Бибинейшвили Б. Б.
Камо
Издание: «Старый большевик». 1934 г.
Сайт: «Палеонтологическая правда палеонтологов»: http://www.vairgin.com/
Редакция: «Библиотека Алексея Меняйлова»: https: //vk.com/veterputorana
Ответств. ред. М. Н. Лядов Техническая и художественная редакция И. И. Ионова Оформление книги,
форзац, переплет и супер-обложка худ. И. В. Ильина Сдано в производство 10. III.34. Подписано к печати
10.VI.34. Тираж 15000. Типо-литография имени Воровского, улица Дзержинского, 18.

ПРЕДИСЛОВИЕ
ОТ РЕДАКЦИИ
Автор выполнил большую работу, собрав и смонтировав обширный материал к
биографии Камо. Но издательство «Старый большевик» не считает возможным назвать
этот труд биографией, — это только материал к биографии выдающегося большевика-
подпольщика.
Биография Камо может и должна быть написана только на фоне истории партии и
истории массового рабочего движения. Иначе может возникнуть опасность представить
Камо в качестве революционера-авантюриста. Это было бы недопустимое искажение как
личности Камо, так и истории нашей партии.
Камо создан партией и массовым рабочим движением. Несмотря на всю его ярко
выраженную индивидуальность, в отличие от всех «героев» эсеровского и анархического
террора и боевизма, Камо никогда не отрывался от массового движения. Прежде чем
направить свои силы на боевую деятельность, Камо прошел хорошую школу партийной
массовой работы,— недаром первым его партийным учителем был т. Сталин.
Правда, уже до начала боевой деятельности Камо с первых же шагов своей
революционной карьеры используется партией преимущественно в наиболее
конспиративных, опасных и рискованных предприятиях. Он перевозит нелегальную
литературу, работает в нелегальных типографиях, разбрасывает листки и прокламации по
улицам и театрам, охраняет митинги и собрания, устраивает демонстрации. Но вся эта
рискованная работа для Камо никогда не была самоцелью. Он хорошо с самого начала
усвоил, для чего нужна была вся его конспиративная, а впоследствии и боевая работа.
Юношей он твердо усвоил конечную цель борьбы, хорошо понял, что эта цель может быть
достигнута только рабочим классом, организованным классовой партией пролетариата;
он сразу понял, что именно революционная социал-демократия, создаваемая «Искрой»,
может стать такой партией и что после II съезда именно руководимая Лениным фракция
большевиков стала такой партией. Поняв это, Камо весь без остатка отдал все свои силы,
все свои помыслы партии. Его никто и ничто не могло за всю его жизнь свернуть с раз
принятого пути. Камо стал и всю жизнь был прежде всего большевиком-партийцем,
твердо убежденным в правильности ленинского руководства партии. Он никогда не
сомневался в правильности партийных решений, никогда не колебался при проведении
этих решений в жизнь.
Камо стал боевиком лишь тогда, когда партия во главе с Лениным признала начало в
России революционной ситуации, когда после кровавого воскресенья 1905 г. в Петербурге
партия поставила в порядок дня подготовку и организацию вооруженного восстания.
Партия выдвинула лозунг массовой партизанской войны против самодержавия,
вооружения рабочих масс для близкого уже всеобщего вооруженного восстания.

Партия всегда высказывалась против единоличного террора. Восхваляя героическое
единоборство небольшой кучки героев-народовольцев с представителями
самодержавия, преклоняясь перед геройством отдельных террористов, партия резко
критиковала стремление эсеров выдвинуть террор как самостоятельный метод борьбы,
оторванный от массового революционного движения. Террор вне массового движения
неизбежно играет самую отрицательную роль: он усыпляет самосознание масс, он
заставляет массы надеяться, что вот где-то, кто-то борется вместо них, что можно мирно,
спокойно ждать, что кто-то уничтожит всякое зло, очистит путь от всяких препятствий и
готовенькой преподнесет свободу и безмятежное житье.
«Искра» во главе с Лениным немало труда положила, чтобы вскрыть весь вред для
революции «индивидуального» террора, революционного авантюризма эсеров. Но как
только па борьбу с самодержавием вместо кучек героев вышла вся рабочая масса, когда
она в повседневной борьбе, в широко разлитой гражданской войне начала уничтожать
представителей власти — шпионов,
жандармов, — конечно, это движение получило совершенно иное значение, чем
индивидуальный террор одиночек-героев. Партия сразу возглавила это движение.
Каждая партийная организация выделяла своих специалистов-боевиков. Они должны
были стать тем костяком, который в момент вооружённого восстания должен был
возглавлять и направлять массы.
Сам Ленин, погрузившись в изучение тактики уличного боя, практически руководя
покупкой за границей оружия и нелегальной доставкой его в Россию, давал пример всей
партии. Он жестоко боролся с меньшевиками и троцкистами, которые не хотели понять
всю необходимость в это время технической подготовки вооруженного восстания,
необходимость немедленно же приступить к самому широкому осуществлению массовых
боевых выступлений, подготовляющих почву для всеобщего восстания.
Вот именно в это время, по решению организации, Камо был выдвинут руководителем
боевой группы, которая главной своей задачей поставила добывать средства для партии,
захватывая эти средства у того правительства, на уничтожение которого уже
мобилизовалась вся рабочая масса.
Вся деятельность Камо как боевика была тесно увязана сначала с Тифлисским партийным
комитетом, а затем с центральными учреждениями нашей партии. Л. Б. Красин был
непосредственным руководителем боевой деятельности Камо. Проект каждого
отдельного выступления обсуждался в большевистском центре. Вся добытая сумма, до
одной копейки, поступала в распоряжение большевистского центра.
Ни Камо, ни кто-либо из его товарищей не считали себя вправе истратить хотя бы одну
копейку не только на свои личные нужды, но даже на нужды своей организации без
ведома центра. Известны случаи, когда Камо и его товарищи по боевой деятельности
буквально голодали, ходили оборванными в то время, когда им удавалось захватить
громадные суммы денег и эти деньги еще не были доставлены центру. Им даже не
приходило в голову, что этими деньгами можно воспользоваться для себя.
Камо был и до последнего дня своей жизни остался твердым, убежденным большевиком.
Недаром так любил его Владимир Ильич, недаром так нежно, так по-детски горячо любил
Владимира Ильича и Камо. Нельзя написать биографию Камо, не осветив исчерпывающе
и детально отношения Камо к Ленину и Сталину.
К сожалению, именно эта сторона вопроса очень слабо освещена в материалах,
собранных автором. Это значительный пробел, который должен быть и, будем надеяться,
будет восполнен в дальнейшем. Слабо и недостаточно освещена автором и
послереволюционная жизнь Камо. Недостаточно выявлена глубочайшая трагедия,
которую переживал Камо, измученный, истрепанный каторгой, сумасшедшим домом,
всей предыдущей боевой работой, когда он при глубокой вере в неизбежное и полное
торжество Октябрьской революции вдруг почувствовал, что его знаний, его подготовки
недостаточно теперь, чтобы приносить революции ту пользу, какую он должен был бы
принести. Он верил, что при своей железной воле он сможет подготовиться для более
полезной задачи. Но решение его уйти в это время на учебу далось ему нелегко. Всякий,
кто встречал Камо в это время, знает, какой затраты сил ему стоила жизнь в Тифлисе в
1918 — 1919 гг., пожалуй, не меньшей, чем в то время, когда он морочил немецких
докторов своим мнимым сумасшествием.
Биография Камо еще не написана, но чтение собранных автором материалов
представляет уже само по себе большой интерес для всякого, кто действительно
интересуется историей нашей партии, историей подготовки Октябрьской революции.
Л. Г. Лядов.
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Камо был не просто товарищем моим по нелегальной революционной работе. В течение
двух десятков лет он был одним из ближайших моих друзей. Он держал меня в курсе
большинства своих революционных дел, не скрывая их от меня, вопреки своим строгим
навыкам подпольщика и конспиратора. Он часто советовался со мною о приеме в группу
новых товарищей. Мы вместе с ним обсуждали, следует ли «отшить» по тем или иным
веским причинам кого-либо из не оправдавших надежд Камо соратников.
В эпоху самодержавия Камо часто приезжал ко мне в Кутаис. Он почти всегда удачно
избегал неприятных встреч с властями, но зато немедленно после его появления
переполох поднимался в другом лагере, — в лагере меньшевиков. Камо никогда не
приезжал спроста. Меньшевики догадывались, что он готовит какой-нибудь экс или
нападение на агентов самодержавия, и безуспешно старались проведать о целях его
приезда.

После торжества диктатуры пролетариата в Грузии в последний год его жизни мне
пришлось работать в одном деле с Камо, и здесь он остался таким же близким мне
другом, каким был и прежде...
И тем не менее я долго не решался писать о нем. Я не литератор, не историк. Фигура Камо
настолько оригинальна, жизнь его полна таких напряженных, всегда находящихся на
грани трагической развязки событий, что во всем своем объеме, с исчерпывающим
освещением эпохи и революционного движения они по плечу только большому
художнику или вооруженному исчерпывающими данными историку.
Однако, независимо от всех этих трудностей, я с каждым годом все сильнее чувствовал,
что о Камо нужно писать и писать много.
С одной стороны, минула уже десятилетняя годовщина со дня его гибели, и до сих пор
никто другой не взялся или не имел возможности и взяться за его биографию. А ведь нам
существенно не только запечатлеть важнейшие моменты его жизни в связи с историей
нашей партии, но необходимо также, чтобы наша молодежь знала в деталях жизнь и
деятельность этого замечательного революционера-большевика.
С другой стороны, на книжном рынке стали появляться книжки халтурного характера о
Камо. Об одной такой книжке писал Максим Горький: «Это пошлое сочинение
компрометирует фигуру Камо-революционера, который обладал почти легендарным
бесстрашием, был изумительно ловок и удачлив и в это же время детски наивен»
(«Правда», 19/IV, 1931 г., № 108.)
Статья М. Горького разрешила мои колебания, и я взялся за собирание и изучение
документальных данных о Камо. К сожалению, мне пришлось воспользоваться только
тем, что уцелело от хищнического разгрома, произведенного неким «литератором»
Мартыновым. Сей гражданин, снабженный мандатами от высоких учреждений (как
выяснилось впоследствии, выданными по недоразумению), появился в 1930 году в
архивных учреждениях Тифлиса, перепечатал и забрал много документов о Камо, обошел
всех его родственников и близких, собрал много личных писем и документов и...
бесследно исчез.
Я использовал в своей работе уцелевшие после Мартынова документы и письма. Привлек
к ней товарищей Камо по подполью. Многие из них по просьбе моей набросали отрывки
своих воспоминаний, часть же этих воспоминаний записана мною по устным рассказам.
Затем были тщательно изучены «дела» о Камо тифлисского губернского жандармского
управления, охранки, окружного суда, судебной палаты и военно-окружного суда. В
подборе этих документов я стремился осветить не одну только личность Камо, но и
историю большевистского подполья в годы, предшествовавшие Октябрьской революции.
Особое внимание я отдал отражению дел Камо за границей, где за расследование его
принялась международная полиция в порядке жандармской солидарности в борьбе с
революцией. Таким образом настоящая книга представляет собой опыт документальной
биографии Камо, или, вернее, приведение в систему многочисленных данных о его жизни
и деятельности. Как всякий опыт, книга эта нуждается в дополнениях и исправлениях.
Автор с благодарностью примет все указания о допущенных им неточностях. Как
отдельные эпизоды, так и более объемистые воспоминания в случае их поступления
будут внимательно изучены и включены в позднейшие издания этой книги, не говоря уже
о том, что они поступят в архивы истпарта ССР Грузии, в фонды, на которых будет со
временем построена связная история нашей борьбы и наших побед.
В заключение считаю своим долгом принести глубокую благодарность всем, кто помогал
мне в составлении и писании настоящего труда.
В первую очередь я обязан благодарностью А. М. Горькому как за то, что его слово
помогло мне преодолеть свою нерешительность, так и за то, что он написал для моей
книги страницы своих воспоминаний о Камо.
Б. Бибинейшвили
Просьба ко всем, кому попадет в руки эта книга: во-первых, сообщить свои замечания,
исправить неточности, восполнить пропущенное; во-вторых, товарищей, которым
приходилось работать или встречаться с Камо, прошу написать мне по адресу: Тифлис,
Госиздат Грузии, о всех обстоятельствах деятельности Камо, не упомянутых здесь или
освещенных неполно.
Б. Б.
КАМО
В ноябре-декабре 1905 года, на квартире моей, в доме на углу Моховой и Воздвиженки,
где еще недавно помещались отделы ВЦИК'а, жила боевая дружина грузин, двенадцать
человек. Организованная Л. Б. Красиным и подчиненная группе товарищей-большевиков
комитету, который пытался руководить революционной работой рабочих Москвы,
дружина эта несла службу связи между районами и охраняла мою квартиру в часы
собрания. Несколько раз ей приходилось выступать активно против «черных сотен», и
однажды, накануне похорон Н. Э. Баумана, когда тысячная толпа черносотенцев
намеревалась разгромить техническое училище, где стоял гроб Николая Эрнестовича,
убитого мерзавцем Михальчуком*, хорошо вооруженная, маленькая дружина грузинской
молодежи рассеяла эту толпу.
К ночи, утомленные трудом и опасностями дня дружинники собирались домой, и, лежа
на полу комнаты, рассказывали друг другу о пережитом за истекший день. Все это были
юноши в возрасте 18—22 лет, а командовал ими т. Арабидзе**, человек лет под тридцать,
энергичный, строго-требовательный и героически настроенный революционер, если не
ошибаюсь, это он застрелил в 1908 году генерала Азанчеева-Азанчевского***, начальника
одного из «карательных» отрядов в Грузии.

* Михальчук — дворник одного из домов по Немецкой, ныне улицы Баумана. За убийство Н. Баумана был
оправдан. В 1906 г. судился за кражу домашних вещей и... обвинен. — М. Г.
** Васо Арабидзе — артист Грузинской драмы.— Б. Б.
*** Фамилия генерала не Азанчеев-Лзанчевский, а Алиханов- Азарский. В убийстве его принимал участие не
лично Арабидзе, а один из его дружинников. — Б. Б.
Арабидзе был первый человек, от кого я услышал имя Камо и рассказы о деятельности
этого исключительно смелого работника в области революционной техники. Рассказы
были настолько удивительны и легендарны, что даже в те героические дни с трудом
верилось, чтобы человек был способен совмещать в себе так много почти сказочной
смелости с неизменной удачей в работе и необыкновенную находчивость с детской
простотой души. Мне тогда подумалось, что если написать о Камо все, что я слышал,
никто не поверит в реальное существование такого человека, и читатель примет образ
Камо как выдумку беллетриста. И почти все, что рассказывал Арабидзе, я объяснял себе
революционным романтизмом рассказчика.
Но как не редко случается, оказалось, что действительность превышает «выдумку» своей
сложностью и яркостью. Вскоре рассказы о Камо подтвердил мне Н. Н. Флеров, человек,
которого я знал еще в 1892 г. в Тифлисе, где он работал корректором в газете «Кавказ».
Тогда он был «народником», только-что вернулся из сибирской ссылки, очень устал там,
но познакомился с Марксом и весьма красноречиво убеждал меня и товарища моего
Афанасьева в том, что:
«На нас работает история».
Как и многим уставшим, эволюция нравилась ему больше революции.
Но в 1905 г. он явился в Москву другим человеком:
— У нас, батенька, начинается социальная революция. Понимаете? Начинается и будет
потому, что началась снизу, из почвы, — говорил он, сухо покашливая, осторожным
голосом человека, легкие которого сжигает туберкулез. Мне было приятно видеть, что он
утратил близорукость узкого рационалиста, радостно слышать горячие слова.
— Какие удивительные революционеры выходят из рабочей среды. Вот послушайте!
Он начал рассказывать об одном удивительном, а я, послушав, спросил:
— Его зовут Камо?
— Вы знаете? Ага, только по рассказам...
Он крепко потер свой высокий лоб и седые, редкие кудри на лысоватом черепе, подумал
и сказал, напомнив мне скептика и рационалиста, каким был он за тридцать лет до этой
встречи.

— Когда о человеке говорят много, — значит это редкий человек и может быть та «одна
ласточка», которая «не делает весны».
Но отдав этой оговоркой дань прошлому, он подтвердил мне рассказы Арабидзе и в свою
очередь рассказал:
В Баку, на вокзале, куда Флеров пришел встречать знакомую, его сильно толкнул рабочий
и сказал вполголоса:
— Пожалуйста, — ругай меня!
Флеров понял, что надобно ругать, и, пока он ругал, рабочий, виновато сняв шапку,
бормотал ему:
— Ты — Флеров, я тебя знаю. За мной следят. Придет человек с повязанной щекой, в
клетчатом пальто, скажи ему: квартира провалилась, засада, возьми его себе. Понял?
Затем рабочий, надев шапку, сам дерзко крикнул:
— Довольно кричать! Что ты! Я тебе ребро сломал? Флеров засмеялся:
— Ловко сыграл? После я долго соображал: почему он не возбудил у меня никаких
подозрений, и я так легко подчинился ему? Вероятно, меня поразило приказывающее
выражение его лица; провокатор, шпион, попросил бы, а не догадался приказать. Потом я
встречал его еще раза два-три, а однажды он ночевал у меня, и мы долго беседовали.
Теоретически он человек не очень вооруженный, знает это и очень стыдится, но читать,
заняться самообразованием у него нет времени. Да это как будто и не очень нужно ему,
он революционер по всем эмоциям, революционер непоколебимый, навсегда,
революционная работа для него физиологически необходима, как воздух и хлеб.
Года! через два на острове Капри снова поставил передо мной фигуру Камо Леонид
Красин. Мы вспоминали товарищей, и он, усмехаясь, спросил:
— А помните в Москве вас удивило, что я на улице подмигнул щеголеватому офицеру-
кавказцу? Вы, удивясь, спросили: кто это? Я назвал вам: князь Дадешкелиани, знакомый
по Тифлису. Помните? Мне показалось, вы не поверили в мое знакомство с таким
петухом, и как-будто даже заподозрили меня в озорстве. А это был Камо. Отлично он
играл роль князя! Теперь он арестован в Берлине и сидит в таких условиях, что наверное,
его песня спета. Сошел с ума. Между нами, не совсем сошел, но это его едва ли спасет.
Русское посольство требует его выдачи, как уголовного. Если жандармам известна хотя бы
половина всего, что он сделал, — повесят Камо.
Когда я рассказал все, что слышал о Камо, и спросил Красина, сколько тут правды, он,
подумав, ответил:
— Возможно, что все правда. Я тоже слышал все эти рассказы о его необыкновенной
находчивости и дерзости. Конечно, рабочие, желая иметь своего героя, может быть,
несколько прикрашивают подвиги Камо, создают революционную легенду, понимая ее
классово-воспитательное значение. Но все-таки он парень на редкость своеобразный.
Иногда кажется, что он избалован удачами и немножко озорничает, балаганит. Но это у
него как будто не от легкомыслия молодости, не из хвастовства и не от романтизма, а из
какого- то другого источника. Озорничает он очень серьезно, но в то же время, как бы
сквозь сон, не считаясь с действительностью. Был такой случай: незадолго до ареста в
Берлине он шел по улице с товарищем, русской девицей, она указала ему в окне
бюргерского домика на подоконнике котенка и говорит:
— Смотрите, какой хороший!
Камо подпрыгнул, схватил котенка и подал спутнице:
— Возьми, пожалуйста!
Девица должна была доказывать немцам, что котенок сам спрыгнул из окна. Это не
единственный анекдот такого рода, и я объясняю их тем, что у Камо совершенно
отсутствовал инстинкт собственности. «Возьми пожалуйста» — это он говорил часто и
тогда, когда дело касалось его собственной рубахи, его сапог, вообще вещей, лично
необходимых ему.
Добрый человек? Нет. Но отличный товарищ. Мое, твое — он не различал... «Наша группа,
наша партия, наше дело»... Другой раз тоже в Берлине, на очень оживленной улице,
какой-то лавочник вышвырнул из двери мальчишку. Камо рванулся в лавку, испуганный
спутник едва удержал его, а он вырывается и кричит:
—	Пусти, пожалуйста, ему надо морду бить!
Возможно, что ой репетировал свою роль безумного, но это мне теперь кажется. А в то
время пускать его на улицу без провожатого, было невозможно, он, казалось, только
затем и выходил, чтоб впутаться в какой-нибудь скандал.
Верно, он сам рассказал мне, что во время одной экспроприации, где он должен был
бросить бомбу, ему показалось, что за ним наблюдают двое сыщиков. До момента
действия оставалась какая-то минута. Он подошел к сыщикам и сказал:
— Убирайтесь прочь, стрелять буду!
— Ну, что же ушли они? — спросил я.
— Конечно, убежали.
— А почему ты сказал им это?
— Что такое — почему? Надо было сказать — сказал.
— А все-таки, почему? Жалко стало?
Он рассердился, покраснел:

— Ничего не жалко! Может быть просто—бедные люди. Какое им дело? Зачем тут
гуляют? Я не один бросал бомбы; ранить, убить могли.
Его поведение в этом случае дополняется и может быть объясняется другим: где-то в
Дидубе он выследил шпиона, схватил его, прижал к стене и начал убеждать:
— Ты — бедный человек? Зачем служишь против бедных людей? Тебе товарищи —
богатые, да? Почему ты подлец? Хочешь — убью?
Человек не пожелал, чтобы его убили, он оказался русским рабочим из батумской группы,
приехал за литературой, но потерял адрес квартиры товарища, в которой раньше
останавливался и искал ее по памяти. Видите, какой оригинальный парень Камо? Самый
изумительный из его подвигов — гениальная симуляция, которая ввела в заблуждение
премудрых берлинских психиатров. Но искусная симуляция не помогла Камо:
правительство Вильгельма II все-таки выдало его жандармам царя, и, закованный в
кандалы, отвезенный в Тифлис, он был помещен в психиатрическое отделение
Михайловской больницы. Если я не ошибаюсь, он симулировал безумие в течение трех
лет. Его бегство из больницы в Тифлисе тоже фантастический фокус.
Лично с Камо я познакомился в 1920 г. в Москве, в квартире Фортунатовой, в бывшей
моей квартире, на углу Воздвиженки к Моховой. Крепкий, сильный человек, с типичным
лицом кавказца, е хорошим, очень внимательным и строгим взглядом мягких, темных
глаз, он был одет в форму бойца Красной армии. По его осторожным и неуверенным
движениям чувствовалось, что непривычная обстановка несколько смущает Камо. Сразу
стало понятно, что расспросы о революционной работе надоели ему и что его целиком
поглощает другое. Он готовился поступить в Военную академию.
— Трудно понимать науку, — огорченно говорил он, шлепая, поглаживая ладонью какой-
то учебник, точно ласкал сердитую собаку. — Рисунков мало. Надо делать в книгах
больше картинок, чтобы сразу видно было, что такое дислокация. Вы знаете, что это
такое?
Я не знал, а Камо смущенно улыбнулся, сказав:
— Вот, видите...
Улыбка была беспомощная и какая-то детская. Эта беспомощность была хорошо знакома
мне, я в юности тоже часто испытывал ее, постигая словесную мудрость книг. Понятно
было, мне и то, как должно быть трудно одолевать сопротивление книги смелому
практику, для которого служба революции прежде всего — дело, творчество новых
фактов.
Это при первой же встрече с Камо вызвало у меня горячую симпатию к нему, а чем
дальше, тем более он поражал меня глубиной, цельностью и ясностью его
революционного чувства.

Совершенно невозможно было соединить все, что
я знал о легендарной дерзости Камо, о его
сверхчеловеческой воле, изумительном
самообладании, с человеком, который сидел
передо мной за столом, нагруженным
учебниками.
Невероятно, что пережив такое длительное
напряжение сил, он остался таким простым,
милым товарищем и сохранил душевную
молодость, свежесть, силу.
Он еще не изжил в себе юношу и юношески
романтично был влюблен в хорошую женщину,
хотя и не блиставшую красотой да, кажется, и
старше его.
О своем романе, он говорил с тем лиризмом
страсти, который доступен только очень
здоровым, сильным и целомудренным юношам.
— Она замечательная. Доктор. Понимаешь? И все знает, все науки. Она приходит с
работы и говорит мне: «Что такое? Не можешь понять? Так это очень просто!» И верно:
очень просто. Ах, какой человек!
И рассказывая о романе своем словами иногда смешными, он делал неожиданные паузы,
трепал руками густые курчавые волосы на голове и смотрел на меня, молча спрашивая о
чем-то.
— Ну, и что же? — поощрял я его.
— Вот видишь, как... — неопределенно сказал он и нужно было долго допрашивать его,
чтоб услышать наивнейший вопрос.
— А может быть не надо жениться?
— Почему?
— Знаешь — революция, учиться надо, работать надо, враги кругом, драться надо!
И по нахмуренным бровям, по суровому блеску глаз ясно было, что его очень сильно
мучает вопрос: а не будет ли женитьба изменой делу революции? Было странно и
немножко комично и как-то особенно трогательно, что юношеская сила и свежесть его
чувства мужчины не совпадают с его могучей энергией революционера. С такой страстью,
как о своей Любви к женщине, он говорил о необходимости поехать за границу, работать
там.

— Просил Ильича — отпусти я буду за границей полезный человек! Нет, — сказал —
учись! Ну, что ж? Он... знает. Такой человек! Смеется как ребенок, ты слышал, как смеется
Ильич?
Улыбнулся ясно и снова потемнел, жалуясь на трудности постижения военной науки.
Когда я расспрашивал его о прошлом, он неохотно подтверждал все необыкновенные
рассказы о нем, но хмурился и мало добавлял нового, не знакомого мне.
— Глупости тоже много делал, — сказал он однажды, — напоил одного полицейского
вином, смолой башку ему намазал, бороду намазал. Знакомый был. Спрашивает меня:
«Ты вчера чего в корзине носил?». «Яйца» «А какие бумаги под ними?» «Никаких бумаг!».
«Врешь, — говорит, — я видел бумаги». «А что ж не обыскал?» «Я, — говорит, — из бани
шел». Вот глупый! Рассердился я, зачем заставляет меня врать? Повел его в духан,
напился он там пьяный, намазал ему. Молодой я был, озорничал еще, — закончил он и
сморщил лицо, точно отведав кислого.
Я стал уговаривать его писать воспоминания, убеждал, что они были бы крайне полезны
для молодежи, не знакомой с технической работой. Он долго не соглашался,
отрицательно встряхивал курчавой головой.
— Не могу. Не умею. Какой я писатель, некультурный человек!
Но согласился, когда признал, что вспоминания его — тоже служба революции. И,
вероятно, как всегда в жизни своей, приняв решение, он тотчас же взялся за дело.
Писал он не очень грамотно, суховато и явно стараясь говорить больше о товарищах,
меньше о себе. Когда я указал ему на это он рассердился.
— Что мне молиться на себя нужно? Я не поп.
— Разве попы на себя молятся?
— Ну кто еще? Барышни молятся?
Но после этого стал писать более ярко и менее сдержанно о себе.
Был он своеобразно красив особенной, не сразу заметной красотой. Сидит передо мной
сильный, ловкий человек в костюме бойца Красной армии, а я вижу его рабочим,
разносчиком куриных яиц, фаэтонщиком, щеголем, князем Дадешкелиани, безумным
человеком в кандалах, безумным, который заставил ученых мудрецов поверить в правду
его безумия.
Не помню, по какому поводу я упомянул, что у меня, на Капри, жил некий Триадзе,
человек о трех пальцах на левой руке.
— Знаю его, меньшевик! — сказал Камо, и, пожав плечами, презрительно сморщив лицо,
продолжал: — Меньшевиков не понимаю. Что такое? На Кавказе живут, там природа
такая... горы лезут в небо, реки бегут в море, князья везде сидят, все богато. Люди
бедные. Почему меньшевики такие слабые люди, почему революции не хотят?
Он говорил долго, речь его звучала все более горячо, но какая-то его мысль не находила
слов. Он кончил тем, что, глубоко вздохнув, сказал:
— Много врагов у рабочего народа! Самый опасный тот, который нашим языком
неправду умеет говорить.
Само собой разумеется, что больше всего хотелось мне понять, как этот человек, такой
«простодушный», нашел в себе силу и уменье убедить психиатров в своем будто бы
безумии.
Но ему, видимо, не нравились расспросы об этом. Он пожимал плечами, неохотно,
неопределенно:
— Ну, как это сказать? Надо было! Спасал себя, считал полезным революции.
И только когда я сказал, что он в своих воспоминаниях должен будет писать об этом
тяжелом периоде своей жизни, что это надобно хорошо обдумать и может быть я
оказался бы полезен ему в этом случае, он задумался, даже закрыл глаза, и крепко сжав
пальцы рук в один кулак, медленно заговорил:
— Что скажу? Они меня щупают, по ногам бьют, щекотят, ну все такое... Разве можно душу
руками нащупать? Один заставил в зеркало смотреть; смотрю: в зеркале не моя рожа,
худой кто-то, волосами оброс, глаза дикие, голова лохматая — не красивый! Страшный
даже. Зубы оскалил. Сам подумал: «может это я действительно сошел с ума?» Очень
страшная минута! Догадался, плюнул в зеркало. Они оба переглянулись как жулики.
Знаешь? Я думаю: это им понравилось, человек даже сам себя забыл!
Помолчав, он продолжал тише:
— Очень много думал: «выдержу или действительно сойду с ума?» Вот это было
нехорошо. Сам себе не верил, понимаешь? Как над обрывом висел, а за что держусь — не
вижу.
И еще помолчав, он широко усмехнулся, говоря:
— Они, конечно, свое дело знают, науку свою. А кавказцев не знают. Может для них
всякий кавказец — сумасшедший? А тут еще большевик. Это я тоже подумал тогда. Ну, как
же? Давайте продолжать: кто кого скорей с ума сведет? Ничего не вышло: они остались
при своем, я — тоже при своем. В Тифлисе меня уже не так пытали. Видно думали, что
немцы не могут ошибиться.
Из всего, что он рассказывал мне, это был самый длинный рассказ. И, кажется, самый
неприятный для него. Через несколько минут он неожиданно вернулся к этой теме,
толкнул меня тихонько плечом — мы сидели рядом — и сказал вполголоса, но жестко:

— Есть такое русское слово: ярость, знаешь? Я не понимал, что это значит — ярость. А вот
тогда, когда перед докторами, я был в ярости, — так думаю теперь. Ярость — очень
хорошее слово! Страшно нравится мне. Разъярился, ярость! Верно, что был такой русский
бог — Ярило?!
И услышав: — да, был такой бог — олицетворение творческих сил, — он засмеялся.
Для меня Камо один из тех революционеров, для которых будущее реальнее настоящего.
Это вовсе не значит, что они мечтатели, нет это значит, что сила их эмоциональной,
классовой революционности так гармонично и крепко организована, что питает разум,
служит почвой для его роста, идет как бы впереди его.
Вне революционной работы вся деятельность, в которой живет их класс, кажется им чем-
то подобным дурному сновидению, кошмару, а реальная действительность, в которой
они живут, — это социалистическое будущее.
М. Горький
ЭПИЛОГ
«Трагически погиб один из старейших партийных работников в Закавказье т. Камо (С. Т.
Петросян).
14 июля, в 11 часов вечера, т. Камо спускался на велосипеде по Верийскому спуску, по
левой стороне. Навстречу, по правой, шел автомобиль. Фонари у автомобиля горели. Тов.
Камо, не рассчитал и повернул в ту же сторону, куда повернул и автомобиль.
Это было у цирка. На полном ходу велосипед налетел на автомобиль, ударивший т. Камо
передним крылом. Удар был настолько силен, что т. Камо отбросило, и он, ударившись
головой о каменную тротуарную плиту, потерял сознание. Из горла хлынула кровь.
Отсюда он был доставлен в Михайловскую больницу, где он, не приходя в сознание,
скончался в 3 часа утра.
Покойному было около 40 лет».
Таково было первое краткое сообщение в тифлисских газетах от 15 июля 1922 г. о смерти
т. Камо. С тяжелым чувством партия большевиков отозвалась, на неожиданную смерть
товарища, десятки раз уходившего от верной гибели в разгар реакции, осилившего
убийственный режим царских тюрем, а заодно и европейских сумасшедших домов, в
которых каждый, врач был пособником прокурора и сомнительным диагнозом мог
послать на виселицу пациента.
18 июля 1922 года в 51/? часов вечера зал Рабочего дворца в Тифлисе, его вестибюль и
вход были переполнены народом. Собрались все местные партийные ответственные
работники: члены Завкрайкома ВКП(б), тогда еще РКП(б), Союзного совета, ЦИК и СНК

Грузии, ЦК и Тифлисского комитета КП(б)Г, президиума СПСГ, Закбюро ВЦСПС,
Кавкрайкома, ЦК и Тифлисского комитета комсомола и представители Красной армии.
Посреди зала — гроб, окруженный почетным караулом, декорированный зеленью и
цветами. Вокруг гроба и катафалка множество венков:
«Незабвенному Камо от Ленина и Крупской».
«Бессменному часовому пролетарской революции от ЦК РКП(б)».
«Лучшему из бойцов пролетарской гвардии, всю жизнь проведшему в огне борьбы.
Заккрайком, ЦИК Грузии, ЦК КП(б)Г, СНК, ТК, горисполком, СПСГ, ЦК КСМ».
При выносе тела у Рабочего дворца о личности Камо, о его заслугах перед революцией
вспоминает седовласый т. Ф. Махарадзе. Тихо колышется на плечах ответственных
товарищей гроб. Склоняются в горести знамена.
Недалеко от фонтана, на Пушкинском сквере, посреди четырехугольника, образованного
огромными деревьями, приготовлена могила.
Тов. С. Орджоникидзе, выступает над раскрытой еще могилой от имени ЦК РКП(б),
волнение мешает оратору говорить, речь его прерывиста:
— Дорогой Камо! Встретился я с тобой восемнадцать лет назад... За эти восемнадцать лет
мы не раз встречались... И не раз ты излагал нам свои планы борьбы с капитализмом...
Порой эти планы казались несбыточной фантазией... Я помню, как ты говорил об этих
планах с вождем всемирной революции т. Лениным, который любил тебя так сильно...
Когда я встречусь с Лениным, я не знаю, что скажу ему о твоей гибели. Прибывшие из
Москвы товарищи говорят нам: «как вы не уберегли Камо»...
От имени ЦК и БК азербайджанской коммунистической партии говорит т. Якубов.
После него говорят т. Мясников, представитель Союзного совета Закавказья и т. Нариман-
Нариманов. Тов. Ш. Элиава напоминает:
— Девятнадцать лет назад, когда рабочий класс России и Закавказья переходил к
активной борьбе, здесь, на этом самом месте, была организована вооруженная
демонстрация, и знаменосцем во время этой демонстрации был товарищ Камо.
— Товарищ Камо,— обращается Ш. Элиава к открытому гробу,— я помню тебя
восемнадцать лет назад в костюме кинто*, с корзиной, наполненной овощами. А под
овощами революционная литература. Мне приходилось видеть тебя в одежде студента.
Надевал ты и другие одежды — в соответствии с обстоятельствами. А теперь ни я, ни
другие товарищи больше тебя не увидят. Но образ твой и в одежде кинто, и в одежде
князя, и в одежде прапорщика, и в одежде студента,— образ твой с револьвером или
динамитом в руках будет вечно перед нами.

Кинто — тифлисский уличный торговец.
Речи окончены. Родные и друзья прощаются с прахом Камо. Хор исполняет похоронный
марш. Раздается троекратный салют. Военные оркестры исполняют траурный марш. На
площади Пушкинского сквера вырастает свежая могила бойца за рабочее дело.
Так хоронили Камо. Смерть его всколыхнула не только закавказскую партийную
организацию, но и всех бойцов старой гвардии большевиков. Газеты полны были
воспоминаниями о погибшем товарище.
Из Москвы от т. Енукидзе на имя ТК КПГ получена была следующая телеграмма: «Сталин,
я и другие товарищи чрезвычайно опечалены трагической смертью т. Камо, так много
поработавшего и пострадавшего за дело революции, но еще полного сил и энергии для
дальнейшей борьбы и работы».
Товарищи Ворошилов и Фрунзе отозвались из Боржома:
«С чувством глубокой скорби узнали мы о безвременной кончине старого ветерана
революции, т. Камо. Выражаем грузинскому пролетариату глубочайшее соболезнование
по поводу этой новой тяжелой потери в его рядах. Глубоко верим, что память т. Камо
всегда будет свято жить в сердцах пролетариев не только Грузии, но и России».
Товарищи Назаретян и Гогоберидзе, дагестанские товарищи, товарищи из отдельных
окраин Закавказья, кто лично, кто в письмах и телеграммах, присоединились к общему
пролетарскому горю.
«Какая злая насмешка судьбы, — писал т. Мамия Орахелашвили, — что именно в тот
момент, когда товарищи уговорили т. Камо заняться между делом своими мемуарами, и с
этой целью приставили к нему стенографистов, коса смерти, настигает его на улице
Тифлиса. Погиб т. Камо! Но не погибнет то дело, которому т. Камо посвятил всю свою
жизнь».
Здесь уместно будет рассказать, как возникло прозвище Камо, под которым он стал
известен не только товарищам, но и охранке и департаменту полиции царского
правительства.
Камо в конце 90-х годов приехал в Тифлис учиться. Готовил его к экзаменам в качестве
учителя и кстати сказать перевел Камо на совсем другие жизненные пути т. Джугашвили
(Сталин).
«Раз, — передает нам т. Д. Сулиашвили,— когда т. Сосо (Сталин) занимался с ним, в
комнату вошел кто-то из товарищей и стал рассказывать о каком-то интересном
происшествии. Камо в это время писал диктант. Он заинтересовался рассказами, но так
как разговор происходил на русском языке, которым Камо в то время еще плохо владел,
он, не поняв чего-то, стал беспокойно переспрашивать: «Камо, слуши, камо?» (вместо

«кому»). Говорившие расхохотались, и т. Сталин с тех пор иначе его не называл, как Камо.
Прозвище это утвердилось за ним и вряд ли многие знали настоящее его имя».
ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ
В последние годы жизни Камо начал писать свою автобиографию. Смерть помешала ему
довести до конца это дело. Он успел рассказать только о детстве и о нескольких эпизодах
первоначальной революционной своей деятельности. Мы приведем этот рассказ Камо в
том виде, в каком он дошел до нас, осветив некоторые эпизоды документами и
официальными сведениями.
«Родился я, — рассказывает Камо, — в 1882 году», 15 мая, в городе Гори, Тифлисской
губернии. Родители мои жили там же. Происходили они из духовного звания: дед по отцу
был полковой священник, отец же мой был подрядчик.
Помню я себя с пяти лет, помню, как дедушка мой, по матери, тоже подрядчик, брал меня
на спину и забавлял. Дед был очень богатый человек. Он нажил в Туркестане большие
деньги.
Помню еще, как я упал с качелей и разбил себе нос и за это досталось моей тетке.
В детстве я был очень капризным мальчиком. Однажды зимою, в январе, мне захотелось
груш. Они хранились в подвале. Там было много вина, фруктов и всяких вкусных вещей. Я
открыл люк, но сделал это так неосторожно, что сорвался и упал с высоты нескольких
саженей вниз, но разбился я во время этого падения не сильно.
Далее помню, с шести лет я полюбил драться. Постоянно затевал кулачные бои и
приходил в синяках домой. Дома мне за это доставалось.
Лет семи меня отдали учительнице, с которой занимались мои сестры. У нее я выучился
говорить по-русски. Шалостей своих я не оставил. Один раз полез за сливами на дерево,
упал и чуть не распорол себе живот.
Меня задумали отдать по совету дедушки, священника, в Лазаревский институт в
Тифлисе*, но матери не хотелось со мной расставаться и меня отдали в городское
армянское училище. До поступления в это училище я хорошо знал русский язык. За три
года учения я не только ничему не научился, но перезабыл и то, что знал. Говорить по-
русски я тоже совсем разучился.
Учился я очень плохо, особенно не любил арифметики. В свободное время бегал ловить
рыбу или таскал из сада фрукты. Несколько раз чуть не попался. По поведению у меня
больше тройки никогда не бывало».

* Тов. Камо ошибается. Такой институт был в Москве, а не в Тифлисе. По всей вероятности, речь идет о
бывшей армянской семинарии Нерсосян. — Б. Б.
Сестра т. Камо Джаваира вспоминает, что его исключили из первого класса городского
училища за малые успехи по закону божию и за то, что он облил чернилами священника.
Очевидно, это было первое, но не последнее изгнание Камо из школы. Он слегка
сбивчиво, без определенной хронологической линии передает свои воспоминания о ней.
Одно время я увлекался обжиганием тростей из вербы. На масленице предавался своему
любимому занятию — кулачному бою. От усердных занятий этим делом, нос мой даже
изменил свою форму. Раньше он был тонким, а после многих катастроф сделался
широким.
Только в старших классах я полюбил историю и географию. Нравились мне войны и герои.
Я очень любил историю Греции; и эта любовь сохранилась надолго. Попав в 1912 году в
Грецию, я с бесконечной любовью осматривал ее, любовался развалинами и несколько
раз посетил Парфенон. Лет восьми или девяти я зачитывался Майн-Ридом. Был очень
религиозен и пел в церковном хоре.
У меня были сестры, моложе меня, и я любил играть с ними, но дома меня стали
дразнить, что я играю с девчонками. Я стал набирать себе товарищей из семей бедняков,
за мной ходило целое стадо ребят. Это были сыновья каменщиков, красильщиков. С ними
я забирался в наш сад. Мы опустошали сад до того, что садовник, которому эти нашествия
были невыгодны, стал отказываться брать его на попечение. Он говорил отцу: «Твой сын
наведет толпу ребятишек — все оборвут и ничего не удастся собрать. Все труды пропадут
даром».
Мы продолжали кулачные бои в школе с большим жаром.
Я очень много слышал о Гиго Читадзе и преклонялся перед ним. Это было
приблизительно, когда мне исполнилось десять лет. Говорили у нас о Дондарове, об
анархисте Романове. Я их очень уважал. С нами по соседству жил Кецховели.
Лет в пятнадцать я стал знакомиться со студентами. В политической жизни страны я тогда
еще не разбирался, но к студентам чувствовал симпатию.
Читал я в это время Пушкина и увлекался им. Я очень любил географию и усиленно
занимался ею. Мечтал об путешествиях. Разве можно назвать человеком того, кто не
объехал всего мира! Хотелось видеть Париж, Грецию, Рим... И в то же время мне
нравились войсковые парады.
В 1898 году меня выгнали за лень и шалости из школы, и я поехал в Тифлис к тетке.

Гиго (Гола) Читадзе — один из активных народников. В 1883—1884 годах вышла нелегально переведенная
им на грузинский язык «Сказка о четырех братьях». Напечатана на гектографе. — Б. Б.
Ладо Кецховели — знаменитый социал-демократ, убитый в 1908 году в Метехском замке в Тифлисе. — Б.
Б.
Мать хотела, чтобы я был образованным человеком, но она ничего не умела сделать для
этого. Отец мой в противоположность ей был очень безалаберным мотом. Когда мне
исполнилось шестнадцать лет, мы благодаря мотовству отца обнищали.
Когда мы были очень богаты, к нам приходил отцов дядя, бедный, грязный, неряшливый
человек. Моя мать, прекрасно одетая и надушенная, морщилась от его прихода и
небрежно обращалась с дядей, старалась не встретиться с ним. Дядя часто ворчал:
«Девчонка разбогатела, не хочет бедного дядю знать». А я очень любил его, таскал для
него из буфета разные разности и угощал.
Когда мы обеднели, я часто его вспоминал».
В 1901 году Камо едет в Тифлис продолжать учебу. Эта поездка имела для него громадное
значение, дав ему возможность встретиться с т. Сталиным. Само собой понятно, что
встреча со Сталиным, с этой выдающейся фигурой среди идейных и практических
руководителей всей работы революционных социал-демократов в Закавказье, не могла
не оказать решающего влияния на молодого, пылкого, энергичного Камо.
Занятия под руководством Сталина, близкое знакомство с жизнью и деятельностью этого
стального пролетарского революционера были поворотным пунктом в жизни Камо. С
этого момента Камо порывает всякую связь с прошлым и всецело отдается
революционной борьбе, со всем своим пылом и жаром вступает в борьбу с врагами
рабочего класса.
Из биографии Камо, мы видим, что он впервые появился в Тифлисе в 1901 г. и по
счастливому стечению обстоятельств сразу же попал под руководство т. Сталина.
Это была эпоха, когда революционные социал-демократы под непосредственным
руководством т. Сталина развертывали широкую работу среди закавказских пролетариев
и трудящегося крестьянства.
К концу XIX века и к началу XX века Закавказье представляло наиболее отсталую в
экономическом и культурном отношении окраину царской России. Российское
самодержавие превратило Закавказье в настоящую колонию, проводя здесь политику
национального и колониального угнетения, искусственно задерживая развитие рабочего
класса, лишая его самых элементарных прав, узаконивая его зверскую эксплуатацию. В
деревне почти без изменения сохранились многообразные пережитки крепостнических
устоев.
Несмотря на этот суровый, жандармский режим, доведенные до крайности, пролетарии
Закавказья (Баку, Батума, Тифлиса и т. д.) к концу XIX века начинают поднимать голову.

Стихийные волнения среди рабочих принимают широкий характер, нередко выливаясь в
массовые революционные выступления.
Начиная с 900-х годов, под руководством первых кружков революционной социал-
демократии, стихийные волнения рабочих принимают организованный характер и
получают широкий размах, захватывая также деревенскую бедноту, стонущую под игом
дворянско-помещичьей кабалы.
Работа революционной социал-демократии в
Закавказье развертывалась под руководством
т. Сталина. Именно он первый начал и довел
до конца оформление первых кружков
революционной социал-демократии, под его
руководством были созданы крепкие
партийные организации почти во всех
промышленных центрах Закавказья. Один за
другим сколачивал т. Сталин партийные
организации в Тифлисе, Батуме, Баку.
Чиатурах, Кутаисе и т. д. Он налаживает
конспиративную революционную работу этих
организаций.
Но т. Сталин не ограничивается
промышленными центрами. Вместе с
оформлением партийных организаций в
промышленных центрах он устанавливает
через эти организации, через рабочих
выходцев из деревни связь с деревенской
г-	V	V
беднотой, создавая партийные ячейки и кружки в деревнях.
История всего революционного движения в Закавказье, начиная с первых дней его
зарождения, неразрывно связана с именем т. Сталина, с его работой. Тов. Сталин высоко
поднял знамя революционного марксизма, неуклонно проводя в своей теоретической и
практической работе ленинскую линию, принципы ленинской «Искры», он был
создателем и творцом большевистских организаций Закавказья.
Касаясь этого периода, нельзя привести ни одного значительного факта из истории
революционного движения в Закавказье, из истории борьбы партии за ленинскую линию,
который не был бы связан с именем т. Сталина.
В 1900 г. под руководством т. Сталина организуется забастовка табачников в Тифлисе,
закончившаяся победой рабочих.
В 1901 г. в Батуме под личным руководством т. Сталина организуется нелегальная
партийная работа, сколачивается партийная организация из передовых рабочих. Батум к
этому времени был одним из крупнейших промышленных центров Закавказья, с
количеством рабочих до 10 тысяч человек. Большинство из них были выходцами из
деревни, крепко связанными с деревней. Среди них и развернул большую работу т.
Сталин. Он же организовал в Батуме нелегальную типографию, печатал прокламации,
брошюры, которые распространялись как среди рабочих, так и среди трудящегося
крестьянства Грузии. Тов. Сталин сам ведет с рабочими занятия, знакомит их с основами
учения марксизма-ленинизма, стратегии и тактики революционной борьбы, с техникой
конспиративной работы. Результатом этой работы была массовая стачка батумских
рабочих в 1902 г., закончившаяся полной победой рабочих и мощная политическая
демонстрация рабочих, организованная под руководством т. Сталина. Эта демонстрация
закончилась кровавым столкновением с войсками. Царские опричники устроили
настоящую бойню рабочих, расстреляв и искалечив до сотни людей.
Эта грандиозная по тому времени демонстрация имела колоссальное значение, вызвав
живой отклик во всех концах Закавказья, массовое революционное движение в городах и
селах. Рабочие батумских заводов, прошедшие школу революционной борьбы под
руководством т. Сталина, рассеялись по деревням и повели широкую агитацию среди
трудящихся крестьян, организуя ячейки и кружки революционной социал-демократии.
Арестованный и посаженный в тюрьму т. Сталин не прекращает боевой работы, руководя
из тюрьмы революционной деятельностью. В итоге революционное движение не только
не было сломлено, но еще более расширилось и усилилось. В том же году в Батуме было
проведено более 30 стачек, а в 1903 г. — большая политическая демонстрация с
красными знаменами и политическими лозунгами.
Переведенный в кутаисскую тюрьму т. Сталин с той же энергией продолжает свою
руководящую работу. Он ведет большую работу как в самой тюрьме среди арестованных
товарищей, так и устанавливая связь с товарищами вне тюрьмы. Благодаря Сталину
кутаисская тюрьма превратилась в настоящий университет, откуда выходили уже идейно,
политически вполне подготовленные, крепкие революционеры-большевики.
Наряду с громадной практической руководящей работой т. Сталин вел самую
беспощадную, непримиримую борьбу с меньшевиками. С самого начала т. Сталин
выступает как последовательный ленинец, как непоколебимый соратник Ленина,
проводник принципов ленинской «Искры». Громадная эрудиция, большой опыт
повседневной революционной борьбы давали ему полную возможность вскрывать корни
оппортунистической природы будущих меньшевиков и узких националистов, изоблачить
их на каждом шагу. Тов. Сталин буквально не дает «дышать» оппортунистам, переезжая с
места на место, проникая всюду, где оппортунизм свил себе гнездо, беспощадно
раскрывая перед рабочими массами и трудящимся крестьянством их трусливость, их
насквозь прогнившую оппортунистическую политику, создавая повсюду атмосферу
боевой революционной работы, классовой непримиримости в отношении «героев фраз».
Шаг за шагом сколачивал он организационно крепких, стойких, самоотверженных борцов-
революционеров, крепил и пестовал ряды большевиков-ленинцев, громил лидеров
будущего меньшевизма, разоблачая меньшивизм, как мелкобуржуазную,
антипролетарскую идеологию и политику.

Вот каково было в самих общих чертах положение на фронте революционной борьбы,
когда Камо встретился со Сталиным, стал учиться революционной науке под
руководством т. Сталина.
Камо в своих воспоминаниях подчеркивает, что впервые Сталин указал ему на
революционный путь, начал снабжать его революционной литературой. Именно занятия
со Сталиным, его руководство, его указания, его беззаветная революционная борьба
закалили Камо, воспитали в нем черты того бесстрашного революционера, бойца за
ленинизм, который поражал всех впоследствии своим героизмом и отвагой.
— После встречи со Сталиным,— говорит Камо,— я стал социалистом.
Вот что рассказывает об этом т. Ханоян в своем воспоминании о Камо:
«Тов. Сталин хотел повлиять на Камо и превратить его в профессионального
революционера; Сталин очень искусно подходит к своей цели. Сперва дает ему книги
художественного характера, а потом начинает готовить его и объяснять, что такое
классовая борьба».
Тов. Сталину, как основателю и руководителю большевистских партийных организаций
Закавказья, нужны были люди для технической работы. И вот он вербует Камо как своего
ученика и готовит его к революционной деятельности. В 1902 г., когда Камо было
двадцать лет, после отъезда т. Сталина в Батум, где он организует Батумский комитет
РСДРП, Камо становится своим постоянным человеком в подпольной организации РСДРП.
ПЕРВЫЕ ШАГИ
Камо понемногу втягивался в революционную работу. Это была эпоха героической
борьбы против самодержавия. Под непосредственным руководством т. Сталина шла
глубокая подпольная работа среди рабочих и трудящихся Закавказья, все шире и шире
развертывалось революционное движение, охватывая новые слои рабочих и трудящихся,
выливаясь в массовые стачки и мощные демонстрации: политическая демонстрация в
Батуме, массовые стачки и демонстрации по всему Закавказью в 1903 году и кт. д. Все это
было плодом деятельности революционных социал-демократов под руководством
Сталина. Эта борьба против самодержавия требовала кровной спайки подпольных
работников, беззаветной самоотверженности и героизма.
Камо был точно создан для этой борьбы. Знакомство и занятия со Сталиным закалили его
волю, воспитали в нем черты бесстрашного бойца подпольщика, и он всей душой
отдается этой работе. Вот что он рассказывает о своих первых шагах в этом направлении:
« ...Вначале я исполнял небольшие поручения товарищей: узнавал, где устраиваются
кружки, сообщал адреса участвующих в этих кружках. Как-то летом в 1903 году партии
понадобилось незаметным образом разбросать прокламации. Я взялся за это дело и
благополучно выполнил его. Прокламации были разбросаны на Авлабарском мостике...
Помогал устраивать нелегальные библиотеки.
В другой раз в декабре нужно было перевезти в новое помещение типографию. Дело
было опасное. По закоулкам и переулкам я перенес все, что нужно было и сдал
товарищу...»
В ноябре т. Сталин должен был уехать в Батум. В Батуме в то время было около
двенадцати или тринадцати тысяч рабочих на заводах Нобеля и Ротшильда. Сталину
поручено было организовать эти пролетарские массы.
В то время в Батуме жили Чхеидзе и Н. Рамишвили, известные впоследствии меньшевики.
Живя в Батуме, который являлся в то время одним из крупных промышленных центров
Закавказья, они отнюдь не задавались целью организовать рабочих для революционной
борьбы, а ограничивались «культурно-просветительной» работой среди служащих
государственных учреждений. В лице Чхеидзе и Рамишвили т. Сталин встретил ярых
противников налаживания революционной работы среди рабочих и создания партийной
организации. Они доказывали, что рабочие «еще не созрели для революционной
работы». Сталину пришлось повести борьбу против этих «культуртрегеров»,
непосредственно связаться с самими массами рабочих и лично .создать крепкую
партийную организацию в Батуме.
«Сталин оставался в Батуме, — продолжает Камо, — до мартовских забастовок. Он
приезжал, чтобы перевести меня работать туда же, но после мартовских событий* его
арестовали, а я остался в Тифлисе.
Я привозил литературу рабочим, строившим мост через Куру.
В 1903 г. мне удалось наладить печатание армянских книг. Я и еще один пропагандист
достали шрифт и другие типографские принадлежности через наборщика Давида,
основательного пьяницу. Мало-по-малу мы организовали типографию.
Около этого времени была назначена очень важная конференция, на которой должны
были быть представители всех районов. Прилегающие к месту собрания кварталы
охранялись нашими постами, а я проводил товарищей по группам в два-три человека в
комнату собрания.
*Расстрел рабочей демонстрации в Батуме 9 марта 1902 г.— Б. Б.
В феврале мы готовились к демонстрации. Но незадолго до намеченного дня все
товарищи были арестованы, и демонстрация не состоялась. За мной не следили, я еще не
был на подозрении и мог работать. Демонстрацию удалось устроить в 1903 году. Я не был
членом комитета, но со мной считались, и я предложил такой план: крестьяне должны
были наловить много ворон и привязать к вороньим ножкам красную папиросную бумагу

с надписью: «Долой самодержавие!» Я предполагал, что полиция, увидя ворон с
красными бумажками, растеряется, начнет по ним стрелять и даст таким образом нам
возможность подольше продержаться на улице. Мой план не был принят. Товарищи
решили купить детские воздушные шары, привязать к ним красные записочки и таким
образом отвлечь внимание полиции. В то время полицмейстером был Ковалев. Когда я
проходил мимо него с шаром, он строго приказал мне убраться, грозя арестовать. Я зашел
в дом, переоделся, и он меня не узнал. Как раз в это время шли богатые татарские
похороны. У меня было бумажное знамя. Один из товарищей купил вишневое деревцо в
питомнике, и мы подняли знамя на этом деревце, замешавшись среди участников
похоронной процессии. Началась сумятица, все разбежались, мертвец остался один.
Полиция начала арестовывать демонстрантов. Я спасся вместе со знаменем.
Мне поручили передаточный пункт между комитетом и типографией, которую я устроил.
В работе приходилось сталкиваться с интеллигентами. Я часто с ними ссорился. Они то
опаздывали на собрания, то отказывались притти на митинг.
В 1903 году летом, во время всеобщей южной забастовки, мне удалось напечатать и
разослать по двадцати пять тысяч экземпляров прокламаций («Восьмичасовой день»,
«Государственная казна, или хитрая механика», «Что нужно знать и помнить каждому
рабочему» и др.). Деньги с товарищей мы брали только за бумагу. Для большей
безопасности мы приносили литературу через публичный дом. Я под видом приказчика
приносил с собой тюк литературы в расположенный поблизости публичный дом. Садился
в зале и поглядывал, не увязались ли за мною шпики. Убедившись в том, что за мною не
следят, относил литературу благополучно домой.
После февральской демонстрации нужно было выпустить новые прокламации. Для этого
нам всем следовало собраться. Это было не легко, так как за всеми нами шмыгали шпики.
Однако, дьякон одной из церквей Тифлиса согласился предоставить свою квартиру под
собрания. Он сам даже предложил после собрания вывести товарищей маленькими
группками по два, по три человека. Под прикрытием церкви мы сделали все, что нам
нужно было.
После южных забастовок мне поручено было ликвидировать типографию. Я хотел продать
станок и шрифт за тридцать тысяч рублей. Деньги были нам нужны для других партийных
предприятий.
В 1903 г. в Кавказском союзном комитете не было совсем денег. Я ходил из дома в дом,
искал, искал, а их все не было да не было. Мы жили тогда вместе с товарищем Аршаком
Якубянцем. Хозяйка нашей комнаты почему-то усердно ухаживала за мной, приглашала
меня к себе, говорила, что ей нравятся мои руки... Ее муж был богатый фельдшер. Я часто
спрашивал Аршака чего хозяйке от меня нужно и чего ради она так ухаживает за мной.
Как-то случилось так, что я вопреки собственному желанию все-таки вступил с нею в
интимные отношения. Правда, это вызывало во мне отвращение, но так как другой
конспиративной квартиры не было, приходилось терпеть.

Когда в комитете не оказалось ни копейки денег, мне пришлось занять их у этой
женщины, я приобрел бумагу и отпечатал прокламации и брошюры.
В феврале 1903 г. нами была выпущена прокламация ко всем гражданам. При нашей
партийной организации была образована для мелких поручений ученическая группа.
Группа была составлена из гимназистов, реалистов, учеников технического и
землемерного училища по нескольку человек от каждого учебного заведения.
Тифлисский комитет партии поручил мне собрать учеников и распределить между ними
прокламации. Они должны были разбросать их по подъездам и, если возможно, раздать
по рукам. Я дал им только часть прокламаций, а группе из трех человек предложил
разбросать прокламации вечером в театрах — в Казенном, Артистическом и Дворянском.
Ученики согласились разбросать прокламации, но пойти в театры отказались. «Мы
попадемся из-за этого мелкого дела, — говорили они. — Нам не удастся окончить ученье
и позже сделать что-нибудь большее. Если мы окончим спокойно ученье, то впоследствии
принесем больше пользы».
Я всячески уговаривал их, доказывая, что только тот, кто может и хочет делать маленькое
дело, будет в состоянии со временем исполнить и большое. Они меня очень рассердили
своим отказом. В конце-концов шесть наиболее смелых учеников пообещали притти ко
мне вечером 19 февраля, чтобы взять прокламации для театров.
В условленное время я принес прокламации. Ждать мне пришлось долго. Вероятно,
повсюду в театрах уже окончилось первое действие, а ко мне никто не при- 50 ходил.
Тогда, несмотря на то, что на моем попечении была типография, я от досады сам
отправился в Артистический театр, где в этот вечер шел «Гамлет» на армянском языке.
Я отыскал надежного знакомого и передал ему ключ от своей квартиры, где находилась
типография, попросив его в случае моего ареста передать ключ товарищу, чтобы
немедленно убрали типографию. Если бы я попался, я несколько дней не указывал бы
местожительства и таким образом спас бы типографию от разгрома. Затем я забрался на
галерку и ждал момента, когда Гамлет видит тень своего отца и 'когда все внимание
публики направлено на сцену. В этот момент я швырнул пачку в пятьсот штук
прокламаций по направлению центральной люстры. Они полетели, как белые лебеди.
Произошел большой переполох. Публика начала их расхватывать. Жандармский
ротмистр, известный своей свирепостью, стал грубо отбирать их и чуть не получил
пощечину от одной высокопоставленной дамы. Она с Ненавистью сказала ему: «Вы —
блюститель порядка, почему же вы это допустили? А раз допустили, что бросают
прокламации, то дайте их прочитать».
*Аршак Зурабов — делегат II съезда, был большевиком.

Пользуясь суматохой, я ускользнул из театра, перешел через улицу и, остановившись на
Головинском проспекте, стал наблюдать, как полиция обыскивала всех выходящих из
театра и арестовывала подозрительных. Я смотрел и смеялся над одураченной полицией.
Потом я отправился в дом Аршака Зурабова, где было много других товарищей и
рассказал им обо всем. Они хлопали меня по плечу и называли героем дня. Эта
товарищеская похвала доставила мне большое удовольствие. Подобные же штуки в
театрах я много раз повторял в продолжении того года, и всегда мне удавалось
благополучно скрыться.
Забавный случай произошел во время распространения первомайских прокламаций в
1904 г. Мы вместе с товарищем принесли прокламации, и товарищ обещал их бросить в
Казенном театре. В тот вечер ставили «Ромео и Джульетту». На спектакле присутствовал
помощник главнокомандующего Голицына генерал Фрезе. Первый акт кончился, начался
второй. Товарищ медлил. После второго акта я не вытерпел, отнял у него штук пятьсот
прокламаций и бросил их. Одна из них попала прямо в голову генералу Фрезе, что
вызвало у него припадок бешенства. Полиция и жандармы с яростью начали аресты. В
итоге были арестованы все наборщики, жившие в Мтацминдах*, я же и в этот раз спасся».
*Нагорный квартал в Тифлисе.
ПЕРВЫЙ АРЕСТ
У же в то время Камо часто приходилось выполнять опасные поручения, и он всегда с
честью выходил из затруднений. Он был неистощим в выдумках. Конспирация его
отличалась при этом какими-то своеобразными чертами юмора: точно конспирируя, он
каждый раз подчеркивал свое торжество над одураченным врагом. Смелость и богатство
выдумки молодого Камо тогда уже привлекали внимание товарищей. Вот как т. Анета
Сулаквелидзе* рассказывает о революционной работе Камо в эпоху его первого ареста.
«Камо я видела в Кутаисе. Он производил очень приятное впечатление своей энергичной
и веселой наружностью. Камо в шутливой форме рассказывал одному из товарищей о
своих похождениях, которые, однако, имели очень серьезное революционное значение и
характеризовали его как неустрашимого человека. Вез он как-то нелегальную литературу
из Тифлиса в Кутаис, нарядившись в костюм Мелкого спекулянта. На станции он покупал
какую-нибудь дрянь с тем, чтобы немного дальше перепродать купленное и притом
непременно с барышом.
* Анета Сулаквелидзе по нашей просьбе написала воспоминания о своих встречах с Камо. Она
познакомилась с ним на квартире автора, в Кутаисе.

