Картина эта столь сильно впечатается в память уходящему,
что не потускнеет до того последнего момента, когда в лазаре;
те, обустроенном в старом баронском замке, угаснет и его
жизнь. В Курземе войдут не союзники русских, англичане, а са;
ми русские, Бог по;прежнему будет на их стороне (как выра;
зился тот беглый студент на хуторе Олайни) и не помешает им
сравнять танковыми гусеницами с землей приусадебного пар;
ка могильные холмики легионеров и немецких солдат. Затем,
по приказу исполкома, на поросшем жирной травой лугу обо;
рудуют танцплощадку. Сельская капелла станет наигрывать
“Моя милая живет в Риге”, вышаркивающая фокстрот моло;
дежь будет обжиматься и целоваться, ничего не зная о лежа;
щих под ними парнях, многим из которых не пришлось не
только переспать с девчонкой, но даже познать вкус первого в
жизни поцелуя.
Пройдет полвека, и случится невероятное: красные флаги
на древках и мачтах сменятся красно;бело;красными, на месте
прогнивших танцевальных досок опять проявятся братские
могилы. Придет девочка с пожелтевшей тетрадкой — покой;
ная бабка, будучи некогда медицинской сестрой в лазарете,
вписывала в нее имя и фамилию каждого преданного земле
солдата. Вот таким образом на мраморной плите появится
РУДОЛЬФ ЛЕГЗДИНЬ. Ни мать, ни отец не увидят этих букв.
Мать к тому времени умрет в Сибири; седой и больной отец
возвратится на родину, когда над ней еще будет реять прежний
флаг, красный. Он обоснуется в старом своем доме, ему пре;
доставят выгороженную фанерными плитами часть большой
комнаты, остальное займут колхозные скотницы; они примут;
ся по;русски клясть новоприбывшего кулаком и отцом фаши;
ста. Умрет прежний хозяин Олайни Никлав из рода Легздиней
в приюте, носящем гордое звание пансионата.

Визиты оборотней
[ 74 ]
ИЛ 3/2019

Безбородый, безусый Старик, уничтоживший в заснеженной
канаве опасного красного оккупанта, получил в конце зимы
новое задание. Ему, говоря по старинке, предстояло стать па;
лачом, или просто;напросто исполнителем приговора суда.
В состав самого “суда” входили ровно два человека: коман;
дир Малой и его заместитель Хромой. Было решено покарать
смертью вожатую недавно созданной в школе поселка Лидум;
ниеки пионерской дружины. За то, во;первых, что впрыскива;
ла коммунистический яд в неокрепшие мозги детей, а еще, во;
вторых, побуждала их славить как Сталина, так и советский
строй целиком, подражая при необходимости Павлику Моро;
зову — мальчишке, сдавшему чекистам собственного отца. Не
Латвию учила она любить, а всю “широко страну мою родную”.
Информация шла от косвенно связанной с лесными брать;
ями преподавательницы латышского языка этой же школы;
весьма вероятно, что ею отчасти руководила ревность: юная
предводительница пионеров якобы снюхалась с недавно поя;
вившимся физруком. Однако второй пункт донесения выгля;
дел вполне серьезным: девушка водила знакомство с разме;
щенными в волостном правлении истребителями; после
нескольких ее визитов к ним имели место не один арест и да;
же прочесывание ближнего леса.
В Лидумниеки отправятся двое: Старик и Дундаг — для об;
щего поднятия духа. Старику за то, что прикончил солдатика
с подводы, командиром была объявлена благодарность. О
том, что добычей стал не могучий лев, но мелкий зайчишка,
ни слова. Будучи сам из тех же мест, командир сразу опознал
в убитом младшего Витолвалка, можно сказать, соседа, по ду;
рости затесавшегося в комсомольцы.
Столичный парень, стало быть, в полудюжине бойцов об;
жился и пустил корни, напротив, вчерашний легионер и позав;
черашний студент Дундаг, пришедший из далекого Алуксне,
вел себя будто ангел, которому вдруг дали ружье. Вдобавок до
командира доходили слухи, что Дундаг интересуется распро;
страняемыми по рижскому радио и в газете “Циня” обещания;
ми чекистов: добровольно сдавшиеся лесные суду не подлежат.
Правду сказать, там даже не выдвигалось требование сдать доб;
ровольных помощников из числа местных жителей или ука;
зать на схроны оставшихся.
Хромой зубоскалил, что чекисты не только не станут судить
Дундага, но и медаль дать могут: дезертировал из легиона —
значит, не хотел поднять оружие против Красной армии, а жи;
вя в лесу, ни единой души так и не отправил к Господу. Так пус;

кай он теперь идет в Лидумниеки и вместе со Стариком шлет
ту прислужницу сатаны прямиком в ад.

[ 75 ]
ИЛ 3/2019

Айвар Фрейманис. Котел

— Глянь, чибисы уже прилетели! — радостно воскликнул Дун;
даг, словно увидал невесть каких райских птиц. Эджусу, або;
ригену Задвинья, они напоминали обыкновенных чаек Зунда
или Кипсалы. Оба партизана, отшагав примерно половину
пути, на мгновение остановились на луговой проталине — са;
мо собой, поближе к спасительному лесу, а не к чужим домам
на холме. Дундаг, щуря глаза на ярком солнце, оглядывал про;
стор и курил.
— Да, земля пробуждается... — продолжил он мечтательно.
Скоро на подсыхающих склонах начнется пахота, но в их сто;
ронке — в Алуксне — зима задержится еще на пару недель. Миг
спустя он вспомнил отца и младшего брата и заволновался,
как;то они там справятся с весенней страдой.
Курево вызвало приступ кашля, куряка боролся с ним как
мог.
— Ну т’ эт’ блажной! — отреагировал Старик словами Глу;
харихи. Дальше пошли таясь. Когда брели сквозь кашу из гря;
зи и снега, расползающиеся сапоги Старика зачавкали. Вне;
запно Дундаг остановился и, как тяжелый мешок, вывалил
наружу давно вынашиваемую мысль:
— Не нравится мне это дело.
— Что за дело? — не понял спутник.
— Да это, — раздосадованный Дундаг хлопнул по карману
пальто. Звякнул металл — прекрасная немецкая зажигалка
стукнулась о пистолет.
Выяснилось, что ему не по душе не только сегодняшнее
задание, но и много из того, что они творили, назвавшись на2
циональными партизанами. Красные лесные братья еще про;
шлой зимой с немцами бились: каждый спущенный с рельсов
поезд, каждый уничтоженный склад боеприпасов работал на
победу красных. А мы сейчас, в мирное время, убиваем своих
единоземцев — парторгов, комсоргов, председателей испол;
комов, снабженцев. Напасть же на мелкую армейскую часть,
к примеру, хоть бы на погранцов в родном поселке Малого, —
самоубийству подобно. Все равно что кинуть камень в льви;
ное логово. Стыд ведь: сильные, повоевавшие мужики не
брезгают даже девок убивать!
Продолжая путь в чертовы Лидумниеки, Дундаг начал
вспоминать то, что среди лесной жизни ему вспоминать не
хотелось.
Сильнее всего его потрясла расправа над одним волост;
ным комсоргом. Когда группа заявилась в тот дом на окраи;

[ 76 ]
ИЛ 3/2019

не, труба дымилась, из окна кухни на улицу плыли шипение
сковороды и запахи еды, а под окном стоял прислоненный к
стене велосипед. Дверь отворила не старая еще женщина,
лет тридцати пяти, не больше. Мать того, за кем они шли, —
как сразу стало ясно, едва сказала, что сын где;то в волости.
“Закусочку эту ты специально для нас жаришь?” — засмеял;
ся Малой. Прежде чем сесть за стол, нам бы работу закон;
чить: твою коммунистическую вонючку завалить. Да он,
вишь, свой лисапед дома забыл, топочет ножками по волос;
ти, придется удовольствоваться мамашей, что этакую гадюку
в мир пустила. Тут посреди двора, у толстой липы, есть впол;
не подходящее местечко для “вознесения”. Хромой, послуш;
ный жесту вожака, обхватил женщину, намереваясь тащить
дальше. Как только он начал глумиться, говоря, что бабу с та;
кими крепкими сиськами не след закопать и в яме сгноить, из
перегородки меж комнатами с треском выломалась доска.
“Мать не трожьте!” — отчаянно и грозно крикнул разыски;
ваемый комсорг. Тогда они взяли его и выволокли на двор к
упомянутой Малым пышной липе. После короткого оглаше;
ния приговора и нескольких выстрелов несчастный прива;
лился спиной к широкому стволу; казалось, что девятнадца;
тилетний парнишка с открытыми глазами грезит во время
полуденного летнего отдыха. Мать осела на скамью перед до;
мом, да так и осталась — может, в обмороке, а может, сердце
разорвалось. Он — Дундаг — с большими усилиями смог уго;
ворить парней не входить внутрь, чтобы опустошить остав;
шуюся нетронутой сковородку. Возвращаться пришлось не;
солоно хлебавши. В следующий раз решили судить одного из
агентов снабжения. Казнь выбрали жестокую, но для мужчин
интересную: жене его засунули в вагину полураскрытую от те;
пла шишку.
— Куда, куда? — не понял Старик Эджус.
— Ну ТУДА! — хмуро отрезал Дундаг.
Действия партизан нередко навлекали беду на совершенно
невинных людей. Однажды они освободили от товаров не;
большую сельскую лавку. Перепуганной продавщице оставили
бумагу со списком конфискованных вещей и распоряжение —
будущему законному правительству Латвии возместить недос;
тачу. Продавщицу, что после высылки мужа;легионера в оди;
ночку растила двух малышей, арестовали. Трясли и допраши;
вали, но бедняжка так и не сумела доказать, что не отдавала
добровольно, как пособница лесных братьев, добро с магазин;
ных полок.
— Диво ли, что после таких выходок у нас недобрая сла;
ва? — с горечью заключил Дундаг. — Не любят нас, а лишь бо;

Оба мужа, получившие сегодня боевое задание, достигли, на;
конец, лидумниекской школы. Она стояла на вершине холма,
а сам поселок — очередное бывшее поместье — на всхолмье
против пологой впадины со вздувшимся ручьем посередине.
— Слышь;ка, — предложил Дундаг, — ты останься здесь, по;
куда я разведаю, что к чему.
Они расстались на большой, уже оттаявшей поляне, сре;
ди высоких старых деревьев, с деревянными скамейками по
краям. Дундаг пошел один, Старик Эджус присел на слегка
прогретую солнцем скамейку. Порадовался, что сам не дол;
жен идти — предстоящее сегодня отпугивало. Разве не довольно
того, что во сне он вновь и вновь убивает охранника с изби;
рательными урнами? Срезанный очередью из самострельной

[ 77 ]
ИЛ 3/2019

Айвар Фрейманис. Котел

ятся. И ведь каждому, кто подался после войны в леса, нужно
от новой власти прятаться — своей охотой никто в партиза;
ны не идет.
— Ну а Котяра? — возразил Старик Эджус. — Он;то недав;
но пришел.
Дундаг рассмеялся. Причина появления самого старшего
лесного брата выглядела, право, несерьезно. Котяре — как сам
он, перебрав люрляка, заявил — пришлось оставить спокойную
жизнь в сельском доме из;за... задницы собственной сестры.
Она охотно якшалась с фрицами с ближайшей ремонтной пло;
щадки для бронетехники — те сновали возле давно созревшей,
но все еще свежей красотки, словно вокруг горшка с медом. К
дому подъезжали на мотоциклах, порой на автомобиле, а вен;
чал список “женихов” ухажер, прибывший на отремонтирован;
ном, но пока что не отправленном на фронт танке.
Брат разбитной бабенки — то есть Котяра — выпивал с каж;
дым. Ближайший сосед, некогда отвергнутый сестрой, после
прихода русских предупредил: по тебе, Янчик, и блядской тво;
ей сестре Сибирь плачет! Должно быть, он;то и капнул в
НКВД; ждать приглашения “на чай” пришлось недолго. Тут;то
Котяра и рванул когти — точнее говоря, рванул в леса, околь;
ным путем узнав дорогу к партизанам. Так дядюшка Кот сде;
лался новым обитателем бункера. Особой пользы Котяра, по
причине своей запущенной грыжи, принести не мог, посколь;
ку ни добрым работником, ни добрым ходоком не был. Цен;
ность его заключалась в умении отремонтировать то;се, нала;
дить радиоаппарат, оживить аккумулятор. Длинная антенна,
заброшенная аж на верхушку ели, что ни день могла принести
спасительную весть: англичане обратили оружие против не;
давних союзников — русских — и уже несут Латвии свободу,
нужно лишь чуть;чуть перемочься со своими стволами.

[ 78 ]
ИЛ 3/2019

винтовки, он;таки вставал и шел навстречу — ближе и ближе,
пока Эджус не просыпался, весь в поту.
Сидящий на площадке для занятий физкультурой, а то и для
сельских вечеринок чужак заметил, как в новенький, еще бе;
лый скворечник влетел черный блестящий дрозд. Весна! Пти;
чий полет разогнал недавние тяжелые воспоминания, и он об;
наружил прибитые и к другим деревьям скворечники. Стой;ка!
Там вот, в бурой коре, не каштан ли? В низкой развилке дерева
сын дворника Мундис соорудил скворечник, но птицы в нем не
живут — поблизости вечно бдит лохматая кошка соседей. Он,
Эджус Зеберинь, и девочка Таня из соседней квартиры наблю;
дают за ней из своих окон. Мундис, заметив их, приглашающе
машет рукой и делает обеими руками плавательные движе;
ния — значит, опять зовет их купаться на Кипсалу. Мундис —
друг. Поэтому, даже надев чекистскую форму, позволил Тане
проститься с Эджусом по;человечески.
В здании школы прозвенел громкий звонок, шаги и болтовня
приутихли, настала тишина. Дундаг приоткрыл большую
дверь, подивившись ее тяжести. Просторный вестибюль то;
же поражал: коричневые, должно быть, дубовые ступени с
добротными перилами уводили на второй этаж. Сбоку от ле;
стницы на маленьком столике лежал медный колокольчик,
рядом сидела пожилая, седая как лунь женщина. Поздоровав;
шись, вошедший спросил, можно ли видеть Лайму Авотиню.
— Авотиню? — переспросила хозяйка звонка и добавила
не слишком ласково: — Ее тут и без того все время ищут. Лад;
но, посмотрю, нет ли ее в учительской.
Держась за отполированные школьными озорниками пе;
рила, старуха медленно взошла наверх. Через некоторое вре;
мя вместо нее в конце лестницы возникла девушка среднего
роста, в скромном, мышиного цвета платье. Пока она спуска;
лась, Дундаг разглядел шерстяные чулки и калоши на ногах.
Это беззащитное существо мало чем отличалось от виденных
им за время перемены старшеклассниц у парадного входа.
Разве что красный пионерский платок, повязанный вокруг
шеи, свидетельствовал: это — она, та самая.
Уверенные шаги вниз по ступеням, руки не ищут поддерж;
ки перил, и вот уже, глядя на незнакомого мужчину, она спра;
шивает:
— А, так вы, наверное, из окружного комитета?
В следующее мгновение пионервожатая Лайма Авотиня
поняла, что ошиблась. Мужчина выглядел неухоженным, дав;
но не был в парикмахерской — баки до самых скул, мятая, не
по росту (наверное, чужая?), одежда. Сапоги, хотя и чищены

на скорую руку, хранят следы грязи и глины. Похоже, незна;
комец не приехал и не был привезен, а шел пешком.
Остановилась на полпути. Два человека стояли и смотре;
ли друг на друга. Юноша видел негладкий лоб еще не расцвет;
шей женщины и ясные, но исполненные сомнения глаза. Тол;
стоватые (явно не целованные до сих пор) губы с меткой
простуды в уголке не то в испуге дрогнули, не то еле заметно
пошевелились, чтобы что;то сказать.
Если выстрелить в этот лоб, подумал тот, в чьем кармане ле;
жали зажигалка и пистолет, окровавленный мозг брызнет во
все стороны, пачкая оштукатуренную набело стену. Выстрел в
грудь, само собой, не приведет к столь отвратительным послед;
ствиям, но вынос трупа потрясет сбежавшихся на шум детей, а
в учителях окрепнет совершенно искаженное представление о
народных мстителях, как о бандитах. Командир Малой хотел,
чтобы приговор был исполнен вне школы (“пускай Старик
один зайдет внутрь и выманит эту суку наружу”).
Лайма пристальнее вгляделась в лицо человеку, стоявше;
му парой ступенек ниже. Его серые волосы вдруг скользнули
к бровям, баки с обеих сторон удлинились и превратились в
настоящую шерсть, почти закрыв нос, оканчивающийся
влажной черной пуговицей. Подбородок отсутствовал: сразу
же под усами начиналась пасть, серые губы больше не прята;
ли боковых клыков. Уши вытянулись в два, в три раза — ост;
рые и тоже шерстистые.
“Только не отводи взгляд, смотри в глаза твердо, присталь;
но!” — учила бабка, идя с внучкой по ягоды. — “Лось разозлит;
ся и нападет, а волк не выдержит взгляда и уступит тропу”.
— Поди прочь, — сказала ему Лайма, причем не повели;
тельным, а обычным, изъявительным тоном (без восклица;
тельного знака).
А он... в самом деле развернулся и спустился вниз! Прошел
вестибюлем и вышел за двери вон. Остановился на спорт; или
танцплощадке, сказав:
— Я ухожу.
— Куда это?! — удивился Старик.
— Прочь! — Других слов у Дундага не было. Грунтовым про;
селком он двинулся не к лесу, а совсем в другую сторону.

[ 79 ]
ИЛ 3/2019

В малом жанре

[ 80 ]

В Б 

ИЛ 3/2019

Письма Милде
Перевод И/ Ц/

$

Ланка
5.12.1982 г.
У, Милда, сейчас у тебя раскроется рот, как багажник
от удара, верно?
Велта — в Ланке, сама приехала, не ты отвезла, и
еще письма пишет... Когда же это мы переписывались? Даже
не помню. Только не пугайся — ответа я не жду. И не просто
не жду, а ка;те;го;ри;чес;ки. Потому и поехала сама и одна: не
хотела, чтобы меня поучали и внушали, какая я дура.
Я высоко ценю твой математический ум. Часто удивля;
юсь, почему нам, двойняшкам, природа все прочее поделила
честно, поровну, только не ум. Почему ты — доктор наук, а я,
после пустых попыток писать стихи, — переводчица средней
руки? Что поделаешь — каприз природы.
Я давно с этим смирилась и во всем обращаюсь к тебе за
советом. Вот и на этот раз, получив письмо от Эдвина, стала
обуваться, чтобы бежать к тебе — показать и обсудить, но
притормозила — с полуобутой ногой в прихожей на табурет;
ке. Я знала, что ты скажешь, слышала твой голос, — и мне
вдруг расхотелось.

В малом жанре

Н

© Vizma Belѕevica, 2005
© И Ц/
$ . Перевод, 2019

Визма Белшевица. Письма Милде

Ты вообще считаешь Эдвина чем;то вроде копилки, куда
ты вложила несколько килограммов шоколада и плюшевого
медведя, и ждешь за это процентов. Я, мать, не жду и осмели;
ваюсь не слушать твоих претензий. Вот так.
Не обижайся, я с тобой не намерена ссориться. Я только [ 81 ]
хочу укрепиться в своей позиции, потому что мне страшнова; ИЛ 3/2019
то. Да ты же и не знаешь еще, что это было за письмо.
Ты сидишь? Если нет, то сядь. Эдвин женится. Показаться
не приехали, потому что его Алита — девушка простая, работа;
ет в гостинице в Ланке и боится меня, ах, такой образованной
да изысканной дамы. Оба решили, что матушка жениха непре;
менно должна быть настроена к будущей невестке враждебно,
что я для своего единственного сына мечтаю если не о прин;
цессе, то, по меньшей мере, о дочке академика, что я не смогу
увидеть в Алите то хорошее, что разглядел Эдвин, что мне она
не понравится, так как девушка она простая, и так как... так
как... и так как... Но его решение — бесповоротно.
Глупый мальчишка! Хорошо, что бесповоротно. Что это
было бы за решение, что за любовь, если от одной морщинки
на мамином лбу все бы пропало?
И хорошо, что простая. И не зуди о разнице в воспитании и
образовании, которая никакого удачного брака не сулит. А Эд;
вин;то — что? Его, может быть, толпа гувернанток растила? Или
он в Кембридже учился: готические своды, свечи в серебряных
канделябрах, шелковая мантия, собственный лакей? Что касает;
ся образования, так я сама уже абсолютно ничего не помню, не
считая самого необходимого для работы, да и этому малому мне
пришлось учиться заново. Поэтому не говори мне про образова;
ние, плавали, знаем. И вообще, извини, я сейчас засуну руки в
карманы пальто и залезу под одеяло. В пальто. Гостиница — про;
сто блеск, так и сверкает, но холодина такая, что пар изо рта
идет. Люди с работы возвращаются, Лидуша, истопник у них,
приходит по вечерам, да, разумеется, приходит. Так сказал мне
дежурный, старый вояка в очках и с топором, когда я пришла и
взмолилась о тепле. Вояка;с;топором сам между двумя обогрева;
телями сидит, на вышеупомянутую Лидушу не слишком полага;
ется. Это вызывает некоторую озабоченность. Ни одной девуш;
ки, которая могла бы оказаться Алитой, я пока не видела. И
никаких легких шагов тоже не слышала. Но в сельской гостини;
це работает посменно много женщин, она, может быть, работа;
ла вчера и теперь появится на четвертый день. Ничего, я могу
подождать. Хотя мерзну, как собака.
Ну, вот. Руки отогрелись. Я даже немного вздремнула. Вто;
рой раз за сегодняшний день, первый был в поезде. И опять
же рядом с простой девушкой.
В вагон вошла молодая женщина с ребенком. Из простых.
В платке, резиновых сапогах. В пальто “made in Latvia”, с на;

[ 82 ]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

битой сумкой, откуда виднелись надорванная пачка печенья
и вязальный крючок. Она села напротив меня, и ребенок гля;
дел, как смотрят малыши — обоими глазками и ротиком, мне,
знаешь, иной раз прямо кажется, что они даже не видят, если
ротик не откроют. Но мне он не улыбнулся, нет. Потом и ро;
тик закрыл, и мама его усадила в уголок, ногу чуть вперед вы;
ставила, чтобы не упал, дала печенье, вынула крючок и при;
нялась шевелить замерзшими пальцами, чтобы гнулись при
вязании, и малышу это шевеление показалось очень забав;
ным, он протянул ручки, прося маму снять варежки, и они за;
шевелили пальцами вместе, и так заразительно хохотали.
Разве образованная смеялась бы так, шевелила бы пальца;
ми? Разве была бы так счастлива своим ребенком, вязанием
свитера, тяжелой сумкой (то есть, значит, полной)? Она бы
уткнулась в умную книгу и злилась бы каждый раз, когда ребе;
нок напоминал, что он тоже есть на свете.
Почему же я разошлась с Юрисом? Вот потому и разошлась,
что висел грузом. Захотела ограничиться половиной ноши,
только Эдвином. А ты;то сама? Математик — да. А жена? Ска;
жешь, идеальная? Поэтому не морочь мне голову своими на;
ставлениями про воспитание и образование. Хорошо, что про;
стая, и хорошо, что вообще есть.
Я давно уже не мечтаю о какой;нибудь особенной невест;
ке, я боюсь, что Эдвин останется холостяком. Не из;за внеш;
ности. Красавцем его не назовешь, но женятся и куда более
некрасивые, а Эдвина даже нельзя назвать некрасивым. Толь;
ко нрав у него тихий и стеснительный, из;за чего он вроде
как невидим, девушки его не замечают.
Добрую, милую девушку, которая заметила бы Эдвина, я
ждала, может быть, сильнее, чем он сам. Он;то этого не зна;
ет. Разве мать вправе что;то говорить?
Ах, эти дни, когда Эдвин расцвел и начал по вечерам при;
хорашиваться и пропадать, — а я молчу, будто ничего не заме;
чаю. Ни знать я не смела, что ему больно, ни показать, что
мне больно. Потому что он тоже ничего не говорил... Я научи;
лась не плакать. Ты знаешь, как учатся не плакать и делать
приветливое лицо, когда от жалости перехватывает дыхание?
Нет, ты вообще этого не способна понять, поэтому молчи.
Я была так счастлива, глядя на эту женщину с ребенком и
думая, что и у меня будет внучек, а у Эдвина — такая чудная
жена, что умеет радоваться своим обыденным заботам, — и
расслабилась от счастья, заснула и сладко проспала до самой
Ланки. И вышла с сознанием, что план у меня правильный,
что бы ты ни говорила.
Ах, да, ты ведь про мой план еще ничего не знаешь. Ниче;
го, потерпи! Времени у меня хватает. Напишу тебе целый ро;
ман с продолжением — но ведь надо, чтобы рассказ оборвал;

ся в самом интригующем месте. Так что, соответственно, пой;
ду сейчас в столовую, пока не грозит нечаянная встреча с Эд;
вином, опущу письмо в почтовый ящик, куплю что;нибудь на
ужин, а там видно будет.

[ 83 ]
ИЛ 3/2019

Визма Белшевица. Письма Милде

Ланка
6. (в самом начале, то есть ночью)
12. 1982 года
Значит, так, Милдочка, теперь ты хочешь знать, что у меня за
план, но потерпи еще немножко. Я даже не уверена, сумею ли
связно рассказать. В комнате уже так жарко, не продохнуть,
потому что вечером Лидуша соблаговолила прийти. А меня
угораздило задеть ее чувства — и вот, теперь сердится, громы;
хает в коридоре дверцей печки, в печке трещат поленья — яс;
но, что решено меня выкурить из гостиницы.
А было так. Под вечер забухали сапоги, захлопали двери —
постояльцы гостиницы, закончив свои дела, возвращались.
Судя по звукам, я тут единственная женщина, если меня еще
можно назвать женщиной.
В номере слева после возмущенного рычания и брани по;
латышски забулькала жидкость — слышимость отличная, как
сама понимаешь, — мужики согревались изнутри, потому что
Лидуша еще не появлялась.
В номере справа интернациональная компания — навер;
но, сезонные работяги, еще совсем мальчишки, видела их в
окно, — разговор шел на русском. Там жидкости не булькали.
Или непьющие, или деньги уже пропиты. Они грелись и до
сих пор греются даже вопреки жаре, крепкими словами. Этих
слов три, если упоминание матери считать за одно слово. Ес;
ли нет — пять. Кроме матери упоминали еще женщину легко;
го поведения, и мужские причиндалы.
Помнишь Эллочку из “Двенадцати стульев”? Та с ее тридца;
тью тремя словами на фоне этих юношей — настоящий Толстой.
И, хочешь верь, хочешь не верь — им хватает. Они из сво;
их трех слов, произносимых весьма эмоционально, комбини;
руют длинные предложения уже седьмой час без перерыва.
Без устали. А их выразительные интонации не дают мне от;
влечься и перестать прислушиваться к беседе, хоть я и не по;
нимаю, о чем таком речь.
Около одиннадцати в коридоре у печей посыпались с грохо;
том на пол дрова. Лидуша, вопреки моему и вояки;с;топором бес;
покойству, все;таки явилась. И я из пошлого любопытства заго;
релась желанием на нее посмотреть. Взяла зубную щетку, мыло,
полотенце и пошла (в пальто и платке) будто бы почистить зубы.
Да? Ледяной водой? Да хоть убейте — ни за что.
Когда я открыла свою дверь, “трехсловесные” парни тоже
свою открыли, и один из них, кудрявенький такой, заныл, что;

[ 84 ]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

бы топила уж побыстрее, а то у него аж душа вымерзла. Я пря;
мо подивилась, откуда у него столько слов — кроме тех трех.
И тут Лидуша — краснощекая, в красных резиновых сапо;
гах, зауженной на бедрах юбчонке, в растянутой кофте —
прислоняется к косяку и, выпятив грудь, заявляет, что они
просить как следует не умеют.
Кудрявенький, видимо, смутился, я тоже, в комнате кто;то
еще подошел к двери, и я заторопилась к туалету — не хоте;
лось смотреть, как станет просить настоящий умелец.
Я в том конце коридора возилась как можно дольше, даже
зубы почистила, и только после этого пошла обратно, к тому
времени Лидуша уже ржала (извини, иначе не скажешь) в но;
мере трехсловесных, хорошо, хоть дверь закрыта, а поленья
как свалены у печей так и лежат. У их печей — огромные охап;
ки, у моей — кучка трухлявых. Ну, пока трехсловесные за две;
рью уговаривали Лидушу, я положение исправила.
Уже в номере мне пришло в голову, что надо затопить са;
мой, — кто знает, когда они ее упросят и не переделят ли дро;
вишки обратно в своих интересах. Нашарила у себя кое;ка;
кую бумагу, и тут только вспомнила, что нет спичек. Пусть я
не математик, хватило ума пойти в гостиничную кухню — да,
там на краю плиты лежали.
Тихонько набила печку, скомкала бумагу и подожгла. Заго;
релось. И, пожалуйста, не думай, что я не открыла вьюшку.
Лидуша тем временем, несмотря на гогот, расслышала
мою возню, вывалилась из двери трехсловесных и принялась
кричать, что это я тут у печки делаю.
Я ей ласково ответила, что мне это нетрудно, могу сама,
если ей недосуг.
Лидуша рывком открыла мою печку, увидела, что она пол;
ная, и чуть было не кинулась выуживать горящие поленья.
Выудить не выудила, но вопила, пока не открылся второй но;
мер, где мужик грелся изнутри, и не сказал, чтобы не устраи;
вали сквозняк, понапрасну разевая рты, а топили бы. Они,
мол, уже два полштофа, согреваясь, распили, Лидуше придет;
ся получить в другой валюте.
Такая возможность ее вдохновила — принялась топить, гром;
ко ворча, — лучше бы дома сидели, старые пни, бобику шерсть че;
сали или вязали бы, а не шлялись по свету. И уж она;то знает свои
печи, сколько в какую дров положить. Она мне покажет тепло!
Вот тепла;то мне как раз и не хватало. Ах, господи, вскоре
я уже хотела глотнуть свежего воздуха, однако оказалось, что
окно не открывается. А дверь открытой держать я даже дома
не могу, не то что в гостинице.
В какой;то момент, пялясь на раскаленный до красна бок
печки, я вспомнила, что прикарманила гостиничные спички.
Отправляясь в кухню, дверь, понятно, распахнула, пусть хоть

минутку воздух поциркулирует. И опять неладно вышло. В кух;
не сидели за бутылкой Лидуша и два мужика — на столе газета с
котлетами из кулинарии и нарезанным луком, хлеб ломтями, —
они в этот миг молчали, я и попалась. Услышь я их голоса, ни за
[ 85 ]
что бы не вошла.
Лидуша вскочила, то ли хотела спрятать бутылку под стол, ИЛ 3/2019
то ли еще что, затем выпрямилась и спросила: “Опять холод;
но? А? Я еще подтоплю”.
Я сказала — спасибо, не надо, я только спички принесла, а
она — нет, нет, старым людям нужно тепло, ей не трудно, и,
пошатываясь, пошла впереди меня — к печке. Теперь уже мне
было впору выуживать поленья из огня.
Я поняла — Лидуше показалось, что я приходила за ней
шпионить. Как будто мне есть дело, с кем она пьет и сколько.
Жаль, конечно, что молодая баба спивается, но всех не пере;
жалеешь, и у нас таких Лидуш — ой, много...
Теперь надо бы сходить в тот конец, но боюсь. Что, как
опять нарвусь? Но рассказать про свой план сегодня ночью
не смогу. Это — не литературный прием, чтобы тебя раздраз;
нить. Просто уже никаких сил нет.
Ты только не вообрази, что я жалею о своей поездке. Мел;
кие напасти меня не пугают и никак не исключают того фак;
та, что я счастлива. Да, да! Счастлива!

Ланка
6 (днем). 12. 1982 год
Ну, вот. Утренние часы в душном номере прошли как в бреду,
обед съела, на свежем воздухе погуляла, ужином запаслась, те;
перь, пока трехсловесные не вернулись, могу поведать тебе
свой план.
Видишь ли, даже приведи Эдвин показать мне Алиточку,
нет ничего более жалкого, чем такая сидящая на краешке стула
отчаянно (а поэтому — безвкусно) расфуфыренная девчонка с
пропавшим от страха голосом и дрожащими коленками. А на;
против — я, изысканный монстр, свекровь! И бедный Эдвин
между нами. Нет, нет, что ни говори, это никуда не годится.
Поэтому я решила сама поехать в Ланку, пожить в гостини;
це, познакомиться с Алитой, так, чтобы она даже не догадалась
ни о чем, подружиться, и пусть тогда Эдвин диву дается!
Я даже привезла подарок невестушке — свой красивый
вельвет песочного цвета с крупными рубчиками, из которого
собиралась сшить себе пальто. Сердце, конечно, сжалось —
такой немнущийся, практичный, без синтетики, но, честно
говоря, грех тратить на старуху с расплывшейся фигурой
модную ткань, о какой только и мечтают стройненькие дев;

Визма Белшевица. Письма Милде

Твоя Велта

[ 86 ]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

чонки. Может быть, из нее даже брючный костюм получит;
ся. (Видишь, на какие жертвы я способна. Ты бы могла, а?)
И не говори мне о риске. Никакого риска. А на что я Кал;
ныня? Калныней в Латвии пруд пруди, это вполне распростра;
ненная фамилия. Верь;не;верь, но если кто;то упоминает Юри;
са Калныня, мне без специального объяснения даже невдомек,
что речь о моем бывшем муже, хотя я прожила с ним двена;
дцать лет. Так что по фамилии никто меня не вычислит.
“Особых примет”, о которых Эдвин, может быть, рассказы;
вал, у меня тоже нет. И вообще, если ты заметила, — в наши годы
женщины почти все на одно лицо. Странно, но факт. Раньше, ко;
гда мы вместе шли, на нас оглядывались — смотри;ка, двойняш;
ки. Теперь давно уже никто не обращает внимания. В пятьдесят
все женщины двойняшки. Не могу понять — почему. Но в данном
случае хорошо, что так. В жизни все к лучшему, правда?
Случайная встреча с Эдвином? Мало вероятно. Я его рабо;
чее и свободное время знаю, смогу не попадаться на дороге.
В худшем случае выдам себя за тетю Милду, у которой в пути
сломалась машина. Он же меня полгода не видел, мелкие от;
личия забылись, пальто у меня другое, шапка тоже. Забежав к
Алиточке в гостиницу, он вряд ли будет ходить по номерам. А
когда мы подружимся, так на здоровье, пусть заходит.
Ты скажешь — а если мне не понравится? Что тогда? Не
отрицаю, это единственная ложка дегтя в моей бочке слад;
ких ожиданий. Я, конечно, все время буду стараться не забы;
вать, какие мы с тобой были вульгарные девчонки (да, да, бы;
ли!), пока жизнь нас немного не пообтесала, и какими
дважды вульгарными кажутся молодые девушки нашим да;
мам определенного сорта. Это почти как несовместимость
тканей, непреложный закон природы, чтобы не сказать —
обозленность старой кошки. Если эта старая кошка высунет;
ся, задушу. Кошки, правда, живучие, но ничего. Одолею.
Иными словами — буду ждать, пока не понравится, пока не
увижу в ней того, что увидел Эдвин. И на твои упреки заранее
отвечаю словами Эдвина: “Мое решение бесповоротно”.
Что хорошая девушка не станет работать в гостинице, это
твои глупые фантазии. А, теперь ты, слышу, ругаешься, что
ты мне этого не говорила. Как будто я не знаю, что ты соби;
ралась сказать, узнав, что Алиточка работает в гостинице. Я
тебя знаю как облупленную, сестренка.
Разумеется, приехав, я увидела только старого хрыча;во;
яку;с;топором — да Лидушу.

В Л


[ 87 ]
ИЛ 3/2019

Валма
Перевод и вступление С  М

До момента образования СССР в 1922 году и относительно полного закры
тия границ различные группы населения Восточной Карелии — этниче
ские карелы, финны, шведы, русские — бежали от большевиков в Финлян
дию. В частности, после подавления т. н. Карельского восстания
1919—1922 гг. количество беженцев исчислялось десятками тысяч. В
1923 году была объявлена амнистия для “карбеженцев”. Многие верну
лись — но не домой, а в фильтрационные лагеря; некоторые — в том чис
ле и русские — остались в Финляндии. Одна из них — девочка Валма.
Время действия — 1939 год.

—

А

НТТИ, Антти... — кто;то звал меня, ухватив за капю;
шон маскхалата. И тряс. Снаряд разорвался совсем
близко.

Она не из здешних. Черные волосы, смуглая кожа. Много лет
назад дед нашел ее в бане. Назвал Валмой, сказал, будет жить
с нами. Такая отощалая пацанка;подлеток.
Учится у матери нашей речи, поскольку отец язык ее нена;
видит. Правда, не пишет пока. Когда злится, лопочет по;сво;
ему.
© Vija Laganovska
© Сергей Морейно. Перевод, вступление, 2019

[ 88 ]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

С дедом никто не спорил. Бывало, отец напьется и буянит,
пришибет того и гляди, так мы с Валмой у деда прячемся.
С тех пор, как отца нет, в баню хожу один. Дед пара уже не
держит. Валма парилась с матерью. С тех пор, как отец пнул
мать в живот, та ковыляет полусогнутой, рукой придерживая
низ живота, тут не до бани. Валма сказала, кишки могут вы;
пасть.
С годами Валма сделалась красивее. Любила погреться в
бане. Сбросив в предбаннике олений вамсик, остальному дает
соскользнуть с плеч. Не то что прочие бабы или же я, через
голову. Швы на вороте, суровой нитью сработанные, зацепят;
ся на миг за изгиб груди, и плывут к поясу. Крутит бедрами
долго;долго, пока не выкрутится из ночной рубашки.
В банные вечера Валма была иной. Понял это, когда она
впервые туда зашла. Тем разом скрипнула вдруг дверь, решил
было — отец явился, но в испарениях, с раскаленных камней
бьющих в морозный воздух, стояла Валма. Голой.
Порой кажется, что их две. Та, что в бане, и та, что тиш;
ком;бочком снует по дому.
Дед не дождался дня рождения. Схоронили. Также и огород
поспешили вскопать до времени. В конце октября мужчин
поселка, всех, что больше не дети, но и не старцы немощные,
созвали к поселковой лавке. Объявили, что будут войсковые
учения. Валма, подсобрав в кладовке и погребе съестного,
старалась впихнуть свежепошитые лисьи рукавицы в поход;
ный ранец.
У магазина ждала изрядная толпа мужчин и провожаю;
щих, в основном, женщин. Аско был уже там. Глядел на нас с
Валмой, то опуская голову, то привставая на цыпочки, по;
скольку был на голову ниже прочих мужчин. В семье Аско все
рыжие. Дед сказал, такой род. На ком бы ни женились сыно;
вья, каждый следующий в роду наследовал медные космы и
веснушки. Сильная кровь.
— Антти! Ну наконец;то! — радостно заорал Аско. — Слу;
шай, по радио сказали. Москва начала мирные перегово;
ры. — Все так же пузырясь, продолжил рассказ, огладив взгля;
дом круглящийся Валмин живот, уже заметный под
просторным оленьим вамсом. Ветер дул с севера. Люди суда;
чили, зима будет скорой и на редкость злой.
— У тебя дома радио есть? — удивляюсь.
— А что, больше и послушать негде? — засмеялся Аско и
стукнул меня по затылку так, что козырек шапки сел на нос.
— Куда нас повезут? — простившись с Валмой, спрашиваю
у Аско.

— Без разницы, на юг, наверное... или на восток. — Поче;
сывая красноватые лохмы, он мечтательно вглядывался в
провожавших. Злость обуяла меня, когда в глазах Валмы заме;
тил я новое, странное. На что это Аско уставился? А Валма?
Мои глаза предательски шныряли по сторонам. Аско широко
ухмыльнулся. Кинул на меня небрежный взгляд, повернулся
спиной к уходящим: — Слушай, Антти, отец;то твой где?
Я смотрел вслед Валме. Подходили и подъезжали другие
мужчины поселка.
Отец ушел год назад. Одни соседи болтали, что работает
на ближайших шахтах, другие, что подался обратно в Шве;
цию, а третьи видали его в банде Марти. Это от них местные
прослышали об угрозе войны.

[ 89 ]
ИЛ 3/2019

Под вечер большой город плюнул зарей в тускнеющее небо.
Полыхнуло. Соседи, гоня перед собой скотину, подались
прочь. Мать была непреклонна. С ее;то дырявым животом?
Валма выпрягла из саней кобылу. Та взбрыкнула и ускакала в
сторону дороги. Валма за ней. — Да куда же ты, стой! — пере;
лезая канаву, задохнувшись, кричала по;русски. На опушке ко;
была встала, насторожив уши, тревожно всматривалась куда;
то во мрак чащи, затем развернулась и прянула к Валме. —
Умница моя, иди сюда, чего испугалась?! — та фыркнула и проска;
кала мимо. Подвернулась нога, и Валма очухалась лицом в
подмерзшие луговые кочки. — Черт, что за животное! — отды;
шавшись, она попыталась встать. В животе потяжелело. Сна;
чала опереться на локти. Внезапно чья;то мощная рука схва;
тила ее за воротник вамса и дернула вверх так резко, что нога
выскользнула из глубокого сапога Антти.

Вия Лагановска. Валма

Тридцатое ноября. — Женский голос из тьмы. — Сегодня три;
дцатое ноября. Началась война.
Дедов день рождения. В какой;то момент казалось — день мо;
ей смерти. Однако живу. Ни шевельнуться, ни веки поднять. В
голове бурав. Рядом громко выли и хрипели. Этот звук сверлил
мозг, причиняя невозможную боль. Что же случилось? Когда на;
чалась бомбежка, Аско орал, что хочет домой. На его белом,
только что выданном маскхалате показались красные пятна.
Может, другой парень забрызгал? Стало неспокойно. Как в тот
день, когда прощался с Валмой. Перед глазами мелькнул взгляд
Аско и ее глаза. Точно как в тот раз, когда исчез отец. Орал, что
под одной крышей с русской не жить. Дед остался невозмутим,
сказал лишь: — Кому ведомо, зятек, сам;то чьих будешь...
Мать плакала. Валма молчала. С того вечера они полгода
не разговаривали.

[ 90 ]
ИЛ 3/2019

Февраль. Невыносимо трещит голова. Тошнит, но не пробле;
ваться. Перед глазами ощеренный рот Аско. В ушах — вопль.
Повсюду взрывы, запах серы и свежевспоротых свиных ки;
шок.
Наши всё воюют. Аско, значит, тоже? Что ни день везут
раненых. Замерзших. Они мрут. Другие орут ночи напролет.
Пристрелить, а то и лупить кулаком по искореженным ли;
цам, пока не стихнут навечно. Но не встать. Свинцовая тя;
жесть в теле. Ору со своей кровати одноногому у стены, что;
бы заткнулся, иначе — придушу. Ревет не умолкая. Лежу,
пытаясь утишить злобу и боль. Порой ощущаю на лбу про;
хладную ладонь Валмы. Приходит отец и кричит на меня.
Лишь у деда можно спрятаться от тяжелого кулака, но того
нигде нет. И матери нет. Опять оставила меня во власти отца.
Вскоре все исчезают. В последние дни не приходит никто.
Сегодня утром меня отпустили. Метет. Голова кажется
легче, боль терпимее.

В малом жанре

Сени полны снега. Следы идут в дровяник и хлев. В замерз;
шем окне брезжит свет. Вхожу в комнату. Непривычно тихо,
но печь топится. Кровать матери занавешена, хоть ей и не
нравится так. Заслышав шаги, просовывает голову между
кроватью и печью.
— Антти... — голос хрипнет, протянутая ко мне рука дро;
жит.
— Ма, Валма где?
Указывает молча за спину.
Открываю дверь в дальнюю комнату, в ноздри садит слад;
кой сыростью. Над припечком висят надранные из покрыва;
ла пеленки. В большой кровати напротив двери завернут в
одеяло грудной ребенок. Прислонившись к стене, за лежан;
кой стоит Валма. Пестрый плат на плечах. Один угол обмо;
тан вкруг подбородка. Мать держит меня за локоть. — Антти,
ей язык жгли. Говорить не может, ни на каком языке.
Пальцы разбухли, кровят пуще прежнего. Светлая борода и
желтоватые волосы посерели совсем. Непросто углекопу
смыть черноту рудника. — Валма! — Казалось, собственный
голос слышу все хуже. Чертова головная боль. Хотя и с отцом
было так же. Под конец совсем оглох. Домой не являлся. Ра;
зок забрел, так Валма заорала дурным голосом, и последнего
выкинула до срока. Отец сказал, и этот мол от других, не
мой. — Валма, будешь ты меня сегодня мыть? — Голова заболе;
ла сильнее. Согнулся над помойным ведром, блюю. — Едрить
твою, весь шнапс наружу! — Достал из шкафчика бутыль, при;

жал к губам. Едкая жидкость погасила во рту привкус рвоты.
На миг полегчало. Отступила боль. Взгляд уперся в полупус;
той ящик с красноватой глиной и кельмой, брошенный там,
где девять лет назад стояла материна кровать. Печь обложе;
на наново и уже обсохла. — Аско... Ну да, Аско! Думаешь, буду
кормить твое красное отродье? — рот вновь залило предрвот;
ной слюной, а желудок драло так невыносимо, что смешан;
ная с горечью и слизью водка рванулась на грязный дощатый
пол. Спустя миг еще пара глотков спиртного упали в пустой
желудок. — И тех, остальных, не буду. Сколько их у тебя, Вал;
ма? Трое, четверо? — Последняя бутылка, думаю. Прятать она
не решится. Как необъезженную кобылу взнуздал. — Нет, не
мои это дети, не проведешь! Лярва! — Со стола тяжко взмет;
нулся кулак, бутылка опрокинулась и, упав на пол, разбилась.
Мальчики. Валма рожала мальчиков. С красными лохмами.
Отец сказал, она нам должна. За наших. Глаза повлажнели.
— Валмааа, вообще;то ты была доброй женой. Давала, когда
хотел. И никакой трескотни. Немая, как корова перед забо;
ем. — Вдруг сорвался с гвоздя старый олений вамс Валмы. Ви;
сел себе у наружной двери с середины прошлой зимы. В по;
следний раз Валма надевала его перед Рождеством, когда
тайком отправилась в город навестить двоих из отнятых де;
тей, после того похода Антти сломал ей ребра и запер в хлеву
вместе с коровой, пока та не отелилась. Корову по весне при;
шлось продать. Некому было доить. Теленка забили на мясо.
— Ты не бойся, дрова еще остались. Сберег. — Острый
охотничий нож легко выщеплял из полена лучинки для рас;
топки. — Сейчас затоплю. Тебе будет тепло.

[ 91 ]
ИЛ 3/2019

В

 С 

[ 92 ]
ИЛ 3/2019

Датский табак
Перевод И/ Р 

НА бочком скользнула в антикварный магазин, кост;
лявыми пальцами крепко вцепившись в ручку обито;
го рваным дерматином деревянного ящика, и отча;
янным рывком взгромоздила ношу на прилавок, прямо под
нос продавцу.
— Эй, не разбейте мне витрину! — невольно отпрянул тот.
— Ну, вот же она... — объявила она, будто давно обещала ее
притащить, оперлась локтями на прилавок и долго стояла,
опустив голову, прерывисто дыша на стекло, под которым
громоздились стопки монет царских времен.
— Только ради бога не открывайте! — он протестующе
всплеснул руками. — Тут и без того пыли хватает.
— Вы даже не взглянете? — пожилая дама сделала слабую
попытку дернуть заевшую крышку.
— Мы не берем печатные машинки. — Он равнодушно от;
вернулся к неподвижным лопастям сгоревшего вентилятора.
— А я вставила туда новую ленту. — Напрягшись, она с шу;
мом откинула крышку, продемонстрировав портативную пе;
чатную машинку, чьи черные лакированные бока заблестели
в сумеречном освещении антикварного магазина.
— Ундервуд, — прочел он скучающим тоном золотистую
надпись. — Ну и?

В малом жанре

О

© Vl dis SpaRre
© И Р . Перевод, 2019

[ 93 ]
ИЛ 3/2019

Владис Спаре. Датский табак

— Тот, кто ее купит, сможет сразу начать печатать, — она
коснулась остекленных клавиш. — А еще я дам три запасных
ленты. Одной хватает на целый роман, может, даже на два.
— Правда? — поднял брови продавец.
— Да. Чрезвычайно экономная печатная машинка, — по;
хвалилась она. — На ней можно писать даже в пустыне.
— Какой еще пустыне? — парень подозрительно уставился
на нее.
— Да хоть в Сахаре, что у вас за спиной. — Она показала на
пожелтевшую карту Африки на стене. — Или на необитаемом
острове, если совсем взгрустнется.
— Говорите, если взгрустнется? — он почесал в затылке.
— Ну да.
— Тут и так настоящая Сахара. — Он посмотрел на подпертую
кирпичом дверь, впускавшую в магазин горячие потоки возду;
ха. — Да и кто в наше время пишет на механической машинке?
— Рэй Бредбери писал, — сказала она. — И Курт Воннегут.
— Ну, это классики, — развел продавец руками.
— Вам нравятся “Марсианские хроники”?
— Мне больше нравится Воннегут, — ответил парень. — И
как вы умудрились припереть такую тяжелую железяку в эда;
кую жарищу?
— Мне очень нужны деньги. — Она коротко глянула парню
прямо в глаза. — Вам доводилось печатать на такой?
— Да вроде нет, — смутился он.
— Можно попробовать прямо сейчас, — настаивала жен;
щина. — В футляре есть бумага.
— Нет, нет, никакой бумаги! — Он решительно вышел из;
за прилавка. — Давайте лучше я помогу закрыть крышку.
— Вот как раз на такой машинке Джек Керуак написал свою
знаменитую “В дороге”, — заявила она так, будто открывала ве;
ликую тайну.
— Давайте;ка лучше ее закроем.
— И Уильям Фолкнер писал именно на такой... — В ее голо;
се появились нотки отчаяния.
— Это пройденный этап, — парень протянул руку к крышке.
— Не надо, я сама. — Она отвела его руку, закрыла крышку
и защелкнула замки.
Засунув руки в карманы, парень вернулся за прилавок,
уселся на высокий табурет и закинул ногу на ногу.
— У меня еще есть ключ, — она вытащила из;под воротни;
ка ключик, болтавшийся на шнурке от ботинка. — Смотрите,
ее можно запереть на замок.

[ 94 ]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

— Но, уважаемая... — он раздраженно отвернулся к полке с
блестевшими золотом иконами, с которых смотрели потре;
скавшиеся лица святых.
— У меня есть также щеточка, которой можно чистить бу;
квы, — не отставала женщина. — Правда, я забыла ее дома, но
я могу за ней сбегать. Я здесь недалеко живу.
— Не нужно никуда бегать, — продавец отрицательно по;
качал головой. — Мы не принимаем печатные машинки.
Сколько раз мне еще это повторить?
Поджав тонкие губы, она закрыла футляр, засунула ключ
обратно за ворот заношенной белой блузки, сняла печатную
машинку с прилавка и пошла было, однако в дверях оберну;
лась.
— Так вы точно ее не возьмете?
— Точно, — сказал он и добавил тоном, не терпящим воз;
ражений: — Ну кто в эпоху компьютеров клюнет на такое ба;
рахло?
— Эти ваши компьютеры — сущее барахло. — И она вышла
за дверь.
— Чего только сюда не тащат... — Он надул щеки и с шумом
выпустил воздух через сжатые губы, потом взял иссохшую
тряпку для пыли и протер физиономию взъерошенного фа;
янсового Пегаса, казавшегося случайным гостем в компании
жеманных фарфоровых чашек. Разноголосым хором друг за
другом начали звонить развешанные на стене часы, отбивая
два. Звук разнесся по всему магазину, он задумчиво послушал
его, достал щепотку табака, свернул тонкую сигарету, поню;
хал ее и вышел на улицу.
Солнце слепило глаза. Гигантской паяльной лампой оно с
раннего утра жгло Ригу, раскаляя стены и превращая в духов;
ку лабиринт узких улочек. Камни сочились зноем, затопляя
пыльным жаром самые темные подворотни, и лишь из под;
вальных люков сочилась вонючая прохлада канализации, не
поднимаясь, впрочем, выше щиколоток пешехода.
Пожилая дама сидела на нижней ступеньке, уперев узкий
подбородок в ручку футляра. Сверху ему были видны только
спина и затылок с пучком редких волос, сквозь которые про;
свечивала кожа.
— Вы еще здесь? — Он повертел сигарету в пальцах.
— Я сейчас уйду, — ответила она, не поворачивая головы.
— У вас так солнечный удар будет, — он чиркнул спичкой и
закурил. — Что, если вам пересесть под зонтик в кафе?
— Там нельзя сидеть, если ничего не заказываешь.
Мимо, держа наготове фотоаппараты, протащилась пере;
гревшаяся группа туристов, ведомая измученным гидом, ко;

[ 95 ]
ИЛ 3/2019

Владис Спаре. Датский табак

торый, размахивая руками, охрипшим голосом что;то расска;
зывал по;немецки.
Парень не спеша докурил, и, прежде чем вернуться обрат;
но в магазин, посмотрел вниз, на сгорбленную фигурку.
— С вами все в порядке? — спросил он.
— Да. Посмотрите, какой дивный день, — она махнула ру;
кой перед собой. — Столь удивительно ярко светит солнце,
тени столь совершенны.
— Да что ж тут дивного? — ухмыльнулся парень. — Ад не;
стерпимый. Скорей бы ему конец.
— Вы еще молоды, вы можете позволить себе так гово;
рить, — она обернулась и улыбнулась. — А в моем возрасте ка;
ждый день дивен.
— Это уже философия. — Он, помедлив, спустился по сту;
пенькам и сел рядом с ней. — Я, кстати, изучаю философию.
— Может, вам нужно перепечатать какую;нибудь курсо;
вую? — она оживилась. — Я печатаю десятью пальцами без
ошибок. В трех экземплярах. До сих пор по 120 слов в минуту.
— Сколько же вам лет, что вы можете с такой скоростью
лупить по клавишам? — спросил он с удивлением.
— Пока еще семьдесят девять.
— А мне двадцать один. Это, вероятно, до неприличия ма;
ло, да?
— А вместе нам сто, — она сощурила глаза.
— Лихо вы считаете, — похвалил он. — Но сегодня в уни;
верситете все принято сдавать в электронном виде. К тому
же меня в этом году выгнали.
— За что? — спросила она сочувственно.
— За прогулы, — рассмеялся он.
— Отчего же вы прогуливали? Столь разумный молодой
человек!
— Я влюбился, — неохотно признался он. — Ничего не лез;
ло в голову. Глупо, конечно, но факт.
— Это вовсе не глупо.
— Может быть, у вас есть что;нибудь другое, что можно
сдать на комиссию? — спросил он. — Что;нибудь из костяного
фарфора или какая;нибудь серебряная брошь?
— Все это я уже отнесла к вам, в доме шаром покати, — она
виновато улыбнулась. — Оловянные ложки вы вряд ли прини;
маете?
— Только армейские ложки времен Второй мировой, жела;
тельно с солдатской гравировкой. И еще оловянных солдатиков.
— Мой жених погиб на этой войне, — сказала она. — Как
оловянный солдатик.
— Сочувствую.

[ 96 ]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

— Он должен был стать агрономом после окончания уче;
бы. Теперь у меня есть одна лишь пишущая машинка. — Она
ласково, словно старую собаку перед усыплением, погладила
потертый футляр. — Я всю жизнь ее берегла и ждала.
— Ждали жениха?
— Ну что вы, — она улыбнулась с легким упреком. — Ждала,
что, может, кому;то все;таки понадобится что;нибудь напеча;
тать. Раньше у меня бывало много работы.
— Моя девушка уехала в Ирландию, — нахмурился он. —
Сказала, мол, здесь нет перспектив, ничего не заработаешь.
— Заработать и правда очень трудно. Пенсии ни на что не
хватает, а машинистки больше никому не нужны, — сказала
она. — Она вас бросила?
— Не совсем. Но километры берут свое, хотя я отношусь к
этому по;философски. — Он засмотрелся на юную женщину,
толкавшую мимо них детскую коляску. — Как вы думаете, она
вернется?
— Если любит, то конечно.
— Я тоже на это надеюсь, — ответил он смущенно. — Может
быть, вы знаете, как долго живут белки?
— Белки? Не знаю, право...
— Она даже не приехала в отпуск, потому что приручила
белочку в парке. Она не может ее бросить, каждый день кор;
мит орешками.
— А вы читали Сент;Экзюпери?
— Этот его “Маленький принц” нечитабельный, — скри;
вился он. — Слащавый и сентиментальный.
— А мне понравилось, — успокаивающим жестом она кос;
нулась его локтя. — На самом;то деле мелкие грызуны долго не
живут.
— Мне тоже так кажется, — он вздохнул. — Но кто знает...
— Знать и впрямь никто не может, — согласилась она. — А
что, если вы научите меня курить?
— В такую жару?
— Говорят, что курение успокаивает, а мне сейчас это
очень нужно, — она сверлила взглядом мостовую. — Только я
никогда не пробовала...
— Курить вообще;то вредно.
— Ну, не в моем;то возрасте, — подняла она глаза.
— Но это очень крепкий датский табак. — Парень свернул
сигарету, прикурил и передал ей. Дама ухватила ее обеими ла;
донями, без колебаний втянула дым и закашлялась.
— Я же говорил! — виновато воскликнул он.
— Нет, очень приятно дымит. — Она задохнулась и лихора;
дочно замахала самокруткой. — Просто замечательно. Я сей;
час еще раз затянусь.

[ 97 ]
ИЛ 3/2019

Владис Спаре. Датский табак

— Нет;нет, лучше не затягиваться! — воскликнул он. — Я
возьму вашу машинку.
— Вы правда ее возьмете? — едва не подавилась она.
— Я подумал, что кто;то, возможно, захочет украсить ею
интерьер. — Он забрал у пожилой дамы папиросу и затянул;
ся, медленно выдохнув дым. — Сколько вы за нее хотите?
— Двадцать лат не будет слишком много? — ее глаза напол;
нились слезами.
— Я дам вам двадцать пять.
— Что вы! — она покачала головой. — Вполне хватит два;
дцати четырех. У меня есть еще один лат, чтобы отдать его
вам.
— Давайте ваш лат! — сказал он, вынимая из кармана коше;
лек.
Пожилая дама ушла, ни разу не оглянувшись, чуть суту;
лясь, но решительным шагом, а он, крутя на пальце шнурок с
ключом, долго смотрел вслед, покуда ее миниатюрная фигур;
ка не скрылась за углом. Затем поглядел на печатную машин;
ку, стоявшую у его ног, и с уважением констатировал:
— Надо же, агрегат.
В конце улицы показалась похожая на пингвина хозяйка
антикварного магазина. Она подходила вперевалочку, в ши;
роченном платье, похожем на содранную с окна занавеску.
На мизинце у нее болтался запотевший целлофановый кулек
с пончиками, только что испеченными в павильоне Цен;
трального рынка.
Он быстро потушил сигарету, и, подхватив машинку под;
мышку, шмыгнул назад в магазинный сумрак, где пахло веща;
ми умерших и в воздухе висела мелкая, как прах усопших,
пыль. Поставив футляр на угол прилавка, примостился на вы;
соком табурете от греха подальше.
Хозяйка протиснулась в забитое рухлядью помещение,
вальяжно оперлась рыхлым боком на прилавок и вниматель;
но огляделась.
— Это что такое? — ткнула она кульком в футляр с машин;
кой.
— Пишущая ретро;машинка, — ответил он невинным то;
ном.
— И ты, конечно, снова заплатил, а не взял на комис;
сию? — Она подозрительно сдвинула брови.
— Всего двадцать четыре лата, — попытался он оправдать;
ся. — Да ее купят... Гарантирую.
— Что ты гарантируешь, придурок, кто это купит? — лицо
ее покраснело. — Сколько раз я говорила тебе, что только я
плачу за вещи? Чем мы теперь рассчитаемся за аренду?
— Я не хотел ее упускать. — Он уставился в немытый пол.

[ 98 ]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

— Я ведь и правда в один прекрасный день тебя уволю... —
Она рухнула в древнее плетеное кресло;качалку, которое жа;
лобно заскрипело под могучим весом, схватила веер из сло;
новой кости и, обмахивая пухлое лицо, уставилась на парня
яростно выпученными глазами. — И ты еще будешь лыбить;
ся? Нагло лыбиться?
— Я не лыблюсь.
— Ну все, хватит с меня, ты уволен! — Она сложила веер и
шлепнула им по краю прилавка.
— Я сам ухожу, — он достал из кармана написанное еще не;
делю назад заявление об уходе и положил его на прилавок.
— Еще лучше! Исчезни и не попадайся мне на глаза, — и
сразу запричитала: — Боже, и за что мне такое наказание?
Чертов кризис...
Он подхватил под мышку пишущую машинку и пошел к
двери.
— Не вздумай меня грабить! — Она попыталась подняться
на ноги, чтобы загородить дверь, но не смогла. — Сейчас же
положь машинку на место!
— Я купил ее за свои деньги, — сказал он через плечо. Это
моя машинка.
— Подумать только, его машинка! — крикнула вслед хозяй;
ка. — Что ты с ней делать станешь, шут гороховый!
— Писать! — крикнул он в ответ.
— Он писать станет, хо;хо;хо! Писатель выискался! — хри;
пел ему в спину голос. — Философ недоделанный!
Он пнул кирпич, которым была приперта дверь, и пяткой
захлопнул ее за собой. Звякнул дверной колокольчик.
Вечером, запершись в своей комнате, голый по пояс из;за
жары, он сел за стол, зажег лампу, вставил в пишущую машин;
ку лист и, кинув через открытое окно взгляд на месяц, будто
вырезанный из тонкой, полупрозрачной бумаги, почти неза;
метный на фоне темно;синего неба, надул щеки и начал мед;
ленно двумя пальцами печатать:
“Снег падал крупными и тяжелыми хлопьями, когда Джо;
натан поднял ружье и прицелился. Он знал, что остается
лишь нажать на курок, и пуля попадет белке прямо в глаз”.
В комнату влетела огромная бархатистая ночная бабочка
и начала шумно колотиться в зеленый абажур настольной
лампы. Сделав пару кругов над машинкой, она стукнулась ему
прямо в нос.
— Ну как в таких условиях работать? — Он вскочил и при;
нялся гоняться за бабочкой по комнате, пока не поймал в зана;
веску и, взяв ее осторожно за крылышки, не выпустил в окно.
На другой стороне улицы в акациях запели цикады.

Н И
[ 99 ]
ИЛ 3/2019

Апельсин
Перевод Е / Б# 

ОЛОДНЫЙ зимний вечер. В двухкомнатной квар;
тирке в одном из многоэтажных городских массивов
включены сразу несколько электрических обогрева;
телей. Топят плохо. Утром, вставая в школу, дети сражаются
за место в ванной, потому что там большая теплая труба, там
теплее всего. Если в ванну пустить горячую воду под напо;
ром, поднимается пар и делается прямо как в бане. Когда они
чуть не задохнулись от вечно включенной в кухне газовой
плиты, пришлось перейти на электрические обогреватели.
Это дороже, но можно дышать.
Дети спят, собака сопит на коврике в узкой прихожей, му;
жа еще нет дома. В темноте кухни, опершись на шкаф, Ада
сквозь морозные узоры смотрит на зимнее небо. Когда холо;
дильник перестает урчать, становится совсем тихо. Она так
давно не видела морозных узоров. Наверно, только в детст;
ве, когда они — трое детей, мама и папа — жили в одной ком;
нате барака для фабричных рабочих. Дыханием или кончи;
ком большого пальца можно было протаять дырочку в
ледяных кристаллах. Холод заползал через деревянные углы
барака. Топилась печь, и в теплой берлоге под одеялом они с
сестрой щекотали младшего брата. Он постоянно страдал от
того, что мама его одевала в одежду старших сестер. В девчо;

Х

© Е  Б#  . Перевод, 2019
Рассказ публикуется с любезного разрешения автора и Союза писателей
Латвии (Latvijas Rakstnieku savien}ba).

