С. Ф. Медведева-Тер-Петросян
Герой революции («Товарищ Камо»)
Издание: ГОСИЗДАТ, Москва — Ленинград, 1925 г.
Сайт: «Палеонтологическая правда палеонтологов»: ЬЦрУЛхлхлул'аидт.сот/
Редакция: «Библиотека Алексея Меняйлова»: Ийра: /^к.сот^е1егри1огапа

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
ИСТПАРТ
ОТДЕЛ ЦК РКП (Б) ПО ИЗУЧЕНИЮ ИСТОРИИ
ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ И РКП (Б).
С. Ф. МЕДВЕДЕВА-ТЕР-ПЕТРОСЯН
ГЕРОЙ РЕВОЛЮЦИИ
(«ТОВАРИЩ КАМО»)
С предисловием П. ЛЕПЕШИНСКОГО
и примечаниями А. ЗОНИНА
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА * 1925 * ЛЕНИНГРАД
ПРЕДИСЛОВИЕ.
Тов. Камо, о котором идет речь в настоящем биографическом очерке, типичнейший герой
партизанской войны. Когда революционная волна 1905 года впервые разбилась о
черносотенную контрреволюцию после декабрьского московского восстания,
гражданская война во взбудораженной стране стихийно стала выливаться в форму
бесконечного множества мелких актов вооруженной борьбы отдельных лиц и небольших
групп против всесильного врага. Эта борьба шла, главным образом, в двух направлениях:
во-первых, она имела целью убийство отдельных лиц, преимущественно начальников и
подчиненных военно-полицейской службы; во-вторых, она преследовала цель
конфискации денежных средств, как у правительства, так и частных лиц.
Меньшевики обычно расценивали эти формы борьбы, как недопустимый анархизм,
бланкизм, как деморализующее и дезорганизующее революцию выступление
оторванных от масс одиночек и т. д. Но большевики подходили к рассмотрению фактов
партизанской борьбы с точки зрения конкретных условий момента.
В проекте резолюции, составленном некоторыми большевиками перед
Объединительным съездом 1906 г., относительно партизанских боевых выступлений,
между прочим, говорится:

«...Мы полагаем, что... главнейшей непосредственной задачей таких выступлений
(партизанских) следует признать разрушение правительственного, полицейского и
военного аппаратов и беспощадную борьбу с активно-черносотенными организациями,
прибегающими к насилию над населением и к запугиванию его; что допустимы также
боевые выступления для захвата денежных средств, принадлежащих неприятелю, т.-е.
самодержавному правительству, и для обращения этих средств на нужды восстания, при
чем необходимо обратить серьезное внимание на то, чтобы интересы населения были
возможно менее нарушимы».
Признавая, таким образом, допустимость и целесообразность, в данный период,
партизанских методов борьбы, большевистская резолюция не забывает сделать
существенную оговорку, «что партизанские боевые выступления должны производиться
под контролем партии и притом так, чтобы силы пролетариата не растрачивались
понапрасну и чтобы при этом принимались во внимание условия рабочего движения
данной местности и настроение широких масс».
На той же точке зрения стоял и Владимир Ильич.
Огульное меньшевистское осуждение партизанских
методов гражданской войны, как проявления
недопустимых форм анархизма, бланкизма и т. п., —
вызывало с его стороны резкую отповедь (см., напр.,
его статью «Партизанская война» в «Пролетарии» № 5
от 30 сент. 1906 г. Статья перепечатана в VII т., ч. 2.
Собр. соч. И. Ленина). «Когда я вижу социал-
демократов, — пишет Ленин в указанной статье, —
горделиво и самодовольно заявляющих: мы не
анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы
отвергаем партизанскую войну — тогда я спрашиваю
себя: понимают ли эти люди, что они говорят?» И в
мастерском анализе сущности вопроса он доказывает
ту мысль, что «принципиальная» неприемлемость тех или иных форм гражданской
войны, а также моральный подход к их оценке — недопустимы с точки зрения марксизма.
Вопрос о методах гражданской борьбы, если только эта борьба становится фактом,
который нужно не оспаривать, а из которого нужно исходить, есть вопрос чисто
технический, — конкретный вопрос целесообразности и уместности такого рода методов
с точки зрения условий места и времени. Партизанская война после первых поражений
революции 1905 г. — это, прежде всего, не нарочитая тактика социал-демократических
штабов, а непосредственная реакция революционных низов на черносотенный террор
царских опричников и погромщиков. И не с меркой морального осуждения следовало
социал-демократам подходить к этому явлению, а ее добрым желанием овладеть
стихией партизанщины, по возможности устранить ее дурные сопутствующие явления,
использовав все ее плюсовые стороны в интересах гражданской войны, вступившей в
полосу промежуточного состояния между «большими сражениями».

Правда, героем партизанской войны очень часто является не сознательный пролетарий с
вполне развитым чувством партийной дисциплины, а «буйная головушка», с
авантюристическими инстинктами.
Отсюда видно, какую ценность для дела партизанской борьбы мог бы представить
человек, в котором счастливо сочетались бы и безумная отвага, напоминающая
легендарных героев средневековья в роде Вальтер-скоттовского Роб-Роя, и
революционный энтузиазм, не уступающий по своей силе энтузиазму лучших
представителей героической эпохи народовольчества, и непримиримая ненависть к
царизму, и в высокой степени развитые личные нравственные достоинства —
бескорыстие, житейский аскетизм и т. д., и дисциплинированность хорошего,
испытанного солдата революции, и несокрушимая, железная воля.
Таким именно и был тов. Камо. Он подлинный и лучший герой партизанщины. Автор
предлагаемого здесь вниманию читателей биографического очерка нисколько не
преувеличивает, когда говорит, что «Камо сумел связаться с лучшими из этих
(авантюристических, склонных даже к бандитизму) элементов и вывести их «из мрака к
свету», сгруппировав вокруг себя в тесно спаянные подлинным революционным духом и
отлично дисциплинированные дружины».
Мне лично посчастливилось ближе подойти к тов. Камо и оценить его интереснейшую
индивидуальность лишь в последние 1% — 2 года его жизни. Живя с ним как-то по
соседству в одной и той же квартире, я был свидетелем его душевной драмы. Он был
«приговорен» высшим партийным начальством к прохождению того курса наук, который
необходим для серьезной теоретической выучки лежащей в основе подготовки высшего
военного командное состава. И не то, чтобы он не был другом книги или даже в частности
школьного учебника, — наоборот, он очень высоко ценил силу знания, — но сидеть
целыми днями над алгеброй Киселева и решать задачи на уравнение второй степени в то
время, как вокруг подымались еще валы революционно-взбаламученного моря — это
было выше его сил. В надежде ускорить свою теоретическую подготовку, он охотно
принимал «репетиторскую» помощь товарищей, и довольная улыбка светилась в его
карих глазах, когда приводившая его в отчаяние какая-нибудь логарифмическая загадка
Киселевского сфинкса вдруг оказывалась просто разрешаемой с помощью удачного
подсказа «мудрого Эдипа» из соседней комнаты.
Очень частенько учебник алгебры отодвигался в сторону и обращенные на меня с тоскою
глаза требовали: «на проклятые вопросы дай ответы мне прямые»...
Зачем в нашей партийной среде развелось так много бюрократизма? Зачем его самого,
неугомонного Камо, не бросят туда, где могли бы пригодиться его испытанные качества
боевика?
Революционный темперамент старого партизана, прекраснейшего представителя нашей
революционно-романтической полосы в эпоху боев с самодержавием, говорил сильнее
трезвого рассудка, спешившего опереться на принцип разумности всего действительного.

В заключение, позволю себе выразить уверенность, что теплый, задушевный, искренний
очерк жизни т. Камо, написанный тов. С. В. Медведевой, ближайшим другом покойного
товарища, имя которого для нее священно, придется по вкусу особенно нашему
молодому рабоче-крестьянскому поколению, которое настойчиво требует от нас,
стариков, рассказов о далеком героическом прошлом, полном захватывающих эпизодов
борьбы «богатырей» революции с «поганым чудищем» — самодержавной России. Перед
замечательным, прекрасным образом сына кавказских гор, беззаветно отдавшего себя
целиком делу революции, удивившего и повергнувшего когда-то в неописуемое
изумление ученых психиатров Германии и России своей невиданной и неслыханной
силой духа, позволившей ему с успехом симулировать в течение четырех лет
сумасшествие, — перед этим кристаллически чистым, подлинно-революционным
образом с восхищением остановится разгоревшийся взор комсомольца наших дней, и
уста его произнесут:
«Вечная слава тебе, тов. Камо!»
П. Лепешинский.
ГЕРОЙ РЕВОЛЮЦИИ.
(Товарищ Камо).
Он знал одной лишь думы власть,
Одну, но пламенную страсть.
«Мцыри», Лермонтова.
1.	ДЕТСТВО.
15 мая 1882 г. в семье подрядчика Аршака Тер-Петросян родился сын Семен. Несмотря на
крайнюю молодость матери (ей было неполных 16 лет), ребенок явился на свет большим
и крепким.
Дом их с садом и виноградником находился в живописном городке Гори (Тифлисской
губ.), знаменитом своими садами и замечательными фруктами. Дела Аршака Тер¬
Петросян шли в это время хорошо, и дом их был полная чаша. В погребах стояли боченки
с лучшими винами, соленьями и маринадами; в кладовых хранились всевозможные
сыры, копченая баранина. Хозяин любил и умел поесть и не жалел денег на это. Мать
ребенка была удивительно кроткая и любящая женщина. Она не была счастлива в браке;
муж, годами более чем вдвое старше ее, деспот и самодур, был тароват на угощение
«именитых» гостей и на удовлетворение своих собственных потребностей, — для семьи
же был скуповат. Мелочный и придирчивый, он менее всего был расположен
покровительствовать постоянным стремлениям своей супруги — помогать нуждающимся
соседям и родственникам. Много изворотливости нужно было бедной Маро (так звали
ее), чтобы тайком от мужа приходить на помощь тем, кто в этом нуждался.