Как-то пришлось мне ехать из Кутаиса в Тифлис по партийным делам. На обратном пути,
на станции Хашури (ныне Сталиниси) я вошла в буфет выпить воды. Вдруг появляется
какой-то кинто в широких шароварах и шепчет мне таинственно: «Не узнаешь? Войди-ка в
этот вагон».
Сперва я было рассердилась, приняв все это за шутку какого-то незнакомого кинто. Ведь
они славятся в Грузии так же, как в Париже гамены. Но потом смекнула, что тут что-то
неладное и вошла в указанный мне вагон. Присмотревшись к кинто внимательно, я
узнала Камо и, не обнаруживая знакомства с ним, уселась».
Роль свою Камо играл мастерски. Камо вез с собой большую открытую корзину с
персиками, а под персиками лежала нелегальная литература. Камо был, несомненно,
талантливым артистом. И был он не только артистом своего дела, но умел как бы
перевоплощаться, принимая на себя любой облик, надевая любую маску и появляясь
перед жандармами то в виде кинто, то в виде князя, то студентом, то грузинским
крестьянином. И ни разу он не выдал себя. По мере увеличения опыта в революционной
работе эта черта в нем со временем еще более окрепла и развилась. Она выручала его не
раз в случаях, казавшихся совершенно безнадежными. Но вот настал момент, когда Камо
пришлось впервые войти в двери царской тюрьмы. Случилось это в 1903 году.
Это событие с точки зрения властей обрисовано в протоколе судебного следователя
Малиновского от 30 июля 1908 г., составленном значительно позже рассказываемого
факта. Протокол этот отлично иллюстрирует рассказ самого Камо о его первом,
относительно неопасном, пленении царской властью.
Протокол
1908 года, июля месяца, 30 дня, г. Тифлис, судебный следователь по особо важным делам
округа Тифлисского окружного суда Малиновский при нижеподписавшихся понятых
производил осмотр препровожденного при предложении прокурора Тифлисской
судебной палаты от 29 сего июля за № 1723 дознания Кутаисского губернского
жандармского управления по обвинению внука священника Семена Аршакова. Тер-
Петросова в преступлении, предусмотренном 2 и 4 ч.ч. 252 ст. уложения о наказании, при
чем оказалось: осматриваемое дознание возникло 27 ноября 1903 года, а окончено 23
января 1904 года; из него усматривается, что 27 ноября 1903 года по прибытии на
станцию Батум поезда № 5 жандармский унтер-офицер Евтушенко задержал прилично
одетого господина, приехавшего с этим поездом, показавшегося ему подозрительным, с
небольшим парусиновым чемоданом и небольшой плетеной корзиной в руках, по
вскрытии которых в них оказалось 1073 листа прокламаций Кавказского союза Российской
социал-демократической рабочей партии на русском, грузинском и армянском языках
одного и того же содержания. Прокламации эти были все свежеотпечатанные, при чем на
верхнем экземпляре пачки русских прокламаций карандашом было написано: «Батум»;
на верхнем экземпляре пачки армянских прокламаций — «Поти», и на верхнем
экземпляре пачки грузинских прокламаций — «Батум»; при этом молодом человеке
оказалась паспортная книжка № 93/1902 года на имя жителя г. Гори священнического
внука Семена Аршакова Тер-Петросова. На возникшем по этому поводу дознании было
установлено, что Тер-Петросов ехал с билетом третьего класса Тифлис — Батум, при чем
им была сделана остановка на станции Рион, билет этот был выдан на станции Тифлис 26
ноября 1903 года на поезд № 3 до Батума. Тер-Петросов, как видно из оказавшегося при
нем паспорта, родился 16 июня 1882 года и сын горийского жителя Аршака Нерсесовича
Тер-Петросова, что, будучи задержан жандармом Евтушенко, он предложил ему деньги
за освобождение, но тот его не освободил, и данные деньги представил по начальству,
что надписи карандашом на прокламациях очень сходны с несомненным почерком Тер-
Петросова, что этот Тер-Петросов в январе 1903 года пытался провезти из Тифлиса с
александропольским поездом чемодан с 2000 экземпляров нелегальной литературы, но
чемодан этот был тогда задержан, а он сам успел скрыться, что по требованию
помощника начальника Кутаисского губернского жандармского управления в Батумской
области у отца задержанного Тер-Петросова Аршака Нерсесовича Тер-Петросова в г. Гори
11 декабря 1903 года был произведен жандармский обыск, но ничего преступного
обнаружено не было, что вслед за задержанием Семена Тер-Петросова в ватерклозете
была поднята жандармом Гурьевым брошенная Тер-Петросовым записка на грузинском
языке следующего содержания: «Здравствуйте, товарищи! Кое-что получили и высылаем
вам; просят, умоляют выслать им корреспонденцию; ничего не получают и поэтому спят,
потом по обыкновению вы сами скажете против них, что они ничего не делают; через
подателя записки пришлите деньги; если и за ноябрь пришлете, то делу окажете большое
содействие. Положение критическое, армянский шрифт есть, русского тоже достанем и
затем пришлем. Мустафа. 12 ноября 1903 года». Но как видно из дознания, личность
автора этой записки «Мустафы» установить не удалось. Далее из дознания усматривается,
что задержанный Тер-Петросов при допросе его 28 ноября 1903 года в качестве
обвиняемого назвал себя Семеном Аршаковичем Тер-Петросовым, сыном Аршака
Нерсесовича Тер-Петросова, жителя г. Гори, и родившимся там же 16 июня 1882 года и
заявил, что у него есть четыре сестры: Джаваира, Арусяк, Сандухта и Люсик, что его
фотографическая карточка была предъявлена его отцу Аршаку Нерсесовичу Тер-
Петросову, и тот в ней признал своего сына Семена, что у Аршака Тер-Петросова есть
родные братья Иван в Тифлисе, Михаил и Степан в Гори и Гавриил, телеграфист на
станции Скра или Карели, двоюродный брат Александра Семеновича Тер-Петросова в
Батуме — купец. Наконец, из дознания усматривается, что при нем фи-гурировала
фотографическая карточка Семена Аршаковича Тер-Петросова, которая предъявлялась
помимо отца его еще служащему в управлении Закавказских железных дорог Гавриилу
Степановичу Цвеньеву, который в ней опознал своего товарища по школе. Семена Тер-
Петросова, но по вскрытию приобщенного к дознанию конверта с надписью:
«Вещественные доказательства по делу Тер-Петросова», в таковом карточки этой не
оказалось (вскрытый конверт со вложенными в него вещественными доказательствами,
перечисленными в особой описи, приобщенной к дознанию, обратно запечатан печатью 1
судебного следователя), и что паспортная книжка Семена Тер-Петросова, выданная ему
31 июня 1902 года за № 93 Горийским уездным управлением, представлена помощником
начальника Кутаисского губернского жандармского управления в Батумской области в

департамент полиции 27 января 1904 г. за №
145. Более ничего имеющего значения для
настоящего дела по дознанию не обнаружено.
Судебный следователь Малиновский.
Интересно сопоставить этот казенный
документ с воспоминанием самого Камо.
«Осенью нужно было отправиться для работы
в Батум. Всюду сновали толпы русских шпиков.
Многих арестовывали и между прочим того,
кто должен был взять типографию и отдать
мне деньги, так что денег я не получил. Я был
назначен транспортером и должен был
перевезти из Баку в Кутаис три пуда
литературы «Борьба пролетариата» на
русском, армянском и грузинском языках. На
поездку товарищи мне давали 25 рублей и
всегда удивлялись по моим отчетам тому, как
я ухитрялся мало тратить. Билет стоил четыре рубля. Я ехал в ту сторону с билетом, а
обратно под скамейкой. Обедал я не больше одного раза за все время поездки и как
всегда был голоден. Однажды я благополучно привез из Батума в Кутаис пять пудов
литературы, шрифта и типографский станок. В четыре часа я зашел к знакомому доктору,
где меня накормили и дали возможность выспаться. Было очень стеснительно, что меня,
такого грязного и вонючего, поместили в комфортабельном кабинете. Я должен был ехать
обратно в Батум. Товарищ купил мне костюм и, переодевшись, я стал походить на
настоящего джентльмена...
В Батуме было много контрабандистов и слежка была поэтому строже. Я должен был
отнести литературу к одному рабочему, работавшему в литейном цехе у Ротшильда. В
одиннадцать часов ночи я понес тюк на себе. Хотя я был одет довольно прилично,
жандармы все-таки выследили. Один из них меня остановил. Увидя, что мой тюк набит
исключительно бумагой, он повел меня в полицию. Дорогой я предложил ему денег с
тем, чтобы он отпустил меня. Я предложил ему сначала пятнадцать рублей, потом
двадцать и, наконец, все, что у меня было — двадцать пять рублей. Но жандарм денег не
взял и отдал меня полиции. Со мной была литература о поездке царя Александра* в
Италию и о Серафиме Саровском. Меня арестовали и хотели избить, но я поднял крик, и
меня оставили в покое.
Не царя Александра, а Николая II. — Б. Б.

Кроме литературы при мне было крайне компрометирующее письмо. Могли арестовать
того товарища, к кому оно было адресовано. Мне удалось его украсть со стола и
проглотить. Когда ротмистр хватился, что было еще письмо в синем конверте, я стал
уверять его, что письма не было и что это он принял за конверт синие телеграфные
бланки. Так жандармы и не нашли письма.
Ночью перевели меня в батумскую тюрьму. Вели четыре жандарма, и моя надежда
удрать по дороге не сбылась. Посадили в одиночку, и так я отсидел месяца четыре.
Никого ко мне не допускали. Побег при таких обстоятельствах был невозможен. Я стал
проситься в общую камеру и скоро добился своего. Попав в общую камеру, стал
осматриваться. Стены вокруг тюремного двора оказались невысоки, аршин до семи. С
одной стороны была гимназия, с другой — бульвар. Я стал подговаривать товарищей к
побегу, но надо мной только смеялись: «Ну что же через стену ты перепрыгнешь, а там
тебя все равно схватит пограничная стража».
Политических в тюрьме было очень много, и вели себя они вольно. Как-то раз даже была
вызвана в тюрьму полиция.
При своем аресте я дал показания, что я житель Гори и уехал оттуда в поисках службы. В
паспорте у меня не было обозначено место моего жительства. Чемодан же с литературой,
— я утверждал, — мне дал какой-то человек, и, попросив помочь донести, скрылся
незаметно, а я, ни в чем не виновный, попался.
Все это я повторил при случае и полицмейстеру. Тогда он запросил обо мне моего отца.
Отец ответил, что я уже три года пропадаю где-то. Когда я впоследствии спросил, почему
он так ответил, помешав мне этаким образом добиться свободы, отец сказал: «Что же, я
из-за тебя перед богом и царем лгать буду?»
Мне угрожали каторгой. Я просил полицмейстера из сострадания к моим бедным сестрам
помиловать меня. И сказал при этом, что царь Николай из-за несправедливости
окаменеет на престоле...
Полицмейстер строго приказал мне не болтать глупости. Тут за меня вступились
товарищи. Они стали наступать на полицмейстера крича, что оскорбил товарища словом
«болтает». Полицмейстеру пришлось извиниться. У него сложилось мнение, что мои
товарищи оказывают дурное влияние на других заключенных, и их перевели из этой
тюрьмы. Нас, как казавшихся менее опасными, оставили на месте.
Я распределял продукты, которые нам присылались по воскресным дням: поросят, гусей,
уток. В итоге мы очень хорошо питались в тюрьме».
Побег
«Настал, как мне казалось, удобный момент.

Ночь была темная, шел дождь. Перед тюрьмой стоял всего один солдат. Ни на западной,
ни на восточной стороне никого из часовых не было. Солдату было приказано палить, не
допуская на сажень до стены. Я попробовал взобраться на стену, но по другую сторону
оказался жандарм, и мне пришлось возвратиться обратно в камеру. Однако, я не
отказался от побега. Так как я болел малярией, то доктор мне разрешил рано утром
гулять. Вот в одно яркое солнечное утро я гулял и следил за тенью солдата, который
занялся свиньями с соседнего двора. Свиней этих арестанты приучили проделывать
разные штуки. Выбрав удобный момент, я рванулся, перепрыгнул через стену и упал;
встать было трудно, но я все-таки тотчас же встал и стал смотреть, где пограничная
стража. Со мной всегда было зеркало, я вынул его из кармана, натер щеки, чтобы они не
были такими бледными, оправил тужурку и по возможности спокойно пошел к углу
улицы. Здесь стоял какой-то мальчик. Он спросил у меня, который час; я же попросил его
найти извозчика.
Вдруг вижу по улице бегут два человека. Куда скрыться? Я увидел на правой стороне
улицы открытые двери и на случай опасности приблизился к ним. Но все обошлось
благополучно. Люди эти бежали по своим делам. Я спокойно сел на извозчика и поехал
по адресу, который получил в тюрьме. Товарищи, которые меня там встретили, так мне
обрадовались, что хотели заплатить извозчику рубль. Мне едва удалось уговорить их не
делать этого, чтобы не возбуждать подозрений, и заплатить, как было условлено,
тридцать копеек.
Я был небрит, бриться же в парикмахерской было опасно. Товарищи принесли талахи*, я
ею намазался, и лицо мое стало совершенно гладким.
Никогда не забуду такого прекрасного чувства свободы, которое я испытал, когда
перепрыгнул через стену. Сияло солнце, море плескалось вблизи, и — свобода, полная
свобода, после тюрьмы. Хотелось бежать, но бежать я боялся, я весь превратился в
зрение, — все ждал, не приметил ли меня кто-нибудь. Никогда больше не переживал я
такого полного чувства радости...
Меня хватились только часа в два, когда приехал адвокат, чтобы опросить меня.
Арестанты, не любившие одного тюремного служащего, сказали, что это он меня
выпустил, и он лишился службы. Полицмейстер, узнав о моем побеге, сильно ругался и
признавался, что он обманулся во мне, считая меня скромным. «Я других перевел, чтобы
они его не портили. Он разбойник, а не политический, где же это видно, чтобы
политические бежали из тюрьмы!»
* Талахи — земля с примесью вещества уничтожающего волосы.
Через неделю, в праздник 1 октября, я одел новую черкеску, выкрасил волосы и поехал на
вокзал вместе с двумя провожавшими меня товарищами членами большевистской

организации — Вано Каландадзе и Элисо Ломинадзе. Я благополучно добрался до
Тифлиса, где еще раз увидел жандарма, схватившего меня. Он был переведен сюда с
повышением.
В Тифлис мне пришлось ехать в день церковного праздника. Поезд был полон
грузинскими князьями, была музыка, все подвыпили. Я назвался имеретинским князем.
За мной ухаживали, а я играл на зурне. Когда мы стали подъезжать к тифлисскому
вокзалу, я поспорил с одним князем, что ему ни за что не пройти всю платформу, играя на
зурне. Он хотел непременно выиграть пари, пошел с зурной, толпа за ним, а я
воспользовался суматохой, нанял извозчика и скрылся. Все кричат, спрашивают, где
князь, а князь-то исчез». О пребывании Камо в батумской тюрьме т. И. Певцов вспоминает
следующее: «Моя встреча с Камо произошла в 1903 г. в июле. Я попал в батумскую
тюрьму после недельного допроса с пристрастием в 4 участке. Обвинялся я в том, что был
зачинщиком забастовки на заводе Пассека и участвовал в покушении на провокатора и
штрейкбрехера Александрова. Тогда мне было всего около семнадцати лет. В голове еще
бродили всякие предрассудки, уцелевшие от детства. Я еще верил в бога и даже в
тюремной камере пребывал с крестом на груди.
После долгих расспросов о том, как я попал в тюрьму, в чем обвиняюсь, как идет стачка и
т. д., т. Камо обратил внимание на мой крест. Он очень осторожно вел со мною в течение
нескольких дней беседу о происхождении креста, о его значении, о том, кто был Христос.
Его возражения против религии производили на меня огромное впечатление, особенно
же бил он меня картинами жизни попов — столпов веры и царя.
Вначале я горячо защищался, извлекая из старого своего арсенала новые и новые доводы,
которые он разбивал не спеша, но без промаха.
В результате этих бесед с т. Камо, я убедился в ложности своих позиций, и крест,
висевший у меня на шее со дня рождения, полетел в парашу при общем одобрении всех
сидящих в камере.
Я вспоминаю, как сейчас, как заблестели глаза у т. Камо, какою радостью и любовью они
были полны. Он убеждал меня в будущем при беседах с рабочими осторожно касаться
бога, не горячиться, терпеливо выслушивать их и лишь постепенно разуверять, особенно
используя в этих беседах явления природы и основательно подготовившись к этим темам.
Это предупреждение Камо потом принесло мне большую пользу, в особенности в спорах
с сектантами в Батуме и Баку.
Месяц сидения в одной камере с т. Камо прошел почти незаметно за спорами и
беседами.
Когда Камо бежал из тюрьмы, я лишился превосходного товарища, учителя и
необычайного весельчака. Камо редко хандрил. Его мечтою было скорее уйти из тюрьмы
и снова броситься в водоворот экономической и политической борьбы.

Хорошо продуманный план бегства он осуществил блестяще. О своих намерениях он
почти никому не говорил, о них знали всего несколько товарищей, сидело же нас в
камере около сорока человек. После побега Камо, многие перетрусили, боялись
репрессий, выражали недовольство и с нетерпением ждали вечерней поверки. Кончилось
дело тем, что нас лишили на три дня очередных прогулок.
Одна из стен нашей камеры была продолжением наружной тюремной стены,
обращенной к мужской гимназии, и двор гимназии и прилегающая улица пустели после
занятий, что не ускользнуло из внимания т. Камо.
Крайнее окно камеры с железными решетками отстояло от тюремной стены не более чем
на метр и метра на два возвышалось над землею. Ходили мы на прогулках вдоль нашей
камеры, часовой находился в противоположной стороне двора и ходил взад и вперед
вдоль другой стены. Случалось, что он заходил за угол нашей камеры, при чем в дневные
часы часть двора была закрыта тенью.
Вот это и учел т. Камо. После обеденной прогулки он, улучив момент ухода часового за
угол, прыгнул сначала на окно, а оттуда на тюремную стену.
Все это произошло так быстро, что даже многие из нас не заметили случившегося. Побег
был обнаружен только вечером, что дало возможность т. Камо замести следы».
Немедленно после побега Камо во все концы Грузии полетели полицейские и
жандармские отношения. Синие охотники пустились за красной дичью. Вот что сообщает
исполняющий должность батумского полицмейстера капитан Чиковани:
Г. помощнику начальника
Кутаисского губернского
жандармского управления
в Батуме.
М. В. Д.
ПОЛИЦМЕЙСТЕР
ПОЧТОВОГО ГОРОДА БАТУМА
№ 3997
10 сентября 1904 г,
г. Батум.
Смотритель батумской тюрьмы рапортом от 17-го сентября за № 1943 донес мне, что 17
сего сентября в начале 1-го часа пополудни обнаружен побег из тюрьмы арестанта
Симона Тер-Петросова, содержащегося в тюрьме по обвинению его в государственном
преступлении и числящегося содержанием за Тифлисскою судебною палатою.

При каких обстоятельствах совершен им побег, пока не выяснилось; дознание
производится.
К розыску и обнаружению Тер-Петросова меры приняты.
Об изложенном сообщаю вашему высокоблагородию.
И. д. полицмейстера капитан Чиковани.
Об этом же пишет подполковник Шабельский:
Секретно
Начальнику Тифлисского
губернского жандармского
управления.
Помощник начальника
КУТАИССКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ
в Батумской области
сентября 19 дня, 1904 г.
№ 1420
г. Батум
17 сентября около 12 часов дня, в то время, когда производили прогулку арестованные, из
батумской тюрьмы бежал политический арестант Симон Аршаков Тер-Петросян,
происходящий из духовного звания, уроженец г. Гори, Тифлисской губернии.
Приметы его: роста среднего, 22 лет, телосложения крепкого, брюнет, волосы и глаза
черные, носит небольшую круглую бороду. Нос и рот умеренные, лицо чистое.
В виду того, что он может скрываться у своих родственников, проживающих в г. Гори,
имею честь просить распоряжения вашего высокоблагородия об установлении
наблюдения за появлением его.
Подполковник Шабельский.
Однако, жандармам не удалось напасть на след беглеца. Камо по приезде в Тифлис
немедленно же с головой окунулся в революционную работу.
«Два дня я пробыл у Рамишвили, ему было поручено устроить типографию, и я сразу
принялся за это дело. Нужен был армянский наборщик. Я вспомнил, что в 1903 году я
работал с одним наборщиком, с которым у меня вышла история. Бывало, мы работали по
нескольку суток не спавши; как только начнется горячая работа, он немедленно
принимается петь. Я несколько раз просил этого не делать, чтобы не привлечь чьего-
нибудь внимания. Но он все же поступал по-своему. И вот раз я его ударил верстаткой да
так, что чуть не убил. После этого он начал работать как следует.
Мне удалось разыскать его, и мы устроили типографию, которую надо было перевезти из
другого места. Поселились мы в комнате вместе. Наборщик играл на рояли. Я выдавая
себя за ученика землемерного училища, ходил в соответствующей форме. Таким образом
мы работали, не возбуждая подозрений».
КАМО В 1905 ГОДУ
Настает 1905 год. Революционное движение охватывает народные массы,
проделывающие, по выражению Ленина, генеральную репетицию Октября. Тов. Камо
чувствует себя на волнах революционного подъема как в родной стихии. Прежде, чем
говорить о его организационно-технических делах, мы исчерпаем его автобиографию, где
имеется некоторый материал о 1905 г.
«В 1905 году я руководил типографией в Сололаках на Бебутовской улице в доме доктора
Гониева. Во время январских забастовок нам пришлось работать целыми неделями не
спавши. Как-то ночью во время работы, после нескольких бессонных ночей, я вышел в
другую комнату, чтобы принести бумагу. В это время один из наборщиков, Павел
Урушадзе, заснул, положив руку на машину. Меня очень раздосадовало отсутствие в нем
выдержки. Я хлопнул какой-то частью машины и прищемил ему руку. Урушадзе стал было
меня упрекать, я резко ответил ему, что, по-моему, когда много дела, спать нельзя, а
нужно работать.
Наборщики мои получали по двадцать рублей в месяц. Их было трое. Один грузин —
Урушадзе, двое других, армяне — Вахтангов и Теофил. Через месяц, во время январской
татарской резни, Теофил был смертельно ранен казаками и умер в больнице.
В это время произошел в Закавказье первый раскол в нашей организации. Партия
разделилась на меньшевиков и большевиков. До приезда Ноя Жордания все
меньшевики, начиная с Чхеидзе и кончая Рамишвили, представлялись очень
твердокаменными большевиками и колотили себя в грудь от досады, читая
меньшевистские статьи. После же приезда Ноя Жордания и его вернейшего помощника
Арчила Джапаридзе, впоследствии втородумца, им удалось многих интеллигентов-
пропагандистов переманить на свою сторону; кроме того умелой демагогией они
привлекли часть рабочих и крестьян.
Раскол партии отразился также и на моей работе. Когда в феврале, во время земских
банкетов, меньшевики, принимавшие в них горячее участие, принесли свои прокламации
для печати, я наотрез отказался исполнить их поручение. Я сказал, что типография больше
не принадлежит им, так как ее создание — дело моих рук, шрифт достал я, а машины
принадлежат Кавказскому союзному комитету, который стоит на большевистской
платформе. Меня вызвали к Джапаридзе*. Он был чахоточный. Сначала он пробовал
мирно уговорить меня, потом начал ругаться, и, наконец, пришел в бешенство и стал
харкать кровью. Я ему отвечал довольно дерзко. Я отдал меньшевикам никуда негодный
станок и разбитый шрифт.
* Здесь речь идет о депутате второй думы Джапаридзе, яром меньшевике, а не об известном большевике
Алеше Джапаридзе. — М. Л.
Впоследствии меньшевики долго за мной следили, чтобы узнать, где находится моя
типография, и отнять ее. Однако, несмотря на все старания, им не удалось ничего со мной
сделать. Они стали подговаривать рабочих избить меня, но и из этого ничего не вышло.
Опасаясь, как бы они не открыли моей типографии, я уговорил дьякона армянской церкви
сдать нам в аренду дом, и мы устроили в нем великолепную типографию, перевезя
старый станок, шрифт и материалы. Здесь мы были в полной безопасности от
меньшевиков. Этот дьякон, несмотря на свою профессию, был очень честный человек и
настоящий природный социалист, всеми силами помогавший делу революции».
1905 г., как известно, ознаменовался армяно-татарскими столкновениями. В различных
городах Закавказья с поощрения и попустительства властей устроена была форменная
резня. В особенности много жертв было в Баку. Волна этих столкновений перекинулась и
в Тифлис. Революционная социал-демократическая организация Тифлиса, имевшая очень
большое влияние на широкие массы всех национальностей, не хотела допустить
кровопролития. Но обеим враждебным сторонам нужно было показать силу — силу
вооруженную, без чего трудно было воздействовать на них. И вот революционная социал-
демократия создала отряды дружинников, которых называли тогда милиционерами.
Обнаружился недостаток оружия, в особенности ружей.
На один из митингов, созванный социал-демократами* по поводу армяно-татарских
столкновений, явился неожиданно для всех тифлисский губернатор и заявил от имени
наместника Воронцова-Дашкова, что правительство согласно выдать оружие
революционной партии для предотвращения национальных столкновений с тем, однако,
чтобы оно по использовании было возвращено. Вскоре было издано и соответствующее
объявление кавказского наместника от 25 ноября 1905 года. Третий пункт этого
объявления гласил:
«Вместе с сим наместник его императорского величества на Кавказе, вполне доверяя
мирному настроению рабочей партии, просившей у него оружия, дабы умиротворить
начинавшиеся в Тифлисе армяно-татарские столкновения с принятием мер к их
устранению, нашел возможным выдать рабочим нейтральных национальностей по
выбору рабочей партии и под ее ручательство 500 ружей».

Меньшевиками, которые вели предварительные переговоры об этом с наместником. — М. Л.
Истинный смысл действий наместника и
губернатора так ясен для Камо, что он
даже не комментирует их. В людях, мало
разбирающихся в провокационной
политике царской власти, эти действия
могли даже вызвать некоторое
недоумение: неужели власть искренно
прибегла к помощи революционных
партий?
Обратимся к воспоминаниям другого
свидетеля событий тов. Ф. Махарадзе.
«Никто не знал, какие цели преследовала
высшая кавказская власть, обращаясь с
подобным предложением к тифлисским
рабочим, — рассказывает т. Махарадзе, —
действительно ли она хотела показать
свою заботливость по отношению к
народу, искренно стремилась остановить
эту кошмарную и возмутительную резню
или же у нее были еще коварные мысли,
например, мысль, что рабочие различных
народностей перессорятся на почве дележа оружия и набросятся друг на друга, и таким
образом революционные организации либо совершенно будут уничтожены, либо
ослабеют до такой степени, что не в состоянии будут вести борьбу. По нашему мнению,
последнее предположение не лишено было основания. Доказательство этому мы
приведем ниже. Но каковы бы ни были намерения власти, отказаться от ее предложения
было бы полной бессмыслицей. К тому же губернатор заявил, что оружие это под
расписку выдадут только Исидору Рамишвили»*.
*Исидор Рамишвили — старейший грузинский социал-демократ меньшевик, депутат первой думы. — М. Л.
«На самом деле Тифлисский арсенал выдал рабочим из общего количества оружия только
пятьсот берданок, половина которых оказались негодными, и сорок тысяч патронов. Это
было первым случаем в тогдашней России, когда самодержавие выдавало оружие
революционной организации. Вооруженным рабочим было поручено охранять
тифлисское население, в особенности в тех районах, которые были опасны в смысле

возможности армяно-татарских столкновений. Полицейские совершенно исчезли с улиц.
Местами в бездействии стояли войска. Таким образом вся охрана города фактически
перешла в руки рабочей организации. Это, конечно, не понравилось тифлисским
черносотенцам, «патриотам» и офицерам. Они потребовали на один из своих митингов
представителя власти, губернатора, и жестоко нападали даже на самого Воронцова-
Дашкова, вооружившего врагов царя — рабочих. Они требовали, чтобы власть
немедленно отобрала оружие».
Но вот пришло время выполнить пункт соглашения о сдаче оружия властям. Тов.
Махарадзе характеризует положение следующим образом:
«Правительство категорически потребовало от Рамишвили возвращения оружия. Это
диктовалось черносотенным офицерством и партией «патриотов». Вопрос был перенесен
на обсуждение рабочих. Громадное большинство рабочих без различия фракций и
главным образом большевики стояли на той точке зрения, что возвращение оружия
явилось бы прямым преступлением против рабочего класса и революции. Лидеры же
меньшевиков доказывали, что при выдаче оружия они дали честное слово, и это слово
они обязаны сдержать. Последним аргументом меньшевиков было то, что, если они не
возвратят оружие, то власти арестуют Рамишвили. Большевики же твердили: о каком
честном слове можно говорить по отношению к коварному правительству? В таких
случаях неуместно говорить о чести, а надо помнить только о том, что судьба революции
в опасности. Власть располагает громадным количеством войск и оружия против рабочих.
Рабочие же всего этого лишены. В этих условиях они не должны возвращать оружие. Что
касается Рамишвили, то рабочие рекомендуют ему переселиться в их большевистский
район, и правительство его ни в коем случае там не захватит. Следует отметить, что в
вопросе об оружии большинство рабочих инстинктивно поддерживало большевиков.
В конце-концов вопрос этот получил компромиссное разрешение: возврату подлежали
действительно ни для чего негодные ружья.
К сожалению, это постановление не было приведено в исполнение. Правительство
получило обратно 350 ружей, прочие остались в революционных руках только потому, что
рабочие отказались их выдать. История с этим оружием еще раз вскрыла тактику
меньшевиков, полагавших, что для победы революции нет никакой необходимости
вооружать рабочих, следовательно нет и необходимости в вооруженном восстании»*.
Та часть оружия, которая осталась у большевиков, хранилась у т. Камо, который устроил
склад настолько конспиративно, что о его существовании знали лишь его ближайшие
друзья и товарищи.
Ф. Махарадзе, «Очерки революционного движения в Закавказье —1905 года».

Камо не касается в своей автобиографии окончания эпизода с ружьями и организацией
склада. Быть может это объясняется тем, что он не успел дописать свои воспоминания. Но
армяно-татарские столкновения привлекают его упорное внимание. Как подлинный
революционер, он рассматривает их исключительно с точки зрения ущерба или торжества
революции, и с свойственным ему жаром и энергией бросается на борьбу с этим
нездоровым распылением революционных сил.
Ни одной секунды не сомневается Камо в подлинных причинах армяно-татарских
несогласий. И несмотря на раскол социал-демократической партии, несмотря на засилие
националистических элементов, он упорно твердит о том, что революция растет и
крепнет. Аргументы его как всегда простые, почти детски наивные, но поражающие своей
очевидностью даже малоподготовленного и отсталого слушателя.
— В 1901 г. демонстрации удалось продержаться не долее трех минут, а сейчас, в 1905 г.,
мы демонстрируем больше десяти минут, и нас никто не трогает, — так говорил Камо в
своей «первой и последней» публичной речи, о которой скажем ниже.
В феврале 1905 г. произошла ожесточенная армяно-татарская резня в Баку и в других
местах. Когда по окончании резни наступило перемирие, тифлисские армяне и татары
собрались во дворе армянского кафедрального собора. На этом собрании произнесены
были речи, и произошло братание мусульманского духовенства с армянским. Случилось
это 14 февраля.
Большевики решили использовать этот случай для распространения своих прокламаций, в
которых разъяснялись причины армяно-татарской резни, сущность этой гнусной
провокации агентов царского самодержавия. Для этой цели была выделена группа
товарищей во главе с Камо.
«Народу собралось до десяти, а может быть и до пятнадцати тысяч,— рассказывает т.
Камо. — Национальные лидеры произнесли свои речи... Мне удалось в этот день
распространить двадцать три тысячи прокламаций, направленных против этой резни.
После митинга, толпа решила направиться на татарское кладбище, где также был устроен
митинг. После речей народные толпы хлынули через Эриванскую площадь на Дворцовую
улицу и Головинский проспект (ныне проспект Руставели) к грузинскому Кашветскому
собору. Раздав все прокламации и видя, что огромная масса публики демонстративно
направляется по главным улицам, я уговорил товарищей наскоро добыть хоть какое-
нибудь красное знамя и устроить настоящую социалистическую демонстрацию.
Товарищи одобрили мою затею, и я кинулся в Караван-сарай, что на Эриванской
площади. Я зашел здесь к знакомому мануфактуристу и потребовал у него три аршина
кумача. На кумаче были мелом написаны наши лозунги: «Долой самодержавие», «Да
здравствует социализм», «Да здравствует восьмичасовой рабочий день». Там же в
магазине я нашел в углу половую щетку. Отломав древко, я соорудил довольно складное
знамя. Засунул его под полу довольно широкого пальто и догнал толпу около штаба
кавказской армии при выходе на Дворцовую улицу. Здесь меня окружило несколько
преданных товарищей, и я поднял знамя. Знамя не возвышалось особенно над толпой —
древко было небольшое. Но потом к нам подошли два высоких парня, я встал им на
плечи, и таким образом мы дошли до дворца наместника. Тут вся публика, не менее
десяти тысяч, остановилась, и я в первый и последний раз в своей жизни произнес речь.
Говорил я сначала по-грузински, а потом на ломаном русском языке. Я объяснил значение
резни. Затем мы направились к Кашветской церкви. Здесь тоже произошла остановка и
тоже потекли речи против националистов как против махровых, так и против немножко
красных. Все эти националисты как грузины, так и армянские дашнаки, которых до этого
времени в толпе было много, и которые усердна ораторствовали во дворе кафедрального
собора, теперь исчезли. Я не забыл указать на это их исчезнование, подчеркнув, что они
боятся красного знамени, как сова боится дневного света.
Нам удалось дойти до Солдатского базара. Там я произнес еще раз речь, в которой
упомянул о первой демонстрации 1901 года, когда со знаменосцем Аракелом Окуашвили
мы не могли продержаться даже трех минут, и демонстрация была моментально
разогнана, а теперь вот уже десять минут мы демонстрируем с красным знаменем —
настолько с тех пор выросло и окрепло революционное движение.
Мы подошли к типографии газеты «Кавказ»*, чтобы снять с работы типографских рабочих.
Когда они присоединились к нам, мы стали обсуждать, что делать дальше: разойтись ли
по домам или отправиться в Нахаловку, один из рабочих кварталов. Во время обсуждения
этого вопроса вокруг нас вертелись полицейские, все время сопровождавшие
демонстрацию, точно легальную похоронную процессию. Вдруг околоточный нырнул в
публику и очутился позади меня. Он схватил меня за пальто и попытался стащить на
землю с плеч товарищей. Оглянувшись назад, я ударил его ногою в зубы. Он упал
навзничь, я тоже упал лицом к земле. В ту же минуту сзади на нас набросились казаки.
Товарищи разбежались, а я и околоточный оказались под ногами казачьих лошадей,
которые были гуманнее своих хозяев и нас не раздавили. Когда сотня казаков промчалась
дальше, не причинив мне вреда, я бросился за забор, находящийся направо от железного
склада Акопова. Когда я перескакивал через забор, один из казаков догнал меня и хотел
ударить шашкой по голове. По счастью он попал только в руку и слегка поцарапал мне
палец. Мне удалось спастись. Перепрыгнув через забор и выйдя в другую часть города, я
взял у одного знакомого костюм кинто. И вместо европейской одежды на мне очутились
широкие шаровары, архалук и поддевка. Разыгрывая роль пьяного, я отправился на
Солдатский базар и вошел в винный погреб. Там я потребовал вина, выпил несколько
стаканов его, пошатываясь вышел на улицу и стал свистать извозчику. Когда извозчик
подъехал, я отправился на нем в малые винные ряды. Против них на площади и на улице
стояли бивуаком драгуны и казаки, а полиция разыскивала оратора и знаменосца.
«Кавказ» — официальная правительственная газета.

Я благополучно добрался по близлежащим переулкам сначала до друга духанщика* в
темных рядах, а оттуда на Хлебную площадь, где у одного из товарищей была наша
явочная квартира.
В явочную квартиру я вошел через черный ход, В квартире меня не узнали и спросили, что
мне нужно. Я сказал, что недавно принес сюда рыбу таранку и пришел за деньгами.
Костюм кинто настолько изменил мою внешность, что даже товарищи не могли меня
узнать. Не обращая на себя особого внимания, я уселся среди находившихся в комнате.
Здесь был между прочим один армянский поэт, случайно присутствовавший на
демонстрации. Он горячо рассказывал о том, что какой-то молодой человек, сидя на
плечах у товарищей, произнес великолепную речь. Насколько великолепно я говорил,
судить не берусь. Те, кто меня узнали, спросили не похож ли этот кинто на
произносившего речь молодого человека, но он так и не признал меня. Все начали
хохотать. Мне пришлось обнаружить свой маскарад и рассказать, как прошла
демонстрация.
*Духан — кабачок.
Между прочим на III съезде нашей партии Миха Барсов* воспользовался этим примером
в своей речи об использовании некоторых моментов при массовом движении».
Об этом эпизоде тов. С. Ханоян вспоминает следующее:
«Хлебная площадь, где жил один из наших товарищей и имел конспиративную квартиру,
относится ко мне, и там работал «союзный комитет, РСДРП».
Когда вошел Камо в костюме кинто, товарищи его сначала не узнали, но потом громко
расхохотались, а т. Сталин по своей привычке закричал «каму», нарочно поставив
ударение на букву «а».
После успокоения Камо рассказывает и докладывает о своем поступке, хохоча описывая
как он одурачил полицейских и как удрал от них.
— Надо использовать демонстрацию,— предложил кто-то из товарищей. Камо
обрадовался.
Тов. Сталин взял ручку и написал прокламацию об армяно-татарской резне, об их
«братании» в ограде церкви и о той демонстрации, которую импровизировал Камо.
Камо взял текст и там же прочел.
Миха Барсов — т. Миха Цхакая. — Б.Б.

Что это ты написал? — сконфуженно спросил Камо Сталина.
Он хотел, чтобы в прокламации было написано о многотысячной и грандиозной
демонстрации.
— Уверяю тебя, что в демонстрации принимало участие десять тысяч человек, — говорил
Камо. Сталин смотрел и ехидно улыбался.
— Брешешь, — говорил Сталин, измеряя Камо с ног до головы.
— Но хотя бы пять тысяч. Пиши, что участвовало пять тысяч человек.
— Брешешь, — повторяет Сталин.
Диалог кончается тем, что Сталин соглашается переправить «несколько сот» на «густых
колонн» без «сотен и тысяч».
Соглашаясь на этом, Камо берет прокламацию и бежит набрать в «своей» типографии.
Революционная волна подымалась все выше, и припрятанное с помощью Камо оружие
понадобилось гораздо раньше, чем предполагали даже большевики. Это случилось в
декабре, чуть ли не в дни московского восстания.
7 декабря 1905 г. в Москве партией решено было начать всеобщую забастовку, 7 декабря
остановились железные дороги Московского узла. Забастовали также типографии, газеты
перестали выходить. Заводы, фабрики, учреждения, школы и даже мелкие мастерские
остановились, число забастовщиков дошло до несколько сот тысяч.
В начале же декабря для разрешения вопроса о всеобщей забастовке в Баку состоялось
совещание делегатов-железнодорожников с участием представителей от Закавказья.
Совещание это решило присоединиться к всеобщей политической стачке. 12 декабря
остановилось движение на Закавказских железных дорогах. Забастовщики захватили
станцию Тифлис и всю Закавказскую железную дорогу. Охрана дороги была поручена
забастовщиками вооруженным милиционерам-рабочим.
Вскоре к забастовке примкнули служащие других государственных учреждений,
городского самоуправления и типографий. Затем забастовка, по решению стачечного
бюро, была распространена на все торговые учреждения, кроме продуктовых лавок и
магазинов.
Власть ответила на это 15 декабря объявлением всего Закавказья на военном положении.
Вот как передает эти события тов. Ф. Махарадзе в своей книге:
«В самом Тифлисе после объявления военного положения, положение чрезвычайно
обострилось. На улицах и площадях разгуливали вооруженные правительственные
патрули и целые отряды. Всех мало-мальски подозрительных лиц останавливали,
обыскивали и арестовывали. Устраивать митинги стало невозможно. Действовало,
главным образом, стачечное бюро. Вопрос стоял не об организации всеобщего
вооруженного восстания, а об обороне. В особенности оборона эта касалась рабочего
района — Надзладеви (Нахаловка). Рабочие решили защищать этот район. Дабы
гарантировать себя от неожиданного нападения казаков, состоящий из рабочих патруль
должен был стоять на Нахаловской горке.
Ночью 17 декабря одному из таких патрулей пришлось столкнуться с правительственными
войсками, состоявшими из казаков, жандармов и пехоты. Внешним поводом к этому
столкновению послужило следующее обстоятельство: 17 декабря несколько
вооруженных рабочих задержали трех штрейкбрехеров (русских по национальности),
вышедших на работу на станцию, их повели в Надзладеви. Но истинная причина
нападения на Надзладеви была иная. Правительство было убеждено, что помимо того,
что Надзладеви населено революционными рабочими, здесь имелись склады
всевозможного оружия и бомб. Власть хотела обнаружить эти склады и захватить их в
свои руки. Она воспользовалась арестом указанных выше рабочих и 18 декабря ночью,
напала на Надзладеви. Разумеется, рабочие не были подготовлены к этому нападению.
Единственное, что у них было — это расставленные в наиболее опасных местах патрули.
Войска окружили Надзладеви на рассвете. Когда один из отрядов пехоты попытался
вступить в Надзладеви он столкнулся с патрулем рабочих. Завязалась перестрелка.
Патруль рабочих очутился между отрядами и уже не мог выбраться из окружения. Он был
почти целиком уничтожен. Спаслись только трое товарищей, отделавшихся ранами.
Убиты были: Мина Каладзе, Георгий Элиава, Петр Цинцадзе, Васо Тварашвили, Илико
Нинидзе, Вано Хуцишвили (Хуцураули), Туха Лазиашвили, Григорий Джаши, Вано
Тварадзе. Ранены: Г. Двали, Г. Дзаганидзе и Камо. Тела убитых были страшно
изуродованы. На следующий день рабочие всего Тифлиса пришли почтить память зверски
убитых товарищей. Картина была жуткая и вызывала возмущение. Все были охвачены
жаждой мести»*.
В официальной газете «Кавказ» (№ 313 от 20/XII 1905 г.) событие это описывается
следующим образом:
«17 декабря, утром, на выходных стрелках станции Тифлис неизвестными вооруженными
злоумышленниками (тридцать человек) были захвачены три русских рабочих, два
стрелочника и один сцепщик, приступившие к работе, и уведены в Нахаловку. Было
известно кроме того, что в Нахаловке имеются бомбы и оружие. В силу этого было
приказано произвести обыск, для чего 18 декабря утром Нахаловку оцепили войска.
По взводу пехоты, шедшей занять овраг за церковью, была открыта с горы стрельба.
Взвод ответил огнем. Одновременно оцепление, стоявшее вблизи питомника, было
обстреляно пытавшимися прорваться вооруженными людьми. Оцепление открыло огонь.
В обоих случаях злоумышленники, обстрелянные войсками, рассеялись и скрылись в
ближайших домах.
Ф. Махарадзе «Очерки революционного движения в Закавказье — 1905 г.».

На одном из убитых найдена бомба.
При обыске под церковью в подвале было найдено семь человек с восемью бомбами и
несколько ружей; кроме того на убитых, а также в некоторых помещениях найдено
оружие.
По сведениям полиции, до 3-х часов дня на Навозной улице, в оврагах и на балке,
подобрано девять убитых и трое раненых».
Социал-демократическая газета «Схиви» («Луч») картину событий передает со слов
одного из раненных «милиционеров» (рабочих):
«Было приблизительно четыре часа утра. Мы разделились на несколько партий и ждали
нападения, так как мы заранее были уведомлены о намерении властей напасть на
Надзладеви. Рассвело, но пока мы никого не видели. Наступал день, и мы готовы были
уже разойтись по домам. Но вдруг товарищи, стоявшие саженях в четырех от нас, начали
шептаться и разглядывать появившиеся на горе черные точки. «Казаки!» вскричали мы и
приготовились к бою. Мы не желали начинать стрельбу первыми. Казаки нас заметили и
начали обстреливать. Мы ответили залпом и свалили с лошадей трех казаков.
Большинство из нас засело в лощинах и оттуда продолжало стрелять. Но к нам с
противоположной стороны приближались солдаты-драгуны, начавшие также
обстреливать нас. Мы очутились в полном окружении. Казаки расстреливали наших
товарищей, кололи кинжалами и нещадно били. Казаки и драгуны обыскивали и грабили
убитых».
Каким образом спасся т. Камо от смерти? В минуту столкновения с царскими войсками т.
Камо был среди участвовавших в перестрелке товарищей. Он был ранен, упал и уполз в
какую-то канаву. Он знал, что смерть неизбежна, но не потерял присутствие духа.
Он решил прибегнуть к притворству: прикинуться простачком, совершенно случайно
попавшим в катавасию.
Когда казаки нашли Камо во рву, он был без сил и не мог двигаться. Казаки колебались:
прикончить его или оставить в живых. Подумав, решили оставить в живых, но отрезать
ему нос. Камо рассказывал впоследствии C. И. Медведевой-Петросян, что опасность
лишиться носа показалась ему страшнее смерти. Мысль, что после такой операции он
никогда уже не сможет вести нелегальную работу, повергла его в сильное отчаяние.
Камо привели в один из захваченных в Нахаловке домов.
— Бунтовать захотел? А ну-ка вздернем его, — решили казаки и приготовились вешать.
Принесли веревку, привязали Камо к крюку на потолке... Камо задергался в
предсмертных судорогах.
— Может и не виноват? — говорит один из казаков, бывший, очевидно, несколько
добродушнее других.

Камо снимают с петли, и он некоторое время находится в беспамятстве.
—	Да как же не он? Он был с ними и оттудова бежал. Пускай сам скажет!
—	Эй, слышь, ну, скажи был ты с ними или нет?
—	Ничего не знаю, я крестьянин, бунт не знай! — отвечает Камо.
—	Все равно, брат, смерти тебе не миновать, лучше всю правду скажи, — убеждает его
один из казаков.
Камо заставляют рыть себе могилу. Он хочет доказать, что в качестве простака-
крестьянина не понимает, каким делом его «осчастливили» и усердно работает лопатой.
Казаков опять взяло сомнение. Затем их охватил новый припадок злобы. Они вторично
вздернули его к потолку. Но у Камо уже имелся некоторый опыт висельника. Ему удалось
схитрить — устроить так, чтобы веревка не сжимала его горла: он просунул в петлю
подбородок. Кроме того, Камо повезло даже в петле: веревка вдруг порвалась, и он в
обморочном состоянии всей тяжестью рухнул на пол.
Рассвело. Наступил день, и Камо избитого, измученного, окровавленного оставили в
покое. Немного временя спустя его перевели в Метехскую тюрьму. Когда его вели по
улицам, вид его был так страшен, что прохожие останавливались на улицах.
Долго близкие его, сестра Джаваира и товарищи, разыскивали и не могли найти его
следов. Тов. Джаваира в поисках не раз проходила около Метехского замка. И вот в один
счастливый день Джаваира услыхала знакомый волнующий голос, который раздельно
произнес: «Мой велосипед перенесите из подвала в комнату!».
Значит, жив. Не только жив, но и здоров после ранения и стольких мучений.
Конечно, Камо, находясь в тюрьме, думал только о том, как бы поскорее ускользнуть из
рук палачей. Он не открывал на допросах настоящего своего имени, а выдавал себя за
крестьянина из села Дигоми (близ Тифлиса) Шаншиашвили.
Почему именно Шаншиашвили?
Случился этот подмен имен следующим образом. В тюрьме находился некий
Шаншиашвили, арестованный по совершенно пустяшному делу. Камо тогда уже обладал
даром привлекать к себе людей. Заметив, что молодой Шаншиашвили знает его имя, с
уважением повторяет его и всецело предан делу революции, он повел с ним примерно
такой разговор:
—	Вот, что, товарищ, хотел бы ты немного пострадать за революцию?
—	За революцию? Еще бы! Но как можно, сидя в тюрьме из-за каких-то пустяков,
пострадать за революцию? Революционером быть каждому хочется, но не каждому это
по силам.

Камо взял его за руку.
— Ты никогда не видел Камо?
— Видал в Нахаловке, только издали. Он показался мне совсем молодым.
— Видишь ли... Камо вовсе не убит. Он жив. Он сейчас в тюрьме, в этой вот камере, перед
тобой.
— Ты? Ты Камо? Ну! Я так и знал. Хоть и болтали тут, что тебя убили, но я не верил. Как
можно убить Камо?
— Слушай дальше. Как твоя фамилия?
— Шаншиашвили.
— Так вот, если ты хочешь быть настоящим
революционером,— ты можешь стать им даже
здесь в тюрьме. Ты можешь меня спасти. Меня
повесят, обязательно повесят. Сейчас я убил
казака, а в прошлом за мной много других дел.
Меня не помилуют, понимаешь? Дело очень
простое. Здесь в тюрьме мы обменяемся
одеждой. Меня в лицо здесь не знают, а ты
немногим моложе меня. Ты будешь Камо, а я
Шаншиашвили. Тебя на днях освободят. Я уйду
вместо тебя. Ты же после заявишь, что ты
Шаншиашвили. Они накажут тебя всего-навсего за
помощь в побеге. Это не страшно.
Молодой человек согласился. Скоро
Шаншиашвили вызвали к следователю. Камо
прикинулся простачком и рассказал в
подробностях, как он попал в руки казаков: после
дежурства в аптеке Рухадзе (в Нахаловке), где он
будто бы служил учеником, он шел на свидание с
невестой и попал в передрягу. Когда началась
стрельба и свалка, он побежал вслед за другими. Однако, на бегу он упал и расшиб себе
голову об острый камень, чем и объясняется его повязка.
— Вы знаете Камо?
— Как не знать кама! Еще бы не знать кама!*
Кама — по-грузински укроп. — Б. Б.

—	Где же вы его видели?
—	Гм... Кто же не видел кама? Вы тоже, должно быть, часто видели. Это же съедобное
растение, зелень.
Следователь рассердился на тупицу арестанта, объяснив, что речь идет не о зелени, а о
человеке и притом революционере.
Через несколько часов Камо-Шаншиашвили, как случайно арестованного, вызвали в
тюремную контору и объявили радостную весть об освобождении.
Широкие ворота Метеха раскрылись и опять захлопнулись. Камо был свободен! Как
смеялся он над глупостью жандармов!
Однако, из тюрьмы Камо вышел не один, а в сопровождении городового, который
должен был сдать его с рук на руки в том участке, где был прописан Шаншиашвили. Камо
упросил городового разрешить ему одному проехать на извозчике до участка, так как,
мол, ему неудобно показаться на улицах в качестве арестованного: «Что подумают
добрые знакомые?!» Полицейский согласился, — вероятно, за некоторую мзду, — и
покорно отправился на трамвае, а Камо и след простыл. Он ушел с пролетки так, что даже
извозчик не заметил его исчезновения.
Живой портрет Камо в эпоху 1905 г. набросал по нашей просьбе его защитник в суде А.
Бебуришвили, который в те времена был большевиком.
«С т. Камо я познакомился в 1905 году. После конференции большевиков в Кутаисе,
продолжавшейся около двух суток за городом в доме Чхония, т. Миха Цхакая забрал с
собою меня и нескольких товарищей для работы в Тифлис. Приехал я в Тифлис 29 августа.
Дата эта останется мне памятной навсегда, так как в этот день была, по инициативе
тифлисской буржуазии, населявшей главным образом Сололаки, устроена бойня в здании
бывшей городской думы. На другой день мы в кругу товарищей обсуждали случившиеся
накануне события, и здесь я впервые увидел т. Камо. Он был страшно взволнован,
метался, негодовал и требовал немедленных героических действий. Гневное и
возбужденное лицо его до сих пор стоит, как живое, перед моими глазами.
Таков он был, таким и остался до конца, до бессмысленной своей гибели. В те дни, он
проявлял неутомимую деятельность: выяснял количество убитых и раненых, их личность,
организовывал помощь нуждавшимся в ней и помогал скрываться тем, кому по нашим
представлениям угрожал арест. Оказалось, что старшие товарищи уже в то время
отличали его, как крупного подпольщика, конспиратора, организатора типографии и
всякого рода транспорта. По его предложению меня отправили на работу в Гори. Но там я
продержался всего каких-нибудь две или три недели. В Гори свирепствовал жандармский
капитан. Все наши товарищи были арестованы. Всякое новое лицо в таком маленьком
городке, как Гори, бросалось в глаза. И мне пришлось возвратиться в Тифлис,
уклонившись от непосредственно грозившей опасности.

Положение нашей партии было незавидное. В Тифлисе преобладали меньшевики. Но мы
не прерывали работы. И небольшой сплоченной большевистской группе удалось
проникнуть в рабочую массу и заставить меньшевиков считаться с нашей организацией.
Душою нашей группы был т. Камо. Он организовывал кружки рабочих, доставлял
нелегальную литературу, вел типографию.
Наступили дни свобод (17 октября), и в то время, когда меньшевики упивались
призрачной победой, Камо мечтал о будущей борьбе, целиком уйдя в работу по
организации бойцов и по доставке оружия на места. Помню, как он создал охрану
еврейского квартала в связи с ожидающимися погромами и охрану Майдана в связи с
армяно-татарской резней. Появляясь то здесь, то там среди погруженного во мрак
Тифлиса, он вносил жизнерадостность и бодрость в приунывшие отряды.
Настал день 18 декабря, когда осмелевшая власть перешла в наступление на рабочих. Я
жил тогда в Дидубе вместе с т. Захарием Чодришвили. Рано утром отправились мы в нашу
большевистскую ставку в Нахаловке и застали в ней полный разгром. Пластуны вырезали
девять лучших наших большевиков. Камо подвергся истязаниям и был отправлен в Метех,
где просидел сравнительно долгое время. Интересен следующий факт: в то время, когда
Камо был в тюрьме, в местной правительственной газете «Кавказ» появилось объявление
с обещанием награды за указание местонахождения и за арест известного преступника
Камо-Петросяна, — и только тогда узнал я его подлинную фамилию. Среди товарищей
было много шуток по поводу этого объявления.
Пробыв некоторое время в Тифлисе, я снова уехал в Петербург, не рассчитывая когда-
нибудь снова встретиться с Камо. Свирепствовала реакция, он находился в тюрьме,
открытие подлинного его имени угрожало ему серьезными неприятностями.
Не помню, в конце ли 1906 г. или в начале 1907 г., возвратившись домой, я нашел у себя
чужие чемоданы и небольшой бурдючок с вином. Мне сказали, что приходил какой-то
приезжий с Кавказа, оставил вещи и обещал зайти вечером. И вот вечером ввалился ко
мне собственной своей особой Камо, попрежнему живой и кипучий, точь в точь такой,
каким я его видел накануне рокового 18 декабря. Впоследствии он еще раза два
приезжал в Петербург. Прописывался он всегда и в гостиницах и в частных домах под
чужими фамилиями, но ночевал в большинстве случаев у меня.
И в этот раз мы проговорили с ним напролет всю ночь. Положение в Тифлисе было очень
тяжелое, но Камо не унывал и чертил блестящие перспективы для ближайшего будущего.
Он должен был выехать в Финляндию к В. И. Ленину. На мой вопрос, зачем ему
понадобилось везти с собой бурдюк с вином, он смеясь сказал, что везет в подарок
Ленину красное кахетинское. Однако, хорошо зная Камо, я не сомневался, что в бурдюке
кроме вина было еще более ценное содержимое-информация кавказских товарищей.
Возвратившись из Финляндии, он рассказывал, как обрадовались Ленин и Богданов его
подарку.

В Петербурге Камо оставался сравнительно долгое время. Несколько вечеров он провел в
лаборатории Технологического института*. Я застал его один раз за работой, он не стал
разговаривать со мной и предложил «убираться к чорту», — так трудно было ему
оторваться от нее. На следующий день он заявил, что закончил свое «образование» и
уезжает в Тифлис.
Результаты его «научных изысканий» сказались во время экспроприации на Эриванской
площади в 1907 году. Как известно, это была необычайно искусно проделанная
операция».
Н. К. Крупская вспоминает о встречах с Камо в 1906 году:
«Мы имели постоянную явку в столовой Технологического института. Это было очень
удобно, так как через столовую за день проходила масса народу. Никто не обращал на нас
внимания. Раз только пришел на явку Камо. В нарядном кавказском костюме он нес в
салфетке какой-то шарообразный предмет. Все в столовой бросили есть и принялись
рассматривать необычайного посетителя. «Бомбу принес», мелькала, вероятно, у
большинства мысль. Но это оказалась не бомба, а арбуз. Камо принес нам с Ильичем
гостинцев — арбуз и какие-то засахаренные орехи. «Тетка прислала», пояснил как-то
застенчиво Камо. Этот отчаянной смелости, непоколебимой силы воли, бесстрашный
боевик был в то же время каким-то чрезвычайно цельным человеком, немного наивным
и нежным товарищем. Он страстно был привязан к Ильичу, Красину и Богданову. Бывал у
нас в Куокале, подружился с моей матерью, рассказывал ей о тетке, о сестрах. Камо часто
ездил из Финляндии в Питер, всегда брал с собой оружие, и мама каждый раз особо
заботливо завязывала ему револьверы на спине».
*Здесь работал тогда один из руководителей нашего технического боевого бюро Ю. Грожан. Он изготовлял
здесь метательные снаряды нового образца, изобретенного Л. Б. Красиным и проф. М. М. Тихвинским,
Одним из таких снарядов была взорвана столыпинская дача: Камо учился у Грожана изготовлять эти бомбы.
— М. Л.
ЭКСИСТСКИЕ ГРУППЫ
Революция 1905 г. потерпела поражение. Карательные экспедиции Алиханова-Аварского
и других усмирителей залили кровью всю Грузию. О какой-либо массовой работе
временно нечего было и мечтать. Революционерам опасно было оставаться в тех местах,
где их работа протекала на виду у всех. Их ожидала тяжелая кара, а во многих случаях
даже гибель. И вот революционеры перебрались из провинции в города, главным
образом в Тифлис, где сравнительно легче было укрыться.
Тифлис представлял собой в то время настоящий осажденный город. Он был объявлен на
военном положении. Представители власти с остервенением охотились за
революционерами. Партии приходилось держать в подполье очень многих товарищей,
которых ожидала смерть или бессрочная каторга. Для этого нужны были средства. Одни
из товарищей нуждались в нелегальных квартирах, других надо было отправить за
пределы досягаемости. Партизанская борьба непримиримых революционеров
продолжалась, несмотря на разгром, и одним из видов этой борьбы были экспроприации
казенных сумм.
После объединительного съезда в Стокгольме, в подготовке которого принимал
деятельное участие и т. Камо, большевики и меньшевики работали в Грузии в одной
организации, но по всем основным вопросам революции и в том числе по вопросу об
экспроприации между ними существовали разногласия.
Несмотря на поражение революции 1905 года, партизанская борьба не прекращалась. На
разгул опричников самодержавия, на беспощадное преследование революционеров, на
карательные экспедиции, погромы, избиения, на бесшабашный произвол черносотенных
шаек трудящиеся, рабочие-боевики отвечали непрекращающейся вооруженной борьбой.
Вся обстановка, создавшаяся после поражения революции 1905 года, толкала массы на
эту борьбу, на продолжение партизанской (войны против сил черной реакции. И только
меньшевики могли всеми силами открещиваться от вооруженной войны, от всякого
проявления этой борьбы, называя ее анархизмом, бланкизмом, старым террором, не
считаясь с новой обстановкой, созданной после поражения революции, без анализа
условий, вызвавших эту форму борьбы. Да это и неудивительно! Меньшевики не
постеснялись злорадствовать по поводу поражения революции 1905 г., считая ошибкой
вооруженное восстание, устами Плеханова провозглашавшего: «Не надо было браться за
оружие», охаивая этим кульминационный пункт революционной борьбы пролетариата —
декабрьское восстание. Меньшевики считали, что революция окончательно разгромлена;
в связи с этим необходимо отказаться от всякой борьбы, встать на путь ликвидаторства,
пойти на дальнейшее соглашение с буржуазией, перейти на мирную работу, признать как
основную парламентскую форму борьбы, примириться со столыпинской реакцией.
Большевики стояли на абсолютно противоположной точке зрения. Они не считали
революцию законченной и задачей революционной социал-демократии считали
неустанную работу по подготовке сил к вооруженному восстанию, по укреплению
революционных боевых дружин, создание тайных организаций, которые способны
руководить массами в грядущих крупных сражениях.
Анализируя создавшееся после революции 1905 года положение, Ленин приходил к
заключению, что «партизанская борьба есть неизбежная форма борьбы в такое время,
когда массовое движение уже дошло наделе до восстания, и когда наступают более или
менее крупные промежутки между «большими сражениями» в гражданской войне»*. Со
времени декабрьского восстания в России полностью нигде не прекращались военные
действия. Они выражались со стороны революционного народа в партизанских
нападениях, с необходимостью порождаемых созданной обстановкой.