[100]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

ночьем пальтишке с двумя рядами пуговиц, вечно чумазый,
он сидел на крыльце и ложкой ел из оловянной миски. Мама
хотела, чтобы мальчик вырос сильным, поэтому, укладывая
его спать, запихивала ему в рот столько творога, что по утрам
он просыпался как хомяк — с творогом за щеками.
Ада открывает форточку и закуривает. Такие ненормально
яркие звезды. Даже в тепле кухни, глядя сквозь морозные узо;
ры, ощущаешь, что очень, очень холодно. Зимой она больше
чем когда;либо хочет оказаться у мамы в деревне. Она ненави;
дит троллейбусы, на которых надо ехать на работу и обратно.
Зимой прохожие вдвое толще, чем летом, они нахмурены и уг;
рюмы, особенно с утра. Воздух в троллейбусе горяч и вонюч.
Но если толпа вдавливает ее в сиденье у окна, она мерзнет.
Еще хуже ехать вместе с детьми, потому что тогда надо все вре;
мя волноваться, чтобы их кто;нибудь не затоптал, не прида;
вил. На работе в кабинетах холод. Они согреваются бальза;
мом, ей очень нравится кофе с бальзамом. Где;то без конца
лопаются старые, изношенные отопительные трубы. На ули;
це, где местами протоптаны только узкие тропинки между
проезжей частью и огромными сугробами сваленного на обо;
чины снега, можно ненароком сломать шею. Ада понимает,
что это — унылая будничная расплата за свободу, которую они
получили достаточно мирно. Были, конечно, жертвы, но был
и незабываемый народный подъем, этого нельзя отрицать.
Ее жизнь как будто проста. Встать, приготовить завтрак,
проводить мужа на работу, детей — в школу, поехать на работу,
дешевый обед в кафе, сигарета, кофе с бальзамом, вечером до;
мой, прочесать магазины, забрать детей из группы продленно;
го дня, дождаться дома мужа, приготовить ужин, посмотреть те;
левизор, тихий секс, чтобы не разбудить детей. В субботу и
воскресенье — в деревню к одной или другой маме. Обратно со
шпеком, банками, пирогами, которые помогут пережить сле;
дующую неделю. Постоянная нехватка денег. В последнее время
ее гложут подозрения, что у мужа появился интерес на стороне.
Радость за детей. Вечеринки с друзьями. Поездки к родственни;
кам на День Поминовения. Иногда боль в левом боку. Может
быть, это только кажется простым. Но она очень любит свою
жизнь. Ее радует эта простота. Будничные занятия, ожидание
праздников. Она умеет заводить людей. Она не привыкла ниче;
го усложнять и принимает свою жизнь такой, какая она есть.
Но все;таки поздними вечерами, куря и глядя сквозь мо;
розные узоры на звездное небо, она задумывается. Вспомина;
ет детские и школьные годы, которые они, хоть и всегда сы;
тые, хоть и одетые, прожили в простоте, граничившей с
бедностью. Но фабричные люди были все как одна большая
семья. Сердечные, готовые помочь люди без задних мыслей.
Простые, как их будни, люди. По субботам и воскресеньям в

[ 101 ]
ИЛ 3/2019

Нора Икстена. Апельсин

ту самую одну комнату еще наезжали родственники со всех
сторон. Ели, пили, пели. Были рады тому, что остались в жи;
вых после войны и ссылок. Однажды папа привез домой ин;
теллигентных гостей из города. Они подарили маме кофей;
ные зерна и сказали, что с удовольствием выпили бы кофе.
Мама такого никогда не видела. На дровяной плите вскипя;
тила воду в большом котле, бросила в него горсть зерен и, по;
пробовав, не поняла, как этим людям пришло в голову это
пить. Вода стала мутной, вот и все, подумала она.
По вечерам после работы на фабрике папа писал стихи.
Когда он пил и играл в карты с соседями, мама вставала в две;
рях и говорила, чтобы он перестал уже наконец жить в мире
сказок. Его стихи были сердечными, с рифмой, особенно ему
удавались посвящения.
Как;то на фабрику приехал известный художник. Он искал
рабочих, чтобы их рисовать. Но во дворе фабрики увидел де;
вочку;подростка Аду. Он попросил разрешения у мамы и папы
рисовать Аду. Они не возражали. Художник остался на целый
месяц. Мама готовила гостю простую еду, которая ему очень
нравилась. Портреты Ады очень хвалили на выставке в городе,
и в одну из суббот он приехал на черной “Волге” вместе с женой.
Они привезли всякие невиданные гостинцы. Вино, еду, одежду
для детей. Мама очень смутилась, сказала, что у них всего хвата;
ет. Потом детей выгнали наружу, потому что нечего слушать
взрослые разговоры. Когда они закончили, мама, покраснев от
злости, встала на крыльце и все повторяла: — Ох, не могу, не мо;
гу. — Так она говорила всегда, когда не хватало слов. Художник с
женой сразу же уехали. Когда Ада подросла, мама ей рассказала,
что интеллигентная пара хотела забрать Аду к себе. Что тут,
мол, она живет в бедности, что они положат к ногам Ады весь
мир. Мама всегда, когда об этом рассказывала, начинала плакать
и повторяла: — Ох, не могу, не могу...
В такие вечера, как этот, Аде порой приходила в голову
мысль, что было бы, если бы художник забрал ее. Но долго об
этом думать она себе запрещает. Ее начинает мучить совесть,
потому что такие мысли глубоко бы расстроили маму. Ее про;
стую, милую маму, которая откладывала со своей крошечной
пенсии деньги для детей и внуков, помогала еще более бед;
ным, чем она сама, соседям, и каждый день кормила соседку,
которая одна воспитывала внучку.
Дети уже спят крепким сном. Собака заходит к Аде на кух;
ню, ложится, кладет морду на лапы. Мужа все еще нет. У Ады
снова болит левый бок, и ей приходит на ум, потерял бы этот
мир что;нибудь, если бы ее не стало? Или все продолжалось
бы? Ей становится страшно от таких мыслей, сердце сильно
бьется, и она капает валерьянку из бутылочки в стакан. Мама
в советские времена потихоньку отвезла всех детей в Латга;

[102]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

лию и окрестила в католичество. Там, в Латгалии, люди боль;
ше уважают умерших, но о самой смерти много не думают. Но
почему так болит левый бок?
Ада идет спать, не дождавшись мужа. Во сне она видит ог;
ромную снежную гору. Она, брат и сестра катятся по ней вниз,
потом карабкаются наверх, и опять катятся вниз. Она даже
чувствует, каковы на вкус снежные катышки, намерзшие на
шерстяных варежках. Брат первый залезает на вершину горы,
у него на голове старая отцовская ушанка. Он протягивает Аде
руку, Ада пытается ухватиться за нее, но не достает. Еще чуть;
чуть, совсем чуть;чуть. Братик стягивает варежку и подает ей
голую руку, но Ада не достает. Как так получается — он же со;
всем рядом. Братик все тянет руку, Ада не достает.
Она садится на кровати с бьющимся сердцем. Рядом нико;
го. Сердце стучит как сумасшедшее, кажется, что болит вся
левая сторона.
Ада решила не ходить к врачу. Она ведь сильная, кровь с
молоком. Боль то накатывает, то уходит. Особенно после
бальзама уходит. Ада выполняет свои ежедневные обязанно;
сти. Это помогает не думать.
...заплетать косу дочери, заглаживать стрелки на брюках
сыну и мужу, четыре вареных яйца, мамин огуречный салат с
маслом на завтрак, большая стирка, белое в отбеливатель,
носки прополоскать два раза, уборка, пропылесосить коври;
ки, стереть пыль с телевизора и книжной полки, на ужин
бефстроганов с картофельным пюре и мамина маринован;
ная свекла, а не сварить ли кисель — такой жиденький, без
крахмала, работа почти как отдых, зарплата маленькая, но
стабильная, с девчонками покурить, на обед сосиски с горош;
ком, сырный салат, томатный сок, кофе с бальзамом, когда
она ходит по магазинам, непременно попадается что;нибудь
очень крутое, денег не хватает, она всегда выглядит “на все
сто”, может быть, у мужа и есть какое;нибудь романтическое
увлечение, но любит он до сих пор ее, вчера, когда она ночью
плакала, он ее обнял и гладил по голове, в субботу к маме, бу;
дут брат и сестра с детьми, мамина вкусная еда, они посидят,
пойдут кататься с горки, устроят кучу малу, как в детстве, сно;
ва колет в боку...
Ада покупает медицинскую энциклопедию. Иногда боль
появляется, когда она писает. Значит, это почки. Если боль
только, когда писаешь, тогда просто простудила. Если боль
все время... Ада читает слово “опухоль”. Недавно ее молодой
коллега лечился от рака. Сердце у него было сильным, целый
год промучился. Все родные вконец измотались, ухаживая за
ним. Занимали деньги на лекарства и уход у всех подряд. Же;
на ходила с синими кругами под глазами, серая как старый
сыр. Хорошо хоть, что детей у них нет.

[ 103 ]
ИЛ 3/2019

Нора Икстена. Апельсин

В тот момент, когда Ада открыла энциклопедию, кто;то посе;
лился внутри нее, кто;то неживой и жуткий. И эта нежить давит
на нее с утра, вечером, после обеда, по ночам. Она ведь кровь с
молоком, сильная. Это будет так ужасно, медленно умирать. На
шее у мужа, детей, сестры, брата, мамы. Им по очереди придет;
ся приезжать за ней ухаживать, а ведь они уже и так бьются за
жизнь кто как умеет. Это будет долго и мучительно. Она начнет
чахнуть и разваливаться у них на глазах. Не сможет сама ходить
в туалет, будет писать и какать в памперсы. Ее будет рвать от хи;
мии. Выпадут волосы. Придет невыносимая боль, потом лекар;
ства сделают ее овощем, и она перестанет быть собой к момен;
ту ухода. У нее наверняка рак. У нее все именно так, как описано
в медицинской энциклопедии. Зачем ей идти к врачу, который
ей скажет то же самое. Наверняка скоро в моче появится кровь.
И это уже будет верным признаком.
Ада чистит картошку, нежить буравит мозг, Ада ест сосиски
с горошком, нежить буравит мозг, Ада шьет дочери карнаваль;
ный костюм, нежить буравит мозг, Ада подстригает сыну воло;
сы, нежить буравит мозг, Ада варит суп, нежить буравит мозг,
Ада сидит с братом и сестрой у маминого накрытого стола, не;
жить буравит мозг, Ада целует маму на прощанье, нежить бура;
вит мозг, Ада занимается любовью с мужем, нежить буравит
мозг, Ада пьет кофе с бальзамом, нежить буравит мозг, Ада хо;
дит в магазин, нежить буравит мозг, Ада засыпает, нежить бу;
равит мозг, Ада просыпается, нежить буравит мозг...
Стало будто бы две Ады. Одна, которая продолжает жить
своей будничной жизнью, и вторая, которая знает страшную
правду, знает, но еще не решила, что делать. Эта вторая захва;
тила власть над первой. Преследует, тиранит, не дает ды;
шать. Никто не понял бы и не поверил, если бы она попыта;
лась кому;то рассказать, что с ней происходит. Вокруг нее
простые, светлые люди, а у нее внутри черно. Она чувствует
себя виноватой, она с собой не справляется. Иногда она,
стертая в порошок, приходит в себя у дверей поликлиники,
но не может собраться и зайти внутрь. Нет, один раз она да;
же вошла, но увидела длинный коридор, усталых людей, си;
дящих у кабинетов. И не смогла присоединиться к сидящим.
Когда она вечером курит в форточку, муж заходит на тем;
ную кухню и спрашивает:
— Что тебя мучает?
Первая Ада хочет броситься мужу на шею, расплакаться и
рассказать все о своей боли в левом боку, о своих страшных
подозрениях, что у нее наверняка рак и она совсем скоро ум;
рет, о нежити, которая не оставляет ее ни на миг. Но вторая
Ада заламывает ей руки, затыкает рот так, что она почти не
может дышать. Когда нежить с Адой;2 ее отпускают, она, втя;
нув сигаретный дым, отвечает мужу:

[104]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

— Ничего, немножко колет в левом боку...
— Да у меня тоже то там, то тут колет, — заявляет муж, бе;
рет пиво из холодильника и идет смотреть телевизор.
Она остается одна в темноте кухни. В капкане, в сетях, в
волчьей яме. Бок болит невыносимо, сердце отчаянно бьется.
Ей хочется дернуть на себя заклеенное кухонное окно и вы;
прыгнуть вон, в холодный воздух. Все равно куда, только бы не
оставаться здесь. Она сама у себя в тюрьме. Ей зачитали приго;
вор, и помилования не будет. Она выпивает всю бутылочку ва;
лерьянки.
Сон полон кошмаров. Во сне она босыми ногами идет по
снегу к маме. Дорога длинная, и так холодно, холодно. Но во
сне — она Ада Первая. Вторая — мучительница — пропала. Ада
знает, дорога будет длинная и трудная, но она все;таки доберет;
ся до мамы, все расскажет и ей станет легче, намного легче. Мо;
жет быть, мама сможет помочь Аде. Ай, как мерзнут ступни.
Ада бежит, чтобы было теплее. Войдя во двор, она хочет бро;
ситься маме на шею, но мама стоит на крылечке, плачет, лома;
ет руки и повторяет:
— Ох, не могу, не могу, не могу...
С утра она говорит мужу, что плохо себя чувствует и лежит
в постели. Поднимается поздно, кое;как добирается до рабо;
ты. Начальница говорит, что она выглядит больной и пусть
идет домой. По дороге к троллейбусной остановке Ада слу;
чайно встречает брата и внезапно срывается с катушек. Пла;
чет, вжавшись в его родное сильное тело. Брат ее утешает,
они садятся в самом дальнем углу кафе, берут кофе с бальза;
мом, и Ада, дрожа и шмыгая, рассказывает брату про вторую
Аду, которая хочет ее смерти. О боли при мочеиспускании, о
боли в левом боку, о раке...
Брат обнимает, жалеет, гладит ее по голове своей боль;
шой рукой и, успокаивая, говорит — все будет хорошо. Завтра
же они вместе пойдут к лучшему специалисту по почкам в го;
роде. Все выяснят и вылечат все, что излечимо.
Брат приводит Аду домой, наедине разговаривает с ее му;
жем, смеется с детьми и прощается до завтра.
Муж делает Аде ромашковый чай и приносит в постель.
— Я тебя по;прежнему люблю. Все будет хорошо. — Он го;
ворит совсем простые понятные слова.
Она засыпает спокойно и видит красивый сон. Они втро;
ем с братом и сестрой делают на снегу ангелочков. Они — то
дети, то взрослые, то древние старики. Солнце светит над за;
снеженным полем, времени нет вообще, все происходит од;
номоментно. Они только встают и падают, встают и падают,
стареют и молодеют, стареют и молодеют. Все вокруг запол;
нено маленькими и большими ангелочками. Холодно, сол;
нечно, бесконечное поле ангелочков.

[ 105 ]
ИЛ 3/2019

Нора Икстена. Апельсин

С утра нежити внутри нет, но есть острая боль в левом бо;
ку. Брат уже тут, они едут к врачу. Врач шутит и успокаивает
ее. Посылает на УЗИ, где ее почки будут видны как на ладони.
Она сдает анализ крови, идет на обследование. Красивая мо;
лодая женщина льет ей на левый бок жидкость и водит аппа;
ратом по животу. Ада следит за выражением лица молодой
женщины. Та щурит глаза, качает головой.
— Что вы там видите? — спрашивает Ада.
— То, что я там вижу, вам скажет врач, — строго говорит
молодая женщина.
И в это мгновение внутри у Ады все обрывается. Ада;2 тут
как тут. Сердце бешено стучит. Кожа покрывается потом.
— Что с вами? — спрашивает женщина.
— Плохо с сердцем.
— Пойдете домой, купите в нашей аптеке корвалол, — Ада
первая получает совет, как освободиться от второй Ады.
В коридоре ее встречает радостный брат, который встря;
хивает Аду — видишь, через два дня все будет ясно. Да и сей;
час уже ясно, что все в порядке. Ну брось, сестричка.
Она не помнит, как добирается до дома, нежить буравит
мозг. Дети уже пришли из школы, голодные. Она смешивает
тесто для блинов и льет его мимо сковородки. Она почти
слышит голос Ады;2, которая нашептывает: — Ты видела, как
она сдвигала брови, крутила головой, она все видела, только
не имела права тебе говорить, ты видела, как она сдвигала
брови, крутила головой, крутила головой, сдвигала брови...
Ночью в постели она плачет. Муж говорит, что пора уже
прекратить. Всё ведь в порядке. Ада выпивает одну таблетку
снотворного, но кошмары все равно ее терзают. Красивая
женщина прямо перед ее носом все время крутит головой,
сдвигает брови, сдвигает брови, крутит головой. Она просы;
пается и до утра лежит с открытыми глазами.
Утром Ада чувствует себя просветленной. Готовит зав;
трак, отправляет детей в школу, целует мужа. Выводит на
прогулку собаку. Ее приветствует солнечный холодный зим;
ний день. Такой красивый, что щиплет в глазах. Собака но;
сится по заснеженной площадке вокруг маленькой березки.
Как сильно она любит свою простую жизнь. Идя мимо мага;
зина, Ада замечает, что в нем торгуют большими апельсина;
ми. Она привязывает собаку, заходит в магазин и покупает
два душистых плода. Снаружи так холодно, апельсины кажут;
ся такими теплыми, гладкими и мягкими. Ада отводит собаку
домой, берет сумочку, кладет два апельсина и собачий пово;
док и отправляется дальше.
На остановке она, как всегда, дожидается троллейбуса.
Только выходит раньше, у школы, где учатся ее дети. Дочь
она встречает в коридоре, а брат на уроке.

[106]

В малом жанре

ИЛ 3/2019

— Вот тебе, маленькая, апельсин, поделись с братом.
— Мамочка, а почему ты мне сейчас принесла апельсин?
— Потому что я вас очень люблю.
— Я тоже тебя люблю, мамочка.
Потом Ада садится в автобус и едет в аэропорт. В ее сумоч;
ке один апельсин и собачий поводок. В аэропорту уютно, те;
пло. Люди расстаются и встречаются. В киоске она покупает
бумагу для писем, один конверт, марку и ручку. Идет наверх в
кафе, покупает себе кофе с бальзамом и пишет письмо брату.
...Братик, я знаю, что у меня рак, братик, я всех вас очень
люблю, братик, я очень люблю жизнь, братик, я хочу умереть
сама, а не ждать мучаясь, братик, я пью кофе с бальзамом, он
такой вкусный, наверное, потому что, братик, это мой по;
следний кофе с бальзамом, братик, я в аэропорту, я никогда
не летала, но так красиво выглядит, как они взлетают и садят;
ся, братик, люди здесь с грустью расстаются и бесконечно ра;
достно встречаются, и это тоже так необыкновенно и краси;
во, братик, я знаю, ты меня найдешь, я буду в том старом
домике за рекой, братик, мне совсем не страшно, я тебя
очень;очень люблю, милый мой братик...
Письмо Ада отправляет из небольшого здания почты за
рекой. И идет в заброшенную усадебку. Все еще такой холод;
ный красивый зимний день, что щиплет в глазах.
Ада;2 отделилась от нее, но следует по пятам, след в след.
Она слышит, как хрустят ее шаги, когда она от остановки идет
сквозь старый парк в заброшенный деревянный дом. Двери
скрипят, Ада;2 остается снаружи, и она идет дальше одна...
Ады нет дома уже второй день. В кухне на столе лежит
большой ароматный апельсин.
На третий день с утра брат получает письмо.
Он едет к старой усадьбе. Солнечная и холодная погода
уже третий день. Брат открывает дверь, идет наверх по скри;
пучим ступенькам. Сквозь пустые окна в помещение падает
золотистый свет. Там, опершись на дверь, она и стоит, ноги
касаются пола. Скованная холодом. Собачий поводок не при;
годился. Она нашла старые электрические провода, которые
набросила на верхнюю петлю двери. Так сильно ей хотелось
умереть самой. Лужица мочи замерзла на полу. И ярко;оран;
жевая кожура апельсина на деревянном подоконнике.
Вчера позвонил врач и радостно сообщил, что сестре ни;
чего не угрожает, подзастудила почки, надо походить на про;
гревание...
Холодный зимний вечер. Морозные узоры на окне. Брат
сидит на кухне сестры и катает по столу апельсин. Когда хо;
лодильник перестает урчать, становится совсем тихо...

Из современной латышской поэзии
Переводы И/ Ц/
$, С  М,
В   К   , Ю К 1 , Д
К#$ , А   З  

И  А#$ (1907—2013)
Стрелок и Забвение
— Та пуля не заблудилась, —
в глазах твоих вспышка солнца последняя.
Ты Смерти — Смерти самой не боялся,
теперь трепещи!
Я есмь — Забвение.
— Что от меня хочешь?
— Ты надежду питал, что пребудешь
в веках под южного неба простором.
Тщетно!
Забудут тебя, едва ты смешаешься
со зноем степей Украины.
И что на земле изменилось? —
Те же осени на окраине Гризинькалн,
звенят и звенят цикады
там о прахе твоем — на холмах.
— Но то был путь человека.
Жизнь запомнит их, несосчитанных,
как и павших, — без счета, без счета.
— Гляди же:
десятки лет утекли, —
над тобою полынь разрастается,
а живых — как врагов — под суд...
— Контра! — сыто кричат
набравшие лишний пуд.
И стреляют, стреляют, стреляют!
Или звезды над ними не те же?!
© И Ц/
$ . Перевод, 2019
© С  М. Перевод, 2019
© В   К  . Перевод, 2019
© Ю К 1. Перевод, 2019
© Д К#$. Перевод, 2019
© А   З  $. Перевод, 2019

[ 107 ]
ИЛ 3/2019

— Не те! Там наши раны
рдеют печатью Каина:
от крови они багряны...

[108]
ИЛ 3/2019

— Все равно — вам исчезнуть!
Те живут, кто целились
в Рудзутака и в Эйхе!
— Кто стреляет, споткнутся о наши останки.
Я жить в Украине останусь,
я жить в России останусь,
я в Латвии буду жить.
И что;то, что;то изменится
(и осени на окраине Гризинькална),
будут звенеть, где мой прах,
цикады — там, на холмах.
Перевод И/ Ц/

К# С# (. 1936)
Девять ночей бога Одина
Девять ночей, девять ночей
Я вишу, дочерна синь.
Поскрипывает над головой моей
Дерево — Иггдрасиль;ясень.

Из современной латышской поэзии

Девять ночей ветер дерево бьет
И белые молнии нижет.
Серый олень вершки грызет и грызет,
А змеи корешки его лижут.
Девять ночей, девять ночей
Я себя дрючу, я себя мучаю,
Ворон Хугин одесную,
Ворон Мунин ошую.
И буря над кроной пучится.
Этот ворон в зобе думу держит,
Память тот стережет.
Девять ночей, девять ночей
Лишь зубовный скрежет.
Будто сам себя в ушко игольное вдел,
Брюхо вспорол, над раной бдел —

$

Девять ночей, девять ночей.
Своей рукой вывязана петля —
Смолой кипят небеса и земля
Девять ночей.
Девять ночей клясться и клясть.
Веревке порваться, а копью упасть.
Мудрости язык оросить мне.
Руны читать и чтить,
Гадать, морить, чары творить
И сказывать крепчайшие песни.
Чернь ли, что в Среднем Дворе гниет,
Копьем ли, петлей на себя посягнет?
Тем ли, в чьих жилах жижа и ржа,
Родить себя, как Один рожал,
Девять ночей, девять ночей?
Вот этим ли ради разума тлеть,
Снова гореть и словом болеть?
Все девять ночей боролся бог,
Пока не истончилась веревка
И тьма и мрак не обессилели.
И выпрямился сук Иггдрасиля.
Перевод С  М

А  Н

 (1939—2001)
***

День как
глория бытия
кончился.
Я положил
себя как
великого скупердяя
на край
вечера.
Все гвозди
из досок неба
вырваны.

[ 109 ]
ИЛ 3/2019

[110]

ночью через
светлые дырочки
ярко улыбаются
бурые
звезды...

ИЛ 3/2019

***
Клин журавлиный как
языческая стрела
продирается
сквозь меня и
пригвождает меня
к небу как
еретика к столбу
И когда мои
крылья обрублены
и я не могу подняться
бьюсь как лебедь
на кромке канала, я
беру
свое небо как
сокольник птицу и
ухожу по
петляющей тропке.

Из современной латышской поэзии

И полевицы
как на идол молящиеся
кланяются мне, и
рычит медведь
в бороду свою
так
трогательно грубо...

***
На руках я
хожу.
Свои
ухмыляясь
разгадывают
тайну мою —
дурачок?
шут?

акробат?
или...
Но просто —
ноги мои (как
реки пересохшие)
так страшно
устали, что
не способны
нести даже
самих себя больше, и я
на руках
хожу...

[ 111 ]
ИЛ 3/2019

Стильное стихотворение
Кто;то припадает к земле —
оборачивается бодяком и
все получается у него
крайне бароккально.
Другой лезет на небо на
длинных своих как
дым из трубы и
делает это он так
готично.
И девка
на беду
мне смеется
так югендстильно и
бредет парнишка ну
чистый ренессанс.
Но ни то ни се
у меня самого появляется
свой лик,
неприступная крепость,
ну точно не
классицизм.
Перевод В   К  

В

К  (1945—1991)
***

[112]
ИЛ 3/2019

Как далеко, как потемнело солнце осени!
Пойду я с лесом попрощаться.
Найду там папоротников кости,
Покой во рваных птичьих перьях.
Когда же вновь на улицы вернусь я,
То стану к пробужденью леса жить,
Снег первый на траве пожухлой представляя
Весенними ручьями.
Пусть скачет белый всадник по моим тропинкам,
В руке холодной держит сердце ели,
В подковах звон, в котором я услышу:
“Как далеко, как потемнело солнце осени!”

Из современной латышской поэзии

***
...сквозь зов бесконечно многих мой зов — молчанье,
в прозрачных и мутных звуках вздыхает ночами высь
поднебесная,
как взять, задержать образ? — все так бессвязно,
будто разбитая в искры капля во тьме на моей
ладони,
века твоим взглядом пронизаны, — я придержу время —
еще минуту одну, еще жизнь и кущи загробные, —
что было все прочее вне этой великой нежности? —
прочее все, может быть, только муки, мы шли
через них — бытие заслужить как будто стараясь,
на рыночной площади сквозь мириады пылинок
цирк снова сверкает
и дешево в нем покупаем небесное синее чудо, —
что забыть мы хотим, когда там акробат умирает? —
в узел морской связало дыханье, сосны в лучах
заката,
пылинки на солнце и валерьяну, цветок в тени на
ветру и мое
молчанье ли, снег ли в мире другом, глубокий
и белый, ноги увязнут, дальше ни шагу, падает снег...
Перевод И/ Ц/

$

Ю К# (1948—1999)
Макаронный вестерн
Говорит балерина: давай возьмем банк.
Поедем после этого в Рим.
Говорит балерина: кругом бардак.
На небе тучи, цветы наскучили и вообще всё мимо.
Хочется есть, нельзя: жир, смотри.
Если что, я вытащу тебя из зоны.
Поедем после этого в Рим.
Свои золотые волосы навью на мрамор колонны.
Мы с тобой сольемся будто припев и куплет.
Лестница в небо, и никому не обидно.
Бонни & Клайд. Случается же хеппи;энд.
Давай возьмем банк. Ну а там будет видно.
На зоне не так уж плохо: свобода пастись,
горячая пища, теплая компания.
Главное: не сбеги с миллионами, вытащи меня.
Такой, значит, у нас диалог. Неопостромантизм.
Поставлю;ка свечку за Мастрояни.

Фрески Джотто уцелели
в Умбрии землетрясение но фрески Джотто уцелели
алтарь Франциска из Ассизи также
смирение обильно вознаграждается
“нищ был я на этом свете — сказал поэт — нищим буду
и на том
с той разницей что каждый кто был силен здесь там
даст мне по оболу”
само собой
амброзия с нектаром перед глазами и умбра
в небесах горлинки и кленовые листья парят красиво
не знаю это головотрясение или гейзер из серого
вещества
впрочем ВИВА!
ведь и слезы на лицах фресок суть бледные янтарные
линзы
и каждый идущий мимо даст мне по оболу
само собой

[ 113 ]
ИЛ 3/2019

***

[114]
ИЛ 3/2019

персидский;то тот ковер оказался ковром;самолетом
колокольчики звенят привязаны к бахроме
тканые райские птицы оживают внезапно
проснулись в танце священные письмена
музыка не слышна но рисунок понятен
колокольчики звенят привязаны к бахроме
падшие ангелы оступаются в попытках подняться
проснулись в танце священные письмена
солнечные лучи щекочут решетку гарема
колокольчики звенят привязаны к бахроме
кривые мечи высекают из туч имя зятя пророка
мечутся в пыли бесноватые “шахсей;вахсей”
нефтяные потоки удерживают ковер в свободном
паренье
воздушные потоки удерживают ковер в свободном
паренье
дыхания пери удерживают ковер в свободном
паренье
“не пей вина ибо первая же капля тебя погубит”
делаем так первую каплю отпустим обратно на землю
вторую с третьей делим с первым встречным Аллаh
всемогущ
рахат;лукум кишмиш суджук ачма
там внизу паранджа под нею сама Фатьма
клянуся райскими кущами
Перевод С  М

Из современной латышской поэзии

П Б# (1957—2011)
***
одной ногой в могиле в классике другой
охапки калл дождь хлещет безучастно
душа мягка как пластик под рукой
ты улыбнись поскольку жизнь прекрасна
и постучи по двери жестяной
прислушайся затихнут иль ответят
из леса веет прелою листвой
над развалюхой МИР и ТРУД ржавеют

к одной щеке дождь острой бритвой льнет
а на другую льется холод солнца
вишневой косточкою Бог любя пульнет
в меня
и жизнь в осколки разобьется

[ 115 ]
ИЛ 3/2019

дождь смыл следы мои
мечты погребены
охапкой калл белеющих как кости
теснят меня юнцы под стягом тьмы
старик красавиц клеит на забор погоста
я душу выну вылеплю свирель
и соберусь пройти тремя морями
и теша всех забавою своей
я призраком качнусь в полночной раме

***
что делать нам с бессмертными стихами
когда судьба дошла до половины
упасть в крапиву и предаться сплину
жизнь разменять швыряясь медяками
когда сентябрь спускается в долину
что делать нам с бессмертными стихами
что делать нам с бессмертными стихами
на бронзу лиц дождь сеет не стихая
как классики вам в рамках бездыханных
что делать нам с бессмертными стихами
что делать нам с бессмертными стихами
ша бубенцы шут в лихорадке видно
беда накатывается лавиной
когда судьба дошла до половины
и отовсюду тьма грозит глухая
что делать нам с бессмертными стихами
что делать нам с бессмертными стихами
дрожит рука иссушена грехами
мы семеним вперед с мечтой о храме
что делать нам с бессмертными стихами

***
в проем триумфальной арки
худая собачка бредет

гляжу я на реку где барки
с песком
по теченью несет

[116]
ИЛ 3/2019

ночь хлынула холодом острым
озноб вдоль спины
всегда
над сочным победы компостом
горит пораженья звезда
Перевод Ю К 1

Д  С (. 1958)
Ночной поезд
в окнах вагона ночь дальнего следования нас обоих
перестук кандальный так куда мы попали
чаща? тоннель? эстакада?
на полустанках выскочить надо
пригубить жизнь горячую
вместо постного общего чая
мы перешли все границы давно
таможня отобрала и подавно
спирт сигареты стыд и совесть
переезды закрыты на совесть
матери отцу детям молитвам песням
не пересечь наших рельсов

Из современной латышской поэзии

в двухместном купе гуляем с глазу на глаз
а на последней станции
на черном рассвете осеннем
астры октябринки и хризантемы
в инистых стылых лапах

К

 Э   (1959—1987)
***

Ау, Рига, теплая рукавичка —
когда ветер

засовывает в тебя
свои ледяные пальцы,
нас всех пробирает дрожь.
Снова такое время,
что, одет ты или раздет, грустно,
и, точишь ты зуб или нет, как лучше,
поди пойми.
Над рекою туман. И дождь.
Словно и не было лета,
словно и не пятнают его следы
полоску земли меж твоих грудей.
Только вздохи кругом. И чихи.
Ау, Рига, теплая рукавичка —
когда я снова начну шарить в тебе
ледяными пальцами,
не бей меня слишком больно.

***
горчит не только анальгин
но и жизнь порою знаете ли
эй братцы;кролики не спешим
и не прощаемся
слеза в сети у паука
вот это жребий знаете ли
пусть Бог хранит от дурака
мы не прощаемся

***
и это будет последней
пробы чистейшей болью
из нас прорастут ступени
к небу над розовым полем
упасть это наше право
и мы будем лезть все выше
и я до хруста в суставах
сожму лицо твое слышишь
но будут звенеть мои руки
как высоковольтный источник

[ 117 ]
ИЛ 3/2019

несущий порции муки
ломающие позвоночник
тем самым последним грузом

[118]
ИЛ 3/2019

и ночь охмелев от разбоев
возьмет свои сети сузив
тепленькими обоих

***
в Индию новых путей
мы после себя не оставим
журавли покидая север
соединяются в стаи
я знаю время отлива
и когда приходит волна
я знаю что в Латвии
осень дождлива
а весна
холодна
у всех журавлей один путь
и они летят косяками
взлетим ли когда;нибудь
сами мы сами мы сами

Из современной латышской поэзии

Yellow
я слышал что существует группа Yellow
я вижу что одуванчики летом yellow
столько шума на этом свете храни Господь
кто в молодых не хочет верить прогнил насквозь
от дравших наших прабабок больших господ
до дедов лезущих из берлог украдкой
ай корень учения аккуратный и гладкий
да разве усвоишь начала с таких концов
есть тихая музычка от матерей и отцов
она в болотах лежит и нам еще суждена
может целебна а может осуждена
но вряд ли она окажется новой волной
в данный момент прокручиваемой новой шпаной
(волна уходит в песок голос дрожит
и новый хит над призывниками кружит)

может быть мне и нравится группа Yellow
мне также нравятся девушки с головками yellow
но я ночами вкалываю как ниггер
притом озираюсь на то что случилось в мире
хотя у меня ни мага ни ящика нет
мне кое;что рассказывают про белый свет
правда ли что вы путаете черное с белым
правда ли что существует группа Yellow?

М  А  (1960—2015)
Туман
Только что был февраль, глядь — на дворе апрель,
в город входит туман, входит, тормозит,
приглядывается бесстрастно, как тает все, к чему
ни прикоснется, тает и течет, исчезает
и возвращается в белую беспредельность.
В первый день мы работали,
время от времени глаза поднимая к окнам,
а там был туман,
во второй день мы продолжали работать
и говорили один другому, мол,
туман — в нем нет ничего особенного.
Пока в тумане не растаяло время,
колокола и судовые сирены
по привычке имитировали его ход,
и у нас было на что положиться.
На третий день мы вышли проверить,
как много осталось от города вне влажной
туманной пасти.
На следующий день за завтраком
ты сказала: — Даже в такой туман здесь
нет необходимости думать о смерти.
Туман постоял за окном,
возможно, глядя на нас.
И рассеялся.
Перевод С  М

[ 119 ]
ИЛ 3/2019

П Ц$ (. 1964)
***
[120]
ИЛ 3/2019

Сумерки.
Пересекаем перекресток за перекрестком,
пока не исчезнут границы.
У Марии кудри во рту.
Мы несем горящие воспоминания
к реке забытья.
Из ледяных вод
души обращаются к нам
через мегафоны.
В бутиках распродают брендовые пальто.
Мы с Марией заходим в привокзальный туннель,
где даже при внезапной перемене погоды
всегда тепло.
Черные чернила оттаивают
и смородиновым чаем текут по губам.
Перевод Д К#$

А М *  (. 1973)
сидящий под липой на Липовой улице в Лиепае
абсолютно реален
с полей его шляпы свисает
слоник из плюша
розовый синтетический хобот грозен
как рога у берсеркеров на шлемах
пускай броня его пластик

Из современной латышской поэзии

топор — стекло
зато война настоящая
по меньшей мере раненых и убитых выше крыши
и голый король;победитель
дрыхнет на ярком песке отливавшем кварцем вчера
а шелком сегодня
оркестр играет завтрашний туш
по мускусным и табачным нотам

В духе Гарсиа Лорки
я видела свою смерть
не за оградой
не в шелке простынь
стол был накрыт
наполнены кубки
обмотки сняты
масло на ранах
елей на губах
вили в стволах
гнезда кукушки

[ 121 ]
ИЛ 3/2019

гопота не зевала жирными ртами но взлетала от
горячей похлебки
мулы в сбруе смаковали вино одуванчики зацветали
в поклаже
мои дорогие сплошь танцевали днями и ночами
и днями
бичами пощелкивая грудями помахивая как цыгане
сама я залезла под стол как дитя ай;ай собака
и время дорог я с пяток своих соскребала
тем самым белым платочком смерти
глядя через который все кажется
простым и прозрачным
Перевод С  М

А А# (. 1975)
Наши дочки
наши дочки принцессы
тюль и воланы, черно под ногтями
шлют в небо шарики с гелием
наши дочки русалки
волны пестрят и флитеры
играют они на отмели
и еще они антилопы
вольные и длинноногие
скачут холмами гурьбою
наши дочки еще водопады
сердца их щемят производят из боли
электроэнергии бездну

и еще иерихонские трубы
да станут известны их думы
пусть все учтут и боятся

[122]
ИЛ 3/2019

но, когда миновала буря
красят ресницы и брови
обувают кеды с брендом
сосут фрапучино про нас
своих матерей рассуждают
Перевод И/ Ц/

$

К   В$ (. 1979)
Ответ

Из современной латышской поэзии

Получили ваше письмо, но, к сожалению, в
настоящее время ничего не можем обещать.
Ситуация очень сложная, но мы всё еще надеемся
на позитивное решение.
Однако считаем своим долгом сообщить вам, что и
ваше отношение не способствует
конструктивному сотрудничеству. Вместо того,
чтобы выдвигать требования, вы могли бы быть
так любезны и поддержать нас — мы тоже всего
лишь люди, работаем без сна и пропитания.
Пришлите бочонок пива или каких;нибудь котлет.
Или что;то, что подошло бы для бартера —
например, литр крови или какую;то мебель
мирного времени.
Как только будут какие;то новости, постараемся вас
известить. Позвонить, к сожалению, не можем,
однако пошлем письмо, если только будет кому
облизать марку.
Перевод А   З  

М  Л # 
[ 123 ]
ИЛ 3/2019

Пульсация Курсы
Перевод С  М
Вступление И/ Р 

Поэзия Майи Лаукмане отсылает нас к культуре древнего племени ливов,
упомянутых под именем “либь” в “Повести временных лет” и заселявших
балтийские берега еще в раннем Средневековье. После XIII века о них ма
ло что известно, поскольку немецкие бароны активно перемещали населе
ние для обработки земель и тем самым ускорили ассимиляцию. Тем не
менее эта культура оказала большое влияние на латышскую, ведь неотъем
лемой ее частью являются песни, традиционно исполняемые у берега мо
ря на родном ливском языке. Герои поэмы тоже говорят на этом языке...
Одно из самых распространенных ливских преданий — предание о си
них коровах, которых Богиня моря по ночам выгоняла на берег у мыса Кол
ки попастись под луной. Однажды одна из коров отбилась от стада и за
держалась на берегу. Рыбаки пристроили ее в хозяйство, и она стала
родоначальницей земной популяции. Синие коровы — не просто поэтиче
ский образ, они на самом деле существуют, так называют особую породу
коров (Морская корова, Латвийская светлоголубая корова), которых кре
стьяне разводили в приморских регионах Российской империи. Эти коро
вы весьма выносливы и не боятся холода.

© Maya Laukmane, 2018
© С  М. Перевод, 2019
© И Р . Вступление, 2019

1.

[124]
ИЛ 3/2019

неисчислимое стадо синих коров
как в замедленной съемке ускользает в море
туман свивается в клубки затягивая увиденное
так что я уже не знаю было или не было —
разом было и не было разом словно мое вечно
встречь сну плывущее существо
находит и не находит разом получает и не получает
а сердце смотрит смотрит и вновь надеется
разглядеть:
белый туман над водой вьется поднимается на крыло
и в жизни не виданные лишь во сне встреченные
синие коровы древних ливов
как в замедленной съемке исчезают в море
могу тосковать не могу коснуться а туман завился
в клубки
скользят скользят и скользят —
было и не было разом, точно мое вечно
встречь сну плывущее существо: находит и теряет
находит и теряет... все только на миг
на миг

2.
не могу вспомнить слова — мелодию знаю но слова
солнечными зайчиками манят поджидают пока не
отбегут чуток дальше а я за ними во всё хорошеющие
давно позабытые луга всё выше в небеса
всё глубже меж корней

Из современной латышской поэзии

не могу вспомнить слова — где;то тут дни текут
близко
по моим свету открытым линиям руки
седая пращурка придет стряхнуть пыль и снова
(я надеюсь!)
легко наметит утраченные вчера
курсы движения
и давно забытые карты

3.
веки мои это карты древние и живые
сдунув пылинки с карт прочтешь все то
что вбито в мысли продуманные пути пройденные
и в предначертанное мне
даже тогда когда утро еще не настало

на веках лишь миг спустя свет затеплится чайка
закричит
и по губам побегут так быстро слова
стрижами торопливыми —
тогда седой лив рыбак
вблизи от моих пяти чувств отчалит от кабы время
и скажет на языке (которого не помню) первое слово
дню
в древних картах найденное —
и каждая буква тех карт дорогой сердцебиенья
в быстром световом беге над веками
сквозь далекое прошлое
втечет в предчаянье этого дня

[ 125 ]
ИЛ 3/2019

4.
пристально изучая мое лицо прочитаешь далекие
реки
места где некогда росли деревья дома с коптящими
трубами
окруженные лесами (где и руин уже нет) луга
со множеством пасущихся синих коров древних
ливов —
я слышу, как они уминают траву
как медленно и задумчиво жуют наблюдая за мной
умными глазами — это
все (убеждена) записано у меня на лице в линиях
руки голосе
акценте походке — я только
уже не могу расшифровать текст язык позабылся —
и не могу читать то
что во мне записано глубоко;глубоко
что изредка накатывает руслами исчезнувших рек...
да нет

5.
порой за миг перед пробуждением вдруг знаю
как называют ту реку чье русло я ищу покуда живу
ищу день за днем только не могу найти нету такой
реки
а ведаю что есть — различаю журчанье воды знаю
что там — на ее берегах — черемуха так бела и так
горька
как нигде больше и правда

Майя Лаукмане. Пульсация Курсы

просто накатывает

[126]
ИЛ 3/2019

порой вдруг: утром перед пробуждением
моя мать из далека;далека входит в речной поток и
сквозь годы без конца сквозь времена что
переменятся
скупо отмерят
щедро отрежут
медленно напевая держит руку над веками и глядит
вдаль на меня — и

Из современной латышской поэзии

в глазах ее такая страшная жажда разбудить меня и
охранить перед дорогой мой путь
что в сердце поют ясные бубенцы: я просыпаюсь
к рождению
я рождаюсь вот я
обуюсь пойду найду реку текущую в бесконечности
времен
на чьих берегах моя стародавняя мать бдит над
руслом
тихо заговаривает со мной теплой речью курсы и
горькая черемуха нежные цветки в реке к которой иду
которую ведаю и ищу день за днем — да
в ту реку
нежные цветки сыплются...

6.
вольно и непринужденно качается лебедь на
спокойной волне
а серебряная поверхность воды рябит словно миг
что всплывет и исчезнет — всплывет и
вновь растворится
каждый взгляд проблеск
каждый взгляд попытка угадать
что ветер шелестит что серебро воды говорит
все;таки до сих пор не умею вслушиваться —
до сих пор уши заложены и зрение не проникает
дальше того куда
оно проникает...
однако
вольно и непринужденно качается лебедь на
спокойной волне
и море теплых невесомых огоньков столь
бесхитростно
слепо бьет мне прямо в глаза
что я отдаюсь его касаниям как ребенок отдается
веревкам летящих качелей —

и слух понемногу открывается
и глаза делаются озерами

7.
остовы затонувших судов и бесчисленные обломки
горы компасов без или же со стрелками но таких
чьим показаниям все одно не веришь лежат
в заповедных
глубинах спящего во мне моря и я знаю что там
(глубоко;глубоко) разбросан зернистый жемчуг и вот
он дремлет себе припав
к мертвому дну некогда мощного судна и его
одиночество порой
убаюкано неизвестно откуда взявшимся морским
коньком а порой
его качают мгновения
когда уже утонувший во мне сон вздрагивает
на волнах памяти
а я бессильна — отсутствующая стрелка компаса
не может отворить
ни путь назад ни лунную дорожку через море —

[ 127 ]
ИЛ 3/2019

разве что порой едва;едва без причины заноет
(во мне) горизонт
и в этот миг я знаю что уже затонувший корабль...

8.
дальние отзвуки порой подходят столь близко что
видны черты
лица той женщины моих лет чужой но
столь все;таки родной в этот миг когда
она прикладывает ко лбу ладонь от солнца и я
ощущаю чужую женщину ее корни вплотную к моим
тянутся к бьющим из;под земли ключам — мы обе там
воду черпали черпаем станем черпать — и по
правде так и есть:
дальние отзвуки порой подходят столь близко

Майя Лаукмане. Пульсация Курсы

я знаю что уже потускневший сон в этот миг не так
уж и тускл
где;то в мыслях крадущийся линиями моей руки
где всё еще едва;едва еле;еле теплятся неугасимые
знаки
отметивших меня давным;давно (в той жизни?..)
ветра и звезды
и полного надежд паруса

[128]
ИЛ 3/2019

что и не будучи птицей
ты в силах распознать в небе птичьи пути
нехоженые тропы диких серн подводные лабиринты
рыб и мы
все и всюду вдоль поперек и сквозь любой сезон
в корнях под землей в голосах дальних отзвуках
носим
неизвестно как вдруг почуянную
посюсторонность ушедшего времени — и носим
сродность
щемящую
в шуме
крови

Из современной латышской поэзии

9.
не знаю —
может ярко;красные ягоды тиса знают а может знают
вечно;зеленые иглы может именно оттого
растут тисы на жилистой земле берегов моих
курземских что
гнездясь уже сотнями лет
помнят больше чем я — может именно оттого силу
умеют взять
скопить да вытянуть из все тех же многовековых
корней
чтобы из подземелий наверх нести и хранить
в вершинах нечто
что не смеем терять: весть об огнищах урочищах
об именах домов
что силимся угадать об азбуке красок вышитого узора
о силе о боли
о страхе — если и правда кто знает наверняка оттого
вековые тисы по;прежнему гнездятся на земле
берегов куршских
чтобы удостоверить
если я однажды утром вновь захочу стать ближе
к тому
что пытаюсь понять — начну спрашивать встав
рядом
но не решаясь тронуть зная сколь ядовиты ягодки
ярко;красные
иголки вечно;зеленые — столь ядовиты
что уже тень дерева остерегаться велит: нечего
дескать тут шляться
топтать без толку корни ты сердцем смотри то и дело
взгляд обращая к вершинам — оттуда
собранное в корнях

10.
ночь безлунна и ни одной звезды нет над морем
ну и пусть: так легче шагается зябким прибрежным
песком
твердя самой себе что не стоит частить
оглядываясь — так или иначе
цепочка следов никому не видна
глубоко;глубоко в душе завидую малым птицам
даже они оставляют знаки в песке я же нет шаги
бегут... куда?
как тут объяснишь
бегут мимо...
бегут по кругу...
в нигде... и вот
ночь безлунна и ни одной звезды нет над морем
единственное событие: мне слышен скрип сухого
песка
когда прохожу вблизи птичьих рисунков и
горькая словно полынь зреет правда: вписанные
ветром
птицами
выполосканной морем гладкой галькой в песок
следы — именно
эти следы безлунной ночью (когда бегу мимо... когда
по кругу)
освещают прибрежную темноту и разом свет над
заросшими садами
над забытыми тропами поддерживают над веками
моими
11.
сквозь ночь и сон только что вновь прошагали
синие коровы древних ливов — не одна не две а стада
стада и стада на ближнем плане перцепции плавно
клоня головы

[ 129 ]
ИЛ 3/2019

Майя Лаукмане. Пульсация Курсы

излучается яркими ягодами скрытыми среди игл
— всё здесь
в кругу вековых оберегов что корешок помнит
верхушка передаст и тебе
придется в рот не положенное самому почуять
и звать
пока не отзовется — все звательное при тебе —
никуда не делось
точно в корнях глубоко;глубоко все
еще в тебе самом
живет

[130]
ИЛ 3/2019

чтобы потрогать мокрым языком
холмики острой прибрежной осоки — и я
наблюдая как они движутся
испытываю опасение
что острыми как бритва краями могут травы
ранить мягкие коровьи губы — и я
наблюдая как они движутся испытываю опасение
если так случится
возможно ничего не изменится: я так и не узнаю
зачем
синие коровы древних ливов идут и идут во сне
что им так важно сообщить — опасаюсь
если краями как бритва острыми осока ранит их
мягкие губы
продлится начатое не вчера: медленно
как в летней утренней дымке будут идти в мой сон
синие коровы древних ливов
идти и идти ничего не открывая идти и идти
так ничего и не сообщая — просто будут стадо
за стадом на
ближнем плане перцепции...
молча

Из современной латышской поэзии

12.
воздух пахнет нагретыми солнцем хвойными иглами
отбросами моря соленой водой и еще в иную погоду
ничем особенным не пахнущим мышиным
горошком — воздух
настолько витален
что рождает в глубинах души такую музыку что я
застываю робко в миг полный от земли и до самых
небес изумления
слова не умеют сказать нам то о чем говорят оттенок
и аромат
и свет над водами —
и еще слова не скажут нам того что известно одной;
единственной
сверкнувшей и погасшей —
блеснувшей и в мгновение ока возвратившейся
обратно туда
откуда вышла: капле, упавшей блистая с высоко
воздетого
весла времени

13.
речь застряла в забвении: втиснувшись между ветром
и неглубоким подворьем через выломанные
прохожими штакетины давно не открывавшихся
ворот — но
что ни лето упрямо вновь и вновь хотя бы
несколько слов языка вдруг берут да и вызревают
заново
где;то в запустелом саду в зелени бурьяна черноте
бузины
в шершавых ладонях
прибрежного вереса

[ 131 ]
ИЛ 3/2019

время не может отнять
если сама не позволю и
vo2i sa bd un? — а ты не забудешь? спросит
валун вросший в морской песок
спросит долгие годы выстоявшая на ветру сосна
спросит
и опять во сне придет старый лив рыбак но мне
не суметь
ни найти слова ни подтвердить клятву (рот
нем) bb, bb kunagid. ma lbb sin azmo~l! — нет, никогда. я иду
твоими следами! из глубока;глубока явившаяся
сродность
вдруг в теплом пульсе
и в шуме крови
отзовется

14.
белый лебедь часами беседует с серым морским
валуном
и я (сидя на берегу) не слышу, о чем спрашивает
птица и что отвечает ей камень — я (сидя на берегу)
и
следя за обоими
учусь терпению учусь забывать о частых взглядах
на циферблат
учусь справляться со своими пальцами
когда они выбегают навстречу телефону чтобы
прервать тишину
как хлипкую веревку
и

Майя Лаукмане. Пульсация Курсы

bdskunagid so2m teg}є kubbo~
как2нибудь встретимся

[132]
ИЛ 3/2019

белый лебедь часами беседует с серым морским
валуном —
вот лебедь выйдет на берег
и крылья пронесут надо мной больше чем могу
постичь я —
зернышко морского песка перед лицом огромного
мира — и
вот лебедь выйдет на берег и крылья поднимут его
над моим
тревожным
угадыванием и
жаждущим постижения тайн взглядом

Из современной латышской поэзии

много выше

15.
я это река прямотекущая вспять а мир этот
столь широк
что наверное некому даже заметить мое впадение
или несовпадение с морем — но
ни на что иное нет сил кроме как
отдаться прямотечению вспять ведь каждая водинка
струй впавших в меня самоё
журчит на двух языках в две мелодии и pvgo~ tvl тихо
"
про себя напеваю pvt vejini
"
дуй ветерок
дуй ветерок — сколь долго мне напевать: столь долго
сколь много судьбы отпущено сколь
прямотекущая вспять река это я и сколь долго моему
pvgo~ tvl без слов
(но убедительно) небесам и тынам побитым "бурей
и хуторам
запустелым подпевать — и правда столь долго
сколь будет над морем звучать голос чайки во мху
скользить ящерка
сколь древними и живыми картами будут веки мои
сколько
буду я рекой — насколько
вспятьтекущей
ведать

Об уплывающем времени и вечном
горизонте
[ 133 ]
ИЛ 3/2019

Майя Лаукмане. Пульсация Курсы

Спасибо Курземе за то, что жизнь свою мне определено жить
именно здесь. И не прожить, а прочувствовать и вершины, и
корни. И небо над головой, и какую;то особую, трудно улови;
мую словами подземную пульсацию.
Это место под солнцем, Курземе, мне суждено любить
так — очень и сильно, — что и не знаю, как мне выразиться
точнее. Любовь состоит из разных пластов, она прорастает
сквозь боль и страх: вот;вот пропадет, исчезнет, а нам — мне,
разумеется, в том числе! — самим не дано будет ни сберечь,
ни удержать. Страх, что достойно не оценим, растратим по
пустякам. Моя любовь существует среди опасений, что То;ко;
торое;вечно;берет, Время, добьется своего... и многое забу;
дем, упустим, не вспомним.
Как раз оттого (в частности, оттого) написались эти “За;
писки с Ливского берега” или — как любит повторять Сергей
Морейно — пульсации Курсы. Эти разговоры с собой, куда я
вложила все, что важно и близко моему сердцу, пока я здесь
проживаю отмеренное мне время. Почти у всего, из чего
складывается это наше подсолнечное проживание, есть мно;
жество слоев, граней, нюансов — и памяток.
Не устаешь удивляться, сколько всего нам принадлежит:
сколько звезд в тканых узорах, сколько слов силы, выносли;
вых спин, мудрых голов, сколь нескончаемы наши песни и
сколь многие люди способны их петь без конца. Но и тому
(увы!) не устаешь удивляться, как расточительно швыряем на
ветер, бросаем в запустении, запираем шкатулки знаний —
роняя в колодец, а то и просто теряя ключи. А те, что нырнут
за ключами запертых ларцов, чтобы пустить затем дары их в
ход — они не родятся грибами после дождя; в любом случае,
не так уж часто.
По;прежнему много чего должна сказать о Курземе; здесь
нам удалось собрать лишь несколько капель росы. Кому —
нам? Один из “нас” — фотохудожник Дайнис Карклувалкс, че;
ловек подлинных ливских корней. Другой “мы” — поэт и пе;
реводчик Сергей Морейно, по сути своей безусловный иска;
тель корней, неустанно взвешивающий вечное и
преходящее. В его переводе моя курземская мысль, как в узо;
ре тесемочки приевите, красиво свивается и сливается с теми
тонами, что вплетает в текст звучный русский язык. Как ма;
люсенькие речушки Курземе отыскивают пути ко впадению в
просторы моря, точно так же страсть, мечта, чувство принад;

[134]
ИЛ 3/2019

лежности и многое другое человеческое, рожденное полно;
той жизни, впадает сюда же.
Бескрайнее море времени. Каждое море, однако, прино;
сит сны о горизонте, что на протяжении всей Богом отпу;
щенной жизни читается тоской... Еще многое, многое нужно
сказать. Звезды и пески сквозь пальцы. Уплывающее время и
надежда, что я смогу его удержать. Словом. Ну да, и словом. А
главное — сердцем. Желанием вообще удержать.
Я всегда думала о том, что на побережье Курземе песок
особенно мелок и легок, и потому так быстро высыпается из
ладоней; как бы то ни было, на Видземском взморье морской
песок кажется более крупным, шершавым и не таким хруп;
ким. Да, песок моего Ливского берега может быстро течь
сквозь пальцы. А Время неумолимо. Оно, что ни день, напо;
минает: вот тут под песком есть какие;то особые, трудно уло;
вимые словом, хотя и бережно пестуемые подземные пульса;
ции. Именно они, эти трудноуловимые пульсации присущи
всему, из чего складывается наша жизнь под солнцем. Они
суть основа, смысл, дорога, море и горизонт.
Майя Лаукмане

Из классики ХХ века

А  Э 
Homo novus 1
Главы из романа
Перевод С  М

© Сергей Морейно. Перевод, 2019
Отрывки из романа публикуются с любезного разрешения The Anѕlavs
Egl}tis and Veronika Janelsina Foundation
"
1 Новый человек (лат.).

[ 135 ]
ИЛ 3/2019

1

[136]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

шесть сорок по местному времени в Ригу прибывают
два состава — из Парижа и Вецгулбене. Первого сен;
тября 193... года они доставили на центральный во;
кзал двух юношей одного возраста и примерно одного роста.
Пассажир скорого Париж—Берлин—Рига, плеснув полоса;
той полой броского пальто, так плавно спрыгнул на перрон,
что рука его, затянутая в изящную дырчатую перчатку еще не
виданной в Риге рыбьей кожи, не уронила пепла с сигары.
Глянув без интереса по сторонам, он брезгливо поджал губу,
украшенную штришком усов, как бы говоря: вот мы и снова в
старой, скучной Риге. Забыв о носильщике, который возился
с его багажом, юноша резвым шагом направился к выходу.
Его походка, движения, взгляд, исполненные особого над;
менного небрежения, странным образом раздражали и пле;
няли разом.
Едва приезжий вошел в здание вокзала, как из толпы
встречающих вынырнул малый лет тридцати, невысокий,
упитанный, с желтым, рябоватым как круг сыра лицом, оде;
вающийся также не без заносчивости, хотя исключительно в
рижских магазинах.
— Бонжур, моншер Эжен! — воскликнул встречающий,
простерев руки.
— Салют, старый шакал! — ответил Эжен неприлично
громко, заставив вздрогнуть окружающих, и, не замечая про;
тянутой руки, чуть ли не грубо треснул своего визави по пле;
чу, взбив горбом плотный подбой на его спине.
— Шер мусьё, шер мусьё, — лепетал, опешив, упитанный,
переходя, впрочем, за недостатком французских слов на ми;
лый нашему сердцу латышский: — Вот ты и богат!
— Эй, так сразу и богат, полагаю лишь, что буду!
— Считай смело — уже. Утром посылали за священни;
ком, — сказал встречающий, цепляя Эжена за локоть и увле;
кая к выходу.
Из вецгулбенского поезда медленно и осторожно выпро;
стался юноша в добротном домотканном пальто. На ремне
через плечо большой этюдный ящик, к нему приторочен
складной мольберт. В одной руке сверток с одеялами, в дру;
гой — сундучок некрашеного дерева, чья тонкая жестяная
ручка немилосердно резала ладонь. Что ни двадцать шагов,
то встань, сбрось поклажу и дуй на руки. Сталкиваясь с кем;то
в толпе, юноша, всякий раз извиняясь, улыбался бледной
робкой улыбкой. Движения по возможности скупы, — локти
прижаты к телу, по сторонам не глядит, а зыркает, будто бо;
ясь свободно поворачивать голову. Робость не позволяла

В

[ 137 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

вполне распрямиться, и шел он, слегка сутулясь. Имел при
этом стройное сильное тело, казавшееся безупречным, и су;
хопарое лицо под чубом русых волос, если не красивое, то
безусловно привлекательное в своей юной мужественности.
Всем троим суждено было сойтись в дверях вокзала.
— Эжен, шери, привез ли ты мне пляжную рубашку с зеле;
ными осьминогами, ты писал, что такую носил в Довиле
Шарль Буайе?
— Ох, да зачем нужна пляжная рубашка в сентябре... чтоб те;
бя! — вскрикнул Эжен, ткнув носком своего сказочного сине;
красного замшевого башмака на толстой подошве в сундук при;
езжего, который тот, дуя на руки, вновь поставил на землю.
— Не спи, носильщик! — рявкнул на него спутник Эжена, и
бедный провинциал, испуганно отступая, громко чиркнул
этюдником и мольбертом о вокзальную стену.
Тут в потоке людей мелькнула некая круглая и румяная, на;
хально смеющаяся конопатая физиономия. Смеялось все —
румяные щечки, курносый носик, узкий детский рот, один
лишь острый взгляд очень светлых глаз на беспечном личике
шалопая явно принадлежал зрелому мужчине.
— Полегче на поворотах, Пушмуцов! — сказал румяный. —
Как это вы, антрепренер и импресарио, не отличаете арти;
ста от носильщика? Разве что, желая ему польстить, вы хоте;
ли назвать его носителем? Носителем культуры?
— Ах, прошу извинить, господин художник! Мое почте;
ние, господин Курцум, не приметил в спешке, — смущенно за;
бормотал компаньон Эжена.
— Простительно, господин Пушмуцов, ведь вы сейчас им;
пресарио богатейшего наследника. Мое почтение, господин
Жибейка, вы как раз вовремя.
Эжен скривил губы с такой аристократической заносчи;
востью, что смутился бы каждый, только не Курцум.
— Господин Курцум не изменился и по;прежнему пышет
ядом. Так поспешите же подтвердить свою репутацию все;
знайки и растрезвонить, что Эжен Жибейка прибыл!
— Хм, Эжен Жибейка прибыл, а Каспар Жибейка отбыл!
— Что, дядя умер? — забыв обо всем своем аристократиз;
ме, вскричал Эжен.
— Да, сегодня в шестнадцать сорок.
— Поздравляю, то есть, соболезную! — жарко зашептал ан;
трепренер Пушмуцов. Он махнул извозчику, помог Эжену
сесть, и оба, без лишних вопросов, живо уехали.
Курцум удовлетворенно засунул руки в карманы порядком
замызганного сюртука и, больше чем когда;либо напоминая
подростка;шалуна, дал людскому потоку вынести себя к трам;

[138]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

вайной остановке. За спиной у него что;то непрерывно звя;
кало и бренчало, послышалась раз; и многоголосая ругань:
— Да что вы путаетесь у всех под ногами? И несется как су;
масшедший! Поосторожнее со своим дрекольем!
Курцум обернулся и увидал незадачливого художника, ко;
торый, с трудом удерживая тюк и сундук, с грехом пополам
покорял остановку. Этюдник и мольберт свесились со спины
так, что разили прохожих направо;налево. Наконец, сбросив
сундучок и одеяла на узкую полоску тротуара прямо под ноги
Курцуму, он сдвинул шапку на затылок и, тяжело дыша, потер
измученные ладони. По лицу, выражавшему недоумение и до;
саду разом, тек пот, длинные пряди волос липли ко лбу.
Отдышавшись, юноша с вниманием рассмотрел ждущих
на остановке и, обнаружив мужчину в униформе — провин;
ция доверяет униформам, — подробно расспросил, как и ка;
ким трамваем попадают к церкви Святого Павла. Схватив в
охапку вещи, он вскочил на первую площадку первого вагона
подошедшего трамвая. Громко сопя, пристроил было тяже;
лый сундучок на ступеньках, однако кондуктор заслонил ему
путь и отправил прочь. Юноша бросился в другой конец ва;
гона, но и там его настиг крик: “С багажом в прицепной ва;
гон!” Курцум с интересом наблюдал, как юноша, когда трам;
вай уже тронулся, в полуприседе, из последних сил таща свои
вещи, добрел до указанного места.
Едва молодой человек разложил поклажу на скамье и со
счастливым вздохом упал рядом, возникла новая угроза —
кондуктор требовал билет за провоз багажа.
— Что ж это, за багаж платить? — взывал юноша к справед;
ливости. — Да где это видано? Разве ж в поезде не вези сколь;
ко хочешь? Знал бы, извозчика взял...
Кондуктор, тем не менее, не отставал, и юноша хмуро за;
платил. Курцум, пересев к нему поближе, спросил с улыбкой:
— Первый раз в Риге?
Юноша подозрительно скосил глаза и ответил:
— Ну не знаю, как ск’зать.
— Да так и ск’зать, — усмехнулся Курцум, — а то знали бы,
с какого конца в трамвай садятся.
— Ну, в первый так в первый, — согласился юноша, закруг;
ляя разговор. Но Курцум не сдавался:
— Могли бы и родные встретить, не пришлось бы плутать
одному, с вещами.
— В Риге у меня нет родных, — встал юноша на защиту чес;
ти отсутствующих родных.
— Нету? — удивился Курцум. — К кому же вы?
В глазах юноши мелькнула тревога:

[ 139 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

— Ну, к старым знакомым тетки с материной стороны. Не
знаю даже, не съехали ль.
— А съехали, тогда что же?
— Тогда... пойду... в Центральную гостиницу, — ответил
юноша и отвернулся. Но от Курцума так просто не отвер;
тишься. Он постучал пальцем по этюднику и спросил:
— В академию?
— Не;а.
— В частную студию?
— Нет. — Затем, заглянув Курцуму в лицо, отрезал, оконча;
тельно завершая беседу: — Я закончил художественную школу
в Двинске.
Не тут;то было:
— А что в Риге делать намерены?
— Делать? Так ведь у латышского художника один путь: в Ригу.
— Ого! Так вы, как говорится в плохих романах, собра;
лись покорять Ригу. А я — свидетель начала одного из слав;
нейших взлетов. Цесвайне покоряет Ригу! Удачи! — восклик;
нул Курцум, немало не заботясь тем, что окружающие уже
разглядывают юношу.
— Откуда вам известно, что я из Цесвайне?
— Т’кой я вс’знайка, — ответил Курцум с мягким выгово;
ром тех краев.
— Так вы нашенский будете? — отбросив все подозрения и
радуясь от всего сердца, вскричал молодой человек, однако
Курцум как отрубил:
— Разве я рыба лишь оттого, что умею плавать?
Смешавшись, юноша умолк.
Внезапно Курцум вытянул руку и схватил альбом для эски;
зов, торчавший у юного художника из кармана. Тот был че;
ресчур ошарашен, чтобы возражать, лишь взгляд его полых;
нул белым. Опытной рукой Курцум за миг пролистнул
тетрадь. Мелькнул каскад лиц, тел, пейзажей. Лукавая ухмыл;
ка на миг сошла с губ, быстрые прозрачные глазки сощури;
лись. Он ждал иного — вялых набросков новичка, — а тут ца;
рила дерзкая, почти беспечная линия, необычный взгляд и
почерк. Он помедлил над приметным профилем девушки со
страстной, по;египетски выпуклой верхней губой. Четкие ли;
нии, местами тая в воздушных впадинах, местами ныряя в
пятна тени, придавали рисунку силу и нежность.
— А у вас, знаете ли, глаз... — с неожиданным теплом ска;
зал Курцум, впрочем, тут же добавил с усмешкой: — На жен;
щин, я хотел сказать. У вас красивая подруга. — При этих сло;
вах в его голосе прозвучало нечто вроде зависти.
— О нет, — возразил художник, — профиль не с натуры.

