[9]

2021

Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Литературный гид
“Для чего Создатель
выбрал нас?”
Из будущей книги
NB
Статьи, эссе
Анкета—2020
БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Жузе Эдуарду Агуалуза Креольская нация.
Роман. Перевод с португальского и вступление
Варвары Махортовой
94 Дан Пагис Из стихотворений в прозе. Перевод
с иврита и вступление Никиты Быстрова
108 Матей Вишнек Два рассказа. Перевод с
румынского Анастасии Старостиной
133 Эмилио Карбальидо В тот день, когда
сбежали львы. Фарс в трех действиях. Перевод с
испанского и вступление Алексея Гришина
176 “Из воспоминаний Адама и Евы” и другие
тексты. Составление, перевод с немецкого и
вступление Наталии Васильевой
214 Александр Ливергант Викторианская
Сивилла
261 Дюла Круди Город болен. Эссе. Перевод с
венгерского Ольги Балла
263 Сергей Ключников Страсть к красоте.
О поэте и переводчике Юрии Ключникове
272 Итоги 2019—2020 гг. Наш конкурс
278 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
281

© “Иностранная литература”, 2021

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Жузе Эдуарду Агуалуза
[ 3 ]
ИЛ 9/2021

Креольская нация
Роман
Перевод с португальского и вступление Варвары Махортовой

Странствия Фрадике Мендеса
В 1900 году, уже после смерти Эсы де Кейроша, выходит в свет роман
“Письма Фрадике Мендеса”, отдельные письма-главы которого ранее публиковались в португальских и бразильских журналах. Эта книга не так масштабна, как сага “Семейство Майа”, и не так детально проработана, как
имеющий несколько авторских редакций роман “Преступление падре Амаро”. Однако, словно замыкая круг, “Письма...” объединяют все творческое
наследие португальского писателя.
Главным героем романа Эса де Кейрош делает Фрадике Мендеса, образ
которого еще в самом начале творческого пути он создал совместно со своими единомышленниками: поэтом Антеро де Кенталом и прозаиком Жайме
Батальей Рейсом. Тогда молодые литераторы, участники португальского
кружка “Сенакль”1, подписывали именем “сатанинского” поэта Фрадике
Мендеса стихи, которые издавали в одной из лиссабонских газет. Позднее
Фрадике появляется на страницах первого в Португалии детективного рома-

© Quetzal Editores, 1997
© Варвара Махортова. Перевод, вступление, 2021
1. Лиссабонский “Сенакль”, названный по аналогии с кружком французских поэтов-романтиков, существовал в 1860 и 1870-е гг. и объединял молодых писателей и поэтов, выступавших за обновление португальской литературы (отказ от романтизма и переход к реализму), а также за переустройство общества.

[ 4 ]
ИЛ 9/2021

на “Тайна дороги в Синтру” (1870), который Эса де Кейрош написал в соавторстве с еще одним участником кружка — Рамальо Ортиганом. В этой книге образ таинственного поэта приобретает новые черты. Называя Фрадике
“выдающейся личностью” и упоминая о его дружбе с Бодлером, авторы романа наделяют его обликом и привычками истинного джентльмена, умеющего произвести впечатление не только безупречной внешностью, но и смелостью мыслей.
Однако именно в “Письмах...” характер Фрадике Мендеса обретает завершенность. Перед нами — португальский Фауст XIX века. Разбираясь во всех
основных областях науки и обладая улыбкой, за которой скрыты “двадцать
веков истории литературы”, Фрадике сочетает в себе благородство, мужество
и блестящий ум. Вот только, несмотря на безграничные знания и не менее
безграничные возможности, он не находит своего предназначения, не видит
цели, достойной того, чтобы подчинить ей свою жизнь. И это роднит его с героями знаковых романов Эсы де Кейроша. Такими, как Карлос Эдуардо, герой
“Семейства Майа”, который, принадлежа к старинному португальскому роду и
имея отличное образование, мечтает о переустройстве Португалии, но не переходит от плана к действиям. Или не менее родовитый Жасинто, герой романа “Город и горы”, скучающий в оборудованном по последнему слову техники особняке на Елисейских полях. Сходство очевидно, но есть и различия.
В отличие от Жасинто, Фрадике не томится от “пресыщения”, но, напротив,
желает распробовать жизнь во всем ее многообразии. Поэтому он становится “последователем всех религий, членом всех партий, учеником всех философов”, лично знакомится с Гюго и Гарибальди, а также, называя себя “туристом”, путешествует по всему миру от Патагонии до Сибири.
Возможно, именно благодаря этому Фрадике Мендес попадает в поле
зрения современного ангольского писателя Жузе Эдуарду Агуалузы (р.
1960), для которого путешествия — не только лейтмотив книг, но и стиль
жизни. В одном из интервью Агуалуза говорит о себе: “Для ответа на вопрос ‘кто я?’ не нужно много слов: я — анголец, который все время в пути.
Можно сказать, я не принадлежу ни к одной расе. Я люблю море и небо,
объятое закатным огнем. Родился в горах. Умереть хотел бы в Бенгеле1.
Или в Олинде, на северо-востоке Бразилии”. Действие большинства произведений ангольского писателя разворачивается в географическом треугольнике: Ангола — Португалия — Бразилия. Роман “Креольская нация”,
впервые изданный в 1997 году, — не исключение. В книге Агуалузы Фрадике Мендес отправляется в колониальную Анголу, где не только знакомится с местной культурой и традициями, но и находит настоящую любовь и,
должно быть, обретает самого себя, становясь уже не туристом, но путешественником.
P. S. Несколько слов хотелось бы добавить о переводах обоих романов. На
русском языке роман Эсы де Кейроша впервые был издан в переводе Г. Л. Лозинского и Е. Н. Лавровой в 1923 году в Берлине под названием “Пере-

1. Ангольский город, расположенный на побережье Атлантического океана.

писка Фрадике Мендеса”. Г. Л. Лозинский был знаком с Жайме Батальей
Рейсом, другом Эсы де Кейроша и одним из создателей образа Фрадике
Мендеса. В 1970 году перевод был переиздан в Москве в серии “Библиотека всемирной литературы”.
Роман “Креольская нация” я начала переводить, когда училась в магистратуре Лиссабонского университета, а заканчивала и дорабатывала перевод уже после возвращения в Москву. Выражаю искреннюю благодарность моему учителю и другу Юрию Германовичу Фридштейну за помощь в
работе над текстом.

[ 5 ]
ИЛ 9/2021

Луанда, май 1868 года
Дорогая крестная,
вчера я высадился в Луанде. Добравшись до берега в носилках на плечах двух матросов из Кабинды1, измотанный
долгим путешествием и промокший до нитки, я ступил на
землю и со всей остротой почувствовал, что оказался оторванным от мира. Вдыхая жаркий и влажный воздух, наполненный ароматами фруктов и сахарного тростника, мало-помалу я стал различать другой, едва ощутимый печальный
запах, похожий на запах тлена. Полагаю, именно его упоминают все путешественники, говоря об Африке.
Взглянув на раскинувшийся передо мной унылый город, я
подумал, что напрасно взял с собой Смита. Я видел, как он сидел в носилках, положив правую ногу на левое плечо одного
из рабов, а левую — на правое плечо другого, стараясь при
этом сохранять невозмутимый вид, как и подобает истинному шотландцу. Затем, уже на берегу, бледный и очень растерянный, он подошел ко мне, извинился, и его вырвало. “Добро пожаловать в португальские владения!” — сказал я.
Вокруг царила необычайная суматоха: люди кричали, смеялись, тащили тюки и свертки, вели упрямых ослов и мулов. Через некоторое время Смиту удалось нанять два паланкина, и
мы, в одежде, просоленной потом и морской водой, продолжили путь по лабиринту извилистых и разбитых городских улиц.
Местные жители разговаривали, стоя в тени домов, или спали,
лежа ничком в пыли. У дверей отеля “Глория” нас встретил
удивительного вида человек, явно превращавшийся в птицу.
Это был высокий, сухощавый старик с узким лицом, крючковатым носом и круглыми блестящими глазами.

1. Кабинда — одна из провинций Анголы, расположенная в устье реки
Конго. (Здесь и далее — прим. перев.)

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Госпоже де Жуар

[ 6 ]
ИЛ 9/2021

— Ваше превосходительство! — воскликнул он, протягивая
мне руку. — Имею честь представиться: полковник Арсенио
де Карпо.
Я догадывался, что это он. Один мой друг, австрийский
ученый, который несколько месяцев провел в Анголе, изучая
местную флору и фауну, с большим энтузиазмом рассказывал
мне о полковнике: “В Луанде старику подчиняется все и вся,
даже солнце! Ничто в городе не делается без его дозволения”.
Составляющие предмет гордости Арсенио де Карпо звание полковника и должность командующего войсками провинций Бие, Байлундо и Эмбо почетны, но не более того. На
самом деле Арсенио — не военный, в перечисленных провинциях никогда не бывал. Ко всему прочему, они фактически не
подчинены Португалии, и на их территории нет ни одного
португальского солдата.
Узнав о предстоящем мне путешествии, мой друг-ученый
решил, что непременно должен сообщить о моих планах Арсенио де Карпо. Не знаю, что уж он ему написал, но могу предположить, что убедил его, будто я из своего парижского особняка управляю движением звезд. Как бы то ни было, Арсенио
принял меня как особу королевских кровей:
— Господа! Прошу вас остановиться в моем доме, а не в этом
киломбу1! — сказал он, указывая на темный фасад “Глории”.
Арсенио Помпилио Помпео де Карпо родился на Мадейре,
его мать и отец были бродячими актерами. В Анголу его сослали
за вольнодумство (как утверждает он сам) или за уголовное преступление (как поговаривают его недоброжелатели). Сейчас он
живет в Верхнем городе в большом двухэтажном особняке, построенном в колониальном стиле. Первый этаж окружен широкой деревянной верандой, которую днем закрывают соломенными циновками, так называемыми “луандос” или “луангос”,
чтобы в доме было прохладнее. Как только мы разместились,
Арсенио послал в мою комнату мальчика-слугу, велев ему растереть меня тростниковой водкой-агварденте. Ее Арсенио считает
единственным действенным средством защиты от болезней, которые могут начаться, если на кожу попадет морская вода.
Затем он показал мне дом и просторный двор, часть которого занимают бараки для рабов и амбары, заполненные слоновой костью, каучуком и воском. К беленым стенам прикованы железные цепи, а посередине двора стоит позорный
столб, который, как заверил полковник, никогда не использовался по назначению. Хотя еще совсем недавно на этом самом дворе держали рабов, которых привезли из внутренних
районов Анголы, а затем отправили в Бразилию.

1. Киломбу — поселение беглых рабов.

[ 7 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Вы уже догадываетесь, дорогая крестная, на чем Арсенио
де Карпо сколотил состояние?
Верно: он торгует людьми. Или, как он сам предпочитает
говорить, “вносит посильный вклад в развитие Бразилии”.
Даже теперь, прислушиваясь к идеям, о которых так много
спорят в Луанде, он не перестает “работать во благо Бразилии”. “Англичане никогда не поставят меня на колени”, — резко ответил он, когда я спросил его, продолжит ли он заниматься работорговлей.
Арсенио убежден в том, что освободительное движение
тайно организуют и финансируют британцы и американцы,
чтобы не допустить возникновения новой мощной силы в
Южной Америке. “Британская Америка перенаселена. Каждый год из Европы в центральные штаты приезжают миллионы земледельцев. Там легко ратовать за гуманизм и выступать
против работорговли. Но Бразилия, где колонизаторов-европейцев совсем немного, полностью зависит от труда рабов.
Если работорговля прекратится, бразильское сельское хозяйство рухнет. В то же время Англия намерена разорить элиты,
которые завтра могли бы прийти к власти в Анголе. Доказательством этих корыстных замыслов служит то, что английский флот захватывает и топит не только невольничьи корабли, но и торговые суда, груженые всевозможными товарами”.
Ненависть Арсенио к англичанам значительно усилилась
после одного случая, о котором жители Луанды до сих пор
вспоминают со смехом. Несколько лет назад Арсенио дерзнул
пригласить капитана британского крейсера “Морская ведьма”, патрулировавшего западный берег Африки, на обед на
один из своих кораблей, который назывался “Герой морей”.
После обеда Арсенио с улыбкой спросил капитана, станет ли
тот задерживать корабль, на котором они находятся:
— Не позднее чем завтра, а может быть, уже сегодня ночью
этот корабль отправится из Луанды к северо-восточным берегам Бразилии и повезет в трюме четыреста рабов, — пояснил
Арсенио.
Капитан посмеялся над шуткой и с не меньшим воодушевлением ответил, что сделает все возможное, чтобы этого не
допустить. На следующий день капитан пригласил Арсенио
отобедать на борту “Морской ведьмы”, а после обеда сообщил,
что “Герой морей” задержан и направлен в Сьерра-Леоне.
Если следовать железной логике Арсенио, осуждение рабства есть потакание британской короне, а поддержка освободительных движений равносильна предательству. Но как же
относиться к депутатам, выступающим в кортесах за то, чтобы к международному флоту, контролирующему берега Африки, присоединилось больше португальских кораблей? На
этот счет у Арсенио нет сомнений:

[ 8 ]
ИЛ 9/2021

— Как относиться? Ваше превосходительство, нынешние
португальцы настолько измельчали, что им достаточно крохотной Португалии!
Португальцев, не уступающих тем, что жили в былые времена, португальцев того же масштаба, что Кабрал, Камоэнс и
1
Фернан Мендес Пинто , осталось только двое: Арсенио и
Ваш крестник
Фрадике.
Госпоже де Жуар
Луанда, июнь 1868 года
Дорогая крестная,
я все еще в Луанде и по-прежнему живу в особняке Арсенио де Карпо, гуляю и полнею. Что до Смита, то он просто
полнеет. Удивительно, а может быть, и нет, но Смит очень
пристрастился к обжигающей ангольской кухне. Не раз я замечал, как вместе с домашней прислугой он уплетает фунжи2
или фасоль. За трапезой он узнает городские новости, и поэтому даже в Анголе я могу каждое утро “читать в Смите”. По
правде говоря, точная цена золота на Лондонской бирже мне
неизвестна, так же как неизвестна мне судьба экспедиции Ливингстона или развитие придворных интриг. Зато я знаю,
что жареные крысы, нанизанные на палочки, неплохо продаются на рынках Луанды, по пятнадцать рейсов3 дюжина, и
что в Сумбе и в Конго произошли волнения.
Проводя по моему подбородку намыленной кисточкой и
готовя бритву, Смит рассказывает мне о мелких семейных
драмах, которые удивительным образом питают воображение жителей Луанды. Если верить всему, что я слышу от Смита, в этом городе нет ни одного порядочного мужа, верной
жены или честной девушки. Всех колонистов можно разделить на преступников, отбывающих наказание, и тех, кто уже
отбыл срок, но принял сознательное решение на родину не
возвращаться.
Что касается “детей колонии”, как называют себя мулаты
и некоторые надевшие ботинки темнокожие4, они изо всех

1. Педру Алвариш Кабрал (1467—1520) — португальский мореплаватель,
первооткрыватель Бразилии. Фернан Мендес Пинто (ок. 1510—1583) — португальский моряк и путешественник, описавший свои приключения, реальные и вымышленные, в книге “Странствия”.
2. Фунжи — традиционное ангольское блюдо: гарнир из маниоковой или
кукурузной муки.
3. Рейс — монета, чеканившаяся в Португалии до 1911 г.
4. В португальских колониях обувь не только была частью гардероба, но и
выдавала социальное положение ее владельца, поскольку носить ее было
разрешено только свободным людям.

1. Бенгела — ангольская провинция, расположенная на побережье Атлантического океана.

[ 9 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

сил плетут интриги в городских кафе, в чем, к слову, весьма
преуспевают. К несчастью, пока они грызутся между собой за
очередную мелкую должность, ссыльные португальцы соблазняют их жен и дочерей, отбирают у них земли, мастерские,
лавки и укрепляют свое влияние в управлении колонией.
В Луанде толком никто не работает, кроме невольников. За
чертой города трудятся так называемые “неотесанные” рабы,
то есть те, кто не говорит по-португальски. Жителям Луанды
труд представляется занятием дикарей и пленных, низменным
и вредным для здоровья. Одной фразой “он из рабочей семьи”,
произнесенной тихим ядовитым голосом за столиком в полумраке кафе, можно разрушить репутацию человека, не оставив
от нее камня на камне. В этой фразе кроется жестокий намек
на то, что несчастный недавно купил свою первую пару ботинок и, по всей вероятности, рожден от рабов.
Таким образом, жители Луанды, не иначе как следуя античным традициям, понимают слово работать в его исконном значении. Ведь португальское trabalhar (работать) восходит к латинскому tripaliare, что означало казнить или пытать.
И не случайно, как мне вспоминается, русское слово работа
имеет корень “раб”.
“Мулаты, — рассказал мне Арсенио де Карпо, — презирают
местных, потому что те работают, и не просто работают, но
принимают свое положение и ничего не желают менять”. Не
покидая дома своего амфитриона, я могу убедиться в истинности этих слов. У Арсенио есть единственный сын, который носит то же имя. Это высокий и стройный молодой человек с резко выступающими скулами, миндалевидными глазами и
длинными завитыми романтическими усами. На самом деле, с
тех пор как заниматься работорговлей стало крайне затруднительно, именно он ведет дела отца. Он и его темнокожая мать,
уроженка Бенгелы1 Жуана Бенвиндо, к которой Арсенио Старший относится с большим почтением, если не сказать с трепетом, живут в особняке в Верхнем городе. Каждый вечер, во время довольно пышного ужина, проходящего в прохладной
столовой на первом этаже дома, юноша садится слева от отца и
живо говорит на любые темы. Он умен, сведущ во многих вопросах и язык у него хорошо подвешен, но все же философии
он предпочитает политику, а литературе — злословие. По его
словам, местные дикари препятствуют преобразованию Анголы в современную страну, потому что не имеют представления
о том, что такое государство, не желают говорить по-португальски и пребывают во власти суеверий и предрассудков.

[ 10 ]
ИЛ 9/2021

На это я возразил ему, что англичане, французы и немцы
по-португальски тоже не говорят, и напомнил, что королева
Испании верит в очистительные свойства пота, которым пропитаны сорочки монахинь. И какое, в конце концов, различие
между африканским идолом и статуэткой, изображающей распятого на кресте человека? Прежде чем заставлять африканца
1
поменять шкуру леопарда на костюм от Пула или предложить
ему ботинки от Мальмстрема, следовало бы постараться понять тот мир, в котором он живет, его философию.
Арсенио де Карпо Младший обратил на меня взгляд, полный непонимания и возмущения: “Философия? Ваше превосходительство, неужто вы приехали в Африку за философией?”
Я ответил утвердительно. Если европейцы чего-то не знают, еще не значит, что этого не существует вовсе.
Еще более ярким примером того, насколько велико презрение “детей колонии” к коренным жителям, служит следующая история, которую рассказал мне Смит. Два года назад
один из богатейших торговцев и рабовладельцев Анголы господин Матеуш Ламартин узнал, что его единственная дочь
Каролина ведет тайную переписку с молодым санитаром,
темнокожим юношей, конечно же не принадлежащим ни к
одному из старинных родов, обосновавшихся в Луанде. Придя в ярость, Матеуш послал молодому человеку письмо, требуя, чтобы тот немедленно явился в его дом. “Любезный, —
сказал Ламартин, когда юноша предстал перед ним, — я ничего не имею против вас лично, даже, наоборот, вы мне весьма
симпатичны, но видеть вас своим зятем я бы не хотел. Я готов отдать свою дочь за белого бедняка при условии, что он
не отбывает здесь наказание, или за мулата, если он располагает достаточными средствами, но вам, чтобы жениться на
Каролине, нужно быть императором Абиссинии”.
Осознав, что другого выхода нет, юноша похитил возлюбленную и бежал с ней в расположенную выше по течению реки Кванза деревню Фейра-ду-Дондо, где жили его родственники. В тот же месяц деревню посетил очень уважаемый во всех
ангольских провинциях священник Николау дуз Анжуш. Он
согласился обвенчать влюбленных при условии, что они вернутся в Луанду и попросят прощения у отца невесты. Это был
плохой совет: как только новобрачные высадились на пристани, неизвестный со всей силы толкнул санитара в спину. Стоило тому обернуться, чтобы дать сдачи, как нападавший полоснул ему ножом по горлу и убежал. Спустя несколько недель,
крепко держа Каролину за руку, отец ввел ее в церковь душ Ре-

1. Генри Пул — знаменитый английский портной, создатель первого смокинга.

медиуш, где ее обвенчали с господином Л. А. В женихе, профессиональном охотнике, родом из Браги, многие узнали
убийцу.
Той же ночью Каролина убила мужа. Глава полиции, друг
санитара, допрашивать ее не стал. “Произошел несчастный
случай, — заключил он. — Вечером, как обычно, господин Л. А.
начищал свой винчестер, и он выстрелил. Пуля попала в подбородок и вышла через затылок”.
1
Наш неистовый Камило завершил бы свой роман на этом
месте. Золя — еще раньше, когда пролилась первая кровь. Но
изобретательные африканские боги не остановились, измыслив невероятную концовку. Интересно ли вам узнать, чем все
завершилось? Через семь месяцев Каролина родила темнокожего ребенка. Когда повитуха взяла новорожденного на руки
и подняла его, показывая звездам, деревьям, всему живому и
всем предметам, в которых обитают духи предков, наблюдающие за тем, что творится на земле, младенец не заплакал.
Не заплакал, но заговорил. Твердым голосом отца он изобличил преступление деда-рабовладельца и повторил свои слова в присутствии многих свидетелей, говоря, что старик нанял
Л. А. и что вместе они подготовили преступление, которое
впоследствии было совершено. Затем дитя замолчало и стало
плакать, как любой младенец, когда он появляется на свет.
На прошлой неделе Матеуш Ламартин покончил с собой.
Ваш любящий крестник

[ 11 ]
ИЛ 9/2021

Фрадике.

Луанда, июнь 1868 года
Дорогая крестная,
сегодня, примирившись со всем человечеством, я готов
поведать Вам о том, что видел и делал под бескрайними африканскими небесами.
В воскресенье я посетил губернаторский бал, который отличается блеском, шумом и помпезностью. На нем обыкновенно собирается toute Luanda2, то есть все горожане, которые владеют капиталом, умеют читать и писать. В залах
губернаторского дворца можно встретить добросовестных
коммерсантов и ссыльных преступников, “детей колонии” и
белокурых европейцев — искателей приключений, рабовладельцев и аболиционистов, монархистов и республиканцев,

1. Камило Кастело Бранко (1825—1890) — крупнейший португальский писатель-романтик.
2. Вся Луанда (фр.).

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Госпоже де Жуар

[ 12 ]
ИЛ 9/2021

священников и масонов. Среди наиболее успешных негоциантов Луанды есть те, кто начинал свое дело, взяв в долг несколько макут, чтобы купить рыбу, зажарить ее и продать на
рынке. Вскоре макуты стали превращаться в тостаны, тоста1
ны — в фунты и, наконец, — в миллионы реалов .
Сложно представить более интересную коллекцию человеческих типов, характеров и даже патологий, собранных
под одной крышей. Среди всех этих людей выделяется фигура сеньоры Габриэлы Сантамариньи. Жители Луанды, которым так свойственно во всем стремиться к превосходству
над остальными и для которых так характерна склонность
видеть благо в разного рода излишествах, с полной серьезностью заверили меня, что она самая безобразная женщина в
мире. Хотя я немало повидал за время путешествий по свету,
мне ничего не оставалось, кроме как согласиться. Нет и не
может быть на свете женщины, более неприятной и вместе с
тем настолько самодовольной. Увидев ее, я вспомнил стихи,
2
в которых бразильский поэт Грегорио де Матос высмеивает
креолку:
В зеркало глядится:
“Ах, как я красива!”
Рот — как у лягушки,
Губы — как у рыбы.

Непривлекательность сеньоры Сантамариньи естественна и безыскусна, она говорит сама за себя, проявляясь в каждом ее жесте, в каждой фразе, в исходящем от нее запахе и неуклюжей походке. “Только посмотрите, какая страшила! — с
жаром сказал Арсенио де Карпо. — По сравнению с ней австралийские аборигены покажутся просто красавцами!”
— Пожалуй, вы правы, — согласился я, глядя на Габриэлу.
— Здесь ей придумали много прозвищ, — добавил полковник и стал перечислять: — Грязный Рот, Поганка, Вонючка...
А еще говорят, будто птицы дохнут, пролетая над ней.
Ходят слухи (хотя Арсенио поклялся мне, что это чистая
правда), будто Габриэлу Сантамаринью, когда ей было несколько дней от роду, нашел в общественном туалете один галисийский священник, который воспитал ее и от которого ей
досталась в наследство фамилия, а также две усадьбы в пригородах Луанды.

1. Макута — денежная единица, использовавшаяся в Анголе. Реал — в XIX в.
денежная единица Португалии и Бразилии. Тостан — старинная мелкая
португальская монета, равная 20 реалам.
2. Грегорио де Матос (1636—1696) — бразильский поэт и писатель, наибольшую известность которому принесли сатирические стихи.

1. Асмэра — столица Эритреи, ранее — один из крупнейших городов Эфиопии.

[ 13 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

— Вот только своего запаха она до сих пор не утратила, а
потому ее еще называют Туалетным Чудовищем, — сказал Арсенио, намереваясь взять меня под руку. — Пойдемте, я вас
представлю.
Я с ужасом отпрянул: ради бога, не надо!
Арсенио де Карпо пояснил, что знакомство с сеньорой
Габриэлой Сантамариньей — это в Луанде что-то вроде ритуала инициации.
— Ваше превосходительство, многие готовы поспорить,
что вы не выдержите, — сказал он. — Сделайте глубокий вдох,
а когда мы подойдем к ней, постарайтесь не дышать.
Кажется, Габриэла Сантамаринья ждала этого момента.
Она слегка поклонилась мне и, когда я делал вид, что целую
ее пальцы, унизанные массивными золотыми кольцами, плюнула в меня своим ядом:
— Я заметила, что вы путешествуете в сопровождении своего раба-англичанина, — стоило ей произнести эти слова, как
у меня перехватило дыхание. — В своем доме я держу только
белых рабынь. Мне говорили, что в Бразилии белокожих или
почти белокожих невольников можно купить по хорошей цене. Но я не знала, что такие рабы есть и в Европе. Не продадите мне своего?
Я отошел в сторону, с ужасом подумав, что этот вечер будет
худшим в моей жизни. Впрочем, таким он не стал. Всего через
мгновение я увидел Ее. Большинство гостей танцевали ребиту, местный танец, в котором невероятно гармонично сочетаются утонченность вальса и дикие ритмы барабанов-батуке.
Темнокожий церемониймейстер, известный как Заводила,
подсказывал танцующим, говоря на некоем таинственном
языке. Как меня заверили позже, это был французский. Как
только я увидел Ее — самую прекрасную женщину в мире, — я
примирился со всем человечеством и другими глазами взглянул на Анголу и ее жителей.
В моей жизни были особые моменты — например, однажды в Альпах во время наступления темноты или в Асмэре1,
когда я наблюдал за ягуаром, совершавшим прыжок прямо
перед моими глазами, — и тогда я мог явственно ощутить божественную гармонию, то есть гармонию Бытия, которую
буддистские монахи, возможно, и называют нирваной. Когда я в первый раз увидел Ее, меня охватило именно такое
чувство. Она танцевала, хотя глагол танцевать ничего не передает. Одетая в струящееся платье из дорогих тканей, она
кружила, словно озаренная сиянием. Ее волосы были убраны

[ 14 ]
ИЛ 9/2021

в сложную высокую прическу, и тонкая золотая цепочка блестела у нее на шее, грациозной, словно шея лани. На мгновение мой взгляд встретился с ее черными лучистыми глазами,
и вдруг она исчезла из вида. Арсенио де Карпо, должно быть,
почувствовал мое волнение. Понизив голос, он взял меня
под руку, словно мы были близкими друзьями, и провел на
балкон. “Бог — демократ, — сказал он, — точнее социал-демократ. Взять, к примеру, Анну Олимпию. Она родилась в Луанде и была рабыней, а стала одной из богатейших женщин Анголы, влиятельной и уважаемой”.
Занимательная история. Анна Олимпия на самом деле родилась от рабыни и унаследовала этот статус. Однако отец ее
был конголезским принцем. Несколько лет он гнил в сырой
камере в крепости Пинеду, расположенной в северной части
Луанды. Попав в засаду, устроенную португальцами, он был
взят в плен вместе со всеми, кто его сопровождал, включая
трех жен. Каждый месяц одетого в генеральскую форму принца приводили в губернаторский дворец, чтобы местные жители, видя его, думали, будто к нему хорошо относятся.
“Удивительный был человек, — вспоминал Арсенио де Карпо. — Говоря на чистом португальском, он протестовал против
своего ареста, который считал незаконным (и в этом был
прав), а также требовал, чтобы его освободили и возместили
ему ущерб. Замечая его величественную фигуру, идущую к
дворцу в сопровождении солдат, люди кланялись ему в ноги,
посыпая себе головы песком, и ни один не осмеливался посмотреть ему в глаза. Каждый месяц губернатор на словах выражал принцу сочувствие и обещал вскоре освободить его,
прекрасно зная, что тот умрет в тюрьме”. Арсенио упомянул и
о том, какая судьба ждала трех жен принца: “Их продали в рабство. Двух купил я, а третью, которая была беременна, — Виторино Важ де Каминья”.
Старик Виторино Важ де Каминья сделал ее кухаркой, а через четырнадцать лет, уже после смерти принца, женился на
ее дочери Анне Олимпии.
Я был поражен, когда, беседуя со мной, она цитировала Канта и Конфуция, с насмешкой говорила о теории Дарвина или,
отстаивая собственную точку зрения, рассуждала о современной французской поэзии, с которой была так хорошо знакома.
Я спросил ее: “Что такая женщина, как Вы, здесь делает?”
Анна Олимпия, одарив меня прекрасной улыбкой, ответила: “Это моя родина. И она каждый день открывает мне чтото новое”.
Ваш почти африканский крестник
Фрадике.

Анне Олимпии

1. Дворец Сан-Бенто — здание парламента Португалии.
2. Студенческие республики — студенческие общежития в Коимбре.

[ 15 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Бенгела, май 1872 года
Дорогой друг,
до прошлой недели я был уверен в том, что меня не способна погубить ни одна из наиболее распространенных болезней, которым подвержены люди, или, во всяком случае,
что я менее, чем остальные, восприимчив к любым недугам.
За последние двадцать лет я пережил пьяные вечера в Коимбре, войну в Абиссинии, побывал в Сахаре и в Исландии и даже не побоялся пройти мимо Сан-Бенто1, когда поток парламентских словесных излияний набрал полную силу, — все эти
рискованные приключения закончились для меня благополучно. А теперь, в Бенгеле, вот уже несколько дней, как я прикован лихорадкой к постели.
Мой давний друг, в доме которого я остановился и который работает в этом городе врачом, уверяет меня, что я должен выжить. Его зовут Луиш Гонзага. Когда-то мы жили в одной студенческой республике2 в Коимбре. Среди студентов
он прославился своим раскатистым смехом, от которого сотрясались люстры и разлетались во все стороны птицы, а также виртуозной игрой на гитаре. Весельчак и ветреник, он
проводил больше времени в кабаках, нежели за учебниками,
и, чтобы окончить университет, ему понадобилось почти десять лет. Получив диплом, он отправился в Африку и поселился в Бенгеле. Почему именно в Бенгеле? В последнее время мы часто беседуем, но ответа на этот вопрос я от него так
и не получил.
На днях мы вспоминали Коимбру, причем вспоминал в осовном я, а не он. Как мне кажется, для моего друга все, связанное со старой доброй Португалией, теперь не представляет
особого интереса. Новая жизнь, по сути являвшаяся затворничеством под открытым небом, сделала из него другого человека. Он много слушает, мало говорит, смеется, но уже без
прежнего задора, и если берет в руки гитару, то только чтобы
сыграть незнакомые мне мелодии, полные солнечной печали
(если так можно выразиться), которая окутывает весь этот
город.
Иногда я слышу, как он говорит на умбунду, беседуя со
своим поваром Антонио Салвадором, человеком, которому
явно есть что рассказать, хотя бы потому, что с 1854 по 1856
год он участвовал в знаменитой экспедиции Дэвида Ливингстона, открывшей водопад Виктория. Когда я слышу, как
они разговаривают, мне кажется, будто оба принадлежат к

[ 16 ]
ИЛ 9/2021

одному народу. Луиш Гонзага не просто владеет тем же африканским языком, что и его собеседник, но говорит, как на1
стоящий овимбунду . Как в прежние времена, он начинает
раскатисто смеяться, размахивает руками, хлопает в ладоши,
и, когда я смотрю на него, я понимаю, что колония его преобразила.
Мой друг за свой счет открыл небольшую больницу на
улице Китанда, в которой принимает в основном солдат,
ссыльных и темнокожих бедняков, потому что обеспеченные европейцы вызывают докторов на дом. Луиш Гонзага делает все возможное, чтобы оказать помощь каждому, кто в
ней нуждается. Когда ему не хватает лекарственных средств
или знаний, он созывает слуг, сажает больного в паланкин
или укладывает его на носилки, привязанные к двум лошадям, а потом со своим маленьким отрядом отправляется в
лес и проходит пятнадцать-двадцать километров, пока не
доберется до высокого круглого камня, у которого колдует
шаман.
Смею предположить, что для Вас в этом нет ничего нового.
Я же начинаю понимать, что всюду, где царствует ночь, то есть
всюду, где еще нет электричества, не существует и точных наук. Вместо них есть непроглядная тьма, наступающая после захода солнца, бескрайнее небо, по которому проплывают звезды; есть таинственные шорохи и страхи, и танцующие духи.
И никаких объяснений.
К слову, должно быть, Вы хотите узнать, удалось ли мне пролить свет на природу необычного звука, который привел меня
в эти края. Должен признаться, что, к сожалению, я еще очень
далек от разгадки. Я не перестаю слышать этот звук, однако теперь он не так отчетлив и, скорее, напоминает нескончаемый
сонный лепет.
В моем теперешнем состоянии все это кажется еще более
фантастическим. Не в силах встать с постели, я, то горя от
жара, то дрожа от холода, пытаюсь постичь тайны Африки. И
думаю о Вас. Очень много думаю о Вас. Ваш образ озаряет
мою смятенную душу и придает мне сил. Если я останусь в живых, могу ли я надеяться на то, что вновь увижу Вас в Луанде?
Прошу Вас, напишите мне; я верю, что Ваши слова способны принести мне исцеление. (Между тем Луиш Гонзага грозится отвезти меня к шаману!)
Сердечно Ваш
Фрадике.

1. Овимбунду — один из народов Анголы, языком которого является умбунду.

Эсе де Кейрошу

[ 17 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Луанда, август 1872 года
Мой дорогой друг,
я получил Ваше письмо, вернувшись из саванн Бенгелы, куда отправлялся, чтобы исследовать необычный звук, который
можно услышать только в тех краях. Изучить его мне так и не
удалось. Зато я стал свидетелем одного случая, который Вы
вполне могли бы взять за основу для рассказа. Я же, не обладая
Вашим талантом, расскажу, как все было на самом деле. Неделю
тому назад один ссыльный португалец по имени, или прозвищу,
что в Анголе почти одно и то же, Жоау Треска ранил ножом
своего соотечественника и, думая, что убил его, решил скрыться в лесу. Наступила ночь. Треска, прибывший из метрополии
несколькими неделями ранее и почти ничего не знавший о колонии, постепенно погружался в непроглядную африканскую
тьму, полную шорохов и птичьих криков, вместе с которыми
нарастал его ужас. Размахивая руками, задыхаясь, спотыкаясь и
падая, Треска продирался сквозь джунгли, пока совсем не выбился из сил. Больше он не чувствовал ничего: ни усталости, ни
страха, ни боли, и ему стало казаться, что душа покинула его тело. Тогда он сел на землю, прислонился к толстому стволу мангового дерева и уснул.
На рассвете, когда смолкли все птицы, Жоау проснулся и
издали заметил, как нечто, подобное огромной змее, ползет
за деревьями. Медленно приближаясь, это нечто двигалось
прямо на него. Испугавшись, Треска залез на дерево и оттуда
лучше разглядел необычную процессию.
Нас было около двадцати. Падре Николау дуз Анжуш шел во
главе, с трудом поднимая большой, тяжелый крест из слоновой
кости. Я следовал за ним в компании своего друга врача Луиша
Гонзаги, радушно принявшего меня в своем доме, и одного молодого лейтенанта, настолько бледного и взволнованного, что
мне не раз приходилось подавать ему руку, опасаясь, как бы он
не упал в обморок. За нами шли слуги, которые потрясали бубенцами, несли большие зажженные свечи и звучными набатными голосами пели хвалебные гимны во славу Господа.
Несложно представить, какой ужас испытал Жоау Треска,
когда процессия остановилась около мангового дерева и священник обратил на португальца свой грозный взгляд. Если я
не ошибаюсь, в предыдущих письмах я уже упоминал о Николау дуз Анжуше. Этот человек — один из наиболее уважаемых
в Анголе, и его имя здесь у всех на устах. Например, вскоре
после того как я прибыл в Луанду, мне довелось слышать, как
глава Совета провинции Бенго завершил жаркий теологический спор словами падре:
— Идеи, которыми руководствуются правительства и народы, меняются век от века, но заповеди Господни, стоящие

[ 18 ]
ИЛ 9/2021

превыше всего, вечны и неизменны. Наука убила идею Бога,
но завтра же она непременно к этой идее вернется.
В другой раз я слышал о Николау дуз Анжуше от одного бродячего торговца, говорившего об охоте на гиппопотама. Насколько я понял из его сбивчивого рассказа, один из охотников, получив ранение в живот от случайного выстрела своего
же ружья, упал на землю. Он был мертв или смертельно ранен,
когда появился Николау дуз Анжуш. “Ты исцелен, — сказал падре, проведя правой рукой по телу охотника. — Встань и иди домой!” Подчиняясь приказанию (в самом деле приказаниям этого священника сложно не подчиниться), охотник поднялся и
пошел в город, куда вернулся целым и невредимым.
И как бы ни было трудно в это поверить, но Николау дуз
Анжуш, человек такого масштаба, человек, к которому относятся с таким почтением и трепетом, — карлик! Его голова,
словно посаженная на крошечное тело ребенка, кажется огромной, намного более крупной, чем у обычного человека.
Однако непререкаемый авторитет возвышает его над всем
местным обществом. Суровый, непреклонный, во многом
догматичный, падре не перестает быть отличным собеседником. С удовольствием вспоминаю, как Луиш Гонзага и я провели несколько часов, обсуждая с ним падение духовности и
триумф материализма, отличающие наш век:
— Нынешние умы намерены изгнать Бога из Вселенной, —
сокрушался священник. — Баррикады, гильотины, Интернационал, призывы к бунту народа против власти — все это пугающие предзнаменования. Век, в который мы живем, сдался
гидре революции, как Аякс — яростным эвменидам.
Обо всех этих страшных вещах он говорил, сидя в прохладной тени беседки, увитой бугенвиллеей, и попивая немецкое пиво, в то время как Бенгела дремала в лучах полуденного солнца. Улыбаясь, мой друг заметил, что цивилизация
где-то очень далеко, за семь тысяч километров от нас, и добавил: “Сюда она не скоро доберется”.
— Нет, нет, — возразил падре, указывая на меня, — она уже
здесь!
Но вернемся к Жоау Треске. Я остановился на том, что он
пришел в ужас, увидев, как мы — почти два десятка мужчин,
следовавших за маленьким темнокожим священником, — расположились около дерева. Темная земля, густой лес, торжественные гимны, свечи и крест — все это удивляло и внушало
трепет. Падре посмотрел на крону дерева и приказал нам:
“Поднимитесь и снимите его!”
— Нет! Не поднимайтесь! — закричал Треска. — Я сам спущусь.
Все стоявшие внизу, не считая меня и падре, с криками
бросились врассыпную. Только тогда он и я разглядели среди

листвы мертвенно-бледное лицо Жоау Трески, а Жоау увидел
прямо перед собой посиневшее лицо несчастного раба, который повесился на том же дереве и которого мы пришли хоронить.
Николау дуз Анжуш пробормотал: “Ну и дела!”
— Ну и дела! — повторил я, которому на несколько секунд
пришлось поверить в чудеса.
Что касается Жоау Трески, я и Луиш Гонзага помогли ему
спуститься с дерева, а потом отвели его в город, где вечером
того же дня он помирился со своим соотечественником, которого, как оказалось, он только легко ранил в руку. Двое или
трое из тех, кто разбежался по лесу, больше не возвращались.
Возможно, сейчас они рассказывают местным жителям о новом чуде, которое сотворил Николау дуз Анжуш.
Вот так, дорогой Жозе Мария, и рождаются мифы.
Ваш преданный друг

[ 19 ]
ИЛ 9/2021

Фрадике.

Луанда, август 1872 года
Дорогая крестная,
должно быть, Вы помните мадам Кирковиц. Однажды зимой, на одном из знаменитых вечеров, которые Вы устраиваете в своем доме, она произнесла весьма любопытную фразу: “В крови темнокожих женщин есть особое вещество,
которое пленяет и медленно губит сердца белых мужчин”.
Насколько мне помнится, тогда ее слова были встречены
смехом и неодобрением, однако я принял их всерьез, поскольку сразу понял, что за ними стоят годы кропотливых научных наблюдений. Бесспорно, за время, проведенное в Бразилии, печальная мадам Кирковиц видела десятки мужчин,
которые таяли в объятиях своих темнокожих любовниц, и
один из них, как мне теперь известно, приходился ей мужем.
По возвращении в Луанду я часто вспоминаю произнесенные ею слова, полные затаенной злобы, а также ее взгляд, в котором сочеталось нечто светлое, холодное и горькое. Заметьте, что эти прилагательные выбраны мной неслучайно. “Не
правда ли, все лучшие качества пива одновременно представляют собой худшие качества женщины?” — несколько дней назад спросил у меня Арсенио де Карпо Младший, говоря о немногих европейских женщинах, живущих в Луанде.
Эти дамы, бледные и холодные, как мадам Кирковиц, разделяют ее ненависть к темнокожим и мулаткам. “Негритянки —
это большое зло, — призналась мне жена английского консула. — Но мулатки еще хуже, потому что они не только кокетничают с женатыми мужчинами, но и смеются над нами”.

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Госпоже де Жуар

[ 20 ]
ИЛ 9/2021

Полагаю, ее сетования не лишены оснований. Недавно я
посетил Театро-да-Провиденсия, где любительская труппа играла “Отелло”. И скажу Вам, что среди зрителей не было равных трем юным грациям, или бронзовым цветкам, если воспользоваться метафорой местных трубадуров, пусть даже она
не совсем удачна. Непринужденно шутя, три девушки наслаждались триумфом собственной красоты. Жена английского
консула издалека поприветствовала меня блеклой улыбкой. Затем я увидел, как она под руку с мужем вышла из зала, заплакав
намного раньше, чем мавр задушил Дездемону. Консул, покидая зал, бросил взгляд на трех граций, и мне было нетрудно понять причину слез его супруги.
В другой раз я разговаривал с Арсенио де Карпо Старшим
после ужина, в те два часа, которые он отводит на так называемую “дымную церемонию”. Молодая креолка с медовыми
глазами, восточными чертами лица и сладким именем Лусия,
которой полковник несколько лет назад дал вольную, садится
позади моего амфитриона. Как только он выкуривает сигару,
Лусия разжигает новую, слегка затягивается и подает ее полковнику. Мне же она молча протянула коробку спичек.
Так вот, в тот вечер речь зашла о том, что я называю “женской эфемерностью”.
— Мужчин влечет опасность, вот почему их тянет к женщинам, — философствовал полковник. — Женщина — самое
опасное домашнее животное. Конечно, я имею в виду не жительниц Парижа, Лиссабона или даже Рима. Я говорю о Женщине, черт побери, о настоящей, истинной женщине!
Лусия победно улыбнулась.
— Европейская женщина, — продолжил полковник, — против
африканской — все равно что отварная курица против шашлыка. Ей не хватает цвета, аромата, вкуса и огня. Она пресная, друг
мой. В общем, ей недоступны живые эмоции.
Я ничего не ответил. Лусия достала еще одну сигару, раскурила ее и затянулась, глядя мне в глаза.
В Луанде я вновь встретил еще одну уроженку здешних мест —
блистательную госпожу Анну Олимпию, чьи ум и красота так поразили меня четырьмя годами ранее, когда я имел удовольствие
познакомиться с ней. Несколько месяцев назад ее муж погиб во
время кораблекрушения. Виторино Важ де Каминья, так его зва1
ли, был известным здесь человеком. Он родился в Баии , но, после того как Бразилия обрела независимость, предпочел остаться португальцем и перебрался в Анголу. Высокий, худой, с узким
лицом и длинной седой бородой, которая, точно водопад, спадала ему на грудь, Виторино Важ де Каминья обладал решительным

1. Баия — в XIX в. одна из провинций Бразилии.

1. Кашаса — бразильский крепкий алкогольный напиток, изготавливаемый
из сока сахарного тростника.

[ 21 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

и противоречивым характером. Не раз я слышал, как он ратовал
за рабский труд и в то же время с не меньшим жаром поддерживал освободительную борьбу. Три своих невольничьих корабля
он окрестил “Свобода”, “Равенство” и “Братство”, и эти названия
казались ему вполне подходящими.
Занимаясь работорговлей, он сколотил огромное состояние и добился в колонии большого уважения. Будучи анархистом, он подписал дюжину антиклерикальных памфлетов и
при этом в церкви Носса Сеньора ду Карму венчался с четырнадцатилетней Анной Олимпией, своей бывшей рабыней.
Торжественная церемония, на которую Виторино Важ де
Каминья не пожалел денег, расколола немногочисленную луандскую элиту на два лагеря, одних приведя в негодование, а
других — в восторг. Падре Николау дуз Анжуш до сих пор вспоминает об этом событии не иначе как с ужасом: “Виторино Важ
де Каминья — сущий дьявол, — сказал он, когда мы встретились
в Бенгеле. — Весь этот помпезный спектакль он устроил исключительно ради того, чтобы посмеяться над Церковью и над обществом”.
Я же считаю, что он сделал это по любви.
В свои шестьдесят с небольшим Виторино Важ де Каминья, чье здоровье пошатнулось от употребления африканских
спиртных напитков и крепкой бразильской кашасы1, полагал,
что жить ему осталось недолго. После свадьбы смыслом его
жизни стала Анна Олимпия. Из Парижа он выписал ей учителя французского, от которого за двенадцать месяцев, что тот
провел в Луанде, забеременели двенадцать рабынь.
Любвеобильность бретонца вызвала у анархиста восхищение и объяснимое беспокойство, а потому, желая быть уверенным, что подобное не повторится с учителем музыки, он сам
отправился в Неаполь и привез оттуда изнеженного, надушенного франта, которого в Луанде прозвали Оали, то есть венценосный журавль. Лишь тот, кто однажды наблюдал, как эта диковинная птица — в замысловатом головном уборе, с красным
платком на шее, в черном фраке и белых перчатках — горделиво и изящно вышагивает по полям, где-нибудь на юге Анголы,
может понять, как подходит итальянцу его прозвище.
На родину Оали больше не вернулся. В Луанде он учит дам
игре на фортепиано, продает духи и устраивает праздники.
Переболев некой таинственной лихорадкой, Оали потерял
голос, но смог обратить этот недостаток себе на пользу, устроившись суфлером в Театро-да-Провиденсия. Несколько раз
я его видел, а вернее, слышал, и только тогда понял, почему

[ 22 ]
ИЛ 9/2021

большинство актеров ангольского любительского театра говорят с неподдельным неаполитанским акцентом.
Помимо всех этих важных и полезных занятий, Оали освоил новую технику раскрашивания фотографий. На улице
Дирейта-ду-Бунго он устроил маленькую студию, где работает
над портретами дам и господ, юношей и девушек, представляющих собой всевозможные местные типы. Каждый из
них — кто в испуге, кто в замешательстве — позирует на фоне
изображения Везувия, изрыгающего пламя.
Путешественник, только что приехавший в Луанду, посетив
дома местных жителей, вероятно, подумает, что весь город побывал в Италии. В доме моего амфитриона, в большой столовой,
где на стене висят головы двух носорогов, есть такая фотография: Арсенио де Карпо Старший сидит в кресле-качалке, справа
от него стоит его сын, одетый во все белое, а на заднем плане извергается Везувий. Я видел Габриэлу Сантамаринью, с самодовольной улыбкой на лице стоящую перед вулканом, лава которого поглощает Помпеи. В моем присутствии неаполитанцу в
студии позировали два испуганных носильщика паланкинов в набедренных повязках, — да, да, я не лгу! — за чьими спинами опять
же разворачивалась одна из ужаснейших трагедий в истории.
Особое внимание Виторино Важ де Каминья уделял тому,
чтобы его молодая жена изучала политику, философию и литературу. Обсудив с ней труды Прудона и Бакунина, он велел ей
прочесть в оригинале несравненного Гюго, ужасающего Бодлера, гениального Флобера, горячо любимого нами Готье, огромного, запутанного Бальзака и даже невыносимого Ламартина, а
также Тэна, Гонкуров и Мишле. Отважное дитя одолело их всех
и превратилось в блистательную женщину, независимую, имеющую собственное мнение, — одним словом, такую, которая превосходит многих мужчин.
Анна Олимпия не только рассуждает об эволюции видов и о
последних событиях в Европе, словно всегда жила в самом центре мира, но и с не меньшим интересом изучает прошлое своей
родины, собирает легенды и пословицы народов Анголы и даже
составляет кимбунду-португальский словарь. Раз в год она посещает северные провинции Анголы, когда-то принадлежавшие
ее отцу, встречается с вождями и их советниками. И где бы она
ни появлялась — верхом на лошади среди бескрайних саванн, в
бальной зале или в собственном доме в окружении служанок, —
ее красота излучает свет.
Воскресными вечерами в особняке, который достался ей
по наследству от мужа, она собирает оригинальную, образованную молодежь, которая все обсуждает и все подвергает сомнению. Мне довелось посетить несколько таких вечеров, и я был
удивлен, видя там белых, темнокожих и мулатов, объединенных общей любовью к Анголе. Анна Олимпия принимает гос-

[ 23 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

тей, сидя в высоком плетеном кресле, в окружении служанок,
которые обмахивают ее невесомыми сандаловыми веерами и с
легкостью и быстротой исполняют любое ее желание.
На ее вечерах вопрос рабства часто становится предметом
оживленных дискуссий. Мало кто защищает старую систему, и
большинство собравшихся ратуют за отмену рабства, хотя у
многих из них есть десятки рабов, а сами они, почти все, — дети работорговцев. После смерти мужа Анна Олимпия продала
три невольничьих корабля, но освободила только тех рабов,
которые возделывали плантации. Справедливости ради надо
заметить, что жители Луанды обычно менее жестоки к невольникам, чем португальцы. Так, если кто-нибудь из рабов совершит серьезный проступок, Анна Олимпия предпочтет не наказывать его, а продать, что, впрочем, будет для него худшим
наказанием.
А вот Габриэла Сантамаринья по праву слывет бессердечной. Однажды я своими глазами видел, как она линейкой била
по рукам маленькую девочку, причем так сильно, что у той
брызнула кровь, запачкав платье госпожи. Потом девочку раздели, привязали к позорному столбу, и Габриэла ударила ее
хлыстом по спине. В чем же провинилась эта несчастная? Лишь
в том, что позволила убежать одной из множества ручных
обезьянок, которых жестокая хозяйка держит для развлечения
гостей: одним обезьянкам она повязывает банты, надевает жилеты и высокие шляпы; других наряжает в кружевные платьица
и заставляет танцевать местные танцы.
Падре Николау дуз Анжуш, который, посещая Луанду, несколько раз останавливался в доме Габриэлы, признался, что,
находясь там, не мог уснуть из-за криков рабынь: “Каждую ночь,
придумав то или иное обвинение, она связывала двух или трех
белых невольниц и била их палкой. Я счел это столь бесчеловечным, что сделал ей замечание. С тех пор крики прекратились.
Лишь позднее я узнал, что она продолжила мучить рабынь, но
стала затыкать им рты!”
Освободив рабов, трудившихся на плантациях, Анна
Олимпия на собственном примере доказала один из основных тезисов аболиционистского движения, который заключается в том, что любой человек работает лучше, если он свободен, а затраты на оплату его труда компенсируются ростом
доходов. За один год сахароварня в Иколо-и-Бенго принесла
Анне Олимпии 125 тысяч франков, что в десять раз больше,
чем при использовании рабского труда.
Почему же Анна Олимпия не освободила домашних слуг?
“Это все равно что бросить на произвол судьбы собственную
семью”, — ответила она мне. Этот аргумент, недоступный моему разуму, мне довелось слышать и от других жителей Луанды. “Мы ответственны за них, — пытался объяснить мне Арсе-

[ 24 ]
ИЛ 9/2021

нио де Карпо Младший. — Их нельзя отпускать, ведь эти несчастные не знают, что делать со свободой”.
По правде говоря, сам я не прочь стать рабом Анны Олимпии. Я Вас удивил? Что ж, полагаю, объяснение кроется в зловещих, но пророческих для меня словах мадам Кирковиц. Все
больше и больше я убеждаюсь в ее правоте.
Скучаю по Вас.
Ваш крестник
Фрадике.
Анне Олимпии
Париж, декабрь 1872 года
Моя нежная принцесса,
в Париже — декабрь. Но для меня декабрь наступил еще
раньше — как только я отплыл из Луанды, оставив позади сияние твоих глаз. И когда этот месяц закончится, для меня
опять наступит декабрь, а потом еще и еще один, и так до тех
пор, пока я не вернусь в солнечное лето, которое начинается
в любое время и в любом месте, если их озаряет твой взгляд.
В Париже — декабрь. После трех холодных и снежных недель Сена освободилась ото льда, вода стала прибывать, и, подобно огромному разъяренному удаву-жибойя — наверное,
точно такому, как Муэне-Замби-диа-Менья, божество воды, о
котором ты так много мне рассказывала, — река накинулась
на город. Своим неудержимым потоком она сносит мосты, валит деревья, подмывает дома и национальные памятники.
Туман окутывает все вокруг, словно белая ночь. В разгар
дня экипажи ездят с зажженными фонарями. На каждом углу
стоят полицейские, факелами указывая, куда ехать. Около
Триумфальной арки, где сходятся двенадцать улиц, разожгли
два костра, но уже на расстоянии двухсот метров их не видно.
Бросив своих лошадей, кучера теряются в тумане и бродят по
городу, словно неприкаянные тени, а пассажиры не могут до
них докричаться. Несколько экипажей упали в реку, еще несколько — врезались в деревья или дома.
В этом сумрачном городе лишь светлые воспоминания о
тебе указывают мне путь и дают утешение. Я постоянно думаю о тебе: вспоминаю, как в первый раз увидел тебя, необыкновенно красивую, в кружении ребиты. Вспоминаю, как
в Мушиме1 в уединенной часовне ты стояла, глубоко задумавшись, и всё вокруг: неподвижная река, величественная равнина, огромное солнце и чистое небо — словно замерло, вместе
с тобой погрузившись в задумчивость. Представляю, как вер-

1. Мушима (кимбунду “muxima” — сердце) — деревня в Анголе, на реке Кванза.

Фрадике.
1. Афонсу Энрикеш (ок. 1109—1185) — первый король Португалии.

[ 25 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

хом на лошади ты проносишься по Оленьему берегу. Слышу,
как ты смеешься вдали. Морской ветер, свежий и соленый,
влажный и сильный, доносит до меня твой смех, и тогда я
снова чувствую гармонию Бытия.
Когда три месяца назад ты, утомленная, дыша со мной одним воздухом, спросила: “Что же теперь?”, я не знал, что ответить. И сейчас не знаю. Всю жизнь я странствовал. Я объездил
полмира: от Чикаго до Палестины, от Исландии до Сахары, но
никогда не мог понять — к чему все это. Теперь я знаю — я искал тебя. Знаю, что ты моя судьба, моя родина, моя вера. Знаю,
что, когда я покинул Луанду, наступил декабрь и что с тех пор
зима, подобно голодному волку, ходит кругами вокруг меня.
Дарвин утверждает, что люди произошли от обезьян, поднявшись по эволюционной лестнице, и в этом он, должно
быть, прав. Мой род проделал долгий путь: сначала от первобытного состояния до грубого лузитанина, потом на свет появился Афонсу Энрикеш1, за ним последовали поколения мореплавателей и первооткрывателей, были открыты и
заселены Азорские острова, и вот родился я. С морем, которое покоряли мои предки, меня связывает лишь одно: мой
двоюродный брат, Безумный Андре, уже много лет командует
бригом, занимаясь тяжелым промыслом — ловлей трески в северных морях.
Мне довелось путешествовать вместе с ним осенью 1850
года (как приятно думать, что, когда ты родилась, я слушал
шум Гренландского моря), и тогда у меня появилась возможность понять его душу, которая развилась по образу и подобию окружающей природы, став нелюдимой, суровой и холодной, но вместе с тем щедрой и чистой. Однажды ночью,
по непонятной причине, а может быть, и без всяких существенных причин, на корабле вспыхнул бунт. Матросы связали
капитана и захватили бриг.
Андре посадили на фальшборт и стали решать, что с ним
делать. Одни хотели бросить капитана в море, другие — устроить ему взбучку. Прошел час, два часа, а споры все продолжались, и тогда Андре крикнул: “Негодяи, решите же, наконец:
любо туда, либо сюда! Знали бы вы, как у меня затекла спина!”
Знаешь, любимая, зачем я рассказываю тебе об этом случае? Просто, как и моего двоюродного брата, меня больше
тревожит не моя судьба, но это бессмысленное ожидание. Напиши мне, ответь мне, сообщи свое решение.
Приговори меня к вечной зиме или спаси меня от нее.
Твой

P. S.
Матросы вернули Андре на палубу, развязали его, и он
снова стал командовать кораблем. Никто не был наказан.

[ 26 ]
ИЛ 9/2021

Анне Олимпии
Париж, январь 1873 года
Любовь моя,
читая твое письмо, я подумал, что именно так написал бы несколько лет назад, когда еще был молод и думал, что могу объяснить любое движение человеческой души. Ты пишешь: “Наша
любовь родилась тайно, и, насколько я понимаю, ей суждено оставаться скрытой ото всех, обрастая туманными намеками и покрываясь затаенной горечью, точно плесенью, до тех пор пока
она не истлеет”. Я же, напротив, считаю, что есть чувства, которые гибнут, если их выставляют напоказ на улицах и площадях.
Священные реликвии находятся в храмах, они скрыты от
посторонних глаз, и эта завеса тайны защищает их и умножает
их силу. Ценнейшие сокровища хранятся в сундуках. Тайные
знания доступны только избранным, и потому они священны. А
все, что становится общедоступным, теряет свой высокий
смысл. Если наша любовь священна, а она такова, мы должны
хранить ее в тайне.
На твой второй вопрос у меня нет ответа.
Не печалься обо мне — приговоренный к вечной зиме, я
берегу воспоминания о солнце.
Люблю тебя и буду любить вечно,
Фрадике.
Анне Олимпии
Лиссабон, июль 1876 года
Дорогой друг,
сегодня утром я получил письмо от Арсенио де Карпо Старшего и узнал, в каком ужасном положении ты оказалась. К сожалению, письмо попало в мои руки с большим опозданием, потому что Смит сначала переслал его в Коимбру, где я провел
несколько дней, восстанавливая утраченные знакомства и связи. Когда письмо пришло туда, я уже уехал, и оно отправилось
обратно в Лиссабон. Таким образом, я не знаю, где ты и что с тобой, но, если ты читаешь эту записку, которую я отправил через
Арсенио де Карпо Младшего, значит, еще не все потеряно.
Через две недели я отправляюсь в Луанду, и я готов ко всему. Я мог бы написать “Крепись!”, но не стану, зная, какая ты
сильная.
Твой
Фрадике.

Госпоже де Жуар

1. Мату-Гросу — в XIX в. одна из провинций Бразилии.

[ 27 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Лиссабон, август 1876 года
Дорогая крестная,
завтра я отправляюсь в Анголу, внезапно и настолько тайно, насколько это возможно. Вернуться в Африку меня вынуждает одно невероятное по своей несправедливости обстоятельство, которое одновременно вызывает у меня стыд и
негодование: Анну Олимпию, мою дорогую ангольскую подругу, о которой я вам столько рассказывал, продали в рабство
какому-то проходимцу, недавно приехавшему из Бразилии!
Как Вы знаете, Анна Олимпия родилась от рабыни и жила в
доме бразильского коммерсанта по имени Виторино Важ де Каминья, который впоследствии взял ее в жены. Считая излишними всевозможные формальности, Виторино так и не удосужился дать ей вольную. А около шести месяцев назад, уже после
смерти Виторино, в Луанде объявился его брат, некий Жесуино. Насколько я могу понять, это корыстный и жестокий человек, который многие годы провел в поисках золота и алмазов в
непроходимых лесах Мату-Гросу1, Боливии и Парагвая.
За пятьдесят лет, прожитых в Анголе, Виторино не получил от него ни одного письма и как-то раз сказал мне, что родственников у него нет. Позднее он все же упоминал о брате,
но только вскользь, и говорил о нем холодно, как о чужом человеке, поэтому у меня сложилось впечатление, что между
ними когда-то произошла непоправимая драма.
Никого не извещая о своем возвращении, Жесуино прибыл в Анголу в сопровождении пяти темнокожих рабов и слуги-индейца. Вскоре он влез в долги и попытался занять денег
у своей невестки Анны Олимпии, якобы для того, чтобы построить в городе фабрику по производству льда. Денег она ему
не дала, и тогда он стал распускать о ней дурные слухи, чтобы
очернить ее имя. Наконец, кто-то подсказал ему, что Виторино так и не дал Анне вольную, а значит, формально она оставалась рабыней и, следовательно, после смерти мужа вместе с
другими рабами, а также домами, плантациями и сахароварнями должна была перейти в собственность его ближайших родственников. Изданный восемь лет назад декрет маркиза де Сада-Бандейры, согласно которому во всех колониях рабство
отменяется, а рабы получают свободу, Анне Олимпии ничем
не помог. Суд решил, что для полного освобождения она
должна служить своему господину еще шесть лет.
Больше я почти ничего не знаю, кроме того что моя подруга все еще в Луанде или, по меньшей мере, была там два месяца назад. По всей видимости, тогда ее держали взаперти в

[ 28 ]
ИЛ 9/2021

собственном доме. Я отправляюсь в путь, не имея определенного плана и руководствуясь скорее эмоциями, а не разумом.
Как бы то ни было, я твердо намерен пристрелить этого подлеца (и это не преувеличение).
Сразу по прибытии я сообщу Вам последние известия.
Ваш
Фрадике.
Госпоже де Жуар
Луанда, сентябрь 1876 года
Дорогая крестная,
вчера на английском клипере я прибыл в Луанду. Арсенио
Младший встретил меня в порту и сообщил две новости: хорошую и плохую. Хорошая новость заключается в том, что
Анна Олимпия по-прежнему в Луанде. Плохая — в том, что
Жесуино ее продал (или отдал в аренду) Габриэле Сантамаринье!
Затем мы отправились в особняк семейства де Карпо, в
Верхний город. Арсенио Старший ждал нас у входа. Растрогавшись, он обнял меня, и мне показалось, что у меня в руках
не человек, а невесомая, хрупкая и трепетная птица. “Выбирайте! — сказал он, проведя меня в библиотеку и указав мне
на свою впечатляющую коллекцию оружия. — Мы идем на
войну!” Сам он сел на диван и стал начищать карабин.
— Виторино Важ де Каминья был моим другом, очень близким другом, вместе мы прошли всю Анголу: от Киссембо до
Байлундо. Вы даже не представляете, как велика эта страна!..
Теперь я доживаю последние дни, мне восемьдесят четыре
года, я болен и чувствую, что скоро мы с ним встретимся снова. Тогда он спросит меня о жене, о землях, которые оставил
здесь. И что я ему скажу?
Помолчав, он повторил:
— Что я ему скажу? Что явился какой-то проходимец, украл
его богатства, продал его жену в рабство какой-то сумасшедшей, а я сидел сложа руки и спокойно смотрел на все это?!
Слезы выступили у него на глазах. Потом он рассказал
мне, что Жесуино уже продал особняк Анны Олимпии какойто немецкой компании и, получив огромные деньги, в считаные дни приобрел больше влияния и власти, чем Арсенио
Старший за полвека жизни в Анголе.
Поскольку Арсенио Старший оказался среди тех немногих
португальских коммерсантов, что выступили против Жесуино, именно на него проходимец обрушил весь свой гнев. “Это
грязное животное развернуло против меня целую кампанию!
Подумать только, он добивается моего ареста! — негодовал Арсенио Старший. — Распускает слухи, будто меня не сегодня, так

[ 29 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

завтра сошлют на Сан-Томе!” Конечно, Арсенио уже давно
должны были арестовать и отправить в ссылку. Когда-то губернатор пытался это сделать, но тогда Арсенио был самым богатым человеком в Луанде, поэтому покинуть колонию пришлось не ему, а португальскому наместнику. До пристани его
довели под конвоем “эмпакасейруш”. (Так здесь называют местных солдат. Они носят набедренные повязки из шкур косули
и высокие тюрбаны, украшенные перьями, а их единственное
оружие — старинные винтовки-лазарины.) И пока губернатор
не ступил на борт корабля, негодующая толпа закидывала его
камнями. Сейчас у Арсенио хватает средств лишь на то, чтобы
пускать пыль в глаза, и, как мне кажется, арестовать его не составило бы труда.
Высадившись в Луанде, я понял, что за время пути вся моя
ненависть к Жесуино, которого я даже не знаю лично, рассеялась, равно как и намерение его убить. Я лишь хочу освободить Анну Олимпию, забрать ее отсюда и увезти туда, где она
могла бы забыть обо всем произошедшем.
Арсенио, однако, настроен совсем иначе. “Я должен прикончить его собственными руками!” — считает он и целые вечера проводит, обдумывая, какой пытке подвергнуть негодяя:
“Можно зажарить его на решетке, — предложил он однажды, — как святого Лоуренсо”.
Я напомнил о других необычных смертях: адмирал Дрейк
был съеден крабами, Диомед, один из героев Гомера, — собственными конями, а Эсхил погиб от того, что орел сбросил черепаху на его лысую голову.
Немного поразмыслив, Арсенио сказал: “Вариант с крабами не так уж плох. Но будет проще бросить его к гиппопотамам или крокодилам”.
Тогда Арсенио начал разрабатывать план преступления: “В
субботу, — сказал он, — губернатор устраивает охоту на крокодилов на реке Бенго. Соберется много людей, и этот подлец
там тоже будет. Поедем и мы. Во время охоты, которая может
затянуться на четыре, а то и пять дней, всякое случается. И
ведь никто не застрахован от шальной пули, не так ли?”
Я раздраженно ответил, что план кажется мне глупым, настолько простым и глупым, что может удасться, и добавил,
что отказываюсь в этом участвовать. Полковник был непреклонен: “Я должен убить его, причем до того, как умру сам,
потому что после, вероятно, мне будет сложнее с ним расправиться”. В конце концов я согласился ехать. Так, по крайней
мере, я не позволю старику Арсенио наделать глупостей.
Что касается Анны Олимпии, Арсенио Младший сказал
мне, что уже несколько недель о ней ничего не известно. Габриэла Сантамаринья не выпускает ее из дома, что меня очень
тревожит, поскольку в последнее время эта эксцентричная

[ 30 ]
ИЛ 9/2021

женщина стала проявлять наклонность к жестокости. Поговаривают, что она сошла с ума. В прошлом году, вернувшись из
длительного путешествия по Бразилии с целой свитой белых
невольниц, она устроила в своем доме большой бал и принимала гостей, сидя на спине одной из рабынь, должно быть, вооб1
ражая себя знаменитой королевой Жингой , или, как ее еще
называют, Нзингой, Мбанди. В Бразилии над ней бы посмеялись, но в Луанде, где европейцы так боятся восстания рабов,
этот случай расценили как дурное предзнаменование.
Я думал о том, что мне стоит пойти к Габриэле и прямо
спросить об Анне Олимпии. Меня даже посетила мысль —
только представьте, до чего я дожил! — что я могу предложить
ей неплохую сумму за свою подругу. Однако, слава богу, благоразумие и сдержанность меня не оставили. Пусть даже мое
сердце объято неугасимым пламенем негодования, внешне я
по-прежнему сохраняю вид серьезного джентльмена, который, как и несколько лет назад, на все смотрит со стороны.
Для всех вокруг я не более чем турист в белом льняном костюме, искатель экзотики и сильных впечатлений.
Скучаю по Вас,
Ваш крестник
Фрадике.
Госпоже де Жуар
Ново-Редондо, октябрь 1876 года
Дорогая крестная,
не прошло и сорока дней с того момента, как я отправил Вам
предыдущее письмо, а в моей жизни случилось столько событий, что их хватило бы на несколько месяцев. Все началось с уже
известной Вам охоты на крокодилов. Хмурым, дождливым утром мы, около ста пятидесяти человек, включая охотников, слуг
и рабов, на двух парусниках отправились в путь. Добравшись до
устья Бенго, мы пересели на небольшие шлюпки и на них поднялись по реке, что было весьма опасно, поскольку сильное течение, огибая поваленные деревья, образовывало водовороты,
обойти которые было под силу лишь самым опытным гребцам.
“Абуабуабу”,— запевали гребцы, налегая на весла. “Кому нет
равных?” — спрашивал один из них раскатистым грудным голосом. “Марии Славной!2 — отвечали остальные, а потом повторя-

1. К истории королевы Жинги Ж. Э. Агуалуза возвращается в романе
“Королева Жинга”. В русском переводе В. Махортовой роман вышел в издательстве “Центр книги Рудомино” в 2017 г.
2. Вероятно, речь идет о королеве Португалии Марии II (1819—1853).

1. Бимба — вид дерева, из тонких стволов которого в Анголе изготавливают
лодки и плоты.

[ 31 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

ли припев: — Абуабуабу”. Эта гипнотическая песня звучала, повторяясь вновь и вновь, пока мы не достигли берега, и настолько въелась мне в память, что теперь всякий раз, когда мне нужно напрячь силы, я сам начинаю напевать: “Абуабуабу... Кому нет
равных? Марии Славной! Абуабуабу”.
Высадившись на левом, менее подтопленном, берегу, мы
пешком или на носилках продолжили путь до лагеря, где
обычно останавливаются охотники. Арсенио де Карпо отказался от носилок, настояв на том, что пойдет пешком вместе
со мной и сам понесет свое оружие, словно за спиной у него не
восемьдесят, а двадцать с небольшим лет. Один из охотников
спросил его, что придает ему сил. В ответ Арсенио крикнул:
“Ненависть!”
Предмет этой ненависти ждал нас, сидя в тенечке и покуривая сигару. Я сразу узнал его по горящему взгляду, вытянутому лицу и длинной спутанной бороде — все точь-в-точь, как
у Виторино Важа де Каминьи. Не обращая внимания на любопытные взгляды темнокожих и насмешки белых, справа от
него стоял невысокий, очень смуглый мужчина с острым лицом, прямыми волосами, заплетенными в косу, и широкими
плечами, покрытыми шерстяным пончо. Заметив нас, Жесуино встал, посмотрел полковнику в глаза, плюнул на землю, а
потом повернулся к нам спиной и зашел в хижину.
Я успел схватить Арсенио за руку, не позволив ему вытащить оружие. Однако индеец заметил его жест (обратите
внимание на эту деталь, потому что она очень важна).
В хижине мы пообедали. Было около часа дня, солнце стояло в зените. Избыток света и дневное спокойствие — в это время жизнь, кажется, замирает под африканскими небесами —
разморили меня, и я, растянувшись в гамаке, заснул. Вскоре меня разбудил Арсенио. Он выпил несколько кружек местного
пива-кимбомбо, и руки у него дрожали. “Вставайте! — сказал он
мне. — Грязное животное уже в ловушке!” Большинство охотников направилось к реке, чтобы занять свои места в каноэ из
бимбы1, которые хоть и кажутся утлыми, на самом деле очень
прочны. Я сел в одно из них вместе с Арсенио, двумя слугами и
четырьмя гребцами.
Река в том месте течет через непроходимые джунгли. Ее
медленные воды катят между берегами, поросшими растительностью, и скрывают в своей сумрачной толще то, что я мог бы
назвать затопленным лесом. Течение слабое, но грести очень
трудно, потому что весла то и дело цепляются за ветки и корни
растений. Иногда, проплывая мимо какой-нибудь заводи, мы за-

[ 32 ]
ИЛ 9/2021

мечали ту или иную лодку, которая вскоре терялась из вида за
поворотом или скрывалась за островком, полностью покрытым высокой травой. Но ни в одной из них не было Жесуино.
Крокодилы нам тоже не попадались. “Знаете ли вы, в чем
разница между Жесуино и крокодилом?” — спросил меня полковник. Я сказал, что не знаю. “Я и сам не знаю, — ответил он,
смеясь. — Вот только обоим несдобровать”. Уже смеркалось, а
Жесуино так и не был нами замечен. Что до крокодилов, мы
увидели только одного, он был словно пригвожден к дереву,
что напомнило мне барочное распятие. К слову, это дерево
растет напротив одной очень любопытной тростниковой хижины, которая поставлена на высокие столбы и возвышается
над водой.
Мы вернулись поздней ночью и были очень утомлены, хотя
за весь день так и не использовали ни одного патрона. Темнокожие и белые плясали вокруг одного из костров, рядом с которым были свалены в кучу двенадцать убитых крокодилов.
Это не так уж много, если учесть, что в прошлом году такая же
группа охотников за один день убила пятьдесят четыре.
Рассевшись вокруг костров, мы ужинали, лакомясь жареными какуссо — так здесь называют речную рыбу, очень распространенную в Анголе, — и запивали ее португальским вином,
киссангвой1 и кимбомбо. Один из проводников рассказывал о
том, как пять лет провел в рабстве в Гвиане, как совершил побег и как на пароходе вернулся в Анголу. Дослушать его историю мне помешали налетевшие москиты, которые тучами кружили над нами. Обычно дым от сигар или пламя костра
отпугивают этих надоедливых насекомых, но только не здесь.
Местные комары ненасытны и, как мне кажется, намного более
опасны, чем крокодилы. Боясь быть съеденным заживо (а до
этого оставалось совсем немного), я зашел в хижину, взял гамак, закрытый противомоскитной сеткой, и натянул его около
окна, так чтобы я мог, по крайней мере, чувствовать дуновение
свежего ночного ветра. Тогда мне вспомнился один мой друг,
немец, большой любитель путешествий, который несколько
лет назад посетил регион Алту-Шингу, расположенный в бразильской Амазонии. “Когда я проснулся, — рассказывал он, — я
был так искусан комарами, и у меня так зудела кожа, что мне хотелось лишь одного — стать рыбой, чтобы какая-нибудь кухарка
меня почистила”.
Немного позже в хижину вернулся Арсенио де Карпо. Он
едва стоял на ногах и безбожно бранился, смешивая слова на
кимбунду и на португальском, но, когда я встал, чтобы по-

1. Киссангва — настойка, приготовленная на основе кукурузной муки и сахара.