Ленин. Соч., т. X, стр. 84, изд. 3.
В таких условиях отрицание меньшевиками партизанской борьбы, которую они клеймили,
как дезорганизацию и деморализацию партийной работы, «горделивое самодовольство и
нарцисовски-восхищенное повторение заученных в ранней молодости фраз об
анархизме, бланкизме, терроризме», показывало лишь обычную для меньшевиков
оппортунистическую близорукость и вытекало из всей их позиции соглашения со
столыпинским режимом. Большевики ничуть не идеализировали партизанскую борьбу —
«эксы», а объясняли их неизбежность и как «ответную» форму борьбы масс при разгуле
черной реакции. Для того, чтобы парализовать дурные стороны этой борьбы, партия
должна была взять в свои руки руководство этой борьбой, подчинить и соразмерить их с
главными средствами борьбы, использовать для боевого восстания и военного обучения
партийных боевых дружин, ибо, как справедливо полагала партия, «деморализует не
партизанская война, а неорганизованность, беспорядочность, беспартийность
партизанских выступлений».
Партизанскую борьбу партия вводила в строго определенные рамки. В частности «эксы»,
как одно из проявлений партизанской борьбы, партия допускала лишь при условии
контроля партии, под ее твердым руководством; экспроприированные средства
обращались исключительно на нужды партии.
Действительно, эксистские группы большевиков, руководимые партией, до конца
остались верными революции, сослужив ей и партии немалую службу. Такие группы были
боевой, очень дисциплинированной организацией фракции, ее дружиной, которая на
ряду с экспроприацией казенного имущества, приобретением оружия, совершением
террористических актов выполняла все наиболее конспиративные поручения партии и
никогда не прерывала связи с массой.
В состав тифлисской большевистской боевой дружины входили следующие товарищи:
Элисо Ломинадзе, Вано Каландадзе, Бачуа Купрашвили, Датико Чиабришвили, Илико
Чачиашвили, Акакий Далакишвили, Аркадий Элбакидзе (ранивший в Тифлисе уже много
позднее, в 1920 г., деникинского представителя, генерала Баратова и убитый при этом
покушении меньшевистским наймитом), Теофил Какриашвили, Камо и другие. После
ареста первоначального организатора руководство перешло к Камо, который как раз к
тому времени приехал из-за границы куда ездил по делу закупки оружия.
Первая экспроприация, по словам Анеты Сулаквелидзе, была совершена на Коджорской
дороге, близ Тифлиса. Во время подготовки и выполнения этой экспроприации полностью
выяснились организаторские способности Камо. В продолжении одной недели он
разузнал все необходимые для экса подробности: когда отправлялась почта, по какой
дороге, с какой охраной она шла и т. д. Он изучил местность, выбрал место для засады.
Взято было не то семь, не то восемь тысяч рублей. Товарищи легко разогнали
сопровождавших почту стражников и никто на месте нападения не пострадал. Но через
некоторое время на так называемом солдатском базаре был арестован один из
участников экса — Какриашвили, которого опознал сопровождавший почту стражник.
Какриашвили был впоследствии присужден к смертной казни через повешение.
В феврале 1906 г. под руководством т. Камо был совершен второй экс в Кутаисе. Историю
кутаисской
98 экспроприации мы знаем со слов участницы ее т. А. Сулаквелидзе.
«Тов. Камо приехал в Кутаис, чтобы установить все необходимые для экспроприации
данные и главное узнать, когда отправляются деньги из кутаисского казначейства в
Тифлис. Разузнав все детали, т. Камо вызвал из Тифлиса товарищей: Бачуа Купрашвили,
Элисо Ломинадзе, Илико Чачиашвили, Вано Каландадзе. Были среди боевиков и две
женщины — Анета Сулаквелидзе и Саша Дарахвелидзе. На конспиративном заседании
был выработан подробнейший план нападения. Экспроприация была осуществлена около
кутаисской женской гимназии, где пересекаются четыре улицы. Одна из этих улиц ведет к
берегам Риона. Здесь, в переулке, у самого берега в ожидании сигнала к нападению
собрались все названные выше товарищи, кроме Камо. Тов. Камо разгуливал по улице от
гимназии до моста, чтобы, как только покажется почта, вызвать их из засады. Поодаль, в
начале Балахванской улицы, стоял наготове извозчик, а по близости две женщины с
хорошо подделанным увлечением рассматривали вещи, выставленные в витрине
магазина.
Показалась линейка, на которой везли деньги. Ее сопровождали, кроме кассира, конные
стражники. Как только линейка поравнялась с переулком, Камо подал знак. Б.
Купрашвили бросил бомбу. Она упала прямо на линейку, взорвалась, убила кучера и
лошадь, кассира же легко ранила. Сопровождающие почту стражники в страхе
разбежались.
Тов. Вано Каландадзе с револьвером в руках схватил ящик с деньгами и перебросил его
на извозчика, который согласно заранее выработанной программе подъехал к месту
действия, как только стражники прыгнули во все стороны. Женщины, стоявшие в начале
Балахванской улицы, А. Сулаквелидзе и С. Дарахвелидзе вместе с В. Каландадзе
поспешно уселись на извозчика, и он погнал лошадей. Свернули на Балахванскую улицу, и
тут В. Каландадзе выскочил из экипажа и скрылся. В конце Балахванской улицы в связи с
экспроприацией заранее была снята комната. Извозчик был отпущен на некотором
расстоянии от этого дома. Ящик с деньгами женщины донесли на руках.
Не успели они извлечь деньги из ящика и сжечь его, эту наиболее серьезную улику
преступления, как весь район наполнился казаками. Начались повальные обыски. Не
было никакого сомнения, что казаки оцепят дом, в котором была снята конспиративная
комната.
Стали думать, куда запрятать деньги. Оставлять их дома было невозможно, так как соседи
могли видеть, что какие-то посторонние люди внесли ящик в дом. Но еще более
рискованно было выходить на улицу. После тяжелых колебаний решили все-таки, что
больше всего шансов на спасение, если выбраться из квартиры. И вот товарищи Анета и

Саша, обложившись деньгами (всего было взято пятнадцать тысяч рублей), с самым
беззаботным и веселым видом вышли из дома. На улице патрули обыскивали буквально
всех прохожих. Подойдя к казацкой заставе, женщины вступили в шутливый разговор с
казаками. Разговор был, конечно, краткий, но все-таки начальство, ведавшее обысками,
было введено в заблуждение. Ускользнув от обыска, товарищи наши благополучно
прибыли на квартиру к Б. Бибинейшвили, на Архиерейской улице, где их ждал т. Камо.
Когда он узнал, что деньги спасены, радости его не было пределов. Он начал обнимать
товарищей, твердя, что уже не думал о деньгах, а беспокоился только о том, чтобы не
было жертв.
Через месяц деньги были пересланы в большевистский центр».
Партизанская борьба с царским правительством нуждалась не только в
дисциплинированных и отважных революционерах. Для нее нужны были и оружие и
бомбы. Если оружием кавказские товарищи были снабжены довольно обильно, то
техника снаряжения бомб стояла еще на чрезвычайно низком уровне. Запас бомб,
привезенных Камо из Петербурга, подходил к концу. Нужно было съездить за припасами
в Финляндию, где в то время боевая организация партии создала возможность добывать
взрывчатые вещества и оружие.
Однако, во время свирепых преследований со стороны правительства осуществить
доставку бомб было не легким делом. И вот товарищи достают для Камо паспорт
предводителя; дворянства, князя Коки Дадиани. Мы видим Камо в новой личине: он
аристократ. Переодевшись в блестящую черкеску с флигель-адьютанскими погонами,
едет он в Петербург.
Бумаги у него подлинные, на пальце кольцо с огромным фальшивым бриллиантом. Едет
он в купе первого класса. Но в буфете одной из промежуточных станций светлейший
князь забывает отдать честь какому-то генералу. Генерал пушит его, но князь называет
свою фамилию, смущенно извиняется, и генерал, смягчившись, приглашает его в свое
купе. Заходит разговор на придворные темы, во время которого Камо чувствует себя
очень не по себе, ибо не имеет ни малейшего представления об этом мире. Он ловко
переводит разговор на политические темы. Камо ругает кадетов. Генерал в восторге от
своего собеседника.
Но генерал сходит в каком-то городе, и Камо нужно заручиться подходящим спутником
для дальнейшего путешествия. Он знакомится с красивой и элегантной женщиной, женою
какого-то инженера. Начинается флирт, Камо считает полезным растянуть этот флирт и на
время пребывания в Петербурге. Камо останавливается в дорогом номере Европейской
гостиницы, и здесь его часто посещает молодая и красивая светская женщина. Это видят
швейцар, прислуга, соседи, это бросилось бы в глаза даже любому сверх меры
подозрительному наблюдателю.
Камо жалко терять время и тратить лишние деньги на поездки, на рестораны, на
гостиницу, но он — «светлейший князь Дадиани», и приходится выполнять все, что
свойственно князю, не брезгуя ни одной деталью. Но вот его работа в Питере
благополучно подходит к концу. Камо все бессовестнее манкирует свиданиями с дамой,
что вызывает ее гнев. Происходят сцены ревности с упреками и слезами.
Но вот оружие и боевые припасы приобретены и уложены в крепкий сундук. Камо в
экипаже везет его к Николаевскому вокзалу. Кучер сдерживает коней перед подъездом.
Камо, важно развалясь в коляске, манит к себе дежурного жандарма — того самого, от
которого грозит революционеру максимальная опасность. Жандарм со всех ног бросается
к нему. «Послушай, любезный, вот тебе на чай, и сдай мои вещи по такому-то адресу.
Квитанцию принесешь сюда, я подожду».
Главное сделано, и вот Камо немедленно же покидает дорогой отель, поглощавший
столько партийных денег. Когда он уходит из гостиницы, прислуга почтительно
выстраивается в ожидании чаевых. Но Камо уже начал бешено экономить. Ему жаль
каждого лишнего рубля. И вот в протянутую руку подобострастно склонившегося
швейцара, которому надо хоть для вида что-то дать, опускается медный пятак (по
рассказу С. В. Медведевой-Петросян).
Оружие и припасы получены. Кавказские
товарищи начинают готовиться к новому
делу — к экспроприации более крупной,
чем все предыдущие.
«Нужно было устроить лабораторию для
изготовления бомб, — вспоминает т.
Сулаквелидзе, — а также склад оружия. Тов.
Камо организовал лабораторию в селении
Авчалы, близ Тифлиса. К этому времени он
поселил в аристократической квартире в
Сололаках (бывший буржуазный квартал
Тифлиса) Сашу Дарахвелидзе и Анету
Сулаквелидзе. Он запретил всем товарищам
по группе навещать их. Приходил к ним
только один Камо и почти всегда в разных
костюмах: то в форме казачьего офицера, то
в штатском с иголочки костюме. Соседки по
дому все глаза проглядели, и мы смеялись
над Камо, что они видят в нем завидного
жениха. Он хохотал вместе с нами, но к
успеху своему относился несколько недоверчиво. Со всяким приходом Камо количество
запасов в аристократической квартире увеличивалось. Он приносил с собою то
револьверы, то бомбы, то динамит.
Бомбы в лаборатории готовил сам Камо. Помогали ему Вано Каландадзе и Илико
Чачиашвили. Вдруг Камо прекратил свои визиты. Ближайшие товарищи не могли
установить никакой связи с квартирой, так как адрес ее был известен только Камо. Мы
очень забеспокоились, вспоминает А. Сулаквелидзе, и думали, что Камо попал в лапы
жандармов, усиленно его разыскивающих. В конце концов решили побывать у тетки т.
Камо. Тут-то все и выяснилось. Оказалось, что в лаборатории случайно взорвалась бомба,
поранив ему кисть руки и глаз. Ему невозможно было выходить на улицу, и он лежал на
частной квартире. Лечился он в течение месяца, но глаз уже нельзя было спасти — на всю
жизнь на нем осталось пятно. В первое время отчаянию Камо не было пределов: ведь это
была примета, которая очень облегчала слежку за ним со стороны жандармов и
затрудняла нелегальную работу. Но впоследствии Камо и сам утешился и нас утешал, что
он и в таком виде проведет агентов охранки».
ТРАНСПОРТ ОРУЖИЯ ИЗ-ЗА ГРАНИЦЫ
В начале января 1906 г. в Кутаисе происходила объединенная губернская конференция
большевиков и меньшевиков. Перед конференцией был поставлен кардинальный вопрос:
следует ли укрепить Лихский (Сурамский) перевал и воспрепятствовать продвижению
генерала Алиханова или признать факт поражения революции и отказаться от борьбы с
оружием в руках.
До конференции в кутаисской организации большевиков шла дискуссия. Нужно
оговориться, что мы довольно долго не знали ничего достоверного о поражении
декабрьского восстания в Москве. Об этом ходили только слухи. Одни из товарищей-
большевиков полагали, что раз революция в центре России потерпела поражение, то на
окраине она тоже теряла свой смысл и должна была вызвать только излишние жертвы;
нужно признать это поражение и немедленно распустить все наши партийные боевые
отряды. Другие ссылались на отсутствие достоверных сведений и невероятность полного
поражения революции в России.
Обе точки зрения располагали в большевистской организации почти равным числом
сторонников.
На объединенной вместе с меньшевиками губернской конференции победила первая
точка зрения. Постановлено было немедленно распустить все вооруженные силы
организации. Один только т. Апраксион Мерквиладзе отказался сложить оружие.
Руководя горсточкой отчаянно храбрых товарищей, он в течение двух лет вел
партизанскую борьбу с войсками царского правительства. В конце-концов т. Мерквиладзе
пал жертвой предательства.
На конференции обсуждался еще и другой вопрос: на что употребить
экспроприированные в зестафонском казначействе двести тысяч рублей. Меньшевики
предложили возвратить эти деньги царскому правительству. Однако их «остроумное»
предложение не имело успеха. Большинством голосов было решено истратить
экспроприированную сумму на покупку оружия за границей. Практическое выполнение
этой задачи было возложено на специальную комиссию, в которую вошли: С. Кавтарадзе,

К. Сулаквелидзе, Н. Карцивадзе и П. Чичинадзе*. Спустя некоторое время комиссия
кооптировала в число своих членов т. Буду Мдивани и привлекла к участию в
транспортировке оружия т. Камо, который в то время работал главным образом в
Тифлисе**.
В условиях осадного положения хранение таких крупных денег было сопряжено с едва
преодолимыми трудностями. Каждому из членов партии ежеминутно угрожала опасность
быть арестованным. Сохранять их пришлось сначала в нашей нелегальной типографии в
Кутаисе, на Старолагерной улице, а потом по древнему способу сохранения кладов — в
земле. Они были зарыты возле дома Н. Карцивадзе, жившего в окрестностях Кутаиса.
Дело приобретения оружия в то время было поставлено партией на довольно широкую
ногу. В. И. Ленин дал отчетливое теоретическое обоснование этой постановки дела. Он
писал в конце августа 1906 г., учитывая «уроки московского восстания»: «Мы можем и
должны воспользоваться усовершенствованием техники, научить рабочие отряды
готовить массами бомбы, помочь им и нашим боевым дружинам запастись взрывчатыми
веществами и автоматическими ружьями».
Оружие для большевистских боевых отрядов приобреталось главным образом в Бельгии.
Международное социалистическое бюро было осведомлено об этих закупках.
Организация закупки оружия для Грузинских боевых организаций была начата, судя по
воспоминаниям т. Стомонякова, в феврале 1906 года.
«Примерно в феврале 1906 г., — пишет он,— я получил из Женевы сообщение, что ко мне
обратится за содействием по важному делу т. «Феликс» (М. М. Литвинов). Через
некоторое время т. «Феликс» вызвал меня в Париж и сообщил о поручении ЦК закупить
значительные партии винтовок и револьверов и даже пулеметов.
*П. Чичинадзе — меньшевик, как и К. Сулаквелидзе; впоследствии товарищ министра внутренних дел
меньшевистского правительства.
**Из этого постановления видно, как приходилось грузинским большевикам, вынужденным в это время
работать совместно с меньшевиками в одной организации лавировать, чтобы проводить большевистскую
точку зрения на подготовку вооруженного восстания. — М. Л.
Через некоторое время т. Литвинов познакомился с предложенными швейцарскими
винтовками и маузерами, однако, винтовок не купил и уехал. По его поручению приехал
т. Буду Мдивани, который ознакомился самым детальным образом с предложениями и
образцами, произвел ряд испытаний, и тогда только мы купили партию швейцарских
винтовок, лежащих на складе не то в Швейцарии, не то в каком-то порту Средиземного
моря; у Гартога — партию маузеров со склада в Льеже, с условием переделки их на
заводе в Льеже; много автоматических револьверов разных систем, но одного калибра, с
деревянным ложем, и значительное количество патронов к этому оружию. Тов. Мдивани

скоро уехал из Льежа. В Льеж приезжал по тому же делу т. Камо, который интересовался
особенно автоматическими ружьями и вообще достижениями техники в этой области. Я
ходил с ним к разным фабрикантам. Большое впечатление он произвел своими
вопросами и осведомленностью в деле оружейной техники.
Особенно сложной задачей являлась отправка партий оружия в Россию. Тов. Литвинову
удалось заручиться,— продолжает тов. Стомоняков, — для этого дела поддержкой
македонских революционеров, особенно известного македонского деятеля Наума
Тюфекчиева, блестящего «техника» революционной организации, изобретателя и
фабриканта македонских ручных бомб, сыгравших такую роль в македонском
революционном движении. По плану т. Литвинова, все оружие должно было быть
направлено разными путями в Болгарию, сконцентрировано в Варне и погружено на
пароход для отправки на Кавказ, при чем для болгарских властей и в случае обыска
парохода официальным назначением оружия была Турецкая Армения, а отправителем —
македонская организация. Купленное в Льеже оружие мы посылали в Болгарию по
указаниям тт. Литвинова и Наума Тюфекчиева, с которым я переписывался по делам
транспорта (между прочим, не будучи знакомы друг с другом, мы, два болгарина,
переписывались на французском языке). Тюфекчиев исполнил взятые на себя
обязательства, и план т. Литвинова был выполнен до конца. В конце ноября 1906 г. я
поехал в Болгарию и через несколько дней по приезде встретил в Рущуке т. Литвинова,
который отправлялся в Варну для дачи последних распоряжений».
Тов. Стомонякова, уехавшего в Болгарию, заменил А. С. Шаповалов. В III томе
воспоминаний («В изгнании») т. Шаповалов пишет:
«Однажды — насколько я помню, после квирильской или кутаисской экспроприации т.
Литвинов приехал в Льеж с т. Камо. Они пришли к нам днем, когда я находился еще на
заводе.
С большим трудом дотянув до вечера, я вернулся домой до такой степени ослабевшим,
что при всем моем желании не мог быть внимательным к тому, о чем говорили «Папаша»,
Камо и Лиза. Стараясь слушать, я ловил себя на том, что против воли засыпаю и клюю
носом. Тов. Камо, никогда не работавший на бельгийских заводах, не был осведомлен,
очевидно, что усталость — обычное состояние бельгийского рабочего, когда он
возвращается вечером домой.
Поэтому видя, что я очень невнимателен, он со свойственной ему резкостью сказал:
— Какой смысл старым калошам, старым революционерам доживать до такой степени
инвалидности! Смотрите,— обратился он к «Папаше», — мы заняты обсуждением таких
важных дел, касающихся революции, а он не в силах побороть в себе сонливость. Это
позор! Я никогда бы не довел себя до такого жалкого состояния.
— Что же мне по вашему делать? — спросил я.

— Если бы я попал в такое положение, я, пожалуй, сказал бы себе, что не стоит влачить
такое жалкое существование...
Тов. Камо уехал так и не узнав истинной причины моей усталости».
М. М. Литвинов рассказывает о том же периоде:
«Я вступил в связь с македонскими революционерами и нашел весьма услужливого хотя
далеко не бескорыстного агента в лице представителя Македонского комитета Наума
Тюфекчиева (он был убит кем-то во время империалистической войны, испытанным
болгарским способом). Обсудив с ним положение, мы решили добиться разрешения
болгарского правительства на доставку оружия в Варну с тем, чтобы оно было отправлено
оттуда контрабандным путем, якобы в Турецкую Армению. Дело должно быть
изображено болгарскому' правительству в таком виде, будто македонские
революционеры помогают армянам в их попытке организовать восстание против общего
врага — Турции.
Так как македонцы пользовались в то время поддержкой и полным содействием
болгарского правительства, то Тюфекчиев в успехе не сомневался. И он не ошибся. Не
берусь, однако, утверждать, оказались ли болгарские чиновники нашими соучастниками
из чистого патриотизма и ненависти к Турции или же действовали по побуждениям менее
благородного характера. Как бы то ни было, нам был обеспечен совершенно легальный
пункт назначения для закупленного оружия: мы могли давать заводам и складам ордер
на совершенно открытую отправку товаров в Болгарию. Помнится, что мы натолкнулись
на некоторые затруднения при транзитном перевозе оружия из Бельгии и Германии через
Австрию, но и эти затруднения благодаря «любезности» всемирной транспортной
конторы Шенкер и К0 были устранены. Поскольку, однако, мы не могли говорить о
транзитном характере груза D самой Болгарии, дам пришлось заплатить болгарские
ввозные пошлины. Я подозреваю, однако, что болгарское казначейство от наших
операций не обогатилось и что мнимые пошлины были ценою за любезность и
услужливость самого Тюфекчиева и его высокопоставленных болгарских сообщников. Это
подозрение у меня возникло впоследствии, когда я увидел вагоны с оружием в Варне,
запломбированные таким образом, как-будто груз шел открыто, транзитом и болгарской
таможней не вскрывался. Я нисколько, однако, не жалел об уплаченной мзде, которую
Тюфекчиев полностью заслужил. На две трети задача была выполнена. Оставалось
организовать отправку из Варны. Большим тоннажем болгары не обладают, и те немногие
пароходные линии, которые там существовали, наотрез отказались взяться за отправку
оружия без легального назначения и за контрабандную выгрузку в открытом море, рискуя
своими пароходами и жизнью команды. Призыв к патриотизму и необходимости оказать
содействие союзным по борьбе с Турцией армянам не действовал. Я решил купить
собственное суденышко и вызвать для него надежную команду из России, и мне
действительно удалось купить в Фиуме за сравнительно умеренную плату в 30.000
франков небольшую яхту, сделавшую переход из Америки в Европу и по своей
вместительности вполне годную для наших целей. Купил я ее на свое имя, прописавшись
в Фиуме по болгарскому паспорту брата Наума Тюфекчиева. Отремонтировав яхту на
острове Люсин Пиколо и приспособив ее для товарных перевозок, я отправил ее в Варну
(со старой командой, обеспечив последней обратный железнодорожный билет от Варны
до Фиуме). В Варне оружие должно было быте перегружено из вагонов на яхту».
Н. Карцивадзе был послан в Одессу набрать команду для купленного парохода. Особенно
ответственным был выбор капитана. Буду Мдивани возвратился на Черноморское
побережье для организации в окрестностях Трапезунда приемки груза. На помощь ему из
Грузии отправились через Батум К. Чхенкели и Н. Чхиквадзе. Мамед Абашидзе в Батуме
организовал переход границы, брат его Аслан сопровождал их. После долгих мытарств
разведчики установили подходящее для базы место и возвратились в Грузию. Получать
груз в Трапезунде остался Леван Дедешкелиани. В Батуме же было заключено соглашение
с контрабандистами, фелюжниками, которые должны были перебросить оружие из
трапезундской базы в охваченную революционным движением Гурию.
25 сентября 1906 года Б. Мдивани, Камо, К. Сулаквелидзе и К. Чхенкели пустились в путь
через Петербург, Финляндию, Стокгольм, Штетин, чтобы совместно с зарубежными
товарищами перевезти оружие из Варны в Турцию.
В Берлине им пришлось на некоторое время остановиться. Они ждали известий о том, что
закупленное в Бельгии, Австрии и Германии оружие уже прибыло в Болгарию. Наконец,
пришла долгожданная телеграмма. Тов. Литвинов, носивший в то время конспиративную
кличку «Папаша», вызывал их в Софию. Из Софии поехали в Варну. В Варне уже стояла
маленькая «Зара» (бывшая яхта), грузоподъемность которой едва достигала тысячи
пудов. Погрузили на нее ружья, револьверы, снаряды, динамит, и, подняв болгарский
флаг, отвалили. Как полагается в таких случаях, на борту «Зары», кроме болгарского были
припрятаны также флаги других держав. Не блестяще обстояли дела лишь с командой.
Нелегко было найти надежны» людей для осуществления революционного предприятия.
Экипаж «Зары» состоял всего-навсего из четырех подлинных моряков. Командовал
«Зарой» бывший потемкинец Ковтуненко.
Для укрепления команды парохода своими людьми и для работ в Трапезунде были
командированы тт. Камо, К. Чхенкели, Сулаквелидзе и др. Вахты товарищи решили во
время плавания нести по двое: двое днем, двое ночью.
Тов. Камо сначала заболел морской болезнью, но вскоре справился с нею и взял на себя
обязанности кока*. В качестве кока он ближе всего соприкасался с командой. В опасную
минуту кок стал бы надежным бойцом, а если бы понадобилось и руководителем
экспедиции.
По предложению Камо в машинном отделении «Зары» была установлена адская машина
на случай, если бы пришлось спасать груз от агентов самодержавия и таможенников.
Провода от адской машины вели в помещение Камо. Он мог в необходимую минуту
пустить судно ко дну.

Кок — судовой повар.
Плавание «Зары» было очень несчастливым. Вскоре после отплытия «Зары» из Варны на
море поднялся жестокий шторм. Пароходик кидало, как щепку. Он трещал по всем швам
и, наконец, не выдержал напора волн. Толчок, отчаянный треск, и вода хлынула в
машинное отделение.
Первым движением Камо было взорвать пароход. Но адская машина перестала быть
сколько-нибудь адской», ибо все машинное отделение снизу доверху оказалось залитым
водой. Ковтуненко овладело отчаяние, он хотел покончить самоубийством, и только
случайно кто- то помешал ему. «Заря» начала подавать тревожные сигналы—отклика не
было ниоткуда. Промокшие до последней нитки товарищи жестоко страдали от холода.
Только двадцать часов спустя после и шала шторма подплыли рыбачьи лодки и сняли с
борта погибавших. Едва успели они отплыть, как «Заря» легла на бок. Экипаж укрылся в
хатке сулимских рыбаков.
Отогревшись и освоившись с обстановкой, Камо стал строить планы о том, какой пароход
он приобретет в будущем для политической контрабанды, чтобы предохранить партию от
подобных неудач.
Известие о крушении судна, нагруженного оружием, очень скоро облетело прессу
балканских и средне-европейских стран. «Авантюра русских студентов» стала
международной сенсацией. Количество оружия, утонувшего на «Заре», росло в
сообщениях прессы не по дням, а по часам. Приходилось думать о том, как бы подрезать
крылья газетной шумихе и ускользнуть от русской и международной полиции.
Камо с товарищами перебрались в Констанцу. Тов. Литвинов пустил в ход свои связи
среди болгарских революционеров. В результате его переговоров было получено
официальное подтверждение, что пароход «Заря» вез оружие для Македонского
комитета.
Вспоминая впоследствии о злополучном транспорте, Камо неизменно возвращался к
одной и той же теме — к организационным способностям и находчивости т. Литвинова.
Лицо его оживлялось, и он приводил десятки мелких и крупных доказательств
талантливости «Папаши», как подпольщика и революционного организатора.
Товарищи не оставляли мысли спасти груз. Несколько ящиков с ружьями выбросило
волнами на берег, но большая часть его погибла. Во время этих хлопот Камо был
арестован румынской полицией и лишь с большими трудностями освобожден.
Разными путями поодиночке возвратились в Россию участники похода на «Заре». Тем не
менее какие- то сведения о нем дошли до охранки и департамента полиции. Началось
следствие. Потемкинец Ковтуненко, он же штурман дальнего плавания Афанасий Каютин-
Каютенко, был в мае того же года задержан в Одессе с подложным паспортом на имя

Никиты Морошкина. Каютенко жандармы водворили в Петропавловскую крепость. Он
наотрез отказался от дачи каких бы то ни было показаний об участниках похода. Однако,
департамент полиции информировался «агентурным путем» об участии Камо в
организации транспорта. «На деньги, похищенные из зестафонского (квирильского)
казначейства в 1905 г., — значится в материалах департамента,— Камо вместе с
эмигрантом Меером Валлахом (бежавшим из киевской тюрьмы) закупили за границей
оружие, которое на специально зафрахтованном ими пароходе «Зара» должно было быть
доставлено из Варны в Россию».
Основные причины несчастья, постигшего «Зарю», лежали отнюдь не в ярости стихии и не
в устойчивости маленькой яхты. М. М. Литвинов вспоминает, что сам он неоднократно
настаивал на возможно скорой, в конце лета, отправке, оружия к Кавказскому побережью
«Зара» незадолго до приобретения ее боевой организацией, — пишет нам т. Литвинов по
поводу приведенных здесь материалов, — совершила рейс через Атлантический океан,
была осмотрена специалистами и признана вполне годною для своего назначения. При
этом, однако, имелось в виду, что оружие будет перевезено до наступления осенних
месяцев с их обычными сильными черноморскими штормами. Как оружие, так и пароход
были вполне готовы к отправке уже в конце лета, но меньшевистская часть тогдашнего ЦК
партии саботировала это дело и задерживала необходимые деньги, несмотря на мои
предупреждения об опасности откладывания отправки до осени. Таким образом
катастрофу необходимо приписать не дефектам парохода и не столь недостаточному
опыту капитана, сколько запоздалой высылке денег, как результату саботажа со стороны
меньшевиков в ЦК».
ЭКСПРОПРИАЦИЯ НА ЭРИВАНСКОЙ ПЛОЩАДИ
Самым блестящим актом большевистской боевой группы как по выполнению, так и по
результатам была экспроприация 250.000 рублей, совершенная на Эриванской площади в
Тифлисе 13 июня 1907 года.
Эта экспроприация была организована тифлисской партийной организацией, и успех ее
был результатом твердого руководства партии. Большевистские организации на Кавказе
строго придерживались взятой партией линии в отношении эксов, не допуская отрыва
большевистских боевых групп от партии, всецело подчиняя их деятельность ее основным
целям и задачам.
В этом акте Камо проявил исключительную находчивость, инициативу и героизм.
Он втянул в дело почтового чиновника Гиго Касрадзе и с его помощью установил, когда и
сколько денег получалось из Петербурга на имя тифлисского отделения Государственного
банка.
Замечательно, что слухи об экспроприации носились по городу задолго до совершения
акта. Указывалась вполне точно даже дата. Об этом очень обстоятельно сообщил
прокурор Тифлисского окружного суда министру юстиции. В этом рапорте признание
бессилия правительства чередуется с обвинением в легкомыслии полицейской власти.
Полицмейстер «не верил» слухам, так как не располагал на сей счет «широкими
агентурными данными».
Кассир Государственного банка и счетчик с пятью казаками и двумя стражниками,
получив с почты 250000, на двух извозчиках возвращались в банк. Когда один из
извозчиков проезжал мимо Коммерческого банка и магазина Ротинова и Гаврилова,
неожиданно с левой стороны были брошены бомбы перед первым извозчиком.
Последовал взрыв. Вся площадь окуталась дымом. Минуту спустя справа, у магазина
Ротинова, раздалось два взрыва, потом еще два. Началась неописуемая паника. К
счастью, народу на площади было мало. Как выяснилось на следствии, еще с утра некто в
офицерской форме уговаривал публику не толпиться на площади. Скоро на площадь
прибыли войска, однако, ни экспроприаторов, ни денег не удалось обнаружить. Так
представлялась последовательность событий этого утра посторонним зрителям.
Один из участников экспроприации т. Дзвали
подробно рассказывает о предварительной
разработке плана.
«Почта должна была проследовать с Лорис-
Меликовской улицы (ныне ул. Кецховели)
через Эриванскую площадь на Фрейлинскую
улицу. Эриванская площадь представлялась
нам наиболее удобным пунктом для
нападения, несмотря на то, что она охранялась
особенно тщательно. На площади стояло
несколько приставов с их помощниками и
младшими чинами. Перед зданием городской
управы стояло семь казаков. В начале каждой
улицы поставлено было по одному городовому
и по два казака. То и дело по площади и ближайшим улицам проезжали казачьи патрули.
Тифлис был в то время на военном положении, и не только казаки, но и городовые были
вооружены винтовками.
Деньги везли в следующем порядке: впереди ехало трое казаков верхами, за ними
извозчик с пятью солдатами, затем извозчик с денежными мешками с одним почтовым
чиновником и одним караульным, и, наконец, третий извозчик опять-таки с пятью
солдатами. Шествие замыкали три конных казака. По бокам каждого экипажа также
гарцовали казаки. Мы рассчитали так, что когда передовые казаки завернут на
Сололакскую улицу, экипаж с деньгами будет находиться приблизительно около
подъезда штаба Кавказского округа. Около Пушкинского сквера должна была стоять
Пация Галдава. На ее обязанности было подать знак о приближении казаков,
находящемуся на сквере Степко Инцкирвели, который вследствие полученной раны не
мог принимать непосредственного участия в деле с оружием в руках. Тов. Инцкирвели со
своей стороны должен был сигнализировать разгуливающей перед зданием штаба Анете
Сулаквелидзе. Эта последняя должна была сообщить находящимся в ближайшем
ресторане «Тилипучури» товарищам. После этого Бачуа Купрашвили с развернутой
газетой должен был обойти площадь в знак того, чтобы товарищи заняли намеченные
посты. Датико Чиабришвили, Аркадий Элбакидзе, Вано Шишманов, Вано Каландадзе,
Илико Чичиашвили и Илико Эбралидзе должны были напасть на казаков и почту. Для
каждой группы казаков и экипажа намечено было по одному человеку. Одному
поручалось увезти деньги. Акакий Далакишвили и Теофил Какриашвили должны были
напасть на отряд, стоящий перед зданием городской управы. Элисо Ломинадзе и
Серапион Ломидзе стояли около Вельяминовской улицы, лицом к лицу с казацкой
охраной. Нападавшие должны были бежать по этому направлению. Тов. Камо взял на
себя наиболее ответственную задачу — увезти деньги. Он был в офицерской форме. В
момент взрыва он должен был примчаться на извозчике со стороны Гановской улицы. Так
были распределены роли, так был намечен порядок действий.
Товарищи расположились на заранее им указанных пунктах. Показались казаки. Бомбы
нужно было бросать с таким расчетом, чтобы они взорвались одновременно в разных
местах.
Передовые казаки повернули на Сололакскую.
Датико Чиабришвили сделал шаг вперед. Одновременно то же самое сделали все
остальные, и местность сотряслась от необычайного грохота... Илико Чичиашвили, Илико
Эбралидзе и Вано Каландадзе ринулись на стоящих на площади полицейских и
усиленным огнем из маузеров заставили их разбежаться.
Все шло как по писаному!
Но вот первая неувязка с планом. Экипаж с деньгами остался невредим. Испуганные
лошади понеслись через площадь к Армянскому базару. Тов. Бачуа Купрашвили не
растерялся и настиг экипаж в конце площади. Он бросил бомбу в лошадей на таком
близком расстоянии, что силой взрыва самого его подбросило в воздух. Он упал на землю
в полусознании.
Тов. Чиабришвили, который тоже гнался за экипажем, подоспел как раз в ту минуту, когда
экипаж окутало дымом от взрыва. Чиабришвили схватил денежный мешок и бросился на
Вельяминовскую улицу. Тут Камо взял у него мешок и мгновенно скрылся.
Когда раздался взрыв, Камо согласно плану ехал по Гановской улице. Доехав до площади,
он не увидел никого из товарищей. Камо догадался, что что-то неладно. Он выехал на
площадь и стоя на подножке экипажа, кричал, ругался, стрелял из револьвера, стараясь
привлечь внимание товарищей. Тут-то и подоспел Чиабришвили и передал ему деньги.
Дело было сделано. Товарищи собрались на квартире Миха Бочаридзе. Не досчитали
только одного — Бачуа Купрашвили. Тов. Чиабришвили видел, как Бачуа упал после
взрыва. Ему показалось, что Бачуа убит.

Камо был страшно взволнован.
— На чорта было деньги брать — лучше было спасти товарища. Как ты мог его оставить
без помощи? — накинулся Камо с упреками на Чиабришвили.
Но в эту минуту появился израненный Бачуа. Камо в неописуемом восторге чуть не
пустился в пляс.
— Нас, бичо*, видно и смерть не берет. Как кошки с любой высоты падаем и не
разбиваемся, — сказал он весело.
*Бичо — парень, мальчик.
Камо спрятал деньги в новый тюфяк, а Маро Бочоридзе с помощью кинто доставила его,
куда следует. Маро шла в белом платье, с видом безобидной мещаночки, бок-о-бок с
ничего неподозревавшим кинто. Так проследовали они перед самым носом полиции,
сбившейся с ног в поисках преступников и похищенных денег».
Так закончился первый акт эриванской экспроприации.
Дальнейшие шаги боевой группы были не менее опасны. Но прежде, чем обратиться к
ним ознакомимся с двумя официальными документами, изображаюми то же событие.
Первый из них — протокол околоточного надзирателя Светлакова, составленный по
горячим следам. Второй — показания двух «пострадавших»: караульного
Государственного банка Жиляева и кассира Курдюмова. Эти два документа независимо от
успеха экспроприации являются неоспоримым доказательством блестящей организации
дела.
Нападение было таким внезапным, механика его благодаря дисциплине и солидарности
участников работала так бесперебойно, что свидетели даже из числа непосредственно
пострадавших на вопросы следственной власти могли отвечать только одно: «не знаю»
«не видел», «не заметил».
ПРОТОКОЛ I.
1907 года, июня 13 дня, гор. Тифлис.
«Я, околоточный надзиратель 4 участка Светлаков, составил настоящий акт в следующем:
сего числа, в 11 часов дня, по Эриванской площади проезжали кассир тифлисского
отделения Государственного банка губернский секретарь Василий Михайлов Курдюмов со
счетчиком банка Григорием Марковым Головня, проживающим в банке, в
сопровождении наряда из казаков и солдат. Не доезжая до Сололакской ул., почти у
поворота на эту улицу, неизвестными злоумышленниками и неизвестно откуда были
брошены три бомбы в сопровождавший конвой с целью отнять деньги, полученные

кассиром из почтово-телеграфной конторы, и нагнать панику на публику. Кучер фаэтона,
везшего кассира, после взрыва брошенных снарядов, повернул фаэтон по направлению к
Пушкинской улице и в это время злоумышленники воспользовались поднявшейся
суматохой, вновь бросили два снаряда и в то же время брошено три снаряда: один из
здания Тифлисской городской управы, другой у станции конки* и третий на углу
Вельяминовской улицы и Эриванской площади. Брошено всего восемь снарядов.
Брошенным первым снарядом разбило кузов фаэтона и выбросило кассира Курдюмова
на мостовую. Конвоировавшие казаки и солдаты от взрыва получили тяжелые поранения,
также поранены две лошади казаков, а злоумышленники, пользуясь общей паникой
публики и невозможностью дать сопротивление конвоя и среди поднявшегося от взрывов
дыма и удушающих газов, схватили мешок с деньгами, которых, по заявлению кассира
Курдюмова было 250.000 рублей, открыли в разных сторонах площади револьверную
стрельбу и вместе с деньгами скрылись неизвестно куда. От взрывов снарядов выбиты все
стекла домов и магазинов по всей Эриванской площади».
*Как мы видим, эти данные не соответствуют действительности. — Б. Б.
Затем идет список раненых и убитых при происшествии. Заканчивается протокол так:
«Из дальнейшего производства дознания и опроса как раненных, так и находившихся
содержателей магазинов, приказчиков и случайно попавшейся публики установить
личность злоумышленников и по какому направлению побежали злоумышленники с
похищенными деньгами — в виду полного отсутствия показаний — не удалось.
Найденные на площади доска от фаэтона, железные части разорвавшихся снарядов при
сем препровождаются...»
Караульный показал:
«...Лишь только первый фаэтон миновал Общество взаимного кредита и стал
направляться на Сололакскую улицу, как вдруг с левой стороны раздался под моим
фаэтоном взрыв. Одновременно с ним раздался взрыв и под передними казаками. За
первыми двумя взрывами последовало еще два взрыва: под моим фаэтоном с левой
стороны и возле передних казаков.
Первая бомба меня оглушила, и когда я пришел в себя, то на моем фаэтоне солдат не
было, фаэтон был на площади и поворачивал налево, при чем с кучера текла кровь. Я
сказал кучеру «поезжай», и тот стал двигаться. В то же время впереди нас, немного
правее, на площади ехал пустой без кучера первый фаэтон, Курдюмова и Головни на нем
не было... Заметив первый фаэтон, на котором мы везли деньги, я в то же время увидел,
как к этому фаэтону подбежал молодой человек в черной одежде, при чем сказать не
могу, был ли он в пиджаке или рубахе, равно не заметил, что было у него на голове и
какие его были приметы, могу сказать только, что человек этот был туземец, но какой

нации: армянин или грузин, не знаю, я сообразил, что туземец этот, очевидно, хочет взять
с фаэтона мешок с деньгами. Я решил воспрепятствовать этому. Здоровой правой ногой я
ступил на дно фаэтона, и хотел только левой раненой ногой стать на скамейку, чтобы
соскочить с фаэтона и броситься к злоумышленнику, как увидел, что этот молодой
человек схватил уже с фаэтона мешок. Я сделал усилие, чтобы спрыгнуть с фаэтона, но в
это время у самого моего фаэтона разорвалась бомба, меня оглушило, и я лишился
сознания и более ничего не знаю.
Бомба в меня была брошена со стороны Караван-Сарая, но кем я не видел. Фаэтон же, с
которого злоумышленник схватил мешок с деньгами, был посередине площади, за
городской управой, ближе к Армянскому базару.
Кто этот молодой туземец, схвативший с фаэтона мешок с деньгами, я не знаю и опознать
его не могу».
ПРОТОКОЛ II.
1907 года, июня 13 дня.
«Курдюмов Василий Михайлович, 34 лет, православный, грамотный, не судился.
Я — помощник кассира Государственного банка. Сегодня по приказанию управляющего я
к десяти часам утра вместе со счетчиком Григорием Головней, караульным Жиляевым,
двумя рядовыми и шестью казаками отправился в здание почтово-телеграфной конторы
за получением ценностей. Туда я по обыкновению пошел пешком. Получив от двух
чиновников Иванова и фамилию другого не помню деньги в количестве 465 рублей и
ценными закрытыми пакетами более 250000 рублей, я повез их в отделение
Государственного банка. Для этого я нанял два фаэтона, стоящие у здания почты. На
первом из них, номера которого и не заметил, поместился я и счетчик Головня... Я
заметил, что лошади у этого фаэтона были серые, сидение фаэтона было покрыто синим
сукном, без чехла, внизу красный ковер, физиономии фаэтонщика не помню и какой
национальности не обратил внимания. Во второй фаэтон сел Жиляев с двумя рядовыми.
Казаки ехали так: двое впереди, один рядом с нашим фаэтоном и два сзади второго
фаэтона. Мы поехали по Лорис-Меликовской улице, мимо Пушкинского сквера, на
Эриванскую площадь. Только что мы хотели повернуть на Сололакскую улицу, как в
передового казака был брошен снаряд, разорвавшийся посредине улицы, при чем была
ранена лошадь казака. Кто бросил снаряд и откуда он брошен, я не заметил. Силою
взрыва я был выброшен из фаэтона на мостовую. В это время сзади уже нашего фаэтона
раздались последовательно еще два взрыва, оглушившие меня. Когда я пришел в себя, то
увидел около раненую лошадь, убитого казака около киоска с газетами и одного раненого
близ Городской управы. Фаэтона около меня не было, площадь была совершенно пуста и
вблизи раздавались револьверные выстрелы. Я вскочил и побежал по направлению к
Пушкинской улице, рассчитывая встретить извозчика, чтобы погнаться за фаэтоном с
деньгами, но никого не нашел. Более ничего показать не имею. Добавляю, что у меня
остались целыми 465 рублей, которые были у меня в боковом кармане пиджака, 250
тысяч были зашитые двух тюках, один в 80 тысяч, а другой в 170 тысяч. В каких кредитных
билетах заключались эти деньги, мне неизвестно. Получаю деньги с почты. Я сдаю их
также. Всегда у меня бывает с собой обычный конвой. 250 тысяч — это обыкновенное
среднее получение ценностей с почты банком.
Василий Курдюмов».
Паника на площади была так велика, что никто не думал о преследовании нападавших —
это подтверждает также прокурор Тифлисского окружного суда, в своем докладе
министру юстиции. «Никто из очевидцев, — говорит он, — не в состоянии был точно
определить число нападавших лиц, место, откуда были брошены бомбы, и направление,
по которому скрылись злоумышленники. Но большинство показаний свидетелей сводится
к тому, что снаряды, по всей вероятности, были брошены из окон или с крыш
прилегающих частных домов... Из находившихся на площади воинских и полицейских
чинов только один солдат произвел выстрел, тогда как остальные не успели даже
рассмотреть злоумышленников. Момент похищения денег также остался незамеченным».
Любопытные детали совершения экспроприации на Эриванской площади сообщает т. А.
Бебуришвили.
«Спустя некоторое время после экса, — вспоминает он, — Камо приехал в Петербург.
Нужно сказать, что в это время не было для меньшевиков более ненавистного
большевистского имени, чем имя Камо. Каких только небылиц не рассказывали они,
называя его грабителем, а не революционером. Правда, и Камо не оставался в долгу. По
поводу этого экса меньшевики решительно обвинили Камо в присвоении денег. Не
приходится доказывать, что это было абсолютной ложью. Деньги были полностью
доставлены в Петербург и вывезены в Финляндию, я этому живой свидетель. Отобранные
у правительства деньги, Камо привез в вагоне второго класса в простой коробке от
дамской шляпы. В дороге был осмотр вещей, но никому из жандармов не пришло в
голову заглянуть в коробку. Так проявились и здесь обычные его качества — смелость и
находчивость. Он предложил тогда мне выехать за границу с моей маленькой дочкой.
План у него был такой: девочка маленькая, лежит в люльке, никто не подумает
осматривать ее. А он провезет в люльке и туда и обратно все, что ему нужно будет.
Предполагалось, что в Париже мы остановимся в лучшем отеле. Первые дни нам
придется волей-неволей широко тратить деньги (конечно, не экспроприированные
деньги), чтобы произвести впечатление богатых прожигателей жизни, а затем уже мы
принимаемся за обмен экспроприированных сумм. Этот блестящий план не был
осуществлен, так как уже на следующий день Камо придумал другой, который, помнится,
и был приведен в исполнение*.
*Все деньги были доставлены в Финляндию, в Куокала, где тогда жили Ленин и Богданов и отданы
большевистскому центру.

В один из приездов Камо появился в форме прапорщика милиции с паспортом одного из
уездных предводителей дворянства.
Перед той поездкой за границу, которая окончилась арестом в Берлине, он снова
несколько дней прожил у меня в ожидании заграничного паспорта. Прописан он был в
самой фешенебельной гостинице Петербурга по паспорту Мирского. Сам он о паспорте не
хлопотал, поручив все дело швейцару гостиницы и щедро оплачивал его услуги. Швейцар
считал Камо очень важным господином. Камо со смехом рассказывал об этом.
Расставались мы с ним надолго. Скоро я узнал из газет, что Мирский арестован в Берлине
и у него найден чемодан с двойным дном, набитым взрывчатыми веществами».
Мелкие купюры остались там, а пятисотрублевки были зашиты в стеганый жилет, и я их перевез за границу.
Насколько помню, жилет этот шили Надежда Константиновна и Наталия Богдановна Богданова. Он очень
ловко сидел на мне. И без всяких осложнений деньги были перевезены нелегально через границу. — М. Л.
ПОЛИЦЕЙСКИЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ
Экспроприация на Эриванской площади, организованная Камо, или как величали ее
следственные и жандармские власти дело о «разбойном нападении 13 июня 1907 г. в
Тифлисе, на Эриванской площади, на денежный транспорт тифлисского отделения
Государственного банка и похищении из него 250000 рублей» чрезвычайно обеспокоило
царское правительство. Беспокойство его можно было оправдать с самых различных
точек зрения. Этот оскорбительный для правительственного самолюбия открытый,
дерзкий налет, свидетельствует о том, что революция понесла лишь временное
поражение. Акт был совершен безукоризненно с точки зрения конспирации,
«преступники» скрылись, и широкие массы города и страны сочувственно обсуждали
детали налета. Власть компрометировала себя еще больше, хватая налево и направо
людей, не имевших ничего общего с боевой группой Камо. Это был не только
политический удар, это был скандальный провал жандармерии и полиции, этих главных
опор государства российского. С другой стороны, сколько бы ни клеветали агенты охранки
на революционеров, правительство отлично знало, что отобранные у него деньги будут
полностью употреблены на усиление революционного движения. Передвижение
революционных групп по России и по Европе, закупка оружия, снаряжение мастерских
для приготовления бомб, печатание нелегальной литературы — все вообще подпольные
предприятия партии большевиков получили солидную материальную базу, и партия
могла сильно развернуть свою деятельность. Среди похищенных денег было
значительное количество кредитных билетов пятисотрублевого достоинства, номера
которых были известны Государственному банку (номера от 62901 до 63000 и от 63701 до
63800, всего на сумму 100 тысяч рублей). Справка об этих номерах давала следственной
власти возможность широко раскинуть свою сеть по городам и городишкам Российской
империи и по западно-европейским центрам. И следственная власть вступила на этот путь
обнаружения причастных к «разбойному нападению» лиц.

Судебный следователь по особо важным делам сообщает о номерах и сериях кредитных
билетов 500-рублевого достоинства во все концы Российской империи, а также полиции
западно-европейских стран.
И очень скоро закинутая следователем сеть начинает давать результаты в разных точках
империи и Запада.
Справки о захваченных кредитных билетах стекаются со всех сторон. Следствие растет как
ком. Тифлис, Минск, Сувалки, Борисов взволнованы отголосками «разбойного
нападения». Становые скачут по своим станам, полицмейстеры производят обыски,
прохвосты пользуются случаем свести счеты с неугодными им людьми на почве,
всплывших на поверхность 500-рублевок.
Полиция западно-европейских государств, конечно, очень сочувственно отозвалась на
призыв о помощи своего восточного собрата. И вот в январе 1908 года мюнхенской
полицией была задержана Сарра Равич, пытавшаяся разменять кредитный билет в 500
рублей серии AM за номером 063 791. Вот в каких словах оповестила о сем мюнхенская
полиция тифлисского следователя:
«Начальнику криминальной охраны в Тифлисе*.
Тифлис. Мюнхен 3997ч 110/108 5,50 5 К.
Сегодня утром в Мюнхене-Баварском задержана студентка из Витебска, назвавшая себя
Саррой Равич, еврейка, родившаяся в августе 1879 года, которая хотела разменять билет в
500 рублей серии AM № 063 791, происходящий из суммы 250000 р. ограбленного
транспорта, в июне месяце 1907 года в Тифлисе в ущерб российского Государственного
банка. Девица Равич имеет паспорт, выданный на имя некоего господина Берка Шейнина.
Она заявляет, что приехала из Женевы и получила названный билет сегодня в Мюнхене от
неизвестного и от дальнейших объяснений отказывается. Прошу уведомить меня, если
Равич должна находиться под стражей.
Дирекция полиции Диллман».
Перевод с французского сделан переводчиком особого отдела канцелярии царского наместника на Кавказе.
На совести этого официального переводчика мы оставляем странности приводимого русского текста
телеграмм.
Менее чем через неделю г. Диллман порадовал следователя Малиновского новой
сенсацией:
Тифлис. Мюнхен 6049, 15, 18, 11, 20 м.
«По делу ограбления в Тифлисе кроме Равич задержаны еще в Мюнхене-Баварском
назвавшие себя Багдасарьян Тигран, студент из города Тавриза (Персия) и

Ходжармирьянц Миграм, студент из Верхних Акулис, прибывшие из Парижа, у которых
обнаружены семнадцать билетов в 500 рублей AM 063771, 063780 и 063784, 063790 и
много других денег.
Дирекция полиции Диллман».
6 января 1908 г.
Автор третьего официального документа тех же дней, директор департамента полиции
небезызвестный Трусевич, в своей телеграмме на имя прокурора Тифлисской судебной
палаты извещает об аресте в Париже еще одного участника, у которого отобраны
двенадцать кредитных пятисотенных билетов, похищенных при ограблении 13 июня 1907
года в г. Тифлисе казенного транспорта.
Вся задача как русских жандармов, так и их заграничных пособников, судейских и
полицейских чиновников «демократических» стран, состояла в том, чтобы доказать, что
арестованные — не революционеры, а уголовные преступники. Без этого очень трудно
было осуществить выдачу их русским властям, вот почему: «обе телеграммы получены
незашифрованными, — поясняет своему шефу жандармский полковник Бабушкин, —
дабы не придавать делу политической окраски и во избежание, затруднений при выдаче,
обе телеграммы направлены на распоряжение и для непосредственного ответа
прокурору окружного суда».
В ответ на телеграммы Диллмана и Трусевича следователь Малиновский разразился
«постановлением» от 7 января 1908 года имеющим целью подвести юридическую базу
под задуманное требование о выдаче преступников. В этом постановлении следователь
Малиновский требует:
«указанных выше Сарру Равич, Тиграна Багдасарьяна, Миграма Ходжармирьянца и Меера
Валлаха привлечь к настоящему делу в качестве обвиняемых; мерой пресечения способов
уклонения от следствия и суда избрать против них безусловное содержание их под
стражей и возбуждения ходатайства о выдаче этих лиц из-за границы и препровождение
их под стражей в г. Тифлис в распоряжение судебного следователя, для чего копию
настоящего постановления представить господину министру юстиции через прокурора
Тифлисского окружного суда».
По мере того, как число арестов за границей растет, удлиняется и это постановление. Все
арестованные объявляются участниками «разбойного нападения».
Одновременно с постановлением следователь телеграфировал полицей-директору
Диллману не очень твердо сформулированные свои требования.
Мюнхен. Полицей-директору Диллману.
«По поводу Равич, Ходжармирьянц, Багдасарьян сообщаю: арестованные все трое, как
привлеченные ограбления двухсот тысяч рублей. Переговоры выдаче поименованных
начаты.

Следователь по особо важным делам Малиновский».
«Настоящая» бумага о выдаче была направлена прокуратурой в министерство юстиции. В
духе полковника Бабушкина и шефа жандармов арестованным за границей
предъявлялось совершенно не политическое обвинение в рядовом разбое.
11 января в Тифлисе получены были сведения о дружественном акте полиции еще одной
«демократической» страны — Швеции. Шведская полиция задержала, как об этом
сообщает директор Трусевич, «лифляндца Яна, пытавшегося разменять пять
пятисотрублевых, похищенных в Тифлисе. № 84».
12 января следователь сочиняет очередное
постановление о привлечении Яна в качестве
обвиняемого в разбойном нападении и о
выдаче его, как и в предыдущих случаях, и
посылает российскому консулу в Стокгольме
письмо о предоставлении ему переписки и
вещественных доказательств и о производстве
дальнейших арестов.
На месте следователь старается установить
путем полицейских справок, не проживали ли в
пределах Закавказья, главным образом Тифлиса
и Кутаиса, арестованные в Мюнхене, Париже и
Стокгольме лица.
Пока в Тифлисе писались приведенные нами
бумаги и производилось «обследование»
родственников и однофамильцев мюнхенских и
парижских заточников, между полициями
Мюнхена и Женевы было, видимо, заключено
соглашение о решительных действиях против русских революционеров.
У С. Равич найдены были письма, адресованные в- Женеву. Этого было достаточно для
охранки «самой демократической» из всех европейских республик 16 января датирована
телеграмма Трусевича, сообщавшая о результатах полицейской акции.
Тифлис. Прокурору судебной палаты. Воинская. Дополнение телеграммы 30.
«В связи с мюнхенскими арестами Женеве арестованы Вячеслав Карпинский, живший у
Равич, и разыскивается Стрелочников, которому Равич доверила получать свою
корреспонденцию. Швейцарские власти выражают готовность исполнить все требования
расследованию и выдаче № 121.
Директор Трусевич».

Следователь пишет дальнейшие «постановления», в которых участниками «разбойного
нападения», без всяких к тому оснований, кроме личных связей с С. Равич, называются
Карпинский и Стрелочников.
16 января внимание следственной власти вновь отвлекается к Яну. «Преступные»
пятисотрублевые ассигнации обнаружены кроме Стокгольма еще в Копенгагене.
Тождество Яна установлено датской полицией.
В половине января в Женеве с помощью швейцарской полиции обнаруживается еще один
«участник» тифлисского ограбления — Николай Александрович Семашко*.
* Toe. Семашко был арестован одновременно с т. Карпинским. — М. Л.
Текст телеграммы об аресте т. Семашко отличается особою полицейской
выразительностью:
Тифлис. Прокурору суда. Петербург 85 9511. Пр. 60, 19, 8, 42, Д.
«Телеграфируйте, будет ли предъявлено требование выдаче задержанного 8 января
Женеве участника тифлисского грабежа Николая Семашко, сына Александра Семашко и
Марии Плехановой, родившегося 8 сентября 1873 года Затонске, повидимому
состоявшего связи Саррой Равич, пытавшейся предупредить Семашко письмом своем
задержании, показаниях, данных Мюнхене. Утвердительном случае доставьте без всякого
промедления копию постановления заключении Семашко под стражу, последующем
донести.
За вице-директора Храбро-Василевский».
На что прокурор отвечает:
«Сведения о Семашко, сообщенные впервые вашим превосходительством, послужили
основанием привлечения его. Требование выдаче представляется министерству сегодня».
Отношение министерства юстиции от 12 января за № 416 полностью приоткрывает
закулисную работу международной полицейской своры. Роттердамская полиция вслед за
другими открыла в меняльных конторах города «преступные» кредитки. И она не только
.доводит до сведения царского правительства,— она «ходатайствует» о предъявлении с
русской стороны соответствующих требований.
Как сообщает министерство юстиции (отношение за № 416): «В виду ходатайства
роттердамской полиции министерством иностранных дел уже поручено по телеграфу
императорской миссии в Гааге сделать официальное представление нидерландскому
правительству о задержании продавцов означенных билетов и о заключении их под
стражу до выяснения их личностей».

НЕУДАЧИ РУССКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА
Однако, мечтам охранников не суждено было осуществиться. И вместо идиллической
согласованности первых дней все вдруг пошло вкривь и вкось. Вскоре мы замечаем
признаки волнения как у руководителей департамента полиции, так и у представителей
русских властей за границей.
Тревожные известия из центра вынуждают следователя по особоважным делам заново
пересматривать свои обвинительные постановления.
22	и 23 января 1908 г. датирован объемистый документ, или вернее ряд документов.
Следователь создает ряд обвинительных тезисов, убедительность которых была так же
призрачна, как и все предыдущие.
В то время, когда в Мюнхене еще шли переговоры о выдаче русских революционеров,
арестованные в Париже получили возможность покинуть и тюрьму и Париж.
23	января то же министерство юстиции со скорбью сообщает прокуратуре о полном
провале ее домогательств в Париже.
«Swensca Dagbladet»* сообщает нам о безрезультатности целой серии допросов и
обследований, предпринятых шведской полицией.
В начале февраля 1908 года министерство юстиции получило из Баварии сведения о том,
что надежд на выдачу Равич, Багдасарьяна и Ходжармирьянца становится все меньше.
Большевистский центр за границей принял все меры к защите задержанных товарищей,
ведя в то же самое время борьбу против гнусной кампании, поднятой меньшевиками в
связи с этим делом.
*«Swensca Dagbladet» — шведская газета.
В письме В. И. Ленина к Г. А. Алексинскому от 3 февраля 1908 г. мы находим следующую
приписку, сделанную рукою Н. К. Крупской, под диктовку Владимира Ильича.
(«Ленинский сборник», т. XIII, стр. 166): «Меньшевики уже подняли тут гнусную склоку.
Устраивают тут такие гнусности, что трудно даже верится. В Стокгольме взят с 500¬
рублевыми билетами парень-латыш, член цюрихской группы. Русское правительство
требует его выдачи. Выдача его русскому правительству означает выдачу на пытки. В дело
вмешиваются шведские с.-д., они только требуют, чтобы местные с.-д. удостоверили, что
парень с.-д. и не принимал участия в тифлисском деле. Казалось бы, это обязанность не
только с.-д., но всякого сделать, так как парень действительно c.-д., и все время жил в
Цюрихе. И вот Мартынов поднимает агитацию, что не следует иметь ничего общего с

мошенниками, и группа (в большинстве состоящая из меньшевиков) отказывается
подтвердить всем известный факт, чтобы помешать выдаче латыша русскому
правительству. Сволочь? Местные меньшевики тоже ведут агитацию за то, чтобы группа
отказалась дать удостоверение в том, что Равич, Багдасарьян и Ходжармирьянц с.-д. и
живут давно уже в Женеве. Адвокат приписывает этому удостоверению решающее
значение. Затем еще Мартов печатает в местной бернской с.-д. газете, что Семашко не
был в Штутгарте делегатом женевской группы... Смысл этого письма тот, что Семашко не
социал-демократ и не член женевской группы, хотя это прямо и не сказано, но так можно
понять письмо Мартова и оно на это рассчитано» *.
* Все арестованные за границей как те, кто был арестован при обмене пятисотрублевок; так и случайно
арестованные (женевская группа товарищей) были членами партии. Обмен денег производили по
поручению большевистского центра. Красин организовал одновременный обмен разными лицами в разных
европейских городах. При организации этого дела предполагалось, что русское правительство не успело
еще оповестить все европейские страны о номерах экспроприированных пятисотрублевок. Участие в
организации этого дела провокатора доктора Житомирского, бывшего в это время под именем «Отцова»
агентом ЦК в Берлине, провалило все дело. Удалось благополучно обменять лишь несколько кредитных
билетов. Штук 40 попало в руки полиции.
Конечно, партия приняла все меры к тому, чтобы спасти арестованных товарищей. Вся социалистическая
печать была мобилизована на борьбу против выдачи арестованных русскому правительству на
доказательство того, что тифлисская экспроприация была революционным актом, а не простым разбоем.
Партии II Интернационала в то время даже там где во главе их стояли оппортунисты, хотя уже тогда далеко
не сочувствовавшие революционным актам русских большевиков, но под влиянием широких рабочих масс,
которые с восторгом следили за геройством революционных боев в России, вынуждены были выступить в
своей печати и в парламентах против предполагаемой выдачи арестованных.
Только благодаря организованной большевистским центром агитации в широких массах европейского
пролетариата подготовляемая буржуазными правительствами выдача арестованных «е состоялась.
Только русские меньшевики, как это видно из прилагаемого письма Владимира Ильича, приложили все
усилия к тому, чтобы помочь русской полиции добиться выдачи. — М. Л.
Дело принимало все более широкую огласку. И снова «Компетентные» представители
власти Баварии дают добрые советы царской юстиции и снова следователь по указке
последней перестраивает ряды статей закона и тезисов в своих постановлениях.
Но несмотря на все ухищрения русских судебных властей и жандармерии добиться
выдачи арестованных, их усилия потерпели полную неудачу. Не имея под рукою никаких
достоверных улик об участии арестованных лиц в «разбойном нападении», полицейские
и судебные власти означенных выше европейских государств, несмотря на свою полную
готовность притти на помощь своим незадачливым собратьям, вынуждены были отвести
домогательство русской жандармерии.