[140]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

— Значит, только грёза, — вздохнул Курцум, закрывая аль;
бом и ловко засовывая его обратно в карман владельцу. Неко;
торое время он изучал юношу странным, бесцеремонным
взглядом — так врач изучает морскую свинку, которой собира;
ется вколоть экспериментальное лекарство. — А хотите, сию
минуту введу вас в бастион рижских живописцев? Идемте!
— Нет;нет, — отказался юноша, припадая всем телом к соб;
ственным вещам, — я сам знаю, куда мне идти.
Курцум обнажил в гримасе неровные зубы.
— Неужели я похож на похитителя пейзан?
— Всяких видывали, — признал юноша.
— Страхи да опаски в Риге не ценятся. Тут нужно ловить
каждый случай, пусть даже рискуя на каждом шагу. Коль нет
куража, оставайся всё как есть.
Юноша не ответил, но невольно прижал руку к сердцу.
— Не бойтесь! Мошна на месте, — засмеялся Курцум. — Я
тут собираюсь навестить одну мастерскую. И там будет куча
художников. Одним махом приобретете столько знакомств,
сколько самому за год не завести.
— Хе! Вот так, с дороги, со всем добром к чужим людям? —
недоумевал юноша.
— Ох, ну да, с малиенскими каши не сваришь! — провор;
чал Курцум, показывая юноше спину.
Но не проехал трамвай и полквартала, как кто;то затере;
бил его рукав.
— Пойду;к’, — сказал юноша, сверкнув глазами.
— А что, если я вдруг украду ваши домотканые одеяла и
приберу к рукам буханки и кровяную колбасу, которые, на;
верное, хранит ваш ларь?
— Ну так;то вряд ли, — рассмеялся молодой человек. — А
вы тоже из художников?
— Я — из художников? Разве выгляжу я таким вездесущим?
Ну;ка, живо на выход. Полквартала лишку проехали.
Юноша сгреб вещи и с шумом и грохотом вывалился на
улицу.
— Так вы не знаете точно, куда идти? — спросил он недо;
верчиво.
— Я;то знаю. Просто вас пришлось уговаривать.

2
Через четверть часа Курцум и его новый знакомец встали пе;
ред чердачной дверью на лестничной площадке седьмого
этажа старого дома на Мариинской. Запыхавшийся живопи;
сец снял поклажу и растирал задубевшие руки.

[ 141 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

— Как вас величать? — спросил Курцум.
— Цедринь. Юрий Цедринь.
— Что ж, во имя Юлия Цезаря — вперед! — сказал Курцум,
отворил дверь и нырнул в кромешную тьму прохода, столь
сильно пахнувшую пылью, плесенью и вековой кладкой, что
хотелось чихнуть. Где;то в глубине звучали голоса. Вперед
оба пробирались наощупь, утыкаясь в хлам и грубые доски.
Наконец Курцум нащупал дверь и всем телом на нее навалил;
ся. Тяжко скрипнув, она открылась в долгий мрачный кори;
дор, по одной стороне которого высились штабели дров, а
по другой скучились холсты и подрамники. Маленькая ве;
шалка приняла столько пальто, что загораживала весь про;
ход. Шапки во множестве валялись на дровах. Пока Цедринь
пристраивал с краю свои вещи, Курцум воззвал с особым, ед;
ким пафосом, в коем Цедринь, впрочем, ощутил некую сер;
дечность:
— Под этим кровом, Юрий, который вот;вот нас воспри;
мет, одно из старейших обиталищ художников Риги, обжи;
тое поколениями живописцев. Тут гнездились студии, испол;
ненные прилежных, полных надежд юнцов, здесь же свои
последние дни влачили старые, забытые, удрученные. Тут та;
ился иной разрушитель традиций, эта щель озарялась гени;
альным замыслом и вынашивала шедевры, украсившие му;
зейные стены. Здесь чахли бездари, стыли и голодали
неудачники, строили ковы интриганы, бесновались и кутили
ненасытные; даже кровью самоубийцы окроплен сей щеля;
стый стоптанный пол.
Пока он, приняв позу оратора, витийствовал, в конце ко;
ридора открылась дверь — и возник невысокий человек с
круглой головой и широкой, безмерно доброй улыбкой.
— Здрав будь, Бицен! По образу и подобию твоему видит;
ся мне фортуна художника — пышной и улыбчивой. Ступай,
фартушко, а мы следочком, — сказал Курцум, положил обе ру;
ки Бицену на плечи и, лихо развернув его, втолкнул в мастер;
скую.
В довольно просторном, люто прокуренном помещении
расположилась, сдвинув в ряд обшарпанные столики, компа;
ния людей. Жаркий закатный свет, свечой падая сквозь пото;
лочное окно, освещал их чудно, почти призрачно, зажигая то
лбы, то губы или носы на затененных лицах. Собрание впол;
не можно было принять за переодетых заговорщиков или
контрабандистов, кабы не смех и не веселая болтовня. На
столах, как часто водится у богемы, не было недостатка в бу;
тылках, закуска же явно хромала. При виде Курцума с Цедри;
нем общество затихло и переглянулось.

[142]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

— Исполать, гении! — сказал Курцум. Ему отвечал целый хор:
— Исполать, умник! Исполать, аспид! Здрав, всеведа!
Курцум довольно улыбался:
— Подкрепитесь, подкрепитесь, приятели, силенка вам
пригодится, — продолжил он с тем самым зубоскальством, с
каким на вокзале относился к Эжену и Пушмуцову.
— Что плетешь про силенки;то? Выходи! Заломаю как Иа;
кова! — клокотал какой;то дюжий детина с отечным жирным
лицом, землистый цвет которого свидетельствовал о частых
ночных загулах. Кудель рыжеватых волос угрожающе дыби;
лась при каждом слове. Он говорил странно, словно толчка;
ми, фразами краткими и несвязными.
Курцум ухмылялся:
— Силенка твоя давно криком изошла, так вот я, гляньте;
ка, конкурента привел, что всех вас за пояс заткнет.
— Где ж эт’ он, дай сюда, — гудел верзила.
— Отож! Свеж и нетронут. Цвет провинции нашей, — ска;
зал Курцум, выдвигая Цедриня, что, скукожившись и упав ду;
хом, робел под взглядами хмельной компании и судорожно
выдавливал из себя застылую улыбку.
— Вот он, что ли, твой затыкатель за пояс? Ха, ха, ха! —
кровожадно расхохотался верзила, а с ним и все прочие. —
Ну, сынок, подойди, поручкаемся — как звать;то? Откуда?
— Юрий Цедринь из Цесвайне, — выдохнул вопрошае;
мый.
— Меня, сталбыть, вовсе не знаешь? Я уже заткнул всех за
пояс, ты со своим кушачком припозднился. Салутаур пред то;
бой! — Сказав это, великан выпрямился во весь рост и ударил
себя в грудь, аж зазвенело.
— Салутаур, — пролепетал Цедринь с благоговением, ус;
лышав имя человека, превозносимого всеми газетами и жур;
налами как талантливейшего, многообещающего и самого ла;
тышского живописца нового, точнее сказать, среднего
поколения.
— А вот и великий Поса, — сказал Курцум и приложил руку
к сердцу, с комической почтительностью кланяясь соседу Са;
лутаура.
Это имя также было известно Цедриню. Если Салутаур
был более всех хвалим, то Поса наиболее успешен. Он писал
и продавал невероятно много. Его пейзажи украшали бланки
телеграмм, в витрине любой провинциальной книжной лав;
ки торчали открытки с его плакучими ивами. Художники
прозвали его Плакучим Посой, ибо не было у него практиче;
ски ни одного холста, где не серебрились бы аккуратно стри;
женные кудряшки ивы. Он был истым джентльменом — под

[ 143 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

сорок, в безукоризненном неброском костюме с ослепитель;
ной сорочкой, румян, свеж, ароматен, круглощек, с легкой
проседью на висках. Любезно улыбаясь, Поса подал Цедри;
ню мягкую, ухоженную руку.
— А эти вот, — Курцум широко обвел кружок юношей во;
круг Салутаура, — суть дегенерация... простите, генерация
новых инстинктивистов, иными словами, салутаурцев.
И Цедринь услышал немало имен, ничего ему не говорив;
ших. Наконец Курцум указал на некого дивно костлявого
мужчину, что молча сидел, умостив все свои длинные конеч;
ности в углу самого дальнего дивана. Его асимметричное ли;
цо было иссиня;серым — так же, как и крупные кривящиеся
губы. Костистый лоб навис над глазами, столь глубоко запав;
шими, что казались отверстиями, полными мрака.
— Сей истонченный, пардон, утонченный тип есть раз;,
из; и совращенная жертва парижских нравов Вейп.
И это имя знал Цедринь из критических обзоров фран;
цузской школы латышской живописи. Синюшные губы Вей;
па кривились в полуусталой, полуироничной, полуболезнен;
но;безнадежной усмешке. Эта томная гримаса сопровождала
Вейпа повсюду, будто он был безутешным страдальцем, а ис;
кусство подлинной мукой. Прожив в Париже целый год, он с
видом того, кто все в жизни постиг, всем насладился и пресы;
тился, ходил среди людей как загадочная руина или угрюмый
и великолепный потухший вулкан.
Охваченный трепетом, Цедринь приткнулся на шатком
ящике в самом тихом углу, немой и маленький, как сыроежка
в сени дубравы искусства.
Бицен подал новым гостям наполненные рюмки. Цедринь
заметил, как Курцум, размахивая рюмкой в правой руке, ле;
вой украдкой извлек из кармана жилетки маленькую коробоч;
ку, ловко отколупнул крышку и вынул темную горошину. Слов;
но бы утирая губы, он, продолжая разглагольствовать, заки;
нул ее в рот.
— И что ты вечно пилюли глотаешь? Глисты у тебя, что
ли? — вскричал Салутаур, проследивший действия Курцума.
Салутаурцы поддержали своего мэтра громким смехом.
— Это пилюли мудрости. Тож’ мож’ хочешь? — не смутился
Курцум и протянул коробочку Салутауру. Тот безотчетно вы;
тянул руку, но тотчас осекся.
— Ага! — воскликнул Курцум. — Чувствуешь, что побольше
ума тебе не повредит, только сознаться не желаешь.
Салутаур выпучил глаза, но ответить не нашелся. Курцум
поднял рюмку и воззвал:
— Ну, за здоровье моего найденыша!

[144]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

— Да будет, — прокричало общество, опустошив стаканы.
Затем все снова обратились к столу и к бутылкам, так что
Цедринь мог пристальнее оглядеть мастерскую.
Все стены просторной, но весьма странного вида комнаты
были кривы, иззубрены всевозможными нишами. Покатый
потолок подпирали многочисленные балки, тканые занавеси,
растянутые между ними, прикрывали застрехи. Стены увеша;
ны были картинами, рисунками и чертежами, к потолку при;
шпилены плакаты и афиши с выставок. Если где и виднелось
серое пятно стены, то исчерканное надписями, значками и
шаржами. Иной угол загораживал станок с чистым ярким хол;
стом на нем. Вдоль стен шли полки, забитые книгами и мелки;
ми принадлежностями ремесла. Древний, огромный как бель;
евой каток, офортный пресс был настолько тяжел, что пол
под ним заметно прогнулся. Ржавая жестяная труба от бур;
жуйки мощной корягой протянулась через всю комнату. Зве;
нья ее выгнулись над пиршественным столом так, что каза;
лось — вот;вот разойдутся и рухнут.
— Да что за черт! — взревел Салутаур чудовищно низким
голосом. — Где это видано, питья вдосталь, а закуска вся вы;
шла? Слушай, Бицен, толстопуз, какой из тебя хозяин, нера;
дивец ты! Ступай за колбасой!
— Какая теперь колбаса, закрыто все, — проворчал Бицен.
— Если я говорю — ступай! Надо же, щеня какое, перечить
вздумал!
Кружок поклонников избаловал Салутаура — тот не тер;
пел возражений. Браниться и поучать он умел как мало кто,
при этом распечь хозяина почитал особым долгом. В целом
же само собой разумелось, что любой, удостоенный общения
с Салутауром, был должен платить за еду и напитки, воздавая
ему всяческие почести.
— Бицен, — добавил Курцум, — неужто ты не знал, что ка;
призы гения суть закон для малых сих?
Однако Бицен не счел себя ни малым сим, ни салутаур;
цем, хотя отнюдь не из духа противоречия — он был слишком
миролюбив, чтобы протестовать, и просто по рыхлой и
праздной природе своей не шел и не шел вниз за закусками.
Оберегая репутацию, Салутаур волей;неволей собрался
разойтись не на шутку. Бывало, он из хмельной только спеси
переворачивал вверх дном весь скарб недругов, а равно дру;
зей. Цедринь и не подозревал, до какой степени накалилась
обстановка, дивясь тому, что в глазах Курцума зажглось горя;
чее любопытство, и тот, подавшись вперед, не отрывался от
Салутаура, будто боялся упустить малейшее его слово или
движение.

[ 145 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

Салутаур распрямился, велик и могуч, оперся о стол ог;
ромными ладонями и гневно взъерошил свои охряные лох;
мы. Стреляя взглядом из угла в угол, он искал, кого зацепить,
но Бицен по;прежнему упрямо молчал.
В этот миг Цедриня осенило. “Ах, я тупица! — воскликнул
он почти в голос, — что ж мне раньше;то в голову не при;
шло!”
— Господа, — сказал он, — если вы позволите, то я со своей
стороны осмелюсь предложить вам закуску. Я только что из
дома, и у меня с собой то;се...
— Да что ж ты молчал, чебурашка? Мечи на стол! — при;
звал Салутаур, искренне радуясь, что большая ссора на сего;
дня отменяется: он не был достаточно пьян и чересчур хотел
есть. Цедринь внес свой деревянный ларь и с усилием водру;
зил на стол.
— У меня совсем простые вещи... — сказал он, трепеща от
счастья, что может служить столь изысканному обществу.
— Хочу есть, а не прелюдии слушать, расчехляй! — пре;
рвал его Салутаур.
Открыв крышку сундучка и стянув тряпичную скатерку,
Цедринь выгреб целую груду яблок, столь быстро расхватан;
ных множеством рук, что им не пришлось коснуться стола. За;
тем развернул несколько крупных колец кровяной колбасы.
— Скажите на милость, колбаса! Ей;богу, все;таки колбаса!
Эй, пузан, — крикнул Салутаур Бицену, — разжигай скорей
огонь, будет жарево!
Между тем Цедринь добыл несколько здоровенных пше;
ничных ковриг, широких и круглых, как подушки, и прилич;
ную плитку масла.
— Бицен, нож, резак, мухой! — рявкнул Салутаур и, полу;
чив искомое, мощным толчком вогнал его в ковригу.
Потом из ларя выкатился круг тминного сыра и, под не;
скончаемое ликование, печеная утка. Цедринь сунул скатер;
ку в ларь с намерением закрыть его, но Салутаур воскликнул:
— Стой, стой, там вроде как оставалось! — И, запустив в
ларь свою лапу, вытащил вторую печеную утку, тючок с вяле;
ными окунями и большой свежекопченый окорок, что рассу;
дительный провинциал решил приберечь для себя. — Ах про;
хвост, — гремел Салутаур дьяконским басом. — Гляди, какой
фармазон, самое лучшее утаить хотел. Да, брат, раз уж взялся
угощать, угощай на все! Ну, други, тащи ножи, тащи вилки, да
здравствует артист провинции в лице лакомки Щедриня или
Кудриня, как там тебя, черт возьми, кличут!
— Цедринь, — совсем тихо ответил юноша. Несмотря на
всю честь угощать титанов искусства, ему было жаль окоро;

[146]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

ка, коего достало бы до Рождества, а особенно бывших ему
крайне по вкусу вяленых окуней, коих саморучно выловил и
вывялил младший брат.
Меж тем Бицен уже растопил свою буржуйку. Вскоре ее
длинная труба начала, нагреваясь, страшно трещать — и сквозь
недюжинный просвет между звеньев было видно, как внутри
мечутся искры. Курцум спросил:
— Скажи мне, Бицен, когда ты, наконец, починишь и под;
вяжешь к потолку эту трубу? Однажды свалится тебе на горб.
— Раз эта труба нечищеной и неподвязанной прослужила
сорок лет, то наверняка прослужит и следующие сорок, — от;
брил Бицен с дряблым и миролюбивым смешком.
— А ну, други, пьем, пока дом Бицена не усох, — вновь воз;
звал Салутаур, широким взмахом опрокинул стакан водки и
взревел так жутко, что любой лев позавидовал бы.
— Не выпивайте, друзья, всего, оставьте для дам, — сказал
Курцум, что все это время лишь наблюдал да посмеивался.
— Для дам!? — раздались голоса. — Таковые сегодня не
предвидятся.
— Явятся непредвиденно. Сегодня Эжен Жибейка при;
был из Парижа и обходит с адъютантом Ригу дозором. Ясное
дело, пронюхает и о нас, а тогда без дам не обойтись.
— Едва ли в первый же вечер в обход пустится, — возразил
Поса.
— Именно что в первый, дабы показать, что прибыть из
Парижа значит для него не более, чем для Вейпа приехать из
Краславы.
Помянули волка, а он и тут. Едва Курцум объявил свое, как
в прихожей раздались шаги, а миг спустя в дверях показался
Эжен и его “адъютант”, оказавшийся не кем иным, как антре;
пренером Пушмуцовым.
— Здорово, латыши! — возгласил Эжен.
— Хо, хо! Здорово, меценат! Здорово, странник! Салют,
антрепренер! — отвечал хор художников. Эжен лениво снял
чудно выгнутую шляпу из особого серо;пятнистого, как
брюшко совы, фетра, с низкой тульей и толстым шелковым
шнуром вместо ленты, бросил ее на видное место, затем не;
брежными жестами звезды экрана стянул дивные перчатки
рыбьей кожи, кинул их в шляпу, распахнул пальто, выпростав
парижский шарф, красивый и яркий, и стал, уперев руки в
бока. Поса незаметно поднялся и придвинул ему свой стул.
— Чем, бедные, пробавляетесь? — спросил Эжен, легко кив;
нув Посе головой в ответ на его любезность. — Сучок или конь;
як “две косточки”? Вот вам арманьяк, что пили мушкетеры, со;
бираясь на дуэль за своих дам. Настоящий арманьяк! Ставь на

[ 147 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

стол, шакал! — велел он Пушмуцову, который тотчас извлек из
внутреннего кармана большую пузатую бутылку и шлепнул ее
посередь стола.
Вся компания возликовала. Пошли объятия и рукопожа;
тия. Казалось, с большей частью художников Эжен был нако;
ротке и чувствовал себя в мастерской как дома.
— Ты, брат, должно быть еще Парижем пахнешь, иди;ка
ближе, — звал Салутаур, который уже раз пять собирался в Па;
риж, но вечно пропивал, прощаясь с Ригой, отложенные день;
ги: — Валяй нам про Париж и парижанок! — Вейп откинул го;
лову, издал громкий ревнивый вздох, но Эжен возразил:
— С чего вдруг рассказывать вам о парижанках, когда вы
ни одной нашей девушки не позвали? Что тут делается — заго;
вор, нелегальное собрание? Други! Мне здесь по душе, но так
не пойдет. Где телефон, Бицен?
Бицен приподнял нечто вроде занавески, маскирующей
скошенный карман в стене, где висел аппарат. Эжен набрал
номер, и, полуопершись о столик, начал разговор, то и дело
лукаво перемигиваясь с кутилами.
— Ага! Ты? Добрый вечерочек. Явился. Да;да, прямиком
из Парижа. В шесть сорок прибыл. Давай, собирайся к нам!
Что, хотела рано лечь спать? Ну знаешь ли, отдохнем на клад;
бище, а сейчас быстренько ко мне! — Тут лицо Эжена стало
темнеть, пока полностью не омрачилось. — Не придешь? А
здесь столпы собрались. Салутаур Великий. Нечестивец
Вейп. Прекрасный Поса. Не интересно? А кто тебе нужен?
Послушай, не куксись хотя бы на этот раз! Э;эх, ну спокойной
ночи! — Эжен недовольно бросил трубку.
— И не надейся, наши красавицы не какие;то там пари;
жанки по вызову! — веско сказал Салутаур, страшно доволь;
ный провалом высокомерного Эжена.
— Шакал! — сказал Эжен Пушмуцову, не обратив внимания
на Салутаура. — Бери такси, дуй к Милде, хватай ее и езжайте
к этой, — он указал на телефон, — уговорите на пару. Наверня;
ка, только попросите как следует! — И, нахлобучив Пушмуцо;
ву котелок на брови, вытолкнул его за дверь. Затем медленно
снял пальто, чтобы дать собравшимся полюбоваться длин;
ным спортивным пиджаком в клетку, с разрезами по бокам,
каковой рижане видали лишь в американских фильмах, и,
усевшись на стул, все время хранимый для него Посой, ска;
зал: — А теперь рассказывайте, что новенького. Много ли По;
са картин продал?
— Столько, сколько сумел раскрасить, — вместо Посы от;
ветил Курцум.
— А ты, Салутаур, — когда твоя выставка?

[148]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

— Окаянный паук Пушмуцов сулит, сулит, да ничего не де;
лает. Никто;де не купит моих картин, а он не возьмет про;
цент. Не мог бы ты, Эжен, сказать, пускай не ломается?
— Тогда сам устрой!
— Сам? Да упаси бог! Стоит задуматься обо всех этих разре;
шениях, приглашениях, каталогах, редакциях и рекламах, как
в голове у меня жужжит. И этот олух, эта пыль с моих ног, эта
больная водомерка Пушмуцов станет меня поучать! Меня, Са;
лутаура! Напиши, дескать, по меньшей мере двадцать карти;
нок — пейзажи в светлых тонах гладким мазком, чтоб было,
что продать. Черт меня подери! Не будь я Салутаур! Разве не
получал я два года подряд поощрительную премию? Разве про;
чел ты обо мне хоть одно недоброе слово? Разве не берут меня
музеи? А захребетник этот еще имеет наглость говорить мне в
глаза — одни музеи, мол, берут: пару работенок в год, — критик
хвалит, а зритель не идет. — Заломать сего как Иакова!
— Выставка Салутаура это верный провал, — сказал Кур;
цум. — Рисует на огромных простынях одну уборку да разбра;
сывание навоза. Ну какой обыватель вывесит подобное зре;
лище у себя в жилище? Полюбуйся, как Поса пишет — дворцы
да сытые домики за ивовыми аллеями! Ему и выставок не на;
до, работы из мастерской уходят еще сырыми.
— Ах ты, мазила немазаный, запрудил весь город своими
открытками... — заорал красный как рак Салутаур.
— Ша, парни, мир! — вмешался Эжен, барским жестом
простирая навстречу руки. — Как только обзаведусь новой
квартирой, для каждой комнаты возьму по художнику. Тебе,
Салутаур, самая большая — гостиная.
— Жди, пока отчим тебя к деньгам подпустит, — буркнул
Салутаур.
— Подпустил уже... — тихо сказал Эжен.
— Да ну, впрямь? — спросил Салутаур.
— Вчистую, — цинично подвел черту Курцум.
Эжен кивнул головой.
— Сочувствуем! Сочувствуем! — раздалось со всех сторон,
затем на миг воцарилось вежливое молчание.
— Однако Циемалда живет поблизости. Пора бы ей
быть, — как бы сам с собой рассудил Курцум.
— Циемалда? — горячо зашептал встревоженный Поса, —
здесь будет Циемалда?
— Что, разве вы не слышали, как Эжен звонил?
— Что, разве Циемалде? Ну, мне пора, пора, — забормотал
Поса и подхватился.
— С чего такая спешка? — удивился Салутаур. — Неужто те;
перь даже по ночам заказы ловят?

[ 149 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

Поса метнулся было в коридор, но неудачно: в передней
уже звучали шаги, а мгновение спустя Пушмуцов ввел в мас;
терскую двух барышень — брюнетку и блондинку. Нароком
мешая Посе, искавшему лазейку к бегству, Курцум прянул да;
мам навстречу:
— Вот чего нашему вертепу недоставало — идеала! От спо;
ров о художествах нас спасут художницы. — Поса, женофоб
лютый, вам салютует!
Поса кисло улыбнулся и расшаркался. Все вскочили. Эжен
триумфатором вышел вперед и согнулся перед дамами в це;
ремонном поклоне.
— Ну, путешественник, сильно ли ты изменился? — спро;
сила темноволосая и, слегка поколебавшись, коснулась губа;
ми щеки Эжена.
Хотя Цедринь отлично знал, что богема не придает поце;
луям особого значения, оказание Эжену подобной чести по;
казалось ему излишним. Уже с первого момента на вокзале за;
носчивый парижский вояжер ему не нравился, а нынче стал
казаться мерзким и невыносимым.
Гостьям срочно предоставили лучшие места на ужасно по;
трепанном диване. Была вынута свежая посуда, резано, маза;
но, колото, взбито, грето и подано. Компания кипела, смея;
лась, болтала; лишь трое сидели тихо: Курцум, Поса,
которого Курцум придерживал одной рукой за талию, и Цед;
ринь. Они молча глазели на девушек.
Первой в глаза бросалась статная полная блондинка. Ярко
и смело одетая, дерзко встряхивая пышнокудрой головой,
она смеялась, ворковала и болтала без умолку со всеми сразу;
все движения она исполняла с особой грацией, будто на сце;
не. Неизвестно, играла ли она раскованность и страстность
или обладала ими в действительности, но в среде этой она
ощущала себя рыбой в воде. Брюнетка же, стройная, с пря;
мыми по;мужски плечами и небольшой головкой, выглядела
солиднее. Держалась кротко, говорила мало, обращаясь
лишь к одному собеседнику. Нечто двуликое читалось в чер;
тах ее загорелого за лето лица. Мягкая женственность и поч;
ти надменная твердость разом. Когда прохладные серые гла;
за слабо вспыхивали под коричневой английской шляпой,
губы тотчас ломала презрительная ледяная линия; когда бро;
ви испытующе сдвигались, милый девичий смех тотчас раз;
ряжал грозу. Хороший наблюдатель нашел бы, что она всяче;
ски старается быть под стать этим людям, быть любезной и
незаметной, но это не то общество, которое она бы любила
или ценила. Но столь острым глазом средь собравшихся мог
похвастаться один Курцум.

[150]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

Спустя некоторое время Цедринь заметил, что они все
трое следят за одной лишь темноволосой — Поса со страхом,
Курцум со странной ироничной меланхолией, а сам он с го;
рячим интересом, ибо профиль ее, с чуть вздернутой верх;
ней губой, поразительно напоминал профиль девушки, столь
часто рисуемой им в мечтах и грезах.
В один из тех удивительных моментов тишины, что насту;
пают даже посреди самых шумных застолий, Курцум вздох;
нул так громко, чтобы гостьи могли его слышать:
— Поса, Поса, какой ты в своем роде счастливец, у тебя
есть воспоминания! — Поса скривился, словно выпил яду, но
Курцум продолжал: — Моменты былого счастья суть косты;
ли, на них можно прыгать дальше и с перебитыми ногами.
Полные и уже немного обрюзгшие щеки Посы странно за;
прыгали.
— Вы это, Курцум, попомните, — зашипел он, вырвался из
объятий Курцума и сел в другом конце стола. Брюнетка мед;
ленно наклонилась к Курцуму и тихо спросила:
— Отчего вы его дразните?
— Оттого, что он осмелился поднять на вас взгляд, пре;
красная Циемалда.
— Кто же вам об этом поведал?
— Не зря меня зовут всеведой. Иначе что бы ему бежать
вас как огня?
— Разве всем, что знаешь, нужно сразу делиться?
— Но как еще остальным узнать, что я это знаю?
— Неужели это так важно?
— Да это всё! Человек тем и отличается от скота, что может
сказать то, что знает. К примеру, я уже знаю, что вы очень нра;
витесь моему юному другу, — Курцум указал на краснеющего,
словно ему надавали пощечин, Цедриня. — Дорогой мой малие;
нец, не стоит вам пялиться на дам, тем более на скульптора Цие;
малду! Вы опоясались мечом, чтобы завоевать Ригу, не воюйте
же за женщину! Человек способен утолить лишь одну сильную
страсть. Начав потакать многим страстям, рискуешь остаться
на бобах. — Все смотрели на Цедриня, смеясь с хмельным добро;
душием. Цедринь сжался в комок и внутренне кипел.
— Не слушай ты Курцума, — рявкнул Салутаур, расправля;
ясь с жареной утиной гузкой, и продекламировал: — “Я разде;
лал рижский замок и всех девок сгоряча”.
Курцум вдруг рассмеялся, высоко и пронзительно. — Но:
“Тебя девка танцевала на горячих кирпичах”. Отопри снача;
ла замок, потом поговорим о замке!
— Знаешь что, Курцум, нарвешься ты у меня на трепку... —
отозвался Салутаур, норовя выбраться из своего угла.

[ 151 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

— Расскажите о Париже, Эжен, — сказала Циемалда, что;
бы потушить ссору. Эжен мгновенно просунулся между про;
тивниками:
— О Париже? Но я повидал также Ниццу, Монако, Довиль,
пересек всю Германию и сорвал банк в казино в Сопоте!
— Ай, в мире всего два красивых города, которые стоят
разговора, — мечтательно сказал Вейп.
— А именно? — спросил кто;то.
— Париж и Краслава, — отрезал Вейп, родившийся в Кра;
славе. Все засмеялись.
— Ну так о чем вам рассказать? — спросил Эжен, — о ревю,
о кабаре, о китайском квартале или веселых домах в районе
рынка?
— Про “Сфинкс”, куда отправляется рижанин первым де;
лом, — сказал Вейп с видом искушенного нечестивца.
— Расскажите об искусстве, — сказал Цедринь.
— Много ты понимаешь в искусстве! — насел на него Салу;
таур, которому требовалось на ком;то выместить свой гнев. —
Скипидару, поди, и не нюхал? Твое дело нам водку с заедками
таскать да помалкивать. Жарь, Эжен, про гнойники! А ты, ма;
лый, зайди ко мне завтра;послезавтра в мастерскую, покажу,
в которой руке кисть держат.
Гомерический смех раскатился эхом.
— Парижские художники, они другой породы, не то что
вы, — начал Эжен, — у них узкая специализация. Выбрал кон;
кретную тему и рисует. На выставке или в салоне в силу этого
любой покупатель легко отличает одного от другого. Марке, к
примеру, пишет зеленую воду с черными лодками. Вюйяр набра;
сывает пестрых женщин на фоне пестрых обоев. Утрилло весь
в загипсованных старинных улочках...
— Смотри, какой наш Поса авангардный, с его ивами, —
заметил Пушмуцов.
— А разве Салутаур со своим помойным шапито не такой
же? — добавил Курцум.
— Но какой смысл повторять уже нарисованное? — спро;
сил Цедринь, не желавший оставаться в тени. — Так худож;
ник превращается в обойщика — и декорирует квартиры...
— Да что ж такое, никто этому птенцу клюв не заткнет? —
кричал Салутаур. — Кто;нибудь слыхал худший бред? Быть мо;
жет, этот брандахлыст скажет, что я тоже обойщик? Пойми
же, важны чувство, цвет, посыл, а не то, что именно ты ма;
жешь, балабол!
— Иной большой мастер из новых всю жизнь пишет две
корюшки и грушу, а вон какая слава! — присоединился
Вейп.

[152]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

Курцум глядел на Цедриня с улыбкой. И, черт возьми,
Циемалда глядела на него с улыбкой. Но не долго. Все сгруди;
лись вокруг Эжена, травившего парижские байки.
Цедринь насупился. “Красивая Рига, гордые рижане, — ду;
мал он, — нелегко здесь будет”. Видя, что никто за ним не на;
блюдает, он потянулся за одной из бутылок, налил большую
рюмку водки, повертел ее в пальцах, понюхал, одним махом
выпил и, скривившись, сел на место.
— Жжется? — услышал он насмешливый голос над самым
ухом. Циемалда пересела поближе. Все тело провинциала об;
дало волной жара — вероятно, от водки. В ушах все еще звуча;
ли слова матери, сказанные на прощание: “Стерегись, сынок,
тех рижских девушек!” Ему хотелось отшутиться, но ответ вы;
шел бледноват:
— Крепка.
— Видимо, опыта недостает?
— Так и есть... правду говоря, еще ни разу по;настоящему
не напивался.
— А сегодня решили это исправить? Салутаура всё одно не
перепьете.
— Ну, малую толику я могу держать.
Циемалда всмотрелась в Цедриня почти с материнской
нежностью.
— Неужто в Малиене не нашлось девушки, чтобы при;
брать вас к рукам и не пустить одного по свету шляться?
Цедринь улыбался.
— У меня еще и времени;то не было о них думать.
— А чем же вы все время занимались?
— Рисовал.
— Бедный мальчик, — Циемалда провела рукой по его во;
лосам, — лобик совсем мокрый. — Вынув платок, она промок;
нула Цедриню лоб. Тот смутился окончательно. Еще раз вгля;
девшись, Циемалда отодвинулась и спросила: — Сколько вам
лет — на самом деле?
— Двадцать четыре.
— А я думала — каких;нибудь восемнадцать.
— Детинка на выданье, у нас говорят. — Продолжая крас;
неть, Цедринь улыбался.
Циемалда задумчиво извлекла из сумочки коробку папи;
рос и закурила. Затем, как бы опомнившись, предложила
Цедриню.
— Я не курю, спасибо!
— Даже не курите! — воскликнула Циемалда. — Вы, знае;
те ли, слишком правильный для того, чтобы быть художни;
ком.

[ 153 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

Пока Циемалда разговаривала с Цедринем, Эжен уже не
один раз скосил глаза в их сторону и, наконец, прервав свой
рассказ, встал.
— Ну хватит, — сказал он, — ноги совсем затекли. Бицен,
поставь какую;нибудь пластинку! — Где;то в углу зашуршал
спрятавшийся среди рухляди охрипший патефон. — Потан;
цуем, Мальда?
— Я не хочу, — сказала Циемалда.
— Я покажу тебе новые парижские па, — не отставал
Эжен, но та помотала головой.
— Редкий кадр, господа, внимание! — выкрикнул Кур;
цум. — Париж против Цесвайне.
— Курцум, Курцум, как бы вам все это не отлилось, — тихо
сказала Циемалда. — Я не стану танцевать, Эжен! И ты тоже,
хотя бы в память о дяде.
— Как раз поэтому он и станцует, — сказал Курцум. — Танец
победы.
Эжен, утомленный долгой дорогой, захмелел очевидно
сильнее, чем сам полагал. Он горько сказал:
— Ты все делаешь мне назло.
— Разве я не пришла?
— После таких;то просьб. А теперь вот сидишь, чтобы по;
злить меня, с первыми встречными... даже танцевать не
идешь. Может, выпьешь на брудершафт с этим... твоим но;
вым другом?
Рьяность Эжена льстила Циемалде и в то же время каза;
лась оскорбительной. В их разговор уже вслушивались. На ее
губах зрел еле заметный, но весьма ироничный смешок.
— Целоваться можно и без брудершафтов, — сказала она,
прильнула к Цедриню и поцеловала его в губы. В испуге,
удивлении, краске стыда Цедринь обмяк на своей скамье, но
Курцум, а с ним остальные зааплодировали и закричали ура.
Его спас внезапный вопль радости, перекрывший бучу:
— Ага, дорогуши, в итоге я вас нашел! Здесь, значит, вы!
На голубятне!
За спинами гостей Цедринь ничего не видел, лишь чувст;
вовал, как в руку ему суют рюмку, и слышал шепот Курцума:
— При сильных переживаниях не повредит глоток сивухи.
Выпив рюмку, Цедринь привстал. Посреди мастерской
крутился сильно потертый мужчина за пятьдесят, хотя об;
стоятельство это ничуть не умаляло его жизненной энергии.
Плотное цилиндрическое тело двигалось челноком, запол;
няя собой все пространство. Под крупной головой молодец;
кие плечи гляделись узковато. Гладкий череп напоминал кри;
во смятую плюху красной глины, а широкое лицо, забранное

[154]
ИЛ 3/2019

огромной скобой подбородка, горело предупреждающим
сигналом. Меж щеками;булками безостановочно гримаснича;
ли плотные, исчерна;красные губы, приоткрывая клиновид;
ные ряды зубов, где посиневшие и побуревшие зубы чередо;
вались с золотом. Ноздри тупого, толстого носа глядели
кругом как у ребенка, когда тот, повесничая, прижимает лицо
к стеклу. Черные лукавые глазки стреляли без остановки из
заплывших бойниц за золотыми очками. Гуляки оживились
разом. Все расселись по краям комнаты, отдав середину при;
шельцу, который метался, жестикулируя, ураганом из угла в
угол, как одержимый. Правда, разглядеть лик мужа сего было
не так;то просто, он кривлялся и менялся; то обнажая золо;
тую ухмылку, то собирая морщины и складки, то одухотво;
ренно, в сиянии золотой оправы представая милостивым и
по;королевски прекрасным.
— Ага, господин Жибейка счастлив воротиться, — возгла;
сил он, заметив Эжена, — в Риме тоже побывали?
— Нет, только Париж, Берлин... — начал Эжен, но визитер
перебил его:
— Кто не видел Рима, тот не видел ничего. Я был там пят;
надцать лет тому назад, а он стоит перед глазами как живой.
О вечный город! Вы же знакомы с моими римскими миниа;
тюрами, не так ли? — Он принял возвышенную позу, коснулся
пальцами лба и стал с выражением декламировать:

Из классики ХХ века

На Виа Аппиа
Мы пили граппиа;
А после к Тиволи
Кривые вывели.
В эфире вечера
Застыли у Петра,
Как будто тетерев
При виде сеттера.

Произнеся это, он вздохнул и покрутил в экстазе головой.
Эту краткую передышку использовал Курцум, вытолкнув Цед;
риня на середину и воззвав:
— Большой Орфей, великий Фауст, высокий мэтр ста ис;
кусств, благослови нового мученика от искусства Юрия из
Цесвайне своим благословением ста искусств, как это только
что сделала Циемалда своим пагубным лобзанием!
— Так ты новый художник? — сказал странный пришелец. —
Тебя я не знаю, но по просьбе коллег могу благословить.
— На колени, жестокая выя, на колени, малиенский пис;
кун, — кричал Салутаур, пригибая Цедриня к полу. Бросив

На стенах Умбрия,
В тарелках скумбрия...

[ 155 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

быстрый взгляд по сторонам и увидав в комнате целую гир;
лянду смеющихся раскрасневшихся лиц, несчастный юноша
в негодовании хотел было вырваться, но Салутаур заорал: —
Клоп! Ни с места! Размажу! — и всем телом навалился ему на
плечи. Цедринь дрогнул, но устоял. — Ты глянь, какой упор;
ный! Не слабеет, — дивился Салутаур. — Ну, Орфей, благо;
словляй пулеметом, чтобы сразу круговую!
Тот, кого называли Орфеем, возложил Цедриню на голо;
ву мясистую короткопалую ладонь и произнес:
— Ты, агнец, вознамерившийся принести себя на алтарь
искусства, подумай, на что решился! Музы суть злые жены.
Они не сразу убивают, но тянут за жилой жилу, сдирают за
лоскутом лоскут. И ежли не остынешь, но пьяной вошью
скакнешь на эту сковородку, то заруби на носу, что на закла;
нье благословляет тебя сам Орфей Фауст! Чего моргаешь,
юнец? — осведомился Орфей, заметив недоумевающий
взгляд напутствуемого: — Ты такой невежда, что меня не зна;
ешь вовсе? Орфея Фауста я имя принял, ибо не отсталым
предкам, но лишь творителю даются право и обязанность се;
бя крестить. Орфей как знак того, что слаще и нежнее всех
пою, неважно, поэзия ли, музыка ль, картина, а Фауст — в
знак того, что вечно и неустанно ищу я новых идей, путей, от;
крытий. Поэзия лишь грань моего таланта, лишь крупица, ко;
гда б хотел, давно бы стал известным всему миру поэтом,
скрипачом, певцом, художником, но я желаю, я создаю нечто
высшее, невиданное, непостижное, творя искусство всех ис;
кусств — союзное искусство. Недалек тот день, когда Ригу
встряхнет блестящий, мощный, дивный и пророческий па;
рад союзного искусства. Рига станет первой средь городов —
Вавилон, Мемфис, Афины, Флоренция, Рим, Париж — все да;
лее на север заходит трон искусства мира, Орфей Фауст, и
никто другой, его поставит в Риге.
В мастерской поднялся дьявольский шум, все аплодирова;
ли, стучали ногами и кричали: “Браво, Орфей! Да здравству;
ет Фауст! Риге слава!” Орфей поклонился.
— Рюмку сюда! — Салутаур протянул ему стакан водки: —
Подкрепись, пророк! Все к столу! — И с той же быстротой, с
какой говорил и двигался, Орфей упал на стул и схватил нож
и вилку.
— А, вяленые окуни — прекрасно, — восхитился он, — пе;
реливы чешуи воскрешают в памяти юность, первую ночь
любви... — Он наколол окуня и прочел:

[156]

И тут у стоечки
Нашлись настоечки
И от их крепости,
Вдруг пали крепости...

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

Меланхолично покачав головой, он долее не медлил, но
шустро взялся за еду и не промолвил больше ни слова. Видя,
что Орфей умолк, поднялся Курцум.
— Внемлите;ка мне, творцы, не хотите ли стать свидетеля;
ми некой сенсации? — Естественно, все хотели. — Тогда при;
ходите послезавтра в десять в окружной суд!
— Послезавтра в десять огласят завещание моего отчима.
Нотариус любой ценой добивался оглашения в окружном су;
де, — удивленно протянул Эжен.
— Именно это я и имел в виду.
— И что ж мы там увидим? — с полным ртом спросил Ор;
фей Фауст.
— Будет что. А вдруг старик Жибейка завещал все свое
имущество, к примеру, тебе, как пророку союзного искусст;
ва? Был наслышан о тебе предостаточно.
— И знаете, это было бы умно! Я бы тогда угостил вас всех
добрым обедом.
Вновь поднялся страшный шум: все знали, что Орфей чу;
довищно скуп.
— Не преувеличивай! Ты, может быть, и поставил бы нам
всем бутылку пива, а, быть может, всего лишь содовой, —
съязвил Курцум.
— О нет, тут уж я бы не поскупился, — отвечал Орфей, ни;
мало не смутившись.
— Так или иначе, я обещаю, что оглашение окажется сен;
сационным, — повторил Курцум. Эжен Жибейка озабоченно
взглянул на него, хотел о чем;то спросить, однако передумал.
Неожиданно раздался неистовый крик Салутаура:
— К черту, — что это? Куда вся заедка подевалась? Ты что
ли, Орфей Хваст, все подъел? Ну ты жора!
— Чего кричишь? Я только три ломтика колбасы съел да
пару окуньков.
— А куда окорок подевался? Масло куда? Лежало ведь здесь
все время. Что же мне, пустую буханку жевать? Эй, Бицен! Эй
ты, дергунок! Жратву сюда!
Курцум спешно ткнул Цедриню в руку очередную рюмку.
— Примите, примите, не расслабляйтесь, Цесвайне! —
шептал он, и Цедринь пил.
— Не сметь пить, когда к тебе обращаюсь! — не унимался
Салутаур. — Хочешь об искусстве говорить, а чести оказать

[ 157 ]
ИЛ 3/2019

Аншлав Эглитис. Homo Novus

не можешь. Я тебя еще не благословлял. Возьму в оборот, тру;
ха посыплется. Мяса на стол!
— Пейте, пейте, — шептал Цедриню Курцум, приготовляя
новый стакан.
— Курцум, — тихо сказала Циемалда, — вы не к месту хло;
почете. Какая вам выгода напоить этого юношу? — Но юно;
ша, услышав это, сердечно помахал ей рюмкой и вылил со;
держимое в глотку, аж забулькало. Он чувствовал, как его
члены начинают жить своей собственной жизнью, а руки
движутся сами по себе. С каждым мигом ему делалось воль;
готней и удобней, в душе нарастала смелость.
— Так в чем же дело! Не вечно ж на попятную? Стоп! От;
стоять честь провинции! Не выйдет, ну так хотя бы стол оп;
рокинем... — С трудом он совладал с собой и упал на стул. Все
мешалось как во сне. Казалось, мастерская идет и гудет,
кругом и кругом. Вздорный голос Салутаура донесся будто из;
далека, но его кудлатая башка уже вынырнула перед Цедри;
нем совсем близко. Сколь дико он выглядел! Цедринь встал,
протер глаза и остро глянул прямо в лицо Салутауру.
— Чего глазенапа вылупил, — рявкнул тот, но Цедринь
прянул к мольберту, на котором стоял большой — метра два в
ширину — белый холст, схватил с подставки палочку угля тол;
щиной в большой палец и ловко нанес на холст несколько
штрихов.
— Эй, чокнутый, не порть вещь! — схватился Бицен и ри;
нулся спасать имущество, но с полпути осекся. — С холста та;
ращилась здоровенная опухшая бычья морда. Цедринь снова
метнул взгляд в сторону стола и начал штриховать холст, аж
заскрипело. Появились грубые лошажьи губы, пористый
нос, косые щелочки глаз под вислыми космами бровей. Ши;
рокий штрих меж рогов взбил мощную зубровую гриву. Раска;
ты смеха пронизали комнаты.
— Салутаур! Салутаур! — в восторге орали все, так рази;
тельно похож был рисунок.
— Ну видишь, Салутаур, какой ты на самом деле козел! —
Орфей Фауст колотил себя ладонями по тучным ляжкам.
— Ах ты, бугай гулбенский! — задыхался Эжен и, обесси;
ленный приступом смеха, схватил Пушмуцова и вмял его в
диван. Цедринь сконфузился и отступил на середину, выдав;
ливая свою застылую улыбку и вертя в заляпанных углем
пальцах рюмку, которую Курцум успел ему всучить. Цедринь
не подозревал, что никто из оравы инстинктивистов и салу;
таурцев, помышлявших только о сочности красок и об энер;
гии мазка, не сумел бы набросать похожий портрет или
шарж. Успехи рисунка поразили его самого. Он с явной гор;

[158]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

достью глянул в сторону Циемалды. Однако озадаченный Са;
лутаур;таки опомнился.
— Парень, ты тут лишку зарвался! — вскипел он и стал сту;
чать кулаком по столу с такой силой, что бутылки затанцева;
ли, звеня: — Пусти;ка, задам ему трепку! — воскликнул он хри;
пло и что есть мочи рванулся из;за стола. Лицо побагровело,
жирными червями взбухли жилы на лбу, волосы стали дыбом.
Радостный хмель Цедриня обернулся сильным испугом.
Нижняя челюсть отвисла, будто его хватил удар.
— Не лезь! — схватив стул, завопил он дурным голосом. —
Сгинь, нечистый! — и в кураже отчаяния замахнулся на Салу;
таура. Вот те на — гигант, чьи бас и бахвальство намного пре;
восходили смелость, обескураженный нежданной контрата;
кой, сдал назад.
— Уйя, шальной! — кричал он, защищая руками лицо, но
поздно.
Неловким движением Цедринь поднял стул чересчур вы;
соко и случайно задел толстую дымовую трубу под потолком.
Звенья распались и, жахнув кутил по спинам и головам, рух;
нули на стол. Огромное облако горячей сажи, искр и едкого
дыма рассыпалось по комнате, затуманив взгляды и перехва;
тив горла.
Визги и вопли, топот ног, грохот и стук мебели наполни;
ли помещение. Затрещала дверь, заверещали сени, все, кто
мог, бросились прочь от скопившегося за сорок лет клуба са;
жи. Цедринь еще фиксировал черные фырчащие и сопящие
лица, метанье рук, черных и призрачных, слышал прокля;
тья, хрипы и причитания Бицена: “Воды, воды, тушите
печь!” Затем все закружилось и Цедринь утонул в бесконеч;
ности. Полубессознательно он еще цеплялся за холстину на
развалившейся раме, как за гардину, что трещала и развева;
лась, пока, запутавшись, не упал на пол. Как сквозь сон вокруг
него еще топотали шаги и хлопали двери, но вдруг все сдела;
лось на диво хорошо и приятно. Нежная волна качнула его
вверх;вниз, вверх;вниз, и вселенная полностью канула в пре;
красное забытье.

Р# $* Б
Чертенята

# 

Рассказ
Перевод М $ Г $e

ДНАЖДЫ два брата;чертенка, проводившие свои дни
в проказах на огненной поляне возле врат ада, замети;
ли, что сторож врат задремал. А они давно мечтали вы;
глянуть одним глазком наружу — и тут эта давняя мечта о себе и
напомнила. Так им хотелось посмотреть, каков тот неведомый

О

© М $ Г $e. Перевод, 2019
Перевод публикуется с любезного разрешения Союза писателей Латвии
(Latvijas Rakstnieku savien}ba)

[ 159 ]
ИЛ 3/2019

[160]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

мир, который вдруг оказался ближе, чем когда;либо ранее, и
про который мамаша им столько всего рассказывала. Они под;
бежали к вратам, но не смогли дотянуться до ключей, торчав;
ших из замка. Мигом один взобрался на плечи другому, и этакой
пирамидой они умудрились повернуть ключ. Поднатужившись,
чертенята чуток раздвинули створку ворот и протиснулись на;
ружу! Врата, захлопываясь, крякнули, сторож проснулся, но, ни;
чего особого не приметив, подумал, что все это ему приснилось.
А чертенята устремились прямо вперед по длиннющей,
мрачной пещере, которая соединяет мир людей с преисподней.
Они бежали, бежали пока ноги несли, и не могли остановиться,
даже очутившись, наконец, на белом свете. Солнце ослепило их
привыкшие к мраку глазки, и чертенята шлепнулись, запыхав;
шись, на тенистый склон. Немножко полежали, переводя дух,
но, как только привыкли к дневному свету, начали глазеть по
сторонам и удивляться, до чего разноцветен, красочен мир. Ух
ты, как все тут по;другому, каким кажется все пригожим да свет;
лым! Ведь дома, в аду, вместо неба возвышался закопченный
свод, под ним висел огромный, мерзкий змей и плевался огнем,
и лишь это пламя жуткими всполохами освещало дальние зако;
улки преисподней. Смотреть на змея было невозможно, до того
гнусно он блестел, а на воле небеса так и притягивали к себе
взгляд — ласковые, голубые. Вместо синевато;красного пламени
под копытцами стелилась зеленая, податливая трава, на лугу пе;
стрели цветы. Они колыхались на ветру и как будто шептали
прохожему: — Сорви нас, побудь с нами!
Чертенятам адский огонь давно надоел, поэтому они гуля;
ли по лугу, рвали цветы и кидались лепестками, гонялись за ба;
бочками и отрывали им крылышки: они ведь были проказни;
ками и не знали, что так поступать нельзя. И потому, услыхав
пение пташек, малыши отправились ловить певцов прямо в
лесную чащу.
Там они встретили быстроногих белок, прыгавших по де;
ревьям. Чертенятам понравилась игра, и они попросились бел;
кам в товарищи. Белки согласились. Все вместе стали они пры;
гать с кроны на крону, с ветки на ветку. И прыгали до самого
заката солнца, пока белки не легли спать, закусив орехами. За;
бравшись под густую ель, чертенята тоже решили отдохнуть, но
уснуть так и не смогли. Они привыкли к адской жаре и в лесу на;
чали мерзнуть. Когда же начал накрапывать мелкий дождик,
сил терпеть холод совсем не осталось, и братья попытались
одолжить у белок какой;нибудь тулупчик. Белки ответили, что
они спят каждая в своей шубке и выручить чертенят не могут.
Из лесу пришлось убежать, и наши герои помчались куда
глаза глядят, пока не наткнулись на крестьянский дом. В доме

[ 161 ]
ИЛ 3/2019

Рудольф Блауманис. Чертенята

все давно легли спать, и чертенята решили, что можно без
приключений выбрать теплое местечко для ночлега.
— Нет на свете этом места горячее печки в риге, — вспом;
нили они рассказы мамаши и отправились во двор. Дурачки
не знали, что крестьяне топят печки в ригах лишь осенью да
зимней порой.
Забравшись в глубокую печную яму, они обнаружили, что
печка не только холодная как лед, но и забита горшками. В
доме не было погреба, поэтому хозяин, чтобы масло не рас;
таяло, хранил готовый товар в яме.
Чертенята расстроились — где согреться?
— Папаша говорил, — сказал первый братец, — что этот
хозяин шибко ученый. Но какого черта он смастерил печку,
которую не топит и напихал в нее масла? Вот у нас ни одна
печь не стоит без дела. И вовсе не масло в ней топится...
Действительно, про этого мужика черт рассказывал в аду
как;то, что он большой умник и очень набожный, и никакими
соблазнами к его душе не подобраться. Чертенята хорошо за;
помнили разговоры старших.
— Устроим ему пакость какую;нибудь, — предложил другой
чертенок. — Может нам удастся то, на чем сам папаша рога се;
бе пообломал. Братан, поблизости от риги я видел канаву с
мостиком. Снесем мостик и натаскаем вместо него... это мас;
ло. Ночь так холодна, а работа согреет и... утром над мужиком
похихикаем.
— Дело говоришь, — ответил второй брат, и они разобра;
ли мостик, будто его никогда и не было. Вытащили из риги
горшки с маслом, и вывалили содержимое в канаву. Когда ра;
бота была сделана, радостные чертенята стали беситься,
прыгать и случайно наткнулись на бочку дегтя.
— Э;ге;ге! Слушай;ка, а может нам налить в горшки смолы
и засунуть их обратно в печку? — предложил старший братец
младшему, — мужику вовсе беда, а нам удовольствия — вдвое
больше.
И они разлили деготь по горшкам и разместили их в печ;
ке риги.
Проказникам эта шутка так понравилась, что они решили
учинить еще какую;нибудь пакость — наловили летучих мы;
шей, собрали за ригой в траве светлячков и привязали их пау;
тиной к ушам летучих мышей. Летучих мышей чертенята вы;
пустили в амбаре, и те начали тыкаться во все стороны,
словно птицы с огненными глазами.
Однако и этого им показалось мало. — Чего;нибудь еще на;
до учудить с хозяином, отнесем мужика в хлев и уложим его в
бычьем загоне.

[162]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

Чертенята зашли в хлев, отвязали быка, вывели наружу и
привязали к изгороди. После, украдкой, они залезли в избу,
легко подняли с постели хозяина, который после работы
спал как убитый, отнесли его в хлев и положили на подстил;
ку у кормушки быка. Быка же ввели в комнату и уложили в по;
стель хозяина — на мягком, подогретом соломенном матрасе
быку понравилось.
Все было готово! От таскания ведер и быка братья разго;
рячились, им стало жарко, несмотря на прохладу, и захоте;
лось поплавать в пруду, который блестел под луной недалеко
от колодца. Вместо шлюпки они прихватили в избе квашню
для хлеба и потащили ее к пруду. Добравшись с квашней до се;
редины двора, они вдруг увидели двоих здоровенных мужи;
ков, входящих в калитку. Бросив квашню, чертенята шмыгну;
ли в малинник и стали наблюдать из засады, что предпримут
незнакомцы. А это были грабители, решившие прирезать, да
и обобрать зажиточного крестьянина. Они подкрались к ок;
нам, вынули рамы и залезли в избу. Один из злодеев тихонь;
ко подошел к постели, прислушался к дыханию спящего и со
всего размаха ударил кривым острым ножом, целясь прямо в
сердце. Но нож попал по рогу быка, и соскользнул по нему
вниз, лишь чуть поранив лоб животного.
Отчаянно взревев, бык вскочил, выбрался из хозяйской
постели и начал, яростно мотая головой, шарахаться по ком;
нате, преследуя грабителей. Насмерть перепуганные зло;
умышленники вывалились, пихаясь и толкаясь, из окна, и ку;
барем скатились в малинник.
— Этот хозяин страшен и силен как бык, — дрожа, шепта;
лись бродяги. Чертенята обеими лапками зажали рты, чтобы
приглушить разбиравший их смех.
Бык еще некоторое время покрушил утварь, устал, и, со;
пя, повалился возле печки на бок. Хозяйка, спавшая за сте;
ной, проснулась от дикого грохота, но не смела и пикнуть. Ей
показалось, что это сам нечистый залез в дом: она замотала
голову одеялом и дрожа крупной дрожью, молилась.
Когда шумная возня в доме наконец стихла, оба вора вылез;
ли из ягодника и решили прокрасться в хлев. Потерпев неуда;
чу, воры решили украсть быка, приговаривая, что двум быкам
в одном дворе все равно не ужиться. Но стоило им приот;
крыть дверь хлева, как проснулся хозяин. Он вскочил, не по;
нимая где он, и шарил в темноте руками: — Кто там? Где я?
Услышав из темноты вопли, злодеи решили, что бык заго;
ворил человеческим голосом, захлопнули дверь и бросились
в ужасе в ригу, чтобы спрятаться в печной яме. Но, как и чер;
тенята, свалились на горшки.