Она была молода и красива; несмотря на это, не любила наряжаться и ходить в гости;
смыслом ее жизни были дети, которых у нее было чуть ли не двенадцать человек. Больше
половины из них умерло, но и оставшаяся в живых пятерка требовала много времени и
забот. Первенец ее, Семен, черноглазый жизнерадостный проказник, был ее кумиром.
Семи лет его отдали в армянскую приходскую школу. Трудно было живому ребенку
засесть за книжку, да еще на мало понятном армянском языке (дома говорили, главным
образом, по-грузински). Но еще невыносимее показалось ему в городском училище, куда
он попал одиннадцати лет. Школьный режим, с насильственно навязываемым русским,
чуждым для него, языком, был ему отвратителен. Зато, вырвавшись из стен школы, он
спешил вознаградить себя, организуя молодецкие набеги на соседские сады или проводя
время в шумных забавах.
Дела Сенько в школе шли неважно, да и демократические тенденции сына, проявляемые
им при выборе друзей, не нравились отцу:
— Ни к чорту негодный мальчишка, — говаривал он, — ничего не делает и водится с
самыми плохими (то-есть бедными).
Мать, однако, не разделяла этого мнения. Разве бывал когда-нибудь на свете ребенок
лучше, чем ее Сенько? Такой ласковый и добрый, такой ловкий и проворный?.. Ведь, если
в доме что сломается или испортится, не надо звать ни столяра, ни слесаря — Сенько все
умеет. Он придумал и сделал великолепную ручную мельницу, он заново отстроил
курятник, он так ловко выкопал канаву во дворе, что вся дождевая вода попадает в нее, а
не растекается по двору, как раньше... Он был ее поверенным и соучастником в делах
тайной благотворительности. И как хорошо, как умно и сердечно помогал ей.
На безграничную любовь матери мальчик отвечал глубокой привязанностью и, будучи
частым свидетелем грубого и оскорбительного обращения отца с нею, всей душой
негодовал на обидчика. Он был наблюдателен и смышлен и отлично замечал разницу
между приемом, который отец оказывал богатым гостям и бедным родственникам, а
также весьма критически относился к швырянию отцом денег, чтобы пустить пыль в глаза,
в особенности сравнивая эти расходы со скромными дарами, которые его матери едва-
едва удавалось отделять для бедняков. Сенько любили и очень баловали все домашние,
кроме отца, преследовавшего его за необузданный и независимый характер:
— Кто здесь хозяин? Я или этот тигрёнок?— говорил он с досадой.
Постепенно между отцом и сыном установились более, чем холодные отношения. Когда
Сенько исполнилось 16 лет, он как-то вступился за мать и затеял с отцом перебранку.
Старик решил проучить непокорного, но тот так решительного схватился за топор, что
родителю пришлось очистить поле сражения и с этого времени быть поосторожнее.

В 1898 году мальчик «за дурное поведение» был исключен из школы[1]. В
действительности дурных вещей и дурных шалостей за Сенько никогда не водилось.
Напротив, для психики здорового парнишки, каким он был, циничные забавы, которым
предаются некоторые испорченные или болезненные подростки, не имели в себе ничего
заманчивого.
Перед юношей, после его исключения из школы, встал вопрос: что же делать дальше?
Ответ на этот вопрос был дан буржуазной средой, в которой он жил. «Надо готовиться на
вольноопределяющегося, — говорили ему люди, — поступить затем в юнкерское
училище и выйти в офицеры». Для этой цели пришлось переехать в Тифлис к тетке, сестре
матери — Елизавете Андреевне Бахчиевой. Преподавателями его сделались горийцы
(уроженцы родного Гори): И. Джугашвили (Сталин) и Вардаянц, принимавшие уже тогда
участие в революционном движении. Пощупав своего нового ученика, они, особенно
Сталин, постарались распропагандировать его: свели с новыми товарищами, познакомили
с основами учения революционного марксизма и склоняли заняться партийной работой.
Молодой человек стоял на распутьи.
В это время пришла весть о серьезной болезни матери. Событие это заставило его забыть
обо всем и вернуться в отчий дом. Смерть уже стояла у изголовья горячо любимой
матери.
В этом году дела отца сильно пошатнулись, и, наконец, он окончательно разорился.
Тяжелая болезнь хозяйки дома, затянувшаяся на долгие месяцы, не говоря уже о
расходах, сопряженных с этим обстоятельством, внесла расстройство в домашнее
хозяйство. Семья узнала нужду и лишения. Мрачное отчаяние охватывало Сенько, когда
необходимые для больной лекарства или питание являлись, по недостатку средств,
недоступными.
После смерти матери, Сенько и его сестер забрала к себе в Тифлис тетка.
2.	КАМО-ПОДПОЛЬЩИК.
В первых числах октября 1901 г. он вступил в партию и с этого времени всего себя без
остатка отдал служению революции[2]. До 1903 года он, в качестве технического
организатора, постоянно выполнял разные задания. Видя его преданность, а также
оценивая смелость, находчивость и неутомимость, ему стали давать более трудные и
сложные поручения, а общение с симпатичной публикой в атмосфере увлекательной
работы помогло ему снова расправить крылья смятой несчастьем души. Снова стал он
смеяться и шутить. Поводом к добродушному поддразниванию остальных товарищей был
его неправильный русский язык. Однажды, исполняя какое-то поручение, он спросил:
—	Камо отнести? (Вместо кому.)
—	Эх, ты, камо, камо, — рассмеялся Сталин.

И с этого времени, так и пошел он откликаться на прозвище Камо. Многие из товарищей,
работавшие с ним впоследствии на Кавказе, в Питере и за границей, знали его только под
этим именем. Он весь сказался в этом факте: отбрасывая свою армянскую фамилию, он
отказывался от принадлежности к какой-нибудь национальности; отказываясь от имени,
как бы нарушал кровную связь с родной семьей. Его семьей отныне — стал круг борцов
революции. Он стал товарищем Камо, членом великой, международной партии того
класса, который ведет исстрадавшееся человечество в страну обетованную. Случалось,
что ему с укором указывали на тяжелое материальное положение тетки и сестер, к
которым он не проявлял, как будто, участия, и тогда он отвечал:
— Десятки тысяч пролетарских девушек голод гонит на улицу... Чем же сестры мои лучше
других? Разрушить надо этот проклятый строй! И в преследовании этой цели он был
неутомим.
В 1903 г. он перешел на работу при Союзном Кавказском Комитете Р.С.-Д.Р.П. В этот
период он был транспортером, организовал типографию Союзного Комитета и заведывал
ею, принимал горячее участие в отправке делегатов на второй съезд партии.
Изобретательность его в изыскании способов надувать шпиков и полицию была
неистощима. Вот бежит по улице кинто (тифлисский уличный торговец). На голове у него
корзинка с овощами. Он энергично работает локтями, пробираясь через пеструю
галдящую южную толпу. Перекрестные шутки, острое словцо звучат там и здесь, да и
кинто наш не лезет за словом в карман. С безмятежным видом идет он мимо постов и не
«чующих правду» шпиков. Так Камо переносит литературу или шрифт.
Вот в вагон второго класса входит чистенький, в
новеньком мундирчике студент-технолог. По всему
видно, что маменькин сынок. Барышни и дамы
благосклонно посматривают на симпатичного
спутника, подвигаются, дают ему место. В приятной
беседе проходит время. Приехали. Наш герой (это
ведь Камо) берет свой столь же респектабельного
вида, как и его владелец, чемодан, и под носом
жандармов проносит свой груз.
Гримироваться он научился так удачно, что при
встрече знакомые не признавали его. Как-то под вечер
праздничного дня, летом, когда поезд переполнен
публикой, устремляющейся обратно в город, в вагон
второго класса лезет грязно и бедно одетый
крестьянин, с огромной корзиной яиц. Дамы в ужасе:
— Фу, какой грязный мужик!.. Да как смеет он лезть
сюда?.. Кондуктор, гоните его прочь!..
— Ради бога, куда гонишь бедного человека? В

третьем классе давка, яйца побьются, чем будем торговать?
После долгих переговоров добродушный кондуктор разрешает поставить драгоценную
корзину на площадке, и Камо (это, опять-таки, он) не узнанный знакомыми, ехавшими с
ним в одном вагоне и вплотную прошедшими мимо него, благополучно доставляет
«яйца», куда они предназначаются.
Он принимал участие в устройстве
Авлабарской типографии. В пролетарской
части города Камо разыскал дрянной
домишко, во дворе которого находился сарай,
построенный над колодцем. В домишке
селится «прачка» (уважаемая и преданная
революционерка Бабэ). Она берет белье,
стирает и сушит его в плохую погоду в сарае.
Между тем, ночью, в стене колодца, на
глубине нескольких аршин прокладывается
ход, который ведет в комнату,
предназначенную для типографии, и хотя
рытье и удаление вырытой земли, устройство
вентиляций и подпорок сводов — не легкая и
опасная работа, помещение готово. Не мало
возни с установкой «орудий производства».
Но и эта трудность побеждена, и станок
заработал. Между тем «прачка» выказывает
недюжинную трудоспособность, и корзины «с
бельем» часто направляются к ней во двор или выносятся оттуда. Она весела и
общительна, и возле нее вертится много молодежи, которая находит ее дворик очень
удобным для игры в мяч. Как видно, дело было хорошо обставлено, и типография
оправдала возложенные на нее надежды.