[ 33 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

мочь ему, он грубо оттолкнул меня, говоря: “Да будет известно вашему превосходительству, что я пьян, но еще не умер. А
пока я жив, я никому не позволю укладывать себя в постель”.
Когда я проснулся, было около пяти утра. Прямо у меня над
головой, на противомоскитной сетке сидел зеленый голубь. Луч
солнца играл на моем лице. Встав и осмотревшись, я увидел, как
много людей было в хижине. Одни спали в гамаках, другие — на
циновках. Вокруг царил такой беспорядок, словно наша хижина
стала местом сражения или вакханалии. Затем я заметил Арсенио де Карпо. Он лежал на спине в двух метрах от меня и был
очень бледен. Не знаю почему, но вдруг в моей памяти промелькнуло воспоминание о “распятом” крокодиле. С беспокойством я
подошел к Арсенио и потряс его за плечи, но он не пошевелился
и по-прежнему лежал неподвижно, не меняя застывшего на лице
строгого выражения. Его словно пригвоздили к полу.
Так и было.
Грудь Арсенио насквозь пронзили кинжалом. Удар был настолько силен, что длинное и тонкое лезвие, пронзив тело,
пробило циновку и острием вошло в землю.
Обратный путь был беспокойным и тяжелым, а дни после
нашего возвращения — еще беспокойнее и тяжелее. Арсенио
Младший, остававшийся в Луанде, чтобы вести дела отца, узнал о его смерти задолго до нашего прибытия. Я увидел его на
берегу еще до того, как корабль встал на якорь. В сопровождении нескольких рабов он шел с пистолетом на поясе и в широкополой, закрывавшей лицо шляпе. Тем временем как женщины причитали, рыдая, крича и содрогаясь всем телом, он
подошел и молча обнял убитого отца.
Арсенио не проронил ни слова до следующего утра, первого
после похорон. Тогда он мрачно сказал мне, чтобы я собирал
вещи и в любой момент был готов вместе с ним покинуть Луанду. Вечером того же дня, за ужином, он добавил, что ему удалось
поговорить с Анной Олимпией. Она была жива и здорова и даже передавала мне привет. Я ответил, что очень хотел бы ее
увидеть. Арсенио посмотрел мне в глаза, и его лицо показалось
мне постаревшим и усталым, но все же в его взгляде были те же
решительность и уверенность в себе, с которыми его отец шел
по жизни. “Вы ее увидите, — твердо сказал он. — Мы ее спасем”.
Это было в субботу, а в понедельник мальчик-слуга со свечой в руке разбудил меня посреди ночи и сказал, что Арсенио
ждет в библиотеке. Когда я туда вошел, он в мундире отца стоял в окружении нескольких друзей и верных ему людей. Вдруг
из тени появилась женская фигура и обняла меня: это была
Анна Олимпия.
На вопросы времени не было. “Уходим! — крикнул Арсенио. — Кони уже оседланы, а в Ново-Редондо нас ждет корабль!”
Видя мое смятение, он пожал плечами: “Ваше превосходитель-

[ 34 ]
ИЛ 9/2021

ство, я ничего не рассказал вам, потому что иначе вы бы не позволили мне сделать то, что я уже сделал, — прикончить это животное!”
Яркая луна заливала все вокруг великолепным светом, когда мы мчались во весь опор по району Ингомбота, пугая местных собак, заливавшихся лаем, а также коз, свиней и кур,
разбегавшихся во все стороны, чтобы не попасть под копыта,
и, если кони наступали на угли, оставшиеся от костров, весь
этот переполох дополнялся громким треском. Только когда
мы оказались посреди саванны, Арсенио де Карпо осадил коней и объяснил мне, что произошло. “В два часа ночи я пришел в дом к Жесуино и после того, как пять моих людей без
труда расправились с его слугами, большинство из которых
спали крепким сном, вызвал негодяя на дуэль на пистолетах”.
Жесуино было некуда деваться. Проходя вместе с Арсенио во
внутренний двор, он признался, что действительно велел одному из слуг, парагвайцу, убить полковника. Сказал, что был
этим очень доволен, и добавил, что, убив отца, убьет и сына.
Они встали спина к спине, разошлись, отсчитав по десять шагов каждый, и повернулись лицом друг к другу. Арсенио выстрелил первым, но промахнулся. Придерживая предплечье
левой рукой и целясь, он старался думать только об отце и о
жажде мести. Затем он услышал, как соперник злорадно засмеялся, как прожужжала пуля и как Жесуино выкрикнул в
его адрес проклятие на испанском. Потом Арсенио снова выстрелил, и Жесуино упал, схватившись за грудь.
Я спросил, что стало с индейцем. Арсенио через плечо посмотрел на меня круглыми и черными, как у птицы, глазами,
загоревшимися особенным блеском, и сказал: “Он убежал! Но
можете не сомневаться, ваше превосходительство, я его найду,
пусть даже для этого мне придется повторить путь Данте и
пройти все круги ада с факелом в руке!” (Стоит заметить, что
классиков он никогда не читал.)
Освободить Анну Олимпию было несложно. “Я послал
еще пять своих людей в дом Габриэлы Сантамариньи, — пояснил Арсенио. — Они выбили дверь, связали хозяйку и ее слуг,
забрали Анну Олимпию и ушли. Должно быть, Габриэлы хватятся дня через два или три”.
С Анной Олимпией мне удалось поговорить только утром,
когда солнце уже высоко стояло в небе и кони, изнуренные жарой и дальней дорогой, замедлили шаг. Перед нами простиралось целое море сухой травы, освещенное медными солнечными лучами, в свете которых утопали одинокие акации, своими
очертаниями напоминавшие силуэты танцовщиц. Мы остановились на берегу озера, чтобы напоить коней. Прямо из темной воды поднимался баобаб, огромный и мрачный, как корабль, севший на мель. О том, что ей пришлось пережить за

1. Педру II (1825—1891) — император Бразилии, правивший с 1831 по 1889 г.

[ 35 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

последние месяцы, Анна Олимпия рассказывать отказалась: “Я
не могу говорить о том, чего не понимаю”. Меня обеспокоила
ее отстраненность, ее печальный и усталый вид.
Тут же мы пообедали. Наш обед состоял из пяти банок сардин из Нанта, сушеной рыбы, фунжи из маниоковой муки,
хлеба и агварденте. Пока мы ели, Арсенио объяснил мне план
побега: “Этой ночью в Кабинду отправился один из моих кораблей, на борту которого нет никого, кроме экипажа, но все
думают, что мы поплыли именно на нем. Никто не догадывается, что мы движемся по суше, а если бы и догадались, то не
смогли бы нас догнать. Ведь все считают, что мы направились на север, а на самом деле мы едем на юг. Скоро мы доберемся до Ново-Редондо и сядем на корабль, который уйдет в
Пернамбуку, куда повезет рабов”.
Я посмотрел на него в замешательстве и сказал: “Невольничий корабль?! Я не поплыву”. Пожав плечами, Арсенио ответил: “Ваше превосходительство, у вас нет другого выбора.
И у меня его нет. В этом деле выбора нет ни у кого”. Пока мы
разговаривали (Анна Олимпия стояла в стороне и молчала),
к нам подошли несколько жителей Киссамы, которых можно
узнать по белым хлопковым одеяниям, искусно заплетенным
косичкам с красными бусинами на концах и покрытой пальмовым маслом коже. Эти мужчины и женщины вели на веревке маленького мальчика с испуганными, как у лани, глазами,
и я заметил, что все его тело было покрыто ссадинами.
Один из мужчин в прекрасной шляпе из кокосового волокна
приблизился к нам и, указывая на мальчика, выкрикнул что-то
на незнакомом мне языке. Арсенио улыбнулся: “Он спрашивает,
хотим ли мы купить раба”. Я, негодуя, отказался, но мальчик,
плача и все повторяя что-то сквозь слезы, бросился мне в ноги.
“Если мы его не купим, его убьют, — пояснил Арсенио. — Именно это я и хотел вам объяснить. Покупая рабов, мы спасаем им
жизнь”. По мнению Арсенио, работорговля представляет собой
вид филантропии. Он утверждает, что по-отечески любит рабов
и поэтому продает их в Бразилию, веря, что в огромной стране
его величества Педру II1 рабство доживает последние дни и что
рабам, которые вскоре получат свободу, на бразильской земле
будет лучше, чем в Анголе.
В четыре часа дня, забрав с собой мальчика, мы продолжили путь и к вечеру добрались до Калумбо, селения, расположенного на правом берегу Кванзы. Нас встретил белый мужчина,
друг Арсенио, который держит в Калумбо магазин бакалейных
товаров. Жустино, или Китуто, как называют его местные жители, — старый отставной военный. Молча он выслушал Арсе-

[ 36 ]
ИЛ 9/2021

нио де Карпо, объяснившего причину нашего внезапного приезда, а потом встал и обнял его.
В ту ночь я смог поспать с некоторым удобством, разместившись среди мешков с фасолью, бочек с португальским вином и
разнообразных шляп из кокосового волокна. Китуто уступил
свою комнату Анне Олимпии, но, встретив ее на следующее утро, я понял, что всю ночь она не спала. “Я не могу уснуть, — призналась она. — Как только закрываю глаза, вижу то, что мне не
хочется видеть”.
На следующий день мы перебрались на противоположный
берег реки на торговом пароме и, проведя ночь под открытым
небом, достигли деревушки Ново-Редондо, или Кисала, как ее
называют местные. Приняв нас за грабителей, люди высыпали
на улицу, и Арсенио пришлось замахнуться на них хлыстом, чтобы освободить нам путь к дому его дяди, брата матери, которого
зовут Горацио Бемвиндо. Этот очень высокий, очень важный и
совершенно черный человек встретил нас верхом на верблюде.
Его супруга Ливия — роскошная женщина с пышными золотыми
волосами — приходится внучкой одному неаполитанскому
торговцу по имени Николау Табана, который, попав в Анголу,
нажил здесь состояние и детей. В 1818 году Николау вместе с
другими двадцатью четырьмя итальянцами (в каких преступлениях, политических или уголовных, они обвинялись, узнать мне
так и не удалось) прибыл и обосновался в Ново-Редондо, и это
обстоятельство объясняет, почему в этой деревушке живет так
много мулатов. Дом Горацио Бемвиндо, в отличие от большинства остальных построенный в европейском стиле, был нарядно украшен к нашему приезду. Белокурая Ливия с улыбкой на губах ждала нас у дверей, точно ангел у райских врат.
Анна Олимпия, три ночи не смыкавшая глаз, спешилась,
покачиваясь, сделала пять нетвердых шагов, точно исполняя
медленный танец, и упала мне в объятия. Я отнес ее в дом, в
комнату, указанную Ливией, и уложил в постель, которой она
не покидает уже третий день, изнемогая в лихорадке и в бреду.
Ливия, унаследовавшая от отца таинственный дар лечения
травами, заботливо ухаживает за ней, но пока все ее отвары,
благовония и мази не приносят больной никакого облегчения.
Я хотел послать за Луишем Гонзагой, единственным врачом на
много миль вокруг. Но Арсенио объяснил мне, что это не имеет смысла: чтобы добраться из Бенгелы сюда, Луишу понадобится пять дней, а может быть, и целая неделя, мы же должны
отплыть в Пернамбуку раньше.
Завтра я отправлю это письмо в Луанду с одним из посыльных Горацио Бемвиндо. Когда Вы получите его, вероятно, я
уже буду в Бразилии. В Пернамбуку и в Сан-Салвадоре-да-Баия
у меня есть друзья, которые, пусть и не ждут моего прибытия,
несомненно будут мне рады. К слову, я был бы очень благода-

рен, если бы Вы попросили нашего бесценного Смита перевести двадцать тысяч франков на мой счет в Банке Бразилии.
Бриг Арсенио де Карпо называется “Креольская нация”.
Желая меня приободрить, Арсенио говорит, что, вероятнее
всего, это последний невольничий корабль в истории. Привилегия плыть на нем кажется мне сомнительной, но у меня
действительно нет другого выбора.
Ваш крестник

[ 37 ]
ИЛ 9/2021

Фрадике.

Олинда, декабрь 1876 года
Дорогая крестная,
сумерки застали меня врасплох, когда я писал это письмо,
сидя за массивным столом из камня в саду рядом с красивым
колониальным особняком, в котором мы остановились. Вечер
здесь наступает внезапно, закат вспыхивает ярким пламенем,
озаряя широкий горизонт, и угасает, оставляя после себя лишь
пепел и навевая тоску. Однако, в отличие от Западной Африки
и вопреки моим ожиданиям, солнце не погружается в море —
наоборот, вода темнеет, становясь почти черной, и ночь, кажется, поднимается из океана.
Предполагаю, что Вы уже получили письмо, отправленное
мной из Ново-Редондо, и поэтому знаете, как и почему я здесь
оказался. Сидя за столом, я смотрю на город и вижу дома, выкрашенные в невероятные цвета, колониальные особняки, барочные церкви и высокие пальмы, растущие на холмах близ океана.
Ново-Редондо находится по другую сторону этой необъятной
темной бездны, в двадцати пяти днях морского пути и трех тысячах пятистах милях отсюда, почти на той же параллели, на которой три века тому назад один португальский фидалго1 по имени Дуарте Коэльо Перейра приказал заложить Олинду.
В последнюю ночь, которую мы провели в Ново-Редондо, Горацио Бемвиндо устроил в нашу честь большой праздник. Это
необычное торжество продолжалось целые сутки, вплоть до того момента, когда “Креольская нация” снялся с якоря и вышел в
открытое море. Еще до начала праздника я решил, что заберу
Анну Олимпию в Бразилию. Хотя состояние ее здоровья внушало серьезные опасения, я считал, что лучше рискнуть и отправиться через океан в Пернамбуку, где ее лечением смогут заняться опытные врачи, нежели оставить ее на краю света на
попечении белокурой знахарки. Впрочем, как только раздался
шум первых хлопушек, моя подруга, словно воскреснув из мерт-

1. Фидалго (порт. fidalgo) — человек благородного происхождения.

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Госпоже де Жуар

[ 38 ]
ИЛ 9/2021

вых, в удивлении открыла глаза, встала с постели и выглянула в
окно, чтобы посмотреть, как народ веселится на улице.
Горацио Бемвиндо велел накрыть на Церковной площади
огромный стол, на который поставили блюда с жареной дичью
(мясом буйвола и кабана, а также птицей), три бочонка хорошей
мадеры и еще столько же — тростниковой агварденте. Произнеся длинную речь и прочитав сонет собственного сочинения, посвященный Арсенио де Карпо Старшему, Горацио Бемвиндо
пригласил всю деревню пировать вместе с нами. Сразу после
этого появился небольшой оркестр из восьми музыкантов, пять
из которых играли на корнетах, а трое — на барабанах-батуке.
Корнеты, сделанные из слоновьих бивней, каждый из которых
составляет более метра в длину, были украшены черными, красными и желтыми геометрическими узорами, а их глухой, протяжный звук напоминал рев доисторических зверей.
Зажигательные ритмы тотчас пленили местных жителей.
Горацио и Ливия пустились в пляс, а за ними, к неудовольствию Арсенио де Карпо, смотревшего на все происходящее с
нескрываемым презрением, последовал и я. Под грохот барабанов-батуке танцоры встают в круг, в центр выходит один из
них и выполняет определенные движения, а остальные хлопают в ладоши. Через некоторое время танцевавший в центре,
выбирает кого-нибудь из круга, подходит к нему и животом касается его живота (это движение называется “семба”), после
чего выбранный участник танца переходит в центр. Мне тоже
пришлось танцевать “сольную партию”, и мое очевидное незнание нужных движений развеселило всех, особенно Анну
Олимпию, наблюдавшую за праздником из гамака.
В полночь на площадь привели несколько человек со связанными за спиной руками. Горацио приказал развязать их, и они
вместе со всеми пели и танцевали, ели и пили, словно не знали
о своей участи или могли забыть о ней. На рассвете их снова
связали и погрузили на корабль. Капитан “Креольской нации”,
мрачный мужчина с голубыми глазами и густой рыжей бородой, как я узнал позднее — уроженец Ильяву1, указывая на рабов, сказал мне: “За каждого из них я получу по гектару отличной земли на юге Бразилии. После запрета работорговли за
тридцать голов платят столько же, сколько раньше за триста”.
Горацио посмотрел на него взглядом, полным ненависти,
и пробормотал: “Вот бы его повесили прежде, чем он успеет
продать их. Вот бы он, наконец, попался англичанам и они
его вздернули”.
Капитан посмотрел на Горацио с такой же ненавистью:
“Пора бы, я уже двадцать лет этого жду”.

1. Ильяву — город в Португалии.

1. Энтомофагия — употребление в пищу насекомых.

[ 39 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Вдруг появилась Ливия с целым подносом жареных кузнечиков. “Попробуйте, — обратилась она ко мне и к капитану. —
Очень вкусно!” Кузнечики действительно весьма хороши: во
вкусе чувствуется легкая терпкость лесного ореха, а мякоть у
них такая же, как у небольших креветок. Капитан рассказал,
что однажды после сильного шторма его корабль целую неделю дрейфовал у самого экватора, попав, как говорят моряки,
в “западню”. Воды безжизненного океана напоминали оливковое масло, и даже слабый бриз не касался парусов. Запасы
продовольствия иссякли, моряки уже начали поговаривать о
том, чтобы убить несколько рабов и съесть их, когда вдруг все
небо потемнело и целая туча кузнечиков упала в воду. “В следующие три недели мы ели одних кузнечиков: печеных, вареных, жареных, тушеных, и не только не потеряли ни одного
раба, но и продали их по отличной цене”.
Ангольская кухня вас отталкивает? Что ж, я лишь напомню, что римские аристократы очень ценили кузнечиков в ме1
ду. Энтомофагия в целом была весьма распространена в
Древнем Риме. На столах богатых горожан появлялись, например, жареные личинки жуков, предварительно вымоченные в вине. В Древней Греции для лечения самых тяжелых
лихорадок использовали настойку из клопов. Кстати, в наши
дни в некоторых странах Центральной Европы для той же цели применяют настойку из обыкновенных тараканов. А у нас
в Лиссабоне, в забегаловках, на закуску подают маленьких
улиток, отваренных в подсоленной воде с майораном, и это
блюдо очень ценится среди простого народа.
Мое последнее яркое воспоминание, связанное с Анголой, — Горацио Бемвиндо, сидящий верхом на верблюде, а позади него — шумная толпа, озаренная мерцающим светом горящих на берегу костров, искры которых поднимаются в ночное
небо, прямо к звездам. “В детстве я не раз видела, как рабов грузят на корабль, и всегда задавалась вопросом, что они чувствуют, — сказала Анна Олимпия, когда мы стояли на палубе и смотрели на берег. — Теперь я знаю”.
В трюме пели рабы. На ют капитан велел поставить большую клетку с курами, фазанами и маленькими певчими птичками. Их крики и пение мешались с тоскливыми голосами рабов, вызывая у меня странное чувство. Корабль рассекал
морскую гладь, оставляя за собой светлую полосу, так называемое морское свечение. Моряки верят, что это души утонувших, которые ищут путь на небо.
Я разместился в крохотной каюте вместе с Арсенио де
Карпо и капитаном, который предоставил собственную каю-

[ 40 ]
ИЛ 9/2021

ту, намного более просторную и удобную, Анне Олимпии. В
первую же ночь я понял, что в нашей каюте уснуть невозможно, потому что в ней было настолько душно, что я с трудом
мог дышать, даже когда маленький иллюминатор был открыт. Поэтому, последовав примеру матросов-бразильцев, я
натянул гамак на палубе и заснул под звездами.
К концу второго дня плавания я попросил капитана выводить рабов группами по пять человек на палубу, чтобы они могли погреться на солнце и размяться. Капитан согласился. Анне
Олимпии удалось понять некоторые фразы, произнесенные
ими на своем языке, родственном мелодичному языку конго
(слова которого складываются, кажется, только из гласных звуков). Кроме того, многие рабы говорят на ломаном португальском. Всего их тридцать: большинство лишились свободы за
мелкие преступления, такие как кража или супружеская измена, а некоторые — за участие в тайных сектах, за колдовство
или по другим, еще более нелепым, обвинениям.
Одному из них, высокому крепкому мужчине с суровым лицом, которого мы прозвали граф Калиостро, или просто Граф,
удалось пронести с собой небольшую статуэтку из красного дерева, к которой он обращался всякий раз, когда хотел принять
какое-либо решение или узнать известия о родных. Сначала он
задабривал маленького божка, восхваляя его красоту и способности и перечисляя одно за другим все чудеса, которые ему
приписывал, а затем задавал вопросы. После каждого вопроса
Граф подносил статуэтку к уху и прислушивался к божку, который давал ему точные сведения о том, что его беспокоило, или
пересказывал речи старейшин, произнесенные на последнем
совете. Когда кто-нибудь из рабов хотел узнать известия о больной матери или о жене, в чьей верности он сомневался, на любой вопрос божок давал ответ, а Граф незамедлительно повторял его вслух.
Однажды Арсенио де Карпо забавы ради спросил, как поживает его мать Жуана Бемвиндо, которая, оставшись одна в столице, очень без него тосковала. Граф не растерялся и, как обычно,
проделав свой сложный ритуал, задал вопрос божку. Вскоре последовал ответ: “Старуха ест и пьет твою смерть”. Эти слова означали, что Жуана Бемвиндо, считая сына погибшим, выполняла
обряд комбаритоке, во время которого родственники собираются вместе, едят и пьют, поминая усопшего. Арсенио де Карпо ответ не понравился. “Вздор! — проворчал он. — Тоже мне, граф Калиостро!”
Когда африканцы просят своего божка о чем-либо, они берут молоток и забивают в статуэтку гвоздь. Если их просьба выполняется, гвоздь достают, а божка чествуют и угощают агварденте. Если нет — гвоздь оставляют, чтобы он, покрываясь
ржавчиной, служил божку напоминанием о его неудаче и был

Господь Бог, отец угнетенных!
Господь Бог, я тебя зову!
Что это? Ужас видений сонных
Или страшный сон наяву?
Море! Зачем ты свое покрывало
Этим черным пятном запятнало?
Сгущайся, седой туман!
Дикие ветры! Вольные бури!
Громом падите с ясной лазури!
Вздымай моря, ураган!

Это действительно был отрывок из поэмы “Невольничий
корабль” великого бразильского поэта.
О, чей же флаг над страшным кораблем
Колышется в просторе голубом? —

спрашивал в песне юноша, на чье смуглое лицо падал мягкий
лунный свет.

[ 41 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

для него наказанием. Капитан, услышав об этом, вспомнил, что
в Бразилии фигуры наших многочисленных католических святых тоже нередко наделяют человеческими качествами и относятся к ним, как к живым. Он рассказал, что однажды, зайдя к
одному крупному плантатору, он увидел, как тот со всей силы
бил хлыстом сделанную в человеческий рост статую святого
Антонио, которого он обвинял в том, что тот дал убежать его
лучшему рабу: “Это так ты следишь за моими рабами? Я тебе покажу, лодырь, бездельник, защитник негров!”. По словам капитана, существуют особые хлысты разных размеров, предназначенные для того, чтобы наказывать фигуры святых.
На меня же Граф и его удивительный божок произвели
сильное впечатление. Если, как мне рассказывали, человеческий голос можно передавать на дальние расстояния по
обыкновенным медным проводам, почему же тогда деревянная статуэтка не может говорить?! Только подумайте, дорогая крестная, что будет, если в нашей стране повсеместно
появятся говорящие божки. Я уже представляю, как Вы, сидя
в прохладной тени розовых кустов в своем зимнем саду, берете большую статуэтку и радостно спрашиваете, где наш старый добрый Бертран (куда же подевался Бертран?), кто победит на скачках, или просто, какая будет погода.
Не меньше удивил меня один случай, который произошел
во время нашего необычного плавания. Не могу не рассказать Вам о нем: однажды вечером один из моряков запел под
грустные звуки виолы, и слова его песни, к моему удивлению,
были очень похожи на строки из поэмы Кастро Алвеса:

[ 42 ]
ИЛ 9/2021

О Муза, плачь, чтобы живая влага
Из глаз твоих то знамя облила!..
Тебя ветра Бразилии ласкали,
Злато-зеленый стяг моей земли!
Тебя герои в битвах подымали,
Когда сражаться за свободу шли.
Тебя из солнечных лучей соткали
И в ясный цвет надежды облекли...
Напрасно ты, мой стяг, в боях крещен.
Ты в саван для народа обращен!1

Смущенный и растроганный, я подошел к матросу и спросил, откуда он узнал эти стихи.
“Это просто песня, господин”, — ответил он. Я возразил,
что это не обычная песня, потому что стихи, которые легли в
ее основу, написаны одним из крупнейших поэтов Бразилии,
борцом против рабства. Матрос с недоверием посмотрел на
меня, настаивая на своем: “Это просто песня. А в политике я
ничего не смыслю”.
Мы вошли в прибрежные воды Бразилии так же, как двадцать четыре дня назад покинули африканский берег: тихо,
незаметно, под покровом темной безлунной ночи. Рабы, которых за последние годы перевозили через Атлантику тысячами, проведя двадцать или тридцать дней в грязных трюмах, должно быть, высаживались на том же берегу, что и я.
Ослепленные солнцем и смятенные, они наверняка думали,
что на море пережили одну нескончаемую ночь.
На маленькой лодочке с одним латинским парусом, которая так легко скользила по теплой воде, словно парила над
ней, мы добрались до берега. Я спросил, как называется это
место. “Куриный порт, — ответил капитан. — И это настоящий рай”. Такое название берег получил, потому что всякий
раз, когда с невольничьих кораблей высаживали рабов, плантаторы начинали обмениваться своеобразной шифровкой:
“куры уже в порту”. Тридцать рабов, привезенных на борту
“Креольской нации”, отвели в спрятанный за высокими пальмовыми зарослями дом. Там их помыли и приодели. В первое
же утро рабов продали по хорошей цене и пешком отправили
на южные плантации. Арсенио не позволил мне наблюдать за
продажей: “Ваше превосходительство, чем меньше вы знаете, тем спокойнее ваша совесть”.
Верхом мы отправились в город Пернамбуку, расположенный в ста километрах к северу. Анна Олимпия снова стала отстраненной и молчаливой, точно погрузилась в дрему. За вре-

1. Перевод И. Тыняновой.

мя пути она не произнесла ни слова. Только когда стало вечереть и впереди показались огни города, она повернулась ко
мне и, смотря на меня глазами полными слез, спросила: “Зачем ты взял меня с собой?”. Что я мог ей ответить?! Я промолчал (если когда-нибудь я решу написать свою биографию, в
ней будут одни недосказанности).
В Олинде у Арсенио де Карпо есть особняк в колониальном стиле, который много лет назад купил его отец, когда в
первый раз подумал о том, чтобы уехать из Анголы. В нем мы
и остановились, желая отдохнуть от всего пережитого за последние месяцы и попытаться восстановить связи, объединявшие наши жизни. Я пишу, а уже наступила ночь. Слышу,
как Анна Олимпия, гуляя по саду, поет незатейливую модинью1, которую я много раз слышал в Луанде, где ее пели музыканты, игравшие на киссанжи2, и старые торговки. Я слышу
ее голос — тихий и далекий, но в то же время чистый, словно
сотканный из струящегося света. Она поет впервые с того момента, как мы приехали сюда.
А я-то что здесь делаю?
Ваш крестник

[ 43 ]
ИЛ 9/2021

Фрадике.

Олинда, февраль 1877 года
Дорогая крестная,
я должен сообщить Вам печальное известие: я погиб! Если
верить письму Жуаны Бемвиндо, которое вчера пришло из
Луанды, и я, и Анна Олимпия, и Арсенио де Карпо стали
жертвами кораблекрушения, которое произошло где-то между Амбризом и Киссембо. Помните ли Вы, что в ночь, когда
мы бежали из Анголы, Арсенио отправил один из своих кораблей в Кабинду, чтобы сбить с толку наших возможных
преследователей? Так вот, уворачиваясь от португальского
корвета, корабль Арсенио подошел слишком близко к берегу
и разбился о скалы. Жуана Бемвиндо принялась оплакивать
сына, хотя, вероятно, знала, что он жив. Как бы то ни было,
она так натурально рыдала и устроила такие богатые поминки под барабанную музыку, что в конце концов даже нашлось
тело погибшего, наполовину объеденное рыбами, и его с почестями похоронили на кладбище Крестовый холм.

1. Модинья — жанр городского романса, распространенный в Португальской империи в XVIII—XIX вв.
2. Киссанжи — ангольский музыкальный инструмент, состоящий из деревянного ящика и закрепленных на нем металлических пластин, на котором
играют большими пальцами обеих рук.

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Госпоже де Жуар

[ 44 ]
ИЛ 9/2021

“Деловая Ангола”, газета, принадлежащая старому другу
полковника Арсенио де Карпо, опубликовала сообщение о трагедии, с сожалением сообщая о гибели одного из достойнейших сынов Анголы, “как и его отец, ставшего жертвой безродного бандита, человека, лишенного чести и совести, который
прибыл в Анголу не иначе как по велению Сатаны, чтобы строить козни и сеять раздор, горе и ужас”. Мне в статье посвящены две строчки, заполненные словами, лестными, по мнению
автора, но прозвучавшими бы как оскорбление, если бы их
произнес, например, падре Николау дуз Анжуш: “вестник прогресса”, “глашатай натурализма”, “поэт-сатанист”, “неутомимый искатель приключений” и так далее.
Еще одна плохая новость: Жесуино жив! “Деловая Ангола” сообщает о том, что на рассвете он был найден полицией в бессознательном состоянии. Он потерял много крови, однако, по словам осмотревшего его врача, пуля не задела ни одного жизненно
важного органа. Спустя две недели Жесуино как ни в чем не бывало расхаживал по городу, с удовольствием рассказывая о своей
удаче и злорадствуя по поводу нашей участи. Это чудесное спасение, вопреки моим ожиданиям, Арсенио не расстроило, но воодушевило. “Тем лучше, — сказал он. — Теперь у меня будет возможность убить его еще раз”. Арсенио был бы несказанно рад,
если бы мог убить его тысячу раз и столько же раз вернуть к жизни, чтобы потом снова с ним расправиться: застрелить, зарезать,
забить до смерти кулаками или палкой, посадить на кол, отравить ядом кураре, задушить, сжечь, распять на баобабе под палящим солнцем, сбросить со скалы, утопить, вскрыть ему вены, замуровать в гипс, обезглавить — иными словами, покончить с ним
всеми самыми изощренными и жестокими способами, какие
только придумало человечество за время своего существования.
А теперь хорошая новость: помимо Вашего письма я получил двадцать тысяч франков (с упреками нашего дорогого Смита в придачу) и теперь могу спокойно строить планы на ближайшее будущее. А пока я довольствуюсь прогулками по двум
городам — Олинде и Пернамбуку, которые расположены так
близко, что один фактически является районом другого. Пернамбуку находится на двух островах, отделенных от континента реками Капибарибе, Беберибе и Пина. На улицах города чувствуется тот же печальный запах, что и в Луанде, сонливость
передается от людей к домам, и от этого появляется чувство,
словно все жители уже умерли, а город лежит в руинах. Но и
здесь есть районы, которые поражают своей роскошью. Самые
одиозные богачи обладают несметными состояниями, которые
кажутся еще больше на фоне окружающей нищеты. Особняки
района Санто-Антонио утопают в пышной зелени садов, а по вечерам в них устраиваются романтические балы, тем временем
как изнуренные бедняки спят в соломенных хижинах.

1. Антонио Фелисиано де Каштилью (1800—1875) — португальский поэт-романтик.

[ 45 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Я и Анна Олимпия посетили один из таких балов в доме моего друга детства и земляка Алешандре Гомеша, открывшего в
Олинде фабрику по производству сигар. Его жена Изабел, единственная дочь барона Итапарика, некоторое время жила в Лиссабоне и больше всего в жизни гордится тем, что однажды вечером в опере ей удалось побеседовать с меланхоличным Антонио
1
Фелисиано де Каштилью . Непомерное восхищение творчеством автора “Ночи в замке” не мешает Изабел быть счастливой и
рассудительной женщиной с опасным чувством юмора и критическим взглядом на мир. Когда мы танцевали жизнерадостную
мазурку, я бросил взгляд на пианиста и, заметив его необычайную бледность, усомнился в том, что с ним все в порядке. “Он вообще жив?” — спросил я у Изабел. “Он уже лет пять как мертв”, —
ответила она.
Пианист переехал в Бразилию из Парижа с женой Шанталь, юной белокурой танцовщицей, чья соблазнительная красота по сей день вызывает в Пернамбуку жаркие дискуссии,
разделяя женщин и мужчин на два непримиримых лагеря. Через несколько месяцев после своего появления в Бразилии
Шанталь обзавелась шумной свитой поклонников, среди которых особое место занимал один совсем молодой врач. Прежде
он учился в Париже, проводя досуг в бистро и кабаре, где подцепил неизлечимую болезнь души, которую у нас принято называть скептицизмом. Спустя еще несколько месяцев весь город бурно обсуждал запретную страсть, не упуская ни одного
поцелуя или вздоха. Обманутый муж получил первые анонимные письма, обличавшие его жену. И вот однажды вечером, когда Шанталь, сверкавшая золотом своих украшений, собиралась выйти из дома, пианист схватил ее за руку, толкнул к стене
и убил двумя выстрелами в грудь.
Следуя букве закона, судья оправдал его, и он с триумфом
вернулся в бальные залы Пернамбуку, хотя его лицо навсегда
приобрело мертвенно-бледный оттенок. “Все хотят с ним познакомиться, — пояснила Изабел. — Он стал чем-то вроде местной достопримечательности, он в моде, и ни один праздник не может обойтись без его участия”. Я вновь посмотрел
на пианиста: напряженный, с пышными черными как смоль
волосами и бледным, словно обескровленным, лицом. “Он
похож на вампира”, — сказал я. “Он и есть вампир! — согласилась Изабел. — Самый настоящий вампир!” Потом она указала мне на высокого смуглого человека, в другом конце зала
оживленно беседовавшего с несколькими юношами: “А это
врач. Смерть Шанталь стала для него сильным ударом. Дош-

[ 46 ]
ИЛ 9/2021

ло до того, что он приказал тайно эксгумировать останки возлюбленной, что, впрочем, вскоре стало всем известно и всех
взбудоражило”.
Хотите знать, что же сделал потом безутешный влюбленный? Он велел очистить, собрать и скрепить все кости и до
сих пор хранит этот скелет у себя в шкафу. По вечерам, заводя беседу на философские темы и касаясь вопроса бренности
бытия, он открывает шкаф, достает Шанталь (точнее, то, что
от нее осталось) и говорит своим друзьям: “Вот во что после
смерти превращается прекраснейшая женщина”.
Из бального зала, где вампиры продолжали плясать сумасшедшую мазурку, меня, можно сказать, под руки вывела Анна
Олимпия. Волнуясь за меня, она спросила: “Что-то случилось?”
Я успокоил ее: “Нет, ничего. Просто я никак не привыкну к жизни в этом мире”. Моя подруга улыбнулась: “Тогда давай оставим
его”. В тот момент я вспомнил, что недавно мой друг Алешандре
предлагал мне посетить деревушку Сан-Франсиско-ду-Конде,
расположенную в провинции Баия, приблизительно в двухстах
километрах от Салвадора. Алешандре едет туда по делу — он хочет купить там имение, но считает, что поездка может быть полезной и для меня, потому что, как он говорит, “у меня появится возможность увидеть настоящую, первозданную, что ни на
есть бразильскую Бразилию, отличную от той, которую я знаю,
той, которая отчего-то стыдится собственной природы и тщетно пытается строить из себя европейскую страну”.
Впервые меня посетила мысль, что я мог бы поселиться
где-нибудь вдали от суетного мира, чтобы наблюдать, как на
деревьях зреют плоды, слушать, как рабы в сумраке поют песни у костров, выезжать на охоту, ловить рыбу, пить воду из
родника, есть черную фасоль, тапиоку, манго и бананы, растущие на моих плантациях. Итак, я решил принять приглашение Алешандре и завтра отправляюсь в Салвадор.
И все же пишите мне, присылайте мне известия из нашей
загнивающей столицы, чтобы до меня доносилось эхо всех
войн, все слухи и толки. Не забывайте о дворцовых интригах,
даже самых гнусных, о литературных спорах, разглагольствованиях политиков и громких преступлениях. А еще расскажите мне о том, что стало с моими друзьями, “побежденными
жизнью”1, печальными завсегдатаями “Кафе Да-Паш”.
Ваш
Фрадике.
1. “Побежденные жизнью” — кружок, в который входили литераторы и
политики, считавшие себя разочаровавшимися в юношеских идеалах и
потерявшими веру в переустройство португальского общества. Членами
кружка были видные писатели и общественные деятели: Эса де Кейрош,
Рамалью Ортигау, Оливейра Мартинш и др.

Анне Олимпии

[ 47 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Имение “Кажаиба”, март 1877 года
Любовь моя,
как известно, когда в 1815 году Наполеон покинул остров
Эльба и с горсткой верных ему людей высадился в Каннах,
лионский губернатор направил в Париж следующие сообщения:
— Корсиканское чудовище вырвалось из клетки, но поводов для беспокойства нет. Его конец уже предрешен.
— Узурпатор направляется к Греноблю, однако он лишен
народной поддержки, страна не признает его. Вскоре он будет наказан.
— Генерал Бонапарт вошел в Гренобль. Жители города бегут. К Греноблю подходят войска, которые вскоре изгонят тирана.
— Наполеон приближается к Лиону. Мы будем стоять насмерть.
— Его Императорское Величество вошел в Лион. Народ
восторженно приветствует его. Да благословит Господь восстановление Империи, которое обеспечит процветание нашей Родины!
Выполняя обещание обо всем тебе рассказывать (о каждом
своем шаге, каждой мысли, каждом разговоре), в понедельник,
после того как мы расстались на пристани Рамос в Пернамбуку, я начал вести записи. А сейчас, перечитывая их, невольно
вспомнил о губернаторе Лиона.
Понедельник: “Невиданный первозданный пейзаж. Я назвал один из островов в твою честь. Наверное, здесь когда-то
был рай, и, должно быть, Господь Бог отдыхал в этих кущах
после великого бедствия, которым было создание человека”.
Вторник: “Проснулся очень рано. Выпил чашку крепкого
кофе и пошел купаться. Днем гулял один, но представлял, что
ты рядом и я держу тебя за руку, глядя, как лучи солнца пламенеют на склонах холмов и стенах домов. Хотел бы жить здесь
с тобой до скончания времен”.
Среда: “Каждый день — одно и то же. Деревня кажется мне
застывшей гравюрой. Поднялся на гору Реконкаву и оттуда
увидел залив Всех Святых: острова, окутанные дремой, сонных птиц и удивительное, совершенно спокойное море.
Должно быть, вечность — это не бесконечная вереница столетий, но отсутствие времени. Абсолютный покой (и иногда
мне кажется, что это так скучно!)”.
Четверг: “Я уже знаю по именам всех рабов (а их сто пятьдесят). Управляющий Эрнесто родился здесь, в имении “Кажаиба”. Он знает историю этого края начиная с 1561 года, когда сюда прибыли португальцы. И когда он рассказывал ее
нам, мы чуть было не поверили, что он сам плыл по морю на

[ 48 ]
ИЛ 9/2021

одной из первых каравелл, танцевал и пил с индейцами, закладывал плантации, строил церкви и монастыри”.
Пятница: “Осмотрел сад. Эрнесто заверил меня, что спелые
апельсины, если их не собрать, снова зеленеют, остаются свежими до следующего года и тогда приобретают еще более приятный вкус. Это чудо кажется мне бесспорным доказательством
того, что рай находился именно здесь, о чем свидетельствуют и
другие приметы вечной жизни, сохранившиеся в облике здешних лесов и водоемов: безмятежность, покой, тишина. Такое
количество вечности и впрямь наводит скуку. (Алешандре решил имение не покупать. Может быть, это сделаю я?)”
Суббота: “Мне снилась шумная толпа на улицах Парижа.
Здешнему пейзажу не хватает живости. Боюсь, что если мы переедем сюда, то сразу же умрем от скуки или, что еще хуже, будем жить долго-долго, страдая от нее. Однозначно лучше не покупать имение”.
Вот все, что я написал. А сегодня, в понедельник, я купил
имение. Купил его для нас, надеясь, что оно станет тихой гаванью, где мы сможем укрыться, пока не найдем что-нибудь
получше. Правильно ли я поступил?
Люблю тебя,
Фрадике.
Эсе де Кейрошу
Имение “Кажаиба”, март 1877 года
Дорогой Жозе Мария,
интересно ли Вам узнать, что делал Ваш замечательный
друг в последние месяцы? Что ж, я Вас удивлю: я купил имение!
Теперь мне принадлежат двадцать тысяч гектаров превосходной земли в провинции Баия, примерно в двухстах километрах
от Салвадора, а еще сто пятьдесят рабов, роскошный особняк
с террасой, выложенной плиткой, сензала1, лечебница, два паровых котла, аппараты для изготовления кукурузной муки и
просеивания маниоки, центрифуга, чаны, прессы, дистилляторы, бочки и прочие приспособления для производства сахара. Мое имение называется “Кажаиба”, как и остров, на котором оно находится и который расположен в устье реки
Серижи, прямо напротив старой деревни Сан-Франсиско-дуКонде. Раньше имение принадлежало маршалу Алешандре Гомешу де Арголо-Феррао, барону Кажаиба. Окна просторного
господского дома, окруженного величественными пальмами,
выходят на море. Он был построен около сорока лет назад на
месте разрушенного особняка, в котором когда-то якобы обитал призрак одного известного здесь рабовладельца.

1. Сензала — жилище рабов.

[ 49 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Таким образом, я стал плантатором и, сам того не желая,
вошел в число тех, кто на протяжении нескольких веков обладает единственной настоящей властью в этих бескрайних сертанах, простирающихся от Салвадора до Пернамбуку, и до сих
пор пользуется этой властью по своему усмотрению, особенно
если учесть, что императора Педру II здесь ни разу не видели — даже на гравюрах. Для рабов плантаторы представляют
собой нечто вроде жестоких богов. По отношению к ним невольники испытывают страх и трепет (плантаторы называют
это уважением), а также выказывают им полное подобострастие, которое при ближайшем рассмотрении оказывается
сплавом ненависти и бессилия.
Восстаний рабов, подобных тем, что одно за другим происходят на Гаити и Ямайке, превращая жизнь французских и английских колонистов в кровавый кошмар, в Бразилии никогда
не было. Иногда здесь случаются беспорядки, жертвой которых становится тот или иной плантатор. В Баии с начала XIX
века произошло около двадцати подобных волнений, каждое
из которых почти сразу подавили. Чаще всего зачинщиками
волнений становились воины из народа наго, мусульмане, оказавшиеся в рабстве в результате религиозных конфликтов, которые уже несколько лет бушуют в империи йоруба. Почему же
эти люди, на чьей стороне Бог и военная стратегия, а также отчаяние, которое в таких делах лучший союзник, не одержали
ни одной победы?
Ознакомившись с судебными делами участников последнего местного восстания, произошедшего в 1835 году, я нашел ответ на этот вопрос: все дело в том, что африканцы противостоят не только силе белых землевладельцев, но и сопротивлению
креолов, рожденных в Бразилии, считающих ее своей родиной и не знающих другой жизни, кроме как в рабстве.
В имении “Кажаиба” живет старик хауса, один из участников восстания 1835 года. Корнелио, как его здесь называют, говорит, что из двухсот рабов, привезенных из Нигерии в 1828
году, выжил он один. Он рассказывает, что через два дня после
того, как судно вышло в море, рабы стали заболевать молниеносно развивавшейся проказой, от которой за несколько часов
все тело покрывалось ранами, начинало гнить, и люди сходили с ума. Тела первых умерших матросы вытащили из трюма,
при этом один из матросов заразился, и его следом за мертвыми рабами бросили за борт. После этого матросы заходить в
трюм отказались. На глазах у Корнелио молодая женщина загрызла собственного ребенка, а потом другие рабы убили ее саму. Он видел людей без лиц, похожих на призраков, которые
ели трупы, и разговаривал с крысами (“Это были огромные
крысы, — сказал он мне, — крысы размером с человека, и они
говорили со мной”). Корнелио побывал в аду и повстречался

[ 50 ]
ИЛ 9/2021

со всеми его демонами. Когда он выбрался оттуда (как это произошло, он не помнит) и понял, что остался жив, он проникся
уверенностью в том, что смерть ему больше не страшна. Это
убеждение превратило его в опаснейшего человека. Корнелио
принимал участие во всех восстаниях, которые происходили в
Салвадоре, за что его секли кнутом и розгами, пытали, с цепью
на шее помещали в полузатопленную камеру, голым подвешивали вниз головой и оставляли на раскаленном солнце. Все это
он перенес и уже в старости поселился в имении “Кажаиба”,
где о нем заботятся и относятся к нему с уважением.
Говоря о последнем восстании, Корнелио рассказал, что в
случае победы повстанцы намеревались поджечь Площадь
Христа и уничтожить все изображения католических святых.
Всем белым хотели отрубить головы, а мулатов и креолов —
обратить в рабство и отправить в Африку. “Мулатам и креолам, — сказал Корнелио, — нельзя было верить, но мы не собирались их убивать, потому что они наши братья по крови. А
они снова нас предали. Если бы произошло еще одно восстание, мы бы их не пощадили!”
После 1835 года хауса больше не завозили в Бразилию, что,
вероятно, объясняет, хотя бы отчасти, прекращение восстаний. Теперь почти всех рабов привозят в Пернамбуку и Салвадор из Анголы, Конго, Габона и Мозамбика. В большинстве
своем это крестьяне, не знающие военного дела и не желающие ни за что бороться. Ангольцев здесь считают трудолюбивыми и продают по высокой цене. Мозамбиканцев, напротив,
не жалуют, потому что, как сказал мой друг Алешандре, “они
нерасторопны, ленивы и в довершение ко всему склонны к меланхолии”.
Уроженцы Габона тоже тоскуют по Африке. Многие доходят до самоубийства: отказываются от пищи или едят землю.
Еще недавно тех, кто ел землю, наказывали, надевая им на головы железные маски. Нагреваясь от лучей палящего солнца,
маски прилипали к коже, уродуя лица рабов. Сейчас такое наказание не практикуется, но не потому что плантаторы стали
гуманнее, а лишь потому что после запрета работорговли рабы превратились в ценный товар, требующий более бережного отношения.
Прекраснейшие женщины с Невольничьего берега1, одетые в яркие платья, с браслетами на руках, бусами на шее и
муслиновыми тюрбанами на голове, кажутся мне намного более элегантными, чем их хозяйки. И не мне одному, потому
что на улицах Пернамбуку и Салвадора их приветствуют, как

1. Невольничий берег — старое название побережья Гвинейского залива,
которое было одним из главных районов работорговли в Африке.

1. Прибыльные рабы — в колониальной Бразилии рабы, которых направляли в город на заработок. Большую часть заработанных денег они отдавали хозяевам.

[ 51 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

королев. Привезенные с Невольничьего берега мужчины,
рослые, атлетически сложенные, наделенные природной гордостью, вызывающей недовольство у европейцев, здесь в основном работают носильщиками.
Впрочем, работа носильщиком — самое распространен1
ное занятие так называемых “прибыльных рабов” . Они носят паланкины, доставляют всевозможные товары, а также
подвозят строительный камень. Таким образом с севера на
юг или, как здесь говорят, от Ойапоке до Шуи, на плечах рабов перемещается вся Бразилия.
Однажды мне довелось видеть, как один молодой человек
сходил на рынок, расположенный через дорогу, купил капусту, а потом довольный собой вернулся в сопровождении высокого и крепкого раба, который нес на голове большущую
плетеную корзину, а в ней... один кочан капусты!
Многим “прибыльным рабам” после двадцати или двадцати пяти лет труда удается купить вольную. Получив свободу,
они продолжают денно и нощно таскать грузы, пока не накопят достаточно денег, чтобы купить раба, который будет трудиться за них. Труд носильщиков, работающих на кофейных
плантациях, чрезвычайно тяжел, они зарабатывают больше
и могут купить себе свободу не через двадцать, но через десять лет. Правда, доживают до этого немногие, и все накопленное отправляется прямиком в карманы плантаторов.
Мое имение находится рядом с Сан-Франсиско-да-Барра-дуСержипе-ду-Конде, и это название явно слишком длинное для
крошечной деревеньки, которая была основана в 1561 году португальскими искателями золота и в которой теперь живет всего
несколько рыбаков. Постепенно я открываю для себя радушие,
с которым меня принимают в этом краю, где праздник сменяется праздником, а гостей принято встречать с распростертыми
объятиями. Утром гостю предлагают рюмочку отменного ликера, как правило, домашнего производства, кашасу или местный
прохладительный напиток под названием гуарана, которому
приписывают всевозможные целебные свойства. Днем подают
ликер с кофе и десертом. И, к сожалению, чуть ли не в каждом
бразильском доме есть пианино — я уже насчитал их не менее
пятидесяти! Воскресными вечерами всюду раздаются печальные аккорды, и даже в самых темных переулках нескончаемо
звучат “Монастырские колокола”.
Что касается праздников, недавно я наблюдал любопытное
карнавальное представление, которое в этом регионе называет-

[ 52 ]
ИЛ 9/2021

ся “кукумбис”, а в Пернамбуку — “конгадас”. Каждый год его многочисленные участники — темнокожие рабы — поют и пляшут,
выходя на улицу в красочных костюмах. Изображая конголезский двор — короля и королеву, принцев и принцесс, советников, переводчика, шамана и шутов, — они поют на португальском и на другом языке, который, должно быть, происходит от
одного из африканских. Представление сопровождается звука1
ми бубенцов, бубнов, тамбуринов, агого , маримб и киссанжи.
Карнавальные наряды состоят из трикотажных брюк и рубашек
телесного цвета, ярких, длинных перьев, закрепленных на коленях, поясе и запястьях, сафьяновых ботинок, украшенных лентами и галунами, множества бус, а также ожерелий из кораллов
и акульих зубов, которые красуются на шеях женщин и мужчин.
Короля можно узнать по бархатной мантии, скипетру и золоченой короне. Во время представления, которое я видел, роль короля исполнял невысокий, тщедушный на вид мужчина с гладкой, как яйцо, головой, который, однако, обладал раскатистым
мощным голосом. Обращаясь к хору, он восклицал:
В далеком Конго я король,
Спешите все на праздник мой!

Хор отвечал ему:
Ла-ла-ла! Сембангала
Спешите все на праздник мой!

Затем ритм менялся, а вместе с ним — национальность короля:
Рады мы встретить правителя Бенгелы,
Дочь его станет испанской королевой!

Подобные карнавальные представления чаще всего исполняют напротив церкви, которую обычно посещают темнокожие. Яркие краски и шумная музыка привлекают сотни, если
не тысячи, зрителей. Сюжет действа состоит в том, что после
смерти младшего сына королева, сраженная горем, зовет шамана и просит, чтобы он с помощью своей магии вернул ребенка к жизни.
Шаман, одетый в наряд со змеями и железными цепями на
шее, пляшет вокруг мальчика, то и дело доставая из своей сумы
корни, кусочки застывшей смолы, зубы гадюк и другие магические предметы и бросая их в ребенка. Наконец тот “оживает”,

1. Агого — бразильский музыкальный инструмент африканского происхождения. Представляет собой два, три или четыре колокольчика без языков,
соединенных металлической изогнутой ручкой. Колокольчики имеют разные размеры, поэтому издают звуки разной высоты. Звук извлекается ударами деревянной или металлической палочкой по колокольчикам.

резво подпрыгивает и пускается в пляс, после чего все вокруг
начинают ликовать и петь. Все это действо напомнило некоторые очень распространенные в наших деревнях рождественские представления, повествующие о рождении, смерти и воскресении Христа.
Кстати о смерти и воскресении, представьте, как меня позабавило то, что португальские и французские газеты написали о моей безвременной кончине. Не каждому выпадает
редкая возможность прочесть собственный хвалебный некролог, к тому же находясь в раю. Я имею в виду не смиренное
вместилище душ, о котором нам говорят современные теологи, а настоящий рай в классическом понимании — с высокими пальмами, морем цвета индиго, ликером из маракуйи и
женщиной, — Женщиной! — прекрасной, словно ангел, и
при этом обладающей такими качествами, которых ангелы
не имеют.
Скучаю по Вас,
Ваш друг

[ 53 ]
ИЛ 9/2021

Фрадике.
Эсе де Кейрошу
Дорогой Жозе Мария,
на прошлой неделе в моем имении был большой праздник.
Я освободил всех рабов, что послужило поводом для торжеств,
которые были устроены в Сан-Франсиско-ду-Конде несколькими лидерами аболиционистского движения. Большинство освобожденных остались на моей плантации. Я плачу им столько
же, сколько на юге платят работникам-европейцам. Кроме того, я взял на себя ответственность заботиться об их здоровье и
обучении их детей.
Среди тех немногих, кто не захотел оставаться, оказался
Корнелио, старый хауса, о котором я рассказывал Вам в прошлом письме. С серьезным и гордым видом он подошел ко мне
и объяснил, что хотел бы вернуться в Африку и посетить Мекку. “Жизнь раба, — сказал он, — это дом с множеством окон и
без единой двери. Жизнь свободного человека — дом с множеством дверей и без единого окна”. Изготавливая и продавая
корзины, Корнелио сумел накопить немного денег и попросил
меня купить ему билет. Его сбережений оказалось слишком мало, но я сказал, что этого хватит, и доплатил до нужной суммы
своими деньгами. Вчера он спокойно отправился в путь на небольшой лодке, которая каждую неделю перевозит людей из
Сан-Франсиско-ду-Конде в Салвадор. Анна Олимпия, пораженная смелостью планов Корнелио, пыталась отговорить его, но
он остался непреклонен. “В Африке, — сказала ему моя подру-

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Имение “Кажаиба”, май 1877 года

[ 54 ]
ИЛ 9/2021

га, — вас уже никто не помнит”. Пожав плечами, старик ответил: “Я не ищу других, я ищу себя”.
Три дня и три ночи темнокожие работники праздновали,
пели песни, ели, пили и плясали вокруг десятка костров, разведенных на широком дворе за господским домом. Одновременно с этим мы принимали многочисленных гостей из Салвадора, Пернамбуку и даже из Рио-де-Жанейро, которых мой
поступок привлек в это богом забытое место.
Так я познакомился с одним молодым журналистом по имени Жозе ду Патросинио, который, как мне рассказали, наводит ужас на местных плантаторов. Этот человек с приятным
лицом, мягкой бородкой, большими, ясными и добрыми глазами буквально преображается, как только начинает говорить на
политические темы, и тогда становится похожим на тигра, готового к прыжку. Невероятная сила его слов и выразительность жестов делают его опаснейшим оратором, способным
подчинить себе умы слушателей. По своим политическим
взглядам Жозе ду Патросинио — сторонник Прудона. “Рабство — это воровство”, — часто повторяет он в речах против кофейных баронов и Святой Матери Церкви. Как ни странно, но
его отец был священником, рабовладельцем и плантатором, а
мать, бедная креолка, продавала фрукты в Кампос-дос-Гойтаказес, в восточной части провинции Рио-де-Жанейро. Проведя
детские годы в викариате Кампос и в имении, расположенном
поблизости, Жозе рано оставил отчий дом и начал работать и
учиться в Больнице Милосердия в Рио-де-Жанейро. Сейчас
восторженные юноши слагают в честь него поэмы и чуть ли не
молятся на него. На собраниях аболиционистских обществ, которые в большом количестве появляются по всей стране, его
имя произносят не иначе как с большим уважением.
Вместе с Жозе ду Патросинио из Рио-де-Жанейро приехал
еще один лидер освободительного движения — адвокат Луис
Гама, который в последние годы получил большую известность, поскольку защищает интересы граждан, незаконно обращенных в рабство. Гама сам побывал в таком положении. Он
был рожден свободной темнокожей женщиной и, следовательно, имел право на свободу, но собственный отец продал его в
рабство. Потом Гама бежал от своих хозяев и пережил немало
приключений, прежде чем выучился и стал адвокатом. “Наш
цвет кожи, — сказал мне Гама, — здесь считают изъяном. Символом порока, клеймом преступника. Но те, кто думает так, забывают, что именно этот цвет приносит им богатство. Этот
цвет, который здесь стал синонимом рабства, цвет, так похожий на цвет земли, станет знаком свободы, пламя которой горит в наших сердцах”.
Эти взгляды разительно отличаются от точки зрения некоторых мулатов, которые, стоит им только разбогатеть, сразу

[ 55 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

забывают о своем африканском происхождении и делают все
возможное, чтобы общество о нем тоже забыло. Немецкий художник Иоганн Ругендас в своей книге “Живописное путешествие по Бразилии” упоминает разговор с одним человеком,
которого он спросил, правда ли, что некий капитан-майор —
мулат. “Был мулатом, — ответил тот, — а теперь уже нет”. И поскольку Ругендас немало удивился подобному чуду, его собеседник добавил: “Разве капитан-майор может быть мулатом?”
Через два дня после того, как все наши гости разъехались,
то есть в прошлую пятницу, меня неожиданно посетил мой старый друг и земляк Алешандре Гомеш (может быть, Вы его помните), владелец фабрики по производству сигар в Ресифи, который и убедил меня купить имение “Кажаиба”. Алешандре
приехал вместе с одним почтенным сеньором, пожилым человеком с длинной седой бородой, который представился мне
как Фрутуозо Висенте, барон Рио-дас-Контас, владелец соседней плантации Парамирим. Оба гостя показались мне очень
обеспокоенными, и вскоре я понял причину их волнения. Как
объяснил Алешандре, они решили посетить меня, чтобы предостеречь от повторения ошибки, которую я совершил, приняв в своем доме опасных анархистов:
— Ты только недавно приехал в Бразилию, — сказал мне
Алешандре, — и почти не знаешь здешней политики. Взять
хотя бы вот этого негра, Жозе ду Патросинио, который был
здесь. Что бы он ни наговорил тебе, на самом деле он состоит на службе у враждебных нам сил...
— Да это настоящий бандит! — закричал барон. — Он хуже
всех анархистов вместе взятых! Это разбойник, который хочет поднять восстание и устроить резню по всей Бразилии!
Известно ли вам, ваше превосходительство, что он выступает
не только за отмену рабства, но и против выплаты нам, плантаторам, государственной компенсации за освобождение рабов? Подумайте сами, если государство не способно заплатить нам за рабов, которых мы у него купили и на которых
платили налоги, почему мы должны их отпускать?..
— Этот праздник, — сказал Алешандре, пытаясь успокоить
барона, — это странное собрание, которое здесь произошло, и,
самое главное, твое неожиданное решение освободить рабов —
все это вызывает обеспокоенность у добропорядочных людей.
Я мог бы просто поблагодарить обоих за участие и сменить тему разговора. Это я и намеревался сделать, однако последние слова Алешандре, за которыми стояла легкая, но ядовитая тень угрозы, пробудили дремавшую во мне фамильную
ярость Мендесов:
— Добропорядочные люди? А может быть, приспешники
дьявола? Или порядочные люди — это те, кто живет за чужой
счет? Мое отношение к рабству вам известно. Я верю, что, ес-

[ 56 ]
ИЛ 9/2021

ли бы Иисус Христос вернулся в наш мир, чтобы освободить
рабов, все, кто искренне верит, встали бы на Его сторону. Но
потом Он был бы отвергнут и распят, и вновь появились бы
толпы рабов. А все потому, что на свете есть “добропорядочные” люди, о которых вы говорите...
Подобной тирадой я мог бы обрушиться на своих гостей, но
тогда я был настолько раздражен словами Алешандре, что в голову мне пришла единственная фраза — та, которую Жозе ду Патросинио позаимствовал у Прудона: “Рабство — это воровство!”
Барон такого не ожидал (впрочем, как и я сам). Он густо
покраснел и дрожащими руками ухватился за трость. Меня
посетило опасение, как бы он не упал замертво прямо передо
мной, но он выстоял. Барон встал, взял свою шляпу и, не подав мне руки, направился к двери. “Всего хорошего, — процедил он сквозь зубы. — Вы еще обо мне вспомните”.
Алешандре последовал за ним, на прощание кивнув мне
головой, и я, провожая их взглядом, подумал, что произошедший эпизод стал началом войны. Одновременно с этим я понял, что сделал свой классовый выбор (святому Антеро1, нашему дорогому поэту, понравилось бы это выражение).
Иными словами, в этой стране я, кажется, нашел новую цель,
которой могу полностью посвятить себя.
Прощаюсь с Вами, поскольку час уже поздний, но все же я
полон сил и готов идти навстречу Истории и Революции!
С братским приветом,
Фрадике.
Эсе де Кейрошу
Рио-де-Жанейро, июнь 1877 года
Дорогой Жозе Мария,
в Кажаибе я получил Ваше письмо, а также присланные Вами книги и газеты, пропахшие дымом, дегтем и рабочим потом
Ньюкасла-на-Тайне. На Ваш вопрос о том, как разворачивается революционная борьба, отвечу одно: революция — дело
опасное! Когда, как сказал бы Фернан Мендес Пинто, “я представляю себе великие и многочисленные заботы и опасности,
которые мне пришлось испытать, мне становится трудно расположить их в нужном порядке и постичь их смысл”, а еще
придать им достоверности, что нашему отважному соотечественнику так и не удалось. Не зря про него говорят: “Весь Фернан — сплошной обман!”

1. Антеро де Кентал (1842—1891) — португальский поэт, критик и общественный деятель. Придерживался республиканских взглядов и, по словам
Эсы де Кейроша, был “апостолом социализма”.

[ 57 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Сейчас я нахожусь в Рио-де-Жанейро, откуда в понедельник отправляюсь в Лиссабон, где проведу месяц или два, прежде чем уеду сначала в Париж, а потом — в Лондон. Цели моих странствий очевидны (мне нужно заключить несколько
сделок и повидаться с друзьями), однако есть и другие обстоятельства, которые я не придаю широкой огласке. Недавно я
стал членом тайного общества борцов против рабства (мы называем его “Гнездом термитов”!) и в ходе поездки намереваюсь добиться для него поддержки от подобных организаций
Старого Света, а также от правительств европейских стран.
Я очень рассчитываю на Вашу помощь и на содействие наших
друзей, потому что у меня есть некоторые документы, обнародование которых способно вызвать большой резонанс.
“Так нам кофейных баронов не победить”, — со свойственным Вам скептицизмом возразите Вы и будете совершенно правы. Опозорив и высмеяв их, мы, конечно, не одержим над ними
верх, но хотя бы не дадим им со спокойной совестью разгуливать по Елисейским полям. Стоит сказать, что бразильцы просто помешаны на “городе огней”. В сверкающих витринами домах моды, таких как “Нотр-Дам де Пари” или “Великий маг”,
цветочных магазинах, изысканных кондитерских и прочих достойных заведениях, расположенных на Судейской улице, в самом центре Рио-де-Жанейро, принято говорить исключительно
на французском — на том же не похожем на себя, но в крайней
степени самоуверенном “французском”, на котором в Луанде церемониймейстер обращается к гостям, танцующим ребиту.
Зачем бразильскому плантатору вся его власть, если в Париже она окажется бесполезной? Зачем ему шляпа, монокль, новый титул, золотые часы и элегантный костюм, если он не сможет блеснуть ими в недавно открытой Гранд-Опера или в
классическом “Одеоне”? Для бразильской аристократии, и для
представителей старинных фамилий, и для кофейных баронов Париж — это зеркало, смотрясь в которое такие, как Фрутуозо Висенте, приговаривают: “Свет мой, зеркальце, скажи, я
ль на свете всех богаче?”. От ответа на этот вопрос зависит вся
жизнь кофейного барона, потому что, только находясь в Париже, он уверен в том, что действительно существует.
Мои слова Вас рассмешили? Вы считаете, что я преувеличиваю? Нисколько. Хотя сам я лишь несколько дней назад понял, как велики власть и безумство этих людей и насколько
важны для них бумаги, которые я везу с собой. Было около четырех часов дня, когда я, переправляясь на пароходе из Нитероя в Рио-де-Жанейро, наслаждался несравненными пейзажами, постепенно открывавшимися моему взгляду. Нос и
корма небольших пароходов, курсирующих между Нитероем
и Рио-де-Жанейро, ничем не отличаются друг от друга, поэтому они могут причаливать любой стороной. На корабле есть

[ 58 ]
ИЛ 9/2021

два класса — для обутых и для босяков, то есть для господ и
для рабов. Мы, обутые, путешествуем в просторном и удобном салоне. Прямо на палубе продают газеты, чтобы пассажиры, пресыщенные созерцанием величественных красот
природы, могли занять себя изучением мелочных дворцовых
интриг. Путь занимает всего двадцать минут, которые пролетают незаметно, главное, чтобы море было спокойным.
Корабль был почти пуст. Глядя на великолепные зеленые
холмы, которые возвышались над многочисленными домами,
стоящими далеко друг от друга, я предавался меланхоличным
размышлениям о судьбах человечества, несовершенстве мира,
а еще о том, как мне не хватает старины Смита, чья помощь
просто незаменима в любом практическом деле. И тогда я заметил худощавого невзрачного мужчину с усами и эспаньолкой, который сел прямо передо мной. На коленях он держал
раскрытую газету и делал вид, что занят чтением (именно это
и привлекло мое внимание: я был уверен, что на самом деле он
не читает). В какой-то момент он поднял глаза и посмотрел на
меня: “Ваше превосходительство, прошу меня извинить, — сказал он гнусавым голосом с сильным северо-восточным акцентом, — но мне кажется, мы уже где-то виделись”.
— Вполне вероятно, — недоверчиво ответил я. — Все мы
бываем где-нибудь.
Не заметив моей иронии, он продолжил: “Я не имею права
на ошибку. Правда ли, что вы — португалец Фрадике Мендес?”
Вдруг меня посетило неприятное предчувствие, и я тотчас
встал. Мужчина поднялся следом за мной, достал из пиджака
револьвер и направил его на меня.
— Простите меня, сеньор, — сказал он. — Господь знает,
что вы погибнете не по моей вине...
Меня спасла ловкость, приобретенная за годы занятий фехтованием. Я отпрыгнул в сторону прежде, чем пуля со свистом
рассекла воздух, а потом кинулся на стрелка. Он потерял равновесие, выронил револьвер, поднялся и бросился бежать,
сбил с ног незадачливого старика, а затем, не долго думая,
прыгнул в воду. Два матроса подбежали ко мне и преградили
мне путь. Тотчас салон заполнился взволнованными пассажирами, а меня затащили в капитанскую рубку. Уже на берегу целых три часа я потратил, пытаясь объяснить полицейским, что
действия стрелявшего в меня человека, которого я видел впервые в жизни, нельзя объяснить ничем, кроме внезапного помешательства.
Позднее я встретился с Жозе ду Патросинио, о котором,
помнится, я Вам уже рассказывал: он журналист, а также один
из лидеров освободительного движения. Мой друг выслушал
меня молча. О случившемся со мной странном происшествии
я рассказал ему то же самое, что теперь сообщаю Вам, и так-

1. Капоэйрист — человек, владеющий приемами капоэйры, бразильского боевого искусства, сочетающего в себе элементы танца, акробатики и игры.

[ 59 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

же упомянул последнюю фразу стрелка. Патросинио встревоженно покачал головой:
— Посланник Христа! Выходит, они совсем потеряли разум!
Посланник Христа — это любопытное выражение на северо-востоке Бразилии используют для обозначения наемных
убийц. Получив заказ, наемник вместе с заказчиком идет на
мессу и во время причастия берет у него пулю, которой должен
сразить жертву. Выполняя этот ритуал, наемные убийцы считают, что снимают с себя ответственность за преступление,
поскольку Иисус Христос видел их с алтаря, знает о заключенной сделке и помнит лицо заказчика. Патросинио сказал мне,
что посланники Христа обычно доводят дело до конца, потому
что убеждены в своей невиновности и верят в священный
смысл своей миссии, невыполнение которой для них сродни
предательству. Именно потому готовы они идти до последнего, чтобы выполнить взятое на себя обязательство.
Мой друг предупредил меня о том, что я еще увижу человека, покушавшегося на мою жизнь, и что он предпримет новую
попытку убить меня: застрелить или заколоть. Против моей
воли Патросинио нанял для моей защитвы двух известных капоэйристов1 — Зеленую Змейку и Жоау Мирного (кстати говоря, эти клички им очень подходят). Получив приказ никогда не оставлять меня одного, они следуют за мной по пятам.
Когда я останавливаюсь у витрины магазина, они, словно две
тени, замирают в пяти метрах от меня, когда захожу в табачную лавку — ждут меня у дверей, почесывая босые ноги и с подозрением глядя на каждого входящего. Вчера я попытался
отвязаться от них, бросившись в пеструю толпу на Судейской
улице. Торговцы газетами, джентльмены, любезно беседующие друг с другом, почтенные матроны, медленно проходящие по улице в сопровождении служанок, — несложно затеряться среди такого количества народа, и все же мой план
был обречен на провал. Все, что мне удалось, — устроить необычайный переполох. Решив, что капоэйристы преследуют
меня, несколько незнакомцев встали на мою защиту. Однако
Зеленая Змейка и Жоау Мирный применили против них весь
арсенал своих приемов: от ударов головой и ладонями до
“хвостов ската” и всевозможных подсечек, тем самым обратив в бегство моих защитников. А потом нам самим, мне и моим неотступным телохранителям, пришлось убегать от городских (то есть от полицейских), словно мы — обыкновенные
преступники. В этой погоне я потерял шляпу, трость, а вместе с ними и пятивековую гордость Мендесов!

Думаю, теперь Вы понимаете, насколько опасна революция.
Обнимаю Вас,

[ 60 ]

Фрадике.

ИЛ 9/2021

Анне Олимпии
Вилла “Сарагоса”, июль 1877 года
Любовь моя,
я купил остров Кажаиба, желая подарить тебе если не рай,
то хотя бы тихий укромный уголок, где тебя ничто не огорчит и не потревожит. В мае, когда мы расстались, я был уверен, что так и есть. Я ошибался. Сейчас я должен сообщить
тебе известие, страшное само по себе и еще более тревожное, потому что оно внушает опасения, касающиеся твоей
безопасности. Несколько дней назад я начал долгое путешествие в Лиссабон, и, когда находился на борту корабля, который курсирует между Рио и маленьким городком Нитерой,
неизвестный попытался застрелить меня. После неудачного
покушения стрелок скрылся вплавь. Происшествие меня не
напугало, поскольку, имея влиятельных врагов в разных точках земного шара, я уже привык к разнообразным проявлениям их нелюбви ко мне — включая выстрелы. О случившемся я
рассказал нашему доброму другу Патросинио, и тот, полагая,
что стрелок может быть профессиональным убийцей, нанял
двух капоэйристов в качестве моих телохранителей. Целую
неделю мне пришлось от них бегать, и только в понедельник,
поднявшись на борт корабля, я наконец от них отделался.
Шел дождь: мелкий, затяжной и тоскливый. О таком дожде в Португалии говорят: “не заметил, как промок”. Долгое
время я простоял на палубе, глядя, как Бразилия печально тает, скрываясь за пеленой тумана, а затем направился в каюту.
Зайдя внутрь, я увидел у стены чемодан, очень похожий на
мой, но все-таки не мой. Сначала я подумал, что произошло
небольшое недоразумение и багаж перепутали. Подобные неприятности случаются чуть ли не с каждым пассажиром,
впрочем, обычно их удается достаточно быстро уладить. Однако вскоре я заметил, что на чемодане была бирка с моим
именем. Это меня насторожило. Я открыл чемодан, и то, что
я в нем увидел, было настолько ужасно, что у меня перехватило дыхание: прямо на меня стеклянными глазами смотрела
набитая соломой голова темнокожего мужчины!
Я закрыл чемодан. Это было как в ночном кошмаре. Испытывая тошноту и чувствуя, как корабль покачивается на волнах, я открыл иллюминатор и лег в гамак. Не знаю, как долго
я пролежал так, с трудом вдыхая тяжелый влажный воздух,
пока наконец не пришел в себя. Я встал и снова открыл чемо-

дан. Голова по-прежнему лежала там, и только тогда, к своему
огромному ужасу, я узнал в ней черты старика Корнелио.
Знаю, что эта новость тебя потрясет. И ты можешь представить, каким потрясением она стала для меня самого. Убийство Корнелио жестоко и бессмысленно, и я не сомневаюсь,
что оно было совершено с единственной целью — запугать
нас и поиздеваться над нами. К сожалению, вместе с украденным чемоданом пропали документы, которые я намеревался
обнародовать, чтобы пробудить одряхлевшую Европу от сна
и нанести сокрушительный удар по всем работорговцам и
всем плантаторам, которые, используя рабский труд, препятствуют прогрессу в Бразилии. Мы проиграли! Проиграли
важное сражение, но война еще только начинается.
Я бросил голову Корнелио в море. Ночь стояла тихая и безлунная, вдалеке виднелись очертания островов Кабо-Верде. Ие1
2
манжа , кианды и другие божества, обитающие в водах теплых
африканских морей, укажут его душе путь к земле хауса. Эта душа всегда оставалась свободной, даже когда Корнелио стоял
прикованным к позорному столбу. Теперь она наконец найдет
путь домой.
Клянусь тебе, что убийство Корнелио не останется безнаказанным. Я, ты и наши друзья отомстим за его смерть. Но пока,
умоляю, ничего не предпринимай. Прикажи Эрнесто поставить
стражу вокруг нашей усадьбы. Старайся не покидать дом, а, если
это будет необходимо, выходи только в сопровождении людей,
способных тебя защитить, и никогда не теряй бдительности.
С любовью,

[ 61 ]
ИЛ 9/2021

Фрадике.

Вилла “Сарагоса”, август 1877 года
Любовь моя,
твое письмо придало мне сил, освежило мою усталую душу,
подобно очистительному ноябрьскому дождю, который омывает
пыльные африканские дороги. Мне бы хотелось, чтобы у меня
был волшебный божок, такой же, как у старого графа Калиостро
(того, что плыл с нами на “Креольской нации”), и тогда каждый
день, в любое мгновение, я мог бы узнавать, как твои дела и что
ты делаешь. Здесь, на вилле “Сарагоса”, спасаясь от жары, которая безжалостно душит Лиссабон, я посвящаю все свое время
прогулкам и размышлениям и неизменно думаю о тебе.

1. Иеманжа — в мифологии йоруба богиня воды.
2. Кианда — согласно ангольским легендам, водное божество, похожее на
русалку.