[ 163 ]
ИЛ 3/2019

Рудольф Блауманис. Чертенята

— Это масло, — сказал один из них. — До него колдун не;
бось не добрался, наше счастье, что забежали в ригу — смо;
жем наконец наесться масла от пуза.
Они немного подождали, и вокруг вроде все стихло. Граби;
тели вылезли из ямы, обнаружили во дворе квашню и подтащи;
ли ее к риге — чтобы сложить туда ворованное масло. Первый
вор спустился в яму и принялся таскать горшки наверх, склады;
вая их вокруг края ямы, а второй открыл один из горшков, что;
бы переложить масло в квашню. Хотел было взять ком масла,
но завяз по локти в дегте.
— Вот черт! — воскликнул он, вытащил кое;как руки и в
сердцах пнул ногой горшок. — Что опять за дерьмо? Горшок
плюхнулся обратно в яму, да прямо на голову другому злодею,
который с воплем выскочил наружу, весь в дегте, как деревен;
ская ведьма.
— В горшках деготь! — завопил первый вор, обнаружив;
ший ту же липкую жижу в других горшках. — Чтоб того леше;
го, что все это учудил, в этом дегте в аду сожгли!
Проклиная все на свете, бросились злодеи из риги вон,
искать, как смыть жижу. Тот, на чью голову опрокинулся гор;
шок, изгваздался так, что платье пришлось снять и нести в
руках — выбросить жалко было.
— Я этому гаду этого так не оставлю, — злобно клялся
вор, — и даже ежели всю ночь напролет придется здесь про;
сидеть, не уйду, пока чего;нибудь не сопру. У второго бродили
в голове не менее мстительные мысли, и они решили увести
хозяйского коня. Но конюшня оказалась пустой — конюх с ве;
чера отправился в ночное.
— Не везет нам нынче, — сокрушаясь, воры двинулись в ам;
бар, надеясь, что хоть там им что;то обломится. Не тут;то бы;
ло — стоило им приоткрыть двери амбара, как навстречу броси;
лись летучие мыши, царапая злодеям уши жесткими
крыльями. — Свят, свят! И в амбаре нечистая сила — злоумыш;
ленники ошалели при виде яростно горящих глаз, — спасайся
кто может! И, закрыв руками уши, рванули сломя голову наружу.
Тем временем хозяин пришел немного в себя и осторож;
но выглянул из хлева. Увидев стремительно удаляющуюся па;
рочку, он схватил палку и пустился в погоню. Окончательно
растерявшись, грабители, уже совсем ничего не соображая,
кинулись обратно в сторону риги, хотели пробежать по мос;
тику и застряли. Желтое масло, которое они приняли было
за дощатый настил, оказалось мягким, и они увязли в нем по
ляжки. Но то ли Бог услышал их мольбы, то ли хозяин протя;
нул свою палку в помощь, только несчастным удалось вы;
браться из канавы на другую сторону и пуститься наутек, да;

[164]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

же не поблагодарив хозяина. Крестьянин, хохоча, помахал
им палкой вслед.
— Так это вы — те ухари, что перетащили меня в хлев, —
проговорил он. — Что ж, в следующий раз подобные шуточки
больше не взбредут вам в голову. Уж я бы вам за это наподдал
бы... Ба, а что это они тут побросали? Вишь, вся одежка в дег;
те. Неповадно будет возле бочки с дегтем шляться!
Приподняв платье с земли кончиком палки, крестьянин
хотел отбросить его прочь, но тут в кармане что;то звякнуло.
— Эка, денежки там что ли зазвенели, — мужик нагнулся и
достал из кармана тяжелый кошелек. — Гляди;ка, какой вор
пошел порядочный, еще и платит за свои безобразия.
Хозяин открыл кошель, и оказалось, что в нем полно зо;
лотых монет. Обрадовавшись, он засунул кошель за пояс и
поспешил в избу, к жене, рассказать об удаче.
Жена его так перепугалась, что, заслышав голос мужа, приня;
лась дрожать и рыдать и смогла остановиться только тогда, когда
в печи был разведен огонь, бык вернулся в хлев, а все углы из;
бы — добросовестно осмотрены. Успокоившись, она прислуша;
лась к словам мужа, что в избу проникли не злодеи, не привиде;
ния, а всего лишь шутники, которые, устроив пару каверз, щедро
заплатили за содеянное и ушли. Крестьянин показал жене день;
ги, вставил обратно окна, супруги улеглись спать и спали до утра.
Встав спозаранку, хозяин, похохатывая, занялся уборкой ис;
порченного масла, а хозяйка напевала, отмывая от дегтя горш;
ки. Однако чертенятам, которым ночные приключения ворюг
доставили превеликое удовольствие, утреннее хозяйское весе;
лье показалось пренеприятным. Они хотели напакостить кре;
стьянину, а вместо этого спасли его от смерти и подарили денег.
Вышел непорядок, надо было срочно что;то придумать. Черте;
нята просто обязаны были совершить какую;нибудь пакость,
чтобы хозяин встретился;таки наконец с чертом. Весь день они
валялись, нежась на солнышке в стогу сена и размышляя. Сиде;
ли, сидели и высидели...
— Я наведу порчу на хозяйскую лошадь, дабы та сбрасыва;
ла всякого, кто на нее заберется, — сказал первый. — Слышал
я, что подошла очередь хозяина ехать в ночное — ежели так,
он сегодня же свернет себе шею.
— А я, а я заколдую колодец, — подхватил второй. — Всякий,
кто подойдет к нему за водой, провалится и потонет в нем. —
Как задумали, так и сделали: заколдовали коня и колодец заго;
ворили, а сами попрятались.
Однако хозяин от радости, что разбогател, решил не ездить
более в ночное, а велел насыпать лошадям в кормушку поболь;
ше вкусного овса. Воды днем из колодца натаскали столько, что;

[ 165 ]
ИЛ 3/2019

Рудольф Блауманис. Чертенята

бы хватило до утра. Покусывая коготки от нетерпения, чертеня;
та следили из укрытия, как хозяева и батраки все до единого лег;
ли спать. Ну и будь по;ихнему, решили чертенята, они и сами ус;
тали и были уже не прочь поспать ночью возле теплой печки.
Но тут они заметили мужчину, который входил во двор. Они тут
же узнали его: это был один из вчерашних грабителей.
— Видать хлопец вернулся за хозяином. Теперь;то он его
точно зарежет, — потирая лапки, переговаривались между со;
бой чертенята.
Но громила не пошел в сторону избы, а пролез в конюш;
ню, так как вознамерился во что бы то ни стало увести хозяй;
скую лошадь. Его приятель стоял около калитки неподалеку
от колодца. Он караулил другую лошадь, которую они уже ус;
пели украсть у соседа.
Тем временем злодей вывел коня из конюшни и попытался
вскочить ему на спину, но так неудачно, что лошадь начала бры;
каться, вставать на дыбы и метаться по двору. И так и сяк ста;
рался злодей ее укротить, задабривал всячески — все напрасно.
Лошадь не успокоилась, пока не скинула седока. Падая, коно;
крад свернул себе шею, да так, что голова чуть не оторвалась.
Второй злодей все ждал, ждал за калиткой, но умаялся сто;
ять и сел, прислонившись к колодезному журавлю. Лошадь,
почуяв воду, стала принюхиваться и тянуть шею. — Пить хо;
чешь? — спросил вор. — Погоди, сейчас зачерпну тебе. Он
взял крюк на краю сруба и опустил ведро вниз. Но вытягивая
полное ведро, поскользнулся, упал головой вниз и утонул в
колодце. Так злодеи нашли свой конец.
— Что за дурачье! — бранились чертенята. — Хозяина при;
резать не сумели, сами в лапы смерти угодили!.. Ну, что ж, па;
паша будет рад... — И забрались они в кухонную печку и гре;
лись в едва теплой золе до тех пор, пока не пришла хозяйка и
не разожгла огонь прямо у них перед носом. Вместе с клуба;
ми дыма чертенята выскочили через дымовую трубу и усе;
лись на кровле, за выступом на краю крыши, чтобы оттуда
подсмотреть, что хозяин станет делать.
Увидев мертвеца да коня, разгуливающего на воле по дво;
ру, хозяин сразу смекнул, что за гость к нему пожаловал. Ос;
торожно ухватил поводья и хотел отвести животное обратно
в конюшню. Но лошадь стала фыркать и плеваться, брыка;
лась, пятилась — одним словом, вела себя, как всякая заколдо;
ванная скотина.
— Ага, — сказал хозяин. — Я догадываюсь, в чем тут дело.
Этот поганец заколдовал тебя. Он дотянулся до полочки над
входом в конюшню, схватил воткнутую там ветку рябины, со;
хранившуюся с Троицына дня, и трижды прошелся ею по

[166]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

спине животного. Вмиг конь успокоился, и хозяин смог за;
вести его в конюшню. Заклинание потеряло свою силу.
— Ну, дружок, и твоя очередь подоспела, — обратился хо;
зяин к мертвецу. Взвалил покойника на спину и понес за во;
рота, выискивая место под забором, куда его зарыть. Тут у ко;
лодца он увидел чужого коня и, подойдя ближе, обнаружил
торчащие из воды ноги.
— Знать вас было двое, — догадался хозяин. — Чай, кумов;
ство было у вас, шутников бесстыжих! Пусть тогда вас и во;
дой уже не разольют! И он спустил обоих налетчиков в воду.
Позвал работника, и вместе засыпали они тот колодец. Чужо;
го коня же хозяин повел, посмеиваясь, в свою конюшню.
Когда чертенята все это увидели, оба от гнева кувырком ска;
тились с края крыши. Предвкушая горести крестьянина, они
уже заранее хватались за животики, но, кто бы мог подумать —
все опять вышло как нельзя лучше для него! Неужели ничем его
не возьмешь? Ну погоди, хозяин, чертенята еще покажут тебе!
Они подобрали паклю, заткнули ею поплотнее уши, чтобы пес;
ни жаворонков и ласточек их не отвлекали, заползли в стог се;
на, каждый по свою сторону, и долго думали, уткнувшись в соло;
му, что делать. Только поздно вечером они вылезли из стога.
Думали;думали и наконец придумали.
Сразу же за домом начинался хозяйский луг, который тя;
нулся далеко за край села. Чертенята краем уха слышали, что
хозяин говорил про луг: “Будет с этого луга хорошее сено”.
Черти решили, что трава становится сеном, как вырастет, и
решили ее всю срезать, лишив хозяина надежды на добрый
корм скоту.
Они нашли две старые метлы, которые тут же превратили
в весьма удобное для косьбы приспособление, встали один в
одном, другой в другом конце луга и начали косить тучную,
сочную траву. Работа была тяжелая, но продвигалась споро,
и не успела заря зарумянить восток, как луг был гладко поко;
шен, а трава лежала ровными рядами — такое не под силу бы;
ло бы и самым проворным косарям. А усталые, измученные
чертенята потащились к дому.
Когда хозяин встал и увидел, что луг покошен, он ударил в
ладоши. — Жёнка, — позвал он, — иди посмотри, что тут опять
творится! Наш луг покошен! Хвала Господу милостивому, что
над нами! Пришлось бы нам там недели две без передышки
каждое утро потеть. Теперь все так ладно, будто бы серпом
срезано. Услышав слова хозяина, чертенята от злобы стали
белее каленого железа.
— Оставим его в покое, хватит! — сказал один. — Он так
сделается чересчур удачлив и не в меру счастлив.

[ 167 ]
ИЛ 3/2019

Рудольф Блауманис. Чертенята

— Ни за что, — молвил другой. — Попробуем еще разок. Глянь,
там хозяин гонит большую отару овец на пастбище. Превратим;
ся в барашков и заманим остальных в болотце, чтобы потонули.
— Пусть будет по;твоему, — сказал первый чертенок. Оба
вылезли из укрытия и, обратившись в ягнят, примкнули к той
отаре.
— Надо же, чудеса, — удивился хозяин, завидев черте;
нят. — Прошлой ночью прибились два барашка. Давно меч;
тал иметь черненьких овечек. Вот боженька и смилостивил;
ся надо мной. Везет же мне.
Слова эти страшно всполошили чертенят. А из;за того,
что случилось тотчас после этого, они охотно повыпрыгива;
ли бы из своих овчин вон — если б могли.
Да будет вам известно — по той дороге, на краю которой
располагалось пастбище, как раз проезжала блестящая каре;
та, а в ней — прекрасная принцесса. Когда карета подъехала к
стаду, принцесса велела остановить коней и приветствовала
хозяина, любезно кивнув ему головой.
— Вижу я, там у тебя парочка черных барашков завелась, —
сказала принцесса. — Такие изящные, так весело попрыгива;
ют, что я хочу взять их себе. Не продашь ли их мне?
— Рад послужить, милостивая государыня, — ответил хозя;
ин, держа в руке шапку.
— Сколько за них просишь?
А наш хозяин был отнюдь не дурак: он знал, что коли авгу;
стейшим особам что;то понравилось, то те не станут жалеть
денег.
— Двести червонцев, милостивая государыня.
— Двести? — повторила принцесса. — Не многовато ли бу;
дет? Почему так дорого?
— Милостивая государыня, да будет вам известно, что эти
ягнята не простые, а необычные. Ибо по своей воле присое;
динились к моему стаду, — пояснил хозяин.
Ах вот как, — воскликнула принцесса, — это совсем другое
дело. Вытащила шелковый кошелечек и отсчитала ровно две
сотни.
Но поймать барашков оказалось куда труднее, чем каза;
лось вначале. Чертенята, все слышавшие, ни за что не хоте;
ли сдаваться. Они забегали в середину стада, прятались в кус;
тарнике, забирались под карету и довели хозяина до полного
изнеможения. Принцесса, которую эта беготня рассмешила
до слез, вручила хозяину еще пару золотых и, чтобы не те;
рять времени попусту, велела своему конюху привязать лоша;
дей и помочь крестьянину. Она и сама изволила выйти из ка;
реты, подняла и пришпилила шелковую юбку, чтобы не

[168]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

испачкать ее, и все втроем пошли они цепью на ягнят и, на;
конец, поймали обоих. Хозяин связал им ноги, положил в ка;
рету, и принцесса уехала.
Добравшись до дворца, она приказала искупать барашков
в ароматной ванне и сама лично сшила два ошейника с повод;
ками из красного бархата. Принцесса гуляла с барашками,
кормила их хлебом с медом и сладким молочком. Только ино;
гда отпускала порезвиться на воле в саду, скрытом за высокой
стеной. Чертенятам такое житье было ненавистно. Они при;
выкли жить вольно, творить, что взбредет в голову, безобраз;
ничать в свое удовольствие. А теперь им приходилось смир;
но прогуливаться на поводке или стоять в игрушечном хлеву.
Читатель спросит, почему же они не превратились в мы;
шей, не прогрызли дырочку и не сбежали? Или не обернулись
птицами и не перелетели через стену? Да они и сами давно до;
гадались, да не знали, как сбросить баранью шкуру и превра;
титься в кого;то иного. Дело в том, что учиться они по лености
своей не особо любили и освоили только, как можно превра;
титься в кого;то. А вот заклинания, как превратиться обратно
в черта, они проспали. Злясь на везучего хозяина, они в запа;
ле забыли об этом и теперь вынуждены были жить в шкуре яг;
нят. Так, наверно, они и остались бы навеки баранами, если бы
не встретились неожиданно с колдуном.
В один прекрасный день принцесса возвращалась домой с
прогулки и, как обычно, тащила за собой на поводке бараш;
ков. И тут на ступенях возле дворца ей встретился нищий,
просивший милостыню. Только был он не кто иной, как са;
мый настоящий маг и чародей, который давно заглядывался
на принцессу и выжидал удачного момента, чтобы пробрать;
ся внутрь дворца и похитить ее. Пока принцесса искала ме;
лочь по карманам, чародей бросил беглый взгляд на бараш;
ков и, пораженный, вдруг заговорил на чертовском языке.
Он сразу узнал в барашках своих — чертенят.
— Откуда вы тут, братцы? — спросил колдун. — Что вы тут,
мелочь пузатая, делаете, и кто вас из ада одних отпустил?
Тут и чертенята повнимательней вгляделись в нищего и
признали знакомого колдуна — они его пару раз видели дома,
на дне рождения мамаши, в толпе поздравителей. Этот кол;
дун любил все утонченное и изысканное и носил, как всякий
уважающий себя латышский художник, три фамилии — он
представлялся всем магом Брудул;Бубул;Акастонисом. Фами;
лия Брудул была отцовской, прозвание Бубул придумали дру;
зья, а Акастониса он по дешевке прикупил в Курляндии.
— Дорогой ты наш Брудульчик;Бубульчик, — хором начали
умолять чертенята, — худо нам, ох, худо. — И поведали ему все

[ 169 ]
ИЛ 3/2019

Рудольф Блауманис. Чертенята

свои приключения, и как плохо им живется в овечьей шкуре,
и слезно попросили мага и чародея помочь им превратиться
обратно в чертей.
— Помочь могу, — ответил Брудул, — но закон наш адский
вы знаете: задаром никто ничего не делает. Обещайте, что
выполните мое желание, тогда научу вас превращаться об;
ратно. Чертенята радостно пообещали выполнить все, что
захочет колдун.
— Видите ли, — поведал он, — желаю я вашу принцессу взять
себе в жены. Но никак не могу до нее добраться. Силой не смог
увести, хитростью тоже не получилось. Поэтому вы просто обя;
заны мне помочь. Знайте же, что у принцессы есть особый
парадный трон, сидя на нем, она принимает женихов. В спинке
этого трона, прямо возле ее затылка, вбит старый ржавый
гвоздь. Но не простой он, а волшебный: стоит ей только кос;
нуться его головой, как она сразу видит, кто просит ее руки — на
самом деле юный, пригожий принц или тот, кто только прики;
дывается. С помощью гвоздя она уже разоблачила многих из;
вестных волшебников и прогнала их с позором. Чтобы со мной
не случилось то же самое, вам надо выдернуть тот гвоздь и во;
ткнуть его в землю, а в спинку засадить другой, который я вам
дам. Завтра поеду свататься к принцессе. Ее высочество примет
меня как пригожего принца, и я сумею увезти ее отсюда.
Чертенята поклялись в вечной преданности, заверив, что
сделают все, как обещали. Тогда колдун рассказал им, где ис;
кать трон, как попасть во дворец, и бросил им гвоздь, научив,
как выбраться из овечьей шкуры.
Принцесса отыскала тем временем в кармане монетку, пода;
ла ее чародею и спокойно повела своих барашков во дворец.
Она слышала разговоры нищего, но подумала, что он просто
молится на латыни. А разговор барашков показался ей обыч;
ным блеянием, и она немедленно велела дать им хлеба с медом.
Когда настала ночь, оба барашка превратились в чертенят
и от радости чуть с ума не сошли. Они прыгали по хлеву, кида;
лись сеном, перевернули ясли и выскочили через окно в сад.
Нарезвившись в саду, они пробрались в парадный зал дворца,
где и стоял тот самый трон. И только тут они вспомнили про
гвоздь колдуна. Куда он подевался? Пока они носились по саду,
гвоздь потерялся, а где — никто из них не помнил.
— Что делать;то? — спросил первый чертенок. — Вот беда;то...
— Чем его заменить? Пусть старый там и торчит, нам то
что, — ответил другой.
— Тогда принцесса узнает колдуна!
— Ну и пусть узнает. Он нашей принцессе в мужья никак
не годится. Да от вида его рожи даже мне жутковато.

[170]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

— Мы же поклялись ему помочь!
— Да плевать нам, чертям, на торжественные обещания.
Не удалось обхитрить хозяина, посмеемся хоть над колду;
ном. Спрячемся где;нибудь поблизости и подсмотрим, что из
этого выйдет.
Идея обоим понравилась, и чертенята спрятались за
складками шелковых занавесей.
Когда на следующее утро под своды дворцовых башен
въезжал чародей со своей свитой, сбежалось все королевст;
во. Вся знать собралась в светлом зале, а сама принцесса усе;
лась в почетное кресло и приказала ввести заморского гостя.
Чародей вошел и встал на ковер, отвесив нижайший по;
клон.
— Что за пригожий принц, какие утонченные манеры! —
слышались голоса. Однако принцесса откинула голову на
спинку кресла и коснулась;таки гвоздя.
— Фуй! — сморщила она личико. — Опять ты, старый пень,
со своими дурацкими придумками! Самый уродливый из всех
колдунов, каких мне довелось видеть в жизни, а туда же! А
свиту где набрал — это ж старые метлы с капустными кочана;
ми вместо головы. Гнать его вон! — И запустила в ярости зо;
лотым яблоком, которым играла, колдуну в лоб, но промахну;
лась и выбила ему глаз.
Колдун заорал от боли и досады, ибо понял, что был под;
ло обманут. Он немедля поклялся жестоко отомстить пакост;
никам, самому черту на них нажаловаться. Он топнул ногой,
пол разверзся, и злодей провалился прямо в ад, оставив по;
сле себя только кучу сломанных метел.
Черт ужасно рассердился, узнав, что чертенята сбежали
из преисподней и натворили дел. Он спросил колдуна, поче;
му же тот не захватил нахалов с собой в ад.
— Да я хотел, — соврал Брудул, — да они и меня, старика,
обманули...
— Я тоже давно думаю, что слишком уж ты стар стал для
подлунного мира, — прервал его черт. — Куда тебе с одним
глазом? Все, приключения закончились, остаешься в аду! —
Сказав это, черт ударил чародея по той части тела, по кото;
рой у малых ребят пляшут березовые розги, а сам отправил;
ся искать своих детей по белу свету, чтобы вернуть их назад в
преисподнюю.
А чертенята тем временем сбежали из дворца и спрята;
лись в рощице неподалеку. Они от души посмеялись над кол;
дуном, однако потом им стало страшно. Чародей, небось, уже
добрался до ада и рассказал папаше обо всех их прегрешени;
ях. Куда бежать, где спрятаться от дьявольского гнева, как от;

[ 171 ]
ИЛ 3/2019

Рудольф Блауманис. Чертенята

вести его глаза от следов, как не возвращаться в ад, который
вдруг перестал им нравиться?
— У меня спина уже горит, я всегда заранее бабулин трезу;
бец чую, — жалобно хныкал первый.
— А у меня уже шерсть на попе клочьями лезет, — скулил
второй, и оба побежали к речушке, что текла неподалеку.
Речка оказалась довольно бурной, и, борясь со страхом,
обнявшись по;братски, чертенята позволили течению уно;
сить себя все дальше и дальше. Они и не заметили, как их
принесло к берегу, где сидела какая;то баба.
Когда же чертенята оказались от нее на расстоянии вытя;
нутой руки, она, схватила их за хвосты, вытащила на сушу и
завернула в фартук.
— Оборотись;повернись, аж сразу два, — пробубнила она и
поспешила в топившуюся на берегу баню, в которой ее ждала
некая барыня.
— Что ты так долго там возилась? — возмутилась барыня,
когда баба вошла в предбанник, — я тут чуть не сомлела, тебя
ожидая.
— Ничего, барыня, — успокаивала повитуха. — Всякое дело
терпеньем одолеть можно. Хотели сыночка, а тут сразу двое.
Правда, чуток смугловатые, но зато до чего шустрые! Сейчас,
отмоем в десяти водах, станут белыми да пригожими.
Баба налила воды в шайку, кинула туда разных трав, высу;
шенных между страницами книги с заговорами, начертила в
воздухе загадочные знаки над шайкой и окунула чертенят в за;
говоренную воду. Господь наш спаситель, как они верещали!
Вода от снадобий да заговоров сделалась волшебным эликси;
ром и жгла адским огнем. В головах у чертенят все затумани;
лось, и они стали слабыми, словно новорожденные младенцы.
Баба, не обращая никакого внимания на вопли, старательно
скребла и вымачивала в заговоренной воде то одного, то друго;
го, и малыши белели на глазах. Повитуха одела их в чистые
одежки, и вместе с барыней они торжественно отправились в
усадьбу. Чертенят несла баба — барыня в баньке ослабела.
Узнав, что барыня принесла двоих сыновей, барин от радо;
сти совершенно растерялся. Он велел запрячь четырех самых
красивых лошадей в карету и ехать за колыбелью. Чертенятам
приготовили замечательную постельку, а баба;повитуха поло;
жила в нее подушечку и подсунула под нее пучок заговоренной
травы, постелила простынку, натянула наволочку, накрыла
шелковым одеяльцем и всюду распихала свои снадобья. А когда
колыбельку подвесили наконец в спальне и уложили в нее ма;
лышей, повитуха накинула на нее шаль, которую госпожа соб;
ственноручно расшила ангелочками. Она тщательно расправи;

[172]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

ла шаль, и сотворила в изголовье и в ногах тайные знаки про;
тив чертей, домовых и прочей нечисти. А чертенята так намая;
лись, что мгновенно затихли и мирно заснули.
Но сон их был краток — вскоре они проснулись от собст;
венных воплей. Да и как не кричать, когда сам черт, гнавший;
ся за ними по пятам, стоял у изголовья и тянул к колыбельке
когти, желая схватить непокорных детей... Однако загово;
ренный против нечистой силы воздух щипался, вышитые ан;
гелочки жгли огнем. Черт окончательно осатанел и грозил
всеми адскими карами, мол, если чертенята сию минуту не
вылезут из колыбели и не последуют за ним, то он.... Однако
чертенята из колыбельки не вылезали, не отвечали, а только
плакали все отчаяннее.
— Так вы что, хотите стать людьми? — рявкнул черт и уб;
рал когти, поскольку все его усилия были напрасны. — Так
вот вам наказание — радуйтесь их радостям и живите их жиз;
нью! Я вычеркну ваши имена из книги преисподней. И горе
вам, коли попадете обратно в ад...
Сказав последние слова, черт низвергнулся обратно в пре;
исподнюю, где резинкой и ножичком тщательно стер имена
наших героев из книги адских записей. И тут же они преврати;
лись в мальчишек, потеряли все колдовские умения и забыли
о преисподней навсегда. Успокоились и сладко заснули.
Повитуха, которая начала побаиваться, что малыши за;
хворали, приподняла шаль с ангелочками и наглядеться не
могла на мальчуганов. Она потом всем божилась, что один —
вылитая барыня, а другой — весь в барина.
Понятное дело, повитуха приврала, и никто лучше нее об
этом не знал. Это был ее маленький секрет — всегда утвер;
ждать, что новорожденный похож на того, кто повесил для
него колыбельку. И секрет помог — она никогда не уходила с
пустыми руками. Чутье не подвело ее и на сей раз — барин са;
молично достал из чулана большую бутыль вина, которую по;
витуха тут же и выпила за здоровье новорожденных, желая
им долгой да счастливой жизни. И то ли слова ее были ис;
кренние, то ли вино доброе, то ли вино дало словам особую
силу, но все ее пожелания воплотились как нельзя лучше. На;
ши маленькие герои выросли большими, здоровыми да кра;
сивыми, сами испытали и другим принесли много радости,
творили добро и прожили такую долгую да хорошую жизнь,
что души их пролетели мимо ада и унеслись туда, где ликова;
ние не кончается никогда.

А   Ч 
Проповедь в церкви в Пиньках

[ 173 ]
ИЛ 3/2019

Пересказ С  П

Послесловие С  М

Утром 17го июля 1916 года 5й Земгальский батальон по пути на участок
фронта под Смарде, где готовился серьезный удар русской армии, завер
1
нул в усадьбу Пиньки. Здесь, в три часа пополудни, полковник Вациетис ,
командир батальона, провел в старой, построенной в 1662 году Николаев
ской церкви свою знаменитое богослужение.

© С  П
. Пересказ, 2019
© С  М. Послесловие, 2019
1. Юкум Вациетис (1873—1938) — полковник царской армии, командир Зем
гальского батальона. Кадровый военный из батраков. Первый главком Крас
ной Армии (РККА), защитник Ленина и Революции; расстрелян. Как устано
вили историки, описываемое событие действительно имело место — 19 июля
1916 г.

[174]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

В старом, невеликом храме в Пиньках не случалось прежде
такой литургии. Как сегодня. Колокол без передышки. Звук
бушует, восходит и пылает. Нисходит в бездны, расшибает
окна, вышибает двери, рвет сердца на части. Народ дивит;
ся — и откуда этакий пыл у колокола;старика? Куда там! Влез
на звонницу стрелок латышский, отдал всю силенку медному
холопу, пусть вещает людям о великой минуте: сам полковник
после трудного похода в храм стрелков своих скликает.
Люди посмотреть бегут со всех сторон, бросили работу и
заботу на тюках соломы. Лишь священник потихоньку в Ригу
смылся, скалится за запорами усадьба.
Молча заполняют скамьи в храме земгальцы в полном обмун;
дировании. Завтра битва. Завтра ждет их Смарде — пусть упорст;
во и запал латыши покажут. Им до схватки что к чему понять бы.
Ну и баускские, те тоже заявились. У них за плечами ад
Катринмуйжи, шестое июля, страшное, седьмое.
Горестно гудит орган над головами: офицер Лукаш, взой;
дя на хоры, играет. На губах улыбка, праведная решимость.
Кого поминает он: живущих, павших, может, весь народ в
объятиях смерти?
Звук воркует, праздничен и мягок, как будто сотни неведо;
мых голубок размечтались вдруг под сводами церкви.
На полу в закристии бурая дорожка жадно впитывает пере;
звоны шпор. Земгальский полковник, словно лось, выгнанный
в луга, мечется из угла в угол: ведь сегодня проповедь впервые
в жизни он прочтет своим парням, земгальцам, ярым боевым
волкам, колючкорезам и гранатометчикам, из первых первым.
Стрелкам Тирельских топей, что не побоятся солнцу плюнуть
прямо в очи, буде оно окажется хиловато.
Староста церковный в углу закристии шебаршится да под
очками шепчет: “Ну точь;в;точь как в том девятьсот пятом
церковь отворили силой”.
Коротко взвизгивает дверь закристии, входит Лерхе, адъ;
ютант, муж ростом печи под стать, с кулаком боевым тяже;
лым: “Полковник, земгальцы ждут вас; песнь уже поется та,
что приказали”.
И, едва грубые голоса дошли до слов, где о милосердии
Господа поется, как из закристии появляется полковник, ров;
ным, твердым шагом на амвон всходит.
Скрипнули под ним ореховые ступени. Шпорный звяк и
скрип дощатый воздухом схвачены и взнесены пред очи Божьи.
Взбудоражен полковник. Ко лбу волосы липнут. Губы сухи,
тронуты безумным жаром. Трудно всходит. Душа полна со;
мненья, он дрожит, как птица, схваченная ветром. Что пове;
дать ему боевой своей дружине, своим пылким земгальским

[ 175 ]
ИЛ 3/2019

Александр Чак. Проповедь в церкви в Пиньках

парням, как напутствовать их перед битвой? Может, каждый
второй станет завтра мертвым. Одни души их, июльским сне;
гом в горьком воздухе, закружат над болотом.
Пар от дыханий, пар от тел под тканью. На концах шты;
ков играет смерть. В сапогах смазных играет солнце. До сих
пор ни разу не ощущал полковник, чтобы скатывался дух в та;
кие бездны.
Всходит медленно он. Чует, какая ноша пригнетает книзу
коренастые плечи. Чует он: вся долгая тьма рабства на него
одного враз навалилась. Только очи, боевой дружины очи по;
дымают силы его вверх, к свету, будто в каждом его шаге таит;
ся что;то важное, что влага для дыханья.
Вот на амвоне он встал над всеми, будто на века поставлен
тут изначально. Лоб трещит. Во рту горят столетья. Обе в жар;
кие кулаки сжаты руки. Меч у алтаря, как крест, поставлен.
Встал он, вознесенный над головами. Сшито знамя дымя;
щееся из дыханий, сгущены в нем муки целого народа, нена;
висть и боль сердец сшиты вместе.
Встал, как призрак. Во плоти вспотевшей. И дрожащими
и жаркими глазами видит в сводчатых зубчатых окнах, как
земля латышей дымится под ногами, как сцеловывают пот со
лба ей тучи.
Чует он, как дивное, бодрящее тепло, словно страстный,
алый запах розы, незаметно дышит через своды, наплывает, на;
плывает и пронзает мышцы жаркими волнами, хмельным дур;
маном, наплывает от трясин, камней и птиц, звериных хрипов,
влажных морд скота; наплывает от тел, что под землей давно
уже, и от тех, что числятся в живых пока что, — отнимая у него
его былую слабость. Превращается душа в жгучее семя. Кровь,
подобная реке из смущенных солнц, к языку восходит, чтобы
осесть словами.
Пристально вглядывается дружина, пьет глазами, ожидая,
что слетят с губ те слова, подобные красным искрам, заре;
вам, огромным, знойным бурям, что подхватят и возденут
все силы вверх, встречь темным безднам битвы, кровному го;
рю и беде кровавой.
Сильный жар, пронзивший сердце, клонит голову и
взгляд туда, вбок, где над алтарем святой забрезжил образ.
Тут он чует — луч какой;то понукает мысли, пресекает
боль, сомнения, досаду, тело в качку бесконечности швыряет.
Светлое сияние целиком его объемлет, к кубку солнечному
обращает руки, ноги вдалбливает в нутро земное.
Что ж, он ведает, что говорить дружине. Кровь на языке
становится словами, строится в полки, встает в шеренги.

[176]

Из классики ХХ века

ИЛ 3/2019

“Земгальцы, взгляните;ка на образ, святой образ в углубле;
нье свода, — он указывает своим коротким пальцем. Голос,
что труба в стенах Иерихона: — Там Иисус, как по песку, по
водам ходит и не тонет, оттого, что верит, в дух свой, в труд,
что он свершает. Верьте же, и не канете на дно, не утонете в
небытии повторно, где вы сотни, сотни лет тонули. В силу
свою вы, земгальцы, верьте, в ненависть свою, в свое терпе;
нье и, по праву, в сокровенное счастье.
Камень, на котором вы стоите, — ваш, все цветы, что види;
те здесь, — ваши, травы, деревья, вся земля — ваши, небеса
вверху, простор вокруг — ваши, так же, как глаза, плечо и твер;
дая рука, горечь, что вы чувствуете в сердце. Только верьте,
земгальские парни, а тогда и смерть не будет в тягость.
Из;под земли восстало ваше племя, из;под век у него вылу;
щилась тьма, пальцы ожили, колени отогрелись, на губах,
как изумленье, вырос вздох.
Крохи почвы в волосах ожили светом, грудь яйцо вселен;
ной высосало. А ладони, на которых тяжесть черствая труда
лежит от века, вместе с птицами теперь воздеты к солнцу.
Из;под земли восстало ваше племя, но ему без крови не
распрямиться, без крови вашей и вашего накала: вот цветок,
хранящийся под сердцем, это мощь, что выкует его единство
навсегда, навеки. Мужи земгальские, завтра битва. Вновь. Но
вам известно: в бой идти — удел мужчин свободных, пасть в
бою — удел мужчин свободных, чтобы после большим, жи;
вым дыханьем восставлять все свое племя снова”.
Речь окончена. Поет, как птица, башня. На склоненные
тела земгальцев отсвет окон ложится розовым покровом,
бесконечности уста их в лоб целуют. Долго из стен не вывет;
ривается слово, проникая глубже в плоть сквозь одежду, тка;
ни воспаляются, огнем задеты. Воздух закисает.
И орган под сводами вторично взревывает, как тучи или
пчелы, жар сердец стучится в окна звонко, тяжесть снов лег;
ка теперь, как сажа.
Все умы перетекают в чувства: да, латышский стрелок
свое возьмет. Солнце срежет, будто налитой колос, борозду
свою выгонит штыком; выйдет в поле и рукой могучей, сви;
стнув и подпрыгнув, скрутит свод небес дугой себе на упряжь,
выгнет облако в хомут веселый, яркий; в руки взяв вселенную
вместо плуга, лемехом в бескрайности прочертит, — только
то, что выношено в муках, принадлежит любви.

Осененные вечностью
I. Помазанные вечностью

1. Снорри Стурлусон (1178—1241) — исландский скальд, прозаик, исто
риограф и политик. Снорри считается автором Младшей Эдды, стихо
творного эпоса на сюжеты скандинавской мифологии.

[ 177 ]
ИЛ 3/2019

Александр Чак. Проповедь в церкви в Пиньках

Двадцать четыре поэтических текста Александра Чака разной длины, от
трех десятков строк до тысячи с небольшим, — в разных редакциях по
разному — под общим названием “Осененные вечностью” входят во вто
рое латышское издание, появившиеся в конце мая сорокового года, за ме
сяц до того, как советские войска перешли границу Латвии.
Это двадцать три более или менее независимых стихотворения (песни)
плюс заключительная песнь, “Концовка”, в первой журнальной публикации
имевшая название “Помазание”. То, что весь корпус сочинялся Чаком как бы
“с конца”, с двадцать третьей песни “Стрелки возвращаются”, которая теперь
стала предпоследней и расположилась непосредственно перед “Помазани
ем”, позволяет считать это слово исключительно важным. Поэтому оригиналь
ное название Mu є}bas skartie можно понимать не только как “тронутые” или
“осененные” вечностью, но и как “помазанные”. Это даже точнее, поскольку
осененный вечностью всетаки счастливо обречен на вечность, он наследует
вечность в конце и навеки, а в помазании слышится отчаяние и присутствует
безнадежность: ты, конечно, помазан, но дальнейшее — в чьей оно власти?
“The rest is silence”, дальнейшее — молчанье. В своих последних сло
вах Гамлет, несостоявшийся помазанник на царство, предсказывает судь
бу героев — героев вообще, не обязательно победителей. В принципе, их
ждет тишина. А тишина — согласно нежной формулировке поэта Майры
Асаре — существует для того, чтобы продолжилось сказанное. То, что не
способно выдержать паузу, должно умолкнуть. Перейти в безмолвие, в
пустоту. Достойные же смогут наслаждаться тишиной, исполненной их
сладостного и благоуханного дыханья.
“Помазанных вечностью” называют эпосом о стрелках. Эпос — такой,
как “Илиада”, “Махабхарата” или “Старшая Эдда” — это героический и,
как правило, целостный рассказ о прошлом; о мире, в котором былинные
богатыри живут и действуют согласно законам внутренней гармонии соб
ственного мира. От прочих рассказов подобного рода эпос отличается
высшей степенью безусловности, которая одинаково принимается и пове
ствователем, и аудиторией (“истинность” эпоса). “И хотя сами мы не зна
ем, правда ли эти рассказы, но мы знаем точно, что мудрые люди древно
1
сти считали их правдой”, — говорил в еще XIII веке Снорри Стурлусон в
прологе к Kringla heimsins, “Кругу земному”.
Таким образом, эпос — это договор между его автором/исполнителем
и определенным устойчивым кругом слушателей/читателей. Если вдруг
пункты этого договора кемто еще поняты и приняты, круг расширяется.
Убедительность договора (текста договора, скажем так) служит гарантией
воспроизводства сообщества эпоса, его непрерывного продолжения как

[178]
ИЛ 3/2019

во времени — из поколения в поколения, так и в пространстве — от язы
ка к языку, от народа к народу.
“Помазанные вечностью” интересны тем, что это очень молодой эпос и
практически неапробированный договор. Предмет договора следующий.
Герои: полки латышских стрелков, числом восемь (1й Даугавгривский, 2
й Рижский, 3й Курземский, 4й Видземский, 5й Земгальский, 6й Тукум
ский, 7й Баускский, 8й Валмиерский), и, в частности, отдельные команди
ры полков: Юкум Вациетис (будущий главнокомандующий Красной
Армии), Рудолф Бангерский (будущий министр обороны Латвии), Янис
Францис, Ансис Лиелгалвис, Андрей Аузан. Время: пятилетка 1915—1919.
Пространство: арены боевых действий Первой мировой и Гражданской
войн в Латвии и России (бывшая Российская империя). Действие...
Дальнейшее — модернистский гэп, форсмажор, скачок в нарушение
правила аристотелевой ”Поэтики” о единстве действия: “Части событий
должны быть так сложены, чтобы с перестановкой или изъятием одной из
частей менялось бы и расстроивалось целое”. Части (песни, главы) не толь
ко перемещаемы и взаимозаменяемы, они еще и страшно разномасштабны:
от анекдота, воскрешающего курьезную ситуацию, до поэм или гимнов, по
священных грандиозным баталиям, которые разворачиваются во времени и
в пространстве, силой оружия и духа стрелков преобразуя Вселенную.
Действие в книге не завершено, оно открыто в будущее, но, что удиви
тельнее всего, сразу по выходе второго, переработанного издания, его на
сильственно закрыли минимум на полвека. А священной целью, “золотым
руном” стрелковых походов против всех и вся была Латвия, ее самостоя
тельное и независимое существование. И в это, равно как и в то, что имен
но стараниями стрелков Латвийская Республика стала реальностью, пред
стоит поверить читателю.

Из классики ХХ века

II. Эпос круга
Великий лирикурбанист Александр Чак (Чадарайнис) родился в Риге, в се
мье портного. В годы Первой мировой он оказался в эвакуации в Эстонии,
где продолжал учебу в гимназии, затем в Мордовии, где встретил Октябрь
скую революцию, после в Москве, где обучался медицине и знакомился с
футуристами, потом в Красной Армии, где служил санитаром госпиталя, по
ка, наконец, не вернулся в Мордовию, где занимался агитацией и пропаган
дой и даже вступил в ВКП(б). В 1922 году Чак отправился в Латвию, где ос
лепительно дебютировал сборниками “Сердце на тротуаре” и “Я и это
время” (1928). К середине тридцатых сборники “Мой рай” (1932) и “Зерка
ла фантазий” (1937) завершили его лирическую эволюцию.
Трудно сосчитать, на сколько языков переведена лирика Чака, ведь что
ни год, случаются новые переводы на новые языки (позднейшие из мне
известных — украинский и болгарский). Стихи Чака породили в и без то
го напряженной атмосфере молодой республики еще одно поле — чистой
поэзии. Чистота здесь задается не темой — темы как разтаки очень гряз
ны (характерно для “чистого поэта”), — а белизной и сиянием одежд, в
которые ее одевают. Брань извозчиков и торгашей, вонь подмышек и са
пог, хохот шлюхи и оскал менялы, черные вина в портовых кабаках — все
идет в дело, в топку, чтобы из раскаленной в адском горниле массы — ад

скому пламени и принадлежащей — отлить прохладную материю (ткань?
металл?) невиданной чистоты.
Чак с легкостью сочетает классический рифмованный стих с верлиб
ром, порою внутри одного текстуального пространства, избегая, впрочем,
всех усложненных, не вполне естественных конструкций — сонетов, трио
летов, рондо (безусловно, популярных среди его собратьев по цеху). Ощу
щение естественности и органичности формы — когда кажется, что о том
то и томто можно написать лишь такто и такто — подкрепляется
очевидной надиктованностью непереводимых вещей — когда кажется,
что такое нельзя придумать, такое можно только подслушать.
Первые песни эпоса — “Стрелки возвращаются”, “Голос крови” и “Пе
релом” — написаны Чаком с 1930 по 1935 год. Постоянное стремление
поэта надеть в своих стихах маску и разлучиться с лирическим героем
(прикинуться то “апашем во фраке”, то богемным Казановой, то нищим па
рией — в то время как в жизни личиной Чака был образ добропорядочно
го буржуа с улицы Лачплеша) получило в них органическое развитие. Ведь
в эпосе из литературноусловных персонажей присутствует один только
автор, а вот герои там — все исключительно подлинны: автор лишь в
изумлении пялится на них, как на богов или полубогов.
В 1935 году Чак идет работать техническим редактором периодическо
го издания “Латышский стрелок” в Общество старых латышских стрелков.
Встречи с очевидцами, устно и письменно изложенные в биографии, ши
рокий доступ к архивам. И вот в марте 1937 года из печати выходит I часть
“Помазанных вечностью”, всего 8 песен о событиях с октября 1915 до ию
ля 1916: “Перелом”, “Голос крови”, “Бой при Плаканах, бой при Вейсах”,
“Поздний гость”, “Битва при Слоке”, “Молитва латышского стрелка перед
битвой”, “Мартовская битва”, “Проповедь в церкви в Пиньках”.
В прессе сообщалось, что запланированы еще три части эпоса, однако
изданная в декабре 1939 года II часть стала последней. В нее вошли еще 14
песен, охватившие события с марта 1916 по октябрь 1919: “Фридрих Брие
дис в мартовской битве”, “Большая могила”, “Битва при Катринмуйже”, “По
следнее навечерие”, “Ловец душ”, “Черт Острова смерти”, “Ночной удар”, “В
резерве”, “Пес в каске”, “Палец”, “Жареный петух”, “Психическая атака”,
“Возвращение стрелков”, “Заключение”. Глава же о церковной проповеди в
Пиньках, где 17 июля 1916 года полковник Вациетис обратился к стрелкам с
церковной кафедры — на фоне образа Христа, — призвав их верить в себя
и в свое предназначение, явилась вершиной и осью эпоса, соединяющей
первую и вторую части.
В связи с присуждением Чаку в 1940 году премий Анны Бригадере и
Культурного фонда обе части были в срочном порядке переработаны и пе
реизданы — в связанном с семейством Бригадеров рижском издательстве
Valters un Rapa, с 8 иллюстрациями известных художников Карлиса Балт
гайлиса, Язепа Гросвалда и Никлава Струнке. К 22 песням добавились “Го
лос стрелка из могилы” и “Алый свет”.
“Осененные вечностью” стали credo латышской идентичности, нацио
нальным эпосом латышей.
Сергей Морейно

[ 179 ]
ИЛ 3/2019

Латвия—Россия

[180]
ИЛ 3/2019

С М 
Смерть в Лейпциге
Рассказ
Перевод



В дороге всегда возникают не
предвиденные расходы.
Хочешь их избежать — сиди дома.

Мудрый Гном

ЫШЬ проснулась в плохом настроении, вспомнила
вчерашнюю ссору с Маркусом и решила, что должна
жить одна. Ни с кем не общаться, разве что с птица
ми. Тем более, у птиц и мышей одна судьба — собирать обро
ненные кемто на поле зерна. За ночь балкон запуржило, но
небо было ясным и уже плотно исчерканным инверсными
следами самолетов, словно по нему все утро спускались на
землю небесные лыжники. Мышь сделала себе кофе, добавив
в него немного шоколада и соевого молока, повеселела и ре
шила, что некоторых ее друзей вполне можно считать лету
чими мышами — так интенсивно перемещаются они по по
верхности планеты. Значит, почитай что птицами.
“Когда я выбираю себе чашку на полке, чтобы выпить
чаю, то никогда не знаю, чем руководствуюсь, хотя почти
всегда догадываюсь, — подумала Мышь, — но я знаю, что
очень зависима от собственного настроения”. Это означало,
что за работу, за которую давно пора было браться, Мыши —
в обыкновенном расположении духа весьма и весьма работя
щей — браться не хотелось.
Тем не менее взяться пришлось. Мышь предполагала сего
дня готовить, а, значит, времени на раскачку особо не было. Са
мо собой, Мышь готовила практически ежедневно, поскольку
и ела практически каждый день, за исключением редких осен
них постов, не позволяющих мышиной фигуре поплыть во вре
мя обильного урожая. Но чтонибудь приготовлять и гото
вить — вещи существенно различные. Завтра утром, вопреки
только что данному обету отшельничества, Мыши предстоял

Латвия—Россия

М

© С М . Перевод, 2019
Рассказ публикуется с любезного разрешения автора.

[ 181 ]
ИЛ 3/2017

Сергей Морейно. Смерть в Лейпциге

давно запланированный поход: в гости к паре пожилых маль;
чиков, шесть лет назад адаптировавших рожденную в проблем;
ной семье двойню, — и Мышь, исполняя никогда не надоедав;
шую ей роль Красной Шапочки, собиралась отнести в избушку
дедушек киш с семгой и пореем, запеченные в овечьем сыре
цуккини под кунжутным соусом, сливочный крем из лесных
грибов плюс подарочное издание “Энциклопедии гномов”.
Расположение читающей публики авторы энциклопедии,
как ни странно, снискали отнюдь не своими глубокими позна;
ниями из жизни горных и равнинных гномов (а также озерных,
речных и даже — не существующих — морских), но переводами
одного модного японского романиста, выполненными с англий;
ского, как с языка;посредника — и оттого сделавшими эти рома;
ны чуть менее претенциозными, сохранив, однако, все их бес;
спорные качества бестселлера. “Что ж, — со вздохом подумала
Мышь, ласково огладив взглядом обложку книги, на которой се;
дой гном, сидя перед очагом в своем креслице, мирно курил
трубку, а рядом, расположившись посреди кучки соломы, при;
стально глядел в огонь приблизительно такого же размера мы;
шонок, — каждый зарабатывает как может”.
Первый текст был прислан издательством ей на отзыв не;
делю назад. Финская бомба, расколовшая общество на непри;
миримые партии. Даже матерые эстонцы;патриоты, забыв о
своей русофобии, спорили лишь об одном: уместно ли публико;
вать на пяти страницах (примерно семь с половиной тысяч зна;
ков, включая пробелы) художественное описание того, как
чей;то пенис проникает в прямую кишку восьмилетнего ребен;
ка? Спор велся на абстрактном уровне, как многие подобные
споры; никто уже не говорил ни о качестве текста, ни о его
формальных достоинствах. Даже казалось неважным, что ав;
тор успел дать почти исчерпывающее объяснение своему твор;
ческому порыву. Он, дескать, поддался неумолимому потоку ви;
дений, причем ровно после того, как совсем недавно и не
слишком далеко от столицы (время и место) он — пристально
глядя в глаза человеку, высказавшему соответствующее предло;
жение (простить денежный долг в обмен на предоставление
ему в “краткосрочную аренду” сына должника), — вдруг с оглу;
шительной четкостью понял, что смотрит в глаза сатане.
В начальных абзацах автор сообщал, что эта повесть “вы;
давилась из него, как гной из перезрелого фурункула”; что
прежде чем ее написать, он три дня валялся с температурой
тридцать девять и с совершенно реальным бредом — не ва;
лялся, а вертелся на постели, поскольку не был даже “в со;
стоянии впасть в спасительное забытье”. На четвертый день
он уже не мог лежать, так как его начали сотрясать периоди;
ческие приступы дикого кашля, подобные Hosanna органной

[182]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

мессы. Усиливаясь, они приводили его к почти незаметной —
всего на мгновение — потере сознания, которая должна была
означать миг религиозного катарсиса. Тогда он встал, надел
на себя всю одежду, до которой только смог дотянуться, при;
сел к столу и начал писать...
Проснувшись на следующее утро, он выпил несколько ча;
шек кипятку, куда выдавливал по пол;лимона и клал столовую
ложку меда, и на него в свете восходящего солнца — всходило,
черт возьми, солнце — вновь обрушилась такая страшная про;
зрачность, что представлялось тотально непоправимым чем;
либо ее нарушить, потревожить. К примеру, выйти на улицу и
заговорить с кем;то — да хотя бы просто выйти на улицу и ко;
го;то там увидеть. Любая драная кошка могла оказаться виру;
сом среди чистой культуры его ясности и пустоты.
Мышь не любила физиологии в литературе, но вовсе не это
заставило ее задуматься. Если уже в предисловии финский автор
был настолько метким, что описал утренний ментальный недуг
Мыши с двухсотпроцентной точностью, то дальше — в теле тек;
ста — он мог затронуть более глубокие мышиные проблемы, на;
ступить на какую;нибудь из ее мозолей всей своей финно;угор;
ской тяжестью и сделать ей своим пониманием так больно, что
лучше было бы отложить “халтурку” до полной ее, Мыши, мо;
ральной стабилизации — то есть на три;четыре;дня;неделю;две.
Пару минут заняло сочинение очередной отговорки для из;
дательства, еще двадцать пять минут — письмо финскому агенту
(который был с ней знаком и, как полагала Мышь, мог косвенно
следить за прохождением манускрипта сквозь издательское си;
то). Получилось дружеское письмо ни о чем, она писала о не;
приятно мокрой зиме, жаловалась на эпидемию гриппа, угро;
жавшую всем ее близким, — в частности, ей самой — и сообщала,
что в скором времени планирует выздороветь. А в остальном,
прекрасная маркиза, kaikki on kunnossa, все хорошо. Итого два;
дцать семь минут, цент в цент.
И она взялась за Маркуса.
— Ладно, почитаем Маркуса. За это уже в пять часов вечера я
налью себе стаканчик ликера. Отдадим ему должное, он пи;
шет достойно, и если бы он не был так упрям и так настойчив
в эксплуатации одних и тех же приемов, если бы он чаще
прислушивался к словам Мыши... словом, если бы он не был
упрям и слушался Мыши...
— Хорошо, займемся Маркусом, это будет достойное суб;
ботнего дня чтение, он бывает увлекателен, умеет быть увле;
кательным. Ну, например. До сих пор, съезжая на внутрен;
нюю дорогу к дому — перед этим нашим, не там и не так
установленным знаком “Ресторан”, — я вспоминаю его исто;

[ 183 ]
ИЛ 3/2017

Сергей Морейно. Смерть в Лейпциге

рию о девушке, которая девочкой верила, что дорожный ука;
затель “вилка;ножик” значит, что в лесу живет людоед. (Ее пе;
реживания, когда родители однажды сворачивают под такой
знак куда;то в лес: она думает, что за плохое поведение ее хо;
тят отдать людоеду... Годы спустя она плачет в компании, ду;
мая, что все считают ее неглубокой.)
Ей выпало редактировать текст под названием “Экскава;
тор”. Маркус уже как;то называл подобным образом небольшой
рассказ: “Асфальт”. Речь шла об уходящей любви, а асфальт упо;
минался только раз — совет деревни, где происходит действие,
старую добрую брусчатку покрывает асфальтом — в знак неумо;
лимых перемен. Сегодня Мышь отчего;то рассчитывала на
большее согласие имени и идеи. Пускай лишь разнообразия ра;
ди. И что бы Маркусу, пускай лишь контраста ради, не поста;
вить где;нибудь тот польский акцент из прошлогоднего лета?
Они ехали — а правду сказать, стояли в правом крайнем ря;
ду на шоссе Варшава;Краков. Поляки строили автобан, повсю;
ду были объезды, слева тянулась стройплощадка, справа — не;
скончаемая полоса торговых центров. После исполинского
“Media Markt” с выделенной разгонной полосой перед ними
втерся и вот уже четверть часа маячил черный, сверкающий да;
же сквозь густую пыль джип, тянувший на старом помятом при;
цепе обшарпанный мини;экскаватор. Пока джип, со всем своим
экскаватором, влезал между ними и хорошенькой альфа;ромео,
Мышь шипела и несколько раз била кулачками по рулю. Маркус
же некоторое время сосредоточенно молчал, а потом выдал
следующее. Богатый дядька, дети;сволочи, шикарная стерва
жена (возможен любовник в шкафу). Стресс дома, стресс на ра;
боте: злой начальник, тупые подчиненные. На стройке, кото;
рую ведет его фирма, он находит старый, всеми забытый, но
при этом исправно работающий экскаватор, увозит на взятом
напрокат прицепе и начинает рыть траншею вокруг собствен;
ного дома. Вначале никто не обращает внимания, а он роет се;
бе и роет. Тяжесть ситуации первым оценивает сын: будучи за;
перт в гараже, он не может отправиться на вечеринку. Дочь
ждет друга, но друг боится лезть через ров. Хозяин, дорвав;
шись до игрушки, продолжает окапывать коттедж. Сигналя;
щий сын, причитающая домработница, лающие псы. Жена, до
последней минуты не верящая в безумие мужа. Снаружи вы;
званный сердобольной дочерью ambulans с включенными про;
блесковыми маячками и сиреной. Вероятны пожарные (“экска;
ваторщик” перерубает кабель).
Однако здесь дядькой на джипе явно не пахло. По край;
ней мере, вначале.
Вообще;то — для Маркуса (для ироничного Маркуса; опять;
таки, например: когда сосед, помешанный на всем индийском,

[184]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

начиная от ароматических палочек и заканчивая Упанишада;
ми, звонит Маркусу на мобильный — сообщить, что вышел в
астрал, — Маркус немедленно отвечает: Я тоже вышел, с соба;
кой!) — начало оказалось неприлично высокопарным.
— Изо всех смертей вокруг, — писал Маркус, — а они в по;
следнее время участились, поскольку сам я достиг возраста,
кончину в котором уже не обязательно назовут безвремен;
ной, хотя и поднимут удивленно брови, — сильнее всего меня
поразил случай Ральфа Нивайера. Х. Л. Борхес в одном из
рассказов называет основные истории, передающиеся людь;
ми из поколения в поколение. Их — утверждает он — всего че;
тыре. Об осажденном городе, о странствиях и возвращени;
ях, о поиске и еще — о самоубийстве бога. Я бы добавил к ним
пятую: о смерти на распутье.
Писатель Томас М. создал новеллу про писателя А., влю;
бившегося на отдыхе в Венеции в маленького польского кня;
зя. Не выдержав душевного напряжения, А., в повороте к не;
ожиданно раскрывшимся новым ощущениям, умер.
Писатель Вольфганг К. на соответствующих аллюзиях по;
строил роман “Смерть в Риме”. В романе “Берег” русского пи;
сателя;коммуниста Юрия Б. протагонист переживает встре;
чу с юностью. Обнаруживается, что первая любовь могла бы
иметь продолжение, причем в другой, свободной — в смысле,
западной — стране. Но не успевает он прийти к окончатель;
ному решению, как в салоне самолета, чье шасси уже косну;
лось колесами бетонного покрытия посадочной полосы, его
настигает инфаркт.
Встречаясь с прошлым или же с неизменно вторгающим;
ся в твое настоящее будущим, ты обнаруживаешь дорогу, ко;
торая всегда лежала перед тобой и по которой сегодня, пусть
даже она и превратилась в тропу, все еще можно пройти. Ты
стоишь на росстани. Продолжишь ли ты свой прежний путь,
на котором связан многочисленными узами и обязательства;
ми, или выберешь другой, куда зовет тебя сама — только что
открывшаяся тебе с новой стороны — жизнь: все равно. Как
сказано в русских сказках, тебе так и так суждено потерять,
причем не коня, а голову.
“Я постиг, что Путь Самурая — это смерть. В ситуации или2
или без колебаний выбирай смерть. Это нетрудно. Испол;
нись решимости и действуй. Только малодушные оправдыва;
ют себя рассуждениями о том, что умереть, не достигнув
цели, означает умереть собачьей смертью. Сделать правиль;
ный выбор в ситуации или2или практически невозможно”, —
таков Ямамото Цунэтомо в своем “Сокрытом”.
И таков Ральф Нивайер, повстречавший в Лейпциге свое
детство.

Мышь выпала из своего читательского оцепенения. Во;пер;
вых, Ральф Нивайер — это не какой;то там господин Р. Ни;
вайер, а ее (бывший) близкий друг и советчик по многим во;

[ 185 ]
ИЛ 3/2017

Сергей Морейно. Смерть в Лейпциге

— Через день после смерти Ральфа, когда пора было звонить
вдове и уточнять место и время похорон, у меня схватило жи;
вот. Это случилось ближе к ночи, примерно около десяти, как
раз в тот момент, когда я решил прекратить работу и лечь
спать. Но едва я закрыл крышку компьютера, мне стало на;
столько нехорошо, что я просто упал на кровать и попытался
завернуться в плед, в лежащее под ним одеяло и съежиться так,
чтобы занимать в пространстве по возможности меньше места.
У меня начались галлюцинации. Более всего мне мешали мыс;
ли — я был уверен, что, остановись они хотя бы на минуту, мне
стало бы легче и я бы согрелся и уснул. Однако они шли и шли,
путаясь в моей кружащейся голове, — всего две или три: о над;
вигающемся ветре, о деньгах, которые мне должны, и еще о
чем;то далеком, связанном с какой;то давней любовью.
Эти мысли убивали меня, я не мог дышать. Я громко
вскрикивал, чтобы вдохнуть немного воздуха, и мне каза;
лось, что весь дом слышит меня. У меня даже не было сил на;
брать чей;то номер, к тому же меня сковал страх. Я знал, что,
пока я лежу тут один, это наверняка останется обычным от;
равлением, а если кто;нибудь приедет ко мне на помощь, тем
паче вызовет скорую, то выяснится, что у меня настоящая
болезнь, и не простой аппендицит, а перитонит или даже
панкреатит. Помню, что пробовал моментально научиться
тому, чего никогда не умел, — ни о чем не думать. Я представ;
лял себе белое заснеженное поле и белую точку на этом по;
ле, в которую пытался спрятаться без остатка, чтобы заснуть
под теплым пушистым одеялом падающего снега, под кото;
рое не проникает ни одна мысль. Но стоило мне, опять;таки
мысленно, приблизиться к этой точке, как я снова начинал
задыхаться, кричал, и белая точка отдалялась от меня на
прежнее расстояние, отделенная густой пеленой моих кош;
маров.
Когда начало светать, меня, наконец, вырвало. Сначала я
удерживал рвоту приложенной ко рту рукой, потом, уже на пу;
ти в уборную, умудрился ее частично сглотнуть, но это вызвало
настоящий обратный фонтан и я, уже падая на колени перед
толчком, запачкал весь пол. Помню — что;то проносится пе;
ред, как говорят, внутренним взором, тело охватывает мгно;
венная слабость, и я вижу ту самую белую точку среди снегов,
зовущую и манящую меня вечным освобождением. Это же чув;
ство я испытал, когда фрау Ева Нивайер, теперь уже вдова, рас;
сказала мне об их с Ральфом последней поездке в Лейпциг.

[186]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

просам, включая работу и налоги. Когда он умер, она вместе
с антрепризным театром из Цюриха, при котором временно
состояла ассистенткой режиссера, находилась в Японии на
гастролях. С опозданием узнав о смерти, не смогла присутст;
вовать на похоронах. Огромная потеря. Кроме того, ее дела
с Маркусом уже тогда шли неважно, а теперь и мирить их ста;
ло некому.
Во;вторых, то, что описывает далее Маркус, основано на
реальном событии. Сохранив подлинные имена, он как бы на;
мекает читателю: все это должно являться правдой — если не
полностью, то содержать минимум вымысла. Вопрос — почему
он так делает? Знал ли он, что рассказ отдадут на вычитку в
цепкие лапки Мыши? Хотел ли он удивить ее, позлить? Он
дразнит редактора, чтобы впоследствии отказаться от публи;
кации, — или у него есть определенные договоренности со
вдовой? Ее личные отношения с фрау Нивайер, и без того не
слишком сердечные, со смертью Ральфа прекратились вовсе,
так что переспросить она не могла, да и не желала.
В;третьих, Мышь захотела поесть. Еда разгадывала для
Мыши многие загадки. Чай из собранных в заросших садах
между Раушеном и Георгенсвальде листьев малины и ягод об;
лепихи повышал ее лояльность к любым капризам любого ав;
тора. Хрусткие русские блины с бананом и вишневым конфи;
тюром позволяли ей понять фразу на иностранном языке —
любой сложности. Куриное фрикасе на диком рисе мощным
течением переносило Мышь через подводные камни любого
текста. И как раз пластиковая ванночка с порцией отварной
польской курицы была вынута вчера из морозильной каме;
ры. Мышь кроила лук и шампиньоны для фрикасе, нож вы;
стукивал по разделочной доске: паршивец Маркус, Маркус —
паршивец; подонок Маркус, Маркус — подонок...
Почти год назад, в апреле, Ева и Ральф Нивайер отправились
на автобусе в город Лейпциг. Точно так же, как почти два года
назад, всё в том же апреле, туда отправилась и Мышь в сопро;
вождении Маркуса. Мышь благоволила к немного надутому,
немного простоватому, немного щеголеватому городу, до сих
пор не зализавшему оставленные войной и последовавшим за
ней мирным периодом шрамы. Тем самым он делался для Мы;
ши, не уважавшей пустую лощеность, ближе и понятнее. Они
с Маркусом — оба — неоднократно бывали на книжных ярмар;
ках, однако бесцельно и со вкусом побродить по городу им —
ни вместе, ни поврозь — никогда не удавалось. Мышь заказала
билеты на “МайнФернбус”, Маркус сделал бутерброды. Види;
мо, таким образом возникла канва, по которой Маркус, якобы
со слов Евы, вышил затем свое повествование.

[ 187 ]
ИЛ 3/2017

Сергей Морейно. Смерть в Лейпциге

Мышь не читала ни справочников, ни путеводителей; она
выбирала улицы мышиным или, как говорил Маркус, мышеч;
ным чутьем, что полностью окупалось, с ее точки зрения, в та;
ком хаотичном и эклектичном городе, как Лейпциг. Обе пары
начали с культового, вдобавок расположенного близко к вокза;
лу “Кофейного дерева” — просто для начала отсчета. Они вы;
пили туристический латте и съели по трюфелю, обойдясь без
лейпцигских миндальных жаворонков ценой четыре сорок за
штуку, да и без лейпцигских воронят тоже. Бывало, Шуман и
Вагнер отмечались у этого древа, Август Бебель и Карл Либк;
нехт подсаживались к его ветвям, штази вели наблюдение за
богемой в его тени — теперь все ушли, позабыв прибраться. Ес;
ли верить Маркусу (и Еве), год спустя на втором этаже царила
прежняя духота; других посетителей не было, и часто бывав;
ший в Москве Ральф сказал, что классическая музыка в один;
надцать утра напоминает ему о временах социализма, когда та;
кой аккомпанемент в течение нескольких суток помогал
скорбящему народу справиться с очередной тяжелой утратой.
(Маркус удивился, отчего “Второй концерт” Брамса, под кото;
рый легко мчать по автобану, так давит в этих стенах.)
Затем их пути разошлись. Ненадолго и не далеко. Если
считать, что с ними вообще что;то случилось в этом городе
(ведь никто никогда не знает, можно ли назвать произошед;
шее случившимся), то случилось это рядом, в пределах одно;
го квартала и даже одной улицы. Чета Нивайер для разминки
двинулась на восток. К Старой Ратуше, похожей одновремен;
но на все старые ратуши мира (и не похожей ни на одну из
них); к церкви Святого Николая, бестолковой с лица, но
изящной с изнанки — проведя около получаса в ее нежной бе;
лизне, осененной пальмовыми листьями. Обогнув универси;
тет и балансируя между серым железобетоном Гевандхауса и
желтым клинкером первой городской электроподстанции
(Маркус в качестве бытописателя оставался на высоте), фо;
тографируя по пути эркеры и водоразборные колонки, они
достигли “Кар;Ли”, культурной жилы южного предместья...
В свою очередь, Мышь потащила Маркуса строго на юг. В
сторону заметной отовсюду Новой Ратуши. К Музыкальному
кварталу. К казенным домам. На этом пути никак нельзя бы;
ло миновать церковь Святого Фомы, в которой сам Иоганн
Себастьян целых двадцать семь лет руководил хором маль;
чиков, и они несколько раз заходили внутрь и выходили об;
ратно, не зная, что им еще предпринять, но совсем уйти не
решались. Стоя под новым органом, Маркус сказал, что эта
часть церкви называется кораблем — длинная, как настоя;
щий корабль, с двумя органами: над западными хорами и по;
средине нефа.