Перед этим Камо сорганизовал и устроил еще одну типографию. Партийная касса того
времени была очень бедна, деньги бывали нужны до-зарезу, и вот Камо предлагает
поставить типографию, хотя бы отчасти на коммерческую ногу, взимая небольшую плату
за некоторые виды агитационной литературы. Несмотря на отрицательное отношение к
этой затее других товарищей, ее, все-таки, ввиду крайне стесненных обстоятельств,
пришлось разрешить. Таким образом достигнута была самоокупаемость «предприятия», и
даже покрывались расходы на пропитание добровольных узников подземелья[3].
В конце 1903 г. Камо постигла неудача. 27 ноября он был арестован с чемоданом
литературы на Батумском вокзале. Несмотря на то, что ему удалось уничтожить
компрометирующие его документы, а также не было с точностью установлено, что
чемодан принадлежит действительно ему, — его посадили. Один из друзей, с которым он
сносился из тюрьмы, поспешил в Гори, чтобы предупредить отца на случай появления
незваных гостей. (Камо дал показание, что ехал в Батум на побывку — на средства отца.)
Но когда в отцовский дом действительно явилась полиция, черствый старик сказал:
— «Знать не знаю, где этот прощалыга шатается и на какие средства живет».
В начале 1904 г. в Батумскую тюрьму проникла весть о расколе партии, и с этого момента
Камо определенно стал большевиком. Да иначе и быть не могло. Все половинчатое и
компромиссное было не по нем. Его пораженческие взгляды (тогда шла война е Японией)
очень не нравились многим.
После девяти месяцев заключения он бежал. Дело было так. Двор тюрьмы обнесен был
стеной в пять аршин вышины; в одном месте этой стены он усмотрел небольшой выступ,
который мог бы служить опорой. И вот однажды, выбрав момент, когда часовой был
далеко и повернулся в другую сторону, он разбежался, как кошка, вскочил на выступ, на
руках поднялся до верхнего края стены и перевалился через нее. Через несколько минут
отсутствие его было замечено, но предположение о бегстве преступника посредством
прыжка через стену было так невероятно, что никто не бросился искать его за оградой
стены, а пока, не спеша, обыскивали закоулки двора и зданий, его давно уже и след
простыл.
3.	КАМО-БОЕВИК.
С этого времени Камо переходит на нелегальное положение и как большевик работает в
Кавказском Союзном Комитете Р.С.-Д.Р.П. В начале декабря 1905 г. меньшевистский
революционный штаб кооптировал троих большевиков, в том числе и Камо, для
совместного выступления. Незадолго до этого, вызванная полицией волна погромов
разлилась так широко, что встревоженным властям пришла в голову «счастливая» мысль
вооружить и привлечь для борьбы с нею рабочих. Погромы действительно были, таким
образом, ликвидированы, но рабочие медлили с возвращением оружия, под различными
предлогами оттягивая это дело[4].
В ответ на репрессивные меры царского правительства, 18 декабря вспыхнуло восстание,
и главной ареной его была Нахаловка — рабочее предместье Тифлиса. Штаб распределил
силы таким образом, что предусмотрел нападение с трех сторон, четвертая же, горная,
почему-то не внушала опасений. Камо волновался, доказывал неосновательность этого
оптимизма и, наконец, самолично с несколькими рабочими стал взбираться на гору.
Казаки появились также и с этой стороны. Смельчаки оказали им бешеное сопротивление,
при чем девять человек из небольшого отряда было зарублено, сам Камо был ранен и
арестован. В течение трех часов восемь казаков всячески издевались над ним, избивали
его прикладами и два раза вешали[5], тщетно желая узнать, где находится склад с
оружием, а также и фамилии членов штаба. Один из казаков хотел отрезать ему нос, и тут
Камо, без жалоб переносивший пытку подвешивания, искренно и горько заплакал:
«Мысль, что такое клеймо навсегда в будущем лишит меня возможности заниматься
конспиративной работой, привела меня в глубокое отчаяние», рассказывал он. Однако,
ничего не добившись, не повесив и не лишив носа, арестованного доставили в тюрьму.
Когда его, почти обнаженного и обливавшегося кровью, везли по улицам Тифлиса,
встречные останавливались, потрясенные зрелищем, и вдогонку сопровождавшим его
неслись негодующие и нелестные возгласы...
Городские тюрьмы в эти дни были переполнены. Без разбора, со всех концов города была
туда загнана гибель народа, и бесконечные списки туземных имен и фамилий являлись
для некоторых чинов администрации из русских какой-то тарабарской грамотой.
За спиной Камо была уже почтенная революционная деятельность и побег из Батумской
тюрьмы, а тем более последний акт — его участие в вооруженном восстании — не
предвещали ничего доброго. Сейчас же было решено воспользоваться неразберихой и
поменяться ему именами с одной случайной жертвой полицейского усердия (кажется, это
был фельдшерский ученик Шаншиашвилли). На допросе Шаншиашвилли вел себя так, как
и подобает настоящему Камо, и от показания отказался, а мнимый Шаншиашвилли
разыграл словоохотливого и придурковатого парня. На вопрос, знает ли он Камо, широко
и весело заулыбался и сказал:
—	Дурак я, что ли, чтобы не знать Камо? Конечно знаю...
—	Где же вы его видели?
— Как где?.. — Сколько хочешь — в поле. (Камо по-грузински — название полевого
растения.)
Так как выяснилось, что Шаншиашвилли — вполне безобидный обыватель, его
выпустили. И вот, просидевши в тюрьме 2% месяца, Камо, под видом Шаншиашвилли.
выходит на волю, и сопровождающий чин должен доставить его в участок той части, где
действительный Шаншиашвилли до этого проживал. Явиться в участок, где могут
заметить обман, очень рискованно, и этого надо избежать. Берут извозчика. Дорогой —
вполне добропорядочный по всей видимости молодой человек начинает просить стража
не компрометировать его в глазах почтенных граждан, которые и в самом деле могут
подумать, что он, Шаншиашвилли, политик или жулик, увидя его на извозчике в обществе
городового. Просьба поддержана, денежной мздой. И вот, дав извозчику строгий наказ
ехать прямо, нигде не задерживаясь, в такой-то участок, чин сходит с фаэтона. Извозчик
везет молодого человека дальше; однако, приехав в участок без седока, в смущении
никак не может установить, каким образом и где потерял он его. Непонятное, но очень
ловкое бегство субъекта, которому ровным счетом ничего не угрожало, встревожило
участок. Дали знать в тюрьму. Легко себе представить злость и негодование властей,
когда роковая ошибка была обнаружена!
Вернувшись в подполье, Камо должен был обставлять свою работу величайшими
предосторожностями. Кругом все кишело ищейками; по городу ходили наряды и патрули,
останавливавшие подозрительных прохожих и проезжих. Тут способность Камо
«перевоплощаться» оказала ему большую услугу. Бывало, такую физиономию и облик
себе состряпает, что товарищи только диву даются. Не раз он очень находчиво направлял
следовавшего за ним шпика по ложному пути или каким-нибудь ловким трюком оставлял
его с носом.
Камо никогда не терялся, и его отчаянно-смелые выходки часто спасали его из самых
рискованных положений. Так, однажды, не изменяя своей наружности, он отправился в
театр. В коридоре встречает начальника тюрьмы, который узнает его. Со своей
прелестной, детской улыбкой на открытом и смелом лице, Камо прямо подходит к нему и
говорит: «Да, это действительно я». Одно мгновенье два человека глядят молча друг
другу в глаза, а потом начальник деланно-гневно шепчет: «Сейчас же убирайтесь вон
отсюда, или я вас арестую».
Жизнь его была в полном смысле слова собачья. Не раз ночевал он под открытым небом,
под скамьей вагона третьего класса, в отвратительных притонах; голодал, томительными
часами пересиживал, якобы углубленный в молитву, в темном углу армянской церкви, в
ожидании конспиративной встречи. Он разучился спать глубоким сном, и даже во время
сна поза у него такая была, как-будто он уже приготовился при малейшей тревоге
вскочить на ноги и бежать.
В этот период он успешно занимался транспортом оружия и устраивал побеги. Между
прочим, блестяще задуман и выполнен был побег 32 товарищей. Сделано это было так.
Метехский замок (очень старинная крепость, построенная еще грузинскими царями) стоит
на высоком берегу Куры. Две стороны ее полукольцом омывает река, вдоль третьей
стороны идет улица, и только к самой короткой четвертой стене прилепились домишки
города. Из одного из этих домиков был сделан подкоп, и через образовавшийся ход,
глубокой ночью, 32 человека благополучно вышли на волю.
Летом 1906 г. Камо впервые поехал в Питер, где мечтал посвятить свое время
приобретению теоретической подготовки, в которой у него чувствовался недостаток. Но
куда тут! Повседневная боевая работа властно призывала его назад. На конференции
областных организаций Кавказа, состоявшейся в Батуме в сентябре 1906 г., комиссии, в
которую входил и Камо, были вручены несмотря на протесты меньшевиков, квирильские
деньги (экспроприированные группой большевиков — при участии Камо — в городке
Квириллах), и поручена покупка за границей оружия. Оружие это должно было быть
доставлено на специально купленном для этой цели в Румынии на пароходе «Заря». Дело
с покупкой парохода сильно затянулось, и, в ожидании вестей из Румынии, Камо был
выбран в качестве ответственного организатора боевых дружин и разных технических
работ в центральном промышленном районе[6].