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Анне Олимпии

[ 62 ]
ИЛ 9/2021

Неделю назад вместе с Эсой де Кейрошем я ходил в Моура1
рию , чтобы поесть трески в одной таверне, к которой мой
друг относится с неподдельным и, надо сказать, вполне обоснованным почтением. После четырех лет, проведенных в
Ньюкасле-на-Тайне, где, трудясь на благо своей страны, мой
друг изнурял себя работой, не забывая о призвании писателя,
Жозе Мария вернулся в Лиссабон в поисках истинной Португалии. Впрочем, ни на площади Росиу2, ни в Шиаду3 ему не удалось найти следов героической родины Камоэнса, и тогда, уже
почти отчаявшись, он вспомнил о Моурарии и о таверне. Мы
пошли туда вдвоем и там обнаружили настоящую Португалию,
которая напевала фаду, сидя среди бродяг и торговок рыбой и
вдыхая крепкий запах чеснока и пота. Треска, которую нам подали, была просто превосходна — с турецким горохом, перчиком и свежей петрушкой, и мы решили оставить в стороне все
разговоры, чтобы насладиться торжественным моментом. Когда мы вышли из таверны, было уже за полночь. Уставшие, но
словно обновленные, мы были несказанно рады нашей встрече с родиной, и голова у нас немного кружилась — от восторга
и от выпитого красного вина, просто отменного.
Я остановился в отеле “Браганса”, куда и направился, после
того как простился с Жозе Марией у дома его пожилых родителей, на площади Росиу. В холле отеля меня кто-то окликнул, и голос, который я услышал, показался мне знакомым, однако, обернувшись, я никого не увидел. Через несколько мгновений из-за
горы чемоданов и сумок показалась маленькая фигурка в черной
сутане — падре Николау дуз Анжуш. “Никогда не видел мертвеца
в таком добром здравии! — крикнул он мне. — Вот так встреча!”
Я встал перед ним на колени, и он обнял меня. Всего несколькими часами ранее он приехал из Анголы, а на следующий
день отправлялся в Ватикан. Встреча со мной его очень взволновала и растрогала. “Я много молился о вашей душе, — сказал
он мне. — В Луанде все считают, что вы погибли”.
Говоря это, он ощупывал мои плечи и руки, чтобы убедиться, что перед ним действительно я, а не мой призрак. Наш общий друг спросил о тебе и об Арсенио Младшем, а потом затащил меня в чайную комнату, где мы просидели чуть ли не до
рассвета, обмениваясь новостями. От Николау дуз Анжуша я узнал, что Жесуино Важ де Каминья живет припеваючи в Луанде,
много ворует, обладая необходимыми для этого способностями
и положением, запугивая бедных и заискивая перед богатыми.
Габриэла Сантамаринья, по словам падре, стала еще ужаснее (во
1. Моурария — старый район Лиссабона.
2. Росиу — площадь в центре Лиссабона.
3. Шиаду — один из старейших районов Лиссабона, известный как интеллектуальный центр города.

[ 63 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

что я не могу поверить, потому что это просто невозможно!) и
совсем выжила из ума, так что никто не хочет иметь с ней дела.
В Ватикан Николау дуз Анжуша вызвал сам папа римский.
Его святейшеству стало известно о многочисленных чудесах,
которые Николау дуз Анжуш имел неосторожность совершить
в ангольских саваннах, и это вызвало немалое недовольство
верховного понтифика. Конечно, Николау дуз Анжуш не говорил мне об этом прямо, но его тонких намеков было достаточно, чтобы обо всем догадаться. Старый Пий IX хорошо понимает, что мы живем в век электричества, науки, скептицизма и
что Церковь, чтобы идти в ногу со временем, должна отказаться от Чуда, этого далекого отголоска прошлого, напоминающего об отшельниках и магах. Современная Церковь не может
позволить, чтобы от ее имени воскрешали умерших, возвращали зрение слепым, умножали хлеба или превращали воду в прохладную киссангву. Две тысячи лет назад подобные чудеса вызывали трепет и восхищение, но сейчас они лишь подрывают
авторитет Церкви — ведь никому не приходит в голову представлять, как ее величество королева Виктория, набожная и
благочестивая, гуляет босиком по водам Темзы!
Таким образом, Николау дуз Анжуш едет в Ватикан, потому что папа желает, чтобы он не увлекался чудесами и нашел
иные способы завоевания народной любви. Его святейшеству
хотелось бы видеть его как можно дальше от цивилизованного мира, а Бенгела, видимо, находится слишком близко к Ватикану (как бы нашего друга не отправили в Пернамбуку!).
Кстати о чудесах, недавно одно чудо произошло со мной,
вернее, прямо перед моими глазами и перед моей неверующей душой. Вечерело. Один я поднимался по Золотой улице,
когда вдруг услышал позади нарастающий стук копыт и громкие крики. Обернувшись, я увидел коляску, несущуюся по
мостовой, и кучера, который, потеряв управление, в панике
выкрикивал проклятия и размахивал кнутом. Перед коляской
бежал какой-то человек, чьи движения были такими неловкими, что кони точно задавили бы его, если бы я не бросился
ему на помощь. Недолго думая, я кинулся вперед, накрыл собой несчастного, и вместе мы покатились по земле, в то время как коляска промчалась мимо нас и наконец остановилась
где-то в начале улицы. Никто не пострадал. Мы оба встали,
отряхнули одежду от пыли, и только тогда я понял, что передо мной не кто иной, как наемный убийца, посланник Христа, который пытался убить меня на корабле, отплывавшем
из Рио-де-Жанейро.
— Какого черта вы тут делаете? — удивленно спросил я. —
Намереваетесь убить меня?..
Он, щуплый и невзрачный, с длинными усами и острой бородкой, посмотрел на меня с важным видом.

[ 64 ]
ИЛ 9/2021

— Намеревался, — сказал он бычьим голосом, — но теперь
не стану этого делать.
Тем же тоном с напевным северо-восточным бразильским
акцентом он объяснил мне, что, после того как я спас ему
жизнь, он считает себя свободным от обязательства меня
убить. “Такова воля Божья”, — заключил он. Не зная, что ответить, я предложил ему пойти в ближайшую пивную, заказал
там две кружки пива и приготовился слушать бандита. Он
оказался словоохотлив. В крещении ему дали имя Асдрубал,
но в имении “Старый лимонный сад”, в муниципалитете Эскада, где он родился и жил, его называли просто Парнишка.
Некий Белмиро, он же барон Эскада, стал его крестным и
взял его на воспитание, поэтому он рос, ни в чем не нуждаясь,
и даже научился читать и писать.
Асдрубал мог бы стать тихим, мирным бухгалтером, если
бы не один случай. Однажды теплым январским днем, когда
вместе с Белмиро он совершал конную прогулку, из леса появился всадник с винтовкой в руках и выстрелил в воздух. Хотя Асдрубалу было всего тринадцать лет, у него уже было оружие. Выхватив пистолет, он первым же выстрелом сразил
всадника. Это стало началом большой карьеры, потому что
Белмиро, восхищенный хладнокровием и ловкостью юноши,
с тех пор стал давать ему соответствующие поручения всякий
раз, когда надо было убрать кого-нибудь со своего пути.
Асдрубал, или Парнишка, рассказал мне все это, потягивая
пиво. В его бычьем голосе не было и тени раскаяния. Я спросил, кто нанял его, чтобы убить меня. Бандит пожал плечами:
“Один из друзей моего крестного. Не знаю, как его зовут”. Я
спросил, знает ли его крестный, или друг его крестного, что он
в Лиссабоне. Он снова пожал плечами: “Нет. Когда я узнал, что
вы направляетесь сюда, я решил последовать за вами. Неделю
спустя я устроился помощником повара на португальский бриг
и так добрался до Лиссабона. До сегодняшнего дня я искал вас
и наконец нашел. Я собирался вас убить, и убил бы, если б не
эта коляска”. Он замолчал, сделал еще глоток, а затем печально пробормотал, глядя мне в глаза: “Теперь я не могу вас убить,
и для меня это большой позор. Не знаю даже, что мне делать”.
Мне стало его искренне жаль. “Сожалею, что я вас спас, —
сказал я. — Знай я, что это вы, с места бы не сдвинулся”.
Я заказал еще две кружки пива, и мы продолжили беседовать, просидев в пивной до тех пор, пока хозяин не подошел
к нам и не предупредил, что ему пора закрывать заведение.
Асдрубал и я попрощались, как старые товарищи, и через
пять дней он отправился назад в Бразилию. Я же через две недели еду во Францию.
Прошу тебя серьезно отнестись к моему предложению посетить столицу Франции вместе со мной. Мои друзья из Гео-

графического общества загорелись идеей провести конференцию, посвященную вопросам рабства в Бразилии, и хотели бы,
чтобы среди докладчиков была женщина, которая испытала (и
до сих пор испытывает) на себе ужасы этой системы.
Пиши мне в Париж.
Твой обожатель

[ 65 ]
ИЛ 9/2021

Фрадике.

Париж, сентябрь 1877 года
Моя нежная принцесса,
только что получил твое радостное письмо. Ты решила
приехать! А значит, через месяц я снова оживу. Боюсь только,
что Париж тебя не заслуживает. Несомненно, он не стоит той
бури эмоций, которая отразилась в твоем письме. Париж — это
центр цивилизации? Да, бесспорно! Но что есть цивилизация?
Между меланхоличным джентльменом, который посещает салон моей дорогой крестной, госпожи де Жуар, и каннибалом из
Верхней Амазонии нет существенных различий по части морали, и все, что их друг от друга отличает, — это гастрономические пристрастия.
Передо мной открыт последний номер “Медицинского
обозрения”, в котором опубликована одна очень показательная статья: обвиненный в убийстве и приговоренный к высшей мере наказания Бруно Санжуан был гильотинирован в
ночь на 24 апреля, и, поскольку родственники отказались забирать его тело, оно было передано науке в лице знаменитого
профессора Жупена. Тот незамедлительно прибыл на место
казни в экипаже, переделанном в передвижную лабораторию,
куда заранее были помещены две зажженные лампы, электрическая батарея и живая собака породы ньюфаундленд. “Таким
образом, — поясняет журнал, — по пути в Практическую школу1 профессору удалось провести ряд экспериментов, имеющих огромное значение для современной науки”.
Сначала профессор пропустил через голову Санжуана
электрический ток, одновременно с этим дуя ему в уши, что,
однако, не принесло никакого результата. Потом силу тока
увеличили, отчего у головы несчастного Санжуана открылся и
закрылся рот, словно он хотел сделать глоток воздуха. Затем
помощники профессора провели переливание крови от собаки к голове. Еще в самом начале этого эксперимента лицо каз-

1. Практическая школа — полное название “Практическая школа высших
исследований” — была создана в 1868 г. с целью сближения теоретического
и практического обучения и существует до сих пор.

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Анне Олимпии

[ 66 ]
ИЛ 9/2021

ненного порозовело и медики отметили слабое сокращение
мышц, а после того как через голову вновь пропустили электрический ток, веки Санжуана поднялись, и глаза оставались
открытыми в течение пятнадцати-двадцати секунд. Когда Жупен позвал Санжуана по имени, тот якобы повернул глаза в
его сторону, и у профессора сложилось впечатление, что казненный узнал его. “Он посмотрел на меня с ненавистью, —
констатирует Жупен. — В его взгляде была та же злость, с которой он смотрел мне в лицо несколько дней назад, когда я посещал его в камере”. На тот момент после казни прошло сорок
пять минут.
Было бы занятно взять интервью у головы Санжуана, чтобы узнать, например, о чем он думал, глядя на профессора
Жупена, пытавшегося оживить его мозг при помощи крови
ньюфаундленда.
Может быть, он задавался вопросом: “Черт возьми! Где это
моя голова?” А может быть, предавшись поэтическому чувству,
представлял бескрайние поля пшеницы, которые видел в детстве. Однако, скорее всего, если учесть наблюдения профессора — “он посмотрел на меня с ненавистью”, — Санжуан думал об
убийстве. Но каким образом он намеревался убить Жупена?
Наверное, зубами. “Профессор, подойдите поближе”, — умоляюще произнес бы он слабым голосом, а потом — щелк! — и
перегрыз бы медику сонную артерию.
О чем же он, в конце концов, думал? Ответа на этот вопрос
мы не узнаем никогда: наука, к сожалению, еще не продвинулась так далеко. Единственный вывод, который с осторожностью, свойственной великим ученым, делает профессор
Жупен, заключается в том, что отделенную от тела голову невозможно вернуть к жизни.
Принцесса, тебя напугала эта история? Но это правда! Таково истинное лицо цивилизации, с которой тебе предстоит
встретиться. Однако тебе нечего бояться. Я буду рядом, чтобы защищать тебя.
Навеки твой ангел-хранитель
Фрадике.
Эсе де Кейрошу
Париж, ноябрь 1877 года
Дорогой Жозе Мария,
однажды один мой друг, энтомолог, рассказал мне, что
для того, чтобы получился килограмм меда, рой пчел должен
собрать пыльцу с пяти миллионов цветов. Думая об этих колоссальных усилиях, я задаюсь вопросом, сколько книг нужно было Бодлеру прочесть и сколько жизней прожить, чтобы
написать одно стихотворение. Я прочел еще слишком мало и

не могу согласиться с Вами в том, что мой жизненный опыт
достаточно богат, — нет, моих познаний и впечатлений не
хватит и для того, чтобы написать маленький сонет, не говоря о романе или мемуарах, за которые Вы советуете мне приняться. Старик Бодлер писал:

[ 67 ]
ИЛ 9/2021

В своем последнем письме Вы выражаете сомнение в том,
что люди, о которых я Вам рассказываю, существуют в действительности, и предполагаете, что я “занимаюсь литературным творчеством”. Но неужели Вы думаете, что мне — или
кому-либо другому — под силу создать, например, образ темнокожего священника, который одновременно с этим был бы
карликом, чудотворцем и мечтателем, витающим в облаках?!
Нет, друг мой, на такое способна Действительность и только
Действительность, которую ни один из нас не превзойдет в
изобретательности и оригинальности.
Нет, я не занимаюсь литературой. И ни теперь, ни когда
бы то ни было не намерен писать мемуары. Самое интересное, что со мной произошло в жизни, — это проникновение в
судьбы людей, которых мне посчастливилось встретить. Например, моя подруга Анна Олимпия по рождению принцесса, однако она была рабыней, потом стала госпожой, и у нее
были собственные рабы, а затем она присоединилась к борьбе против рабства. Сейчас она в Париже. Неделю назад несколько десятков человек собрались в Географическом обществе, чтобы послушать ее речь. Анна Олимпия рассказала о
своем детстве, об отце — конголезском принце, который несколько лет гнил в тюрьме в Луанде, и о туманных утренних
часах, когда вместе с матерью она смотрела, как рабов грузят
на корабли, уходящие в Бразилию. Ни одно выступление европейских борцов против рабства не сравнится с этим рассказом. И знаете почему? Потому что слова Анны Олимпии
озарены ярким светом истины, в то время как речи наших
филантропов, даже самых благонамеренных, освещает лишь
тусклое мерцание риторики. Вот в чем разница между литературой и Жизнью. И я предпочитаю Жизнь.
К слову, я думаю, что Анне Олимпии, пока она в Европе,
стоит посетить Лондон. Не сомневаюсь, что наши друзья из
Общества аболиционистов останутся в восторге от встречи с
ней. Могу предположить, что Вы, являясь представителем

1. Шарль Бодлер “Враг”. Перевод В. Левика.

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

...Бежит за часом час,
А беспощадный враг, сосущий жизнь из нас,
1
И крепнет, и растет, питаясь нашей кровью .

[ 68 ]
ИЛ 9/2021

португальской короны1, не имеете возможности открыто
поддержать нас в деле, столь щекотливом для Португалии и
Бразилии, и поэтому никогда не стал бы Вас просить об этом.
Однако у меня к Вам есть другая просьба: держите свое руководство в курсе событий, сообщайте о каждом собрании борцов против рабства. День за днем посылайте тревожные сообщения, тем самым показывая, насколько вопрос отмены
рабства важен для британской общественности. Пишите о
необходимости принять срочные меры для того, чтобы положить конец работорговле. Укажите на то, что британский
флот готовится к блокаде всего бразильского побережья. Доложите, что портвейну угрожает бойкот. В общем, закидайте
их докладами, заставьте их беспокоиться!
Один молодой адвокат по имени Жуаким Набуко, сейчас в
составе дипломатической миссии находящийся в Вашингтоне, прославился тем, что в 1869 году защищал интересы раба,
которому грозило повешение. Томас, так звали раба, после того как его прилюдно высекли, в отместку убил своего хозяина.
Его приговорили к смертной казни, но он бежал из тюрьмы,
убив охранника. Вскоре его поймали и, когда он предстал перед судом, в качестве адвоката ему назначили Набуко. “Этот
человек не совершил никакого преступления! — громко сказал
Набуко, указывая на раба. — Он просто устранил препятствие,
стоявшее у него на пути!” Присутствовавших в зале воодушевили эти слова, и молодой адвокат продолжил обличать жестокость и абсурдность рабства: “Тот, кто борется против людей, ущемляющих его права, действует в целях самообороны,
выступая против юридической системы, которая не признает
его человеческое достоинство и не защищает его интересы”.
Томас был приговорен к пожизненному заключению, но,
по крайней мере, избежал виселицы. Кроме того, тезис о самообороне, к которому прибегнул Набуко, вошел в судебную
практику — адвокаты начали обращаться к нему в ходе подобных процессов. Я тоже разделяю веру в этот тезис (хотя я мало во что верю) и именно поэтому присоединился к освободительному движению.
Надеюсь на скорую встречу с Вами. Тогда и поговорим о
литературе.
Сердечно Ваш друг
Фрадике.

1. Эса де Кейрош был не только писателем, но и дипломатом. В разные
годы он занимал должность консула Португалии на Кубе, в Великобритании и во Франции. С 1874 по 1878 г. жил и работал в Великобритании.

Анне Олимпии

Фрадике.

[ 69 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Париж, апрель 1878 года
Принцесса,
только что я получил письмо Арсенио де Карпо и узнал о
фактах, которые, как полагает наш друг, мне уже должны
быть известны. И разве не должен был я узнать о них раньше,
чем он? Будь у меня, как у дождевого червя, пять сердец, одно
сейчас бы ликовало, второе замерло бы от тоски, третье было бы охвачено негодованием, четвертое — неверием в этот
мир, а пятое переполнилось бы нежностью. Но у меня всего
одно сердце, и в нем бушуют и борются все эти противоречивые чувства, вызывая во мне такое волнение, которое я не могу сдержать и которому не знаю названия.
Я стану отцом, а ты мне ничего не сказала. По словам Арсенио, наше дитя появится на свет в июле, и это означает, что в
феврале, когда мы расстались, ты уже ждала ребенка, скрывая
это от меня. Я не хотел заводить детей — это правда. Помню, как
однажды мы обсуждали этот вопрос, и наши мнения разошлись.
Тогда я признался, что не желаю (не желал), чтобы в этом мире
после меня осталось что-либо, кроме легкой ностальгии, охватывающей места и людей, к которым я был особенно привязан.
У человека рождается ребенок, и что дальше? Дальше на свет появляются двое внуков, затем — четверо правнуков, и так все эти
потомки, в чьих венах течет кровь общего предка, а в документах значится его фамилия, постепенно превращаются в шумный
людской поток, уходящий в вечность. Дать жизнь ребенку — значит породить Вселенную. А в ней неизбежно будут ангелы и демоны, любовь и ненависть, прекрасное и безобразное. Я не был
готов выступить в роли Творца и считал, что завести ребенка —
слишком смелый, слишком дерзкий шаг для меня.
Помню, как я отстаивал эту точку зрения в нашем разговоре после ужина, не зная, что ты ждешь ребенка. Но — Боже
мой! — разве мои слова имели значение? Убежденный в том,
что не оставлю потомков, я курил сигару и философствовал.
Если бы я только знал о том, что ты в положении, я защищал
бы противоположную точку зрения и делал бы это с не меньшей, а может быть, и с большей убежденностью.
Впрочем, я пишу это короткое письмо, чтобы сказать, что
буду в Ресифи через тридцать-сорок дней. Я отправляюсь в
путь раньше, чем планировал, не только потому, что получил
письмо от Арсенио, но и потому, что без тебя этот город кажется мертвым, и я чувствую себя невыносимо одиноким.
Как писал Бальзак (Бальзак ли?): “Одиночество — прекрасная вещь, когда есть с кем это обсудить”.
Обнимаю тебя и наше дитя,

Госпоже де Жуар

[ 70 ]
ИЛ 9/2021

Имение “Кажаиба”, октябрь 1878 года
Дорогая крестная,
автор этого письма — уже не тот праздный и безрассудный
искатель приключений, который у Вас на глазах взрослел, одеваясь в костюмы от лучших портных Парижа, чтобы скрыть
жалкую наготу души, пользовался заимствованными идеями,
ощущал мир чужими чувствами и не строил на жизнь иного плана, кроме как жить. Теперь я совсем другой человек! Два месяца назад я стал отцом замечательной девочки, которую в Вашу
честь назвали Софией. Я никогда не понимал свойственного
людям пылкого стремления продолжать род, стремления, которое неизменно лежит в основе всех более или менее значительных социальных движений, теологических и философских доктрин и священных таинств. Не понимал и по-прежнему не
понимаю. Однако теперь я необъяснимым образом чувствую,
что это дитя — мое будущее и смысл моего прошлого.
В честь рождения Софии мы устроили большой праздник,
на который пригласили несколько десятков гостей. Из Рио-деЖанейро приехали журналист Жозе ду Патросинио и адвокат
Луис Гама, а также инженер Андре Ребоусас, все они — выдающиеся деятели освободительного движения. А из маленького
городка, расположенного неподалеку от нашего имения, приехал Мануэл Керино, который, насколько мне известно, первым из бразильских историков заинтересовался судьбой рабов
в этой стране. Уже много лет он изучает ритуалы, праздники,
искусство и кулинарию темнокожих бразильцев и считает, что
самобытность Бразилии, иными словами, бразильский национальный характер является результатом африканского влияния и смешения рас.
В то время как теоретики вроде Жозефа Гобино пытаются обосновать тезис о расовом неравенстве, упрекая перебравшихся в Латинскую Америку европейцев в нарушении
“чистоты крови” и предрекая скорый упадок южноамериканского континента, Керино смотрит на мир с крыльца своего
дома в Большом Матату, со спокойной уверенностью в голосе
говоря о рождении нового человека и новой цивилизации.
Как Вы, должно быть, уже догадались, сам он — мулат и верит,
что в будущем именно мулаты станут управлять Бразилией.
Правда, он не понимает, что после отмены работорговли в
связи с постоянным притоком белых иммигрантов и ростом
количества межрасовых браков через четыре или пять поколений все население Бразилии будет белым.
Таким образом, прекращение работорговли ознаменует
начало конца для бразильского темнокожего населения.
Должно быть, сохранятся танцы, и наши потомки увидят, как
белые женщины танцуют самбу под музыку барабанов-батуке,

[ 71 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

останутся древние африканские культы, которым будет поклоняться народ, забывший об Африке, а еще останется смутное и неопределенное воспоминание о рабстве. Все остальное станет тенью и пеплом.
Среди наших гостей были также два знаменитых капоэйриста, которые обеспечивали мою безопасность, когда год назад
по пути в Лиссабон я останавливался в Рио-де-Жанейро. Тогда,
как Вы, конечно, помните, я вез с собой документы, обнародование которых могло доставить немало неудобств бразильским рабовладельцам, поэтому Жозе ду Патросинио счел необходимым нанять Зеленую Змейку и Жоау Мирного (так зовут
капоэйристов) для моей защиты. Теперь они охраняют самого
Патросинио. На северо-востоке Бразилии плантаторы питают
к нему такую ненависть, что готовы выплатить вознаграждение за его голову. Рабы и простой народ, напротив, его любят
и уважают. Когда он прибыл сюда, шумная толпа людей встречала его песнями и плясками, и мне показалось, что сам император не удостоился бы здесь подобного приема.
У меня сохранился старый номер “Иллюстрированных
лондонских новостей” за 1848 год, полностью посвященный
Французской революции. На одной из фотографий мы видим
огромную баррикаду, на которую взбирается группа повстанцев. Рядом с баррикадой стоит небольшая табличка, на которой написано: “мест нет”. В современной Бразилии, борющейся против рабства, происходит нечто подобное. В
наиболее крупных городах Бразильской империи молодежь
наконец осознала, насколько ужасен режим, который их отцы считали вечным (и угодным Богу). По всей стране проходят демонстрации и собрания, где звучат призывы к отмене
рабства, появляются новые общества аболиционистов.
Для меня очевидно, что положить конец системе, выстроенной на применении рабского труда, должны дети рабовладельцев, так же как дети колонизаторов, а не индейцы, провозгласили независимость Бразилии и других американских
стран. Однако Жозе ду Патросинио считает, что во главе революционного движения должны стоять темнокожие и мулаты. Анна Олимпия разделяет его мнение. Вчера она сказала
мне: “Если темнокожих освободят белые, мы никогда не станем по-настоящему свободными. Мы должны сами завоевать
свободу, чтобы смотреть на вас как на равных”. Следуя этой
логике, столкновение между расами неизбежно. И это испугало меня: “А что же будет с нами, с тобой и со мной?” Моя подруга ответила: “Мы сразимся, и я одержу победу!”
Боюсь, что София — вся в мать. В три месяца от роду она уже
во всю отстаивает свои права, крича так громко, что разлетаются птицы и разбегаются собаки. Я начинаю опасаться, что, если
так пойдет и дальше, она разовьет свои способности настолько,

[ 72 ]
ИЛ 9/2021

что сравнится с сыном библейского Иакова Рувимом, чей крик
сражал наповал всякого, кто его слышал. София — крепкое и
здоровое дитя с большими черными глазами, замечающими
все, что происходит вокруг, и уверенной улыбкой, какая играет
на лице человека, готового покорить мир. И она его покорит.
Скучаю по Вас,
Ваш крестник
Фрадике.
Эсе де Кейрошу
Париж, октябрь 1888 года
Дорогой Жозе Мария,
я отвечаю: нет. Нет, я не могу написать статью “О нынешней ситуации Португалии в африканских колониях” для Вашего журнала. И очень кратко, так как я уже представляю, как
Вы, негодуя, хватаетесь за пистолет, объясню почему.
Друг мой, боюсь, что сообщать миру о нынешнем состоянии
дел в наших колониях не в интересах Португалии. Мы, португальцы, остаемся в Африке лишь потому, что о нас все забыли
и до нас нет дела ни нашему правительству, ни правительствам
мировых держав. Однако малейшее напоминание, крошечная
заметка в “Португальском журнале” подвергнет нас риску, давая
Англии возможность узнать, что на территории Замбезии нет
ни одного португальца, — и тогда всё! — мы лишимся Замбезии.
Поэтому мое молчание патриотично. Если мы и дальше
будем оставаться в тени, не привлекая к себе внимания, может быть, нам улыбнется удача, и мир, не зная о том, что нас
нет ни в Конго, ни в Замбезии, ни в Гвинее, по-прежнему будет полагать, что эти территории нам принадлежат.
Вопрос португальского присутствия в Африке заставляет
меня вспомнить об одном недавнем случае, который произошел, когда я и Анна Олимпия совершали прогулку близ имения “Кажаиба”. Тогда мы заметили человека, ехавшего верхом на коне, вернее, это конь вез на себе незадачливого
всадника. В шляпе, съехавшей на лицо, всадник лежал на спине коня, и в какой-то момент я подумал, что он уснул или
умер. “Невероятно! — сказал я Анне Олимпии. — И как только
он держится в седле?”
— Держится в седле? — удивилась моя подруга — Ты называешь это “держаться в седле”?! Он же просто лежит!
Этот всадник олицетворяет собой португальцев в Африке.
Португалия не едет верхом — это Африка везет ее на себе. Наше присутствие в Африке не подчиняется никакой логике,
никакому принципу, мы здесь с единственной целью — нажиться за счет африканцев. Для нерадивых португальцев, сосланных в Африку, главное — не выпасть из седла, то есть ос-

1. Верни Ловетт Кэмерон (1844—1894) — британский путешественник,
пересекший в 1873—1875 гг. африканский континент с востока на запад.

[ 73 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

таться в живых и дальше расхищать местные богатства. При
этом судьба африканского континента их мало занимает. А
Португалия тотчас забывает о сосланных. Некоторые из них
вскоре перестают думать о родине и перенимают местные
обычаи. Среди всех колонизаторов эти — самые счастливые.
Они уходят в леса (“Господь велик, — говорят они, — а лес еще
больше”), меняют брюки и рубашки на шкуры животных и набедренные повязки и с такой же легкостью переходят на звучные африканские языки и диалекты, лишь изредка примешивая к ним португальские слова.
В книге “Пересекая Африку” путешественник Верни Ло1
ветт Кэмерон описывает эпизод, который многое говорит о
“португальской” Африке. Кэмерон рассказывает, как вскоре
после его прибытия в Бенгелу к нему обратился один местный белый чиновник и заявил, что готов сдать ему город, если британцы, в отличие от португальцев, будут давать солдатам мясные блюда хотя бы три раза в неделю вместо одного.
Обладая чувством собственного достоинства, Кэмерон не
принял предложения. И в этом нам несказанно повезло, поскольку, стоило ему согласиться, и мы бы очень скоро увидели, как наши генералы, сидя в Лиссабоне, сдают англичанам
Мадейру, город Порту или долину реки Доуру со всеми виноградниками в обмен на тарелку мяса, фруктовый десерт, сладости и чашечку кофе.
Какие земли мы освоили? Бразилию — скажете Вы. Ничего
подобного! Африканские рабы, завезенные нами в Бразилию,
возделали ее землю, африканские рабыни воспитали рожденных от нас детей, а потом Бразилия перестала в нас нуждаться.
За четыре долгих столетия мы построили империю, не спорю,
огромную, но иллюзорную. Чтобы сделать ее настоящей, недостаточно одной нашей богатой фантазии. Англия и Франция — адепты разума и материализма, не понимают и никогда
не поймут нашей сентиментальной приверженности мифу, который дает нам основание, гордо проводя рукой по карте мира, говорить: это все наше! А ведь именно с Англией, Францией и Германией, а не с нашей вечной соперницей Испанией,
мы неизбежно столкнемся, если хотим сохранить свое присутствие в Африке.
Для того чтобы сделать Африку португальской, Португалия
должна стать африканской. Осмелюсь предложить в качестве
первоочередной и срочной меры перенос в Луанду столицы нашего государства вместе с королем, королевским двором, парламентом и всеми министерствами, не забывая, конечно, о бе-

[ 74 ]
ИЛ 9/2021

ленских пирожных1. Вторым шагом станет переселение португальцев, включая самых способных и трудолюбивых, в Африку
и возвращение на историческую родину всех высланных из
Португалии в Анголу и Мозамбик преступников. Самой же Португалией, которая занимает маленькую территорию и к тому
времени станет почти необитаемой, вполне мог бы управлять
какой-нибудь вождь, готовый служить короне.
Наши политики любят повторять, что в Африке мы выполняем высокую миссию: несем африканским дикарям цивилизацию
и христианское учение. Вздор! Биологически обусловленное
стремление распространить свою расу — вот что двигало португальскими путешественниками, заставляя их направлять свои каравеллы в заморские края. Мы появились в Африке, в Америке и
в Азии по той же причине, по которой размножаются грибы или
плодятся кролики — потому что подсознательно мы чувствуем
(наша кровь подсказывает нам), что должны занимать все больше пространства, чтобы выжить! Чингисхан и его всадники совершали свои невероятные походы через Монголию, Корею и
Уральские горы, подчиняясь той же силе, которая заставляет палочки Коха размножаться. Всему живому свойственен империализм. Жить — значит распространять свое влияние.
К несчастью для нашей империи, Португалия, расширяя
свои территории, их не осваивает. В этом смысле наша страна
представляет собой форму жизни более примитивную, чем палочка Коха. И что еще существеннее: в силу своего необъяснимого характера португальцы, где бы они ни обосновались (а
мы забрались достаточно далеко), не только забывают о своей
просветительской миссии и о роли колонизаторов, но и подчиняются местным народам, перенимая их обычаи и отказываясь от цивилизации.
2
Еще Перо Важ де Каминья , один из первых португальцев,
ступивших на берег Земли Истинного Креста3, выражал свое
восхищение индейцами (в особенности индейскими женщинами): “Они не сеют, не пашут и не выращивают скот. У них нет
ни быков, ни коров, ни коз, ни овец, ни кур, ни других домашних животных, которых обычно разводят люди. В пищу они не
употребляют ничего, кроме батата, растущего повсюду, и всевозможных плодов, зреющих на ветвях деревьев. И от этого
они обладают такой силой и такой выносливостью, которых
мы никогда не обретем, сколько бы хлеба и овощей ни ели”.

1. Беленское пирожное — пирожное с кремом, которое подают в знаменитой кондитерской, расположенной в Белене, одном из районов Лиссабона.
2. Перо Важ де Каминья — писарь экспедиции, возглавляемой Педру
Алваресом Кабралом, в ходе которой в 1500 г. была открыта Бразилия.
3. Земля Истинного Креста — первое название, которое португальцы дали
Бразилии.

Так муравей завидовал стрекозе. И даже не удивительно,
что перед отплытием эскадры в Лиссабон, помимо двух преступников, которых решено было оставить на бразильской земле, еще двое матросов “ночью покинули корабль, в шлюпке добрались до берега, и больше их никто не видел”. И если бы не
страх перед Педру Алваресом Кабралом и его королевским величеством Мануэлом Первым, то и все остальные члены экипажа, должно быть, предпочли бы остаться, чтобы радоваться
жизни, лакомясь бататом и всевозможными плодами, а заодно
наслаждаясь красотой индейских женщин.
Вкратце таковы причины, по которым на этот раз я не
смогу внести свое имя в почетный список соавторов “Португальского журнала”.
Жду от Вас новостей и прошу у Вас прощения.
Обнимаю,

[ 75 ]
ИЛ 9/2021

Фрадике.
Эса
“Так, исполненные мыслей, приятных занятий и добрых
дел, протекали последние годы жизни Фрадике Мендеса в Париже, пока наконец зимой 1888 года его не скосила смерть —
такая, какую он, вслед за Цезарем, всегда желал себе:
1
inopitanam ataque repentinam ...
Доктор Ламберт определил его болезнь как редчайший
случай плеврита. И добавил, хорошо понимая, что такое человеческое счастье: “Toujours de la chance, ce Fradique!”2
Эса де Кейрош “Письма Фрадике Мендеса” 3

Луанда, август 1900 года
Уважаемый господин де Кейрош,
боюсь, что Вы меня уже не помните. В 1888 году я получила
от Вас письмо, в котором Вы сообщали о своем намерении подготовить и опубликовать сборник писем Карлоса Фрадике
Мендеса и спрашивали, могу ли я Вам посодействовать. Вы утверждали, что это “способ почтить память одного из самых замечательных португальцев XIX века”, а также патриотичный
поступок, поскольку “в наше смутное и горькое время такие
португальцы, как Фрадике, не должны быть преданы забвению

1. Неожиданная и внезапная (лат.).
2. “Этому Фрадике во всем везет!” (Фр.)
3. Перевод Г. Лозинского и Е. Лавровой.

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

От ангольского коммерсанта госпожи Анны Олимпии
португальскому писателю Эсе де Кейрошу

[ 76 ]
ИЛ 9/2021

вдали от родины под безмолвной мраморной плитой”. На это
я ответила, что Карлос как раз предпочел бы после смерти обрести покой и ничего не имел против того, чтобы его останки
покоились где-нибудь далеко-далеко под безмолвной мраморной плитой. Спустя несколько месяцев, листая “Новостную газету” Рио-де-Жанейро, я узнала, что Вы не прислушались к моему мнению.
И поступили абсолютно правильно! Тогда я, конечно, была очень возмущена. Издание писем казалось мне профанацией, кощунственным проявлением некрофилии. Карлос Фрадике Мендес, таким образом выставленный на показ, подобно
трупу на холодном столе анатомического театра, наверное,
еще оставался собой, но в то же время был уже непоправимо
другим — обнаженным мертвецом, чье тело становилось объектом всеобщего рассмотрения.
Прошло время, я стала старше и, перечитав опубликованные в газетах письма, которые Фрадике писал мне, поняла,
что Вы были правы. Фрадике не принадлежит нам, любившим его, как небо не принадлежит птицам. Его письма можно читать как главы неисчерпаемого романа или романов, и
в этом смысле они являются достоянием всего человечества.
Письма, которые я сейчас Вам посылаю, выбраны мной из
множества тех, что Фрадике написал мне за двадцать лет.
Вместе с ними я направляю Вам и те, что Фрадике писал госпоже де Жуар, а она недавно подарила мне. Все эти письма
рассказывают историю, которая, вероятно, покажется Вам и
европейским читателям более чем необычной. Это не история моей жизни. Это история моей жизни, рассказанная Фрадике Мендесом. Сможете ли Вы почувствовать разницу?
В первый раз я увидела Карлоса Фрадике Мендеса в 1868
году пасмурным майским днем на пристани Луанды. Мне было восемнадцать лет, я знала мир исключительно по книгам
и, разумеется, считала, что отлично разбираюсь в жизни. В
тот день мой муж Виторино Важ де Каминья возвращался из
Лиссабона, и я ждала его вместе с нашими друзьями, работниками, слугами и служанками. Все они смехом и радостными
возгласами встречали пароход, прибытие которого в Луанде
было и остается поводом для праздника.
Корабль бросил якорь. Поднеся к глазам монокль, я разглядела Виторино, стоявшего на палубе и махавшего нам рукой, а также увидела другие знакомые лица. В основном это
были коммерсанты, возвращавшиеся из отпуска, проведенного в Португалии. Ссыльные держались в стороне. Прижимаясь друг к другу, как бродячие собаки, они нюхали незнакомый воздух. Я их ненавидела. С ужасом я вспомнила один
день (о котором расскажу немного позже), и вдруг мое внимание привлекла фигура седого старика с красным лицом, в ко-

[ 77 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

ротком фраке, брюках в черно-зеленую клетку и лакированных ботинках. Рядом с ним стоял высокий элегантный мужчина с завитыми усами, одетый в белый льняной костюм. Я
передала монокль своей подруге Ирен Вандунем, жене начальника полиции, хваставшейся, что знает в лицо всех достойных внимания мужчин, живущих в Луанде или когда-либо
останавливавшихся в городе. Мужчину в белом она никогда
прежде не видела. Он и старик спустились в шлюпку, которая
остановилась в нескольких метрах от берега, и проделали оставшийся путь в носилках на плечах матросов. Промокшие и
растерянные, оба прошли мимо нас, делая вид, что не обращают внимания на смеющихся над ними служанок. Виторино
Важ де Каминья сел во вторую шлюпку. Отказавшись от услуг
матросов, он прыгнул в воду и вброд пошел нам навстречу.
Поприветствовав его, Ирен тотчас спросила, знает ли он, кто
эти двое. Как Вы уже, конечно, догадались, это были Карлос
Фрадике Мендес и его верный Смит.
Спустя месяц я снова увиделась с Фрадике, это было на губернаторском балу. Он разговаривал с одной из богатейших
женщин Луанды — Габриэлой Сантамариньей, созданием настолько неприятным и телом и душой, что в народе считают,
будто она родилась из нечистот.
Наряженная в длинное кремовое платье из муслина и органзы, какие носили в начале века: с кринолином, плиссированной юбкой, множеством кружев и оборок, напудренная, в
парике, похожем на Вавилонскую башню, госпожа Сантамаринья в тот вечер напоминала облако или пирожное безе, которое здесь называют “вздох”. Фрадике так испугался ее, что мне
стало его жалко. Я улыбнулась ему, и он улыбнулся мне в ответ.
Я знала, что Фрадике остановился в доме Арсенио Помпилио Помпео де Карпо, который в то время был одним из самых
успешных коммерсантов Луанды. Всем вокруг Арсенио рассказывал, что у него гостит последний настоящий португалец, заверяя нас в том, что его гость близко знаком с Виктором Гюго,
вместе с Гарибальди завоевывал Королевство обеих Сицилий,
а за несколько месяцев до прибытия в Луанду сражался в Эфиопии на стороне англо-индийских войск маршала Роберта Нейпира. На меня же наибольшее впечатление произвело то, что
в 1860 году в Лондоне Фрадике встречался с Бакуниным, пил с
ним водку, говорил о Боге и Государстве, а еще слушал рассказ
этого великого человека о том, как ему удалось выжить среди
заснеженных сибирских равнин.
Я попросила Арсенио, чтобы он нас познакомил. Однако
когда Карлос наклонился, чтобы поцеловать мне руку, я так
разволновалась, что не нашла ничего лучше, как спросить:
“Что вы думаете о Бакунине?”. Фрадике удивленно посмотрел
на меня: “Только не говорите, что вы — анархистка!” — и рас-

[ 78 ]
ИЛ 9/2021

смеялся. А потом, понизив голос, сказал: “Если вы прибыли
сюда с целью убить губернатора и взорвать его дворец, можете рассчитывать на мою полную поддержку”.
Виторино он не понравился. Его раздражала независимость суждений Фрадике, его скептицизм и легкость, с которой он, недавно высадившись в Луанде, рассуждал о главных
проблемах Анголы. Еще больше ему не нравилось то, что он называл “витриной” Фрадике: превосходно сидящий фрак, чистейшая рубашка, черная жемчужина на воротничке. Когда я
предложила мужу пригласить Фрадике к нам на ужин, он чуть
было не обиделся. “Это не мужчина, — пробормотал он, — а литературный персонаж”. Подозреваю, что он ревновал.
Несмотря на это, Виторино, который мне никогда ни в
чем не отказывал, пригласил Фрадике, и спустя две недели он
пришел к нам в гости, а вместе с ним — отец и сын Арсенио де
Карпо. Арсенио Младший был одет, как обычно, скромно и
просто. Арсенио Старший, с длинными напомаженными усами, напротив, нарядился в невероятно узкий фрак и немыслимые брюки в полоску, отчего казался еще более высоким и
худым. А еще он был так сильно надушен одеколоном, что одна из моих служанок, не выдержав этого приторно сладкого
запаха, выбежала из комнаты, зажимая нос рукой.
— Дикарка! — крикнул ей вслед Арсенио Младший. — Это
французский парфюм!
В те времена по вечерам вся Луанда пахла жинжубой (миндалем), потому что миндальное масло использовалось для освещения улиц. Фрадике говорил, что у каждого города, как и у каждой женщины, есть свой запах. По его словам, порты
французской Западной Африки пахнут жареным луком и маслом, Рио-де-Жанейро пахнет спелой гуавой, а Лиссабон — сардинами, базиликом и депутатами. Арсенио де Карпо Старший
упомянул, что на юге Анголы женщины из народа куамату мажут волосы коровьим навозом, и его запах кажется им самым
тонким благоуханием.
Фрадике спросил, какой мой любимый запах. Я ответила,
что, подобно бушменам, больше всего люблю едва различимый запах дождя. Спустя три месяца я получила в Луанде запечатанный сургучом хрустальный флакончик с водой. В привязанной к нему записке Фрадике написал: “Первый осенний
дождь, Париж, 20 октября 1868 года”. Затем Фрадике прислал
мне дождевую воду из Альп, а в 1871м, когда он один поднимался по Нилу до Нубии, отправил мне на память капли росы, собранные одним безмятежным утром в Омдурмане. Всего в моей бесценной коллекции дождей больше пятидесяти
хрустальных и фарфоровых флакончиков разной формы и
разного размера. В них немного святой воды, апрельским днем
окропившей Ватикан, меланхоличный лондонский дождь,

[ 79 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

прошедший над городом в день смерти Виктора Гюго, и соленое дыхание шторма, который разыгрался близ Салвадора, после того как Фрадике в последний раз простился со мной, навсегда покинув Бразилию.
Но все это произошло намного позже. А сейчас я хотела
бы рассказать, как мы познакомились. В тот вечер за ужином
мы говорили об ароматах, рабстве, положении коммерсантов
в Анголе, анархизме и революции. Тогда Фрадике не понимал и так никогда и не понял, как мог Виторино одновременно поддерживать анархистские идеи и заниматься работорговлей. Мой муж со свойственным ему сарказмом объяснил,
что, отправляя рабов в Бразилию, он тайно готовит почву
для революции: “Рабы — движущая сила большого восстания.
Во-первых, они свободны духом, поскольку не закрепощены
идеями Бога и Рая, которыми правительства христианских
стран одурманивают бедняков. В Боге, а точнее в идее Бога,
кроется истинное рабство. Человек достигнет абсолютной
свободы, только покончив с идеей Бога. Еще Вольтер говорил, что, если бы существование Создателя стало явным, следовало бы отказаться от Него. Во-вторых, в отличие от европейских рабочих и крестьян, рабам действительно нечего
терять. Революция разгорится в Бразилии, распространится
на всю Америку, а затем охватит весь мир”.
Должно быть, своими словами он хотел задеть Фрадике, вывести его из себя. Однако у него ничего не вышло. “Рабы существовали всегда, — спокойно сказал Фрадике. — Некоторые, например Спартак, поднимали восстания, но вскоре терпели
поражение, и все возвращалось на круги своя. Революция есть
движение вокруг неподвижной оси. Что касается смерти Бога,
я попробую с Вами согласиться. Сатана, первый вольнодумец,
побудил человека не повиноваться Богу и вкусить плод познания, тем самым указывая людям путь к свободе. Но проблема в
том, что абсолютная свобода пугает людей. Должно быть, именно в этом и заключается смысл библейского мифа о Боге и дьяволе”.
Через две недели Виторино отправился из Луанды в Моссамедес. Как он выразился, ему нужно было направить в Бразилию новый отряд борцов за свободу. А двумя днями позже я получила от Фрадике письмо, в котором он спрашивал, могу ли я
принять его, и пояснял, что хотел бы получить от меня несколько советов перед поездкой в Сан-Салвадор-ду-Конго.
В ответ я написала, что он может прийти. Я родилась в Луанде, но мать научила меня говорить на языках народов конго и кабинда, а кроме того я много раз посещала края, откуда
происходят мои предки. Именно поэтому ко мне часто обращались и до сих пор обращаются искатели приключений,

[ 80 ]
ИЛ 9/2021

приезжающие из Португалии или других стран, чтобы посетить земли, расположенные к северу от Амбриша.
Я приняла Фрадике в библиотеке. Мне хотелось показать
ему несколько карт (к несчастью, я потеряла их в 1875 году, когда мы вынуждены были бежать в Бразилию) и рассказать, как
проходило завоевание Конго и как постепенно за последние
двести лет менялись границы этого региона. Фрадике очень заинтересовался картами. Он сказал, что намерен изучить руины
Сан-Салвадора-ду-Конго, некогда столицы одного из наиболее
могущественных африканских королевств, прославившейся
красотой своих церквей и зданий, строительство которых, как
считается, стало возможным благодаря объединению знаний и
усилий европейских и африканских мастеров.
Мы склонились над картами, и вдруг Фрадике поднял глаза
и посмотрел мне в лицо. Он улыбнулся: “Арсенио Младший от
вас без ума”. Я не знала, что ответить. Уже давно я замечала, что
Арсенио ко мне неравнодушен. На праздниках он печальными
глазами смотрел, как я танцую. На улице, встретив меня, рассыпался в поклонах и приветствиях. А однажды Ирен, моя подруга, о которой я уже упоминала, передала мне его письмо. В письме были стихи о любви, очень слабые стихи. Я прочитала их и
разорвала письмо. Ирен на меня рассердилась. “Грязная вода, — сказала она на кимбунду, — тоже гасит пламя”.
Фрадике пристально смотрел на меня. “Вы, — сказал он, —
это доказательство того, что Бог существует и что Он безумен”. Он приблизился ко мне, и мы поцеловались. Потом мы
долго рассматривали карты, а еще сыграли в шахматы. Я
спросила, что он имел в виду, говоря о безумии Бога. Фрадике рассмеялся: “Только совершенно безумный Бог мог создать ангела и поселить его в аду”.
На следующей неделе Фрадике уехал в Сан-Салвадор-дуКонго, а оттуда — в Кабинду, где сел на бриг, направлявшийся в Лиссабон. Я вновь увидела его только в 1872 году.
Виторино не стало двумя годами ранее. Он утонул в реке
Кванза, когда один из наших парусников, перегруженный
бочками с агварденте, перевернулся близ местечка Фейра-дуДондо. Виторино был уверен, что его погубит алкоголь — так
и вышло.
Его смерть была для меня большим потрясением, выбившим меня из колеи на несколько недель. Оправившись, я
осознала, что вошла в число самых богатых жителей Анголы.
Я продала невольничьи корабли, которые принесли моему
мужу огромное состояние, и купила земли в устьях рек Ложе
и Кванза, в Маланже, а также в Иколо-и-Бенго. Благодаря хорошим отношениям с северными народами, мне удалось открыть торговые дома в Мазамандомбе, Змеиной Голове и Малом Манго, близ Санту-Антонио-ду-Заир.

[ 81 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

Вернувшись в Луанду, Фрадике увидел меня в черных траурных одеждах нга мутури (вдовы). Я подсчитывала запасы воска,
слоновой кости, соли и агварденте, отправляла в путь торговые
караваны, договаривалась с посредниками и разносчиками товаров, и все это, как Вы можете представить, повергало меня в
ужас, потому что было для меня, тогда совсем молодой, совершенно ново и непонятно.
В тот раз Фрадике прибыл в Анголу, чтобы разгадать одну
загадку. Пятью годами ранее в Сан-Салвадоре-ду-Конго он познакомился со старым бродячим торговцем Киссонго, с которым, к слову, я тоже знакома. За многие годы он исходил всю
Анголу вдоль и попрек и поэтому знает множество невероятных историй. Киссонго показал Фрадике путевой дневник
итальянского путешественника Карло Эсмеральди, с которым
торговец якобы был дружен и который пропал без вести в саваннах Бенгелы. По словам Киссонго, дневник ему передал
один из участников экспедиции, страдавший от сонной болезни, или трипаносомоза, который развивается от укуса мухи цеце. В изорванной одежде, истощенный и весь покрытый синяками и ссадинами, он был очень слаб. Как только его уложили
в постель, он погрузился в крепкий сон и просыпался лишь, когда просил воды или выкрикивал что-то бессвязное.
За дневник Эсмеральди Фрадике отдал столько, сколько тогда платили за одного быка. Теперь этот дневник хранится у меня. Он весьма интересен. Убористый, правильный, даже изящный почерк, которым исписаны первые страницы, меняется
по мере того, как Эсмеральди углубляется в саванну (а также
странствует по самым отдаленным уголкам своей души), превращаясь в размашистые неразборчивые каракули. И если сначала Эсмеральди пишет только по-итальянски, то на последних
станицах он переходит на французский и даже на португальский. Эта перемена произошла примерно на второй месяц путешествия, когда Эсмеральди нашел среди саванны часть большого корабля. “Я поражен, — пишет путешественник. — Как
этот предмет оказался здесь? Кто перенес его сюда? И зачем?”
Далее Эсмеральди поясняет, что речь идет о хорошо сохранившейся носовой части корабля, увенчанной фигурой кабира, божества, которому поклонялись в древней Самофракии, считая
его покровителем моряков и путешественников. “Невероятная
находка, сделанная за столько миль от берега, — добавляет Эсмеральди, — бросает вызов воображению”.
После этого почерк становится более нервным, в тексте появляются пропуски, некоторые страницы разорваны, а общий
смысл фраз теряется, растворяясь в множестве бессвязных наблюдений. Словно одержимый навязчивой идеей, Эсмеральди
вновь и вновь пишет о том, что называет геологическими аномалиями: “Существуют геологические аномалии, сбои в строе-

[ 82 ]
ИЛ 9/2021

нии мира. Какие невероятные тайны сокрыты в недрах этих
гор?” И далее: “Здесь не летают птицы. Стволы огромных деревьев закручены и наклонены к западу, и если подбросить камень вертикально вверх, то он упадет, сместившись в том же
направлении. А два дня назад мы видели, как тяжелая повозка,
в которую впрягают двух быков, сама въехала на холм, угол наклона которого составляет 14 градусов!”
К концу дневника почерк становится еще менее разборчивым, а повествование — более тревожным: “Не спрашивайте
меня о названиях. В этом проклятом месте все названия прокляты, и вы не найдете их ни на одной карте. Здесь земля пожирает саму себя. И мне кажется, что расселина передо
мной — это не разлом в горной породе, а пасть!”
Я думаю (хотя это не более чем предположение), что у него началась сонная болезнь. Об этом я сказала Фрадике, когда
он в первый раз показал мне дневник. Наш друг не прислушался ко мне — он считал, что итальянец на самом деле открыл редкое явление природы.
“Меня покинули все помощники, кроме одного, — пишет
Эсмеральди. — Завтра я один спущусь в расселину. Конечно, я
не обнаружу там адские врата. Гравитационная аномалия такого типа, возможно, объясняется наличием на дне расселины
тела очень высокой плотности. Вероятно, туда упал метеорит,
не обязательно большой, но чрезвычайно тяжелый. Настолько плотный и тяжелый, что он способен притягивать к себе
все, что находится поблизости, подпитываясь собственными
плотностью и весом”.
Фрадике хотел повторить маршрут Эсмеральди, руководствуясь его дневниковыми записями. Когда я попробовала его
отговорить, он улыбнулся и рассказал мне историю: “Однажды
король бабочек велел одному из своих слуг найти огонь и узнать его природу. Через некоторое время слуга вернулся и сказал, что нашел огонь — летучую и неукротимую материю, — испугался его и не стал подлетать ближе. После этого король
отправил к огню другого слугу. Тот, приблизившись к пламени, едва не лишился рассудка и опалил крылья, но и этого королю было недостаточно. И тогда он послал к огню собственного сына, велев ему не возвращаться, пока он не узнает, что
такое огонь. Принц улетел и больше не возвращался. Король
остался доволен — его сын узнал истинную природу огня”.
Фрадике был вынужден остановиться в Бенгеле, он заболел малярией и, к счастью, не смог продолжить путешествие.
В Луанду он вернулся осунувшимся и обессилевшим, но все
же был настроен еще раз попытать удачу в будущем. Это было
в августе. Следующие пять месяцев для меня были счастливыми, и, думаю, для Фрадике — тоже. Теперь я понимаю, что те
месяцы разделили мою жизнь на “до” и “после”. “До” я была

[ 83 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

ребенком и еще не знала, что такое счастье, “после” — стала
женщиной и уже не могла быть беззаботно счастливой.
Я хорошо помню, как в детстве навещала в тюрьме отца.
Почти каждое воскресенье он, одетый в военную форму с широким поясом, ждал нас во внутреннем дворе крепости, сидя
на стуле и держа в правой руке толстую деревянную трость. К
нему приходили десятки людей. Некоторые специально приезжали из Конго, чтобы с ним повидаться. Для меня те встречи были чем-то вроде праздника, потому что ни одна из них
не обходилась без песен и танцев, а я любила танцевать и
петь.
Мой отец умер одним дождливым утром, и я никогда не забуду, как потом две ночи подряд, не смолкая, гремели барабаны, никому не давая уснуть. Старухи-африканки, видя меня,
причитали или вскрикивали, как сумасшедшие. Белые беспокоились. Однажды днем несколько ссыльных окружили нас,
меня и мать, на улице Висельников, двое схватили меня, а остальные сорвали с матери одежду и стали избивать ее кулаками и ногами, а потом оставили ее лежать ничком в пыли, как
мертвую.
Кто-то побежал за Виторино. Вскоре он появился вместе с
несколькими воинами куамату, очень высокими и крепкими.
Вооруженные копьями, мачете и старыми винтовками, они
кричали, подпрыгивали и пели, точно готовясь к бою. “Им не
жить!” — громко сказал Виторино, расталкивая старух и детей, собравшихся вокруг нас. Он приказал положить мою
мать на носилки и унести домой, достал пистолет из-за пояса
и во главе своего отряда пошел вниз по улице.
Ссыльные сидели в расположенной неподалеку таверне,
которую держал один галисиец, и радовались тому, что произошло. Заметив приближение Виторино и его воинов, один
из них выскочил на улицу. До сих пор я отчетливо представляю, как он со всех ног бежит от воинов-куамату, мимо смотрящих на него детей и бродячих собак по улице, а потом через
все поле до самой крепости. Остальные забаррикадировались
в таверне и стали отстреливаться. Виторино расставил воинов
на улице, приказав им скрыться за стволами деревьев и за стенами, и крикнул, чтобы все прохожие, особенно дети, скорее
уходили.
Яростные куамату подняли страшный шум, так что казалось, будто они вернулись на свои южные равнины. Вдруг
один из них быстро подбежал к таверне, вонзил в дверь копье
и с той же быстротой вернулся в укрытие. Второй сделал то
же самое, а когда за ним последовал третий, в начале улицы
появилась внушительная фигура майора Криштиано Перейры душ Сантуша Вандунема, начальника полиции, приказы
которого выполнялись настолько беспрекословно, что пого-

[ 84 ]
ИЛ 9/2021

варивали, будто он может зажечь сигару, просто приказав,
чтобы она зажглась.
Вандунем поднялся по улице в сопровождении двух военных, как и он сам, темнокожих, подошел к таверне на расстояние нескольких шагов и только тогда достал пистолет.
“Ваше превосходительство, — крикнул он Виторино, — будьте
любезны вернуться домой! На сегодня вы причинили мне уже
достаточно беспокойств”. Майор вырвал копья из двери и вышиб ее ногой. Не доставая оружие, он зашел в таверну и за
шиворот вывел оттуда двух ссыльных, отчитывая их, как провинившихся мальчишек.
Именно в тот день Виторино обратил на меня внимание.
Раньше он как будто бы не знал о моем существовании, а с тех
пор стал замечать меня среди других детей и, когда мне исполнилось десять лет, с разрешения моей матери отдал меня
в школу в Капонте. Эту школу он сам велел построить для детей своих слуг и работников. Преподавателем был молодой
священник такого маленького роста, что даже среди пигмеев
он выглядел карликом. Это был Николау дуз Анжуш, который
позднее приобрел славу чудотворца или волшебника. Любой
ребенок, любой из учеников был выше его ростом, но это не
умаляло авторитета нашего учителя.
Падре и Виторино ненавидели друг друга. Я нахожу этому
такое объяснение: Николау ненавидел Виторино за то, что
тот смеялся над церковью, читал Прудона и Бодлера и говорил, что последнего священника и последнего буржуя надо
повесить на одном суку. При этом Николау восхищался его
смелостью, твердостью характера, а также тем, что в любом
конфликте между португальцами и ангольцами Виторино
вставал на сторону последних. Виторино, в свою очередь, ненавидел Николау просто за то, что тот носил сутану, а еще за
то, что он был бонапартистом и консерватором и не принимал натуралистического направления в литературе. В то же
время Виторино ценил его за любовь к ближнему, безразличие к земным благам и усердие, которое Николау проявлял,
обучая людей из простонародья. Эта взаимная ненависть, которая, впрочем, всегда носила цивилизованный и мирный характер, была у всех на устах и служила темой для многочисленных анекдотов, ходивших по городу.
Должно быть, Вы хотите узнать, почему я вышла замуж за
Виторино. Ответ прост: рядом с ним я чувствовала себя любимой и защищенной. Сначала я, конечно, его боялась. Мне внушали страх его длинная, как у пророка, борода и горящий
взгляд, его бурное прошлое и внезапные вспышки гнева. Но
потом я все же уступила неиссякаемой силе его поздней любви.
Виторино любил прихвастнуть, и всех окружающих изумляли
его рассказы о небывалых приключениях, путешествиях, кото-

1. Одна из особенностей северного диалекта Португалии.
2. Кизомба — в переводе с языка кимбунду: “танец”, “развлечение”, “праздник”. Сейчас в Анголе так называется современный популярный парный
танец, а также музыкальный жанр.

[ 85 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

рых он никогда не совершал, и о якобы произошедших встречах. На меня тогда все это тоже производило сильное впечатление.
Но больше всего мне нравилось приходить в его библиотеку и слушать, как он говорит о книгах. Библиотека располагалась в высоком просторном зале, стены которого были заставлены массивными книжными шкафами из красного дерева.
Вдоль них тянулся опиравшийся на колонны балкон, поднявшись на который, можно было взять книги с самых верхних
полок. В куполе потолка Виторино велел сделать круглое окно,
которое открывалось и закрывалось при помощи специального механизма. Я поднималась на балкон, смотрела на корешки
книг, теснившихся на полках, пытаясь расшифровать названия, многие из которых были написаны на не знакомых мне
языках, и мечтала о дальних странах. Между колоннами Виторино натянул гамаки, искусно обшитые кружевом, и в них клал
книги, которые читал. Устроенная таким образом библиотека
напоминала корабль, такой, какие ходят по Амазонке, перевозя каучук, попугаев и индейцев из Манауса в Белен-ду-Пара.
Лежа в гамаке, я наблюдала за тем, как наступают сумерки,
как золотистый свет падает на книги, слышала, как вдалеке лают собаки, а потом небо становилось темным и глубоким и покрывалось звездной пылью. Звезды и книги — неизведанная
Вселенная окружала меня, и Виторино был единственным человеком, способным открыть мне двери в этот бескрайний
мир.
Знаю, что у многих наш брак вызвал возмущение. Николау
дуз Анжуш отказался венчать нас — тогда я не понимала почему. Его заменил другой священник, пухлый и краснощекий,
произносивший “вэ” вместо “бэ”1, как это свойственно многим уроженцам Браги, — именно он, как говорится, соединил
нас священными узами брака.
Вся Луанда была приглашена на кизомбу2. Гости из Конго
привезли с собой танцоров и барабанщиков и подарили нам
пять быков, огромный слоновий бивень, свиней, коз, кур, горы фруктов и сладостей. Из Салвадора-да-Баия прибыл загадочный старик, которого Виторино представил мне как своего учителя и который, поздравив нас, сразу уехал. Из
центральных саванн пришли бродячие торговцы, для которых Виторино был кем-то вроде Бога. Торжество продолжалось два дня и две ночи, а потом Виторино надоел весь этот

[ 86 ]
ИЛ 9/2021

шум, и он сказал, что праздник окончен, попрощался с гостями и велел раздать оставшуюся еду и выпивку бедным.
Мой муж всегда относился ко мне, как к принцессе. Виторино открыл мне целый мир и научил всему, что знал в области гуманитарных наук и искусств. Он был готов исполнить
любое мое желание, если только оно было осуществимо.
Спустя несколько месяцев после свадьбы он выписал из Парижа молодого француза, Франсуа де Биго, который учил меня своему языку. Франсуа высадился в Луанде с целым сундуком книг и вскоре покорил весь город, потому что был не
только учителем французского, но и художником-любителем,
и все дамы стали обращаться к его услугам, чтобы получить
знания, необходимые для чтения Бальзака в оригинале, или
свой портрет (а иногда и то и другое).
Ирен Вандунем тоже заказала ему портрет. Она позировала, держа на груди спящую обезьянку, а две молодые рабыни
сидели у ее ног. Ее мужу картина не понравилась, и вскоре он
пришел к нам в дом, одетый во все черное, словно носил траур: “Ваше превосходительство, — обратился он к Виторино, —
я посоветовал бы вашему гостю, французу, быть осторожнее.
В этом городе он многим как кость в горле”. На следующее утро Франсуа, можно сказать тайно, вместе с торговым караваном отправился в Килоанго, а оттуда отплыл в Лиссабон. Через несколько месяцев после его отъезда у четырех моих
рабынь родились дети-полукровки, три мальчика и одна девочка, здоровые и красивые, с немного вытянутыми лицами
и миндалевидными глазами — совсем как у Франсуа. Подобное произошло и в домах наших соседей. И до сих пор, хотя
прошло уже столько лет, в Луанде помнят Франсуа. Всякий
раз, когда мужчина уходит от ответственности, оставляя женщину, которая ждет от него ребенка, о нем говорят: “берет
пример с француза”.
Затем Виторино привез из Неаполя учителя музыки. Он
привлекал к себе не меньше внимания, чем Франсуа, и уж точно был более колоритен, чем принято ожидать от мужчины в
нашем обществе. Впрочем, главы семейств на этот раз могли
быть спокойны. Итальянцу нравились тонкие шелковые
платки самых немыслимых цветов и не менее яркие жилеты,
и даже в сезон дождей он носил белые перчатки. Каждое утро
он выходил к завтраку в бархатном халате и, обмахиваясь веером из павлиньих перьев, жаловался на африканский зной,
по его мнению невыносимый. Как бы странно это ни звучало,
его звали Анджело де Ла Морте1, но почти сразу рабы приду-

1. В переводе с итальянского Angelo de La Morte — Ангел Смерти.

1. Гаспар-Феликс Турнашон (псевдоним — Надар) (1820—1910) — французский фотограф, художник, журналист и писатель. Один из крупнейших
мастеров фотографического портрета.
2. Втор. 15:16—17.

[ 87 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

мали ему другое имя — Оали, что значит венценосный журавль. Именно под этим именем его запомнили в нашем городе Сан-Паулу-да-Ассунсау-де-Луанда.
Оали научил меня исполнять на фортепиано некоторые
ангольские модиньи, которые так нравились Фрадике. Затем
в Ресифи и в Рио-де-Жанейро я снова услышала две или три
из них — они исполнялись с другими стихами и под другой аккомпанемент и пользовались большим успехом на балах и
карнавалах. Кроме того, Оали познакомил меня с новым искусством фотографии, которое приносило ему больший доход, чем уроки музыки. В 1887 году, когда я впервые посетила
Париж, моя коллекция фотографий, сделанных в Конго,
очень впечатлила господина Феликса Турнашона (Надара)1,
которому я была представлена на одном из вечеров в доме
госпожи де Жуар.
Но вернемся в август 1872 года. Как я говорила, несколько
месяцев, прошедших после возвращения Фрадике в Бенгелу,
были самыми счастливыми в моей жизни. Должно быть, вечность — это фотографический снимок (место без времени),
на котором запечатлены счастливые или печальные моменты, пережитые нами. Глядя на фотографию, мы переживаем
их снова и снова. Наверное, именно таковы рай и ад. Мой
рай — месяцы, проведенные рядом с Фрадике. Мой ад — время, когда я была рабыней Габриэлы Сантамариньи.
Однажды Фрадике спросил меня, почему я не освобождаю
своих рабов. Я объяснила ему, что они выросли рядом со мной,
под одной крышей, и что я привязана к ним, как к родным (к
слову, мы носили одну фамилию). Затем я процитировала ему
отрывок из Библии: “Если же он скажет тебе: ‘не пойду я от тебя, потому что я люблю тебя и дом твой’, потому что хорошо
ему у тебя: То возьми шило, и проколи ухо его к двери; и будет
он рабом твоим на век. Так поступай и с рабою твоею”2.
Фрадике не понял меня и спросил, что я чувствовала, когда
была рабыней. Что я могла сказать в ответ? Если бы он задал
мне этот вопрос сейчас, я бы ответила креольской поговоркой, которую услышала во время недавнего путешествия по
Сьерра-Леоне: “Камень, лежащий под водой, не знает, что
идет дождь”.
Раб, как правило, не осознает, что значит быть рабом,
или, во всяком случае, у него нет времени строить теории на
этот счет. Он работает, потому что его заставляют работать,

[ 88 ]
ИЛ 9/2021

ест, пьет и спит. Я поняла, что значит не иметь свободы,
только когда из госпожи стала рабыней, и произошло это при
самых неожиданных обстоятельствах.
До сих пор мне трудно вспоминать об этом. Все, что тогда
случилось, напоминает ночной кошмар. Двадцать шестого
мая 1876 года я была одной из самых богатых и уважаемых
женщин в Анголе. Мне принадлежало недвижимое имущество в Луанде и ее пригородах, пашни, рабы и стада быков. Почти каждую неделю губернатор принимал меня в своем дворце, чтобы обсудить со мной вопросы торговли и управления
провинцией, я председательствовала во многих комитетах, у
меня была своя ложа в Театро-да-Провиденсия. А на следующий день в сопровождении начальника полиции (надо сказать, моего друга) в мой дом явился какой-то проходимец, дал
мне пощечину и заявил, что я — его рабыня.
Этот негодяй, чье имя я не стану упоминать из соображений благовоспитанности и гигиены, высадился в Луанде без
гроша за душой, и рядом с ним не было никого, кроме слугииндейца. Поскольку он представился братом Виторино, я
приняла его в своем доме, одолжила ему денег и представила
самым влиятельным людям в городе. Однако через две или
три недели он начал распускать обо мне сплетни, оскорблявшие мои честь и достоинство, а также убеждать всех вокруг в
моей неспособности управлять наследством, которое оставил мне Виторино. Однажды вечером, когда в присутствии
гостей он поднял на меня голос, чтобы меня оскорбить, я
прогнала его, замахнувшись на него хлыстом.
А через три недели я стала его рабыней. Не стану утомлять
Вас, объясняя, какие юридические уловки позволили ему совершить это преступление. Скажу только, что Виторино, не
любивший думать о будущем и ушедший из жизни так внезапно, не дал мне вольную и не оставил завещания. Так, в одно
мгновение я лишилась всего, что имела, и, что еще страшнее,
перестала принадлежать самой себе.
Моя мать умерла в июле, не выдержав того, что произошло, и поэтому не застала худшего. Она была рядом со мной,
когда этот негодяй вторгся в наш дом вместе с Криштиано
Перейрой душ Сантушем Вандунемом и ударил меня. Я крикнула, что убью его, и сделала бы это (в руке у меня был пистолет), если бы мать не вмешалась. Тем временем Криштиано
схватил преступника за руку и сказал, что тот является моим
господином, но не имеет права жестоко обращаться со мной.
Криштиано произнес эти слова, не повышая голоса, но они
словно ужалили подлеца.
Позднее я узнала, что Арсенио де Карпо послал ему записку с угрозами, текста которой я не могу здесь повторить, и, вероятно, именно это не позволило преступнику зайти еще

[ 89 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

дальше. После смерти моей матери он пришел в мою комнату
и, не глядя мне в лицо, сообщил о своем намерении на время
отдать меня в услужение Габриэле Сантамаринье. Это был
способ от меня избавиться, а заодно — жестоко мне отомстить. Он знал, что Габриэла меня ненавидит.
Иногда зло представляется мне живым существом. Один
мой друг, австриец, который провел несколько месяцев в Анголе, изучая экзотическую флору и фауну южных саванн, утверждал, что колония муравьев или рой пчел можно считать
единым живым организмом, а каждого муравья или пчелу —
его клеткой. Подобным образом я представляю себе зло, видя его как огромное существо, состоящее из отдельных разбросанных по миру людей. Эти люди не знакомы друг с другом, но действуют сообща и движутся в одном направлении.
Все это непосредственно связанно с Габриэлой Сантамариньей и бразильцем, чье имя я отказываюсь называть. Эти
двое познакомились, или, точнее, нашли друг друга, на карнавале. Он был одет арабом, а она — испанкой. И с тех пор они
вместе строили козни мне или любому жителю Луанды, которого считали счастливым. Габриэла не терпела чужого счастья, как природа не терпит пустоты. Детский смех, юная
улыбка — все это выводило ее из себя. Но самым страшным
для нее было узнавать о чьей-то взаимной любви. Мои отношения с Фрадике сводили ее с ума.
В этом городе интриги — это что-то вроде игры, страстные поклонники которой найдутся и среди бедных, и среди
богатых. И именно в этой благоприятной среде расцвела
пышным цветом буйная фантазия госпожи Сантамариньи,
развились ее таланты лжи и клеветы. Одной невинной фразы, услышанной на улице, ей было достаточно, чтобы выдумать историю с замысловатым сюжетом и множеством нелицеприятных подробностей.
Мне не известно, откуда Габриэла узнала о нас с Фрадике,
может быть, сначала она все просто выдумала. Во всяком случае, еще при жизни моего мужа она стала распускать по городу слухи, будто бы я хочу бежать с “аристократиком”, как она
называла Фрадике, а затем, будто я уже с ним бежала. Дошло
до того, что она стала присылать Виторино анонимные письма. Правда, стиль, в котором они были написаны, сразу выдавал их автора. Мой муж читал их с большим интересом, потому что странные вещи всегда привлекали его внимание.
Увлечение всем необычным и диковинным вылилось в то,
что Виторино собрал внушительную коллекцию предметов
причудливых, бессмысленных или вызывающих отвращение — их наличием Виторино пытался доказать безответственность Бога и тем самым опровергнуть Его существование.
Лишенные всякого смысла, но исполненные злобы письма

[ 90 ]
ИЛ 9/2021

Габриэлы, как говорил мой муж, по своей природе мало отличались от ящерицы с двумя головами.
Позднее, когда Фрадике во второй раз приехал в Луанду,
Габриэла Грязный рот (так ее прозвали в народе) заверила
Ирен Вандунем, что он пытался за Габриэлой приударить (!).
Высоконравственная Габриэла, конечно же, пресекла поползновения “аристократика”, позвав на помощь своих служанок. Когда же Фрадике, оправившись от малярии, вернулся из Бенгелы, она обвинила меня в том, что я его
приворожила. Раньше она уже выступала против меня с подобными обвинениями, доказывая их тем, что мой отец родился в Конго, а значит, был колдуном, из чего следует, что и
я, его дочь, — непременно колдунья.
Все эти выдумки настолько мне надоели, что я решила поговорить с ней лично. Когда я вошла в дом Габриэлы, она сидела в вышивальной комнате и учила обезьянок танцевать ребиту. Если не считать издевательств над рабынями, это было
единственное занятие, которому она посвящала время, оставаясь дома. Увидев меня, Габриэла подошла ко мне с распростертыми объятиями и, называя меня кузиной, как у нас принято
обращаться к близким подругам, предложила мне сесть. Садиться я отказалась: “То, что я хочу сказать, лучше говорить
стоя, потому что, услышав мои слова, вы уже не захотите, чтобы я здесь оставалась”. Я сказала ей, что, если она продолжит
вплетать мое имя в свои небылицы, я прикажу своим слугам
вымыть ей рот скипидаром. Лицо бедняжки сделалось серым,
она что-то пробормотала, закатила глаза и вышла, но я слышала, как она кричит где-то в дальних комнатах.
Снова я увидела ее, когда начался мой ад. Она пришла за
мной в сопровождении своих белых служанок. “Моя дорогая
подруга! — воскликнула она, остановив на мне долгий и печальный взгляд, будто бы сочувствуя моему положению, и
сказала: — Такова жизнь: огонь, зажженный утром, ночью испепеляет того, кто его развел”.
Мои слуги, встревоженные событиями последних дней,
не хотели меня отпускать. Как и я, они не могли понять, что
происходит. Многие плакали. Я попросила их не беспокоиться, потому что дом, где они находились, принадлежал мне, и
я намеревалась вернуть его как можно скорее.
Габриэла Сантамаринья жила в старинном особняке на
Торговой улице. Раньше в этом огромном здании с толстыми
стенами располагался полицейский участок. В подвале находился карцер, который затем использовали как кладовую. Туда меня и бросили. В первую ночь меня оставили одну, а наутро ко мне спустилась одна из рабынь Габриэлы. Ее звали
Жулия, и она была родом из Рио-де-Жанейро. Показывая мне
свою спину, покрытую рубцами, она сказала: “Тебя тоже вы-

[ 91 ]
ИЛ 9/2021

Жузе Эдуарду Агуалуза. Креольская нация

секут”. Казалось, уверенность в том, что меня подвергнут такой же пытке, доставляла ей удовольствие.
Неделю меня продержали в заточении. Я лежала на сырой
циновке, дышала тяжелым, пропахшим плесенью воздухом и
чувствовала, как медленно погружаюсь в мрачный сон без
сновидений, — это был единственный способ забыться, не
помнить ни страха, ни стыда. Жулия приносила мне пищу и
заставляла есть, а потом рассказывала последние новости: кого Габриэла высекла, что говорят обо мне в городе, как проклятый бразилец проматывает состояние Виторино.
Однажды ночью я проснулась, почувствовав, что рядом со
мной находится какое-то существо, более темное, чем сама
тьма. Я не могла различить ни очертаний, ни звуков, ни шорохов, но ощущала движение совсем близко, а еще — чей-то
взгляд, наблюдавший за мной. Ко мне в подвал подкинули змею.
“Вы можете отнять у меня все, — прошептала я, — но я все равно буду богаче вас”. Габриэла ничего не ответила и ушла.
Ранним утром прибежала Жулия, очень взволнованная и
вся раскрасневшаяся. “Госпожа устраивает праздник, — протараторила она, — и хочет, чтобы ты помогла ей на кухне”.
Праздник? Должно быть, Габриэла Грязный Рот хотела отметить мой позор. Я улыбнулась Жулии: “Передай своей госпоже, что я не выйду”. Не прошло и минуты, как разгневанная
Габриэла ворвалась ко мне вместе с двумя слугами. Меня затащили во двор, раздели, приковали к стене и высекли.
Вечером был праздник. Запертая в подвале, горя в лихорадке, я слышала, как Жулия играет на фортепиано, а гости
разговаривают и смеются. Среди них были те, кто не раз появлялся в нашем доме, старые друзья Виторино, лучшие представители светского общества Луанды.
Несколько недель я была очень больна. И теперь мне
сложно восстановить в памяти происходившие тогда события. Помню, как одна из служанок Габриэлы спустилась ко
мне и тайком передала письмо, которое Фрадике отправил из
Лиссабона. Это было как во сне. Однажды днем (или ночью?)
я услышала крики, а потом увидела перед собой человека, которого хорошо знала. Это был слуга Арсенио де Карпо. В левой руке он держал фонарь, а в правой — винтовку. Остальное Вам известно.
Для многих — загадка, почему рабы в большинстве своем
принимают ту жизнь, которая им уготована в Северной Америке или в Бразилии. Я тоже не знала этому объяснения. Но
теперь знаю. На борту “Креольской нации”, корабля, на котором мы плыли, когда нам пришлось бежать из Анголы, я познакомилась с одним стариком, назвавшим себя другом моего
отца. Он напомнил мне, что в нашем языке (и почти во всех
остальных языках Западной Африки) море и смерть обозна-

[ 92 ]
ИЛ 9/2021

чаются одним словом: “калунга”. А значит, для большинства
рабов путь через океан — это встреча со смертью. То, что они
оставляли позади, в Африке, — их жизнь. То, что обретали в
Северной Америке или Бразилии, — новое рождение.
Со мной произошло именно так. В Пернамбуку, а затем в
Баии я постепенно вернулась к жизни и стала другой женщиной. Иногда в моей памяти возникало лицо или образ когонибудь, кто был мне дорог, когда я жила в Луанде, но вспомнить его или ее имя я не могла. Мои старые друзья казались
мне героями книги, которую я когда-то читала. Ангола стала
моей болезнью, снедавшей меня изнутри, затаилась ноющей
болью в самом дальнем уголке моей души.
Когда родилась София, я уже чувствовала себя бразильянкой. Но всякий раз, слыша искренние стихи бразильского поэта Антонио Гонсалвиса Диаса, тосковавшего о родной Бразилии, я думала об Анголе. Вот эти стихи:
Край мой там, где с веток пальмы
Льется голос Сабиа,
Пташек здешних щебетанье
С песней той сравнить нельзя...
Я молю, чтоб Бог позволил
Возвратиться мне туда,
Где сокровища открою,
Коих здесь найти нельзя...