[188]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

Они уходили и возвращались, сбитые с толку золотым от;
светом Прекрасной эпохи, лежавшим на окружающих цер;
ковь зданиях, и Маркус все твердил, что знает теперь загадку
баховских гармоний и модуляций. Поскольку в те времена
здесь был только один орган, а Баху нужно было добить до са;
мых дальних от него (то есть ближайших к алтарю) молящих;
ся, то он посылал им стрелы божеских пассий как громовер;
жец — через весь пятидесятиметровый неф. Мышь точно
помнит, что Маркус был прямо;таки блестящ в своих рассуж;
дениях, но, восхищаясь им где;то на последнем пределе ее
мышьего интеллекта, она чувствовала непосредственно за
этим самым пределом непонятное и неприятное ей отчужде;
ние: ну зачем вообще рассуждать о Бахе — да еще так умно?
— Ты никогда не задумывалась, милая Мышь, вот о чем?
Когда Бах, согласно легенде, пробирался тайком в сельскую
церковь, чтобы поиграть там на органе, всенепременно ка;
кой;нибудь штатный органист, а то и рядовой прихожанин,
заслышав его игру, картинно ужасался: “Это не может быть
никто иной, кроме Баха — или же это сам черт!” Отчего черт?
Почему бы Богу не забраться под крышу деревенской церк;
вушки и не вышибить из местного органа последний дух? Он
что, слишком занят для этого?
Маркус достал из кармана помятый конверт со штампом
оплаты вместо марки, чтобы записать на нем свои мысли
(“Даже если ты совершенно одинок и нигде не работаешь, —
внезапно подумала Мышь, — государство заботится о том,
чтобы ты не сошел с ума от отсутствия общения: оно посыла;
ет тебе письма”). Безо всякой связи с государственной забо;
той она вспомнила, как однажды лежала на диване и слушала
фа;минорную хоральную прелюдию “Я взываю к тебе, Госпо;
ди”. Ту самую, под которую Донатас Банионис, актер из Лит;
вы, в грязно;белых штанах и синей куртке, при виде которой
у Мыши отчего;то перехватывало дыхание, бредет берегом
реки в районе, кажется, Звенигорода и смотрит на стелю;
щиеся по течению водоросли. Слушала в наушниках, чтобы
не искушать соседей, как вдруг — сквозь наушники — пробил;
ся инфернальный грохот уличного фейерверка; тогда, впе;
чатленная музыкой, Мышь решила, что началась война, сло;
жила на груди лапки и приготовилась умереть...
Маркус спас положение, сказав, что понятие “хорошо тем;
перированного”, а вернее, хорошо “темпорированного” кла;
вира — это руководство к действию при написании любого
текста: книги, картины... Нет удачных и неудачных текстов,
есть тексты хорошо или плохо темпорированные. Когда рабо;
таешь над текстом и какое;то место тебе не дается, значит, в
нем ты не совпадаешь со временем и надо замедлиться или ра;

Покончив с чаем, Мышь сложила всю посуду в посудомоеч;
ную машину, двумя шлепками тряпки протерла стол и наско;
ро проверила почту. Агент отвечал ей на ее, Мыши, родном
языке, намекая, что понял, куда “клоняет” Мышь, — но пола;
гает это on kunnossa. Издатель молчал. Популярный почто;
вый сервер предлагал ей увеличить пенис, утверждая, что
размер имеет значение. Мышь относила свой ноутбук к пред;
метам личной гигиены, но ей постоянно чудилось присутст;
вие другого пользователя...
Она вернулась к “Экскаватору”.
Еву Нивайер после не слишком удачного кофепития тоже
ожидал обед, однако иного сорта. Они шли вдоль трамвай;
ных путей, на которых, от перекрестка к перекрестку, проис;
ходил нескончаемый ремонт. Начался и скоро перестал
дождь. В одном месте, где проезжая часть была полностью
перекрыта, на дощатом настиле между фасадом и тротуаром
стояли длинные деревянные столы со скамьями типа парко;

[ 189 ]
ИЛ 3/2017

Сергей Морейно. Смерть в Лейпциге

зогнаться. Чувствуя приближение голода, символизирующего
определенную шаткость их положения, а заодно неверный,
наугад взятый темп, Мышь втолкнула Маркуса в недорогую на
вид закусочную — и не прогадала. “Орган — это война, — зага;
дочно сказал Маркус, откусив кусок сардельки и закапав ру;
башку. — Его нельзя прекратить по мановению чьей;то руки
или ноги. Он длится, пока может”.
Практичная Мышь тотчас перенесла идею Маркуса в об;
ласть человеческих отношений. Она немного ускорилась и обо;
гнала Маркуса, потом притормозила и отстала от него, потом
выровняла шаг и поняла, что готова его обнять прямо здесь,
возле общественного туалета на Сплавной площади. Беда за;
ключалась в том, что во время своих мысленных перестроений
Мышь была не слишком внимательна к вещественному дорож;
ному покрытию и, подстраиваясь под одного Маркуса, выпусти;
ла руку другого Маркуса и подвернула лодыжку. Она еще немно;
го похромала, но позиция лидера была утрачена. Маркуса
автоматически повело обратно — на север, на восток; они зачем;
то пересекли сакраментальную “Кар;Ли”, и Музыкальный квар;
тал не дождался Мыши. Во дворе, откуда уютно просматрива;
лась задняя округлая часть Петерскирхе (хорошо, что лютеране
демонстративно подводили доходные дома вплотную к сакраль;
ным постройкам — буквально к алтарю!), Маркус посадил ее на
железную скамейку, и все те долгие десять или пятнадцать ми;
нут, что Маркус ходил в ближайшую аптеку за эластичным бин;
том и бутылкой воды — вода утешала Мышь при любых обстоя;
тельствах, — через нее текла та самая пустота, что текла сквозь
игравшего в гляделки с сатаной финна...

[190]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

вых: летняя терраса. Там, в одиночестве вдвоем, сидели до;
вольно бесцветная пожилая женщина и классическая грим;
мовская Розочка, вероятно, внучка. Женщина с любовью
смотрела, как ее Розочка разделывалась с классическим ке;
нигсбергским клопсом.
Не успели Нивайеры миновать террасу, как у них потекли
слюнки. Из местных сортов предлагались бутылочный “Фрай;
бергер” и либо темный, либо светлый “Ур;Кростицер” по три
восемьдесят кружка. Официантка сказала, что пивоварня
в Кростице тоже стоит на улице Карла Либкнехта, и тут уж
было не отвертеться. Метрах в пятнадцати, прямо напротив
террасы, компактный экскаватор переносил с места на место
кучу песка. Второе место располагалось метрах в десяти от
первого.
— Не будь это центр города, — сказал Ральф, — кучка поля;
ков или литовцев давно бы перекидала всю эту кучу безо вся;
кого экскаватора.
(Диалоги — конек Маркуса. Как и монологи. Маркус — мас;
тер монолога. Нет, серьезно: именно он убедил молодого пе;
реводчика чеховской “Чайки” убрать из сакраментальной ре;
плики Нины Заречной формальную связку “[я] есть”,
оставив просто “Чайка! Чайка!”...)
— Ну и на что бы ты тогда смотрел? — спросила Ева.
— Разве в этом городе не на что посмотреть? На тот вон
дом. На кенигсбергские клопсы. На тебя.
Мышь представила себе, как Ева вытягивает на скамейке
свои длинные гладкие ноги, безусловный объект мышачьей
зависти; она никогда этого не отрицала (как и того, что толь;
ко из;за этих ног Ральф — любивший нежно поглаживать их
при всякой удобной возможности: стоя, сидя, лежа, — терпел
Еву, с ее тонкими губами и металлическим голосом; почему
Маркус об этом не пишет?).
— Один час легально работающего мужчины стоит едва
ли не больше арендной ставки не очень крупного механизма,
ничего не поделаешь.
— В целом отъявленная дыра этот Лейпциг. С чего он
вдруг так расцвел — непонятно. Порядочной речки нет. Кру;
гом песок. На какие шиши;то они университет строили, ше;
стьсот лет назад?
— Может, у них спаржа хорошо росла? Спаржа — удоволь;
ствие дорогое, особенно в начале сезона.
Экскаватор продолжал ездить вправо;влево, поворачивая
одну лишь кабину; миниатюрные гусеницы перемещались па;
раллельно улице и явно жили самостоятельной жизнью. Ева
невольно забеспокоилась: она заметила, как Ральф складыва;
ет пальцы правой руки “клювом” и выгибает кисть, имитируя

Это Бамбук, дорогая моя,
это Бамбук.
Это Бамбук, у него есть Семья —
Бам и Бук.

Еда задерживалась. Они спросили еще пива, и Ральф, сде;
лав непонятное движение горлом, вылез из;за стола. Водитель
экскаватора тоже вылез из своей кабинки и закурил. Ральф ак;
куратно прошел мимо Розочки с бабушкой, которые все еще

[ 191 ]
ИЛ 3/2017

Сергей Морейно. Смерть в Лейпциге

движения стрелы и ковша. За полгода до развода с первым
мужем, музыкантом, она прекратила даже завтракать с ним
вместе — из;за того что он, ожидая, пока сварится утренняя
каша, начинал дирижировать. Им принесли пиво — со слов
Евы Маркус пишет, что пиво было прекрасным, в меру горь;
коватым и каким;то “проясненным” (термин Маркуса, проис;
ходит от выражения “лицо прояснилось”), — и Ральф пере;
стал взглядывать в сторону розочкиной тарелки, полностью
переключившись на дорожные работы.
Между террасой, где они сидели, и ограждением стройпло;
щадки протиснулся грузовик, не вписался в узкий проезд и про;
должительно сдавал назад. Не прошедшие санацию панельные
дома чудовищно разнообразили противоположную сторону
улицы. Вновь закапал дождь; стало грустно. Написанное на ме;
ню название заведения — Фольксхаус — отвечало настроению.
Когда официантка вернулась, Ральф, как и следовало ожидать,
заказал клопсы (в честь любви к падшему и утраченному) и
обильно политый топленым маслом, пересыпанный петруш;
кой вареный картофель за семь девяносто. Ева, с ее берлин;
ским прошлым — currywurst “Фольксхаус” (в память об ушед;
шем и невозвратном) и картошку;фри за шесть пятьдесят.
Чуть дальше, ближе к раскрашенному Михаэлем Фишером
дому на углу Шекспирштрассе виднелся агрегат, похожий на
черного слона, вздымающего кверху сломанный пополам хо;
бот, причем вторая, “дальняя” от головы часть хобота свисала
вертикально вниз и была к тому же искусственно удлинена. По;
гонщик слона брал этот трехметровый гофрированный чулок
за расположенные по бокам ручки и что;то делал им у ног, вни;
зу, но что в точности — за кучами гравия и песка, за баррикада;
ми из труб и тротуарной плитки не было видно. Неотрывно
следя за ним — и притворяясь, что смотрит на гладкий пяти;
этажный параллелепипед с мелкими окошками, тщательно раз;
рисованный фигурками индейцев и попугаев, — Ральф продик;
товал Еве стишок. Единственный известный Маркусу, а теперь
и Мыши, стишок, сочиненный Ральфом; пожалуй, единствен;
но возможный для него в этом контексте. Ева записала его на
салфетке с логотипом “ФауХа”:

[192]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

ели, спустился на мостовую и подошел к невысокому огражде;
нию. Экскаваторщик улыбнулся ему, отрицательно покачав го;
ловой — мол, я рад тебя видеть, но тебе сюда нельзя. Ева знала
за Ральфом свойство говорить глазами. Она смотрела ему в за;
тылок, на белый воротничок рубахи, но была уверена, что сей;
час он говорит глазами с экскаваторщиком. Ральф перелез че;
рез ограждение, экскаваторщик больше не улыбался, но и не
протестовал. Он бросил сигарету и взялся за дверцу кабины —
но сам туда не полез, а сделал приглашающий жест рукой и,
можно сказать, дружески подтолкнул Ральфа, который уже
стоял в шаге от машины и вполне мог поставить ногу на гусе;
ницу или на подножку кабины. Теперь не решался сам Ральф.
Казалось, он вел про себя какой;то отсчет — досчитал до
нуля, встал на подножку, держась за внутреннюю ручку две;
ри, пролез в кабину, сел на сиденье и положил руки на рыча;
ги. Досчитал до известного лишь ему числа и вылез обратно.
“Со значительно большей легкостью, — сообщала Ева. — С об;
легчением”. Теперь Ева могла видеть его лицо. Когда Ральф
приблизился настолько, что мог без очков разглядеть ее ли;
цо, Ева опустила голову и уставилась на свои сосиски с карри.
— Когда я был ребенком, — начал Ральф со странной инто;
нацией, пародирующей Петера Хандке, — я часто играл в гру;
зовик. Я ходил по садовой дорожке возле дома моего деда,
вперед;назад, ровно двадцать метров, пугая этим мать. Ее
нервировало то, что я разворачивался как грузовик — пово;
рот с шагом влево, два шага назад и снова шаг влево с поворо;
том. Совершенно молча: позже она признавалась мне, что ес;
ли бы я фырчал или гудел, ей не было бы так страшно. Но я
молчал. Все это время у меня перед глазами стоял чешский
журнал “Мотор;ревю”, русский выпуск, не знаю, откуда он у
нас появился, да и года не помню. Грузовая Tatra (Видимо, —
сказал он мечтательно, — сто тридцать восьмая...) преодолева;
ла каменистый подъем. Сегодня в любой день на кабельном
канале можно посмотреть какой;нибудь truck trial, но тогда
это потрясало. Я чувствовал приемистость ее мотора, внут;
реннее давление всех колес, ощущал каждую выпуклость их
протектора; перед моим лицом реяла пыль горных дорог.
Я никому не рассказывал, никогда. В шесть лет родители
взяли меня в Москву. Это была редкость, ты знаешь, никто не
мог попасть в Москву, но отец... — в общем, меня повели на
выставку. Не помню куда, там был огромный комплекс в лесу,
и там были иностранцы, много. И техника. Море техники.
Помню страшенный бульдозер “Комацу” — единственное на;
звание, которое застряло в мозгу. Кроме “Татры”. Еще помню
плоскогубцы, которые мне дали подержать в одном павильо;
не. С фонариком. И еще в лесу, на асфальтовой площадке,

[ 193 ]
ИЛ 3/2017

Сергей Морейно. Смерть в Лейпциге

стояли маленькие трактора. Человек ходил среди них и что;
то настраивал, поправлял. Увидев меня, он хотел посадить
меня на трактор. Я испугался. Тогда он предложил отцу поса;
дить меня — я не хотел. Интересно, может быть, он был япон;
цем? Я не понимал, что он говорит. Будь он русским, я бы то;
же не понял. У него был руль, как у мотоцикла. Если
кто;нибудь хотя бы на несколько секунд усадил меня в кресло,
я бы мог подержаться за ручки...
И вот круг замкнулся. Я вижу себя мальчиком, стоящим
около маленького трактора, и ничего вокруг не изменилось.
Если моя жизнь и описала за эти годы какую;то петлю, то пет;
ля эта ничего не захватила, соскользнув со всего, что оказы;
валось внутри. И нет никакой спирали, не важна никакая
цикличность, — только это вот ощущение, что ты можешь
сесть на трактор... и не садишься.
— Поэтому ты плачешь? — спросила Ева, которая тоже
плакала.
— А ты?
— Я? Элементарно — табаско.
— А я потому, что мне кажется, что я дотянулся до всех тех
людей, которых знал в детстве. И почувствовал, что они где;
то есть, и мы растем из одной земли.
— Некоторые уже не растут. Рихард, например, повесился...
(Да, Рихард уже повесился...)
Клопсы перестали интересовать Ральфа. Он нехотя съел
один, раскрошил всю картошку и отставил пиво в сторону.
— От одного спившегося музыканта, который был армей;
ским разведчиком когда;то... в Египте, кстати — так что ему
приходилось более;менее плотно соприкасаться со време;
нем, — я слышал такую теорию. Время каждого из нас вовсе
никуда не идет, оно стоит на месте. Мы постоянно пережива;
ем один и тот же свой миг, назовем его “квантом жизни”, а
все наше, так сказать, движение и развитие — будто бы во
времени — есть лишь форма переживания этого мига; по сути
дела, мираж. Когда наш квант пересекается с квантами дру;
гих людей, мы видим частички их миражей, а когда он ни с
чем не пересекается, у нас возникает ощущение dеj` vu.
...Знаешь, он говорил, что пирамиды были в его жизни все;
гда. Он их сразу узнал, в мгновение ока. Вот только не помню,
то ли он их сам строил, то ли видел, как другие строили.
Ева молчала. Долго.
Ощупывала неясную тяжесть, распространявшуюся от
сердца вниз, до самых кончиков пальцев ее длинных ног, и
молчала.
— Знаешь, невероятно! Черная штука — это пылесос. Они
счищают им песок с труб.

[194]
ИЛ 3/2019

В автобусе по пути домой Ральфу стало плохо. Уткнувшись
побледневшим лицом в стекло, он потел, не отвечал на во;
просы Евы, лишь изредка обращая на нее невидящие про;
зрачные глаза. На автовокзале их ждала вызванная шофером
скорая. В ней — по пути в больницу — не приходя в сознание
и умер Ральф.

Латвия—Россия

Мышь усыпила компьютер. Потом разбудила. Быстро нашла в
сети и включила прослушивание одной русской песенки, в ко;
торой работали индийские инструменты. Через две минуты,
как и положено, запустилась заставка, и по экрану побежали
слайды: вот ледяные шапки на кольях волнолома в Росситте;
не; вот крупным планом “куриный бог” из Пальмникена; вот
тень от тюремного замка Тапиау на песчаном берегу Деймы;
вот дворик в гордом некогда Инстербурге, а между двух поко;
сившихся столбов висит разноцветное белье...
Мышь вспомнила, как однажды вечером она встала в Геор;
генсвальде, теперь Отрадном, на песке почти у самой воды, и
не смогла разглядеть кромку моря — в том месте, в котором
всегда начиналось небо. Это была мгла, не туман, она просто
заполняла собой все пространство воздуха и воды, сохраняя
его объем, и она была синей. Она ничего не обрезала — про;
сто там, где стояла Мышь, заканчивался один мир, а дальше
начинался другой. Из того мира в этот доходил лишь шелест.
Слабый плеск.
Мышь отодвинула стул и подошла к балконной двери. Ме;
жду двумя соседними домами на заслуженном приколе спал
экскаватор, в течение пяти рабочих дней усердно рывший
котлован под супермаркет спиртных и прочих напитков. Его
ковш был приподнят и закреплен в той позе, в какой, соглас;
но ее зрительной памяти, полагается отдыхать ковшам экска;
ваторов. К кормушке слетелись птицы — они видели Мышь и
жаждали насущного хлеба. Она махнула рукой, как бы выпле;
скивая из себя не выговариваемые при всех, даже при пти;
цах, слова; птиц сдуло ветром. Мышь вздохнула, села к столу
и открыла текст про маленького финского мальчика, которо;
му в прямую кишку вводит свой член сатана.

И # У
Ульсик

Ц

Главы из документального романа
Перевод и вступление О $  П

Ульсик — детское ласковое прозвище Ингуны Цепите. Она выросла в се
мье всемирно известных дирижеров Аусмы Деркевицы и Иманта Цепитиса
и вместе с родителями принимала участие в самых ярких событиях совет
ской истории 60х—80х годов. После школы Ингуна пришла петь в Госу
дарственный академический хор “Латвия”, в составе которого работала с
выдающимися мировыми оркестрами и такими звездами мира музыки как
Марис Янсонс, Эндрю Ллойд Уэббер, Сара Брайтман, Елена Образцова,
Ирина Архипова, Владимир Федосеев и многими другими. Травма пальца
не позволила Ингуне продолжить музыкальную карьеру, и она отдала себя
второй страсти своей жизни — книгам, закончила факультет журналисти
ки Латвийского Университета и с 1990 года возглавляет одно из ведущих
латвийских издательств “Петергайлис”.

1. Ульсик

У

ЛЬСИК пододвигает горшок еще ближе к маленькой
белой кафельной печке. Иначе попа примерзнет, не
оторвать, будешь всю жизнь ходить с горшком за спи;
ной, — так Ульсику говорит бабушка. Но это только зимой. Хо;
тя и летом горшок холодит, потому что фаянсовый, наверное.
На самом деле Ульсик живет у бабушки не всегда. Ульсик
живет на окраине города, недалеко от леса и озера Бабели;
тис. Потому что там живут его родители. В совсем обыкно;
венной хрущобе. В совсем обыкновенной двухкомнатной
квартире. Ульсик считает, что квартира замечательная — в
ней есть даже два стенных шкафа, где Ульсик иногда прячет;
ся. Или, когда нет родителей, устраивает большую ревизию.
У одного шкафа двери зеркальные — около них Ульсик при;
меряет мамины туфли, когда он совсем один. Чаще всего те
самые, из серебристо;золотистой парчи с ужасно тонкими и
высокими каблуками и острым носом. Кажется, эти туфли
© Inguna Cepite, 2017
© О $ П. Перевод, вступление, 2019
Главы публикуются с любезного разрешения автора.

[ 195 ]
ИЛ 3/2017

[196]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

прислал дедушка из Америки. Об этой Америке громко никто
не говорит, но Ульсик все равно слышал. Слышал и то, что де;
душка был офицером Латвийской армии. Ульсик думает, что
знает, что это за птица — офицер, потому что он смотрел ки;
но про войну. Взрослые ведь думают, что у них великие тай;
ны, о которых дети не догадываются. Ульсик уверен, что сам
знает много великих тайн, но пусть только взрослые попро;
буют выпытать — не выйдет.
У него много тайн тут же, в квартире: в кухне поменьше, а
больше — в комнатах и в коридоре, в стенных шкафах, хотя
Ульсик чаще вертится именно в кухне. Обычно тогда, когда
там происходит что;то интересное: из дырочек мясорубки
выползают колбаски, как красные дождевые червяки, или по
праздникам в стеклянной банке вращаются железные вилки,
пока банка не наполнится взбитыми сливками. Иногда и Уль;
сику позволяют покрутить ручку, которая приводит в движе;
ние железные вилки, но сливки взбиваются так медленно,
что обычно завершают дело мама или бабушка. <...>
Хотя маме и папе стенные шкафы хрущобы и не кажутся
такими большими, как Ульсику, они до сих пор радуются, что
Зиемелите когда;то взяла папу к себе. Папа из города Гулбене,
и, когда он закончил учиться на дирижера, у него в Риге не
было жилья. Ульсик думает, что папа во время учебы жил в ди;
рижерской школе. А Зиемелите, хоть и была очень пожилая,
но пела в хоре старых революционеров, которым папа дири;
жировал. В очень странном хоре. Ульсик это знает, потому
что папа брал его на репетиции. Там старенькие бабушки и
дедушки давали Ульсику конфеты, обычно леденцы или ири;
ски. А некоторые — просто кусочки сахара. Ульсику казалось,
что революционерам очень нравится папа, и Ульсик — тоже.
Ульсик даже помнит песни, которые они пели. Они повто;
ряли одни и те же: “С боевым кличем на устах” и “Вставай,
проклятьем заклейменный”. Папа говорил, что эта песня на;
зывается “Интернационал”. Были и еще, и на иностранных
языках тоже, кое;чего Ульсик не помнит, но может напеть мо;
тив любой песни. Ульсик слышал тогда: в этом хоре были и
настоящие — убежденные — революционеры, и фальши;
вые — вроде как не совсем настоящие, наверное. Этого Уль;
сик не понимает. Все ведь понять невозможно: Ульсику ясно,
что многие вещи, которые говорят взрослые, они и сами не
понимают. Потому что не могут объяснить Ульсику.
Есть еще один хор, там больше репетиций, и перед ним ма;
шут руками и мама, и папа, и, хотя Ульсик еще совсем малень;
кий, родители по вечерам берут его с собой в Старую Ригу. В за;
ле, где поют тетеньки, которые гораздо моложе революционе;

рок, Ульсик частенько ползает под пустыми креслами: в один
ряд залезет, из другого вылезет, пока не доберется до первого
ряда, а там уже некоторые тетеньки смотрят и улыбаются, но
мама не видит, потому что стоит спиной и продолжает взмахи;
вать руками. Тогда Ульсик садится в первый ряд пустого зритель;
ного зала и становится публикой. Так однажды мама сказала: си;
ди тихо и слушай, теперь ты — наша публика. <...>

[ 197 ]
ИЛ 3/2017

Ульсику повезло. У него бабушка самая лучшая на свете. И
Ульсик, и все остальные всегда называют ее ласково бабулей.
Бабуля Ульсика совсем не такая, как гулбенская бабушка, у ко;
торой есть дойная корова и коза, а осенью сад полон красных
Оскаров — гладиолусов с дедушкиным именем.
Бабуля — настоящая городская бабушка. Она даже иногда
волосы забирает в сеточку. А иногда она свои давно уже не
пышные волосы закалывает большой металлической закол;
кой. По вечерам Ульсик примеряет эту заколку. Бабушку Ульси;
ка любят все. Это потому, что она ко всем относится сердечно
и отзывчиво. Соседка однажды сказала: для твоей бабушки
весь мир — семья. Наверное, так и есть. Бабушка всех друзей
Ульсика считает своими внуками. И так же относится к близ;
ким и совсем дальним родственникам. Бабушка у себя в доми;
ке на Мичуринской самую сухую и лучшую комнату отдала па;
пиной сестре Инаре, ее мужу и детям, которые там родились.
И ведь папа же ей не сын, а только зять, к тому же надо при;
знаться, что бабушка с папой, бывает, ссорятся по;настоящему.
Она и с мужем Инары однажды поссорилась, это случи;
лось как раз на свадьбе крестной Инары и Вилмарса. На
свадьбе Ульсик все время забирался невесте на колени. Ведь
это, в конце концов, его любимая крестная, да и платье такое
красивое. Жених рассердился:
— Гони этого ребенка! А то еще подумают, что это твое
приданое!
Тогда рассердилась бабушка. Видно, сказала Вилмарсу
что;то и нагнала на него страху. Молодой муж успокоился, а
Ульсик убежал на другой конец стола, от беды подальше.
Мама как;то рассказывала подруге: бабушке жилось труд;
но, ее муж, мамин отец Рудольф, был тем самым офицером.
Чтобы его не расстреляли, ему пришлось уехать из дома от
жены и дочери. Кажется, в Германию. А теперь он уже дав;
ным;давно в Америке. Настоящие трудности и начались по;
сле дедушкиного отъезда. Когда родилась мама Ульсика, ба;

Ингуна Ула Цепите. Ульсик

2. Бабушка

[198]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

бушка с дедушкой еще жили в Даугавгривской крепости. Уль;
сику тоже хотелось бы родиться в крепости. Но такое, види;
мо, случается только с принцессами в сказках про рыцарей.
И с мамой случилось. С тех крепостных времен мама боится
покойников, потому что бабушку однажды позвали помочь
обмыть одну умершую тетю. Маму, тогда совсем маленькую,
бабушка посадила на санки и взяла с собой. Мама очень испу;
галась, ничего путного о той умершей тете она уже и не пом;
нит, а страх перед покойниками остался. Это была одна из
причин, почему мама все;таки не стала учиться на доктора,
пусть и хотела. А может, вовсе и не хотела так уж сильно?
Позже дедушка с бабушкой и мамой жили в огромной квар;
тире в центре Риги, на Спортивной улице, эту прекрасную
квартиру мама и сегодня часто вспоминает. Когда пришли
русские, какой;то советский офицер выгнал маму и бабушку
на улицу. Просто пришел в квартиру, сказал, что ему здесь нра;
вится, и приказал убраться через два часа. Он не знал, что ба;
бушку голыми руками не возьмешь. Она снесла вниз во двор
всю прекрасную мебель и — чирк! — поднесла спичку и все
спалила, потому что не могла пережить такую несправедли;
вость, не хотела, чтобы все досталось этому человеку. Мама
сказала подруге, что за это бабушку могли послать к белым
медведям. К медведям? Ну, этого Ульсик опять не понимает.
Шуточки взрослых. Говорят, при немцах бабушка спрятала со;
седей — одну еврейскую семью. Ульсик удивляется, зачем надо
прятать взрослых? Как в прятки? Видимо, все это Ульсику
знать не надо, потому что мама с подругой разговаривали ше;
потом. Они и не заметили, что Ульсик снова в стенном шкафу
и слушает. Ульсик слышал и то, что потом им нечего было
есть, и мама заболела страшной болезнью — чахоткой, что ба;
бушка оставила маму жить в какой;то там девичьей у одно;
классницы по французскому лицею, которой мама помогала в
учебе, а сама бабушка уехала из города.
— ...в деревню. Помогала, присылала мне сливки, и... ина;
че я бы и не... — Мама, по;видимому, слишком далеко отошла
от шкафа, и Ульсику больше ничего было не слышно. <...>
Ульсик, хоть и маленький, часто ходит вместе с бабушкой
на работу. Раньше у бабушки была другая работа. Ульсик слы;
шал, что бабушка окончила коммерческое училище. Ульсик не
знает, что это за училище. Когда;то бабушка работала бухгал;
тером у самой знаменитой в Латвии дамы — у госпожи Бенья;
минс, которая издавала журнал и была миллионершей. <...>
В день свадьбы бабушки госпожа подарила ей обеденный
сервиз. Этот сервиз Ульсик видел: он светлый, кремового цвета
с коричневатыми букетиками. Большие и маленькие тарелки и

9. Ульсик не встречает космонавтов
Через несколько дней, а Ульсику кажется, что прошло очень
много времени, бабушка говорит:
— Ульсик, случилось невероятное. Мама у моря встретила
Гагарина и других космонавтов. Она так в телеграмме написа;
ла. И поэтому хор вернется в Ригу двумя днями позже.

[ 199 ]
ИЛ 3/2017

Ингуна Ула Цепите. Ульсик

еще всякая незнакомая Ульсику посуда, например, глубокая
миска для супа с крышкой и ручками — мама называет ее терри2
на. Наверное, та богачка знала, что бабушка хорошо готовит.
Бабушка работала со счетами еще и в других местах. Сей;
час она работает в больнице, в ужасно глубоком подвале. Ба;
бушкина больница напротив парка, но если встать у входных
дверей, то вдалеке, в конце улицы, виден городской вокзал.
В глубоком подвале большие металлические барабаны —
как слоны, только на тонких ножках. В большие барабаны ба;
бушка кладет барабаны поменьше, в которые складывает мар;
лю, простыни и еще много чего. Потом бабушка закрывает
большого слона крышкой, поворачивает кран набок и ждет,
когда слон нагреется. Это показывают маленькие стрелки на
круглых часах, по крайней мере, они очень похожи на часы.
Еще бабушка что;то делает с водой, говорит, что чистит, чтобы
можно было оперировать людей. А вот Ульсик не думает, что
водой можно оперировать.
— Ульсик, ты не знаешь, что такое операция? Тут в больни;
це только и крутишься!
Конечно, Ульсик знает. Бабушка ведь рассказывала. Уль;
сик однажды и кино такое видел, но он знает и то, что водой
не оперируют.
— Ты меня обманываешь. Людей оперируют ножами и
шприцами.
Эти ножи бабушка тоже как;то чистит. Когда бабушка выни;
мает из больших металлических слонов маленькие и большие
барабаны, она к ним прикрепляет записки. Они пишутся на та;
ких, вроде, корочках, Ульсику это здорово интересно. Бабушка
говорит, что записки нужны, чтобы знать, когда все было вычи;
щено и для какого доктора какой барабан приготовлен.
Ульсик очень радуется, если бабушка гостит у них дома.
Она всегда готовит Ульсику какое;нибудь лакомство. Мама то;
же вкусно готовит, но у нее много работы с хорами. Бывает,
что они с папой и хорами уезжают на несколько дней. Бабуле
известно, что Ульсику особенно нравятся ее пирожки и бу;
лочки с тмином. <...>

[200]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

Ульсик знал, что в поездке случится что;то особенное.
Именно в этой поездке, когда Ульсик так хотел поехать вме;
сте со всеми, а взрослые оставили его дома. Хотя Ульсик еще
маленький, но ему известно, кто такой Гагарин. Что он са;
мый знаменитый в мире, потому что первый полетел в кос;
мос. Это же событие, которое показывали по телевизору и о
котором говорили по радио во всем мире. Ульсик, правда, то;
гда был еще слишком мал, но и он видел первого космонавта
по телевизору много раз. Это, наверное, очень важно, ведь
его и космический корабль, который и на корабль совсем не
похож, показывают каждый год.
Ульсик еще больше расстраивается, что его не взяли в
Крым, и еще больше ждет маминого возвращения. Ульсику
всегда есть чем заняться дома, но тут мама что;то долго не
едет. А так хочется услышать, что она расскажет.
Наконец мама и хор возвращаются. Их встречает огром;
ная толпа. Многие узнали о встрече с космонавтами. Правда,
когда мама от имени хора прислала в Ригу телеграмму, чтобы
автобусам разрешили выехать несколькими днями позже, то
руководители клуба и автобусного парка, которым была адре;
сована телеграмма, сказали, что от этих артистов всего мож;
но ожидать, но вранье и выдумки о встречах с космонавта;
ми — это слишком даже для мамы Ульсика. Все знали, что
такой встречи не может быть. Не может быть, и все.
Вот мама и дома. Из своего Ленинграда с учебы приехал па;
па. Наверное, он так же, как и Ульсик, страшно жалеет, что не
встретил космонавтов. В гости приходят родители Юрика. И
начинается вечер рассказов. Мама кладет на стол много малень;
ких фотографий. Почти на всех она сфотографирована с ку;
пающимися людьми. Все, что она рассказывает, Ульсик просто
не способен понять. Но понимает главное: это было здорово.
Девушки, когда ехали в автобусах, держались молодцом,
только одной хористке по дороге от жары стало нехорошо,
пришлось обратиться за помощью в местную поликлинику.
Но до Крыма добрались честь честью.
Хор спел все предусмотренные концерты. Красиво спел.
Ульсик знает, что некрасиво петь мамин хор не умеет. Так
что ничего особенного в этом нет.
— После последнего концерта руководитель местного ви;
нодельческого совхоза Иван Иваныч, так его там звали, пред;
ложил нам остаться на ближней базе отдыха своего хозяйст;
ва. Переночевать всем вместе в огромной палатке на берегу
Черного моря. Во время сбора урожая там ночуют все сбор;
щики винограда. Он сказал, что и дети тоже, потому что на
полях виноград часто собирают пионеры.

[ 201 ]
ИЛ 3/2017

Ингуна Ула Цепите. Ульсик

— Видишь, мама, а ты меня не взяла.
— Ты же еще и в школу не ходишь, Ульсик! А это было не
так уж легко.
Ульсик в рассказах о крымской поездке ни о чем таком
трудном не слышит. Мама, видно, говорит это просто так.
— Когда мы туда добрались, Иван Иваныч мне шепнул,
что позже приедут космонавты. Показалось невероятным:
никто же не встречается с космонавтами в будничных об;
стоятельствах.
Они приехали, потому что меня там не было, думает Уль;
сик. Вот всегда так: все важное происходит с другими.
— Они ведь живут рядом с тренировочными лагерями в
специальных поселках, городах и только иногда участвуют в
каких;то парадных мероприятиях — в Москве на Красной
площади или за границей на торжественных встречах с руко;
водителями государств, — мама Юрика не в силах поверить
небывалым рассказам.
— А как же, кто ж не знает, как строго их охраняют.
Ульсику кажется, что родители Юрика маме не верят. Уль;
сик верит, но какая в этом радость. Ульсика;то снова не взяли!
— А что потом? Приехали?
— Подъехала машина, и из нее вышел человек в серых
брюках — его лицо узнал бы любой. Да, это и вправду был
Юрий Гагарин.
— Сразу узнали?
— Конечно, узнали. Еще он сказал, что останется здесь,
только съездит за Комаровым и остальными — Быковским,
Николаевым. Добавил, что позже будет и первая женщина;
космонавт Валентина Терешкова, но она не приехала.
— А что они ели? То же, что и вы? — Ульсик не верит, что
космонавты едят, как все. Юрик сказал, что из тюбиков. Вро;
де зубной пасты.
— У космонавтов специальная еда. Мы думали, как же их
встретить, и придумали — в море. Когда космонавты приеха;
ли и пошли купаться, мы окружили их в воде и спели “Песню
русалок” Эмиля Дарзиньша. Ульсик, ты ведь помнишь: “Нет
моря без глуби, приди, ах, приди!”? Они так растрогались.
— А что было дальше? — мама Юритиса не может вытер;
петь.
— Дальше случилось невозможное. Вечером устроили об;
щий концерт. Выступали и наши девушки, и замечательный
ансамбль мужей наших хористок — “Дзинтарсдзидрайс”, чис;
тый янтарь. Да, и некоторые мужья, которые с нами приеха;
ли, и особенно Харийс, муж нашей Качи, в костюме морско;
го владыки Нептуна, украшенном водорослями.

[202]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

— Это тот, который на Новый год так смешно нарядил;
ся? — Ульсик хочет знать. Тогда он просто обхохотался. Не ве;
рил, что у этого чудака что;то общее с хором.
— Конечно, тот самый. Харийс Ротбергс. Ты ведь знаешь
их дом в Межапарке, — разъясняет папа.
Ульсик думает, что папа не может знать, был ли именно
тот дяденька крымским Нептуном. Он же не ездил с мамой.
А мама продолжает:
— Потом выступали сами космонавты. Пели разные песни.
Мне очень понравился Комаров. Скромный, сдержанный,
вежливый. А веселый нрав Гагарина ни для кого не секрет. Вот
фотография, где они с Комаровым несут меня на руках.
Фотография три раза прошла по кругу. Мама Юрика что;
то тщательно изучает. Может быть, думает, что это все;таки
не космонавты?
— А про то, как на лодке плыли, тоже хорошо, — папа от
мамы, конечно, уже все слышал.
— Да, Гагарин меня и нашего концертмейстера Руту на лод;
ке катал, и вдруг ветер отнес лодочку далеко в ту сторону, где
кончается закрытая зона отдыха и начинается общий пляж.
— И что потом, что случилось потом?
— Там в море плавали дамы на надувных матрацах. Гага;
рин все матрацы ловко переворачивал, дамы визжали и сна;
чала ругались, но потом узнали его и его улыбку. Весть проле;
тела быстрее молнии, и за нашей лодочкой по берегу уже
следовала огромная толпа. Невероятно... Да, невероятно.
Мы счастливо вернулись на свой пляж, и Гагарин, конечно,
вынес меня из моря на руках.
— И потом они уехали?
— Нет, совсем наоборот. Вечером мы устроили дружеские
посиделки. Именно тогда космонавты сказали, что впервые
отдыхают по;человечески, без строгого регламента, без охра;
ны, вместе с нормальными людьми. Да еще с такими, как мы!
Такой хор, такие песни, беседы! Очень просили нас остаться
еще на денек. Это для них было очень важно.
Ульсик слушает и сравнивает рассказ о космонавтах с тем,
что сам видел по телевизору. Если бы это была не мама Ульси;
ка... Но мама никогда не обманывает.
— Приняли космонавтов в почетные члены “Дзинтарса” —
и Гагарина, и Комарова.
— Что такое регламент? — Ульсик запомнил иностранное
слово.
— Это особенно строгие правила. Например, если тебе
позволено играть только дома, то нельзя выходить во двор и
встречаться с другими детьми.

— А на тех картинках что? — Ульсик хочет знать, и все ос;
тальные тоже.
Мама показывает:
— Вот на этой фотографии я сижу в морских волнах у са;
мого берега, а Гагарин как будто зовет — приди, ах, приди!
Точно как в “Песне русалок”. А на той фотографии я в платье,
а космонавты почти в костюме Адама. Ни одна из газет не хо;
чет публиковать — они везде в плавках... Обещали Гагарину и
Комарову, что через год вернемся в Крым и встретимся.
Ни Ульсик, ни мама еще не знают, что через несколько ме;
сяцев Комаров, выручая своего друга Юрия, полетит в кос;
мос. Комарову было известно, что корабль не исправен, а
позже, в момент аварии, не раскрылся и парашют. Еще никто
не знает, что хор вместо условленной встречи поедет на по;
хороны Комарова. Не знает, что через год “Дзинтарс” все;та;
ки поедет в Крым, и родители Ульсика всю ночь будут разго;
варивать с командиром космонавтов. О чем;то очень
печальном. Никто не знает и того, что потом через короткое
время в полете погибнет и Гагарин — почетный член мамино;
го хора с членским билетом под номером “1”.
<...>

[ 203 ]
ИЛ 3/2017

— Вот и Ульсик наконец;то увидит Ленинград, — папа, видно,
этому особенно радуется. Наверное, хочет показать Ульсику,
куда он ездит учиться дирижированию.
— А там лучше, чем в Грузии? — Ульсик все вспоминает по;
ездку с бабушкой на юг.
— По;другому. Совсем по;другому. Но тоже очень красиво.
Такие дворцы! — Папа знает, чем можно прельстить Ульсика.
— А короли и королевы? — Ульсик никак не успокоится.
Но папа уже ушел на работу. Заниматься своими хорами.
Или в консервную школу. Так однажды Ульсик назвал консер;
ваторию. Как же все смеялись! Ульсик страшно обиделся. И
до сих пор называет место папиной работы консервной шко;
лой. Во;первых, настоящее название невозможно выгово;
рить. И еще для того, чтобы взрослые поняли, что нельзя же
все время над Ульсиком смеяться.
Но дворцы такие заманчивые. Про королей надо бы еще
выяснить. Может, там все в каретах ездят? Ульсик даже и не
надеется на такие чудеса. Ну а если все;таки?
Наконец наступает долгожданный день. Ульсик немного
озабочен, потому что хорошо помнит тот раз, когда его не

Ингуна Ула Цепите. Ульсик

12. Ульсик в царском дворце

[204]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

взяли в Крым. А если и сейчас случится то же самое? Но нет,
сегодня все в порядке. У Ульсика своя дорожная сумка, как у
хористок, с которыми они встречаются на Рижском вокзале.
Они едут поездом. Ульсик еще никогда не ездил на поезде
ночью. Это так удивительно, особенно маленькие комнатки с
двухэтажными постелями. И только они с мамой находят свою
комнатку, Ульсик тут же вскарабкивается на второй этаж. По;
том быстренько сползает вниз и тотчас снова лезет наверх.
— Ульсик, не топчи чемоданы! И не развали все купе! Тут
так нельзя! — Да уж, взрослые только и умеют, что запрещать.
Ульсик и не думает что;то топтать или разваливать.
Зато он теперь знает, что в поезде маленькая комнатка с
четырьмя постелями называется купе.
— Ульсик, осторожно! Не забудь, что нас в купе пятеро.
— Как пятеро? Здесь же только четыре места. — Это даже
Ульсик может сосчитать.
— Вон, и пятая пришла! — В двери очень осторожно про;
тискивают огромное нечто в диковинной обертке.
Только через некоторое время Ульсик понимает, что пятой в
их купе будет та самая арфа, которую он уже видел на концерте
в Домском соборе. А сама арфистка, которая кажется Ульсику
настоящей феей, сегодня будет спать на верхней полке напро;
тив него. На нижних полках сидят мама и солистка, которая
едет вместе с маминым хором. Вроде, Ивонна. Из соседнего ку;
пе к ним приходит другая солистка. Ульсик тихонечко спраши;
вает у мамы: ее зовут Дайна? Мама отвечает: нет, это фамилия, а
зовут ее Леонарда. Что за диковинное имя, думает Ульсик.
Обе солистки все;таки устраиваются в соседнем купе, по;
тому что арфе требуется отдельное место. Ульсик уже понял,
что Арфе нужно место. Кто его знает, что, собственно, нужно
такой громадине — может, фее пришлось купить для нее би;
лет? Но Ульсик не спрашивает. Думает, фея рассердится. Хо;
тя тогда на концерте она извлекала из арфы волшебные зву;
ки. Как настоящая добрая фея.
Всем приносят чай. Такие стаканы в железных оковах Уль;
сику никогда не приходилось видеть. Даже в Грузии. Ульсик
чай не пьет. На всякий случай. Ульсик уже напился чаю дома.
Новую еду и напитки всегда надо тщательно проверять. Но с
голоду Ульсик не помрет, так сказала бабушка и положила ему
в сумку бутерброды. Фея очень переживает:
— Наверное, не смогу спать всю ночь. Вдруг с инструмен;
том что;нибудь случится.
Ульсик уже раньше заметил, что взрослые ужасные тру;
сишки.
Вот говорят:

[ 205 ]
ИЛ 3/2017

Ингуна Ула Цепите. Ульсик

— Испугался, как маленький.
Ульсику давно ясно, что надо говорить “испугался, как боль;
шой”. Даже фея боится. И ведь никакой причины нет. Ульсик
размышляет, размышляет, стук колес потихоньку убаюкивает
его как колыбельная, и просыпается он уже в Ленинграде.
— Встаем. Ленинград. Через десять минут выходить! —
кричит сердитая полная тетя и дергает двери их купе.
Оказывается, остальные давно встали. Как это Ульсик
проспал?
Миг, и Ульсик уже спрыгнул вниз с верхней полки. Пла;
тье, кофточка, небольшая толкотня в коридоре вагона, и
весь хор уже стоит на перроне в Ленинграде. Дворцов пока
не видно. Карет тоже. Ну, посмотрим, что будет дальше.
Дальше всех везут оставить вещи в огромном здании. Мама
говорит, это общежитие музыкантов. Ульсик не совсем пони;
мает, что это значит. Они с мамой будут жить в большой ком;
нате, и фея — с ними. Ульсик надеется, что по вечерам она бу;
дет им играть.
Мама на минутку отводит Ульсика к реке.
— Видишь разводные мосты? Чтобы по реке Неве могли
плыть корабли, мосты разводят. Они раскрываются, как во;
рота, и корабли плывут в море. А за рекой Петропавловская
крепость.
Интересно, похожа ли эта крепость на ту, в которой когда;
то родилась мама? Но больше всего Ульсика интересует вели;
чественное прекрасное здание на берегу реки. Он догадыва;
ется, что наконец;то перед ним настоящий дворец.
— Это дворец, где король и королева?
— В России правитель назывался царь. Да, до революции
он жил здесь, в Зимнем дворце, с семьей, но царя свергли. Их
звали Романовы. А потом всех убили.
Ульсик с трудом понимает, о чем говорит мама. Но стара;
ется.
— А сейчас тут никто не живет?
— Там сотни залов, множество картин и других красивых
вещей. Люди каждый день приходят смотреть.
— И мы пойдем?
— Если будет время, обязательно.
Ульсик знает, что взрослые обычно так и отвечают. Ульсик
знает, что взрослым нельзя верить до конца. Всегда ответят,
что времени нет. Почему же у Ульсика всегда есть время? Он
все успевает.
Мама тянет Ульсика обратно. У хора сейчас начнется ре;
петиция в Капелле имени Глинки. Говорят, это большой кон;
цертный зал тут же, рядом с Дворцовой площадью.

[206]

Латвия—Россия

ИЛ 3/2019

Они приехали в огромный город с прекрасным царским
дворцом, а Ульсику надо в сто первый раз слушать эти Рожде;
ственские песни. Арфа, конечно, звучит замечательно, и Уль;
сику по;прежнему нравится в этом произведении то место, где
“... и в апреле это было давно, в апреле было давно, когда весть
благую деве принес, аве...”. Но сколько можно выдержать одно
и то же! Ну, может, им легче. Ульсик сидит в зале капеллы в по;
следнем ряду, затем потихоньку спускается по лестнице, от;
крывает большие двери и идет по улице в сторону Дворцовой
площади. Ульсик очень хорошо помнит верное направление.
Вон, те большие ворота, и, гляди;ка, сама площадь. Ульсик на
площади почти один. Наверное, в этом городе все долго спят,
можно сообразить, ведь их поезд прибыл очень;очень рано.
Посередине площади огромный столб. На вершине стол;
ба кто;то держит крест. Может, это могила царя? Бабушка од;
нажды сказала, что кресты ставят на церквях и могилах. А
это точно не церковь. Ульсик идет дальше, к дворцу. Там так
много окон, что Ульсику точно не сосчитать. Но у него нет и
времени этим заниматься. Надо найти вход во дворец. Пока
кто;нибудь не нашел самого Ульсика и не сказал, что для по;
хода во дворец нет времени.
Ульсик удачно находит входные двери. Замечает, куда
идут две тетеньки, и идет за ними. Прямо в двери, вверх по
ступеням, а потом Ульсик оказывается на такой широкой ле;
стнице, по какой никогда и не ходил. И здесь так много золо;
та. Ульсик входит в первый зал. Он в восторге. Вначале идет
по комнатам медленно;медленно, потом начинает торопить;
ся. В некоторых местах останавливается. Ульсик уже пред;
ставляет, как будто он из царской семьи. Ульсик останавлива;
ется в одном из залов, который ему кажется самым
великолепным.
— Это малахитовый зал. Но где, малыш, твоя мама?
Ульсик понимает, что сейчас его начнут расспрашивать.
Понимает, что спросили про маму. Уж настолько он знает
русский язык. Ульсик обгоняет двух своих спасительниц и де;
лает огромный круг по всему дворцу. Почти бегом. Дворец
осмотрен. Ульсику кажется, что это самый громадный дворец
во всем мире. Картины на стенах Ульсик толком не успевает
рассмотреть. Как;нибудь в другой раз. Ульсик направляется
обратно. И, что за чудо, он опять на огромной лестнице.
Ну, теперь остается быстро перебежать через площадь,
миновать ворота и — на репетицию. Ульсик успевает. Хор
только что закончил петь. И мама ничего не заметила.
Вечером фея на арфе не играет. Арфа оставлена в капел;
ле. Разве фея не боится, что с арфой ночью может что;нибудь

[ 207 ]
ИЛ 3/2017

Ингуна Ула Цепите. Ульсик

произойти? Может, ее мыши погрызут? В купе поезда она так
страшно переживала за нее, а здесь оставила в совершенно
чужом месте. У Ульсика арфа была бы в полной безопасно;
сти.
О своем походе во дворец Ульсик маме ничего не расска;
зывает. Когда утром она говорит: “Наконец;то ты увидишь
свой дворец!” — Ульсик вздрагивает.
Они идут во дворец. Мама покупает билет, медленно, ос;
танавливаясь у картин, они проходят по залам и входят в зе;
леный зал, в котором Ульсик накануне так долго стоял и вос;
хищался. К маме подходит вчерашняя тетя. Ульсик тем
временем убегает в следующую комнату.
— Ульсик, погоди!
Через миг к Ульсику подходит мама.
— Мне тут сказали, что тебя вчера уже видели в Зимнем
дворце. Это же невозможно!
Ульсик понимает, что придется признаться. Ведь неиз;
вестно, что та тетя из зеленого зала, маме наговорила.
— Нет, это невероятно! И я даже не заметила! Как тебе во;
обще удалось найти дворец, как внутрь попасть? Сума;
сшедш... — Ульсик чувствует, что мама на этот раз по;настоя;
щему и не сердится. Так только, для виду.
Потом они еще раз проходят по дворцу. И мама рассказы;
вает много интересного: о картинах, мебели, нарядах, рос;
кошных часах, о самих царях. Большую часть из маминых
рассказов Ульсик забывает, еще и не успев сесть в рижский
поезд.
<...>
Светловолосая девочка в цветистом ситцевом платьице
вместе с бабушкой идет по проходу громадного зрительного
поля мимо бессчетных рядов скамеек и приближается к сце;
не. “Сто лет со дня, сто лет со дня...”, — гудит вокруг уже на
протяжении всего лета. Вокруг огромного поля — сосны. В
серединке — кажется, все;все люди, которые живут на земле.
Девочка с бабушкой доходят до второго ряда и садятся на
свои места. Перед девочкой два знакомых затылка. Один зна;
комый затылок — светлые волосы, уложенные в высокую
прическу — поднимается и по ступеням идет на большую три;
буну, украшенную гирляндами из дубовых листьев.
— Лишь бы каблук за подол не зацепился в первый;то
раз! — бормочет бабушка себе под нос.
Взмах рук, которые столько раз ласкали девочку, и на этой
самой главной сцене в десять тысяч голосов раздается: “День
большой настал для песни, зазвенела вся земля...”

Статьи, эссе

[208]
ИЛ 3/2019

С  Р/0 
Homo letticus. Фрагменты
этнокультурного исследования
Латышский мир (как и любой
этнокультурный мир) опери;
рует объективными вещами,
но его собственная объектив;
ность постоянно находится
под вопросом. Подобно из;
вестному океану Солярису
Станислава Лема, он находит;
ся в постоянном диалоге с
внешним пространством, от;
вечает на его вызовы, реагиру;
ет на провокации, приспосаб;
ливается к новым обстоятель;
ствам и способен к трансфор;
мации. Латышский мир (как
всякий другой этнокультур;
ный мир) только потому и мо;
жет существовать, что рядом,
а отчасти и сквозь него прохо;
дят, с ним соприкасаются, об;
мениваются десятки других
“миров”...

О латышской природе
и географии

Статьи, эссе

Латвия кажется мне похожей
на розу ветров: это место сты;
ка множества граней, много;
струйность исторической па;
мяти, постоянное непостоян;
ство; здесь все время “дует” и
все время — со всех сторон. Та;
кова же и особенность местно;
© С  Р/0  , 2019
Отрывок из монографии «Cultura
lettica» публикуется с любезного
разрешения автора

го климата, особенно в Риге и
приморских областях. Извест;
на поговорка: “Если вам не
нравится наша погода, подож;
дите полчаса, и она переме;
нится!” Облака быстро рас;
сеиваются, после дождя вы;
глядывает солнце, небо вдруг
расчищается. Но и это чаще
всего ненадолго. Быстрые пе;
репады давления плохо влия;
ют на сосуды: метеозависимые
люди испытывают слабость и
головокружения, нужно помо;
гать телу адаптироваться к пе;
ременам. Неслучайно кофе как
повседневный напиток тут рас;
пространился более широко,
чем чай; с другой стороны,
можно поддержать себя ма;
ленькой дневной рюмочкой
рижского черного бальзама и
подождать перемены погоды.
Осенью на деревьях тут и там
видны яркие пятна красных
листьев, словно мазки худож;
ника; это точечные заморозки.
С одной стороны, дерево пы;
лает как пожар, а вся остальная
листва — зеленая и долго еще
может оставаться зеленой. Та;
ков же и “латышский харак;
тер”: определенная колючесть
и жесткость здесь сочетаются с
нежностью и мягкостью. Обе
эти черты постоянно поддер;
живают друг друга.
Особая тема, отчасти свя;
занная с культурным ландшаф;
том и географическим вообра;

Об истории и обществе
Слово “погода” по;латышски —
laiks, означает также и “време;
на года”, и “время” вообще.
Создается ощущение, что исто;
рические эпохи тут менялись
не реже. Жизнь “при поляках”,
“при шведах”, “при немцах”,
“при русских” по;разному от;
кладывалась в исторической
памяти латышей; латышскому
национальному историческо;
му нарративу противопостав;

лялись иные. Финансовые по;
токи также всегда двигались
сюда и с востока, и с запада.
Борьба “света” и “тьмы”, “огня”
и “ночи”, словно на гравюрах,
рождала различные оттенки
серого цвета — в визуальной эс;
тетике, в политической культу;
ре, в стратегиях поведения.
Так, этнонациональная рито;
рика здесь сочетается с либе;
ральной экономикой, идейное
размежевание групп — с их мно;
гочисленными, разнообразны;
ми контактами и взаимозави;
симостью. Общество Латвии
неоднородно. Об этом свиде;
тельствует многое: публици;
стика, повседневность, идущая
последние двадцать лет актив;
ная политическая борьба (мно;
жество партий, обращающих;
ся к разным группам и сегмен;
там избирателей), сложившие;
ся социальные кластеры, раз;
ные сферы интересов и обра;
зы жизни. В последнее время
этнический фактор латвий;
ской жизни не исчез, а в какой;
то мере даже и актуализиро;
вался. Это видно и по академи;
ческому сообществу, и на при;
мере продолжающегося проек;
та “Letonika”, в рамках которо;
го проводятся крупнейшие со;
циально;гуманитарные конфе;
ренции Латвии, устраиваются
регулярные конгрессы (в по;
следние годы к ним подключе;
ны и точные, и естественные
науки). Особенно тщательно
обсуждается тема националь;
ной (как этнонациональной,
так и гражданской) идентично;
сти во всех областях ее воз;
можного проявления — языке,
истории, философии, литера;
туроведении, искусстве, регио;
новедении, социальной памя;
ти, коммуникации и массме;
диа, фольклоре, дизайне и т. д.

[209]
ИЛ 3/2019

Светлана Рыжакова. Homo letticus

жением, — это контуры стра;
ны. Контуры Латвии впервые
были подробно прописаны в
Меморандуме о независимости
Латвийской республики (кото;
рый готовился в 1919—1921
годах), но еще раньше изобра;
жены на одной из первых поч;
товых открыток Латвии. “За;
крепление рубежей” Латвии
символически осуществляется
и в художественном творчест;
ве: в первые годы XXI века.
скульптор Вилнис Титанс соз;
дал четыре скульптуры, уста;
новленные в четырех крайних
точках Латвии, на западе, вос;
токе, севере и юге. Все скульп;
туры представляют собой раз;
личные сочетания колонны,
четырехугольника и круга.
Они носят романтические на;
звания: “Зеленый луч” (в волос;
ти Ница), “Древо Аустры” (в
волости Пасиенас, недалеко от
Зилупе), “Солнечный цветок”
(к югу от Даугавпилса), “Белые
ночи” (в волости Ипикю). Кон;
туры Латвии — как и в случае
со многими другими страна;
ми — закрепились в сувенир;
ной продукции, в дизайне утва;
ри, интерьера и т. п.; все эти ве;
щи содержат одно простое
“высказывание”: “это Латвия”.

[210]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2019

Тем временем повседнев;
ная культура Латвии обнару;
живает также и тенденцию к
сближению разных этниче;
ских групп; так, например,
очевидно, что давно уже мож;
но говорить о рижанах — раз;
ных по происхождению и убе;
ждению людях, объединенных
общими культурными привыч;
ками и традициями. Еще более
тесную связь можно видеть в
малых городах и сельской ме;
стности. Правда, наряду с
этим существует и размежева;
ние латышского и русского
(“русскоязычного”, фактиче;
ски же — рудимента советско;
го) сообществ, поддерживае;
мое крайними политическими
силами обеих сторон; однако
оба этих сообщества, в свою
очередь, тоже неоднородны и
распадаются физически на
множество групп, а идейно —
на множество сегментов.
В латышском фольклоре и
календарной обрядности образ
и тема моря встречаются весь;
ма часто. Море — это, прежде
всего, место, где садится солн;
це, поэтому наиболее часто оно
фигурирует в заговорной тра;
диции, особенно в заговорах на
уничтожение болезни (“Черная
змея муку молола на камне посе;
реди моря”)... В латышской и
литовской культурной геогра;
фии и топонимике море пред;
ставляет собой пространствен;
ный “низ” и ассоциируется с
хтоническим миром (восточ;
ные же и южные области как
Латвии, так и Литвы оказыва;
ются расположенными “навер;
ху” выстраиваемой таким обра;
зом “пространственной верти;
кали”). Если для “внешнего
взгляда” Балтийское море явля;
ется центром “латвийской гео;
графии”, то для латышской

фольклорной картины мира
это периферия, это “низ”, куда
(вместе с заходящим Солнцем)
можно отправить все нежелан;
ное, но откуда регулярно при;
ходят времена года и другие
гости. Из;за моря появляются
как люди (торговцы и завоева;
тели), так и боги (“уходя;
щие/приходящие гости”, пер;
сонификация
календарных
праздников). На морском бере;
гу, согласно текстам латышских
народных песен, совершаются
битвы богов и героев: важней;
ший мифологический сюжет,
битва громовержца — Перкон;
са (или Солнца, или иного ге;
роя) с хтоническим, змееподоб;
ным противником происходит
именно на морском побережье.
В латышской литературе и жи;
вописи тема моря представлена
в двух аспектах — в контексте
романтической (восходящей к
мифопоэтическим сюжетам)
или реалистической (где речь
идет о рыбаках как “тружени;
ках моря”) традиции. На прак;
тике они могут и объединяться:
так, ежегодно летом в Латвии
проводятся Праздники моря,
один из них в рамках Дней лив;
ской культуры в конце августа.
В приморских городах Салац;
гриве, Вентспилсе, Колке, Лие;
пае летом отмечаются Дни ры;
бака, сопровождаемые обряда;
ми почитания моря, поминове;
ния погибших в его водах. Бал;
тийское море не стало до конца
“латышским”, ведь Латвия вы;
ходит к морю, а не охватывает
его; латышская образность его
не охватывает, только соприка;
сается с ним. Море оказывается
тесно связано со временем —
как циклическим, календар;
ным, так и линейным, истори;
ческим, судьбоносным, как, на;
пример, в конце XII — начале

Солнце Латве усадило
Туда, где концы сходятся.
Белое море, зеленая земля,
Ключик от ворот Латве

Ключик от ворот Латве,
Хранитель Даугавушки.
Чужие люди ворота ломали,
Падал в пучину ключик.
Синюю молнию Перконс
метнул,
У чертей отобрал он ключик.
Смерть и жизнь Латве запер,
Белое море, зеленую землю.

[211]
ИЛ 3/2019

Солнце Латве усадило
На краюшек Белого моря.
Ветры песок взметнули.
Что будут пить дети Латве?
Солнце велело Боженьке
Вырыть реку Даугавушку.
Звери рыли, Боженька лил
Из облака воду живую.
Вода живая, вода мертвая
В Даугаве слились.
Окунул я кончики пальцев —
Обе в душе почувствовал
Воду мертвую, воду живую,
Обе в душе почувствовал.
Солнце — матушка наша,
Даугава боль утолит,
Перконс, покоритель беса,
Он — наш отец!

С отдельными местами Дау;
гавы связаны латышские нацио;
нальные мифы и образы: преж;
де всего, это крутые берега в Ли;
елварде — место действия собы;
тий эпоса “Лачплесис”.