Чувствуя постоянно недостаток своих знаний и страстно желая приобрести образование,
он решил отказаться от поездки за границу, и, только после долгих уговоров, Владимиру
Ильичу удалось убедить его ехать в Болгарию. Поездка эта продолжалась два месяца, но,
к сожалению, купленный пароход оказался старым и плохим, да и время года (конец
ноября), когда на Черном море свирепствуют жестокие штормы, было неблагоприятно
для плавания. У берегов Румынии пароход стал тонуть, и экипаж его едва спасся на
подоспевших рыбацких лодках. После этой неудачи, в отчаянном состоянии, Камо
нелегально, с большими приключениями, перешел румынскую границу (путники сбились
с пути и едва не угодили в руки русских жандармов) и в декабре 1906 г. снова явился на
Кавказ.
В эту эпоху начавшейся реакции многие из товарищей
стали отходить от партийной работы и погружаться в
обывательщину, другие юркнули в подпольную работу
дореволюционного типа в нелегальных организациях
и, наконец, самые непокорные, горячие, не особенно
привыкшие к дисциплине головы ушли в леса и
образовали содружества, в роде «лесных братьев».
Содружества эти, лишенные идейных и теоретически
подготовленных руководителей, стали вырождаться в
бандитизм. Камо сумел связаться с лучшими из этих
элементов и вывести их из «мрака к свету»,
сгруппировав вокруг себя в тесно спаянные подлинным
революционным духом и отлично
дисциплинированные боевые дружины.
Удачно завершившаяся кутаисская экспроприация в
1907 г. принесла в партийную кассу — в назначенный
Камо срок — пятнадцать тысяч рублей золотом.
Полиция лезла из кожи вон, чтобы схватить его, но
«кавказский разбойник», как его в шутку называл
Ильич, был неуловим. Вспоминая об этом периоде его жизни, все товарищи, знавшие его
тогда, поражаются его щепетильному отношению к партийным деньгам. Несмотря на то,
что в его руках бывали крупные суммы, он ни под каким видом не позволял себе тратить
на свои личные нужды более полтинника в день и столько же давал каждому из своих
боевиков.
4.	ТИФЛИССКАЯ ЭКСПРОПРИАЦИЯ.
Окрыленная кутаисскими успехами, группа решила значительно расширить свою
работу[7]. Но от решения до дела еще далеко. Товарищи даже хлеб и лобио имели не
каждый день. Не было технических средств. Не было, наконец, и надежной
конспиративной квартиры. Здесь сказался организаторский талант Камо. Он решает ехать
в Финляндию за оружием, он же намечает для конспиративки богатую аристократическую
квартиру на Михайловской ул., Бачуа Куприашвилли и Вано Каландадзе, оба под
вымышленными княжескими фамилиями, становятся жильцами этой квартиры. А Камо,
получив паспорт на имя Дадиани, приготовляется. Паспорт был настоящий, паспорт
владетельного князя Дадиани, добровольно данный либеральным помещиком, который,
как и многие представители господствующих классов, тогда еще не представлял себе, что
Камо и вся рабочая партия — его непримиримые классовые враги. В черкеске казацкого
офицера явился Камо перед отъездом к друзьям. Хозяйка, наслышанная о знатности
фамилии Дадиани, приняла его с почетом и торжественно проводила. Этим самым
квартира значительно была обеспечена от могущих возникнуть подозрений. Под видом
офицера, Камо съездил в Финляндию, был у Ленина и с оружием и взрывчатыми
веществами вернулся в Тифлис.
Как организовать крупную экспроприацию? — этот вопрос долго обсуждался в группе.
Большие суммы денег если и хранились в каких-либо учреждениях, то с громадной и
сложной охраной. Экспроприацию надо производить непременно при перевозке денег,
—	стало ясно Камо и всем товарищам при детальном выяснении плана. Оставался вопрос:
где и когда? Благодаря энергии Камо, группа очень скоро стала получать систематические
сводки, где и сколько хранится, откуда и куда какие суммы переправляются. Вскоре
удалось установить три главных канала денежного движения: на Джульфу (в связи с
присутствием в Персии русских оккупационных отрядов), на Батум (для Чиатурских копей
и т. д.) и в самом Тифлисе — с почты в контору госбанка. Были предприняты три
последовательных попытки. Как раз первая не удалась, потому что Камо был сильно
ранен разорвавшейся бомбой.
Это событие удалось скрыть от полиции, и один дружественно расположенный к нему
врач поместил его, под чужой фамилией, в частную лечебницу. Он получил разрыв мягких
частей левой кисти и предплечья и сильный ожог, повлекший за собой изъязвление
стенок желудка, от которого он едва не умер. Левый глаз его был тоже сильно поврежден
осколком, так что опасались за зрение правого. Однако богатырское здоровье вывезло
его. Кровавая рвота и безумные боли стали утихать. Через несколько недель он встал.
Правый глаз не пострадал, но левый сохранил только одну десятую остроты зрения. Чуть
на ногах, опять принялся за работу.
Вторая попытка была успешно начата; боевики поехали в поезде, везшем деньги, но
должны были отказаться от экспроприации в самый последний момент. Проводники,
которые должны были после нападения проводить наших товарищей через глухие горные
тропинки, известные только им самим, струсили и бежали. В глубоком огорчении
возвращались товарищи в Тифлис. На экспедицию были израсходованы все взрывчатые
вещества и все деньги. Между тем бомбы могли служить только два или три дня. Затем
они, несомненно, отсырели бы и были бы совершенно негодны. Стояла задача:
немедленно использовать бомбы или вновь на многие месяцы отказаться от
практических действий. К счастью, в вечер возвращения группы поступило сообщение, что
почта пересылает завтра в госбанк двести пятьдесят тысяч рублей. Быстро было принято
на этот раз увенчавшееся успехом решение. На следующий день, 23 июня 1907 г., около
10 часов утра, кассир государственного банка Курдюмов и счетовод Головня, получив на
почте 250.000 рублей, сопровождаемые двумя стражниками и пятью казаками на двух
фаэтонах, направились в банк. Перед Пушкинским садом, откуда видна почта, Пация
Голдава дала условный знак стаявшему у ворот склада Степко Кицкирвелли:
—	Тронулись!

Последний немедленно передал это Аннете Суламлидзе, которая, таким же образом,
сообщила боевикам, сидевшим в ресторане «Тилипучури». В свою очередь — Бачуа
Куприашвили обошел с развернутой газетой Эриванскую площадь. Для стоявших в
различных местах площади товарищей — Датико Чибриашвили, Аркадия Элбакидзе, Вано
Шимшанова, Вано Каландадзе, Илико Чачиашвили и Илико Эбриалидзе — эта газета была
сигналом приготовления к нападению. Кроме этих товарищей, наготове находились
Акакий Далакишвили и Феофил Кавриашвили, чтобы при нападении задержать стоявших
перед управлением казаков. Наконец, Элисо Ломинадзе и Серапион Ломидзе находились
на углу Армянского базара и Вельяминовской улицы для охраны пути, по которому
экспроприаторы должны были увезти деньги.
Окруженные всадниками, быстро катились в клубах пыли фаэтоны. Передние казаки уже
сворачивали на Солоакскую улицу. В этот момент Датико шагнул вперед. Сильным
взмахом рук все бросили свои бомбы.
Два, и еще два взрыва.
На мостовой остались двое городовых и один казак. Лошади стремительно разнесли
охрану по сторонам.
Но фаэтон с деньгами не взорвался от бомбы, и запряжка понесла его к Солдатскому
базару.
Это был решающий момент, и один только Бачуа не растерялся. Бегом бросился он
наперерез лошадям и догнал фаэтон в конце площади. Не раздумывая, не заботясь о
себе, он бросил бомбу под ноги лошадей. И силой взрыва был брошен на землю. Еще раз
деньги могли ускользнуть от смелых боевиков, но вовремя подоспел Чиабришвили.
Оставив без внимания Бачуа, он рванул из фаэтона денежный мешок и бросился к
Вельяминовской улице.
Где же был в это время Камо, организатор и вдохновитель? Одетый в офицерскую форму,
еще бледный и неоправившийся после ранения, он с утра обходил площадь, ловкими
таинственными замечаниями (его офицерская форма отводила подозрения) удаляя
публику, чтобы избежать ненужного кровопролития. Камо был на фаэтоне, когда
раздались взрывы. Он должен был получить деньги от боевиков и переправить их в
безопасное место. Когда он, согласно заранее выработанному плану, выехал с
Галановской улицы на площадь, ему представилось, что план и на этот раз провалился.
— Надо помочь, во всяком случае, товарищам выбраться, покуда не подошли войска, —
таково было естественное движение Камо, и, привстав на сидении, стреляя из
револьвера, бешено ругаясь и крича, как заправский армейский капитан, он погнал
лошадь к Вельяминовской улице. И тут он случайно наткнулся на Датико. Камо доставил
деньги на квартиру Миха Бочаридзе, и оттуда, вделанные в диван, они были
переправлены в вполне безопасное место — кабинет заведующего обсерваторией.

Когда войска оцепили площадь, они не нашли никого. Все участники экспроприации
счастливо избежали ареста. Только косвенные пособники, менявшие деньги за границей,
были обнаружены с незначительными суммами, но выдать их иностранные
правительства отказались.
5.	КАМО СИМУЛИРУЕТ СУМАСШЕСТВИЕ.
В августе 1907 г. с паспортом агента страхового общества, Мирского, Камо приехал в
Берлин и поселился на Эльзасерштрассе. 11 сентября он был арестован германской
полицией. Причиной своего ареста он считал провокацию Житомирского, хотя возможно,
что поводом к обыску и аресту послужила неосторожность одного товарища, у которого
был найден адрес его. После обыска, обнаружившего ящик с оружием, чемодан с
взрывчатыми веществами, а также машинку загадочной конструкции, его препроводили в
следственное отделение «Альт Моабит, криминаль, герихт»[8].