В 1889 году, спустя несколько месяцев после смерти Фрадике, я снова услышала эти строки и поняла, что должна вернуться в Луанду. Я продала имение “Кажаиба”, которое Фрадике завещал мне, и отправилась в путь с дочерью и одной
служанкой.
Гонсалвис Диас, как Вы, должно быть, знаете, пропал без
1
вести , когда корабль “Вилла де Болонья”, на котором он возвращался в Бразилию, потерпел крушение в Атлантическом
океане. Мне повезло больше: наш корабль не затонул, а вот
Ангола, та Ангола, куда мы вернулись, едва держалась на плаву. Окончательный запрет работорговли в португальских колониях, а затем принятие в Бразилии “Золотого закона”2 нанесли урон прежде процветавшим семействам. Большинство
моих друзей были очень удивлены, снова встретив меня в Анголе. Они не могли (и не могут) понять, зачем я вернулась.

1. По другой версии поэт погиб во время кораблекрушения.
2. “Золотой закон” — принятый в 1888 г. закон, который отменил рабство в
Бразилии.

На пристани нас ждал Арсенио Помпилио Помпео де Карпо. Он вернулся в Луанду пятью годами ранее, чтобы предпринять новую попытку отомстить убийце своего отца. Однако, прибыв в Луанду, узнал, что опоздал, поскольку виновник
всех наших злоключений уже умер. Смерть застала его, когда
он сидел с друзьями и рассказывал анекдоты.
Габриэла Сантамаринья совсем опустилась. Сумасшедшая
и почти всегда пьяная, она бродила по улицам, выкрикивая
что-то бессвязное. Дети кидали в нее камни, собаки лаяли ей
вслед. Затем долгое время я о ней ничего не слышала, пока
две недели назад падре Николау дуз Анжуш, приехав в Луанду,
не рассказал мне, что видел ее в Дондо, где она продавала
овощи и жареных крыс.
Теперь Вам известна вся моя история, вернее, почти вся.
Может быть, Вам будет интересно узнать, что я вышла замуж за
Арсенио де Карпо. Я счастлива, и это простое и тихое счастье.
Моя жизнь похожа на веранду. Я смотрю, как мимо по улице
идут люди, и у каждого — своя судьба, свои печали. Одни рождаются, другие — умирают. В этих жарких краях природа действует против нас. Человек умирает, и тотчас рушится все, что
он создал. Сегодняшние дворцы завтра превратятся в руины.
Тарелка супа, оставленная на столе, за ночь прокиснет. Подобно сорнякам в саду, на полках шкафов появляется грибок, и если с ним не бороться, то он захватит весь дом. Воспоминания
тоже быстро тают. Думаю, здесь уже никто не помнит об Арсенио де Карпо Старшем, и тем более — о Фрадике Мендесе. Меня называют бразильянкой, и самые юные жители города считают, что я действительно родилась в Бразилии. И поэтому
тоже я пересылаю Вам эти письма. Распоряжайтесь ими по
своему усмотрению.
Очень далекая от Вас и не менее искренняя поклонница
Вашего таланта,
Анна Олимпия

[ 93 ]
ИЛ 9/2021

Дан Пагис
[ 94 ]
ИЛ 9/2021

Из стихотворений в прозе
Перевод с иврита и вступление Никиты Быстрова

В израильской поэзии второй половины XX века стихи Дана Пагиса (1930—
1986) всегда занимали несколько обособленное место (как говорит литературовед Ариэль Гиршфельд, “словно бы на краю потока”). С одной стороны, в них легко обнаружить черты, соответствующие новаторским
устремлениям поэтов его поколения (“поколения государства”) — прежде
всего Натана Заха и Йегуды Амихая, — присущие в целом всей так называемой “второй волне” ивритского модернизма. С другой, многие из тех,
кто писал о Пагисе, отмечают, что в его стихах изначально было нечто не
вполне совместимое с поисками и экспериментами современников: Дан
Мирон указывает на “холодность и статичность”, “замороженность сравнений и ситуаций”, Амоз Оз — на конфликтное сочетание “классической
сдержанности” и “хлесткой иронии”, Тамар Якоби — на непроницаемую
“герметичность под маской простоты и элегантности”, Михаэль Глузман —
на “отрицание общепринятых норм исповедальной экспрессивности”, Шимон Зандбанк — на тяготение любого высказывания к молчанию, к эффекту “чистого листа”. Эти особенности, только намеченные в первом сборнике Пагиса, “Солнечные часы” (1959), но в полной мере характерные уже
для второй книги, “Поздний досуг” (1964), принято связывать с испытания-

© Дан Пагис, наследники, 2009
© Никита Быстров. Перевод, вступление 2021
Стихотворения в прозе публикуются с любезного разрешения наследников
Дана Пагиса.

ми, выпавшими на его долю во время Катастрофы — с долгим (1941—
1944) пребыванием в нацистском концлагере и с той ничем не восполнимой душевной опустошенностью, которая, по общему мнению (на мой
взгляд, справедливому), образует глубинный “подтекст” его поэзии. “В каждом прямоугольнике цветочной клумбы я вижу могилу сонма убитых”, —
говорит он в поздней автобиографической прозе “Отец”. Так, вероятнее
всего, и было в повседневной жизни, однако в его поэтических текстах
опыт Катастрофы очень редко обнаруживает себя напрямую — посредством личных воспоминаний или каких-то событийных аллюзий. Все пережитое столь тщательно утаено и зашифровано, что стихи не дают возможности узнать что-то определенное о самом поэте. “Я”, от лица которого
ведется речь, предстает в них либо уже перешедшим границу смерти и
лишь по недоразумению вернувшимся в мир живых, как, например, в стихотворении “Ненужное возвращение”:

[ 95 ]
ИЛ 9/2021

После всего, сквозь годы смерти, осталась
сгорбленная деревня, что вместе с этой ночью
смутно меня припоминает.
Бессонница собак
передает от темноты к темноте все те же сплетни,
жестяной петух, флюгер на кресте,
как будто просит, чтоб указали ему направление.
Но я
не могу ошибиться адресом: он высечен
на моем теле.
Я осужден без жалости — шаг, другой:
вернуться и смотреть.
И вот уж день, и скоро меня найдут живым.
Зачем я взял с собой оттуда
глаза? —

Я не хотела расти ввысь, но бойкие воспоминания,
что возводят ярус за ярусом, каждое — на свой лад,
перемешались в толпе чужих языков,
оставив во мне неукрепленные преддверья,
лестницы, которые никуда не ведут, разрушенные перспективы.
Без переводчика, недостроенная,
я наконец заброшена.

С предельной ясностью состояние этого “я” выражено словами ветра в
небольшой поэме “Ветер переменных направлений”:
От ужаса пустоты
я устремляюсь
в пустоту.

Дан Пагис. Из стихотворений в прозе

либо окаменевшим, превращенным в мертвый объект, неподвижный или
разрушающийся, как в стихотворении “Башня”:

[ 96 ]
ИЛ 9/2021

Стихотворения в прозе, перевод которых публикуется ниже, относятся
к позднему периоду творчества Пагиса. Треть из них вошла в сборник “Синонимы” (1982), остальные — в изданную посмертно книгу “Последние
стихи” (1986). В интервью Яире Гиноссар, появившемся в 1983-м, вскоре
после выхода в свет “Синонимов”, Пагис утверждает, что именно в этой
книге он “освободился от прежней закрытой поэтики” и вернулся к вещам,
по его выражению, на долгие годы “заброшенным” — к тому, что “забыл о
себе самом — даже в своей личной истории”. Речь идет не только об истории выживания и спасения в период Холокоста, но и вообще о том, что
поэт именует “биографически достоверным в смысле обстоятельств места
и времени”. Стихотворения в прозе, без сомнения, ярче всех остальных демонстрируют поворот к этой “достоверности”. Так, например, здесь впервые упоминается родной город Пагиса, давно им покинутый:
Город, в котором я родился, Радауц в Буковине, отверг меня, когда мне было десять. Как только он меня забыл — так забывают умершего, — я тоже забыл его. Это было удобно для нас обоих.
Вчера, спустя сорок лет, он прислал мне сувенир. Как докучливый родственник, требующий любви по праву кровной связи. Я получил от него новую
фотографию, его последний зимний портрет. Повозка, крытая балдахином,
ждет во дворе. Лошадь повернула голову и с симпатией поглядывает на пожилого человека, запирающего какие-то ворота. В общем, похороны. В похоронном братстве остались двое: могильщик и лошадь.
Но похороны великолепные: вокруг, на сильном ветру, теснятся тысячи
снежинок, и каждая из них — звезда со своей собственной кристаллической
формой. Всегдашнее стремление быть особенным, всегдашние иллюзии. А ведь
у каждой снежной звезды один и тот же каркас: шесть концов, Маген Давид, в
сущности. Через минуту все они рассеются, перемешаются, превратятся в однородные комья, станут просто снегом. В них мой старый город приготовил могилу и для меня.

Здесь же — картины довоенного детства, образ матери, мимолетно высвеченный в зеркале памяти, зыбко обрисованный контур “взрослой” жизни, “заикающейся на семи языках”, косвенное упоминание недавней смерти отца и предвосхищение собственного ухода, в то время уже
неизбежного, гротескные монологи типичных для Пагиса “странных” персонажей — левой ноги, авторучки “Монблан” — и, наконец, миниатюры об
искусстве, настойчиво отсылающие к одной и той же ситуации, когда полнота художественного выражения оборачивается пустотой, а речь — молчанием. Несмотря на то, что эти стихи действительно не так герметичны,
как прежние, они все же захвачены обычной для Пагиса тягой к “ускользанию” (или, в терминах исследователей его поэтики, “молчанию”, “загадочности”) — словно и вправду, как сказано в одном из них, написаны “симпатическими чернилами”.

Из книги “Синонимы” (1982)
Слова
Вслед за долгим летом молчания наступило это утро,
продутое ветром: теперь я снова могу говорить.
Открываю окно — и тотчас ветер охватывает меня
и, как бывает каждый год, срывает слова с моих губ.

[ 97 ]
ИЛ 9/2021

Но сегодня утром я упорствую и настаиваю на всех
словах до единого. Беру назад лишь то, о чем молчал.

За гранью строки
Строки стихотворения, длинные, короткие: каждая
связана с предначертанным ей финалом. За гранью
строки мы летим в космическую даль, возвращаемся,
загораемся на краю воздуха, сгораем и наполняем тьму,
окружающую нас.

Желания
Много падающих звезд я упустил, не загадывая желаний.
Эти внезапные яркие проблески... Внутренне я не был
к ним подготовлен. Как-то раз нашел фонтан, прошептал
нужные слова и бросил в воду монетку, но ее мгновенно
поглотила куча монет, брошенных другими. Теперь
действую эффективней. Пишу, ставлю подпись
и всовываю записку в Стену плача.

Он всегда жил в погоне за правильным словом. А оно
насмехалось над ним, прыгало у него между пальцами,
как кузнечик. Поскольку он не давал ему покоя, оно
отомстило: темное облако поднялось с горизонта —
тысячи кузнечиков, саранча изголодавшихся слов. Они
облепили его книги, его лицо, его рот и оставили после
себя пустоту.

Самоотверженность
Резиновые перчатки: для кухни — брутальная жесткость;
для операционного стола — скользящая эластичность,

Дан Пагис. Из стихотворений в прозе

Плач по стилисту

[ 98 ]
ИЛ 9/2021

способность проникать в интимные детали,
дезинфекция. Среди всех резиновых перчаток
аристократична только одна: вечная, поскольку
несуществующая, перчатка с картины де Кирико “Песнь
любви”. Она прикреплена кнопкой к простой
оштукатуренной стене, под ней — шар, который грезит
непонятно о чем, и рядом с нею — гипсовая мужская
голова, может быть Аполлона, невидящим взглядом
уставившаяся в пространство. Ей неизвестно, что далеко
позади, с обратной стороны, скользит черный паровоз
и выпускает в воздух облако, и уже вечер. Но перчатка,
висящая здесь, перед нами, всеми своими опущенными
пальцами самоотверженно указывает вниз и дает нам
понять — куда, куда.

Возвращение
На дороге, в случайном месте, я вижу, что вырвался
из себя и побежал назад. Останавливаюсь, слегка
ошеломленный, а потом, развернувшись, бросаюсь
в погоню за собой. Я постарел, я спотыкаюсь, сердце
стучит в меня кулаком, расстояние между мной и мной
все увеличивается: там я возвращаюсь в зеленое утро,
домой, иду, уменьшаясь, и вот уже горизонт пуст.
Ну и что же я стою и дышу так тяжело? Я тоже
поворачиваюсь к себе спиной и иду, обновленный и
радостный.

Толкование
Силы не были равны уже с самого начала: Сатана —
крупный вельможа в высшем мире, а Иов — обычный
смертный. К тому же состязание не было честным. Иов,
который потерял свое богатство, лишился сыновей и
дочерей и был изможден язвами, вообще не знал, что это
состязание.
Поскольку он слишком много жаловался, судья заставил его
замолчать. А так как он уступил и замолчал, то, сам того
не ведая, победил своего противника. И вот ему было
возвращено богатство и даны сыновья и дочери — новые,
конечно, — и отнята скорбь по тем, прежним детям.
Мы могли бы подумать, что именно это возмещение
утраченного страшнее всего; могли бы подумать, что

страшнее всего то, что Иов не осознал своей победы
и не понял, кого победил. Однако самое страшное в том,
что Иов никогда не существовал, его не было среди
живых, он был только притчей.

[ 99 ]
ИЛ 9/2021

Акробатика
Первый удар барабана, и он — клубок воздуха,
конечности его — во все стороны, он закручивается,
падает по длинной дуге, приземляется на кончик пальца.
Очень красиво, но это мы уже видели.
Второй удар барабана, и он — мяч, парящий между семью
мячами, он бьет по ним и бьется об них, падает
по длинной дуге, ловит все мячи собственным носом.
Очень красиво, но это мы уже видели.
Вдруг, без всякого предварения, совершенно
неожиданно, ноги его встают на доски сцены, и над
ногами — таз, живот, грудь, плечи, шея, а выше — лицо,
спокойно глядящее в темноту. Это искусство, выше
которого нет.

Из книги “Последние стихи ” (1986)

Слышал по радио, что сегодня исполнилось столько-то
лет одному маленькому погрому — так его назвали задним
числом. Я и не помнил об этом необычном юбилее, и
даже сейчас мне трудно отчетливо его разглядеть.
Совсем как тому дяденьке, который был очень близорук;
окружили его на улице, сорвали очки с носа, а он
вопрошает невидящими глазами: “Ну зачем? Они же вам
не подойдут”. И это было так забавно, что прежде чем
его схватить, позволили ему ощупью дойти до края
стены. Разумеется, нет здесь никакой катастрофы.

Вечер памяти
На вечере памяти этого старого поэта я сижу среди
публики в Доме культуры. Члены комитета
располагаются на сцене, напротив меня. Длинный узкий
стол разрезает их пополам: шесть растерянных лиц

Дан Пагис. Из стихотворений в прозе

Отрицание

[100]
ИЛ 9/2021

сверху, двенадцать сконфуженных туфель снизу. Ведущий
открывает собрание и говорит: “Дорогие друзья, добрый
вечер, спасибо, что пришли. Прошу вас!” Шестеро
носильщиков поднимаются на сцену, переворачивают
стол и аккуратно укладывают в него членов комитета,
каждого на его стуле: братский гроб. Публика уже
вскочила на ноги, теснится к выходу, к гробам,
ожидающим ее снаружи. Я тоже прокладываю себе
дорогу, работая локтями и кулаками, чтобы не прозевать
свой собственный гроб.

Орел
В земле чужой, индейской, мы выходим под вечер, чтобы
запустить воздушного змея — орла с бумажными перьями.
Утром купили его на рынке, и с тех пор он наш, только
наш. Мы поднимаем его над головами (бумага
пробуждается), бежим (бумага изумленно шуршит),
разом отпускаем: потрясенный свободой, он поневоле
взмывает вверх, но, когда натягивается веревка,
привязанная к его лапам, понимает: он — все еще
пленник. В тот же миг падает под острым углом к земле
и гневно преследует нас: не орел, змей извивающийся.

Сахарный герцог
Дед выдает себя за обычного торговца сахаром. Но на
самом деле люди знают, что он — тайный император,
добрый и просвещенный. В его дворце, замаскированном
под магазин, толпится свита: мешки с сахарным песком,
мешки с сахарной пудрой, коробки с кусковым сахаром и,
по крайней мере, десять белых конусов с заостренными
вершинами, которые именуются сахарными шапками.
Это придворные шуты.
Идут годы, и, поскольку дед устает, он кладет руку
мне на плечо, назначает меня своим заместителем
и присваивает мне особый титул: сахарный герцог. В углу
лежит полный мешок сахара, погруженный в сладкий
сон, и он даже не знает, какая сила скрыта в нем (сила
одной, но могучей лошади). Я забираюсь к нему на спину,
вонзаю пятки ему под ребра и несусь вперед.
После того как я завоевываю мир и снова дарю ему волю,
я возвращаюсь и говорю всем: дорогие сахары, вы тоже

свободны. Я отказываюсь от герцогского трона на веки
вечные, по крайней мере до вечера, потому что перед
нами стоит еще одна огромная задача. Вот сделаю уроки,
и вместе с вами, как равный среди равных, выйду, чтобы
остановить вероломное вторжение завтрашнего дня.

[101]
ИЛ 9/2021

Вестерн
Еще утром я должен пересечь американский континент —
от моря к сияющему морю, как сказано в гимне1. Дорога
довольно длинная, во всяком случае пыльная, но я купил
превосходного коня, гибкого, резвого, крутобокого.
Первым делом выпью что-нибудь в этом
калифорнийском ресторанчике, он хоть и гипсовый,
но построен в старом испанском стиле. Выпил, набрался
сил, и уже на коне. Минутку, минутку, что это? Что за
пробка вылетела вдруг из его живота? Он испускает дух,
сморщиваясь, словно пустой пластиковый пакет. Все, нет
у меня больше коня.
Опять меня обманули. Жалко, конечно, но такой
человек, как я, не станет отчаиваться. Продолжу
в одиночестве. Опускаюсь на четвереньки и пытаюсь
вспомнить: как скачет конь? Как-то мне говорили, что он
бежит в три стука: раз — переднее копыто справа; два —
переднее копыто слева; три — оба задних копыта.
Или в другом порядке? Я пробую: стучу передним справа,
передним слева, обоими задними. Неплохо, я уже
доскакал до прилавка. Перепрыгиваю через него,
испускаю ржание, толкаю дверь головой — и весь
континент расстилается перед моими подковами.

Грипп, а может, и воспаление легких: медицинские
банки, да поскорее! Спиртовая горелка уже готова,
синеватое пламя зачарованно трепещет над ней. Пузатые
банки переворачивают над пламенем, поджигают воздух,
скопившийся в них, и быстро прикладывают к спине.
Они мгновенно впиваются в кожу, как стеклянные

1. Имеется в виду патриотический гимн “Прекрасная Америка” на слова
Кэтрин Ли Бейтс (1859—1929). (Здесь и далее — прим. перев.)

Дан Пагис. Из стихотворений в прозе

Пятна леопарда

[102]
ИЛ 9/2021

пиявки, томимые жаждой, и высасывают тлетворный дух
из тела ребенка. А когда напиваются вдоволь, то
отваливаются в изнеможении, и на ребенке остаются
круглые, удивительно красивые пятна: настоящий
леопард, который никогда не переменит свою шкуру.

Люминал
Старый радиоприемник с панелью, на которой указаны
названия городов, снова засветился в темноте. Я и не
знал, что он до сих пор жив. Если так, то я молод.
Города, по-прежнему далекие и манящие, поют для меня,
рассказывают о новостях прошедших лет.
Дверь открывается. Кто пришел ко мне? Я пришел
ко мне, чтобы забрать меня. Знаешь, мне трудно вести
беседу в одном лице, вернемся к языку “я и ты”, как
когда-то. Еще немного, и нам нужно будет уйти, но
бояться нечего, правда нечего. А прежде чем мы
закончим — прогноз: завтра будет холодно. Ты хочешь
взять шарф? Возьми, возьми, если тебе так спокойней.
Тело, которое ты оставишь, заморозят за день или за два,
а потом, хотя это и будет дорого стоить, вымоют,
спеленают, превратят в большого младенца. Затем
позовут сына, чтобы он опознал отца среди прочих
младенцев, что ждут возвращения в материнскую утробу.
Ты смеешься! Это библейский стих, чудесный стих
из Иова: “Наг я вышел из чрева матери моей, наг и
возвращусь”1. Что значит “возвращусь”? Ты задумывался
когда-нибудь?
Ну вот, только что сообщили: на этом наши вечерние
передачи заканчиваются. Только одна минута, и мы
уходим. Смотри, голова неподвижна, руки лежат
свободно, открыто — я и не думал, что этот час будет
столь благодатным.

Обучение плачу
На большом кладбище Монпарнас, на солидном,
помпезном надгробии, сидит и плачет статуя. По сути,
только кажется, что она плачет: ее слезы давно уже
высохли, и сидит она просто так, с поникшей головой,

1. Иов. 1:21.

с руками, прижатыми к бесслезным глазам, — сидит
и ничего не делает.
Ее праздность раздражает меня: я ей напомню, как
плачут. Знаю, это нелегко (не так уж я и наивен), но
шансы неплохие. Во всяком случае, она уже приняла
правильную позу. И я пытаюсь пробудить в ней память
об ее отце, который умер годы назад, и память о годах,
прошедших после его смерти.

[103]
ИЛ 9/2021

Но нет, ничего не выходит: она тиха, как камень. Что ж,
попробую ее перехитрить, поведаю о своей собственной
доле: я — одинокий, никому не нужный, измученный, я
рассчитываю лишь на каплю сочувствия... Опять ничего!
Я не выдавил из себя даже слабого плача, не сумел
показать ей, примера ради, ни одной слезинки.
В чем же я ошибся? Думаю об этом уже годы и годы,
с поникшей головой, как статуя, которая кажется
плачущей.

Сначала он думает, что этот изобильный луг дает ему все,
тысячи неожиданных возможностей. Затем понимает,
что не может жить в таком беспорядке. И правда, стебли
травы невысоки, они доходят ему лишь до коленей и
даже только до щиколоток. Но все это — запутанный
лабиринт: здесь нет пути, здесь — бессчетные тропы: он
волен обращаться ко всем ветрам, он потерян.
И он выбирает ограничение! Не луг, а маленький участок
травы; не участок, а три стебля травы; не три, не один
(здесь кажется ему, что он подходит к сути), даже не
один-единственный стебель, а изображение стебля.
Вот в чем суть.
Только в конце, когда он повесил это изображение на
стену, то увидел, что оно заключает в себе весь луг
целиком и целиком же его отрицает.

Беседа
Четверо говорили о сосне. Один определял ее в
соответствии с классом, родом и видом. Другой
утверждал, что она не хороша для производства досок.

Дан Пагис. Из стихотворений в прозе

Искусство ограничения

Третий цитировал стихи о соснах на разных языках.
Четвертый пустил корни, расправил ветви и зашуршал.

[104]
ИЛ 9/2021

Для литературной анкеты
Вы спрашиваете, как я пишу. Пусть это останется между
нами! Я беру спелую луковицу, выжимаю ее, окунаю перо
в сок и пишу. Это отличные симпатические чернила:
луковый сок бесцветен (подобно слезам, что вызваны
луком), и после того, как он высыхает, никаких следов не
остается. Лист бумаги снова выглядит чистым, каким и
был. Только если вы приблизите его к огню и
хорошенько нагреете, написанное проявится, сначала
неуверенно, буква здесь, буква там, и, наконец, так, как
нужно: предложение за предложением. Что-то еще? Мы
не знаем тайны огня, да и кто вообще заподозрит чистый
лист в том, что на нем что-то написано?

Дирижирование
Еще немного, и я взойду на сцену — дирижировать. А
пока мнится мне, что я внимаю хаосу звуков,
покоряющих сердце: каждый музыкант настраивает свой
инструмент, карабкаясь по пунктиру гаммы, по самому
краю мелодии. Какая красота. Я понимаю состояние того
готтентота, который первый раз пришел на концерт:
самый красивый фрагмент, гвоздь программы, бывает до
того, как появится забавный человек с дирижерской
палочкой.
Время подниматься на сцену. Вот и я. Закусываю губу,
преодолевая силу земного притяжения, и поднимаю
палочку. Безмолвие ожидания. Передо мной
простирается сцена, совершенно пустая, до самого края.
Здесь никого нет. Какая красота. Я даю знак потокам
ветра, и они мгновенно подчиняются мне: вступление
духовых, первая часть, престо!

Языки
На смену целой жизни, что заикалась на семи языках,
приходит этот немой северный берег. Бакен
покачивается, обнажая передо мной мои тайны: я чужой,
а быть чужим — это благо, ведь я сюда не зван. Не меня
оповещает о чем-то зеленый флажок, не меня радостно
встречает пристань, скудная острая травка льнет

не к моей протянутой руке, и лишь когда я проявляю
упорство, она режет мне руку, краснеет, отступает. Какая
чуждость, как чудесно. Со всех сторон — и блеск, и
взмахи, и щебет веселый, соленый, и еще, и еще, и еще!
Звук догоняет звук, бесчисленное множество языков,
без меня, и — наконец-то! — свобода.

[105]
ИЛ 9/2021

Профессиональный отчет
У меня важная профессия: я — левая нога. Не каждый
имеет к этому талант. Но господин Тело (мой босс)
кичится передо мной и каждый раз норовит начать
с правой ноги. А она ничем не искусней меня! Наоборот,
когда он ее поднимает (например, чтобы пнуть), то
опирается только на меня, и еще приговаривает: вот,
вся Тора на одной ноге. Я даю ему повод для шуток,
почему нет? Но отношения между нами далеко не
стабильны. На каждом шагу — то вверх, то вниз.

И все-таки в глубине души я с ним считаюсь. Установила
себе границу: до полного разрыва не дохожу. Что делать,
привыкла. Собственно говоря, я и на покой решила уйти
вместе с ним, — ну хорошо, готова признаться: я, как
говорят, верна ему до смерти, и даже после порву с ним
не сразу, а постепенно — в тех медленных процессах,
которые растянутся на несколько лет, может, на шесть
или семь.
Иногда по ночам мне снится сон о нем, о господине
Тело, как будто он — не самый крупный босс, а есть еще и
над ним начальник. Может, директор фирмы? Как бы там
ни было, если он и существует, то так далеко, что его
трудно различить даже во сне.

Дан Пагис. Из стихотворений в прозе

И вообще, какой, вы думаете, у меня разряд? Самый
низкий, несмотря на стаж. Рабочий день долог, рабочее
место тесное и темное — да, я имею в виду левую
штанину, ничего драматичного. И что, это должно
утешать? Да ничуть! После работы, вечером, быстрый
переход в пижаму: господин Тело не замечает признаков
моего старения — сеть голубых вен, дряблая плоть,
распухшая плоть... На него ничто не действует, хотя я
изо всех сил отстаиваю свои права. Но ничего, господин
Тело, я тебе устрою итальянскую забастовку, ты у меня
еще захромаешь, по полной программе!

Подающий надежды
[106]
ИЛ 9/2021

Завхалав1, поэт, подающий надежды, всегда полон
уподоблений. Источник не обманет, в пятничном
литературном приложении именно так о нем и говорят.
Все связи перед ним обнажены: это на что-то похоже,
а это похоже на похожее. В интервью для упомянутого
приложения он даже признается, что пишет стихи,
потому что все у него связано-увязано, и он счастлив2.
Он вытягивает нить очарования из всяческих красот и
наматывает ее на себя, как на катушку. Председатель
собрания подобен шляпе. Застежка-молния подобна
колеблющейся девственнице. Любовь подобна пишущей
машинке, потому что черная лента в ней раскручивается
до конца, как любовный роман, а потом повторяет свой
путь.
В мире есть только две вещи, которые не похожи друг на
друга: Завхалав в своем представлении о себе и Завхалав.
Всякое сходство между ними абсолютно случайно.

Пишущие
Много я написала за свою жизнь. Слова уклончивые,
искренние, и тут, и там — на полправды или на полторы
правды, хорошие, плохие и так далее. Все это я лишь
предполагаю: помнить не могу, потому что, как всякая
авторучка, памяти не имею. Да она и не нужна мне: я
из старой почтенной фирмы “Монблан”, которая не
требует от меня ничего, кроме благородства. У моего
пера в четырнадцать карат исключительно голубая
кровь. Я живу в гармонии с листом самой лучшей бумаги,
с легким напряжением между большим и средним
пальцами. Иногда, во время раздумий, я даже
возвышаюсь до лба и опираюсь на него минуту или две.
Меня, как и всех аристократов, нынешняя эпоха унизила.
Вот уже годы прошли с тех пор (я, разумеется, не могу
вспомнить когда), как ворвалась сюда эта вульгарная

1. Завхалав — “текущий молоком”, т. е. изобильный, по аналогии с “землей,
текущей молоком и медом”.
2. В оригинале фонетическая игра: шар (сочиняет стихи) — мекушар (связано) — меушар (счастлив).

выскочка “Бик”, эта шариковая ручка. В ней — ни единой
капли крови, лишь клейкая химическая влага, что портит
карман. И ничего больше. А еще пишущая машинка —
сущая пустомеля. Она привязывает буквы к тонким
шпажкам, которые дергаются у нее в животе, как паучьи
лапки. Теперь обзавелась электричеством,
приукрасилась разными изобретениями — и все равно
выходит из моды. Никакая косметика ей не поможет.
Эти двое, какими бы наглыми они ни были, хотя бы
признают, что живут одним часом: пишут и забывают.
Но автор — вот кто пускает пыль в глаза! Этот трюкач
воображает, что может запоминать и накапливать в себе
тысячи слов. Легкое нажатие на кнопку, и он тотчас же
извергает их все на экран, предавая всяческому
искажению и изменению, и ни минуты не помнит об их
юношеской прелести. Это не память, это подделка!
Но почему я так кипячусь? Ведь и его, мошенника,
постигнет та же участь: он тоже все забудет — как и
другие пишущие, как я сама.

Гайд-парк
Неистовый проповедник, что взобрался на ящик из-под
мыла и брызжет слюной, предостерегая слушателей от
войны Гога и Магога, внезапно вперяет в меня свой
взгляд (я случайно оказался во внутреннем, самом
опасном, круге) и кричит: “Вот ты там, что ты стоишь
с мечтательным видом? Ты вообще знаешь, кто ты
такой?” И тут со мной происходит чудо: я знаю, кто я.
“Йес, сэр, — отвечаю с подобострастием, — и я готов
исполнить свое предназначение”.

Меха
Большой резной шкаф, полумрак. Запах нафталина и
тонкий аромат духов. Мамины меха в летней дремоте. Во
главе их — серебристая лиса, полированные стеклянные
глаза грезят о зиме. Когда-нибудь я вернусь, чтобы
обвить белоснежную шею мамы. Она умерла до того, как
мне исполнилось четыре года. Ее зовут Юлия, а меня
никто не зовет и не ищет в дне сегодняшнем. Я — с этими
мехами: мне позволено подождать до снега.

[107]
ИЛ 9/2021

Матей Вишнек
[108]
ИЛ 9/2021

Два рассказа
Перевод с румынского Анастасии Старостиной

Последние дни Запада

П

ОЛЬ назначил мне встречу, не знаю почему, в ресторане “О пье де кошон” у Ле-Аль, в ресторане довольно-таки знаменитом, отчасти потому, что он принадлежит к созвездию парижских кафе и пивных, открытых все
двацать четыре часа в сутки. Поль опередил меня на пять минут, и, когда я вошел, он был погружен в изучение меню.
— Ты — мое спасение! — не преминул сказать мне в первую
же минуту Поль, но я сразу понял, по его тону и жестам, что
детали последуют не раньше десерта или кофе.
Мы с Полем друзья и не друзья. Как президент университета Поль играет роль координатора, то есть в системе иерархии я завишу от него. В то же время ему всегда хватало ума
ни на миг не создавать впечатления, что он начальник. В Поле меня неизменно удивляло то, что он на всех профессоров
и ассистентов смотрел снизу вверх, как будто это он ото всех
нас зависел. Вообще-то так оно и есть, хотя Поль может вы-

© 2018 by Editura POLIROM
© Анастасия Старостина. Перевод, 2021
Рассказы публикуются с любезного разрешения автора.

Матей Вишнек. Последние дни Запада

гнать любого одним мановением руки. Большой поклонник
американской университетской системы, Поль Эрмоваль
первым ввел во Франции систему аттестации профессоров
учащимися, причем упорно шел с этим до конца и ежегодно
[109]
менял профессоров, получавших неудовлетворительные ИЛ 9/2021
оценки от студентов, — революционный педагогический и
институционный опыт, за который его критиковала вся пресса, что не мешало наплыву студентов в его университет, так
что в какой-то момент ему пришлось даже ввести систему селекции для поступления в руководимую им высшую школу геополитики и мультидисциплинарности.
— Так что, начнем с супа?
Поль — не единственный француз, для которого еда представляет некое деяние с метафизическим оттенком. Но более,
чем у других, лицо его выражает легкую встревоженность, когда он погружается в изучение меню. Как распознать в обширном списке предложений именно то блюдо, к которому ты в
данный момент склонен? Для Поля это вопрос философской
рефлексии. Человеку надо выбрать один из многих путей. Каждый путь означает тот или иной сценарий жизни. К каким
критериям прибегнуть? Позволить инстинкту сказать свое слово? Прибегнуть к жеребьевке? Или поступить рационально и
сравнить информацию о каждом варианте выбора, сверяясь с
собственными вкусами или даже с тайными фантазиями?
Я смотрел, как Поль внимательно читает роскошное меню ресторана, и представлял, что творится у него в голове.
Теория его была такова: мы, развитые гуманоиды, часто назначаем друг другу встречу в ресторане, когда нам надо чтонибудь обсудить, но мы не осознаем, что на наш разговор глубинно влияет то, что мы едим, и то, что мы пьем.
Я не догадывался, о чем хотел попросить меня Поль в ходе
обеда, только видел, что он поставлен перед выбором и выбирает из множества блюд крайне разных по природе и вкусу, а
также по биологической текстуре. То, что он собирался мне
сказать, лучше соотносится с морскими фруктами или со свининой?
— Ты что закажешь? Мне как-то ничего не приглянулось.
Я понял, что Поль проверяет, в каком я расположении духа. Одно дело — говорить за столом с человеком, который контактирует с едой удаленно, используя вилку и нож, а другое — с
человеком, который входит в контакт с едой непосредственно, например, беря руками с тарелки устричные ракушки и
смачно их высасывая. Лично меня в тот момент не тянуло на
устриц и не хотелось пачкать руки о ракушки, отваренные в белом вине, так что я выбрал тартар из говядины с жареной кар-

[110]
ИЛ 9/2021

тошкой по-домашнему. Поль поразмыслил с минуту и попросил фирменное блюдо, включающее устриц со свининой, а
точнее — устриц, сваренных в супе из сельдерея со шкварками.
Гм, сказал я себе, это значит, что Поль хочет попросить меня
о чем-то, за что чувствует себя несколько виноватым...
После этой первой фазы создания гастрономического декора Поль вздохнул с некоторым облегчением, хотя предстояло еще выбрать вино. Поскольку я заказал красное мясо,
было бы естественно взять к нему красное вино. Но Поль заказал устриц, к которым подходит скорее белое вино (даже
если они смешаны со свиными шкварками). И Поль предложил розовое с выражением триумфа на лице, как будто ему
удалось добиться прекращения огня во всех зонах конфликта
на Ближнем Востоке. Я согласился, и без дальнейших прелиминарий началась основная дискуссия.
— Нам нужен курс по деклинологии.
— Что-что?
— Курс по деклинологии, дорогой Матье. Понимаешь? Мы
ведь все крайне пессимистичны. Разве не ясно в данный момент, что Запад доживает последние дни?
— Запад доживал свои последние дни еще до Первой мировой войны, когда Шпенглер начал писать “Закат Европы”, —
осмелился заметить я.
Поль рассмеялся. Конечно, Европа тонет очень медленно,
и не исключено, что, пока она окончательно испустит дух,
пройдет не одна сотня лет... Но внимание: он, Поль, имеет в
виду не курс деклинизма, а настоящее введение в науку упадка.
— Пойми, Матье... Не будем путать деклинизм с деклинологией. Деклинизм — это позиция, состояние духа. Деклинология — это скорее наука сходить на нет. А мы, западные люди, должны понимать, что надо научиться исчезать как
можно красивее и полезнее.
— Полезнее для кого?
— Полезнее для передачи нашего культурного наследия...
Да и политического...
Официант с ухватками фокусника принес нам суп. Он явно гордился умением манипулировать двумя чашами с горячим, ухитряясь приплюсовать к ним корзиночку с хлебом,
блюдечко с кубиками масла, соль и перец.
— Осторожнее, ультрагорячо... Приятного аппетита.
Примерно минуту мы с Полем любовались на эти восхитительные экспонаты, приземлившиеся перед нами и как бы
пульсирующие от таинственного внутреннего горения. Мы
не знали, кто внедрил в ресторан “О пье де кошон” этот рецепт лукового супа, но готовили его зрелищно: чаши прихо-

Матей Вишнек. Последние дни Запада

дили к гостям прямиком из печи, о чем говорила тонкая корочка над варевом. Чтобы добраться до супа, надо было ложкой раздвинуть корочку, образованную, вероятно, из сыра
эмменталь, расплавленного и потом затвердевшего.
[111]
— Слышал, как он сказал? Ультрагорячо. Не просто горячо. ИЛ 9/2021
Сегодня все у нас ультра, мега, гипер, пара, супер... Мы супервостребованы, ультрасвязаны, мегаинформированы... И все
гиперсрочно. Может быть, и наш упадок вошел в фазу мега.
Это не просто упадок, но мегаупадок... Как поживает Брижит?
У Поля была привычка перескакивать с одной темы на
другую, так что меня не удивил его вопрос.
— Она уехала в Китай.
— Все-таки уехала?
Не помню, чтобы я когда-либо рассказывал Полю о бурях в
моей супружеской жизни. Да, Брижит одолевали тысячи сомнений по поводу этой авантюры, предполагающей работу с
незнакомыми людьми в стране, куда ее нога никогда не ступала. Да, конечно, ее отъезд был связан и с нашими отношениями, вошедшими в конечную фазу... Но подозревал ли обо всем
этом Поль? Неужели он мог одним взглядом проникать в человеческую душу и улавливать самые глубинные ее состояния?
Каким странным показалось мне это все-таки в начале его вопроса... Он как будто знал все о закате союза, в котором мы с
Брижит состояли двадцать пять лет, и в его информационном
листке недоставало только финального эпизода, завершившегося решением моей жены все-таки уехать на шесть месяцев —
для того, среди прочего, чтобы мы могли оценить пересечение нашей временной разлуки с нашим желанием продолжать
жить вместе.
— Да, уехала все-таки.
— Надолго?
— На шесть месяцев, не меньше.
— Отлично, — воскликнул Поль, раздвигая ложкой сырную корочку над супом. Значит, на шесть месяцев ты — мой. А
мне как раз нужен курс по деклинологии на шесть месяцев. И
в любом случае она правильно сделала. Китай — это ближайшее будущее Запада.
Мне не за что было упрекнуть Поля. Ведь он давал мне работу. Даже если его реакция была несколько циничной — радость при известии о предстоящей мне долгой паузе в браке.
Почему бы и нет, в сущности? Курс, связанный с закатом Европы, меня интересовал, хотя в данный момент моей жизни я
мог бы более документированно прочесть курс о брачном деклинизме, о том, как пары устают, иногда естественным образом, как ссыхаются чувства, превращаясь в сморщенную серд-

[112]
ИЛ 9/2021

цевину ракушки. Когда из отношений уходит эротический
фактор, остается сухой звук — подносишь раковину супружества к уху, встряхиваешь, а внутри стучит что-то спекшееся, затвердевшее.
— Так вот, — продолжил Поль свои объяснения, — проблема не в упадке, а в отсутствии науки об упадке. То, что все цивилизации в конце концов старятся, окукливаются и умирают, это мы все знаем. Но ни одна цивилизация не
разработала до сих пор науку исчезновения. Другими словами, методу умирания.
— Поль, не может быть, чтобы ты говорил серьезно.
— Почему же, Матье? Надо иметь смелость это принять.
Полностью выйти из каркаса догм, корректных с политической точки зрения. В Европу по-прежнему будут прибывать арабы, в Европу по-прежнему будут прибывать африканцы, азиаты
будут третьей волной, которая переменит идентичность Европы. Белые люди останутся в меньшинстве, наступит день, когда
они, может быть, сохранятся только в нескольких резервациях,
как индейцы в Америке. Демография — вещь беспощадная, самыми большими реваншами в истории были демографические.
Так что проблема не в том, как противостоять этому процессу.
Мы не можем противостоять иммиграции...
— Ты хочешь сказать, что проблема в том, как достойным
образом принять свой конец? Оставить хорошее воспоминание?
— Хорошего воспоминания нам уже не оставить. После холокоста Западная Европа утратила способность оставлять человечеству хорошие воспоминания. Деклинология должна
стать наукой о том, как хоть в какой-то степени передать ценности демократии и открытого общества, толерантности и
искусства жить. Попробую объяснить по-другому. Предположим, что в дверь к тебе стучат, ты открываешь, и незнакомый
человек говорит: “Простите, пожалуйста, за вторжение...
Мне очень жаль, но я должен сообщить вам плохую весть.
Ровно через час у вас будет сердечный приступ. Не спрашивайте меня, откуда я это знаю, просто знаю и все...”
— “А мне предстоит занять ваше место...”
— Именно... Ты быстро схватываешь. Так вот, что ты сделаешь, если этот человек придет и скажет, очень вежливо:
“Я — тот, кто займет ваше место”?
— И в моем распоряжении, говоришь, только час?
— Да, только один час в твоем распоряжении...
Взглядом я инстинктивно прошелся за несколько секунд
по ресторану, как будто мне надо было попрощаться со знакомым миром. А мир в тот момент составляли люди хорошо оде-

1. На французский манер (фр.). (Прим. перев.)

Матей Вишнек. Последние дни Запада

тые, в хорошем настроении, с сияющими лицами, счастливые, что сидят в одном из самых славных парижских ресторанов, в историческом квартале французской столицы, рядом с
одним из самых прекрасных культовых зданий Парижа, цер[113]
ковью Сент-Эсташ, в двух шагах от одной из самых красивых ИЛ 9/2021
торговых улиц, по обеим сторонам которой бутики выставляли самые броские образчики того, что я бы назвал искусством жить ` la fran»aise1...
— Один час... Гм... Ну, ничего не остается, как попросить
пришельца заботиться о моей кошке...
— Так...
— Показать ему, как поливать цветы...
— Так, так... (Поль явно был в гипервосторге от этой игры,
а особенно от того, как быстро я уловил ее правила).
— Короче, покажу ему, как управляться с домом... Как
пользоваться телевизионным пультом, пультом от dvd-плеера, пультом от радио, пультом от кондиционера...
— Отлично, отлично, отлично, — воскликнул Поль с искрящимися глазами, хотя и чуть огорченный тем, что уровень супа в его чаше опустился на восемь десятых.
— Еще я покажу ему, как включать компьютер...
— И дай пароль, не будем забывать, что мы должны дать им
пароли...
— Дам пароль, чтобы у него был доступ ко всему, что есть
в моем компьютере, плюс пароль от вайфая.
— Браво...
— Еще покажу, где лежит постельное белье, где я держу
ключи от машины, как пользоваться пылесосом... где шкафчик с лекарствами... Еще — как работает посудомоечная машина и как — стиральная, как заряжать капсулами кофеварку,
как зажигать газ, как пользоваться электродуховкой, микроволновкой, миксером и водонагревателем... Поль, мне не хватит часа. Только на кухню понадобится полдня...
— Ага, ага, — вскричал Поль, как ребенок, который от радости скачет на одной ножке. — Видишь, как хорошо располагать
временем? У нас ведь есть несколько полноценных десятилетий, а может, и половина века, чтобы передать им все это...
— И не забудь, Поль, что мне надо еще показать моему гостю, как платить за квартиру, за уборку, за газ и электричество, за телефон и за интернет, как оплачивать страховку машины, гараж, налоги...
— ОК, ты все понял. Это и есть наука деклинологии...

[114]
ИЛ 9/2021

— А если моим сердечным приступом я буду обязан этому
самому гостю?
Поль на минуту задумался. Такой сценарий явно не приходил ему в голову. Игра внезапно утратила свою непринужденность.
— Н-не знаю... Какая, в сущности, разница, из-за чего случится сердечный приступ? Нас интересует передача дома. Разве не так? Чтобы он остался в рабочем состоянии и, главное,
чтобы не потерялась... память.
— Значит, мне надо показать гостю библиотеку... Объяснить, почему все эти книги так важны для меня. Попросить
его не выбрасывать их на помойку...
— Нет, конечно, пусть лучше их почитает...
— Еще объяснить ему, почему картины на стенах — это
продолжение моей личности...
— Но это не значит, что он не придет со своими собственными картинами...
— Да, что если гость, когда он стучит в дверь, уже принес
чемоданы с вещичками, а может и с картинами, и только и
ждет, чтобы разложить их по моим шкафам и развесить по моим стенам?
— Это нормально, Матье. Никто не приходит в гости с пустыми руками.
— А тогда, как ты думаешь, нормально будет, если я попрошу его позволить мне покопаться в его чемодане?
Подошел официант — забрать пустые чаши и подготовить
стол к следующему этапу. Нежно, как кукловод, поводя руками, он собрал крошки со скатерти и подлил нам вина в бокалы. Поль вдруг пристально посмотрел на него, будто увидел в
первый раз, и спросил:
— Как тебя зовут?
Меня просто ошеломила грубость и неуважительность, по
крайней мере с моей точки зрения, вопроса. Но не меньше
ошеломила меня и реакция официанта.
— Ахмед, — ответил он, по-видимому, ничуть не оскорбленный.
— И давно ты здесь работаешь? — начал расспросы Поль. —
Я обедаю тут у вас довольно часто, но тебя что-то не видел...
— Вы меня не видели, потому что я много лет работал на
кухне. Но две недели назад меня повысили, теперь я официант, — смеясь, ответил Ахмед на безупречном французском,
без малейшего арабского акцента.

Экскурсия по статуе Свободы1

К

1. В рассказе “Экскурсия по статуе Свободы” я позволил себе продолжить
историю Карла, персонажа Кафки из его неоконченного романа
“Америка”. Кафка для меня всегда был автором, который лучше всех “объяснял” мне, в абсурдистском и энигматическом ключе, дилеммы и противоречия человека — как правило, узника дилемм и противоречий общества.
(Прим. автора.)

Матей Вишнек. Экскурсия по статуе Свободы

АРЛ почувствовал некоторое разочарование, доехав на
метро до Бэттери-парка и обнаружив, что день обещает
[115]
быть прохладным и пасмурным, с прочно затянутым об- ИЛ 9/2021
лаками небом.
“Хоть бы дождь не пошел”, — сказал он себе, поглядывая
на облака, блуждающие над неспокойным океаном.
Статуя Свободы была едва видна: скорее призрак, прячущийся от взглядов туристов и воскресной гуляющей публики, смутный силуэт посреди no man’s land, где море и небо соединились,
чтобы образовать белесую, рассеянную и подрагивающую магму.
— Здравствуйте, один билет на бесплатное посещение, пожалуйста, — церемонно произнес Карл, оказавшись наконец у
окошечка кассового киоска на набережной Бэттери-парка.
Городские часы, стоящие рядом с киоском, показывали одиннадцать. Карл чувствовал себя виноватым. Почему он не захотел
стать в этот день первым гостем, всходящим на паром и смакующим путь до Либерти-Айленда! Но накопленная усталость была
как пушечное ядро, привязанное к ноге. Никакой возможности
проснуться в шесть утра, как он себе обещал. И его сосед, студент, который всю ночь читал на балконе при свете фонарика,
не разбудил его даже в семь, перед уходом на работу.
Уж я его пропесочу, с обидой подумал Карл. И поделом: из-за
кого я чуть не растранжирил мой единственный свободный день
за эти шесть месяцев, проведенных в Америке? Так настойчиво
добиваться у своих хозяев, Брунельды и Деламарша, чтобы мне
дали выходной, — и не суметь воспользоваться им как следует!
— С вас пятьдесят центов.
Карл был крайне удивлен, услышав голос в окошечке кассы.
Странным образом он напомнил ему голос отца, отчего настроение довольно-таки резко испортилось. Как будто и правда его
собственный отец скрывался где-то там с намерением шпионить
за ним и укорять его. “Зачем ты, сын, тратишь день на бесполезные вещи, единственно удовольствия ради, ты ведь знаешь, как
ценится время в Америке, как важно с самого начала завоевать
доверие своих патронов, и ты знаешь, что каждый грош на счету
и что лучше его приберечь?”

[116]
ИЛ 9/2021

— Да я знаю, папа, но только сегодня вход бесплатный! —
вскричал Карл, защищаясь вслух от голоса отца. Это вызвало
нотку раздражения в голосе кассира.
— У вас есть пятьдесят центов или нет? Паром стоит пятьдесят центов, — повторил человек из окошечка, в то время
как очередь за спиной Карла стала подавать признаки нетерпения. — Вы что, слепой? Кто вам сказал, что переправа бесплатная? Переправа никогда не бывает бесплатная. Посещение статуи бесплатное. Переправа — это одно, а посещение —
другое. Вы давно в этой стране? Не научились еще как следует читать объявления?
— Почему же, — возразил Карл, несколько смутившись, хотя понимал, что правда все же на его стороне. — Читать я
умею, и везде написано “Сегодня посещение Либерти-Айленда абсолютно бесплатно”.
— Либерти-Айленда — да, — прямо-таки завопил человек в
окошечке. — Только мы тут не на Либерти-Айленде. Берите сейчас же билет на переправу, а нет — уступите место другим. Из-за
вас мы все теряем время, молодой человек. Невероятно, просто невероятно, — продолжал он уже как бы про себя. — Стоит
только объявить что-то бесплатное, люди прямо теряют голову.
Как будто в Америке бывает что-нибудь бесплатное! Но эти тупицы не понимают...
Карлу стало ясно, что любые переговоры с данным функционером, желчным и без возраста, бесполезны — оно и понятно:
несладко проводить по десять-двенадцать часов в день в такой
вот будке, пленником в тесной клетушке с одним овальным окошечком, через которое он сообщался с внешним миром, бесконечно продавая один и тот же товар... Карла внезапно охватило
участие к человеку, у которого он вызывал раздражение. Пошарив в кармане брюк, он достал монету в пятьдесят центов — кстати, свои последние деньги, на которые он лучше бы купил сэндвич с курятиной и пиво на Либерти-Айленде. Пустяки, сказал
себе Карл, не впервой мне целый день не вспоминать ни о голоде, ни о жажде, и наверняка можно будет напиться из питьевого
фонтанчика, статуя Свободы стоит жертв, и к тому же около статуи какая-нибудь вода для публики наверняка найдется. На пароме атмосфера была праздничной, несмотря на отсутствие комфорта и тесноту. Статую собралось посетить неимоверное
множество людей: целые семьи с дедушками и бабушками, тетушками и дядюшками и со стаями детей, в том числе младенцев. Некоторые семьи явились даже со своими инвалидами,
транспортируя их либо в креслах на колесиках, либо в каких-то
других импровизированных приспособлениях. Было и много
рабочих, прямо в спецовках. Они как будто в последний момент

Матей Вишнек. Экскурсия по статуе Свободы

получили разрешение (так же, как Карл) оставить свои рабочие
места и присоединиться к большому народному гулянью.
Паром отплыл под мелким дождем, но энтузиазм пассажиров не убывал ни от его холодных струек, ни от первых порывов
[117]
ветра. Кое-кто начал петь, и Карл узнал древние ирландские бал- ИЛ 9/2021
лады, мужественные и в то же время лиричные. Карл внутренне
сжался: его не раз предупреждали перед отъездом в Америку
держаться подальше от ирландцев. С другой стороны, он все же
чувствовал себя в безопасности, поскольку люди вокруг говорили по-итальянски, по-испански, по-русски... Несмотря на тесноту и ощущение, что его вот-вот раздавят, у него возникло чувство защищенности, как будто его приняли в лоно большой семьи.
Переправа длилась несколько дольше предполагаемого,
может быть, потому, что судно было перегружено. Но никому
не приходило в голову возмущаться, напротив, чем ближе
подплывали к Либерти-Айленду, тем более приподнятым становилось настроение экскурсантов.
Карлу хотелось подняться на верхнюю палубу, чтобы полюбоваться морем и небом, даже таким, подернутым туманом, и прочувствовать постепенное приближение исполинской статуи. Но
поскольку он был заперт и обездвижен в человеческой массе, ему
пришлось довольствоваться только созерцанием неба и облаков,
все время меняющих форму — то густых и грозных, то расплывчатых и прозрачных. Время от времени из-за облаков и тумана
проглядывали пятна ясного неба и даже лучи солнца, и публика
криками “ура” приветствовала эти краткие моменты просветления. Карлу осталось в конце концов только воображать то, что
пассажиры, которые удачно расположились на верхней палубе и
на носу, уже начинали видеть и комментировать. Статуя Свободы выступала из тумана то фрагментом цоколя, то остриями короны, то рукой, которой держала факел, и даже частично этим
самым застывшим огнем, символизирующим жизненную силу
Америки. А в какой-то момент некоторым счастливцам статуя даже показалась на горизонте во всем своем великолепии, во всей
своей величавости, высвечиваемая скупыми лучами солнца, как
будто все разворачивалось на сцене театра, что вызвало в публике особенный подъем, дрожь волнения и многоголосый крик.
Вибрации толпы передались и Карлу, и он тоже начал бить в ладоши, хотя не видел ничего из спектакля, который смотрели зрители из театральных лож.
Карлу не удалось полюбоваться статуей во всем ее величии,
даже когда судно было уже в нескольких сотнях метров от пристани. В этот момент капитан объявил в мегафон, что высадка
на Либерти-Айленд откладывается на тридцать минут, потому
что вокруг “туристического объекта” собралось слишком мно-

[118]
ИЛ 9/2021

го народа, а это было чревато непредвиденными ситуациями,
в том числе неприятными. И что гораздо разумнее для вновь
прибывших будет дождаться, пока отчалят те, кто уже окончил
осмотр. Странным образом толпа, в которой росло нетерпение, — толпа, все больше и больше сжимавшая Карла, — никоим образом не протестовала. Более того, некоторые пассажиры, вероятно, наделенные особым чувством юмора,
закричали: “Виват, капитан!” Остальные очень скоро сочли
это магической формулой, которая может заставить забыть
про неудобства и дискомфорт ожидания. Так что почти все в
нарастающей общей эйфории подхватили “Виват, капитан!”.
Но Карл предпочел бы, чтобы осмотр статуи наконец-то
начался, — по его расчетам, уже перевалило за полдень, и был
риск, что во второй половине дня время побежит еще быстрее. Посетителей набралось многовато. Возможно, при входе в статую образуется очередь, возвращение в Бэттери-парк
предполагало еще час-два плавания на том же пароме, плюс
путь до дома на метро... А Брунельда, которая, ко всему, была
его домохозяйкой, так прямо и сказала: “Если вернешься после ужина, когда я уже буду в постели, не вздумай стучать в
дверь, не выводи меня из терпения, будешь спать во дворе”.
Все эти опасения, связанные с обратным путем, застряли в
душе у Карла, как червяк внутри яблока. “Может быть, разумнее, — сказал себе Карл, — не подниматься в корону статуи —
слишком много желающих. В сущности, я могу полюбоваться
ею и снизу, снаружи, пройтись вокруг, обогнуть статую разокдругой и потом сесть на обратный паром”. Этот сценарий, хотя
и с оттенком горечи, разрастался в голове у Карла, потому что
в глубине души он хотел дойти до конца, тем более что экскурсия была дармовой.
И потом его волновала еще одна вещь. В ту самую минуту, когда пароход, которым он прибыл из Европы, причаливал к Эллис-Айленду, в его душу вдруг вкрались сомнения. Карл помнил
гипнотический миг, когда вся масса иммигрантов вывалила из
кают, помнил несусветную вонь и общую дрожь нетерпения поскорее увидеть берег Америки... Он тоже вышел вслед за всеми
на палубу, пытаясь разглядеть первый силуэт, которым Америка
встречала своих будущих сыновей — статую Свободы. Но в минуты этого волнения (а к тому же усталости и озноба) ему показалось, что статуя держит в правой руке не факел, а меч. Образ
засел в его мозгу, не отпускал, разжигал любопытство. Это он
так обманулся в то мутное утро, невыспавшийся, в смятении
чувств? Увидел меч там, где все видели факел? Интересно, статуя провела только его одного? И по какой причине? Впоследствии у Карла были десятки оказий повосхищаться статуей на пла-

Матей Вишнек. Экскурсия по статуе Свободы

катах и на почтовых открытках. На свои первые деньги он даже
раскошелился на такую открытку со статуей Свободы и послал
ее отцу. Сколько гордости было вложено в те несколько строк,
неловко нацарапанных на обороте картинки. “Дорогой папа, са[119]
мый теплый привет из Америки, от статуи Свободы. До свида- ИЛ 9/2021
ния, надеюсь перевезти тебя как можно скорее. Карл”. Рассуждая рационально, Карл, конечно, понимал, что в руке статуи не
могло быть ничего, кроме факела, но почему же, почему шесть
месяцев назад ему показалось, что факел нет-нет да и превращался в меч? Может, она, статуя Свободы, играла с некоторыми из
вновь прибывающих в Америку? Одним показывала меч, другим — пламя? Карлу не хватило смелости обсудить с кем-нибудь
свои сомнения, хотя он мог бы это сделать прямо там, на пароходе. Никто бы не удивился, задай он такой вопрос: “Простите,
пожалуйста, что держит статуя Свободы в правой руке, меч или
факел?” Странно, странно, почему я так волнуюсь, когда все на
самом деле ясно? — укорял себя Карл.
— Либерти-Айленд! Все на берег! Приятной экскурсии!
Голос капитана на сей раз не был встречен ни аплодисментами, ни возгласами радости. Только Карл и несколько ребятишек
помахали руками с некоторым энтузиазмом. Большинство же
было сконцентрировано на том, что им сейчас предстояло. Каждый спешил как можно скорее покинуть паром и быстрым, по
возможности, шагом добраться до цоколя гигантской статуи.
Толпа — вещь капризная, подумал Карл. Он вдруг утратил
чувство защищенности в людской тесноте. Теперь ему казалось, что он вытолкнут из теплого гнезда в поток безразличия и его неумолимо несет к единой для всех цели. Он даже
перестал понимать, идет ли он своими ногами или его, как парализованного инвалида, везут в кресле.
У пристани, на эстраде, оркестр из десяти-двенадцати музыкантов играл что-то сумбурное, какой-то гимн, который мог
быть американским, а мог — каким угодно другим. Множество
полицейских, каждый с мегафоном, направляли прибывших
экскурсантов ко входу в статую, расположенному в подножье
цоколя. Карла потрясли его размеры — настоящий небоскреб
не меньше чем в пятнадцать этажей. Впрочем, только цоколь и
был виден, а она, величественная Miss Liberty, скрывалась в непроглядном тумане. Дождь, скорее нудный, чем сильный, сопровождавший отплытие парома, перестал, но переменчивое
небо по-прежнему висело низко. Воздух на Либерти-Айленде
был ощутимо холоднее, и Карл упрекнул себя, что не предусмотрел такого, сейчас ему бы пригодились пуловер или штормовка. Что за глупость — отправиться в путь на целый день в одной рубашке и с непокрытой головой!

[120]
ИЛ 9/2021

В тот момент, когда Карл ощутил почву под ногами, он почувствовал что-то вроде гордости. Наконец-то он достиг цели, его мечтания уже отчасти воплотились, он ступил на Остров Свободы! Теперь он ни в коем случае не отказался бы от
экскурсии и не стал бы торопиться на обратный паром. Да он
и не смог бы вернуться на пристань, пойти наперерез людскому потоку, который направлялся металлическими защитными
барьерами, никто не имел права гулять по острову, как ему
вздумается, все должны были помнить о цели посещения и
соблюдать минимальную дисциплину.
Несмотря на то, что народ бросился с парома почти бегом,
в нетерпении и восторге от предстоящей встречи со статуей
Свободы, поток посетителей застопорился на длинной аллее,
ведущей к цоколю, ко входу в монумент. В толпе произошло некоторое замешательство, никто не ожидал тут затора. Пока оркестр наяривал другой национальный гимн, который мог быть
то ли французским, то ли итальянским, посетителей волновали практические вопросы: сколько времени придется ждать,
пока можно будет войти в саму статую? На сколько ступенек
придется взойти? А сходить придется по той же лестнице или
по другой? И до которого часа паромы обеспечивают возвращение людей в пункт отплытия, на Манхэттен?
Люди переговаривались в этом своем нетерпении, иногда
проявляя беспокойство, хотя атмосфера коллективной радости оставалась прежней. Те, кто прихватил с собой корзины
с провизией и напитками, не могли удержаться и доставали
съестное — от морского воздуха у всех просыпался аппетит и
ощущалась некоторая пустота в желудке. Запах жареных колбасок и лука проникал в ноздри Карла, но он старался не поддаваться пищевым фантазмам.
Другое стало занимать его еще при сходе с ferry: он заметил
впереди молодую женщину, похожую на Клару, и теперь пытал
себя, не Клара ли это на самом деле. А худосочный тип, который ее сопровождал, прилипнув к ее руке, как пиявка, не Мак
ли, его бывший инструктор по верховой езде в те счастливые
времена, когда он, по прибытии в Америку, пользовался протекцией своего дяди Якоба? Но нет, невозможно, Клара и
Мак — богатые люди, разве они позарились бы на бесплатную
экскурсию в статую Свободы? Этот символ Америки они всякий день имели у себя дома и в своих карманах в виде груды денег, накопленных их семьями. А собственно статую Свободы
они могли посетить когда угодно на своей личной яхте, и в любом случае сделали бы это летом. Ни за что не выбрали бы пасмурный, переменчивый ноябрьский день. Богатым не нравятся дожди и капризы погоды, у них другие отношения с морем,

Матей Вишнек. Экскурсия по статуе Свободы

небом и солнцем, природа нужна им только тогда, когда она
красочная, живая, свежая, ясная и оптимистичная...
— У кого билеты на лифт, налево! Те, кто хотят пешком,
направо!
[121]
Карл отвлекся от своих размышлений, услышав это указа- ИЛ 9/2021
ние из мегафона. Человек, который делил толпу на две колонны, был, очевидно, агентом правопорядка, но — в одежде клоуна. Наконец кто-то все же привнес в этот день и в это место
какие-то новые краски. Клоун был тем смешнее, что передвигался на ходулях. К тому же это позволяло ему видеть толпу
сверху, доминировать над потоком посетителей и тем самым
лучше исполнять свои обязанности.
— Кто к лифтам — налево! Кто пешком — направо!
Карлу захотелось подойти к распорядителю-клоуну и сказать, что он тоже был артистом, мастером на все руки. Да, у
него был опыт аниматора, шута в оклахомском Театре Природы. Ему вменяли в обязанность поднимать зрителям настроение перед спектаклем и заодно продавать леденцы и обжаренные зерна кукурузы...
Однако клоун-распорядитель был слишком занят, чтобы
позволить себе отвлечься на разговоры с кем бы то ни было,
и Карл это понял. Клоуна атаковали разными вопросами насчет лифта, в том числе — с каким интервалом он ходит.
Как странно, думал Карл, по всему Нью-Йорку развесили
афиши с объявлением о совершенно бесплатном посещении
статуи Свободы, а тут — нате вам — переправа на пароме отнюдь не бесплатна, да еще оказывается, что и за лифт надо
платить. Другие посетители, по-видимому, не были озадачены подобными маленькими сюрпризами. Они просто получали информацию о том, что их ожидало, и выбирали самое
удобное для себя решение. Карл даже заметил, что к лифту
очередь выстроилась довольно жидкая, тогда как к лестнице,
вопреки ожиданиям, направлялась целая колонна. Даже Клара с Маком (что это были они, Карл теперь нисколько не сомневался) выбрали подъем своими ногами.
— Выстройтесь рядами по восемь! Рядами по восемь или
девять, будьте добры, — призывал другой клоун — агент правопорядка.
Этого второго клоуна вообще-то не так интересовал ритм
передвижения посетителей, он пытался всучить им за бесценок, за 10 центов, брошюру о статуе Свободы.
— История монумента как она есть! Десять центов! Из Парижа в Нью-Йорк, история как она есть. Читайте невероятные приключения статуи... Подарок французского народа!
Десять центов за то, чтобы узнать все!

[122]
ИЛ 9/2021

Карлу хотелось узнать поподробнее об исполинской статуе: как ее устанавливали, какими техническими средствами,
какие преодолевались трудности, — но в кармане у него не было ни гроша. Зато он прислушался к обмену репликами одной
немецкой семьи, купившей брошюру. Отец как раз зачитывал
двум своим отпрыскам, что у винтовой лестницы, ведущей в
голову статуи, триста пятьдесят четыре ступени. Карл окинул
взглядом немецкую семью и изобразил улыбку. Отец понял,
что молодой человек понимает по-немецки, и в свою очередь
посмотрел на него весьма любезно.
— Нам придется нелегко, — заметил глава немецкой семьи
со смехом, слегка похлопав себя по животу, который выдавал
предрасположенность к пиву и лакомым яствам.
Тем временем благодаря сноровке полицейских и распорядителей-клоунов, умело направлявших толпу по маршруту, обозначенному металлическими барьерами, огромная колонна экскурсантов продвигалась вперед хотя и медленно, но верно. Карл
отметил, что находится примерно на полпути, за ним было столько же народа, сколько и перед ним. Еще и еще паромы с гроздьями людей продолжали сновать между Бэттери-парком и ЛибертиАйлендом. А откуда-то из-за статуи раздавался гул — это поток тех,
кто выходил после экскурсии, устремлялся, тоже в строгих рамках, установленных клоунами-распорядителями, к пристани.
Как это часто бывает в местах вынужденного скопления
людей, у них завязываются разговоры. Карл оказался притертым к двум женщинам слева от себя, женщинам в возрасте, но
одна постарше, другая помоложе — вероятно, это были мать
и дочь. Карл не сразу сообразил по тому, что они говорили,
которая мать, а которая дочь. Впрочем, говорили они непрерывно и довольно-таки бессвязно.
— Хватит болтать глупости, раз нельзя, значит, нельзя, —
повторяла одна из них, и именно она обернулась к Карлу с вопросом:
— Вы, случайно, не знаете, который час, юноша?
— Нет, — ответил Карл, попытавшись вложить как можно
больше любезности в это короткое словцо.
— Меня тошнит. Если мы будем и дальше плестись, как улитки, меня вырвет, — твердила другая и тоже попыталась тем самым вовлечь в разговор Карла. — У меня начнется рвота, и не
думаю, что молодой человек будет от этого в восторге...
Рвота так рвота, меня это совсем не беспокоит, хотел ответить Карл, но побоялся показаться невежливым и ответил
только улыбкой. Обмен репликами между этими двумя женщинами его забавлял, а иногда ему приходилось и делать усилие, чтобы не прыснуть со смеху.