11 февраля министерство юстиции сообщает, что стокгольмский суд вынужден был
вынести оправдательный приговор по делу Яна. В те же приблизительно дни
швейцарское правительство отказалось продлить заключение тт. Карпинского и Семашко.
Окончательное прекращение дела о них состоялось, видимо, только значительно позже
— в апреле 1908 года.
Баварской полиции, несмотря на ее рвение и ворох «дополнительных материалов»,
усердно сочиняемых прокуратурой Тифлисского окружного суда, пришлось отказаться от
своего намерения о выдаче задержанных лиц.
В марте 1908 г. стало известно, что баварское правительство не сочло возможным
удовлетворить ходатайство русских властей о выдаче преступников, так как улики против
них оказались совершенно недостаточными и их непосредственное участие в
экспроприации опровергалось уже одним тем фактом, что обвиняемые в течение двух лет
проживали безвыездно в Швейцарии. Чтобы удовлетворить русское правительство,
баварские власти предали обвиняемых суду за укрывательство похищенных в России
кредитных билетов, что грозило им во всяком случае довольно серьезным тюремным
заключением.
В апреле того же года в Баварии всплыл еще один «соучастник» нападения. Посланник
Курилло-Сементковский сообщил министерству иностранных дел, что некто Тюфекчиев
разменял в одном из софийских банков несколько «преступных» кредиток. Тюфекчиев
был арестован, но болгарский следователь распорядился освободить его под залог до
окончания следствия.
Итог судоговорения был относительно благоприятен для обвиняемых, несмотря на то, что
судили их без участия присяжных заседателей и что председательствовал в заседании сам
директор мюнхенского суда. Вместо обвинения в укрывательстве похищенных денег им
было предъявлено обвинение в пособничестве преступлению. Приговорены они были к
тюремному заключению на один год.
В то время как русское правительство потерпело неудачу с выдачей ему арестованных в
разных городах революционеров, в Берлине вследствие провокации того же
Житомирского удалось обнаружить центральную фигуру подготовляемого русским
правительством процесса об экспроприации на Эриванской площади. Правительство
получило солидную компенсацию за пережитые в Стокгольме, Лондоне, Париже, Женеве
и Мюнхене разочарования.
СТРАХОВОЙ АГЕНТ ДМИТРИЙ МИРСКИЙ
9 ноября здесь арестован выдававший себя за страхового агента Дмитрий Мирский,
родившийся в Баку в 1886 г., при нем паспорт № 193 Р. Р. 1302, выданный австро¬
венгерским консульством в Тифлисе 20 августа 1907 г. на имя Дмитрия Мирского,
страхового агента, едущего в округ Рохатин в Галиции. У Мирского нашли электрические
запалы с зарядом взрывчатых веществ, спрятанные в сундуке с, двойным дном. Прилагаю
фотографическую карточку и антропометрическую. Мирский утверждал, что сундук он
получил в Вене от некоего Василия Петрова для передачи начальнику станции
Козловской. Петров, вероятно, живет в Женеве. Как кажется, выдающий себя за
Мирского, не тождественен с Мирским, означенным в паспорте. Убедительно прошу в
возможно скором времени дать подробные сведения обо всем, что известно, или об этой,
как может быть установлено, кажется крайне опасной личности, а также о так
называемом Петрове».
Поведение арестованного Камо,— ибо это он скрывался под именем страхового агента
Мирского,— и содержимое его чемодана были берлинскому полицей-директору очень
подозрительны и дали ему возможность выслужиться перед русским правительством: по
просьбе последнего полицей-директор немедленно препроводил багаж и бумаги
арестованного в Петербург.
Скорость этой переправы была чисто фельдъегерская. Арест Камо состоялся 9 ноября (27
октября по старому стилю). А 1 ноября по старому стилю департамент полиции уже
обращается к начальнику Михайловской артиллерийской академии с просьбой
произвести экспертизу отобранных у арестованного террориста взрывчатых веществ и
«технических приспособлений».
Департамент полиции ответил на письмо полицей-директора отношением,
адресованным чиновнику особых поручений департамента полиции. В этом отношении
было пока очень мало конкретного, главным образом были директивы. Командировался
для наблюдения за следствием особо-доверенный чиновник.
9 ноября чиновником особых поручений по соглашению с товарищем прокурора С.-
Петербургской судебной палаты, видимо, на основе информации охранки, было издано
постановление, в котором страховой агент Д. Мирский обвинялся здесь в доставлении в
Россию из Болгарии транспорта с оружием. Департамент полиции очень тщательно и
подробно средактировал свое второе постановление. И это нe должно нас удивлять. Ему
предстояло после ряда неудач столкнуться еще раз по делу Мирского с лицемерной
склонностью европейцев даже в полицейской подлости блюсти какую- то формальную
законность. Европейцы ничего не имели против того, чтобы быть обманутыми. Но эта их
по- кладчатость требовала хороших манер и исполнения процессуальных условностей со
стороны русских «заказчиков».
Постановление
«9 ноября нового стиля сего года в г. Берлине было задержано известное лицо,
выдающее себя за страхового агента и предъявлявшее паспорт за № 193 Р.Р. 7-1302 на
имя Дмитрия Мирского, выданный австро-венгерским консульством в Тифлисе 20 августа
1907 года. У Мирского обнаружены при обыске электрические запалы и снаряды со
взрывчатыми веществами, спрятанные в чемодане с двойным дном, предназначенные
для отправки в Россию. За означенное преступное деяние задержанное лицо подлежит
ответственности по законам Германской империи.
По получении этих сведений в департаменте полиции, в виду сомнений в том, что
задержанное лицо является в действительности Дмитрием Мирским, были приняты меры
к выяснению личности подлинного Мирского, при чем произведенным на Кавказе
расследованием установлено, что в Тифлисе проживает австрийский подданный Дмитрий
Иванов Мирский, 20 лет, бывший ученик местных бухгалтерских курсов и конторщик по
профессии. 20 августа сего года Мирский явился к австро-венгерскому консулу в Тифлисе,
коему заявил об утере своего паспорта за № 262, прося снабдить его другим паспортом
для выезда в Галицию в округ Рохатин по делам страхового агентства, где он будто бы
служит. Об утрате своего паспорта за № 262 Мирский напечатал объявление в № 165
газеты «Кавказ» 4 августа сего года, о чем и заявил консулу и получил от последнего
новый паспорт от 20 августа за №№ 193-1302, т.-е. тот самый паспорт, который был
обнаружен у задержанного в Берлине 9 ноября нового стиля лица, у которого по обыску
обнаружены взрывчатые вещества. Означенного паспорта у Мирского в настоящее время
не оказалось.
По имеющимся в департаменте полиции сведениям, задержанный в Берлине с паспортом
Мирского в конце прошлого года принимал участие в доставлении в Россию из Болгарии
транспорта оружия, состоявшего из 2000 ружей и 650000 патронов на зафрахтованном
для означенной цели пароходе «Зара». Командиром этого парохода был в то время
назначен штурман 1-го разряда Афанасий Степанов Каютин-Каютенко, который
впоследствии в мае текущего года, был задержан в Одессе под фамилием Морошкина и
на допросе в охранном отделении сознался в том, что он не Морошкин, а Каютин-
Каютенко.
Означенные деяния Мирского и Каютина-Каютенко заключают в себе признаки
преступлений, предусмотренных в отношении первого 51-й и 2-й частями 102 статьи, а в
отношении второго 2 частью 102 статьи Уголовного уложения.
В виду изложенного, я, чиновник особых поручений пятого класса при департаменте
полиции, коллежский советник Савицкий, по соглашению с товарищем прокурора С.-
Петербургской судебной палаты В. Е. Корсаком, постановил: привлечь к настоящему
дознанию австрийского подданного Дмитрия Иванова Мирского, 20 лет, и штурмана 1-го
разряда Афанасия Степанова Каютина-Каютенко, 27 лет, в качестве обвиняемых: первого
по 51 и 2 частям 102 статьи Уголовного уложения и второго по 2 части 102 статьи того же
уложения.
С.-Петербург, 1907 года, 28 ноября.
Коллежский советник (подпись).
Товарищ прокурора судебной палаты В. Корсак».

Ноябрьская переписка о страховом агенте Дмитрии Мирском внезапно обрывается в
декабре. Департаменту полиции не трудно было при помощи тифлисской жандармерии
установить местопребывание и революционный формуляр настоящего Мирского. Очень
скоро было установлено, что под фамилией Мирского скрывается Камо. Судя по
обстоятельности, с какою прокурор С.-Петербургской судебной палаты излагает
революционную биографию Камо, ни сам он, ни информировавший его департамент
полиции в конце декабря уже не сомневаются в том, что в Берлине арестован именно
Камо.
«Имею честь сообщить первому департаменту, что по ордеру господина министра
внутренних дел департаменту полиции в порядке 1035 статьи У. У. С. возникло и
производится ныне чиновником особых поручений пятого класса при департаменте
полиции Савицким под наблюдением товарища прокурора С.-Петербургской судебной
палаты Корсака формальное дознание о нижеследующем:
Осенью текущего года германские власти задержали в Берлине неизвестное лицо,
проживавшее по паспорту Дмитрия Мирского, выданному 20 августа 1907 года австро¬
венгерским консульством в Тифлисе за № 193/1302.
При обыске задержанного оказалось значительное количество взрывчатых веществ,
электродвигатель для производства взрывов на расстоянии и огромное количество
нелегальной литературы на русском языке.
По имеющимся в департаменте полиции сведениям, лицо, задержанное в Берлине, —
кавказский выходец, но не Мирский, так как настоящий Дмитрий Иванов Мирский,
проживавший в г. Тифлисе, арестован и Заключен в Тифлисе под стражу после берлинских
арестов.
Лицо, арестованное в Берлине, известно департаменту полиции под его партийной
кличкой «Камо». Названный «Камо» около 9 лет работает в революционных организациях
и слывет весьма ловким организатором всевозможных «технических предприятий». Так, в
Тифлисе он устроил лабораторию бомб, в которой месяца четыре тому назад случайно
взорвался приготовленный капсюль, поранивший «Камо» кисть руки и правый глаз. Он
принимал участие в целом ряде экспроприаций и между прочим играл крупную роль в
похищении 200000 рублей из квирильского казначейства в 1905 году. На эти деньги
«Камо» вместе с эмигрантом Меером Валлахом (бежавшим из киевской тюрьмы)
закупили из-за границы оружие, которое на специально зафрахтованном ими пароходе
«Зара» должно было быть доставлено из Варны в Россию. Пароход этот 12 декабря 1906
года потерпел крушение и выбросился на румынский берег. Задержанный румынскими
властями груз «Зары» состоял из двух тысяч ружей, 650000 боевых патронов, взрывчатых
веществ и огромного количества нелегальной литературы на русском языке. Экипаж
«Зары» скрылся в Болгарию, но в мае текущего года в г. Одессе был задержан с
подложным паспортом «на имя Никиты Морошкина штурман дальнего плавания
Афанасий Каютин-Каютенко, бывший командир «Зары», в то время, когда она была
зафрахтована для водворения оружия в Россию.

Последним крупным преступлением, совершенным «Камо» в пределах империи, была
экспроприация в Тифлисе 13 июня сего года, когда похищено было 250 000 рублей,
перевозившихся из почтовой конторы в отделение Государственного банка. В транспорт с
деньгами во время следования его по Эриванской площади было ‘брошено семь бомб и
произведен был сильный обстрел из револьверов, при чем убито было два городовых,
смертельно ранены три казака и кроме того ранено 19 человек.
Грабеж этот был произведен большевиками тифлисской организации РСДРП при
содействии членов других местных сообществ, а во главе всего предприятия стоял
«Камо».
Но для того, чтобы точнее выяснить личность
арестованного в Берлине, следствие против
подлинного Мирского ведется весьма
напористо. 20 декабря жандармский ротмистр
Пиралов пытался выудить у неге какие-нибудь
сведения о Камо. Арестованный по этому делу
Мирский проявил себя весьма неподатливым
объектом следствия. Он отказался
собственноручно писать ответы на
предъявленные ему вопросы, не признал себя
абсолютно ни в чем виновным, отрицая
участие в боевой организации РСДРП и
передачу паспорта кому бы то ни было, не
признал Камо на предъявленной ему карточке
и в конце-концов вообще прекратил дачу
показаний. На протоколе допроса нет даже
его подписи. Протокол подписан допросчиком
Пираловым и понятым из метехских
тюремщиков, провожавших Мирского на
допрос».
21 февраля 1908 года следователь просит генерального консула в Берлине озаботиться
присылкой карточки Мирского. При этом он характеризует преступника следующими
словами: «Из сведений, имеющихся у меня, усматривается, что названное лицо
принимало участие в разбое на Эриванской площади. Тем же 21 февраля отмечено и
«постановление» о судебно-медицинском освидетельствовании Мирского для
установления его тождества с Камо, особые приметы которого были известны
следователю».
В апреле или в мае следователь Малиновский сделал вторую попытку связать Камо и всех
заграничных обвиняемых с штурманом дальнего плавания А. Каютиным-Каютенко,
заключенным в Петропавловскую крепость по делу о транспорте оружия на пароходе
«Зара». Однако, штурман подобно Мирскому в самой резкой форме отказался давать
какие бы то ни было показания: «Заявляю, что по всем этим вопросам, — а вопросы
обнимали биографии и взаимоотношения всех затронутых следствием лиц, — я ничего не
знаю и никаких ответов на них дать не могу».
Заинтересованный столь быстрой и полной осведомленностью о деятельности Камо
департамента полиции следователь уже много времени спустя запросил прокурора С.-
Петербургской судебной палаты об источниках его информации.
Ответ прокурора окончательно убеждает нас в том, что дело не обошлось без опытного и
ценного для охранки провокатора. Переписка эта велась не в начале следствия, а уже в
ноябре — декабре 1908 года, когда секретничать особенно не приходилось.
И тем не менее «сведения о преступной деятельности Семена Тер-Петросова», как
полученные путем агентуры, «следственными действиями проведены быть не могут»
(отношение 14 декабря 1908 года № 20257).
Несколько месяцев спустя при помощи сидевшего в кутаисской тюрьме предателя
Арсения Карсидзе (он же Палавандишвили) личность Камо была окончательно раскрыта*.
Заведующий особым отделом департамента полиции Васильев телеграфировал
начальнику Тифлисского жандармского управления:
«На № 219 телеграфируйте результатах предъявления Арсению Карсидзе карточки
«Камо» задержанного Берлине.
Подписал: заведующий особым отделом Васильев. № 653. 16 апреля 1908 г.».
На эту телеграмму неделю спустя последовал ответ, начинающий новую страницу в
истории упорных преследований Камо царским правительством.
Департамент полиции до того знал, что арестован Камо, но для суда и в особенности для вопроса о выдаче
его из Берлина одних провокаторских данных было недостаточно. Необходимо было показание какого-
нибудь свидетеля, которого можно было вызвать на суд. — М. Л.
«Копия разбора шифрованной телеграммы из Тифлиса от начальника губернского
жандармского управления на имя господина заведующего особым отделом
департамента полиции № 12184 подана 22 сего апреля 1908 г. в 2 часа 26 мин.
пополудни.
Показанием Карсидзе изображенный карточке Камо есть житель Гори Тер-Петросян.
Проверка показания Карсидзе производится. Результат донесу дополнительной. 505.
Подписал: полковник Еремин».
Уверившись в правильном раскрытии псевдонима Камо, охранка сообщает следователю и
данные о его близких. Так, мы находим в деле следующий документ, характеризующий
семейное положение «преступника»:

Секретно.
Судебному следователю
по особоважным делам
Тифлисского окружного суда
г. Малиновскому.
НАЧАЛЬНИК
ТИФЛИССКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ.
14 июня 1908 г.
№ 1202.
гор. Тифлис.
По району.
«Сообщаю вашему высокоблагородию, что по полученным сведениям главный
руководитель вооруженного нападения на денежный транспорт 13 июня 1907 года на
Эриванской площади «Камо» является жителем г. Гори Семеном Аршаковичем Тер¬
Петросянц.
Названный Семен Тер-Петросянц имеет отца Аршака Тер-Петросянца, жителя г. Гори, где
последний ранее занимался доставкой мяса в одну из воинских частей; жена его умерла
лет восемь тому назад, оставив пятерых детей, кроме Семена еще четырех дочерей,
которых после ее смерти взяла воспитывать сестра последней Елизавета Бахчиева,
жительствующая в г. Тифлисе в д. № 3 по Дворянской улице.
Старшая сестра Семена Джаваира Тер-Петросянц, 18 лет, служит кассиршей на
Тифлисском фуникулере, а последние три учатся в 3-й тифлисской женской гимназии.
Полковник (подпись)».
В это же приблизительно время, в июле и в августе 1908 года, предатель Арсений
Карсидзе дал новые весьма обширные и «откровенные» показания, в которых
жандармерия нашла для себя много ценного, хотя правда в них перемешана с ложью.
Он рассказал о делах, участниками которых были его товарищи по заключению, и кроме
того по обычаю всех предателей оговорил много ни в чем неповинных людей. Камо он
знал лично и, как мы видели, немедленно опознал его по карточке, присланной из
Берлина. Однако, жандармы не удовлетворились голословными утверждениями
предателя и фактом опознания Камо, они переслали карточки на родину Камо в Гори.
«Камо» здесь никто не знал, но Семена Аршаковича Тер-Петросянца помнили многие.

Таким образом и охранка и департамент полиции не по одним только агентурным
данным, но по результатам формального дознания получили доказательство подлинного
имени арестованного.
Секретно, Срочно.
Судебному следователю
по особоважным делам округа
Тифлисского окружного суда
НАЧАЛЬНИК
ТИФЛИССКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ.
12 июля 1908 г.
№ 1705.
гор. Тифлис.
По району.
«На № 485. В марте месяце настоящего года содержащийся в кутаисской тюрьме арестант
Арсений Карсидзе подал на имя временного кутаисского генерал- губернатора заявление,
в коем указал на участников ограбления 250 тысяч на Эриванской площади, упомянув в
числе участников грабежа «Камо».
По предъявлении Карсидзе фотографической карточки задержанного в Берлине с
паспортом Дмитрия Мирского лица, известного под той же кличкой «Камо», Карсидзе
признал в нем известного ему «Камо» и показал, что последний был главным
организатором означенного грабежа, а также и убийства в городе Александрополе
генерала Алиханова, что, как ему, Карсидзе, известно, «Камо» происходит из жителей
города Гори, где его хорошо знают местные купцы, и что настоящая его фамилия Тер¬
Петросянц.
В виду этого фотографическая карточка «Камо» была препровождена мною горийскому
уездному начальнику для предъявления таковой местным жителям и родителям «Камо».
В исполнении этого требования, горийский уездный начальник надписью от 15 мая сего
года за № 36 уведомил, что по предъявлении карточки «Камо» местным жителям
последние заявили, что изображенный на карточке имеет большое сходство с Семеном
Аршаковичем Тер-Петросянцем, но утвердительно не могут сказать, так как они его
видели последний раз лет восемь тому назад. Под кличкой «Камо» они его не знают. По
предъявлении же карточки отцу указанного Семена Тер-Петросянца, сыну священника
Аршаку Нерсесовичу Тер-Петросянцу, последний также заявил, что изображенный на
карточке имеет поразительное сходство с его сыном Семеном, но и он утвердительно не
может сказать в виду того, что он ушел от него более 8 лет назад, и тогда у сына не было
ни усов, ни бороды. Кроме того сообщенные тем же уездным начальником сведения об
отце «Камо» вполне совпадают с имеющимися о нем в департаменте полиции
сведениями.
Изложенные данные и послужили основанием утверждать, ,что «Камо» есть Семен
Аршакович Тер-Петросянц.
Полковник (подпись)».
«Откровенные» показания А. Карсидзе не заслуживают того, чтобы приводить их
полностью. Предатель пытался дать допрашивающим его больше фактов, чем их было в
его распоряжении. Отсюда ряд мелких клевет, путаница в именах, обвинение
революционеров в связях с полицией, недостаточное или заведомо ложное
разграничение деяний отдельных революционных партий. Однако, данные о наиболее
интересующих нас личностях, о Камо, отличаются и точностью и полнотою.
Карсидзе не заставил себя долго просить. Впрочем последние показания предателя очень
бесцветны и общи. Мы находим в них лишь один интересный с точки зрения
революционного быта штрих: указание на то, каким образом террористы хранили оружие:
«Общий их адрес следующий, — рассказывает предатель, — где они собираются и почти
ежедневно от 3 часов пополудни иногда и до 11 часов вечера, а чаще расходятся в 7—8
часов, на второй Гончарной улица в 8 участке живет Варвара Бочорашвили, старуха, и
служит для посетителей гостеприимной хозяйкой. Сюда привез «Камо» 250000 рублей 13
июня. Тут собираются представители социалистической партии. Под квартирой подвал, а
в подвале иногда хранится оружие. Во время обыска нужно обратить внимание на стену,
завешена ли она ковром. Под ковром стена бывает вырезана и опять замазана
незаметным образом, а там хранятся револьверы и бомбы. Также нужно обращать
внимание и на кушетки. Их нужно переворачивать вверх дном, сорвать обойку и пощупать
сено. В сене бывают револьверы и бомбы».
Розыски следов антиправительственной деятельности Камо велись так энергично, что
кое-где стали всплывать полузабытые (его дела. Террористические акты были, конечно,
все наперечет, особенно после «откровенных» показаний А. Карсидзе. Но вот
жандармерия извлекает из под спуда дело о его батумском аресте с транспортом
нелегальной литературы и о побеге из тюрьмы. 31 июля 1908 года начальник Тифлисского
жандармского управления направляет судебному следователю по особоважным делам
отношение следующего содержания:
Секретно
Судебному следователю по
особоважным делам округа
Тифлисского окружного суда

Малиновскому.
НАЧАЛЬНИК
ТИФЛИССКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ.
31 июля 1908 г.
№ 2039.
Гор. Тифлис.
По району.
«В дополнение к отношению от 12-го сего июля за № 1205 уведомляю ваше высокородие,
что тождественность «Камо» и Семена Аршаковича Тер-Петросянца в настоящее время
точно установлена.
В 1903 году, на вокзале ст. Батум, жандармским унтер-офицером Евтушенко был
задержан молодой человек, в чемоданах которого было обнаружено значительное
количество прокламаций на русском, армянском и грузинском языках. Задержанный
оказался Семеном Аршаковичем Тер-Петросовым, который за нахождение у него
нелегальной литературы был привлечен помощником начальника Кутаисского
губернского жандармского управления в Батумской области к дознанию по обвинению
его в преступлении, предусмотренном 252 статьей Уложения о наказаниях. Мерой
пресечения в отношении Тер-Петросова было избрано содержание его под стражей в
батумской тюрьме, откуда он в сентябре 1904 года бежал, а дознание о нем было
представлено в департамент полиции, коим на основании высочайшего повеления от 25¬
го мая 1904 года, препровождено прокурору Тифлисской судебной палаты. Тогда же, в
1903 году, с Тер-Петросова были сняты фотографические карточки анфас и в профиль,
имеющиеся в настоящее время в моем распоряжении. Сличением последних с
карточками «Камо», снятыми с него в Берлине, точно устанавливается тождественность
изо-браженных да них лиц, на основании чего можно положительно утверждать, что
«Камо» есть Семен Аршакович Тер-Петросянц, он же Тер-Петросов.
Полковник (подпись)».
16 августа того же года фотографические карточки Камо с пересказом только-что
приведенного отношения препровождаются чиновнику особых поручений пятого класса
при департаменте полиции А. Т. Васильеву. Круг розысков по делу о Камо закончен.
Налицо все данные для сооружения обвинительного акта как для внутреннего
употребления, так и для убеждения берлинских властей в необходимости выдать Камо
отечественной жандармерии. Установлены его происхождение, его родичи, их занятия и
имущественное положение.
По всей России идет сыск в поисках укрывающихся товарищей Камо. Не обходится дело и
без курьезов на почве далеко не курьезных преследований. В дошедшем до нас

«секретном отношении» от 26 августа 1908 года мы находим отчет Терского областного
жандармского управления о неудачной попытке арестовать некоего Левана Каландадзе,
при чем жандармерия 1 открыто признается, что она совершила свой набег, основываясь
лишь на созвучии имени арестованного с именем одного из участников экспроприации на
Эриванской площади. Преследуемый ловко провел своих преследователей.
Заключительные строки приводимого документа рисуют яркую бытовую сцену
отошедшей эпохи: пьяного казака, слоняющегося по улицам Пятигорска в поисках
ускользнувшего арестанта, и догадливого Каландадзе» применившего к туповатому
«блюстителю порядка» наиболее простой и верный метод — игры на слабости к
алкоголю.
Секретно.
Чиновнику пятого класса
при департаменте полиции
А. Т. Васильеву.
НАЧАЛЬНИК
ТИФЛИССКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ.
26 августа 1908 г.
гор. Тифлис.
По району.
«По делу об ограблении 250 тысяч на Эриванской площади.
Начальник Терского областного жандармского управления секретной запиской от 17 сего
августа за № 6758/114 уведомил меня, что, производя розыск
лиц, которые по показанию содержащегося в кутаисской тюрьме арестанта Арсения
Карсидзе принимали участие в ограблении 250 тысяч на Эриванской площади, получил
сведения, что в станице Ессентукской, в ресторане, в саду Габуния, служит некий Леван
Каландадзе, заподозренный в получении в посылках, отправляемых по почте из г.
Озургеты от какого-то еврея фальшивых кредитных билетов трех- и сторублевого
достоинства и в сбыте таковых.
23 минувшего июля у Каландадзе был произведен обыск, не давший никаких результатов,
которые могли бы подтвердить означенные сведения. Но в виду совпадения его имени и
фамилии с одним из участников грабежа на Эриванской площади Каландадзе был
арестован и на следующий день ессентукским полицейским приставом был отправлен в
сопровождении одного казака в город Пятигорск. Дорогой Каландадзе напоил казака и
скрылся, а казак был подобран полицией пьяным на одной из улиц города Пятигорска.
Розыск Левана Каландадзе производится.
Полковник (подпись)».

Жандармская одурь
Если бы провокатор Житомирский не выдал Камо в Берлине и если бы вследствие этого
внимание русских властей не сосредоточилось на личности этого большевика-
подпольщика, больше чем через год после экспроприации на Эриванской площади
громадная масса совершенно непричастных к делу людей оказалась бы обвиненной в
соучастии. И суд и охранка широко воспользовались неограниченным своим правом
уловлять и испытывать подозрительных по благонадежности граждан империи. Ни
следователь, ни охранка в течение очень долгого времени не могли открыть истинных
организаторов экспроприации. Подозрительность их и рвение были возбуждены до
крайности. Понукания сверху, желание выслужиться и оскорбленное самолюбие
заставляли их не разбираться в средствах сыска. Враги чудились им всюду. Все дело Камо
— это нескончаемый ряд промахов и глупостей, допущенных следователями и охранкой.
И те и другие чувствовали, что им не повезло. Они были бессильны разорвать крепко
спаянное кольцо конспирации. До появления на сцену в Берлине провокатора
Житомирского сплоченный отряд боевиков, руководимый Камо, видимо, был свободен
от «освещения» изнутри. И вот растерявшаяся и без того неразборчивая в средствах,
озлобленная, пристыженная власть окончательно теряет равновесие. Она начинает
хватать десятками заведомо невинных обывателей, она прислушивается к показаниям
психически больных, посылает своих агентов во все концы России и Европы, подбирает
случайных предателей, совещается с прачками и дворниками, что-то, где-то
услыхавшими, что-то у кого-то подглядевшими, посвящает их показаниям объемистые
фолианты («Дело Камо», тт. II и III).
Документы такого рода, как допросы психически больной Межебовской или прачки
Востряковой, не должны, по нашему мнению, бесследно истлеть в государственных
архивах.
13 июня 1907 года произошла экспроприация на Эриванской площади, а уже на
следующий день, 14 июня, «в помещение Тифлисского комендантского управления
явилась девушка, назвавшаяся Аделиной Григорьевной Межебовской, и заявила, что
вчера утром во время нападения она бросила бомбу».
Следователь в восторге от столь быстрого раскрытия преступников. Он допросил ее в
качестве обвиняемой. Его ни на секунду не смутило то обстоятельство, что Межебовская
отрицала свое участие в эксе и настаивала на том, будто «бросила бомбу без всякой цели,
не зная, что готовится нападение на кассира Государственного банка». Он слепо записал
ее показание, что она вышла из дома без бомбы и не отдает себе отчета в том, когда и как
бомба очутилась у нее в руках. «Помню себя лишь с бомбою, — бредит она,— возле
кондитерской Салакая, при чем помню, что бомба была у меня в зонтике, но кто се
положил туда, когда и при каких обстоятельствах, я не помню, вернее всего я сама
положила бомбу в зонтик... Бомба была формы лимона и не больше его... Когда на
Эриванской площади раздался гул от взрыва, я помню хорошо, что я бросила бомбу
вперед в пространство, взмахнув рукою, и бомба моя разорвалась... Бросив бомбу, я
вероятно сейчас же отправилась домой, хотя сказать не могу, сейчас я ушла или спустя
некоторое время». Затем следует ряд деталей и имен. Все детали показания
Межебовской бессвязны, в памяти ее зияют явные провалы, поступки ее не
мотивированы, ссылки фантастичны. И тем не менее следователь по соглашению с
прокурором помещает ее в Метехский замок. Несмотря на убеждения близких и
свидетельства пользовавших ее врачей, что Межебовская психически больная и что в
день экспроприации вовсе не выходила из дому, несмотря на подтверждающие этот факт
выводы особого врачебного освидетельствования, следователь 16 июня снова
допрашивает Межебовскую. Второй документ носит еще более сумбурный характер, и
только после его подписания «обвиняемая» отпущена на свободу, но с нее взято
обязательство «по первому требованию являться к производимому обо мне следствию и
не отлучаться с постоянного местожительства».
Вслед за освобождением Межебовской в Тифлисе начинаются массовые аресты
«подозрительных лиц». Начальник Тифлисского охранного отделения арестует в первую
голову шесть человек. Люди эти, среди которых не оказалось ни одного подлинного
революционера, по «данным агентуры» «причастны» к делу экспроприации, «ибо они,
нигде не служа и не имея определенных занятий, вели довольно-таки подозрительный
образ жизни: в разговорах высказывали анархические взгляды, ругая и понося
правительство». В справке об аресте приводятся домашние разговоры арестованных,
характеризуются их семейные отношения, перечисляются их дружеские связи.
С 28 июня следователь начинает по неизвестным нам причинам искать... «самоубийц,
покончивших с собою начиная с 13 июня и по сегодняшний день». Он запрашивает
полицмейстера, а тот — подчиненных ему приставов, «когда, при каких обстоятельствах и
по каким известным вам причинам» произошли зарегистрированные в Тифлисе
самоубийства.
В целом ряде районов самоубийств не оказалось. Но вот в одном из них покончил собою
выстрелом из револьвера кутаисский мещанин Н. Н., «причиною чего, как выяснено
дознанием, была отвергнутая любовь». Протокол об этом направлен одновременно
товарищу прокурора.
В июле тифлисский полицмейстер еще раз «экстренно» и «секретно» требует данных о
самоубийцах, но истекший период был, видимо, вполне благополучен в жизни
тифлисских граждан, и следователь прекратил свою охоту за мертвецами.
Как мы видим из отношения временного тифлисского генерал-губернатора от 10 августа,
за один неполный месяц «дело» о лицах, задержанных по подозрению, достигло уже ста
восьмидесяти пяти листов. Однако, ни один из этих листов не заключал сколько-нибудь
серьезных улик против кого-либо из арестованных. Поэтому генерал-губернатор советует
следователю в случае, «если вами не будет добыто данных, достаточных для привлечения
к уголовной ответственности (упомянутых лиц), то, не освобождая их из-под стражи,
перечислить обратно содержанием за мною, так как лица эти по моему распоряжению
будут высланы в одну из северных губерний империи».

Как фантазировала охранка в поисках виновников экспроприации, можно заключить из
приводимых ниже документов.
Первый из них относится к Тифлису.
Начальнику Тифлисского
губернского жандармского
управления.
НАЧАЛЬНИК
ТИФЛИССКОГО ОХРАННОГО
ОТДЕЛЕНИЯ.
30июня 1907 года.
№ 2488.
«По данным агентуры шайка, совершившая экспроприацию денежного транспорта на
Эриванской площади 13-го сего июня, состояла из 12 человек, из числа коих выяснены на
основании данных внутренней агентуры: Ражден Исааков Парасаташвили
(революционная кличка «Ладо»), проживающий в доме № 6 по Ахпатскому переулку, по
профессии рабочий; Ефрем Андреев Чикваидзе, маляр, проживающий в собственном
доме, № 8, по Телетской улице, и содержатель духана по Сурп-Карапетскому подъему
против Сурп-Саркисской церкви Коте Квириашвили, проживающий в доме № 7 по
Телетской улице; он находится под судом и отпущен на поруки, духан же его служит
притоном грабителей. По тем же сведениям деньги были увезены в Ортачалы в духни,
находящийся в саду, владельцу которого грабителями было заплачено 1 000 рублей.
Около этого духана есть колодезь, куда грабителями было решено бросить деньги в
случае появления полиции. На всех вышепоименованных лиц агентура указывает как на
активных деятелей, в деле ограбления 250 тысяч, вследствие чего в квартирах их в ночь на
29 сего июня по моему распоряжению был произведен обыск, а сами они задержаны и
заключены под стражу с зачислением за вашим высокоблагородием.
Об изложенном доношу.
Ротмистр (подпись)».
Второй документ является откликом на тифлисский призыв о бдительности со стороны
нижегородской охранки:
Секретно.
Начальнику Тифлисского
губернского жандармского

управления.
НАЧАЛЬНИК
НИЖЕГОРОДСКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ.
28 июня 1907 г.
«На телеграмму вашу от 25 сего июня за № 4056 сообщаю следующее. В Нижний
прибыло несколько нелегальных лиц, от которых агентуре удалось получить следующее: в
ограблении в городе Тифлисе 250000 тысяч участвовало 35 человек, из которых двое
убиты и один ранен и отправлен в Михайловскую больницу; последний как бы из числа
публики, случайно находившийся на месте ограбления. Имя и фамилия раненого
неизвестны. Ограбленные деньги, по словам сообщавших, отвезены в Москву.
Из нелегальных двое арестованы. Оба арестованные отрицают свое пребывание в
Тифлисе и вообще отказываются дать какие-либо объяснения; по сведениям агентуры,
шайка эта прибыла в Нижний с экспроприаторской целью, других сведений в моем
распоряжении не имеется, но о полученных я считал необходимым сообщить вам; в
случае мною будут добыты новые указания, касающиеся Тифлиса, сообщу
дополнительно.
Генерал-майор Левицкий».
Третий документ указывает, какую роль в
следствии и в «агентурных сводках» играли
самые обыкновенные обывательские
сплетни:
Срок два дня.
Копия с отношения судебного следователя И.
Г. Малиновского от 19 июля с. г. за № 542 на
имя тифлисского полицмейстера.
«По частным сведениям мне известно, что
недавно в один из духанов г. Тифлиса
явились двое и предложили духанщику
разменять 500-рублевый кредитный, билет:
духанщик, усмотрев, что билет этот из числа
похищенных 13 июня с. г. на Эриванской
площади, дал знать об этом в полицейский участок, но когда чины полиции явились в этот
духан, то в нем ни неизвестных этих двоих, ни кредитного билета не застали. В виду этого
прошу распоряжения вашего высокородия немедленно установить и о последующем мне
сообщить, действительно ли имел место описанный мною случай, и в утвердительном
случае, когда и в каком именно духане, к какому именно духанщику, кто именно
приходил с 500-рублевым кредитным билетом -для размена и кем из чинов полиции
были приняты меры к Задержанию приходивших по заявлению духанщика.
Подлинное подписал: Малиновский».
Настоящую копию препровождаю гг. приставам вверенной мне полиции для
установления требуемых сведений в двухдневный срок.
Показания прачки Востряковой представляют собою настоящую полицейскую поэму.
«Я занимаюсь стиркой белья по частным домам, — сообщает гражданка Вострякова
следователю Малиновскому, — мой муж прежде служил в Казенном театре музыкантом,
а теперь занимается перепиской нот. Он — пьяница, и я не живу с ним... Перед первой
забастовкой я жила в доме Сулханова на Петровской улице. Я вдруг стала замечать, что в
квартире Сулханова идет какой-то ремонт — возят кирпичи, ссыпают землю... Когда
работа кончилась, я поинтересовалась посмотреть, какой ремонт они сделали у себя, но,
войдя в квартиру, застала все попрежнему и никаких следов ремонта не нашла. Это меня
поразило, и я подумала, что это что-то неладное». Вострякова стала следить за
Сулхановым. Как-то к Суланову приехал сын — «он оказался бежавший с военной
службы». Некоторое время спустя к дому Сулханова на дрогах привезли семь ящиков и
старую лавочную вывеску, которые были отнесены на чердак. Вострякова тут как тут:
поинтересовалась, что в ящиках. «Макароны», ответил Сулханов. «Но я тогда же
усомнилась, — проницательно сообщает она, — ящики были очень тяжелые, это было
видно... Я сообразила, что в этих ящиках привезли что-то недоброе, и их запрятали в
заранее приготовленном помещении, и заявила о моем подозрении приставу 1 участка».
По заявлению Востряковой в прачечной у Сулхановых был произведен обыск, но не дал
положительных результатов. Однако, «мысль о том, что в ящике скрыто что-то недоброе,
меня постоянно беспокоила, и я несколько раз делала заявления властям об этих ящиках,
несколько раз по моим заявлениям производили обыск, но каждый раз безрезультатно,
наконец, в мае 1906 года вновь был произведен обыск, и тогда у Сулхановых был
обнаружен склад оружия и бомб».
Добившись столь «блистательных» результатов, Вострякова покинула дом Сулхановых и
переселилась в один из соседних домов, где пытливое ее внимание было снова
привлечено весьма подозрительными людьми — Тироевыми.
«Живя по соседству с Тироевыми, я замечала, что у них постоянно бывали и днем и ночью
сборища молодых людей. Сборища эти причиняли мне беспокойство, так как
собиравшиеся постоянно проходили мимо моей комнаты и хлопали дверьми».
Вострякова пригрозила, что донесет, кому следует о сборищах, и вот Тироевых
немедленно выселили из дому. Такой чрезвычайный удельный вес прачки Востряковой в
глазах властей и домохозяев вызвал подозрение. Прошел слух, что Вострякова шпионка.
Как раз в это время она получила награду за обнаружение склада бомб. О размерах
награды она умалчивает под наивным предлогом: будто «на данные мне деньги я не
смотрела, а спрятала их в таком виде, как они мне были даны», но кто-то, видимо,
прослышал о награде. Ночью к Востряковой нагрянули люди в масках и отобрали
заработанные предательством деньги. Перепуганная Вострякова распродала весь свой
скраб и бежала из Тифлиса.
Однако, очень скоро Вострякову потянуло к насиженному месту. Она возвратилась в
прежнюю свою квартиру, убедила всех в своей невиновности и занялась прежним
ремеслом, обслуживая главным образом семио домовладельца Гамбарова. На ловца,
видно, и зверь бежит.
«Когда я у нее (у Гамбаровой) проработала уже неделю, вечером вдруг к ней приехала
большая компания молодых людей в черных рубашках (черные рубашки были одной из
примет, указанных следователю, свидетелями экспроприации на Эриванской площади), в
студенческих летних куртках и студенческих фуражках. Я их всех пересчитала, и их
оказалось пятнадцать человек. Вслед за тем к Гамбаровой приехали двое товарищей ее
сыновей. С их приездом в доме произошла резкая перемена: приехавшие между собою
секретничали, вели какие-то серьезные разговоры, суетились, бегали из одной комнаты в
другую, куда-то уходили и очень часто бегали на чердак... Перед окончанием работы я
пошла на чердак вешать белье и там вдруг в темноте ногой наступила на жестяную банку
с какой-то жидкостью. Банка перевернулась, жидкость вылилась, попала мне на чулок,
облила платье, ногу стало мне жечь и низ платья весь выгорел. Чулок я выбросила, а
платье, по вашему требованию, принесу вам завтра... что-то этих банок я раньше не
видела... В день катастрофы на Эриванской площади я шла на почту. На улице было почти
пусто. Взрыва я не слышала. Вдруг возле Военного собора я увидела, что мне навстречу
бегут шестеро, все в черных рубахах, черных шароварах и черных круглых шляпах. Все они
были с длинными черными волосами и в черных бородах. Лица у, них были
взволнованные и видно было, что они куда-то спешат. Несмотря на то, что все они были
загримированы, я сразу их узнала и всех при предъявлении их опознаю. Пятеро из них
были из числа тех молодых людей, которые приехали к Гамбаровой, а шестой был
хорошо знакомый мне Тироев». Когда Востряковой рассказали об эксе, она сейчас же
подумала, «что те шестеро бросали на площади бомбы и ограбили деньги, иначе они не
были бы так загримированы и не бежали бы от Эриванской площади». «После угроз,
какие я получала после обнаружения склада оружия и бомб у Сулханова, я страшно боюсь
новых преследований. Я женщина бедная, у меня дети, живу личным трудом, и от боязни,
что меня будут преследовать и могут убить, я до сих пор никому из властей не говорила о
том, что мне известно по делу о катастрофе на Эриванской площади. Только вчера я
встретилась с одним знакомым мне служащим в особом отделе при канцелярии
наместника, фамилию которого не знаю и в разговоре случайно проговорилась ему о том,
что мне известно... Этот знакомый, вероятно, сказал обо мне приставу, потому что
последний меня сегодня вызвал и стал допрашивать. Приставу дала показания именно я,
Вострякова, но я назвалась не своим именем и не своей фамилией, а вымышленными,
именно Евдокией Абрамовной Бахмутковой. Вам же почему-то я вполне доверяю. Вы
сразу к себе внушили мне полное доверие, и вам я открылась, как перед богом, назвала
мое настоящее имя и фамилию и рассказала всю сущую правду, все, что мне известно по
делу».
Трогательная симпатия Востряковой к господину следователю не осталась без ответа. На
основе ее очень пространных показаний, занимающих в одном только протоколе первого
допроса одиннадцать мелко исписанных страниц, следователь устремил свое внимание
на дом Гамбаровой. Перед нами особый протокол об истлевшей от неведомой жидкости
юбке Востряковой. За ним следует подробнейшая экспертиза той же юбки. Затем — на
отдельном листе — постановление «о приобщении юбки к делу», о «разбойном
нападении» в качестве «вещественного доказательства». Ряд свидетельских показаний
каких-то казаков и чиновников подтверждают версию Востряковой о черных рубашках,
черных волосах и черных бородах. Следователь выясняет фамилии пребывавших в доме
Гамбаровой молодых людей. Оказывается, что они покинули Тифлис и выехали в
Петербург.
И вот 5 октября 1907 года по требованию следователя Малиновского заведующий
сыскным отделением П. Евтушевский командируется в С.-Петербург вместе с
Востряковой. Евтушевский получает от Малиновского поручение установить «путем
нелегальных и совершенно секретных расследований», личность студента Гамбарова и
его четырнадцати товарищей, «совершивших разбойное похищение на Эриванской
площади» и принять меры к их задержанию.
Преисполненные гордости и рвения сыщик Евтушевский и прачка Вострякова едут в
Петербург. Пока они едут, следователь не дремлет. Тироев, конечно, привлечен в
качестве обвиняемого и засажен в Метех. В деле Камо десятками пестрят в этот период
жалобные или оскорбленные прошения, начинающиеся стереотипными фразами:
«Такого-то числа, в таком-то часу ночи без всяких причин меня схватили и посадили в
тюрьму». О Тироевых и Гамбаровых ведется энергичное следствие в Тифлисе. За домом
их слежка. В квартирах обыски. Знакомые их по многу раз допрашиваются в камере
следователя. Протокол за протоколом — растут томы дела о «разбойном нападении».
Одновременно «эксперты» почтового ведомства вскрывают письма, копируют
телеграммы, регистрируют денежные переводы.
Нет необходимости подробно описывать судьбу арестованных заботами прачки
Востряковой политических преступников. Дело их затянется надолго, хотя «дела»-то по
существу за ними почти никакого нет. Вострякова, вдохновленная удачами, впутает в
процесс еще несколько десятков невинных людей, следователь будет терпеливо заносить
в протоколы ее рассказы, оправдываемые вначале несколькими случайностями и
оказавшиеся вполне идиотскими в конце. Она будет днем за днем становиться все наглее
и речистее, пока не запутается, как и полагается людям ее типа, во лжи. Итог дела
известен заранее: следователь убедится, наконец, в том, что пошел по неверному следу.
Он передаст гамбаровскую группу жандармерии, и жертвы востряковской авантюры
будут иметь утешение, что их упекли в Сибирь или в тюрьму не по суду, а по решению
охранной полиции.

«Рапорт» чиновника Тифлисского сыскного отделения бросает свет на способ расправы с
противником, практиковавшийся царскими властями, и на легкость, с какою вербовались
обвиняемые для столь необходимого ради реабилитации охранки и сыска процесса.
«По поводу задержания мною разыскиваемый Чита Сехниашвили в селении Мухрани 8
декабря 1907 года доношу, что по агентурным сведениям задержанный в начале 1907
года в Горийском уезде являлся организатором шайки разбойников, которые были
перебиты казаками, но он как-то уцелел, после же переселился в Тифлис и
присоединился к известным каторжникам Лоладзе, он же Цехладзе, Карсидзе и
Аниашвили. Принимали участие в ограблении на Эриванской площади, а также в
ограблении почтового поезда по Карской линии и в других многих преступлениях».
Вскоре после сообщения особым циркуляром номеров взятых на Эриванской площади,
кредитных билетов, в разных концах Российской империи начинаются аресты
обладателей этих билетов. Билеты появляются всюду: вблизи границы, в мелких
городишках, в железнодорожных кассах, в банках и т. п. Местные власти ловят не только
лиц, предъявивших «преступные» пятисотрублевки, но и их близких, друзей и знакомых,
точь в точь как это делалось в Мюнхене, Стокгольме и Женеве. На почве своеобразного
политического ажиотажа со дна российской обывательщины поднимается вековая муть,
сочиняются доносы, жены выдают неудобных мужей, антисемиты пытаются использовать
новую возможность для ущемления евреев-предпринимателей.
Одна из пятисотрублевок вынырнула в Киевской губернии, и событие это отразилось в
следующей телеграмме:
Умань. Исправнику. Два адреса.
Секретно. Копия приставу.
«Которые (так по чеховскому рецепту полицейских дознаний начинается текст
телеграммы.— Б. Б.) меняли лавке Зайдмана пятисотрублевый билет задержаны,
препровождаются по горячим следам, нужно экстренна выехать Василевский уезд,
ожидаем распоряжения.
Пристав Безручкин.
Надзиратель Добровольский».
Гражданка София Волейша, видимо работавшая по агентуре в Петербургском охранном
отделении, заявила о том, что сожитель ее М. А. Комаровский является «одним из
главных участников разбойного нападения на Эриванской площади и одним из главарей
функционирующей в пределах империи шайки экспроприаторов, специализировавшихся
не только на грабежах, но и на получении по подложным чекам и ассигновкам денег из
банка и казначейств».

Комаровский был задержан. При обыске у него не найдено ничего компрометирующего,
но так как он жил по подложному паспорту, ему «на всякий случай» предъявлено было
обвинение в бродяжничестве...
Анонимный житель г. Борисова, Минской губернии, был чрезвычайно обеспокоен
нераспорядительностью властей, упустивших возможность, с одной стороны, сколотить
процесс в Борисове, а, с другой, обрушить град обвинений на местных евреев. Он
Обращается за помощью все к тому же следователю Малиновскому: «Многие жители
города не могут понять, отчего это утихла история с 500-рублевой бумажкой, от
экспроприации тифлисского Государственного банка, оказавшейся в Борисовском о-ве
взаимного кредита. Ведь тут факт налицо, что единственным ответственным лицом
является член правления банка Шмерка Трейстер, как главный и единственный
руководитель всеми делами. По всему видно, что тут кроется что-то неладное, и эта
бумажка не есть первая, и она есть дело его, Трейстера, рук, ибо этот богатый господин на
все склонен. Так, в прошлом году он сделал злоупотребление на железной дороге и
замочил в вагоне сахар с целью обобрать железную дорогу, и об этом заведено
жандармское дело. Осенью сего года он сделал искусственную аварию парохода с
сахаром и получил мошенничеством от страхового о-ва деньги. Во всех его делах
принимает участие известный в городе мошенник и аферист Займан-Либенсон, наживший
большое состояние от мошенничества, и этот Либенсон вечно сидит в банке и тесно
дружит с Трейстером, и несомненно, что они оба достали таких бумажек и пропускают
через казначейство. Словом, тут нужно расследовать потому, что раз Либенсон пропадает
по целым дням в банке и с Трейстером советывается, то тут что- то неладное.
Поговаривают, что полиция взялась была за Трейсгера, но им было внесено кому нужно
300 рублей, и все утихло. Это более чем удивительно: ведь если найдут у неграмотного
мальчишки какую-нибудь старенькую прокламацию, то его сажают в тюрьму к держат два
года до суда, а тут такое огромное событие — и вдруг, когда птица попадается в руки, то
ее отпускают! Странно и непонятно! Вам, как энергичному следователю, следует
распорядиться немедленно арестовать Трейстера, одного его, потому что служащие банка
тут не при чем и посадить его в минскую тюрьму, а не в борисовскую, пресечь ему меры
подкупа свидетелей, и вы все узнаете, откуда и каким образом попали эти деньги в банк,
и вам несомненно удастся раскрыть много виновных, но нужно действовать осторожно и
умно.
Следует иметь в виду, что полиция всегда поддержит богатых, а в Борисове свидетелей
достать на деньги можно сколько угодно».
КАК KAMO СИМУЛИРОВАЛ ПОМЕШАТЕЛЬСТВО
Камо, — правда, не с полной уверенностью, — считал виновником своего ареста
провокатора Житомирского. Камо был препровожден в сыскное отделение. С точки
зрения немецкой полиции он был международным политическим преступником. Камо
безошибочно определил свое положение; и в дальнейшем вся игра его с врагами
преследовала одну цель: замаскироваться, сбить преследователей с толку, напустить
побольше тумана и, главное, добиться оставления в Германии. В России его слишком
хорошо знали, он был слишком отчетливой и крупной фигурой.
В эту пору, пожалуй, ярче, чем когда бы то ни было, выявилась одна из характернейших
черт Камо-революционера, именно его отношение к гибели и смерти. Бывали герои
революционного подполья, притом люди далеко не дюжинные и не заслуживающие ни
малейшего упрека в малодушии, но и они испытывали трепет перед гибелью. Бывали
другие, которые, перегорев в борьбе, ускоряли эту гибель, стремились к ней, торопились
ею запечатлеть подвиг своей жизни. Камо резко отличался и от первых и от вторых.
Основной страстью его жизни была борьба во имя победы пролетариата. Камо был
абсолютно бесстрашен, гибели он не боялся. Гибель, по его представлению, — это
поражение, это радость врагу, это убыль количественная и качественная в рядах
революционеров, это отдаление, хоть на некоторый срок, конечной победы. Вот почему
он всем своим существом не хотел гибели, хотя никогда не цеплялся за жизнь и хотя
никогда страх не останавливал его на пути к осуществлению заданий текущего дня. И еще
одна черта, связанная с тем же устремлением к конечной цели: Камо, не щадя в момент
совершения акта ни себя, ни соратников своих, ненавидел ненужные потери. Он
рисковал, когда надо, но тут же с величайшей тщательностью подготовлял пути к боевому
отступлению; Ой не был индивидуалистом, но он умел беречь человека, он был по-
ленински заботлив к товарищу, не только в период затишья, но и в часы боя.
Камо не говорил по-немецки, а по указанным выше соображениям он решил
притвориться, будто мало понимает и по-русски, и потому допрос его был очень
затруднен.
Арест Камо произвел очень сильное впечатление в большевистских кругах, ведших
революционную работу за границей. В письмах Владимира Ильича мы находим
отклики на этот арест. Ильич немедленно же решил организовать энергичную защиту
Камо. Способы этой защиты Ильич обсуждал совместно с Л. Б. Красиным, близко знавшим
Камо со времени своей работы в Баку. Л. Б. Красин был первым лицом, посетившим Камо
в тюрьме. Затем он был у него два или три раза. Мысль о симуляции психической
болезни, которую Камо затем осуществил с железной последовательностью, была, по
свидетельству С. П. Медведевой-Петросян, подсказана ему именно Л. Б. Красиным. Ильич
и Красин выдвинули также кандидатуру Оскара Кона в качестве защитника интересов
Камо и привели в движение социал-демократические круги*.
К арестованному был допущен адвокат Оскар Кон. Замечательно, что при первом же
свидании эти два человека, лишенные возможности объясняться связной речью,
произвели друг на друга прекрасное впечатление. Тов. Камо почувствовал к Кону полное
доверие, а Кон увидел, что перед ним незаурядная, оригинальная и привлекательная
личность. И он проникся живейшим участием и интересом к судьбе этого революционера,
не вполне ясного ему как иностранцу, но притягивающего к себе особым очарованием
личности и судьбы.

По поручению Владимира Ильича мне пришлось организовать защиту Камо в Берлине. Ильич очень любил
и ценил Камо и I говорил, что надо принять все меры к тому, чтобы спасти Камо. С просьбой об организации
защиты я обратился к Карлу Либкнехту. Он выдвинул кандидатуру своего друга и товарища по партии
Оскара Кона для официальных сношений, сам же взялся влиять на печать и на партийные верхи. — М. Л.
При помощи жестов и мимики они довольно хорошо понимали друг друга, настолько
хорошо, что почти не приходилось прибегать к помощи переводчика, присяжного
поверенного Клевминского, хорошо знавшего русский язык, но посредничества которого
следовало по возможности избегать из соображений осторожности. Загадочная машинка,
найденная у Камо, была расшифрована, как адская машина, бывшая одной из военных
тайн французской армии, и Камо было предъявлено обвинение как террористу-анархисту.
Дело принимало серьезный оборот. В прошлом у него уже было два побега и два
смертных приговора. Возникла угроза выдачи его русскому правительству. За две-три
недели до суда, состоявшегося в ноябре, Камо начал симулировать буйное
помешательство.
Как известно, из всех возможных симуляций симуляция душевного расстройства — самая
трудная. Существует много форм психического заболевания и каждой форме присущи
определенные симптомы и комбинации этих симптомов. Однако, чаще всего симулянты
берутся за изображение буйного умопомешательства, требующего огромного
напряжения физических сил. Как следствие последнего, они скоро доходят до полного
упадка и поневоле прекращают симуляцию. В истории судебной медицины известны
случаи, когда за это дело брались лица с медицинской подготовкой и, несмотря на это, не
могли справиться с поставленной себе задачей.. Это объясняется, кроме естественно
наступающего утомления, еще и тем, что обстановка заведения для душевнобольных
подавляюще влияет на нервную систему. Симулянту приходится и днем и ночью следить
за собой и выполнять определенную программу. В итоге он теряет контроль над собой.
Дело кончается обыкновенно тем, что симулянт либо действительно сходит с ума, либо
добровольно отказывается от непосильной задачи. Самым упорным и настойчивым из
симулянтов обычно не удается обманывать врачей более двух месяцев.
Ясно, что участь менее сильного человека, который попал бы в положение Камо, была бы
решена через несколько дней или, в лучшем случае, через несколько недель после
поступления в психиатрическую лечебницу. Камо совершил своего рода чудо симуляции:
он успешно симулировал два года. Этот удивительный факт мог произойти только при тех
исключительных данных, которыми обладал Камо*. У него было великолепное здоровье
и огромный запас физических сил. Его нервная система отличалась исключительной
стойкостью и выносливостью. Самое же главное, он обладал железной волей и был полон
непримиримой ненависти к своим политическим противникам — ненависти, которая
внушала ему героическую решимость сделать все возможное и невозможное,

перетерпеть какие угодно муки, только бы не дать им возможность восторжествовать над
ним.
*Оскар Кон, которого я часто видел в это время, говорил мне, что отлично зная, что Камо симулирует, он
каждый раз, когда навещал его в присутствии посторонних лиц, с ужасом думал, что бедный Камо
действительно сошел с ума, — так умело и осторожно проводил он симуляцию. Лишь, оставаясь с
защитником вдвоем, и убедившись, что за ним не следят, Камо сразу сбрасывал маску сумасшедшего, лицо
его делалось совершенно другим, даже и приблизительно непохожим на только-что бывшее при
свидетелях. О. Кон считал Камо талантливейшим актером и человеком со стальной волей. — М. Л.
В первый же день своей «болезни», когда он
стал буянить, кричать, рвать на себя одежду,
бросать на пол посуду с пищей и избивать
надзирателей, он был переведен в подвальную
камеру с температурой ниже нуля, где его
совершенно обнаженного, продержали в
продолжении девяти суток. Чтобы не
простудиться и не заболеть, он принужден был
почти все время без передышки бегать и прыгать.
Через девять дней его перевели обратно, и
вскоре к нему был допущен Кон, которому он
очень ловко и незаметно дал понять, что
совершенно здоров.
На суде, состоявшемся в ноябре 1907 г., Камо вел
себя, как буйно помешанный, и суд постановил
перевести его в психиатрическое отделение
тюремной больницы на испытание, а также
удовлетворил ходатайство Оскара Кона о
назначении его опекуном душевнобольного
заключенного. Шесть месяцев находился Камо на
испытании. В течение четырех месяцев он не ложился, проводя дни и ночи на ногах, а
чтобы отдохнуть, становился лицом в угол и поочередно поднимал то одну, то другую
ногу. Затем он стал отказываться от пищи. Его начали кормить при помощи зонда, при чем
в борьбе, насильственно разжимая челюсти, сломали ему несколько зубов. Камо
впоследствии говорил, что молочный режим (его кормили в это время только молоком)
был ему очень полезен.
Не было конца его изобретательности в проявлениях мнимого безумия. Так, он однажды
вырвал у себя половину усов, и разложил их у себя на одеяле пучками в виде
симметричных рядов. Когда врач и надзиратели увидели эту картину, они в ужасе
всплеснули руками и закричали: «шреклих!» (ужасно). Однажды он по-настоящему
повесился, но был во-время вынут из петли. Как-то в принесенном ему супе он нашел
небольшую кость. Эту кость он отточил и ночью перерезал кровеносные сосуды на левой
руке. Когда кровотечение было остановлено подоспевшими врачами и почти умирающий
от потери крови был приведен в чувство, он увидел, что не только кровать, но даже пол
его камеры был залит кровью.
Вероятно, врачи долгое время предполагали, что они имеют дело с симулянтом. На это
указывает огромный срок испытаний, длившийся шесть месяцев. Однако, тягчайшие
мучительства, которые проделывал над собой испытуемый, привели их к обратному
заключению. Врачи в конце-концов признали его больным и в мае 1908 г. перевели в
больницу, где он находился до марта 1909 г. С пребыванием в этом учреждении у Камо
связаны очень тяжелые воспоминания. Единственными светлыми мгновениями его
тогдашней жизни были посещения Кона, свидания с которым происходили раз или два
раза в неделю. Однако, обычный юмор и бодрое настроение и тут не покидали Камо.
По прибытии в «Бух»* он был помещен в палату, где находилось девять человек
буйнопомешанных. Надо полагать, что надзор за больными был не блестящий, так как
они душили, избивали, царапали и кусали друг друга. В столь приятной, но не безопасной
компании Камо пришлось просидеть несколько дней, после чего он был переведен в
более спокойное отделение. Однако, длительное пребывание в этом отделении среди
людей, потерявших здравый смысл, иногда жалких, часто страшных и всегда готовых на
какую-нибудь неожиданную неприятную выходку, было очень тяжелым испытанием.
Бежать не было ни малейшей возможности. Как Камо ни обдумывал и ни раскидывал
умом, как ни стремился Кон помочь ему в устройстве побега, оба они видели, что тут
ничего нельзя поделать. Тогда Кон стал добиваться разрешения на перевод больного в
другую лечебницу, откуда легче было уйти. Однако, ходатайство его было отклонено.
За время своего пребывания в «Бухе» Камо постоянно наблюдал за окружавшими его
больными. Среди них был врач морфинист, которого поместили сюда собственные его
родители за то, что он тратил на морфий все свои и чужие деньги, попадавшие ему в руки.
Этот врач, беседуя с менее тяжело больными, рассказывал им о различных формах
психических болезней и о характерных симптомах этих болезней. Камо внимательно
прислушивался, стараясь все это усвоить.
В марте 1909 г. администрация «Буха» заявила, что состояние здоровья душевнобольного
«террориста-анархиста» Петросянца вполне удовлетворительно, что он совершенно
спокоен, в полном сознании и даже может исполнять ручные и садовые работы. После
этого Камо снова водворили в следственное отделение тюрьмы Альт-Моабит. Тут он
снова «заболел», но на этот раз уже не кустарным способом, а по всем правилам науки и
16 апреля снова был помещен в «Бух». Камо имитировал одного больного, страдавшего
хроническим психозом с расстройством кожной чувствительности. Выражение лица,
походка, движения, бред — все поведение этого больного были им мастерски
воспроизведены.
«Бух» — берлинская городская больница для душевнобольных.

Врачи были сильно заинтересованы этим явлением и, чтобы вывести ловкого симулянта
на чистую воду, подвергли его варварским испытаниям: кололи булавками под ногтями,
жгли тело раскаленным докрасна металлическим наконечником. Много лет спустя у Камо
на левом бедре еще сохранился шрам от глубокой раны, выжженной этим наконечником
(термокаутером). Все эти пытки Камо выносил с величайшим спокойствием. «Ужасно, как
воняло паленым мясом», вспоминал он впоследствии. Так как врачи и профессора ни в
научной литературе, ни в практике не встречали случая, чтобы человек, обладающий
нормальной чувствительностью, мог с такой стойкостью переносить мучения, то волей-
неволей им пришлось притти к заключению, что Камо действительно болен той самой
болезнью, которую он имитировал.
Об этом тяжелом времени остались не одни воспоминания и рассказы Камо и О. Кона, но
еще ряд документов в виде «скорбных листов» в больницах, в которых Камо находился на
испытании. Выдержки из этих «листов» прекрасно характеризуют атмосферу, в которой
Камо приходилось бороться за сохранение своей жизни. Мы приведем эти выдержки в
том виде, в каком они были приложены к «делу» Камо после его выдачи русским
властям. Оскар Кон позаботился о полноте этих выдержек, рассматривая их, как шанс на
спасение своего подзащитного. Перевод «скорбных листов» сделан, как видно из
заключительных строк документа, официальным переводчиком, и мы не сочли
возможным исправлять его ломаную речь, до известной степени передающую русскому
читателю особенности немецкого документа.
Засвидетельствованная копия*
Из дела 21. 1. 1432. 07.
«По уголовному делу по обвинению выдающего себя за страхового агента
Дмитрия Мирского.
(правильно Семена Аршакова Тер-Петросианц) в нарушении § 7 закона против
преступного и общеопасного употребления взрывчатых веществ от 9 июня 1884 г.
господин старший прокурор королевского ландгерихта 1 в Берлине обратился к
управлению здешней больницы с предложением дать объемистое и подробное
заключение о душевном состоянии обвиняемого, при чем отдельно должны быть
рассмотрены его вменяемость, возможность для него участвовать в разборе дела на суде
и возможность привести по отношению к нему в исполнении наказание, которое ему
будет назначено. Заключение должно также дать ответ на вопрос, имеется ли налицо и в
каком объеме симуляция или преувеличение болезненного состояния.
Настоящим имею честь представить заключение, составление которого было мне
поручено управлением здешней больницы.