По-немецки он не говорил и делал вид, что мало понимает по-русски, чем допрос был
очень затруднен. По ходатайству членов германской партии с.-д., к арестованному был
допущен адвокат Оскар Кон. Замечательно, что при первом же свидании, оба человека,
лишенные возможности объясняться, произвели друг на друга прекрасное впечатление.
Камо почувствовал к Кону полное доверие, а Кон увидел, что перед ним незаурядная,
оригинальная и привлекательная личность, к судьбе которой он проникся живейшим
участием и интересом. При помощи жестов и мимики они настолько понимали друг
друга, что почти не приходилось прибегать к помощи переводчика, посредничества
которого, из осторожности, следовало избегать. Загадочная машинка, найденная у Камо,
была расшифрована как адская машина, и ему было предъявлено обвинение, как
террористу-анархисту. Дело принимало серьезный оборот. В прошлом у него было уже
два побега, кроме того, за ним числились деяния, за совершение каковых полагалась
смертная казнь. Предстоящий суд в Берлине грозил выдачей русскому правительству.
За две-три недели до суда, состоявшегося в ноябре, Камо начал симулировать буйное
умопомешательство (сделал он это по совету т. Л. Б. Красина, записку от которого сумел
передать ему Кон).
Как известно, из всех возможных симуляций, симуляции душевного расстройства самая
трудная. Существует много форм психических заболеваний, и каждой форме присущи
определенные симптомы и комбинации этих симптомов; однако чаще всего симулянты
берутся за изображение буйного умопомешательства, требующего огромного
напряжения физических сил. Вследствие этого они скоро доходят до полнейшего
утомления и не в состоянии продолжать симуляцию. В истории судебной медицины
известны случаи, когда за это дело брались лица с медицинской подготовкой и, несмотря
на это, не могли справиться с трудной задачей. Это явление объясняется тем, что
окружающая обстановка заведения для душевно-больных подавляюще влияет на
нервную систему, а весьма утомительное постоянное, и днем и ночью, напряжение воли
и внимания приводит вскоре к утрате самообладания и контроля над собой. Кончается
обыкновенно тем, что симулянт действительно сходит с ума или же добровольно
отказывается от своей роли. Самым упорным и настойчивым очень редко удается
провести врачей. Через шесть недель — самое большее через два месяца — симулянт
бывает открыт.
На основании всего, что здесь, сказано, ясно, что участь всякого на месте Камо была бы
решена через несколько часов, или, в лучшем случае, через несколько дней. Но Камо
совершил чудо: он успешно симулировал четыре года! Этот удивительный факт мог иметь
место при тех лишь исключительных качествах, которыми обладал Камо. Во-первых, у
него было великолепное здоровье и огромный запас физических сил; во-вторых, его
нервная система отличалась исключительной крепостью и выносливостью; а самое
главное — он обладал железной силой воли и был заражен непримиримой жгучей
ненавистью к своим политическим противникам, — ненавистью, которая внушила ему
героическую решимость претерпеть какие угодно муки, лишь бы не дать торжествовать
врагам.
Ему часто приходилось жертвовать своей личностью для дела революции, но это
постыдное кривлянье, длившееся бесконечные четыре года, было тягчайшим унижением
для его гордой натуры.
В первый же день своей мнимой болезни, когда он стал буянить, кричать, рвать на себе
одежду, бросать на пол посуду с пищей и избивать надзирателей, он был переведен в
подвальную камеру с температурой ниже нуля, где его, совершенно обнаженного,
продержали девять суток. Чтобы не простудиться и не заболеть, он принужден был, почти
без передышки, все время находиться в движении — бегать и прыгать. Через девять дней
его перевели обратно, и вскоре к нему был допущен Кон, которому он ловко и незаметно
дал понять, что совершенно здоров.
На состоявшемся суде в ноябре 1907 г. Камо вел себя, как буйно-помешанный, и суд
постановил перевести его в психиатрическое отделение тюремной больницы на
испытание, а также удовлетворил ходатайство Оскара Кона о назначении его (Кона)
опекуном душевно-больного заключенного. Шесть месяцев продолжалось это испытание.
В течение четырех месяцев Камо не ложился, проводя дни и ночи на ногах; он отдыхал,
только становясь лицом в угол и поочередно подымая то одну, то другую ногу. Стал
отказываться от всякой пищи; тогда его начали кормить через желудочный зонд, при чем
насильственно разжимали челюсти и в борьбе сломали ему несколько зубов. Камо
впоследствии утверждал, что этот молочный режим (его кормили молоком) был ему
очень полезен.
Не было конца его изобретательности и фокусам, которые он над собой проделывал. Так,
например, однажды, он вырвал у себя из головы половину волос и пучки их разложил
симметричными рядами на одеяле своей кровати. Когда вошедшие врач и надзиратель
увидели эту картину, то в ужасе всплеснули руками и воскликнули: «Шреклих» (ужасно).
Один раз он повесился в тайном расчете на бдительность администрации и, по счастью,
своевременно был вынут из петли. Как-то в принесенном супе он нашел небольшую
кость. Эту кость он отточил и ночью перерезал себе на левой руке кровеносные сосуды.
Когда подоспевшей помощью кровотечение было остановлено, и умиравший от потери
крови был приведен в чувство, то оказалось, что не только кровать, но также и пол его
камеры были залиты кровью.
Вероятно, у врачей было предположение, что они имеют дело с симулянтом, на что
указывает срок испытания в шесть месяцев. Но вид целого ряда мучительств, которые
испытуемый над собой проделывал, привели их к заключению, что нормальный человек
не в силах этого проделывать, и они, признав его больным, в мае 1903 г. перевели в
больницу (для душевно-больных под названием Бух, около Берлина), где он находился до
марта 1909 г.[9]. С пребыванием в этом учреждении у Камо были связаны тяжелые
воспоминания. Единственными светлыми мгновениями его тогдашней жизни были
посещения Кона, свидания с которым происходили раз или два в неделю. Всегдашний
юмор и бодрое настроение и тут не покидали Камо.
По прибытии в Бух он был помещен в палату, где находились десять человек буйно
помешанных. Надо полагать, что надзор за вольными был неважный, потому что они
душили, избивали, царапали и кусали друг-друга. В столь приятной, но небезопасной
компании нашему Камо пришлось провести несколько дней, после чего он был
переведен в более спокойное отделение. Однако пребывание в этом отделении, среди
безумных существ, иногда жалких, иногда забавных, часто страшных и всегда готовых на
какую-нибудь неожиданную, неприятную выходку, было очень тяжелым испытанием. Не
было ни малейшей возможности побега. Как Камо ни обдумывал, как ни раскидывал
умом, как ни стремился Кон всей душой помочь ему в этом, оба они видели, что ничего
нельзя поделать. Тогда Кон стал предпринимать шаги, чтобы получить разрешение на
перевод больного в другое учреждение, откуда легче было бы уйти, но ходатайство было
отклонено.
За время своего пребывания в Бухе Камо постоянно наблюдал и присматривался к
окружавшим его больным. Среди них был, между прочим, один врач-морфинист,
помещенный в это учреждение своими родителями из-за того, что он не только все свое,
что у него было, переводил на приобретение морфия, но также и чужое, попадавшееся
ему под руку. Этот врач не раз беседовал с больными из более сознательных, указывал на
разные формы психических болезней, на характерные симптомы и особенности их. Камо
все это старался усвоить.
В марте 1909 г. администрация Буха заявила, что состояние душевно-больного
террориста-анархиста Петросяна вполне удовлетворительно, что он совершенно спокоен
и в полном сознании, — даже может исполнять разные ручные и садовые работы. Тогда
Камо снова водворили в следственное отделение тюрьмы Альт-Моабит. Тут он опять
«заболел», но на этот раз уже по всем правилам науки и 16 апреля снова был помещен в
Бух. Он подражал одному больному, страдавшему хроническим психозом с
расстройством в области кожной чувствительности. Такое расстройство называется
анестезией и выражается в том, что на поверхности тела больного некоторые участки
нечувствительны к боли. Выражение лица, походка, движения, бред, все поведение этого
больного было им мастерски передано. Врачи были сильно заинтересованы и, чтобы
вывести ловкого симулянта на чистую воду, подвергали его весьма варварским
испытаниям: напр., кололи булавками под ногти, раскаленным докрасна металлическим
наконечником жгли тело и т. п. Много лет спустя у Камо на левом бедре еще сохранялся
шрам от глубокой раны, выжженной этим наконечником. Все эти многократно
повторявшиеся пытки Камо выносил с величайшим спокойствием, не дрогнув и глазом не
сморгнув — «ужасно как воняло паленым мясом», — вспоминал он об этом. Так как врачи
и профессора ни в научной литературе, ни в практике не встречали, чтобы человек,
обладающий нормальной чувствительностью, мог с такой стойкостью переносить такие
мученья, то волей-неволей, несмотря на предательскую реакцию зрачков, им пришлось
притти к заключению, что испытуемый действительно болен болезнью, которую он
изображал. (У человека и высших животных ощущение боли связано с расширением
зрачков, и реакцию эту нельзя додавить усилием воли.)
В это время «Армендирекцион» (учреждение, в ведении которого находились лечебные
заведения и богадельни округа) под давлением германской полиции стало настаивать на
передаче Камо русским властям, ссылаясь на то, что содержание инвалида-иностранца не
может оплачиваться немецким населением. Несмотря на меры, принятые Оскаром
Коном, и все старания повлиять на власть имущих в смысле невыдачи Камо России, его
все-таки 4 октября 1909 г. на станции Врешен-Стрелково сдали русским жандармам,
которые препроводили его в Тифлис, где должен был состояться военный суд, и там
заключили в Метехский замок.