Матей Вишнек. Экскурсия по статуе Свободы

— Ты не поверишь, у меня камешек в туфле.
— В которой?
— Не знаю.
— Да как же это возможно, Марго?
[123]
— А вот так же.
ИЛ 9/2021
— Если у тебя в туфле камешек, значит, ты его чувствуешь.
Правда ведь, юноша? Если тебя беспокоит камешек в туфле,
логично знать, в которой, ведь у тебя не сотня ног, ты же не
многоножка... Сосредоточься, Марго. В правой или в левой?
Справа соседом Карла был господин с усами и пышными бакенбардами. Он как будто хотел казаться старше, чем был на
самом деле. Карл не дал бы ему больше сорока. Господин нес
большой кожаный чемодан, сильно потертый по углам и явно
побывавший во многих путешествиях. Десятки наклеек на
крышке чемодана свидетельствовали о поездках в разные страны. Карл, пораженный, различил на одной наклейке название
парижского отеля — “Риц”.
— Это не просто отель, это дворец, — сказал господин с бакенбардами, заметив, что Карл не может отвести глаз от чемодана и особенно от этой наклейки.
— Ах, вот оно что! — воскликнул Карл с восхищением, что
доставило очевидное удовольствие господину с чемоданом.
Господин, не без помощи собственных бакенбард, демонстрировал высшую степень уверенности в себе. А по некоторым
его жестам можно было понять, что своим присутствием в числе тех, кто собирался бесплатно посетить статую Свободы, он
обязан исключительно случайности. Всем своим видом он говорил: я только что этим утром прибыл на трансатлантическом лайнере и поторопился навестить статую, поскольку не
могу позволить себе провести в Нью-Йорке более одного дня.
По мере продвижения очереди вход в гигантский, высотой
чуть ли не с саму Miss Liberty, цоколь, казался все чудовищнее,
по крайней мере Карлу. У него было впечатление, что он видит пасть исполинского животного, пасть широко открытую, в
которую плотными рядами втягивались мужчины и женщины,
старики, дети и младенцы. Как будто бы у статуи был час обеда, и она, оголодав, заглатывала всех этих людей, шумных,
взбудораженных и, впрочем, готовых не без удовольствия
предложить себя на съедение.
При этом статуя выбрасывала из другой двери ту же доброхотную пищу. Карл снова почувствовал, как червячок сомнения зашевелился в душе. Что, в сущности, происходило с
экскурсантами там, внутри статуи? Испытав там нечто, они
выходили в прежнем состоянии духа? Или экскурсия совершала с ними метаморфозу? Человек, который переступал по-

[124]
ИЛ 9/2021

рог статуи, оставался прежним при выходе из нее? Или с ним
случалось что-то необратимое, что-то, что может перевернуть всю жизнь — за каких-то несколько десятков минут, проведенных в утробе молоха?
Карл помотал головой, чтобы избавиться от наплыва этих
образов и мыслей. Нет, статуя Свободы не могла быть молохом. Зачем он позволил себе об этом думать? Да и вообще, может быть, это нормально, что люди выходят в некотором роде
преображенными, даже вдохновленными после такой экскурсии, после такого невероятного эмоционального опыта... Карл
принялся успокаивать себя: именно затем, рассуждал он, люди
хотят любой ценой посетить статую, именно затем все, кто попадает в Нью-Йорк и вообще в Америку, стремятся, рано или
поздно, осмотреть статую, приблизиться к ней, выказать ей
свое почтение или просто сказать “hello”.
— Hello, Карл.
Карла глубоко взволновало это нежное “hello”, произнесенное женским голосом. Он инстинктивно поднял глаза
вверх, к голове статуи, которая на секунду-другую стала видна
в лучах солнца, вдруг раздвинувших туман. Кто это сказал?
— Ты что, не узнаешь меня, Карл?
Прожурчавший эти слова голос принадлежал Кларе, а ее
руки оказались в его руках.
— Как это — не узнаю? Узнаю, конечно. Добрый день. Как
ты поживаешь? — забормотал Карл, вызвав у Клары широкую
улыбку, заигравшую в тех же случайных лучах солнца.
— Пойдем, я представлю тебя Маку, — сказала Клара, порываясь выдернуть Карла из того места в очереди, которое
он занимал, чтобы он мог продвинуться на несколько позиций вперед.
Но Карл уперся, как испуганный конь, и не пошел за ней.
Ишь чего, думал он, богатенькие, даже когда водятся с бедными, считают, что у них прав больше, и позволяют себе вещи,
которые обычные люди никогда себе не позволят.
— Нет-нет, я останусь на своем месте, — сказал Карл с достоинством. — Передай мои приветы Маку. Поговорим позже.
— Не очень-то ты меня понял, не очень-то, — процедила
Клара в приливе внезапного гнева, что не помешало ей запечатлеть дружеский поцелуй на щеке у Карла.
Его бросило в краску, потому что взгляды соседей устремились на него и на эту молодую даму без комплексов, которая ставила его в двусмысленное положение.
Клара, посмеиваясь, исчезла в шлейфе тонких и крепких
духов. Карл бросил виноватый взгляд, как бы извиняясь, двум
дамам слева от себя и господину с чемоданом справа. Потом

Матей Вишнек. Экскурсия по статуе Свободы

обернулся к немецкой семье, по-прежнему находившейся у
него за спиной, как будто хотел уверить их всех, что этот преходящий эпизод никак не изменил его отношений с соседями
и не повлиял на его статус в колонне. Ни в коем случае он не
[125]
собирался воспользоваться своими связями, к тому же иллю- ИЛ 9/2021
зорными, с этой молодой дамой, чтобы выиграть несколько
метров очереди и чуть скорее начать восхождение по нутру
статуи. Карл не был уверен, что послание, передаваемое его
взглядами, дошло до адресатов, но ему стало немного спокойнее, по крайней мере, он попытался отвести от себя вину.
Карл уже собрался было обратиться к господину с чемоданом, чтобы объяснить ему, почему появление Клары так его
смутило, но в этот самый миг один из распорядителей-клоунов объявил их группе, что они уже в нескольких шагах от
входа в цоколь статуи.
— Выстраиваемся в колонну по трое, — призвал клоун. —
По трое, пожалуйста. Все по трое. Лестница узкая.
Очередь перестроилась по новым правилам, продиктованным распорядителем-клоуном. Карл очутился между господином с чемоданом и довольно-таки корпулентной дамой,
напомнившей ему Брунельду. У них мгновенно установились
доверительные отношения. Карлу даже показалось, что он
давно знает соседей, что они уже встречались и при других
благоприятных обстоятельствах. Полная дама достала из сумочки веер и объяснила Карлу и господину с чемоданом, зачем ей понадобилось такое оснащение.
— Никогда не знаешь. В солнечный день, бывает, внутри
становится жарко, как в печке. Но сегодня нам повезло. К
счастью, тучки...
Карл почувствовал себя обязанным ответить и уже открыл было рот, чтобы протянуть “да-а...”, вполне, по его мнению, вежливо, без критики, но и без явного одобрения. Однако господин с чемоданом его опередил.
— Совершенно с вами согласен.
— Разве не так? — продолжала полная дама с веером. — Ктото чуть не задохнулся на этой экскурсии. Все-таки мы входим
в металлическую конструкцию, а металл раскаляется быстро.
Хотите яблоко, юноша?
Карла захлестнуло чувство бесконечной признательности. Какая милая дама! Как это она догадалась, что у него сосет под ложечкой, а во рту пересохло? Но почему дама с веером предложила яблоко только ему, проигнорировав
господина с чемоданом? Может, именно из-за чемодана? Да,
конечно, когда видишь в очереди кого-нибудь с таким объемистым чемоданом, сразу приходит в голову, что там есть и

[126]
ИЛ 9/2021

кое-какая провизия. Вот у него, у Карла, нет с собой ничего,
ни рюкзака, ни сумки, ни хоть какого-нибудь пакетика. Не
так-то трудно было заметить — стоит окинуть его беглым
взглядом, — что у него в карманах ветер, полная пустота.
— Большое спасибо, — сказал Карл. — Вы спасете мне жизнь.
Я так спешил сегодня утром на пристань, чтобы не опоздать к
парому, что совершенно забыл позавтракать.
— Ах, бедняжка, — проговорила дама, доставая из сумки
второе яблоко и спрашивая публику вокруг себя: — Кто еще
хочет яблоко?
Карл чуть не потерял голову от такой щедрости, показавшейся ему избыточной, и не отдавал себе отчета, что находится уже перед долгожданным входом, что вот-вот проникнет в
нутро статуи Свободы. Только когда, подхваченный толпой, он
взошел на первые ступени, почти машинально, просто следуя
за впереди идущими, его вдруг осенило: во-первых, он никогда
не ел такого душистого и сладкого яблока, а во-вторых, он наконец-то вступил в самое символическое место Америки.
Карл был не в состоянии понять, сколько времени протекло
с момента, когда он сошел с ferry на Либерти-Айленд, до момента эйфории, когда по-настоящему началась экскурсия по статуе.
Прошло ли около часа или два часа, а может, и больше? Только
чувство голода, слегка утоленное яблоком, давало какие-то ориентиры во времени, проведенном в очереди. Всех посетителей,
вошедших одновременно с Карлом в цоколь статуи, пронизала
дрожь удовольствия, смешанного с некоторой тревогой.
Еще один распорядитель, одетый на сей раз строже, в полицейскую форму, предупредил публику, что подъем чреват
трудностями.
— Дамы и господа, предупреждаю, если вы страдаете клаустрофобией, подумайте хорошенько, прежде чем вступить
на эту винтовую лестницу... Дамы и господа, примите во внимание это предупреждение... Если у вас клаустрофобия, еще
не поздно передумать...
Распорядитель объяснил далее, как бы обращаясь к каждому в отдельности, что подъем требует значительного физического усилия и что лицам в возрасте или имеющим проблемы
с сердцем настоятельно рекомендуется от подъема воздержаться.
— Внимание! — призвал он. — Как только вы вступите на
винтовую лестницу, вы не сможете ни повернуть обратно, ни
обогнать впереди идущих. Каждому придется соблюдать свое
место...
В нескольких метрах от этого распорядителя еще один
гид прилагал усилия, чтобы приглушить тревожные ощуще-

Матей Вишнек. Экскурсия по статуе Свободы

ния, и приподнятым тоном сообщал информацию о размерах
тех или иных частей статуи.
— Длина правой руки — двенадцать метров восемьдесят
сантиметров. Указательный палец — два метра сорок четыре
[127]
сантиметра. Голова по вертикали — четыре метра сорок сан- ИЛ 9/2021
тиметров. Нос — один метр тридцать семь сантиметров...
— И правда громадина, — сказала дама с веером.
Ни Карл, ни господин с чемоданом не смогли выдавить из
себя подобающие слова. Тяжелое молчание установилось в холле. Экскурсанты поняли, что подъем, по сути дела, не обещает
чего-либо интересного. Смотреть тут было нечего, и только дети нашли себе развлечение — считать ступеньки. Но по прошествии получаса даже самые бойкие устали от этой игры, потому
что их ряд двигался слишком медленно. Если приходится долго
ждать, чтобы добавить к счету одну ступеньку, игра теряет притягательность и превращается в тоскливое ожидание.
— А сколько всего ступенек? — спросил плаксивым голосом
один из немецких отпрысков. Продвигаясь в плотном, тесном
ряду, ползшем со скоростью улитки по нутру статуи, одолевая
триста пятьдесят четыре винтовые ступеньки, люди теперь
тосковали по атмосфере снаружи, где ожидание было куда как
приятней, воздух чище, а пространство почти бесконечное. Лестница, которая вела по спирали в голову статуи, встретила их
не очень-то приветливо: плохим освещением и россыпью всякого рода мусора. Разные бумажки и объедки валялись на ступеньках, бестрепетно брошенные тысячами людей, вероятно,
ожесточенных теснотой и ощущением, что они пленники. К тому же носы морщились от вони, докучавшей все сильнее. И никто не мог бы сказать, исходила ли она от самого здания или от
набившей его массы тел.
— Ну и амбре у этой статуи...
Шутливая ремарка человека, который попытался хоть
чуть-чуть оживить атмосферу, вызвала не более двух-трех невнятных откликов.
— Идите себе, не такие уж мы невезучие, там начался ливень, — произнес старик, державший за руку девочку шестисеми лет.
Карл, по-прежнему стиснутый между дамой с веером и господином с чемоданом, чувствовал себя на редкость хорошо,
как будто нашел приемных родителей. В конце концов, мне и
правда повезло, размышлял он. Если бы меня застиг дождь, я
бы промок до мозга костей и, кто знает, может быть, простудился бы и вернулся домой больным...
Глухие звуки порывами донеслись снаружи, как будто ктото повторял на ударных свою партию то громче, то тише.

[128]
ИЛ 9/2021

— Неужели это дождь? — спросила дама с веером, энергично обмахиваясь, очевидно, для того, чтобы разогнать неприятный запах.
Подтверждение ее слов донеслось до Карла гулом голосов,
шедших снизу и передававших весть из уст в уста: да, природа
разбушевалась. Настоящая буря разыгралась над Либерти-Айлендом, и паромы перестали курсировать. Статуя в один миг
превратилась в гостеприимный приют для посетителей, которым посчастливилось вовремя в нее войти. А остальных — бедолаг, заблокированных между пристанью и входом в статую, — поливало теперь потоками воды!
Едва дойдя до тех, кто находился в голове у статуи, информация о ливне была опровергнута другой информацией, поднявшейся тоже снизу и довольно быстро. Ничего серьезного
на острове не произошло. Просто-напросто пролилась тучка
и освежила воздух к вящей радости тех, кто находился на центральной аллее. Что же касается шумов, похожих на барабанную дробь, это был вовсе не стук капель о металлическую обшивку статуи, а звук шагов. Из-за наплыва публики открыли
доступ к пожарной лестнице, которая была наверняка металлической. А может быть, стуком отдавались шаги тех, кто,
дойдя до головы статуи, теперь поднимался к факелу...
— Вот оно: не меч, а факел!
Карл невольно произнес свою мысль вслух. Но никто вокруг не выказал удивления.
— Я тоже когда-то думал, что факел — это на самом деле
меч, — сказал господин с чемоданом.
— И у меня такое впечатление, что сегодня я видел меч, —
подхватил отец немецкого семейства.
— Нет-нет, у нее всегда в руке был факел, — возразил дедушка, пришедший на экскурсию с внучкой.
— Стопроцентно факел, — прозвучал еще чей-то голос.
— Кто за факел, кто за меч? — со смехом сказал кто-то, шедший на три-четыре ряда позади Карла.
— Я за меч, в этом больше доблести, — заявила дама с веером.
— В том, что вы говорите, нет никакого смысла, — откликнулся кто-то двумя-тремя рядами выше. — Факел — он факел и
есть, и был таким с самого начала — факел свободы, который
освещает мир.
Этот обмен репликами утешил Карла. Несколько сгладилось чувство вины из-за того, что он засомневался относительно того, какой предмет держала статуя в правой руке. Но
ведь и у других тоже не было в этом уверенности. Так что у него нет никаких причин стыдиться своих сомнений. К тому же
теперь его беспокоило другое: его стало неудержимо клонить

Матей Вишнек. Экскурсия по статуе Свободы

ко сну. Видимо, он не понимал, что накопилась усталость и
что неплохо было бы в этот воскресный день отоспаться. Но
он предпочел посетить Статую и теперь просто засыпал стоя,
норовя прислониться головой к металлической стене.
[129]
Чтобы побороть усталость и тяжесть ожидания, Карл то- ИЛ 9/2021
же начал, как большинство поднимающихся, считать ступени. Но дойдя до цифры шестьдесят, сник: игра была слишком
уж монотонной. Прежде чем он успевал зафиксировать в уме
следующую цифру, из памяти улетучивалась предыдущая...
Ну что же, сказал он себе, чем считать ступеньки, буду лучше считать секунды между ступеньками.
Карл вовлек в игру детей немецкой семьи. Он называл цифры по-английски, а дети подхватывали их по-немецки. Карл постарался придать игре эффект напряженного ожидания. Шестьсот пятьдесят шесть секунд ждем первую ступеньку... уф,
многовато... четыреста пятьдесят восемь ждем вторую... семьсот тридцать три — третью... пятьсот пятьдесят пять — четвертую... двести восемьдесят девять — пятую. Вот это да! Вот это
победа!
— Мы пошли быстрее! Быстрее! — закричали дети, а взрослые с энтузиазмом забили в ладоши.
Но потом наступило разочарование — Карлу и детям пришлось сосчитать до пятьсот пятидесяти пяти, прежде чем
вступить на шестую ступеньку.
— Во всем есть свой смысл, — сказал господин с чемоданом. — Вернулось число пятьсот пятьдесят пять.
Игра скоро сошла на нет. То, что поначалу развлекало, надоело от повторения, и Карл первым бросил бессмысленный
счет. Чтобы подняться со ступеньки на ступеньку, то есть сантиметров на пятнадцать, приходилось ждать от трех до десяти минут, что не вызывало особого восторга. Карл, преодолевая неловкость, придумал для детей и для себя новый способ
ожидания: сжиматься в комочек, садиться на свою ступеньку
и сидеть, пока не начнется подъем на следующую. А поскольку его одолевала дрема, в полусне он завел разговор напрямую со статуей.
— Я иду, милая статуя, иду... Не сердитесь на меня, просто
быстрее не получается.
— Иди-иди, Карл, — отвечала статуя. — Я припасла тебе
местечко в моей голове, в короне. Но, может быть, ты хочешь
подняться и в факел?
— Хочу. Именно туда я хочу попасть и побыть там подольше, посмотреть оттуда, сверху, вокруг...
— Да, Карл, да, это возможно... Я слышала, что ты хороший мальчик, много работаешь, помогаешь родителям, хотя

[130]
ИЛ 9/2021

отец у тебя настоящий тиран. Ты по праву заслуживаешь, чтобы твои сны осуществились. И я знаю, какие чувства ты питаешь ко мне.
— Ах, какой у вас красивый голос, милая статуя... Надеюсь,
вы не очень обиделись на меня за то, что я ненароком принял
ваш факел за меч. Это потому, что в Европе статуи обычно делают на один лад. Если видишь персонажа верхом на коне, и
тот и другой в бронзе, почти наверняка в правой руке у всадника будет либо меч, либо знамя.
— Знаю, Карл, знаю. Только здесь все по-другому, я никому
не угрожаю мечом, я несу всем свет. И все-таки ты ошибся
только отчасти...
— Как так, госпожа Свобода?
— Гм... Раз уж ты такой благородный и чистосердечный, я
тебе кое-что покажу. Пойдем со мной...
— Это невозможно! Бросить место в очереди? А что скажут люди? Не хочу, чтобы меня считали ловкачом. Я всегда
презирал таких, которые в очереди к какому-нибудь окошечку или на прием к какому-нибудь чиновнику не гнушаются ничем, лишь бы проскочить побыстрее, не соблюдая никакого
порядка.
— Да, Карл, как я тебя понимаю! Но не беспокойся, я не собираюсь оказывать тебе предпочтение, хотя и питаю к тебе
особую симпатию. Я просто хочу тебе кое-что показать — потайной коридор. Смотри, вот эта дверь ведет в служебный коридор. Коридор соединяет лестницу, по которой поднимаются посетители, с лестницей, по которой они спускаются. И
вот здесь, между двумя лестницами, что ты видишь?
— Вижу две двери рядом, металлические, поржавевшие.
— Браво, Карл... А теперь прочти, пожалуйста, что написано на двери слева.
— Служебная лестница к факелу.
— А теперь прочти, что написано на двери справа.
— Служебная лестница к мечу.
— Ну как?
— Невероятно.
— Вот видишь?
— Значит, это правда? Значит, есть и меч, который вы
иногда показываете. Значит, я не ошибся, когда увидел его с
парохода. И другие, которые его увидели, не ошиблись. Я
ведь, знаете ли, говорил об этом кое с кем из соседей.
— Теперь ты все понял, Карл. Значит, тебе решать. Если
ты больше хочешь посетить руку, в которой я держу меч, пожалуйста. При условии, что ты никому ничего не скажешь. В
этой стране, Карл, правда — это то, что видит большинство.

Матей Вишнек. Экскурсия по статуе Свободы

По Карлу полоснул яркий свет, и Карл открыл глаза. На
миг в голове мелькнуло, что он оказался под факелом в руке
Miss Liberty. Но на самом деле это клоун-распорядитель пробирался с зажженным фонарем среди людей, почти все они
[131]
спали, скорчившись, на ступеньках.
ИЛ 9/2021
— Просыпайтесь, просыпайтесь! — кричал клоун-распорядитель. — Так нельзя, идите! Кто это будет делать за вас, а? Давайте-ка, молодой человек, еще на ступенечку вверх... Вы уже
почти у подножья статуи, на первом уровне. Осталось немного.
Но если кто раздумал, мы можем вас направить к лестнице,
по которой спускаются. Если кто устал, мы даже советуем выбрать спуск... Вы понимаете, дама, что я говорю или нет?
Карл поднялся, ошалелый, и механически шагнул еще на
одну ступеньку, оказавшись на площадке. Никто из соседей не
выказал восторга, напротив, вокруг были призраки, и двигались они еле-еле. Редко кто мог открыть глаза, на ходу люди
клевали носом, опираясь друг на друга, иногда сталкиваясь, а
некоторые приноровились посапывать, даже когда надо было
сделать еще шаг.
Что же произошло с того момента, как Карл бросил считать ступеньки, до того, как клоун-распорядитель объявил,
что они достигли первого уровня?
Собственно, было неважно, что произошло, сколько протекло минут или часов, важно было одно: Карл преодолел
первый этап, покорил цоколь статуи, теперь ему предстояло
начать подъем уже внутри монумента.
Клоун-распорядитель, не переставая, тряс и будил публику,
сомнамбулически передвигавшуюся по площадке, резко сужавшейся, так как винтовая лестница пропускала людей только по
одному.
— Давайте, давайте, открывайте глаза, двигайтесь! Все
идет хорошо... Вы оставили позади цоколь. Теперь вы на
уровне ноги. Однако мы не советуем вам продолжать. Солнце
скоро зайдет. Лучше подумайте о возвращении, последний
паром отходит в двадцать часов.
— Что же нам делать? Пойдем дальше?
Карла снова шокировали слова Клары. Эта особа обращалась к нему, как если бы они были лучшие друзья, хотя на самом деле виделись они всего один раз, и не при самых приятных обстоятельствах. Карлу захотелось напомнить ей об
этом, чтобы раз и навсегда прояснить характер их отношений, но не успел он открыть рот, как увидел две огромных
слезы на щеках девушки. К тому же по лицу ее было заметно,
как сильно она устала и чем-то огорчена.
— А где твой жених? — спросил Карл.

[132]
ИЛ 9/2021

— Он меня бросил, — со вздохом ответила Клара. — Он
пришел в ярость, когда увидел, что те, кто заплатил за лифт,
имеют преимущества и на посещение факела.
Вот оно что, подумал Карл, это объясняет все. Вот почему
тем, кто решил подниматься пешком, приходится столько
ждать... Гм... Обеими руками Карл бережно отер слезы с лица
девушки. Что-то в нем дрогнуло, он почувствовал себя похитителем жемчуга.
— Понимаю, что он был в ярости, но это не причина тебя
бросать...
— Вообще-то его арестовали...
— Как?! — воскликнул Карл. — Как это может быть? Как
можно арестовать кого-то в статуе Свободы?
— Значит, можно. Он пошел подать рекламацию и, наверное, поругался там с ними.
Все как подстроено, подумал Карл. Стоит встретить эту
девушку, и обязательно случится что-то пренеприятное.
Карл с неприязненным чувством вспомнил истерические
крики своего дяди Якоба и как безжалостно его выкинули из
дядиного дома и с предприятия только за то, что он, Карл, однажды в воскресенье нанес визит Кларе и засиделся за разговором больше, чем полагалось. После этого события жизнь
Карла в Америке изменилась и стала не в пример тяжелее,
сложнее и унизительнее...
— Я не знал, что тут есть бюро по рекламациям, внутри
статуи...
— И я не знала, — со вздохом откликнулась Клара, сморкаясь. — Но уже час, как Мак туда зашел, к полицейским, и я не
знаю, что делать.
— Ладно, — сказал Карл, — давай попробуем вежливо спросить, что происходит... И не плачь, толку от этого мало, да
еще рискуешь разозлить наших клоунов. Дыши нормально и
возьми себя в руки, чтобы объяснить потолковее, что случилось.
Карл пошел вслед за Кларой по длинному металлическому
коридору, который упирался в две двери.
— Это здесь, — сказала Клара.
Поскольку коридор был плохо освещен, Карлу понадобилось не меньше минуты, чтобы различить надписи на дверях.
Когда все стало ясным, он обнял Клару, прижал ее к груди,
согревая, и по слогам прочел обе надписи:
— Ре-кла-ма-ци-и по фа-ке-лу. Ре-кла-ма-ци-и по ме-чу.

Эмилио Карбальидо
[133]
ИЛ 9/2021

В тот день,
когда сбежали львы
Фарс в трех действиях
Перевод с испанского и вступление Алексея Гришина

Мастер
Двадцатилетняя, никому (ну, почти никому) не известная Сабина Берман1,
чтобы занять место, указанное в железнодорожном билете, должна была
пройти через вагон-ресторан и, заметив среди посетителей Карбальидо,
поздоровалась с ним на равных, и даже “с вызовом”.
— Привет, Карбальидо! Ты выглядишь как на фотографиях с контртитулов из своих книжек. Серьезно!
— Привет, Берман! Присаживайся. Я напечатаю тебя, в антологии. Мне
передали несколько твоих вещей. А как же нехорошо выглядят грешницы!
Сказав это, он посмотрел на нее хитрющими глазами и прищурился,
чтобы смутить и чтобы почувствовала, кто, черт возьми, она рядом с Мастером. Будущая знаменитость тем не менее и не подумала смущаться.
© Fondo de Cultura Econоmica, 2003
© Алексей Гришин. Перевод, вступление, 2021
1. Сабина Берман (р. 1955) — драматург; режиссер театра и кино; журналист, ведет авторскую программу на мексиканском телевидении. Ее роман
“Женщина, нырнувшая в самое сердце мира” стал бестселлером. По ее сценариям сняты фильмы Альфонсо Куарона и Алехандро Гонсалеса
Иньярриту. Воспоминания об Эмилио Карбальидо напечатаны в
“Эксельсьор” и в журнале “Трамойа” (Tramoya, Abril/Junio, № 95, 2008).

[134]
ИЛ 9/2021

— Карбальидо, а когда ты отпустишь мне мой грех? Через несколько
минут или через несколько дней? Когда ты меня простишь за то, что я ученица Аргуэльеса?
На это Карбальидо просто рассмеялся. Ни для кого не было секретом,
1
что с Уго Аргуэльесом он соперничал с молодости. Все “красные линии”
были сняты. Она стала расхваливать его “Розу с двойным ароматом”, которую успела посмотреть дважды, хотя пьесу только что поставили. Потом задала важный для себя вопрос: что он делает с текстом, как у него получается, что зритель смеется, а через секунду переживает, опасаясь как бы не
случилось чего-нибудь плохого с вымышленным персонажем, и, еще через
секунду, — снова смеется. И так без передышки до самого финала...
Карбальидо заказал две текилы с вустерским соусом. Этот коктейль назывался “Нефтью”. Под “Нефть” они проговорили до самого Монтеррея, куда, как оказалось, и он и она ехали на один и тот же театральный фестиваль.
Обсудили множество разных тем. Поезда ходили тогда медленней. Добравшись до гостиницы, расстались: она, после семи порций “Нефти”, отправилась в постель, Карбальидо — на прогон фестивального спектакля.
Встретились на следующий день — на банкете, устроенном в вестибюле шикарного отеля. Мастер, как и в поезде, сидел в одиночестве и снова
пригласил ее за свой столик. Рядом, как будто вырвавшись из голодного
края, шумная компания критиков и театральных деятелей до изнеможения
объедалась и обпивалась на казенный счет. Глядя на них и как бы возвращаясь к ее вопросу, как надо работать с текстом, он дал ей совет.
— Смотри. Смотри внимательно. Бери на карандаш. Пишущий и то, о
чем он пишет, неразрывны; никогда не разрывай этой связи, — наклонившись к самому уху, тихо добавил: — Те, что привыкли закусывать лангустами за счет казны, превращаются в дворню.
Эта проблема ее не интересовала. Но таким был первый урок, взятый у
Карбальидо, и она его запомнила.
Через три года дружба, завязавшаяся между ними, подверглась испытанию, когда талантливый театральный режиссер, уже заявивший о себе (в
том числе склонностью к эксперименту), разыскал Мастера, чтобы сообщить ему, что Национальный институт изящных искусств принял решение
поставить “В тот день, когда сбежали львы”. По мнению режиссера, пьесу
выбрали только потому, что автор с именем. Сработало имя, а весь пороховой заряд, заложенный в пьесу изначально, давным-давно выветрился.
— Ну, и как быть? — спросил Карбальидо. Пьеса действительно была
написана им давно.
— Приходи на репетицию. Один начинающий драматург переделал
концовку. Посмотришь, что получилось.

1. Уго Аргуэльес (1932—2003) — драматург, киносценарист, театральный режиссер, педагог.

1. Хуан Вийоро (р. 1956) — мексиканский писатель с мировым именем; в
“ИЛ” опубликован его рассказ “Койот” в переводе Надежды Мечтаевой
(2019, № 6).

[135]
ИЛ 9/2021

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Карбальидо пришел. Войдя в зрительный зал и увидев Сабину Берман,
приветливо помахал рукой. В горле у нее пересохло. “Начинающим драматургом” была она. Софиты вспыхнули, осветив сцену, на которой стоял...
Карбальидо! Те же самые, что и у находившегося в зале, широкие брюки, рубашка из джинсовой ткани, вельветовый пиджак, растрепанные волосы...
Минут пять настоящий Карбальидо с удивлением рассматривал своего
двойника, потом улыбнулся. В финале двойник упал в парке Чапультепек,
изрешеченный пулями полицейских.
— Супер! — так, одним словом, Мастер оценил увиденное.
Страхи Сабины Берман оказались напрасными. Он не страдал болезнью
с красивым названием “сальеризм”. Более того, считал, что любое произведение, написанное для театра, — “открытая система”, допускающая развитие. Здесь сразу нужно сказать и о “пороховом заряде”. Мне не составило большого труда найти фотографии, свидетельствующие, что выпускники
одного из театральных училищ Мексики выбрали пьесу “В тот день, когда
сбежали львы” для своего дипломного спектакля, показанного в 2013 году.
Значит, пороховой заряд никуда не делся. Пьеса востребована.
Мастера не стало в 2008 году. На его смерть откликнулись очень разные люди. Очередной номер основанного им театрального журнала “Трамойа” (“Подмостки”) целиком состоял из этих откликов. Кто-то сосредоточился на его творчестве, а кто-то вспомнил о нем, как о человеке. Хуан
1
Вийоро вспомнил, как впервые пришел к нему в гости. Карбальидо сначала накормил его, потом показал дом; поднялись в кабинет. По соседству
жил Висенте Леньеро, тоже очень достойный драматург. “Висенте, — пояснил Карбальидо, показав на окна соседа, — работает не покладая рук. Я
не ухожу отсюда, пока там не погасят свет. Поэтому и написал так много...”
Он ушел очень по-своему. Его не видно ни в зрительном зале, ни на сцене, но в воздухе витает его улыбка. — Так закончил свое эссе Хуан Вийоро.
Мастер любил античность. Как знать, может быть, эта улыбка принадлежала когда-то Аристофану?
В “Медузе” Карбальидо оставил персонажам легендарные имена: Персей, Андромеда, Полидект... Они живут в логике мифа. Какими бы ни были
их действия (вольные и невольные), свершается судьба, и даже олимпийские боги не могут ее изменить. Персей — полубог. Он рожден от смертной
Данаи и Зевса, оплодотворившего ее золотым дождем. Даная — дочь Акрисия, царя Аргоса, которому оракул предсказал, что он будет убит внуком. Естественно, предпринимаются все меры, чтобы внук не появился на свет. Но
что может смертный против Зевса? Ребенок родился. Акрисий сбросил Данаю вместе с младенцем в море в заколоченном ящике, а волны вынесли их
на берег в царстве Полидекта на острове Сериф...

[136]
ИЛ 9/2021

Всё как у греков. Так и должно быть. Сюжет изменить нельзя, поскольку миф — это не литературная игра, а сама жизнь, подлинная чудесная реальность. Но, обрастая новыми подробностями, в том числе вполне “аутентичными”, позаимствованными из других мифов, повествование незаметно
становится авторским. Героический миф, став поводом, чтобы поразмышлять о богах и героях, заставляет переосмыслить мифологию, определяющую сознание и бытие современного Человека. Сложно? Да, требует интеллектуальных усилий. Тем не менее окупается. Рамка классического мифа
делает нас более дальнозоркими, позволяет дойти до самой сути... до оснований, до корней, до сердцевины.
1
“Медуза” в творчестве Карбальидо стоит особняком . Но в “Часовщике
из Кордовы” Судьба тоже играет человеком. А в “Ориноко” две актрисы
(Мина и Фифи), плывущие на полугрузовом потрепанном речном пароходике, вдруг обнаруживают, что кроме них на судне никого нет. Судном никто не управляет. На вопрос “что делать”, Мина предлагает кричать, звать
на помощь... Но судоходство на реке слабое, берегов почти не видно. Получается, что выхода нет, остается лишь потонуть. Фифи не согласна.
— Как это выхода нет? Какая чертова премудрость нужна, чтобы
повернуть старое ржавое корыто? То, что делал этот недоумок рулевой,
могу взять на себя я. В одну сторону так, в другую — так... и готово.
Трудней управлять автомобилем.
— Но ты не умеешь управлять автомобилем.
— Потому и не умею, что трудней. А крутануть штурвал, что в этом
2
такого? Все получится. Увидишь .
Штурвал здесь — колесо Фортуны. Фортуна — одно из имен капризной, непредсказуемой Судьбы...
Говорят, что дьявол — в подробностях, в мелочах. Знал ли он это идиоматическое выражение? В любом случае мелочей для него не существует.
В спектакле по пьесе “В тот день, когда сбежали львы” обыгрывается дерево, на которое актер должен взбираться пулей, и Карбальидо не только
специально напоминает об этом в ремарке, но и советует спрятать за деревом удобную лестницу. В том же спектакле — в сцене на озере — полицейские передвигаются на лодках. Он сам придумывает, как это сделать
технически, и просит не забыть, что от этой бутафории актерам придется
избавляться, когда лодки будут “тонуть” и переворачиваться. В “Ориноко”
предусматривает запасную реплику на тот случай, если режиссер не найдет актрису с фигурой, соответствующей задумке драматурга. В “Фотогра-

1. Ни на одну другую пьесу Эмилио Карбальидо не затратил столько времени. Она датирована таким образом: 1948—1958. И это притом, что обычно
работал он на удивление быстро.
2. Эмилио Карбальидо. Ориноко. — “ИЛ”, 2019, № 6, с. 171.

фии на пляже” у него особое требование к одежде, которая должна быть
по моде разных лет, включая, разумеется, и “последний писк”. А однажды
он появился на репетиции с хронографом, чтобы точно измерить длительность пауз между репликами...
Карбальидо — универсальный писатель, так же как и его персонажи.
Обладая мощнейшим воображением, он не нуждался в громких “измах” и
литературных манифестах. Ему казалось, что если пишешь искренне, то все
остальное само встанет на место. Он не считал, что художник должен программно нацеливать себя на обличение социальной несправедливости,
быть ангажированным. Ему принадлежат слова о том, что правду нужно доносить, не изменяя чувству прекрасного, не срываясь в дидактику. Это — в
теории. А в жизни всегда занимал предельно честную гражданскую позицию. Поэтому “политический театр” у него проступает крупным планом не
только в таких пьесах, как “Короткий день ярости” или “Акапулько по понедельникам”.
Пьесу “В тот день, когда сбежали львы” он назвал фарсом. Но в художественную форму заявленного буффонадного (несерьезного) жанра
встроена публицистика.
Вот такой он, Карбальидо! Мастер неисправимо ироничен и в то же
время — всегда серьезен.

[137]
ИЛ 9/2021

Посвящается Росарио Кастельянос

Тетя
Соседка
Ана
Плохо одетый Мужчина
Преподаватель военизированного учебного заведения
Девушка
Годинес
Лопес Велес Хэрардо
и еще 10 или 20 детей
Обезьяны (две)
Медведи (два)
Львы (два)
Сеньора
Полицейские
Прохожие
Фоторепортеры
Лейтенант полиции
Сыновья Сеньоры

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Действующие лица

События происходят в районе парка Чапультепек и в самом
парке. Осень 1957.

[138]
ИЛ 9/2021

Ремарки к театральной постановке

1

Сценограф должен придумать максимально выразительные,
но в то же время простые декорации, поэтому в поворотном
круге нет необходимости. Его применение отпадает еще и по
той причине, что в большинстве эпизодов пьеса нуждается во
всей ширине сцены. Лишь на острове деревья создают разобщенность сценического пространства.
Кот должен быть загадочным, вымышленным и ни при каких
условиях не живым.
Лебедь должен быть гротескно поэтичным, утонченным, вызывающим в памяти реминисценции с Павловой и Чайковским.
Для смены декораций лучше подойдут колосники. Если они
отсутствуют, можно использовать ширмы с нарисованными
на них деревьями. Оформление заднего плана: кругорама или
голубое полотно. Дерево, обыгрываемое в спектакле, нужно
сконструировать так, чтобы взбираться на него было просто.
Для этого можно, например, спрятать за ним лестницу.
Чтобы львы выглядели внушительно, на каждого потребуется
по два актера. Клетки на бегунках.
Картины отделяются одна от другой изменением освещения
или затемнением. Занавес при этом не используется ни в коем
случае.
Видео к интермедии “Один день со львами”: в идеале цветной
анимационный фильм. Почти идеально: игровой фильм в цвете. Можно проецировать и неподвижные кадры — цветные
рисунки или фотографии.
Бой на озере: после завершения предыдущей картины шесть
полицейских пройдут к озеру. Все они несут широкое голубое
полотнище. Тем временем Лопес Велес и громкоговорители
исчезают. Полотнища, которые на заднем плане переносят из
одного конца сцены в другой, постоянно встряхивая и заставляя образовывать волны, символизируют воду. Лодки держатся на весу находящимися в них людьми с помощью наплечных
лямок, для ног сделаны прорези. Нужно предусмотреть необходимость покинуть тонущие лодки.
Вспышки света, освещение и лучи прожекторов нарочито
мощные, неестественно яркие, разных цветов и оттенков, но
персонажи всегда видны отчетливо — в том числе в темноте.
Актриса, исполняющая роль Соседки, должна иметь в виду: Соседка действительно любит Тетю. То, что у нее в голове промелькнула мысль о доме, завещанном не ей, второстепенно.
Она вела себя благородно, не преследуя личного интереса.

1. Впервые эта пьеса была поставлена в Гаване в июне 1963 г. на сцене театра “El Sоtano” режиссером Франсиско Морином при содействии “Дома
Америк”. Музыку к спектаклю написал Леонардо Веласкес. (Прим. автора.)

Действие первое

Через балконное окно видно: Тетя — в своей постели;
Соседка, стоя рядом, смотрит на нее.

Тетя. Ай, ай!
Соседка. Очень больно?
Тетя. Боль ужасная. Прихватывает спину, с судорогой отдает в плечи и впивается в суставы; отпускает и снова колет уже в сердце. Отступает, но вдруг начинает стучать в
висках и прошибает холодным потом.
Соседка. Такое встречается редко.
Тетя. У меня это с четырнадцати лет. Анита!
Голос Аны (из другого помещения). Почти готов!
Тетя. В горле все уже пересохло. Если она не принесет сейчас этот чай, опять начнется сердцебиение.
Соседка. По мне так нет ничего лучше, чем отвар корня
игуаны. Желтый лист, солосучиль, святая трава — все
это ни о чем! Один из моих дядей буквально умирал от
астмы. Корень его вылечил.
Тетя. У меня нет астмы.
Соседка. После того как я родила своего пятого, стала болеть поясница. Не проходила до тех пор, пока не начала
пить корень. Божественное средство! Даже похожего
ничего нет на корень игуаны.
Тетя. Анита!
Соседка. Я слышу, как она разговаривает.
Тетя. У барышни с головой не в порядке. Она всегда разговаривает сама с собой.
Соседка. Я посадила сейчас своего третьего в автобус. Отправила в школу, чтобы не побил кому-нибудь стекол.
Парень такой вредный...
Тетя. Даже здесь слышно, как орет, когда его охаживают.
Соседка. Тот, что орет, — четвертый. Я его привязываю, и
он орет, чтобы мне досадить.
Тетя. Его как-нибудь съедят крысы.
Соседка. Нет. Они его кусают, но не едят.
Тетя. Солнце уже выглядывает из-за цистерны. Значит, семь
часов.
Доносятся вопли ребенка.

Соседка. Вот, пожалуйста, уже орет! Ничего — перебьется.

[139]
ИЛ 9/2021

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

1

Вдалеке начинают звонить колокола.

[140]
ИЛ 9/2021

Тетя. Ана! Уже звонят ко второй мессе! Оглохла, не отвечает. Скоро солнце будет слепить в глаза. Задерни мне занавески.
Соседка. Да, конечно. С удовольствием. (Задергивает занавески.)

2
В кухне. Ана ласкает кота.

Ана. Котик красивый. Но очень грязный. Весь в золе. Я тебя
глажу, и пальцы у меня становятся серыми. А лапки холодные. Угли в плите почти остыли, уже отдали свой
жар. Сейчас моя тетя будет кричать, чтобы я принесла
ей чай, а потом потребует, чтобы пошла к мессе. Сама
она пойти не может. Соседка приносит ей разную траву.
Не понимаю, откуда она знает столько всяких трав: трава цыпленка, олений глаз, корень игуаны. И почему названия стольких трав связаны с животными?
Голос тети (из комнаты). Анита!
Ана. Уже несу! Вчера вечером тебя звала очаровательная
кошка, трехцветная, с голубыми глазами. Но ты еще
слишком мал, чтобы заводить невесту. После мессы пойду на рынок. Веди себя тихо. Иначе моя тетя тебя обнаружит и вышвырнет на улицу. Вон там у тебя коробка с
золой. Чтоб не пачкал плиту. И не шуми. А то придется
жить на улице. Сначала ты должен подрасти, стать настоящим котярой, чтобы никто не мог с тобой справиться. Тогда ты сам подерешь любого кота, надумавшего отбить у тебя невесту.
Голос тети (из комнаты). Анита!
Ана. Получит она свой чай. Не буду ей отвечать. Как же мне
не хочется идти на рынок. Зеленщицы сплетничают... И
этот продавец сыра со своей женой. Не думаю, что люди
ведут себя так на самом деле. Хотя кто знает. Но зачем же
кричать на каждом углу? Ты ведь не станешь одним из
тех котов, что бегают с воплями по крышам и творят
ужасные вещи. Хотя... я не хочу тебя чего-либо лишать...
Орет ребенок.

У старшего сына соседки глотка луженая. Иногда слышу,
как он кричит и кричит не переставая и несет что попа-

ло, причем хамит не кому-нибудь, а просто так, ради удовольствия — он там один в патио.
Вдалеке звонят колокола.

Голос тети. Ана! Уже звонят ко второй мессе!
Ана. Когда же закипит вода, чтобы заварить чай... Должно
быть, очень тяжело жить так, как живут все эти люди. Я
бы не смогла. Даже никогда и не хотела. Или хотела совсем чуть-чуть. Прорва времени. Но иногда вспоминается так ясно. С годами многое забываешь... Десять, двадцать, сорок лет исчезают в дыму. И вдруг: вот они, эти
годы, — подул ветер. В одно утро, проснувшись, вижу себя как наяву на кирпичном полу в своем доме. Я ползала
на четвереньках, и мне было, наверное... два года. С тех
пор прошло шестьдесят пять лет. Теперь забываю, что
случилось только что, зато вспоминаю случившееся давным-давно. Вчера купила тебе обрезки мяса и забыла
про курицу для тети.

[141]
ИЛ 9/2021

Вода закипает и выплескивается из чайника.

Ума не приложу, как такое могло получиться, ведь я так
люблю курицу. Жаль, потому что осталось только для
нее. Я готова есть курицу каждый день. А ей, наоборот,
уже надоело. Ну, я пошла в церковь. Веди себя хорошо.
Не плачь. Не испачкай свой бант.
Входит Тетя.

Тетя. Ана, это кот!

Умница! (Идет к плите.) Я уж подумала, что ты умерла.
Жду не дождусь чая, а девочка играет с котом. Чье это
животное?
Ана. Кот очень чистый.
Тетя. С бантом! Ана, чей этот кот? Не обманывай меня.
Ана. Он безобидный. Он был совсем маленьким, его оставили снаружи...
Тетя. Но этот кот жил здесь, в моем доме!
Ана. От него нет никакой грязи. Смотрите, какой красавец...
Тетя. Дай сюда. (Насильно вырывает кота из рук.)
Ана. Так ему будет больно!
Тетя. Понятно, откуда запах мочи, если это четвероногое
повсюду оставляло лужи. Зверюга царапается!

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Ана громко вскрикивает и пятится, схватив в охапку свое животное.

Появляется Соседка.

[142]
ИЛ 9/2021

Соседка. Что случилось?
Тетя. Здесь это животное. Без моего ведома.
Соседка. Какой огромный кот, и такой толстый.
Ана. Отдайте моего кота!
Тетя. Только этого не хватало. Не царапай меня, зверь, или
я сверну тебе шею!
Ана. Он не царапается, он очень добрый. Отпустите его.
Тетя. А что, если я умру от астмы?
Соседка. Это правда. От кошек бывает астма.
Тетя. Пожалуйста, сделайте одолжение. Выбросьте его.
Ана. Как вы можете его выбросить?! Он совсем еще котенок.
Соседка. Ай, Анита, вы должны извинить меня за то, что
вмешиваюсь. Но эти животные вызывают астму и к тому
же еще и воруют. А вдруг, не приведи Господь, укусит вашу тетю и в рану попадет инфекция? Кошачий укус
очень опасен. Не дай Бог, чтоб ваша бедная тетя пострадала! Я его унесу.
Тетя. Сделайте одолжение — эта женщина меня ни в грош не
ставит. Хотя я воспитывала ее, как если бы она была моей дочерью. Пригрела на своей груди.
Соседка уносит кота.

Ана. Куда она его потащила?
Тетя. А куда собралась ты? Ты останешься здесь. Слышишь,
тебе говорят!
Ана. Скажите ей, чтобы она его не трогала! Вам не нужно было вставать, вам это вредно. Идите в постель! Или шпионить за мной болезнь не мешает?
Тетя. Занесите его как можно дальше! Ты куда? Еще раз говорю: остаешься здесь!
Ана. Возвращайтесь в постель! Почему мне нельзя завести
животное? Какой от него может быть вред вам? Я не ребенок. Почему нельзя, если я хочу.
Тетя. Не кричи мне в уши! (Уходит.)
Ана. Котик очень чистый! Тетя, оставьте мне этого кота! Когда вы умрете, мне будет все равно! Никто на свете не
почувствует к вам никакой жалости! И мне тоже будет
ни жарко ни холодно. И у меня будет много кошек! Я буду приносить их писать на ее постель! Но лучше бы умереть мне. Вот тогда посмотрим, кто будет за ней ухаживать. Куда его унесли? Лучше бы умерла я. Тетя, оставьте
мне этого кота! (После секундного колебания уходит.)

3
Музыка. В парке Чапультепек, на берегу озера. Утро. Легкий
туман. Слева направо проходит лебедь. Кто-то потихоньку насвистывает. Падают листья. Переплеск воды.
Входит Ана.

[143]
ИЛ 9/2021

Ана. Собственного ребенка держит на привязи. Она мелькнула тут среди деревьев и как сквозь землю провалилась.
А моего кота выбросит... Подхватить сейчас воспаление
легких было бы счастьем. Кажется, разревусь. (Плачет.)
Котик такой красивый. (Плачет.) В этом озере, должно
быть, столько утопленников! (Плачет, вздыхает.) Хотя
годы идут, и вдруг ты чувствуешь, что можешь отказаться почти от всего. (Тяжело вздыхает.) Как пусто в парке.
Пахнет рекой. Если бы у меня с собой был хлеб, могла
бы покормить уток.

Мужчина. Вы могли бы отдать его мне. Утки жирные, их
хорошо кормят. Они сыты.
Ана. Ай!
Мужчина. У меня нет привычки попрошайничать, сеньора. Впрочем, как сказал поэт, бывает оперение, к которому грязь не прилипнет даже в болоте. Мое оперение
как раз такое! Переночевал под открытым небом, пришел погреться на солнышке, а солнце не греет, только
светит. И хотя уже самое время пить горячий кофе, я
его еще не пил.
Ана. Я тоже.
Мужчина. Глядя на вас, не скажешь. Но... Вы не завтракали?
Ана. Нет.
Мужчина (разочарованно). Ну, в общем, здесь делать нечего. Народу нет. Если хочешь что-то словить, скорей, повезет на вокзале. Действуй. (Возвращается в свое укрытие.)
Ана. Как это? Вы где? Что вы там делаете? Там же сплошная
сырость, заболеете.
Мужчина кашляет, не показываясь.

Видите? У вас уже кашель.
Мужчина (выходит, покашливая). Тяжелая работа.
Ана. Работа?
Мужчина. Да. Сейчас просто еще рано. Позже придут
влюбленные парочки. Как только они разлягутся, вдруг

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Плохо одетый Мужчина, появившись из кустов, подходит к
ней.

[144]
ИЛ 9/2021

появляюсь я с коротким наставлением о нравственности. Им оно так нравится, что мне платят.
Ана. Какая необычная работа.
Мужчина. Позволяет питаться чуть лучше, спать немного
комфортней... Тебе помогли в Соцзащите?
Ана. Мне? Почему?
Мужчина. Ну а где же ты еще могла спать, ты выглядишь
слишком чисто.
Ана. Дома, естественно.
Мужчина. Дома? А что же тогда делаешь здесь?
Ана. Забрали моего... Ничего. Пора к мессе.
Мужчина. Ах, пардон. Вы будете завтракать потом.
Ана. Нет, я не пойду домой.
Мужчина. Потому что если бы вы пошли и у вас нашлось
бы что-нибудь горячее для меня от кашля...
Ана. Домой я не вернусь.
Мужчина. Нет? Как жаль. Чего-нибудь горячего нам было
бы неплохо.
Ана. Если бы у нас был огонь...
Мужчина. Огня нет.
Ана. Если бы у нас был огонь... мы могли бы приготовить чай
из эвкалипта. Чья эта банка?
Мужчина. Моя.
Ана (отламывает несколько веток эвкалипта). Эвкалипт
очень хорошо помогает от кашля и очень приятный на
вкус. Собирайте хворост.
Мужчина. Он весь сырой.
Собирают вместе.

Ана. Эта ветка сухая. А вот еще одна. (Смеется.) Интересно,
кто вас накормит завтраком. И обедом.
Продолжают собирать хворост.

Мужчина. Чай из эвкалипта. Всегда узнаёшь что-нибудь новое. (Рассматривает ветку дерева.)
Ана. Но это не эвкалипт. Банка грязная. (Ополаскивает.)
Слева направо проходит лебедь.
1

Мужчина. “Ты шею лебедю сверни скорее...”
Ана. Я?
Мужчина. Это слова поэта.

1. Первая строка стихотворения мексиканского поэта Энрике Гонсалеса
Мартинеса (1871—1952). Перевод В. Андреева. (Здесь и далее — прим. перев.)

Ана. Дома кур резала моя сестра Роза. Позже тетя научила
меня их забивать и разделывать.
Мужчина. Резать кур я умею. (Показывает жестом.) Разделывать — нет.
[145]
Ана. Некоторым больше нравится красное мясо. А мне — бе- ИЛ 9/2021
лое.
Мужчина. Мне тоже.
Ана. Вот этот — молодой. Судя по клюву. И упитанный.
Переглядываются. Лебедь склевывает несколько крошек.

Мужчина. Ты не завтракала. (Улыбается.)
Ана. Почему вы мне тыкаете?
Мужчина. Пардон.
Лебедь уходит. Мужчина идет за ним следом. Тишина. Жуткие птичьи крики. Тишина.

Ана. Я никогда не верила в лебединые песни. (Вытирает
банку подолом юбки. Уходит.)

4
Клетки в зоопарке. Видны гориллы, несколько экзотических
птиц, медведи, львы — пара (самец и самка).
Животные спокойны. Маршируя, входит Преподаватель,
молодой, весь в белом.

Входят 10 или 20 детей, построенных попарно, по росту, в
соответствии с их армейскими званиями. Животные начинают нервничать. Рычат, демонстрируя свою кровожадность;
потом наблюдают.

Преподаватель. Внимание: смир-НО! Раз-два! Напра-ВО!
Раз-два! На месте стой! Раз-два! Вольно. Годинес, шаг
вперед! Расскажите нам об этих животных.
Годинес. Ну, этот...
Преподаватель. Почему вы дергаетесь всем телом?
Смешки одноклассников.

Вы находитесь в положении “смирно”. Продолжайте.
Годинес. Ну, это мартышки.
Хохот одноклассников.

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Преподаватель. Раз-два, раз, раз, раз! Держать шаг! Раздва, раз, раз!

[146]
ИЛ 9/2021

Преподаватель. Тишина! Человекообразные обезьяны, а
не мартышки. Классификация.
Годинес. Ну... эти, они есть в учебнике, но... они — настоящие, то есть — другие.
Преподаватель. “Высшие”, а не “настоящие”. Зоопарк — то
же самое, что учебник, а природа — то же, что зоопарк.
Отличие лишь в том, что в ней отсутствуют решетки.
Здесь вы видите ее уже за решеткой. Итак, что собой
представляют эти животные?
Годинес. Обезьяны антропоиды...
Преподаватель. Что значит “антропоиды”?
Годинес. То, что они как люди.
Преподаватель. Да. Зоологическая шкала прекрасно выстроена. На ее вершине расположены разумные животные — люди. Вы — животное.
Смех.

Тишина! Я — животное.
Хохот.

Кто смеялся? Выйти из строя. Я заметил, что Вы смеялись. Шаг вперед! Раз-два! Назовите свое имя.
Сделавший шаг вперед. Лопес Велес, Хэрардо.
Преподаватель. Ну-ка, Лопес, скажите мне, почему вам кажется, что вы не животное?
Лопес Велес. Нет, я — да, животное.
Преподаватель. Почему же вы смеялись в таком случае?
Лопес Велес. Ну... потому что у меня нет... меня в классификации, я...
Преподаватель. Вы homo sapiens, позвоночное млекопитающее. Ваши личные данные хранятся в гражданском
реестре и в архиве школы. Находитесь в одомашненном
состоянии и будете помещены в клетку при первых же
симптомах своеволия. В школе, в лабораториях, в госучреждениях мы знаем все, что только возможно знать о
вас и подобных вам, а также о других существах, включенных в зоологические таблицы.
Лопес Велес. Мой папа сказал мне, что не известно ничего ни о чем. Все очень загадочно.
Появляется неприметная Девушка.

Преподаватель. Как? Уточните.
Лопес Велес. Что... что дети рождаются так, как рождаются — чисто случайно и сразу с двумя глазами и двумя ушами, все на своем месте. И никто не понимает почему.

Преподаватель. Случайность! Все происходящее в мире
ясно и понятно.
Лопес Велес. Мой папа говорит, что неизвестно почему. И
что было бы неудивительно, если бы мы превратились в
[147]
головастиков или во львов, или родились бы вместо де- ИЛ 9/2021
тей какие-то другие существа.
Преподаватель. Сделайте мне одолжение, передайте своему отцу, что все это глупости.
Смешки.

Все просчитано и все известно. Я сам мог бы объяснить
ему...
Девушка кашляет.

(Оборачивается и замечает ее.) Внимание! Лопес, встать
в строй. Батальон, пол-оборота напра-ВО! Раз-два! На
месте! Стой, раз-два! Вольно. (Подходит к девушке.)
Девушка. Как мило ты ими командуешь.
Я тебя не слишком отвлекаю?
Преподаватель. Нет. Конечно нет.
Девушка. Присядем?
Преподаватель. Скамейка грязная.
Девушка. Ах, действительно.
Преподаватель. У меня мундир белый. А ты садись.
Девушка. Это прекрасно — столько всего знать, как ты...
Преподаватель. Зависит, с какой стороны взглянуть... Чем
больше человек знает, тем труднее обучить его дисциплине. Ты их видишь такими, какие они есть сейчас. Но уже
через год, когда освоят основы греческого и латыни, потребуется больше усилий, чтобы заставить пройти строевым шагом. А когда изучат психологию, их не удержишь.
В идеале никто бы не должен изучать то, что ему знать не
следует.
Девушка. Какой ты нарядный.
Преподаватель. Эти мундиры хороши.
Девушка. А правда, что все известно?
Преподаватель. Ну, почти все. Все, что нужно.
Девушка. Я ходила примерить вечернее платье. Оно роскошное.
Преподаватель. Ты очень сильно накрасилась.
Девушка. Нет. Просто жарко.
Преподаватель. Завтра нам выдадут новую парадную форму.
Девушка. Чудесно. Чудесно!

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Преподаватель ее обнимает.

[148]
ИЛ 9/2021

Преподаватель. Приятно работать в таком заведении, как
это. Дисциплина, и у тебя есть все необходимое.
Девушка. Но когда мы поженимся, тебе повысят оклад?
Преподаватель. Уверен.
Девушка. Ай!
Птица чем-то запустила в нее.

Преподаватель. Что это было?
Девушка. Не знаю. Ай!
На этот раз в нее попала обезьяна.

Преподаватель. Это обезьяна. Я видел. (Швыряет камень,
и животные все вместе отвечают ему дождем нечистот.)
Иди сюда, за дерево.
Дети кричат и бросают в животных разную мелочь.

Преподаватель. Вы в положении “смирно”!
Ребенок. Но они в нас бросаются.
Преподаватель. Значит, надо терпеть.
Девушка. Завтра придешь?
Преподаватель. С другой группой, в то же время.
Девушка. Я ухожу. Ай!
На этот раз бросил Лопес Велес Хэрардо.

Преподаватель. Кажется, это обезьяны.
Ребенок в звании ефрейтора. Это был Лопес, мой лейтенант.
Преподаватель. Ладно, завтра в то же время. (Целует девушку.)
Девушка уходит, помахав рукой на прощанье.

(Возвращается к детям.) Внимание. Смир-НО! Пол-оборота напра-ВО!
Ефрейтор. Это был Лопес, мой лейтенант. И еще он сказал,
что его папа не говорил глупостей, а вы — говорили. У
него рогатка.
Преподаватель. Обезоружьте его!
Ефрейтор подходит к Лопесу, чтобы его разоружить, но тот
отбивается.

Лопес, два шага вперед! Раз-два! Вы меня не слышали?
Два шага вперед! Я заставлю Вас подчиниться. Вам сказано: два шага вперед! Раз-два!
Лопес Велес пятится и убегает.

Лопес! Имейте в виду, это военизированное учреждение! Это называется дезертирством!
Лопес Велес Хэрардо прячется за клеткой со львами. Преподаватель отправляется на его поиски. Отдельные ученики,
взбудораженные поступком Лопеса Велеса, швыряют в зверей
разные предметы. Те, отвечая, злятся и рычат.

[149]
ИЛ 9/2021

Преподаватель приближается к Лопесу Велесу, и Лопес открывает клетку. Звери с ревом вырываются на волю. Преподаватель отступает, продолжая выкрикивать команды.

Внимание! Смир-НО! Бегом-марш! (Убегает.)
Дети видят львов и с визгом бросаются врассыпную. Львы
танцуют на свободе. Другие животные им подтанцовывают.

5
Берег озера. Ана и Мужчина разожгли костер и жарят лебедя. На земле белые перья.

Ана. Одолжите мне свой нож. (Пробует ножом, прожарилась
ли тушка.) Еще сырой.
Мужчина. Сырое мясо полезней.
Ана. Я нашпиговала его лавровым листом. Жаль, что у нас
нет соли.
Мужчина. Сколько поэзии. Лебедь, лавровые... если бы у
нас были листья банана, могли бы сделать барбекю.
Ана. Я предпочла бы посолить.
Ребенок. Лев, сеньор! Львы!
Другой ребенок. Носятся там!
Слышен рык. Дети вопят и убегают.

Мужчина. Думаю, что он готов.
Ана. Дети хотели над нами подшутить. (Снова пробует тушку.)
Хорошо бы еще и хлеба раздобыть.
Появляется Сеньора с корзиночкой. Дважды вскрикивает и
падает в обморок.

Мужчина. Смотрите!
Ана. Иисус! Женщина больна. Переворачивайте лебедя.
Сеньора, сеньора! Нет, лучше дайте ей немного чая или
смочите виски.

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Вбегают двое детей.

Рык льва.

Мужчина. В корзинке есть хлеб, соль и еще кое-что.

[150]
ИЛ 9/2021

Появляются львы. Ана пятится, не спуская с них глаз. Мужчина влезает на дерево.

Влезайте на дерево!
Ана. Я не умею лазить по деревьям!
Мужчина. Я тоже.
Ана прячется за деревом. Львы рычат и танцуют. Сеньора, лежащая в обмороке, приходит в себя и снова теряет сознание.
Звери обнаруживают лебедя и начинают его обнюхивать.

Ана. Кыш! Кыш! Животные! Прекратите!
Мужчина. Они его сожрут!
Ана. Бросьте в них что-нибудь!
Мужчина (бросает в них ветки). Они его утащат! Гоните их
оттуда!
Ана. Кыш! Убирайтесь! Прочь! Убирайтесь оттуда!
Один лев уже тянется к лебедю лапой, когда Ана выходит из
своего укрытия и, вскрикнув, хлопает льва рукой. Тут же отскакивает назад.

Ана (закрывает лицо руками). Ай-ай-ай-ай! (Смотрит на
льва.) Он меня не укусил.
Львы решительно направляются к Сеньоре.

Но они съедят сеньору! Прочь! Убирайтесь, животные!
(Оттаскивает их, заставляет пятиться.) Утихомирьтесь. Вот здесь ложитесь. Давай, киса, ложись. Пресвятая Дева, они меня не кусают. Да, да, очень хороший зверек, послушный. (Чешет им загривки. Они трутся об нее,
как кошки, и подчиняются.) Ну, всё, всё! Вы зачем меня
толкаете? Какие невоспитанные животные.
Сеньора (приходит в сознание). Который час?
Мужчина. Должно быть, уже девять.
Сеньора. Они там!
Ана. Не бойтесь, они не опасны. (Идет к лебедю.) Лебедь готов. Сеньора, не одолжите мне соли?
Сеньора (то срываясь в плач, то переходя на крик). Я никогда
не выхожу из дома, никогда. Мои двое сыновей женаты,
я уже много лет как вдова. А сегодня решила прогуляться по парку!
Ана. Не плачьте, они вам ничего не сделают. Дайте мне для
них пару булок. Соли не одолжите? Идите, садитесь сю-

да, я налью вам чая. (Наливает.) А вы не спуститесь на
завтрак?
Соблюдая осторожность, Мужчина спускается с дерева. Ана
приготавливает все для завтрака. Львы пристраиваются рядом с
ней. Мужчина садится и с нетерпением ждет свою порцию.

[151]
ИЛ 9/2021

Начинается показ фильма или рисунков и фотографий.
В первом кадре читаем:
Музыкальная интермедия “Один день со львами”.
Следующий кадр. Рисунок. Растительный мир. Осень.
Следующий рисунок. Пустая корзинка сеньоры. Обглоданные
кости лебедя. Львиные хвосты, вылетающие за границы кадра.
Фото. Сценическая площадка под открытым небом.
Следующий рисунок. Опрокинутые пюпитры, нотные записи,
искореженные музыкальные инструменты. На переднем плане
гривы и уши львов, удерживающие львов руки Аны.
Фото. Павлины.
Следующее фото. Место, где были павлины, их перья и кости.
Следующее фото. Лоток с прохладительными напитками, пирожными и другими кондитерскими изделиями.
Следующее фото. Тот же лоток. Товар в полной негодности, разбросан, частично съеден львами и людьми.
Топ-рисунок. Перекрещивающиеся львиные хвосты, задранные
вверх; вытянутые ноги мужчины, Аны и Сеньоры, лежащих полукругом на спине (у всех пятки вместе, носки врозь).
В музыку вплетается мелодия, насвистываемая Мужчиной.
Следующий рисунок. Ветви дерева с желтой листвой на фоне
неба.
Следующий рисунок. Растительный мир. Осень.
Фото. Парк Чапультепек. Пейзаж, пронизанный глубочайшим
лиризмом. Картина первозданной природы, нетронутой цивилизацией.
Несколько рисунков. Растительный мир. Осень.
Показ заканчивается, однако продолжается музыка. Ее тональность меняется. Она превращается в музыкальное сопровождение следующего действия, начинающегося без какоголибо перерыва.

Действие второе
1
Сирены. Музыка, ставшая ритмической зарисовкой стремительной погони. Решетки парка Чапультепек. Полицейский

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Затемнение
Конец первого действия

кордон. Прохожие останавливаются, чтобы понять, в чем дело, но их призывают не задерживаться, торопят.

[152]
ИЛ 9/2021

Женщина. Что происходит?
Первый полицейский. Продолжайте движение, сеньора. Не останавливайтесь.
Другая женщина. Должно быть, снимают кино.
Один из прохожих. Пошли отсюда! Сбежали львы.
Первая женщина. Видишь? Никогда не знаешь, что может случиться в парке!
Другая женщина. Хорошо, что их огораживают.
Уходят. Вбегает Соседка.

Соседка. Позвольте пройти, сеньор.
Второй полицейский. Куда вы?
Соседка. Мне нужно передать записку одной сеньорите.
Полицейский. Нельзя.
Соседка. Почему?
Полицейский. Там львы.
Соседка. Я должна с ней встретиться. Сеньорита взрослая.
Это срочно.
Полицейский (оттесняя ее). Продолжайте движение. Не
задерживайтесь.
Появляется Преподаватель. В его распоряжении радиотрансляционная установка на колесиках, на которой установлены четыре громкоговорителя.

Преподаватель (в микрофон). Внимание всем! К парку Чапультепек не приближаться. Бродят безнадзорные
львы. Городские власти выплатят щедрое вознаграждение тому, кто поймает их живыми или мертвыми. Так
же будет вознагражден тот, кто сдаст несовершеннолетнего дезертира из начальной военизированной школы,
который будет осужден Военным трибуналом. Гражданских лиц, пожелавших оказать содействие в проведении
операции по отлову львов, отблагодарит Родина.
Соседка, отошедшая в сторону, воспользовалась тем, что Преподаватель своей речью отвлек на себя внимание, и за спинами полицейских проскользнула в парк. Преподаватель, закончив говорить, уходит. Слышно, как он удаляется, продолжая выкрикивать через усилители: “Внимание, внимание! Не
приближаться к парку Чапультепек. Бродят безнадзорные
львы...” Входит Лейтенант полиции. Полицейские его
приветствуют.

Лейтенант. Внимание, смир-НО! Получены новые распоряжения от командования. Начинаем облаву на всей
территории парка. Эти львы должны быть у нас живыми или мертвыми, до того как стемнеет.
Из парка выбегают испуганные дети. Их хватают.

[153]
ИЛ 9/2021

Полицейский. Идите к своему преподавателю.
Вбегает Преподаватель с громкоговорителями.

Полицейские устремляются в парк. Пока преподаватель
ищет свое удостоверение, дети уходят.

Преподаватель. Вот мое удостоверение! Вот оно! Подождите меня!
Он и стороживший его Полицейский бегом догоняют остальных. Преподаватель останавливается. Возвращается и забирает с собой громкоговорители.

2
Поляна в парке. Скамейки и качели. На земле валяются шарманка, ворот от нее и шляпа шарманщика.
Входит Сеньора.

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Один из них?
Преподаватель. Нет. Стоять по стойке “смирно”! Почему
вышли только сейчас?
Один из детей. Когда вы убежали, мы заблудились.
Преподаватель. Я не убежал, а возглавил отступление. Где
ваш соученик, дезертир? Вы видели его? Почему не отвечаете?
Один из детей (лживо). Мы его не видели.
Преподаватель. Не верю. Арестуйте их!
Лейтенант. Это что еще за “арестуйте”! Вы кому приказываете?
Преподаватель. Вот мое удостоверение личности. Вы отказываетесь задержать врагов родины?
Лейтенант. Удостоверение? Это проездной билет на трамвай.
Преподаватель. Проездной? Разве?
Лейтенант. Ну-ка, посмотрим, а есть ли у вас документы.
Полицейский. Да. Посмотрим, есть ли у вас документы.
Преподаватель (ищет во всех карманах). Не думаю, что
есть такая необходимость. Вы — представители власти
гражданской, я — военной.
Лейтенант. Это еще надо выяснить. Взять под стражу! Внимание, приготовиться! Вперед!

[154]
ИЛ 9/2021

Сеньора. Вам это не интересно, но я никогда не бывала в
парке одна. Приходила сюда с родителями или с родителями и с женихом, со своим мужем, или приводила детей... Но так, как сегодня — целый день в парке, — такого не было. Всегда занята по горло: стирка, глажка,
готовка. Могла, конечно, слушать радио, иногда читаю — очень редко. Дети всегда отнимают много времени. Сейчас, когда они женаты, я уже не нужна им — так,
как раньше. Хотя невестки — бестолковые. Все равно
никто не сможет заменить мать. Но... иной раз... вдруг
вы чувствуете, что чего-то не хватает. Каждый день переделываю множество одних и тех же дел, приводя в порядок дом. На следующий день, и еще на следующий, все
повторяется снова и снова. И вдруг чувствуешь, что за
всю жизнь не сделала ничего. И возникает желание...
найти себе какое-нибудь занятие. Я купила цветы в
горшках. Ухаживаю за ними. У меня много великолепных растений. Все цветут. Кроме того, завела канареек.
И они поют. Но в результате каждый день поливаю свои
растения, чищу клетки, к вечеру выбиваюсь из сил и
вдруг чувствую, что за всю свою жизнь я как будто так
ничего и не сделала. Скажите, с вами такого никогда не
происходит? Никогда?.. Ай. Разговариваю сама с собой.
Уже стемнело. Деревья багровые, а небо стало фиолетовым. (Садится на качели, раскачивается.)
Появляются Ана и Мужчина. Они толкают огромные торговые лотки из алюминиевого профиля и стекла на колесах с
лампами внутри.

Ана. В этих лотках было полным-полно очень хорошей еды.
Мужчина. Но львы все съели.
Сеньора. А где львы?
Ана. Играют на ярмарке.
Сеньора. Вы бросили меня одну, и я разговаривала сама с
собой.
Мужчина. Не нужно было все отдавать львам.
Ана. Вы съели немало.
Сеньора. Эти лотки почти не дают света. Когда темнеет, начинаешь о чем-то думать или становится грустно ни с того ни с сего. Дома в это время я всегда одна. Так что всюду зажигаю свет.
Ана. Внутри есть лампочки, но кто его знает, где они включаются.
Мужчина. Я знаю где. (Уходит влево.)
Сеньора. Не хотите покачаться?

Ана. Да. Немножечко. (Садится на качели.)
Сеньора. На вас черное платье. Вас почти не видно. Носите
траур?
Ана. Я ношу его считайте что постоянно. Родственники уми[155]
рают — не тот, так другой. По своим родителям носила ИЛ 9/2021
траур шесть лет; по моей сестричке — три года; по дядьям
и племянникам — два года по каждому из них; по троюродным братьям — шесть месяцев; по дядьям-свойственникам — шесть месяцев. Я привыкла ходить в черном.
Сеньора. Ах, не будем говорить об умерших. Человек умирает, так ничего и не сумев... Вы воспитываете своих детей, у вас дети, они женятся. И это то, чего вы ждали от
жизни?
Ана. Я не была замужем.
Слева вкатывается обвешанный электрическими “огнями” механический ярмарочный аттракцион на вращающейся платформе. Вернулся Мужчина.

Мужчина. Так будет повеселей, да?
Сеньора. Но мне не нравится, когда тени ходят.
Мужчина. Не хватает немного музыки.
Ана. Там есть шарманка.
Мужчина. Как раз что надо. Только на земле звук будет не
очень... (Ставит музыкальный инструмент на скамейку.)

Сеньора. Посмотрите на своих львов! Что с ними?
Ана. Иногда музыка на них так действует. Когда моя сестра
играла на пианино, а она
играла очень хорошо, животные, находившиеся в доме, реагировали: канарейки
пели, собаки бегали туда-сюда. Некоторые вещи им не
нравились или их не трогали. Но одна или две оказывали на собак очень сильное впечатление, они начинали
выть так печально, как воют, когда светит луна или когда кто-нибудь умер.
Мужчина. Если сеньора немного поиграет, мы с вами могли бы потанцевать. Не окажете ли мне честь?
Ана. Ой, я не умею танцевать!
Сеньора. А я танцевать очень люблю!
Мужчина. Тогда, если вы нам проаккомпанируете...
Ана берет ручку шарманки. Мужчина и Сеньора танцуют.

Сеньора. Вы никогда не ходили на танцы?
Ана. Что?

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Мужчина играет, и сразу же появляются львы. Они возбуждены, явно нервничают.

[156]
ИЛ 9/2021

Сеньора (кричит). Вы не ходили на танцы?!
Ана. Ходила. Но тетя не разрешала танцевать. И я сидела и
разговаривала с женщинами. Но однажды танцевала!
Как будто это было только вчера! Один парень — красавчик, такой симпатичный — подошел, чтобы пригласить
меня, и я согласилась, несмотря на тетин щипок и на ее
чуть слышное “ты еще пожалеешь”. Я вышла с ним. Я
была тогда очень хорошенькой. Бедный. Все ноги ему
отдавила. Но он вытерпел до конца.
Сеньора (выкрикивая). Эти вальсы не в моем вкусе. У меня
хорошо получался чарльстон.
Львы прыгают, стараются танцевать, но танца у них все же не
получается.

Сеньора. Муж не умел танцевать. Как вышла замуж, ни разу
не ходила на танцы, а когда овдовела, была уже слишком
старой.
Раздаются два выстрела. Львы рычат.

Ана. Иисус!
Тишина.

Мужчина. Ищут львов.
Сеньора. Уходите отсюда, животные! Уходите!
Ана. Бедненькие! Не гоните их!
Мужчина. Бросьте их здесь! Пошли!
Ана. Бросить?!
Львы рычат. Прижимаются к Ане. Звучат сирены и выстрелы.

Мужчина. С ними нам не вырваться.
Ана. Но как же их бросить? Зверушки, ну почему Господь создал вас такими огромными!
Преподаватель (по громкоговорителю; вдалеке). Внимание,
внимание, найдены останки жареного лебедя. Исходя
из того, что львы не в состоянии разжечь огонь, следует, что с ними находятся несколько сообщников.
Лейтенант (по громкоговорителю; вдалеке). Вознаграждение
тому, кто схватит львов живыми или мертвыми.
Сеньора. Нас считают сообщниками? Не думаю.
Мужчина. Скорее всего, за одного лебедя не накажут очень
сурово, но... Пошли, старушка! Брось своих львов!
Идем!
Ана. Зверушки! Но не могут же они их застрелить!
Преподаватель (по громкоговорителю; вдалеке). Продолжают поступать сведения об ущербе, нанесенном львами.

Два продавца заявили о потере двух лотков со всем сопутствующим оборудованием и товаром. Парковые сторожа информируют о гибели одного лебедя и двух павлинов.
[157]
Мужчина. Про оркестр ничего не сказали.
ИЛ 9/2021
Ана. Пока ничего.
Преподаватель (по громкоговорителю; вдалеке). Сумма причиненного ущерба и соответствующие штрафы будут взысканы с сообщников. Все вступавшие со львами в контакт, не
сообщив об этом, рассматриваются как сообщники.
Сеньора. Это несправедливо. Кому мы могли сообщить? И
это нехорошо — обвинять львов.
Снова слышны выстрелы.

Ана. В кого они стреляют?
Мужчина. Во львов. И в нас.
Ана. Как такое возможно?
Завывают сирены. Луч прожектора дотягивается до них.

Сеньора. Подходят с той стороны.
Ана. И с этой тоже.
Мужчина. Идем к озеру.
Сеньора. Будет очень темно. Мы заблудимся.
(Кричит на них.) Помолчите, животные, помолчите!
Мужчина. Пошли. Не нужно шуметь.
Сеньора. Пора ужинать. Придут мои сыновья, а дома — никого. Обе мои невестки пошли к врачу. Так сказали. На
самом деле, должно быть, отправились в кино. На кухне
холодно и темно, и никто не слушает радио в гостиной.
Как будто бы я умерла.
Мужчина. Не нужно шуметь.
Ана. Пошли, умолкли, пошли.
Уходят вместе со львами. Завывают сирены. Мечутся лучи
прожекторов. Медленно входит Лопес Велес. Он входит
слева, а из глубины появляется Соседка.

Соседка. Анита! Ни одной живой души. Животные, стрельба, прожекторы... Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой...1 Анита! (Видит ребенка.) Мальчик!
Эй, мальчик!

1. Лк. 1:46—47.

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Львы рычат.

[158]
ИЛ 9/2021

Лопес Велес (подбегает к ней). Вы знаете, где выход, сеньора?
Соседка. Конечно знаю. Они здесь со всех сторон. Тебе не
встретилась старушка в черном?
Лопес Велес. Нет.
Соседка. Что же делать? А почему ты здесь один? Катался на
карусели?
Лопес Велес. Она ведь все равно крутится...
Совсем близко просвистела пуля, и издалека донесся звериный рык. Затем слышен звук бьющегося стекла и в одном из
лотков гаснет лампочка.

Лопес Велес. Вы не проводите меня к выходу?
Соседка. У меня есть здесь дело. Иди сам.
Свист пули. Лопес Велес уходит.

Соседка. Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух
Мой... (Уходит.)
Медленно входят полицейские, как бы замыкая кольцо окружения. Снова сирены и вспышки прожекторов. Танец полицейских, замкнувших круг. Один из полицейских разряжает
свой пистолет в “ярмарочные огни”. Освещение гаснет. Светится лишь одна-единственная лампочка в одном из лотков.

Громкоговоритель (за сценой). Внимание, внимание! Беглецов заметили идущими по направлению к озеру. Необходимо взять под охрану лодки. По всей видимости,
ими хотят воспользоваться.
Полицейские продвигаются вглубь. Выстрелы за сценой. Танец заканчивается.