Документ этот найден в 1931 году на квартире т. Камо (у тетки Елизаветы Бахчиевой) в Тифлисе. — Б. Б.
Предшествовавшие обстоятельства.
При распущении одного тайного русского собрания 22 октября 1907 г. под столом был
найден листок с адресом: «Эльзассерштрассе, 11, д. № 14, Мирский».
Полиции было известно, что один из русских террористов пользуется кличкой «Мирский»;
более подробное расследование относительно найденного адреса привело к
установлению факта, что выдающий себя за Мирского находится в Берлине без всяких
занятий. 9 ноября 1907 г. был произведен обыск его квартиры, при чем были найдены:
черный кожаный чемодан с двойным дном, заключавший в себе большое количество
взрывчатых оболочек с опасным содержимым, далее коробка с порохом в листах и ряд
приспособлений, пригодных для совершения покушений на железные дороги и т. п. У
обыскиваемого русского имелся паспорт на имя страхового агента Дмитрия Мирского,
родом из Рогатино в Галиции, выданный австрийским генеральным консулом в Тифлисе.
Год рождения русского владельца паспорта был обозначен цифрой 1886. Полицейский
комиссар тотчас обратил внимание на то, что арестованный отнюдь не имел вида
двадцатиодноголетнего мужчины, и затем заметил также, что почерк арестованного
совсем не походил на помещенную на паспорте подпись. При полицейском допросе 10
ноября 1907 г. называющий себя Мирским держал себя очень умело. Он заявил, что
заключающиеся в паспорте данные совершенно правильны, объяснял свой относительно
пожилой вид, своеобразным характером своего кавказского происхождения и заметил,
что чемодан ему вовсе не принадлежит, а одолжен им в Вене у некоего Петрова. Петров
поручил ему отдать впоследствии чемодан в России начальнику станции Козловка. Тот
факт, что чемодан имел двойное дно и содержал взрывчатые вещества, был ему
совершенно неизвестен. Он заявил далее, что он выехал из Тифлиса 25 августа 1907 г.,
был затем в Баку и Петербурге. Из Петербурга он ездил полюбоваться водопадом Иматра
в Финляндии. Из Петербурга он затем отправился в Берлин, отсюда после шестидневной
остановки — в Вену, из Вены совершил маленькую поездку в Белград и в конце-концов
вернулся в Берлин, где в настоящее время профессор д-р Гиршфельд лечит его правый
глаз.
11 ноября 1907 г. выдающий себя за Мирского был отправлен в подследственную тюрьму
в Моабите, так как имелось достаточное основание подозревать его в нарушении закона
против преступного и общеопасного употребления взрывчатых веществ.
При допросе Мирского 2 декабря 1907 г. судебным следователем он подтвердил данные
им прежде показания относительно своей личности. Что касается болезни правого глаза,
то, как он объяснил, она была вызвана происшедшим 10 мая 1907 г. в Тифлисе взрывом
спирта в одной лавке. В Берлин он прибыл около 9 октября 1907 г. На сделанное ему
возражение что, как установлено, днем прибытия его в Берлин было 28 сентября 1907
года, он сперва признал, что он приехал в Берлин 19 или 20 сентября нового стиля и
остановился в гостинице «Бремер Гоф», что он прибыл непосредственно из Петербурга и
имел при себе лишь карточку и дорожную корзинку. Но вскоре после этого он исправил
свое показание в том смысле, что он первоначально не останавливался в Берлине, ни в
какой гостинице, а оставил свои вещи на вокзале и в тот же вечер поехал в Вену. Он не
может уже в точности сказать, когда он приехал в Берлин, но кажется это было во второй
половине сентября. Если он будто бы раньше показал иначе, то это объясняется
неточностью перевода. Он тотчас же поехал в Вену, так как в Берлине профессор
Гиршфельд хотел исследовать его глаз при помощи рентгеновских лучей, на что он,
однако, не дал своего согласия. В Вене он также обращался к врачам за советом. Однако,
там, по его словам, потребовали за глазную операцию 1000 марок, что было для него
слишком дорого. Поэтому он через три-четыре дня вернулся из Вены в Берлин. В Вене он
встретил русского социал-демократа Петрова, поместился с ним в отеле «Националь» и
получил от него вышеупомянутый черный чемодан, не зная о том, что он снабжен
двойным дном и каково его содержимое.
Во время нового допроса, произведенного 4 декабря 1907 г. при участии русской
переводчицы, он также показал, что он отправился в Вену в вечер своего прибытия в
Берлин и что там он получил от. принадлежащего к социал-демократической партии
Петрова чемодан, который тот боялся потерять на случай отправки его в Россию по
железной дороге. Он подтвердил далее свое прежнее утверждение, что он — Мирский и
что он совершенно не подозревал о нахождении взрывчатых веществ в чемодане.
В противоположность этим объяснениям, данным лицом, именующим себя Мирским,
было установлено следующее:
1. По справке, полученной от австрийского консульства в Тифлисе, австрийский поданный,
на имя которого был выдан паспорт находится в Тифлисе. Фотографический снимок
арестованного в Берлине лица, именующего себя Мирским, изображает, повидимому
армянина. 2. Объяснение именующего себя Мирским, что его правый глаз был
поврежден вследствие взрыва спирта, заведомо ложно. При пользовании у профессора д-
ра Гиршфельда именующий себя Мирским объяснил, что в мае 1907 года его правый глаз
был поврежден осколком бомбы, и правдоподобность этого заявления была установлена
при врачебном исследовании глаза 6 декабря 1907 года («вероятно медные осколки в
глубине глаза»). При исследовании глаза врачами было констатировано, что его поле
зрения нормально. 3. Именующий себя Мирским прибыл 28 сентября 1907 г. вечером с
вышеупомянутым черным чемоданом в гостиницу «Бремер Гоф» и оставался там до 5
октября 1907 года. 4. В Вене именующий себя Мирским находился согласно полученной
от венского полицейского управления официальной справке от 14 октября до 16 октября
1907 года в гостинице «Националь», где записал себя так: «Дмитрий Мирский, купец из
Тифлиса». Прислуга гостиницы установила его тождество с обвиняемым по присланной
туда фотографической карточке.
В виду установленных таким путем данных именующий себя Мирским признал при новых
допросах, состоявших 12-го и 30 декабря 1907 года, что именем Мирского он
воспользовался, не имея на то права. Паспорт он получил в Тифлисе. Ему был необходим
фальшивый паспорт, так как его знали в России, как социал-демократа и отказали бы ему
в выдаче русского паспорта. Но настоящего своего имени он не желает назвать, чтобы не
причинять огорчений своей семье. Затем он признал, что полученное им в мае 1907 года
повреждение глаза происходит от осколка бомбы. Он состоит репортером одной
грузинской газеты, назвать которую он, однако, отказывается. Захватив с собой чемодан,
он без всякой вины со своей стороны стал жертвой Петрова.
Подозрение, что Мирский русский террорист и что его путешествия служили для
террористических целей, усилилось еще вследствие обнаружения того обстоятельства,
что его спутники в Берлине принадлежали к числу русских революционеров и что имелось
основание подозревать, что именующийся Мирским играл роль посредника при покупке
некоторого количества револьверов и патронов, которые были найдены в 1907 году в
складе изданий русской социал-демократической партии в Берлине, и т. п.».
Наконец, путем, официального сообщения директора департамента полиции в С.-
Петербурге от 13 июня 1908 года было установлено, что обвиняемого зовут Семеном
Аршаковым Тер-Петросианц, что он родом из Гори, анархист и носил среди
революционеров кличку «Камо-Сомехи».
Между тем 14 февраля 1908 года по делу состоялось заседание. Уже раньше появлялись
сомнения во вменяемости обвиняемого. В подследственной тюрьме были сделаны
следующие врачебные записи:
7	февраля 1908 года: «Буйствовал, стоит в углу, не отвечает. Имел вчера свидание со
своим защитником. Вызвано ли этим его возбужденное состояние?».
10 февраля 1908 года: «Разделся, не отвечает ни на один вопрос».
13 февраля 1908 года: «Вздыхает и стонет, отказался от приема пищи».
Поведение обвиняемого в судебном заседании 14 февраля 1908 года повлекло за собой
постановление суда о том, чтобы судебными врачами, медицинскими советниками д-ром
Гоффманом и д-ром Леппманом, было произведено исследование душевного состояния
обвиняемого.
О произведенном последним на медицинского советника д-ра Гоффмана впечатлении в
заседании 14 февраля 1908 года, а также о данных исследования в заключении
сообщается следующее:
Мирский уже при занятии скамьи подсудимых стонал и хватался изредка за голову.
Будучи затем допрошен при содействии переводчицы, он объяснил, что ему 26 или 27
лет, что он русский поданный, посещал первоначально армянскую школу и жил
временное Тифлисе. Три или четыре года тому назад он готовился к экзамену на
вольноопределяющегося. Он никогда не служил на военной службе, по профессии он
газетный корреспондент и занимался также переводами. По политическим взглядам он
социал-демократ. Больше он не дал никаких объяснений. Он положил голову на стол и
отвечал лишь непонятными звуками.

На основании более продолжительного наблюдения эксперты пришли к заключению, что
обвиняемый несомненно душевнобольной.
Характерные черты его поведения не могут быть симулированы в течение
продолжительного времени. Так держит себя лишь настоящий больной, находящийся в
состоянии умопомрачения; впечатления внешнего мира проходят не совершенно
бесследно мимо него, но в его мозгу запечатлеваются лишь поверхностно и мимолетно;
притом иллюзии и галлюцинации отклоняют его мысли в другую сторону. К этому
присоединяется еще факт отказа ют принятия пищи, который не мог бы проводиться
здоровым человеком с такой настойчивостью.
Мы имеем в данном случае дело с видом душевного расстройства, которое правильнее
всего отнести к истерическим формам. Это душевное расстройство иногда встречается у
лиц, находящихся в тюремном заключении по приговору суда, либо еще под следствием,
притом в большинстве случаев у лиц, нервы которых не совсем здоровы и которые либо
имеют наследственное предрасположение, либо уже страдали нервными болезнями, или
истерией, либо, наконец, уже раньше обнаруживали дефекты в своем душевном
развитии, а именно так называемые явления дегенерации.
Душевная болезнь в тесном смысле этого слова представляется уже продуктом
тюремного заключения, выросшим на благоприятной для этого почве.
В виду изложенного мы приходим к следующему заключению:
Называющий себя Дмитрием Мирским представляет собой в настоящее время
душевнобольного человека и останется таковым в будущем, насколько это можно
предвидеть.
Неизлечимой его болезнь назвать нельзя. Болезнь его, однако, не допускает обратного
вывода, что он уже в момент совершения наказуемого деяния был невменяемым в
смысле § 51 имперского уголовного кодекса.
Берлин, 23 мая 1908 года.
Подписи:
д-р Гоффман,
д-р Леппман.
В виду этого врачебного заключения постановление о содержании обвиняемого под
стражей отменено, и обвиняемый был при содействии королевского полицейского
президиума переведен 4 июня 1908 года в больницу для душевнобольных в Герцберге.
Затем, 29 июня 1908 года, по соображениям охранительно-полицейского характера,
переместили в заведение для душевнобольных в «Бухе».

Относительно поведения обвиняемого в Герцберге в тамошнем «скорбном листе»
имеются следующие записи: «4 июня 1908 года: приходит, распевая песни.
5 июня 1908 года: больной говорит неустанно и непонятно, на вопросы не отвечает; очень
боязлив, пугается при малейшем прикосновении, убегает, когда его хотят исследовать.
Травматическая катаракта правого глаза.
В павильон № 8.
6 июня 1908 года: согласно донесению держит себя очень шумно, пел берлинские
уличные песни, заявил, что он Наполеон, что он доктор, что он выпил 10 миллионов
литров водки.
8	июня 1908 года: заявил служителю Фогту, что его зовут Соломоном Петровским.
9	июня 1908 года: требует, чтобы привели девушку, целует изображение женщин в
журналах.
10	июня 1908 года: расцарапал себе лицо и размазывает появившуюся кровь.
15	июня 1908 года: отказывается от принятия пищи. Безостановочно производит левой
рукой однообразные движения.
16	июня 1908 года: опять принимал пищу, когда ему сказали, что будут кормить его при
посредстве зонда.
19 июня 1908 года: жалуется на головные боли, ударял себя кулаком, приговаривая:
«мертвым быть не жить».
21	июня 1908 года: разговаривал со старшим служителем. Говорил, что отец его из
Кракова, мать — русская, умерла, он сам — родом из Баку. Недавно ночью здесь был его
отец, обнял его, позвал «Дмитрий», и стоял ночью около его постели. У ног кровати стоял
казак и бил его нагайкой. Он хотел бы иметь около себя товарища-революционера,
социал-демократа, чтобы разговаривать с ним.
23	июня 1908 года: вырвал себе часть усов, желая послать волосы на память своим
товарищам. Ночью держал себя шумно, ходил по палате, разговаривал с самим собою.
Жалуется на головные боли.
27 июня 1908 года: рассказывал вчера служителю, что он приехал в Берлин, чтобы
полечить свой глаз у д-ра Гиршфельда. Чемодан с двойным дном — это полицейский
вымысел; он вовсе не анархист, а социал-демократ; ему 26 лет.
При посещении врача, он сам заявляет ему, что вчера он разговаривал, но сегодня
чувствует себя опять хуже и не может разговаривать. На обращенные к нему настойчивые
вопросы он, наконец, начинает плакать и ругает полицию на немецком и на русском
языке. Он не знает, почему он арестован и почему он находится здесь. Он вовсе не
преступник. Он ничего не сделал. Он не знает, как долго он находится в Берлине, он все
позабыл, он душевно болен. Его повсюду били, здесь протестуют против всех его
поступков, против того, чтобы он пел, чтобы он гулял, даже чтобы он пользовался
клозетом. Повсюду здесь находятся инквизиторы, испанские инквизиторы; начинают
ругаться по-русски. Он хочет вернуться в Россию, хотя бы даже в Сибирь, там у него по
крайней мере найдутся товарищи, здесь же никого нет.
Во время разговора он смотрит в окошко, осматривает стены, ощупывает лежащие на
столе предметы.
На обращенные к нему вопросы по поводу его отца он повторяет, что он видел его здесь
одной ночью; отец спросил его, как он себя чувствует.»
29	июня 1908 года: переведен в «Бух».
В «Бухе» сделаны следующие врачебные записи:
«29 июня 1908 года: принят на основании сообщения больницы для душевнобольных .в
Герцберге.
Помещен в павильон № 12 (павильон для уголовных больных).
30	июня 1908 года: манерничает. В правой руке держит цветок, левую руку держит в
кармане. Говорит отрывисто:
— Имя? «Мирский».
— Сколько лет? «Много нет, мало лет, двадцать... и».
— Откуда родом? «Не понимаю».
— Болен ли? «Здесь не хорошо, показывает на голову: «Тепло здесь».
— Вероисповедания? «Да, я понимаю, православный (?)».
Повидимому он части вопросов не понимает. Он много поет на приеме. Рассказывает о
Моабите с не вполне понятной жестикуляцией. На укол головы иголкой реагирует:
12 июля 1908 года: отказывается от принятия пищи; пусть полиция не посмеет «пикнуть».
Помещен в лазарет, лежит в постели.
15 июля 1908 года: выпил сегодня молоко, когда ему сказали, что оно содержит яд.
16 июля 1908 года: находится в плаксивом возбуждении. Насколько его можно понять,
остальные больные его обижают, называют его «бомбометателем» и т. п.; не желает ни
молока, ни шоколада, желает лишь маленькую комнату, здесь он не может оставаться.
25 июля 1908 года: отказывается уже третий день от приема пищи. На вопрос: «Почему не
едите?» отвечает: «Умер».

4 августа 1908 года: в течение нескольких дней вновь принимает пищу. Расцарапал себе
кожу у сустава руки при помощи маленькой говяжьей кости.
22	августа 1908 года: его зовут не Мирским, а Аршаковым; он не знает, как его зовут.
За последние дни он несколько более возбужден.
24	августа 1908 года: пытался 23 августа перекусить себе артерию левой руки.
Кожная рана. Один шов. Рана будто бы сильно кровоточила.
Отказ от принятия пищи с 22 августа. Отказался принять: веронал 22 числа, а 23 принял.
Переведен в лазарет павильона № 9 (павильон для мужчин, находящихся под надзором).
29 сентября 1908 года: держит себя в лазарете тихо и спокойно, рана заживает.
Беспокойство постепенно исчезает. Ест достаточно. По собственному почину говорит
врачу мало. Говорит, что хочет возвратится в Россию.
25	октября 1908 года: держится в общем спокойно и уравновешенно. Часто жалуется на
русскую литературу.
боли в области желудка, однако, объективно
нельзя ничего установить.
Относительно душевного его состояния трудно
установить что-либо с уверенностью, так как
больной говорит лишь ломаным немецким
языком, да повидимому и не понимает его в
достаточной степени.
Несколько времени тому назад, когда ему
снимали повязку на левой руке, он пошатнулся и
шатаясь возвратился в лазарет (производил
впечатление, как бы истерического больного).
31	октября 1908 года: кататонический больной
(Фехнер) ударил его рукой. Лег на кровать и
сильно рыдал (рыдания чрезмерны, как у
истеричного).
15 декабря 1908 года: спокоен, уравновешен.
Держится непринужденно. Изредка жалуется на
боли в желудке и на головную боль. Читает
27 января 1909 года: без изменений. Врачу не заявляет ни о каких особенных желаниях.
21 февраля 1909 года: засыпает без усыпительных средств. Держится спокойно и
уравновешенно. Скромен и вежлив. Не установлено никаких галлюцинаций или иллюзий.
15 марта 1909 года: сон вновь хуже. Получает усыпительное. Вследствие головных болей
помещен в лазарет.
1 апреля 1909 года: часто жалуется на головные боли. В остальном спокоен и не
обнаруживает странностей.
Не может обойтись без усыпительных средств. Очень прилежно занимается.
16 апреля 1909 года: Аршаков переведен вновь в подследственную тюрьму».
23	марта 1909 г. управление больницы сообщило на запрос прокуратуры следующее:
«Аршаков обнаруживает в настоящее время длительно ясное сознание, держится
уравновешенно, а также прилежно занимается.
По желанию, впрочем, он по вечерам получает порошки и иногда антипирин против
головной боли.
Если в подследственной тюрьме будут считаться с тем, что Аршаков находится в
состоянии выздоравливания, то врачи не могут ничего возразить против перевода его в
подследственную тюрьму. Во всяком случае, в настоящее время он в состоянии
принимать участие в судебном разбирательстве.
Подпись Рихтер».
После того, как было вновь постановлено об аресте Аршакова, он 23 апреля 1909 года дал
судье, к которому его доставили, совершенно правильные показания о своей личности и
объяснил, что «он больше не помнит происшедшего».
Однако, уже 24 апреля 1909 г. врачи подследственной тюрьмы вновь сообщили
прокуратуре следующее:
«Вскоре после помещения Мирского в подследственную тюрьму, он стал обнаруживать
странности: он отказался от принятия пищи, начал бормотать себе под нос непонятные
вещи и по временам на его лице появлялась идиотская улыбка. В последние дни от него
нельзя было добиться разумного ответа. Вследствие отказа от принятия пищи пришлось
приступить к искусственному питанию.
Сегодня с Мирским произошел припадок буйного помешательства: он разрушил
помещенные в его камере предметы, хотел, наброситься на надзирателя, так что его
пришлось связать и поместить в камеру для буйных заключенных.
Безусловно нельзя предположить, чтобы Мирский к 3 мая поправился настолько, чтобы
принимать участие в судебном разбирательстве.
Я также считаю почти совершенно несомненным, что рассмотрение дела Мирского,
насколько можно предвидеть, будет и впредь невозможно. Как только Мирский будет
возвращен в тюрьму, это состояние, находящее себе благодарную почву в истерии,
вернется вновь. Необходимо, чтобы душевное здоровье Мирского сперва значительно и
прочно укрепилось, но это можно ожидать лишь по истечении многих лет.
Подпись д-р Гоффман».
На этом основании постановление о содержании Аршакова под стражей было вновь
отменено, и он 30 апреля 1909 года был снова переведен в больницу для
душевнобольных в «Бухе».
По поводу вторичного пребывания Аршакова в «Бухе» имеются следующие врачебные
записи в «скорбном листе»:
«2 мая 1909 года: в общем держит себя спокойно и уравновешенно. Жалуется, как и
прежде, на головные боли и бессоницу. Относительно того, что произошло в
подследственной тюрьме, нельзя узнать никаких деталей.
8 мая 1909 года: ночью галлюцинирует, видит полицию и т. д. Когда он приподымается в
постели, все исчезает.
14 мая 1909 года: все снова жалуется, что полиция навещает его ночью и бьет его. Он
хочет застрелиться. Ругает полицию. Жалуется, что плохо спит.
16 мая 1909 года: насколько можно было проверить, с позавчерашнего дня ничего не ел.
17	мая 1909 года: по приказанию г-на директора переведен в павильон № 9.
Вновь принимает пищу, держится непринужденно. Жалуется на головные боли,
бессоницу и беспокойство, причиняемое ему полицией.
Собственные наблюдения.
Во время моих предварительных посещений Аршакова в лазарете павильона для лиц,
находящихся под надзором (павильон № 9), я находил его сперва еще очень боязливым,
возбужденным и лежащим длительно в постели. Он был худощав, лицом бледен, с
напряженным выражением лица и гримасой страха на лице. Руки сильно дрожали, пульс
был нередко свыше 120 ударов в минуту. Когда с ним заговаривали, то он в большинстве
случаев был неуверен, отвечал отрывисто и бессвязно и проявлял покорное боязливое
отношение к окружающим. Несмотря на очевидные признаки страха, он иногда с
неестественной улыбкой заявлял, что он не боится наказания, если бы даже тотчас
пришлось пойти на смерть и что пусть его спокойно вешают. Он жаловался на головные
боли и на боли в желудке, а также на бессоницу. Он заявил, что ночью к нему приходит
полиция и хочет его сфотографировать; однажды ночью она его связала и сделала с него
шесть фотографических снимков. При таких рассказах он нередко приходил в гневное
возбуждение, его руки дрожали и сжимались в кулаки, он громким дрожащим голосом и
с подергивающимися мускулами лица произносил ругательства: «Проклятая свинья;
проклятая полиция! Я не такой, как другие люди, чтобы только хорошая еда и питье.
Когда придет конец пускай, пускай,— ешь мое мясо, полиция!»

В заключение этого излияния он не мог сдержаться и начал рыдать, и лишь с трудом его
удалось успокоить.
С некоторых пор возбуждение Аршакова уменьшается, так что днем он может вставать с
постели и проводить время в общем помещении. Теперь он держится более
непринужденно, знает, что находится в «Бухе», в «больнице для нервных больных» и
говорит более уверенно. Он явно доволен, когда ему подают руку. Он часто уверяет, что
он не преступник, что он «врач, учитель народа», что он приверженец социал-
демократической партии, что он лучше чем русская полиция, состоящая из «разбойников,
убийц и мошенников». «Я не преступник, я не украл ничего, я никому ничего не должен.
Немецкому преступнику лучше живется, чем невинному русскому».
Когда я однажды возразил ему, что русская полиция называет его не социал-демократом,
а анархистом, он пришел в такое состояние возбуждения, что не мог даже говорить,
сделал лицо, на котором была написана скрытая злоба и затем не желал вовсе
разговаривать. Когда я при другом случае спросил его, почему же русская полиция
назвала его анархистом, он, гулко ударяя себя в грудь, раздраженным голосом закричал:
«На, возьми, вели меня сейчас убить; я готов охотнее умереть, я не боюсь».
Если же я ограничивался тем, что щупал его пульс и справлялся о том, как он себя
чувствует, то он в большинстве случаев был любезен и доверчив и как-то заявлял с
покорностью: «Что делать, — пускай — мне лучше умереть; будь, что будет...»
Однажды он во время моего обхода подошел в коридоре ко мне и совершенно
доверчиво сказал мне, что пускай его выпустят, он наймет себе комнату и будет жить
совершенно спокойно. Одному служителю он заявил, что когда он явится в Россию, его
вероятно повесят, русская полиция знает его; если его сошлют в Сибирь, то он этого не
боится, Сибирь — его мечта.
4 июня 1909 года: Аршаков был уже настолько спокоен, что я мог вести с ним при участии
переводчицы более продолжительную систематическую беседу. Протокол ее при сем
прилагается.
Больница для душевнобольных в «Бухе».
4 июня 1909 года.
1.	Как вас зовут? «Семен Аршакович Тер-Петросианц». «Тер» означает происхождение от
семьи, члены которой принадлежат к духовному званию. «Мой прадед и мой дед были
священниками».
2.	Какого вы вероисповедания? «Я — армянин, наша религия лишь немногим отличается
от православной».
3.	Когда и где вы родились? «В городе Гори на Кавказе, в мае или в июне. Мне
приблизительно 27 лет».

4.	Живы ли еще ваши родители? «Когда я еще был в России, мои родители были еще в
живых».
5.	Здоровы или были ли здоровы ваши родители? «Мой отец был купцом, поставщиком
для войск, он сильно пьет, может выпить ведро вина; рано он пьет водку. Моя мать
умерла 6—7 лет тому назад от брюшной водянки. Она умерла еще совершенно молодой,
я присутствовал при ее смерти».
6.	Были ли в вашей семье случаи душевной болезни, алкоголизма, нервных заболеваний
и т. п.? «Когда я был ребенком, я был горячим патриотом, никогда не интересовался
своими родственниками. Одна тетка, сестра моей матери, была очень нервной».
7.	Какие болезни перенесли вы в детском возрасте? «Когда я был маленьким, я очень
охотно пил уксус и сильно кашлял. Я имел специального врача, так как отец мой был
очень богат».
8.	Были ли у вас в детстве какие-либо повреждения головы? Случились ли с вами
припадки, выделений мочи ночью и т. п.? «Я не могу этого припомнить, я был
распущенным мальчиком. Откуда мне все это помнить».
9.	Легко ли вы возбуждаетесь? Были ли вы вспыльчивы? «Я еще очень раздражителен, но
не зол».
10.	Какую школу посещали вы и сколько вам тогда было лет? «Я посещал прогимназию в
Тифлисе. Я был очень юн, приблизительно 7 лет, а покинул я школу, когда мне было 18-19
лет».
11.	Хорошо ли вы учились и легко ли давалось вам учение? «Я был всегда страшным
сорви-головой, чему хотел, тому и учился; по географии и истории я всегда учился
прекрасно, арифметики же я не любил».
12.	Были у вас всегда хорошие отметки за поведение? «Я постоянно сердил, учителей, они
всегда были мною недовольны за то, что я делал много глупостей».
13.	Что вы делали после того, как покинули школу? «Я хотел продолжать учиться дома.
Иногда я читал по 14-15 часов в сутки, беря все, что меня интересовало, например,
социалистические книги».
14.	Имели ли вы привычку пить водку, пиво и т. д.? «Водки я не пил, пиво мне не
нравилось, а любил я вино и коньяк»*.
*Камо никогда не пил спиртных напитков. Вышеупомянутую фразу он сказал с преднамеренной целью,
чтобы указать врачам еще на одну мнимую причину своей болезни.
Камо участвовал в кутежах товарищей, но вместо вина пил главным образом молоко.

15.	Сколько коньяку приблизительно вы выпивали в день? «Я не записывал. Пока
родители давали мне деньги, я пил, позже, когда я начал интересоваться политикой, я
бросил пить».
16.	Служили ли вы на военной службе? «Я не служил никогда, меня не призывали к
отбыванию воинской повинности. Я и не желал вовсе служить, так как не хочу служить ни
разбойникам, ни убийцам, ни палачам».
17.	Страдали ли вы половыми болезнями? «Об этом я не желаю говорить. Болезнями я не
страдал».
18.	При каком случае и кто нанес вам те раны, рубцы от которых имеются на вашей
голове? «Все это от полиции. Я не боюсь, я хочу все рассказать. Для себя я никогда ничего
не делал, все что я делал — я делал для партии. Я был агитатором. Повреждения на
голове нанесены мне отчасти ударами шашки, отчасти ударами приклада во время
одного армяно-турецкого столкновения. Я упал без сознания, мои товарищи оттащили
меня; я проболел, насколько помню, четыре месяца, а сколько еще до того, я не знаю».
19.	Страдали ли вы после повреждения головы еще головными болями? «Я не помню, я
только стал еще более раздражительным».
20.	Подвергались ли вы в зрелом возрасте еще другим болезням или же повреждениям
головы? «Я очень часто страдал головной болью».
21.	С каких пор вы страдаете катарром желудка? «Шесть-семь лет, тому назад произошла
большая стачка. Я был агитатором. При этом было убито 15-16 человек, и я хотел умереть
вместе с ними и потому принял сильный яд (азотную кислоту). С тех пор я страдаю болями
в желудке и в нижней части живота. У меня в России много приятелей среди аптекарей».
22.	Каким образом произошло повреждение вашего правого глаза? «Вы можете делать со
мной, что хотите, я этого не желаю рассказывать. Когда я попаду в Россию, то русская
полиция все будет знать».
23.	Почему вы были так возбуждены в подследственной тюрьме? Говорят, вы там
буйствовали? «Я лишь один раз был там возбужден, потому что там желали, чтобы я
пошел на прогулку, а я этого не желал, так как у меня в голове были различные мысли,
меня арестовали совершенно беспричинно, я никогда не желал совершать здесь ничего
дурного. Если меня теперь освободят, и я смогу нанять себе комнату, то у полиции не
будет никаких оснований для того, чтобы меня арестовать. Я приехал сюда лишь для того,
чтобы посмотреть Берлин».
24.	Как же обстоит дело с чемоданом с двойным дном? «Это все проделки полиции; тут
очень много русской полиции, и она на все способна, чтобы заслужить ордена».
25.	Вы также здесь были часто возбуждены и говорили, что полиция приходила сюда,
чтобы вас сфотографировать? «Одной ночью я спал очень крепко, как вдруг почувствовал,
что кто-то хочет побрить мою бороду и придать ей остроконечную форму. Я открыл глаза
и успел заметить, что полицейский убегал прочь. Я еще хотел бросить ему вслед кружку».
26.	Что вас заставляет думать, что это был полицейский? «Я знаю этого полицейского в
лицо».
27.	Сколько составит восемью девять? «Представьте себе, вы этому не поверите, но я
забыл». После некоторой паузы: «72».
Девятью девять? После долгого размышления: «81». Сколько составит 25 минус 18? «6
или 7».
125 плюс 15? «133... Я раньше хорошо считал. Моя жизнь проиграна».
28.	Повторяйте за мной: 123476 — «133... 4... 100»; 215213 — «250000... 3... 30»; 144248 —
«100... 5000»; 3516 —«3516»; 7 548 — «568»; 42315 — «253».
29.	Назовите мне сибирскую реку, текущую к северу? «Амур, Тобольск». В заключение: «Я
все перезабыл, раньше я мог показывать на карте с закрытыми глазами».
30.	Сколько в России губерний? Нет ответа.
31.	Назовите мне город на Волге? «Астрахань».
32.	Город на Крымском полуострове? «Ялта».
33.	Сколько жителей в России? Сперва он сказал 2 миллиона, затем засмеялся над этим и
сказал: «200 миллионов».
34.	Сколько существует частей света? «Пять: Европа, Азия, Африка, Америка, Австралия».
35.	Когда была русско-турецкая война? «Бог знает, я этого не помню».
36.	Что вы знаете о Екатерине? «Об этом чудовище я не желаю говорить».
Что вам известно о Петре Великом? «Он так же был русским царем».
В чем состояли его заслуги? «Ни в чем они не состояли».
37.	Назовите мне русского государя, за которым вообще числятся заслуги? «Такого не
существует».
38.	Ходили ли вы прежде в церковь? «Нет».
39.	Почему же нет? «У меня есть свой бог, я не признаю полицейского бога. Я верую в
истинного бога».
40.	Кто основал вашу религию? «Я не принадлежу больше к религии, моей религией
является социалистическое государство. Я верую в Карла Маркса, Энгельса и Лассаля».
41.	Какая разница между деревом и кустом? «Дерево — это дерево, а куст — это куст».

42.	Я хочу сказать, чем то, что мы называем деревом, отличается от того, что мы называем
кустом? «Дерево — это дерево, куст — это куст».
43.	Можете ли вы мне вкратце объяснить устройство телефона? «Чтобы друг с другом
разговаривать».
44.	Как это происходит, когда говоришь в телефон, другой слышит это, хотя находится на
далеком расстоянии от говорящего? «Этого я не знаю».
45.	Не слыхали ли вы, что покоится на явлениях электричества? «Нет, я этого не знаю. Я
этим никогда не интересовался».
46.	Каким образом происходит молния во время грозы? «Я это забыл. Раньше я это мог
объяснить».
47.	Неизвестно ли вам, что в воздухе имеется электричество? «Воздух? Везде есть
электричество: если потереть два тела друг о друга, то получается электричество».
48.	Но ведь это наблюдается не у всех тел? «Да я думал так».
В заключение он сказал, чтобы ему дали маленькую комнату, что он уже сам лишит себя
жизни. Никого в этом не придется винить.
Подписи: д-р Вернер,
г-жа Ольга Гаршкамп, присяжная судебная переводчица для русского языка.
Физическое исследование Аршакова, чрезвычайно затрудненное вследствие его
боязливости и пугливости, привело к следующим данным:
Аршаков — среднего роста (169 сантиметров), фигура стройная. Строение его костей, а
также мускулатура — крепкие. Жировой слой невелик. Он держится прямо, лицо его
имеет бледный цвет, на нем лежит отпечаток страдания и напряжения. На голове и на
верхних конечностях найдены следующие рубцы:
1.	На левой стороне головы, приблизительно на 41/? сантиметра выше кончика ушной
раковины, на линии, представляющей собой продолжение края раковины, начинается
поперечный, подвижной и безболезненный при нажимании рубец в 21/? сантиметра
длины.
2.	На верхушке темени находится подвижной, безболезненный рубец в 3 сантиметра
длины.
3.	На конце затылочной кости находится сильно чувствительное при нажиме место,
величиною с десяти-пфенниговую монету, без видимого повреждения кожи или кости
(Аршаков заявляет, что сюда ему казаки нанесли удар прикладом).

4.	Направо, наискось, на расстоянии приблизительно на 21/? сантиметра вверх от
указанного под пунктом 3 места находится хорошо заживший, безболезненный рубец
приблизительно в 1 сантиметр длины.
5.	На правой половине лобной кости, близ границы волос, находится неправильной
формы очень болезненный при нажимании рубец в 2 сантиметра длины. (На вопрос,
каково происхождение рубцов, Аршаков с гневным возбуждением сказал: «Все казаки,
казачьи свиньи шашками и ружьями»).
6.	На внутренней поверхности обеих рук имеются несколько рубцов, оставшихся как будто
бы после резаных ран (от осколков стекла?).
7.	Повыше сустава правой руки находится темно-красный рубец угловатой формы.
8.	Повыше сустава левой руки имеется поперечный красноватый рубец неправильной
формы. (Седьмой и восьмой рубец относятся к повреждениям, который Аршаков нанес
себе сам в «Бухе» 4 и 24 августа 1908 г.).
Череп симметричен, его наибольший объем равняется 56 сантиметрам, лоб относительно
узок и уходит назад. Ушные раковины хорошо сформированы. Мышцы лица равномерно
иннервированы. Оба глазных яблока умеренно выступают вперед, но обнаруживают
нормальное сопротивление. На роговой оболочке правого глазного яблока имеется
маленький рубец у носового края роговой оболочки; в прилегающей к носу половине
радужной оболочки имеется трещина во всю ширину от края зрачка до края ресниц.
Чечевица мутна и сморщена, сзади имеется сращение. Правым глазом Аршаков может
отличать лишь темное от светлого. Зрачок левого глаза средней величины и быстро
реагирует при падении на него света и при смотрении на находящиеся вблизи предметы.
Движения глаз происходят свободно во всех направлениях. Поле зрения не может быть
исследовано, так как Аршаков, повидимому, не понимает обращенных к нему по этому
поводу на немецком языке требований. Зубы крепки и хорошо сохранились. Полость рта
не обнаруживает никаких странностей. Язык не имеет рубцов от укусов, обнаруживает
сильное подергивание мышечных волокон. В легких не найдено никаких болезненных
явлений. Тоны сердца чисты и имеют четкий удар, деятельность сердца ускорена, пульс
не совсем правилен и обнаруживает меняющееся наполнение при 115 ударах в минуту.
Раздвинутые пальцы вытянутых рук сильно дрожат. Коленные рефлексы очень резки, с
одинаковой силой выражены на обеих ногах. Рефлексы сухожилия в верхних конечностях
не могли быть исследованы, так как Аршаков обнаруживал в дальнейшем большой страх
перед выстукиванием при помощи перкусионного молоточка и постоянно со страхом
уклонялся от этой процедуры. Не было также возможности произвести более точное
исследование степени его чувствительности, так как Аршаков при виде иголки постоянно
проявлял большой страх, и его никак нельзя было уговорить закрыть глаза или позволить
покрыть их для исследования. После долгих уговариваний, он, наконец, стал при
следующих опытах закрывать глаза, но резко отшатывался при легком прикосновении
острием иглы или тупым ее концом и заявлял с выражением страха на лице, что «очень
больно». При закрывании глаз и смыкании обеих ног он тотчас начинал шататься,
оступался то вперед, то назад, не падая однако, и производил при этом расставленными в
горизонтальном положении руками чрезмерные, вращательные движения, как будто он
собирался лететь, а затем дрожал всем телом. Спущенные веки его также постоянно
сильно дрожали. Места выхода глазных нервов очень чувствительны к нажиму, напротив
на ребрах, хрящах или в нижней части живота не обнаружено никаких болезненных при
надавливании точек.
Заключение.
У Аршакова медицински установлено два продолжительных эпизода душевной болезни.
Первое переходящее (эпизодическое) возбуждение началось в феврале 1908 года перед
судебным заседанием по делу; по поводу него дали свое заключение эксперты,
медицинские советники д-р Гоффман и д-р Леппман, производившие свои наблюдения в
подследственной тюрьме; это состояние продолжалось без перерыва в течение всего
времени пребывания Аршакова в больницах для душевнобольных в Герцберге и в «Бухе»,
т.-е. почти до конца сентября 1908 года, после чего постепенно пошло на убыль.
Это переходящее душевное расстройство характеризовалось спутанностью и сужением
сознания, обманами чувств, иллюзиями и главным образом пугливым возбуждением,
сопровождавшимся ускорением пульса, наконец, отказами от принятия пищи и
серьезными попытками к причинению себе вреда.
Второе эпизодическое возбуждение началось
у Аршакова вскоре после его возвращения в
подследственную тюрьму (16 апреля 1909
года) и выразилось между прочим в
раздражении и буйстве, отказе от принятия
пищи и, наконец, в ночных галлюцинациях и
в пугливом возбуждении. Это второе
возбуждение идет в настоящее время на
убыль.
Уже при даче своего заключения по поводу
первого периода возбуждения господа
медицинские советники, д-р Гоффман и д-р
Леппман, указывали на то обстоятельство, что нарушение душевного равновесия у
Аршакова имеет истерический характер. В истории болезни, составленной в «Бухе», также
подчеркивалось его «манерничание», а также специально была отмечена (истерическая
реакция при ничтожных поводах.
Точно так же и при теперешних моих исследованиях Аршакова мною при проверке
рефлексов и испытании степени чувствительности обнаружено у него несоответствие
между раздражением и реакцией, в особенности же при закрывании глаз и смыкании
ног, та своеобразная, покоющаяся на психических процессах реакция, которая, как
известно из опыта, встречается у истерических больных, а профанами нередко
истолковывается как симуляция или же как утрировка. Далее, дрожание рук, языка и век,
повышенные коленные рефлексы, чувствительность личных нервов при надавливании у
их выхода наружу, ускорение пульса, чрезмерная возбудимость чувств и несоразмерность
его аффектов, противоречия в его поведении (так, он хвастается своим мужеством, явно
обнаруживая в то же время страх) — все это вместе представляет собой проявления
истерической или истеро-неврастенической организации. Истеро-неврастеническая
организация, означающая, как известно из опыта, сильно пониженную сопротивляемость
по отношению к более сильным душевным движениям и другим потрясениям,
затрагивающим мозг, тождественная, следовательно, с несомненной психической
ненормальностью, в первое время,, как это обыкновенно бывает, не проявлялась у
Аршакова ни в чем, а лишь впоследствии, уже в подследственной тюрьме, она вылилась
наружу в форме переходящих состояний возбуждения и душевного расстройства. Как мы
указываем ниже, она способствовала возникновению душевного расстройства и придала
ему индивидуальную окраску.
Уже в предварительном заключении было отмечено, что «характерные особенности
поведения» Аршакова во время его переходящего возбужденного состояния в Моабите
не могли быть симулированы. Что он действительно находился в состоянии сильного
пугливого возбуждения, тому имелись объективные доказательства в виде ускоренного
пульса и кроме того в виде совершенно серьезных попыток нанести себе самому
повреждения и в виде настойчивого отказа Аршакова от принятия пищи последовательно
в подследственной тюрьме, в Герцберге и в «Бухе». Точно так же и теперешнее
поведение Аршакова (например, при рассказах о ночных преследованиях его со стороны
полиции) не могло быть просимулировано, так как бурные проявления чувств
сопровождались у Аршакова характерными физическими явлениями, как-то: дрожанием
рук, подергиванием личных мышц и безудержными рыданиями. Все многочисленные
констатированные у Аршакова болезненные явления истеро-неврастенического
характера, с одной стороны, чрезвычайно типичны, с другой стороны, настолько сложны,
что всегда верная симуляция их едва ли вообще возможна в особенности для профана.
Наконец, такие физические явления, как ускорения сердцебиения, дрожание век, вообще
не могут быть симулированы.
Хотя я таким образом считаю совершенно невозможным, чтобы Аршаков симулировал
или утрировал свои болезненные явления, тем не менее я полагаю, что все его
сообщения, связанные с его уголовным прошлым и с его наказуемыми деяниями, должны
быть принимаемы с известным недоверием. Судя по данным предшествовавшего
времени, он уже прежде при официальных допросах давал, как доказано, заведомо
ложные показания, и мне кажется он продолжает еще это делать и теперь, утверждая,
например, что он не имел никакого понятия о двойном дне и об опасном содержимом
.чемодана, что все это проделки русской полиции, желающей получить таким путем
награды (вопрос 24). Совершенно бесспорные болезненные явления наблюдаются у
Аршакова параллельно с имеющейся у него несомненно склонностью скрывать свою вину
по уголовному делу путем лжи или запирательства; склонность, которая, вероятно,
вкоренилась в нем во время его многолетней беспокойной жизни революционера и
благодаря его частым конфликтам с полицейскими учреждениями.
Наступление эпизодического душевного расстройства во время предварительного
содержания под стражей или во время отбывания наказания в тюрьме представляет
собой нередкое явление у психически ненормальных людей. В большинстве таких
случаев у психически ненормальных людей дегенерация опирается на моменты
наследственности. У таких психически-ненормальных лиц внезапное появление
эпизодического душевного расстройства во время их содержания под стражей находит
весьма благоприятную почву в присуще им болезненно пониженной сопротивляемости
мозга и в нередко встречающемся у них интенсивном или даже болезненно резком
внутреннем переживании душевных движений (последнее явление проистекает у
заключенных из страха нанесенных им, по их мнению, обид, и т. п.), с другой стороны, в
том же направлении оказывает свое действие гнетущая обстановка тюрьмы с ее строгой
дисциплиной, скудным питанием, одиночеством и т. п. Мозг, неспособный к большому
сопротивлению, постепенно настолько ослабляется постоянным душевным
возбуждением и идущим с ним рука об руку раздумьем, бессоницей, недостаточным
питанием и т. п., что незначительного, но с большей силой воспринимаемого больным
повода бывает в конце-концов совершенно достаточно, чтобы привести его к полной
потере душевного равновесия и к обнаружению явной душевной болезни.
Мы видели, что у Аршакова вследствие истеро-неврастенической его организации
имеется известная дефектность или болезненно пониженная сопротивляемость мозга. У
него также установлена болезненная интенсивность аффектов. Таким образом у него
заключение под стражей и продолжительные душевные возбуждения и прежде всего
наблюдаемый у него еще теперь страх перед грозящим наказанием привели к тому, что
незадолго перед судебным заседанием по делу он потерял душевное равновесие.
В настоящее время, как я уже указывал, последнее состояние возбуждения еще не совсем
исчезло, и душевное равновесие у Аршакова еще не восстановлено. Каждое новое
воздействие двух указанных выше факторов (содержание под стражей и сильного
душевного возбуждения или пугливой напряженности), по всей вероятности, и впредь
будет всегда вновь влечь за собой потерю душевного равновесия; присущая его
психической организации истеричность и связанное с ней решающее значение
самовнушения будут до тех пор вести к возврату его болезни, пока он будет находиться
под влиянием представлений страха, связанных с грозящим ему наказанием. Так, мне
пришлось в здешней больнице сделать наблюдение, что преступники с истерическими
задатками лишь в том случае могли с успехом продолжать отбывание оставшегося им
наказания, когда они сами к тому стремились и когда вызванное этим самовнушение
помогало им сохранить душевное равновесие и во время отбывания оставшегося им
срока заключения.
Поэтому я не думаю, чтобы Аршаков в будущем, если бы даже к нему вернулось полное
душевное равновесие, был в состоянии принимать участие в двухдневном судебном
заседании, связанном для него с сильным душевным волнением, чтобы он мог должным
образом осуществлять свои права обвиняемого. Это было бы возможно лишь в том
случае, если бы он сам дошел постепенно до того, чтобы определенно желать или больше
не бояться решительного судебного разбирательства по своему делу. Во всяком случае он
в настоящее время и в будущем, насколько его можно предвидеть, должен быть признан
неспособным к участию в судебном разбирательстве.
Те же самые моменты имеют решающее значение и в вопросе о том, сможет ли Аршаков
в будущем отбыть наказание, к которому его суд приговорит. При этом надо принять во
внимание, что в случае, если по его делу состоится приговор, ему, вероятно, будет
назначено продолжительное лишение свободы, и в этом случае все вышеуказанные
отрицательные факторы будут действовать на Аршакова еще с большей силой и в течение
более продолжительного времени, чем в подследственной тюрьме. Поэтому
предположение, что Аршаков в будущем сможет отбывать наказание, представляется мне
еще гораздо более невероятным, чем его способность в будущем участвовать в судебном
разбирательстве. Во всяком случае, в настоящее время и в дальнейшем, насколько его
можно предвидеть, Аршаков неспособен к отбыванию наказания.
Что касается, наконец, оценки душевного состояния Аршакова, то относительно данных
анамнеза мы должны удовлетвориться преимущественно его собственными скудными и к
тому же не безусловно достоверными показаниями, почему и наши выводы должны
страдать крайней неопределенностью.
Вопрос ставится так: имеем ли мы в лице Аршакова дело с врожденным дегенератом, и
констатированная нервность его организации должна быть признана частичным
проявлением наследственного вырождения, или же она им приобретена в позднейшей
жизни, или же, наконец, его теперешнее основное душевное состояние является
продуктом совместного действия как прирожденной дегенерации, так и позднейших
вредных влияний.
В пользу предположения, что у Аршакова имеется наследственное вырождение, говорит
его показание, что его отец — пьяница, а одна тетка — нервно-больная. Это
предположение находит себе также опору в его показаниях, что ребенком он всегда был
крайне безудержным и вспыльчивым, что в школе он своими проделками всегда
возбуждал недовольствие учителей, что он учился лишь тому, чему хотел, и что он тотчас
по выходе из школы занялся усиленным чтением социалистической литературы. С другой
стороны, такая истеро-неврастеническая организация, как она выражена у Аршакова,
могла вполне создаться на почве переменчивой и изнуряющей жизни, которую Аршаков,
очевидно, вел в качестве русского революционера, затем под влиянием тех
многочисленных потрясений, которые он испытал при разных революционных
предприятиях, как-то: повреждение правого глаза осколком бомбы, отравление азотной
кислотой (вопрос 21), затем в особенности под влиянием тяжелого повреждения головы,
сопровождавшегося, по его рассказам, продолжительным периодом бессознательного
состояния (вопрос 18). Травматические повреждения, в особенности же тяжелые
повреждения головы, как известно из наблюдений, часто являются причиной истеро-
неврастенических страданий. Напротив, болезненная сила аффектов, повидимому,
замечалась у Аршакова уже в детстве, что говорит опять-таки в пользу прирожденной
дегененерации.
Что за сим касается его умственных способностей, то произведенная 4 июня 1909 года
проверка его школьных познаний, его способности восприятия и суждения дала не
слишком блестящие результаты. Хотя он и утверждал, что в свое время особенно
интересовался географией, тем не менее он даже не мог назвать текущие на север реки
Сибири или указать число губерний в России. Он не смог также повторить безошибочно
даже пятизначные числа. Он не понял, в чем состояла сущность вопроса о различии
между деревом и кустом и не мог объяснить происхождение молнии во время грозы.
Впрочем, возможно, что, несмотря на ослабевающее у него в настоящее время душевное
расстройство, у него все еще сохранилась известная затрудненность или же временная
болезненная неспособность к умственной деятельности. С другой стороны, в умственном
развитии прирожденных дегенератов, как показывает наблюдение, точно также нередко
встречается известная дисгармония, а часто даже резко бросающаяся в глаза
неравномерность. Поэтому, если бы даже наряду с значительной хитростью, по-
видимому, судя по прошлому, присущей Аршакову и вошедшей относительно армян
даже в поговорку, у него фактически имелись налицо обширные пробелы в области
опытного и школьного знания, а также в области способности к суждению, то это
обстоятельство не должно было бы специально удивлять и могло бы лишь подкрепить
предположение о врожденной дегенерации Аршакова. Имеющийся налицо
недостаточный материал не позволяет сделать с уверенностью вывод по этому вопросу,
но вероятнее всего, что основное душевное состояние, в конечном счете образовавшееся
у Аршакова, возникло под влиянием обоих факторов (врожденной дегенерации и
позднейших вредных влияний).
Тем не менее полученное на основании данных из его прошлого представление об его
умственных способностях во всяком случае не позволяет сомневаться в том, что во время
совершения наказуемых деяний он был вменяем.
Сводя воедино все вышеизложенное, я прихожу к следующему заключению:
1.	Аршаков представляет собой человека с недостаточностью умственных способностей, с
истеро-неврастенической организацией, который под влиянием сильных душевных
возбуждений и продолжительного заключения под стражей легко теряет душевное
равновесие и тогда переходит в состояние явного помешательства.
Его основное душевное состояние не позволяет признать его невменяемым в смысле § 51
уголовного кодекса. Напротив, он несомненно должен быть признан невменяемым во
время таких эпизодических состояний возбуждения, которые наступали у него в течение
его содержания в подследственной тюрьме. Оснований для того, чтобы сомневаться в его
вменяемости во время совершения данных преступных деяний, не имеется.
2.	О преднамеренной симуляции или преувеличении болезненных явлений со стороны
Аршакова не может быть речи.

3.	Аршаков в настоящее время неспособен к участию в судебном разбирательстве и не
будет к тому способен в будущем, насколько его можно предвидеть. Сомнительно, будет
ли он вообще к тому способен по данному уголовному делу; более вероятным
представляется, что такое улучшение никогда не наступит.
4.	Аршаков в настоящее время неспособен к отбыванию наказания и не будет к этому
способен и в будущем, насколько его можно предвидеть. Чрезвычайно мало вероятным
представляется предположение, что он в будущем станет способным к отбыванию
наказания.
«Бух», 7 июня 1909 года.
Подпись: д-р Вернер, главный старший врач при Берлинской городской больнице для
умалишенных в «Бухе».
КАМО ВЫДАН ЦАРСКОМУ ПРАВИТЕЛЬСТВУ
С точки зрения германской полиции здоровье Камо к весне 1909 года поправилось
настолько, что он мог предстать перед германским судом. Но вокруг его личности
поднимался крайне неприятный для полицейского интернационала шум. Сначала О. Кон
мутил социал-демократию и печать. Потом пошли слухи о насильственном освобождении
запертого в сумасшедший дом арестанта. Конечно, с точки зрения германской охранки
проще всего было бы передать этого беспокойного человека русским властям. Конечно,
это был «обременительный иностранец», с которым русским коллегам справиться было
бы гораздо естественнее и проще, чем немецкому буржуазному суду.
Тем не менее в апреле 1909 года вопрос о выдаче
«Д. Мирского» России еще не был решен. Подготовлялись лишь с помощью русской
жандармерии возможно убедительные материалы для немецкого суда.
Секретно.
Начальнику Тифлисского
губернского жандармского
управления
НАЧАЛЬНИК
С.ПЕТЕРБУРГСКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ
17 апреля 1909 г.
№ 6306.

С. Петербург.
«Департамент полиции отношением от 10 сего апреля за № 127529 уведомил меня, что
берлинский полицейский президент в письме от 13 сего апреля нового стиля сообщил,
что в настоящее время здоровье Мирского настолько поправилось, что в ближайшем
будущем предположено судебное разбирательство его дела; указывая далее, что
германский суд обратился к нему, полицейскому президенту, с запросом о том:
1)	какие данные выяснило производившееся русскими властями следствие относительно
участия Мирского в ограблении тифлисского отделения Государственного банка;
2)	какие имеются доказательства существования тайного заговора с целью
насильственного освобождения Мирского, президент ходатайствует о сообщении ему
сведений по означенным вопросам.
Вследствие вышеизложенного, отношением от 15 сего апреля за № 6124 я сообщил
департаменту полиции, что согласно состоявшегося постановления на основании 208
статьи устава уг. суд. дознание о Д. Мирском 20 марта сего года за № 5000
препровождено вам и что в дознании о Д. Мирском имеются лишь агентурные сведения
об участии Д. Мирского (в действительности Тер-Петросова) в ограблении тифлисского
отделения Государственного банка в июне 1907 года, но точных неопровержимых данных
об его участии в этой экспроприации дознанием не добыто, а также в дознании не
имеется никаких данных о существовании тайного заговора с целью насильственного
освобождения лица, задержанного в Берлине с паспортом Д. Мирского (Тер-Петросова).
Об изложенном сообщаю для сведения.
Генерал-майор (подпись)».
Столь же неопределенны были данные об отношениях между арестованным уже
подлинным Д. Мирским и Камо. При помощи «агентурных сведений» охранка пыталась
запутать Мирского в возможно более серьезное дело. Так, в «совершенно секретном
отношении» наместника на имя департамента полиции мы находим следующие
сбивчивые фразы:
«Копия совершенно секретного отношения канцелярии наместника его императорского
величества на Кавказе по особому делу по полицейской части от 4 декабря 1907 года за
№ 11090 на имя господина директора департамента полиции.
28 минувшего ноября скрывшийся из Тифлиса Дмитрий Мирский розыском
командированных для сего членов тифлисского охранного отделения был обнаружен в
селении Сакаркеди, Шоропанского уезда, Кутаисской губернии.

Уведомляя об изложенном ваше превосходительство, особый отдел имеет честь
присовокупить, что подробные сведения по делу того кружка, по принадлежности к коему
был обыскан и арестован Мирский в 1905 году, известны департаменту из донесения
начальника Тифлисского губернского жандармского управления от 23 сентября того же
года за № 6785, при чем, как видно из дальнейшей по сему делу переписки. Мирский 11
октября указанного года был из-под стражи освобожден за отсутствием данных для
привлечения его в нападениях на филеров Тифлисского охранного отделения летом сего
года, участие это определилось только теперь, когда подвергнувшиеся сим нападениям
филеры признали в Мирском одного из нападавших при последнем наблюдении за ним
по делу Камо».
В июле того же года Тифлисское жандармское управление уже более уверенно 'говорит о
создании громкого дела, хотя материалами не располагает по- прежнему. Управление
запрашивает следователя Малиновского о следующем:
Секретно.
«В отношении вашем между прочим сказано: «Названным следствием установлено, что
Дмитрий Мирский передал свой заграничный паспорт и тем дал возможность скрыться за
границу ныне задержанному в г. Берлине неизвестному человеку, носящему кличку
«Камо» и подозреваемому в упомянутом похищении 250000 рублей.
Прошу ваше высокоблагородие не отказать уведомить меня надписью на сем же, чем и
как именно установлен факт передачи Мирским своего паспорта человеку, носящему
кличку «Камо»: свидетельскими ли показаниями, или какими-либо документами,
показаниями каких именно свидетелей и какими именно документами? Вместе с сим
прошу уведомить меня, привлечены ли вами к следствию или будут ли привлечены:
«Камо», являющийся по данным производимого мною дознания жителем г. Гори
Семеном Аршаковым Тер-Петросовым, и Дмитрий Мирский?
Ротмистр (подпись)».
Как видно из всех этих документов, обвинительный материал против Камо был скуден до
чрезвычайности и в Германии и в России. Агентурные сведения — и все. Но эти
агентурные сведения были абсолютно не обязательны для немецкого суда. Вердикт на
основании их угрожал г. полицей-директору общественным скандалом. Департамент
полиции, конечно, отдавал себе отчет в том, что еще месяц — два, и немецкий суд
вероятнее всего освободит Камо, с одной стороны, оттого, что болезнь его покажется суду
вполне убедительной, с другой стороны, оттого, что один только факт хранения
взрывчатых веществ не мог нести за собой очень тяжелого наказания. Наученный горьким
опытом недавних домогательств о выдаче арестованных в Мюнхене, Женеве и Париже
департамент полиции решил провести дело Камо помимо германского суда. Естественно,
что следов о переговорах между двумя правительствами в деле Камо не сохранилось. Их
надо искать в более потаенных местах.

И вот незадолго до суда, в хорошо рассчитанную минуту, «Армендирекцион»
(«Попечительство о бедных»— название учреждения, ведающего больницами и
богодельнями Берлинского округа) с прискорбным видом заявляет, что оно не имеет
права и возможности тратить средства немецких граждан на содержание безнадежного
инвалида-чужестранца.
Оскар Кон напрягал все усилия, чтобы переубедить «Аремендирекцион» и повлиять на
власть имущих. Но кто же усумнится в том, что русская жандармерия, министерство
иностранных дел и императорский посол окажутся сильнее социал-демократического
адвоката? 4 октября 1909 года (по новому стилю) после двухлетнего, без малого,
заключения Камо был доставлен на границу и передан русским жандармам. Передача эта
состоялась на незаметном «переходном пункте» Калишской губернии, подальше от мест
международного транзита.
30 сентября (старого стиля) начальник Калишского губернского жандармского управления
доносит своему тифлисскому коллеге о прибытии Камо.
Секретно.
Начальнику Тифлисского
губернского жандармского
управления
НАЧАЛЬНИК
КАЛИШСКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ.
Отделение 2.
30 сентябри 1909 г.
№ 5737.
Гор. Калиш.
Вследствие телеграммы директора департамента полиции от 26 сего сентября за № 1419,
препровождая при сем значащегося в циркулярах департамента полиции от 1 февраля
1905 года за № 1 100 из 16 июня сего года за № 131 722 Симона Аршакова Тер¬
Петросянца (он же Тер-Петросов и Мирский), прошу о прибытии его в город Тифлис меня
уведомить телеграммой.
Тер-Петросянц сегодня под строгим конвоем отправлен в г. Варшаву в распоряжение
начальника Варшавского губернского жандармского управления для дальнейшего
препровождения.
Он 21 сего сентября передан был германскими властями через Ленженский переходный
пункт Калишской губернии.

Приложения: мое постановление от 23 сего сентября о заключении Петросянца под
стражу в Калишскую тюрьму; печатные произведения, переданные германскими
властями вместе с Петросянцем, отобранные у него в г. Берлине, и в отдельном открытом
пакете его фотографическая карточка в трех видах.
Полковник Крыжановский»».
1 октября (старого стиля) Камо был привезен в Варшаву и заключен в X павильон
Варшавской крепости, о чем имеется соответствующее постановление, «объявленное» по
правилам т. Камо.
ЗАВЕДУЮЩИЙ X ПАВИЛЬОНОМ
По ВХОД. ЖУР.
Октября 2 1909 г.
№ 2015.
Постановление
1909 года, октября 1 дня, в г. Варшаве, я,
начальник Варшавского губернского
жандармского управления, полковник
Бельский, принимая во внимание, что
доставленный сего числа, разыскиваемый
циркулярами департамента полиции от 1
февраля 1905 года и 16 июня сего года, Семен
Аршаков Тер-Петросянц (он же Тер-Петросов и
Мирский) подлежит вследствие телеграммы
директора, департамента полиции
препровождению в г. Тифлис в распоряжение
начальника Тифлисского губернского
жандармского управления, постановил: названного Тер-Петросянца (он же Тер-Петросов
и Мирский) заключить под стражу в X павильон Варшавской крепости впредь до
отправления его по назначению.
Камо в Тифлисе
19 октября того же года Камо был перевезен в Тифлис.
Общее наблюдение за его делом оставалось попрежнему за следователем по
особоважным делам Малиновским.
19-м октября 1909 года датированы два дошедшие до нас документа. Первый документ
— постановление о заключении Камо в Метехский замок — не дают ничего особо
характерного, кроме разве того, что второстепенные преступления Камо следственной
властью в данную минуту были отброшены: его обвиняют только в совершении
экспроприации на Эриванской площади» в которой ему приписана первенствующая роль
(и возложена ответственность за все решительно смерти и разрушения, хотя, как мы
видели несколькими страницами выше, об участии Камо в экспроприации следственная
власть не знала ничего достоверного, если не считать агентурных данных, т.-е. ряда
слухов, выуженных охранниками, сообщений предателя А. Карсидзе и разоблачений
берлинского провокатора Житомирского.
Постановление.
1909 года, октября 19 дня, г. Тифлис.
«Судебный следователь по особоважным делам округа Тифлисского окружного суда
Малиновский, допросив сего числа горийского уроженца Семена Аршаковича Тер¬
Петросянца в качестве обвиняемого в соучастии в разбойном нападении 13 июня 19Э7
года в г. Тифлисе на Эриванской площади на денежный транспорт Тифлисского отделения
Государственного банка и похищении из этого транспорта 250.000 рублей,
сопровождаемых обстрелом и взрывом брошенных бомб, осколками которых были убиты
городовые Войтковский и Иванов и тифлисский житель Юзбашев и многие ранены, т.-е. в
преступлении, предусмотренном 13, 1630, 1632 и 1634 статьями уложения о наказаниях и,
приняв во внимание силу имеющихся против него улик и тяжести грозящего ему за это
преступление уголовного наказания, руководствуясь 419, 421 статьями и 6 пунктом 416
статьи уст. уг. суд., постановил: для пресечения обвиняемому Семену Аршаковичу Тер¬
Петросянцу способов уклоняться от следствия и суда по настоящему делу его, Тер¬
Петросянца, содержать под стражей в тифлисском Метехском тюремном замке, о сем ему
объявить и после настоящего постановления препроводить заведующему Метехским
замком для исполнения и прокурору тифлисского окружного суда для сведения.
Судебный следователь Малиновский.
Настоящее постановление мне 19 сего октября 1909 года объявлено, в чем расписываюсь.
Семен Аршакович Тер-Петросянц».
Второй документ от того же числа — протокол допроса Камо жандармским ротмистром
Пираловым — в отличие от первого представляет собой значительный интерес. По
репликам Камо мы легко угадываем его намерение продолжить в Тифлисе ту сложную
игру, которую он начал в Берлине. Но изменились обстоятельства, изменились и формы
игры. Камо по началу избегает резких приемов. Есть моменты, когда ему полезнее быть
«здоровым» и веско отрицать приписываемые ему преступления, и есть другие моменты,
когда он, то едва приметными штрихами, то с легким нажимом «напоминает» допросчику
о «своей болезни , подготовляет будущие выступления и нащупывает намерения
противника и степень его осведомленности.