О языке и фольклоре
Язык — важнейший, опреде;
ляющий элемент латышской
идентичности. Однако кроме
латышского языка, латышей
объединяет и другое: речь
идет и о латышской керамике,
латышских народных сказках,
латышском костюме, латыш;

Светлана Рыжакова. Homo letticus

XIII века принесло сюда кресто;
носцев;завоевателей, а в 1941—
1949 годах унесло множество се;
мей беженцев. Ожидание пере;
мен, неизвестность, судьбонос;
ность, теснее всего ассоциирую;
щиеся с морем, отражены, в ча;
стности, в известной народной
песне: “Иду в море деньги сеять,
несу в горсти душеньку”, “бери,
море, монеты, не бери мою ду;
шеньку”.
Доминантой культурной
географии страны стала самая
длинная река Даугава (Запад;
ная Двина, общая длина 1020
км, из которых 375 км прихо;
дится на территорию Лат;
вии), разрезающая простран;
ство Латвии на две части и та;
ким образом выделяющая ис;
торико;этнографические об;
ласти к юго;западу (Курземе
и Земгале) и северо;востоку
(Видземе и Латгале). Река Дау;
гава, веками служившая грани;
цей государств, водоразделом,
а также водной артерией, тор;
говым путем, соединявшим
восточные и западные земли,
стала “спинным хребтом” мо;
лодого латвийского государст;
ва, ее центральной осью, по
обе стороны от которой поч;
ти симметрично расположе;
ны культурные провинции.
Это отразилось в знаменитом
стихотворении Райниса, по;
хожем на национальное закли;
нание: о его колоссальном
эмоциональном воздействии
и объединяющей силе свиде;
тельствует многократное ис;
полнение песни на слова Рай;
ниса на всех хоровых фести;
валях.

[212]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2019

ских народных песнях, ла;
тышском орнаменте, латыш;
ском стиле, латышском харак;
тере, латышских обычаях...
Сегодня, как и раньше, про;
блема языка в Латвии — это во
многом проблема власти. В раз;
ные исторические эпохи то не;
мецкий, то русский станови;
лись официальными языками,
языками управления. Латыш;
ский язык начал обретать эту
функцию только в период пер;
вой республики в 1920—1930;е
годы. Латышская речь находит;
ся в движении, и латышский
язык — как и многие другие —
изменяется. В нем идет актив;
ное восприятие и использова;
ние иноязычной лексики, что
вполне точно отражает экспан;
сию глобальной массовой куль;
туры, а также сильное влияние
западной языковой практики в
таких сферах, как экономика и
юриспруденция. Далеко не все;
гда мы видим стремление к ле;
тонизации названий многих
уже ставших обычными явле;
ний и предметов. Вполне по;
нятно, что не было найдено
аналогов названию многих
блюд системы “Макдональдс”
(не удалось летонизировать
“хот;дог”). Достаточно типична
для современной Латвии ситуа;
ция, когда сначала (в общем по;
ле) заимствуется и довольно
широко распространяется сло;
во, а потом в среде профессио;
налов начинается поиск его ле;
тонизированного наименова;
ния. Иногда это приводит к ус;
пеху; так, по крайней мере, кон;
куренцию общеупотребимому
слову “spams” (спам, автомати;
чески рассылаемая электрон;
ная реклама) составило латыш;
ское mestule, образованное, ка;
жется, писателем Паулсом Бан;
ковскисом от глагола mest “вы;

брасывать”) и существительно;
го vestule (“письмо”).
Политические позиции по
вопросу о языке в Латвии были
в целом выработаны к середине
1990;х годов. Одна позиция гла;
сит примерно следующее: ла;
тышский язык как язык малого
народа находится под угрозой;
латышский язык — это прежде
всего язык латышей как госу;
дарствообразующего народа, и
в определенной мере он являет;
ся средством борьбы с угрозой
экспансии иностранцев; поли;
тические решения, юридиче;
ский статус могут улучшить об;
щественную ситуацию.
Другая позиция является
полностью ей противополож;
ной: государственность Лат;
вии — это исторический нон;
сенс, латышский язык нам не
нужен и не интересен; в конце
1980;х годов на стенах домов,
заборах и даже в обществен;
ном транспорте Риги можно
было увидеть граффити типа
“Наши МИГи сядут в Риге”,
“Один Фриц — это одно дере;
во, убей Фрица, озелени Ри;
гу!”, а также надписи типа “За
латышскую Латвию”, “Русские
прочь!” и т. п. Еще одна, менее
радикальная, но в определен;
ной мере отчужденная пози;
ция сформировалась к середи;
не;концу 1990;х годов и была
связана с чувством обиды за то,
что “нас, русских, голосовав;
ших за независимость, преда;
ли люди, пришедшие к власти
уже после обретения Латвией
независимости”. Среди пола;
гающих так людей немало
знающих латышский язык, но
переставших его использовать
в повседневности. Наконец,
немалое число как латышей,
так и нелатышей Латвии не
считают латышский язык нахо;

О Лачплесисе
В основе эпоса лежит сказоч;
ный сюжет о необычном герое
(в народных сказках его назы;
вают Лачаусис, “медвежье;
ухий”, вскормленный медведи;
цей или рожденный от челове;
ка и медведицы), обладающем
огромной силой. Нередко этот
герой (его важнейший атри;
бут — шапка с медвежьими уша;
ми, в которых и заключается
его сила) изображается в рам;
ках фольклорных фестивалей.
Эпос делится на шесть разде;
лов — “песен”, “песнопений”.
Сначала описывается идиллия
“потерянного рая”, пантеон бо;
гов (по образу древнегреческо;
го) и их страшное пророчество
о предстоящей потере народом
свободы и появлении инозем;
ных завоевателей. Затем рож;
дается герой, который прохо;
дит череду испытаний (борет;
ся с медведем, нечистой силой,
попадает в затопленный замок,
поднимает его со дна озера, от;
правляется на край света, обре;
тает невесту — дочь мудрого
Буртниека Лаймдоту, с которой
оказывается разлучен, но кото;
рую спасает). Но появляются
завоеватели, начинается битва.
Лачплесис побеждает злых ду;
хов и начинает бороться с Чер;
ным рыцарем, но оба падают
со скалы и тонут в Даугаве. В
конце выражается надежда на

восстановление “потерянного
рая” и звучит мысль о том, что
битва Лачплесиса не законче;
на, но продолжается “по сей
день”. В латышских карикату;
рах образ Лачплесиса стал со;
бирательным образом “вообще
латышей”, одним из важней;
ших этнонациональных симво;
лов. Его имя получил военный
орден Латвии (учрежден 11 но;
ября 1919 года в честь праздно;
вания освобождения Риги от
войск немецкого генерала Рю;
дигера фон дер Гольца), 11 но;
ября (отражение нападения
войск Бермонта;Авалова на Ри;
гу в 1919 году) отмечается госу;
дарственный праздник — день
Лачплесиса как День защитни;
ка Отечества, было воздвигну;
то множество скульптур, изо;
бражающих героя, борющего;
ся с Черным рыцарем или с чу;
довищем (в том числе — на
фронтоне здания парламента
Латвии и в композиции Памят;
ника Свободы).
История Лачплесиса выдер;
жала много сценических поста;
новок, киноинтерпретаций, во;
плотилась в рок;опере, разы;
гранной как мистерия в день
летного солнцеворота, 24 июня
1998 года, ставшей важным,
знаковым действом периода
“атмоды” — национального про;
буждения конца 1980;х годов.
Любопытно, что в 1988 году ока;
залось неважно, что актуализа;
ция образа Лачплесиса, народ;
ного героя, боровшегося с ры;
царем, воплощавшим христи;
анство, соседствовала с актив;
ным возрождением протес;
тантской общины. Одни и те
же люди стали активными орга;
низаторами и участниками и
возрождения лютеранского
прихода, и инсценировки рок;
оперы “Лачплесис” на берегу

[213]
ИЛ 3/2019

Светлана Рыжакова. Homo letticus

дящимся под угрозой, они в
большей степени сосредоточе;
ны не на символической, а на
инструментальной функции
языка и полагают, что много;
язычие — это судьба малых на;
родов и средство адаптации к
новым политическим и эконо;
мическим условиям жизни.

[214]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2019

озера Буртниеку, одного из важ;
ных латышских этнонацио;
нальных символов (наряду с
Даугавой, Солнцем и Балтий;
ским морем). Образ Лачплеси;
са воплотил черты латышского
простого парня, обладающего
сверхъестественной силой и
близкого животному миру, но
главное — готового беззаветно
бороться и погибать за свой на;
род, его свободу и счастье. Се;
годня некоторые культурологи
приходят к выводу о значитель;
ной негативной роли, которую
этот национальный эпос игра;
ет в современном латышском
обществе. Лачплесис, по их
мнению, воплощает зафикси;
рованную культурную травму —
возвещенную богами и реализо;
ванную народом (латышами)
потерю свободы и независимо;
сти; главный герой не может
противостоять судьбе, злу, при;
ходящему извне, а сам ход сю;
жета инспирирован внешними
недоброжелательными силами.
Латышский
повествова;
тельный фольклор, и прежде
всего сказки, а также многие их
литературные обработки, дают
большой материал, представ;
ляющий тему неизбежности че;
ловеческой судьбы. Трагизм
довлеющего рока, невозмож;
ность как отдельного человека,
так и народа противостоять
предначертанному, описывает;
ся во многих художественных
произведениях. Отсюда проис;
ходят две стратегии — страте;
гия героической борьбы, пони;
маемой одними как бессмыс;
ленная и глупая, другими — как
достойная и красивая, и страте;
гия компромисса, приспособ;
ления, интерпретируемого не;
редко одними как “предатель;
ство”, другими — как “единст;
венно возможный, правиль;

ный выход”. Эта сложнейшая
дилемма, отражающаяся и в ис;
торических референциях, и в
моделировании латышского
национального
характера,
представляет собой одну из
центральных проблем сущест;
вования латышей и латвий;
ской государственности, их
взаимоотношения как с нела;
тышскими жителями Латвии,
так и соседними странами. Те;
ма коллаборационизма в раз;
ные исторические эпохи была
одной из самых болезненных
для общества, в смягченной
форме эта тема проявляется
посредством внимания к реаль;
ным обстоятельствам жизни,
согласия с ними.

О латышском доме
Аграроцентричность домини;
рует в латышской речевой
символике: слово “пахарь”
(arajs, — напоминает древне;
славянское “орарь”) в латыш;
ском фольклорно;поэтиче;
ском языке стало метафорой,
обозначающей мужчину вооб;
ще, добытчика, мужа, отца се;
мейства или жениха. В совре;
менной латышской публици;
стике распространены выра;
жения “деревня — бастион ла;
тышскости”,
“деревенские
дом, пейзаж”, “свой уголок,
свой клочок земли”, “Латвия
возродится из деревень”,
“мы — народ пахарей”, “при;
шел в толоку” (т. е. пришел на
помощь, даже если речь идет
о научном проекте). Абсолют;
ное большинство латышских
поговорок восходят к языку
крестьян;земледельцев. <...>
Жилой дом, усадьба в рам;
ках идеального латышского
ландшафта всегда предстает

ненного горизонта, хуторское
чувство самодостаточности за;
нимает важное место в аполо;
гии “жизни по;латышски”. “Уз;
кий”, ограниченный жизнен;
ный горизонт, который иден;
тифицируется с лично обжи;
тым, “своим” пространством, к
освоению которого приложен
физический и духовный труд,
остается важной эмоциональ;
но позитивной частью про;
странства “по;латышски”. Тема
ухода из своего дома как траге;
дия, оставляющая след на ха;
рактерах и судьбах героях, —
одна из важных для латышско;
го кино и искусства. Лишение
латыша дома, в частности на;
сильственное переселение не;
скольких десятков тысяч чело;
век в 1941 и 1949 годах, рисова;
лось в литературе не менее
страшным, чем смерть (хотя в
реальности этот путь для мно;
гих и означал смерть).
Идеальный латышский дом
располагается в саду, своего ро;
да проекцией сада оказывается
другой важнейший локус ла;
тышского ландшафта — кладби;
ще. Иногда сохраняется сущест;
вовавшее ранее разделение
кладбищ (или частей внутри од;
ного кладбища) на лютеран;
ские, католические, православ;
ные. Кладбища в Латвии почти
всегда залесенные. Их часто по;
сещают; считается неприлич;
ным украшать могилы искусст;
венными цветами, что интер;
претируется как дурной вкус и
признак лени. Несколько раз в
году (“вечер свечей” в феврале,
1 ноября — День всех святых у
католиков) посещение клад;
бищ для латышей практически
обязательно. Но наиболее ин;
тересным обычаем, характер;
ным именно для Латвии, явля;
ется так называемый “кладби;

[215]
ИЛ 3/2019

Светлана Рыжакова. Homo letticus

отдельно стоящим, окружен;
ным садом или лесом (не очень
густым, перемежающимся по;
лями). Свой дом, хорошо уст;
роенный, красивый и надеж;
ный, находящийся в сельской
местности — идеальное про;
странство жизни. Наибольшей
“латышскостью” обладают, ко;
нечно, крестьянские хутора,
которые являются наиболее
типичной формой поселения
латышей, репрезентирующей
самый комфортный и привыч;
ный образ жизни и часть пей;
зажа (хотя латыши живут так;
же и в деревнях, и в поселках).
Отдельные разбросанные ху;
тора, расстояние между кото;
рыми может варьироваться от
двух;трех сотен метров до пя;
ти;семи километров, образуют
фон сельского пейзажа Лат;
вии. Чрезвычайно примеча;
тельно, что хутора в Латвии
имеют имена собственные
(что зафиксировано уже в XVI
веке), и фамилии латышей не;
редко образовывались от этих
названий домов.
Важным элементом совре;
менной характеристики сво;
его жилища у латышей являет;
ся его обособленность. Хутор;
ской принцип освоения про;
странства латгалами упомина;
ется в “Рифмованной хронике”
(XIII век): “Своеобразны они в
своем нраве, / не живут они
одним скопом, / но отдельно в
лесах дома строят”. Значитель;
но позднее Н. М. Карамзин в
“Записках русского путешест;
венника” (1789) особое внима;
ние обратил на хутора как спе;
цифическую форму поселения
крестьян Лифляндии. Ощуще;
ние уюта, защищенности, за;
крытости от внешних воздей;
ствий, пускай и одиночества,
ограниченности, узкого жиз;

щенский праздник”, который
раз в год, в большинстве случа;
ев в июле или августе, объеди;
няет всех членов семей.

[216]

Статьи, эссе

ИЛ 3/2019

О красоте
Уместность — одна из важней;
ших черт как представления о
красоте, так и “латышского
стиля” в целом, речь идет о та;
ких качествах, как гармония,
умеренность и хороший вкус.
Об уместности как о “нектаре”
для латышей пишет писатель;
ница Гундега Репше: “Латыш
чрезвычайно обеспокоен, что
о нем подумают. Уместность —
это нектар!” В конкретных об;
стоятельствах латышская “кра;
сота” проявляется по;разному
и связана как с комплексом ус;
тоявшихся принятых черт
(“так принято в нашем уезде /
нашей социальной среде / в
данных обстоятельствах” и т.
п.), так и с актуальными модны;
ми тенденциями. Однако есть
некоторые константы — напри;
мер, сочетание аккуратности,
красоты и практичности. Улич;
ная сценка: дядька несет венок
из луковиц, сплетенный косич;
кой и украшенный цветами —
васильками, веточками. Анна,
моя знакомая, восклицает: “Да,
одновременно — красиво и
практично!”. Красота в латыш;
ском фольклоре всегда сопря;
жена с благом, достоинством;
красивое всегда равно доброму.
Красота (как индивидуальная,
так и красота ухоженного дома,
сада, вообще среды обитания)
возведена в культ и приравнена
к добродетели. Собиратели и
классификаторы латышского
фольклора, Кришьянис Барон
и Генрих Виссендорф, а позд;
нее и другие выделяли тему

“красоты” как общей идеи, по;
вседневной необходимости,
свойственной латышскому кре;
стьянскому сознанию. Исходя
из императива “красота просто
должна быть”, люди действуют
как в повседневном устройстве
своего быта, так и в празднич;
ных ситуациях. Определенное
использование цветов, их соче;
таемость, гармония, их умест;
ность в конкретных обстоя;
тельствах составляет одну из ха;
рактерных особенностей “ла;
тышского стиля”. Широко рас;
пространено представление о
том, что латыш никогда не по;
красит стены своего дома в си;
ний (да и другой яркий) цвет,
так как это слишком выделяло
бы строение на общем фоне.
Простота, минимализм рас;
пространились и на другие
формы латышского искусства
и повседневности. Архитек;
тор Андрис Кронбергс, харак;
теризуя современные тенден;
ции в латышской архитекту;
ре, говорит о таких ставших
теперь модными чертах, как
“скромный образ жизни”, ла;
конизм, выражающихся в оп;
ределенных архитектурных
формах, обозначаемых иногда
как “архитектура сарая”. Этот
стиль активно развивался в
скандинавских странах, осо;
бенно в Исландии и Норве;
гии, и ныне воспринимается
как один из важнейших при;
знаков современной “норди;
ческой” картины мира. Наря;
ду с простотой другой важной
чертой “латышского стиля”
все же оказывается внимание
к декоративному оформле;
нию. Почти всегда посещение
дома, где есть садик, начина;
ется с подробного осмотра
цветника, рассказов о том,
что и как цветет, что, когда и

где было приобретено и т. д.
Любовь и умение латышей вы;
ращивать цветы, украшать
ими свое жилое пространство
вошло в анекдоты, стало этни;
ческим стереотипом.

О национальном
характере
Среди главных мотивов “ла;
тышскости”, особенностей об;
раза жизни, связываемого с “ла;
тышскостью”, прежде всего вы;
деляются и активно обсужда;
ются несколько следующих ка;
честв. Пожалуй, ведущее место
занимает тема “обособленно;
сти”. Речь идет о связи пред;
ставлений о сдержанности, ин;
дивидуализме, даже скрытно;
сти, синдроме хуторянина как
типично латышских качеств и
глубокой привязанности латы;
шей к своему дому как одной из
главных жизненных ценностей
(что отражается как в совре;
менных этнокультурных сте;
реотипах, так и в большинстве
латышских фольклорных и ху;
дожественных текстов). Само;
стоятельность, индивидуализм
и упорство выступают как важ;
ные латышские черты. Из ин;
тервью газете “Саулкрасты” (5
июня 2010 года) горшечницы
Ингриды Жагаты: “А одной
горшки лепить не скучно?” —
“А что там, при лепке горшка,
вдвоем делать? Других зову,
только когда глину надо выме;
сить и печь разжечь помочь”.
Со сдержанностью тесно
связан такой феномен, как обо;
стренное чувство долга у латы;
шей. Известно поверье, что
быть в долгу — значит, отдать
свою Лайму, богиню счастья и
судьбы. Интересно, что в со;

временной
экономической
жизни Латвии в Евросоюзе это
качество проявилось в кризис;
ные годы в виде способности
урезать бюджет, “затянуть поя;
са”, даже путем жесткого отно;
шения к собственному населе;
нию, но стараться выплачи;
вать кредиты, не загонять
страну в долговую яму.
Психологически “латыш;
скость” может быть представ;
лена как индивидуалистиче;
ский психотип, объединяю;
щий, прежде всего, такие каче;
ства, как сдержанность, молча;
ливость, трудолюбие, миролю;
бивость и спокойствие, упорст;
во, преданность и ответствен;
ность, при том что обсуждают;
ся также темы завистливости и
равнодушия. В содержатель;
ном смысле большинство выде;
ляемых черт объединены важ;
нейшим императивом — тру;
диться, невзирая на сложности
и новые вызовы времени. В це;
лом важным оказывается инди;
видуальное существование, что
требует постоянного приспо;
собления к внешней обстанов;
ке, обстоятельствам. Именно
это воспринимается как сохра;
нение латышской “самости” и
как геройство наперекор не;
благоприятным условиям жиз;
ни, хотя, по;видимому, как раз в
наиболее сложные, кризисные
периоды истории латышское
этническое единство (а также
и представления о “человеке
латышском”) осознавалось и
укреплялось.
Характерным признаком
“латышскости” являются ощу;
щение общей, в целом полной
страданий и лишений, очень
сложной истории, в ходе кото;
рой постепенно вырабатывал;
ся национальный характер.

[217]
ИЛ 3/2019

[218]

Л К1
Азбука Старого Стендера

ИЛ 3/2019

СТОРИЮ латышской литературы ученые отсчиты;
вают с XVI века, со времен Реформации, когда люте;
ранские пасторы начали переводить на латышский
Катехизис, чтобы крестьяне могли приобщиться к божест;
венной мудрости.
Печатная азбука впервые была издана в Латвии в 1787 го;
ду, это была книга с картинками, принадлежавшая перу пас;
тора по имени Старый Стендер (Старый, чтобы отличать его
от Стендера Младшего, одного из первых латвийских драма;
тургов, сочинявшего назидательные пьески).
Готхард Фридрих Стендер родился в Курляндии в 1714 го;
ду в семье пастора и сделал смыслом своей жизни просвеще;
ние и приобщение к культуре крестьянских детей — он приду;
мал, как немецкий готический шрифт приспособить к
певучему латышскому языку.
До настоящего времени, по мнению ученых, представляют
интерес “Латышская грамматика”, “Латышский словарь”, со;
ставленные Стендером. Пастор был сыном своего времени и,
конечно, считал, что латышей надо приобщать к немецкой
культуре, как к образцу высокого слога, поэтому переводил, а
иногда просто пересказывал на латышском произведения со;
временных ему немецких поэтов, отдавая предпочтение пред;
ставителям классицизма. В латышском языке Стендера при
очень ясном слоге, четкости выражения содержится много
германизмов, чувствуется искусственность; но все же именно
он был тем источником, откуда пошел современный литератур;
ный язык. О переводческом чутье, о тонком восприятии Стен;
дером латышского языка, о его попытках исследовать фольк;
лорный языковой материал пишут многие исследователи.
“Азбука” — это памятник латышской литературы и исто;
рии. Куплеты под картинками Старый Стендер написал от
руки готическим шрифтом. Сегодня мы уже не знаем точно,

Статьи, эссе

И

© Л К1, 2019


Книга «VECAIS STENDERS – BILDU ABICE» издана в виде электронной
публикации в Латвийской Национальной библиотеке (National Library of
Latvia)

как латышский язык звучал в XVIII веке, но куплеты азбуки
помогают это представить хотя бы теоретически, на основе
звучания немецких букв.
На картинках можно увидеть орудия крестьянского труда
тех времен. Каждая буква служит основой для куплета, кото;
рый восхваляет какую;нибудь добродетель — труд, любовь к
Богу, учение, нравственное поведение. Назидательные ку;
плеты позорят лентяев, пьяниц и курильщиков и превозно;
сят трудолюбие, мудрость и образование. При этом Стендер
остается пастором, он не пропускает возможности восхва;
лить Господа. Одновременно с изучением букв он учит детей
чтить Бога. Много интересного таит эта небольшая книжка,
признанная памятником литературы и истории.

[219]
ИЛ 3/2019

Петух поет и будит ото сна:
К работе приступать пора!

Леонид Котович. Азбука старого пастора Стендера

Проснувшись,
жаворонок небесам поет:
Ты не забудь
прославить песней Бога!

[220]
ИЛ 3/2019

Ягнята спокойны, козлы же бодливы:
Хорошие дети дружны и учтивы.

Дурманит мак, хоть золотой цветок:
Фу! коль в юной девице порок.

Стендер был похоронен в Курляндии, на территории Лат;
вии, и на его могиле выбито: “Здесь покоится Г. Ф. Стендер,
латыш, родившийся в 1714 г., умерший в 1796 г., со своей суп;
ругой” — к концу жизни пастор почувствовал себя больше ла;
тышом, чем немцем.

Интервью

Я молчу
[ 221 ]
Интервью с режиссером Виестурсом Кайришем
Перевод Лe / Нe1

Говорить, что думаешь, в Латвии нельзя. Такое мы сформировали общество,
и это — пиррова победа политиков, утверждает режиссер Виестурс Кайриш.
В последние годы он редко соглашался на интервью, предпочитая разгово
рам творчество. 1 ноября 2016 года в кинотеатре “Kino Citadele” состоялась
премьера фильма “Хроники Мелании”. Картина снята по мотивам воспомина
ний Мелании Ванаги, ставших основой романа “На берегу Вельупе” (Velupes
"
krasta). Она рассказывает о депортации латышей, о шестнадцати годах, про
житых героиней в Сибири, о борьбе не только за физическое выживание, но
и за сохранение человечности, чувства собственного достоинства.

Инесе Лусиня. Это правда, что “Хроники Мелании” рож;
далась долго и трудно?
Виестурс Кайриш. Да, из;за ситуации с финансированием
в латвийском кино. Картина не относится к проектам, кото;
рые готовятся к празднованию 100;летнего юбилея Латвии;
на эти картины деньги есть. Это обычный для латышского ки;
но нищенский проект, и несколько лет ушло только на поис;
ки и привлечение финансов. Я довольно быстро нашел про;
дюсера, однако поддержка оказалась скромной: денег дали
немного, и свобода творчества была ограничена. Тем более
что мы снимали исторический фильм, невозможно же просто
выйти на улицу и сразу начать съемку. Нужны декорации, кос;
тюмы. Может, и хорошо, что картина рождалась так долго, —
было время продумать все, понять, изучить.
И. Л. Швейцарская актриса Сабина Тимотео, которая са;
ма озвучила главную героиню по;русски и по;латышски, тем
самым проделала героическую работу?
В. К. Да нет, хотя обычно такое невозможно, это не распро;
страненная практика. Сабина — швейцарка, она говорит на не;
скольких, пяти или шести, языках. В Швейцарии Сабину учил
© Лe
Нe1. Перевод, 2019
Перевод публикуется с любезного разрешения Союза писателей Латвии
(Latvijas Rakstnieku savien}ba); Publishing house Dienas Mediji Ltd. agrees to
translate and publish in the journal “Inostrannaya Literatura”, Inese Lusini
interview with Viesturs Kairiss.
На латышском языке интервью Инесе Лусиня с Виестурсом Кайришем опу
бликовано в газете ”Kulturas Diena“ 26.10.2016. Печатается в сокращении.

ИЛ 3/2019

[222]

Интерьвю

ИЛ 3/2019

языку консультант, мы отправляли ей образцы текста, и, приез;
жая на съемки, она каждый раз говорила по;латышски все луч;
ше и лучше. Для меня же самым существенным было то, что она
не актриса, а профессиональная танцовщица. Причем очень хо;
рошая. Сабину Тимотео приняли в штат Дюссельдорфского
оперного театра, но она ушла из балета, чтобы стать актрисой.
Сниматься начала рано, еще в школьные годы. В Сабине есть
особое обаяние, яркая эмоциональность. У нее такое... музы;
кально;телесное восприятие мира. А я как раз хотел найти на
роль Мелании не актрису. Чтобы она больше жила и сопережи;
вала, чем играла. Я искал Клауса Кински женского пола.
И. Л. Где ты ее нашел?
В. К. Просто так получилось. Я видел ее в нескольких филь;
мах на Берлинском кинофестивале и запомнил. Наша встре;
ча — большая удача. Сабина очень харизматична, но она тер;
петь не может, когда ее воспринимают этакой звездой. Ей
нравилось разговаривать с простыми латгальскими тетушками
и русскими старушками из Латгалии — до сих пор загадка, на ка;
ком языке. И латышский, и русский были для нее в новинку. А
самое смешное, что в эпизодах, где Мелания должна говорить
на немецком, который Сабина отлично знает, говорить ей по;
лагалось, как на чужом языке, с акцентом. Я часто старался ис;
пользовать то, как она движется. Тело и разум у нее настолько
дополняют друг друга, что очень хотелось сохранить и прису;
щую ей эмоциональность, и ее голос. Сабина сама наговорила
текст в студии звукозаписи. Чудо, что она смогла это сделать.
И. Л. Почему ты снимал в Латгалии и в Финляндии, а не
в России?
В. К. Потенциальные продюсеры сразу сказали нам, что с
подобным фильмом в России появляться бессмысленно. Хотя
в своих популярных программах об исторических событиях
российское телевидение порой и касается этих тем, но гово;
рить откровенно, без ссылки на “правильный” исторический
взгляд там еще не готовы. Мы и сами еще к этому не готовы.
Начиная съемки фильма, я был поражен тому, что и в Латвии
люди не желают обсуждать эти темы. Во;первых, это неприят;
но. Во;вторых, у многих бизнес с Россией, и можно навредить
ему. Хотя фильм не антироссийский. В конце концов, в Рос;
сии ведь официально осудили сталинский режим. Когда люди
стали возвращаться из ссылок, они в Латвии не могли найти
себе места, никто на самом деле не хотел связываться с ними.
Они так и остались никому не нужными. Кто;то воспринимал
их просто как неудачников, не сумевших приспособиться к
тому времени. Или же — что им просто не повезло, поскольку
все тогда нередко определяла чистейшая случайность. Мне

[ 223 ]
ИЛ 3/2019

Я молчу. Интервью с режиссером Виестурсом Кайришем

важно, чтобы мы, в Латвии, смогли говорить об этих вещах
спокойно, — что именно это было, почему так случилось; это
нужно для того, чтобы подобное никогда не повторилось.
И. Л. О депортациях в Сибирь на протяжении уже мно;
гих лет рассказывает режиссер;документалист Дзинтра Гека.
В. К. Дзинтра Гека эту тему разработала фундаментально.
Благодаря ей мне удалось самому добраться до деревни Тюх;
тет, что между Красноярском и Томском, там жила в ссылке
Мелания. Мы с Иевой Юрьяне присоединились к экспеди;
ции фонда “Дети Сибири”, проехали на микроавтобусе от
Красноярска до Томска. Это было важное и эмоционально тя;
желое переживание — увидеть собственными глазами, как
высланные жертвы и их родственники в лесах искали захоро;
нения своих близких. Почувствовать, какая она, Сибирь.
И. Л. Вы увидели Сибирь сегодняшнюю, но ведь фильм о
40—50;х годах.
В. К. Тамошняя природа по;прежнему впечатляет. Когда я
попросил, чтобы меня по дороге завезли в тайгу, в окрестно;
стях Тюхтета тайги обнаружить не удалось, она основательно
вырублена. Хотя деревень, в которых не было бы электричест;
ва, мы не увидели, бедность в деревнях и селах все та же, они
словно бы выпали из времени. Сибирь — это как музей време;
ни. Я ощутил простор, ширь, масштаб и неописуемый хаос в
мыслях. Меня это пленило, люди в Сибири очень интересные.
Для меня Сибирь ассоциировалась с красотой ее природы. Я
старался проникнуться ею, увидеть ее глазами Мелании Вана;
ги — в ссылке природа стала для нее единственным источни;
ком силы, спасавшим душу от разрушения. Я искал способ, как
это показать в фильме. Для Мелании природа сохранила свою
роль и в Латвии. Она считала, что каждый человек должен
описать одну реку, и написала семь томов дневников — иссле;
дование Аматы. Сын довозил ее до леса, и там она пропадала
на два;три дня, обозначив веткой с привязанным к ней шарфи;
ком на обочине шоссе место “погружения”.
И. Л. Мир знает о еврейском геноциде нацистами, но дос;
таточно ли информации о масштабах депортаций народов во
времена сталинского режима?
В. К. Белорусский актер Виктор Немец, который в филь;
ме играл местного начальника Ампалова, спрашивал, не были
ли герои фильма депортированы по причине сотрудничества
с нацистами. И никак не мог понять, что людей высылали
просто так, ни за что. Это притом, что депортация коснулась
и многих белорусов. История создала два разных образа для
двух аналогичных режимов — нацизма и сталинизма. Герма;
нию после поражения в войне победившие силой заставили

[224]

Интерьвю

ИЛ 3/2019

искоренить нацизм, преодолеть его. В 1989 году, когда разру;
шили Берлинскую стену, мы увидели, какой стадии развития
достигла Западная Германия, а какой — Восточная. Сталинизм
в Восточной Германии не подвергался глубокому анализу. Три;
бунала, международного суда, аналогичного Нюрнбергскому,
над сталинизмом не было. И сегодня мы видим, что страны,
пережившие сталинский режим, так и не сумели освободить;
ся от него, начать новый этап своего развития. Более того — в
России Сталин даже становится популярным.
И. Л. Недавно начали высказываться сомнения, была ли в
Латвии на самом деле советская оккупация...
В. К. Это как раз одна из важных составных частей истори;
ческого контекста. Необходимо понимать, что и в Латвии сме;
на власти произошла очень формально. Украинский режиссер
Сергей Лозница, в прошлом году получивший награду Рижско;
го международного кинофестиваля “Riga IFF”, для своего филь;
ма “Представление” использовал архивные материалы, засня;
тые в Петербурге во время путча августа 1991 года. В одном из
кадров можно увидеть нынешнего президента России Влади;
мира Путина. Лозница в фильме показывает, что власти уст;
роили спектакль для людей. Они понимали, что дальнейшее
развитие СССР в прежнем виде невозможно, и поэтому сдела;
ли все, чтобы народ решил — строй, мол, поменялся. А чекисты
продолжали все контролировать и всем управлять.
Чувство такое, что в Латвии после “Революции песен” по;
менялся только фасад, его перекрасили. Развитию Латвии
очень мешает то, что мы не отмежевались категорически от
всех, кто сотрудничал с преступным режимом. На самом деле
история не завершена, и та война еще не закончена. Первый
шаг на этом пути — осознать факты и начать говорить об
этом. Я много говорю об истории, но при этом хочу подчерк;
нуть, что съемки “Хроники Мелании” для меня были в пер;
вую очередь художественным проектом.
И. Л. А была ли у тебя личная мотивация?
В. К. Из моих ближайших родственников никто выслан не
был. А вот наших соседей выслали. О Мелании Ванаге первым
рассказал мне художник Илмар Блумберг, когда мы вместе ра;
ботали над постановкой “Волшебной флейты” Моцарта в Лат;
вийской опере. Он, как и писатель Олаф Гутманис, был одним
из “детей Мелании”, о которых она заботилась в Сибири. У Ил;
мара был великолепный рассказ о том, как Мелания на его де;
сятый день рождения подарила ему страшную сказку про бурун;
дука, которого выманило на весеннее солнышко брачное
посвистывание суженой. Звук вскружил зверьку голову и пет;
лей обвился вокруг шеи. А петлю эту поставил охотник...

[ 225 ]
ИЛ 3/2019

Я молчу. Интервью с режиссером Виестурсом Кайришем

Написанные Меланией тома воспоминаний больше, чем
просто биография. Жизненная сила ее личности поражает. В
Мелании было некое особое духовное напряжение, она нико;
гда не интересовалась сплетнями и суетой. Ее невестка рас;
сказала мне, что у Мелании было бы о чем поговорить со
мной. Но случись на самом деле наша встреча, она помешала
бы мне снять фильм. А я хотел максимально отстраниться от
субъективного видения. Именно поэтому мне так понрави;
лась Сабина в этой роли. Память и ассоциации в латышах так
густо намешаны, что латышской актрисе было бы сложно
сыграть Меланию.
И. Л. Когда ты начал работать над фильмом, на Украине
еще не было “зеленых человечков”, Крым был украинским.
Эти события повлияли на фильм?
В. К. Они укрепили во мне ощущение необходимости чуть
ли не каждодневной бескомпромиссной заботы об интересах
моей страны, убеждение, что нельзя позволить предать Лат;
вию. Мы ведь понимаем, что отстаивание идей латвийской
культуры экономически невыгодно. Проще примкнуть к культу;
рам более мощным, перестать противиться внешнему влиянию.
А на самом деле следует, в конечном счете, рассматривать куль;
туру Латвии как элитарную и бороться за это, не позволять ис;
кажать историю.
В нашем государстве все в основном вращается вокруг эко;
номических интересов, а они во многом противоречат интере;
сам существования национального государства. Поэтому наша
власть пребывает в состоянии раздрая — она стремится дос;
тичь так называемого “благосостояния”, но это стремление
противоречит идеям поддержки национальной культуры. Как
поддерживать культуру, у которой нет шансов стать самооку;
паемой на рынке, поддерживать кино, литературу, классиче;
скую музыку, которые никогда не смогут приносить прибыль...
И. Л. А культура, по;твоему, по;прежнему существует в ста;
тусе дармоеда? Недавно власти публично заявили — деньги на
финансирование культуры надо перенаправить на здравоохра;
нение.
В. К. Культура перестанет гибнуть, только если появятся лю;
ди, министр культуры, например, способный стукнуть кулаком
по столу и твердо заявить — вы это прекратите! Люди, к кото;
рым прислушиваются, с которыми считаются, которых боятся.
И. Л. Уже по меньшей мере лет десять наши министры
культуры подчеркивают роль культуры для общества, равно
как и ее позитивное влияние на экономику.
В. К. Милая такая возня, которая в итоге сводится к борь;
бе интересов каких;то групп, как и везде в нашей политике.

[226]

Интерьвю

ИЛ 3/2019

Группы представляют частные интересы, у них начисто от;
сутствует какое бы то ни было общее представление о культу;
ре в целом.
И. Л. Что делать в такой ситуации?
В. К. Каждому бороться внутри собственной профессио;
нальной сферы. Я это ясно вижу по себе. Если бы меня спро;
сили, что происходит в политике Латвии, — я ею больше не
интересуюсь. Я понял, что политики добились главного: в об;
ществе — равнодушие, апатия. Власть одержала большую побе;
ду. Сейчас в Латвии правит бал стагнация, поскольку сферы
влияния уже поделены. Ситуация ужасная. Я даже не знаю, как
реагировать, поскольку считаю, что сам я эту борьбу проиграл.
Я часто говорил обо всем этом, но вот уже год как отказываюсь
давать интервью, поскольку понимаю, что превращаюсь в кло;
уна. По;человечески я потерпел поражение — подчинился то;
му, чего хочет элита. Отныне я буду думать исключительно о
творчестве, а не о том, что происходит в стране.
И. Л. Почему ты больше не хочешь давать интервью?
В. К. В интервью я старался говорить то, что думаю. Ви;
дя, что сказанное в интервью только мешает моей профес;
сиональной карьере, я тоже стал политкорректным и просто
замолчал. Надо открыто признать: в Латвии я не могу гово;
рить того, что думаю. Когда;то мы играли в демократию, мод;
но было критиковать всё и вся. Теперь критика явно ограни;
чивает твои же профессиональные возможности.
Участвуя в передачах, в дискуссиях с политиками, я заме;
тил, как политики отвечают на вопросы, — в их ответах нет
не единой мысли, это абстрактный язык, и если говорить на
нем, тебя никто не поймает на слове. На Западе задача крити;
ки совершенствовать в дискуссиях общество, а наша мо;
дель — замалчивание критики, поскольку она мешает.
И. Л. Ставя спектакли в Германии, ты оценил пестрое
многообразие открытого общества. Сейчас, во времена ми;
грационного кризиса и террористических угроз в Западной
Европе, остается ли Латвия оазисом?
В. К. Мир стремительно и неизбежно меняется. Кто;то
еще надеется, что закрыть границы — тоже способ. Но надо
понимать, что даже самая хорошая политика не в состоянии
остановить передвижение людей по планете. Можно только
на время сделать вид — дескать, мы что;то предпринимаем.
Латвию беженцы еще не запрудили только потому, что у нас
очень низок уровень социальных гарантий. Мы воображаем,
что мир по;прежнему существует в эпоху колониализма, что
в нем есть богатые и бедные и что так будет всегда. Однако
резкое расслоение общества становится невозможным. Нуж;

[ 227 ]
ИЛ 3/2019

Я молчу. Интервью с режиссером Виестурсом Кайришем

но думать над тем, что означают те или иные изменения, как
с ними работать, как жить.
Только в силу нашей социальной бедности мы защищены
от активного присутствия в Латвии иммигрантов и террори;
стов. Но это только вопрос времени. У нас ведь так много
пустых свободных территорий!
И. Л. Культура — наша сила и наше убежище?
В. К. В Германии, где в последние годы я довольно часто бы;
вал и работал, я понял: они все тут — немцы, будь то этнические
китайцы, корейцы, русские или турки. Поэтому мне давно уже
кажется, что наших русскоязычных латышей нужно называть
латышами русского происхождения. Латыш будет мультина;
циональным, или его скоро не станет, если мы оттолкнем этих
людей. Либо латыши в конечном счете составят скромный
миллион говорящих по;латышски в десятимиллионной среде
жителей, говорящих на других языках. Нам нужно укреплять
латышскую культуру и язык, чтобы они доминировали в стра;
не, но не надо разделять латышей и русских.
Если у нас здесь не изменится мышление, Латвия в буду;
щем станет просто территорией. Мы полагаем, что наша
Латвия — маленькая страна, находящаяся в зоне влияния
больших государств. Что те, большие, решат, — то с нами и
будет. Мы слишком низко оцениваем себя и тем самым снима;
ем с себя ответственность. Это фундаментальная ошибка.
Мы же видим чрезвычайно пассивное отношение Евросоюза
к политике России. Может, стоило бы создать союз госу;
дарств — Балтии, Польши, Финляндии и всерьез задуматься,
как защитить себя самим?
И. Л. В нашей беседе три года назад, предупреждая о не;
минуемой гибели Латвии, главной причиной этой гибели ты
назвал отсутствие идеи Латвии.
В. К. Ничего не меняется. У нас развитие носит характер
очередных кампаний, мы празднуем юбилеи, а общего виде;
ния перспектив нет. Хотя мы же не для того живем, чтобы
праздновать 100;летие Латвии. Нельзя недооценивать внеш;
ние силы, которые заставили нас соответствовать критери;
ям НАТО, Европейского Союза, критериям Еврозоны. Одна;
ко главного — нашей собственной позиции — я не вижу. Мы
никому больше не верим, мы уходим в свой собственный
мир. Люди понимают, что они не в состоянии повлиять на
окружающее, и не тратят больше на это свою энергию. Мой
собственный мир, может, и обогатился, однако, я думаю, ме;
ня не станет, если не станет латышской культуры и Латвий;
ского государства. Как;то я буду существовать, но уже непол;
ноценным человеком, не тем, каким хочу быть.

Эпистолярий

Мечты о любви
[228]
ИЛ 3/2019

Отрывки из переписки Яна Райниса, Аспазии и Ольги
Клигере
Перевод и вступление Е / С#:

В честь латышского поэта Яна Райниса (псевдоним, настоящее имя Янис
Плиекшанс, по документам периода Российской Империи — Плекшан
Иван Христофорович, 1865—1929) названы улицы и бульвары, он по
смертно стал народным писателем Латвийской ССР. А вот его жене Аспа
зии (тоже псевдоним, имя античной героини, настоящее имя Йоханна Эми
лия Лизете Розенберга, 1865—1943) повезло меньше — она не приняла
советскую власть, ее поэзию назвали “мелкобуржуазной”, хотя ее удиви
тельно гармоничные и певучие стихи можно смело назвать воплощением
романтизма, и на русский их переводили В. Ходасевич и С. Шервинский.
История их любви и совместной жизни может стать основой для романа:
Аспазия встретила Райниса, когда он был безвестным издателем “Рижско
го листка”, а писательница уже срывала аплодисменты на творческих ве
черах и премьерах в театре. Не известно, каким образом она угадала в
скромном журналисте будущего властителя дум, но с самой первой встре
чи Аспазия стала верным и преданным другом, женой, любовницей, кухар
кой и всем тем, чем женщина может стать для обожаемого ею мужчины.
Райнис исповедовал левые политические взгляды — он был социалдемо
кратом, но сверх меры страстным идеалистом пролетариата; до образова
ния в Латвии парламентской республики он успел и посидеть в тюрьме, и
отбыть ссылку, и прожить в эмиграции более десятка лет в не самых ком
фортных условиях — и Аспазия всюду следовала за ним, обеспечивая по
эту супы и котлеты, теплые носки и дрова, воду для мытья, пытаясь одно
временно вовремя подхватывать социалдемократические лозунги и
пылать поэтическим жаром, что было очень нелегко. Это была настоящая
жертва, и как всякая жертва, оказалась нужна ровно до тех пор, пока поэт
не достиг вершин, став членом Правительства Латвии и одним из авторов
Конституции.
Всеобщее счастье не наступило в одно мгновение, а прекрасные жен
щины с возрастом увяли. Райнис отчаянно искал повод для нового вдох

© Е  С#: . Перевод, вступление, 2019
Редакция благодарит за помощь в подготовке публикации Яниса Залитиса
(Janis Zal}tis), доктора филологических наук, старшего эксперта
Объединения мемориальных музеев, члена Союза писателей Латвии.

новения — и возвышенный герой обернулся мужчиной в кризисе средне
го возраста, влюбился в юную и прелестную соседку Ольгу Клигере
(1898—1990). А для Аспазии это стало трагедией — оставить Райниса бы
ло равносильно крушению жизни, начать все заново было выше ее сил.
Поэтому они так и существовали втроем — Райнис, Аспазия и Ольга, а в
1929 году, после смерти Райниса, Аспазия осталась с Ольгой наедине, до
самого конца в 1943 году, посвятив себя собиранию и спасению архива и
рукописей поэта, невзирая на очень стесненные обстоятельства. Похоро
нили ее рядом с Райнисом, как она и хотела.

[ 229 ]
ИЛ 3/2019

2 марта 1926 года
Ольга Клигере — Яну Райнису
Последний раз положила Лулитис1 свою головку на твою по;
душечку. Тебе будет приятно спать.
Прощай, прощай... Милая комната.

2 марта 1926 года
Ольга Клигере — Аспазии
Рига 2/Ш 26
Уважаемая госпожа!
Оставляю здесь Ваши вещи. За недостающие вещи, кото;
рые не могу отдать — потому что их больше у меня нет, — про;
шу выслать мне счет
Мой адрес
Университет, Юрид.;экон. фак.

17 марта 1926 года, Берлин
Ян Райнис — Аспазии
Лети, письмо, мы в Берлине2, все хорошо, завтра утром бу;
дем в Цюрихе. Будь здорова.

Райнис

1. Ласковое сокращение от Ольги. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. В поездку Райнис отправился вместе со своим врачом Беркой Борисом
Лившицем (1872—1933) и его супругой Элеонорой (1884—?).

Мечты о любви. Отрывки из переписки Яна Райниса, Аспазии и Ольги Клигере

О. Клигере

17 марта 1926 года, Берлин1

[230]

Ян Райнис — Ольге Клигере
Я в Берлине, завтра поеду дальше — жив и здоров. Того же и
тебе желаю. Хорошего дня.

Райнис

ИЛ 3/2019

17 марта 1926 года. Рига
Аспазия — Яну Райнису
№ I 18/III 26
Милый дружок!
Не знаю, получишь ли ты мою открытку, у меня еще нет
твоего адреса. Хоть бы уж ты благополучно добрался и не про;
студился. Здесь опять мороз, туман, одиночество, а тебя там
впереди ждет ласковое солнышко. Видела твой поезд, когда
ехала по мосту, — я была в автобусе и узнала твой вагон. Уже
два дня я одна. Один день заняли чужие люди, с утра до вече;
ра, один за другим. Блауи2, Лиените3, 5 маленьких девочек с
красными розами, Приедкалны4 и Улмы и еще крестьяне из де;
ревни, ведь ты же уехал в день моего рождения5. Второй день
прихожу в себя. Новостей никаких, газеты отправлю. Пишу на
почте, очень неудобно. Мой милый, милый дружок.

П.6
19 марта 1926 года. Цюрих
Ян Райнис — Ольге Клигере
Привет из Цюриха, в котором пришлось провести два дня,
сегодня вечером еду на свою “вторую родину” и, наверное,
дальше через Италию в Ментону. Оттуда напишу еще; ночами
не сплю, но держусь хорошо, чего и тебе желаю.

21 марта 1926 года

Эпистолярий

Ольга Клигере — Яну Райнису
Милый мой, хороший! Пишу тебе первое письмо, надеюсь,
что получишь. Застали ли тебя две моих открытки в Кастань;

1. Открытка адресована: гже О. Клигер, Рига, Латвия, Бульвар Аспазии.
2. Двоюродная сестра Аспазии Анна Блауа (1881—1969) и ее сын Витаутс
(1909—1946).
3. Двоюродная сестра Аспазии Хелене ФрейманеНимане (1893—1977).
4. Анна Приедкалне (1873—1949) и ее дочь Мария (в браке — Якобсоне,
1912—1986).
5. 16 марта.
6. Одно из ласковых имен Аспазии было Пукс, они с Райнисом друг друга
называли Маленькими Пуксами.

оле? Большое спасибо за весточку из Берлина. Когда ты писал
мне эти слова, ты не мог даже представить себе, сколько радо;
сти они мне принесут... Помнишь, вначале ты постоянно по;
прекал меня тем, что по моему поведению никак нельзя по;
нять, что меня радует, а что нет, потому что я слишком
замыкаюсь в себе. Боюсь, что сейчас из моих простых слов ты
не получишь полного впечатления ни о моих радостях, ни о
бедах, но, дорогой, как мне себя изменить? Ну как мне пере;
дать тебе свое нынешнее настроение? Скажу тебе твоими соб;
ственными словами, поскольку считаю, что лучше тебя никто
не понимает душевных переживаний другого человека.
Помнишь, когда Дина рассказывает Иосифу об отце1:

[ 231 ]
ИЛ 3/2019

Ты тоже лишь несколькими словами так много сказал,
описал такие острые душевные переживания. Каждый раз
восхищаюсь тобой, когда читаю или смотрю “Иосифа” на
сцене. То же самое могу сказать и о себе: брожу туда;сюда,
смотрю, ищу. Так и кажется, что что;то потеряла, что какое;
то дело забыла закончить...
Плакать не плачу, если не считать того дня, когда ты уе;
хал, тогда все время глотала слезы... Я совершенно одна, на;
едине с собой. Сегодня у меня был первый гость — Юргела;
не2 принесла белый гиацинт, посидела не более получаса и
убежала, вероятно, я была негостеприимной хозяйкой.
Постоянно пытаюсь начать учиться, но до сих пор никак
не получается! Хочу следовать твоему доброму совету и рабо;
тать, поверь, что хочу. Изо всех сил стараюсь забыть о непри;
ятностях, хочу быть сильной, умной, чтобы быть хоть немно;
го более достойной тебя...
Ты не поверишь, когда скажу тебе, что только сейчас я на;
чала радоваться тому, что уже давно пережито. Я так подроб;
но все помню, что ты сказал, как ты меня баловал... Все те ве;
чера, или, вернее, ночи хочется завернуть в легкое шелковое
покрывало, чтобы ничего не пропало, чтобы только мы мог;
ли бы это видеть, лишь бы только грубый внешний мир не
мог их коснуться...

1. Цитата из пьесы Райниса “Иосиф и его братья”. Перевод Валентины
Елизаровой.
2. Подруга Ольги Клигере Мария Юргелане (?—1944).

Мечты о любви. Отрывки из переписки Яна Райниса, Аспазии и Ольги Клигере

Отец в рыданьях места не находит...
В хлев из шатра идет, из хлева в сад,
Потом на пастбище, гоним тревогой...

Милый, так много хотела тебе рассказать и в конце кон;
цов так ничего и не сказала... В глубине души смотрю в твои
любимые глаза...

Лулис

[232]
ИЛ 3/2019

22 марта 1926 года, Лугано
Ян Райнис — Ольге Клигере
Пишу в Лугано, в антикварном магазине, мужчина — старый
кастаньолец; узнал меня на улице. Мне здесь все знакомо, да
и меня все еще узнают. Однако завтра уже едем дальше, в
Ментону. Еду через Италию. Трудно отсюда уезжать, здесь так
спокойно и так красиво, так что было бы самое время остано;
виться. Вокруг все цветет. Прямо невозможно уехать.

23 марта 1926 года
Аспазия — Яну Райнису
№ 3 Вторник 23/III 26
Мой милый золотой дружочек! Мой дорогой, моя жизнь!
Написала тебе уже две открытки и пишу третье письмо, не
знаю только, получил ли? Лишь бы только ты был здоров. Я бес;
покоюсь. Ночи ведь холодные, особенно в дороге. Все пустяки и
преходяще, лишь бы только продолжалась твоя дорогая жизнь.
Чувствую себя, как прежде, когда мы были на какое;то время раз;
лучены, и когда у меня постоянно было ощущение, что я своими
заботами о тебе, своей любовью должна поддерживать твою
жизнь, как на шелковой нитке, и, что пока я тебя поддерживаю,
ничего плохого с тобой случиться не может. Каждый раз так бы;
ло. Разумеется, это суггестивный образ — это говорит разум

Эпистолярий

II
я слишком много воображаю о себе, чувствуя в себе этакую
силу, но она меня не покидает — и время, пережитое тобою в
тюрьме, разве это не доказательство силы, во всяком случае,
для меня самой? Под влиянием чувств мне бы хотелось сказать
тебе все те старые милые слова, которыми были усыпаны, как
цветами, все наши письма, но сердце сжимается — а не завяли
ли эти цветы, а могут ли они все еще тебя радовать? Ты же хра;
нишь увядшие цветы, как сувениры, мою красную розу1 ты хо;
тел взять с собой, но в дороге получил другие красивые свежие
розы.
1. Красная роза — любимый цветок Аспазии, ее первый поэтический
сборник назывался “Красные цветы” (1897).

Когда тревога проходит, я становлюсь тихой и боязливой,
и мне кажется, что я все

III
потеряла и мне остается лишь тихо отойти в сторонку.
Никогда мы так надолго не расставались, как в эти два го;
да, никогда не было между нами так много посторонних впе;
чатлений, как в этот раз. А ведь совместная жизнь, как ты го;
воришь, состоит из привычек, из привыкания друг к другу, а
у нас все как раз наоборот, мы находимся сейчас врозь. До ле;
та ты часто бывал в отъезде, возвращался усталый, в остав;
шееся время занимался подготовкой собрания сочинений и
другими делами. А последние полгода мы виделись все реже
и реже, до обеда ты работал или спал, и если я заходила к те;
бе, так только беспокоила.

[ 233 ]
ИЛ 3/2019

А после четырех;пяти часов дня для меня у тебя вообще не
оставалось времени, я могла только постоять у изголовья твоей
кровати и погладить твою невыразимо милую мне голову. В тот
последний раз, когда ты расстроился из;за того, что я за тобой
шпионю, я просто приходила, чтобы нежно тебя погладить.
Так между нами постепенно открылась бездна, хотя вна;
чале разделяла нас всего лишь стенка, и через нее уже трудно
перейти. Если бы мои волосы были золотыми, как когда;то,
давным;давно, когда по утрам и вечерам ты получал от них
“Haarsegen”1, тогда я смогла бы с их помощью перекинуть
мост, но волосы начали седеть, поэтому в них нет силы — мне
даже стыдно о них говорить.

V
Прости, что напоминаю тебе о прошлом, ты же настолько че;
ловек настоящего и будущего, я же, напротив, человек прошло;
го, у меня, как у дерева, корни в прошлом, там я черпаю силу и
значимость, и мне кажется, что и будущее может вырасти только
из значимых вещей, когда мысленно собираешь вместе все пере;
живания и отметаешь все ненужное. Прошлое — это то, что дает
мне силу вынести настоящее, и, если ты (тоже) заставил меня ис;
пытать чувство горечи, я все же помню, как много сладкого бо;
жественного напитка бессмертия мы вместе испили.
1. Благословение волос (нем.).

Мечты о любви. Отрывки из переписки Яна Райниса, Аспазии и Ольги Клигере

IV

VI

[234]
ИЛ 3/2019

То, что сделало тебя сильным, значимым и бессмертным —
это наше прошлое и совместная жизнь. Думаю, что это силь;
нее твоего прекрасного настоящего и что ты вернешься к зна;
чимым вещам либо со своим старым другом, либо один, друго;
го пути к ним нет, мы слишком органично срослись, нас
обвенчали время, звезды, весь наш народ.
Пишу тебе так много потому, что не получила от тебя ника;
ких вестей, помимо пары строк из Берлина. Когда напишешь,
расскажу кое;что о других делах.
Нежно, нежно глажу тебя по голове и — если хочешь, еще
и целую тебя.
Я все глубоко обдумала, я вовсе не одна “из” — как ты ска;
зал. Люблю тебя с глубокой болью, и остаюсь твоим

маленьким Пуксом.
24 марта 1926 года
Аспазия — Яну Райнису
24/III 26
Мой дорогой, моя жизнь!
Получила вчера твою открытку, и у меня так полились слезы,
что я ничего не видела, но это были слезы жизни, радости, как
будто мне снова тебя вернули. Лишь теперь я почувствовала,
сколько выстрадала. Эти два с лишним года я жила только напо;
ловину. Написала тебе длинное письмо, но теперь отправлять
его не буду, оно грустное. Теперь хочу еще надеяться, еще жить.
Боюсь только, что вместе с впечатлениями от Кастаньолы могут
исчезнуть и мои надежды. Тебя впереди еще ждет много хороше;
го, другие письма, которые тебя порадуют. Ты уже сказал, чтобы
я не строила себе иллюзий, что я лишь одна “из”... Я заболела,
температура за 38. Лекарства мне выписали. Лети, мое письмо!

Эпистолярий

24 марта 1926 года, Ментона
Ян Райнис — Аспазии
Мой милый дружок, со вчерашнего вечера нахожусь в Менто;
не. Сегодня рано утром уже был на почте и получил твою от;
крытку № 1 от 18 марта; и это всё, хотя сегодня уже 24 марта.
В дороге писал тебе: из Берлина, из Цюриха, из Лугано, от;
крытку и письмо, более длинное. Докторша приняла меня
очень хорошо; оставался там 2 дня. Также 3 дня провел в Лу;
гано, от всех tanti saluti1. Из Лугано отправил ящик с книга;
1. Большой привет (итал.).

15 апреля 1926 года, Ментона
Ян Райнис — Ольге Клигере
Моя милая, радость моего сердца, пишу тебе в саду, лежа на
солнышке, чтобы написанное впитало в себя солнечный свет.
Солнышек у меня много — в дополнение к солнцу Ментоны
пришли еще три твоих письма. Ах ты, мой яркий лучик, моя
радость, моя теплая, глубокая душа! Два письма от тебя уста;
лых, а третье — почти печальное. Не печалься, милое сердеч;
ко, ты такая красивая и милая и приносишь мне так много сча;
стья, что самой тебе надо быть полностью счастливой. У меня
будет еще много бед, больших, чем раньше, но ничто не смо;
жет мне навредить, ты даешь мне счастье, ты уже дала мне
счастье. Я вижу, что сейчас ты ярче чувствуешь то, что было,
а именно былое счастье; я тоже плохо помню дурное, а хоро;
шие и счастливые моменты остаются такими живыми, будто я
держу их в руках... Меня очень радует, что ты учишься жить
прошлым как живым настоящим. А еще мне кажется, что ты
не можешь жить будущим — “неужели никогда больше не будет
так хорошо?”; “а позволит ли судьба больше счастья испы;
тать?” Позволит — будет еще лучше, поскольку судьба нас
спросит: “Какое вы хотите будущее? Представьте себе его са;
ми, и я для вас его сделаю!” Ты нежно и красиво сказала, что
счастье у нас было такое прекрасное и прочное, что нужно
выдумать новые слова, чтобы его выразить. Это действитель;
но так, я это особенно чувствую, потому что я чувствую, как
поэт, но не могу это высказать, вернее, нужно потратить
очень много сил, чтобы это высказать. А сейчас я не хочу на;
прягаться, хочу отдыхать и греться в лучах твоей божествен;
ной, нежной любви. Прошлое нашей любви бережет нас сей;
час и нежно согревает в настоящем без какой;либо нашей
заслуги. Будем отдыхать, но подумаем также о новых словах,
которые понадобятся для новой, третьей жизни — жизни бу;
дущего... Ради третьей жизни, ради будущего нужно тебе са;
мой стать сильной: делать гимнастику, начать учиться, сдать
экзамены во время моего отсутствия! И даже когда ты чувству;
ешь усталость, все равно занимайся, это тебя духовно обод;

[ 235 ]
ИЛ 3/2019

Мечты о любви. Отрывки из переписки Яна Райниса, Аспазии и Ольги Клигере

ми, который я там оставил. Затем поехал через Италию в
Ментону; так гораздо дешевле, хотя нужно было получать ви;
зу. Ну а в Ментоне буду жить в Villa Faraldo, но, наверное,
только неделю или две, потому что дорого — 500 руб. Хотя
предполагалось, что только 300. Затем поеду дальше — в ста;
рые города Ним, Арб.
Твоя открытка шла 4 дня. — Завтра еще напишу. Я здоров.
Лети...

[236]
ИЛ 3/2019

рит и укрепит, и это необходимо для нашего будущего. Делай
это, милое мое сердечко, целую твои ручки и ножки и все 20
пальчиков и т. д. Если ты по моему возвращению не сдашь ни
одного экзамена, меня это очень опечалит.
Я тоже, хотя и медленно, начал понемногу работать. Я так
надеялся, что ты, написав мне письма, напишешь также
часть романа, но этого не случилось. Очень жду твоих писем.
<...> Ты меня так порадовала, тем, что очаровала всех жен;
щин своей речью, что твои тетушки в тебя влюбились, что те;
бя любят все существа, и собачки, и кошечки; ты дорогой по;
дарок судьбы для всех людей. Но это накладывает большие
обязательства: тебе нужно поддерживать и развивать это в
маленькой и большой жизни! С дамами из правления и везде
в обществе тебе нужно быть милой! Дар речи тебе нужно раз;
вивать! В партию надо вступить1, ...готовься к своей роли!
Слышишь! Воспользуйся тем, что мы на короткое время раз;
лучились: укрепляй свою личность!
Мой милый золотой дружок, хватит мне тебя мучить и по;
учать, ты, такая красивая и нежная, всегда стоишь у меня пе;
ред глазами, я держу твои руки в своих, уже скоро я буду у те;
бя, приеду на один день раньше назначенного срока, будем
снова счастливы. Прекрасны твои слова, чудесна ты сама, бо;
жественна твоя милая любовь, она в твоих глазах, поцелуях и
ласках, мое солнышко, мое счастье.

24 апреля 1926 года, Париж

Эпистолярий

Ян Райнис — Аспазии
Сердце мое, я уже в Париже, но пишу тебе еще на открытке
из Ментоны. С теплого юга приехали сюда, где холодный
воздух и густой туман, вся Франция была в тумане. Я никогда
не хотел ехать в Париж; даже будучи так близко от него, мы
не стремились его увидеть, но теперь, хоть он и объят тума;
ном, может быть, я все же подружусь с ним. Париж при всей
его роскоши прост; люди здесь тоже простые; в городе царят
грандиозность и простор — все это мне по вкусу. Посмотрим.
Сегодня весь день хожу пешком. Скоро поеду в Брюссель.
Письмо пока не могу сесть писать, хочется побольше уви;
деть. Привет, милая Ининя2, привет. От тебя давно нет вес;
тей, лети, мой привет.

1. Райнис имеет в виду социалдемократическую рабочую партию Латвии.
2. Ининя — еще одно ласковое имя Аспазии

24 апреля 1926 года, Париж
Ян Райнис — Ольге Клигере
С пожеланиями долгих прекрасных дней из Парижа. Пишу
еще на открытке из Ментоны. После теплого юга Париж ка;
жется туманным и холодным. Весь день гулял пешком. Кру;
гом оживает древняя история; сегодня еще увижу Наполео;
на, Мону Лизу и Венеру Милосскую. Нотр;Дам — просто чудо.
Но Миланский собор изящнее. Скоро поеду дальше, в Бель;
гию; много встреч. Хорошего дня.