Голоса (за сценой). Один готов! Один упал здесь.
Голос (за сценой). Поднимайте его, осторожно.
Входят, оглядываясь назад, несколько полицейских.

Голос лейтенанта (за сценой). Ничего себе, сотворили!
Не в состоянии отличить льва от человека?
Голос. Давайте к свету. Кажется, серьезно задело.
Несколько полицейских вносят Преподавателя.

Один из полицейских. Кто его?
Другой полицейский. А кто знает.
Другой. Клади его на землю.
Преподаватель. Не надо на землю. Мундир будет в грязи.
Полицейский. На нем все равно уже три пятна.
Другой. Не говори ему. Клади...

Другой. Куда?
Другой. Кладите его на качели.
Преподаватель (качается, скорчившись). Ничего не понимаю. Все очень странно. (Умирает.)
Два или три полицейских снимают фуражки.

[159]
ИЛ 9/2021

Занавес
Конец второго действия

Действие третье
1
Музыка: ноктюрн. Остров посреди озера. Ночь. Кряканье
уток. Вокруг небольшого костра спят Сеньора и львы, Ана и
Мужчина бодрствуют. Тихо.

Ана (негромко напевает).
Скажи мне, Мария,
если любишь солдата,
будешь счастливой
с ним навсегда ты?

Самое время
оплакать солдата,
он еще здесь,
но уходит куда-то...
Снова тишина.

Не помню, как там дальше в этой песенке. Ее пела моя мама. Она была небольшого роста, смуглая, а волосы — до колен. Умерла в тысяча восемьсот девяносто девятом году.
Чуть не дожила до начала нашего века, а она так хотела увидеть его. “Двадцатый век, — говорила она мне, — будет чудесным”. Но я не понимала еще до конца, что значит “век”.
Мужчина. Кто-то видит, как век нарождается, а кто-то —
как заканчивается. Я родился, когда век еще только на-

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Трам-тарарам,
тарарам, бам, бам! —
Бьет барабанщик
с утра в барабан.

[160]
ИЛ 9/2021

чинался, и не увижу, чем закончится. То же самое с кометами: если родишься в промежутке времени между
двумя кометами, не увидишь ни одной.
Ана. Я видела комету — огромную, заслонившую половину
неба... Помню это так ясно...
Мужчина. А еще есть люди, которые родились между двумя
эпохами, они видят, как мир заболевает и чахнет. Им
выпадает время, когда все кончается, но ничего не начинается. Это очень грустно.
Ана. Ну, я не очень понимаю, откуда и докуда длится эпоха.
Мужчина. Этого никогда не знаешь. Это выясняется позже, много позже. И тогда оказывается, что эпоха начинается с чьей-то смерти, с нескольких сказанных слов, с
выхода в свет какой-нибудь книги...
Ана. Ни о чем таком я никогда не имела никакого понятия.
Читала мало. Моя тетя проверяет каждую книгу, попадающую в дом. Читает и определяет, какая хорошая, а
какая — плохая.
Мужчина. Зачем она это делает?
Ана. Чтобы у меня не разболелась душа.
Мужчина. Ее душа здорова?
Ана. Не знаю.
Мужчина. Так всегда бывает. Я написал много, но... не смог
стать тем, кем хотел.
Ана. Я слышала, что поэтам никогда не дают работу.
Мужчина. А, нет, нет! Я не хотел работать. Я не был поэтом... бессмертным, как другие. Я мог импровизировать на свадьбах и днях рождения. У меня получались
прекрасные стихи вечером 15 сентября1 — все плакали.
Я получал свои деньги и шел дальше — к другим празднующим. А вокруг — фейерверки, флаги и колокольный
звон. Я даже выиграл приз — живой цветок из чистого
золота — и обменял его на пару бутылок шампанского.
Вот таким поэтом был. Мои стихи нравились всем. Они
всех трогали до слез. Один раз я импровизировал для
Амадо Нерво2. Может быть, вы его знаете?

1. Вечером 15 сентября, в канун Дня независимости Мексики, отмечают
День клича Долорес. В ночь с 15 на 16 сентября 1808 г. католический священник и революционный вождь Мигель Идальго положил начало войне
за независимость Мексики от испанского владычества, воскликнув:
“Господа, мы погибли; ничего иного нам более не осталось, как идти на
испанцев!”. Это воззвание позже было названо “клич Долорес”, так как прозвучало в деревне Долорес, где у Идальго был приход.
2. Амадо Нерво (1870—1919) — мексиканский поэт, журналист, просветитель.

Ана. Нет. Кажется, нет.
Мужчина. Это бессмертный бард. На одной богемной вечеринке он обнял меня и сказал, что во мне есть искра Божия. Вот сюда положил свой указующий перст и сказал,
[161]
что искра есть. Это слышали все: другие, не такие боль- ИЛ 9/2021
шие, как он, поэты и прочие важные господа, которых
собрал там огонь поэзии и вина. Поэтому мне дали
должность в министерстве финансов. Вы можете представить себе: табору цыган подарили участок земли?
Или, что еще хуже, табор заставили ее обрабатывать? С
тех пор прошло много времени, я побывал на разных
должностях и в тюрьме.
Ана. В тюрьме?
Мужчина. Нашлось столько людей, пожелавших мне помочь... И кое-кто решил, что (ради моего же блага) в отношении меня следует поступить со всей строгостью.
Ана. Ну как такое может быть?
Мужчина. Бывает. Это правда.
Ана. Моя тетя всегда говорила: тот, кто желает тебе добра,
заставит плакать. Она думала, что я буду счастлива потом, а я спрашивала: “А сегодня, сейчас”? Но она вечно
думала о моем будущем. И до сих пор твердит, что ее дом
станет моим, когда она умрет. Если бы я знала, чего хочу. По сути, так и не знаю, на что способна. У меня не
было возможности пережить то, о чем мечтала. Я никогда не путешествовала, не увидела те места и людей, которых могла бы полюбить.
Мужчина. Я путешествовал и читал, но не всегда обедал.
Ана. Обедала я всегда.
Мужчина. Что с ним?
Ана. Ему снится дурной сон.
Мужчина. Любопытно. Было бы интересно узнать, что видят львы во сне.
Ана. Это очень просто. Им снятся запахи, движение тела,
ощущение прыжка, жилистость мяса в зубах.
Мужчина. Откуда вам это известно?
Ана. У меня был кот. Мы с ним хорошо понимали друг друга.
Мужчина. А что думал кот про Вас?
Ана. Он не думал так, как мы. Я была набором запахов, размеров и свойств, которыми он мог пользоваться по своему усмотрению. Он видел меня по частям, не как целое.
Я думаю словами, говорю внутри себя. Он думал очень
сильными чувствами — чувствовал влечение или отвра-

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Жалобный стон и урчанье одного из львов.

[162]
ИЛ 9/2021

щение. Для него любить — это как чувствовать сильный
жар.
Мужчина. Не вижу особой разницы. Мы думаем так же.
Ана. Неправда.
Мужчина. Тогда скажите, что собой представляет наше
правительство?
Ана. Ну, учреждения и... президент... Я не знаю точно. То
есть да, знаю, но...
Мужчина. Вы знаете по частям, конкретно, не как целое.
Ана. Да.
Мужчина. Вот видите.
Ана. Но не все люди такие, как я. Или все?
Львы встают и рычат.

Мужчина. Что это?
Ана. Львы что-то услышали.
Мужчина. Мне бы их слух! Ничего не слышно. Все тихо.
Львы урчат. Идут в глубину сцены.

Ана. Действительно. Мы столько всего не слышим, не видим...
Львы урчат, повернувшись теперь налево. Затем поворачиваются в сторону зрительного зала и потом — направо.

Мужчина. Что-то заставляет остров вращаться. Есть устройства, которые слышат лучше любого льва или даже
лучше, чем целых десять львов.
Ана. Устройства, чтобы слышать?
Мужчина. И чтобы видеть, разумеется.
Ана. Они видят и слышат всё?
Мужчина. Почти ничего. По сути — такие же слепые и глухие, как мы. А, вот! Я слышу плеск.
Ана. Ничего не слышно.
Всплески воды. Львы рычат.

Да. Там кто-то есть.
Сеньора вскрикивает и просыпается. Начинает плакать.

Мужчина. Не плачьте. Что случилось?
Сеньора. Мне приснился очень плохой сон.
Голос (издалека). Анита!
Ана. Кто-то позвал меня.
Мужчина. Не пугайтесь. Я тоже это слышал.
Ана. Звук был оттуда.
Мужчина. Кричали с озера.

Через заросли выходят на берег озера. Смотрят. Слева появляется лодка. В ней Лопес Велес и Соседка.

Вместе возвращаются к огню. Ана ободряюще похлопывает
сеньору по плечу.

Сеньора. Мне приснился очень печальный сон. Мне приснилось, что я нахожусь в магазине одежды. Там было
очень много нарядных туалетов с перьями и со вставками из кожи. Была и форменная одежда, и купальники
разных фасонов. Но я хотела чего-то другого. И вдруг
увидела великолепный халат и фартук. Это был мой до-

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Соседка. Подожди, не греби пока. Сиди тихо. Анита!
[163]
Ана. Кто меня зовет?
ИЛ 9/2021
Соседка. Ты там? Анита, что с вами происходит? Ваша бедная тетушка ждет вас. Возвращайтесь скорей. Ее жизнь
висит буквально на волоске.
Ана. Кто вам сказал, что мы здесь?
Соседка. Этот ребенок видел, как вы садились в лодку. Когда
мы снова с ним встретились, он мне сказал: “Да, потом я
ее видел, она должна быть на острове”. И вот оказалось,
что так оно и есть. Честно говоря, не понимаю, что вы
тут делаете. Если бы не я, ваша тетушка осталась бы и без
обеда, и без ужина. Она сказала мне, что не нужно вас разыскивать. Но с учетом того, что ей стало хуже, я подумала: ну как же мне вас не предупредить? Видимо, ей стало
хуже из-за того, что расстроилась. Так что я здесь, чтобы
предупредить вас. Давайте, возвращаемся вместе!
Ана. Нет.
Соседка. Как это нет? Вы же не можете бросить свою тетю
в таком состоянии. Кто там с вами? Мужчина? (Испускает дикий вопль, так как один из львов появляется рядом с
Аной. Лев рычит.) Греби, мальчик, греби! (Уплывают.)
Мужчина. Так никогда и не вернетесь домой?
Ана. Никогда.
Мужчина. Почему?
Ана. Не знаю.
Мужчина. Не знаете?
Ана. Этот день стал одним из множества других прошедших
дней. Хотелось бы, чтоб он повторился. Я такая старая... Но кое-чему смогла научиться! Я еще могу чему-то
научиться! Что мне теперь делать дома?
Мужчина. А что вы будете делать здесь, под открытым небом?
Ана. Сеньора все еще плачет.

[164]
ИЛ 9/2021

машний халат и мой старый кухонный фартук. Мне они
так понравились, что пришлось за них чуть ли не драться, так как их хотели выбросить на помойку.
Ана. Но вы их получили?
Сеньора. Да. Я вышла с ними.
Ана. Тогда какой смысл плакать?
Сеньора. Во всем этом чувствовалась какая-то печаль. И
дальше было еще хуже: я видела себя мертвой, а мои сыновья плакали обо мне и страдали. Я была им действительно необходима. Мне хотелось жить ради них, но ничего уже нельзя было исправить, так как я умерла. Я
хочу вернуться домой!
Мужчина. Это невозможно. Лучше поспите.
Слышна сирена.

Сеньора. Опять эта сирена. Что мне здесь делать? Мне холодно. Должно быть, уже поздно. Как я теперь вернусь?
Почему я на этом острове? Я всего лишь хотела немного
пройтись по парку.
Мужчина. Никогда не знаешь заранее, что сбегут львы.
Сеньора. Я хочу уйти домой!
Ана. Ну так идите.
Сеньора. Вы правы. Я должна идти. Дети мои, я иду к вам!
(Убегает.)
Мужчина. Она собирается сделать это вплавь?
Ана. Она воспользуется лодкой.
Мужчина. Не может быть! Во-первых, она не умеет грести,
а во-вторых, тогда мы не сможем отсюда выбраться.
Слышны всплески воды от весел.

Ана. Слышите? Грести она умеет.

2
Берег озера. Установка с громкоговорителями. Яркий свет от
прожекторов. Отблески света на воде. Тело, лежащее на носилках. Входит Девушка, бывшая невеста преподавателя.

Девушка. Я пришла. Ходила переодеться. В черном я чувствую себя лучше. Мама плачет. Говорит, что ты был мне
очень хорошей партией. Сюда меня привел отец. Я
очень страдаю. Наши дети были бы такими же красавцами, как ты. Они учились бы у тебя, в твоей школе. Сейчас они даже не сироты. Они не родились. В тот дом, который мы хотели взять в аренду, переедет грязная и

шумная семья. Она будет жить с выбитыми стеклами и
без занавесок. Я с каждым днем становилась все более
аккуратной и серьезной, чтобы нравиться тебе. Мы были бы очень счастливы. Ты не можешь представить, как
[165]
мне тяжело. В школе на твое место завтра назначат дру- ИЛ 9/2021
гого преподавателя, и он будет учить детей так же, как
это делал ты. Ему будут платить твой оклад и передадут
твой журнал учета посещаемости занятий. Только мне
ты необходим по-прежнему. Моя боль не стихает. И хотя я очень тебя люблю, мне хотелось бы страдать меньше. Говорят, что кто-то сходит с ума и не верит в случившееся. Но я отлично понимаю, что здесь лежишь ты. Я
видела твое лицо, белое, как твоя униформа. Оно прекрасно, но оно — мертвое. Мне не потребовалось никаких усилий, чтобы расплакаться. Слезы текут сами. У меня болят глаза от слез. Сейчас мне немного спокойней,
но я билась лбом о землю и скребла ее ногтями, потому
что страдаю и мучаюсь. Видишь, как я захлебываюсь от
слез... Сейчас я чувствую себя немного лучше. (Сморкается.) Говорят, что хорошо так поплакать.
Появляется Фоторепортер в сопровождении Полицейского. Снимает (вспышка) труп и девушку.

Входят два Санитара и уносят тело. За ними следуют всхлипывающая Девушка, Фоторепортер (еще одна фотография со
вспышкой) и Полицейский. Лучи прожекторов перемещаются. Входит группа полицейских. Двое из них несут
Сеньору, остальные ведут Лопеса Велеса и Соседку.

Лопес Велес. Сделайте ей искусственное дыхание.
Полицейские подчиняются.

Сеньора. Ай-ай-ай!
Соседка. Уже воскресла.
Лопес Велес. Я ее спас.
Полицейский. Что вы делали на озере? Вы двое.
Соседка. Сеньора тонула. Мальчик вошел в воду и вытащил ее.

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Фоторепортер. А этот?..
Полицейский. Его растерзали львы.
Фоторепортер. Разве не говорили, что три пули?
Полицейский. Я ничего не знаю. Вы уже видели командира?
Фоторепортер. Да.
Полицейский. Ну, и тогда чего?
Фоторепортер. Его растерзали львы.

Возвращается Фоторепортер.

[166]
ИЛ 9/2021

Сеньора. Мне нужно домой. Иначе это плохо для меня кончится. У меня все тело покрыто гусиной кожей, грязной
и холодной.
Полицейский. Что вы делали в воде?
Сеньора. Я вывалилась из лодки.
Лопес Велес. И тогда я ее спас.
Бесстрастная фотовспышка.

Соседка. Ты продолжай давать показания. Я сейчас вернусь. (Уходит.)
Полицейский. Эта сеньора — твоя мама?
Лопес Велес. Нет.
Полицейский. Нет?
Лопес Велес. И эта тоже нет.
Полицейский свисток.

(Торопливо заканчивает.) Та искала одну старушку, а эта
убегала от львов.
Полицейский. Где находятся львы?
Лопес Велес. Там, на острове.
Свистки, сирены, суматоха. Сбегаются полицейские. Прожекторы направлены во все стороны.

Лейтенант (в громкоговоритель). Внимание, внимание, приготовиться к наступлению на остров. Все вооружены.
Все предупреждены. Львы находятся там.
Фоторепортер делает несколько снимков Лопеса Велеса.

3
Остров. Падает листва. Ана и Мужчина поддерживают
огонь в костре.

Мужчина. Не можете заснуть?
Ана. Да. У меня часто бессонница. Бывает, чтобы как-то себя
занять, считаю часы или молюсь Деве Марии. Иногда
начинаю вспоминать или плакать...
Мужчина. А я сплю всегда хорошо. Стало холодно под
утро.
Ана. В это время я встаю.
Мужчина. Мне хотелось бы для вас сымпровизировать
стих. Например... Вы любите стихи?

Ана. Я не знаю. Помню разве что один или два. Но они мне
нравятся.
Мужчина. Поэзия! Поэзия заставляет видеть, как все вокруг прекрасно. хорошо ритмизованная, рифмованная,
[167]
она вырисовывает предметы. За счет скрытых сравне- ИЛ 9/2021
ний делает их наглядными. Например:

Ана. “Дальное” — это “вдали”?
Мужчина. Да. Это слово... очень... Я так говорю.
Ана. Ааа.
Мужчина. Небо меркнет вдали...
Ана. Меркнет?
Мужчина. Да.
Ана. Но вы сказали “бледнеет”.
Мужчина. Но “меркнет” лучше.
Ана. Ааа.
Мужчина. Небо бле... Небо... Ну, неважно. Бледнеет или
меркнет, скоро рассвет. Пахнет утками и львами, берегом озера, подгнившими палыми листьями. Послушайте,
как шелестят деревья и беззвучно снижается планирующий на мое лицо листок! Он желтый и весь в холодном
поту агонии. Озеро плещется, выплескивается на остров,
на его берега, дрожат ночные испарения, озеро вздыхает, и его вздохи печальны, как если бы в этом озере было
полно утопленников. А небо по краям уже выцветает и
очень похоже на только что выстиранную холодную белую простыню, которая сохнет, трепеща на ветру. Этот
рассвет, он такой, потому что мы свободны от дверных
косяков и оконных переплетов. Вот об этом мне хотелось
сымпровизировать для вас стихотворение, но я не в ударе, и ничего путного не приходит в голову.
Ана. Как жаль! Но мы можем сымпровизировать чай.
Мужчина. Идея хорошая.
Ана. Как мы будем выбираться с острова?
Мужчина. Позже, когда студенты придут грести, кто-нибудь из них сможет нас вывезти.
Ана. Костер снова почти погас. (Оживляет пламя.) В котором часу придут студенты?
Мужчина. Утром. Хорошо бы, чтоб не опоздали.
Ана. А в чем дело? Что за спешка?
Мужчина. Не знаю. Почему-то кажется, что нужно выбираться отсюда как можно скорее. Это эвкалипт?

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Дальное небо бледнеет,
роса из хрустальных жемчужин...

[168]
ИЛ 9/2021

Ана. Нет. Это сосна. (Готовит чай.) Зазвонить к утренней
мессе не опоздают. Дома колокола слышны очень хорошо. И тут же моя тетя начинает требовать свой чай.
Мужчина. Теперь будет некому его приготовить.
Ана. Да. (Смеется.) И завтрак — тоже некому! (Смеется; смолкает.) Знаете? Я думаю, что она никогда не хотела для
меня ничего другого, ничего лучшего.
Мужчина. Не исключено.
Ана. Думаю, что она хотела оставить меня в своем подчинении, использовать, а я ей верила, в то время как тысячи,
миллионы людей — вообще все — поступали так, как считали нужным, не дожидаясь ни разрешения, ни будущего.
Мужчина. Вы так думаете? Миллионы мужчин и женщин,
жертвуя всем, организованно строят человечество будущего, уверовав, что оно сможет радоваться жизни через
сто или двести лет.
Ана. А пока они строят, что у них есть у самих?
Мужчина. Очень немного, почти ничего: едят, работают,
надеются, боятся.
Ана. Но кто им гарантирует, что будет так, а не иначе?
Мужчина. Вожди.
Ана. Им разрешают путешествовать, читать...
Мужчина. Только то, что считают полезным.
Ана. Столько людей в таком состоянии мне даже представить трудно.
Мужчина. Им тоже. Так что не жалуйтесь. Я был свободен,
и мучился в одиночку, и голодал.
Ана. Мне знакомо чувство голода. Но это застарелый голод,
вызванный потребностью в таких вещах, о которых я на
самом деле понятия не имею: не быть постоянно под
присмотром; читать то, что не должна; знать то, что не
должна; носить неприличные платья и закрашивать
морщины... Есть еще много других вещей, о которых совсем ничего не знаю. Как раз их мне не хватало, может
быть, в первую очередь.
Мужчина. Я имел в виду голод в желудке, когда твои кишки
ссыхаются и урчат, так как в них сплошной воздух — пусто. И ты не можешь сдержать слез еще и потому, что у
тебя болят ноги.
Ана. Но таким был ваш выбор.
Мужчина. В каком-то смысле, да.
Ана. Я свою тетушку не выбирала.
Мужчина. Согласен. Но, вопреки общепринятому мнению,
каждый из нас отвечает за своих родителей, родственников и вождей, которые нам достались.

Львы просыпаются. Рычат.

Ана. Тсс, тсс! Дети, не реветь!
Львы ведут себя беспокойно. Подходят к мужчине, обнюхивают, облизываются. Один кладет лапу ему на плечо. Наконец
валят его на землю.

Мужчина. Чего они хотят? Они какие-то очень странные. А
ну кыш отсюда!
Ана. Нельзя! Перестань! И ты — тоже!

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Ана. Пожалуй. Сейчас мне это кажется возможным. Сейчас я
думаю, что отвечаю за все сама.
Мужчина. Чай вскипел.
Ана. Тогда снимайте его с огня.
[169]
Мужчина (снимает чайник и наливает ей чай). В корзинке ИЛ 9/2021
есть немного сахара.
Ана. Вы заметили, как это просто? Ей я ни разу не сказала
так. Почему?
Мужчина. Трудно сказать “нет”. Когда вы говорите “нет”,
не подчиняетесь, то тем самым рискуете что-нибудь потерять: порцию сладкого, жизнь, процент с прибыли,
работу...
Ана. Но... Я потеряла столько, всегда отвечая “да”...
Мужчина. Ваша тетя религиозна, не от мира сего, католичка?
Ана. Да.
Мужчина. Тогда она лишила вас тела и части души. А кое-кто,
наоборот, остается только с желудком, гимнастикой и
спортом на свежем воздухе. В таком случае человек рассматривается как существо физическое, материальное и
так далее. При этом никакого секса, конечно, и, тем более, сложных душевных переживаний. Но есть и такие,
как мои: они знали, что в человеческом существе (мужчина или женщина — неважно) изначально заложена проблема сексуальности. Отсюда наши влечения. Кроме того,
природа человека двойственна, ему не чужды лабиринты
мысли, вдохновение, дух... Но как быть с желудком?! И, в
конце концов, все одинаковы: хирурги и мясники, всегда
что-нибудь отрезают или отрубают — части тела, чувства,
эмоции...
Ана. Все? Кто все?
Мужчина. Тети, правительства, вожди, доктринеры. Одни —
в силу своего идиотизма, другие блюдут свой интерес.
Ана. Интерес?
Мужчина. Получеловека обуздать легче. Полноценные люди непослушны...

Львы огрызаются. Нехотя подчиняются.

[170]
ИЛ 9/2021

Они хотят есть.
Мужчина. Хотят есть?! (Отходит от животных подальше.)
Нам нужно убираться отсюда, и чем скорей, тем лучше.
Ана. Не бойтесь.
Мужчина. Вы видите, какие они злющие?
Ана. Тихо, тихо. (Ласкает зверей.)
Мужчина. А как они на меня смотрят!
Ана. Они совсем ручные.
Мужчина. Я тоже был ручным у себя на работе, до тех пор
пока не продал две пишущих машинки, потому что не
мог жить дальше, не имея возможности пригласить друзей на ужин. Вы тоже были ручной у своей тети. Смотрите, какие у него глазища!
Львы рычат. Принимаются обнюхивать Ану.

Ана. Ну, что принюхиваетесь? Только попробуй! Сиди тихо!
Лев тянется к ней лапой.

Сидеть! Тихо! Не понимаете?
Звери рычат. Ана берет прут и бьет львов. Они рычат, отходят от нее и, успокоившись, послушно ложатся.

Я их наказала. (Тишина.) Вы правы. Надо выбираться отсюда, и побыстрей.

4
Берег озера.
Начинается рассвет. Один из полицейских дремлет рядом с громкоговорителями, не выпуская из рук включенного
микрофона. Слышны фоновые потрескивания.
Сеньора и Лопес Велес укутаны в полицейские шинели.

Сеньора. Теперь сюда доставят твоих родителей и моих сыновей.
Лопес Велес. Да.
Сеньора. Я рада, что тебе дадут медаль.
Лопес Велес. Их дают в присутствии всей школы. Директор произносит речь.
Сеньора. Трудно было меня спасать?
Лопес Велес. Да нет, кричали вы очень громко, но при
этом шли по дну.
Сеньора. Как я могла идти по дну, если вода накрывала меня с головой?

Лопес Велес. Это когда вы падали.
Появляются Сыновья Сеньоры.

Сыновья. Мама, мама!
Сеньора. Дети, дети!

[171]
ИЛ 9/2021

Всхлипывают втроем.

Втроем. Мама, мама! Дети, дети!
Один из сыновей. Мама, ты будешь бабушкой!
Другой. У моей жены будет ребенок.
Первый. У моей тоже.
Сеньора. Дети мои! Сыночки!
Уходят втроем.

Лопес Велес. Поскорей бы пришли родители.

5
Посреди озера.
Музыка: “Прелюдия к бою на озере”. Начинается рассвет. Лодки с полицейскими раскачиваются на воде.

Не похоже, чтобы на это предупреждение хоть кто-нибудь обратил внимание. Полицейские снимают фуражки. Обрызгивают друг друга, ударяя по воде веслами. Смеются и развлекаются как могут. Некоторые лодки затевают регату, что вызывает
зрительский интерес. Слышны аплодисменты и свист.
Тишина. Покой. Лодки покачиваются на воде. Кто-то насвистывает песенку. Многие расстегиваются, гребут кругами ради удовольствия.
Бой начинается внезапно с рева и неожиданного появления
львов, передвигающихся вплавь и прыжками. На одном звере,
обхватив его шею руками, верхом сидит Ана, на другом —
Мужчина. Выстрелы. Одна лодка переворачивается сама.
Львы рычат и переворачивают еще одну. Две лодки пытаются
закрыть дорогу беглецам, львы их топят. Полицейские кричат
и размахивают руками. Львы с Аной и Мужчиной, прорвав заслон, скрываются.
Беспорядок. Некоторые полицейские захлебываются в воде.
Остальные пытаются их спасти.

Громкоговоритель (за сценой). Внимание, внимание,
приготовиться к захвату львов. Получен приказ от командования. Приступаем к высадке на остров.

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Громкоговоритель (за сценой). Внимание, внимание,
продолжаем ждать приказ командования. Готовность
начать атаку в любой момент.

6
[172]
ИЛ 9/2021

Аллея поэтов1.
Пляска погони. Появляются львы c Мужчиной и Аной.

Ана (кричит). Я не могу скакать дальше, не могу! (Садится
на скамейку.) Больше не могу!
Выстрелы за сценой. Принимая меры предосторожности, показывается полиция. Львы и Мужчина перебегают от одного
бюста поэта к другому. Полицейские их преследуют. Все
они то выбегают за пределы сцены, то снова вбегают: идет изнурительная погоня. Ана в это время приводит в порядок волосы и отжимает мокрую одежду.

Полицейский (входя). Поберегись, старуха, здесь львы бегают!
Другой полицейский. Вы не слышали их рыканья?
Ана кивает и указывает, откуда якобы слышала рык. Полицейские свистят. Бросаются в указанном направлении. Львы и
Мужчина возвращаются за Аной, тащат ее за собой, но она
сопротивляется.

Ана. Нет! Нет! Куда мы побежим?
Мужчина. Не знаю. На улицы!
Ана. Не пустят. А если повезет, что нам делать на улицах?
Мужчина. Рычать до конца!
Львы рычат.

Ана. Нет, нужно что-то придумать. Я хочу остаться живой.
Хочу, чтобы львы тоже остались живы.
Мужчина. Другого выхода нет.
Ана. Тогда — в клетки!
Убегают. Снова появляются полицейские. Бегут следом за
ними. Погоня и стрельба продолжаются.

7
Клетки.
Рычат до предела разъяренные животные. Полицейские
суматошно бегают во всех направлениях.

Полицейский (кричит). Они бегут сюда, приготовиться!
Стрелять на поражение!
1. Аллея поэтов (Calzada de los Poetas) находится в парке Чапультепек. Существует с 1907 г., как и сам парк, спроектированный на месте старого городского нерегулярного паркового “леса” с многовековой историей.

Появляются львы. Полицейские стреляют и ранят друг друга.
Вбегает Ана. Она с трудом успевает за львами.

Ана. В клетку! В клетку!
Львы вбегают в клетку. Ана входит за ними и запирает за собой дверь. Отряхиваясь, появляется Мужчина. Понятно,
что он упал.

[173]
ИЛ 9/2021

Лейтенант. Вот теперь загнали! Стрелять всем!
Ана. Только попробуйте! Тряпки! Ногти покрасили? Мы в
клетке, чего вам еще надо! Ну давайте, стреляйте на поражение!
Мужчина (колотит в дверь клетки). Дайте мне войти! Я остался снаружи! Откройте!
Ана. Смелей! Стреляйте! Только сначала вам придется убить
меня, потом — их!
Один из полицейских. Стреляем?
Ана. Ну что? Кишка тонка? Что ж вы не стреляете?
Входит Фоторепортер и фотографирует ее.

Один из полицейских. А вы? Что вы делаете с дверью?
Мужчина. Запираю! Я поймал львов. Это я их поймал!
Ана. Почему вы так на нас смотрите? Вы нас боитесь, правда?
Полицейский. Их поймал этот человек!
Фоторепортер делает снимок.

Все животные рычат, ревут и швыряются, чем могут. Фоторепортер снимает. Полицейские в нерешительности: не знают,
стрелять или не стрелять.
Музыка для финала: “Львы, взятые в плен”, марш.
Опускается занавес.
Зрители видят нарисованный или спроецированный на экран
большой газетный лист с огромным заголовком: “Львы, сбежавшие и снова пойманные”. Портрет рычащей Аны, вцепившейся обеими руками в прутья решетки, подписан: “Старуха,
обратившаяся во льва”. Портрет Лопеса Велеса подписан: “Ребенок-герой”. Портрет мужчины подписан: “Он поймал львов
и получил сочное вознаграждение”.
Исчезает страница и появляется слово: эпилог.

Эмилио Карбальидо. В тот день, когда сбежали львы

Ана. Придет день, когда все вы окажетесь в клетках, а мы
все — львы — свободные с ревом пройдем по улицам! Такой день придет! Придет!

8
[174]
ИЛ 9/2021

Клетки.
В клетке для львов Ана вяжет, сидя на земле. Вокруг валяются кости. Она растрепанна. У клетки стоит Соседка. Львы
наблюдают за ней с неприязнью.

Соседка (вытирает глаза). Бедняжка, до самой своей смерти вспоминала вас. Я ей обещала, что вы придете, и
этой надеждой она жила.
Ана. Надеждой надавать мне оплеух.
Соседка. Ну, она была несдержанной. “Проклятая, еще придет”, — так она говорила. А вы не пришли.
Ана. Было бы очень странно, если бы пришла.
Соседка. Я ее очень любила. Полностью взяла на себя заботу о ее питании и была около нее ночами. Я же и похоронила. Ай, как мало мы значим. (Плачет.)
Ана. А на кого вы оставили своих детей, пока ухаживали за
моей тетей?
Соседка. Я их привязывала. Вы же знаете, у меня не забалуешь. Но вы вовсе не обязаны меня благодарить: соседи
должны помогать друг другу. Бедненькая, теперь у вас
нет тети. В любом случае, дом был завещан вам. Мне она
подарила вот эту шаль. Как же мне ее не хватает. Мы с
ней так хорошо ладили.
Ана. Но почему вы там стоите? Заходите, присаживайтесь.
Соседка. Как только у вас язык повернулся.
Ана смеется.

Иногда мне кажется, что вы бесчувственны. Прощайте,
Анита. (Плачет.) Что сказала бы ваша тетя, если бы увидела вас с этими львами. (Уходит.)
Ана. Прощай. Проклятая. По какому праву она оплакивает
мою тетю? Пусть я черствая. Всю жизнь рядом со старухой. Чем меньше бы о ней сожалела, тем было бы справедливей. А я, наоборот, чувствую огромную пустоту,
как будто со мной произошло что-то страшное, и мне хотелось бы расплакаться и позвать ее: “Тетя, тетушка”.
Но ее уже оплакала другая. Неважно, у меня есть вы.
С внешней стороны клетки показывается Мужчина.

Мужчина. Хорошо сказано. (В форменной одежде, в руках
держит метлу.)
Ана. Вам уже выплатили вознаграждение?
Мужчина. Нет. Нужно еще много чего оформить, сделать
новые фотографии, не хватает нескольких подписей...
Ана. А что с заработной платой?

Мужчина. Мне выдали аванс. Думаю, скоро заплатят за две
недели. Но, главное, сыт и в моей сторожке не холодно.
Я ведь уже немолод.
Ана. Осторожней с пишущими машинками.
[175]
Мужчина. Их здесь нет.
Появляется Сеньора и приветствует Ану и Мужчину издалека. Она катит перед собой две детские коляски.

Сеньора (чуть слышно). Посмотрите, малыши, вот с этими
львами я провела целый день. Вы их видите? Поздоровайтесь с ними, давайте! (Уходит вместе со своими колясками.)
Мужчина. Вы в порядке?
Ана. Я всегда в порядке. Как там медведица?
Мужчина. Хорошо.
Ана. А медвежонок?
Мужчина. Толстенький.
Ана. Вот, взгляните, этот свитер я вяжу для него.
Мужчина. Птица высиживает птенцов, орангутангша — беременна. Я уже не чувствую смены сезонов в своих жилах, но мне доставляет удовольствие наблюдать за ними,
живущими в согласии с вращением Земли, круговоротом
времени, движением...
Ана. Я прочитала на обрывке газеты, что прилетит комета.
Мужчина. Когда?
Ана. Это был всего лишь обрывок газеты. На нем не было ни
даты, ни названия. И не было указано когда.
Строевым шагом входят дети. Их ведет новый Преподаватель. Животные поднимают гвалт и швыряют в них чем
попало. Ана принимает в этом участие. Львы рычат.

Раз, два! Раз, два! Дети-болваны! Дети-остолопы! (Чемто швыряет, рычит.)
Один ребенок ей отвечает. Она запускает в него костью. Попадает.

Преподаватель. Внимание, смир-НО! Стой, раз-два!
Мужчина. Вы ненавидите детей?
Ана. Они прекрасны. Я их очень люблю. И мне хотелось бы
с ними поиграть. Но я кричу на них, чтобы они думали.
Как вам кажется, они понимают, почему кричу?
Мужчина. Сейчас нет. Позже.
Ана. Чем раньше, тем лучше! Недоумки, тупые, дети-холопы,
дети-дураки!
Ее голос теряется в оглушительном гвалте, поднятом животными. Понемногу опускается занавес, на котором написано
“Конец”. Последние такты марша “Львы, взятые в плен”.

ИЛ 9/2021

Литературный гид
“Для чего Создатель выбрал нас?”
[176]
ИЛ 9/2021

“Из воспоминаний Адама и
Евы ” и другие тексты
Составление, перевод с немецкого и вступление
Наталии Васильевой

В наше cверхрационалистическое время, стремительно шагающее вперед по
пути очередной “промышленной революции”, история Адама и Евы удивительным образом не перестает оставаться в поле внимания писателей. Предлагаем подборку произведений известных немецкоязычных авторов, которые в последние годы или непосредственно обращались к этому мифу — как
швейцарский прозаик Петер Биксель, классик современной немецкой литературы Ханс Магнус Энценсбергер, австрийский традиционалист-экспериментатор Бодо Хелль, — или же, размышляя в своих текстах о сегодняшнем
положении дел на планете Земля — как австрийцы писатель Райнхард
П. Грубер и рэпер Килез Мор, — задавались, по сути, ключевым вопросом
этого библейского предания: “Для чего Создатель выбрал нас?”.
Главная сюжетная коллизия мифа о прародителях человечества — их
непростительный проступок: “поедание” запретного плода с Древа познания добра и зла и последовавшее за этим изгнание из рая. А в результате —
неизбывная маета земной жизни и извечная тоска человека по утраченному
счастливому миропорядку, что неизменно находило отражение в общественных, религиозных, художественных исканиях как европейской, так и русской
мысли и в утопических теориях идеального мироустройства. “Я спрашиваю:
о чем люди — с самых пеленок — молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз и навсегда сказал им, что такое счастье, — и потом приковал их к этому счастью на цепь. Что же другое мы теперь делаем, как не
это? Древняя мечта о рае...” — таким виделся “величественный” замысел
“Единого Государства”, прообраза такого воплощенного человеком рая, в
знаменитой антиутопии Евгения Замятина “Мы”, созданной в 1920 году, на
фоне происходящих в России революционных преобразований.
Раз уж, по библейскому преданию, плод с Древа познания был вкушен, то
человек в своем стремлении покомфортнее обустроиться в земном, природном мире и по возможности избежать расплаты за свой первородный грех зачастую полагался на знание, на интеллект, а тем самым на технический прогресс. В 1920 году, на волне тогда еще только второй промышленной
революции, молодой Андрей Платонов в статье “О науке” славил великую
цель “побеждать безумие природы, торжествовать над нею” и приветствовал
“конечную победу над своими врагами — природой и смертью”.
© Наталия Васильева. Составление, перевод, вступление, 2021

[177]
ИЛ 9/2021

Наталия Васильева. Вступление

Позднее, в 1933 году, когда будущее по-прежнему определял лозунг
“Техника решает все”, Николай Бердяев в статье “Человек и машина” отмечал, что техника “дает человеку чувство страшного могущества”, но подчеркивал при этом, словно заглядывая на столетие вперед, что “техническая цивилизация <...> не знает и не хочет знать личности. <...> И
предстоит страшная борьба между личностью и технической цивилизацией, технизированным обществом, борьба человека и машины. Техника всегда безжалостна ко всему живому и существующему. И жалость к живому
и существующему должна ограничить власть техники в жизни“.
Примерно в то же время, в 1932 году, религиозный мыслитель Борис
Вышеславцев в статье ”Миф о грехопадении“, опираясь на ”изумительную
мудрость“ этого мифа, предупреждал, что ”человек не может поставить себя на вершине иерархии“ и ”вдохновляться“ исключительно практическими интересами, так как это ”ведет к величайшему замешательству, к извращению иерархического порядка, падению и разрушению“, ибо ”во имя
только человеческого можно устраивать гигиену, комфорт, удобства, вообще строить цивилизацию, но не творить культуру“, и только ”великое искусство“ может научить человека не создавать, а ”видеть и узнавать этот
рай на земле“, ”потерянный, но не забытый“.
Чем решительнее человек в периоды цивилизационных сдвигов делал
ставку на интеллект, тем явственнее философская и художественная мысль
таких энтузиастических эпох поднимала вопрос о важности другой, иррациональной составляющей человеческой сущности. Вышеславцев называл
ее ”соблюдение божественной иерархии ценностей“, Бердяев — ”жалость
к живому и существующему“. Замятин определял этот родовой признак человека триадой чувств: ”Вспомните: в раю уже не знают желаний, не знают жалости, не знают любви“.
Самовольно приобретенная человеком способность ”пользоваться
собственным умом“, наделившая его богоподобной созидательной силой,
как и другая отличительная способность: желать, жалеть и любить, подтолкнувшая к грехопадению, но и открывшая путь к очеловечиванию, —
являются главными темами публикуемых ниже произведений.
Почти целое столетие спустя после русских философов Райнхард П. Грубер, обозревая в cвоих подневных записях 2018 года — своебразном отчете современного Адама — сокрушительные успехи человека в покорении
мира, пишет о той же чинимой под диктат науки, экономики, политики ”насильственной регламентации жизни“, о вызове, который бросили планете ее
же собственные обитатели, ”пупом Земли, если не всей Вселенной, себя возомнившие“. Однако неуемной деятельности человека по техническому усовершенствованию мира, а то и самого себя, есть альтернатива: стать человечнее, измениться самим ”и тем самым все вокруг изменить“, как призывает
в своей песне-рэпе Килез Мор, или же вспомнить, что мы ”не хозяева природы, а только ее часть“ и что ”чудо заключается в том, что мы живем“, как пишет Райнхард П. Грубер. О ценности ”коротеньких эпизодов жизни“: ”восход солнца, подснежники в моем саду, дружелюбный кивок водителя
автобуса, приветливая улыбка моего соседа“, о ценности ”этой жизни“, которая стоит ”большего, чем вечная жизнь в раю“, говорит в своем эссе и Петер

[178]

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ИЛ 9/2021

Биксель. А Ева в энценсбергеровской трактовке отдает решительное предпочтение красоте окружающего перед всякой практической пользой.
Умение жалеть ”живое и существующее“, ”возделывать“ и ”хранить“
его, как это предписывает библейская заповедь, то есть культивировать и
сберегать, а значит, осмыслять в культуре, — эта способность была дана из
всего существующего только человеку, и она должна помочь ему сохранить
человеческое лицо, усмирить свои технократические амбиции и преодолеть технологическую ”одномерность“, если воспользоваться термином
немецкого философа и социолога Герберта Маркузе, предложенным им в
1964 году в книге ”Одномерный человек“, тоже в эпоху технологического
рывка, в период так называемой третьей промышленной революции.
Предлагаемые читателю произведения, одновременно философские и
лиричные, утверждают именно такое бытие человека в культуре. Петер Биксель поясняет свое прочтение истории о ”Еве и яблоке“ притчей Франца
Кафки. Ханс Магнус Энценсбергер берет за основу для своей версии ”воспоминаний Адама и Евы“ несколько произведений Марка Твена, как опубликованных, так и оставшихся неоконченными, а ”онемечивание“ их перепоручает вымышленному, но при этом ”не раз премированному“ (как сообщается в
справке об авторе) популяризатору литературы Андреасу Талмайру. Энциклопедист-экспериментатор Бодо Хелль в культурологической миниатюре о
вожделенной любви сопрягает библейское предание с античным мифом, облекая их в форму модернистского, джойсовского потока сознания и дополняя колоритными деталями горного австрийского ландшафта.
И еще один неотъемлемый ”ингредиент“ человека (по словам Бориса
Вышеславцева), дарованная ему с момента сотворения ”честь“, его свобода — тоже, разумеется, в центре внимания как немецкоязычных ”шестидесятников“ Ханса Магнуса Энценсбергера и Петера Бикселя, так и исконно
своевольных австрийцев. Согласно библейскому преданию с этого права
человека ослушаться высшего запрета, вплоть до добровольного отказа от
счастливого, беззаботного и безмятежного рая, и начинается история человечества. Немецкий философ и психоаналитик Эрих Фромм в своем эссе
”О неповиновении“ (1959) и дальнейшую судьбу человечества ставил в зависимость от того, сохранит ли человек за собой это право, пророчески
предостерегая: ”Человеческая история началась с акта неповиновения, и
не исключено, что актом повиновения она и завершится“. Другой немецкий философ-публицист Ханна Арендт, исследовавшая социальные истоки
тоталитаризма, формулировала ту же мысль еще категоричнее: ”Ни у одного человека нет права на послушание“.
В книге ”Адам и Ева. Преображения мифа“, вышедшей в 2005 году, тоже сравнительно недавно, немецкий историк культуры и философии Курт
Флаш пишет: ”Адам и Ева сопровождали нас на протяжении всей нашей истории. В решающие периоды исторических преобразований Запада преображались и они... Интеллектуальное и художественное осмысление этого
древнего предания формировало основы европейской идентичности“.
Предлагаем читателям проследить, какие черты ”европейской идентичности“ этот центральный миф выявляет в произведениях современных немецкоязычных авторов и какие созвучия обнаруживаются с русской и немец-

кой философской и художественной мыслью других ”решающих периодов
исторических преобразований“ в оценке роли человека на Земле, которую по
библейскому преданию ему было предписано ”заселять и покорять“.
”Книг, от воздействия которых можно ожидать улучшения условий или
более человечного устройства будущего, не существует“, но книги ”обостряют зрение и совесть и сохраняют сердце живым“, — считал Германн Гессе, ”дважды в полной мере испытавший на себе банкротство“ страны, в которой родился.

[179]
ИЛ 9/2021

Змей был хитрее всех зверей полевых, которых
создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: “не ешьте ни от какого дерева в
раю”? И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди
рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к
ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене:
нет, не умрёте; но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло. И увидела
жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно
приятно для глаз и вожделенно, потому что даёт
знание; и взяла плодов его, и ела; и дала также мужу своему, и он ел. И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные
листья, и сделали себе опоясания.
Быт. 3:1—7

Избитая, казалось бы, история. Вряд ли есть необходимость
заново ее пересказывать. Все ее знают. Из всех библейских
историй она, пожалуй, самая известная. Кто-то может не
знать Рождественской истории или истории Страстной пятницы и Пасхи, но историю о Еве и яблоке знают все. Для муж-

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 2009

Петер Биксель. Змей был хитрее всех зверей полевых

Петер Биксель
Змей был хитрее всех зверей
полевых

[180]

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ИЛ 9/2021

чин — это повод позубоскалить. Для карикатуристов — поехидничать над женской природой как таковой. Ни одна другая история из Библии не была так откровенно извращена, и
в обиходе она то и дело сводится к скабрезным шуточкам.
Женщина — искусительница, и какие тут могут быть претензии к мужчине? Даже у судьи, разбирающего дело об изнасиловании, в подкорке наверняка будет сидеть все та же история об искусительнице. Это же один из краеугольных мифов
мужского господства: грешница и безгрешный муж, которому
грешница обязана подчиняться. И это единственная библейская история, в которую по-прежнему безоговорочно верит и
большинство мужчин, и все по сути мужские цивилизации.
Так Бог пожелал — и баста! Не нам об этом судить.
Змея искусила Еву. Ева в результате сама как бы стала змеей,
хитренькой бабенкой, искусительницей, грешницей. Не случайно Лютер, а впрочем и Цвингли, тоже используют для змеи в своих переводах определение “хитрая”. Знающие люди говорили
мне, что с таким же успехом можно было бы взять слово “умная”
или же “мудрая”, “ведающая”. Своим выбором в пользу слова
“хитрая” они направили эту историю в фатальное русло, положили начало фатальной традиции — дискредитации женщины.
Ведь то, что женщины в нашей стране до недавнего времени не имели права голоса, объясняется только одним: упорным следованием устоявшейся традиции, поскольку против
избирательного права для женщин не существовало никаких
других аргументов, кроме того, что так было всегда1. И я помню, что в юношеские годы считал такое положение дел даже
вполне естественным. И я не исключаю, что такое положение
дел в конечном итоге имело все те же религиозные корни.
Короче — так пожелал Бог. А на самом ли деле он этого желал? На самом ли деле он желал, чтобы мы, люди, не могли
взять жизнь в свои руки? На самом ли деле он желал, чтобы
нам было неведомо познание, неведомо различие между добром и злом? На самом ли деле он желал, чтобы мы даже о
НЕМ не догадывались? На самом ли деле он желал такое человечество, которое бы в тупом довольстве, без каких-либо интересов проводило бесконечно долгие дни в раю?
Мой Бог, по крайней мере, этого не желал. И мне нужен
Бог, так как мысль, что наша жизнь, то, что мы называем жизнью, есть не более чем случайность в процессе эволюции, —

1. Швейцария ввела избирательное право для женщин в 1971 г. В кантоне
Аппенцелль-Иннерроден это решение было ратифицировано в 1990 г.
(Здесь и далее — прим. перев.)

Пред Законом стоит страж. К стражу подходит селянин и просит разрешения войти в Закон. Но страж отвечает, что сейчас
не может его впустить. Подумав, человек спрашивает, можно ли
ему будет войти позднее. “Можно, — отвечает страж, — но не сейчас”. Поскольку врата к Закону, как всегда, открыты, а страж отходит в сторону, человек нагибается, чтобы заглянуть через них
внутрь. Страж, видя, что делает человек, смеется и говорит ему:

1. Доротея Зёлле (1929—2003) — протестантский богослов, поэт, публицист,
представительница движения “Политическая теология”.

[181]
ИЛ 9/2021

Петер Биксель. Змей был хитрее всех зверей полевых

мысль эта для меня чудовищна. Мне хочется верить, что
именно эта жизнь имелась в виду, мне хочется верить, что
именно я имелся в виду, что моя подруга имелась в виду — и
что сами мы тоже что-то можем иметь в виду.
Я верю в свободную волю христианина, или как это замечательно сказала Доротея Зёлле1: “Быть христианином значит иметь право стать другим”.
Я глубоко признателен Еве за то, что она своим свободным выбором в пользу яблока подарила мне именно эту
жизнь. Для меня это — уж простите — стоит большего, чем
вечная жизнь в раю.
Но жизнь ставит перед нами массу дилемм. Я старею, и некогда смирный холерик во мне все чаще и чаще подает голос — я снова и снова раздражаюсь. Нет, жизнь — это не одна
сплошная радость. Но в промежутках я отгоняю раздражение
и приглядываюсь к коротеньким эпизодам жизни, и они мне
нравятся: восход солнца, подснежники в моем саду, дружелюбный кивок водителя автобуса, приветливая улыбка моего
соседа — и я никогда не смог бы этого познать, не смог увидеть, уведать различие, если бы Ева не откусила яблока.
Я не могу представить себе, чтобы в интересах Бога было
не дать мне познать его творение, не дать мне познать мою
жену, мою подругу.
Тогда вы сможете взять жизнь в свои руки, говорит змея
Еве. И Ева взяла свою и нашу жизнь в свои руки, когда взяла в
руки яблоко. Жизнь — это дилемма, и дилемма тоже от Бога.
Мы бы ни о чем не знали, если бы Ева не преступила Божью
заповедь, Божий закон. Дилемма заставляет меня думать, и я
люблю думать, и благодарен за это.
Если же Бог хотел — на что я очень надеюсь, — чтобы плод
с Древа познания был съеден, почему же он это запрещал?
И здесь мне вспоминается история “Пред Законом” Франца Кафки.

[182]

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ИЛ 9/2021

“Раз уж тебя туда так тянет, попробуй войти несмотря на мой запрет. Но помни: я могуч. И я только самый низший страж. В каждом следующем зале тебя будет ждать страж, один могущественнее другого. На третьего уже и я не решаюсь взглянуть”.
Таких препятствий селянин не ожидал, ведь Закон, думает он,
должен быть доступен всем и всегда. Но, повнимательнее разглядев стража в шубе, его огромный заостренный нос, длинную
жидкую черную тартарову бородку, он решает подождать, пока
не получит разрешения на вход. Страж ставит сбоку от ворот табурет, чтобы человек мог присеcть. Там человек сидит дни и годы. Он снова и снова пробует добиться, чтобы его впустили, надоедает стражу своими просьбами. <...> Когда-то он становится
совсем как ребенок и поскольку, изучая стража многие годы,
знает даже блох на его шубе, то просит и блох помочь ему уговорить стража. Под конец зрение его слабеет, и он уже не знает, в
самом ли деле вокруг него стало темнее или это его обманывают
глаза. Однако теперь в темноте он начинает различать сияние,
неугасимо струящееся из врат Закона. Жить ему остается недолго. Перед смертью все пережитое за это время складывается у
него в голове в вопрос, который он еще не задавал стражу. Он
машет тому рукой, так как встать и распрямить свое окостеневшее тело уже не может. Стражу приходится наклониться к нему,
поскольку разница в росте между ними сильно увеличилась, и не
в пользу селянина. “Что же теперь тебе еще хочется знать? —
спрашивает страж. — Ты ненасытен”. “Все ведь стремятся к Закону, — говорит человек, — почему же за эти долгие годы никто,
кроме меня, не потребовал, чтобы его впустили?” Страж видит,
что конец человека близок, и чтобы тот, уже почти потерявший
слух, услышал его, орет ему в ухо: “Никто другой не мог здесь
войти, потому что вход этот был предназначен для тебя. Теперь
я пойду и запру его”.
Врата в Закон, по Кафке, были с самого начала предназначены для селянина.
Плод с Древа познания был предназначен для нас, для меня, как и познание, и дилемма, и конечность жизни. История
о Еве и о Древе познания — это история о женщине, с которой начинается жизнь.
Это история cтановления человека, человека как эмансипированного существа, и путь к эмансипации лежит через преодоление границ. Первый шаг к эмансипации сделала, по библейскому преданию, женщина. Она сделала это для нас всех.
Наша жизнь, то, что мы называем жизнью, начинается с Евы.
Всем, особенно строго держащимся слова Библии, моя
трактовка этой истории может показаться софизмом. Пусть

так, и меня это не смущает, а даже радует. Ведь то, что я имею
на это право, что об одном и том же могу думать по-разному,
могу пересматривать привычное толкование историй и событий, этим я тоже обязан Еве.
Мы, мужчины, в долгу перед ней, но при этом всегда стояли
на пути у ее дочерей, мешали им делать все новые и новые шаги к эмансипации — а тем самым стояли на пути не только у них,
но и у самих себя. Плата за то, что нам дано право познать, дано право думать, а потом ставить под сомнение и передумывать
то, что думали, плата за это — наша смертность. Мы, по-видимому, единственные в этом мире существа, которые точно знают,
что жизнь их конечна.
”Не верьте, — говорила змея, — вы ни в коем случае не умрете“. Тысячи лет спустя то же самое сказал ставший человеком сын Бога, Иисус из Назарета.
Мне сложно представить жизнь без дилемм, без трудностей
и тревог, без добра и зла. Будет ли жизнь после смерти, зависит
от того, останутся ли и дальше трудности, тяготы и тревоги —
останется ли у нас способность думать и понимать, останется
ли познание. Ведь жизнь без дилемм — это уже не жизнь.
Но пока я думаю, а потом передумываю и заново передумываю то, что думал, мне нравится жить. Мне нравится жить
как человек.
И за это я благодарен Богу и его умной Еве.

[183]
ИЛ 9/2021

Бодо Хелль
Luxuria / Вожделение
— она (поначалу сбивчиво, повторяясь, не то чтобы нервно,
скорее судорожно выдыхая обрывки фраз): я бы хотела, знаешь,

© 2019 Literaturverlag Droschl
1. В австрийской деревне Шёнграберн находится романская церковь Божьей
Матери, известная серией барельефов XIII в. на наружных стенах храма. Эти
барельефы представляют собой своеобразную “каменную Библию”, разновидность “Biblia pauperum” (“Библии для бедных”), и иллюстрируют сцены
Священного писания, в частности историю первородного греха.

Бодо Хелль. Luxuria / Вожделение

Диалог
(Шёнграберн1)

я бы осталась здесь, здесь у тебя, на ночь, осталась спать,
спать с тобой — как это говорят, — и если без обиняков: я хочу спать с тобой

[184]

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ИЛ 9/2021

— он (уклончиво, перебирая в памяти прошедшее, стараясь
смягчить этим ее прямоту): я заметил тебя уже издали, ты то появлялась, то исчезала за холмами, одинокая путница, что-то, казалось, напряженно ищущая, и ты, — словно тебя я как раз и
ждал, — сразу приковала мой взгляд, твой влекущий/неотразимый/ослепительный образ — как вспышка молнии, и мгновенное ощущение, будто держишь кого-то в объятьях, будто я держу в объятьях тебя, твой стройный стан, все теснее прижимая
к себе, смыкая объятья, будто мы все теснее смыкаем объятья, — это мимолетное, навеянное тобой видение, овладевшее
мной в минуту непростительной слабости, которое следовало
немедленно отогнать, — как же иначе: навоображать такое, что
кто-то совершенно незнакомый вдруг придет, прибьется, пристанет к твоему жилищу, — как мог/как смел я связать твое появление здесь со мной, твой озабоченный взгляд, что-то упорно
ищущий, не мог же он относиться ко мне как тобой искомому,
как единственно тебе нужному, кого ты рассчитывала найти
среди этих заросших травой холмов, разве могло это полуосознанное, несбыточное желанье — предугаданное, предчувствованное и в мечтах даже разделенное, — всего лишь проблеск желанья, вдруг взять и сбыться, нет, внимание столь далекого,
ввиду расстоянья, хотя и кажущегося таким близким существа,
без сомненья, было приковано к чему-то другому: ни в коей мере тебя нельзя было принять за туристку, случайно забредшую
в это бездорожье, или за горожанку, восторженно ахающую от
окрестных видов, — ты пришла деловито, по-свойски оглядываясь по сторонам в поисках чего-то утерянного или потаенного,
так ищут отбившегося от стада барашка или забредшего далеко
от хутора иллирийского жеребца, так высматривают среди разлапистых сосновых ветвей налившиеся весенними соками
шишки, или же ты в любой момент могла нагнуться за крепеньким пылевиком — какие тут после затяжных дождей буквально
за ночь вылезают, — присесть перед кругло-белыми шарами и
аккуратно выкрутить из земли самый крупный и сочный экземпляр, а может, ты, долгожданная незнакомка, пришла собирать/подчистую обирать кустики осенней очанки1, вытягивая
1. Очанка, или “глазная трава” — лекарственная трава, используемая для
лечения глаз. В поэме Джона Мильтона “Потерянный рай” архангел
Михаил исцеляет очанкой Адаму глаза после того, как тот попробовал плод
с Древа познания.

их на свет божий вместе с корешками — чему они и не особенно
противятся, — отрывая корешки от корней травы, присосавшись к которым, они питаются
— она: я бы с радостью осталась здесь у тебя — ты же знаешь,
не можешь не знать, — ведь мне сразу показалось, что мы оба хотим этого, что и ты хотел предложить, мог предположить — не в
силах противиться этому навязчивому слову, этой навязчивой
мысли, — что мы ложимся, ляжем, что мы будем вместе, ты и я,
я хочу/страстно хочу обнять тебя, хочу остаться здесь, растормошить тебя, спать с тобой — как это говорят, — снова и снова
спать с тобой...

[185]
ИЛ 9/2021

— он: самки-светлячки — как утверждают биологи — нередко посылают ложный световой сигнал, симулируя свое желание и готовность к спариванию, чтобы потом беззастенчиво
пожрать раззадоренного такими вспышками самца
— она: похотливые петушки завлекают легковерных курочек разливистым кукареканьем, обещая им — и без всякого подвоха! — прекрасный корм — бегите ко мне, тут есть чем поживиться, не пожалеете! — а сами затем принуждают в первую очередь
молоденьких или новеньких на хуторе дамочек к трепетному
секундному сексу
<...>

— она: яд, что кружит голову, как букет душистых цветов,
но действует сильнее и дольше
— он: а как на многое проливает свет этимологический исток слова luxuria, идущего от латинского “luxus” — “сдвиг”,
“перегиб”, “вывих ”...
<...>
— она (с отчетливым протороманским выговором): и я протягиваю тебе на прощанье, в знак нашего вынужденного расстава-

Бодо Хелль. Luxuria / Вожделение

— он: латинское слово venus — имя самой предсказуемой в
своих деяниях богини, неустанно распаляющей по миру пламень влеченья, хотя окончательный выбор, в кого из конкретных кандидатов и с какой силой будет пущена источающая жар стрела, делает все же ее ассистент купидон, — это
латинское слово venus не случайно одного корня со словом
venenum (яд)

[186]

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ИЛ 9/2021

нья — ничего другого нам и не остается, как раз и навсегда разлученными, в окаменелых позах cтойко держаться на этой северо-восточной наружной стене храма, под взглядом грозного демона, — и я все протягиваю и протягиваю тебе это низкорослое
деревце, не в силах оторвать его от апсидной стены, из которой
оно словно пробилось — с его ворохом листьев или даже цветов,— отчего похоже оно скорее на новомодный букет флориста, нежели на Древо познания, протягиваю тебе эту роковую
зелень, казалось, столь для тебя вожделенную, хоть ты и скрещиваешь на груди руки, высоко подняв плечи, словно защищаясь от
моего презента — или даже от моей персоны, — одеяние мое
шлейфом обволакивает меня, липнет к моему телу, руки мои, да
и твои, превратились в какие-то звериные лапы, так глядим мы
оба — я, прижимая к груди зеркальце, ты, стоя в плащике до колен на крошечном карнизе, вцепившись в него ногами, — неотступно глядим нашими застывшими глазами-пуговками — с каждым зачинающимся днем ожидая невзгод и кары, — навстречу
восходящему солнцу

Из воспоминаний
Адама и Евы
По мотивам произведений Марка Твена в пересказе
Андреаса Талмайра, он же Ханс Магнус Энценсбергер

[187]
ИЛ 9/2021

ЕВА. Я оказалась здесь вчера. Один день уже позади. Пока все
шло хорошо, но надо быть осторожной. Мир, видимо, еще не
совсем готов, особенно долины и горы, вода и суша, ну и так
далее. Тем не менее сегодня все выглядит уже гораздо лучше.
Еще я сделала вчера открытие. Не знаю точно, что это за
зверь, но меня он интересует гораздо больше других. Думаю,
что-то вроде ящера. Может быть, динозавр? Вот только хвост
у него какой-то куцый. Ходит он на задних лапах. Голова маленькая и круглая, как шар, а туловище, как конус — сверху
широкое, книзу сужается. Удивили меня его взъерошенные,
неприбранные волосы и синие глаза. Все-таки, наверно, маленький динозавр. Жаль, что ростом он сильно уступает другим ящерам, что тут повсюду разгуливают.
Сначала я оробела перед этим двуногим существом, ведь я
меньше. Даже хотела убежать. Но потом заметила, как оно
было пугливо. И тогда я осмелела и побежала за ним. А оно вело себя так странно, казалось таким встревоженным и одиноким, что мне стало жалко его. Я решила не подходить слишком близко. Оно вскарабкалось на дерево и спряталось от
меня среди ветвей. Я сколько-то подождала внизу. Но потом
мне наскучило, я забралась в свое укрытие и заснула.

ЕВА. Вчера вечером на небе появилось что-то необычное,
круглое и светящееся. Мне оно очень понравилось. Я назвала
его луной. К сожалению, среди этой сплошной темени она была только одна такая. Вот бы пять или шесть лун!

© 2019 Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, Mtnchen

Из воспоминаний Адама и Евы

АДАМ. Тут объявилось совершенно новое созданье, слоняется повсюду. С ним, может, и веселее, вот только сердит меня,
что оно постоянно за мной по пятам бегает. Я предпочел бы,
чтобы оно с другими зверями водилось. Не привык я быть в
компании. У нового созданья длинные волосы, и на ветру они
развеваются.

[188]
ИЛ 9/2021

Есть, правда, звезды, и даже в очень большом количестве.
Они наверняка хорошо бы у меня в волосах смотрелись. Я попробовала сорвать себе несколько, но они слишком далеко.
Потом стало холодно. В лесу мне повстречались тигрята и
стали ко мне ластиться, они согрели меня своей теплой шерстью. Я, разумеется, не знала, что это за звери, потому что
еще никогда таких не видела, но сразу поняла, что это тигры
и называться могут только тиграми. Имена эти сами собой
приходят мне в голову — даже задумываться не надо. У тигров
на спине полоски, и я подозреваю, что тигров без полосок не
бывает. А узор на шкурах просто восхитительный. Из них вышли бы чудесные теплые шубы.
АДАМ. Небо сегодня пасмурное. Мы даже думали, что пойдет
дождь... Мы? Откуда взялось такое странное слово? Очередная выдумка этого нового созданья. Все щебечет себе под нос:
Я — я — я, ты — ты — ты, он — он — он, она — она — она, мы—
мы — мы. Словно птица какая-то. Летать при этом не умеет,
настоящего клюва тоже нет.
Если я говорю: оно или он — созданье трясет головой и
строит недовольную мину. Тогда я попробовал обратиться к
нему: ты, она и мы — оно обрадовалось и закивало.

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ЕВА. Сегодня ночью луна вдруг пропала. Как обидно! Мне будет ее очень не хватать, другой такой тут, похоже, не найти.
АДАМ. Вчера она прыгнула в пруд. И сразу стала захлебываться, чуть не утонула. А все из-за этих маленьких зверьков, которые живут в пруду. Она жалеет их, потому что те не умеют ходить. Она называет их рыбками. Будь ее воля, она бы всему и
всем дала имена, хотя зверьки эти на ее голос не откликаются. Когда она шепотом зовет их: рыбешшш-ки, рыбешшшки — кажется, словно шипит змея. Но зверьки не обращают
не нее никакого внимания. Еще одно подтверждение, что у
нее не все дома...
ЕВА. Луна опять вернулась. Не понимаю, прятал, что ли, ее
кто? Но кто? То двуногое существо, которое так меня интересует, вряд ли могло это сделать, ведь оно появлению луны никогда не радуется. У него, похоже, вообще нет вкуса, иначе
оно было бы в восторге от такой великолепной иллюминации.
АДАМ. Вчера вечером эта новая наловила в пруду кучу рыбок,
притащила домой и подпихнула мне в постель, пускай, дес-

кать, погреются. Но рыбкам это определенно не понравилось. Они лежали под одеялом с таким несчастным видом и
только беззвучно разевали рот. Меня это тоже сильно раздражало: неприятный, липкий след оставался от них на коже. Я
долго не мог заснуть. От этой новой, что за мной по пятам бегает, пора бы отделаться, решил я.

[189]
ИЛ 9/2021

АДАМ. Понятно, что она неопытна. И это нельзя ей ставить
в упрек, ведь она моложе меня. Но она любознательна и деятельна, всем интересуется, для каждой травинки, для каждого зверя сразу находит подходящее имя и довольно умело изъясняется.
Ей очень нравятся луна и звезды. А то, что они находятся
так далеко и не представляют никакой практической пользы,
совсем ее не заботит.
Сегодня она объявила мне, что ее зовут Ева. Ну, Ева так
Ева. Меня она зовет Адам. Как-нибудь привыкну. Адам и Ева —
даже неплохо звучит. Так что решил не спорить. “Ты мой
муж, а я твоя жена, — сообщила она. — Нас здесь только двое,
поэтому других вариантов быть не может”.

Из воспоминаний Адама и Евы

ЕВА. Надо научить его различать, что есть он, она, а есть мы.
Я же просто в точку попала, когда назвала его он.
Вчера вечером он приплелся на пруд и стал гонять маленьких серебряных рыбешек, которые там плавают. Как бессердечно!
Он долго донимал бедных рыбок, но они были ловчее его
и не давались в руки. Чтобы он наконец отстал от них, я бросила в него комом земли, так как камня под рукой не оказалось. Ком угодил ему по затылку. Он остолбенел, потому что
не ожидал нападения.
Потом повернулся ко мне и вдруг заговорил. Я онемела от
удивления. Мне до сих пор не приходилось слышать речей из
других уст, кроме собственных. Я, разумеется, ни слова не поняла из того, что он говорил, но уверена — он был в ярости.
Чуть погодя он успокоился, посмотрел на меня внимательнее и понял, что я ничего против него не имею. И тогда он заговорил со мной напрямую! Вот интересно, ведь я обожаю
поговорить и пообщаться. Пусть даже сама с собой! Я и во сне
разговариваю. И все потому, что красноречива. Это слово, которое только что пришло мне в голову, очень, по-моему, ко
мне подходит.
А на динозавра он все-таки не похож. Пока не разузнаю о
нем побольше, буду называть его просто муж. Это короче,
чем динозавр, и точнее.

[190]
ИЛ 9/2021

Как знаешь, ответил я, чтобы она наконец отстала и чуть
помолчала. Но откуда все-таки она взялась? — спрашиваю я себя с тех самых пор, как она тут объявилась. От нее самой
правды, похоже, не дождешься. Мне кажется, ей стыдно признаться. “Но почему? — недоумевал я. — Что в этом такого? Не
ты же решала, как тебе сюда попасть”.
ЕВА. Мне пришлось ему объяснить, что я была сделана из одного из его ребер. “И кем это?” — стал допытываться он. А
мне-то откуда знать.
АДАМ. Насколько правдива эта история, я судить не могу. Видимо, я крепко спал, когда это случилось. Позже я даже украдкой пересчитал свои ребра, но убедился, что все они на месте.

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ЕВА. Адам опять забрался на свое любимое дерево. Лентяйничает, наверно. Все-то он отдыхает. Я бы так не могла. Ну,
сколько еще сидеть тут на траве и ждать его? Скучный он какой-то, этот Адам. Редко в голову ему приходит что-то неожиданное. Обыватель, и только. Боюсь, это не для меня.
АДАМ. Ева не может понять, зачем я залез на дерево. А я должен наломать веток. Без качественного стройматериала приличного шалаша не построишь! Для начала мне понадобятся
два коротких сука с развилинами, их я упру друг в друга, чтобы крепко держались и не падали, — это будет вход. Потом
нужна будет жердь подлиннее и попрямее. Она пойдет на
крышу. Затем из веток помельче сделаю стены, а под конец
заткну листвой дыры, чтобы дождь не заливал внутрь. Большого искусства не потребуется, но поработать придется.
ЕВА. Здорово, конечно, что Адам для меня что-то там задумал. Но вечно жить в шалаше я бы не хотела. Надо будет попросить его выстроить настоящий деревянный дом. Парой
веток и кучей листвы тут уже не обойдешься, придется заготавливать настоящие бревна и балки, а щели конопатить
мхом, чтобы в доме не было ни сыро, ни холодно.
АДАМ. Запросы у Евы, как выясняется, немалые. Вообще-то,
ей бы хотелось обзавестись настоящим домашним хозяйством, со всяким барахлом, без которого, по ее мнению, не
обойтись. Надо будет подумать, что тут можно сделать, чтобы
она наконец успокоилась и осталась довольна.
Хотя рассчитывать на ее благоразумие не приходится.
Вполне вероятно, что у нее с головой не все в порядке. Вот

недавно она пришла на пруд, уселась на берегу, опустила ноги в воду и полдня до самого вечера разглядывала себя в воде.
И что ей так далось ее собственное отражение? Она с ним даже разговаривала, а домой вернулась очень поздно, когда совсем стемнело.

[191]
ИЛ 9/2021

ЕВА. Мне кажется, что та в пруду — моя близняшка. Она утешала меня, как сестра. Хорошо иметь такую подругу. Адаму до
меня нет дела. А та в пруду меня понимает, с ней так хорошо
поболтать по душам.
Все шло прекрасно, пока солнце вдруг не скрылось за тучи. Потом налетел ветер и все испортил. По воде запрыгали
волны, и я ничего больше не могла разглядеть. Я очень надеялась, что она вернется, прождала ее несколько часов. Вот
выйдет луна, думала я, и я опять ее увижу. Но нет!
Потом мне захотелось спать, и я одна-одинешенька поплелась домой.

ЕВА. Адам со мной такой неприветливый, да и со зверями тоже. Чем его не устраивает мое присутствие? Что он имеет
против меня? Может, я сделала что-то не так? Не стоило, конечно, бросать в него комом земли. Это его обидело. Но я
ведь только хотела помочь рыбкам. А вообще он мне нравится. Жаль, что он все больше молчит, но когда наконец открывает рот — его даже очень интересно слушать.
АДАМ. Неплохо было бы, если бы она почаще держала язык
за зубами. А то болтает без умолку. Можно, наверно, подумать, что я Еву терпеть не могу. Но это не так. В конце концов, она — женщина, а я — первый мужчина, который ей
встретился.
Если нам на пути попадается что-то новое, она сразу начинает думать, как бы это назвать. Возражать ей бесполезно.

Из воспоминаний Адама и Евы

АДАМ. Похоже, Ева без ума от себя самой. Мне сегодня пришло в голову слово: тщеславная — по-моему, точнее не скажешь. Настораживает меня эта ее черта характера.
Утром я тайком выскользнул из дома и отправился к большому водопаду, который давно хотел поточнее обследовать.
Ни одна река поблизости не грохочет и не бурлит так призывно и так впечатляюще.
Следом за мной к водопаду прибежала Ева и тут же объявила, что перед нами грохопад, или даже скорее — грехопад.
Это почему же? А так ей кажется. Эта ее игра со словами показалась мне довольно глупой.

[192]
ИЛ 9/2021

Она, например, утверждает, что здесь есть птица по имени
Додо. Ей достаточно было раз взглянуть на эту птицу, чтобы
понять, что это Додо. Похоже, этой самой Додо или этому самому Додо так и придется жить с этим именем. Глупо, разумеется, на такое сердиться. Именно Додо, и никак иначе! Хотя
птица эта похожа на Додо не больше, чем я.
ЕВА. Одна птица здесь носит капюшон и передвигается только по земле. Вместо хвоста у Додо клок перышек, поэтому летать Додо не умеет. Я жалею его, а Адам над ним только посмеивается, хотя у самого даже крыльев нет.

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

АДАМ. Всему она дает имена, и я ничего не могу с этим поделать. У меня уже было подходящее и даже вполне благозвучное имя для этого края: райский сад. Про себя я и дальше буду
называть место нашего пребывания — рай. Но Еву это название не устраивает. Она считает, что никакой это не сад: кругом только леса, скалы, озера да разные звери, словом —
обычная природа. Будь ее воля, она бы рай переименовала и
назвала его просто парк, парк у грехопада.
Вчера я сделал свое первое научное открытие. Не только
водопад, но все, что течет, даже самый маленький ручеек,
всегда течет вниз. Ева поначалу удивилась и не поверила, но
я привел доказательства. И тогда ее восхищению не было
конца. А я только отмахнулся: ведь если не я, то какой-то другой исследователь рано или поздно обязательно бы до этого
додумался.
ЕВА. Адаму не дает покоя вопрос, почему вода не течет вверх.
А может, так бывает только днем, но не ночью. Ведь если бы
вода не возвращалась назад, пруд бы давным-давно пересох.
Еще Адам показал мне одно упавшее с дерева яблоко и сказал, что скоро все яблоки попадают вниз — под воздействием
силы тяжести. Более вразумительного объяснения для этого
якобы закона природы у него не нашлось.
Мои же эксперименты показывают, что щепка или сухой
листик всегда плывут поверх воды. Камень же, действительно, тут же уходит вниз. А вот перышко, если его подбросить
по ветру, даже еще выше взлетает. Я обратила внимание Адама на это обстоятельство. Он промолчал, как бывает, когда
ему нечего ответить.
Звезды, по крайней мере, надеялась я, всегда будут оставаться там, где есть. Но, к несчастью, это не так. Сегодня ночью несколько их скатилось вниз.

АДАМ. Ева жалуется, что звери с ней добрей и вежливей, чем я.
ЕВА. Собака или слон обычно понимают, что я хочу им сказать. По-видимому, звери не только отзывчивее, но и умнее
нас с Адамом.