В ряду первых же формальных вопросов протокола мы наталкиваемся на незначительную
деталь. На вопрос о месте воспитания, (п. 17) Камо отвечает, что не помнит времени
поступления в горийское городское училище. Так подготовляемой один из родов оружия
самозащиты — болезненные провалы памяти. Мотивировка заграничной поездки (п. 19)
приблизительно та же, что в беседе с немецким психиатром (операция глаза). Из
революционных дел Камо «вспоминает» только одно батумское (п. 20) обвинение в
распространении нелегальной литературы. В этом пункте проявляется особенно резко
перемена в тактике Камо по сравнению с Берлином. Там он путал все карты, здесь он
признает себя социал-демократом, готов понести наказание за неоднократное
распространение нелегальной литературы, но начисто отрицает приписываемые ему
террористические деяния.
Эта перемена в тактике строго обдумана. Камо признает то, о чем у жандармерии
имелись, по его соображениям, неоспоримые данные, и в связи с российским прошлым
Камо и в связи с показаниями провокатора Житомирского. Именем последнего Камо
пользуется очень широко, видимо, вполне разгадав его подлую роль в своем деле.
Выходит так, что Житомирский и никто иной ввел Камо в нелегальную работу за границей.
Камо бросает жандармам эту кость признания себя членом социал-демократической
организации, чтобы тем яростнее бороться против обвинений, грозящих ему петлей.
Болезнь свою он оставляет как бы про запас. Камо был подготовлен к провалу своей
тактики и, конечно, предполагал в крайнюю минуту призвать на помощь и берлинские
«скорбные листы» и свою испытанную железную выдержку.
Протокол № 28.
1909 г., октября 19 дня в г. Тифлисе.
«Я, отдельного корпуса жандармов ротмистр Пиралов, на основании статьи 1035 уст. уг.
суд. в присутствии товарища прокурора допрашивал нижепоименованного в качестве
обвиняемого, который показал:
1.	Фамилия, имя и отчество — Тер-Петросов (он же Тер-Петросянц) Семен Аршакович.
2.	Время рождения — 16 мая 1882 г.
3.	Место рождения — город Гори.
4.	Вероисповедание — армяно-грегорианское.
5.	Происхождение — внук священника и гражданин г. Гори.
6.	Народность — армянин.
7.	Подданство — русское.
8.	Звание — гражданин.

9.	Место постоянного жительства — постоянного местожительства не имею.
10.	Место приписки и отношение к отбыванию воинской повинности — отбыванию
воинской повинности не подлежу, как единственный сын отца.
11.	Занятия — определенных занятий не имею.
12.	Средства к жизни — личный заработок.
13.	Семейное положение — холост.
14.	Родственные связи — отец Аршак Нерсесович жил в г. Гори, где он сейчас находится —
не знаю; мать Мария Андреевна, урожд. Айвазова, умерла; сестры: Джаваира, Сандухта,
Арусяк и Люся.
15.	Место постоянного жительства родителей или заменяющих их родственников или
опекунов — в городе Гори.
16.	Экономическое положение родителей — отец имеет собственный дом в г. Гори.
17.	Место воспитания — вышел из 3-го класса горийского городского училища, времени
поступления не помню.
18.	На чей счет воспитывался — на счет отца.
19.	Был ли за границей, когда именно, где и с какой целью — с октября месяца 1907 г. по
сентябрь месяц 1909 г. находился в Берлине, куда ездил для операции глаза.
20.	Привлекался ли раньше к дознаниям — в 1903 году в г. Батуме привлекался к
дознанию, производившемуся жандармским офицером, по обвинению в
распространении нелегальной литературы; содержался в тюрьме, откуда бежал в
последних числах сентября 1904 г.
На предложенные мне вопросы отвечаю: виновным я себя не считаю, но признаю, что
принадлежу к сообществу, именующемуся «Российской социал-демократической
рабочей партией», заведомо для меня поставившему целью своей деятельности
насильственное изменение в России установленного основными законами образа
правления, при чем, я входя в качестве активного члена в состав означенного сообщества,
распространял нелегальную литературу Кавказского союзного комитета Российской
социал-демократической рабочей партии, т.-е. совершал деяние, считающееся по
существующим законам преступлением, предусмотренным 1 частью 102 статьи
уголовного уложения, но я лично деяние свое, в виду манифеста 17 октября 1905 г.,
преступлением не считаю, и поэтому виновным в каком бы то ни было преступлении себя
не признаю. 9 ноября нового стиля 1907 г. я был задержан в городе Берлине с паспортом
на имя Дмитрия Мирского. В моей квартире был произведен обыск, но перед началом
обыска я был выведен из своей квартиры и доставлен в полицейский участок, так что я
при обыске не присутствовал. В полицейском же участке мне сказали, что в моей
квартире по обыску обнаружили чемодан, в котором оказались взрывчатые вещества. На
это я тогда берлинской полиции заявил, и теперь вам заявляю, что чемодан не мой, что
этот чемодан был передан мне одним русским в Вене на вокзале с просьбой довезти его
до Берлина, и что мне не было известно, что в чемодане находится. Фамилию русского,
передавшего мне чемодан, я не помню. По делу об обнаружении в моей квартире
означенного чемодана со взрывчатыми веществами производилось в Берлине следствие,
при чем я следователю заявил, что чемодан был предназначен для отправки в Россию, но
такое заявление следователю я сделал с целью, чтобы меня отправили в Россию, на
самом же деле чемодан не был предназначен для отправки в Россию, а я должен был
передать его хозяину по приезде его, хозяина чемодана, в Берлин. Не знаю, окончено ли
производившееся по моему делу в Берлине следствие, но мне об этом окончании
объявлено не было. Судим я в Берлине по законам Германской империи не был, не
получал и обвинительного акта и копии. С момента моего задержания в течение шести
месяцев я содержался в Берлине в тюрьме и затем я по болезни был переведен в
больницу. Ни следователя, ни чинов полиции во время пребывания моего в больнице я
не видел. Главный доктор больницы спросил меня, желаю ли я быть отправленным в
Россию. Я ответил, что желаю, и две недели тому назад меня выслали в Россию. В
Берлине я сам заявил, что я не Дмитрий Мирский, но сказать свое настоящее имя,
отчество и фамилию я отказался. Был ли я известен в Берлине и вообще за границей под
кличкой «Камо» — я не знаю, но эту кличку я за границей не носил. В России я был
известен среди моих горийских земляков под кличкой «Каму», а не «Камо». Еще тогда, я
учился в горийском городском училище, меня товарищи в насмешку называли «Каму» за
то, что я неудачно отвечал один раз по-русски на вопрос учителя вместо «чему» я сказал
«каму». Партийная же моя кличка — это «Иван Иванович». Через несколько дней по
приезде в октябре месяце 1907 года в Берлине я познакомился с проживавшим в Берлине
доктором Яковом Житомирским. Он русский и социал-демократ; я имел рекомендацию к
нему от социал-демократической партии. Кто именно дал мне эту рекомендацию я
сказать не желаю. По поручению этого Житомирского, я через некоторое время по
приезде в Берлин по партийным делам ездил в Париж и оттуда в Вену, а из Вены
возвратился в Берлин. В июле или в августе 1907 г. в Штутгардте состоялся
международный социалистический съезд. Житомирский поручил мне отвезти
постановление означенного съезда, переведенное на грузинский язык, в Париж, в Вену
тамошним группам социал-демократической партии, состоящим из кавказских грузин, и
просить у означенных групп денег в пользу кавказской организации социал-
демократической партии. Означенное поручение и было исполнено мною в течение
приблизительно трех недель или одного месяца. Летом 1937 г. я был в Тифлисе, при чем
около двух месяцев я был болен. В конце мая в начале июня 1907 г. я около двух недель
лежал больным в Михайловской больнице.
В разбойном нападении и похищении 13 июня 1907 г. в Тифлисе на Эриванской площади
250.000 рублей денежного транспорта тифлисского отделения Государственного банка я
никакого участия не принимал. Нелегальную литературу Кавказского союзного комитета
Российской социал-демократической рабочей партии я распространял до отъезда в 1907
г. за границу. Распространял я эту литературу главным образом в Тифлисе, но мой район

составляли еще кроме Тифлиса, Баку, Батум и Грозный. Более показать ничего не имею.
Показание, мое, изложенное в настоящем протоколе, мне прочитано, и я заявляю, что
показание это записано в протоколе с моих слов верно.
Семен Аршак Тер-Петросов.
Ротмистр (подпись)».
Недели две спустя Камо подвергся новому допросу. На этот раз от Пиралова он перешел в
руки следователя по особоважным делам Малиновского, но эта смена мало отразилась
на содержании протокола. И следователь и обвиняемый заняты мелочами. Камо, как и на
допросе 19 октября, остроумно выставляет в качестве искусителя и источника всяческих
недоразумений провокатора Житомирского. По основному обвинению протокол этот не
дает ничего нового.
Протокол допроса обвиняемого
1909 года, ноября 5 дня, в г. Тифлисе судебный следователь по особоважным делам
округа Тифлисского окружного суда И. Г. Малиновский допрашивал в порядке 403 — 407
статей уст. угол. суд. нижепоименованного в качестве обвиняемого и он показал:
«Когда я и Житомирский в г. Берлине пошли к доктору лечить мой глаз и я хотел сказать
этому доктору, что поранение глаза у меня произошло от взрыва патрона, то
Житомирский сказал мне, что так объяснить поранение глаза неудобно, а надо сказать,
что вот я проходил по улице в городе Тифлисе, в это время везли деньги, в них бросали
бомбы и меня случайно осколком ранило. Житомирский, находя неудобным объяснять
мое поранение взрывом патрона, имел в виду объяснить это поранение случайностью.
Так Житомирский и сказал доктору, когда тот его спросил о причинах повреждения глаза у
меня, при чем с моих слов сказал ему, что это было 10 мая 1907 года. Затем германские
власти допрашивали этого доктора и тот им объяснил мое поранение глаза так, как ему
сказал Житомирский. Меня же лично германские власти не спрашивали о причинах
поранения моего глаза. Когда же я из Берлина ездил в Цюрих, то остановки у меня были
лишь в Париже и в Вене, При допросе меня германскими властями я не говорил, что
чемодан, переданный мне в Вене и обнаруженный у меня в Берлине при обыске, дал мне
один русский Василий Петров. Этот русский так называл себя, но настоящая ли это его
фамилия и имя я не знаю. Эту фамилию и имя русского я теперь вспомнил, когда вы мне
напомнили мое показание в Берлине германским властям. Деньги около 900 марок,
которые мне дали парижские и венские группы для доставления на Кавказ в пользу
кавказских организаций, составляли выручку от устраиваемых группами вечеров, танцев,
концертов. Я не помню теперь, были ли среди этих денег и деньги, данные мне
берлинской группой. Я не помню тоже давала ли мне берлинская группа деньги для
кавказских организаций. Более показать ничего не имею. Показание прочитано.
Семен Тер-Петросов.

Судебный следователь Малиновский».
Конечно, Камо отдавал себе отчет в том, что исход его единоборства с охранкой был
более чем гадательным. Он в душе не придавал, конечно, особого значения своим
ухищренным показаниям. Но это было единственное в данную минуту доступное ему
оружие, и он пустил его в ход, чтобы еще раз в жизни выиграть время. И очень беглые
пока намеки на болезнь, отрицание совершенных террористических актов и непомерное
преувеличение роли доктора Житомирского, осведомителя охранки, были только
временными уловками. Камо не сомневался, что если бы он пошел снова на симуляцию,
то болезнь его показалась бы охранникам весьма сомнительной и что этим мотивом
следует на русской почве воспользоваться только в последней крайности. Да если бы
жандармы и суд даже поверили болезни — это не спасло бы Камо. В эту эпоху царская
власть в Петербурге казнила без разбора больных, умирающих и даже беременных
женщин-революционерок. Оставалось тянуть время и ждать благоприятных случайностей.
После выдачи Камо царскому правительству О. Кон вступил в непосредственную связь с
сестрою Камо Джаваирой: она информировала его о создавшемся в Тифлисе положении.
О. Кон переслал ей двести рублей, чтобы она не стеснялась расходами при посылке
обстоятельных телеграмм. От О. Кон Джаваира узнала еще до прибытия Камо в Тифлис,
что Камо признали душевнобольным и что нужно принять меры к назначению опекуна.
Но то, что казалось таким простым в Берлине, натолкнулось в русских условиях на глухую
стену беззаконий, бесправия и недоверия.
Камо уже привезли, а Джаваире все не удавалось повидаться с ним. Наконец, она
совершенно случайно встретила Камо под конвоем и в кандалах, когда его вели в
Метехский замок. После долгих хлопот ей удалось устроить свидание с Камо, во время
которого она сообщила ему о телеграмме Кона. Камо очень обрадовался, так как до тех
пор он не знал заключения германских врачей о себе. Видимо, власти скрыли от него эти
документы. Теперь для него определилась линия поведения. Джаваира телеграфировала
Кону в Германию: «Камо привезли, но не считают душевнобольным. Камо сидит в тюрьме
в кандалах, ожидая смертной казни». Ответ О. Кона последовал очень быстро. О. Кон
телеграфировал: «Присылаю все нужные документы по экспертизе. Будет запрос в
рейхстаге». Вторая телеграмма Джаваиры: «Положение Камо ухудшается, его посадили в
холодный карцер, считают симулянтом» и т. д. не была пропущена цензурой.
У нас нет данных для того, чтобы судить, учитывал ли сам Камо в своей тюремной тактике
возможность иностранного вмешательства*. Если учитывал, — он делал именно то, что
нужно было, чтобы облегчить себе дело: отрицал террористические акты и продолжал
версию психической болезни.
Конечно, Камо отлично знал, что Ленин примет все меры к тому, чтобы добиться иностранного
вмешательства. — М. Л.

В поисках улик
К ноябрю 1909 года следствие об экспроприации на Эриванской площади подходило к
концу. Одновременно с этим предельно возросла озабоченность следователя
Малиновского: улик, подлинных улик в том виде в каком они были необходимы
«нелицеприятному суду», против Камо не было, несмотря на то, что следствие длилось
два с половиною года, обвиняемый сидел в Метехе в полном распоряжении следователя,
и «дело» о нем захлестнуло уже не десятки, а сотни и многие сотни допрошенных людей.
И вот следователя осенила мысль поискать улик, так сказать, в самом Камо — в следах тех
ранений, которые сохранились на его теле от предполагаемых террористических актов.
Первый намек на этого рода улики пришел из Германии и сохранялся в виде акта о
медицинском освидетельствовании в бумагах, пересланных следователю департаментом
полиции. Вероятно, этот намек и подтолкнул следователя к дальнейшим изысканиям.
В акте своем представитель медицинской науки без стеснения «освещает» темные ему
события подсказками германского суда. Суд этот, опираясь на показания российской
жандармской агентуры и внушения следователя, «видел», конечно, дальше и больше,
чем может увидеть «объективная» наука. Это особенно относится к причинам поранения
глаза Камо, столь «точно» установленным господином королевским врачом.
КОРОЛЕВСКИЙ СУДЕБНЫЙ
ВРАЧ
БЕРЛИН, Н. В.
5, 29 апреля 1908 г.
Кальвинштрассе, 14.
«По требованию господина первого государственного прокурора при королевском
земском суде I я должен был сделать телесный осмотр Дмитрия Мирского и высказаться
о состоянии и времени появления имеющихся у него на теле ран.
Я осмотрел Мирского 28 апреля. Осмотр сопряжен был с большими затруднениями, так
как Мирский должно быть в настоящее время невменяем, ни на какие вопросы не
отвечает, между тем как раньше даже при его крайне незначительном знании немецкого
языка можно было бы несколько его понять.
Поранения нанесены Мирскому должно быть в июне 1907 года, следовательно, десять
месяцев назад. Само собою понятно, что теперь остались лишь шрамы от ран и
действительное происхождение таковых невозможно установить. Только на правом глазу
заметна катаракта, о причинах этой катаракты я могу высказаться, что согласно
имеющегося документа суда присяжных это поранение травматического характера, т.-е.
произошло при взрыве бомбы.
Других поранений или следов от таковых, как сказано выше, не обнаружено.
Относительно невменяемости могу сказать, что Мирский еще следующие недели, может
даже месяцы, будет невменяем.
Д-р (подпись не разборчива).
Медицинский советник (подпись)».
После ряда бесед с Камо о причинах повреждения глаза и о происхождении
подозрительных шрамов на руке следователь Малиновский, подражая немецкому
прокурору, потребовал медицинского освидетельствования обвиняемого.
Освидетельствование целой комиссией специалистов состоялось 5 ноября. Комиссия
констатировала следующее: «Правый зрачок лишен прозрачности и заполнен сероватыми
массами, вследствие перерождения хрусталика, внутренний край радужной оболочки
имеет поперечную щель»; «на ладонной поверхности кисти левой руки и пальцев имеется
шесть плотных бугров, под которыми прощупываются твердые инородные тела».
Что оставалось делать Камо? Он вынужден был пойти навстречу опасности. В конце
протокола об освидетельствовании мы находим «ходатайство» его «сделать пробное
извлечение из упомянутых бугров имеющихся в них осколков на предмет удостоверения,
что осколки эти произошли от взрыва патрона, а не от взрыва бомбы».
Этот подвох со стороны следователя явно ослабил позицию Камо. Игра в отрицание
подходила к концу. Следователь предъявлял Камо время от времени случайным
свидетелям экспроприации, надеясь на благоприятные для себя случайности, но
основное внимание он теперь отдал этим предательским буграм на левой руке Камо. А
последний на допросе того же 5 ноября проявил несвойственную ему растерянность. Его
ответы стали менее бьющими, менее отточенными. Возможно, Камо рассчитывал, что
операция будет совершаться в условиях удобных для побега. Возможно, что по его
представлениям осколки были слишком мелкими, чтобы характеризовать взорвавшийся
предмет. Показания его были в тот день весьма сбивчивы и неубедительны. В них мы
снова находим намеки на возможную информацию со стороны доктора Житомирского, с
которым Камо был, видимо, слишком откровенен, не подозревая в то время в нем
провокатора.
Того же 5 ноября следователь издал постановление о производстве операции Камо в
военном госпитале. Одновременно всплыла еще одна улика против Камо. Было
установлено, что он в 1907 году жил под фамилией Зоидзе у своей тетки Е. А. Бахчиевой и
под той же фамилией лечился от поранений у местных врачей. Камо отказался назвать
врачей. Следователь стал напряженно их разыскивать. Агентурные данные указали на то,
что «Зоидзе» занимался пропагандой. Не скрылись от охранки и товарищи Камо по
подполью тех лет. Впервые за все время следователь очутился на верном пути. Мелькают
имена ряда его товарищей, о которых охранке было известно, что они скрываются в
"Тифлисе под вымышленными именами. Упоминается сестра Камо Джаваира,
заподозренная в свое время в убийстве агента охранки. Доктор Блоцек, рентгенолог,
находит в своих записях счет Зоидзе, но поводом рентгеновского снимка и здесь указана
вовсе не бомба, а та самая гильза, на которую ссылался Камо. На допросе доктор Блоцек
не узнал Камо и, видимо, запамятовал, что у того был поврежден глаз...
Военный госпиталь не принял Камо для
операции за отсутствием подходящего
помещения. Было решено произвести ее
22 или 23 декабря в больнице
Метехской тюрьмы, чем устранялась
возможность побега, если Камо на нее
рассчитывал. Несмотря на то, что
осколки бомбы еще не были извлечены,
сам Камо, видимо, считал, что в деле его
уже ничего не может измениться
существенным образом, ибо 29 ноября
1909 г. он особым заявлением на имя
следователя просил вызвать его в
камеру «для ознакомления с подлинным
делом».
21 декабря осколки бомбы были
извлечены хирургом и препровождены
«в запечатанном конверте» для
экспертизы. Производивший операцию
доктор Соболевский узнал в Камо того
самого пациента, которого он лечил на
частной квартире в 1907 г. Удача
решительным образом отвернулась от
Камо и обратилась лицом к
следователю. 24 декабря состоялась
экспертиза. Выводы ее были убийственны для Камо.
Протокол
1909 года, декабря 24 дня, г. Тифлис. Судебный следователь по особоважным делам
округа Тифлисского окружного суда Малиновский при нижеподписавшихся понятых
производил осмотр осколков, препровожденных при отзыве врачебного отделения
Тифлисского губернского правления от 23 сего декабря за № 7213, при чем оказалось:
«Осмотренные кусочки есть осколки красной меди. Характер поранения и присутствие
такой массы мелких осколков, как до 40, проникших с силой глубоко внутрь руки должно
объяснить исключительно взрывом близ руки какой-либо оболочки из красной меди и с
сильно дробящим составом, каковым был капсюль гремучей ртути, при взрыве только
которого и получаются предъявленные эффекты. Воспламенение какого-либо патрона ни
в коем случае, благодаря меньшей силе пороха против силы гремучей ртути, не может
дать столь много мелких осколков, как на рентгеновском снимке кисти Тер-Петросянца».
На ближайшем допросе Камо очень вяло отрицал утверждение экспертов; для
самозащиты приходилось ему искать других путей и более отдаленного времени.
Обвиняемый показал: «обстоятельства поранения моей левой кисти были такие, как я
объяснял при допросе меня 19 декабря с. г., при чем патрончик, разорвавшийся у меня в
руке при разрезывании его ножницами, был длиною не более половины папиросной
гильзы, т.-е. около сантиметра толщины. Я не помню из какого материала он был сделан,
тоже не помню была ли в патрончике пуля, помню лишь, что он был заржавлен. Когда я
обратился к доктору Блоцек с просьбой снять рентгеновскими лучами мою пораненную
левую кисть, то правый глаз у меня был больной и был завязан».
Следователь же отныне явно подводит итоги своей работы. Он допрашивает доктора
Соболевского, который подтверждает, что рука Камо или Зоидзе была поранена
одновременно с глазом, о чем позабыл доктор Блоцек.
Показания д-ра Соболевского очень осторожны, но тем не менее клонятся в пользу Камо.
Он подчеркивает проявившуюся уже в первые встречи Камо пониженную
чувствительность последнего, намекая на тяжелую форму истерии. Д-р Соболевский не
мог показать всю правду, ибо он знал больше, чем ему следовало знать о деятельности
Камо. Дело в том, что, когда Камо был тяжело ранен «в руку и в глаз от случайно
взорвавшейся бомбы, Джаваира немедленно отвезла его к окулисту — доктору В.
Мусхелишвили, с которым она была лично знакома и который имел репутацию
прогрессиста и порядочного человека. Д-р Мусхелишвили оказал Камо первую помощь и
затем направил его в частную лечебницу к д-ру Соболевскому. Камо пробыл тут около
двух недель. Мусхелишвили лечил ему глаз, а Соболевский руку. Таким образом во время
последних допросов Соболевскому пришлось быть очень начеку, чтобы не сказать
лишнего.
Следователь предъявляет Мирскому и Камо откровенные показания А. Карсидзе. Д.
Мирский мотивирует их возникшей в условиях тюремной жизни личной враждой.
26 декабря 1909 года следователь заявляет обвиняемым об окончательном завершении
следствия и о передаче дела прокурору Тифлисского окружного суда. В деле следователя
мы находим черновой список обвиняемых по делу экспроприации на Эриванской
площади, в числе их были перечислены все революционеры, временно выхваченные
полицией тех стран, в которых они жили. Царская власть готовила большой процесс — и
не ее вина, что он сорвался.

«ПО ЗАКОНАМ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ»
Передача дела Камо Тифлисскому окружному суду была на самом деле актом
юридического лицемерия. За кулисами власти давно уже состоялось решение — судить
Камо в военно-окружном суде по законам военного времени. Но для реализации этого
решения различным судебным инстанциям предстояло выполнить ряд формальных
процедур.
С 31 декабря 1909 года Камо числится уже не за следователем, а за прокурором
окружного суда.
Постановление следователя Малиновского об этом несет размашистую красным
карандашом подпись: «1) донести прокурору судебной палаты об окончании дела и о
направлении его генерал-губернатору; 2) дело согласно требованию генерал-губернатора
препроводить к последнему 4 января». Таким образом судьба Камо была передана
судебным следователем в руки высшей инстанции объявленного на военном положении
края.
Как всегда сопоставление дат казенных бумаг выдает этапы их подлинного, а не
официального прохождения. Требование временного генерал-губернатора Тифлисского
уезда (ибо в то время в целях борьбы с крамолой каждый уезд Грузии имел своего
особого военного властителя) о передаче ему дела Камо было направлено к прокурору
окружного суда 28 декабря за несколько дней до завершительного постановления
следователя Малиновского.
8 января соответствующее извещение было направлено прокурору судебной палаты и
министерству юстиции.
Камо достаточно «сознательно» относился к порядкам царской России, чтобы н.е понять
чем грозит ему передача дела в руки военных судей в эпоху столыпинщины и
алихановщины в административном центре вчера еще охваченного небывалым
революционным подъемом Закавказья. Он вспоминает о своих зарубежных друзьях и
бросает на судейский стол предпоследнюю свою карту — ссылку на условия выдачи,
которые могли быть поставлены немецким правительством и которые обычно, приличий
ради, действительно ставятся «культурными» западно-европейскими правительствами.
В этих заявлениях Камо подчеркивает, что по условию, на основании которого он был
выдан германским правительством, он подлежит суду гражданскому, бегло упоминая при
этом и о последней его карте, о психической болезни. Камо решил снова, как и в Берлине,
стать на путь отчаянной борьбы, но уже с гораздо меньшими шансами на успех.
У Камо было достаточно времени приготовиться к своему выступлению перед военными
судьями в качестве психически больного и невменяемого человека. Суд над Камо и
Мирским состоялся только 26 апреля 1910 года. Если предпоследняя карта Камо —
условия его выдачи германским правительством — была в данную минуту бита, то
последняя до известной степени оправдала возлагавшиеся на нее надежды: судьи
заколебались.
На жандармов и следователей Камо, конечно, не рассчитывал ни в какой мере. В
любопытнейшем документе прокуратуры Тифлисского окружного суда, подводящем
итоги судебной эпопеи Камо, полностью отражены и упорное недоверие жандармов и
меткая тактика Камо, и своевременная расшифровка этой тактики прокуратурой, и
колебания наивных, по сравнении с первыми и последними, военных судей. Наивность
судей прокурор вскрывает вполне откровенно, выдавая недовольство свое и своих хозяев
охранки: двое из штаб-офицеров, говорит он, впервые принимали присягу и участие в
суде. Эти новички, конечно, не могли сразу отрешиться от предпосылки — судить по
совести, хотя бы военной, и им показалось зазорным вздернуть заведомо больного
человека. Недоволен прокурор и экспертизой. В ряду экспертов врачи, как известно, в
царское время были часто либералами, а в Грузии вдобавок враждебно к России
настроенными националистами,— прокурор особо выделяет Гедеванова, родного брата
офицера Гедеванова, осужденного по делу о вооруженном ограблении душетского
казначейства.
Двое наивных штаб-офицеров и один друг, по сознанию или по сочувствию,— это было
немало в дополнение к тактике Камо. Прокурор отмечает его «выдержанность,
осторожность и особую предусмотрительность, с которыми он давал ответы на
уличающие его вопросы». |
Эта характеристика Камо со стороны врага полностью совпадает с тем, что мы можем
сказать о нем сейчас.
Прокурор указывает на то, что в моменте проявления болезни чувствуется выбор и
здравое решение. Но симуляция Камо была подкреплена «объективным» и «научным»
материалом немецких врачей, ценою самоистязаний, купленным Камо и подобранным
заботливыми руками Оскара Кона. Уже приготовленная над головою Камо петля
временно отведена. Камо добился передышки. Приведем наиболее характерные
выдержки из «представления» прокурора Тифлисского окружного суда прокурору
судебной палаты об этом бурном «судоговорении», после которого обе стороны
предполагали на новых позициях вести ту же, что и раньше, отчаянную борьбу.
Совершенно секретно.
Господину прокурору Тифлисской судебной палаты
прокурора Тифлисского окружного суда.
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ.

«В дополнение к представлению от 8 января 1910 года имею честь донести вашему
превосходительству, что 26 текущего апреля кавказским военно-окружным судом было
заслушано дело о разбойном нападении на транспорт Государственного банка, по какому
делу были привлечены в качестве обвиняемых житель г. Гори Семен Тер-Петросянц и
Дмитрий Мирский, из коих первый, помимо прочих улик, вполне изобличался в
совершении приписываемого ему преступления, найденными в его руке осколками
разорвавшейся запальной Трубки к метательному снаряду, при чем Петросянц
первоначально был задержан в Берлине с поличным — взрывчатыми снарядами и
электродвигателем для производства взрывов на расстоянии и немецкими властями был
признан за «крайне опасного анархиста».
Ни на расследовании, производившимся чинами департамента полиции, ни на
предварительном следствии обвиняемый Петросянц не возбуждал своим поведением
сомнения в полной нормальности его умственных способностей и, наоборот, обращал на
себя внимание выдержанностью, осторожностью и особой предусмотрительностью, с
которыми он давал ответы на уличающие его вопросы, и лишь после того, как
извлеченные оперативным путем из его руки осколки запальной трубки и результаты
экспертизы создали против него неопровержимые улики, он понял свойство грозящего
ему наказания и незадолго до судебного заседания военного суда впервые проявил
признаки умственного расстройства, которые, по имеющимся у меня сведениям, носили
характер явной симуляции. Тем не менее военный суд в составе председательствующего
военного судьи генерал-майора Долгинского и двух штаб-офицеров, князя Вачнадзе и
Пентко, впервые принимавших присягу и участие в судебном заседании, согласно
заключению четырех экспертов: Чудновского, Орбели. Монсе и Гедеванова (родной брат
офицера Гедеванова, осужденного по делу о вооруженном ограблении душетского
казначейства на сумму 315.000 рублей), из коих трое были вызваны по ходатайству
обвиняемого, вынес резолюцию, согласно которой постановил дело слушанием по
существу приостановить, а Тер-Петросянца подвергнуть освидетельствованию в состоянии
умственных способностей и длительному наблюдению в специальной больнице.
О порядке исполнения сего определения военного суда в отношении Петросянца,
являющегося выдающимся революционным деятелем и пользующегося большой
популярностью в среде как российских революционных организаций, так и
международных (незадолго до суда над Петросянцем в прусском рейхстаге от социал-
демократов последовал запрос о неправильной якобы выдаче последнего русским
властям), мною будет донесено вашему превосходительству дополнительно, так как в
Тифлисе нет таких психиатрических заведений, в коих побег Петросянца мог бы по
меньшей мере быть предупрежден и ныне надлежало бы избрать для испытания
Петросянца какое-либо лечебное заведение, где видимая надежда его на побег не могла
бы впоследствии осуществиться.
К изложенному имею честь доложить, что на запрос начальника Тифлисского губернского
жандармского управления от 17 октября 1909 года за № 21337 на имя департамента
полиции последний не дал прямого ответа об основаниях выдачи Петросянца германским
правительством русским властям, но из сообщения главного военного прокурора видно,
что русским правительством о выдаче Петросянца требования предъявляемо не было, а
Петросянц был только выслан из пределов Германии.
Интересы обвиняемого Петросянца в Германии поддерживал адвокат Кон, который и
ввел его в немецкую социал-демократическую организацию и, к это усматривается из
переписки военно-окружного с да, продолжает заявлять ходатайства по делу Тер¬
Петросянца и поныне.
О строжайшем же и неослабном надзоре за арестантом Тер-Петросянцем мною
предложено начальнику метехской тюрьмы 28 апреля 1910 года за № 7973».
Еще категоричнее выступило против Камо жандармское управление. Оно немедленно же
реагировало на постановление военного суда, и в записке его слышны сквозь казенные
фразы не только предупреждение, но и упрек по адресу последнего:
Лично.
Совершенно секретно.
I-ну председателю
Кавказского военно-окружного
Суда.
НАЧАЛЬНИК
ТИФЛИССКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ.
30 апреля 1910 г.
№ 6338.
Гор. Тифлис.
ПО РАЙОНУ.
«Считаю долгом доложить вашему превосходительству, что по имеющимся у меня
точным негласным сведениям Семен Тер-Петросянц, подлежащий по состоявшемуся 26
апреля определению вверенного вам суда помещению на испытание его психического
состояния в лечебное заведение симулирует свою ненормальность, добиваясь этим путем
возможности быть помещенным в больницу в надежде на осуществление оттуда побега.
Полковник (подпись)».

Вслед за этим следователь по особоважным делам Малиновский отстраняется от
дальнейшего участия в процессе Камо, и ведение следствия передается следователю по
наиболее важным делам Русанову.
ВМЕШАТЕЛЬСТВО ЗАПАДНО-ЕВРОПЕЙСКОЙ ПРЕССЫ
«Жрецы» царского правосудия разговаривали в своем кругу вполне откровенно. Камо
правильно понял свойство «грозящего ему наказания» — такую великолепную словесную
формулу нашел тифлисский прокурор для заранее предписанного судьям смертного
приговора. С полным бесстыдством подтверждает он и мошенническую проделку двух
правительств с негласной и не оговоренной никакими условиями передачей преступника.
Передача эта, видите ли, состоялась «без предъявления требования», Петросянц был
только «выслан из пределов Германии».
К счастью, для Камо международная солидарность революционеров имела до известной
степени силу уже в то время. «Ходатайств» Оскара Кона перед военно-окружным судом
мы не нашли в деле Камо. Зато нашли отзвуки поднятой им и Эрве агитации о
неправильной выдаче Камо русскому правительству, вызвавшей даже запрос в
германском рейхстаге. Статью О. Кона в «Форвертс» подхватила вся оппозиционная
германская пресса. Эрве в «Юманите» (в то время он еще сотрудничал в этом органе и
был относительно чист от шовинизма и предательства) разразился филиппикой по адресу
германского правительства, которое заведомо больного человека выдало варварской
России, игнорируя то, что он был не уголовным, а политическим преступником.
Исторический момент был для вмешательства в дело Камо очень благоприятен. Даже
умеренные социалисты Германии и Франции частенько пользовались в интересах своей
политической карьеры разоблачениями двух наиболее откровенных в своей
реакционности правительств — германского и русского. В то время, когда тифлисские
прокуроры и жандармы готовились отправить Камо на тот свет, в Петербурге возникло
опасение крупного политического скандала, и сильные мира сего начали лавировать. Их
раздумье полностью отразилось в дипломатическом, требующем чтения между строк
(особенно в последней своей части), письме министра внутренних дел П. А. Столыпина на
имя наместника Кавказа графа И. И. Воронцова-Дашкова. Как мы видим из этого письма,
обе дружественные полиции — германская и русская — делали вид будто они вовсе не
выдают друг другу захваченного революционера. Германская полиция «выслала»
неизлечимо больного «инвалида» на русскую границу, чтобы сэкономить марки
отечественного «Армендирекцион», а русская полиция вне всякой связи с поступками
германской, «тотчас же задержала» этого возвращенного родине «инвалида». Такова эта
международная полицейская идиллия в изложении министра внутренних дел
российского императора.

Секретно.
Министр внутренних дел.
Милостивый государь граф Илларион Иванович!
Министерство иностранных дел письмом от 27 апреля сего года за № 42 сообщило мне,
что за последние дни немецкая демократическая печать с особенной страстностью
обсуждает судьбу Аршакова (он же Мирский и Тер-Петросян), привлеченного к
ответственности в г. Тифлисе по делу о разбойном нападении на казенный денежный
транспорт в 1907 году.
Радикальные органы «Форвертс», «Франкфуртер Цейтунг», нападают при этом на
немецкую полицию, выславшую Аршакова-Мирского по выходе его из берлинской
городской больницы для душевнобольных в Россию, где он тотчас же был задержан
русскими властями. Нападки прессы на германское правительство не преминут усилиться
в случае, если Мирский будет приговорен к смертной казни, и министерство внутренних
дел опасается, что это может оказать неблагоприятное для русских интересов влияние в
вопросе о высылке анархистов.
Пользуясь случаем выразить вашему сиятельству уверения в совершенном моем
почтении и истинной преданности.
П. Столыпин».
Письмо министра иностранных дел к П. А. Столыпину датировано 27 апреля. Письмо
Столыпина графу Воронцову-Дашкову ушло из Петербурга 7 мая. А суд над Камо
состоялся 26 апреля. Таким образом на этот раз отсрочки для Камо добились не
зарубежные друзья Камо, но он сам вырвал ее у своих врагов.
Письмо Столыпина закрепляло передышку и гарантировало Камо в будущем от судебных
покушений на жизнь. «Высокая» политика оттесняла на второй план более узкие
интересы и страсти. 28 мая 1910 г. наместник Кавказа пишет Столыпину:
НАМЕСТНИК
Е. И. В.
28 мая 1910 г.»
№ 559.
Его высокопревосходительству П. А. Столыпину.
«Милостивый государь Петр Аркадьевич!
Вследствие письма вашего высокопревосходительства от 7-го сего мая за № 91104 считаю
необходимым сообщить вам, что Семен Аршакович Тер-Петросов (Мирский) был предан

Кавказскому военно-окружному суду для
суждения его по законам военного
времени по обвинению его в
преступлениях, предусмотренных статьей
102 уголовного уложения (изд. 1903 г.),
статьями 13, 1627, 1630, 1632 и 1634
уложения о наказаниях (изд. 1885 г.) и
статьей 279 книги XX 11-го св. военных
постановлений 1869 года, изд. 3,
совершенных им при вооруженном
нападении в 1907 году на казенный
денежный транспорт в г. Тифлисе на
Эриванской площади.
В заседании по этому делу, состоявшемуся
26 минувшего апреля, Кавказский военно¬
окружной суд постановил в виду
обнаружившихся признаков
ненормальности умственных способностей
у подсудимого Тер-Петросова, дело о нем
направить в порядке статьи 423 книги XXIV,
св. военных постановлений 1869 года, изд.
3,	к прокурору Тифлисского окружного суда для доследования, и 4 сего мая
постановление это было приведено в исполнение.
В настоящее время Тер-Петросов содержится под стражей в тифлисском Метехском
замке, где числится за прокурором Тифлисского окружного суда.
Что же касается опасений министерства иностранных дел, что неминуемые в случае
присуждения Тер-Петросова к смертной казни нападки немецкой прессы на германское
правительство могут оказать неблагоприятное для русских интересов влияние в вопросе о
высылке анархистов, то соображение это мною будет принято во внимание при
представлении приговора военного суда о Тер-Петросове на мою конфирмацию.
Прошу принять уверение в совершенном моем почтении и искренной преданности.
Подписал: граф Воронцов-Дашков».
Таким образом указаниями сверху был облегчен переход Камо из камеры Метехского
замка в психиатрическое отделение того же замка. Насколько безнадежно было его
положение подтверждали заключительные строки только-что приведенного письма
наместника. Воронцов-Дашков ни на секунду не сомневался в том, что новый состав суда,
после испытания Камо в психиатрическом отделении, приговорит его к смерти и обещал
Столыпину принять свои меры после приговора.

Камо в доме умалишенных в Тифлисе
Малиновский в показаниях, данных «следователю по наиболее важным делам округа»
Русанову, вспоминает свою встречу с Камо в 1903 г. в Батуме, хотя вряд ли в то время у
него были основания заниматься вопросом, здоров ли умственно или помешан
предъявленный ему в обычном порядке государственный преступник. Тут же мы находим
краткую хронику послесудебного заключения о Камо.
Прямое обвинение в симуляции со стороны лица, руководящего следствием, конечно,
резко ухудшало положение Камо. В дополнение к отзыву прокуратуры о недостаточно
выдержанном «идиологически» прежнем составе суда и к прямому обвинению Камо той
же прокуратурой в симуляции, показания Малиновского были веским предупреждением
будущим судьям и стремились обезвредить присланное О. Коном заключение немецких
врачей.
Протокол допроса
1910 года, августа 18 дня, я, судебный следователь по наиболее важный делам округа
Тифлисского окружного суда Б. Д. Русанов, допрашивал нижепоименованного в качестве
свидетеля с соблюднием статьи 443 уст. у г. суд. и он показал:
«Малиновский Иван Георгиевич, 41 года от роду, православный, коллежский советник,
исполняющий должность судебного следователя по особоважным делам округа Тифлисского
окружного суда, под судом и следствием не был и не состою, с участвующими в деле лицами
никаких особых отношений не имею.
Я производил предварительное следствие по делу о разбойном нападении 13 июня 1907
года в Тифлисе на Эриванской площади на денежный транспорт тифлисского отделения
Государственного банка и о похищении из этого транспорта 250 тысяч рублей. В качестве
обвиняемого по этому делу мною был привлечен между прочим задержанный 9 ноября
1907 года в г. Берлине житель г. Гори Семен Аршакович Тер-Петросянц по партийной
кличке «Камо». Этого ТерПетросянца я впервые видел еще в г. Батуме, приблизительно
лет восемь — девять тому назад, когда о нем тогда производилось жандармское
дознание в порядке 1035 статьи уст. уг. суд. по обвинению его в государственном
преступлении. Тогда я в качестве товарища прокурора, наблюдавшего за производством
этого дознания, присутствовал при допросе Тер-Петросянца в качестве обвиняемого.
Помню, что Тер-Петросянц производил впечатление совершенно здорового человека,
давая по делу вполне осмысленные, здоровые и сознательные объяснения. Будучи тогда
заключен под стражу в батумскую тюрьму, Тер-Петросянц вскоре умудрился бежать из
нее, и с тех пор до 19 октября 1909 года я Тер-Петросянца не видел. Названный Тер¬
Петросянц, 19 октября 1909 г., прибывший из Берлина, был доставлен ко мне в камеру из
Метехского замка для допроса в качестве обвиняемого по делу о разбойном похищении
250 тысяч рублей из денежного транспорта тифлисского отделения Государственного
банка. Допрос тогда длился долго. Он, как видно из дела, записан на 10 листах. Затем Тер-

Петросянц по тому же делу доставлялся ко мне в камеру еще: 1) 5 ноября 1909 года для
судебно-медицинского его освидетельствования через врачей: помощника тифлисского
губернского врача Романа Давидовича Мачавариани, врача 2 части г. Тифлиса Георгия
Григорьевича Магалова и ординатора Тифлисского военного госпиталя Василия
Васильевича Внукова (освидетельствование производилось при участии капитана
Тифлисского артиллерийского склада Б. Ф. Сушильникова), того же 5 ноября Тер¬
Петросянц мною был дополнительно допрошен и предъявлен семи свидетелям и 2) 26
декабря 1909 года для дополнительного допроса и предъявления ему следствия. Эти
освидетельствования, предъявление и допросы длились каждый раз продолжительное
время. Во время этих следственных действий при официальных допросах Тер-Петросянца
и в частной беседе с ним ничего ненормального в психике обвиняемого Тер-Петросянца
мною замечено не было. Наоборот, Тер-Петросянц, живо интересуясь производимым о
нем делом, давая вполне здоровые и осмысленные объяснения и ясные ответы на
вопросы, часто беседуя о полицейских и судебных порядках в Берлине, припоминая
доктору Внукову, которого он узнал, некоторые мелочи из своего отрочества, как,
например, то, что он, Тер-Петросянц, носил от отца доктору Внукову хорошие фрукты,
когда тот служил в Гори, и указывая, что для удостоверения того, какие осколки
внедрились в его руку, лучше всего изъять из руки эти осколки и осмотреть их; за все
время этих следственных действий производил на меня впечатление вполне здорового
психически человека и ни одним словом и ни одним поступком не указал на то, что он
психически больной. 26 апреля с. г. дело о разбое на Эриванской площади было
назначено к слушанию в Кавказском военно-окружном суде. Я был вызван в заседание
суда в качестве свидетеля, и там на скамье подсудимых вновь увидел Тер-Петросянца. По
наружному виду он был сумасшедший: глаза его блуждали, на вопросы он или не
отвечал, или давал несоответствующие ответы. Но присматриваясь и наблюдая за Тер¬
Петросянцем мне не трудно было убедиться, что он очень удачно симулирует
сумасшествие, — все то, что он проделывал в доказательство своего сумасшествия,
выходило у него деланно, неестественно и искусственно. Больше Тер-Петросянца я не
видел. Более ничего показать не имею.
Коллежский советник Иван Георгиевич Малиновский.
Исполняющий должность судебного следователя. Русанов.
Присутствовал товарищ прокурора (подпись)».
Малиновский допрашивался следователем «по наиболее важным делам» Русановым 18
августа 1910 года. 20 сентября того же года произведено было первое после суда
медицинское освидетельствование Камо в присутствии того же Русанова и товарища
прокурора. Камо, видимо, широко использовал опыт «Буха» и уроки своего товарища по
«Буху» врача-морфиниста. Заключение старшего ординатора тифлисской Михайловской
больницы доктора Орбели, вероятно, превзошло самые пылкие ожидания Камо.

Протокол
судебно-медицинского освидетельствования.
«1910 года, сентября 20 дня, я, исполняющий должность судебного следователя по
наиболее важным делам округа Тифлисского окружного суда Б. Д. Русанов, в присутствии
нижеподписавшихся понятых, через старшего ординатора психиатрического отделения
тифлисской больницы Д. И. Орбели, в своей камере произвел освидетельствование
обвиняемого Семена Тер-Петросова, при чем оказалось:
Свидетельствуемый среднего роста, правильного телосложения, слабого питания. При
исследовании внутренних органов замечается усиленная деятельность сердца,
учащенный пульс до 95 ударов в минуту. В остальных внутренних органах ничего
особенного не замечается. Со стороны нервной системы замечается следующее:
механическая возбудимость мышц повышена; тактильное чувство кожи ослаблено;
болевая чувствительность совершенно отсутствует, при прокалывании булавкой кожи
совершенно не чувствует боли, а также при прикладывании к телу на спине под левой
лопаткой зажженной папиросы; в руках наблюдается дрожь, дрожь наблюдается и в
языке; брюшные рефлексы ослаблены; мошоночные и коленные рефлексы резко
повышены; при проведении рукояткой перкуссионного молотка по коже спины
получаются явления дермографизма; выражение лица безразличное, никаких желаний
свидетельствуемый не высказывает, индифферентное отношение к своему положению и
окружающей среде; ослабление памяти, неориентирован во времени и месте; не дает
ясного отчета по какому поводу вызван, держит в пазухе воробья, которого по временам
кормит мякотью хлеба, между прочим заявляет, что у воробья служитель оторвал ножку и
он вызван к следователю, чтобы рассказать об этом, не помнит года, месяца и числа; по
временам без видимой причины бормочет, напевает и смеется. На вопросы большей
частью дает ответы бессвязные. На заданные вопросы дал следующие ответы:
Вопросы и ответы.
1.	Где вы родились? «Не знаю, разъезжаю за границей, теперь хочу кандалы убить,
построить памятник, наложить все кандалы и сверху кирпичом; где я ни был нигде
кандалов не видел, (при этом играет с воробьем и добродушно смеется).
2.	За что вы сидите в тюрьме? «За мое величие, что я разъезжал много, везде я ездил,
пусть им останутся их партии».
3.	Кто около вас стоит? «Солдат, он меня охраняет, чтобы ничего у меня не украли из
кармана».
4.	Хотите ли выйти из тюрьмы? «На автомобиле хочу поехать за границу. У меня теперь
хорошая комната в тюрьме покрашенная. Меня скоро выпустят. Это сказал, Усов, один
арестант, он брат старого чорта. Я ему дал десять патронов, он свистнул и улетел. Ястреб
хотел унести птичку».

5.	Давно ли вы сидите в тюрьме? «Всего несколько месяцев».
6.	Отец есть у вас? «Я не знаю, долго не видал его, его звали Аршаком».
7.	Сестры у вас есть? «Три или четыре, одна даже сейчас здесь была, папиросы принесла,
я ее забываю спрашивать, где четвертая сестра, я трех видал».
8.	Звали ли вас «Камо»? «Звали, давно, а за границей звали господин Петросянц, и в
тюрьме помощник начальника называет господин Петросянц. У меня служитель хороший
человек. Я его хочу кучером к себе взять, у меня много лошадей в горах».
9.	Сколько 5X5? «Двадцать пять. Я знаю. Еще бы я не знал! У меня 50 миллионов рублей
есть, где я жил за границей».
10.	Учились ли где-нибудь? «В Петербурге бывал в актовом зале».
11.	На каком факультете? «Я любил историю».
12.	Кто вам ее читал? «Он был рыжий».
13.	Как фамилия профессора? Обвиняемый молчит.
14.	Сколько 7x9? «62».
15.	Сколько будет 37 — 48? «Семьдесят, 30 и 40, а 37 — 48 — 78. Мне сказали, что всего в
России миллион кандалов, я хотел считать, но бумаги не дали и нельзя было считать».
16.	Вчера, что вы за обедом ели? «Я чай пил, мяса не ел, потому что говорят от мертвых
вырезают и на кухню посылают».
«Г. Петросов. Г. Семен Петрусев. Ателерисский Григада».
(Вышеприведенные слова написаны Тер-Петросовым под диктовку).
17.	Вы женаты? «Я не женат, сколько времени пост держу, к женщинам за границей не
ходил, не хочу, только курю и вино пью. Только мало дают, стакан, а я хочу четыре
бутылки в день, я говорю тому, кто приносит, чтобы сразу принес, а он мне не несет».
Понятые: Степан Егоров, Николай Мельхиорович Пончик.
Доктор Давид Иосифович Орбели.
Исполняющий должность судебного следователя Русанов.
Присутствовал товарищ прокурора (подпись).
Заключение.

На основании вышеизложенного и данных объективного исследования я заключаю, что
Семен Тер-Петросян в настоящее время страдает истерическим психозом с переходом в
слабоумие.
Старший ординатор тифлисской Михайловской больницы Д. Орбели».
В нарочито бессвязных показаниях Камо так и чудится порою вечная его ироническая
усмешка, чуется его неистребимая страсть дразнить противника, играть с противником.
Что-то слишком в духе революционера Камо звучит его бред — «хочу теперь кандалы
убить». И о том, что его за границей и в тюрьме звали «господин Петросянц», вряд ли
произнес Камо без потаенной улыбки. Говоря об учении он вспоминает, что любил
историю, которую он действительно любил, а обучение в актовом зале университета, где
собирались недозволенные студенческие сходки, звучит откровенной иронией.
В течение августа и сентября следователь «по наиболее важным делам» Русанов
допросил заново ряд допрошенных уже лиц. Перед нами явно представлены два лагеря.
В одном родственники Камо, в другом,— когда бы то ни было имевшие с 'ним дело
жандармы.
Е. А. Бахчиева, тетка Камо, показывает:
«Родился он в г. Гори, там жили его родители. Отец его поставлял мясо и вообще
продукты на расположенные в г. Гори войска. Семен до четырех лет не ходил, не говорил,
лежал и очень много спал. К восьми годам его отец поместил в горийскую городскую
школу. Сразу ли он стал плохо учиться или сначала он учился недурно, этого я не могу
сказать, не знаю. Вскоре я с мужем переехала из Гори в Тифлис. Кажется Семену Тер¬
Петросяну тогда было двенадцать лет, точно я не помню, но приблизительно. Потом
постепенно я стала терять его из виду. Отец Семена — пьяница, он всегда злоупотреблял
спиртными напитками, напивался до потери сознания, также и брат его Михаил
Нерсесович пил, он теперь умер, а сын этого Михаила Несико помешанный и в Гори
шатается по улицам.
Родители Семена жили довольно состоятельно сначала, теперь они живут беднее. Когда
отец его приходил домой пьяным, то он часто бил жену, а детей не трогал. Семен в
детстве был довольно странный, не слушался, ломал все, что ему попадало под руки. В
последнее время, в феврале месяце настоящего года, когда я его видела в Метехском
замке, Семен производил на меня впечатление больного, ненормального человека. Он
был в разорванной рубахе, плохо одет. Сначала он меня узнавал, а потом вдруг стал
спрашивать, кричать, что мы к нему ходим, что это мы ему разные вопросы задаем;
просит привести мать к нему, скончавшуюся десять лет тому назад, уверял, что она жива и
вообще вел себя как ненормальный».
Гораздо полнее показание сестры Камо Джаваиры:

«Семен не кончил школу, а вышел из третьего класса. Его предложено было взять из
школы, так как он плохо учился. Дома он постоянно и много занимался, всегда сидел за
книгой. В 1901 году у нас умерла мать. Все дети в нашей семье были привязаны больше к
матери. Отец большей частью приходил домой пьяным, он был очень груб вообще, а в
пьяном виде кричал на всех и даже не воздерживался и от побоев. После смерти матери
брат Семен вскоре уехал из Гори в Тифлис, он сказал, что будет учиться в
электротехнической мастерской проводить звонки. Однако, когда я приезжала в Тифлис к
тете Бахчиевой, то я его в Тифлисе не видела. В конце прошлого года мы узнали, что брата
арестовали в Берлине и доставляют сюда в Метехский замок. По доставлении его сюда я
его навещала в тюрьме несколько раз, ходила я и одна, и с сестрами, и с теткой; всего
видела я брата не менее двадцати раз, во всяком случае при первом свидании ни я его не
узнала, ни он меня не узнал; а затем когда я чаще стала ходить, он и разговаривал со
мной, но производил впечатление ненормального человека. Ходит он всегда
ободранным в изорванной рубахе, хотя я ему приносила новые рубахи, чистоты никакой
не соблюдал, так что я даже просила начальника тюрьмы, чтобы за ним больше в этом
отношении присматривали; говоря о себе, все упоминает про Берлин, воображая,
повидимому, что он в Берлине, говорит о том, что его кормят картошкой все время,
упоминал, что его навещает какой-то Кон, хотя его никто не навещал здесь кроме нас. Как
я потом узнала, Кон его защитник в Берлине. Упоминал он в разговоре о какой-то круглой
комнате, где он сидит. Я думала, что это он говорит о карцере, но, по справкам в тюрьме,
оказалось, что его в карцер не сажали. Тюремная администрация предупреждала меня,
чтоб я не смущалась его речами, что он вообще странно себя и в тюрьме ведет: то поет
какие-то песни, то все читает.
К приношениям он был равнодушен и все раздавал другим, себе не оставляя ничего. На
свое здоровье Семен не жаловался. К судьбе своей, когда ему говорили, что суд,
например, скоро он относился совершенно хладнокровно как-будто и не о нем шла речь.
Все его поведение было странным и непохожим на поведение здоровых людей.
У меня двоюродный брат один Артем Захарьевич Тер-Петросян — горбатый; он живет
сейчас в Екатеринодаре. Другой брат двоюродный есть у меня в Гори, Несико, так он
ненормальный и городское горийское самоуправление давно озабочено тем, чтобы
определить его в Михайловскую больницу».
Два месяца спустя Камо снова подвергся освидетельствованию во втором уголовном
отделении Тифлисского окружного суда. Ответы Камо на этот раз гораздо сдержаннее,
чем в более узкой комиссии следователя Русанова. Он явно симулирует слабоумие.
Условия места и состав заседания отразились не только на поведении Камо. Комиссия, в
составе которой было трое врачей, не вынесла своего диагноза. Прокурорское недоверие
отвергло выводы предыдущего освидетельствования и помешало сделать какие-либо
новые. Однако, заседание было не безрезультатным для Камо. Решено было перевести
его из Метехского замка в Михайловскую больницу. Шансы на побег увеличивались.
К протоколу освидетельствования приложена сводка наблюдений за Камо его близких,
врачей и тюремных надзирателей. Сводка эта дает отдаленное представление о том,
какую огромную работу пришлось проделать Камо, чтобы добиться полупризнания его
больным. В Германии, благодаря условиям изоляции, он имел дело с очень небольшим
количеством людей. Бестолковый, плохо организованный быт Тифлисской тюремной
больницы, ставил его лицом к лицу со случайными, сменяющимися наблюдателями, из
которых каждого приходилось обрабатывать отдельно, чтобы он не очутился в своре
обвинителей.
«Должностные лица, наблюдавшие Тер-Петросова во время производства настоящего
дела, показали, что во время производства предварительного следствия и формального
дознания о Семене Тер-Петросове последний никаких признаков душевного расстройства
не проявлял, напротив на допросах давал ясные, разумные и осмысленные объяснения,
живо интересуясь своим делом и ведя себя совершенно спокойно. Только поведение
было слишком спокойное для такого тяжкого обвинения, которое было ему предъявлено;
это последнее обстоятельство дало даже врачу Мага- лову основание признать Семена
Тер-Петросова «дурачком», «ненормальным». Врач больницы тифлисского Метехского
тюремного замка, где содержится под стражей Семен Тер-Петросов, Яшвили, показал, что
до судебного заседания кавказского военно-окружного суда Семен Тер-Петросов ничем
не обращал на себя его внимания, но после этого заседания Тер-Петросов был помещен в
отдельную палату при больнице Метехского замка, и с тех пор наблюдение за Тер-
Петросовым стало производить на него впечатление, что Тер-Петросов несомненно
ненормальный человек. Правда, Тер-Петросов ведет себя тихо, не буянит, узнает и
свидетеля, и тюремных служителей, но он иногда подолгу стоит, смотря в окно в одну
точку, что-то бурчит, или говорит сам с собою, совершенно безразлично относится к себе
и к своей судьбе, видимо не интересуясь своим положением; жалуется иногда, что его
беспокоят мыши, тогда как мышей в том помещении, где он содержится, нет вовсе.
Помощник смотрителя тифлисской губернской тюрьмы и Метехского замка Шахевич
показал, что ТерПетросов производит впечатление ненормального человека; иногда сам с
собою разговаривает, ходит по палате, размахивает руками, бредит какой-то птичкой, в
беседе теряет нить разговора, перескакивая от одного предмета к другому. Лиц,
входящих к нему, он узнает, при входе начальника тюрьмы встает. Служитель в больнице
при Метехском замке (из арестантов) Панченко показал, что и на него Семен Тер¬
Петросов своим поведением производит впечатление сумасшедшего: он что-то говорит, а
что именно не поймешь, рассказывает о каких-то путешествиях за границей, три раза
отказывался от приема пищи. Такое же в общем показание дал надзиратель Метехского
замка Прохоренко и надзиратель Василенко, при чем первый отозвался о Тер- Петросове,
как о человеке «не в своем уме», который «мешается», а второй назвал его человеком
«не совсем здоровым». Прохоренко наблюдал, что Тер-Петросов по ночам встает, что-то
ловит по воздуху, по стенам или по полу; лезет под стол, там что-то ищет, тогда как в
камере у него ничего нет; жалуется, что к нему в камеру бросают камни, а на вопрос, кто
же бросает, отвечает, что «брат старого чорта». На утро же он забывает все то, что говорил
и делал ночью. Василенко наблюдал такие же явления.

Из «скорбного листа» больницы тифлисского Метехского тюремного замка на Семена
Тер-Петросова за время с 3 мая по 22 сентября 1910 года имеются между прочим такие
отметки: «Жалуется, что мыши не дают спать. Убил он, будто бы, двух мышей; сидит на
полу, крутит игрушку — кружок с продетой через середину спичкой; жалуется, что из носа
вытекает мозг; стоит у окна, машет рукой и говорит сам с собой» и т. д., соответственно
приведенным выше свидетельским показаниям. Из объективных признаков болезни
отмечено следующее: за 3 мая «лицо бледное, курит много», за 3 августа: «состояние
спокойное, очень много курит сигар. Взор мутный, зрачки сужены, аппетит хороший, сон
тоже...», и за 22 сентября: «...Дрожание пальцев и головы. Рефлексы мускульные
повышены. Зрачки расширены».
21 декабря 1910 г. Камо был переведен в тифлисскую Михайловскую больницу и записан
в книгу под номером 38.
Так называемый «скорбный лист» о Камо велся в больнице ежедневно с 21 декабря 1910
г. по 15 августа 1911 г., когда «умалишенный» бежал из больницы, несмотря на все
применявшиеся к нему строгости.
Тов. Камо, закованный в кандалы, был помещен в отдельной комнате. Ключ от комнаты,
находился у специально к нему приставленных служителей. Ключ же от всего
изоляционного помещения для буйных больных, куда поместили Камо, был доверен
надзирателю, безотлучно находящемуся в отделении. Без его разрешения никто не мог
выйти из отделения. Наружной охраной заведовал пристав 9-го участка, по назначению
которого в психиатрическом отделении ежедневно дежурили городовые.
Последнее и решительное освидетельствование Камо в суде происходило 12 мая 1911 г.,
при чем особое присутствие определило, что «в деле нет данных, на основании которых
можно было бы признать, что обвиняемый Семен Тер-Петросов при совершении 23 июня
1907 года ограбления двухсот пятидесяти тысяч рублей на Эриванской площади в г.
Тифлисе страдал каким-либо расстройством душевной деятельности, которая лишила бы
его возможности понимать свойство и значение совершенного им деяния и руководить
своими поступками, и что в настоящее время Тер-Петросов страдает умственным
расстройством в форме истерического психоза, переходящего в слабоумие, в степени,
исключающей возможность понимать свойство и значение совершенного им деяния и
руководить своими поступками».
Вследствие такого постановления уголовное преследование Тер-Петросова по
соглашению военного прокурора Кавказского военно-окружного суда с временно
исполняющим должность главнокомандующего войсками округа было приостановлено
впредь до выздоровлении Тер-Петросянца, с содержанием его под стражей.
Вот что говорит «скорбный лист» о поведении Камо в доме умалишенных:
«№ по книге 38. Отделение умалишенных. Семен Тер-Петросов. Доставлен конвоем из
Метехского замка. Без определенных занятий. Грамотный. Бедный.