[ 237 ]
ИЛ 3/2019

25 апреля 1926 года, Париж
Ян Райнис — Аспазии
Мое милое сердечко, сегодня получил известие, что в Брюс;
селе меня примет у себя Г.1, будет аудиенция у короля, также
со мной хочет встретиться Вандервельде2. Поскольку уже
скоро туда еду, велю сшить себе смокинг, но если понадобит;
ся, то они там достанут фрак; посылать не стоит. Здесь я все
дни в бегах, вчера слушал “Бориса Годунова”3, иду на “Эрна;
ни” в Комедию4, брожу по городу. Жаль, что тебя здесь нет,
есть дешевые вещи. Буду писать тебе каждый день, лети,
письмо.
У меня нет от тебя никаких вестей. Адрес тебе отослал, он
все время один и тот же. Лети, лети, лети письмо.

Ян Райнис — Ольге Клигере
Эта девочка с птичкой5 — из самого Лувра; пробыл там почти
весь день; видел и Венеру Милосскую, и Мону Лизу. Гейне не;
прав, говоря, что Венера не сможет помочь, ибо у нее нет
рук; сможет, и именно от нее и придет помощь. Получил
письмо от 18.4; больше писать сейчас не могу, весь день на но;
гах, спать и есть нет времени, вчера вернулся из оперы до;
мой в полночь, спать лег в час.
Хорошего дня!

Р.
1. Камиль Гюисманс (1871—1968), министр искусств и образования
Бельгии, видный деятель социалистического движения, один из
секретарей II Интернационала.
2. Эмиль Вандервельде (1866—1938), министр иностранных дел Бельгии,
бессменный руководитель социалистической партии Бельгии, подписывал
Версальский мирный договор.
3. Оперу “Борис Годунов” Райнис слушал в ГрандОпера.
4. Пьеса Виктора Гюго “Эрнани” шла в Комеди Франсез.
5. Открытка из Лувра с надписью: J.B. Greuze. L’oiseau mort — the dead
canary (ЖанБатист Грёз. “Девушка, оплакивающая смерть своей птички”).

Мечты о любви. Отрывки из переписки Яна Райниса, Аспазии и Ольги Клигере

25 апреля 1926 года, Париж

26 апреля 1926 года

[238]
ИЛ 3/2019

Аспазия — Яну Райнису
Милый, милый дружок!
Уже считаю часы и дни до того момента, когда ты вер;
нешься. И весна спешит тебе навстречу с зеленой травкой.
Что бедная весна может противопоставить вдохновению,
разлитому вокруг тебя, живущему внутри тебя! И, тем не ме;
нее, мы обе ждем, она — с солнцем и дождиком, я — со слеза;
ми и улыбками. Глажу твой тулупчик и жду, когда ты снова его
наденешь. В политике все пока выжидают. Вряд ли ты полу;
чишь мою открытку.

Твой маленький Пукс.
27 апреля 1926 года, Париж
Ян Райнис — Аспазии
Душа моя! Сегодня от тебя никаких вестей; не пришли и обе;
щанные газеты. — Тот вексель ты оплати1, иначе расходы бу;
дут еще больше, позднее с него можно будет взыскать, как с
театрального актера. Были у Коровина2, великого сценогра;
фа, просит моей протекции для Художественной академии.
Это вид со старейшей церкви Парижа3, построенной в
XII веке.
Послезавтра выезжаю в Брюссель, где скульптор Бия4 хо;
чет ваять мой портрет; из;за этого придется подольше там
побыть. Лети, лети письмо.

Эпистолярий

10 апреля 1929 года, Лаурана, Италия
Ян Райнис — Ольге Клигере
Моя милая, светлая маленькая девочка, какая ты чудесная!
Ты всегда меня удивляла, но вдали от тебя меня еще сильнее
восхищают твои простота и ясность, твои замкнутость и од;
новременно готовность открыться, хотя, точнее, меня вос;
хищает именно открытость — потому что ты редко при мне
закрывалась. Забавно, это пишу я, который вечно твердит о
понимании — а мне ведь достаточно взглянуть в твои глаза, и
сразу все станет ясно, прозрачно и искренне; в них нет вто;

1. О векселе Аспазия писала Райнису в письме от 1 апреля.
2. Константин Коровин (1861—1939) жил в эмиграции в Париже и подарил
Райнису на память о встрече картину с посвящением “Глубоко уважаемому
J. Rainis на добрую память. Константин Коровин”.
3. На открытке изображен Собор Парижской Богоматери.
4. Аугустс Бия (1872—1957), скульптор, создатель бюста Яна Райниса.

[ 239 ]
ИЛ 3/2019

Мечты о любви. Отрывки из переписки Яна Райниса, Аспазии и Ольги Клигере

рого дна. Ты часто меня упрекаешь: “Что ты буравишь меня
глазами? Что ищешь?” Когда я не отстаю, ты говоришь: “Я
сейчас заплачу”. Это виновата моя природа, я постоянно ко;
паюсь в себе и в мироздании.
И счастье мое тоже ты. Я в ясный день ищу солнце и не ви;
жу его. Смог бы я написать о тебе так, как Гёте о Гретхен? Вот
величайшая задача. Только ты больше, современнее, в тебе
соединились прошлое и будущее. Ты же умная, деятельная
женщина, профессионал, и, одновременно, маленькая, свет;
лая девочка: детская простота, правдивость, бесхитрост;
ность. Ты не ожесточилась и не изменила себе, ты само совер;
шенство, ты воплощение великой природы, жизнь не смогла
ничего с тобой поделать. Но ты устала, это да.
Со мной тоже жизнь ничего не смогла сделать, я шел к сво;
ей цели, на шестидесятом году жизни я ее достиг, и тогда же за;
кончилась моя жизнь. А я так и не понял, была ли это действи;
тельно моя цель, та, к которой я шел, или это просто время
было такое, а моя цель поманила и пропала? Как бы то ни бы;
ло, эти последние годы принесли мне дары — покой и тебя.
А я не понял, что ты — подарок судьбы, и продолжал ис;
кать, как будто меня еще что;то ждет впереди. Я так часто те;
бя обижал, что;то от тебя требовал, куда;то гнал ради своих
желаний. Но я всегда испытывал к тебе чувство глубокой бла;
годарности. А теперь эта благодарность не только глубокая,
она ясная, пристальная и всеохватная; счастье — это не наша
заслуга, оно приходит извне, отменить его невозможно, но и
удержать невозможно, ведь солнце светит, когда хочет. А лю;
ди;солнца еще неуловимее: их век недолог, они могут вы;
брать кого;то одного, а могут светить всем, могут потратить
все свое тепло, не оставив себе и своему счастью ни капли.
Такова трагедия прямых, чистых детских душ, а ищущим и
знающим нужно это помнить.
Приходит весна, ты выползаешь, как желтая бабочка и
порхаешь на солнышке над лугами, пока ты молода. А я пыта;
юсь догнать весну, не будущую, но прошлую: я хочу увидеть,
каким мог бы быть этот разноцветный мир, если бы я пошел
другим путем. Мой врач говорит, что новые впечатления по;
могут мне вновь начать работать, но мне нужны новые цели,
новые идеи, новые большие чувства, а я испытываю одно
лишь безразличие. Но как бы там ни было, я встретил тебя,
был счастлив и теперь благодарен и уже ничего не требую.
Завтра утром, 22.4.29, отплываю на корабле. В Палестине
буду, наверное, неделю, и в Египте тоже, а из Палестины по;
еду назад. Из Вены мне следом отправляли корреспонден;
цию, и в дальнейшем собираются отправлять, но вряд ли она

[240]
ИЛ 3/2019

меня найдет. Я совсем не надеялся получить от тебя здесь
письмо и собирался ждать до отъезда домой, и когда оно при;
шло, очень обрадовался. Твои письма разбудили во мне вос;
поминания, которые вылились в это длинное письмо, ты уж
постарайся дочитать его до конца.
Вот тебе мои обычные поучения: береги свое здоровье; хо;
рошо, что занимаешься, плохо, что не радуешься; сдай экзаме;
ны, пока тебя никто не беспокоит; не вздумай печалиться; не
беспокойся обо мне, у меня все хорошо, доктор говорит, что я
почти поправился и в будущем совсем поправлюсь; морской бо;
лезни мне тоже вроде бы не нужно бояться; наверное, единст;
венное, чего мне следует опасаться, так это растущего живота,
но кто;то этот большой живот ведь примнет ногами. Итак, ты
видишь: перспективы отличные. Оторваться от прошлого —
новое окружение, новые беседы, новая еда действительно дела;
ют меня равнодушным к былому: ты единственная остаешься
той золотой стрункой, что связывает меня с собой прежним,
милая, дорогая, хорошая, маленькая, светлая девочка.
Твое второе письмо от 4.4.29 полно трогательных, чуточ;
ку грустных, но тем не менее забавных деталей; держись, ми;
лый дружочек, не прячься от радостей и от жизни, живи сво;
ей жизнью, а не великими целями! Ты видишь, что из меня
получилось из;за того, что я жил ради великого. Будь такой,
как велит тебе твоя природа, слушай природу. Для меня ты
всегда будешь светлой, яркой звездочкой, которая никогда не
спустится с небес, и которую даже днем можно увидеть из ко;
лодца. Всего тебе хорошего, милый дружок!

Твой Райнис

Трибуна переводчика

С М 
Scenae interpretationis — Театр
перевода

[ 241 ]
ИЛ 3/2019

Каждое отдельное слово непереводимо.
Почти любое слово переводимо в кон
тексте.
Все тексты переводимы.

С П



отличие от большинства теоретиков перевода, говоря
щих о т. н. “непереводимом остатке” (термин Ж. Дер
рида), обусловленном различием языков и культур, я
хотел бы поговорить о “неусвояемом остатке”. Дело в том,
что политкорректность или простая вежливость заставляет
нас считать, что переводчик способен делать по невниматель
ности лексические ошибкиляпы, может неверно воспроизво
дить интонацию, но в целом квалифицированный перево
дчик как минимум хорошо понимает текст. Более того, он
понимает его лучше, чем обычный читатель. На самом деле
это далеко не так. Миф о том, что переводчик понимает авто
ра, сродни мифу, согласно которому люди принимают в своей
жизнедеятельности по большей части рациональные реше
ния, — т. е. представляет собой когнитивное искажение.
Иногда целевой язык обладает особенностью (например,
исключительная частота использования диминутива), кото
рая экранирует некоторые интонации в исходном языке.
Иногда целевая культура отвергает какойто троп или стили
стическую фигуру (например, рифму), и переводчик сам не
может выделить функцию рифмы в оригинальном тексте.
Иногда структура предложения целевого языка так формиру
ет ухо переводчика, что он не слышит “музыку эллипсов” в
“Идиоте” Достоевского, пока на нее специально не укажут.
Иногда этическая позиция переводчика в данный момент
блокирует его способность к эмпатии по отношению к носи
телям языка, и он неверно трактует текст в целом. Еще раз
подчеркну — речь идет не о смещении передачи текста, а о
смещении восприятия текста, которое, очевидно, в какойто
мере предшествует смещению его дальнейшей передачи.

В

© С М , 2019

[242]
ИЛ 3/2019

Поясню сказанное на примерах.
1). Попытки переводить рифмованные стихи А. Ахматовой
на французский без рифм или вообще прозой связаны, как мне
кажется, не столько с отношением современного французско;
го читателя к рифмованному стиху, сколько с систематическим
недопониманием роли рифмы в стихах Ахматовой. Вернее, на;
оборот: недопонимание роли рифмы в стихах Ахматовой свя;
зано с современным отношением читателя к рифмованному
стиху и с тем, что французский переводчик в свою очередь да;
же, наверное, не задумывается над тем, что рифма призвана
выполнять разные функции. Замечу, что переводчик, который
все;таки задумался над ролью рифмы в стихах Ахматовой, во;
все не обязан переводить ее рифмованным стихом. Однако ре;
зультат, даже прозаический, должен был бы, как мне опять;та;
ки кажется, быть несколько иным.
Рифмы у Ахматовой, обычно очень точные и немного ба;
нальные, чаще всего нейтрализуют отдельные словосочетания и
даже строки, изолируя основной посыл стихотворения (что са;
мо по себе небанально — у А. С. Пушкина точно такие же рифмы
подчеркивают отдельные словосочетания и даже строки). По;
пробую обойтись двумя русскими фрагментами [прощание —
Смерть]; нет смысла приводить примеры перевода, поскольку
они не имеют слишком большого отношения к Ахматовой.

Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.

Сжала руки под темной вуалью...
“Отчего ты сегодня бледна?”
— Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.

В то же время:

Трибуна переводчика

Опрятней модного паркета
Блистает речка, льдом одета.
Мальчишек радостный народ
Коньками звучно режет лед...

Гляжу, как безумный, на
черную шаль,
И хладную душу терзает печаль.

[Народ преодолевает скользкий и холодный геометриче;
ский пол. Печаль окутывает шалью.]
2). В латышском языке почти от любого слова можно об;
разовать диминутив, причем их частое употребление в обы;
денной речи является нормой. Совершенно нормально
прийти в банк и сказать: Labr}tin, es gribetu druscin naudinas,
"
"
"
varetuman lvdzu lapinu un z}mul}ti?
[Доброе утречко,
хоте;
"

лось бы немножко денежки, можно мне бланчик и каранда;
шик?] Из;за этого самые лучшие латышские переводчики с
русского не всегда в состоянии понять, когда нужно исполь;
зовать диминутив при переводе (ниже — пример из О. Ман;
дельштама).

[ 243 ]
ИЛ 3/2019

Как по улицам Киева;Вия
Ищет мужа не знаю чья жинка,
И на щеки ее восковые
Ни одна не скатилась слезинка.
Не гадают цыганочки кралям,
Не играют в купеческом скрипки,
На Крещатике лошади пали,
Пахнут смертью господские Липки.

На одной из переводческих мастерских в результате долгих
споров мы пришли к выводу, что — как это ни странно — толь;
ко шинель нужно переводить уменьшительно: ѕinel}tis.
3). Наконец, довольно “тяжелый” пример. Репутация Рос;
сии в последнее время не слишком хороша. Очень многие не;
мецкие переводчики настроены “антипутински”, хотя я не
вполне понимаю, что это такое. Дело усугубляется тем, что
эти переводчики считают, что русский народ (тоже не со;
всем понятно, что это) в целом “пропутинский”. К сожале;
нию, это очень резкое разделение в духе холодной войны,
разделение практически “по лагерям” (нерукопожатность и
так далее). Конечно, каждый вправе считать что угодно, но
настроенный таким образом переводчик со временем теряет
способность к эмпатии по отношению к целому народу — но;
сителю языка. А ведь переводчик должен учитывать как ми;
нимум три языковых среза — язык оригинала, современный
оригиналу, и оба современных языковых среза.
В 2016 году появляется перевод повести “Котлован”
(1930) Андрея Платонова (“Die Baugrube”, перевод Габриэле
Лейпольд [Gabriele Leupold]). И перевод этот трактует “Кот;
лован” исключительно как антиутопический памфлет, обли;
чающий “строителей коммунизма”. Достаточно чуткий пере;
водчик политизирован настолько, что просто — и не просто,
а вместе с коллегами — не хочет верить тому, что Платонов,

Сергей Морейно. Scenae interpretationis — Театр перевода

Уходили с последним трамваем
Прямо за город красноармейцы,
И шинель прокричала сырая:
“Мы вернемся еще — разумейте...”

[244]

Трибуна переводчика

ИЛ 3/2019

воспитанный в православной традиции народа;богоносца,
то есть в мессианском, в общем;то, духе, сам в глубине души
верит в возможность всеочищающего разрушения с после;
дующим созиданием и лично экспериментирует с потоками
разрушающей и созидающей энергии на уровне семантики.
Он коверкает и разрывает фразу, обнажает речевые элемен;
ты, чтобы затем из них создать новые языковые структуры с
невиданными доселе связями. Переводчик в силу своей ква;
лификации может это слышать, тем не менее не слышит, ибо
сам себе запрещает. Да не покажется кощунственным сравне;
ние (ибо, строго говоря, не является таковым): не так ли в
конце тридцатых евреи не верили, что их будут;таки уби;
вать — ведь культуры так близки!
Стесненные упреком Пашкина,
мастеровые промолчали в ответ.
Они стояли и видели: верно гово;
рит человек — скорей надо рыть
землю и ставить дом, а то умрешь
и не поспеешь. Пусть сейчас
жизнь уходит, как теченье дыха;
нья, но зато посредством устрой;
ства дома ее можно организовать
впрок для будущего неподвижно;
го счастья и для детства.

Beklommen von Paschkins Vorwurf,
schwiegen die Arbeitsleute zur
Antwort. Sie standen und sahen:
wahr spricht der Mann — schneller
muss man die Erde graben und das
Haus hinstellen, sonst stirbt man
und kommt nicht nach. Mag das
Leben jetzt vergehen wie der Fluss
des Atems, aber daftr kann man es
mittels des Aufbaus des Hauses
gedeihlich organisieren — ftr das
ktnftige unbewegliche Gltck und
ftr die Kindheit.

Пашкин глянул вдаль — в равни;
ны и овраги; где;нибудь там ветры
начинаются, происходят холод;
ные тучи, разводится разная ко;
мариная мелочь и болезни, раз;
мышляют кулаки и спит сельская
отсталость, а пролетариат живет
один, в этой скучной пустоте, и
обязан за всех все выдумать и сде;
лать вручную вещество долгой
жизни. И жалко стало Пашкину
все свои профсоюзы, и он познал
в себе дорогу к трудящимся.

Paschkin schaute in die Ferne — in
Ebenen und Schluchten; irgendwo
dort beginnen die Winde, kommen
die kalten Wolken her, vermehrt
sich allerlei Mtckenkroppzeug und
Krankheit, sinnieren die Kulaken
nrfliche
und
schlbbft
die
dn
tckstbbndigkeit, das Proletariat
Rt
aber lebt allein wie ein Hundesohn
in dieser nden Leere und ist
verpflichtet, sich ftr alle alles auszu;
denken und von Hand die Substanz
des langen Lebens herzustellen.
Und Paschkin taten all seine
Gewerkschaften leid, und er erkan;
nte in sich eine Gtte gegen die
Werktbtigen.

Парадигма перевода стала более открытой. Сегодня перевод
в большей, чем когда;либо, степени ориентируется на ценно;
сти исходного, а не целевого языка. Кроме того, процесс пе;
ревода лавинообразно захватывает все больше авторов и все
больше языков, так что рассчитывать на то, что каждый Ман;
дельштам встретит своего Целана, уже нельзя. Приходится
исходить из довольно обидного, но очевидного факта: не все
переводчики исключительно талантливы и профессиональ;
ны. Более того, иногда переводчик заведомо не готов к реше;
нию выбранной им задачи. Но и в этом случае можно стре;
миться к некому усредненно;идеальному переводу. Хотя
“усреднение” априорно сужает свободу переводчика, стрем;
ление к “идеалу” задает планку по целому ряду параметров.
Однако в работе с опытным переводчиком, имеющим
свой устоявшийся взгляд на вещи, невозможно прибегать к
аргументу: “Я так слышу!” Поэтому, чтобы убедить коллег,
нужно придумывать завиральные теории, в которые со вре;
менем начинаешь верить сам. За последнее десятилетие у ме;
ня накопился определенный опыт “театрализованного” пе;
ревода в коллективе с высокой степенью чувства локтя и
доверия друг к другу. Практика Scenae Interpretationis предпо;
лагает следующие сценические атрибуты: автор (как персо;
на) и его текст (тексты) в качестве пьесы, коллектив перево;
дчиков (их может быть как двое, так и дюжина) в качестве
театральной труппы, руководитель этого коллектива — в ка;
честве режиссера. Члены коллектива могут меняться роля;
ми, любой из них может в свою очередь режиссировать (вес;
ти действие).
Допустим, три переводчика переводят тридцать стихо;
творений одного поэта для одной публикации. Ведущий ста;
вит задачу поиска единого стилистического подхода, как ес;
ли бы переводил только один переводчик под его редакцией.
Ведущий должен досконально знать материал и уже иметь не;
которую трактовку текста. Он рассказывает об авторе, о тек;
стах, отбирает дополнительные материалы и параллельные

[ 245 ]
ИЛ 3/2019

Сергей Морейно. Scenae interpretationis — Театр перевода

(Это не “ляп”, поскольку повторяется два раза подряд, а имен;
но систематическое смещение. Справа “относительные” суще;
ствительные, а слева — собирательные. Переводчик не в со;
стоянии поверить, что Платонов оперирует здесь
собирательными категориями вроде: детвора, мелюзга, шан;
трапа, беднота. Ср.: “Ну а это наша преступность” — о заклю;
ченных в колонии... В картинку Павла Филонова “Формула
весны и действующие лица” (1928) в голове Платонова перево;
дчик тоже не верит.)

[246]
ИЛ 3/2019

фрагменты. Приветствуется использование видеоклипов,
музыкальных произведений, фотографий, живописи. Неко;
торые варианты он может предлагать как решение текстуаль;
ных головоломок. Тексты читаются вслух по нескольку раз
разными участниками. Если есть возможность, приглашают;
ся автор или актеры или другие поэты (чтобы услышать по;
рой противоречащие друг другу трактовки).
После того как произошла первая настройка на трех;четы;
рех стихотворениях, переводчики делят между собой тексты,
предлагают свои версии перевода, совместно улучшают их и
дополняют. При том что черты “авторства” отдельного перево;
дчика при таком подходе могут исчезнуть, риск слабого перево;
да, неверной интерпретации и просто ошибки сводится к ми;
нимуму. Чем больше сделано общими усилиями офлайн, тем
легче идет работа онлайн. Активное использование видео; и ау;
диоматериала создает эффект погружения и участники взаимо;
действуют друг с другом теснее, чем это обычно принято.
В зависимости от длительности можно потратить не;
сколько часов на раскрытие смысла одного;единственного
слова. При этом делаются кросс;переводы между языками,
слово помещается в разные контексты, прослушиваются
песни, в которых присутствует это слово. В результате оно
оказывается ключом к пониманию и переводу всего текста
или фрагмента. Подобный подход можно применять к ма;
лой прозе, к роману, состоящему из небольших глав, а также
к переводу одного текста на несколько языков (на два и даже
на три языка одновременно). Единственное необходимое
(хотя, увы, не достаточное) условие — это доверие участни;
ков друг к другу и к руководителю;режиссеру. Такой метод
может применяться в “парных командах”, особенно в том
случае, когда, скажем, пара переводчиков образуют пару в
жизни.

Трибуна переводчика

В повести Сергея Довлатова “Зона. Записки надзирателя”
(1965—1968; 1982) одного из персонажей — рецидивиста Куп;
цова — сопровождает устойчивая ассоциация с ветром.
Он напоминал человека, идущего против ветра. Как будто ве;
тер навсегда избрал его своим противником. Куда бы ни шел он.
Что бы ни делал...
— Слушай, — говорю я, — ты будешь работать, клянусь. Рано или
поздно ты будешь шофером, стропалем, возчиком. На худой ко;
нец — сучкорубом. Ты будешь работать либо околеешь в ШИЗО. Ты
будешь работать, даю слово. Иначе ты сдохнешь...

Зек оглядел меня как вещь. Как заграничный автомобиль на;
против Эрмитажа. Проследил от радиатора до выхлопной трубы.
Затем он внятно произнес:
— Я люблю себя тешить...
И сразу — капитанский мостик над волнами. Изорванные в кло;
чья паруса. Ветер, соленые брызги...

[ 247 ]
ИЛ 3/2019

Чтобы перевод “Зоны” на латышский язык звучал как мини;
мум достоверно, было необходимо справиться с куплетом
блатной песенки, предваряющей в приведенном ниже фраг;
менте отчаянный и, я бы сказал, героический жест Купцова.

А дело было в старину,
Эх, под Ростовом;на;Дону,
Со шмарой, со шмарой...
Какой я был тогда чудак,
Надел ворованный пиджак,
И шкары, и шкары...

Фидель стал пятиться. Он был маленький, неуклюжий, в твер;
дом полушубке. Крикнул с побелевшими от ужаса глазами:
— Стой, курва, приморю!
И вот тогда появился рецидивист Купцов. (Он же — Коваль,
Анагизаде, Гак, Шаликов, Рожин.)
Вышел из первой шеренги. И в наступившей сразу тишине про;
изнес, легко отводя рукой дуло автомата:
— Ты загорелся? Я тебя потушу...
Пальцы его белели на темном стволе.

Сергей Морейно. Scenae interpretationis — Театр перевода

Впереди идет Пахапиль с Гаруном. В руке у него брезентовый
поводок. То и дело он щелкает себя по голенищу.
На ремне его болтается пустая кобура. ТТ лежит в кармане.
С леса дорогу блокирует ефрейтор Петров. Маленький и неук;
люжий, Фидель, спотыкаясь, бредет по обочине. Он часто снимает
без нужды предохранитель. Вид у Фиделя такой, словно его насиль;
но привязали к автомату.
Зеки его презирают. И в случае чего — не пощадят.
Год назад возле Синдора Фидель за какую;то провинность оста;
новил этап. Сняв предохранитель, загнал колонну в ледяную речку.
Зеки стояли молча, понимая, как опасен шестидесятизарядный
АКМ в руках неврастеника и труса.
Фидель минут сорок держал их под автоматом, распаляясь все
больше и больше. Затем кто;то из дальних рядов неуверенно пус;
тил его матерком. Колонна дрогнула. Передние запели.
Над рекой пронеслось:

Фидель рванул на себя АКМ. Дал слепую очередь над головами.
И все пятился, пятился...

[248]
ИЛ 3/2019

Эта песенка должна звучать достаточно просто, чтобы ее
подхватили стоящие в ледяной воде зеки, и достаточно жест;
ко, чтобы Купцов — в пространстве текста — смог сделать то,
что он сделал. Кусочек шансона, выпетый в ритме марша на
месте, должен был содержать заряд угрозы, способный по;
теснить неврастеника с шестидесятизарядным “калашнико;
вым”. Однако сам по себе этот шансон в чистом виде доволь;
но безобиден и даже слегка похабен (особенно в исполнении
Аркадия Северного). Интонация жалобы сочетается в нем с
известной дураковатостью содержания. Довлатов очищает
текст, делая его более пригодным для целей собственного
нарратива.
А дело было в старину,

Я вспоминаю старину,

Эх, под Ростовом2на2Дону,
Со шмарой, со шмарой...

Как первый раз попал в тюрьму,
Кошмары, брат, кошмары, брат,
кошмары!
Как под Ростовом;на;Дону
Я в первый раз попал в тюрьму,
На нары, брат, на нары, брат, на нары!

Трибуна переводчика

Какой я был тогда чудак,
Надел ворованный пиджак,
И шкары, и шкары...
А дело было в старину,
Эх, под Ростовом2на2Дону,
Со шмарой, со шмарой...
Какой я был тогда чудак,
Надел ворованный пиджак,
И шкары, и шкары...

А дело было в старину
Да под Ростовом;на;Дону —
Базары, бля, базары, бля, базары!
Тогда я был большой дурак,
Носил ворованный пиджак,
И шкары, бля, и шкары,
бля, и шкары!

А дело было в старину,
Эх, под Ростовом2на2Дону,
Со шмарой, со шмарой...
Какой я был тогда чудак,
Надел ворованный пиджак,
И шкары, и шкары...

Как в Ростове;на;Дону
Я первый раз попал в тюрьму
На нары, брат, на нары, брат, на нары.
Какой я был тогда дурак,
Надел ворованный пиджак
И шкары, брат, и шкары, брат,
и шкары.

А дело было в старину,
Эх, под Ростовом2на2Дону,
Со шмарой, со шмарой...

И вот сижу опять в тюрьме,
Не светит солнце больше мне
На нары, брат, на нары,
брат, на нары.
А на свободе фраера

Какой я был тогда чудак,

Надел ворованный пиджак,
И шкары, и шкары...

Гуляют с ночи до утра.
И шмары, брат, и шмары,
брат, и шмары!

Структура семантических сдвигов, понятная на уровне под;
корки, не поддается простому и быстрому рациональному
объяснению, ее анализ мало чем может помочь при переводе
на другой язык. Я предложил группе переводчиков просмот;
реть на YouTube несколько клипов с исполнением другой
классической зековской песни — “По тундре”, — также имею;
щей целый комплект версий. Хоть и написанная в размере
знаменитого северянинского миньонета (“Это было у моря,
где ажурная пена,/ Где встречается редко городской эки;
паж...”), из изначального модуса мазохистской тоски по недо;
сягаемому она легко воспаряет до вполне реальной угрозы.

[ 249 ]
ИЛ 3/2019

Это было весною, зеленеющим маем,
Когда тундра надела свой зеленый наряд?
Мы бежали с тобою, опасаясь тревоги,
От проклятой погони, громких криков “Назад!”

В феерическом исполнении переводчика Николая Брауна
(псевдоним — Николай Бороздин; с весны 1970;го — в Мор;
довских лагерях, 1972—1976 годы — в Пермских лагерях, с
1976 года три года в ссылке в Томской области) линия недос;
тижимости “Воркута—Ленинград” превращалась в вектор
возмездия, рассекающий колесами поезда территорию веч;
ной боли. Многократное чередование обеих песен, исполни;
телей (Аркадий Северный, Виктор Гагин [Hagen], Михаил
Гулько, Николай Браун), сведений о самих исполнителях, со;
ответствующих фотографий, а также информации об уча;
стии этнических латышей в становлении советской системы
лагерей (эта самая жестокая часть программы — ведь далеко
не каждый латыш осознает причастность народа и языка к
созданию ГУЛАГа — ломала дистанцию и языковое отчужде;
ние от материала, помогая преодолеть неизбежное отвраще;
ние) привело к суггестивному эффекту — уже на грани тошно;
ты едва ли не самая юная и хрупкая из участниц (Ju;lija
Dibovska) предложила практически готовый перевод, чья
сладковато;грубая фонетика разрезала ледяное молчание зе;

Сергей Морейно. Scenae interpretationis — Театр перевода

По тундре, по железной дороге,
Где мчится поезд “Воркута—Ленинград”,
Мы бежали с тобою от проклятой погони,
Чтобы нас не настигнул пистолета разряд!

ков под дулом автомата и в рамках условности перевода обес;
печивала достижение поставленной цели:

[250]
ИЛ 3/2019

Tas notika; s jau krietni sen —
Ai, blakus Rostovai pie Donas,
Un draugala, un draugala pie sa; na.
Es biju loti joc}gs zens —"
" sazagts ѕis un tas,
Man bija
Bet zagta; ka; s, bet zagta; ka; s bij dra; nas.
Перстни, серьги, браслеты идут теоретически всем, равно
женщинам и мужчинам, но не всякий умеет их носить. Почти
всегда можно заметить, что человек не так давно воткнул се;
режку в ухо — прочий хабитус противоречит ее мимолетному
присутствию. Со временем она — даже будучи спрятана у де;
вушки в пупке, — начинает перестраивать все остальное: на;
чиная с выражения лица и заканчивая жестами и походкой.
Тогда — если блузка неожиданно задерется выше обычного, —
уже не удивляешься ее присутствию или отсутствию.
Одно правильное слово, стоящее в нужном месте, способ;
но перекроить под себя здоровенный фрагмент текста, даже
если это всего лишь частица “уж” или “же”. Оно может вен;
чать текст, как петушок — башню; завершать, как якорный
клюз в носу корабля; распускать, как зацеп на чулке. Переве;
дешь его — и текст откроется пещерой Аладина (ну или как
дверь в каморке у папы Карло). Уверен, что разумнее потра;
тить два дня на перевод двух букв, нежели по завершении ра;
боты над полумиллионом знаков обнаружить, что текст пере;
вода не очень хорошо темперирован...

NB

А  Э#
[ 251 ]
ИЛ 3/2019

Минимы, или Буря в тарелке
минестроне
Перевод С  М

Не доел в кафе кусочек хлеба. Поскольку кризис меня уже
коснулся, завернул хлеб в салфетку и сунул в сумку. Когда при;
шел домой, хлебного ломтика в сумке уже не было. Куда он
делся? В следующий раз положу в нагрудный карман.
Подходишь к окну, чтобы задернуть шторы. Не хочется — а
хочется еще немного посмотреть во двор, хотя днем он тебя
не так чтобы интересовал. Ну и что ты там выцепишь — како;
го;нибудь прохожего, пару кошек, траву или снег... Деревья
кучкой, всё те же, день за днем. Но стоит начать думать об
этом, как выступают слезы.
Есть песенка, в которой поется: “...А ну;ка, давай;ка, плясать
выходи!” Строчка эта провоцирует забавные ситуации. В ро;
дильном отделении озорная акушерка орет, принимая роды:
“...А ну;ка, давай;ка, плясать выходи!” Однажды у одного ра;
ботника кладбища, пока гроб опускали в могилу, выпал из на;
грудного кармана мобильный и закатился куда;то под гроб. И
тут же зазвонил, засранец. А мелодия — ни много ни мало “...А
ну;ка, давай;ка...” Достать телефон нельзя, и могильщики в
лихом ритме песни взялись стремительно засыпать могилу,
так что не успел он отзвонить, а гроб закопан.
Copyright © “Minimas”
© С  М. Перевод, 2019
Рассказы публикуются с любезного разрешения автора.

[252]
ИЛ 3/2019

В последнее время спрашиваю у курильщиков, что у них с пер;
цепцией языка. На пачках жутковатые надписи: “Курильщики
умирают молодыми”, “Курение причина гангрены ног” и т. д. и
т. п. Разве язык утратил значение? Или надписи врут? Но тогда
их сочинители должны предстать перед судом; как минимум за
нанесение ущерба моральному здоровью. А если не врут, то что
бы не переложить сигареты в портсигар — спокойствия ради?
Поинтересовался у двух писательниц, которые в тот мо;
мент со смаком курили. Одна сказала, что выбирает пачки
именно с надписью “Курильщики умирают молодыми”, ибо к
ней это уже не относится. Думаю, что же скажет вторая, она;
то определенно еще юна. Не моргнув глазом, отвечает по су;
ществу: “Я покупаю те, на которых написано: ‘Курение сни;
жает качество эякулята’”.
Возразить было нечего. Как минимум, в языковом аспекте.
Когда я появляюсь на рынке, многие мужчины под мухой и жен;
щины подшофе желают со мной дружить. Кажется, я привлекаю
людей. Но конкуренцию с моим давно покойным учителем фи;
зики из Елгавы Эдуардом Рудзитисом вряд ли выдержу. Он был
весьма галантен, несмотря на то, что хромал, а по пьяни кричал.
Страшнее всего он кричал в ванной, долго оттуда не вылезая. Так
долго, что соседи с нескольких этажей начинали разными пред;
метами стучать в его дверь. Говорят, Эдик был хорошим волейбо;
листом, но повредил бедренную кость и всю жизнь боялся лечь
на операцию. А что касается сверхспособностей, он не раз рас;
сказывал мне, как в детстве пас коров. Едва присядет отдохнуть,
как все стадо тотчас обступает его кругом. Ecce homo!

]

Даце Спаране спрашивает меня, помню ли я день 1 сентября 1987
года, когда, к примеру, Гундарс Игнатс пошел в школу. По счастли;
вому совпадению, помню. В тот день, умиленный детьми, направ;
ляющимися в школу, решил сам сделать нечто важное. Неплохо
бы, скажем, перестать пить. Поехал на Аптечную улицу к врачу,
фамилию не вспомню, и сообщил о своем героическом намере;
нии. Мы обсудили разные способы, под конец он ссыпал мне в ла;
донь разные таблетки — витамин PP и прочее, — велев заодно де;
сять дней подряд являться на уколы, что я старательно исполнял,
пока жизнь опять не сошла с рельсов на кривую дорожку. Выйдя
из кабинета, заметил в очереди симпатичную женщину. Может,
пленить ее — заодно? Достал из сумки чистый лист A4 и попросил
ее свернуть мне кулек, чтобы всыпать в него таблетки из горсти.
Покуда вожделенная принцесса довольно неумело мастерила ку;
лек, я успел рассказать, что пишу стихи. Впечатление было произ;
ведено. Она сказала задумчиво: “Какие талантливые люди сюда
приходят! Ведь Раймонд Паулс тоже лечился!”
Есть сладкие, дивные и дивные;на;Праздник;Песни женщины.
Есть от рождения славные и славные;на;Янов;День мужчины. Ес;

ли дивная на Праздник Песни женщина и славный на Янов День
мужчина поженятся, то проживут вместе от силы год два.
С легким недоумением гляжу на людей, утверждающих, что
кризис открывает максимальные возможности. Впрочем, ес
ли учесть, что все в жизни происходит за чей то счет, сие не
кажется нереальным. Что вдоль, что поперек — квадратно.
Думаю, речь не о черном квадрате, скорее, о светлом. Знаете,
как родилось знаменитое произведение Малевича? Худож
ник увидал во сне черный ранец на спине гимназиста, уходя
щего по снегу вдаль — покидая все и всех на свете, пока не
треснет лед и он не утонет.

[ 253 ]
ИЛ 3/2019

Случается нередко и в наши дни: ты что то делаешь и даже
сделаешь, но в связи с кризисом это уже никому не нужно.
Уместно вспомнить тут девушек усердных, что годами по
слушно прилежно ткали вышивали себе приданое. Некото
рые замуж так и не вышли. Но после — после их смерти — все
доставалось родне. Не вхолостую, сталбыть.
Роясь в англо латышском словаре, пришел в некое замеша
тельство на букве F. Обнаружилась проблема — недоставало
семнадцати страниц. От femoral до flared skirt. Экземпляр, из
данный в “Яня сета”, был словно специально для меня соз
дан. От “бедренного” до “расклешенной юбки”. Такая лако
мая лакуна в этом словаре.

Поражают итальянцы. В чудном городке Орвието находится ко
лодец глубиной более шестидесяти метров, куда с энтузиазмом
спускаются туристы, мы в том числе. Я в ауте, ведь неподалеку
землетрясение, а колодец работает. Ну и мы не пылим, раз так.
Мы, латыши, добрались до Ватикана, нам предлагают сдать
оружие. Я бросаю в черную корзину ножичек из елгавской
“Максимы”, мой спутник Аустрис — купленный в Сан Мари
но. Входим в Ватикан, рассматриваем творения Бернини,
римских пап в исполнении менее известных ваятелей... И тут
две скульптуры повергают меня в шок. Одна — это папа с
1922 го по 1939 год, другая — с 1939 го по 1958 й. Не самые ве
ликие папы, Пий XI и Пий XII, но со скульптур на меня не
ожиданно обрушивается время их правления, включая ужасы
Второй мировой. Еле живой выполз из собора.

Айварс Эйпурс. Минимы, или Буря в тарелке минестроне

Говорят, министр земледелия Дуклавс не знает английского,
так что ему будет нелегко рассуждать о брюссельской капусте.
Зато он похож на большого игрушечного мишку, которого
земледелец, идя спать, может взять с собой в постель, чтобы
вместе с мишкой министром грезить о лучших временах.
Один игрушечный мишка на всех латышских крестьян.

[254]
ИЛ 3/2019

После этой поездки я легко мог бы устроить сразу две фотовы;
ставки. Если бы только... поработал над временем и средой. На
первой — фото разнообразных типажей, бодро осматриваю;
щих Венецию, шагая вверх или вниз. На второй — жестикули;
рующие руки нашего римского гида Мариэллы. Даже зная, что
через пять минут я смогу фотографировать Микеланджело, я
вновь и вновь щелкал руки Мариэллы; даже одну ее руку, пото;
му что другой она придерживала сумочку. Пока и эта рука не ос;
тановилась.
Не обязательно становиться музейным работником, чтобы
смотреть на картины. Хотя, конечно, некоторые преимущест;
ва это дает. Старая Европа как раз такой музей. Что мешало нам
создать союз из десяти восточно;европейских стран с цвету;
щей экономикой и собственной валютой? Тогда на эту валюту
мы ездили бы в старый музей смотреть, пока глаза не лопнут.
Обсуждал как;то с подругой сходство между людьми и птица;
ми. Сказал, что мать моего сына некогда походила на ласточку.
— А на кого похожа я? Есть же птица, на которую я похо;
жа? — спросила подруга.
Я сказал:
— Ты тоже похожа на ласточку.
— Ну не может быть! Мы же с ней такие разные.
— Ласточки тоже не все одинаковы!
Сегодня за полдником мы решили, что “Танец мотылька” —
это лучший фильм Ольгерта Дункерса1. Ты сказала:
— Играть в кино — это совсем не то, что играть в театре.
Я согласился:
— Точно. Не играть в кино выходит у меня совершенно
иначе, нежели не играть в театре.
Спросил одну даму, каких мужчин она предпочитает. Гово;
рит, что лучше всего веснушчатые, только их почти нету. На
втором месте священники, их пруд пруди. Ну, знаете ли, ни;
какой системы у этой дамы!
Той ночью я спал абсолютно голым — без берушей.

]

Жизнь полна парадоксов. Могилы предков своих я навещаю
варварски редко, а за границей, где море объектов для осмот;
ра, я все;таки еду на чью;нибудь — сейчас вот Андрея Тарков;
1. “Танец мотылька” — художественный фильм режиссера Ольгерта
Дункерса, снятый по мотивам рассказа Зигмунда Скуиньша “Карьера” на
Рижской киностудии в 1971 году. В фильме талантливый молодой человек
не брезгует никакими средствами ради достижения успеха. (Здесь и далее —
прим. перев.)

ского — могилу. Со встреченной в поезде Марией Сесиль из
Камеруна — она, оказалось, едет на могилу Нуриева, — из Па
рижа в СентЖеневьевдеБуа.
Иногда людей сложно понять. Вместо того чтобы быстро бе
жать по улице, на свежем воздухе, они медленно бегут на мес
те в душном тренажерном зале — за деньги.

[ 255 ]
ИЛ 3/2019

Сидим в Иецаве в бане у подруги по институту. Ее муж гово
рит одному из нас:
— Нет, ну не может быть, чтобы ты не потел. Ты потеешь.
Просто здесь слишком тепло, и ты обсыхаешь.
Осведомился по телефону у коллеги, берет ли она с собой в
поездку сало.
Спрашивает: “Что?”
Я: “Сало!”
Она: “Что? Не понимаю”.
— Сало!
Потихоньку зверею.
Говорит, чтобы сказал по буквам, но я не хочу по буквам. Я
хочу либо злиться, либо... Но понимаю, что сала она точно не
возьмет, иначе поняла бы меня с полуслова.
Молчу угрюмо. Она внезапно говорит: “Сало?”
Столбенею от того, что смысл слова дошел до нее по про
водам.
— Что? — вырывается у меня.
Тогда она говорит: “Ну видишь, ты сам не слышишь”.

Весна. На улице и во дворах, как водится в это время года,
двухэтажные коты. Но времена изменились. Тюльпаны в ва
зах стоят дольше, чем в моей юности. Молодые уехали, зато
избыток пенсионеров. Все твердят, что были пассионария
ми. Коли было бы так, их не было бы так много.
Одно из наиболее ошеломительных заявлений, которое жен
щина может сделать мужчине:
— Я беременна.
Вариантов ответа немного. Радость. Смущение. Ураган
чувств. Ты счастлив или наоборот. Что подобного женщине
может заявить мужчина? Ничего. Пожалуй, только:
— У меня есть другая женщина!
И женщина может заявить то же самое. Итак, 2:1 в пользу
женщин в этом мире.

Айварс Эйпурс. Минимы, или Буря в тарелке минестроне

В музыке — симфонической или камерной, — периодически
сочиняя чтолибо к государственным праздникам, можно и
не потерять себя. Но попробуй так в поэзии, раз в два года
выдавая патриотические слова к тем же праздникам!

[256]
ИЛ 3/2019

Случилось так, что лет десять тому назад хотел познакомить;
ся в интернете. В эротических целях. Под ником Нуф;Нуф —
как у самого разумного поросенка из “Трех поросят”. Отно;
шений — ни виртуальных, ни реальных — увы, не вышло. За;
то я страшно сцепился с одной дамой, которая утверждала,
что умнее всех не Нуф;Нуф, а Наф;Наф.
В дворе разговорился за полночь с двумя курильщиками. До;
болтались до черта лысого: в частности, до того, что Латвии
пора извиниться перед Россией — за то, что красные латыш;
ские стрелки помогли Ленину удержать советскую власть.
Рацион писателя небогат. Средства одного моего друга;лите;
ратора также имеют обыкновение быстро иссякать. Тогда на
недельку;другую он переходит на кошачий корм. Это ничего,
надо только использовать проверенный метод — есть коша;
чий корм с фарфора серебряными приборами, погружен;
ным в сугубо интеллектуальные мысли.
Майя Лаукмане подарила мне как;то раз розовую тарелку. Я
ел из нее сласти. Стал ее мыть. Тарелка начала лупиться, как
будто в “Квартире” Шванкмайера1. Думал, что схожу с ума. Ан
нет — розовая бумага оказалась упаковкой.
В день памяти легионеров на Домской площади какая;то дева
предложила мне красно;бело;красный флажок. Сама же охот;
но приколола его мне на куртку. С этим флажком я прошел
сквозь ряды оцепления, наблюдал скучающий в автобусе
спецназ, видел заполненный полицейскими “Макдоналдс”...
Зашел в Оперу и попросил два билета на Dirty Deal Teatro на
следующую среду. На всякий случай спросил, что дают. Кас;
сирша, не отводя взгляда от моего флажка, сообщила:
— Постановка называется “Почему я люблю русских”.
— Два, пожалуйста, — сказал я.
На Рождество в одном из павильонов Центрального рынка
видел такие толпы, что сделалось почти жаль, что часть их
не уехала в Англию или в Ирландию.

]

В этой книге сам я не вижу большой мудрости, хотя вне ее на;
писания нередко предаюсь глубоким (?) интеллектуальным раз;
думьям. Однако же меня не покидает уверенность в том, что
своя и чужая глупость многому учат. Эразм;из;Елгавы, а что?

1. Ян Шванкмайер (1934) — выдающийся чешский кинорежиссер, сце
нарист и аниматор, ключевое влияние на творчество режиссера оказали
события 1968 года в Чехословакии. “Квартира” (1968) — короткометраж
ный фильм ужасов, о борьбе между человеком и его ожившей квартирой,
ограничивающей его свободу.

Ничего смешного

М  Б$

[ 257 ]
ИЛ 3/2019

Гутенморген
Перевод М / М  

Директор морга, придя с утра на работу,
приветствует своих коллег: Guten Morgen!

Из устного народного творчества

Гутенморген и карма
СТРЕТИЛ на улице Гутенморгена. Чисто из вежливо;
сти поинтересовался, как у него дела. В целом непло;
хо, ответил тот, только вот с Берзиньшем поругался.
Из;за чего же? — опять;таки из вежливости спросил я. Из;за
кармы, ответил Гутенморген и незамедлительно принялся
рассказывать:
— Я все время думал, почему у меня такая тяжелая жизнь,
сплошная драма. Тут пришел Берзиньш, и я ему чисто по;чело;
вечески, как другу, пожаловался на свою беду. А он посмотрел,
даже не посмотрел, а противненько так взглянул исподлобья,
и говорит себе преспокойно: “Не бери в голову, Гутенморген,

В

© М  М   . Перевод, 2019
Рассказы публикуются с любезного разрешения Союза писателей Латвии
(Latvijas Rakstnieku savien}ba)

[258]

Ничего смешного

ИЛ 3/2019

просто у тебя такая карма”. И что мне теперь делать с этой
кармой? Такая злость меня взяла на этого Берзиньша. Ну вот
как можно просто прийти и сказать такое, и главное — с таким
безразличием, ни грамма сочувствия! А она же у меня болит,
эта самая карма. Я решил, что так дело не пойдет. Я этому Бер;
зиньшу спуску не дам! Пусть не шляется тут и вообще... по;
меньше пусть трепется. Придумал — переоденусь Берзинь;
шем, заявлюсь в гости к Калниньшу и устрою настоящий
бардак, пусть тот думает, какой неприятный тип этот Бер;
зиньш. В общем, пришел к Калниньшу, поздоровался, а он
мне: “Привет, Берзиньш! Как;то ты странно сегодня выгля;
дишь, на себя не похож”. А я ему отвечаю, что сам он идиот, и
дети у него идиоты. Калниньш такого оборота не ожидал, по;
краснел весь, рот раскрыл, а сказать ничего не может. Я взял
со стола вазу и кааак шарахну ее об пол! Калниньш аж побаг;
ровел, но тут речь к нему вернулась, и он стал страшно ругать;
ся. А я ему — не ругайся, все равно дурак ты, Калниньш, и все
вы, Калниньши, дураки, и вазы у вас дурацкие и... Беру с пол;
ки фотографию его жены, швыряю в камин и продолжаю — и
жены у вас, Калниньшей, такие же тупые. Калниньш бросил;
ся на меня, мол, что ты, Берзиньш, себе позволяешь, совсем
рехнулся, ну, и так далее. И тут мне не повезло, потому что
Калниньш по лицу меня задел, маску нечаянно сорвал и уви;
дел, что никакой я не Берзиньш, а Гутенморген. Он глаза вы;
таращил и опять дара речи лишился. И тут внезапно в дверях
появляется настоящий Берзиньш и снова эдак свысока произ;
носит: “ Не бери в голову, Калниньш, у Гутенморгена карма та;
кая”. А потом поворачивается ко мне и таким любезным, но
все равно противным голосом щебечет: “Поверь мне, гутен;
морген (так и сказал, с маленькой буквы), эти штучки твою
карму не улучшат. Если будешь продолжать в том же духе, кар;
ма еще хуже станет.” Ну, разве не сволочь?
— Дааа... — задумчиво протянул я. — Ну, не бери ты в голо;
ву этого Берзиньша, ты же знаешь, какой он...
— И знаешь, — перебил меня Гутенморген, — в конце кон;
цов я этого Берзиньша пристрелил, несмотря на то, что дру;
гом считался... Вытащил из кармана пулемет и сделал из него
решето.
— Ну, а он что?
— А что он? Он ничего. Сказал, что у него больше нет вре;
мени, повернулся и ушел.
— Мда, — ответил я, — ну, как;нибудь все наладится. А мне
уже бежать надо. Держись! — На прощание я ободряюще
улыбнулся Гутенморгену и пустился наутек. Надо признать,
что люди с такой кармой бывают весьма обременительны.
А Гутенморген со всей своей кармой так и остался стоять
один на тротуаре...

Вместо предисловия
[ 259 ]
ИЛ 3/2019

Марис Берзиньш. Гутенморген

Гутенморген со своей кармой все же не давал мне покоя. Да;
же захотелось написать про него роман. Однажды я решил
пройти через парк, где обычно отдыхал Гутенморген. Гутен;
моргена на этот раз не было, зато я встретил Калниньша.
— А где же Гутенморген? — спрашиваю.
— Да вроде уехал на месяц, — отвечает Калниньш.
— На месяц. Понятно. А куда именно?
— Ну, точно не скажу. Он только сообщил, что уедет на ме;
сяц, и уехал.
— Ну ладно, — смирился я. — Явно же скоро вернется.
— Куда денется, — согласился Калниньш.
Я решил воспользоваться встречей с Калниньшем и со;
брать информацию о Гутенморгене.
— Слушай, Калниньш, я решил написать о Гутенморгене
роман. Не мог бы ты что;нибудь о нем рассказать? Например,
о его детстве, сам он мало о таком рассказывает.
— Ах, ты о нем пишешь... А что в нем такого примечатель;
ного? К тому же еще и роман. Ну, знаешь, романа там точно
не выйдет.
— Почему не выйдет?
— Не знаю, не выйдет и все. — Калниньш как в воду глядел,
ибо романа и вправду не вышло. Тогда он спросил:
— А почему ты обо мне не пишешь?
— Не беспокойся, о тебе я тоже пишу.
— Да? Надеюсь, что;то хорошее?
— Конечно, хорошее, — польстил я Калниньшу. — Но про
Гутенморгена я только тебя по;настоящему и могу расспро;
сить.
— Мда, наверное, так и есть. А про меня ты у него будешь
спрашивать?
— Ммм, не знаю, может быть, — я замялся, но быстро на;
шелся. — Так он же сейчас на месяц уехал! Все равно ничего
не выйдет, мне ждать не хочется...
— И не надо у него про меня спрашивать. Не потому, что
мне есть, что скрывать, просто он может быть не совсем объ;
ективным. Ну, ты понимаешь...
— Понимаю. Не буду спрашивать, — пообещал я. — Но ведь
ты же что;то расскажешь?
— Знаешь, будет некрасиво, если он обо мне ничего не
расскажет, а я про него расскажу. Не хочется быть стукачом.
Понимаешь?
— Понимаю. — Я развел руками и почувствовал, что ока;
зался в тупике. Подумал — что за времена настали, никто
больше не хочет ни о ком рассказывать.

[260]
ИЛ 3/2019

— Но что мне делать, мне же нужна хоть какая;то инфор;
мация! — Я был близок к отчаянию.
— Спроси у Бременских музыкантов. Они о Гутенморгене
все знают, к тому же любят поболтать. За горсть зерна петух
тебе все расскажет. Конечно, не забудь и про остальных, —
посоветовал Калниньш.
Ничего другого не оставалось, как отправиться к Бремен;
ским музыкантам. Угостив осла зеленой травкой, пса — док;
торской колбасой, кота — свежей салакой, а петуха — пшеном,
я попросил их поделиться впечатлениями о Гутенморгене.
Спасибо Калниньшу, музыканты действительно оказались от;
личными рассказчиками. Первым, конечно, говорил петух,
однако чуть позже и остальные внесли свою лепту. Я все запи;
сал и попытался составить из рассказиков отдельные главы —
в соответствии с тем, что рассказывал каждый из Бременских
музыкантов, однако не могу со стопроцентной уверенностью
утверждать, что ни разу не спутал петушиную песню с собачь;
им лаем. Скажу честно — спутал, но очень надеюсь, что они са;
ми позабыли, кто из них о чем рассказывал. Да и в конце кон;
цов, так ли это важно, ведь главное — предоставить
достоверную информацию о Гутенморгене.

Ничего смешного

Рассказы, которые напел петух
Гутенморген и милиция
Однажды ранним мартовским утром по одной из улочек на
окраине Пардаугавы шла молодая женщина и несла на руках
своего маленького сыночка. По пути она увидела теплицу,
полную красных тюльпанов, и зашла в нее, чтобы насладить;
ся ароматом красивых цветов. Женщина положила малыша
рядышком на грядку, а сама принялась жадно нюхать цветы.
Внезапно она вспомнила, что забыла дома выключить утюг, и
сломя голову помчалась предотвращать пожар.
Примерно через полчаса владелец теплицы пришел про;
ведать свои цветы и увидел, что почти все тюльпаны слома;
ны. По грядкам энергично ползал годовалый карапуз. Торо;
пясь спасти то, что еще можно было спасти, хозяин
зацепился ногой за лейку, упал и умер. Через десять минут в
теплицу зашла садовница, намереваясь полить цветы, и уви;
дела такую картину — на разоренной грядке сидит плачущий
малыш, а рядом с ним на земле лежит труп хозяина теплицы.
Быстро оценив ситуацию, садовница позвонила в милицию и
сообщила, что произошло ограбление, а хозяин убит. Мили;
ционеры оперативно задержали маленького вандала и отвез;
ли его на допрос. Следователь строго посмотрел на подозре;

[ 261 ]
ИЛ 3/2019

Марис Берзиньш. Гутенморген

ваемого и понял, что признания добиться не удастся. Чтобы
избавиться от неудобного противника, следователь посове;
товал милиционерам отвезти мальчишку в детскую больницу
и наказал — к нему обратно больше не привозить. Врачи ос;
мотрели юного арестанта со всех сторон и сообщили: ребе;
нок здоров, поэтому здесь его оставить нельзя, и вообще —
было бы хорошо найти его родителей. Оба милиционера
помрачнели и один из них заметил, что с самого начала чув;
ствовал — с этим сорванцом легко не будет. А второй мили;
ционер еще напоследок усмехнулся — ни один человек в здра;
вом уме не признает такого ребенка за своего. После
возвращения в участок они заварили чай и стали думать, что
делать дальше. Первый милиционер придумал, что ребенка
можно отдать цыганскому барону, у которого и так целая ку;
ча наследников, одним больше, одним меньше — дела не ме;
няет. А второй добавил, что совесть у цыганского предводи;
теля нечиста, и он будет вынужден принять ребенка, если не
хочет, чтобы милиция все время сидела у него на хвосте. То;
гда они все втроем отправились к цыгану. Увидев ребенка, ба;
рон сказал, что взял бы его, но только с документами, а то как
же брать ребенка, имени которого никто не знает. Милицио;
неры почесали в затылках и отправились обратно в уча;
сток — писать документы.
— Как же этого карапуза назвать? — беспомощно развел ру;
ками второй милиционер.
— Еще не знаю, — ответил первый.
Какое;то время они молчали, потупившись, потом пер;
вый поглядел в потолок и произнес:
— Да, задачка не из легких, но скоро должен появиться
Хармсонс, пусть он и скажет, начальник все;таки... Да;да, он
точно скажет!
Спустя какое;то время, пошатываясь, явился начальник
участка, майор милиции Хармсонс. Он посмотрел на мили;
ционеров, покосился на малыша и изрек: “Гутен морген, без;
дельники! Опять чаи гоняете?!” Произнеся это, он зашел в
свой кабинет, улегся на составленные в ряд три стула и мо;
ментально уснул.
— Ну, и что он сказал, наш умник? — иронично поинтере;
совался второй милиционер.
— Он сказал, что этого сорванца зовут Гутенморген, ты
разве не слышал? — высокомерно ответил первый и записал
в документах имя мальчика.
Заполнив бумаги, милиционеры опять пошли к цыганско;
му барону, но он за это время уже куда;то уехал вместе со всем
табором. Разведя руками, они отправились обратно в участок.
В то же самое время мать, устранив угрозу пожара, верну;
лась в теплицу за своим сыном. Не найдя его, она побежала в

[262]
ИЛ 3/2019

милицию. Увидев своего ребенка, мирно лежащего между
двумя милиционерами, мать воскликнула: “Сынок, сынок!”
Первый милиционер никогда по;настоящему не доверял жен;
щинам, поэтому задал ей хитрый вопрос:
— Гражданочка, а как зовут вашего ребенка?
— Гутенморген! — быстро ответила мать.
— Правильно, это ваш ребенок, — сказал второй и отдал
ребенка матери.
Счастливая мать с Гутенморгеном отправилась домой, а
первый милиционер подозрительно поглядел ей вслед, пыта;
ясь осознать произошедшее, но у него так ничего и не вы;
шло.

Ничего смешного

Гутенморген и Берлин
Однажды Гутенморген прилетел в Берлин. С вечера обосно;
вавшись в гостинице, он как следует выспался и утром решил
отправиться на прогулку, пока улицы еще полупустые. Завтра;
ка ждать не хотелось, поэтому он спустился по лестнице в гос;
тиничное фойе и быстро зашагал к выходу. Навстречу ему шел
хозяин гостиницы. Он улыбнулся и сказал Гутенморгену
“Guten Morgen”. Сказанные немцем слова поразили Гутенмор;
гена, и он порядком встревожился. Впрочем, быстро пришел
в себя и, так как за словом даже в Берлине в карман он обычно
не лез, спросил у любезного хозяина: “Do you know me?” Не;
мец радостно ответил: “Ja, ja”1. В глубокой задумчивости поки;
нув гостиницу, Гутенморген внезапно сообразил: “Да что же
удивительного в том, что хозяин гостиницы меня признал? Он
же должен знать своих постояльцев. И все же очень приятно.”
Придя к этому заключению, он бодро зашагал к центру города.
“Guten Morgen, Guten Morgen”, — услышал Гутенморген у се;
бя за спиной и снова удивился. Обернувшись, он увидел двух не;
мецких тетушек, которые тоже поглядели на него. Какое;то вре;
мя они разглядывали друг друга. Потом Гутенморгену стало
неловко от женских взглядов, он отвернулся и продолжил путь.
Кажется, и они меня знают, подумал Гутенморген. Но на этом
сюрпризы не закончились — время от времени из уст разных лю;
дей он слышал свое имя. Неужели все меня знают, изумлялся Гу;
тенморген. Немного странным казалось то, что большинство
людей даже не глядели в сторону Гутенморгена, а использовали
его имя как шпионы, называющие пароль. “Guten Morgen”, — го;
ворил один, а второй ему на это тоже отвечал: “Guten Morgen”.
В конце концов Гутенморген пришел к выводу, что, ско;
рее всего, большинство жителей Берлина в лицо его не зна;
1. Вы меня знаете? (англ.)... Да, да (нем.). (Здесь и далее — прим. перев.)

ют, однако все в курсе, что он прилетел в Берлин, ходит сей;
час по городу и собирается провести здесь целый день. Это
здесь событие номер один, поэтому все порядочные горожа;
не и начинают свой день с именем Гутенморгена на устах. Не;
много задевало то, что многие как бы проглатывали первые
слоги и звучало так, будто они произносили только
“...Morgen”, но Гутенморген был великодушен, он понимал,
что немцам, возможно, трудно произнести его имя. Ну, к при;
меру, как финнам выговорить “щепетильность Штирлица”.
Все утро Гутенморген провел в легкой эйфории и даже не
заметил, как наступил полдень. Однако он понемногу стал за;
мечать, что его имя больше никто уже не упоминает. Все ча;
ще звучало другое, немногое похожее — Гутентаг. Гутентаг,
это еще кто такой? Стоило появиться кому;то еще, как про
меня сразу же забыли, поморщился Гутенморген. Хорошее
настроение было испорчено на весь оставшийся день, и он
теперь старался не вслушиваться в разговоры окружающих.
К вечеру Гутенморген совсем оглох и даже не услышал, как
часто люди упоминают появление какого;то Гутенабенда.
Весьма недовольный поездкой, Гутенморген возвратился
домой.

[ 263 ]
ИЛ 3/2019

Однажды Гутенморген ехал в троллейбусе на работу. Рядом с
ним стояли две женщины и болтали. Гутенморгену хотелось
быть вежливым, поэтому он старался не прислушиваться к
чужому разговору, но одна из женщин так громко произнесла
свою фразу, что он просто не мог ее не услышать.
— Кошмар! Я же этого совсем не помню! У меня, навер;
ное, амнезия, — сказала она.
“Больная”, — подумал Гутенморген и попытался отодви;
нуться подальше от этих женщин, но все произошло наобо;
рот, так как именно в этот момент водитель троллейбуса рез;
ко притормозил, и Гутенморген всем телом навалился на
потерявшую память. Чувствуя, что теряет равновесие, он
обеими руками судорожно вцепился в тело женщины.
— Что вы делаете? — изумленно воскликнула женщина.
— Простите! Я совсем не такой, какой вы думаете! Это у
меня нечаянно вышло, это троллейбус так тормозит... изви;
ните меня, — забормотал покрасневший Гутенморген и начал
втискиваться в толпу, лишь бы побыстрее оказаться подаль;
ше от больной.
Прижатый к дверям, Гутенморген нетерпеливо переми;
нался с ноги на ногу, ожидая, когда же, наконец, троллейбус
остановится и он сможет выйти. Выйдя из общественного

Марис Берзиньш. Гутенморген

Гутенморген и амнезия

[264]
ИЛ 3/2019

транспорта, Гутенморген понял, что не узнаёт этого места.
Это была не та троллейбусная остановка, от которой вела
проторенная дорожка к нему на работу. То, что надо было ид;
ти на работу, Гутенморген еще смутно помнил, но по какой
дороге — этого он уже не понимал. “Наверное, я все же зара;
зился амнезией”, — подумал Гутенморген и тотчас же забыл и
про свою работу. Через несколько минут он забыл свое имя.
Дорога домой тоже была забыта. Поэтому он, как и полагает;
ся приличному пациенту с амнезией, стал бессмысленно сло;
няться по улицам и выражение его лица недвусмысленно во;
прошало: “Кто я и куда я иду?”. По пути встретился человек,
лицо которого показались Гутенморгену знакомым, поэтому
он остановил его и спросил: “Вы случайно не знаете, кто я?”
Но человек ничего не ответил, только странно посмотрел на
спрашивающего, покрутил пальцем у виска и быстрыми ша;
гами удалился. Не получив ответа, Гутенморген в смятении
продолжил свой бесцельный путь. Обратиться к другим с
просьбой, чтобы его опознали, он уже не решился.
Так, блуждая по разным улицам, переулкам и аллеям, Гутен;
морген дошел до какого;то парка, название которого он забыл.
Парк был полупустым, на глаза попался только один мужчина,
который, лениво развалившись на скамейке, опустошал бу;
тылку пива. Гутенморген не узнал сидящего мужчину, а вот тот
повел себя как старый знакомый. Он помахал Гутенморгену ру;
кой и подозвал к себе. Гутенморген обрадовался, что хоть кто;
то его вспомнил, и подошел к скамейке.
— Привет! — моментально поднявшись, сказал мужчина. —
Хорошо, что я тебя встретил! Слушай, ты не мог бы одол;
жить мне пару латов до завтра?
— Пару латов? — Гутенморген, на мгновение смутившись,
задумался. Потом внезапно нашелся и ответил:
— Ах, ты пару латов хочешь? Слушай, Калниньш, ты мне
уже два месяца пятерку не можешь отдать, а просишь опять!
Так же нельзя...
— Как хорошо ты все помнишь, Гутенморген! — ядовито
протянул Калниньш и снова развалился на скамейке.
А Гутенморген обрадовался, выяснив, что он Гутенморген.