[193]
ИЛ 9/2021

АДАМ. Вчера Ева установила табличку с надписью: “Ходить
по газонам запрещено”. Если честно, раньше, когда я был
один, в раю жилось гораздо спокойнее. Я, во всяком случае,
прекрасно обходился без правил внутреннего распорядка.
Рай, где начинаются запреты, уже не рай. Ева, впрочем, думает об этом иначе.
Я говорю себе: “Спокойно, Адам! Наберись терпения. Другого выхода у тебя нет”.

АДАМ. Я сначала не понял, зачем Еве вздумалось делить неделю на дни. Но у нее тут же нашлось объяснение: воскресенье
всегда такое нудное, что нужно шесть дней, чтобы от него отдохнуть. Тут, может быть, она и права. Хотя раньше для меня
каждый день был отдыхом.
Сегодня она заявила, что нужно установить правила посещения рая, даже если никто нас до сих пор еще не посещал.
Повсюду она развесила таблички — с моей точки зрения, безвкусные:
“Тропа к козьему острову”
“Вход в бассейн”
“Дорога к пещере ветров”
Ну и так далее, в том же духе.
“По-моему, идеальное место для туристов ”, — утверждает
она. Что она под этим подразумевает, не знаю. Несет какойто вздор. Лучше и спрашивать не буду, а то часами придется
разъяснения выслушивать.
ЕВА. Я считаю, что Адаму надо оставить свои попытки переправиться через грехопад. Это, в конце концов, опасно для
жизни. Каждый раз, когда он пытается это сделать, меня мороз по коже пробирает. Мне кажется, что водопад существует

Из воспоминаний Адама и Евы

ЕВА. Утром сразу сообщила ему, что cегодня особенный
день — воскресенье. Теперь это будет единственный день, когда мы будем отдыхать. Зато шесть других дней в неделю можно делать все, что захочешь. Ему придется выучить, какой
день за каким идет, чтобы ни в коем случае не перепутать: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота. А потом опять воскресенье.

лишь для того, чтобы украшать собой ландшафт, как, например, его украшают бегемот или мамонт.

[194]

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ИЛ 9/2021

АДАМ. Не понимаю, чем ее не устраивают мои эксперименты. Мне лично нравится нырять в бурлящую воду — быстро
освежает. Больше ничего привлекательного я в этом грехопаде не вижу. Хотелось бы, правда, через него переправиться. Я
думал сделать большую бочку, связать для этого прутья водорослями или лианами. Но Ева считает это слишком рискованным. Тогда я предложил, чтобы ей было спокойнее, сделать
бочку из глины. Но и это ее не устроило. Ко всему она придирается и постоянно чинит препоны. Дальше так продолжаться не может.
ЕВА. Адам опять куда-то ушел. Мне стало скучно, и я решила
выковырять палкой в земле дырку. Не так-то это, оказывается, и просто. Взяла еще одну палку, и дело пошло быстрее. Когда палочки трешь друг о друга, они разогреваются. И тут в
дырке произошло что-то странное. Из нее вдруг вылез крошечный голубоватый дух и начал кидаться искрами. Потом
он сделался желтым, потом красным и все рос и рос. Я ткнула
в него палец, чтобы посмотреть, что будет. Ой! — вырвалось
у меня, и я тут же отдернула руку. Взяла палец в рот и стала соображать: это неприятное ощущение было для меня новым.
Как всегда, мне сразу пришло в голову подходящее слово:
больно. А неведомый дух, если это, конечно, дух, будет теперь
называться огонь или пламя. Чуть погодя дух сделался совсем
маленьким. Потом свет потух, а над ямкой поднялось облачко
и кольцами поползло вверх. Мне было ясно, что это, конечно
же, дым.
Я бы с такой радостью поделилась с Адамом своим открытием, но он опять куда-то ушел. Наверно, у грехопада пропадает. Хотя все равно он бы только спросил, а какой в этом огне толк, разве с его помощью можно построить хижину или
через водопад переправиться. То, в чем Адам не видит практической пользы, нисколько его не впечатляет. А мне достаточно, чтобы то, что мне встретится, было красивым и необычным.
Мне было любопытно, что случилось с той ямкой. Я вернулась назад и поковыряла в ней палкой. Огня больше не было, но внутри я обнаружила белую пыль и черные камешки.
Ага, решила я, белая пыль — это, конечно, зола, а черные камешки — угли. Они были еще довольно горячие. У меня с собой
оказалось яблоко, я кинула его в ямку и стала ждать, что произойдет. Ничего страшного с яблоком не случилось. Даже на-

оборот! Оно запахло еще сильнее, стало совсем мягким, а когда я его попробовала, оказалось таким приятным на вкус.
Шутить с огнем, похоже, нельзя, но пригодиться он нам
все-таки может. Хотя Адам в это не верит. Только с пламенем
надо быть осторожным, чтобы не обжечь пальцы.

[195]
ИЛ 9/2021

АДАМ. У Евы появилась новая мания: она ест теперь только
фрукты. Никакого больше мяса, никакой рыбы. Трясет мое
дерево, что стоит перед домом, подбирает в траве яблоки,
все подряд, даже паданцы. Она совершенно помешалась на
яблоках.
Сегодня довольно туманно. Не хочется и выходить. А ей
постоянно надо куда-то бежать, в любую погоду. Ничуть не боится промочить ноги. И все время болтает. Как тихо здесь
раньше было и как спокойно!
ЕВА. Я приручила зверя. Пока не решила, как его назвать:
волк или собака. Этот зверь ходит за мной по пятам. Адама
часто не бывает дома, а он всегда рядом. Как здорово. Мой
зверь не затевает ссор и не оставляет меня одну.
АДАМ. Своего нового любимца она лелеет и холит. Соорудила
ему что-то вроде кроватки, где тот спит. Добилась-таки своего:
он ее слушается и всегда на зов прибегает. Она утверждает, что
приручила его. Не приручила, а избаловала. Меня он совсем не
слушается, подскакивает, обнюхивает, какие-то отвратительные звуки издает. Ева уверяет: “Это он лает, но не кусает!” А если на него прикрикнешь, он прижимается к земле и скулит.

АДАМ. Еще новость. Позавчера к нам забрел динозавр. Ева
пришла в такой восторг, что решила и его приручить, как
раньше своего волчонка. Если мы будем обращаться с ним подоброму, он станет послушным домашним животным. Как бы
не так! Он со своей длиннющей шеей, пытался я ее вразумить, и в дом-то не поместится, потому что метров двадцать в
высоту будет. А куда прикажете девать его гигантский хвост?!
Но Еву не переубедишь. Она тут же нашла решение: “Он
такой милый и совсем безобидный, ест одни растения. Мы
могли бы поселить Бронто на крыше”. Бронто! — уже и имя

Из воспоминаний Адама и Евы

ЕВА. Со зверями мне проще поладить, чем с Адамом. Звери
мне всегда рады. Это сразу заметно, потому что они начинают вилять хвостом, если, конечно, у них есть хвост. И дружу
я не только с волчонком. Другие звери ко мне тоже внимательнее, чем Адам.

[196]
ИЛ 9/2021

для него придумала. Я объяснил ей, что весит он по меньшей
мере пятнадцать тонн и что дом наш, если он влезет на крышу, тут же развалится.
Но бронтозавр оказался благоразумнее Евы. Он постоял,
огляделся, а потом быстро убрался восвояси.
ЕВА. Если дело касается его дома, с Адамом шутки плохи. Какой он все-таки зануда.
АДАМ. Я ушел из дома, потому что после динозавра появился
слон и тоже вскружил ей голову. Два дня я бродил в одиночестве, выстроил себе в укромном месте маленький шалаш,
только чтобы от дождя защищал. Я хотел одного — покоя.
Но я забыл, что с ней остался ее волчонок. А тот по следу нашел мое новое жилище. За ним приплелась Ева и тут же, как
всегда, устроила сцену. Мне к этому не привыкать. Не зря я поначалу подумывал от нее отделаться. Но тут у нее из глаз потекли ручьи соленой воды, и она заскулила, как скулят звери,
когда им плохо. Так кошки иногда по ночам воют на крыше.
Мне стало жаль ее. Ничего другого не оставалось, как вернуться с Евой и волчонком в старое жилище. Делать нечего,
придется стиснуть зубы и терпеть.

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ЕВА. Я опять тайком забралась на яблоню перед домом и стала трясти ветки, потому что ужасно полюбила фрукты.
АДАМ. Она никак не наестся своих яблок и обобрала уже почти все дерево. Но какой же это рай без яблок? Чем нам тогда
питаться? На орехах и морковке, если она перепечет на огне
все яблоки, нам не продержаться.
Не беспокойся, говорит она, растения сами собой вырастают заново. На все-то у нее есть отговорки. Этим новым словечком она очень гордится. Иногда я ей даже завидую. Всегда
найдется, что сказать, так что и возразить будет нечего.
ЕВА. Надо признаться, что у меня в ушах часто звучат голоса,
идут они неизвестно откуда. Но об этом лучше помалкивать.
Если рассказать Адаму, он наверняка решит, что голоса эти я
выдумала, чтобы его попугать. Или же он подумает, что я совсем спятила. Но здесь другое. Голоса, которые меня преследуют, идут сверху. Звучат они громко, а тон их такой дерзкий
и возмутительный.
АДАМ. Опять что-то новое — теперь она подружилась со змеей. До других зверей ей уже нет дела. Они для нее больше не

существуют. Волчонок злится, тигрята на нее дуются, так как
она с ними совсем не играет.
Она часами просиживает со своей змеей, беседует с ней. Я
рад, что у нее теперь есть с кем поболтать. Но меня не оставляют дурные предчувствия.

[197]
ИЛ 9/2021

ЕВА. Недавно змея шепнула мне, вернее прошипела на ухо чтото странное. Она советует попробовать особое яблочко. Обычные яблоки — это совсем не то, а она знает одно заколдованное
дерево, совершенно особенное, яблоки его гораздо слаще
обыкновенных фруктов. Тот, кто отведает их, обретет всевозможные знания и таланты. А мы с Адамом это безусловно заслуживаем. Я придумала для змеи новое слово: гениальная!
АДАМ. Я сказал ей, что не следует слушать змею, и от дерева
этого надо держаться подальше, чтобы беды не случилось. Но
она своевольна и предостережения мои наверняка проигнорирует. Поэтому после того, как я узнал о ее намерениях, нам
оставалось только cматывать отсюда, и чем скорее, тем лучше.
Сказано — сделано. Вчера вечером я вспрыгнул на лошадь,
посадил с собой Еву, и мы пустились в бегство. Мы скакали
всю ночь. С меня хватило ее нелепых выходок. Рай раем, думал я, но пока не угодили в какую-нибудь передрягу, надо из
этих краев убираться.
Когда же взошло солнце, я понял, что мы опоздали. Раздался страшный гром, засверкали молнии. На землю обрушился ледяной град. Это был уже не рай, это был сущий ад.
Звери набрасывались друг на друга, особенно тигры, в клочья
рвали всех, кто им попадался. Я стал кричать им: “На место!
Сидеть! Фу!” Но они и не думали слушаться и прекращать это
безумие. Тогда мы галопом помчались прочь. Иначе тигры
сожрали бы нас вместе с нашей кобылой.

АДАМ. Весь этот кошмар не так меня потряс, как Еву, потому
что я сразу понял, что творилось в раю. То, что Ева стащила
и слопала яблоко с заколдованного дерева, не могло быть
причиной этого светопреставления, но поводом к нему послужило. За всем этим скрывалось злобное намерение нас
проучить — я в этом убежден. Поступок Евы не должен был
остаться безнаказанным. А поскольку на роль козла отпущения она не годится — мекать-то мекает, но не козел же она, —

Из воспоминаний Адама и Евы

ЕВА. Адам был настроен так решительно, что даже слушать
меня не хотел. А так как я знаю, какой упрямый он бывает, то
в последний момент тоже вспрыгнула к нему на лошадь.

[198]
ИЛ 9/2021

то расплачиваться за ее вину придется другим. Позднее выяснилось, что всему роду человеческому предстояло ответить
за проступок Евы.
Мне было ясно: если хотим остаться целы, надо уносить из
рая ноги. Это обычная дезинформация, что мы были изгнаны
из рая. Условия в раю стали настолько невыносимы, что я покинул его добровольно.
Первые несколько дней на воле прошли довольно спокойно, и я подумал, что самое страшное уже позади. Пока, по
крайней мере, нам ничто не угрожало. Я на время оставил Еву
в лесу, а сам пошел посмотреть, что за водопад шумит поблизости, звук его показался мне знакомым. Должно быть, тот самый грехопад. Мы, похоже, находились недалеко от границы.
Ева, как обычно, не усидела одна и, как обычно, быстро меня
нашла.
И я даже обрадовался, так как чувствовал голод. У Евы с
собой оказались пара яблок с ее любимого дерева. Я в принципе был против того, чтобы есть запретный плод. Но оставаться верным своим принципам в такой ситуации можно,
только если желудок у тебя не пустой.
Яблоко — наливное, румяное, — когда я его откусил, оказалось очень сладким. Но я все равно его выбросил — горький
был у него привкус.

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ЕВА. В характере Адама есть черта, которая меня настораживает. На будущее я придумала для этого новое слово: циничный.
АДАМ. Я знал, что Ева тщеславна. Но до такого, как вчера, она
еще не доходила. Она предстала вдруг не нагишом, а под каким-то покрывалом из ветвей и листьев. Я спросил ее, что значит этот маскарад, сорвал с нее весь этот хлам и выбросил. Она
сильно покраснела и захихикала. Это мне показалось уж совсем диким. Но она сказала, что и со мной такое скоро случится. И, действительно, сам не знаю почему, я тут же кинулся подбирать листья и ветви, неловко было стоять перед ней вот так,
в чем мать родила. Чтобы не выдать смущения, я крикнул Еве:
“Ну, что уставилась?! Помогла бы лучше листвы набрать!”
Я примерил разные листья и нашел, что фиговый идет
мне больше других.
Позднее мы еще раз тайно пересекли границу рая и добрались до того места, где дикие звери в тот страшный день в
клочья рвали друг друга. Там все еще валялось несколько звериных туш. Шкуры их мы прихватили с собой. Ева смастерила нам из них одеяния. Она очень умелая.

Одежда, вообще-то, вещь крайне неудобная: распахивается, если не подпояшешься, рукава то и дело сползают. Но зимой или в сильный ветер в ней все-таки теплее. Правда, переодеваться часто приходится, ведь то дождь польет, то солнце
выглянет, с пуговицами канители много, ну и стирка постоянно требуется. Обременительно это, и нескоро, похоже, удастся мне к одежде привыкнуть.
Ева, впрочем, оказалась совсем неплохим товарищем. Без
нее в этой глуши мне было бы, наверно, тоскливо и одиноко.

[199]
ИЛ 9/2021

АДАМ. В пруду недалеко от берега я обнаружил рыбок, у которых появились ножки. Если ножки немного подрастут, то рыбки скоро смогут свободно повсюду бегать. Ева этим рыбкам
сразу определила имя — опять одного взгляда оказалось достаточно. Она назвала их головастики. Она жалеет рыбок: бедные — всегда такие мокрые, должны оставаться в воде и не могут, как другие звери, бегать по суше. Она терпеливо ждала,
что же выйдет из этих головастиков. Скоро ножки у них настолько окрепли, что зверюшки сумели выбраться на берег. На
радостях они весь день как заведенные прыгали по лужайке. А
под вечер устроили такой концерт, что далеко было слышно, —
сидели рядком, все зеленые, с желтыми выпученными глазами.
Ева их переименовала. Теперь они зовутся лягушки.
Тогда я наловил в пруду других рыбок и высадил их на берег. Я думал, что у них тоже вырастут ножки и они тоже смогут бегать и прыгать. Но рыбкам на лугу не понравилось —
все-таки, наверно, слишком сухо. Мой эксперимент доказывает, что на суше рыбам не место.

Из воспоминаний Адама и Евы

ЕВА. А все-таки Адам мне нравится. Стала соображать, чем
именно. Ясно, что дело не в его голосе, потому что петь, как
птицы, он не умеет. А если вдруг запоет, то хоть уши затыкай.
Адам, конечно, смышленый, тут ничего не скажешь, но это у него от природы и не его заслуга. К тому же в отдельных вопросах
не мешало бы ему немного и поумнеть. Особым усердием, обходительностью или вкусом он не отличается. Но он сильный и
очень хорошо, можно даже сказать восхитительно, сложен.
И все-таки любить его за это было бы странно. Выходит,
никаких других причин, кроме того, что он мужчина, у меня
нет. Значит, именно этим он мне и нравится. Вообще-то, он с
первого взгляда произвел на меня впечатление, и я сразу его
хвост приметила. Даже не знаю, чем бы все закончилось, если бы здесь еще и другие мужчины были.
В конце концов я пришла к выводу, что люблю его просто
потому, что он мой муж. И добавить тут больше нечего.

[200]
ИЛ 9/2021

ЕВА. Адама не было целую неделю. Перед этим он раздобыл
где-то упругую сосновую ветку, согнул ее в дугу и между двумя
концами натянул веревку. Он такой изобретательный! С этой
дугой, которую я назвала лук, он собирается охотиться за зайцами, которых мы будем жарить и есть.
АДАМ. Ева не может понять, что без стрелы нет в луке никакого толка. Сделать стрелу несложно: надо взять острый камешек и насадить его на длинную прочную палку. Но держаться камешек должен крепко и не соскакивать — а то какое
же это будет оружие?

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ЕВА. Адам ушел на охоту, и его не было дома, когда посреди
ночи появился ребенок. Это оказалось для меня совершенно
непредвиденным. На такие случаи у Адама есть поговорка, он
любит повторять: “И непредвиденное надо предвидеть”.
Сначала у меня заболел живот, очень сильно. А когда он
вылез из меня, то висел на каком-то шнуре, зубов у него не было, и волос совсем немного. Кричал он при этом так, будто
его режут, даже кровь немного шла.
Через час я почувствовала себя лучше, взяла его на руки и
постаралась успокоить. Неужели это тоже человек? Время покажет.
АДАМ. Я вернулся с охоты очень довольный своей добычей — наловил кучу зайцев, а дома обнаружил новое существо.
Представить, что у нас, как у других зверей, могло появиться
потомство, было трудно. Это существо не поддавалось классификации. Оно было гораздо меньше нас. Сначала я решил,
что это опять какая-то рыбка. Но когда я бросил его в пруд,
оно сразу ушло под воду. Ева тут же прыгнула за ним и выловила его, даже не дала ему попробовать научиться плавать.
Значит — не рыба. Я бы даже сказал: ни рыба ни мясо. Но Еву
это мало волнует.
Чешуи или длинного хвоста у него тоже нет, значит и не
ящер. Крыльев тоже нет, но зато — четыре ноги. Когда протягиваешь ему палец, он за него хватается, и сразу видно, что у
него не лапы с когтями, а руки, и не мохнатые, серые или бурые, а розовые.
ЕВА. Адам считает, что я нашла его в лесу. Не стала его разубеждать. Он и историю с ребром — о том, как я появилась на
свет, — всерьез не принял. Адам не допускает мысли, что я,
пока он был на охоте, могла сама родить на свет это новое существо.

Он также отказывается верить, что малыш наш — единственный в своем роде и неповторимый. Адам даже отправился
в лес поискать другие подобные экземпляры, чтобы малышу
было с кем поиграть.
Замечательная идея, не ожидала, что Адам до такого додумается. Ведь там, в раю, он только сердился, когда я играла с
тигрятами.

[201]
ИЛ 9/2021

АДАМ. Странно, раньше Ева нисколько не убивалась, если ее
тигрята куксились или отказывались есть. А теперь постоянно переживает за своего маленького любимца.

АДАМ. Почему Каин? Но Ева настаивала, и я сдался, чтобы
не затевать ссоры. Она от него без ума и говорит, что это якобы ее, а возможно даже наш ребенок.
Некоторое сходство с нами у Каина есть, тут я не спорю. Но
Ева утверждает, что он нам родной. Это исключено. Какой еще
родной, никакой родни у нас нет. Что она опять такое несет?
Она очень изменилась с тех пор, как он тут объявился. Похоже, она любит его больше других зверей. Совершенно необъяснимо. Может, она и вправду с ума сошла? То по спине его похлопывает и такие странные звуки издает, чтобы успокоить
его, когда тот раскричится. А то вдруг ревет сама. Что с ней такое?
Сначала Каин был совсем крошечный, и я не думал, что у него есть шанс выжить. Но очень скоро он начал расти и теперь
уже раза в три больше, чем до того. Голос у него становится все
громче и громче. Иногда ночью я заснуть не могу из-за его воя.
На голове у него выросли волосы. Рот совсем беззубый. Голод
он утоляет у Евиной груди. Не думаю, что так он долго продержится, на молоке и каше ему не просидеть. Ему нужны зубы,
чтоб и хлеб мог откусить, и жареную зайчатину прожевать.
ЕВА. Мне кажется, нечестно было выгонять нас тогда из сада
из-за какого-то яблока. Адам утверждает, что мы ушли добровольно. Но это он говорит из гордости и потому, что хочет,
чтобы инициатива всегда оставалась за ним.

Из воспоминаний Адама и Евы

ЕВА. Адам опять куда-то ушел. Очень кстати, ведь мне хотелось побольше побыть с малышом. У него маленький хвостик, из чего я заключаю, что это мальчик. Значит, у меня
сын! Когда он заверещал и задергал ручками, я прижала его к
груди и поцеловала. А он мне в ответ улыбнулся — это привело меня в такой восторг. Мне сразу пришло на ум подходящее
имя. Я назвала его Каин.

[202]

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ИЛ 9/2021

В раю нам пришлось начинать практически с нуля. Никто
нам не помогал, не поддерживал нас. Оба мы понятия ни о
чем не имели, не знали, что хорошо, что плохо, совсем как
наш малыш Каин.
И вдруг, оказывается, совершили какой-то грех и должны
за это понести наказание: познать жажду, голод, холод. Совесть, дескать, необходимо в нас пробудить, привить чувство
долга, научить раскаянию. Поэтому извольте теперь к болезням, зависти, страху привыкать.
Я часто вспоминаю змею. Она говорила, что все это — дело
рук Бога. Она была просто одержима этой идеей и постоянно к
ней возвращалась. “Кто такой этот Бог и где его можно найти?” — спрашивала я. Он вездесущ и очень могуществен, утверждала змея. Все в мире якобы сотворил он, не только свет и
землю, но и всех зверей, и даже ее саму, змею, что хитрее и умнее всего, что на земле ползает и пресмыкается.
А под конец он выдумал нас с Адамом. Предполагаю, что
те голоса сверху, которые я тогда слышала, каким-то образом
связаны с ним. Между прочим, делать себе его изображение
строго запрещается. Имени его змея тоже точно назвать не
могла. Известны вроде бы девяносто девять его имен, но есть
еще сотое, которого не знает никто.
Змея уверяла, что бесспорно только одно: все его творения
должны умереть. Люди считают это бедой, но змея говорила:
“Вы еще будете рады, что когда-то всему приходит конец”.
АДАМ. Я опять отлучился на какое-то время, и вот — новое происшествие. Стоило оставить Еву одну, как на свет появился еще
один ребенок: братик, говорит она, и называет его Авель. Я сразу заметил, что у него тоже хвост. Значит, снова сын! Я внимательно изучил обоих и установил, что они друг на друга похожи.
Но Авель, кажется, по характеру более смирный, не то что
Каин. А тот, когда что не по нем, тарелки со стола швыряет или
по полу катается. Если и дальше так пойдет, боюсь, это плохо
кончится.
ЕВА. Поведение Каина настолько огорчало Адама, что он несколько лет не брал в руки дневник и ничего не записывал.
Он, видимо, подозревал, что очередное несчастье не за горами. И предчувствие его не обмануло.
Поначалу, пока это не произошло, развитие детей не вызывало у меня тревоги. Я была рада, когда оба к пятнадцатишестнадцати годам выбрали себе надежные профессии. Вообще-то, к детскому труду я отношусь отрицательно, но Адам
был доволен, что сыновья не хотели больше жить за его счет.

АДАМ. Каин cообщил мне, что собирается стать земледельцем, считает это занятие солидным и перспективным. Если с
умом к нему подойти, можно каждый год собирать неплохой
урожай и всегда будет, чем прокормиться. Авель избрал скотоводство. Точнее, ему хотелось быть пастухом. Пастырское
дело — нетрудное, надо только набраться терпения, сиди себе
и жди. Он полагается на то, что агнцев каждый год будет нарождаться достаточно, а значит, и нежного мяса, и теплой
шерсти на зиму тоже будет в избытке.
Кроме того, Авель был набожен и не строптив, как Каин.
Поэтому он наметил для себя следующий план: приносить по
возможности регулярно на алтарь незримому Богу жертву. К
небу от сожженного агнца будет восходить такой благовонный дым, что это наверняка ублажит и умилостивит Господа.
В этом Авель был уверен.
Очень скоро подтвердилось, что замысел Авеля себя
оправдывает. Стадо его с каждым годом все разрасталось.
Каина это сердило, и он стал завидовать брату. Он всерьез
вбил себе в голову, что этот самый Бог предпочитает баранину, а его брюкву вовсе не жалует.

[203]
ИЛ 9/2021

АДАМ. Стало быть, мой первенец — убийца. С этим мне теперь придется жить. Ева была в отчаянии. Она постоянно
спрашивала себя: за что? Поверить, что Каин сделал это из зависти, она не могла. Смятение ее возросло еще больше, когда
она увидела, что на лбу у Каина появилась мета — какая-то
красная сыпь, которая так никогда и не прошла.
В конце концов Каин перебрался в другие края, видимо,
понимал, что Ева тяжело переживала такой позор: наше доброе имя было опорочено, а пересуды среди родни и соседей
все не стихали. До меня позднее доходили слухи, что Каин
создал семью и даже основал новый город. Когда я думаю о моих первенцах, я не могу отделаться от мысли, что пастырям и
землепашцам трудно под одним небом ужиться.
Всякий раз, когда мы ставили перед Каином тарелку с мясом, он строил такую мину, будто от одного вида мяса его все-

Из воспоминаний Адама и Евы

ЕВА. Однажды Авель так долго спал у своего алтаря, что я стала беспокоиться. Овцы без него на пастбище блеяли. Наутро
я попросила Адама разбудить Авеля. Лицо у него было в крови и очень бледное. Мы перенесли его домой, смыли кровь,
но он тут же снова заснул. Я постаралась согреть его. Наконец он открыл глаза и что-то пробормотал. Сначала я не поняла что, но потом он произнес совсем отчетливо: “Это Каин
со мной сделал”. Таков был его последний знак жизни.

го выворачивает. Ева придумала для этого особое слово. Повидимому, есть мясоеды, а есть вегетарианцы. По мне, так
пусть едят, что хотят! Но это же не повод убивать друг друга.

[204]
ИЛ 9/2021

ЕВА. С третьим сыном, по-крайней мере, у нас не было никаких забот. Я назвала его Сиф, что значит замена, ведь он стал
для меня утешением после того, как нас покинул Каин. У Сифа была куча детей. Своего старшего, по имени Енох, он зачал в 105 лет. А когда тот умер, то будто бы прямехонько отправился на небо, хотя я в этом не совсем уверена. История
нашей семьи полна стольких легенд, что верить всему, что о
нас рассказывают, нельзя.
АДАМ. У Еноха тоже было такое количество детей, что держать в памяти их имена я не в состоянии, за исключением одного — Мафусаил. Но все наверняка проживут порядочно. Мы
из породы живучих.

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ЕВА. Я хорошо помню, как Адам раньше считал меня просто
трехнутой, потому что мне постоянно голоса сверху слышались. Тогда эти анонимные угрозы страшили меня и возмущали, особенно то, что нам в будущем “в поте лица своего” трудиться придется.
АДАМ. Я тоже об этом слышал. Ева, правда, сама не знает,
кто мог так нами распорядиться. Но уж если этому суждено
быть, я рад, что Ева готова разделить со мной эту участь. Возражать, говорит она, было бесполезно. Возможно, что так.
Но меня не столько эта перспектива расстраивает, сколько
то, что вину за такую промашку Ева сваливает на меня. Промашка — так она о нашем переезде из рая отзывается. И откуда берутся у нее все эти выражения?
“Надо же, из рая выставили,” — жалуется она. Глупости! Вопервых, никто меня из рая не выставлял. Как раз наоборот, я
сам оттуда бежал, по собственной воле. А во-вторых, вовсе не
я, а моя дорогая Ева сорвала это чертово яблоко. Вот к чему
привело это ее безграничное любопытство — попалась на удочку змее, а та наобещала ей: стоит, дескать, откусить яблочка, и
все тайны тебе откроются, например что такое добро и зло.
ЕВА. Те голоса сверху не только грозили, но и повелевали.
Один из их наказов звучал настолько загадочно, что я и сегодня
его дословно помню: “Плодитесь и размножайтесь!” Тогда я не
понимала, что значит это послание. Но позднее до меня дошло.
И хотя роды со временем давались мне труднее и труднее, я все

равно не переставала следовать тому загадочному предписанию. Дети появлялись на свет один за другим. Стоило нам с Адамом нырнуть в постель, как я уже ждала следующего ребенка.
АДАМ. Все мы задним умом крепки. Когда нам стало по тридцать, на шее у нас сидело уже тридцать детей. Ева порой сетовала на свою плодовитость, но не всерьез и не часто, потому что она хорошая мать. А когда мало-помалу пошли внуки,
она была даже рада, что все так сложилось.

[205]
ИЛ 9/2021

АДАМ. К пятидесяти годам семейство наше настолько разрослось, что, по моим подсчетам, нас стало около шести тысяч. Впрочем, я давно уже с трудом ориентируюсь в своем
родстве и не в состоянии упомнить имен всех наших свояков
и своячениц, кузенов и кузин. Большинство из них подробно
записывают историю нашей семьи в толстенные тетради и
подшивают их потом в книги. Со временем это должно превратиться в летопись нашего рода. В своих честолюбивых
планах они даже именуют эту хронику Книгой книг, что на
мой вкус попахивает манией величия. Я бы не стал утомлять
читателя длиннющими перечнями, из которых следует лишь
одно, что А зачал Б, Б — В, В — Г, и так далее. И все только о
мужах! А о женах и матерях ни слова.
Впрочем, и с числами авторы обходятся довольно безответственно, особенно что касается возраста. В своих повествованиях они кидаются такими фантастическими цифрами,
какие ничем с научной точки зрения не подтверждаются.
В результате наши дети и внуки всерьез верят, что все мы
лет по девятьсот жить будем. Полный абсурд. Я, во всяком
случае, так долго точно не выдержу.
ЕВА. Я, конечно, надеюсь, что Адам меня переживет. Ведь
жить дальше без него мне бы не хотелось. Мне на самом деле
и 120 лет вполне хватило бы.

Из воспоминаний Адама и Евы

ЕВА. Адам уже не такой молчаливый, как раньше. Помню, как
он, бывало, жаловался, что рот у меня не закрывается, ведь в
раю для него было важно только одно — его покой. А теперь
он даже любит со мной поговорить. Когда он пытается мне
что-то объяснить и для меня это слишком сложно, я слушаю
его, пока не устану и не засну.
Пару месяцев назад он научил меня считать. Не так-то легко разобраться в его теориях, которые он себе выдумывает.
Но цифры мне нравятся, хотя бы потому, что они никогда не
кончаются. Я уже добралась до ста и даже дальше.

[206]
ИЛ 9/2021

АДАМ. На случай, если Ева покинет мир раньше меня, я придумал для нее надгробную надпись:
“Я нисколько не скучал по райскому саду, пока со мной была Ева”.
Жаловаться нам обоим не на что. Мы не прошли по жизни
бесследной тенью и не промотали ее в погоне за ветром.

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

Райнхард П. Грубер
365 дней
9.12.
Прошлой ночью выпал снег. В результате: все на улице стало белым. Как бы еще описал это ребенок? А, главное, как бы
почувствовал? Но я не ребенок. И снег на улице лежит сегодня,
а не в моем детстве. Зачем вообще оглядываться на детство?
Но настоящее в чистом виде, похоже, непредставимо. Свободное от всякого прошлого настоящее, о котором я некогда грезил — правда, уже не в детстве, — как выяснилось, недостижимо, немыслимо. Взятый было курс на “просто быть” оказался
нереализуем без прошлого, без каких-то других сущностей, с
“теперь” никак непосредственно не связанных. Что такое настоящее в чистом виде — сводка погоды? Следовательно, и правила поведения в таком настоящем диктуются исключительно
погодой, т. е. уподобляются законам животного мира. Прошлой ночью выпал снег, но выпал он не просто прошлой ночью, вместе с ним все вокруг запорошило детством, вместе c
ним вернулся снег минувших дней и лет. Снег не может идти
без прошлого. Не бывает снега только в настоящем.
10.12.
Без особого плана приступаю к дню, к тексту, к жизни. И
при этом жесткий график: 365 дней подряд писать, каждый
день, без всяких поблажек к себе и без всякой цели. Нет, цель
ясна — выжить. 365 дней писать о жизни, чтобы выжить. Не о
чуде жизни, а о банальностях жизни, о рутине жизни — и не витая в заоблачных высях, а каждодневно шагая по земле. А земля под ногами скрипит от холода — сегодня, правда, как обещают, должно на 10 градусов потеплеть, и все опять развезет. Тут

© 2019 Literaturverlag Droschl

не книга планируется, тут планируется выжить: еще один год я
хотел бы прожить. Жизнь сенсациями не балует, это же не литература — а на нее, литературу, нам плевать! Нам? Разумеется!
Его величеству Я, в монаршьем множественном числе. Мы
есть я, я есть мы — по нашему же высочайшему соизволению.
Затуманивание мозгов тоже нами самолично отменено. Никакого телевизора, никаких кинофильмов. Разве что газета — она
быстро пролистывается — и немного новостей и музыки по радио: быстро включил — быстро выключил. Музыкой моя голова и так весь день переполнена — тиннитус. Эти вечные цикады. Вечное лето в голове.
А какие у детей планы, когда они начинают день?

[207]
ИЛ 9/2021

18.12.
Почему все постоянно должны себе и другим что-то доказывать? Я должен доказывать, что я какой-то особенный. Что
мое “я” — это что-то особенное. Никто не должен доказывать,
что он живет, а только то, что он совершенно особенный. Но
какое в том чудо, что каждое “я” совершенно особенное? Чудо
заключается в том, что мы живем. Каждый рвется стать исключительным, необыкновенным, супероригинальным, выделяться манерами, одеждой и всем прочим. Быть сверхосо-

Райнхард П. Грубер. 365 дней

16.12
Сегодня уже не подмораживает, на холмах вокруг довольно
много снега. Обо мне сообщить нечего. То, что я есть, никого
не касается. Раньше я все мечтал убедить мир, что важнее моего существования ничего и быть не может. В подобном жалком
умопомрачении обычно и шествуют по жизни писатели. Лучшие из них, по меньшей мере, снисходят до того, что о своих
друзьях и знакомых повествуют. Этого повествования друзья и
знакомые заслуживают, разумеется, только постольку, поскольку состояли в контакте с писателем. Ибо встреча с писателем придала их жизни особую значимость. И они должны
быть рады, что оказались упомянуты, похвалены или обруганы, ведь только благодаря этому они вступают в жизнь, их великодушно вводят в жизнь. Какое убожество.
Те же, кто упомянут не был, упоминания не достоен. Упоминания достойна, в принципе, одна единственная жизнь —
жизнь писателя. По счастью есть способ с таким писательским существованием покончить: умереть или же перестать
писать. Перестать писать — могло бы послужить началом чего-то нового, началом жизни. Положить начало такому началу можно в любой момент, в любой день, для меня этот день
настал уже несколько лет назад.

[208]

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ИЛ 9/2021

бенным значит слыть законодателем моды. И не только в одежде, а вообще — моды быть оригинальным. Посмотрите на
всех этих звезд. Миллионы звезд, которых с каждым днем становится все больше и больше. Оттого что каждому хочется
стать звездой.
Но когда-нибудь, из-за переизбытка звезд, придет другая
мода, которая все это отбросит, придет мода быть ничем, раз
все вокруг такие необыкновенные. Тогда самыми большими
звездами станут антизвезды. Те, которые ничем не хотят
быть. Которые ничего не хотят. Людей, которые бы ни к чему
не стремились, трудно себе сегодня представить, — людей, которые не хотят ничего другого, кроме как просто жить, быть.
И никаких больше кумиров, идолов и бегающих гуськом за
звездами фанатов. Гуськом тогда будут бегать одни гусята.
24.4.
Пасмурно. Всю ночь — дождь, гроза. Опять найти соразмерный человеку формат, для этого и пишу: от человека как меры
всех вещей, т. е. от “сверх-человека” — назад, но куда? К человеку, который не считает себя хозяином природы, а только ее частью. Разве человеку под силу сотворить природу — это природа сотворила человека. Все, на что человек в данное время
способен — создавать “искусственные миры”, штамповать игрушки для нашей пресыщенной, предельно всем пресытившейся молодежи. Магия движения, полета, пару тысяч лет завораживавшая умы людей, сегодня уступила место культу аппаратов,
способных двигаться и летать самостоятельно. Машина, которая движется без водителя, самолет, который летит без пилота
(по крайней мере, без пилота на борту), то есть аппараты, которым якобы больше не требуется никакое управление, — вот что
завораживает умы сегодня. То есть пустячные игрушки. Игра —
как главное содержание человеческой жизни. Игра — как забава. У зверей игра всегда преследует определенную цель: обучить, привить навыки, передать опыт. Игры людей преследуют
одну-единственную цель — позабавиться. На эту же стезю давно
с рабской покорностью встала и литература.
8.5.
Солнце. Прошедшие дожди превратили поля в месиво грязи. В низинах грязь скапливается в огромные лужи. Земля под
ними задыхается. Чтобы давать урожай, земля должна дышать. Но вся эта тяжеленная техника — тракторы, бороны,
комбайны — за десятилетия так уплотнила, так спрессовала
грунт, что он ничего больше не пропускает, скоро и грунтовых вод больше не будет. Сельхозпромышленность убивает са-

9.5.
Солнце. Времена года меняются — и это в природе вещей.
На экваторе времена года никогда не меняются — и это тоже в
природе вещей. Все идет своим чередом. И только политики делают вид, будто жизнь каждого государства, каждого жителя каждодневно должна быть изобретена заново. Ни один политик
еще никогда не признал, что жизнь и без политиков была бы
достойна того, чтобы жить. Если бы только дали людям попробовать. Но для политика превыше всего порядок — насаждаемая человеком насильственная регламентация жизни, — и для
защиты порядка он целую батарею своих законов выкатывает.
Существуют, однако, и так называемые законы природы. И согласно им государство непременным условием жизни не является. Без полиции или пограничных служб жизнь тоже возможна. В это, правда, никто не верит. У всех мозги давно промыты
политикой. Без порядка никак — думают многие, думает большинство. Об установлении порядка человечество многие тысячелетия грезит. Но когда-нибудь придут времена — не сами собой, разумеется, а через насильственный слом насаждаемого
порядка, — когда не будут сбрасывать со щитов и анархию, хаос.
Ведь они тоже в природе вещей. Не с порядка же все начиналось. В беспорядке рождалась жизнь, хаотически.
18.8.
Солнечно. Под солнцем ничего нового. Никакое другое
Солнце не приближается, никаких сверхастероидов в опасной
близости, никаких особых помех из космоса для полета планеты Земля, все идет своим путем, путем энергообмена. Сгорания Земли тоже пока не предвидится. Ось ее вращения не сме-

[209]
ИЛ 9/2021

Райнхард П. Грубер. 365 дней

ма себя. И все во имя неуклонного повышения урожайности.
Ставка при этом делается на искусственное выведение новых
сортов — на генную инженерию, о последствиях которой никто не задумывается, о последствиях которой никто ничего не
знает, потому что и знать не желает. Наряду с этим ударными
темпами продвигается истребление сорняков. А тем самым —
истребление всех полевых цветов, а тем самым — всех опыляющих их насекомых, то есть пчел. Когда вымрут пчелы, надеяться нам останется только на химию: на искусственную
сельхозпродукцию, взращенную на искусственных удобрениях. В перспективе — поля, до горизонта упакованные полиэтиленовой пленкой, так и сейчас уже овощные плантации выглядят. Ну и как последняя отдушина — собственный огородик в
ящичке на балконе. Плевать, что воздух грязный, отравленный. Сами-то мы чем дышим?

[210]

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

ИЛ 9/2021

щается. Так могло бы продолжаться и следующую пару миллиардов лет. Если бы не горстка земных обитателей — этих так
называемых людей. По их милости планета и на воздух взлететь может, т. е. в тартарары отправиться. А с чего вдруг? Откуда такая тяга к самоубийству? Да страдает человечество сильно, таков уж его удел. Никак оно не смирится с тем, как есть:
одно ему остается — с собой покончить. Депрессиями человечество мучается, и некому его излечить. К целой армаде богов
обращает оно свои молитвы — все тщетно: не реагируют боги,
ничегошеньки они не делают. Может, и есть они где-то там, да
отлучились на пару миллиардов лет — вот и некому теперь о
людях позаботиться. Совсем одни люди. Малейший признак
жизни из глубин Вселенной заставил бы их ликовать от радости. Но молчит Вселенная, нет отклика. Одни люди, были и будут одни. Нельзя же так жестоко с детьми обходиться. Так они
и вправду пропасть могут.
9.11.
Туман. Туман — теперь одна из самых распространенных
метафор. Пелена тумана окутывает не только Землю, но и
всю Вселенную. Не за что больше ясному взгляду на мир уцепиться. Ясный взгляд на мир — детище математиков былых
времен. Нам же остается довольствоваться вероятностью реальности — саму реальность давно поглотил туман. Туман,
именуемый квантами. Самый научный взгляд на мир сегодня — это взгляд на него через кванты, но ясности этот взгляд
не добавляет, ибо, согласно теории, любой взгляд на реальность изменяет эту реальность. И все благодаря Гейзенбергу1
с его принципом неопределенности: никогда больше не жить
нам в четкой и ясной Вселенной, вечно придется маяться во
Вселенной нечеткой, размытой, непостоянной, или того хуже — Вселенных этих может оказаться бесконечное множество. Все они уже давно просчитаны — проникнуть в них не дано никому. Поскольку находятся они за черными дырами, а
дыры эти могут быть такими крошечными, что вся известная
нам Вселенная издырявлена ими окажется, изрыта этими туннелями, ведущими за пределы реальности, этими кротовыми
норами, как именуют их физики. То есть норами, прорытыми в изогнутое пространство-время. Норами, которые никто
не рыл — а сотворила их математика, как в избытке и разные

1. Вернер Гейзенберг (1901—1976) — немецкий физик, открывший, в частности, “принцип неопределенности”, один из краеугольных камней квантовой механики.

другие измерения, на основе которых прекрасно потом все
математические выкладки сходятся. Для расчета теории суперструн потребовалось десять пространственных измерений и одно временное. Для других теорий надобно аж 27 измерений. Но разве где-то записано, сколько вообще есть этих
измерений? Физика сегодня как никогда напускает на себя
чрезвычайно ученый вид — напускает много тумана.

[211]
ИЛ 9/2021

1.12.
Облачно. Да, много всего каждый день происходит в мире. В
мире — имеется в виду: на этой планете, которую мы порой именуем миром. Происходить-то много всего происходит — хотя сама планета ничего особенного при этом не делает, скорее даже
совсем ничего, — это с ней много всего происходит. Вот уже некоторое время над планетой эксперимент проводится — сколько эта планета еще выдержит, или точнее, когда она уже больше
не выдержит. Собственные ее обитатели, пупом Земли, если не
всей Вселенной, себя возомнившие, бросили вызов своей планете, все для ее уничтожения делают. Многие из них пока не
осознают, что творят они по указке сильных мира сего. Многие
из них полагают, что трудятся они во имя лучшего будущего, что

Райнхард П. Грубер. 365 дней

28.11.
Туман. Ночью заметно похолодало, инеем припорошило кусты и деревья. И траву, и припаркованные машины. Все подернулось ледяной корочкой. Первое предвестие приближающейся
зимы. Уже и первое предвестие приводит в действие невиданное количество машин: невиданное количество невидимых
мне — и слава богу! — снеговых пушек. Наконец-то можно открывать сезон зимнего спорта, зимнего отдыха, приступать к зимним заработкам. Настает и пора лириков — инеем припорошены сердца людей, подернулись ледяной корочкой. Немеют их
чувства, как нервы при заморозке у зубного врача. Ледяными искорками расцвечиваются души, в драгоценный камень, в алмаз
превращаются. А все оттого, что на улице вдруг заискрится пара
ледяных кристалликов — и ты уже в сказочный мир переносишься и ждешь не дождешься нового акта этого сказочного действа:
появления снежных кристалликов. Дыхание людей зримым становится, змеящимися струйками оборачивается. Клубы пара
испускают люди — слава богу, не клубы огня, как огнедышащие
факиры, а всего лишь клубы водяного тумана. Ходячими огнетушителями становятся люди и тушат, и тушат пожары, разожженные ранее жизнью. Так зимой, при низких температурах, твердеют и человеческие души, переходя на время из пламенного,
плазменного состояния в кристаллическое.

[212]
ИЛ 9/2021

извлечение прибыли служит не только интересам сильных мира сего, но и интересам планеты в целом. Ради этого люди готовы всю свою жизнь дышать отравленным воздухом, пить загрязненную воду, питаться оздоровленным антибиотиками мясом.
Или же на выбор — оздоровленными химикатами овощами, после чего без врачей уже не обойтись. Потепление климата в такой ситуации — лишь незначительное побочное явление, которое и от извержения супервулкана случиться может, да не раз
уже и случалось. Выходит, к новым правилам жизни на этой планете привыкать надо: не всему живому спастись удастся, а только тем, кто лучше других приспособиться сможет, и это будут далеко не самые сильные, а самые изворотливые — самые сильные
существа и так давно уже вымерли. Вот что сегодня происходит
с планетой. Но пару тысяч лет она еще продержится.

Килез Мор feat.1
Моргэн & Эон
Мы могли бы

Литературный гид “Для чего Создатель выбрал нас?”

В стиле рэпа
Мы могли бы жить автономно и экологично.
И с Землей вести себя побережней и поприличней.
Мы могли бы не копировать телегероев,
не подстраиваться, а быть самими собою.
Мы могли б не конкури-, а коопери-ровать,
жить в мире с природой и зверей не третировать.
Не скармливать скоту больше трети запасов зерна,
жрать и жрать мясо, а голод в мире — не наша вина.
Мы могли бы не вырубать тропического леса,
а насажать бамбук. И не тупо, в собственных
интересах
по методу снежного кома набивать свой карман,
пока до нас не дойдет, что вера в деньги — обман.
Мы могли бы подключать больше пяти чувств,
общаясь с другими,
быть с ними терпимей, чем с нами самими.

Публикуется с любезного разрешения авторов текста.
1. Feat. (featuring) – c участием (англ.).

Мы могли бы очень многое, и это и то.
Я часами мог бы рассуждать, но лучше сделаю что-то!
Мы так легко могли бы сделать жизнь немного лучше.
Хочешь мира — не торгуй оружьем.
Руки протянуть друг другу нужно
в знак нашей дружбы.
Мы все могли бы изменить,
стоит перестать думать, что ничего нельзя изменить.
Можно! Да! — и не только отдавая голоса
раз в пять лет, будто в промежутках у нас голоса нет.
Мы могли б понять, что не деньги в жизни важны,
и вести себя, как если б вправду были людьми,
научиться контактировать без мессен-дже-ра,
ведь улыбка напрямую соединяет сердца.
Мы могли бы измениться и тем самым все вокруг
изменить,
и тем самым в корне нашу жизнь изменить.
Никакого смысла нет чего-то еще ждать,
уповать, что вот придут другие... Надо взять и начать.
“Бы” отбросить: просто “можем” — здесь и сейчас!
А иначе для чего Создатель выбрал нас?
Мы могли бы наконец поверить в наши силы
и пустить их на устройство нового мира.
Мы так легко могли бы сделать жизнь немного лучше.
Хочешь мира — не торгуй оружьем.
Руки протянуть друг другу нужно
в знак нашей дружбы.
Мы могли бы вспомнить, как это было, когда мы
были детьми:
открыты миру, без страха в душе, ведь все под силу
тебе.
Я все могу изменить, раз ты веришь в меня.
Ты можешь все изменить, раз я верю в тебя.
Мы можем все изменить, все без сомненья.
Мы и есть знак. Мы — измененье.
Мы так легко могли бы сделать жизнь немного лучше.
Хочешь мира — не торгуй оружьем.
Руки протянуть друг другу нужно
в знак нашей дружбы.

[213]
ИЛ 9/2021

Из будущей книги
[214]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант
Викторианская Сивилла
“Викторианская Сивилла” — третий — и последний — биографический
очерк в моей книге “Викторианки”, которая выйдет в начале следующего
года в издательстве “Новое литературное обозрение”. В “Викторианках”
читатель познакомится с биографиями трех выдающихся муз английской
литературы XIX века: Джейн Остен (“Непревзойденная Джейн”), Шарлотты
Бронте (“Дом на кладбище”) и Джордж Элиот (“Викторианская Сивилла”).
К сказанному стоило бы добавить лишь две вещи. Во-первых, Джейн
Остен можно назвать “викторианкой” с большой натяжкой: создательница
“Гордости и предубеждения” умерла в 1817 году, за двадцать лет до того,
как на английский престол взошла королева Виктория. И, во-вторых, “Дом
на кладбище” — это опыт коллективной биографии: жизнь и творчество
автора “Джейн Эйр” рассматривается в жизненном и творческом интерьере ее семьи: отца, сестер и младшего брата, людей столь же талантливых,
сколь и неприкаянных. Или талант сродни неприкаянности?

1
Знавшие Мэри-Энн Эванс с детства утверждали, что ребенком
она никогда не была — всегда была взрослой. И умом, и манерами, и образом мысли, и внешностью: лицо бесстрастное, неулыбчивое, задумчивое. И — добросовестностью, не детскими
упорством и работоспособностью, амбициозностью, позаимствованными у отца, валлийца Роберта Эванса, плотника, каменщика и лесника из Дербишира, человека сильного и умом
и телом, для которого, по его собственным словам, “любовь к
хорошей работе — моя религия”. А “англиканской религии”,
евангелизму, заметим в скобках, был Эванс фанатично предан
всю жизнь и эту преданность внушил своим детям, которым,
даже когда они выросли, не уставал читать мораль, учил жить
в истинной вере.
Эти достоинства она позаимствовала и наделила ими (за
вычетом отцовских нравоучений) своих любимых героев,
плотника Адама Бида из одноименного романа и Кэлеба Харта из “Мидлмарча”. Когда “Адам Бид” вышел в свет, Эванса,
© Александр Ливергант, 2021

Детство — счастливая пора, лишь когда на него оглядываешься.
Для ребенка же это время тяжких переживаний, причина которых
неведома. Вспомним хотя бы коклюш и страх привидений, не говоря уж об ужасе, который внушают нам преисподняя и сатана, а так-

[215]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

которого уже не было в живых, так в семье, вспоминая, и называли. Закрепилось это имя и за его портретом, в доме он
висит, говорят, по сей день.
Управлять поместьем сэра Роджера Ньюдигейта, просвещенного сельского сквайра, крупного землевладельца, мецената, владельца Арбьюри-Хаус, особняка, перестроенного из
старого аббатства, получалось у Эванса ничуть не хуже, чем
плотничать или лесничить. У сэра Роджера, коллекционера
портретной живописи (Ромни, Рейнолдс), учредителя оксфордской поэтической премии, мало интересовавшегося такой скучной материей, как неурожай или задержка арендной
платы, он вызывал абсолютное доверие и доверие это оправдывал в полной мере.
В 1813 году Эванс женится вторым браком на Кристиане
Пирсон, женщине добросердечной, такой же практичной и деятельной, как и муж, родившей ему трех детей: двух дочерей и сына. Мэри-Энн была самой младшей: в 1819 году, когда она родилась, сестре, Кристиане (или Крисси, как ее звали домашние),
старшей из детей, исполнилось уже пять лет, а брату Айзеку —
без малого три. Свои отношения со старшей сестрой Мэри-Энн
запечатлеет в “Мидлмарче” в образах Доротеи и Делии Брук, а с
братом, с которым первые годы жизни была очень близка и которому во всем подражала, — в “Мельнице на Флоссе”: между ней
и Айзеком и Талливерами, Мэгги и Томом, немало общего.
Спустя полгода после рождения 22 ноября 1819 года в городке Чилверс-Котон младшей дочери Эванса Мэри-Энн Роберт с семьей переезжает в Грифф-хаус, увитый плющом,
уютный дом красного кирпича на территории поместья Арбьюри, с садом, живописным прудом и каналом неподалеку.
Красивый, цветущий, ухоженный Уорвикшир (не чета Йоркширу сестер Бронте) станет местом действия многих ее будущих книг, в этом графстве пройдут первые двадцать лет жизни будущей писательницы.
“Язык здешнего пейзажа, домов, людей, — вспоминала впоследствии Мэри-Энн, уже ставшая к тому времени Джордж
Элиот, — был вкрадчивым, благостным, умиротворенным, и
казалось, останется таким навсегда”.
Нет, не навсегда. Спустя много лет в письме своей ближайшей подруге Саре Хеннелл Мэри-Энн напишет, что детство,
впечатления детства отрадны лишь в воспоминаниях:

же божество на небесах, недовольное тем, что я попросила еще
один кусок сливового пирога. Хуже же всего страдания старших: дети видят, что они страдают, но не способны понять почему.

[216]
ИЛ 9/2021

Айзек стал ее первой — и далеко не последней — сердечной
привязанностью; ей, натуре тонкой, робкой, неуверенной в себе, мечтательной, с детства, подобно известному герою русской литературы, в своем воображении “пересоздававшей
жизнь на иной лад”, и в будущем всегда будет не хватать любви,
тепла, сочувствия, душевной близости, ей всегда нужен будет
близкий человек “под рукой”, на которого можно положиться,
которому можно излить свои тревоги. В подростковых сонетах, значимо озаглавленных “Брат и сестра”, она подробно опишет, как они с братом гуляют по заросшим незабудками лугам,
сидят у реки, катаются на лодке или удят рыбу, играют в шарады (в этой игре Мэри-Энн не было равных), продираются
сквозь заросли, идя по следам “таинственных цыган”. И как, поссорившись с братом, которому во всем подчинялась, она безутешно рыдала, спрятавшись от него на чердаке:

Из будущей книги

If he said ‘Hush!’ I tried to hold my breath,
1
Wherever he said ‘Come!’ I stepped in faith” .

Но когда Мэри-Энн исполнилось пять лет, их с Айзеком
дружбе пришел конец: восьмилетний Айзек был отправлен в
закрытую школу для мальчиков, а Мэри-Энн — в пансион мисс
Лэтем в Аттлборо, деревню в миле от Грифф-Хаус, где училась Крисси и где младшая дочь Эвансов провела неполных
четыре года, возвращаясь домой лишь по воскресеньям.
Из пансиона в Аттлборо Мэри-Энн перевели в школу мисс
Уоллингтон в Нанитоне, где она близко сошлась со своей учительницей мисс Льюис, многому ее научившей и ставшей впоследствии ее близкой подругой. И где ее обуяла страсть к чтению, причем отнюдь не детскому: в свои неполные девять лет
Мэри-Энн с присущим ей уже тогда ненасытным интеллектуальным аппетитом глотает “Историю дьявола” Дефо, “Путь
паломника” Беньяна, романы Вальтера Скотта. Однажды, когда у нее раньше времени забрали роман Скотта, который
она не успела дочитать, Мэри-Энн села “дописывать” его за
классика, а потом, когда роман к ней вернулся, сравнила свою
версию с напечатанной и, кажется, осталась собой довольна.

1. Если он говорил: “Тихо!”, я замирала, / Всякий раз, когда он говорил:
“Иди!”, я смело шла (англ.).

Мой ум, — пишет она в 1839 году, — представляет собой вместилище самых разнородных областей знания от истории, древней и современной, в том числе и истории Церкви, до разрознен-

[217]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Из Нанитона уже тринадцатилетняя Мэри-Энн, застенчивая,
нелюдимая, впечатлительная, богобоязненная девочка, которая
выглядит гораздо старше своих лет (даром что ударяется в слезы
или громко, заразительно смеется по любому поводу), переезжает в Ковентри, где учится уже в третьей по счету школе сестер
Франклин, дочерей местного баптистского проповедника, и где
способности Мэри-Энн раскрываются в полной мере. Она — таков “общий глас” и учителей, и учеников, и директрисы мисс Ребекки Франклин — самая яркая и многообещающая из учениц.
Мэри-Энн, правду сказать, сторонится остальных воспитанниц,
держится особняком, соучениц “не удостаивает”, одевается
скромнее некуда, не пропускает ни одной церковной службы, в
то же время жалуется, что излишне амбициозна, “мне не хватает, — пишет она своей тетке, жене младшего брата отца, — покорности, христианской простоты”.
Амбиции ее, однако, вполне оправданны: она постигает теологию, цитирует Шекспира и Мильтона, ей одинаково легко даются геометрия, энтомология и химия, она отлично успевает
по-французски, с приходящим учителем изучает итальянский и
немецкий, со временем к этим языкам добавятся латынь и древнегреческий, и даже древнееврейский. А еще она лучше всех играет на фортепиано и поет, хотя сама эти свои музыкальные успехи бурно отрицает. “Нет, не лежит у меня душа к музыке, да и
голоса не хватает”, — пишет она отцу; и нередко, исполнив какую-то мелодию своим сильным, мелодичным голосом, пускается в слезы — ничего, мол, не получается. Точно так же будет
страдать, особенно поначалу, и ее литературная самооценка, и
люди, хорошо и близко ее знавшие, спешили похвалить ее очередной роман, даже если он им не слишком понравился.
1836 год в жизни Мэри-Энн, да и всей семьи, становится судьбоносным: после долгой болезни умирает ее мать, выходит замуж за местного хирурга сестра, собирается завести семью и
брат, управление поместьем он берет на себя, увлекается охотой, расходится с младшей сестрой в вопросах веры: Айзек тяготеет к Высокой церкви, сестра, как отец и воспитывавшие ее сестры Франклин, — к евангелистам. Мэри-Энн оставляет школу в
Ковентри и возвращается в Грифф-хаус с намерением посвятить себя овдовевшему отцу и стать — в пятнадцать-то лет! — “образцовой домашней хозяйкой”, которая обойдется без прислуги
и домоправительниц. Чего только она в эти годы “гриффского
затворничества” не читает, о чем только не размышляет.

[218]
ИЛ 9/2021

ных поэтических опытов Шекспира, Каупера, Вордсворта. Находится в моем уме место и для газетных статей, и фрагментов из Аддисона и Бэкона, и латинских глаголов, а еще — для геометрии, энтомологии, химии и метафизики. И все это находится под спудом
каждодневных происшествий, треволнений и домашних забот.

Из будущей книги

И, добавим от себя, — вместилище поистине неуемного воображения и впечатлительности; впрочем, Лондон, куда она
впервые едет с братом в том же 1839 году, оставил ее равнодушной. “От этого Вавилонского столпотворения я не в восторге”, — пишет она мисс Льюис, Айзек же вспоминает, что
самое большое впечатление произвел на сестру перезвон колоколов собора Святого Павла.
Поражает она в эти годы и невероятной пытливостью: не
пройдет и нескольких лет, как она приобщится к высшей математике, физике, биологии, дабы, любила говорить неустанная,
охочая до знаний Мэри-Энн, “не допустить размягчения мозгов”. Что-что, а размягчение мозгов ей не грозило; возможно,
она и не станет самой талантливой писательницей викторианской эпохи (здесь у нее есть достойные конкуренты: Мэри
Шелли, Элизабет Гаскелл, сестры Бронте), но уж точно самой
образованной — с годами ее стали называть, причем без тени
иронии, учителем жизни, викторианской Сивиллой.
В эти годы Мэри-Энн как никогда много и хаотично читает, в том числе, естественно, и художественную литературу,
однако к научному знанию относится не в пример лучше, нонфикшн предпочитает литературе вымышленной. Из исторических романов, даже если это романы Скотта, рассуждает
она, не извлечь того, что можно извлечь из истории. “К чему
тратить время на то, что никогда не существовало?”
В истории литературы не раз бывало, что известные прозаики начинают со стихов. Мэри-Энн — не исключение. В стихотворении 1840 года, напечатанном в “Христианском наблюдателе”
за январь 1840 года (первая публикация двадцатилетней поэтессы), Мэри-Энн признается, что изучение теологии имеет теперь
для нее значение куда большее, чем еще совсем недавно запойное чтение беллетристики:
Books that have been to me as chests of gold,
Which, miserlike, I secretly have told,
And for them love, health, friendship, peace have sold,
1
Farewell!
1. Книги, которые были для меня сундуками с золотом, / Что я держала в секрете, / И за них отдавала любовь, здоровье, дружбу и мир, / Прощайте! (Англ.)

2

Близко мы познакомились в 1841 году, — вспоминает Чарльз
Брей, видевший Мэри-Энн еще ребенком в Гриффе. — Ее привела
к нам как-то утром моя сестра, она жила по соседству с ней. Решила
нас познакомить, сочла, что, нам, еретикам, будет полезно встретиться с подающей надежды юной евангелисткой. Ей тогда шел двадцать первый год, и хорошо помню, как скромно она держалась и
как, войдя, незаметно присела на диван у окна. Говорила она с уди-

[219]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Когда Мэри-Энн исполнилось двадцать один, она вместе с шестидесятишестилетним отцом (он теперь не у дел) навсегда покидает Грифф-хаус и перебирается в Ковентри, где они снимают дом на окраине, на Фолсхилл-роуд, с “недурственными”, как
выражался Эванс, видом и садом. Гораздо важнее — для МэриЭнн, во всяком случае, — был, впрочем, не живописный вид из
окон и ухоженный сад, не уроки латыни и греческого, которые
давал ей директор школы по соседству, и даже не уроки музыки, которые она одно время брала у престарелого органиста
собора Святого Михаила, а местное интеллектуальное общество, оказавшее на нее, на ее охранительные религиозные представления, воздействие поистине разрушительное, изменившее, можно сказать, ее взгляды на мир и веру.
Центром этого кружка вольнодумцев и скептиков был местный фабрикант и филантроп и, одновременно с этим, философ
и публицист Чарльз Брей, в свои неполные тридцать преуспевающий коммерсант и автор нашумевших книг “Философия необходимости”, “Закон последствий” и “Воспитание чувств” — руководство о нравственности, предназначенное для школьников
старших классов. А также его шурин Чарльз Хеннелл, еще больший скептик и радикал, чем Брей, автор откровенно атеистических, левогегельянских “Основ христианства”, где возникновение христианства объясняется чисто человеческой психологической потребностью, а влияние Иисуса Христа — его огромным моральным авторитетом у жителей Палестины. Мэри-Энн
прочла “Основы христианства” по собственному почину, вскоре
после переезда в Ковентри, еще до знакомства с Бреями и Хеннеллами, и высоко это исследование оценила — впечатление от
книги, собственно, и побудило ее пересмотреть свои ортодоксальные взгляды на Церковь и веру, войти в этот еще совсем недавно чуждый ей круг, близко сойтись с Карой Брей и Сарой
Хеннелл, которых она называла “моими сестрами” и с которыми едва ли не каждый день виделась в Роузхилле, поместье Бреев, где философские споры велись “на природе”, на прогулках
или на огромной медвежьей шкуре под акацией.

[220]

вительным для молодой женщины из провинции достоинством.
Мы сразу же стали друзьями... Она столько всего знала, в себе при
этом была совсем не уверена и часто впадала в тоску и раздражалась. Переубедить ее было не просто, и мы отчаянно спорили...1

ИЛ 9/2021

В результате влияния иконоборцев Брея и Хеннелла, с которыми Мэри-Энн не уставала, тем не менее, вступать в жаркие
споры, веру она не утратила, атеисткой, “безбожницей” — вопреки тому, что писали советские специалисты по викторианской литературе2, — не стала, но от ортодоксального христианского вероучения, от религиозной нетерпимости навсегда
излечилась, среди людей, ее знавших, считалась, наоборот, образцом веротерпимости, экуменисткой; “эмансипированной
религиозностью” очень точно назвал ее веру Плеханов. “Христианство, — в то время говорила она, о чем пишет один из первых ее биографов, филолог и издатель, отец Вирджинии Вулф
Лесли Стивен3, — это религия, в основе которой лежит чистый
эгоизм... Для меня главное в вопросах веры — это толерантность, ‘милость к падшим’, выражаясь языком русской литературы”.
К чему приведут меня мои новые мысли, не ведаю, — пишет
она в это время мисс Льюис. — Быть может, Вам это покажется
странным, но мое единственное желание — знать правду, а единственный страх — ошибиться.

Из будущей книги

И, к ужасу правоверного Роберта Эванса, в январе 1842 года
Мэри-Энн в церковь ходить отказалась, что чуть было не привело к разрыву отношений между дочерью и отцом, ретроградом,
прихожанином “старой школы”, прототипом не только “положительных” Адама Бида и Кэлеба Харта, но и “отрицательного”
мистера Талливера из “Мельницы на Флоссе”. Дошло до того,
что мистер Эванс после нескольких месяцев непрекращающихся скандалов принял решение расстаться с “безбожницей” Мэри-Энн, покинуть Ковентри и переехать к старшей, замужней
дочери, младшая же заявила, что в этом случае снимет квартиру поблизости, в Лимингтоне, и на жизнь будет зарабатывать
уроками. По счастью, друзьям, в том числе Ребекке Франклин и

1. См.: Gerald Bullett. George Eliot. Her Life and Books. — London: Harper
Collins, 1947.
2. См., например: В. Ивашева. Английский реалистический роман ХIХ века в
его современном звучании. — М.: Художественная литература, 1974, с. 360—361.
3. Leslie Stephen. George Eliot. — Lnd: Macmillan, 1902.

Как же хочется наконец побездельничать! — пишет она своей
ближайшей подруге Саре Хеннелл, сестре Чарльза Хеннелла. —
Но увы! Мои склеившиеся мозги должны трудиться над склеившимися мозгами Штрауса. Так хочется стать бабочкой, поскорей
расправить крылышки и полететь! Осталось уже недолго!

К тому же в эти годы она все больше времени тратит на
уход за больным и немощным отцом, читает ему вслух своих
любимых Вальтера Скотта и “Грандисона” Ричардсона, везет
Роберта Эванса “проветриться” на остров Уайт, ухаживает за

[221]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Бреям, а также родственникам — хотя последние, мягко говоря,
не приветствовали “обращения” Мэри-Энн — удалось помирить
отца и дочь. Компромисс был достигнут: спустя три недели Мэри-Энн и Роберт Эванс вновь съехались в Ковентри, и дочь дала согласие ходить в церковь, но только по воскресеньям и вместе с отцом. И при условии, что в дальнейшем отец не станет
вмешиваться в ее взгляды. Мир в семье был восстановлен, блудная дочь прощена. Отец и дочь проживут в согласии на Фолсхилл-роуд еще семь лет, до смерти Эванса.
Бреи и Хеннеллы скрашивали одинокое существование Мэри-Энн, вместе с ними в эти годы она побывает и в Уэльсе, и в
Озерном крае, и в Шотландии, и в Бирмингеме, где они присутствовали на проповеди культового в те годы проповедника
Джорджа Досона. В Стратфорде-на-Эйвоне Мэри-Энн познакомится с Робертом Оуэном и приехавшим в Англию с курсом
лекций Ральфом Уолдо Эмерсоном, “лучшим человеком из
всех, кого я в жизни видела”. Симпатия оказалась взаимной: однажды, в разговоре с Бреем, Эмерсон заметил, что у Мэри-Энн
“великая, спокойная душа” (“great calm soul”). С первым эпитетом нельзя не согласиться, а вот второй вызывает сомнения:
на людях Мэри-Энн держится безупречно, но спокойной, безмятежной ее душу назовешь едва ли.
Близко сходится Мэри-Энн и с дочерью доктора Брабанта
Джулией, которой обязана первым своим большим и ответственным литературным заказом. Некоторое время назад мисс
Брабант взялась переводить на английский знаменитое богоборческое двухтомное исследование немецкого теолога Давида
Фридриха Штрауса “Жизнь Иисуса”, но собралась замуж за
Чарльза Хеннелла и в январе 1844 года передала едва начатый
перевод Мэри-Энн, взявшейся за дело с присущими ей энтузиазмом и ответственностью, которые, впрочем, за три года работы заметно поубавились, — Мэри-Энн не была уверена в своих
переводческих способностях, да и книга, не трудно догадаться,
оказалась дьявольски сложной и, честно говоря, скучноватой.

[222]

Из будущей книги

ИЛ 9/2021

ним собственноручно, не доверяя его пошатнувшееся здоровье сиделкам и служанкам. Ухаживает с любовью, добросовестно, но клянет судьбу (“моя жизнь — непрекращающийся
кошмар”) и не от хорошей жизни берется за новый перевод,
на этот раз — Спинозы.
И, что в это непростое время ничуть не удивительно, совершенно не обращает внимания на себя, на свою внешность, на то,
как она одета, как выглядит, — а ведь ей уже под тридцать. Как всякая старая дева, собой интересуется мало, зато о друзьях заботится постоянно, участлива, вникает в их проблемы, всегда готова
помочь — и словом, и делом. Красавицей Мэри-Энн, особенно в
эти годы, никак не назовешь: бледная, невысокая, непомерно
большая голова, крепко, по-мужски сбитая фигура, тяжелая, квадратная челюсть, волосы редкие, светло-каштановые, завиваются
колечками, глаза тусклые, серо-голубые, стоит, правда, начаться
интересному разговору, как они лучатся, вспыхивают и становятся ярко-синими. Сильные стороны этой не слишком внешне привлекательной (и уж точно не слишком по тем временам молодой)
женщины — необычайно красивый, мягкий, с модуляциями голос, блестящая эрудиция и подкупающая манера держаться и говорить; и что говорить, и как. В людях она разбирается превосходно, не потому ли далеко не всегда легко и быстро с людьми
сходится? Она нервна, переменчива, легко впадает в тоску, мощный интеллект сочетается у нее с повышенной эмоциональностью; ее легко рассмешить, но и до слез довести недолго.
Через три года перевод Штрауса закончен, Мэри-Энн получает “баснословный” гонорар — 20 фунтов, это за три-то года работы, и в 1846 году издатель и критик, большой поклонник Штрауса Джон Чапмен выпускает английскую версию
“Жизни Иисуса”; имя переводчика на титуле книги не значится. Тот же Чапмен спустя несколько лет выпустит и второй
перевод Мэри-Энн, “Сущность христианства” Фейербаха,
еще один богоборческий труд еще одного именитого немецкого философа. Перевод, как видно, издателя и редактора
вполне устраивает, ибо гонорар на этот раз вырос в два с половиной раза и составил “целых” 50 фунтов; а вот интерес читателя к английской версии “Сущности христианства” устроить Чапмена никак не может: в Англии ставший теперь
классическим труд Фейербаха расходился неважно. Перевод
“Этики” Спинозы тоже увидит свет, но будет это еще не скоро, только в 1854 году.
31 мая 1849 года умирает Роберт Эванс, и спустя всего неделю после похорон Бреи увозят убитую горем Мэри-Энн (“Как
жить без него? Мне порой кажется, что с ним ушла часть моей
нравственной природы”) за границу — лучшего средства, чем

О возвращении в Англию я думаю с ужасом, — говорится в одном из ее тогдашних писем. — Отсюда Англия кажется мне землей тоски, мрака и заурядности, и в то же самое время это земля,
где царят чувство долга и человеческая привязанность, и нет у
меня большей надежды в жизни, чем выполнять свое женское
предназначение, иметь возможность каждодневно видеть результат благословенного, преданного и бескорыстного участия
в жизни ближнего.

В марте 1850 года Мэри-Энн возвращается в Англию, но
не в Ковентри: опустевший дом на Фолсхилл-роуд слишком
напоминает ей об отце. На какое-то время она останавливается у брата, но вскоре, устав от родственников и их шумных детей (своих детей у нее не будет), принимает приглашение
Бреев и переезжает к ним в Роузхилл, где живет больше года,

[223]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

смена обстановки, не придумаешь. Из Франции путешественники переезжают в Италию, из Италии — в Швейцарию и в Женеве расстаются: Бреи возвращаются в Ковентри, а Мэри-Энн еще
на несколько месяцев, с июля 1849го по март 1850го, задерживается в Женеве, где живет сначала в пансионе, а затем в семье
художника и искусствоведа, в будущем директора женевской Национальной галереи Франсуа д’Альбер Дюрада, про которого
напишет, что “он был мне одновременно и отцом и братом”. А
еще, что, пожалуй, важнее, — переводчиком на французский
язык ее первого романа “Адам Бид” и автором ее портрета, который хранится ныне в лондонской Национальной портретной
галерее.
Мэри-Энн радуется жизни как никогда: промышленный Ковентри не может тягаться с Монбланом и Женевским озером,
д’Альбер занимает ее разговорами об искусстве, показывает местные достопримечательности, она по нескольку часов в день
ему позирует, читает “Исповедь” Руссо, пишет письма своим
английским друзьям, в которых набрасывает меткие очерки о
нравах пансионерской жизни, рисует забавные портреты пожилой американки, что целыми днями, сидя в кресле, вышивает домашние туфли, маркиза, который не отходит от карточного стола и не расстается с толстой сигарой, хозяйки пансиона,
которая “высказывает столь разумные вещи, что слушать ее нет
никаких сил”, и старухи-служанки — “из тех счастливых душ, которым не нужно ничего, кроме какой-нибудь мелкой работы, и
которые никогда не задумываются, есть от них польза или нет”.
А еще — сочиняет эссе “Национальная история немецкой жизни”, где высказывает свои давно выношенные эволюционистские идеи. О возвращении же на родину даже не помышляет.

[224]

Из будущей книги

ИЛ 9/2021

наслаждаясь, как и прежде, насыщенным, стимулирующим
интеллектуальным общением.
На одном из приемов в Роузхилле в октябре 1850 года МэриЭнн получает весьма лестное и обязывающее предложение: издатель ее переводов Штрауса и Фейербаха, сын аптекаря, по
первоначальной профессии часовщик, тридцатилетний Джон
Хилл Чапмен собирается приобрести доставшийся ему от Джона Стюарта Милля журнал “Вестминстерское обозрение” и зовет Мэри-Энн стать своим заместителем. Мэри-Энн польщена,
дает согласие и весной 1851 года переезжает в Лондон, где, по
предложению Чапмена, селится на Стренде, в пансионе, который держат Чапмены и где собираются столичные интеллектуалы; пансион является одновременно и издательством, и
квартирой, где живут сами Чапмены, и, не в последнюю очередь, литературным салоном. За пансион Мэри-Энн, по договоренности с Чапменами, будет расплачиваться редакторским
жалованьем. И — постоянными скандалами. Ревнивая миссис
Чапмен и еще более ревнивая Элизабет Тилли, гувернантка
чапменовских детей и “по совместительству” любовница Чапмена, не в восторге от такого соседства: Чапмен же увлечен своей будущей сотрудницей и этого не скрывает; увлечена им, красавцем с байронической внешностью, и Мэри-Энн. Прожив в
доме Чапменов два с половиной месяца, Мэри Энн после очередного скандала в мае 1851 года уезжает было обратно в Ковентри, однако Чапмен едет за ней, уговаривает вернуться и начать писать в журнал, который, впрочем, пока еще ему не
принадлежит. Дебют Мэри-Энн в роли штатного рецензента
“Вестминстерского обозрения” состоялся в первом номере возрожденного журнала рецензией на книгу Роберта Уильяма
Маккея “Прогресс интеллекта”, после чего она в скором времени приступает к своим обязанностям заместителя главного редактора журнала, где вскоре становится центральной фигурой,
самым нужным человеком: пишет, рецензирует, редактирует,
корректирует, читает гранки. Чапмен же, что называется, —
“добрый малый”, он нерадив, ненадежен, да и пишет плохо и
неохотно; он осуществляет “общее руководство” — в самом деле, не гранки же читать владельцу и главному редактору журнала, у него есть дела поважней — например, затеянная им громкая и победная кампания против Ассоциации книгоиздателей с
участием на его стороне самого Диккенса.