Чтобы оградить Камо от быстрой и жестокой расправы русского правительства, Кон
написал в «Форвертсе» статью, которая была подхвачена всей германской либеральной
прессой; в свою очередь и Эрве в «Юманите» разразился филиппикой по адресу
германского правительства, выдавшего заведомо больного человека, как политического
преступника, реакционной России. Шум был поднят очень большой, после которого
просто вздернуть опасного революционера, как бы это ни было желательно русскому
правительству, стало неудобным.
6.	БЕГСТВО КАМО ИЗ ТИФЛИССКОЙ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ БОЛЬНИЦЫ.
Заботой Кона в Тифлис были пересланы свидетельства о хронической душевной болезни
Камо, подписанные берлинскими светилами, с которыми врачи-эксперты военного суда
вынуждены были считаться.
В день суда зал судебного здания и примыкающие к нему коридоры переполнились
публикой. Тифлис всколыхнулся. Всем хотелось видеть прославленного народного героя,
борца за рабочий класс. Но, увы, зрелище, которое они увидали, было поистине плачевно.
Худой, в рваной больничной одежде, с блуждающими, никого не узнающими огромными
глазами на испитом лице, Камо был бесконечно жалок. Многие плакали. Его ввели в залу
и подвели к столу, за которым важно восседали судьи. Никого не замечая, он вынул из-за
пазухи прирученного им в тюремной больнице воробья Ваську и пустил гулять по столу.
Но отвечая на вопросы, он кормил кусочками хлеба свою птичку, а потом поднял голову и
с идиотской улыбкой сунул кусок бублика кому-то из судей. Эта сцена произвела на
присутствующих тяжелое впечатление. Тетя Лиза и сестры, бывшие тогда в зале, были
глубоко потрясены, убедившись воочию, что рассудок их милого Камо действительно
помутился, и все-таки этот ужас был лучше угрожавшего ему смертного приговора.
Подсудимого вывели. Военный суд признал необходимым подвергнуть его новым
испытаниям в психиатрическом отделении тюремной больницы Метехского замка, где он
и пробыл один год и четыре месяца (испытания - пытки были приблизительно в том же
роде, что и в Берлине.)
К счастью, после этого срока его перевели в Михайловскую больницу для умалишенных,
так как и тифлисские врачи признали его действительно неизлечимо-больным. Здесь он
задумал и привел в исполнение свой побег. Для этого прежде всего нужен был сообщник;
после долгого обсуждения, выбор Камо остановился на молодом служителе больницы,
посредством которого была установлена связь с волей. Со свойственной Камо прямотой и
благородством, он с самого начала предупредил Ивана Брагина (такова была фамилия
этого человека), чему тот себя подвергает, делаясь его сообщником. Удача или неудача,
все равно, — неопытному в делах конспирации Брагину не сдобровать! Однако
обаятельная личность Камо и романтический ореол, окружавший его имя, окончательно
победили сомнения юноши. Представляется мало вероятным, чтобы деньги (всего
несколько сот рублей) могли играть какую-нибудь роль в его решении, ибо, предав Камо,
он, разумеется, мог бы сделать блестящую карьеру.
Психиатрическое отделение Михайловской больницы стоит на берегу Куры, недалеко от
Верийского моста. Окно уборной верхнего этажа, снабженное, как и все остальные окна в
больнице, железной решоткой, выходит на реку. По всем соображениям ясно было, что
бежать надо из уборной, и для этого необходимо поработать над решоткой. И вот, Камо
приступает к делу. Между тем длительные и частые пребывания Камо в уборной никого
из персонала не удивляют. Кому из обслуживающих психически-больных хроников не
знакомо обыкновение их часами предаваться там разным отвратительным занятиям?
Камо, изучивший нравы этих несчастных, инсценирует все так бесподобно, что никогда не
бывает застигнут врасплох. Тем временем он в свободные от контроля минуты тонким и
острым лобзиком, тайно переданным через Брагина, подпиливает решотку окна.
Три месяца длится работа. Наконец, в жаркий августовский день 1911 года, когда
истомленная зноем больница замерла в послеобеденном отдыхе, Камо снимает заранее
подпиленные кандалы, переодевается в доставленное ему партикулярное платье и по
веревке спускается через получившееся в решотке отверстие на берег Куры. Веревка
оказалась гнилая и с высоты пяти аршин он падает на груду крупного щебня. Вскочил,
однако, — перебрался через рукав реки на отмель, отмелью под мост и потом на высокий
берег. Квартира, где он должен был укрыться, оказалась ненадежной, и его случайно
приютила одна бедная женщина, мать прежнего товарища. Эта малограмотная «дочь
народа» проявила много ума и находчивости, ибо скрывать человека в течение
нескольких дней в доме, по-пролетарски переполненном жильцами, было чрезвычайно
трудно[10].
После этого Камо поместился у
одного беспартийного,
маленький домик которого,
стоявший на горе, был окружен
садом и виноградником.
Хозяин его — чудаковатый,
ведший уединенный образ
жизни, пожилой чиновник —
был вполне надежен, и, кроме
его самого и гостя, в усадьбе
никого не было. Там
безвыходно прожил он месяц.
Перед уходом, желая
обезопасить гостеприимного
хозяина, Камо очень
обдуманно и старательно
скрыл малейшие следы своего пребывания. По счастью, квартира была хорошо
законспирирована, и хозяина не потревожили.
Между тем, несчастный Брагин, ушедший в отпуск накануне побега и затем скрывшийся,
скоро попался и был присужден к ссылке на пять лет в Сибирь, (В течение всего этого
времени тетя Лиза каждый месяц посылала ему деньги.)
Узнав о бегстве Камо, военный прокурор вышел из себя и сделал строжайший выговор
старшему врачу больницы, который в оправдание себе сослался на необыкновенное
искусство симулянта, успевшего обмануть даже берлинских профессоров. Как бы то ни
было, преступник ускользнул, и для поимки его были пущены в ход всевозможные
средства. Город был оцеплен; выход за черту его или посадка на железную дорогу были
поставлены под сложный и строгий контроль.
Однако, нет такого контроля, которого нельзя было бы перехитрить. И вот, каждый день
на улице, выходящей на Мцхетское шоссе, стала появляться небольшая группа
гимназистов и молоденьких барышень, катающихся на велосипедах. Солдаты на посту
могут развлекаться, наблюдая за упражнениями молодежи. Иногда кто-нибудь из
велосипедистов, увлекшись, перекатывает через черту города и его останавливают
окриком: «Нельзя, за черту не велено, назад». Привычное, ежедневно повторяющееся
зрелище приедается. Солдаты не обращают больше внимания на велосипедистов, и
когда, однажды, один из пяти перекативших за черту скрывается за поворот шоссе, а в
город возвращаются только четверо, никто этого не замечает.

Камо, в виде гимназиста, мчится на велосипеде в Мцхет. Там в этот день справляют
свадьбу, и подвыпившие князья, с плясками и песнями под звук национальных
инструментов, гуляют в городе. Согласно гостеприимному обычаю Кавказа, каждому из
гостей разрешается привести на торжество своего знакомого. И вот, заменив
гимназическую форму кавказским национальным нарядом, Камо попадает в среду
пирующих. Вечером гости разъезжаются и толпой двигаются на станцию железной
дороги. Камо благополучно садится в поезд и без помехи едет в Париж[11] к Владимиру
Ильичу. Ильич, найдя здоровье Камо очень расшатанным, потребовал, чтобы он
отдохнул, и заставил взять на лечение довольно крупную сумму денег. Из этих денег
Камо, как водится, только самую малость истратил на себя, так как жил и путешествовал
по-пролетарски. Поехал он на юг, в Болгарию и Грецию[12].
7.	В ГОДЫ РЕАКЦИИ.
Через несколько месяцев, с согласия Владимира Ильича, Камо уехал обратно в Россию,
чтобы добывать денег для партии, которая в это время опять была в очень стесненных
материальных обстоятельствах. На Кавказе Камо принялся снова собирать своих
боевиков, но немного уже осталось «из стаи славных». Кто отошел, кто умер, кто в ссылке
и тюрьме. Дело на Коджорском шоссе в сентябре 1912 г. провалилось (нужно было взять
денежную почту, экспортируемую казаками). В решительный момент четверо из боевиков
убежало, а пятый был ранен. Если бы не мужество и удивительное хладнокровие, а также
исключительная меткость стрельбы старого боевика Бачуа Куприашвили и Кота Цинцадзе,
прикрывших отступление Камо и раненого, они бы непременно погибли и были взяты на
месте. Вспоминая об этой неудаче, больше всего Камо горевал о семи убитых тогда
казаках. Человек этот, руки которого не раз были обагрены кровью, ненавидел убийство*.
Снова засадили Камо в Метехский замок, и на суде, состоявшемся через короткое время,
ему было вынесено четыре смертных приговора: во-первых, за вооруженное восстание в
1905 году, во-вторых, за экспроприацию на Эриванской площади, в-третьих, за побег из
Михайловской больницы и, в-четвертых, за попытку экспроприации на Коджарском
шоссе. По обыкновению, приговор приводился в исполнение через месяц после
объявления. Никогда еще Камо не был так спокоен, весел и беспечен, как в эти недели. Я
все сделал для революции, что мог, дальнейшее не в моей власти, — думал он тогда.
*Примечание: Неудача была вызвана не «бегством» некоторых боевиков, а тем, что наши боевики явились
на место засады с опозданием и в две группы. Тут произошла не согласованность действий.

Да и тревожные мысли о побеге не смущали его сна, ибо в условиях заключения,
которому его теперь подвергли, надежда на спасение была бы абсурдом. А спасение все-
таки пришло! Случилось, что прокурор суда Голицинский, изучая дело Камо и имея случаи
несколько раз лично с ним беседовать, проникся таким восхищением и симпатией к этому
необыкновенному человеку, что ради спасения его решился на беззаконие.