Ничего смешного

Гутенморген и стрельба
Однажды Гутенморген застрелил Берзиньша. Это было уже
не в первый раз. Гутенморгену нравилось стрелять, и он де;
лал это направо и налево. Еще совсем недавно он с помощью
телевизора обстрелял всю хоккейную сборную Швеции, ко;
гда она предательским образом обыграла наших. Досталось
тогда и многим шведским болельщикам, которые в тот мо;

[ 265 ]
ИЛ 3/2019

Марис Берзиньш. Гутенморген

мент находились на трибунах спортивного зала и празднова;
ли победу. Заодно, припомнив всякие государственные кон;
фликты, он пустил ядовитый газ на улицы Стокгольма. Тут
следует добавить, что ему нравилось не только стрелять, но и
испытывать другие убийственные приемчики.
Не проходило ни дня без того, чтобы Гутенморген не вса;
дил кому;нибудь пулю в лоб или нож под ребра. Если Гутен;
моргена кто;то сильно раздражал — порой хватало даже
обычной непрязни — он был беспощаден. Гутенморгену не
было никакого дела до того, какое положение в обществе за;
нимает его жертва. Совершенно наоборот — чем выше по
служебной лестнице поднялся человек, чем более он был из;
вестен в обществе, тем больше радости было ему вмазать. На
свой арсенал Гутенморген пожаловаться не мог — там были
пистолеты, револьверы, винтовки и автоматы, а также гауби;
цы, минометы, пушки и танки, бактериологическое оружие и
водородные бомбы. Однажды, чтобы помочь американцам
урегулировать конфликт в Ираке, он сел в самолет и разбом;
бил почти полстраны.
Своего непосредственного начальника Гутенморген про;
дырявил, взорвал и вообще всячески уничтожил уже 248 раз,
коллегу, сидевшего напротив, расстрелял 131 раз из ручного
пулемета, который временами появлялся на его письменном
столе. Что же касается коллеги, который сидел у него за спи;
ной, то в него Гутенморген время от времени бросал через пле;
чо гранату, даже не оборачиваясь. Особенно старательно он
это делал, когда коллега за спиной начинал себе под нос подпе;
вать звучащим по радио мелодиям. Гутенморген был убийца;
монстр. Причем серийный. Смотря телесериалы, он каждый
раз заново убивал вновь и вновь воскресающих негодяев. Но
когда начиналась “Панорама” с обзором новостей, трепетать
приходилось уже вполне реальным персонажам. Баланс по;
следней недели был примерно таков: премьер;министр — три;
жды застрелен, один раз заколот, а один раз Гутенморген пере;
резал ему глотку. Мэр Риги — дважды утоплен (один раз в
Даугаве и один раз в городском канале у Оперы), а также один
раз замурован заживо в западную стену Дома Черноголовых.
Кабинет министров вместе со всеми министрами дважды взо;
рван, первый раз сам по себе, во второй раз вместе с Сеймом.
Нерасторопные чиновники и зажиточные, но подозритель;
ные горожане были просто повешены на фонарных столбах
бульвара Свободы. Президент страны был ранен в ногу за то,
что улыбнулся министру, не понравившемуся Гутенморгену.
Друзья, знакомые и родственники Гутенморгена тоже по;
страдали в этой бойне. Взять того же Берзиньша. Сколько
ему пришлось вынести! О теще Гутенморгена и говорить не;
чего. Очень большой зуб у Гутенморгена был на одного сосе;

[266]
ИЛ 3/2019

да. В основном потому, что соседский пес имел обыкновение
часто и внезапно облаивать идущего мимо Гутенморгена, тем
самым сильно его пугая. Поэтому соседу и всему его дому при;
ходилось несладко. Однако самого пса Гутенморген никогда
не трогал. Животных он любил и всегда задавал себе один и
тот же вопрос, на который так и не смог ответить: почему
животных мне жаль намного больше, чем людей?

Ничего смешного

Гутенморген и наблюдение
Однажды Гутенморген встретил на улице Страздиньша и уз;
нал, что сейчас считается очень стильным наблюдать за пти;
цами. Предаваться созерцанию где;нибудь на лоне природы,
целенаправленно сфокусировав взгляд на птице. А если пове;
зет, то и на нескольких. Гутенморген не захотел терять время
и сразу же начал наблюдать. Проводив взглядом уходящего
Страздиньша, он переключился на нескольких находящихся
поблизости голубей и основательно изучил стаю воробьев.
Интенсивно понаблюдав и сохранив увиденное в памяти, он
отправился в сторону канала, чтобы посмотреть на водопла;
вающих. По дороге он заметил пронзительно кричащих во;
рон, визгливых чаек и стрекочущих сорок. “Так много птиц!
Кто бы мог подумать?” — удивлялся Гутенморген. Сидя у кана;
ла, он радовался, глядя на ярких селезней, и понимал, что
стал увлеченным наблюдателем за птицами. Очень скоро его
исследовательский аппетит возрос, и Гутенморген сел в
трамвай, чтобы доехать до зоопарка.
Там уж точно было на что посмотреть! Молотоглав и боль;
шая белая цапля, гребенчатый казуар и гребенчатая якана,
куриный гусь и утка;мандаринка, турако Ливингстона и кука;
барра, или смеющийся зимородок... Всех названий и не упом;
нишь. Впечатления накладывались друг на друга, новые за;
тмевали старые, свежие наблюдения пытались вытеснить из
памяти предыдущие... короче, только держись!
Спустя несколько часов, окончательно изнаблюдавшись,
Гутенморген вышел из зоопарка и уселся на скамеечку отдох;
нуть. Гутенморген уже так глубоко погрузился в процесс на;
блюдения, что его взгляд непроизвольно продолжал блуж;
дать по окрестностям до тех пор, пока не наткнулся на
афишную тумбу, на которой красовалась крупная надпись
НАБЛЮДАТЕЛИ ЗА ВЕСОМ, а внизу чуть более мелкими бу;
квами было написано — “Наблюдай, ешь и опять наблюдай!”.
“Ого! А это еще что такое?!” — удивился он. Будучи человеком
современным и гибким, Гутенморген немедленно переклю;
чился с птиц на весы. Да и надоело уже так долго наблюдать
за этими птицами.

Гутенморген и прятки
Однажды Гутенморген и Калниньш сидели в парке и пили пи;
во. К ним подбежала девочка в красном платьице и спросила:
— А Янчик не у вас спрятался?
1. Саркандаугава — район Риги, в котором находится Центр психиатричес
кой и наркологической помощи.

[ 267 ]
ИЛ 3/2019

Марис Берзиньш. Гутенморген

Зайдя в первый же магазин, где продавали развесные про;
дукты, Гутенморген расположился так, чтобы в его поле зрения
попали весы. Продавщица взвешивала шоколадные конфеты.
236 граммов — моментально зафиксировал Гутенморген. Про;
давщица вынула несколько конфет из мешочка и на табло пока;
залась цифра — 197. “Следующий!” — сказала продавщица, и по;
купатель попросил взвесить полкило овсяного печенья.
Увлекшись наблюдением за весами, Гутенморген не заметил
подозрительного взгляда продавщицы. Через секунду она не
выдержала и нелюбезно спросила, что это он здесь стоит и пя;
лится на весы; если он инспектор, то пусть покажет удостовере;
ние, и вообще — весы у нее в полном порядке. Гутенморген от;
ветил, чтобы она не беспокоилась, так как он весонаблюдатель,
а не какой;то там инспектор. Продавщицу ответ не удовлетво;
рил, и она посоветовала Гутенморгену идти наблюдать за весом
в другое место, лучше всего на Саркандаугаву1. Гутенморген не
внял совету и поехал продолжать наблюдение за весом на Цен;
тральный рынок. Там весов было много и, незаметно переме;
щаясь с одного места на другое, можно было наблюдать за ве;
сом, не привлекая внимания продавцов.
Гутенморген гулял по рынку до самого его закрытия. На;
блюдение пришлось прервать, так как настало время отправ;
ляться домой. Идя в сумерках по пустой улочке, он внезапно
ощутил, что за ним тоже кто;то наблюдает. Ощущение было
неуютным. Гутенморген повертел головой во все стороны,
чтобы увидеть наблюдателя, но вокруг никого не было. Это не;
приятное чувство не покинуло его даже тогда, когда он пере;
ступил порог своего дома. “Чувствую — и практически уверен в
своей правоте — что существует и наблюдение за Гутенморге;
ном”, — подумал он и плотно задернул шторы на всех окнах.
Вскоре Гутенморген отправился спать и увидел сон, в котором
он превратился в пеликана и с конвертом в клюве отправился
к избирательной урне. А независимые наблюдатели из между;
народных организаций даже не следят за тем, чтобы он, пели;
кан, не нарушал закон о выборах, а вместо этого расспрашива;
ют Далай;ламу о том, почему в буддизме самым правильным
считается наблюдение за собственным разумом.

[268]

Ничего смешного

ИЛ 3/2019

Гутенморген с Калниньшем переглянулись и недоуменно
пожали плечами.
— Какой Янчик? Здесь никакого Янчика нет, — Калниньш
заглянул под скамейку.
— Действительно, нет, — взгляд Гутенморгена скользнул
по верхушкам деревьев. — А вы что, в прятки играете?
— Да, — девочка чуть не плакала, — не могу его найти. Это
нечестно, так сильно прятаться.
Гутенморген поглядел на девочку и тяжело вздохнул:
— Ну что поделать, такая игра. Не переживай, скоро сам
вылезет, сколько можно в кустах сидеть...
— Он может долго, я его знаю... Ай, пусть сидит, сколько
хочет, — тут девочке пришла в голову блестящая идея: — А мо;
жет, вы со мной сыграете? Ты будешь искать, — она ткнула
пальчиком в грудь Калниньша и повернулась к Гутенморге;
ну. — а мы с тобой будем прятаться. Тебе надо считать до ста
и нельзя подсматривать! — строго наказала девочка Калнинь;
шу и дернула Гутенморгена за руку. — Побежали прятаться! Я
в эту сторону, а ты в другую!
Калниньш закрыл лицо ладонями и стал медленно считать,
а Гутенморген нырнул в глубину парка и хорошенько спрятал;
ся. Досчитав до ста, Калниньш открыл глаза и пошел искать. К
утру он нашел девочку, чье красное платьице предательски
сверкало среди ветвей акации. Девочке было страшно оста;
ваться одной, поэтому она попросила, чтобы Калниньш взял
ее с собой. В поисках Гутенморгена они нечаянно нашли Янчи;
ка, который забрался в дупло большого дерева и там сладко
спал. На радостях девочка отругала Янчика за то, что он так ос;
новательно спрятался, но тот в ответ лишь проворчал:
— Нашла все;таки. Никуда от тебя не деться.
Девочка улыбнулась Янчику, взяла его за руку и сказала
Калниньшу:
— Нам с Янчиком надо идти в школу.
Девочка утащила Янчика учиться, а Калниньш остался
один. Он исходил всю округу вдоль и поперек, но Гутенморге;
ном и не пахло. Блуждая так, он нашел четверых пропавших
детей, шестерых сбежавших собак, пятерых загулявших котов
и парочку заблудившихся землемеров, которые за время поис;
ков дороги в свою контору успели познакомиться с одним пар;
тизаном, оставшимся со времен последней войны. Но Гутен;
моргена Калниньш никак не мог найти. А Гутенморген уже
устал прятаться и про себя решил: “Наверное, не так уж легко
меня найти. Ну, если Калниньш не может, то надо самому себя
найти!” Теперь уже двое искали Гутенморгена: Калниньш,
которому это полагалось по правилам, и Гутенморген — по соб;
ственной инициативе. Они все искали, искали, но так и не
смогли найти — ни Калниньш Гутенморгена, ни Гутенморген

Гутенморгена. “Как можно было так ужасно спрятаться? С ума
сойти!” — Гутенморген был напуган. “Если меня никто не най;
дет, что тогда делать?” — от такой перспективы Гутенморген
начал впадать в отчаяние. Он понял, что пропал навсегда! А
Калниньш за это время так устал от поисков, что решил при;
менить последнее, запрещенное средство:
— Гутенморген, пива хочешь? — громко воскликнул Кал;
ниньш.
— Ха, спрашиваешь! — отозвался голос Гутенморгена. —
Это ты, Калниньш?
— Тук;тук, Гутенморген! Теперь твоя очередь искать! — об;
легченно вздохнул Калниньш.
— Брось, Калниньш, нечестно такими приемами пользо;
ваться, — Гутенморген казался недовольным, но втихаря ра;
довался тому, что Калниньш наконец;то его нашел.

[ 269 ]
ИЛ 3/2019

Однажды Гутенморген решил угостить Калниньша лимонадом
“Буратино”. Так, в шутку. Он знал, что Калниньш лимонад пить
не захочет, поэтому перелил его в пивную бутылку и старатель;
но закрыл пробкой. После этого Гутенморген поставил бутыл;
ку в холодильник к другим, настоящим бутылкам пива. Когда в
гости пришел Калниньш, Гутенморген спросил:
— Калниньш, не хочешь со мной пивка выпить? В холо;
дильнике есть.
— Конечно, хочу, — ответил Калниньш.
Гутенморген, усмехаясь, извлек из холодильника две бутыл;
ки. Пока он искал открывашку, подозрительный Калниньш ре;
шил подстраховаться и поменял бутылки местами. Вернув;
шись, Гутенморген откупорил бутылки, и друзья прямо из
горлышка принялись пить. Сделав глоток, Гутенморген скри;
вился. “Наверное, я нечаянно перепутал бутылки”, — подумал
он. Калниньш заметил на лице Гутенморгена гримасу и сказал:
— Выглядит так, как будто ты выпил детский лимонад “Бу;
ратино”.
— Так оно и есть, — откровенно признался Гутенморген.
— Видимо, тебя в магазине обманули, — сочувственно про;
изнес Калниньш, посмеиваясь про себя.
— Да нет, я сам туда его налил, — еще раз честно признал;
ся Гутенморген.
— Зачем? — Калниньш не понимал, но про себя веселился
еще больше.
— Хотел тебя втихаря попотчевать лимонадом и посмот;
реть, как ты будешь реагировать, но, как видишь, не вы;
шло, — признался Гутенморген уже в третий раз.

Марис Берзиньш. Гутенморген

Гутенморген и лимонад

[270]

Ничего смешного

ИЛ 3/2019

— Ха;ха, втихаря, — засмеялся Калниньш. — Хотел меня ра;
зыграть? Меня так просто вокруг пальца не обведешь.
— Ну да, не обведешь... Мне просто не повезло, — грустно
произнес Гутенморген.
— Нет;нет, я еще с порога увидел, что у тебя что;то на уме.
И потом мне показалось, что в одной из бутылок не пиво, а
лимонад “Буратино”. Поэтому, когда ты отвернулся, я поме;
нял бутылки местами, — теперь уже была очередь Калниньша
признаваться.
— Ах так! Выходит, ты меня надул, — пришел в негодова;
ние Гутенморген. — Я тебя угощал как дорогого гостя... Ай,
Калниньш, некрасиво... — Гутенморген чувствовал себя оби;
женным и разочарованным в друге.
— Постой, постой. — Калниньш прервал Гутенморгена. —
Ты же сам собирался всучить мне лимонад.
— Да, собирался, но я же этого не сделал. А вот ты меня об;
манул, причем в моем же собственном доме. И вообще, как
ты узнал, что в бутылке именно “Буратино”? — спросил Гутен;
морген.
Калниньш смутился. Это он сказал наугад. Может быть,
потому что в детстве лимонад “Буратино” был для них с Гу;
тенморгеном любимым напитком.
— Это я сказал наугад, помнишь, как мы в детстве его пи;
ли? — спросил Калниньш.
— Да, помню. Эх, какие времена были... — Гутенморген
вспомнил детство. — Поэтому я и хотел тебе этот лимонад
дать, чтобы ты детство вспомнил. Иначе бы ты его не пил.
Наверняка бы сказал, что лимонада не хочешь. А теперь мы
можем вспомнить старые добрые времена, правда? Разве это
не здорово? — сказал Гутенморген и протянул Калниньшу бу;
тылку с лимонадом “Буратино”.
— Здорово, — согласился Калниньш и отпил порядочный
глоток газированного напитка. Угостившись, он добавил:
— Но если лимонад разбавить чем;то покрепче, то воспо;
минания будут еще ярче.
— Твоя правда, — согласился Гутенморген и вынул из
шкафчика специальную жидкость для разбавления лимонада.
С тех пор у них появилась чудесная традиция — время от
времени вспоминать детство, угощаясь разбавленным лимо;
надом “Буратино”.

Гутенморген и американец
Однажды, прямо накануне Янова дня, к Берзиньшу совершен;
но неожиданно приехал его старый знакомый из Америки. К
несчастью, именно в этот день Берзиньш должен был улетать

[ 271 ]
ИЛ 3/2019

Марис Берзиньш. Гутенморген

к родственникам в Австралию, поэтому он попросил Гутенмор;
гена присмотреть за его американцем и показать ему, как в
Латвии на самом деле празднуют Янов день. Гутенморген дол;
го чесал в затылке, прежде чем сообразил отвести американца
туда, где обычно соблюдают все традиции этого праздника.
Сначала американец очень обрадовался, увидев резвящую;
ся на лугу стайку красивых девушек в народных костюмах. По;
ка пялился на девиц, подошел Гутенморген с кружкой пива в
руках. О нет, сказал американец, пива я не пью, мне от него
спать хочется. Гутенморген пытался объяснить, что пиво в
Янов день — это напиток напитков, но американец стоял на
своем, вынь да положь ему что;нибудь покрепче, лучше всего
виски. Виски не было, и американец остался ни с чем, а Гутен;
морген слегка рассердился. Где;то вдалеке взлетели цветные
ракеты. “О, а у нас тоже будет фейерверк?” — спросил амери;
канец. “Нет, здесь не будет”, — ответил Гутенморген. Америка;
нец удивился, почему бы и здесь не устроить такую красоту.
Спустя некоторое время празднующие подожгли колесо от те;
леги и спустили его с горы так, чтобы оно катилось прямо в
озеро. “О, как красиво!” — восхитился американец огненным
зрелищем. “А что это означает?” — спросил он. Гутенморген
принялся объяснять про горящее колесо, которое символизи;
рует солнце и которое надо спустить с горы, чтобы с этого мо;
мента дни стали короче, а ночи длиннее. “А что, разве латы;
ши хотят, чтобы дни стали короче?” — спросил американец.
Гутенморген скривился и ответил, что нет, вообще;то не хо;
тят, но так надо делать, чтобы не нарушать космический поря;
док вещей. “О, понимаю”, — ответил американец и добавил,
что ему это все кажется немного депрессивным. Гутенморген
отрезал, что латышам эта традиция нравится и они ею до;
вольны. Где;то в отдалении зазвучала эстрадная музыка. “О, да
там весело, а у нас тоже будет музыка?” — спросил американец.
Да, но только мы будем петь сами, ответил Гутенморген. За;
звучали традиционные Яновы песни, американец слушал и зе;
вал. Его клонило в сон и без пива. Наконец дошли и до “Пут,
вейни!”. “Это самая популярная латышская народная пес;
ня”, — объяснил Гутенморген американцу. “А о чем эта печаль;
ная песня?” — спросил американец. Гутенморгена разозлило
слово “печальная”, и он ответил, что эта песня о мореходстве,
выпивке, скачках на лошадях и любви к девушкам. “О, тогда
она должна быть очень веселой”, — заметил американец. А
нам она нравится вот такой, печальной — ответил Гутенмор;
ген. Мысленно он уже на все лады ругал и американца, и Бер;
зиньша. К счастью, хотя бы дождь не лил. Из;за облаков вы;
плыл месяц. “О, какое красивое полнолуние”, — сказал
американец. Никакая это не луна, а латышское депрессивное
солнце, — ответил Гутенморген. Уловив иронию, американец

[272]
ИЛ 3/2019

сказал, что вообще;то Янов день ему очень нравится, ничего
подобного он раньше не видел. Будет что рассказать дома, но
нельзя ли ради разнообразия пойти в то место, где звучит ве;
селая музыка и пускают ракеты, хочется видеть весь спектр
традиций, так сказать. Иди один, если хочешь, ответил Гутен;
морген, меня что;то в сон клонит, пойду;ка я лучше спать. Аме;
риканец улыбнулся и сказал: “Это от пива. Я же говорил, что
от пива спать хочется”. После этих слов он отправился в путь.
Очень скоро Гутенморген увидел его силуэт, исчезающий в гу;
ще темного леса. Облегченно вздохнув, Гутенморген пошел
обратно к костру пить пиво и дожидаться рассвета.
Спустя пару недель Гутенморген получил от американца
электронное письмо, в котором тот предлагал несколько
улучшений для празднования Янова дня. Гутенморген на;
столько не оценил заботу американца, что, уничтожая в при;
падке злости письмо, спалил и весь компьютер.

Ничего смешного

Гутенморген и композиторы
Однажды Круминьш с Калниньшем сидели в парке и беседо;
вали. Тут у Калниньша зазвонил телефон, а Круминьш, услы;
шав мелодию звонка, про себя подумал: “Смотри;ка, пятая,
судьба стучится в двери!” Когда Калниньш закончил разго;
вор, Круминьш опрометчиво спросил его:
— Тебе нравится Бетховен?
— “Бетховен”? — Калниньш слегка смутился от неожидан;
ного вопроса. — Ну да, ничего так. Было над чем посмеяться.
— Посмеяться? — Круминьш был удивлен таким ответом.
— Ну да, особенно над первой. Вторая уже не такая хоро;
шая, — критично произнес Калниньш.
— Может быть... мне как;то не приходилось... — Круминьш
с сожалением подумал, что ему не довелось послушать ни
первую, ни вторую симфонию Бетховена. — Но у тебя же бы;
ла пятая!
— У меня — пятая? С каких это пор? У меня есть первая и
вторая, а про пятую я ничего не знаю... Неужели уже вышла?
И где тогда третья, и четвертая? Их я тоже пропустил?
— Их вообще;то девять, — подозрительно глядя на друга,
изрек Круминьш.
— Да иди ты! Когда только успели! И почему я ничего не
знаю?
— Всего никто не может знать... — осторожно ответил Кру;
миньш, сообразив, что больше не понимает Калниньша.
Тут пришел Гутенморген и тоже уселся рядом, но Кру;
миньш никак не мог успокоиться и как бы между прочим
спросил Гутенморгена:

— Тебе Бетховен нравится?
— Ты про того Бетховена спрашиваешь? — осторожно пе;
респросил Гутенморген, ибо интуиция подсказывала ему, что
надо быть бдительным.
— Ну да, про какого же еще? — Круминьша озадачил такой
ответ, а Калниньшу стало как;то неуютно, так как он вообще
перестал понимать, о чем идет речь. Он знал только двух Бет;
ховенов, Круминьш, как выяснилось, гораздо больше, а
скольких знает Гутенморген — одному Богу известно...
— Мне лично нравится Верди, — дипломатично ответил
Гутенморген.
— Мне тоже, — расцвел Калниньш. — Особенно отноше;
ние к индивидуальным потребностям клиента1.
Круминьш выпучил глаза и схватился за голову, не понимая,
как Калниньш может быть настолько оригинальным. Он чувство;
вал, что друг в своем полете мысли неотвратимо удаляется в неиз;
вестном направлении прочь от него, Круминьша, но в самый по;
следний момент он взял себя в руки и сказал Гутенморгену:
— Да, Верди неплох, мне больше всего нравится Отелло.
— Отелло?! Этот убийца?! — Калниньш разочаровался в дру;
ге и подумал про Круминьша то же самое, что и Круминьш до
этого про него самого.
А Гутенморген почувствовал, что с Калниньшем, Кру;
миньшем и композиторами что;то не так, и решил сделать
хитрый ход.
— А что вы скажете про Моцарта? — спросил он и открыл
свой портфель.
— Ну, Моцарт! Моцарт — это Моцарт! — Круминьш, чтобы
передать величие композитора, воздел руки к небесам.
— Да, Моцарт — это сильно... — согласился Калниньш.
— В этом году юбилей, 250 лет, — сказал Гутенморген и из;
влек красивую коробочку с шоколадными конфетами
Mozartkugel. — Угощайтесь!
— Такие старые конфеты! — поразился Калниньш, а Гутен;
морген внезапно задумался — не лучше ли было бы погово;
рить о Калниньшах?2

[ 273 ]
ИЛ 3/2019

Однажды Гутенморгену удалось устроиться чиновником в от;
дел обеспечения проведения оперативных мероприятий Госу;

1. Verdi — название пакета услуг одной из латвийских телекоммуникацион
ных компаний.
2. Речь идет о композиторах Альфреде, Алдонисе, Янисе и Иманте Кал
ниньшах. Калниньш — одна из самых распространенных в Латвии фамилий.

Марис Берзиньш. Гутенморген

Гутенморген и карьера

[274]

Ничего смешного

ИЛ 3/2019

дарственного бюро по надзору за обхватом стволов сосен. От;
дел был небольшим, Гутенморген и еще двое — Силиньш и Ал;
ксните, да руководитель отдела — Эглитис. Гутенморген еще не
провел и недели на новом месте, как в отдел неожиданно зая;
вился директор Оперативного департамента Карклиньш, что;
бы выяснить, почему одно оперативное мероприятие на про;
шлой неделе не было должным образом обеспечено. Слово за
слово, и между ним и руководителем отдела вспыхнула ссора.
Эглитис был во всех отношениях человеком неплохим, только
по характеру очень вспыльчивым, поэтому он очень быстро
разозлился на своего начальника и, подняв толстенную кипу
бумаг с изложением концепции обеспечения обхвата стволов
сосен, швырнул ею в Карклиньша. Директор департамента не
успел увернуться и получил по голове всей тяжестью концеп;
ции. Это причинило Карклиньшу такой моральный и физиче;
ский ущерб, что он незамедлительно отстранил руководителя
отдела от его должности. Эглитис на это обиделся и со слова;
ми “Да пошли вы все!” выбежал из кабинета. Карклиньш, поти;
рая ушибленный лоб, стоял посреди кабинета и взирал на Гу;
тенморгена:
— Вы здесь один? А где остальные?
— Силиньша нет на месте, а Алксните куда;то вышла, — от;
ветил Гутенморген.
— Ах так, — сказал директор, — ну, тогда я Вас назначаю ру;
ководителем отдела вместо Эглитиса. Ясно?
— Ясно! — ответил Гутенморген. Он был приятно взволнован.
Домой он вернулся в приподнятом настроении и там стал
радоваться еще больше. “Прошло лишь несколько дней, а я
уже руководитель отдела”, — Гутенморгена охватила гор;
дость. Слегка возбужденный стремительным взлетом по
карьерной лестнице, Гутеморген отправился спать. Но сразу
уснуть не удалось, в голову лезли всякие интересные мысли о
будущем: “С утра пораньше надо будет сходить к директору
согласовать план работы. А если вдруг придет сам начальник
бюро Озолиньш и внезапно поссорится с директором депар;
тамента? И вдруг Карклиньш не выдержит и чем;нибудь за;
пустит в Озолиньша, тогда Карклиньшу конец, с работы вон.
И тогда я смогу стать директором департамента. Неплохо,
неплохо. Да;а! С Озолиньшем я не буду ссориться как Карк;
линьш, Озолиньш человек славный, само миролюбие. И все
же, если однажды с визитом вдруг явится сам министр Осис,
может случится, что и Озолиньш не выдержит и запустит в
него чем;нибудь тяжелым. Тогда с Озолиньшем будет покон;
чено, и я стану шефом бюро. А что делает шеф бюро? Да ни;
чего особенного... Ну, присматривает за коллективом, ино;
гда ходит в Кабинет министров. В Кабинете министров тоже
могут случаться всякие чудеса. Ну, допустим, мой министр на

каком;нибудь заседании, на котором буду и я, не сможет дого;
вориться с премьером относительно бюджета и заедет тому
тяжелым портфелем, тогда... Тогда мне уже недалеко до крес;
ла министра! Ну, такая работка мне бы точно была по зу;
бам...” В этот самый момент зазвонил будильник. Ночь проле;
тела незаметно, надо было собираться на работу.
Войдя в бюро с покрасневшими глазами, временами позе;
вывая, Гутенморген прямиком отправился к директору Опе;
ративного департамента согласовывать план дальнейшей
работы. Прежде чем подойти к дверям, он через плечо по;
глядел, не появился ли случайно начальник бюро, но кори;
дор был пуст. “Появится, куда денется”, — подумал Гутенмор;
ген и вошел к директору департамента.
— Гутенморген, — произнес Карклиньш. — Вчера так нехо;
рошо вышло, но мы с Эглитисом только что переговорили и
все уладили. Так что он остается руководителем бюро, а с вас
я снимаю то тяжелое бремя, которое вчера возложил. Я вижу,
что вы беспокоились насчет новых обязанностей, может
быть, даже ночь не спали. Вон как глаза покраснели. Ну ниче;
го, все будет хорошо... — Директор департамента дружески
похлопал Гутенморгена по плечу. — Можете идти в свой каби;
нет и спокойно работать.
Услышав это, Гутенморген сильно огорчился. Чтобы хоть
как;то унять чувство разочарования, перед уходом он взял со
стола начальника толстую папку с концепцией и запустил ею
в Карклиньша.

[ 275 ]
ИЛ 3/2019

Однажды Гутенморген сидел в парке на скамеечке и ждал
Круминьша, но вместо него неизвестно почему появился Ла;
пиньш.
— О, Лапиньш, — воскликнул Гутенморген. — Давненько
не виделись!
— Да уж, годы бегут, — Лапиньш присел на скамеечку.
— Как поживаешь, что делаешь? — спросил Гутенморген.
— Я... — Лапиньш замялся, — Ну, пишу... помаленьку...
— Ого, — оживился Гутенморген. — А что ты пишешь? Ро;
маны? Дашь почитать?
— Один романчик еще только задумал, а вот рассказ недав;
но в газете был. Читал?
— Ой, нет. Определенно видел, но прочитать как;то не по;
лучилось. Классный рассказ?
— Ну, я не знаю... мне кажется... надо прочесть... — Лапинь;
шу не хотелось себя расхваливать.

Марис Берзиньш. Гутенморген

Гутенморген и писатель

[276]

Ничего смешного

ИЛ 3/2019

— Писатель! Ну, крутой! — Гутенморген одобрительно
хлопнул Лапиньша по плечу. — Значит, ты сейчас работаешь
писателем? Заработать тоже можно?
— Ну, как сказать... — Лапиньш не мог подыскать нужные
слова.
— Ах так, — задумчиво произнес Гутенморген и вперился
взглядом в галстучный узел Лапиньша. — А чего это ты так вы;
рядился?
— Я? Я не вырядился. Я просто аккуратный. — Лапиньш
смахнул пылинку с рукава пиджака.
— Лапиньш не аккуратный, а зиккуратный! Литературный
зиккурат! — Круминьш подкрался так беззвучно, что Гутен;
морген и Лапиньш даже вздрогнули. — Ты читал в газете его
последний рассказ? Ну тот, где мужик сначала в троллейбусе,
а потом в трамвае... Ну ты знаешь, да?
— Ах, тот? Нет, еще не успел. Но обязательно прочту, ко;
гда выдастся минутка. — Гутенморген хотел порадовать Ла;
пиньша.
— Обязательно прочти. Лапиньш скоро станет класси;
ком, — Круминьш погладил Лапиньша по голове.
— Да уж куда мне, — Лапиньш покраснел.
— Я памятник себе воздвиг нерукотворный... — принялся
декламировать Гутенморген и уже начал было плести лавро;
вый венок из липовых веток, когда Круминьш его прервал:
— Надо! Надо памятник! Что скажешь, Лапиньш?
— Да бросьте. Я ведь еще жив.
— И что с того? Может, когда умрешь, никто о тебе даже и
не вспомнит. Лучше сейчас, пока мы еще не передумали, да,
Гутенморген?
Гутенморген сразу же согласился, и они на пару с Кру;
миньшем быстро соорудили Лапиньшу памятник и установи;
ли его прямо на газоне парка.
— Ну как? — Гутенморген ждал оценки Лапиньша.
— Дорогие мои, ну право же, не надо было... Нет, нет, ниче;
го... только... — Лапиньш снова не мог подобрать нужные слова.
— Что “только”?
— Только почему такой маленький? — наконец вымучил
Лапиньш. — Еле видно!
— Трава высокая, давно некошеная, это во;первых, — ска;
зал Круминьш. — Во;вторых, мы специально такой сделали,
чтобы ты мог спокойно положить его в карман и сам устано;
вить там, где тебе нужно. В;третьих, ты еще не умер. Когда
помрешь, может быть, получишь памятник побольше.
— Именно так, — подтвердил Гутенморген и положил па;
мятник Лапиньшу в карман.

— А теперь иди. Иди, пиши, чтобы нам было что почи;
тать. Напиши что;нибудь... Ну, эдакое!!! Я знаю, у тебя полу;
чится! — Гутенморген легонько похлопал Лапиньша по плечу
и подарил ему зеленую авторучку с фонариком.
Лапиньш удалился, освещая себе путь новой авторучкой,
а Гутенморген облегченно вздохнул.
— Ушел... Он действительно так хорошо пишет?
— Трудно сказать. Мне кто;то сказал, что читал в газетке
рассказ... Иначе я бы и не знал...
— Да? — Гутенморген задумался. — Может, мне тоже что;
нибудь написать?
— Попробуй! Если Лапиньш смог, может, и у тебя что;ни;
будь получится, — сказал Круминьш и стал понемногу набра;
сывать эскиз следующего памятника.

[ 277 ]
ИЛ 3/2019

Авторы номера
[278]
ИЛ 3/2019

К
У 

Автор романов для юношества Я не читаю книг
[Es gramatas nelasu, 2008], Я не читаю книг2 [Es grama
tas nelasu 2, 2009], Виртуальные ангелы [Virtualais
eng"elis, 2009], романа Там [Tur, 2017]. Ее первый
"
“взрослый”
роман Зеленая ворона получил Латвий
скую литературную премию года за лучшее про
заическое произведение [2011]. Роман переве
ден на английский язык [2018].
Перевод романа Зеленая ворона [Zala Varna] вы
"
Gra
полнен по изданию [Riga : SIA Dienas
mata, izdevums, 2018].

А Ю

Автор романов Неделя вкусной курицы [Gardo
vistinu nedela, 2012], Пыль в старых часах [Putekli
" pulksten}, 2014], Кристофер и Орден теней"
smilѕu

[Kristofers un Enu ordenis, 2016], Красная ртуть
[Sarkanais dz}vsudrabs, 2017] и др.
Публикуемая статья Серьезно о страшном [Spec}gi
par svar}ga ko] взята из интернетгазеты nra.lv.

А#$ 
Ф#& 

Лауреат Государственной премии Латвийской
ССР [1965], заслуженный деятель искусств Лат
вийской ССР. За многолетний вклад в развитие
национального искусства награжден высшей лат
вийской наградой — орденом Трех звезд [2003].
Автор сборников юмористических рассказов и
повестей, сценариев и дикторских текстов к до
кументальным фильмам, в частности, автор
фильма Репортаж года [1965]. В документальные
фильмы включает постановочные сцены, доку
ментальные съемки использует в игровом кино,
например, в фильме Яблоко в реке [1974].
Перевод фрагментов романа Котел выполнен по
изданию [Katls. Riga : Zvaigzne ABC Publi
shers Ltd., 2017].

В&
Б +$,

Автор шести сборников стихов, в том числе На
всей земле теперь весна [Visu ziemu ѕogad pavasaris,
1955], романов Истории Тикураги [Kikuraga stasti,
1965], Несчастливые дома [Nelaime "majas, 1979],
Билле. Трилогия [Bille.Trilog"ija,1999] и семи сборни
ков рассказов. Переводила с английского [Шек
спир, Т. С. Элиот], итальянского [Данте], рус

Kristine Ulberga
Прозаик. Окончила Лат
вийский университет,
факультет теологии.

Arno Jundze
[р. 1965]. Прозаик,
журналист, председа
тель Союза писателей
Латвии. Доктор фило
логии, заведует отде
лом культуры в попу
лярном латвийском из
дании Neatkar}ga R}ta
Av}ze, главный редактор
журнала LZA Vestis. Лау
реат премий издателей
Латвии [2012] и Союза
журналистов Латвии
[2012].

Aivars Freimanis
[1936—2018]. Писатель,
журналист, редактор,
кинорежиссер, кино
сценарист.

Vizma Belevica
[Визма Элсберга]
[Vizma Elsberga]
[1931—2005].
Поэт, прозаик, драма

тург, киносценарист,
переводчик. Закончила
Литературный инсти
тут в Москве. Лауреат
Литературной премии
Латвии [2002], награж
дена орденом Трех
звезд [1994].

ского [Пушкин] и украинского языков. Ее произ
ведения публиковались в Швеции, Финляндии,
Великобритании, Франции, США и др. странах.
На ее стихи написан ряд песен Раймонда Паулса.
Перевод публикуемого рассказа Письма Милде
[Vestules Mildai] выполнен по изданию Билле, Ансс
и другие. Архивные тетради Визмы Белшевицы [Bille,
Anss un citi, Vizmas Belѕevicas arh}va burtn}cas N2.
Riga : Apgads Mansards, 2017].

В1 Л

Автор cборника стихов В двух шагах от Псковской
дивизии [Pleskavas div}zijas, 2017].
Рассказ Валма [Valma] публикуется по рукописи,
предоставленной автором.

$3

Vija Laganovska
Birkova
Прозаик, поэт, препо
даватель. Ведет творче
скую мастерскую Matris
Lingua [с Сергеем Мо
рейно].

С #
М#

Автор 50 книг и аудиодисков. Совместно с В. Ме
сяцем готовит к публикации серии Брат Grimm и
Gеография перевоdа в издательстве Р?3# Г? 
$.
В его переводе публиковались произведения
Ч. Милоша, П. Целана, Х. Чеховски, Г. Бенна,
К. Кролова, Г. Айха, Х. М. Энценсбергера и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.
Рассказ Смерть в Лейпциге [Nave Leipciga] публику
ется по рукописи в авторизированном переводе.

В

Автор книг Мы найдем [Mes atrad}sim, 1987], Очаро
вание сумасшедших [Neprata ѕarms, 1992], Ты не смо
жешь получить все, что хочешь [Tu nevari dabvt visu,
ko gribi, 2016].
Перевод публикуемого рассказа Датский табак
[Danu tabaka] публикуется по изданию Время сла
гать" оды [Lien}te MedneSpare. Odu laiks. Riga:
Skarabejs, 2009].

[С # П
]
Sergejs Moreino
[р. 1964]. Прозаик, поэт
и переводчик. Лауреат
Русской премии [2008].
Ведет литературные мас
терские Matris Lingua и
Scenae Interpretationis. Пере
водит с латышского, не
мецкого, польского на
русский и латышский.

 С9 

Vladis Spa re
[р. 1953]. Писатель,
журналист, издатель,
меценат. Сотрудничал
с журналом Avots, изда
вал журнал Vakara Zinas,
"
один из основателей
журнала Контекст.

Н И3

Nora Ikstena
Прозаик, журналист,
редактор. Лауреат пре
мии Балтийской ас
самблеи [2006] и Лат
вийской литературной
премии года [2015].

Автор романов Праздник жизни [Dz}ves svineѕana,
1998], Любовь в 69 стихах [Amour Fou jeb Aplama m}la
69 pantos, 2009], Молоко матери [Mates piens, 2015]
и др., сборников рассказов, детских сказок, книг
нонфикшн, а также автор программ, посвящен
ных культуре, на латвийском телевидении. Ее
произведения переведены на литовский, эстон
ский, шведский, датский языки.
Перевод публикуемого рассказа Апельсин

[Apelsins] публикуется по изданию Рассказы о жиз
ни [Dz}ves stasti. Riga: Atena, 2004].

[279]
ИЛ 3/2019

[280]
ИЛ 3/2019

И&  А?E+

Перевод публикуемого стихотворения выполнен

по изданию Искусство поэзии [Ars Poetica. Jauna
Gaita, 2007].

К? С3?3

Первый сборник стихов вышел только в 1978 г.
Поэмы, написанные в заключении, опубликова
ны в 1990 г.
Перевод публикуемого стихотворения выполнен
по изданию Сотня [Simts. Riga: Zvaigzne ABC,
2011].

Imants Auzin
"
[1937—2013]. Поэт,
пе
реводчик и литератур
ный критик.
Лауреат Государствен
ной премии Латвий
ской ССР [1977], пре
мий имени Вилиса Плу
дониса [1990] и Ояра
Вациетиса [2007]. На
гражден орденом Трех
звезд [2001] и Памят
ной медалью защитни
ка баррикад [1991]. Со
трудничал с изданиями
Literatvra un Maksla,
Karogs, Padomju Jaunatne,
Даугава, издательством
Liesma, возглавлял СП
Латвии [1989—1992].
Knuts Skujenieks
[р. 1936]. Поэт, журна
лист, переводчик. За
кончил Латвийский го
сударственный универ
ситет и Литературный
институт имени А. М.
Горького. Лауреат пре
мий А. Упита [Латвия,
1987], Ятвяжской [Лит
ва, 1993], И. Франко [Ук
раина, 1994], Т. Транс
трёмера [Швеция, 1998],
Шведского фонда писа
телей [2000], Ежегод
ной литературной [Лат
вия, 2001], Э. Вейден
баума [Латвия, 2007].
Награжден орденами Иза
беллы Католической
[Испания, 1994], Трех
звезд [1995], Великого
князя Литовского Гяди
минаса [2001]. В 1962 г.
обвинен в антисовет
ской деятельности и
приговорен к семи го
дам лагерей в Мордо
вии. Реабилитирован в
1989 г. В 1989—1991 гг.
руководитель латвий
ского отделения ПЕН
клуба.

А#$  Н#



Aivars Neibarts
[1939—2001]. Поэт, про
заик, журналист, поли
тический деятель.

В

К 

Velga Krile
[1945—1991]. Поэт, дра
матург. Член Союза писа
телей Латвийской ССР.
Работала руководителем
клуба, корректором, биб
лиотекарем. В 1991 г. по
кончила с собой.

Автор детских книг, текстов для детских журна
лов и кинофильмов.
Перевод публикуемых стихотворений выполнен
по изданию Власть королевского горна [Tau
renkaralvalst}ba. Riga: Neputns, 2009].

"

"

ИЛ 3/2019

Перевод публикуемых стихотворений выполнен
по изданию В моей земле столько слов... [Mana zeme
ir tadi vardi... Karogs, 1990].

Ю К?

Автор девяти сборников поэзии на латышском и
русском языках, в том числе Берестяной Грааль
[Drellis, 1991]. Переводы его стихов на русский
язык публиковались в журнале Дружба народов и в
антологиях.
Перевод публикуемых стихотворений выполнен
по изданию Стихи 1995—1999 годов [Dzejoli 1995—
" Riga:
1999 un par Juri Kunnosu. Comp. Austra Gaigala.
Jauna Daugava, 2007].

П
Б?$

Начал публиковать свои стихи в 1977 г. Переводил
стихи с турецкого, азербайджанского, русского, та
тарского, немецкого и др. языков.
Перевод публикуемых стихотворений выполнен
по изданию Учусь писать [Ma cos rakst}t. Riga:
Mansards, 2014].

Д # С&

Публикуется с 1977 г. На русском языке опублико
вана подборка ее стихов в книге Девичий виноград
[2014].
Перевод публикуемого стихотворения выполнен
по изданию Чудеса [Dievaines. Riga: Petergailis,
2017].

К

Переводил на латышский язык с французского
Г. Аполлинера, П. Элюара, Ш. Бодлера, Т. Тцара,
Л. Арагона, с английского К. Воннегута, с русско
го И. Андроникова.
Перевод публикуемых стихотворений выполнен
по изданию Стихи [Dzeja. Riga: Mansards,
2009].

Juris Kunnoss
[1948—1999]. Поэт.

Peters Brvveris
[1957—2011]. Поэт, пе
реводчик. Лауреат мно
гочисленных литератур
ных премий. Сотрудни
чал с изданиями Latvijas
Jaunatne и Literatvra un
Maksla.
Daina Sirma
Поэт, филолог. Член
Союза писателей Лат
вии. Ведет курс для на
чинающих поэтов в
Латвийской литератур
ной академии.

$ Э  

Klavs Elsbergs
[1959—1987]. Поэт, пе
реводчик. Работал ре
дактором в издательстве
Liesma [1982—1986], уча
ствовал в создании жур
нала Avots [1986—1987].

[281]

[282]
ИЛ 3/2019

М # А 

Автор книг стихов Кто там играл с кукушкой? [Kas
ar dzeguzi spelejas? 1995], Холодное пламя Ганзы [со
вместно с Сергеем Морейно, 2009], романа Жен
ская зона [Sievieѕu zona, 2009]. Переводит совре
менную русскую поэзию и прозу на латышский
язык.
Перевод публикуемого стихотворения выполнен
по изданию Мы. ХХ век [Mes. XX gadsimts. Riga:
Dienas Gramata, 2011].

П
ЦE+

Перевод публикуемого стихотворения выполнен
по изданию Сочиненные в метаниях, в бреду и с высо
кой температурой. Сочиненные и зачеркнутые в
1989—91 в Чикаго, Каламазу, НьюЙорк Сити, Хадсон
Вэлли, Бостоне, Кембридже, Кейп Энн, во время прогу
лок с собакой, на остановках и между пространств
[Untitled poems, drafts, & fragments dug up at Cape
Lament last night, keyed in whilst hallucinating with a
high fever. Composed & discomposed 1989—91 in Chicago,
Kalamazoo, New York City, the Hudson Valley, Boston,
Cambridge, Cape Ann, & ‘riding the dog’, in stations & in
betweenspaces. Riga: Jauna Gaita, 1991].

А М W 

Автор романов Игла [Adata, 2013], Офицерские же
ны [Virsnieku sievas, 2015] и др., либретто к культо
вой рокопере Игла З. Лиепиня, книги Дети зем
лянки [Zemn}cas berni, 2010] о судьбе родителей,
которые были высланы в Сибирь в 1949 г. Неод
нократно публиковалась на русском языке.
Перевод публикуемых стихотворений выполнен
по изданию Родная сторонушка [Dzimten}te. Riga:
Literatvras kombains, 2013].

А А?1

На выставках своих картин читает свои стихи.
На ее стихи написаны несколько популярных в
Латвии песен.
Перевод публикуемого стихотворения выполнен
по изданию Аннушкина корова [Annas pvra govs.
Riga: Neputns, 2017].

К  
ВE+

Стихи публикует с 1997 г., сотрудничает с изда
тельствами и латышскими музыкальными кол
лективами.
Перевод публикуемого стихотворения выполнен
по изданию Взрослые [Pieauguѕie. Riga: Neputns,
2015].

Maira Asare
Поэт, прозаик, перевод
чик. Лауреат премии
Days of Poetry Award
[1996].

Pe teris Cedrin
"
[р. 1964]. Поэт, специа
лист по американской ли
тературе. Закончил Выс
шую школу исскуств при
Бартколледже в Нью
Йорке. Работал пресссек
ретарем и спичрайтером
президентов Латвии до
2008 г., преподавал амери
канскую литературу в
Латвийском университе
те и Даугавпилсском пе
дагогическом институте.
Пишет в основном на анг
лийском языке.
Andra Manfelde
Прозаик, поэт. Окончи
ла Рижскую среднюю
школу дизайна и живо
писи по специальности
скульптура. Лауреат пре
мии имени Ояра Вацие
тиса [2005], победитель
конкурса сказок, объяв
ленного
Институтом
культуры Дании [2004].
Anna Auzina
"
Поэт, художник.
Закон
чила Латвийскую ака
демию художеств. Лау
реат премии имени
Клава Элсберга [1991].

Ka rlis Ve rdin
[р. 1979]. Поэт, "литера
туровед. Научный со
трудник Латвийского

института литературы,
фольклора и живописи.

М #1 Л ?3& 

Maya Laukmane
Поэт, специалист в об
ласти народного фольк
лора, режиссер народно
го фольклорного театра,
сотрудник детской биб
лиотеки и Дома творче
ства в Талсе, член Союза
писателей Латвии. Лау
реат премии новостного
агентства DELFI за луч
шую
книгу
стихов
[2007], специального
приза читателей Огонь по
эзии [2007].

Изучает культуру и фольклор древних ливов, вме
сте с Зигурдом Калманисом руководит Читальней
А. Пелециса.
Поэма Пульсация Курсы [Kursas pulsacijas] публику
ется по рукописи, предоставленной автором.

А+ $
Э 

Автор романов, в том числе Homo novus [1944],
Охотники за невестами [L}gavu mednieki, 1939; рус.
перев. 1990], новелл и нескольких пьес.
Перевод отрывков из романа Homo novus публику
ется по одноименному изданию [Riga: Zinatne,
1992].

Р? EW
Б ?& 

Автор рассказов и новелл о жизни латышского
крестьянства Весенние заморозки [Salna pavasar},
1898], В тени смерти [Naves ena, 1899] и др., коме
дий Воры [1890], Грехи Трины [Tr}nes greki, 1896],
драм Злой дух [Aunais gars, 1891], Блудный сын
[Pazuduѕais dels, 1893], Субботний вечер [Sestdienas
vakars, 1907] и др. Во время латышского праздни
ка Лиго в канун Янова дня играется его пьеса
День портных на хуторе Силмачи [Skroderdienas
Silmaјos, 1902]. На его стихи написаны песни.
Перевод рассказа Чертенята [Velnini] публикует
" Zvaigzne
ся по одноименному изданию [Riga:
ABC, 2011].

А 3  Ч 3

В 1922 г., после возвращения в Латвию, начал пи
сать стихи. Его перу принадлежат сборники Под
восходящими звездами: песни и стихи [Zem celas
zvaigznes; dzejoli un dzejojumi, 1948], Высокий берег
"
Труд и борьба: стихи [C}nai un
[Augsta krasta,1950],
"

Anѕlavs Egli tis
[1906—1993]. Писатель,
журналист и кинокри
тик. Окончил Латвий
скую академию худо
жеств. Работал учителем
рисования. В 1944 г.
эмигрировал в Герма
нию, затем в Швейца
рию и США.

Rvdolfs Blaumanis
[1863—1908]. Драматург,
прозаик, поэт, сатирик,
журналист. Редактиро
вал литературное при
ложение Пурва мала к га
зете Петербургас авизес
[1902—1903] и сатириче
ское приложение Скай
диена к газете Латвия
[1906]. В Риге ему уста
новлен памятник и от
крыта музейквартира.
Писал на латышском и
немецком языках.
Aleksandrs №aks
[№adarainis]
[1901—1950]. Прозаик,
поэт. Учился на меди

[283]
ИЛ 3/2019

цинском факультете
Московского универси
тета, служил в Красной
армии.

darbam; dzejas, 1951], Моя Рига: стихи и поэмы
[Mana R}ga: dzejoli un poemas, 1968], Странные ожи
дания: стихи и "проза [Savadais gaid}tajs: dzeja un
proza, 2004] и др.
Перевод главы Проповедь в церкви в Пиньках [Spre
dikis Pinku bazn}ca] из стихотворного цикла Осенен
" вечностью
""
ные
[Mvє}bas skartie] публикуется по из
данию Осененные вечностью: посвящается ветера
нам латышских стрелков [Mvє}bas skartie: velt}ts
latvieѕu veciem strelniekiem. Ri+ga: Liesma, 1988].

И У
Ц

Автор дизайна книг, получивших награды в Лат
вии, на Лейпцигской и Франкфуртской книж
ных ярмарках.
Перевод глав из документального романа Ульсик
[Ulsiks] выполнен по одноименному изданию
[Ri+ga: Dienas Gra+mata, 2017].

С 
Р

Автор 12 монографий и брошюр и около 145
статей. Защитила докторскую диссертацию на
тему Этнокультурные представления об основах ла
тышской идентичности: исторический контекст,
взаимосвязи, современные аспекты (середина XIX — на
чало XXI вв.).

[284]
ИЛ 3/2019

Inguna Ula Cepite
Журналист. С 1990 г.
возглавляет издательст
во Петергайлис.

Ведущий научный со
трудник Института эт
нологии и антрополо
гии имени Н. Н. Мик
лухоМаклая РАН, про
фессор Российского
государственного гума
нитарного университе
та, член Индийского
антропологического
общества.

Л  
К  "
Поэт, переводчик с ла
тышского языка и на
латышский, преподава
тель математики Мос
ковского технологиче
ского университета.

Автор детских книг на латышском языке, участ
ник проекта латвийской библиотеки по переводу
на русский и английский языки рукописи XVII в.
Азбука Старого Стендера.

В $ %$
К&% '

Снял несколько документальных фильмов,
получивших призы на кинофестивалях,
художественные фильмы, в том числе фильм
Хроники Мелании [2016], основанный на
воспоминаниях женщины, депортированной в
Сибирь после присоединения Латвии к СССР.
Текст интервью для перевода предоставлен изда
тельством Dienas Mediji Ltd.

Я Р& $

Автор пьес Золотой конь [Zelta Zirgs, 1909], Играл,
танцевал [Speleju, dancoju, 1919], Иосиф и его братья
[Ja zeps un vin a bra li, 1919], Илья Муромец [Il ja
" и др.,
" ставших достоянием миро
"
Muromietis, 1922]
вой драматургии. Его стихи неоднократно публи
ковались порусски в переводах В. Брюсова, А. Ах

Viesturs Kairiss
[р. 1971]. Театральный,
оперный и кинорежис
сер, сценарист.

Ja+n Rainis
[Янис Плиекшанс]
[Janis Pliekѕans]
[1865—1929]. Поэт, дра
матург, переводчик, по

литик, общественный
деятель, один из авто
ров латвийской кон
ституции, народный
поэт Латвийской ССР
[посмертно, 1940]. На
гражден орденом Трех
звезд [1925]. Редакти
ровал газету Диенас ла
па [1891—1895].

матовой, А. Тарковского, Д. Самойлова и др.
Перевод публикуемых писем выполнен по изда
нию Мечты о любви [Sapnis par Menesmeitinu. Riga:
"
Madris, 2017].

А9 1

Автор поэтических сборников Красные цветы
[Sarkanas puk es, 1895], Посеять бурю [Vetras
"
Жрица [Vaidelote,1894], Аспазия
Seja, 1904], пьес
[Aspazija,1923].
Перевод публикуемых писем выполнен по изда
нию Мечты о любви [Sapnis par Menesmeitinu. Riga:
"
Madris, 2017].

Е  С3?c

Участник проекта латвийской библиотеки по пе
реводу на русский и английский языки рукописи
XVII в. Азбука Старого Стендера.
В ИЛ публикуется впервые.

Aspazija
[Йоханна Эмилия
Лизете Розенберга]
[Johanna Em}lija Lizete
Rozenberga]
[1865—1943]. Поэт, дра
матург.

Филолог, переводчик с
английского и латыш
ского языков.

[285]
ИЛ 3/2019

А#$  Э#9?

Автор восьми сборников стихов, в том числе Тан
цы [Dejas; 1991], Я прошел [Es pagaju, 2001; премия
латвийских Дней поэзии, победа в конкурсе неиз
данных рукописей издательства Дом прессы,
2001], двух книг малой прозы под общим названи
ем Минимы [Minimas, 2016]. Его произведения пе
реведены на украинский, английский, шведский,
венгерский и др. языки. Переводит и издает ла
тышскую литературу в европейских странах.
Перевод публикуемых рассказов выполнен по ру
кописи, предоставленной автором.

М 
БE+

Автор романов Толстый незнакомец [Resnais
sveѕinieks, 2008], Привет, Михаил Дзинтар! [Sveiks,
Dzintar Mihail!, 2013] Заклепки из титана [Titana
skrvves, 2013], Вкус свинца [Svina garѕa, 2015], сати
рических рассказов, имя героя которых, Гутен
морген, стало нарицательным.
Публикуемые рассказы взяты из сборника
Гутенморген [Gvtenmorgens. Riga: Mansards,
2009].

Aivars Eipurs
[р. 1956]. Поэт, прозаик,
литературовед, перевод
чик, преподаватель, из
датель. Член Союза пи
сателей Латвии.

Ma ris Berzin
"
[р. 1962]. Писатель
и
киносценарист. Лауре
ат премии Балтийской
ассамблеи [2015].

Переводчики

[286]
ИЛ 3/2019

Серафима
Филимонова,
Ирма Робиня

В ИЛ опубликованы ее заметки в рубрике По материалам
зарубежной прессы [2018, № 7].

[Мильда Соколова]
Переводит с латышского
языка.

Ирина Цыгальская
Прозаик, преподаватель,
переводчик. Член Союза
писателей Латвии.
Редактор сборников Риж
ский альманах.

Елена Буданцева
Переводчик с латышского и
немецкого языков, органи*
затор литературных и куль*
турных фестивалей в Лат*
вии, руководитель проектов
в сфере культуры.

Василий Карасев
[р. 2001]. Поэт, художник,
переводчик. Студент Лат*
вийского государственного
университета [отделение
славистики].

Юрий Касянич
[р. 1955]. Поэт, переводчик,
прозаик. Член союза писате*
лей Латвии, Союза россий*
ских писателей, Балтийской
гильдии поэтов. Редактор*
составитель ежегодного по*
этического альманаха Дней
русской культуры в Латвии
Письмена [2012—2016].

Дмитрий Кузьмин
[р. 1968]. Поэт, литератур*
ный критик, литературовед,
издатель, переводчик. Глав*
ный редактор альманаха
Вавилон и издательства
АРГО*РИСК. Лауреат пре*
мии Андрея Белого [2002].

Автор русскоязычных книг Трава и камни [1981], Полднев
ный жар [1981], Рижский Бродвей [2003]. Неоднократно
печаталась в журнале Дружба народов как автор, так и пе*
реводчик. В ИЛ публикуется впервые.

Переводит с латышского на русский язык прозу и детскую
литературу, в частности, сборник рассказов Норы Иксте*
ны. В ИЛ публикуется впервые.

Публикует стихи и переводы на русском, латышском, поль*
ском языках в бумажных и электронных периодических
изданиях. В ИЛ публикуется впервые.

Автор четырех русскоязычных поэтических сборников
Над ивами бессмертных рек [1987], Пейзаж после испове
ди [2012], Личное дело [2015], На заставе сердечной
[2018], двух сборников стихотворных переводов с латыш*
ского Яд сирени [1985] и Волны пустыни [2014]. В ИЛ
публикуется впервые.

Автор стихов и переводов Хорошо быть живым [2008;
премия Московский счет, 2009]. Его стихи публиковались
в журналах Арион, Крещатик, различных альманахах и
сборниках, а также в зарубежных периодических издани*
ях и антологиях в переводе на английский, французский и
др. языки. В ИЛ публикуется впервые.

Александр Заполь
[Семён Ханин]
[р. 1970]. Поэт, перевод*
чик. Один из создателей
текст*группы Орбита.

Его стихи публиковались в журналах Волга, Воздух,
TextOnly, антологиях Девять измерений и Освобожденный
Улисс. Составил антологию Латышская/русская поэзия
[2011]. В ИЛ публикуется впервые.

[287]
ИЛ 3/2019

Ольга Петерсоне
Переводчик латышской по*
эзии и прозы, музыкальный
критик, композитор, журна*
лист, популяризатор латыш*
ской музыки и культуры, те*
атральный деятель.

Людмила Нюкневич
Переводчик с латышского,
журналист, литературный
редактор.

Милена Макарова
Поэт, переводчик. Член
Союза писателей Латвии,
Латвийского ПЕН*клуба.

Автор книг Орфеизмы [Orfejismi, 2012], Каста Дива. Рас
сказы об оперных певцах Латвии [Casta Diva. Sarunas ar
Latvijas operdziedatajam, 2014]. Составила и перевела на
русский язык двуязычные сборники стихов Аспазии Кры
лья будней [Ikdienas sparni, 2015], Я. Райниса Время других
[Citu laiks, 2015]. В ИЛ публикуется впервые.

В ее переводе вышла книга об Индии и Пакистане публи*
циста и прозаика Лато Лапсы, в издательстве Averti*R
опубликована поэтическая антология Неслучайные встре
чи. Русский стих от Гаврилы Державина до Дмитрия Бы
кова. В соавторстве с А. Репшей сняла фильм о творчест*
ве латвийского скульптора Виктории Пельше. В ИЛ публи*
куется впервые.

Ее стихи публиковались в различных журналах и антоло*
гиях. Переводит латышскую поэзию и прозу. Участвовала
в мультилингвальном проекте латвийского Института ли*
тературы и фольклора: перевела и отредактировала тыся*
чу двести латышских дайн [2010—2011]. В ИЛ публикует*
ся впервые.

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины латышского
художника
Я Р 1
[1866—1916]

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
г. Москва, Ленинградский просп., д. 68, стр. 24,
м. “Аэропорт”.
Телефон (495) 225*98*80.
E*mail: zhurnalil@yandex.ru

После обедни (Возле храма)
[1894].

Художественное
оформление и макет
А# Б 3,
Д&# Ч $.
Старший корректор
А Мc  .
Компьютерный набор
Н _ Р .
Компьютерная верстка
В1` $ Д& ,3c.

Секретарьреферент
К1 Ж ?$ .
Главный бухгалтер
Т E1 Ч13$ .
Исполнительный директор
М 1 М 3 $ .
Менеджер по правам
М E С3 $ .

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (М. Гнездников*
ский пер., д. 12/27);
в киоске “Лингвистика” (Библиотека иностран*
ной литературы им. М. И. Рудомино Николоям*
ская ул., д. 1);
в Санкт*Петербурге:
в магазине “Книжные мастерские” (Каменно*
островский пр., д. 10);
в книжном магазине "Все свободны" (набережная
реки Мойки, д. 28, второй двор, звонить в домо*
фон);
в магазине “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (набережная
реки Фонтанки, д. 49А, 3*й этаж, новая сцена
Александринского театра);
в интернет*магазине “Лабиринт” (http://www.la*
birint.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor*inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал*макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77*63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
05.03.2019
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.*изд. л. 24.
Заказ № 2206.
Тираж 2700 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745*84*28;
(49638) 20*685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.