21 декабря 1910 г., испытуемый доставлен в отделение из Метехского тюремного замка в
сопровождении конвоя закованным в ножные кандалы, перекинутые на ремне через
плечо, при чем на руке у него сидел щегол, которого он называет Петькой и с которым не
желает расставаться. Испытуемый среднего роста, удовлетворительного* питания,
выражение лица глуповатое, апатичное, ответы на вопросы бессвязны, отсутствие
ориентировки в месте и цели помещения. Испытуемому отведена отдельная комната,
щегол был отобран.
22/XII. Испытуемый спокоен, тих, апатичен. Резкое повышение механической
возбудимости мышц, явления дермографизма, резкое понижение кожной
чувствительности, местами зонами до полной потери болевого чувства, усиление кожных
и сухожильных рефлексов. Дрожь в языке и в руках. Электро-мышечная возбудимость к
сильному фарадическому току ослаблена. При сильных сокращениях мышц испытуемый
не отличает никакой боли и вообще относится совершенно безразлично к
производимому над ним исследованию.
24/XII. Испытуемый весь день бродит по камере, напевает, насвистывает, занят набивкой
гильз для папирос, ничем решительно не интересуется; между прочим обратился с
просьбой к ординатору дать ему какую-либо книгу, где трактуется о войне; несмотря на
то, что книга дана, он ее не читает. Рассказывает, что у него в окрестностях Тифлиса
четыре миллиона, кои зарыты в горах, но не желает указать место хранения денег. С
вечера долго не засыпает, бормочет, беспокойно ворочается с боку на бок, заявляет
между прочим неудовольствие, что у него отобрали щегла Петьку, просит вернуть его,
чтобы переговорить с ним по очень важному делу.
5/I. Испытуемый во время утренней визитации заявил врачу, что к нему в камеру
заглядывают какие-то молодые люди, мужчины и женщины, тревожат его, нарушая
ночной покой и просит врачей принять меры; в противном случае он лично расправится с
ними. Днем бродит по камере, посвистывая, настроение веселое, много курит,
совершенно равнодушно относясь к тому, что он в отделении умалишенных, что он
закован в кандалы; напротив его кандалы занимают, и он, звеня ими, как бы
аккомпанирует себе во время пения. Пищу принял, всю ночь не спал.
9/I. Испытуемый в приподнятом настроении, подвижен, поет, свистит; заявляет, что он
громко поет и этим пением зовет своих птиц, которых он очень любит и которые его
хорошо понимают. На некоторое время смолкает и затем опять начинает петь, ходит взад
и вперед по камере. А вечером укладывается в постель, но не спит всю ночь, так как, по
словам испытуемого, он занят составлением сметы боевой дружины, сформированной им
и расположенной в лесу в окрестностях Тифлиса. Книг и газет вовсе не читает и вообще
ничем не интересуется.
13/I. Настроение угнетенное, вид подавленный, по временам впадает в слезливое
состояние, охает, вздыхает. Часто заводит речь о смерти. Отказался от пищи. «Мне нужно
умереть голодной смертью»». Мои дружины истреблены теми негодяями, которые меня
здесь держат. Не стоит больше жить, я должен был прожить более ста лет, но теперь
готов умереть».
21 /I. Настроение изменчивое — то веселое, то грустное, день проводит в камере, поет,
свистит, разговаривает с самим собою, набивает гильзы, лепит из мякиша хлеба каких-то
животных. Рано укладывается, но долго не засыпает, бормочет, курит.
2/III. Испытуемый спокоен, словоохотлив, говорит врачу о том, что он намеревается
поехать через Сибирь в Америку на автомобиле в десять сил, что между Сибирью и
Америкой протекает река, покрытая льдом. При этом выразил удивление по поводу того,
каким образом узнали его имя, которое произносили громко, что он слышал через стену
камеры. «Ясно слышал женский голос, произнесший мое имя».
В таком роде идет запись в «скорбном листе» с различными вариациями, в зависимости
от фантазии Камо, вплоть до 15 августа, когда записано: «Испытуемый (по словам
дежурного надзирателя Григорьева) в 4 часа пополудни, во время чая, просился в клозет,
дежурный служитель Жданков выпустил его из камеры и проводил его до клозета и сам
вернулся в камеру другого беспокойного больного (Мирзаянца), который стучался в
дверь. Когда же понесли чаю Тер-Петросову в камеру, то его не оказалось ни в камере и
ни в клозете. В этот промежуток времени исчез из отделения».
ОРГАНИЗАЦИЯ ПОБЕГА
После постановления военного суда об испытании умственных способностей Камо
прокуратура принимала все меры к тому, чтобы Камо не мог убежать.
Смотритель Метехского замка, за которым числился больной Камо, находясь в
Михайловской больнице, получил от прокурора Тифлисского окружного суда строгое
предписание «содержать Тер-Петросова в одиночной камере и как в виду возможности
его побега, так и в виду признания его военным судом психически ненормальным иметь
особо бдительное за ним наблюдение, тем более, что его ненормальное якобы состояние
я признаю за симуляцию».
Смотритель ответил на это предписание не менее решительной резолюцией: «содержать
там же, где сидел и под двумя замками, и уведомить, что у меня он был совершенно
здоров — это он в суде сделался психически больным».
Однако, несмотря на два замка, быт Камо в больнице сложился, естественно,
благоприятнее для него, чем в тюрьме. Это видно по переписке больничных врачей с
властями о снятии с Камо кандалов. Кандалы смущали врачей и беспокоили больных. 24
декабря д-р Гурко впервые протестует против них:
«Господину заведывающему тифлисским Метехским замком. 21-го сего декабря при
надписи от 21 декабря сего года за № 15113 был доставлен в отделение умалишенных
вверенной мне больницы арестант Семен Тер-Петросов, закованный в ножные кандалы. В
виду того, что это производит удручающее впечатление на остальных больных, прошу
сообщить, должен ли названный Тер-Петросов все время испытания находиться в
кандалах и если да, то на каком основании, а ежели могут быть сняты, то прошу прислать
кого следует для снятия оных».
14 января 1911 года он повторяет свой протест в отношении на имя прокурора окружного
суда. Судя по тексту этого отношения, прокуратура со своей стороны проявляла весьма
недвусмысленную «заботу» о Камо.
По тому же вопросу главный врач больницы пишет 21 января и в управление
медицинской частью.
Попутно с этими проявлениями медицинской гуманности прокуратура то и дело
возвращается к вопросу о надежности охраны возле Камо, торопит врачей закончить
испытание больного и настаивает на установлении точных сроков его пребывания в
больнице.
10 января прокурор повторно пишет главному врачу: «Секретно. В виду препровождения
арестанта Симона Тер-Петросова на испытание в отделение умалишенных заведываемой
вами больницы, имею честь просить вас об учреждении над названным арестантом
строгого и неослабного надзора в целях устранения возможности побега его.
Прокурор суда Громов».
22 апреля окружной суд настойчиво требует от больницы окончания испытания.
В мае производится освидетельствование Камо смешанной комиссией, при этом страже,
которая должна доставить арестанта из больницы в суд, даются особые указания
«блюсти» его от побега.
В июне судьбою Камо начинает интересоваться военный прокурор.
Вслед за тем сроки пребывания Камо в больнице, в виду признания его при
подозрительных оговорках прокурора неизлечимо больным, резко ограничиваются. Из-за
этого происходит борьба между врачами и судом. Суд не признает факта неизлечимости.
Положение Камо грозит ухудшиться. Приходится торопиться с побегом. Прокуратура
выдвигает проект перевода Камо в военный госпиталь. Это значит — новые люди, более
суровые условия, усиленная охрана и сызнова вся работа по вербовке сочувствующих. В
середине августа угроза перевода делается вполне реальной.
Главному доктору
Михайловской, больницы.

М. В. Д.
УПРАВЛЕНИЕ
МЕДИЦИНСКОЙ ЧАСТЬЮ
ГРАЖДАНСКОГО ВЕДОМСТВА
на
КАВКАЗЕ.
13 августа 1911 г.
№ 3225.
Гор. Тифлис.
«Вследствие рапорта от 20 июня с. г. управление медицинской частью препровождает
вашему высокородию копию постановления Кавказского военно-окружного суда от 12
июля сего года и уведомляет, что одновременно с сим управление просит главного врача
Тифлисского военного госпиталя о переводе душев-нобольного Тер-Петросова в
названный госпиталь».
А вот и само это постановление:
Постановление
«1911 года, июля 12 дня, Кавказский военно-окружной суд в распорядительном
заседании в следующем составе: временно исполняющий должность председателя суда
генерал-майор Семашко, военные судьи: генерал-майор Долганский и генерал-майор
Грановский.
При военном прокуроре генерал-майоре Афанасовиче и помощнике секретаря
коллежском регистраторе Гончарове по докладу военного судьи генерал-майора
Долганского слушал: предложение военного прокурора с отношением управляющего
медицинской частью гражданского ведомства на Кавказе от 2 июля сего года за № 2567, в
коем он излагает свои соображения и основания против военного прокурора «не
признает ли он возможным отменить свое распоряжение об оставлении
душевнобольного Тер-Петросова в кандалах и под стражей».
Суд, выслушав заключение военного прокурора, постановил: уведомить, что помещение в
психиатрической больнице в силу 95 и 96 статей уг. ул. о нак. лиц, страдающих
умственным расстройством, может последовать лишь по отношению к лицам, уголовное
преследование которых прекращено в законе установленным порядком, а не к лицам,
которые состоят под судом и подлежат суждению по выздоровлении, к числу коих
относится подсудимый Тер-Петросянц, что в силу 255 статьи устава о содержащихся под
стражей подсудимые во время производства о них дела никуда и ни по какому случаю не
могут быть отпускаемы из-под стражи, почему и Тер-Петросянц из-под стражи
освобожден быть не может; что касается наложенных на него кандалов, то вопрос о
снятии их не входит в компетенцию суда согласно 237 статьи того же устава и зависит от
тифлисской администрации; если же содержание Тер-Петросянца в Михайловской
тифлисской больнице представляется неудобным, то не имеется препятствий к переводу
его в больницу Метехского тюремного замка или тифлисский военный госпиталь».
И Камо и друзья его перестают выжидать. 13 августа еще шел торг о судьбе Камо между
ведомствами, а 15 августа доктор больницы рапортует своему начальству:
«Доношу управлению медицинской частью, что находившийся в отделении
душевнобольной арестант Тер-Петросов Семен сего числа около четырех часов дня
совершил побег из отделения при следующих обстоятельствах:
Попросившись в ватерклозет, Тер-Петросов служителем был выведен из камеры и
отведен в отхожее место. В то время, когда служитель на короткое время отлучился от
Тер-Петросова, он выпрыгнул из окна, находящегося в первой комнате ватерклозета —
умывальной. Решетка в одном стекле была выломлена. Снаружи от земли окно это
находится в расстоянии около 21/? — 3 саженей. Арестант спустился из окна по тонкой
веревке, которая была найдена на земле под окном, здесь же находилось несколько
тонких лобзиковых пилок. Выпрыгнув из окна, Тер-Петросов мог по берегу достигнуть или
Верийского или Николаевского моста вполне легко, по случаю мелководья Куры».
Как же был организован этот побег? Об этом товарищи Камо расскажут нам гораздо
обстоятельнее, чем официальные документы.
Последнее время заключения Камо уже не был одинок, хотя и содержался в «изоляторе».
Ему удалось восстановить связи с революционным подпольем.
Силы Камо были на исходе, перспективы военного госпиталя не сулили ничего доброго. И
вот Камо посылает одному из своих ближайших товарищей и соратников коротенькую
записку:
«Не думаете ли вы, что я действительно сумасшедший? Я симулирую, меня мучают,
страдания дальше становятся невыносимыми. Спасение в побеге, не хочу умирать в
тюрьме, постарайтесь организовать побег, хочу еще поработать на пользу пролетариата».
Закипела работа по организации побега. Непосредственное участие в ней принимали
сестры Камо, Джаваира и Арусяк Петросовы. Вот, что рассказывает в своих
воспоминаниях один из товарищей:
«К специальной камере, где сидел Камо, со стороны берега реки Куры приставлены были
двое полицейских. К счастью, полицейские ставились только ночью. Днем же караул
стоял только около внутренних дверей. Мы должны были воспользоваться этим
обстоятельством: бегство возможно было организовать только днем.
В больнице был служитель по фамилии Брагин, молодой человек. Никакой политической
подготовки у него не было, но по характеру своему он был протестант: ненавидел
самодержавие и старый строй, не мирился с его тиранией и несправедливостями. Мы
воспользовались его настроением и предложили помочь нам освободить Камо. С ним
говорил в больнице сперва сам Камо. Брагин согласился. Потом познакомился с ним и я.
Мы подробно обсудили предстоящее дело. До того, как познакомиться, я несколько раз
его испытывал. Боялся, что он может быть провокатором. Когда мы убедились в его
искренности, стали чаще с ним встречаться и говорить о подробностях. Нашей с ним
связью служила сестра Камо — Арусяк».
С. П. Медведева-Петросян вспоминает рассказ Камо о том, как его тяготила мысль об
опасностях, угрожавших Брагину в случае ареста после побега. Он несколько раз
начистоту, без утайки говорил Брагину о том, что и провал и удача дорого обойдутся ему.
Оптимистическим надеждам Брагина «скрыться» или «бежать за границу», что, видимо,
очень прельщало Брагина и может быть было одним из мотивов его участия в деле, Камо
откровенно противопоставлял свой пессимизм, основанный на том, что Брагин был
одиночка, не обладавший конспиративными навыками, что средств у партии было очень
мало и тратить их приходилось осторожно и что в случае побега жандармы, конечно
пошли бы на крайние меры, чтобы обнаружить его организаторов.
«Нужны были стальные пилки с лобзиком, чтобы распилить оконную решетку и кандалы;
нужна была веревка, по которой Камо должен был спуститься на берег Куры. Через
Брагина я получил от Камо модель его кандалов. Нужно было изготовить специальные
заклепки, чтобы кандалы держались после того, как Камо их распилит и приготовится к
побегу. Когда он распилил оконную решетку и кандалы, мы послали ему веревку и
назначили день побега, если не ошибаюсь 15 августа».
Арестованный Брагин впоследствии, по неопытности своей, во всем признался и о
приготовлениях к побегу показал следующее:
«Дело было так. Как только Тер-Петросов был помещен в больницу, сейчас же в новое
помещение для буйных стали назначаться исключительно на это отделение дежурить
надзиратели Григорьев и Кохетелидзе, чего раньше не было. Раньше они дежурили на
весь этаж. Надзиратели эти первое время приказывали нам строго следить за Тер-
Петросовым, потому что так велели доктора, и сначала он держался в камере на замке.
Так происходило месяца полтора, а потом его перестали запирать, он выходил из камеры,
гулял по коридору, когда хотел и никто не запрещал это делать — ни доктора, ни
надзиратели. В июне месяце сего года я попросился из нового буйного отделения куда-
либо в другое, так как в этом отделении трудно очень и прослужившим два месяца
разрешается переводиться. Я был переведен в бараки, но через полтора приблизительно
месяца попросился назад. Я сильно пил и возвращался в больницу пьяным. Больные же
жаловались на меня постоянно, а в буйном отделении больные жаловаться не могли, иго
для меня было удобнее. Доктора знали, что я пью и мне часто приходилось получать
замечания. Меня перевели обратно в буйное отделение, и я там оставался уже до побега
Тер-Петросова. Месяца за полтора до побега как-то раз, когда в отделении не было
никого, кроме меня, Тер-Петросов сказал мне, что надо отнести одно письмо его сестрам.
Я согласился. Он зашел в свою камеру и написал там письмо на грузинском, как мне
кажется, языке. Карандаш и бумага у него имелись, они были выданы ему надзирателем
еще раньше, но кем не помню. Хотя в отделении должны были оставаться всегда
служители и надзиратель, но надзиратели иногда уходили, дверей отделения не
запирали, оставляли их открытыми и через эти двери уходили и служители. Так было и в
этот день, когда попросил меня отнести письмо к сестрам Тер-Петросов. Письмо он
передал мне и на словах объяснил, что его надо отнести на Экзаршскую площадь, в д. №
15, на углу и передать сестре его, Джаваире. День был не отпускной. Я в тот же день
отлучиться не мог, а кажется через день или два пошел в отпуск и взял с собой письмо.
Розыскав дом, я часов в двенадцать дня позвонил в подъезд. Подъезд открыла мне
барышня лет семнадцати и спросила, что мне нужно. Я сказал, что я из больницы и что
мне нужно Джаваиру. Меня провели во второй этаж в комнату и попросили подождать.
Джаваиры не было дома. Через несколько времени пришла барышня старше первой:
сухощавая, брюнетка, в очках. Это была Джаваира.
Я передал ей письмо от брата. Она что-то написала, и я отнес это письмо обратно Тер-
Петросову. В промежуток до следующего отпуска Тер-Петросов открылся мне, что хочет
бежать и скрыться за границу. Он и мне предложил поехать с ним за границу, обещал
отдать меня там в учение и вывести в люди. Он хвалил мне заграничные порядки, и я
согласился с ним ехать. Говорил он серьезно, и я верил, что он все это может исполнить.
Он при докторах и надзирателях вел себя иначе, чем без них; при них он говорил бог
знает что, а без них рассуждал, как здоровый. Про то, что он бывал за границей, он часто
рассказывал при всех служителях. Со служителями и надзирателями он играл часто в
коридоре в карты, в дурачки; играл он осмысленно, так что иногда оставлял других
дураками, не так, как другие больные — сначала сядут играть, а потом вдруг изорвут
карты. Заручившись моим согласием бежать с ним, Тер-Петросов сказал мне, что, когда я
пойду в отпуск еще, то схожу к сестрам, Джаваире и Арусяк, и возьму у них пилки для
распила решетки. Он даже говорил, что пилки должны быть английские, а я о таких
пилках и понятия не имел. В следующий отпускной день я пошел опять к сестрам Тер-
Петросова с письмом от него. Передав письмо, я немного посидел у них, а затем втроем,
я, Джаваира и Арусяк, пошли на Верийское кладбище близ Иоанно-Богословской церкви.
Там ожидал видимо заранее явившийся туда неизвестный мне мужчина лет двадцати
семи, рыжий, роста выше среднего, одетый в штатский костюм и в соломенную шляпу,
без бороды, с усами. Сестры Тер-Петросова подошли к нему и стали о чем-то говорить с
ним по-грузински. Он передал мне четыре пачки пилок в каждой, вероятно, было по
дюжине пилок, веревку и еще какую-то дугообразную вещь и сказал мне по-русски, на
чистом языке, чтобы я все это передал Тер-Петросову.
Тер-Петросов хранил эти вещи у себя в комнате, там постелей не осматривали, не
обыскивали никогда и никто этого не приказывал делать.
Тер-Петросов приступил к пилению; он пилил на моем дежурстве, но иногда, как сам мне
Говорил, пилил и на дежурстве других. Чтобы не было заметно распиленное, он
заклеивал эти места хлебом. Сколько времени пилил Тер-Петросов решетку, — я точно не
знаю, но думаю — дней пять, шесть. Он и кандалы себе распилил на ногах, пропилил
нижнее кольцо и скрепил его проволокой. Я спросил, где он взял проволоку; он ответил,
что дал ему служитель, но кто именно — не назвал. Проволока была от лимонадной
бутылки. С пропиленными кандалами он ходил приблизительно неделю. Тер-Петросов
озаботился также и доставлением мне костюма. Он сказал мне, что мне надо будет
платье и что это все знают его сестры, к которым и послал меня с письмом 11 августа. Я
понес письмо опять на квартиру к Джаваире и Арусяк. Там было условлено между нами,
что 14 августа я приду в Александровский сад, встречусь с Арусяк, и она поведет меня
туда, где можно будет достать костюм. Побег был назначен на 15 августа. Утром 14-го Тер¬
Петросов опять дал мне письмо к Арусяк и сказал, чтобы я сегодня ехал в Кутаис, а она
туда приедет. Я купил отпуск у Жданкова и после обеда, который бывает в двенадцать
часов, понес письмо к сестрам Тер-Петросова. Я высказал опасение, что побег может не
удасться, если служители или надзира- ратели заметят. Тер-Петросов на это сказал, что
это ничего, они, если и увидят, ничего не скажут. Я обеим сестрам передал на словах, что
побег назначен на 15 августа.
План был таков: в десять часов утра 15 августа товарищ должен был пойти к Верийскому
мосту и с правого берега реки Куры, откуда хорошо была видна камера Камо, подать знак
в момент, когда поблизости никого не будет. После его знака Камо должен был выйти в
уборную, где решетки были уже распилены. Оттуда он по веревке должен был спуститься
к Куре (больница на левом берегу Куры) и переправиться в брод до маленького островка
посреди реки. Брод был заранее найден, и Камо знал в точности, в каком месте он
должен был войти в воду. С «островка» он по воде же должен был выйти на Набережную
улицу.
15 августа в десять часов утра товарищ был уже на условленном месте. Дело было
организовано настолько конспиративно, что о нем никто из ближайших товарищей не
знал.
Подан первый знак. Камо должен приготовиться и ждать второго сигнала. Но вот
появляются какие-то люди и начинают разгуливать по берегу. Они уходят, товарищ
вынимает платок, хочет подать второй сигнал. В этот момент появляется какой-то
гражданин с собакой. Он принимается купать собаку и дрессировать ее. Проходит
полчаса, час. Товарища берет сомнение: уж не провалилось ли дело и сей гражданин
может быть полицейский агент? Прошел еще час. Наконец, гражданин с собакой уходит.
Два с половиной часа провозился он с ней!
Уже час пополудни. Это место никогда не бывает свободным от прохожих. Но ждать
нельзя, и товарищ подает сигнал: троекратно машет белым платком. Через пять минут из
окна спускается веревка. Еще секунда — и по ней скользит Камо.
Когда Камо спустился приблизительно на две сажени, веревка оборвалась, и он упал на
землю. Камо быстро встает и направляется к реке. В руках у него узелок с кандалами. Он
бросает их в воду. Выходит на островок. Оттуда под Верийский мост к Набережной. Берег
немного крутоват, товарищ спешит к нему на помощь, подает руку и помогает выбраться
на улицу. Первое его слово вместо приветствия: как это он ему прислал гнилую веревку?!
Он ругает его своей особенной руганью, за которую на него никто не сердился. Товарищ
накидывает на Камо плащ, дает свою фуражку, в кармане у него запасная фуражка, берет
под руку, и они идут по набережной. Выходят на Великокняжескую (теперь улица Камо),
оттуда на Плехановский проспект, садятся на извозчика. На Черкезовской улице
отпускают извозчика и едут на трамвае два квартала. Это для того, чтобы не оставить
следов для собак ищеек».
«Интересно,— вспоминает защитник Камо,—
где скрывался Камо в первые дни после
побега. В один из этих дней я встретил его
поздно ночью на улице и разбранил за
излишнюю, по моему мнению, смелость. Он,
по обыкновению, принялся смеяться и
попросил проводить его. Повел он меня с
Эриванской площади на Вельяминовскую
улицу, где помещалось управление
тифлисского полицмейстера. Тут Камо
объяснил мне, что живет в одном из
подвальных помещений управления, что его и
днем и ночью ищут в возможных и
невозможных местах и что никто, конечно, не
догадается, что он скрылся в центре города и
тем более в управлении полицмейстера. В
этом сказался весь Камо».
ПО ГОРЯЧЕМУ СЛЕДУ
Так совершился этот изумительный побег
среди бела дня особо тщательно охраняемого
террориста. Эффект был неменьший, чем
после экспроприации на Эриванской площади. Полиция и жандармы сбились с ног в
поисках Камо. Теперь уже не одним прокурору и следователю, но и всем властям сверху
донизу стало ясно, что Камо дурачил их в течение нескольких лет. Вот один из
документов, характеризующих метания охранки непосредственно после его побега, —
протокол допроса случайно арестованного ни в чем неповинного обывателя:
«Зовут меня Иван Глахов Квешадзе.
От роду 86 лет, вероисповедания православного. Звание мое тифлисский мещанин.
Проживаю в г. Тифлисе, Материальная ул., д. № 4.
На предложенные мне вопросы отвечаю: я имею собственный дом по Материальной
улице и кроме того занимаюсь подрядами.

По предъявлении мне фотографической карточки Семена Тер-Петросянца заявляю, что
этого человека я ни в лицо, ни по фамилии не знаю и на своем веку ни разу с ним не
встречался, равным образом этот человек ни разу не заходил в мой дом, я по крайней
мере, не видел этого.
Показания мне прочитаны и более ничего добавить не имею.
(Подпись на грузинском языке).
Отдельного корпуса жандармов ротмистр Розалион-Сашальский».
Не обошлось дело и без курьезов. Конечно, по традиции органов уголовного сыска была
поставлена на ноги полиция родного города Камо Гори, с которым, кстати сказать, у Камо
не было никаких связей. Если потерявшие в тюрьме душевное равновесие уголовные
преступники неудержимо бегут «домой», то было совершенно идиотическим
предполагать, что то же самое проделает опытный, знающий дорогу к границе на Запад
революционер. Тем не менее мудрый градоправитель Гори сообщает властям ряд тонких
своих наблюдений над «вверенным» ему городом и ставит под удар древнюю старуху —
бабушку Камо. Но обыск произведенный в гор. Гори в доме, где проживала бабушка Камо
не дал никаких результатов.
ПОМОЩНИК НАЧАЛЬНИКА
ТИФЛИССКОГО ГУБЕРНСКОГО
ЖАНДАРМСКОГО УПРАВЛЕНИЯ
в Ахалцихском, Ахалкалакском и
Горийском уездах.
2 сентября 1911 г.
№ 1261.
Гор. Тифлис.
«Доношу, что произведенным мною сего числа на рассвете обыском в г. Гори в доме
Анны Иосифовой Давидовой, где до 14 или 15 минувшего августа жила Кеке Айвазова, а
равно в доме № 6 по Торговой улице, в котором в настоящее время живет Кеке Айвазова
и в доме № 6 по Окнской улице, где квартирует отец бежавшего Тер-Петросова, Аршак
Нерсесов Тер-Петросов, а также во всех надворных постройках, имеющихся при
упомянутых домах, бежавший из отделения для душевнобольных арестант Тер-Петросов
не обнаружен.
Докладываю, что в городе Гори ходят слухи о нахождении в настоящее время бежавшего
Тер-Петросова где-то за границей.

Ротмистр Розалион-Сашальский».
Начальник Тифлисского сыскного отделения решил прибегнуть к помощи собак для
поимки Камо. Вот отрывок из его донесения:
«Я, совместно с другими чинами, взяв сыскных собак и дав им обнюхать вещи Тер-
Петросова, направился на розыски.
Собаки взяли направление через сад «Кружка» на Кирочную (теперь улица Жореса), затем
через ворота «Кружка» на улицу свернули налево и направились к Верийскому мосту,
потом направо по набережной, довели до вновь строящегося здания реального училища
и вернулись назад. Другая собака прошла по берегу р. Куры, но в общем собаки шли
неуверенно, видимо не взявши правильного следа».
Особый отдел канцелярии наместника разослал 3 сентября 1911 г., за № 1244 следующий
циркуляр:
«Циркулярно. Секретно. Г.г. губернаторам, бакинскому градоначальнику, начальникам
областей и отдельных округов Кавказского края, начальникам губернских, областных и
железнодорожных жандармских управлений, начальникам тифлисского и бакинского
охранных отделений и заведующим розыскным пунктами в г.г. Батуме, Екатеринодаре и
Владикавказе.
15 августа с. г. из психиатрического отделения тифлисской Михайловской больницы
бежал происходящий из мещан г. Гори Тифлисской губ. подследственный арестант Семен
Аршакович Тер-Петросянц.
Сообщая об изложенном, канцелярия, по поручению исполняющего должность
наместника его императорского величества на Кавказе, просит сделать распоряжение о
розыске названного арестанта и, в случае обнаружения, арестовать его, уведомив о сем
тифлисского губернатора и канцелярию наместника по особому отделу.
Приметы бежавшего: 30 лет, роста среднего, темный шатен, скулы сильно выдаются, на
одном глазу (кажется на левом) на радужной оболочке от осколка бомбы бельмо белого
цвета, борода окладистая, усы большие».
Начались допросы непосредственно наблюдавших за Камо надзирателей. И здесь
окончательно выяснилось, что двойственным представлением о Камо прокуратуры и
военного суда, жандармерии и врачей вполне соответствовала двойственность его
поведения.
Служитель Нестеренко показал:
«Тер-Петросов иногда разговаривал с нами; он говорил понятно, толково, мы его совсем
не считали за сумасшедшего».

Надзиратель Григорьев вторил Нестеренко:
«С Петросяном мне приходилось разговаривать; он говорил вполне разумно и ерунды не
говорил. Вначале только он некоторое время говорил бог знает что, а затем перестал».
Надзиратель Кахетеладзе был о нем того же мнения:
«Тер-Петросян знал грузинский язык, и я с ним иногда говорил. Мне приказано было
вообще вызывать его на разговор; я давал ему газеты, затем расспрашивал о
прочитанном, и он очень толково передавал их содержание».
То же показал и служитель Красных:
«При мне Тер-Петросян вел себя спокойно, часто читал книги, газеты».
Начальник сыскного отделения выдвинул особую версию побега Камо. Во-первых, он не
представлял себе возможности совершить побег без содействия сотрудников
психиатрического отделения. Во-вторых, чтобы обелить наружную полицию, ему
приходилось придумать подобие заговора с участием многих лиц, с переодеванием
преступника, с сознательным недонесением властям о случившемся. Вот почему его
рапорт тифлисскому полицмейстеру от 24 августа носит явно кляузный характер.
Секретно
В собственные руки
Его высокородию господину
тифлисскому полицмейстеру
РАПОРТ
«Произведенным по распоряжению вашего высокородия полицейским дознанием по
делу о побеге арестанта Семена Аршаковича Тер-Петросянца из отделения умалишенных,
выяснено нижеследующее: названный Тер-Петросянц помещался с самого начала, т.-е. с
21 декабря 1910 года, по день побега в буйном отделении названной больницы, будучи
закован в ножные кандалы, где имеется восемь камер, расположенных в один ряд, и в
каждой камере содержится по одному больному. Двери означенных камер, выходящие в
общий внутренний коридор, запираются особыми внутренними механическими замками,
которые исключительно открываются снаружи особым трехгранным ключом (наподобие
железнодорожных купе), ключи от которых находятся у сторожей, охраняющих это
отделение. Дверь же камеры Тер-Петросянца, как оказалось, мало когда и запиралась, а
по показанию сторожей почти совершенно не запиралась, тогда как остальные камеры,
где помещались больные, всегда запирались и открывались по необходимости. Окна
камер больных выходят во двор, а окна из коридора и клозета и уборной — к берегу реки
Куры, на высоте более 5 аршин, при чем все окна укреплены железными решетками.

Решетка в окне уборной оказалась в четырех местах в нижней ее части пропиленной
подпилками, при чем, судя по пропиленным решеткам, таковые оказались старого
происхождения, из чего надо полагать, что работа к побегу подготовлялась давно, а чтобы
надпиленные части не были замечены, они были сверху намазаны хлебом, при чем
проделывать эту работу, а равно пролезть через пропиленные решетки одному ни в коем
случае не представлялось возможным, не представлялось также возможным не быть
замеченным как во время побега, так равно и во время выпиливания решеток, так как
через уборную ход в клозеты, и благодаря этому почти постоянное движение через
означенную уборную, где также помещается общий умывальник. В день побега Тер¬
Петросянц по обыкновению вышел из камеры в начале четвертого часа пополудни под
видом в отхожее место и, зайдя в уборную в присутствии сторожа Жданова и надзирателя
Григорьева, снял с себя больничный костюм: халат, кальсоны и, чулки, перелез через
пропиленные решетки и бежал по береговой части Куры по направлению к Верийскому
мосту, но бежать в кандалах никакой возможности не имел бы, почему, надо полагать,
что и кандалы были, здесь же сняты с него и заброшены или же спрятаны, при чем для
сокрытия своего участия надзиратель Григорьев и сторож Жданов распорядились
спрятать кальсоны в ванной комнате, совершенно отдаленной от уборной, а халат занесен
в камеру теми же лицами. Шнур, при помощи которого был спущен Тер-Петросянц через
окно, оказался частью привязанный к решетке сверху, а оставшийся кусок тем же
Григорьевым снят и спрятан тоже вместе с кальсонами. О побеге, совершенном до 4
часов, Григорьев и Жданов как своему непосредственному начальству, так равно и
полиции сообщили лишь около 6 часов вечера, таким образом администрация лишена
была возможности преследовать своевременно бежавшего, благодаря чему последний
не был задержан, несмотря на энергичные меры чинов полиции. Также установлено, что
дежурные сторожа и надзиратели, находясь на дежурстве, не проверялись начальством,
не проверялась также приносимая провизия для больных, а в частности для Тер¬
Петросянца. Последнему приносились сторожами крепкие спиртные напитки в бутылках,
как-то: вино, водка и пиво, каковые распивались Тер-Петросянцем вместе с сторожами в
ванной комнате. Та же самая попойка была совершена и в день побега. Те же сторожа
посылались по поручению Тер-Петросянца надзирателем Григорьевым на квартиру к
сестрам Тер-Петросянца за разными поручениями, и вообще Тер-Петросянц себя
чувствовал, находясь в отделении, совершенно свободно, а по отзывам сторожей,
охранявших его, Тер-Петросянц не был помешанным, почему же, считая его здоровым,
давали ему полную свободу. В виду изложенных данных несомненность участия в побеге
Тер-Петросянца надзирателя Григорьева и сторожей Жданова и Брагина с
несомненностью дознанием установлена, при чем последний из них, Брагин, еще
накануне побега ТерПетросянца, под видом суточного отпуска отлучившись из больницы
неизвестно куда, скрылся и до настоящего времени не мог быть розыскан. Надзиратель
Григорьев и сторож Жданов мною при дознании переданы следователю по наиболее
важным делам округа Тифлисского окружного суда Русанову, которым они при своем
постановлении и заключены под стражу в Метехский замок. Об изложенном доношу
вашему высокородию.

Подлинный подписал: начальник сыскного отделения Гагиев».
Полицмейстер обвиняет врача Орбели, больничные порядки, надзирателей и служителей
и повторяет версию о побеге с помощью лиц, связанных службой с психиатрическим
отделением. И лишь показания служителя Брагина дают в руки жандармерии путеводную
нить к подлинным виновникам бегства Камо.
Поиски Камо прекратились лишь месяца три спустя, когда охранка получила агентурные
сведения о прибытии беглеца в Париж. Побег из больницы был совершен с применением
простейших средств. Эта простота была одним из вернейших залогов успеха. Посадку на
пароход Камо производит с применением маскарада, в котором снова чувствуется
издевательство над противником и игра мастерством конспирации.
Через неделю после побега в Батуме через товарища Согорашвили была установлена
связь с матросами судов заграничного плавания. С одним из матросов был установлен
способ побега. Знакомый парикмахер сделал для Камо парик. Усы он покрасил, оделся в
учительскую форму и уехал из Мцхета на велосипеде. Велосипед был заранее
приготовлен на Военно-Грузинской дороге. Товарищи ждали Камо около табачной
фабрики б. Бозарджианца. Несколько товарищей сопровождали Камо до велосипеда,
чтобы отвести глаза властям. На вокзале ему был взят билет, с ним поехал один из
товарищей, который должен был взять велосипед из Мцхета обратно в Тифлис
Камо должен был спрятаться в овраге, налево от железнодорожной станции Мцхет и
ждать прибытия товарищей. Вот останавливается поезд, и Камо вылезает из-за кустов.
Товарищ встречает его и вводит в вагон второго класса. 16 сентября утром они уже в
Батуме. Из Тифлиса он выехал в день убийства Столыпина. «Я обижен, что убили
Столыпина», — сказал товарищу в вагоне Камо. На недоуменный вопрос он ответил: «Я во
что бы то ни стало хотел убить его».
В Батуме Камо остановился у Анеты Сулаквелидзе. Пароход отплыл на второй или третий
день. О самом моменте отъезда Камо т. А. Сулаквелидзе рассказывает следующее: «На
пароходе все принимали Камо за турка, отъезжающего на родину. У него был
соответствующий паспорт. Но делу могло помешать одно обстоятельство, выдававшее
Камо,— бельмо на глазу, — след взорвавшейся у него в руках бомбы. Необходимо было
хоть на несколько часов замаскировать бельмо. За это дело взялся глазной врач Шатилов.
Он выкрасил Камо глаз. И вот Камо, одетый в турецкий костюм и действительно
совершенно похожий на турка, взошел на пароход. Полиция, обыскивавшая пароход
перед его отплытием, не обратила внимание на какого-то турка. Пароход медленно
отчаливал. Камо был спасен».
Арест организаторов побега
Немедленно же после побега Камо охранка произвела обыск у его сестер Джаваиры,
Арусяк и Сандухты. Хотя, выражаясь языком протоколов, у них «не было найдено ничего
предосудительного», но это не избавило двух старших сестер от ареста. Особенное
внимание вызывала личность Джаваиры. Жандармерия готовила ей либо тяжелую
административную кару, либо, если улики дозволят, процесс. В делах губернского
жандармского управления мы находим следующую сводку обвинительных материалов,
относящихся к прошлому Джаваиры.
«Справка № 4
для приложения к переписке, производимой в порядке статьи 21 положения о
государственной охране, на следующих лиц:
1. ...
2. Горийскую мещанку Джаваиру Аршаковну Тер-Петросянец, 25 лет.
11. Джаваира Тер-Петросянц, по агентурным сведениям, относящимся к 1907 г.,
принадлежит к числу! членов местной социал-демократической организации
большевиков, занималась агитацией и имела у себя дома нелегальную литературу.
Наблюдением установлена ее связь с Наталией Павленко и Елизаветой Гориной, квартира
коих в г. Тифлисе являлась местом свиданий интеллигентных деятелей местной социал-
демократической организации, в виду чего Тер-Петросянц вместе с другими деятелями
партии была подвергнута в том же году обыску, не давшему результатов.
При наблюдении за Тер-Петросянц 5 июля 1907 года был убит филер Коротков, при чем
убийца не был выяснен, и дело прекращено в порядке 277 ст. 1 ст. уголовного
судопроизводства.
По агентурным сведениям, относящимся к 1911 году, бежавший из отделения
умалишенных Семен Тер-Петросянц, мог укрываться при содействии своей сестры
Джаваиры Тер-Петросянц и мужа тетки Геворка Бахчиева.
В целях выяснения примет Бахчиева и сестер Тер-Петросянц в ночь на 20 августа сего года
они были подвергнуты обыску, не давшему результатов.
За начальника тифлисского губернского жандармского управления ротмистр Розалион-
Сашальский».
№ 20963. 2 октября 1911 г. Гор. Тифлис.
Арестованы были и многие другие лица, не имевшие ничего общего с Камо.
Общее число таких «заподозренных», взятых под наблюдение, обысканных, а затем
частью арестованных и высланных исчисляется по делу о побеге Камо многими
десятками. Одни только ордера на производство обысков к справки приведенного типа
занимают половину объемистого «дела», носящего название «Переписка в порядке
статьи 21 положения о государственной охране об исследовании степени политической
благонадежности лиц, способствовавших к побегу», и т. д. Как видим, лица эти по
терминологии жандармов не только «могли» способствовать, но «заведомо»
способствовали.
Однако, предпринятые охранкой шаги не внесли ожидаемой ясности в дело о побеге. И
только арест служителя Брагина, скрывавшегося в Кутаисе, положил конец бестолковым
метаниям жандармов. Брагин был подвергнут жестоким пыткам и, не выдержав их,
назвал имена организаторов побега.
Пишущему эти строки пришлось иметь дело с Брагиным в Кутаисе непосредственно после
побега Камо. Накануне бегства Камо, приехавшая в Кутаис Люба Гоциридзе, встретившись
со мной на улице, сказала мне, что у нее есть ко мне серьезное дело. Мы отправились ко
мне домой, и здесь она познакомила меня с молодым человеком в штатском костюме.
Отозвав меня в сторону, она рассказала мне о бегстве Камо и о том, что человек, которого
она привела, был пособником побега. Товарищи, по словам Гоциридзе, поручили мне
укрыть Брагина у себя. Он показался нам несознательным человеком, и мы стали
опасаться как бы в случае провала он не перешел на сторону охранки.
Я упрекнул т. Гоциридзе в нарушении элементарных правил конспирации. Совершенно
излишне было приводить Брагина именно на мою квартиру и знакомить его со мной, я и
без личного знакомства нашел бы средство припрятать его в укромном уголке.
Почти целую неделю пробыл у меня Брагин. Присмотревшись к нему, я убедился, что это
совершенно сырой материал и что, если его арестуют, он может натворить много бед.
Надо было удалить его из Кутаиса. Я попросил т. Датико Лордкипанидзе взять Брагина в
свою деревню. Я подослал к Брагину одного из товарищей, и тот в мое отсутствие убедил
его в том, что моя квартира очень опасна и что надежнее всего будет переехать в
ближайшее село, где для него все готово.
Брагин пробыл несколько недель в деревне. Он очень скучал здесь и, не выдержав
одиночества, возвратился в Кутаис. Здесь-то его и арестовали. Брагин в последствии
изменил свои первоначальные показания и на суде говорил так, как этого требовали
интересы товарищей.
Суд над организаторами побега т. Камо состоялся
только через полтора года — 29 февраля 1913 года. Судились: сестры Камо Джаваира и
Ару сяк, Брагин и почти весь состав больничных служителей, дежуривших в
психиатрическом отделении в день побега Камо. Брагин был присужден к каторжным
работам на шесть лет, сестры же Камо к ссылке на поселение в Сибирь.
ПРЕБЫВАНИЕ ЗА ГРАНИЦЕЙ И ВОЗВРАЩЕНИЕ
Мы очень мало знаем, где был и что делал Камо за границей после побега. Дошедшие до
нас отрывочные сведения плохо поддаются разработке. Известно, что он побывал в

Париже и на Балканах, жил в Греции, попал в Константинополь, вращался из
конспиративных соображений среди грузин-католиков и подготовлял какие-то крупные
акты для Закавказья*.
*Камо сейчас же по возвращении из-за границы был у меня в Баку и прожил несколько дней. Он
рассказывал мне, что прежде всего после побега отправился к Владимиру Ильичу в Париж. Ильич всячески
убеждал его основательно отдохнуть за границей, но Камо, по его словам, очень не понравилась обста¬
новка, царившая в то время в заграничных колониях: постоянные склоки, отход многих бывших
большевиков в чисто обывательскую жизнь, несомненная наличность провокации где-то близко от
большевистского центре и за границей и в России.
К этому периоду скитаний Камо по загранице относится отрывок из воспоминаний Н. К.
Крупской («Воспоминания о Ленине», вып. II, 1931 г.):
«В 1911 году к нам в Париж приехал т. Камо. Он просидел в немецкой тюрьме более 1/%
лет, симулировал сумасшедшего, потом в октябре 1909 года был выдан России, отправлен
в Тифлис, где просидел в Метехском замке еще один год и четыре месяца. Был признан
безнадежно больным психически и переведен в Михайловскую психиатрическую
больницу, откуда бежал, а потом нелегально, прячась в трюме, поехал в Париж
потолковать с Ильичом. Он страшно мучился тем, что произошел раскол между Ильичем с
одной стороны и Богдановым и Красиным с другой. Он был горячо привязан ко всем
троим. Кроме того, он плохо ориентировался в сложившейся за годы его сиденья
обстановке. Ильич ему рассказал о положении дел.
Он пробыл там очень недолго. Решил ехать обратно, поставив на этот раз основную задачу: раскрыть при
помощи своих боевиков провокаторов, очистить от них партию. Он говорил мне, что хочет применить такой
вот метод: он вместе со своими боевиками, нарядившись жандармами, пойдет арестовывать виднейших
товарищей, работающих в России: «Придем к тебе, арестуем, уведем, будем пытать, на кол посадим.
Начнешь болтать: ясно будет, чего ты стоишь. Выловим так всех провокаторов, всех трусов». Вот именно для
такой «партийной чистки» Камо вернулся в Россию. На расходы по этому делу он взял в партийной кассе
оставшиеся неразменными пятисотрублевки. Значительная часть этих пятисотрублевок была арестована, а
другие были подвергнуты известной операции. Очень тщательно были переделаны на них номера
(объявленные правительством) и они довольно спокойно обменивались (без одного провала) и в России и
за границей. Но некоторое количество этих денег еще не было переделано. Вот их-то и взял с собой Камо.
Вез также некоторое количество оружия. В Болгарии он был арестован. По словам Камо, в нем заподозрили
турецкого шпиона. Он заявил, что он социал-демократ и что личность его может засвидетельствовать
депутат парламента болгарский социал-демократ Благоев. Под конвоем двух сыщиков его повели на
квартиру старика Благоева, который пользовался там всеобщим уважением. Камо никогда не видал
Благоева и боялся, что не сможет узнать его, если сыщикам вздумалось бы его обмануть и выдать за
Благоева кого-нибудь другого. По дороге он услышал, как один сыщик сказал другому: «Вот кстати идет
господин Благоев». Камо сразу же бросился обнимать идущего навстречу старика и шепнул ему свое имя и
имя по паспорту, что он от Ленина и просит удостоверить его личность. Благоев поручился за него, и Камо
было дано разрешение поехать в Турцию. В Турции он был снова арестован, потребовал к себе пашу из
абхазских эмигрантов, которому заявил, что он грузин-федералист, едет подготовлять восстание Грузии в
случае войны с Турцией. Паша ему поверил и кстати взялся разменять пятисотрублевки, взяв при этом за
комиссию половину, как ни торговался с ним Камо.
М. Лядов.
Камо попросил меня купить ему миндаля.
Сидел в нашей парижской гостиной —
кухне, ел миндаль, как он это делал у себя
на родине и рассказывал об аресте в
Берлине, рассказывал о годах симуляции,
когда он притворялся сумасшедшим, о
ручном воробье, с которым он возился в
тюрьме. Ильич слушал и остро жалко было
ему этого беззаветно-смелого человека,
детски наивного, с горячим сердцем,
готового на великие шаги и незнающего
после побега, за какую работу взяться. Его
проекты работы были фантастичны. Ильич
не возражал, осторожно старался
поставить Камо на землю, говорил о
необходимости организовать транспорт и т. п. В конце-концов было решено, что Камо
поедет в Бельгию, сделает себе там глазную операцию (он косил, и шпики сразу его
узнавали по этому признаку), а потом морем проберется на юг, потом на Кавказ.
Осматривая пальто Камо, Ильич спросил: «А есть у вас теплое пальто, ведь в этом будет
холодно ходить по палубе?» Сам Ильич, когда ездил на пароходах, неустанно ходил по
палубе взад и вперед. И когда выяснилось, что никакого другого пальто у Камо нет, Ильич
притащил ему свой мягкий серый плащ, который ему в Стокгольме подарила мать и
который Ильичу особенно нравился. Разговор с Ильичем, ласка Ильича немного
успокоили Камо».
Часть сведений о заграничном пребывании Камо дошла до нас благодаря доносу какого-
то Михаила Орлова, присланному на имя прокурора Тифлисского окружного суда уже
после возвращения Камо в Грузию и ареста его, т.-е. в начале 1913 года. Неведомый нам
доброволец сыска пишет:
«Милостивый государь!
Узнав об аресте некоего Камо из газеты «Кавказский край», армянина-экспроприатора в г.
Тифлисе, настоящим довожу до вашего сведения следующее: приехал Камо из Европы
сюда, был в таможне арестован турецкими властями. По ходатайству католических
монахов-грузин, русско-подданных, из грузинского монастыря «Нотр Дам-де-Лурд» в
предместье Ферикуси был освобожден, а имеющиеся у него бомбы конфискованы.
Упомянутый Камо поселился на некоторое время в доме вышеупомянутого монастыря в
Папас-Куспри, и монахи, снабдив его паспортом одного болгарина, приятеля монахов,
отправили его в Болгарию для приобретения бомб и проезда дальше через Румынию в

Россию на Кавказ. Вышеупомянутый Камо жил у монахов вместе с неким Ираклием
Татиевым, не то анархистом, не то экспроприатором, Вано Алихановым и Петром
Урушели; последний перешел с женой и дочерью из православия в католичество по
настоянию монахов упомянутого выше монастыря, здешних католических монахов-
грузии. Пользуясь покровительством французского правительства, школа их при участке
Папас-Куспри служит убежищем для политических и уголовных беглецов из России. По
слухам, Камо при отъезде из Константинополя обещал монахам крупную денежную
поддержку для постройки семинарии. Недавно, вопреки запрещению католического
епископа выезда на Кавказ некоторые монахи из грузин, введя в заблуждение наше
посольство, под предлогом болезни или смерти родителей выехали в Россию в вольных
костюмах по какому-то тайному делу»...
Далее следует заимствованное из полицейских документов перечисление монахов,
выехавших в Россию; в числе их монах Марк, он же Георгий Хитаров, Ахацыхского уезда,
с. Вани.
По справке охранного отделения псевдоним Марк был расшифрован следующим
образом.
Грузин, входит в состав центра «Инициативной группы» черноморских моряков. В
Константинополе ведает транспортировкой литературы на Кавказ. По сведениям
начальника жандармского управления г. Одессы, Марк — армянин, социал-
революционер, лет 28—30, работает по нагрузке и выгрузке пароходов; в его квартире
склад нелегальной литературы. По позднейшим сведениям, Марк — армянин, уроженец
Кавказа, по фамилии Тарасов, бежавший в Турцию; в Константинополе занимается
столярным мастерством. В декабре 1912 года имелись агентурные сведения, что в Батуме
проживает Марк (лет 27, ниже среднего роста), имеющий сношение с редакцией
«Моряк». В Батуме он наблюдался также под кличкой «Короткий». О выяснении этой
личности сведений не имеется...
Неясными остаются как связи Камо с константинопольскими монахами, так и подлинные
его намерения, побудившие его уже после ареста советовать сестре Джаваире,
отбывавшей в то время наказание за пособничество при побеге, уехать в
Константинополь.
«Дорогая сестра Джаваира! Шлю тебе привет и желаю всего хорошего. Джаваира!
Попроси начальство, чтобы разрешили тебе выехать за границу; хорошо было бы, если б
разрешили жить в Константинополе. Там имеется женский монастырь грузинских
католиков, где меня хорошо знают и где тебе будет житься хорошо; кроме того ты
можешь при старании изучить иностранные языки, так как там имеется очень хорошее,
образцовое училище, в котором специально изучаются иностранные языки. В монастыре
жизнь очень дешевая: на всем готовом тебе будет стоит 9 рублей в месяц.
Если правительство разрешит тебе отбыть наказание за границей, будет очень хорошо.
Когда будешь просить, сообщи мне.

Жаждущий тебя видеть Семен».
Конечно, смысл этого письма вовсе не в монастырской идиллии и не в изучении
иностранных языков.
Камо нужен был надежный помощник по транспорту оружия в Россию. А с сестрой они
сработались по подпольной работе и понимали друг друга с полуслова. К тому же
армянские националистические организации в то время использовались в целях борьбы
против царизма.
20 сентября 1913 г. прокурор Тифлисского суда сообщил начальнику Тифлисского
жандармского управления: «Препровождаю при сем для сведения вашему
высокоблагородию копию обрывка письма, обнаруженного в коридоре тифлисской
тюрьмы № 2 и приобщенного к предварительному следствию судебного следователя по
наиболее важным делам по делу о шайке бомбистов, учинивших нападение на почту на
Коджорском шоссе. Повидимому, обрывок представляет собой нечто вроде дневника, и
возможно, что этот дневник составлен известным террористом Тер-Петросянцем, на что
указывает фраза дневника о том, что о нем, авторе, немецкий делегат Кан (вернее Кон)
рассказывал на копенгагенском международном конгрессе русским делегатам. Письмо
недостаточно разборчиво и поэтому, хотя орфография подлинника сохранена, в копии
все-таки некоторые фразы представляются непонятными или незаконченными. Особого
внимания заслуживает то место документа, где упоминается об отношении турецкой
полиции к русским противоправительственным партиям и о готовности турецких властей
содействовать проезду революционеров в Россию и провозу ими оружия и взрывчатых
веществ».
Вот текст письма:
«Я сначала хотел указать на Ильича, как члена интернационального бюро, а потом указал
на Благоева, лидера тамошних эсдеков, что знает меня из-за границы, если только он
меня не забыл. После этого дали мне несколько рублей денег и своего тайного агента,
которому приказали показать мне дом Благоева и сказали притти в 4 часа и, что если
Благоев подтвердит мою личность, то выпустим вас... И я пошел с агентом искать
Благоева, мы нечаянно встретили его на улице. Я поблагодарил агента и пошел с
Благоевым, объяснив в чем дело, сказал, кто я такой; он изумился и сказал, что он меня
знает из копенгагенского международного конгресса, «так как я слышал, как немецкий
делегат Кон рассказывал о вас русским делегатам». После того он сейчас хотел со мной
итти к градоначальнику, но я сказал, что «сказали в 4 часа притти с вами или без вас».
Тогда он сказал: «Вы идите в 4 часа, а я поговорю по телефону и постараюсь, чтобы вас
освободили». Я начал о том писать градоначальнику, а он с ним уже объяснялся насчет
паспорта и т. д. А через час объявили, что я свободен, так как «Благоев и Кирков
поручились, что вы именно Савчук» и извинялся, что меня без причины арестовали, а в
газетах объявили, что арестовали двух приезжих из Константинополя, один русский
офицер, а другой социалист Семен Савчук, за которого поручились Благоев и Кирков, а
потому извиняемся перед Савчуком. Выйдя оттуда, пошел в гостиницу, отдохнул немного
и в 9 часов пошел к нашему знакомому; он ничего не знал и только приготовил для меня
хороший ужин и угостил еще двух македонских воевод. Я же рассказал все как было и то,
что они дали срок на выезд 24 часа, ехать позволили только через Болгарию и Румынию,
как я им сказал раньше. Они недовольны остались этим, так как мне надо было ехать
через Бургас, Трапезунд. На то они решили завтра же одному из воевод пойти к
градоначальнику и сказать, что «Савчук, правда, социалист, но в тоже время член
международного комитета для помощи турецким христианам и приехал по делу к нам, а
потому ему должно быть позволено, когда угодно и куда угодно, поехать», а
градоначальник позволил и даже извинился еще раз. На второй день, вечером все было
готово, я и мой воевода поехали без всякого препятствия в Бургас; там он купил мне билет
на Константинополь, так как в Трапезунд не было прямого сообщения. Он занес мои
вещи, устроил хорошо, я же его вознаградил, как сказал приятель, и уехал. Приехал в
Константинополь. Так как пароход был маленький и не пристал к берегу, то я не вышел, а
послал лодочника на берег к лавочнику, моему хорошему знакомому и переводчику,
бывшему тифлисскому беглецу, 25 лет жившему там и занимавшемуся контрабандой,
позвать и, когда пришел, я сказал, что эти вещи надо или вынести на берег или надо
узнать, если есть пароход на Батум — Трапезунд, там выгрузка была организована. После
пришел и сказал, что через четыре дня пароход австрийский отходит и можно прямо, не
выходя на берег, пересесть туда, а когда пересаживают с парохода на другой, не выходя
на берег, то не смотрят таможенные чиновники. И так как я не знал местных условий,
должен был согласиться с опытным человеком. Мы взяли все наши вещи и отправились
сесть в лодку, а оттуда на пароход. Не проехав несколько сажень, нас остановил
таможенный чиновник, догнав на лодке. Мой переводчик энергично протестовал, что они
не имеют права нас задерживать, так как мы с одного парохода пересаживаемся на
другой. Они на наши протесты не обратили внимания и привезли в таможню. Там через
моего переводчика попросил, чтобы они не вскрывали тут и отправили к главному
полицейскому начальству. Они послушали, и мы с лодочником отправились в
полицейский президиум; там сначала вызвал меня сам президент константинопольской
полиции; я ему объяснил, что я Иван Зоидзе, грузин-федералист еще до этого несколько
недель приехали сюда, чтобы познакомиться с лидерами их господствующей партии и
предложить в кавказском освободительном движении сыграть ту же роль, какую Россия и
Австрия играли в Македонии и Албании. Так как Россия, воспользовавшаяся трипольской
войной, собирает свои войска в Карс, чтобы заставить вас открыть проливы, и может быть
вспыхнет война, то мы хотели, чтобы вы продавали нам все нужное оружие, имели
свободный пропуск и действие в Турции и некоторое маленькое содействие с вашей
стороны, и эго нужно было сделать теперь, пока не поздно, а когда вспыхнет война, тогда
вы будете предлагать вашу не маленькую, а большую помощь, но тогда неудобно будет
по разным мотивам, и мы принуждены будем отвергнуть, как это было с японцами во
время войны и т. п. А это, что сейчас у нас задержали нужно было, чтобы заготовиться (?)
и в тоже время обратить ваше внимание, а потом через это попросить вашего содействия,
так как и для вас будет большая польза, это я вез не сюда, а хотел пересесть на пароход,
ехавший в Трапезунд, а там с помощью известного вам бека А. выгрузить и отправить в
Батум и т. д. На все мои объяснения был один только изумленный ответ «пеки-пеки», т.-е.

«хорошо-хорошо». После был допрошен лодочник; он сказал, что я вез к отходящему
через 3—4 дня пароходу на Батум, и более ничего, а мой старик переводчик умолял, что
ровным счетом ничего не знает, кроме того, что он, т.-е. я, принес несколько недель тому
назад рекомендательное письмо от моего старого константинопольского знакомого,
который теперь на Кавказе, а после войны турецкой, полковнику, грузинскому князю...
После допроса сказали, что вечером освободим, и до того времени мне отвели хорошо
обставленную квартиру, принесли очень хороший обед, а вечером, к 9 часам, попросили
подождать до утра, а ночевать приказали одному из своих, тайному агенту, между
прочим армянину, бывшему дашнакцакану при султане Гамиде, отвести ближайшую
отель, а потом для моего ночлега и его, как караул, чтобы самовольно не показываться на
улице. Утром встали в 8 часов. Мой караул попросил меня, что я желаю на завтрак, так как
от начальства ему приказано всем удовлетворить, что потребует. И так как я дал только
показание, что я эти снаряды достал на границе Венгрии и моего старого переводчика
показания важно, то это значило настроить их ко мне недоверчиво, и мой караул, зная,
что, начал между прочим рассказывать, как они, т.-е. дашнакцаканы, доставляли это из
Греции через живших там армян, и если будущий раз еще вам понадобится или другому,
то в Афинах нужно найти армянскую церковь и там можно познакомиться с отсюда
бежавшими дашнаками, которые теперь все время там живут, и через них все можно
достать, и лишь только сказать, что я, мол, армянин. После этого рассказа и завтрака
обратно пошли в полицейский президиум в специально для меня отведенную комнату, а
в 12 часов вызвал меня к себе президент полиции и сказал, что ваши показания
подтвердил и тот полковник и еще другой, к которому вы имели рекомендательное
письмо, и потому я должен вас попросить, чтобы вы не обижались и жили у нас при таких
условиях, как вчера, еще 7 дней, пока в газетах перестанут говорить о задержке какого-то
русского анархиста, не знающего ни имени, ни фамилии. Так как в газетах случайно
попалось, а мы более сведений не дадим, а если сейчас выпустим, то русское
правительство может придраться и будут некоторые неприятности, а потому вас тайком
отправим через 7 дней в Афины. Я, разумеется, согласился, но в этом правительственном
трехдневном аресте было одно несчастье — то, что они два раза давали очень
аристократический обед и водили на ночлег в самые первоклассные отели, не считая чаи,
что там очень обычно подавали, и когда узнал, все это на мой счет, через два дня я так и
ахнул, так как это удовольствие обходилось более 3 — 4 рублей и хотел попросить
перевести в тюрьму ради экономии, но этим я мог потерять мой авторитет перед ними,
которые меня чуть-чуть не считали будущим кавказским Шевки-пашой, или каким-нибудь
другим, а я думал, что в будущем пригодится и только притворился нездоровым и начал
наполовину голодать, но и это не помогло, так как было особым распоряжением заказано
все заранее, разумеется, на мой счет. Так или иначе через 8 дней после такого
небывалого ареста я был отправлен в Афины, разумеется, во 2-м классе и на мой счет. Но
я забыл одно интересное объяснение, как говорится «нет худа без добра», и это было бы
так, если наши дела пошли удачно. Перед отправкой министр внутренних дел позвал
меня и сказал, что «вы уже скоро будете свободны и потому вас спрашиваем, как частного
знакомого, сказать мне насколько сильны русские революционеры вообще и в частности
на Кавказе»; я все разумеется описал очень радужно, а затем дал мой паспорт и сказал,
что «вы можете обратно приехать и провозить, что угодно, но осторожно, и при приезде
покажитесь, ,чтобы мы могли распоряжаться и случайно вас не задержали, и если вы и
ваша организация проявите чем-нибудь себя, то мы будем только тайно оказывать
всевозможные услуги, какие вам понадобятся». Приехав в Пирей, сразу нашел армянина-
лодочника, он указал, как мне поехать в Афины, так как из Пирея в Афины ездит
электрический поезд, то купил билет за 50 сантимов и поехал. Приехал и пошел искать
армянскую церковь».
В Греции, со слов Камо, — рассказывает С. П. Медведева-Петросян, — судьба свела его с
певицей-гречанкой, умевшей говорить по-болгарски. Гречанка горячо привязалась к
Камо. Искренность ее чувства передалась ему, он был и сам сильно увлечен. Это была его
первая любовь, но он решил оборвать ее в самом зародыше.
Гречанка готова была оставить сцену и уйти с ним в чужую страну. Жестокая смута
поднялась в душе Камо. В течение нескольких дней переживал он этот тяжелый кризис и
все-таки не изменил себе. Он знал, что ему суждена жизнь полная тревог и одиночества и
что он не должен обременять ее личными связями. Любимым припевом в его
размышлениях о себе и тогда и позже была лермонтовская строчка: «А он мятежный ищет
бури...»
Прошло несколько дней, решение окрепло, и Камо уже не встречался больше с
гречанкой. Перед его отъездом гречанке удалось подкараулить его на улице. На ее
вопрос: «Отчего больше не приходишь? Куда ты пропал?» Камо с притворно беспечной
улыбкой ответил: «Мне некогда». «Когда придешь»? «Не знаю». Она медленно пошла
прочь. Он хотел, чтобы она считала его виновным. Так, по его мнению, ей легче было
выкорчевать из памяти его образ.
Камо приехал в Тифлис, видимо, летом 1912 г. и привез с собою груз взрывчатых веществ
и, вероятно, оружия.
«Однажды, — рассказывает защитник Камо, — возвратившись домой, я узнал, что меня
поджидает какой-то иностранец. Навстречу мне поднялся жгучий брюнет в очках, одетый
по последней моде. Ни одной черты, напоминающей Камо, не было в этом иностранце —
и тем не менее это был он. На этот раз он прожил у меня около недели. Он выходил из
дома только по ночам и вел напряженную подпольную работу. Загримирован он был
настолько хорошо, что самые близкие люди не узнавали его. Но в окружение Камо,
видимо, втерлись изменники. Около Северных номеров, где он был прописан, кружили
группы филеров».
Тифлисское жандармское управление было вполне точно осведомлено о приезде Камо и
немедленно оповестило о нем свои отделения.