Приближалось торжество трехсотлетия дома Романовых. И вот, неожиданный
покровитель Камо медлил с посылкою приговора на утверждение до тех пор, пока не
обнародован был манифест. За эту уловку Голицинский поплатился выговором и
карьерой, а Камо по манифесту смертная казнь была заменена двадцатилетней каторгой.
В 1915 году он был переведен в каторжную тюрьму в Харьков, где сидел вместе с
уголовными. Режим был ужасный. Много часов в день узники просиживали за
принудительными работами: шитьем белья, платья и обуви, плетением корзин, благодаря
чему Камо подолгу приходилось находиться в обществе разных «Иванов», типичных
представителей «мира отверженных». В мастерской и на дворе постоянно разыгрывались
омерзительные сцены, свидетельствовавшие о свирепости нравов и духовном убожестве
уголовной каторги. Но говоря уже об опасности, грозившей ему со стороны его товарищей
по заключению, постоянно приходилось опасаться и начальства, ибо на всякое
оскорбление он непременно отлетал бы смертельным ударом, а о последствии
подобного поступка и говорить не приходится, Скоро арестанты по-своему оценили Камо
и назвали его «большим Иваном». Этот «чин» до известной степени ставил его в лучшее
положение. Чтобы избегнуть столкновения с начальством из-за неснимания перед ним
шапки и не поступаться в то же время своим самолюбием, он выходил всегда, даже в
большой мороз, с непокрытой головой. В редкие свидания, которые у него бывали с
близкими, несмотря на веселый и бодрый вид, который он силился себе придать, в его
глазах лежала бездонная тоска. Чувствовалось, что каторга убивает его. Как будто даже
присущая ему душевная ясность и большой здравый смысл изменили ему, и он стал
строить какие-то совершенно фантастические планы побега. Неизвестно, чем бы это
мучительное существование кончилось, если бы наступившая революция не освободила
его.
8.	ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ.
Вырвавшись на свободу (6 марта 1917 г.), он приехал в Москву и затем в Питер. В столицах
политическая жизнь кипела ключом, и только тут Камо заметил, сколько сил и здоровья
взяли у него последние четыре года заключения. Владимир Ильич стал его гнать на Кавказ
и потребовал, чтобы он, в первую голову, занялся своим здоровьем. Однажды, идя по
мосту через Куру (дело было в Тифлисе), у Камо явилась мысль прыжком вниз пресечь
свою жизнь, до того слабым, больным и ни к чему негодным чувствовал он себя. Тем не
менее, великолепный организм под южным солнцем снова ожил, и, после
шестинедельного пребывания в одном из горных курортов, Камо вернулся свежим и
бодрым, таким же остроумным шутником и весельчаком, каким был раньше. В сентябре
он поехал в Баку. Там работал в Бакинском Совете и Чрезвычайной Комиссии, а также
занимался очень ответственным конспиративным делом. В мае 1919 г. с группой
смельчаков, на лодке «рассудку вопреки, наперекор стихиям», нелегально пустился через
Каспийское море в Астрахань, а оттуда в Москву по железной дороге.
Здесь ЦК партии поручил ему организовать группу террористов для работы в тылу
Деникина. С этой целью им был организован отряд из партийной молодежи, подготовкой
которого для предстоявшей трудной и чрезвычайно серьезной задачи он самолично
занялся. В памяти его свежо еще было воспоминание о неудаче на Коджарском шоссе, а
потому он решил, что на этот раз в состав его дружины должны войти только вполне
надежные элементы. Камо был, что называется, человек с воображением и устроил
своим предполагаемым сподвижникам следующее испытание. В один прекрасный день
весь отряд отправился за несколько десятков верст от Москвы для того, чтобы вне города,
на свободе заняться учением. Рассыпались по лесу. Вдруг, внезапно, оказавшаяся вблизи
банда белых замечает их и оцепляет лес («банду белых» изображали красные партизаны,
украсившие себя погонами и знаками отличия, а «начальником» был Камо,
загримированный белым офицером). Юные боевики, слабо вооруженные, попадают, как
они твердо уверены, в руки врага, в тут начинается испытание их революционного духа.
Суровый допрос в устрашающей обстановке, созданной мнимыми белыми, до того пугает
некоторых, что они пасуют, оказываются дрянью и ради спасения собственной шкуры
чистосердечно выкладывают все, что знают: однако многие — в этом числе несколько
девушек-коммунисток — держат себя выше всяких похвал.
С этой, выделенной таким образом, героической группой пускается Камо на юг.
Неожиданное взятие Ростова спутало все его расчеты. Намеченный план пришлось
изменить, и для этого надо было побывать в Грузии. Тотчас по приезде в Тифлис, под
именем князя Цулукидзе, Камо был арестован меньшевистским правительством, членов
которого когда-то самоотверженно выручал из беды и которым устраивал побеги. Снова
посадили его в хорошо знакомый Метехский замок. Там его продержали два месяца в
сырой камере, из которой он вынес хроническое воспаление седалищного нерва. При
лихорадочном темпе жизни того времени два месяца были большим сроком; ситуация
изменилась, и к великому горю Камо пришлось оставить интересно задуманное дело. Из
Грузии снова он вернулся в Баку для подпольной работы в военно-революционном штабе
по организации восстания и передачи города в руки рабоче-крестьянского правительства.
В этот период для Камо воскресло былое подполье со всеми переживаниями,
связанными с этой деятельностью. Дело благополучно завершилось вступлением красных
войск 27 апреля 1920 года.
Теперь Камо считал, что наступил момент, когда он может осуществить давнишнюю
заветную мечту и пополнить свои знания. Владимир Ильич одобрил его намерение и
предложил готовиться в Академию Генерального Штаба.
Камо не раз предлагали ответственные, высокие посты, но он всегда отказывался, отчасти
по необычайной скромности, считая себя недостаточно подготовленным, а отчасти
потому, что в сфере «начальства и подчиненных» чувствовал себя совершенно не на
месте. Благодаря своему ясному уму, он превосходно разбирался в разных политических
вопросах, и когда перед партией встала проблема «Брестского мира», и многие из
товарищей, снабженные гораздо более солидным теоретическим багажом, смутились,
для него дело было ясно. Так же было и с поворотом к новой экономической политике,
который дал ему, однако, много тяжелых душевных переживаний. Всемерно выводили
его из себя то там, то сям дававшие себя знать комиссаро-державие и бюрократизм.
Крайне требовательный и суровый к самому себе, он открыто в глаза порицал многих
власть имущих за их образ жизни.
В высшей степени трогательно было его отношение к тов. Ленину, которого он любил не
только как гениального вождя, но и как близкого, дорогого человека. В последние годы
своей жизни ему не часто удавалось встречаться с Ильичем, заваленным
государственными делами, и когда это случалось, надо было видеть, какой радостью
сияло его лицо, какая нежность светилась во взгляде.
Летом 1922 года, во время пребывания в Тифлисе, он 14 июля в 11 часов вечера спускался
на велосипеде по Верейскому спуску. Во мраке налетевший автомобиль отбросил его на
фонарный столб, и через два часа, не приходя в сознание, он скончался.
Похороны, которые устроил пролетариат Кавказа своему борцу, превзошли своей
грандиозностью все когда-либо виденное в этом роде Тифлисом. Прах его покоится в
Пушкинском сквере.
Именем тов. Камо названа улица, где он жил, детский дом, одно предприятие и
городская больница в Тифлисе, несколько домов отдыха в курортах Кавказа и пароход.
ПРИМЕЧАНИЯ
Настоящие примечания далеко не исчерпывают все известные нам факты жизни Камо. С другой стороны,
биографический материал еще собирается. Так, например, мы сейчас еще ничего не можем сказать
относительно отдельных террористических актов тов. Камо. Очень скудны сведения о заграничной жизни
тов. Камо, и пополнить их сможет только тщательно изученный в этом отношении Женевский архив партии.
1.	Тов. Котэ Цинцадзе сообщает относительно увольнения тов. Камо из школы: Камо однажды, на уроке
«закона божьего», спросил попа — «действительно ли был Христос и верно ли то, что он сошел с небес на
землю?». Надо полагать, что этот вопрос был не первым в ряду других, такого же щекотливого свойства.
Священник выставил Камо перед начальством школы, как опасного и дерзкого вольнодумца плохого
поведения, и, таким образом, Камо очутился за бортом школы. Камо было в это время 14 лет.
Следовательно, он исключен был в 1895 году (рукописн. воспом. К. Цинцадзе).
2.	Тов. Чодришвили в № 4 «Летописи Революции» (органа Грузинского Истпарта) дает любопытные штрихи
о времени вступления Камо в партию. По его словам, это было в 1897 году (что, таким образом, тоже
подтверждает более раннее исключение Камо из семинарии «Нерсесин»).
Закро — друг Чодришвили — привел к последнему в мастерскую «молодого человека лет 16 или 17».
— Вот, братишка, привел к тебе еще одного полного энергии товарища.

В беседе с Чодришвили Камо горячо говорил о своем желании активно работать в партит и на указания об
опасностях, угрожающих революционеру, ответил:
— Пока моя голова на месте, я не струшу.
В этот же день он начал переноску литературы из предместья Нахаловка (Надзаладеви — революционное
гнездо Тифлиса).
3.	27 апреля 1903 г. Камо участвовал в демонстрации. Любопытен молодой задор в Камо этого времени. Он
расхаживал по площади, не взирая на казачьи разъезды, и говорил: «Следующий раз я закуплю несколько
десятков ворон, прикреплю к ним красные ленточки и в назначенное время пущу в воздух, пусть их, пусть
разгонят этих демонстрантов». Когда в двенадцатом часу нужно было выбросить красное знамя, его поднял
Камо и, несмотря на натиск казаков, благополучно пронес его и ловко избежал ареста.