Совершенно
Секретно.
ЗА НАЧАЛЬНИКА
ГУБЕРНСКОГО ЖАНДАРМСКОГО
УПРАВЛЕНИЯ.
№ 8958.
Гор. Тифлис.
«По агентурным сведениям, полученным начальником Тифлисского охранного отделения
в г. Тифлисе в настоящее время находится Семен Аршаков Петросян (Тер-Петросов и Тер-
Петрусов), бежавший из психиатрического отделения тифлисской Михайловской
больницы и разыскиваемый циркуляром департамента полиции от 21 октября 1911 года
за № 120480/169, ст. 22130.
Он привез .в Тифлис динамит и маузеры с целью организации какого-то ограбления в
Батуме или по линии Закавказской ж. д. от Батума. Петросян перекрасился в брюнета,
одевается в черный пиджак, белые брюки, соломенную шляпу, носит черные очки. Он
был в Сиг- нахе, подыскал там четырех человек, обещавших принять участие в
предположенном ограблении.
В г. Одессе, когда он направлялся на Кавказ, Тер-Петросянц встретился с Иваном
Мандасаизе, своим знакомым. Последний является соучастником задуманного
Петросяном ограбления. Манджаваидзе — слесарь, находится теперь в г. Батуме.
Приметы его: лет 29, высокого роста, брюнет, с черными длинными усами и бородкой
буланже; одет в черный пиджачный костюм и черную шляпу.
Сообщая о сем для разработки выяснения личности, связей, преступной деятельности
Манджаваидзе, розыска и ареста Тер-Петросяна, Кавказское районное охранное
отделение просит о последующем не отказать сообщить району.
Подписал ротмистр фон-Гоерц»*.
* Камо в это время несколько раз приезжал в Баку. Однажды он поехал в Петербург, откуда вернулся через
некоторое Бремя очень довольный, что Красин, несмотря на то, что в то время не работал активно в партии,
принял его очень хорошо и достал ему необходимые для нового предприятия деньги. «Хотя, — говорил
Камо, — он сказал мне, ты ведь действительно сумасшедший, что берешься сейчас за такое дело. Но
Никитич (так звали в партии Красина) остался старым Никитичем. Только Ильич да он всегда понимали меня
и верили мне>. Кажется в этот приезд, по словам Камо, он был чуть не арестован в Тифлисе. Он был одет,
выезжая из Тифлиса, крестьянином-грузином. На вокзале он увидал околоточного с собакой-ищейкой. Та
сразу бросилась на него. «Я,— говорит Камо, — не растерялся, начал обнимать собаку и говорю
окружающей толпе: вот эту собаку у меня украли, когда она была трехмесячным щенком. И вот она меня
узнала, видите, какая хорошая собака, как любит она первого хозяина». И рассказал толпе любопытных
длинную историю, как украли собаку. Околоточный растерялся, а Камо вскочил в отходящий поезд. — М. Л

АРЕСТ КАМО. СУД И ПРИГОВОР
Вскоре после приезда Камо, 24 сентября 1912 года, на Коджорском шоссе в трех верстах
от города было произведено нападение на следовавшую из Тифлиса почту. Нападавших
было человек восемь. Они бросили три бомбы в охрану. Три стражника и ямщик
оказались убитыми, стражник и почтальон ранеными. Раненый стражник стал
отстреливаться. Поднялась тревога. Нападавшие не проявили ни находчивости,
отличавшей прежние акты Камо, ни твердой спайки. Они бросились бежать, не взяв
денег. Четверо из них скрылись в городе.
Заработала охранка, поплыли в руки следователей «агентурные сведения», на этот раз
отличавшиеся той подозрительной точностью, которая обычно указывает на присутствие
предателя либо в недрах преследуемой группы, либо в ближайшем ее окружении.
В первые же дни после неудавшегося экса начальником сыскного отделения были
получены указания, что одним из главарей этого дела был некто Гиго, бомбист-террорист,
участвовавший в целом ряде террористических выступлений с бомбами в Закавказье, а
затем в Персии*. Были получены указания, что Гиго выехал в одну деревню близ села
Сагареджо. Туда были для наблюдения командированы агенты полиции.
Гиго (т. Матиашвили) был близким товарищем Камо и считался одним из специалистов по изготовлению
бомб по образцу Камо. Он был арестован и умер на каторге. — Б. Б
Одновременно охранка узнала, что близкими соучастниками организации нападения
были женщина-грузинка и молодой человек, которым было поручено приобретение
необходимых предметов и между прочим ваты, пропитанной полуторахлористым
железом для остановления кровотечения при поранениях. Кроме того агентура охранки
стала по дошедшим до них слухам разыскивать неизвестного почтового чиновника,
давшего организации необходимые сведения. Несколько позднее, были получены
указания, что непосредственными участниками нападения были некто по кличке Камо и
бывший административно-высланный по имени Мартирос.
По подписям на пакетике кровоостанавливающей ваты полиции удалось захватить в свои
руки один из концов нити, ведущей к ядру боевой группы: аптекарские служащие
восстановили в памяти приметы покупавшей ваты женщины и молодого человека,
который поджидал ее на улице. После тщательного розыска стала известной квартира
женщины, жившей по паспорту на имя Марии Майсурадзе в доме № 14 по Саперной
улице.
За этим домом было установлено наблюдение. Около четырех месяцев охранка
тщательно следила за каждым шагом заподозренных лиц, пользуясь к тому же
«агентурными сведениями», давшими возможность в точности установить личность Камо.

Лишь 10—11 января полицейским властям
удалось арестовать всю группу, взятую ею
под наблюдение. Всего было арестовано 18
человек.
В своем докладе о поимке Камо тифлисский
полицмейстер сообщает, что «из числа
арестованных именовавшиеся Николаем
Трайчевым и Михаилом Жгенти сознались,
что первые из них Григорий Осипович
Матиашвили, а второй Семен Аршакович
Тер-Петросянц».
9 февраля 1913 года арестованного и
закованного в кандалы Камо приводят в 11
уголовное отделение Тифлисского
окружного суда для освидетельствования
его умственных способностей. И Камо, и
прокуратура и врачи знали, что это пустая
формальность. С симуляцией было
покончено: после побега из Михайловской
больницы и новых выступлений ничто не могло спасти Камо. Ответы его врачам на этот
раз резко отличаются от ответов предыдущих освидетельствований. Они коротки, резки,
небрежны. Камо теперь безразлично, поверят или не поверят слушатели его
запамятованиям. Все его «не помню» имеют в виду не врачей, а следователей и охранку.
Ряд отрицаний («я не бежал». «Брагина я не знаю» и др.) произносится на всякий случай,
чтобы не связывать себе руки во время следствия. Камо не сдается, но в словах его
чувствуется уверенность в полной безнадежности борьбы.
Протокол
1913 года, февраля 9-го дня. Тифлисский окружной суд в г. Тифлисе в 11-м уголовном
отделении, открыл распределительное заседание в следующем составе:
товарищ председателя Е. В. Чемесов; члены суда Н. А. Ястржебский и Н. Ф. Ильяшенко;
врачи Бродзели, Зенкевич и Яшвили; при помощнике секретаря Н. Г. Берзенове и в
присутствии товарища прокурора Н. Г. Ткачева.
Рассмотрению суда подлежало дело об освидетельствовании умственных способностей
Семена Аршакова Тер-Петросова, обвиняемого по 2 части 192 статьи уголовного
уложения и 13,12, 1627, 1632 и 1634 статьям уложения о наказаниях и 279 статьи XXII кн.
св. в. пост.
Заседание началось в 12 час. 15 минут пополудни.

В заседании суда по подробном докладе членом суда Н. Ф. Ильяшенко обстоятельств
дела был введен под охраной стражи подлежащий освидетельствованию и на
предложенные ему вопросы он отвечал:
1.	Как вас зовут? «Семен Аршаков Петросов».
2.	Сколько вам лет? «40 лет».
3.	Откуда вы прибыли? «Оттуда из полиции».
4.	А как вы попали в полицию? «Сказали «стой», «руки вверх» и взяли».
5.	Раньше не содержались ли вы под стражей? «Раньше я не содержался».
6.	Не принадлежали ли вы к какой-нибудь партии? «Я революционер».
7.	Чем вы занимаетесь? «Путешествую».
8.	15 августа 1911 года где вы находились? «Не знаю».
9.	Не были ли вы тогда в тифлисской Михайловской больнице? «Не помню».
10.	А помните ли вы, что вы из Михайловской больницы бежали? «Я не бежал, ничего не
знаю».
11.	Вы не участвовали в разбойном нападении, во время которого похищены деньги? «Не
участвовал».
12.	Где вы раньше бывали? «За границей».
13.	Кто же давал вам деньги на выезд за границу? «Деньги брал я у своих».
14.	Учились ли вы и где? «Учился я в гимназии, тут».
15.	Откуда вы житель? «Я из Тифлиса».
16.	Знаете ли вы Джаваиру, Арусяк и Сандухту и где они в настоящее время? «Знаю, но где
они не знаю».
17.	Писали ли вы письма сестрам? «Писем сестрам я никогда не писал».
18.	Знаете ли вы Брагина и приносил ли он что-либо вам? «Брагина не знаю и ничего ко
мне он не приносил».
19.	Не помните ли вы, что вы распилили себе кандалы на ногах? «Я не помню и помнить
все невозможно».
20.	Значит вы забыли? «Да, забыл».
21.	Где эти люди, которые вам давали деньги? «У меня везде знакомые есть, они у меня и
за границей».

22.	Чем вы занимались за границей? «Встречался и беседовал с товарищами, а также
занимался литературой на грузинском языке в разных журналах».
23.	Так вы и не помните, что раньше содержались в больнице? «Совершенно не помню».
24.	Не помните ли, что вы в позапрошлом году приходили сюда с какой-то птичкой в руках
(при этом свидетельствуемому врачом Бродзели было указано именно то самое место,
где свидетельствуемый стоял при прежнем освитедельствовании)? «Был ли я здесь когда-
нибудь не помню, не помню ничего относительно птички».
25.	Видели ли вы меня здесь когда-нибудь (вопрос задал врач Яшвили)? «Не помню».
26.	Вы совершили нападение на почту на Коджорском шоссе? «Это говорят все мои
враги».
27.	В позапрошлом году в августе месяце где вы находились, не были ли вы в Тифлисе,
скажите категорически? «Где я был не помню, в Тифлисе меня не было, категорически
говорю, что я находился тогда где-нибудь в другом городе».
28.	Где именно вы были за границей? «Везде я был и сидеть на одном месте я не могу».
29.	В Париже вы были? «В Париже был».
30.	Деньги все время вам давали ваши товарищи? Как они могли дать таковые, когда
последних потребовалось бы на ваше путешествие не мало? «Все время деньги мне
давали товарищи, и путешествие мне обходилось недорого, очень мало».
31.	Где еще кроме Парижа вы были за границей? «Был я в Италии, во время войны ее с
Турцией, и участвовал в этой войне в качестве добровольца».
32.	На чьей стороне вы были и назовите один из городов, под каковыми вы участвовали в
сражениях? «Я был со стороны Италии, названия городов забыл».
33.	Вы говорите по-итальянски? «Немножко знаю по-итальянски».
34.	Скажите какую-либо команду на итальянском языке? «Команду я не помню».
35.	Кто еще с вами был в качестве добровольцев? «Многие были, армяне, грузины и
русские».
36.	Как вы не помните команду, если только были на войне Италии с Турцией, ведь
команда не могла же быть иначе, если не по-итальянски? «Кроме меня там были и другие
— грузины, армяне и русские».
37.	Ну хорошо, но команда не могла же быть на грузинском, русском или армянском
языке? Свидетельствуемый ничего на это не ответил.
38.	В который раз вы в этом помещении? «Я тут в первый раз».

39.	Вы говорите, что вам сорок лет от роду, а в котором году вы родились? «Да мне сорок
лет и родился я в 70—80 году».
40.	Какой теперь год? «913 год».
41.	Какой месяц? «Какой месяц не знаю. Посадили в такую камеру, что ни дня, ни месяца
человек знать не может».
По предложению врачей свидетельствуемый разделся и был осмотрен врачами. Врачами
при осмотре был сделан ряд уколов булавкой в разные части тела и свидетельствуемый
почувствовал укол только в правом боку. После этого свидетельствуемый сам же оделся.
Затем были поставлены вопросы, и по получении ответов на таковые от врачей и по
выслушивании заключения товарища прокурора суд постановляет:
«...Смешанное присутствие нашло, что по всем имеющимся в деле данным нет никаких
оснований допустить наличность у свидетельствуемого психического расстройства в той
или другой форме, а потому согласно заключению прокурора постановило: признать, что
обвиняемый Семен Аршаков Тер-Петросов в настоящее время не страдает расстройством
умственных способностей».
«На сей раз его держали крепко, — вспоминает защитник Камо. — Агенты царского
правительства не могли простить Камо ни того, что он так долго дурачил их мнимым
сумасшествием, ни его смелого побега: Камо снова грозил военный суд и виселица. Из
взаимоотношений наших ясно, как и кем я был приглашен защищать Камо в суде. Это
было моею прямой обязанностью, как личного друга и партийного товарища, но это была
печальная обязанность. Никакая защита не могла его спасти. Палачи злорадствовали
открыто. Целью моею было не столько придумывать «смягчающие обстоятельства»,
сколько пользуясь правами защитника, облегчить ему заключение и быть возле него. Я
мог в любое время навещать его и беседовать с ним наедине. Я думал, что мне придется
его успокаивать. Но он был совершенно равнодушен к нависшей над ним угрозе. Он
верил почему-то, что и на этот раз удастся ускользнуть от петли, был весел и живо
интересовался партийными делами. Считаю нужным напомнить современникам Камо и
довести до сведения тех, кто позже его пришел в жизнь, что меньшевики и на этот раз
попытались опорочить его имя. Они стали распространять слухи, будто Камо выдает
товарищей, которые имели к нему хотя бы отдаленнейшее касательство. Я засел за его
дела. Камо давал следователю очень обширные и очень сбивчивые показания. Путал без
конца, так что следственная власть никак не могла привлечь никого к ответственности в
связи с его показаниями.
И товарищи и власти лихорадочно готовились к процессу. И для тех и для других было
ясно, что исходом процесса могла быть только смертная казнь через повешение».
Камо привели в Метех в кандалах и наручниках. «Особый надзор, особый режим был
установлен для него. Волею судеб я раньше его очутился в Метехе, в камере под ним, —
вспоминает один из его ближайших товарищей, — этажом ниже. Дни его были сочтены.

Дней через десять или через две недели его должны были казнить. Как будто нет
спасения. И я и он это чувствовали. Нужно было списаться с ним, потолковать. Может
быть, удастся опять сбежать и еще один раз посмеяться над смертью? Списаться было не
легко. Десятки глаз смотрели за всякой передачей. Наконец, я решил рискнуть. Склонил
на нашу сторону уголовного, который раздавал по вечерам керосиновые лампочки.
Уговорил его отнести Камо мою лампу и сказать, что я специально для него прислал свою
хорошую лампу. В колпаке лампы лежало письмо. Я знал, что в нем проснется
заговорщик, и он поймет, что лампа прислана неспроста. И, действительно, он понял.
Прислал ответ, в котором писал дословно следующее: «Я понял, нашел письмо. Со
смертью я примирился. Совершенно спокоен. На моей могиле давно бы могла вырасти
трава вышиною в три сажени. Нельзя же все время увиливать от смерти. Когда-нибудь да
нужно умереть. Но все- таки попытка — не пытка. Постарайся что-нибудь придумать.
Может, еще раз посмеемся над врагами. Я скован и не могу ничего предпринять. Делай,
что хочешь. Я на все согласен». Товарищи принялись разрабатывать грандиозный план,
но, когда почти все была готово, дело наше провалилось. Было мучительно. Засыпался и
я. Перевели меня в другую, рядом с ним, камеру. Веселее стало. Перестукивались через
стену. Строили планы побега. Он был спокоен самым подлинным образом. Приближался
день суда. Товарищи старались оттянуть суд, чтобы успеть с организацией побега. Дело
налаживалось, но шло туго. Совсем уже подошел день суда. Тень смерти опять витает в
нашем «смертном коридоре». Закованы были мы оба. Он все время был занят своими
кандалами. Он их чистил, и они у него всегда блестели. Обращал внимание на эту мелочь.
Помню раз я прошел мимо него в кандалах. Он посмотрел, замолчал что-то. Я думал, что
на него произвело впечатление, что он увидел меня в кандалах, но через несколько
секунд он смеясь сказал: «Обменяемся кандалами, твои лучше моих». Я сказал, что
кандалы у нас одинаковые. «Почему тебе лучше идут кандалы?». Мы смеялись. Ожидал
он смерти долго. Я больше беспокоился, чем он. Но случилось совершенно неожиданное.
Судьба опять улыбнулась. Подошло празднование трехсотлетнего юбилея дома
Романовых. За прошлое смертная казнь отменялась. Значит, он будет жив. Но палачи
Николая старались закончить дело до акта амнистии. Не удалось им это».
Конечно, если уж Камо равнодушно относился к смерти, то каторга и вовсе не была
страшна для него. И друзья его и враги были одинаково убеждены в том, что нет такой
каторги, из которой он не ушел бы. Возникало поэтому опасение, что его застрелят по
дороге в суд или в тюрьму «за попытку к побегу». Кто знал Камо, тот без труда поверил бы
официальной версии, и злодеяние прошло бы безнаказанным. «Поэтому путь Камо из
Метех в окружной суд и обратно,— рассказывает его защитник,— был самым опасным и
темным пунктом в его тюремной жизни последнего периода. Это сознавали и сам он и его
товарищи.
Если не ошибаюсь, на суд его везли в экипаже с чрезвычайно большим казачьим конвоем.
Во время судебного заседания он держал себя необычайно гордо и смело, как будто не
его судили, а он судил. Он не отрицал фактов, которые касались его лично и не давал
судьям точно так же, как раньше следователям, никаких реальных данных о других лицах.
Защита моя поневоле была очень бледной».

2 марта 1913 г. Камо был приговорен к смертной казни через повешение с заменой казни
двадцатилетней каторгой. Возвратившись из суда, он печально сказал соседу: «Не
хотелось мне по манифесту избавиться от смерти. Лучше бы своими средствами. Но все
равно — долго я сидеть не буду. Я отомщу им за свое спасение».
Первое время Камо оставался в Метехском замке — в коридоре смертников. Но
каторжников тут не оставляют надолго. Его должны были перевести в центральную
Россию через Харьков. В Харьков его перевели только в марте 1915 г. Мы уже отмечали
неудачную попытку к побегу, который товарищи его организовали в Метехском замке. Но
и после этой неудачи Камо ни на одну минуту не переставал мечтать о побеге. Мечта его
чуть было не исполнилась при переводе его из Тифлиса в Харьков. Совершенно
случайные и незначительные обстоятельства стали на пути, и дело снова провалилось. Об
обстоятельствах этой попытки агентам самодержавия ничего не было известно и потому о
ней нет официальных документов. Рассказывали о ней нам сестра Камо Джаваира и
Нушик Заварян. Мы воспользуемся воспоминанием последней, напечатанным в журнале
истпарта ЦК КП(б)Г «Революциис Матиане».
«В 1915 г. я работала в Балаханах в Баку и давала частные уроки. В одну холодную ночь,
возвратившись часов в одиннадцать домой, слышу нервный стук в окно. Открываю дверь
— передо мною т. Джаваира, живущая постоянно в Тифлисе. Джаваира попросила меня
поскорей одеться и ехать с ней в город. Только по дороге, в вагоне, она объяснила мне
причину своего прибытия в Баку. Брата ее т. Камо должны были провезти в харьковскую
каторжную тюрьму. Камо прислал ей из тюрьмы письмо с обширным планом побега.
Нужно было все приготовить в очень короткий срок, так как этап задерживался в Баку
только два дня. План нам показался несколько фантастическим, но, зная Камо, мы
надеялись, что он и на этот раз ухитрится спастись из рук самодержавия.
Около часу ночи мы пришли к т. Степану Шаумяну. Разбудив его, мы рассказали ему план
побега. Тов. Степан выслушал нас внимательно и ушел доставать деньги, так как в ту пору
у организации совершенно не было средств. С трудом он добыл сорок рублей. Вместе с
тем он посоветовал выполнить все поручения т. Камо с наибольшей точностью и не
сомневаться в успехе дела< План Камо был таков: по дороге он должен был усыпить
своих караульных снотворным порошком, распилить кандалы и бежать. Затем
переодевшись в костюм, который должен был доставить товарищ, едущий в том же
поезде, и загримировавшись, он предполагал скрыться в ближайшем городе. Нам
поручалось найти надежного товарища. Таковым был т. Бесо Геленидзе, который
проживал в Баку нелегально и когда-то состоял в боевой дружине, возглавляемой Камо.
Нелегко было нам изготовить пятьдесят снотворных пирожков для стражи. Дело это
урегулировала врач Елизавета Сарумова. Она ночью обошла всех знакомых врачей и
достала все необходимое. Пирожки были готовы.
Утром мы разыскали т. Геленидзе, купили для Камо шляпу, белье, костюм, ботинки,
чемодан и проч. Пилку нашли только одну, замесили тесто и, положив ее туда, выпекли
хлеб. Деньги же положили в коробку от спичек с ненадорванной бандеролью.

Настал день отбытия этапа. Мы сильно волновались. Мы знали, что охрана была усилена
и что следят за этапом очень внимательно. Видно было, что власти боятся побега Камо и
принимают все меры предосторожности. Но вот появляется и Камо. Конвойные разгоняют
публику. Камо одет в арестантскую куртку, шагает свободно и бодро. Кандалы едва
видны, слышно только их позвякивание. Мы бросаем ему цветок, чтобы обратить на себя
внимание. Обмениваемся взглядами, и Джаваира быстро передает ему хлеб и коробку
спичек.
Несмотря на все попытки я никак не могла добыть билет на поезд Камо. Сколько мы ни
упрашивали уступить нам билет, уверяя, что мы едем к умирающей матери, из этого
ничего не вышло. Раздался третий звонок. Геленидзе с большим трудом пробрался без
билета в вагон, смежный с арестантским вагоном.
Поругались мы сильно с кондуктором, который не пускал Геленидзе, отдали Геленидзе
все свои деньги для уплаты штрафа и просили ни в коем случае не оставлять поезда.
Прошла неделя. Новостей не было никаких. Но вот возвратился т. Геленидзе с печальным
известием, что побег не удался.
Тов. Камо щедро угостил снотворными пирожками своих конвойных. В конце концов они
все заснули. Камо вышел в уборную, чтобы распилить кандалы. Он предупредил т.
Геленидзе, чтобы у того все было наготове. Он уже распилил кандалы на одной ноге,
принялся пилить на другой, но в эту минуту пилка переломилась. Бежать же в кандалах
значило итти на верную гибель. Камо посоветовал т. Геленидзе сойти на ближайшей
станции, сам же в ужасном настроении возвратился на место. В письме из Харькова т.
«Камо с горечью упоминал об этой неудаче, но не терял надежды, что ему все-таки
удастся освободиться из этой живой могилы»...
КАМО В КАТОРЖНОЙ ТЮРЬМЕ
И вот началась томительно однообразная тюремная жизнь. Казалось исчезли все
надежды на освобождение. Камо мог повторить слова поэта о ближайших товарищах,
упрятанных в различные каторжные тюрьмы: «Иных уж нет, а те далече».
«Камо отбывал наказание в уголовной каторжной тюрьме, — рассказывает С. П.
Медведева-Петросян. — Много часов в день он проводил за принудительным трудом.
Арестанты шили белье, плотничали, плели корзины. Благодаря этому Камо много
времени проводил в среде уголовных. В мастерской и во дворе что ни день
разыгрывались омерзительные сцены. Нравы в тюрьме были жестокие. Не говоря уже об
опасности, постоянно угрожавшей Камо со стороны товарищей по заключению, ему
приходилось остерегаться и начальства, ибо на всякое, столь обычное при каторжном
режиме, оскорбление он ответил бы смертельным ударом в ответ, на который также
получил бы пулю или веревку.

Однако, скоро заключенные по-своему оценили Камо. Оценка их вылилась в почетной
кличке «большой Иван». Этот «чин» поставил его в относительно сносное положение.
Чтобы избежать столкновений с начальством за неснимание шапки и не поступаться в то
же время своим самолюбием, он даже в большие морозы выходил на двор с непокрытой
головой».
В одном из писем к сестрам он сообщает «свой харьковский адрес»: «Временная
каторжная тюрьма, главный корпус, отд. 2, камера № 15». Письма, к сожалению,
сохранившиеся лишь в небольшом количестве, отражают по-новому личность Камо, и мы
приведем несколько выдержек из них.
Камо неизменно успокаивает близких насчет своего физического и душевного состояния.
Почти во всех письмах он повторяет стереотипные фразы: «Я жив, здоров и очень бодр».
«Я жив, здоров и бодр, жду лучшего будущего». «У меня железная натура и все для меня
нипочем».
Лишь один раз, повидимому, после тяжкой болезни (желудочной) Камо изменяет эту
фразу: «Я жив и немножко здоров, но очень бодр и не теряю надежды на лучшее
будущее».
К сестрам он относится с большой любовью и заботой. Хотя в одном из своих писем Камо
и отрицает это, но в нем в период каторги чувствуется уклон к аскетизму. Это может быть
единственная болезненная черта, которую каторга привила этой сильной и цельной
натуре. «Относительно развлечений и театров я скажу вот что: лично я и в России и за
границей знаю несколько очень крупных личностей, которые за всю жизнь и четырех раз
не были в театрах и ничего от этого не потеряли». «Больше же всего прошу тебя, — пишет
он сестре в Петербург 17 ноября 1913 г., — вести жизнь честную и нравственную, не
увлекаться минутными наслаждениями, так как человека ничто так не разрушает и
физически и морально, как безнравственность. Чтобы ты не подумала, что я проповедую
аскетизм, я приведу примеры светских людей: Огюста Бланки, М. Бакунина, Н. Морозова
и т. д. — все они томились по двадцать, тридцать лет в мучениях, но опять-таки благодаря
своей воздержанности и нравственности они перенесли все и жили еще долгое время с
юношеской бодростью и энтузиазмом».
«А что касается меня,— пишет он в письме от 30 марта 1914 г., — я жив, здоров и бодр до
невозможности, а также ни в чем не нуждаюсь, так как даже чересчур заботятся обо мне
тетка и сестры».
Вообще этот железный человек был очень чувствителен ко всему, что касалось его
близких не только по крови, но и по работе, по мировоззрению людей. Понятно, что в
письмах того времени (из каторги) он не мог поминать идейных своих товарищей.
По правилам каторжной тюрьмы Камо имел право писать лишь одно письмо в месяц.
Поэтому он писал, так сказать, коллективные письма, начинавшиеся обыкновенно так:
«Здравствуйте дорогие, милые сестрицы».

Был момент, когда даже в каторжной тюрьме Камо блеснул луч надежды на побег. Луч
этот, если можно так выразиться, тщательно законспирирован в письмах Камо к сестре
Джаваире, и только при ее расшифровке невинные на первый взгляд фразы о некоем
«Андрее», который «хочет поступить в университет» и которого предполагает снабдить
средствами Джаваира, вскрывают перед нами подготовку к побегу.
«Андрей» — это Камо, «университет» — это освобождение, «денежная поддержка» —
это предметы, связи и деньги, нужные для побега. 5 июля 1915 года Камо пишет сестре:
«Еще вот я особенно просил бы вас постараться устроить дела Андрея как можно скорее,
так как он любит все скоро или же начинает печалиться. Итак, чем скорее сдаст
государственные экзамены и заработает денег». Однако, дело, видимо, налаживалось
очень медленно. 7 февраля 1916 г. Камо снова проявляет заботу об «Андрее». Год назад
«Андрей», видимо, уже кончал курс университета, но за истекший год он не только не
ушел вперед в науках, но даже попятился назад. «Получил, дорогая Джаваира,— пишет
Камо,— твое письмо и очень, очень рад твоему решению, что ты хочешь на свой счет дать
возможность окончить университет. А что касается времени,— то три или четыре месяца
не очень много. Но только прошу, чтобы именно через четыре месяца была дана
возможность окончить, а то всякое откладывание на учащихся вообще отзывается плохо,
а на Андрее в особенности. Дорогая, благодарю за решение и желаю успеха».
Нетерпение, видимо, с прежнею силою охватило Камо. Он готов, скрепя сердце, сжав
зубы, ждать четыре месяца, но требует точности и исполнительности.
Теперь он укоряет сестру в медлительности. Упреки его ставили Джаваиру в крайне
затруднительное положение. Каждый неосмотрительный шаг мог погубить Камо.
Тов. Джаваира впервые виделась с Камо в харьковской каторжной тюрьме в 1915 году.
Она хлопотала о том, чтобы начальство разрешило Камо выходить на работы. Участие в
общеарестантских работах увеличивало шансы на побег, но начальство колебалось, и
установленная Камо связь с начальником коробочных мастерских Вайном пока не давала
конкретных результатов.
В 1916 году сестрам Камо и его товарищам пришлось заново пережить ряд волнений из-
за Камо. Камо придумал отчаянный план побега, который показался его близким
чрезвычайно опасным по последствиям и вряд ли выполнимым. Камо решил
притвориться покойником, а затем бежать из мертвецкой. Чтобы довести себя до
необходимого состояния и приобрести подходящий для покойника цвет лица, Камо стал
пить настой на махорке. Он худел и желтел с каждым днем.
Когда Джаваира приехала в Харьков, Камо послал к ней заведующего коробочной
мастерской Вайна для переговоров. Вайн доказал Джаваире невозможность побега через
мертвецкую: прежде чем отнести туда умершего арестанта, его ударяли большим
деревянным молотком по темени. Этот удар повлек бы неминуемую смерть Камо.
Испуганная Джаваира начала изыскивать более рациональные способы побега. Наиболее
простым показался путь через мастерские при помощи Вайна.

Но администрация тюрьмы попрежнему медлила с выпуском Камо на работы,
предупрежденная из Тифлиса насчет его склонности к смелым побегам.
Дело затягивалось. Камо волновался, приходилось отговариваться тем, что не все готово.
Тогда он стал осыпать своих близких упреками.
Наконец, в 1916 году, казалось, все было готово. Джаваира должна была выехать в
Харьков с довольно крупной суммой на руках, которую просил Вайн за пособничество к
побегу. Но именно в это время вследствие провокации произошли аресты в Тифлисе, в
результате которых сели и сестры Камо. Камо остался без непосредственной поддержки.
Близкие скрыли от него арест Джаваиры. Ему было сообщено, что она заболела тяжелым
воспалением легких.
Но вот настает февраль 1917 года. Камо, всегда такой спокойный в письмах, выдает
трудно сдерживаемую тревогу. Почему его до сих пор не освобождают, кто те люди, что
взяли в свои руки власть, не забыли ли о нем товарищи?
Он трезво оценивал политическую ситуацию тех дней и вполне по-большевистски был
недоволен тем, что власть оказалась в руках буржуазии. Вот его письмо:
«5 марта 1917 года. Здравствуйте, дорогие сестры! Вот что, дорогие: старый строй
сменился новым. Н о я ничего не ожидаю хорошего, так как люди, взявшие власть в свои
руки, как мне кажется, неспособны что-нибудь сделать дельного, хотя они и выпускают на
волю политических, у которых 102 статья и I и II части за экспроприации. Дорогие! вы не
переоценивайте момента и не волнуйтесь обо мне. Меня еще не выпустили, и я не знаю
выпустят ли, хотя все знают, что все мои дела сделаны для революционных целей. Если,
несмотря на все, меня не освободят, вы не хлопочите и не просите никого обо мне. Если
они забудут меня, тем лучше для меня и тем хуже для них. Только прошу, дорогая
Джаваира, приехать ко мне возможно скорее, и если ты будешь обманывать меня
обещаниями как до сих пор, то имей в виду, что от меня более писем не получишь, и я
порву с вами всякие сношения».
Угроза «порвать сношения», видимо, вызвана тем, что Джаваире не удалось наладить
побег, и Камо полагал, что она откладывает попытку организации его, боясь неудачи и
несомненной в таком случае расправы с беглецом. Только такими мыслями Камо можно
объяснить дальнейшие его слова и неожиданное, несвязанное с текстом упоминание о
пресловутом «Андрее». «Хотя порвать мне очень трудно будет, но что же делать, когда
тебя не уважают, как личность и жалеют, как несчастного брата. Эта жалость для меня
большое оскорбление. Я замечал ее и до сих пор, но терпел и думал, что свидимся и
поговорим. Это до сих пор под разными предлогами тебе не удалось. Я жив, здоров и
очень, очень бодр. А денег Андрей не получал и говорит, что и не следовало присылать,
так как не было нужно».
Нетерпению т. Камо вскоре был положен конец: 6 марта, т.-е. на следующий день после
написания этого письма, его освободили из харьковской каторжной. Еще раз победа над
смертью!

ОТРЯД КАМО
Для того, чтобы ближе подойти к Камо и понять его трагически-необычайную жизнь,
нужно хоть вкратце познакомиться с той средой, с той группой бойцов, среди которых
прошла его жизнь.
Ни на одну минуту нельзя забывать, что вся деятельность Камо и возглавляемой им
группы протекала под непосредственным руководством большевистских организаций.
Закавказская большевистская организация, во главе которой стоял выдающийся ленинец
т. Сталин, строго контролировала каждый шаг этой группы и в частности Камо, в корне
пресекая всякие чрезмерные увлечения формами партизанской борьбы, вводя их в
определенные рамки, подчиняя основной задаче боевого воспитания масс — подготовки
вооруженного восстания. Партия использовала «эксы» как ответную форму борьбы на
разгул реакции, на борьбу с самодержавием, насаждая среди членов группы строгую
дисциплину, воспитывая их в духе беззаветной верности партии и революции.
Камо и его группа являлись лишь верными, беззаветными исполнителями поручений и
воли партии. Твердое партийное руководство, никогда не ослаблявшееся, объясняет тот
факт, что большевистские эксистские группы до конца остались верным
дисциплинированным отрядом партии, в то время как меньшевистские группы
совершенно оторвались от своей организации и их участники превратились в самых
обыкновенных бандитов.
Члены большевистской боевой группы совершали не только террористические акты и
эксы. Каждый из ее членов выполнял и много других партийных заданий. Эта группа
являлась военной организацией нашей партии, ее дружиной, которая заботилась о
приобретении оружия, но в то же время вела работу в ячейках, занималась печатанием,
транспортом нелегальной литературы, пропагандой, агитацией, освобождением из тюрем
арестованных товарищей, технической подготовкой к восстаниям и т. д.
Группа Камо состояла из смельчаков и героев в подлинном значении этого слова. Каждый
из ее участников готов был во всякую минуту пожертвовать жизнью за общее дело
трудящихся. Этим объясняется, что небольшая дружина Камо в течение почти десятка лет
терроризовала правительство своей революционной работой на огромной территории
Закавказья и России.
По преданности делу трудящихся, по смелости и самоотверженности многие из членов
названной группы не уступали Камо.
Укажем некоторые экспроприации, совершенные в различное время либо всей группой,
либо отдельными ее членами:
1)	экспроприация в Тифлисском ломбарде (Е. Ломинадзе и В. Каландадзе);
2)	нападение на почтовый поезд по Чиатурекой ж.-д. ветке (взято 21 тысяча рублей);

3)экспроприация почты на Коджорском шоссе (взята 21 тысяча рублей);
4)	экспроприация на Эриванской площади в Тифлисе;
5)	вторая экспроприация на Коджорском шоссе и др.
При активном участии членов группы были произведены следующие крупные акты:
1)	освобождение из бакинской тюрьмы т. Ф. Чубинидзе;
2)	подкоп в Кутаисской тюрьме, благодаря которому бежали тридцать шесть
политических заключенных, из которых нескольким угрожала смертная казнь;
3)	освобождение т. Камо из психиатрической больницы и др.
В Тифлисе члены группы, по свидетельству т. Ломинадзе, имели конспиративные
квартиры в различных частях города. Одна квартира помещалась на Вере, на Петровской
улице, № 35; другая в том же районе на Млетской улице; третья в Чугуретах (левый берег
реки Куры), на Гончарной, № 14; четвертая в Арсенальном переулке, № 5. Вано
Каландадзе и Б. Купрашвили жили на Михайловском (ныне Плехановском) проспекте у
фотографа Магалова под видом студентов. Почти все товарищи снабжены были
паспортами производства автора этих строк, а различного рода свидетельствами снабжал
группу также т. Ломинадзе. Члены группы не прописывались в полицейских участках,
чтобы при аресте на улице (при повальных обысках и облавах это могло случиться
ежеминутно) сказать, что они приехали в день ареста и не имеют квартиры.
Взятые по двум экспроприациям деньги (в Кутаисе и в Чиатурах) были полностью
пересланы в Петербург, и члены группы часто испытывали тяжелую нужду, перебиваясь
впроголодь на одном хлебе и сыре. Если у кого-нибудь случались получки, все сообща
покупали муку, а Бабе и Маро Бочоридзе пекли из этой муки хлеб. Бывало, посылают
товарищи кого-нибудь из своих за деньгами, он до вечера рыщет безрезультатно, а они
ждут голодные. Какое было веселье, когда товарищ являлся с хлебом, колбасой и
папиросами!
Члены группы вооружены были почти исключительно револьверами системой Маузера. Т.
Камо впоследствии добыл для них револьверы системы Марса: система Марса была
новее Маузера и считалась более удобной. Было у группы много бомб обыкновенного
образца. Впоследствии Камо привез из Петербурга динамит, как они его называли,
«столыпинской системы»*. Название это произошло от того, что данный сорт динамита
был впервые применен эсерами для взрыва квартиры Столыпина. Динамит этот обладал
очень большой разрушительной силой.
Снаряды с этим взрывчатым веществом были изобретены в нашей партийной лаборатории. Эсеры получали
снаряды от нашего боевого центра. — М. Л.

В свободное время члены группы регулярно тренировались в стрельбе и бомбометании.
Совершали они это, главным образом, на Вере около Черепашьего озера. Склады оружия
были на Млетской и на Петровской улицах и на Абасабадской площади. Часть оружия
хранилась в Арсенальном переулке у Б. Купрашвили и В. Каландадзе.
КАМО В ПЕРИОД ДВУХ РЕВОЛЮЦИЙ
В апреле 1917 года Камо приехал после освобождения из харьковской каторжной тюрьмы
в Тифлис. Долгие страдания не могли согнуть его могучей личности, но физически он был
почти сломлен.
Иногда посреди беседы он застывал с недоговоренным, словом на губах и с
невыразимою скорбью смотрел куда-то в даль. Особенно изнуряла его тяжелая болезнь
желудка.
И вот он опять в родном Тифлисе, среди товарищей и близких, окруженный и заботами и
уходом. В июле 1917 г. Камо уехал лечиться на минеральные воды в Уцера (быв.
Рачинский уезд Кутаисской губернии). Из Уцеры он вернулся в Тифлис 15 августа.
В это время во главе Грузии стояли меньшевики. Камо, конечно, очень не нравилось это
положение.
Он быстро восстановил силы, и «мятежный» стал снова «искать бурь», потому что для
него действительно только в революционных бурях был покой. Он решил повидать
человека, которого беззаветно любил и которому безоговорочно верил — Ильича, и
вместе с ним и с его помощью разрешить наболевшие вопросы. В конце августа Камо
поехал в Петроград. Но как раз во время пребывания Камо в Петрограде Ленину
пришлось скрываться от агентов Временного правительства, отдавшего приказ об его
аресте. Камо удалось повидаться только с Надеждой Константиновной Крупской. 15
сентября он возвратился в Тифлис. Через несколько месяцев ему снова пришлось выехать
в Россию.
В декабре 1917 года, по предложению т. Шаумяна, руководящие партийные организации
большевиков направили в Петроград т. Камо с письмом Шаумяна к Ленину.
Кроме того, нужны были материальные средства для работы, средств же этих, принимая
во внимание гигантские задачи, поставленные партией, в Закавказье было слишком мало.
Кубань и Дон в то время перешли в руки контрреволюционных элементов. Открытой
массовой борьбы с ними еще не было, она только-только начиналась. Закавказские
большевики были отрезаны от центра революции. В Закавказье господствовали
меньшевики, эсеры, муссаватисты и дашнаки.
Камо поехал по Военно-Грузинской дороге.

Препятствий на пути встречалось немало, однако, Камо посчастливилось, да его
огромный конспиративный опыт помог миновать многочисленные фронты. Немедленно
по прибытии в Петроград, он имел свидание сначала с т. Сталиным, а затем
одновременно со Сталиным и Лениным.
Очутившись снова в Тифлисе, Камо решил, не прерывая свою практическую постоянную
работу, восполнить пробелы в своем образовании. Он был до сих пор, по меткому
выражению тов. Мамия Орахелашвили, блестящим «техником революции». Но с победой
пролетариата в России, с установлением пролетарской диктатуры на пролетариат, на
партию, на каждого члена партии возлагалась величайшая задача строительства новой
жизни, нового бесклассового социалистического общества.
Подполье стало для Камо родной стихией. Таким законченным революционером-
подпольщиком встретил он октябрьскую победу. Что же произошло в октябре 1917 года?
Настеж распахнулись двери подполья и туда ворвался ослепительный свет Октябрьской
революции. Камо стоял на пороге этого подполья и увидел, как в один миг изменились
коренным образом условия жизни и работы. Плоды его (и многих других) героической
борьбы созрели и упали на землю. Вчера еще преследуемый и угнетенный класс сделался
господином положения, и, засучив рукава, стал строить свое государство. Теперь
пролетариат и партия предъявили спрос на работников совсем иного порядка.
Правда, победившему пролетариату и его партии еще приходилось напрягать все свои
силы в борьбе с внутренней и внешней контрреволюцией, но вместе с ожесточенной
гражданской войной партия с первых же дней повела гигантскую творческую работу по
перестройке всей жизни на новых социалистических началах. Строительство же новой
жизни требовало подготовки, повышения уровня своих знаний. И вот Камо приступает к
усиленным занятиям, восполнять свои пробелы, начиная буквально с азов.
«Начали мы с ним действительно с азов,— передает т. В. Цивцивадзе по арифметике, — с
простых действий по словесности — с русской грамматики. Письменные работы в первое
время ограничивались диктантом. Мы проводили вместе, буквально, целые дни. Для
того, чтобы не терять времени даже на ходьбу, он перевел меня к себе почти на полный
пансион. Комнату для меня он добыл рядом с тем домом, где жил сам.
Самым трудным для него был первый месяц. По всей вероятности, он это предвидел и
потому настоял, чтобы занимался с ним именно я, а не кто-нибудь другой. Действительно,
не будь с ним в это время близкого товарища, который уделял ему все свое внимание, он,
может быть, и не выдержал бы.
В первый раз за всю свою жизнь садился он за систематические занятия и при том за
такие, как арифметика и грамматика.
С каждым месяцем ему все легче и легче становилось работать, и к концу четвертого
месяца мы одолели намеченную нами программу.

Труднее всего давались ему русская грамматика и правописание. Но чем неприступнее
была крепость, тем ожесточеннее и упорнее наносил ей удары Камо. Иногда Камо бывал
занят чем-либо одним, а губы его шептали совершенно другое. «Что ты шепчешь Камо?»
— спрашиваю я. Он улыбается и отвечает: «Это я склоняю какое-то существительное или
спрягаю такой-то глагол». Если ему приходилось куда-нибудь или, он брал с собой книгу и
дорогой повторял урок. Помню, мы до поздней ночи засиживались с ним в его маленькой
комнате на Великокняжеской (ныне ул. Камо) улице. Когда мне надоедали сухие
предметы, я иногда пытался отвлечься и перевести разговор на какую-либо постороннюю
тему. Вначале он вспыхивал и оживлялся, особенно если тема касалась текущей политики
или воспоминаний о подпольной жизни, но через несколько минут останавливал меня и
улыбаясь говорил: «Не расстравляй раны. Давай бросим, такие разговоры серьезно
отвлекут меня». И мы возвращались к грамматике или к задачнику Евтушевского.
Легче всего ему далась математика. Четыре действия арифметики мы прошли легко и
быстро. Одновременно с дробями начали проходить геометрию, которую он полюбил
больше остальных предметов. Доказывать теоремы стало любимым его занятием. В
доказательства он вносил много оригинального и стремился избежать общеизвестных
приемов.
Жил он в то время, как всегда, настоящим спартанцем: не курил совершенно, вина не пил,
с женщинами не водился. Комната его была расположена во втором этаже над
подъездом в стороне от других комнат. Окна были открыты и днем и ночью. В комнате
находились только самые необходимые предметы: стол, два или три стула и жесткая
железная кровать. Вставал он задолго до восхода солнца. Занимался гимнастикой по
системе Мюллера, обливался холодной водой — только тогда брался за уроки. В
середине лета мы прекратили занятия с тем, что он позовет на помощь кого-нибудь
другого. Через некоторое время он, действительно, пригласил какого-то преподавателя, с
которым позанимался полтора или два месяца. Так он закончил курс своей учебы.
События всемирно исторического значения нарастали с необычайной быстротой. Фронт
гражданских схваток углублялся и расширялся. Усидеть в такое время за книгой было
свыше его сил. И он еще раз окунулся в волны революции, мечтая утолить душившую его
жажду деятельности».
Ради этой борьбы он сохранял свою жизнь ценою даже таких нечеловеческих физических
и моральных страданий, какие ему пришлось переносить в «сумасшедшем доме», как сам
он называл психиатрическую больницу.
Это было время героической борьбы рабочего класса против иностранной интервенции и
ставленников русских контрреволюционных генералов. После разгрома Колчака
основным врагом советской власти оставался Деникин. Всемерно поддерживаемый
интервентами, собравши вокруг себя основные силы российской контрреволюции,
Деникин вначале имел успех. Деникин берет Курск, подходит к Орлу. Казалось, на этот
раз «судьба» склоняется на сторону контрреволюции.

Но удачи Деникина лишь еще более укрепили волю рабочего класса и беднейшего
крестьянства к победе. Под руководством большевистской партии, во главе с великим
вождем мирового пролетариата Лениным и его лучшим соратником Сталиным страна
советов мобилизует все свои силы и бросает против Деникина новые и новые батальоны
беззаветных бойцов. Молодая Красная армия проявляет чудеса храбрости и геройства.
Фронтом против Деникина непосредственно руководит т. Сталин.
В тылу Деникина заработали партизанские отряды. Испытавшие на себе всю тягость
деникинских порядков трудящиеся крестьяне собираются под знамена большевиков,
которые организуют их в партизанские отряды, расстраивая тыл деникинского фронта.
В этой гигантской борьбе против Деникина «социалисты» всецело на стороне Деникина.
Грузинские меньшевики тоже не отстают от своих русских собратьев. Они всячески
стараются оказать посильную помощь Деникину, пропуская его военное снаряжение
(артиллерию и т. д.) через свою территорию, разрешая агентам Деникина вербовать свои
силы в Грузии, преследуя коммунистов, пользуясь случаем округлить «свои границы» за
счет советских земель.
Естественно, что в этих условиях большевику Камо было не до занятий алгеброй и
геометрией, и он со всем пылом революционера устремляется на фронт, где шла
беззаветная героическая борьба за полную победу над Деникиным.
Вместо деникинского фронта — Метех
Летом 1919 года, Камо вместе с Серго Орджоникидзе, с его женой Зиной и с женою
погибшего Алеши Джапаридзе, Варо Джапаридзе, отплыли на рыбачьей лодке из Баку с
тем, чтобы через Астрахань пробраться в Москву.
С согласия Ильича Камо организовал, главным образом из кавказцев, отряд, который
должен был проникнуть в тыл деникинских сил. Он составляет грандиозный план захода в
тыл деникинской армии и дезорганизацию этого тыла. Он разрабатывает его до
мельчайших подробностей. Замысел получился смелый и остроумный. Но Камо так
«основательно» подготовлял его осуществление, что в конце концов отстал от событий и,
не достигнув деникинского тыла, провалил весь свой план.
На отряд была возложена очень ответственная задача. Каждую минуту участников его
ожидала смерть. Выдержат ли они, все ли готовы погибнуть героями, или есть среди них
малодушные и предатели? Этот вопрос беспокоил Камо, и он решил подвергнуть
товарищей по отряду форменному испытанию. Но в проведении этого испытания
применил недопустимый метод, за что его сурово одернул Ленин.
Однажды утром Камо объявил своим дружинникам, будто поблизости появилась банда
хорошо вооруженных контрреволюционеров, в тридцать или сорок человек под
руководством какого-то полковника.

Дружинники вышли из Москвы по петроградскому шоссе и, пройдя около тридцати
километров, остановились у опушки леса. Отсюда Камо послал на разведку в разные
стороны четыре группы по три человека в каждой. Через несколько часов все группы
возвратились к отряду с сообщением, что в окрестностях все спокойно.
Камо почему-то нервничал и бранил товарищей за то, что они будто бы собрали не
точные сведения. Однако, немного погодя он развеселился и закричал.
— Не унывать, ребята, давайте упражняться в стрельбе!
Он подошел к сосне, отсчитал тридцать шагов и всадил в одну точку девять пуль из своего
маузера. Началась стрельба. Каждому хотелось показать себя.
Патроны были на исходе, автомобиль с боевыми припасами отстал от отряда... Вдруг
видят: к ним подходит офицер в форме царской армии с револьвером в руке и пять
солдат с ружьями на перевес.
— Руки вверх, красные мерзавцы! Ни с места!
Кое-кто из дружинников схватился за оружие. Напрасно, после стрельбы в цель патронов
не осталось ни у кого.
Камо поднял руки. Его отвели в лес. Через несколько времени оттуда донесся треск
ружейных выстрелов. Все поняли, что Камо уже нет в живых.
— Кто следующий? За мной! — приказывает возвратившийся после расстрела Камо
офицер. Ведут дружинника Разина. Он видит распростертый возле сосны труп Камо.
Изорванная рубашка окрашена кровью. Разина приготовили к расстрелу, потом хотели
повесить, но он все-таки не ответил ни на один из заданных ему вопросов. Когда его во
второй раз потащили к виселице, он потерял сознание. Очнувшись он увидел, что его
поочередно целуют то Камо, то офицер, в котором он узнал т. Атарбекова. Тем временем
Камо снова лег на землю. Но вот Разин слышит душураздирающий вопль и мольбу одного
из дружинников:
— Господин офицер, — рыдая говорит дружинник, — не расстреливайте меня, я тоже из
ваших, офицер... Я докажу, развяжите только руки.
Ему развязывают руки. Дрожащими руками он распарывает голенище и извлекает оттуда
какой-то документ.
Офицер читает документ и сурово приказывает:
— Связать. Потом выясним.
Солдаты принимаются вязать его.
— Как вы смете? Это недопустимо. Я прислан польским штабом... — заявляет дружинник.
— Взять его,— приказал офицер.

Подводят следующего пленника. Но Разин понял уже в чем дело.
Следующий пленник тоже оказался трусом. Он умолял дрожа всем телом.
— Товарищ... господин офицер. Пощадите, смилуйтесь. Я работал у них из-за денег. У
меня нет никаких убеждений, нет... Я хочу жить. Я все, все исполню только бы жить еще...
— Товарища расстреляешь? — спрашивает Атарбеков.
— С радостью для вас...
И по приказанию офицера он выстрелил в одного из «приговоренных к смерти»
товарищей. Конечно, его винтовка была заряжена холостым патроном.
Камо был до последней степени возмущен поведением этого дружинника. Он вскочил с
своего места и чуть не накинулся на него.
Из восемнадцати человек девять блестяще выдержали испытание. Один был расстрелян
(шпион польского генштаба). Одного взял в ЧК т. Атарбеков. Семь же остальных были
исключены из дружины за ненадежностью.
Когда об этом эпизоде узнал Ленин, он был крайне недоволен и упрекал и Камо и
Атарбекова, считая недопустимыми такого рода испытания.
Через несколько дней в группу Камо влилось еще восемь товарищей. Эти семнадцать
надежных бойцов составляли ядро отряда, который должен был окончательно
формироваться в Орле. Здесь Камо были даны в большом количестве военные припасы и
присоединены еще сто пятьдесят дружинников. Отряд взял с собою двух сестер
милосердия. Помощником Камо был т. Сандро Махарадзе.
Отряд участвовал в боях под Курском. Дружинники по совету Камо имели при себе
погоны, чтобы в случае надобности замаскироваться белогвардейцами. И, действительно,
погоны пригодились. Отряд Камо занял в качестве белых Малоархангельск. В селе
Александровском отрядом был уничтожен Алексеевский полк.
За этот геройский подвиг отряд должен был, по докладу т. Дементьева, получить боевую
награду.
3 октября 1919 г. ядро отряда возвратилось в Москву. Здесь проведены были занятия по
бомбометанию. После окончания подготовки для подрывной работы в тылу неприятеля
Камо и его товарищи решили обойти деникинский фронт через Астрахань, Баку и Грузию
и ударить в глубокий тыл.
28 октября отряд был уже в Астрахани.
Из Астрахани выехали на парусном суденышке в Баку. Остановились в сорока верстах от
города, возле островка, где дружинников должны были встретить бакинские товарищи.
Но на островке никого не оказалось. Камо один проник в Баку. Возвратившись после

разведки, он вместе с товарищами погрузил огромное количество боевых припасов на
судно и перевез их в Баку.
В Баку некоторые члены отряда были арестованы муссаватистами, но в конце концов им
удалось освободиться с помощью взяток. Оружие же и припасы были размещены у
надежных людей в различных районах Баку.
Члены отряда Камо жили главным образом в рабочих кварталах. Деникинские войска
начали общее наступление, и партийная организация решила использовать отряд для
переворота в Азербайджане. Но сам Камо ни за что не хотел отказаться от
первоначальной идеи. Он задумал вместе с несколькими товарищами пробраться в
Новороссийск, где тогда находился штаб Деникина и взорвать штаб.
Камо отобрал необходимые ему боевые запасы и позвал с собою четырех женщин: Анну
Волейко, Асю Акопян и сестер Марусю и Арусю Габриелян. Он считал, что женщинам
легче провезти боевые припасы, чем дружинникам. Исполнителей же Камо надеялся
найти среди новороссийских партийных товарищей.
Накануне отъезда Камо загримировался — переоделся в национальный грузинский
костюм. При нем были документы на имя князя Цулукидзе. Поезд уже отходил. Но вдруг
на платформу высыпало множество жандармов. Члены отряда, пришедшие проводить
Камо, были поражены и обеспокоены их количеством.
Камо вышел из вагона и с раздражением стал распекать жандармов.
— Что это за безобразие! Мой вагон отцеплен. Сколько хотите и где хотите ищите этого
Камо, но не задерживайте же моего вагона!
Во всем поезде было арестовано человек двадцать подозрительных. Всех их взяли в
кабинет начальника жандармского отделения для выяснения личности. Через несколько
минут туда же прошел и Камо в сопровождении офицера. Камо был арестован...
Часа через два товарищи собрались обсудить вопрос как спасти Камо. Но вот открывается
дверь и входит Камо.
— Арестовали трех Камо, а меня отпустили с извинениями,— рассказывал он со смехом.
— Откуда же ты появился?
— Не мог же я ехать в поезде, в котором все говорили о Камо. Я сошел на первой же
станции и приехал сюда на извозчике. Женщины же пусть едут. Это даже лучше.
В тот же вечер Камо вторично выехал в Тифлис.
В Тифлисе группа во главе с Камо была арестована меньшевиками. Камо засадили в
Метехский замок. Он безрезультатно требовал личного свидания с председателем
правительства Ноем Жордания. Через сестру свою Сандухту он начал переговоры с
министром внутренних дел Н. Рамишвили, написав соответствующее заявление. В этом
заявлении он говорил, что в Тифлисе остановился только проездом и требовал
освободить его. Он угрожал, что в случае отказа устроит побег и затем будет мстить.
Угроза подействовала, и Камо после двух месяцев заключения был освобожден с
условием в двадцать четыре часа покинуть пределы Грузии.
Камо возвратился в Баку и окунулся в революционную работу.
Красная армия постепенно продвигалась к югу, приближаясь к Закавказью. Припертые к
стене приверженцы «единой, неделимой России» еще раньше заигрывали с
закавказскими республиками, чтобы использовать их против большевиков. И сейчас
деникинские агенты продолжали вести переговоры с меньшевиками, дашнаками и
муссаватистами, которые охотно соглашались на все, только бы усилить свои позиции
против надвигающегося Октября...
В газетах появились сообщения о приезде деникинской Делегации. Более серьезные дела
маскировались для отвода глаз переговорами об экономических взаимоотношениях. В
действительности подготовлялось воен ное соглашение против большевиков.
19 марта делегация должна была прибыть в Баку. Камо решил сорвать военное
соглашение и с .этой целью взорвать членов делегации. Он заранее изучил улицы, по
которым должны были проследовать делегаты белогвардейцев и наметил пункт для
взрыва. Бомбометателями были расставлены Разин, Страдзин и Благовещенский.
В первый день дело расстроилось.
Тогда Камо поручил исполнение акта двум другим дружинникам — Аголю и Новикову — и
тому же Разину. Взрыв произошел около дома генерал-губернатора 20 марта, в 11 час.
утра. На месте взрыва был схвачен Новиков и геройски погиб на виселице.
24 апреля муссаватистское правительство Азербайджана обратилось к населению с
воззванием — защитить Баку от Красной армии. Одновременно правительство
подготовляло массовые обыски и аресты среди рабочих.
В ответ на воззвание рабочие тоже взялись за оружие. В первую очередь приготовились к
выступлению группы молодежи заводов Манташова, Шибаева и других, заранее
организованные Камо.
27 апреля в 12 часов ночи должны были, по плану Камо, произойти взрывы в пяти
различных местах, города. Взрывы эти должны были служить сигналом к вооруженному
выступлению рабочих.
— Очень вас прошу избегайте излишнего кровопролития,— сказал Камо на прощание
товарищам.
Но в 11 ч. краевой комитет партии уже вел переговоры с муссаватистами о добровольной
сдаче власти большевикам.

В 3 ч. 30 минут ночи муссаватисты сдались. Все правительственные здания были заняты
боевыми отрядами партии. Утром 28 апреля красные войска вступили в Баку.
По постановлению партии после советизации Азербайджана отряд Камо был распущен. В
конце мая Камо выехал в Москву и опять принялся за учение. Владимир Ильич одобрил
его план и советовал ему подготовиться для поступления в Академию генерального
штаба.
В 1921 г. Камо по поручению Внешторга побывал в Персии. В начале 1922 г. он приехал в
Грузию и стал работать со мною в Наркомфине Грузии* в качестве начальника таможен.
Он за несколько месяцев коренным образом ликвидировал безобразия, творившиеся в
таможнях: контрабанду, рвачество, взяточничество...
Я тогда возглавлял комиссариат. — Б. Б.
АНКЕТА. ГИБЕЛЬ КАМО
Накануне своей смерти т. Камо заполнил анкету охватившую основные моменты жизни
его, как революционера.
1.	Название организации, выдавшей билет: Московская организация. Краснопресненский
районный комитет.
2.	Фамилия: Петров (Камо), имя: Семен, отчество: Иванович.
3.	Год рождения: 1852; родной язык: грузинский.
4.	Социальное положение: революционер.
5.	Образование: трехклассное училище.
6.	Какие специальности знаете: революционер.
7.	Военная подготовка: не имею.
8.	На каких языках говорите: грузинском, русском и армянском.
9.	Какие местности Кавказа и России знаете хорошо: Петроград, Москву и весь Кавказ.
10.	Был ли за границей и где: в 19 государствах Европы.
11.	Семейное положение, число членов семьи на иждивении: холост.
12.	Время вступления в партию: в 1901 году.
13.	Какой организацией принят: Тифлисской организацией РСДРП.

14.	Подвергался ли репрессиям за партийную работу, когда, каким: арестован шесть раз,
бежал три раза, приговорен четыре раза к смертной казни с заменой двадцатью годами
каторжных работ.
15.	Состоял ли в других партия, каких, когда: нет.
16.	В каких профсоюзах состоял по выдаче билета: —
17.	Краткие сведения о революционной деятельности в Красной армии, профсоюзах, на
партработе:
За транспорт нелегальной литературы в Батуме 1903 и 1904 гг., в тюрьме 10 м. (бежал); 2)
1905 г., за участие в вооруженном восстании 5 раз ранен и арестован 2/4 м. (бежал); 3)
1907, 1908 и 1909 гг. за организацию транспорта оружия и взрывчатых веществ. В
Германии арестован, в берлинской тюрьме и в сумасшедшем доме два года, при чем был
выдан России как больной. В России — в Тифлисе, опять в тюрьме и сумасшедшим 1909 —
1911 гг. (бежал), в 1912 г. задержан в Софии (Болгария); 5) в Турции — Константинополе —
за провоз динамита; 6) в Тифлисе в 1913 г. был приговорен четыре раза к смертной казни,
которая заменена манифестом 20-летней каторгой. Амнистирован в 1917 г. 6/III; 7) в
Грузии в 1920 г. 15 января сидел 24 мес. Был освобожден.
* * *
Не все подлинные дела Камо удалось внести в эту книгу: их было слишком много, иные из
них забыты, иные не досказаны — большевикам, сверстникам Камо до сих пор некогда
очень много предаваться воспоминаниям и запискам. Еще меньше отражены здесь
легенды о нем. А между тем все они так или иначе, иногда в очень остроумной форме,
характеризуют как личность Камо, так и революционный быт эпохи. Они переходят из уст
в уста как опытных революционеров, так и молодежи Закавказья. И, вероятно, со
временем укрепятся еще больше.
И вот революционер, прошедший такую школу борьбы, проживший десятки лет лицом к
лицу со смертью, недоедавший, недосыпавший многие месяцы подряд в трудах
подполья, истощенный каторгой и болезнями, оказывается, по свидетельству близких,
наивным и жизнерадостным человеком.
Много было достоинств и способностей у Камо-революционера, но даром красноречия он
не обладал никогда. Он сам очень насмешливо относился к своему неумению говорить.
Еще меньше свойственны ему были, как это правильно отметил М. Горький, красивая
поза и любование собою.
Жизнерадостность сохранила в нем на всю жизнь отзывчивое и мягкое сердце. Гроза для
власть имущих и классовых врагов, он был нежен и заботлив не только по отношению к
товарищам и близким, но и ко всем окружающим. Он близко принимал к сердцу их
печали. Если к нему обращались с просьбами, исполнял их и помнил малейшие услуги,
оказанные ему как революционеру. В нем было подлинное пролетарское великодушие.
Об этом рассказывают не только его товарищи по партии.

В Тифлисе до сих пор существуют люди, выходцы из буржуазного класса, у которых Камо
и его соратникам приходилось скрываться во времена подполья иногда по нескольку
дней. Когда грянул Октябрь одни из этих буржуа очутились естественно в лагере врагов,
другие сдались, сломали по мере сил свои классовые предрассудки, пошли на советскую
работу. Иным из них пришлось встречаться с Камо на работе, и все они с величайшим
уважением говорят о его душевном такте. Без ненужной и фальшивой подчеркнутости,
спокойно, без чванства, но и без сентиментальности указывал им Камо на то, что надо
работать честно и усердно с пришедшим к власти классом, и только тогда этот класс
найдет слова примирения для тех, кто вышел из враждебного лагеря, но понял и принял
его исторические задачи...
Я хорошо, до деталей, помню последний день жизни Камо. В этот день, 14 июля 1922 г., в
нем еще раз сказались и широкие планы на будущее, и его великий оптимизм и юмор.
Мы долго сидели вдвоем у меня в кабинете. Камо все острил, что он проживет не меньше
ста лет, так как ведет очень нормальную трудовую жизнь.
Он рассказал мне, что утром ему пришлось побывать в Тифлисском комитете партии,
чтобы заполнить очередную анкету. «Пошлите меня работать среди молодежи, —
говорил он в Тифлисском комитете, — и я буду воспитывать их по-революционному. Я
подготовлю вам кадр молодых стальных коммунистов».
Вечером в тот же день он был у т. Атарбекова. Возвращаясь от него домой на велосипеде,
погиб на спуске Елбакидзе. Существует предположение, что непосредственной причиной
гибели Камо был поврежденный во время взрыва глаз: поле зрения этого глаза было
сужено, и Камо не учел, какое расстояние отделяло его от налетающего автомобиля...
СОДЕРЖАНИЕ
От редакции ... 7
Предисловие автора ... 13
Камо ... 17
Эпилог ... 30
Детство и юность ... 35
Первые шаги ... 45
Первый арест ... 53
Камо в 1905 году ... 69
Эксистские группы ... 94

Транспорт оружия из-за границы ... 105
Экспроприация на Эриванской площади ... 118
Полицейский интернационал . 131
Неудача русского правительства . 140
Страховой агент Дмитрий Мирский . 146
Как Камо симулировал помешательство . 180
Камо выдан царскому правительству . 226
По законам военного времени . 252
Вмешательство западно-европейской прессы . 260
Организация побега . 283
По горячему следу . 297
Пребывание за границей и возвращение . 311
Арест Камо. Суд и приговор . 326
Камо в каторжной тюрьме . 340
Отряд Камо . 347
Камо в период двух революций . 352
Анкета. Гибель Камо . 367