Об этой демонстрации в сороковом номере «Искры» сообщает кавказский корреспондент, что она была
задумана краевым социал-демократическим рабочим союзом на один и тот же день в Тифлисе, Баку и
Батуме. Участвовало в Тифлисе с самого начала человек четыреста, потом число их значительно возросло, и
вся демонстрация прошла очень бодро под лозунгами: «Долой самодержавие. «Да здравствует свобода,
восьмичасовой рабочий день» и т. д. (Рукоп. восп. К. Цинцадзе; Аркомед; «Раб. и с.-д. движ. на Кавказе»).
4.	Политика царского правительства была всегда направлена на возбуждение национальной ненависти
между различными народностям. В частности на Кавказе царское правительство поддерживало вражду
между татарами и армянами. В 1905 году, после дутых октябрьских свобод, в разных городах Кавказа
начались армяно-татарские погромы. Они предстояли также и в Тифлисе. Царский наместник Воронцов-
Дашков неожиданно увидел, что волна погрома перерастает рамки, поставленные его политикой, что
необходимо начать с ними борьбу, хотя бы в целях примирения с либерально-буржуазными кругами
общества. Так как единственной, способной противостоять погрому, организацией были социалистические
группы, Воронцов-Дашков выдал под поручительство меньшевиков Исидора Рамишвили и Сильвестра
Джибладзе шестьсот берданок для вооружения рабочих. В декабре, после второй забастовки, реакция
смогла перейти в наступление, и тифлисские власти предложили рабочим разоружиться. Руководимые
боевой большевистской группой (Камо, Георгий Элиава, Кавадзе, Двали Куцишвили и другие — четыре
последних были затем убиты), рабочие сосредоточились в Надзаладеви и Дидубе, охраняя свои кварталы от
казачьего погрома. Ночью 20 декабря казаки произвели решительную атаку, и в неравной борьбе рабочие
отряды были раздавлены, одиннадцать товарищей убиты, а Камо ранен и арестован.
5.	К фактам, приведенным тов. Медведевой, надо добавить, что; в промежутки между повешениями, Камо
заставляли рыть себе могилу.
6.	В этот промежуток времени Камо принимает активное участие в подготовке Стокгольмского
объединительного съезда и несколько месяцев проводит в Ленинграде.
7.	Камо по возвращении в Тифлис входил в подпольную техническую группу, целью которой было
увеличение средств партии, организация побегов, приобретение и хранение оружия и т. д. Группа состояла
из т.т.: Элисо Ломинадзе, Вано Колондадзе, Котэ Цинцадзе, Бачуа Куприашвили, Датико Чиабришвили,
Аркадия Эльбакидзе, Феофила Кавриашвили, Акакия Далакишвили, Илико Эбриалидзе и Илико
Чачиашвили. Первым актом группы была кутаисская экспроприация.
8.	По документам Центроархива СССР Грузии (брошюра «Товарищ Камо», Тифлис 1924 г.), Камо был
задержан в Берлине 9 ноября 1907 года. При нем был обнаружен чемодан, в двойном дне которого
оказались принадлежности к снаряжению взрывчатых снарядов значительной силы, а при обыске в его
комнате полиция нашла электродвигатель для производства взрывов на расстоянии. Очевидно, этот
двигатель тов. Медведева неправильно называет «машинкой загадочной конструкции». Камо не был
судим, ибо официальные источники указывают на то, что до конца мая 1908 г. он находился в
подследственной тюрьме в Моабите. Верно только то, что за ним был врачебный присмотр. Нам известны,
по указанным уже выше материалам, следующие врачебные записи: «буйствовал», «стоит в углу», «не
отвечает» (7/11 1908 года); «разделся, не отвечает ни на один вопрос» (10/11); «вздыхает и стонет, отказался
от приема пищи» (13/11). И только в результате шестимесячной мужественной симуляции, германские врачи
должны были сдаться и признать, что Камо, несомненно, душевно-больной. В изданных Центроархивом
документах есть небольшая выдержка из заключения экспертов: «Характерные черты его (Камо) поведения
не могут быть симулированы в течение продолжительного времени. Так держит себя лишь настоящий
больной, находящийся в состоянии умопомрачения... Мы имеем в данном случае дело с видом душевного
расстройства, которое правильнее всего отнести к истерическим формам».
9.	В «Бух» Камо был переведен 29 июня. С мая же он временно еще помещался в лечебнице в Герцберге.
10.	Тов. Медведева совершенно опускает участие в побеге Камо сестры последнего Джаваиры и тов. Котэ
Цинцадзе. Сторож Брагин играл долгое время роль почтальона между Камо и Котэ, а у сестер Камо стал
совершенно домашним человеком. Необходимо иметь в виду, что последние оказали на Брагина
значительное влияние.
В день побега Котэ послал Камо пирог, в котором был сонный порошок для усыпления надзирателей.
Самый спуск Камо из уборной происходил по знаку Котэ, поданному с противоположного берега Куры. Тов.
Медведева пишет, что веревка была гнилая, однако это утверждение нельзя считать обоснованным. Как
сообщает тов. Цинцадзе, он «выбрал самую хорошую веревку, но она, наверно, сильно потерлась на каком-
либо одном месте, отчего и оборвалась». После бегства Котэ привел Камо на квартиру тов. Гаглоева. Точно
так же и в Мцхете, куда Камо выехал на велосипеде, его встретил Котэ.
11.	Тов. Медведева совершенно не рисует обстановку отъезда Камо за границу. Группа батумских
товарищей, при помощи матросов, устроила его в трюме парохода среди груды бочонков и ящиков, и
только это обстоятельство спасло Камо от тщательного жандармского осмотра.
12.	О жизни Камо за границей скудный материал дают следующие документы: письмо Михаила Орлова из
Константинополя от 8 августа 1913 года прокурору тифлисского Окружного Суда, письмо Камо сестре
Джаваире от 13 марта 1913 года, письмо, или, вернее, обрывок письма, обнаруженный в коридоре
тифлисской тюрьмы, неизвестно кому и когда посланный, но, безусловно, писанный Камо. Из этих
документов можно установить следующее: Камо из Швейцарии выехал в Константинополь, где был
арестован, затем освобожден при участии грузинских католических монахов из монастыря Нотр-Дам-де-
Лурд, в предместьи Ферукуси. Камо удалось установить с ними отношения, способствовавшие его
предприятиям по отправке оружия в Россию. Через них же он получил болгарский паспорт и выехал в
Болгарию. В Болгарии Камо вновь был арестован и из тюрьмы его выручили Благоев и Кирков. Они
поручились, что хотя Камо — русский социалист Семен Савчук, но член международного комитета для
помощи турецким христианам. Благодаря этому Камо получил разрешение выехать через порт Бургас в
Трапезунд. Вначале же Камо хотели выслать в Румынию, что, по условиям румынского режима, было
равносильно выдаче России.
Когда и почему Камо был арестован, мы не знаем. Возможно, что некоторые данные, относительно
пребывания Камо в Болгарии, найдутся, помимо воспоминаний наших товарищей, в архиве покойного
Благоева.
Из Бургаса пароход шел через Константинополь. Здесь Камо сделал попытку через знакомого ему
тифлисского беглеца, занимавшегося в то время контрабандой, перебраться на пароход, идущий в Батум.
Избегая таможенного осмотра, Камо пытался переправиться с парохода на пароход в лодке, но был
задержан таможенным чиновником и со своим багажом (оружие и взрывчатые вещества) передан
константинопольской полиции. Тут он назвал себя Иваном Зоидзе, именем, под которым он был известен
грузинским константинопольским монахам и правительственным агентам, ведшим в турецких целях
антирусскую пропаганду на Кавказе. Турецкая полиция, запросив у указанных Камо правительственных
агентов сведения об Иване Зоидзе, немедленно его освободила. Однако, опасаясь запроса русского
правительства, так как в газетах было сообщение об аресте русского анархиста, власти задержали Камо на
семь дней и затем предложили ему выехать в Афины. На прощание министр внутренних дел предложил
Камо, при следующих поездках, предупреждать его, чтобы вновь «случайно» не произошел арест. Во всей
этой историй Камо представлялся грузинским федералистам, чтобы, в случае неудачи, никоим образом не
дать возможность обвинять партию в использований турецкого правительства и т. д. Таким он был всегда.
Всякую авантюру, необходимую в интересах рабочего класса, он вел на свой риск, избегая даже называть
себя социал-демократом.
13.	Тов. Цинцадзе, который сидел вместе с Камо в Метехском замке, однажды нашел возможность
переслать ему в лампе письмо. Камо ответил на него следующей запиской: «Догадался, нашел письмо,
примирился со смертью, совершенно спокоен. На моей могиле до сих пор должна была вырасти трава в три
сажени. Нельзя же все время избегать смерти. Когда-нибудь должны умереть. Но еще раз попытаю счастье.
Постарайся принять какие-либо меры для побега. Может-быть, еще раз удастся поднять на смех наших
врагов. Я весь в кандалах. Делай что хочешь, я на все согласен».
Планы побега оказались непригодными.
ОГЛАВЛЕНИЕ.
Предисловие П. Лепешинского ... 3
1.	Детство ... 11
2.	Камо — подпольщик ... 15
3.	Камо — боевик ... 23
4.	Тифлисская экспроприация ... 31
5.	Камо симулирует сумасшествие . 36
6.	Бегство Камо из тифлисской психиатрической больницы . 44
7.	В годы реакции ... 50
8.	Последние годы жизни ... 53
Примечания А. Зонина ... 58