3
Основанное еще в 1824 году Джоном Стюартом Миллем, горячим сторонником создателя политической и этической тео-

1. Журнал просуществовал 90 лет и закрылся только перед Первой мировой войной в 1914 г.

[225]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

рии утилитаризма Иеремии Бентама, “Вестминстерское обозрение”, журнал “философов-радикалов”, задуманный в свое
время в качестве оппозиции “Ежеквартальному обозрению”, в
начале пятидесятых переживает не лучшие времена1 — философы-радикалы к середине века утратили былое влияние. Разочаровавшись в своем детище, утратив к нему интерес, Милль
отходит от дел и передает бразды правления опытному издателю Джону Чапмену — что Чапмен нерадив и легкомыслен,
Миллю неведомо.
Известно, что больше всего нужно “толстому” журналу, будь
то “Вестминстерское обозрение”, “Новый мир”, “Шпигель” или
“Нью рипаблик”. Это — громкие, на слуху, имена. Возрождение
“Вестминстерского обозрения” Чапмен и Мэри-Энн связывали
с известными авторами, однако заполучить Карлейля, Теккерея, Роберта Браунинга, Теннисона или даже писателей не
столь именитых: автора “Общества в Америке”, ученицы Бентама и Милля Гарриет Мартино, или Джеймса Фруда, автора только что вышедшей и уже нашумевшей “Немезиды веры”, — оказалось не так-то просто, тем более если журнал, который тщится
напечатать живого классика, не на подъеме. Не складываются у
Мэри-Энн и отношения с владельцем и главным редактором:
Чапмен и в дальнейшем упорно стремится вывести эти отношения за рамки деловых, благо Мэри-Энн, вернувшись по его наущению из Ковентри в сентябре 1851 года, по-прежнему живет с
ним под одной крышей.
Мэри-Энн жалуется на головные боли и ревматизм, на то,
что времени сочинять “свое” ей не хватает, все больше тяготится своими многочисленными обязанностями, главная, самая трудоемкая, — обзор современной литературы в конце
каждого номера. В журнал пишет все реже — правда, ее небольшая рецензия на “Жизнь Стерлинга” Карлейля, написанная в январе 1852 года, не прошла незамеченной. И в конце
1853 года, проработав в “Вестминстерском обозрении” чуть
больше двух лет, она из журнала уходит — впрочем, публиковаться в нем продолжает. И, соответственно, покидает дом
Чапменов, где прожила в общей сложности три года, — со
Стренда переезжает на Эджвер-роуд. Без постоянной работы
обойтись ей будет не просто: на 100 фунтов годового дохода,
доставшегося от отца, особенно не разживешься.
Главным “козырем в колоде” Чапмена и Мэри-Энн были, однако, не Фруд или Мартино, а философ и социолог, основатель

[226]
ИЛ 9/2021

эволюционизма, один из самых влиятельных английских философов-позитивистов, издатель “Экономиста” Герберт Спенсер,
только что выпустивший у Чапмена “Социальную статику” и работающий над “Основаниями психологии”. Под влиянием
Спенсера, его эволюционной теории и теории воздействия
внешней среды, Мэри-Энн всерьез увлеклась позитивизмом, заинтересовалась “Происхождением видов” Дарвина, “Местом
человека в природе” Томаса Хаксли и “Историей цивилизации”
историка и социолога Генри Томаса Бокля. И довольно скоро
со Спенсером подружилась, они часто встречаются, подолгу беседуют, ходят в театр и в оперу, на знаменитого философа и социолога Мэри-Энн производит не менее сильное впечатление,
чем он на нее; многие в их кругу считают их женихом и невестой, свадьба, считают они, — вопрос времени. Но нет.
Мы договорились, что не влюблены друг в друга, — пишет она
Брею, — но это не значит, что мы должны по этой причине меньше видеться. Вовсе нет.

Из будущей книги

Впоследствии Спенсер опишет Мэри-Энн в своей “Автобиографии” во всех подробностях, отдаст должное ее интеллекту, непростому характеру и запоминающейся, хотя и не
слишком привлекательной, внешности:
В ее внешности просматривалось некое мужеподобие; мужским был и ее интеллект. Роста она была среднего, однако крепкого сложения, да и голова была больше, чем обычно у женщины... От улыбки ее лицо поразительно преображалось; в этой
улыбке было что-то сочувственное — и в отношении к человеку,
которому улыбалась она, и к тому, кто улыбался ей. Голос у нее
был контральто, довольно низкий и, по-моему, от природы сильный. На этот счет у меня сложилось вполне определенное представление, ибо в те дни мы, случалось, пели на два голоса; в то же
время она имела обыкновение сдерживать силу своего голоса, и,
подозреваю, его истинную силу вряд ли кто-нибудь ощутил в полной мере. Вместе с тем голос у нее был мягкий и, как и улыбка, сочувственный... Справедливая и добросовестная в своем отношении к людям, ненавидящая всякое зло, она тем не менее была
настолько терпима к человеческим слабостям, что легко прощала, злопамятностью не отличалась и осуждала резкие высказывания. Нисколько не сомневаюсь, эта ее черта была вызвана постоянным изучением собственных недостатков. Она жаловалась,
что постоянно занимается самокритикой и, соответственно, себе не доверяет... Ее философские способности были поразительны, я знавал немногих мужчин, с кем можно было бы с таким интересом, с такой легкостью рассуждать на философские темы...

Однажды Мэри-Энн назвала Спенсера “хорошим, и даже
прелестным человеком”, а жене Чарльза Брея в мае 1852 года
пишет, что она “в восторге от установившихся между ними
взаимопонимания и товарищества”. И не в последнюю очередь потому, что это ему была она обязана знакомством с
главным человеком в ее судьбе — Джорджем Генри Льюисом.
Любовью с первого взгляда, однако, их с Льюисом отношения не назовешь.

[227]
ИЛ 9/2021

На днях, — пишет она Бреям, — меня познакомили с Льюисом — с виду миниатюрный Мирабо.

Спустя два месяца она сообщает тому же Чарльзу Брею, что
Льюис обещал статью в “Вестминстерское обозрение” и что
накануне он находился со мной и Спенсером в одной ложе на
“Виндзорских проказницах” и помогал нам высидеть невыносимо
скучный спектакль.

В следующем письме (март 1853 года) тон уже совсем другой:
В прошлую среду мы чудесно провели вечер. Льюис, как всегда, радушен и забавен. Завоевывает мое расположение. Такой не
захочешь, а понравится.

И еще через месяц:

Про таких, как Льюис, говорят: “человек Возрождения”
или “человек на все времена”.
Необыкновенная многосторонность, разнообразие литературной продукции, обаяние в общении с людьми, талант рассказчика, — напишет о Льюисе муж Мэри-Энн Джон Уолтер Кросс в
своей книге “Жизнь Элиот”.

И в самом деле, не было, кажется, профессии, сферы деятельности, где бы Льюис себя не проявил.
Льюис умеет делать все на свете — разве что картины не пишет, — как-то заметил о нем один остроумец. — Но и этому навыку
он научится, не пройдет и недели.

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Все ко мне очень добры и внимательны, Льюис — особенно,
он кротко переносит мои нападки и поношения, чем очень к себе
привлекает. Он гораздо лучше, чем может показаться на первый
взгляд. Под маской ветрености скрывается человек сердечный и
совестливый.

[228]
ИЛ 9/2021

Внук некогда известного актера-комедианта и сын театрального менеджера в Королевском театре в Ливерпуле, он в молодости подвизается в бродячих труппах, служит клерком в конторе мелкого коммерсанта, работает медиком, изучает
анатомию. Прожив несколько лет во Франции, играет в театре,
и не в бродячем, как в юные годы, а в репертуарном — в роли
Шейлока, писали, он был бесподобен. В двадцатилетнем возрасте читает лекции по философии, увлекается Спинозой, пишет статью о нем в “Вестминстерское обозрение”, берется было за перевод его “Этики”, но эта кропотливая работа довольно
быстро ему, человеку увлекающемуся, разбрасывающемуся (не
чета Мэри-Энн), надоедает. Постоянно путешествует — предпочитает Германию, много пишет о немецкой литературе и философии. Сочиняет пьесы — в основном из европейской истории
(“Испанская драма”, “Жизнь Максимилиана Робеспьера”) — и
даже романы, славы ему, увы, не принесшие. Справедливости
ради надо, однако, сказать, что такие непререкаемые литературные авторитеты, как Шарлотта Бронте и Эдгар По, роман
Льюиса “Рэнторп” оценили по достоинству.

Из будущей книги

Недавно прочел эту книгу с большим интересом и получил немалое удовольствие, — отметил Эдгар По. — Книга о карьере литератора, она дает верное представление об истинных целях литературного персонажа и о том, чего он стоит.

Красноречиво и остроумно Льюис философствует в популярном одно время дискуссионном клубе в таверне “Красный
лев” в Холборне, эту таверну опишет впоследствии в своем последнем романе “Даниэль Деронда” Джордж Элиот. С возрастом начинает писать статьи по философии и литературе,
французской и немецкой, по театру — древнегреческому, испанскому и итальянскому, а также многочисленные рецензии,
где воздает должное или резко, не считаясь с авторитетами,
критикует тогдашних властителей умов — Карлейля, Браунинга, Теннисона, Макколея. Нет, кажется, ни одного периодического издания, где бы Льюис не печатался: в пятидесятые-шестидесятые годы его статьи и рецензии можно встретить и в
эдинбургском “Блэквудсе”, и в столичных “Атенеуме” и “Фрейзерсе”, и в популярной лондонской “Морнинг кроникл”, и, не
в последнюю очередь, в “Вестминстерском обозрении”. Есть у
Льюиса работы по биологии, по физиологии, по психологии,
например “Психология обычной жизни”.
Отличался Льюис не только разнообразными дарованиями
и неисчислимыми профессиями, но и запоминающейся внешностью. Низкорослый, лицо умное, на редкость некрасивое —

Дружба со Спенсером была для меня точно луч солнца в тягостный, беспросветный период моей жизни, — запишет Льюис в
дневнике в 1859 году. — Но обязан я ему гораздо большим, ведь это
он познакомил меня с Мэри-Энн; я узнал ее, полюбил — и с этой
минуты переродился. Ей я обязан всеми своими успехами, всем
своим счастьем. Да благословит ее Бог!

Увлекся, влюбился, однако же сделать предложение руки и
сердца не мог — был женат, в 1841 году в возрасте двадцати трех
лет женился по любви на хорошенькой девятнадцатилетней Аг-

[229]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

драматург и романист, друг Диккенса Дуглас Джерролд называл его “самым уродливым человеком в Лондоне”. Густые, спутанные волосы, взлохмаченная борода, несуразно большой
рот, узкие плечи, крошечные ручки и ножки, при этом огромная голова и глубоко посаженные глаза. Зато — бездна обаяния;
такого, как он, французы называют raconteur, а англичане —
wit. Льюис и в самом деле был блестящим собеседником и острословом, способным поддержать любой разговор, от шутливого, легкомысленного, даже скабрезного, до самого серьезного, философского. Способным виртуозно, со знанием дела,
хотя порой и излишне импульсивно, эмоционально, высказываться на любую тему, от “Системы позитивной политики Конта” до провала премьеры на сцене “Хеймаркета”. Человек-загадка, он не устает удивлять литературное сообщество, никто
не знает, что он в следующую минуту скажет, что выкинет; Теккерей заметил однажды, что ничуть не удивится, если увидит
Льюиса едущим по Пикадилли верхом на белом слоне.
В истории печатного слова Льюис, так много всего написавший, останется, прежде всего, благодаря трем книгам —
“Истории философии в биографиях” (1845—1846), не устаревшей по сей день “Жизни Гёте” (1855) и научному исследованию “Физиология обыденной жизни” (1859—1860). Когда Мэри-Энн в доме Чапмена в 1851 году с ним познакомилась, он
был литературным редактором позитивистской еженедельной
газеты “Лидер”, которую сам же в 1850 году основал, где вел литературный и театральный разделы, под псевдонимом “Вивиан” писал статьи, рецензии, в которых всячески расхваливал
“Вестминстерское обозрение”, и напечатал серию статей об
Огюсте Конте; со знаменитым французским философом-позитивистом его в свое время познакомил Милль.
Познакомилась и, как мы увидели, пусть и не сразу стала
жертвой его безграничного обаяния и безграничных же интересов. Увлекся и Льюис умной, образованной, самобытной сотрудницей журнала, его сверстницей, с близкими ему взглядами.

[230]
ИЛ 9/2021

нес Джервис. Любовь, вспыхнувшая десять лет назад, давно, однако, остыла: с женой, сошедшейся с Торнтоном Ли Хантом,
сыном известного поэта, журналиста и критика Джеймса
Генри Ли Ханта, давно жил врозь, но развестись, по тогдашним
законам, не мог, и это притом что Агнес, его законная жена, рожала от Торнтона Ханта (кстати, соиздателя “Лидера”) детей,
которых — трогательная деталь — Льюис признавал своими, отправлял учиться за границу и содержал на протяжении многих
лет. И их мать, к слову сказать, содержал тоже.
Сегодня многолетнюю связь Джордж Элиот и Льюиса мы бы
назвали гражданским браком и отнеслись к этому как к чему-то
само собой разумеющемуся. В викторианской же Англии женщине надо было обладать особым мужеством, решимостью или
сильным чувством, чтобы связать свою жизнь с женатым человеком. Мэри Энн, человек глубоко религиозный, и сама не одобряла того, что называла “легкомысленными и непрочными (непрочными — но не порочными) связями”, близость с Льюисом
далась ей тяжело, хотя “непрочной связью” их отношения никак не назовешь. Вместе с тем у нее не укладывалось в голове, какое право имеют люди (между прочим, и ее близкие друзья в Роузхилле, и ее некогда горячо любимый старший брат) называть
их с Льюисом союз аморальным, если союз этот, в основе которого лежит, писала она, “слияние мыслей и чувств”, продолжается едва ли не четверть века и с каждым годом становится все
прочнее.
Особенно — слияние мыслей. Льюис и Джордж Элиот пребывали в состоянии непрекращающегося, интенсивного интеллектуального общения, читали друг другу вслух — в том
числе и то, что писали сами, обсуждали прочитанное, делились впечатлениями, вели нескончаемые философские, религиозные, театральные, исторические споры.

Из будущей книги

Сегодня гуляли с Джорджем по Примроуз-Хилл, говорили о
Платоне и Аристотеле.

Подобных записей в дневнике Мэри-Энн найдется сколько угодно.
Связь с Льюисом, повторимся, разрушила отношения
Джордж Элиот не только с родственниками, в одночасье порвавшими с нею, но и со многими друзьями и знакомыми, которые были не готовы простить ей многолетний “промискуитет”,
“разрыв с нравственным законом”, что, следует сразу оговориться, не явилось для писательницы тяжким испытанием, душевной травмой. Светским общением она и раньше не злоупотребляла, взяла за правило не наносить визиты вежливости,

18 апреля 1854 года. Неделя выдалась тяжелой, да и следующая
не обещает быть лучше. Бедный Льюис болен, ему велено целый
месяц не касаться пером бумаги, поэтому, помимо своей работы,
я должна сделать что-то и для него. Он уехал на десять дней в
Гемпшир к Артуру Хелпсу, и надеюсь, строго предписанное ему
праздное существование пойдет на пользу.
23 апреля. Мистер Льюис (она и в дальнейшем будет называть его не иначе как “мистер Льюис”) вместе со своим врачом
отправился пешком в Виндзор; доктор считает, что ему лучше,
но садиться за письменный стол еще рано. Его бедная голова,
главное его достояние, еще не в порядке, однако праздность он
переносит с трудом.
1. J. Cross. G. Eliot’s Life as Related in Her Letters and Journals. — N.Y. (n.d.)

[231]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

музыкальные вечера заведет у себя много позже. Всегда была домоседкой, жизнь и теперь ведет уединенную, размеренную, музицирует, читает вслух — Мильтона, Библию. Ей вполне хватало
Льюиса, его сыновей, с которыми она на протяжении многих
лет поддерживала самые теплые отношения, а также литературной работы, музыки, путешествий и интенсивной переписки;
переписка с лихвой заменяла ей личное общение. После смерти
Джордж Элиот ее муж Джон Уолтер Кросс составит жизнеописание покойной жены из ее писем, которые иной раз подвергнет редактуре1. Именно писем, а не дневников: в дневниках Элиот главным образом описывает их с Льюисом заграничные
странствия.
Кстати о заграничных странствиях. Льюис и Элиот ездили
за границу едва ли не каждый год, в Германии, Франции, Италии, Испании, где их никто не знал, им было уютнее, вольготнее, чем на родине. Сказано же в эпилоге к роману Элиот
“Феликс Холт радикал”: “Заграница — это большой дом подмоченных репутаций”. И, в случае с Элиот, — стимул творить.
Почти каждый выезд за границу вдохновлял ее на произведения из жизни и истории той страны, где она побывала. Италия вдохновила ее на “Ромолу”, Испания — на драму в стихах
“Испанская цыганка”.
Оговоримся. Светским и родственным общением МэриЭнн и в самом деле не злоупотребляла, однако порывать с близкими друзьями, такими, как Бреи и Хеннеллы, была не готова.
Сойдясь с Льюисом и в первый раз собравшись с ним за границу, она весной 1854 года исподволь, с осторожностью готовит
друзей к переменам в своей жизни. И только в октябре, в письме из Германии Чарльзу Брею, ставит точку над i.

10 июля. Скоро с Вами попрощаюсь — уезжаю за границу.

[232]
ИЛ 9/2021

20 июля. Дорогие друзья, все трое! Спешу сказать до свидания,
и да благословит вас Бог! Пишите мне до востребования: ближайшие полтора месяца — в Веймар, далее — в Берлин. Ваша любящая
и благодарная вам Мэриан.

Из будущей книги

23 октября. ...До Вас, очень может быть, дошли слухи, что мистер Льюис “сбежал” от жены и детей. Слухи эти не соответствуют
действительности, и мне бы хотелось, чтобы Вы об этом знали.
После нашего отъезда из Англии он находится с женой в постоянной переписке и позаботился о том, чтобы и она, и дети ни в чем
не нуждались... Он принял решение разъехаться с миссис Льюис,
однако не отказался от ответственности перед ней... Он показывает мне свои письма жене, и могу Вас заверить: его поведение как
мужа не только безукоризненно, но в высшей степени благородно
и даже жертвенно... Глупые мифы, что касаются меня, нисколько
бы меня не заботили, не причиняй они боль моим истинным
друзьям. И если Вы услышите, что я что-то сказала, сделала или
написала касательно мистера Льюиса, поверьте, что это — ложь.
Истина состоит лишь в том, что я очень привязана к нему и живу
с ним... Я вполне готова взять на себя ответственность за тот шаг,
на который сознательно пошла, причем беру эту ответственность
без малейшего возмущения и горечи. Поверьте, для меня самое
тяжкое последствие этого шага — потеря друзей...

Слово “привязанность” (“attachment”) не определяет той
близости, что существовала между Льюисом и Мэри-Энн, близости, длившейся четверть века. Мало сказать, что Льюис высоко ценил литературный талант своей подруги, а правильнее сказать — жены, без устали хвалил ее сочинения, первым
читателем которых неизменно был; тщательно просматривал рецензии на ее книги и прятал от нее отрицательные —
таковых, правда, было немного. Неуверенная в себе, МэриЭнн никогда бы не поверила в свои литературные способности, не внуши Льюис ей эту веру. Он ее боготворил, стоял,
что называется, между ней и жизнью, всячески поддерживал,
когда она пребывала в угнетенном состоянии, что с ней, особенно с возрастом, случалось нередко. Она же занималась его
детьми (то бишь — детьми Ханта), настояла на том, чтобы
Чарльза и Торнтона, двух старших сыновей, отправили
учиться в Швейцарию, исправно читала рукописи мужа и давала ему читать свои. Рукопись “Ромолы”, исторического романа из римской жизни, она посвятила Льюису:
Мужу, чья исключительная любовь явилась источником ее
проницательности и силы, вручает эту книгу преданная ему жена.

Никакого преувеличения, никакой экзальтации в этих
словах нет — они и были мужем и женой, в их кругу их так и
называли — “Льюисы”.
Тогда-то, с 1854 года, в полной мере и раскрывается литературный талант Мэри-Энн — сначала критический, а спустя
год-другой — и беллетристический. По возвращении из Германии, где Льюис и Мэри-Энн живут до весны 1855го сперва
в Веймаре, а потом в Берлине и где Льюис работает над своей книгой о Гёте и пишет статью “Реализм в искусстве: новейшая немецкая художественная литература”, она начинает регулярно печататься во многих столичных и провинциальных
журналах, в том числе, естественно, и в “Вестминстерском
обозрении”. Пишет рецензии на столь не похожих авторов,
как Генрих Гейне (“Немецкий острослов: Генрих Гейне”, январь 1856), Маргарет Фуллер, Карлейль, Джордж Мередит,
Мэри Уолстонкрафт, а также обзор женской литературы с недвусмысленным названием “Глупые романы наших романисток” (октябрь 1856), каковые романистки, впрочем, в своей
глупости, на взгляд Мэри-Энн, виноваты далеко не всегда.
“На пустой желудок полноценной прозы не напишешь”, — замечает рецензентка. Гораздо хуже, считает Мэри-Энн, те сочинительницы, у кого желудки, напротив, набиты до отказа:

[233]
ИЛ 9/2021

Продолжает переводить “Этику” Спинозы и, в отличие от
Льюиса, доводит перевод до конца, и это притом, что эти годы Льюисы переезжают с квартиры на квартиру, живут стесненно, как говорится, друг у друга на голове. Спустя много
лет Мэри-Энн расскажет Кроссу, что в Ричмонде, где они
прожили три года, им приходилось творить в одной комнате:
Скрип второго пера так действовал на нервы, что хотелось
криком кричать.

Их с Льюисом отношения, впрочем, никак от этого не пострадали, оставались образцово безмятежными — в тесноте,
да не в обиде.
А спустя год Мэри-Энн начинает писать свою первую большую прозу. Ей уже тридцать шесть и отныне ее зовут не МэриЭнн Эванс и не Мэриан Эванс, как ее с детства называли близкие, а Джордж Элиот. Джордж — это, надо полагать, Льюис. А
Элиот? Просто звучная, привычная фамилия?

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Они пишут в элегантных будуарах... гонорары им безразличны, и, кроме скудости собственных мозгов, никакая другая скудость им неведома.

4

[234]
ИЛ 9/2021

Однажды, еще до Берлина, рассказывает первый биограф
Джордж Элиот Матильда Блайнд1, Льюис подал жене идею:
“Дорогая, думаю, тебе по силам написать отличный рассказ”.
Сказано — сделано, через несколько дней, когда Льюисы собираются в гости, Мэри-Энн предупреждает:
Знаешь, я сегодня с тобой не пойду. Когда вернешься, меня не
беспокой, я буду очень занята.

Так переводчик Штрауса, Фейербаха и Спинозы, редактор журнала и эссеист Мэри-Энн Эванс в одночасье превратилась в романиста Джордж Элиот. Нет, не в одночасье: некоторое время назад Мэриан уже бралась за перо, однако дальше
описания стаффордширской деревушки, где должно было
происходить действие, дело не пошло, всегдашняя неуверенность в себе взяла верх над литературными амбициями, и
вскоре она распростилась с надеждой стать писателем:

Из будущей книги

Отчаялась, как и во многом другом в жизни.

Теперь же она почувствовала себя уверенней, романы,
правда, Элиот начнет писать позже, в тот вечер она садится
за “Сцены из жизни духовенства” — три повести, объединенные невеселой судьбой трех сельских пасторов из английской глубинки и основанные — как и будущие романы — на
воспоминаниях своего детства и отрочества.
В названии первой книги-трилогии Джордж Элиот напрашивается эпитет: “Сцены из жизни провинциального духовенства”. Провинция, сельская Англия — конек начинающей писательницы, всегда ведь важно, особенно если только берешь
разбег, писать то, о чем знаешь; провинциальную же Англию,
сельские нравы Джордж Элиот знает досконально, правда о
провинции ей известна с самого детства, этой правдой — обычаями, привычками, речью — она и поделится с читателем и в
трилогии, и в первых трех романах. Подчеркнем: неприукрашенной правдой: позитивистка Элиот настаивает на документальной точности, заявляет о необходимости “обуздывать
полеты своего воображения”, документальность противопоставляет “сенсационности”, которую презрительно называет
“произвольной картиной” (“arbitrary picture”) и рекомендует

1. Mathilde Blind. George Eliot. — Cambridge University Press, 1883.

[235]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

всячески избегать. Сравнивает художника со свидетелем, выступающим на суде под присягой.
Первая повесть, ее название “Невзгоды его преподобия Амоса Бартона” (“Какое прекрасное название!” — похвалил жену
Льюис), задает тон трилогии в целом: невзгоды преследуют всех
трех незадачливых героев “Сцен”. Викарий из Шеппертона
Амос Бартон не пользуется популярностью у прихожан и их расположения добивается лишь ценой постигшего его горя — смерти жены, красавицы Милли. Мейнард Гилфил, пастор в Шеппертоне до Бартона, страдает от безответной любви: дочь
итальянского певца Катерина Сестри эксцентричному Гилфилу
взаимностью не отвечает, предпочитает ему легкомысленного
капитана Энтони Уиброу. В конечном счете Катерина все же
разочаровывается в светском хлыще и становится женой Гилфила, однако счастье длится недолго, спустя несколько месяцев
она умирает. Джордж Элиот сравнивает Мейнарда с высохшим
деревом, лишившимся жизненных соков. Не лучше складывается судьба и героя третьей повести “Покаяние Дженет”, преподобного Эдгара Трайна. Приехав в Милби, промышленный городок, погрязший в религиозной апатии, Трайн, аскет и
евангелист (как и Роберт Эванс), вступает в борьбу за души прихожан с юристом Демпстером, человеком безжалостным и опустившимся. Демпстер внезапно умирает, но воспользоваться победой над ним Трайн не может — умирает от чахотки и сам;
герои Элиот вообще до финала доживают далеко не всегда. И
Бартон, и Гилфил, и Трайн благородны и помыслами чисты, веротерпимы, как и их создательница, — и при этом все трое терпят в жизни поражение: вера их не спасает. А ведь должна была
бы — если следовать канонам нравоучительной литературы. Но
Джордж Элиот нравоучительную литературу не пишет, к тому
же она, как мы знаем, отошла от догматов англиканской веры и,
соответственно, — от всепобеждающей, излечивающей душу, даже самую грешную, религиозной морали.
Место действия, сюжет и героев своих повестей Элиот не
придумала (или, во всяком случае, не придумала полностью,
от начала до конца), она, как всякий хороший писатель, пишет одновременно “с натуры” и “из головы”. И “Сцены из жизни духовенства”, и последовавшие за ними три романа из жизни английской провинции — это “романы с ключом”, очень
многое в них — не плод воображения, а сохранившиеся в памяти реальные события двадцатилетней давности. В городке
Шеппертон угадывается Чиверс-Катон, где проходило детство автора. Милли Бартон, жена Амоса, списана с жены викария мистера Гуайтера, подруги матери Мэри-Энн; выведена в
повести в образе миссис Хэкет и ее мать. В сэре Кристофере

[236]
ИЛ 9/2021

и леди Чиврел, удочеривших сироту Катерину Сестри, не
трудно узнать сэра Роджера и леди Ньюдигейт; Ньюдигейты
ведь тоже удочерили девочку, и тоже не лишенную музыкальных способностей. А в наследнике сэра Кристофера, капитане Энтони Уиброу — приятеля Роберта Эванса Чарльза Паркера, столь же ветреного и легкомысленного, как Уиброу.
Отрывок из “Амоса Бартона” Элиот прочла Льюису еще в
Берлине, и ему понравилось:
У тебя есть всё, чтобы стать романисткой, — острый ум, умение писать и философия.

В конце сентября 1856 года первая повесть дописана,
Джордж Элиот читает мужу вслух сцену смерти миссис Бартон, и, пишет Лесли Стивен, “оба расплакались, Льюис целует жену, говорит: ‘По-моему, пафосные сцены выходят у тебя
ничуть не хуже комичных’”.
И 5 ноября отсылает рукопись “Амоса Бартона” издателю
Джону Блэквуду, владельцу “Блэквудс мэгэзин”, а к рукописи
прикладывает письмо, где пишет, что эту повесть сочинил
его приятель, священник, что сначала он в ее достоинствах
усомнился, однако потом, при ближайшем рассмотрении, повесть вызвала у него восхищение:
Такой юмор, драматизм, динамичность, наблюдательность!
После “Векфилдского священника”1 ничего подобного я не читал!

Из будущей книги

Блэквуд ответил, что повесть годится, что в ней чувствуется “свежесть стиля и взгляда на мир” и что ему сразу же стало
ясно, что написана она священником, — однако окончательное
решение о публикации в журнале он примет не раньше, чем
прочтет оставшиеся две. Спустя неделю, однако, написал, что
передумал и “Невзгоды преподобного Амоса Бартона” берет,
не дожидаясь всей трилогии, чем очень обрадовал “приунывшего священника”, которого, по словам Льюиса, “больше заботит качество произведения, чем его публикация”.
Помог безызвестному автору, как видно, авторитет Теккерея.
Мой дорогой Амос, — пишет Блэквуд Джордж Элиот, — я забыл, говорил я Вам или Льюису, что показал “Бартона” Теккерею.

1. Роман (1766) Оливера Голдсмита (1730—1774).

Он гостил у меня и вернулся из гостей часов в одиннадцать, когда
я как раз “Бартона” дочитывал. “Представьте, — сказал я ему, — я,
кажется, открыл нового автора — похоже, первоклассного”. Я дал
ему прочесть пару страниц, то место, где викарий возвращается
домой и читатель впервые знакомится с Милли Бартон, и Теккерей сказал, что с радостью прочел бы всю повесть целиком, что я
счел хорошим знаком.

[237]
ИЛ 9/2021

И в январе 1857 года “Амос Бартон” выходит в журнале
“Блэквудс мэгэзин”, а спустя еще несколько месяцев там же
опубликованы еще две повести, к тому времени уже написанные. В начале же 1858 года “Сцены из жизни духовенства” выходят “в полном составе” отдельным изданием — дебют
Джордж Элиот как прозаика состоялся.
Совершенно необходимая, тем более когда речь идет о начинающем авторе, “пиар-акция” воспоследовала: экземпляры
трилогии были отправлены на олимп — Карлейлю, Теннисону, Теккерею и, конечно же, Диккенсу, который не скрывает
своего восхищения.
Никогда не встречал такой правдивости, изысканности и в
юмористических, и в драматических эпизодах книги, —

отметил живой классик и, демонстрируя не только знание
литературы, но и жизни, присовокупил, что, несмотря на
мужское имя автора, он уверен, повести написаны женщиной:

А вот Теккерей диккенсовской прозорливости не проявил, на мужской псевдоним “купился” и заявил, что ни минуты не сомневается: автор — мужчина.
Кто скрывается за псевдонимом “Джордж Элиот”, интересовало, понятно, не только авторов первой величины. Терялся в догадках и Блэквуд — в “заговоре” были только двое:
Льюис и Спенсер. Скрывалась истина даже от Чапмена, заподозрившего, кто такой “Джордж Элиот”.
Мой дорогой Чапмен, — пишет ему Льюис, — намеки в Вашем
последнем письме не соответствуют действительности. То, что
Вы приписываете эти произведения миссис Льюис, могло бы вос-

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Если все же авторство принадлежит не женщине, то полагаю,
что ни одному мужчине со дня сотворения мира еще никогда не
удавалось так достоверно выдавать себя за представительницу
прекрасного пола.

[238]
ИЛ 9/2021

приниматься как комплимент, однако принять эту похвалу значило бы изменить порядочности и дружеским чувствам. Коль скоро
Вы, судя по всему, разделить чувства миссис Льюис на сей счет не
готовы, она уполномочила меня заявить Вам со всей ответственностью, что автором этой книги не является.

Издатель же поверил, что автор повестей, коль скоро главные герои лица духовные, — священник; если же это женщина,
решил он, то тогда — дочь священника. Высказывалось и мнение, что автор “Сцен” — Бульвер-Литтон, большой любитель
всякого рода мистификаций, в том числе и литературных. Однако лаконичный, выдержанный, едкий стиль повестей, этих
трагикомических зарисовок провинциальных нравов, где от
трагического до смешного (так будет и в романах) один шаг,
мало напоминал высокопарный, цветистый, сентиментальный слог автора “Пелема, или Приключений джентльмена”.
Все критики, и те, кому “Сцены” понравились, и те, кто остался к ним равнодушен, не могли не обратить внимание на ту
симпатию, какую питает Джордж Элиот к своим незадачливым
героям, ту ностальгию, которая ощущается в описании провинциальных нравов, так живо сохранившихся в ее памяти.

Из будущей книги

Эти простые, самые обыкновенные люди, — напишет, обращаясь к читателю, Элиот, — живут по совести и тщатся сделать
доброе дело, как бы тяжело это им ни давалось. У них есть скрытые от мира горести и священные для них радости... Поверьте, вы
очень выиграете, если вместе со мной проникнитесь поэзией и
пафосом, трагедией и комедией, таящимися в их душе, всем тем,
что скрыто в неприметном взгляде их серых глаз, что говорит с
нами самым невыразительным голосом.

Убежденность, что не следует ждать от обычных людей
слишком многого, желание вызвать сочувствие к заурядным
персонажам, которые, на первый взгляд, не располагают к себе людей умных и культурных; стремление и посмеяться над героями, и их пожалеть, отдать им должное — все это ощущается
и в последующих трех романах Элиот, выходивших один за
другим с разницей в год и составивших ее славу. Эта убежденность, это желание, это стремление и являются, надо полагать,
той философией, которую отметил при первом чтении “Сцен”
Джордж Льюис. И которую облекла в изящный афоризм сама
Элиот:
Следует пореже рисовать мадонн и чаще — неприметных крестьянок, чистящих картофель.

5
Между “Сценами из жизни духовенства” и “Адамом Бидом”,
первым “полноформатным” романом Элиот, временного
просвета, в сущности, нет: “Покаяние Дженет” закончено 9
октября 1857 года, а уже спустя две недели Джордж Элиот
приступает к работе над “Адамом Бидом”. В марте следующего года закончен первый том романа, второй пишется летом
в Мюнхене, во время второй поездки Льюисов в Германию и
Австрию, 16 ноября дописан третий том, а в начале 1859 года
“Адам Бид” выходит в свет в том же “Блэквудсе”.
“Сцены из жизни духовенства” пришлись по вкусу критикам (не всем, конечно, но большинству), но не читателям;
“Адам Бид” и, в первую очередь, сам Адам Бид полюбились и
тем и другим. В первый же год после выхода книги в свет было семь (!) переизданий, общий тираж составил 16 000 экземпляров — цифры говорят сами за себя. На гребне успеха “Адама Бида” Блэквуд предлагает Джордж Элиот 2000 фунтов за
4000 экземпляров ее следующего романа, даже не поинтересовавшись, о чем этот роман будет и написан ли он уже.

[239]
ИЛ 9/2021

Перечислим их за нее мы. Герберт Спенсер: “Прочел Вашу книгу, и теперь мне легче дышится”. Томас Карлейль: “После чтения ‘Бида’ я полюбил все человечество”. Чарльз Диккенс: “Умоляю, дайте же мне роман в ‘Домашнее чтение’1!”
Элизабет Гаскелл: “И Бид и другие герои книги вызывают у
меня восхищение — искреннее, несказанное и робкое. В жизни не читала ничего более полноценного и прекрасного”.
Эдуард Джордж Бульвер-Литтон был более сдержан: “Роман
заслуживает всяческих похвал”. При встрече он указывает автору на два недостатка: увлечение диалектом и брак Адама Бида в финале. На что Джордж Элиот якобы ответила:
Я лучше дам вырвать себе все зубы, чем пожертвовать и тем и
другим.

1. Еженедельный журнал, издававшийся Диккенсом с 1850 по 1859 г. В 1859 г.
объединен с “Круглым столом”, выходившим до конца жизни писателя.

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Успех так велик, — записывает Элиот в дневнике, — что он
превзошел все мои ожидания. Сумею ли впредь написать такую
же правдивую книгу, как “Адам Бид”? Груз будущего давит на меня
с гораздо большей силой, чем радость, какую я испытываю от прошлого и настоящего... Подробности моего успеха так внушительны и многочисленны, что скучно их перечислять.

[240]
ИЛ 9/2021

Еще бы, до своей первой школы, до первых прочитанных
книг литературного английского языка Мэри-Энн не знала,
на диалекте говорили все, с кем она общалась и дома и на улице, а правдой жизни ради “красного словца” писательница,
как уже говорилось, пожертвовать была не готова.
Диссонансом в дружном хоре славословий звучит мнение
еще одного живого классика — автора “Пяти городов” и “Повести о старых женщинах” Арнольда Беннета, которому
“Адам Бид” не понравился; впрочем, мнение это Беннет высказал много позже, в 1896 году, когда Джордж Элиот давно
уже не было в живых.
Вчитался в “Адама Бида”, — записывает в дневнике Беннет, —
впечатление, что Джордж Элиот никогда не войдет в классический пантеон, полностью подтвердилось. Она наблюдательна, но
пишет излишне витиевато, а потому внежизненно. Ее прозу называют “мужской”. Неправда! Ее проза прямая, честная, агрессивная, порой грубая, но мужская — никогда! Наоборот, она очевидно женская — своей несдержанностью, многословием и полным
отсутствием чувства формы. <...> В этом отношении Эмили и
Шарлотта Бронте тоже небезупречны, но у них есть то, чего нет
и никогда не было у Джордж Элиот, — чувство слова.

Назвав прозу Элиот “прямой, честной” (никак не агрессивной и грубой), Беннет не ошибся: свою задачу Джордж
Элиот, во-первых, видит не только в том, чтобы не приукрашивать действительность, но и в том, чтобы

Из будущей книги

рисовать людей рядовых, подчас даже безобразных в своей
обыденности, рисовать без прикрас, каковы они в заурядной жизни... Вам не следует ни выпрямлять их носы, ни освежать их разум, ни направлять их склонности... В этих точных картинах монотонного будничного существования... я нахожу постоянный
источник симпатии1.

Меж тем поиски таинственного Джорджа Элиота, пишущего, по мнению Беннета, женскую прозу, продолжаются. Одни
посчитали, что автор “Адама Бида” — не кто иной, как Энтони
Троллоп; другие, узнавшие в месте действия романа Уорвикшир, по какой-то странной прихоти решили, что автор романа — житель Уорвикшира, некий мистер Лиггинз, который тут
же подтвердил, что да, роман, подписанный “Джордж Элиот”,
сочинил он; потерпи “Адам Бид” неудачу, Лиггинз, надо пола-

1. “Адам Бид”, ч. II, гл. 17.

Из долгих бесед с тетушкой во время наших посиделок и прогулок мне запомнилась лишь одна. История о том, как давным-давно вместе с еще одной набожной женщиной она навестила в
тюрьме несчастную девушку, приговоренную к смертной казни за
убийство своего ребенка. Элизабет провела в камере приговоренной всю ночь и сопровождала ее до места казни... В моей памяти
отложился не столько сам рассказ, сколько то, как она его рассказывала и как при этом держалась. Запомнилось мне и сильное чув-

[241]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

гать, едва ли поторопился бы признать свое авторство. Самое,
однако, смешное — не это. Один дальний знакомый Мэри-Энн
пишет ей письмо с вопросом, читала ли она книги Джорджа
Элиота. В письме говорилось также, причем по секрету, что
“Адама Бида” написал мистер Лиггинз и что он, человек не
только талантливый, но и благородный, отказался от гонорара
в пользу своего издателя Джона Блэквуда... Матильда Блайнд
пишет, что, когда Лиггинза спросили: “Скажите, это вы написали ‘Адама Бида’”? — тот не раздумывая ответил: “Если не я, то
кто ж?” Как говорится, все это было бы смешно, если бы не было так грустно; Мэриан была поставлена перед необходимостью написать письмо в “Таймс”, в котором отказывала Лиггинзу в авторстве — и тем самым если не раскрыла, то приоткрыла
тайну своего псевдонима.
Первым же эту тайну раскрыл давно домогавшийся истины
Джон Блэквуд — правда, несколько позже, когда вышел следующий роман Элиот “Мельница на Флоссе”. Льюис — если только
это не апокриф — пригласил Блэквуда на ужин и обещал ему,
что будет Джордж Элиот. После ужина, когда Блэквуд посетовал, что Элиота нет, Льюис указал на хозяйку дома со словами:
“Вот он”. Потрясенному издателю оставалось лишь пожать своему постоянному автору руку.
“Адам Бид” — и в этом особое обаяние первого романа Элиот — автобиографичен в гораздо большей степени, чем “Сцены”. В “Адаме Биде” выведены не слишком видоизмененные авторской фантазией члены семьи Мэри-Энн Эванс. И, прежде
всего, главный герой, плотник Адам Бид, его сходство с Робертом Эвансом и в самом деле поразительно, хотя сама Элиот это
сходство, как и сходство с другими прототипами, всегда отрицала. Тем не менее, когда Джордж Элиот читала старому приятелю отца отрывок из романа, тот не раз повторял: “Надо же!
Ну вылитый Роберт!” Выведены Роберт Эванс, его брат Сэмюэль (в романе Сет Бид) и, самое главное, их сестра, тетка МэриЭнн, методистская проповедница Элизабет Эванс, в романе
она Дайна Моррис, это со слов тетки Мэри-Энн в свое время записала историю, ставшую фабульным стержнем романа:

[242]

Из будущей книги

ИЛ 9/2021

ство, которое я испытала, когда рассказ был закончен. О повешенной тетушка ничего не знала или знала, но мне не сказала, упомянула лишь, что это была совсем простая, грубоватая девица, приговоренная к виселице за убийство ребенка. Эта история много
лет, подобно закопанному в землю зерну, пролежала у меня в голове, пока из нее не появились ростки “Адама Бида”.

В романе трагическая история, рассказанная тетушкой,
кончается благополучно — хэппи-энд у Джордж Элиот случай
не такой уж частый. Деревенский плотник Адам Бид влюблен
в хорошенькую, легкомысленную Хетти Сорелл, ее соблазняет
и бросает молодой сквайр Артур Донниторн, беременная Хетти бежит из дома в надежде отыскать Артура, ее арестовывают
за убийство ребенка, однако казни ей удается избежать. В
тюрьме Хетти навещает ее кузина, проповедница Дайна Моррис, натура, в отличие от Хетти, сильная и целеустремленная.
Как видим, Джордж Элиот несколько изменила рассказ тетки,
однако и в таком, измененном, виде он тем не менее вполне узнаваем. Как узнаваемы и Хетти Сорелл, и Дайна Моррис.
Традиционный, вполне тривиальный треугольник (Бид —
Хэтти — Артур) не произвел бы такого впечатления на читателя, если бы не второстепенные персонажи романа, их богатый,
яркий, сочный язык; их голос уж точно не назовешь “самым невыразительным”. Эти персонажи составляют своеобразный
“фальстафовский фон” “Адама Бида”, они оттеняют, обогащают и расцвечивают магистральный сюжет, делают месседж романа менее однозначным. Галерея смешных и занятных типажей (школьный учитель Берти Масси, мать Адама Бида и
отчасти он сам, местный пастор мистер Эрвин и, в первую очередь, незабываемая миссис Пойстер) — главная, как кажется,
удача романа. Своими “изречениями” миссис Пойстер ничуть
не уступает Сэму Уэллеру, стерновской вдове Водмен, или Катарине из “Укрощения строптивой”, вписывается в галерею знаменитых комических героев английской литературы. “Адам
Бид” — тот нередкий в литературе случай, когда погоду делают
не протагонисты, а статисты. Впрочем, назвать миссис Пойстер статисткой язык не повернется; у нее язык “поворачивается” куда искуснее и смешнее, чем у главных героев; острословия, фантазии, наблюдательности ей не занимать. “По мне так
мистер Крэг очень смахивает на петуха, — рассуждает она. — Он
думает, что солнце взошло, специально чтобы услышать, как он
кукарекает”. Разбив глиняный кувшин, она упрекает смеющегося над ней мужа: “Нечего смеяться, бывает, что посуда оживает
и вылетает из рук, точно птичка”. “Мистер Эрвин, — говорит
она про пастора, — похож на хороший кусок мяса: чем он вкус-

ней, тем меньше о нем думаешь”. Его преемника мистера Байда
она сравнивает с горьким лекарством: “Залезет вам в печенки,
а вылезет — вы такой же, как были, ни чуточку не изменились”.
А Хетти — “с вишенкой со здоровенной костью внутри”.
О популярности “Адама Бида” можно судить не только по
рецензиям и отзывам прославленных современников, но и
по выбитой на надгробии Элизабет Эванс надписи:

[243]
ИЛ 9/2021

Миссис Элизабет Эванс — от благодарных друзей. На протяжении многих лет, переходя из дома в дом и под открытым небом,
она прославляла престол веры и известна теперь всему миру, как
Дайна Бид.

Второй и третий романы не заставили себя ждать. Четвертый
том “Мельницы на Флоссе” закончен в марте 1860 года, а спустя месяц, в начале апреля, роман уже выходит из печати. В ноябре того же года Элиот начинает “Сайлеса Марнера”, в феврале 1861го его дописывает, а в марте, меньше чем через год
после “Мельницы на Флоссе”, выпускает в свет и третий роман.
В истории литературы есть женские образы, к которым их
создатели не скрывают нежных чувств. Пушкин не раз признавался в любви к Татьяне Лариной, Толстой умиляется Наташей Ростовой, любимы своими авторами булгаковская Маргарита и шолоховская Аксинья. К авторским фаворитам,
безусловно, принадлежат и Лина из “Света в августе” Фолкнера, и Холли Голайтли из повести его соотечественника Трумена Капоте “Завтрак у Тиффани”, и, если брать английскую литературу, Элизабет Беннет, остроумная и задиристая героиня
“Гордости и предубеждения” Джейн Остен, и Джейн Эйр Шарлотты Бронте, и Тэсс Дарбейфилд из романа Томаса Гарди
“Тэсс из рода д’Эрбервиллей”.
Есть любимый персонаж и у Джордж Элиот — Мэгги Талливер, героиня (в полном смысле этого слова) ее второго романа.
Не случайно Элиот первоначально назвала роман “Сестра Мэгги”; названием “Мельница на Флоссе” она обязана Блэквуду;
“Сестра Мэгги”, счел издатель, продаваться будет хуже.
Мало сказать, что Мэгги Талливер — любимая героиня автора; Мэгги, как и Джейн Эйр, еще и авторский автопортрет —
духовный во всяком случае. В отличие от списанного с Айзека
брата Тома, существа, как все Додсоны, прямолинейного, ограниченного, ее, в сущности, психологического антипода, —
Мэгги умна, незаурядна, живет не по законам общества “наследственного обычая”, а по законам своим собственным.

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

6

[244]

Из будущей книги

ИЛ 9/2021

Отличается высокими устремлениями, горячностью, безрассудностью, ее практичному, приземленному брату непонятными, чуждыми; Айзек ведь тоже “не понял” сестру, когда та сошлась с чужим мужем. Интеллектуального и эмоционального
отклика Мэгги в Томе не находит, на этом, собственно, и строится главный конфликт романа — незаурядный человек в заурядных обстоятельствах. В городке Сент-Оггз (списанного с
Гейнсборо в Линкольншире), да и в собственной семье, убежденной в “непоколебимости своей хватки и господства над
миром”, лишенной “следа какой-либо веры, хотя бы отдаленно
напоминающей заветы христианства”, Мэгги Талливер, подвергается остракизму, ее репутация (как и репутация МэриЭнн) раз и навсегда скомпрометирована, любимый брат выгоняет ее из дома. Она же, когда на город обрушивается
наводнение, пытается с присущими ей самопожертвованием и
чувством долга помочь Тому спастись с мельницы. Финал, как
это часто бывает у Элиот, драматичен и плохо согласуется с
правдой жизни, на которой она настаивает. Разделенные биологическим детерминизмом (Том — в мать, Мэгги — в отца),
брат с сестрой примиряются, однако оба погибают в водах разбушевавшегося Флосса. Могучая река — вспомним Миссисипи у
Марка Твена или Дон у Шолохова — метафора неудержимого
потока человеческого существования, символ, по Спенсеру, детерминированного течения истории и судеб людей. И в то же
время — живое существо, прихотливое, неуправляемое; Флосс
живо “реагирует” на отношения брата и сестры.
Драматический конфликт героини с ее семьей, отказ решительной и “строптивой” Мэгги следовать устоявшимся нормам
и правилам разворачивается на фоне описания “нравов обыденной жизни”, среды, которая — позитивист Джордж Элиот
убеждена — определяет поступки героев, даже такой яркой,
сильной и самобытной личности, как Мэгги Талливер. В борьбе со средой, со своим окружением человек в конечном счете
обречен на поражение — human predicament1, ибо вырваться
из своей среды он не может, в своей судьбе не волен, лишен
возможности осуществить свободный выбор, становится
жертвой “силы обстоятельств”. По грустной иронии событий,
он обязательно остановится, как Мэгги, на полпути между долгом перед близкими и желанием сделать по-своему, себя не уронить. Не потому ли такой человек заслуживает если не сочувствия, то уж, во всяком случае, понимания — даже если своими
действиями, манерами, речью не вызывает ничего, кроме сме-

1. Доля человеческая (англ.).

ха; незлобивый, добродушный смех — это ведь тоже, по существу, признак понимания и даже сочувствия, вспомним Джерома
или Вудхауса.
Именно такой смех в “Мельнице на Флоссе” вызывает препотешная, прижимистая и мнительная миссис Пуллет, она вечно жалуется на здоровье, ибо слабое здоровье в ее представлении признак родовитости и богатства. Примерив шляпку, она,
помолчав и нахмурившись, скажет: “Ах, кто знает, быть может,
мне не суждено надеть ее во второй раз”. Смешон и ее кроткий
супруг, что не расстается со своей музыкальной шкатулкой и из
любви к миссис Пуллет коллекционирует пустые флаконы от ее
пилюль. Или ее подруга миссис Глегг; этот диктатор в юбке, как
и миссис Пуллет, не бывает довольна своим мужем ни при каких обстоятельствах. “Есть мужья в этом мире, — рассуждает в
присутствии мистера Глегга его благоверная, — которые хорошенько подумают, прежде чем становиться на сторону всякого,
кто порицает его законную супругу. Быть может, впрочем, я не
права, и вы, мой друг, преподадите мне урок хорошего тона. Но
мне всегда казалось, что долг мужа — вступаться за свою жену, а
не радоваться и умиляться, когда над ней смеются”.
В первой главе последней книги романа Элиот переводит
разговор о Пуллетах и Глеггах на серьезный лад:

[245]
ИЛ 9/2021

К чести миссис Пуллет или миссис Клегг следует сказать,
что “устремление к прекрасному, великому, благородному” у
них и в самом деле отсутствует, но ведь и серыми этих людей
не назовешь. В этом не вполне справедливом приговоре Клеггам и Пуллетам критик Даллас усмотрел иллюстрацию дарвинского закона.
Элиот, — пишет он в мае 1860 года в рецензии в “Таймс”, — показывает животную сущность человеческих характеров.

Действительно, с кем только не сравнивает своих персонажей Элиот — и с муравьями, и с кротами, и с курами, и со
старыми клячами.
У Сайлеса Марнера, героя одноименного романа Джордж
Элиот, как и у Адама Бида и Мэгги Талливер, человеческого,
тем не менее, куда больше, чем животного. Нам уже приходи-

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Их моральные принципы, которых они так цепко придерживаются, не имеют никакой основы, кроме одной — наследственного обычая. Вы не могли бы жить среди этих людей. Вас душит всякое отсутствие устремления к прекрасному, великому,
благородному. Вас раздражают эти серые люди...

[246]

Из будущей книги

ИЛ 9/2021

лось писать, что хэппи-энд у Джордж Элиот — случай не частый. Так вот, “Сайлес Марнер” — исключение, и это притом,
что Блэквуд назвал третий роман писательницы “безрадостным” (“sombre”). Безрадостным для отрицательных персонажей и, в полном соответствии с давней традицией, радостным для положительных. В финале романа воздается “всем
сестрам по серьгам”, каждый персонаж “получает” то, что заслужил, как это было принято в просветительском романе
XVIII века, да и в викторианском романе тоже.
Ткач Сайлес Марнер, изгнанный по ложному обвинению
в краже из религиозной общины Лантерн-Ярд, находит приют в деревушке Рейвлоу, где живет уже пятнадцать лет. И не
только приют, но и золотые монеты, которые у него давнымдавно украли. А еще — девочку Эппи, которую он удочеряет и
которая становится для него дороже украденного золота, —
чем не “Рождественская песнь” Диккенса? Счастлива в финале и Эппи: девочка отказывается переехать к Годфри Кассу,
своему отцу (тайна рождения — любимый мотив викторианского романа: вспомним “Женщину в белом” Уилки Коллинза
и опять же Диккенса, “Оливера Твиста” к примеру). Она не
расстается со своим спасителем Сайлесом и выходит замуж за
весьма достойного человека — ремесленника Аарона Уинтропа. “Получают свое” и отрицательные персонажи. Опустившаяся Молли Фаррен гибнет на заснеженной дороге; младший брат Годфри Касса Дунстан — это он крадет у Марнера
золото и шантажирует брата, зная о его тайном браке с Молли, — умирает с золотыми монетами Сайлеса, которые спустя
много лет находят на его теле.
“Хэппи-энд” романа особенно заметен, если сравнить
“Сайлеса Марнера” с его польским аналогом, романом Юзефа Игнацы Крашевского “Ермола-гончар”. Как и английский
ткач, польский гончар с Волыни живет в одиночестве в пустом доме в заброшенной деревне и однажды — аналогичный
сюжетный ход — находит в лесу под дубом брошенного ребенка. В дальнейшем, однако, сюжеты польского и английского
романа расходятся: в книге Крашевского у брошенного ребенка обнаруживаются родители, они отбирают у Ермолы
мальчика, тот со временем умирает, Ермола же с горя становится бродягой. У Крашевского, в отличие от Элиот, справедливость не торжествует, польский роман — как и польская
жизнь того времени — и в самом деле безрадостен.
Подобные совпадения в литературе случаются. Джордж
Элиот даже самые большие ее недоброжелатели никогда бы
не заподозрили в плагиате. И не столько потому, что книга
польского писателя никогда на английский язык не перево-

дилась и в Англии была неизвестна, а по той простой причине, что нежданная находка в лесу (как и тайна рождения) —
прием в литературе XIX века настолько избитый, что
Джордж Элиот могла им воспользоваться и без Крашевского,
не прибегая к плагиату. К тому же придумать увлекательный
сюжет английской писательнице, несмотря на всю ее “высоколобость”, никогда не составляло большого труда.

[247]
ИЛ 9/2021

7
О чем свидетельствует ее четвертый роман — первый и последний раз в ее творчестве — исторический. Исторический
роман на зарубежном материале; роман из истории Флоренции XV века.
В 1860 году, после окончания “Мельницы на Флоссе”, только приступив к “Сайлесу Марнеру”, Джордж Элиот отправляется вместе с Льюисом на три месяца в Италию, едет по Аппенинскому полуострову с юга на север, посещает Неаполь, Рим,
Флоренцию, Венецию, Милан. В Рим влюбляется, почти месяц
живет в самом центре, в отеле “Америка” на виа дель Бабуино,
неустанно ходит по городу, ее туристическими маршрутами,
равно как и мыслями о Вечном городе, “воспользуется” живущая на виа Систина Доротея Брук, героиня “Мидлмарча”, ее
предпоследнего и самого известного романа:

Переехав из Рима во Флоренцию, Джордж Элиот и Льюис
отдают дань изобразительному искусству и архитектуре, по
многу раз посещают дворец Питти и галерею Уффици, наслаждаются портретами Тициана, морскими пейзажами Сальватора Розы, полотнами Рафаэля и Леонардо, творениями Филиппо Брунеллески, его куполом собора Санта-Мария дель
Фьоре, фресками Джотто в церкви Санта-Кроче. Во Флоренции Мэри-Энн и задумывает новую — во всех отношениях —
книгу, однако своими литературными планами делится пока
только с Льюисом, встретившим идею исторического романа
с привычным энтузиазмом, и с Блэквудом; по пути в Англию

1. “Мидлмарч”, кн. II, гл. XX. Перевод И. Гуровой.

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

...она внезапно очутилась в Риме, Вечном городе, духовном
центре и наставнике мира, этом зримом воплощении истории,
где прошлое целого полушария словно шествовало в похоронной
процессии с изображениями неведомых предков и трофеями, добытыми в дальних краях1.

[248]
ИЛ 9/2021

она пишет своему издателю про “Ромолу” и просит его держать эту новость в тайне, тем более что исторический роман
времен Медичи и Савонаролы видится ей в дальней перспективе — за него она возьмется не раньше, чем завершит работу
над “Сайлесом Марнером”.
Весной 1861 года, в марте, — “Сайлес Марнер” дописан и
выпущен в свет — Джордж Элиот снова едет в Италию, на этот
раз только во Флоренцию, место действия ее будущего романа,
где проводит больше месяца. Теперь, когда перед ней стоит
конкретная задача, ей не до художественных галерей, тем более что изобразительному искусству она отдала должное в свой
предыдущий приезд. Джордж Элиот по многу часов, как это
было в Риме, бродит по улицам, “наблюдает реализм”, как выражался Коля Красоткин. А также сидит в библиотеках, сначала во флорентийских, а по возвращении — в Британском музее,
читает про аскета и проповедника, настоятеля монастыря домениканцев Савонаролу, про изгнание из Флоренции семейства Медичи, про Макиавелли и Петрарку.
И с каждым днем проникается своим замыслом все больше и больше. Впрочем, не прониклась бы — не писала.
Если меня всецело не захватит рукопись, — заметила она однажды, — я вынуждена буду ее отложить. Я никогда и ничего не смогу написать, пока не отдамся книге всем сердцем, рассудком и совестью.

Дело, однако, стопорится, движется медленнее и тяжелее,
чем она рассчитывала. Подобного “сопротивления материала” в своих “английских” романах она еще не испытывала, и в
августе, по возвращении в Лондон, впадает в привычную меланхолию:
Я почувствовала себя такой никчемной (wretched), такой отчаявшейся, что сказала себе: “Нет, бросаю, ничего у меня не получится”.

Из будущей книги

Между тем уже через неделю “сюжет открылся передо
мной с внезапной ясностью”. Библиотечный период работы,
тем не менее, еще не закончен, Элиот продолжает “начитывать материал”. И только в январе следующего 1862 года берется за перо. Вся меланхолия остается в прошлом.
Мэриан с головой погрузилась в пятнадцатый век, она живет
в нем, — говорится в одном из писем Льюиса, — и ее не может не
радовать, когда до нее доходят слухи, с каким нетерпением книгу
ждут истинные ценители литературы, хотя популярным этот роман в принципе быть не может, да и не будет.

Ждет книгу и ее бессменный издатель Блэквуд. Тем временем у него появился опытный, предприимчивый конкурент.
Близкий друг и постоянный издатель Шарлотты Бронте
Джордж Смит “перекупает” Джордж Элиот у Блэквуда, предлагает писательнице 10 000 фунтов, сумму баснословную, “неслыханно великолепную” (отозвался о гонораре жены Льюис), и готов
напечатать роман с продолжением в “Корнхилл мэгэзин”, литературном альманахе, который до Смита издавал Теккерей. Смит
настаивает на том, чтобы начать печатать роман уже в мае, Элиот отказывается: рукопись еще не готова, и торопиться она не
собирается. В результате “Корнхилл” с первыми главами “Ромолы” выходит в свет только в июле. И продолжает регулярно печататься с продолжением в четырнадцати номерах вплоть до августа 1863 года, после чего выходит отдельной книгой.
Журнальная публикация “Ромолы” успеха не имела. Читатель, успокаивал жену Льюис, ждал романа целиком, а не во
фрагментах. Версия малоубедительная — не имело успеха и
книжное издание; предсказал же сам Льюис, что “популярным
этот роман быть не может, да и не будет”. К критике Элиот
всегда относилась равнодушно, не интересовалась, что о ней
пишут, любила говорить, что терпеть не может сидеть на скамье подсудимых, да и вообще к зоилам относилась с предубеждением:

[249]
ИЛ 9/2021

Потоки вздора, напечатанные в виде критических взглядов, —
это, по-моему, главное проклятие нашего времени, основное препятствие на пути к истинной культуре.

Он вспахал (ploughed) меня больше, чем любая другая моя
книга, писать я начала ее молодой женщиной, а кончила — старухой.

Отсутствие ставших уже привычными славословий, громких комплиментов в ее адрес не случайно и не предвзято, рецензенты настолько единодушны в своей критике, что даже
преданному Льюису, всегда, как пишет Джеральд Буллетт, “стоявшему между женой и ее рецензентами”, не удается убедить
Мэриан, что критические оценки не однозначны. Автор “Ромолы” продемонстрировала добросовестность историка — и предсказуемость, неоригинальность беллетриста. Сопротивление

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

На этот раз, однако, сдержанность критических оценок писательница восприняла очень болезненно. Во-первых, потому,
что до сих пор “на скамье подсудимых” сидеть ей не доводилось, а, во-вторых, потому, что роман дался ей очень тяжело:

[250]
ИЛ 9/2021

чужого — и по месту, и по времени — материала дало себя знать:
в окружении громких исторических фигур автор чувствует себя
не в своей тарелке, не способен выложить свои главные козыри: философскую глубину, тонкий психологический анализ,
трагикомизм, “светлый ум” (“luminous intelligence”), как выразился об Элиот в своей программной книге “Великая традиция”
родоначальник “новой критики” Фрэнк Реймонд Ливис. А
еще — столь присущие ей

Из будущей книги

проникновение в глубины обычной жизни, постижение того,
что там происходит... способность слышать, как растет трава и
как бьется сердце белочки1.

В романе герои — и вымышленные, и исторические — не
живые люди, а своеобразные конструкты, “юморы”, как сказал
бы Бен Джонсон. И ведут они себя строго по указке автора, “в
полном соответствии с заданными им интеллектуальными и
психологическими “заданиями” (Лесли Стивен). Соответственно, и выражаются они не живым языком, а искусственным
и выспренным книжным (каким герои ее первых трех романов никогда не говорили). Так, будто в пятнадцатом веке изъяснялись более искусственно, чем в девятнадцатом, — расхожий прием исторического романиста. Айвенго у Скотта,
Генрих IV у Генриха Манна или Скарлетт у Маргарет Митчелл
говорят тем же языком, что и их создатели.
Между Мэгги Талливер и благородной, жертвенной Ромолой, любящей дочерью старого слепого ученого и преданной
(до времени) жены, есть несомненное сходство, но Мэгги — живой человек из плоти и крови, тогда как Ромола — литературная
маска, слепок, гомункул, выведенный в пробирке. Существо
столь же благородное, сколь и наивное, она становится предсказуемой жертвой своего коварного мужа, молодого грека Тито
Мелемы, и с первых же строк читателю все про Ромолу заранее
понятно: как она себя поведет, что с ней будет, чем кончит, разочаровавшись в финале и в муже, и в Савонароле, своем кумире
и наставнике, которого она прежде боготворила. Трагедия Ромолы — это трагедия Женщины, исполненной самых высоких
моральных норм и принципов, а не живого человека, в котором
много чего намешано. Лишена Ромола, как и благодетель ее мужа Балдассара, не только человеческих, но и национальных
черт: и в той, и в другом нет, в сущности, ничего ни от итальянцев пятнадцатого века, ни от англичан девятнадцатого.

1. “Мидлмарч”, кн. II, гл. XX. Перевод И. Гуровой.

Опыт исторического романа оказался неудачен. Как и
опыт романа политического или, лучше сказать, — социального. Феликса Холта, героя одноименного романа Элиот
(“Феликс Холт, радикал”, 1866), принципиальной противницы общественных возмущений, радикалом при всем желании
не назовешь. Хотя виги, в его понимании, ничем не лучше,
чем тори, не запишешь его и в чартисты. Холт не был бы сторонником чартистского законопроекта 1838 года “Народная
хартия” и всеобщего избирательного права, едва ли поддержал бы даже весьма умеренный Билль о реформах 1832 года,
к которому отнесено действие романа. Для бунтаря, смутьяна
Холт слишком справедлив и благороден, о чем Элиот уже после публикации романа разъясняла читателям в напечатанном в “Блэквудс мэгэзин” очерке “Обращение Феликса Холта
к труженикам” — своего рода послесловии к своей книге. Послесловии, где в полной мере проявился ее консерватизм,

[251]
ИЛ 9/2021

Точнее всего Холта было бы назвать идеалистом, ему, бессребренику, человеку неимущему и жертвенному — он отказывается от карьеры врача и жертвует образованием ради “блага
народного”, — отдает свое сердце Эстер Лайонз, такая же
идеалистка, как и он. Это ради него она откажется от поместья, которое принадлежит ей по праву наследства, а заодно —
и от брака с трезвым, практичным — не чета Холту — Гарольдом Тренсомом, партии куда более надежной и выгодной, чем
Холт, этот радикал в кавычках. Впрочем, радикалом, и тоже в
кавычках, можно в известном смысле считать и Тренсома; он,
как и Холт, выдвигает свою кандидатуру на выборах и, как и
Холт, объявляет себя радикалом. Противостояние Холта и
Тренсома, этих антиподов, и составляет фабульный стержень
романа.
Беда, однако, не в том, что фабула романа довольно примитивна. Холт (как и Ромола) — не живой человек, а ходячая социологическая доктрина, не герой художественного произведения, а, подобно нашему Рахметову, — продукт социального
исследования, итог размышлений автора о плюсах и минусах
британского реформизма. В гораздо большей степени, чем социальный, удался автору “Холта” роман психологический: образ матери Тренсома, миссис Тренсом, — ее несомненная удача, в чем сходились многие критики.

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

глубоко внедрившийся в ее сознание, — пишет в предисловии
к письмам Элиот Гордон Хейт, наиболее известный специалист
по творчеству писательницы, — и всегда приходивший в столкновение с ее радикальными убеждениями.

8

[252]
ИЛ 9/2021

Шестидесятые годы внесли в жизнь Джорджа Льюиса и Джордж
Элиот существенные коррективы. Во-первых, живут они теперь — и будут жить вплоть до смерти Льюиса — на севере Лондона, неподалеку от Риджентс-парка. Кроме того, они купили загородный дом в Уитли, в живописном Суррее, где принимают
старых друзей Бреев и Хеннеллов, примирившихся с “гражданским браком” хозяев дома, а также живущего по соседству Теннисона, Роберта Браунинга, Данте Габриела Россетти; бывают в их
доме и Спенсер, и Диккенс, и Гаскелл, и Энтони Троллоп.
Почти каждый год ездят за границу и по Англии, выступают, читают лекции, по приглашению профессора Майерса в
середине шестидесятых гостят в Кембридже.

Из будущей книги

Дождливый майский вечер, мы гуляем по саду в Колледже Святой Троицы, — вспоминает Майерс. — Она, против обыкновения,
взволнованна, разговорчива, несколько раз со всей серьезностью, убежденностью повторяет три вещих слова: Бог, Бессмертие, Долг. “Как же непостижимо первое, как невероятно второе и
как властно и окончательно третье, — говорит она. — Не это ли
высшая власть неотвратимого Закона?” Я слушал, опустилась
ночь, она повернулась ко мне, точно сивилла во мраке, своим суровым, величественным ликом...

Во-вторых, Джордж Элиот устраивает у себя музыкальные
журфиксы; сама Мэри-Энн по-прежнему в свет не выезжает, но
по воскресеньям, после второго завтрака, принимает у себя.
На этих вечерах бывали Тургенев, Генри Джеймс, и тот и другой большие поклонники таланта Мэриан. Sunday Afternoon
Receptions1 становятся важной приметой культурной жизни
столицы тех лет. “Угощает” гостей Мэри-Энн не только музыкой, но и Джорджем Льюисом. Блестящий собеседник, он развлекает приглашенных остроумными эскападами, шутит напропалую. Хозяйка же дома, в отличие от него, молча с видом
оракула сидит у камина, в светской беседе участия не принимает, время от времени изрекает своим низким музыкальным
контральто одну-две фразы и очень редко, только когда в доме
самые близкие, соглашается спеть. От роняющей слова мудрой
и всезнающей викторианской Сивиллы, учителя жизни, “умнейшей женщины эпохи”, как ее называли, веет властностью,
меланхолией и в то же время глубоким чувством и благораспо-

1. Воскресные приемы середины дня (англ.).

ложением. Если только гости из вежливости или из превратно
понятого почтения не начинают расхваливать ею написанное.
Терпеть не могу, когда по обязанности читают мои книги и по
обязанности же о них рассуждают, — пишет она Саре Хеннелл после выхода в свет “Сайлеса Марнера”. — Я никогда их никому не
посылаю и не хочу, чтобы о них говорили — разве что непреднамеренно, из непосредственного чувства...

[253]
ИЛ 9/2021

Гостей Льюисы принимают не чаще раза в неделю, да и то
как дань давней традиции, скорее из чувства долга перед
друзьями, предпочитают же они, особенно Мэриан, жизнь
замкнутую, общение друг с другом, “один на один”.
Мы очень счастливы, — пишет она в феврале 1865 года той же
Саре Хеннелл. — Теперь для меня приглашение нескольких гостей
становится героическим усилием... Джордж — сама активность, он
пышет энергией, хотя и жалуется на недомогание. Как же я боготворю его добрый юмор, его здравомыслие, его трогательную заботу обо всех, кто в ней нуждается! В нем вся моя жизнь!

А то, — заметил однажды Льюис, — получается не литературный процесс, а игра в прятки: выходит анонимная рецензия на
анонимного автора. Или же автора, скрывающегося под псевдонимом, как Шарлотта Бронте или Мэриан Эванс. Бедный читатель, ему так никогда и не узнать правды!

Имеются у Льюисов и новости творческие. Весной 1865 года, прежде чем сесть за “Феликса Холта”, Элиот пишет драму в
стихах “Испанская цыганка”. Новый для Элиот жанр, как и исторический роман, не удался. Написав три акта из пяти, она,
по совету Льюиса, откладывает работу над пьесой до лучших
времен. Что же касается “Феликса Холта”, на который у писательницы ушел всего год, то издание романа ознаменовано
возвращением к Блэквуду. Льюис, действовавший, как всегда, в
интересах Элиот, запросил за “Холта” 5000 фунтов, Джордж
Смит эту сумму платить отказался, Блэквуд же дал согласие, и

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

В третьих, в мае 1865 года Льюис становится главным редактором только что открывшегося “Двухнедельного обозрения”.
Его нововведения, особенно в отделе рецензий, примечательны. Отныне журнальные рецензии будут подписываться, а не
печататься анонимно, как раньше; пусть, дескать, рецензируемый автор знает, кому он обязан положительным отзывом, а
кому ругательным.

[254]
ИЛ 9/2021

давнее деловое партнерство восстанавливается; последние два
романа Элиот отдаст, как и раньше, Блэквуду.
Пишет Элиот не только стихотворную драму, но и, как и в
молодости, стихи, в середине семидесятых выпускает целый
поэтический сборник. Стихи и по содержанию, и по форме неожиданные: автор “Адама Бида” и “Мельницы на Флоссе”, как
это часто бывает с берущимся за стихи прозаиком, неузнаваем:
The better self shall live till human Time
Shall fold its eyelids and the human sky
Be gathered like a scroll within the tomb
1
Unread for ever .

Или:
Which martyred men have made more glorious
For us who strive to follow. May I reach
That purest heaven, be to other souls
2
The cup of strength in some great agony .

Главное же событие в жизни Льюисов тех лет — начало работы Джордж Элиот над своим самым масштабным романом, в
подзаголовке к которому обращает на себя внимание такое
важное для ее творчества слово, как “провинциальный”: “Мидлмарч. Картины провинциальной жизни”. Все романы Элиот,
за вычетом “Ромолы”, мог бы предварять этот подзаголовок —
своеобразный эпиграф к ее творчеству.
“Мидлмарч”, несмотря на вязкость, затянутость, отсутствие динамичности, огромный объем, обилие действующих
лиц и переплетающихся сюжетных линий, а также пространных авторских рассуждений, принят был на ура.

Из будущей книги

Все мы ворчим по поводу “Мидлмарча”, — пишет рецензент
“Зрителя” 1 июля 1872 года. — И действие-де затянуто, и чрезмерны
рассуждения о научных материях... и фраза кое-где отдает педантичностью, и горькие размышления о жизни звучат порой цинически, однако же все мы читаем книгу и чувствуем, что прочие явления в английской изящной словесности не выдерживают с ней
никакого сравнения.
1. Лучшая наша часть будет жить, покуда человеческое Время / Не смежит
свои веки и человеческое небо/ Сожмется, будто свиток в могиле, / И
останется навсегда непрочитанным (англ.).
2. Мученики добились высшей славы, / Отчего мы и тщимся следовать за
ними. Дай же мне достичь / Чистейших небес, стать для других душ /
Чашей силы в неведомой непереносимой боли (англ.).

И рецензент “Зрителя” — не исключение, его точка зрения вписывается в дружный — и вполне оправданный — хор
славословий.

Не успевает роман выйти в Англии, как его уже переводят
на французский и немецкий; появится вскоре и русский перевод.
И то сказать, “Мидлмарч” — квинтэссенция философских,
эстетических и этических взглядов Джордж Элиот, в этом романе они сосредоточены наиболее полно и ярко1. Писательница — и это роднит ее с “кукольником”-Теккереем — не раз
повторяет на страницах романа, что за поступки и решения
своих героев ответственности не несет. Не несет ответственности и за читателя: философские отступления в романе
встречаются на каждом шагу, при этом назидательных пассажей, равно как и гражданского пафоса, в книге не найти. Как
не найти и патетики: Элиот, в отличие от Диккенса, своей
точки зрения читателю не навязывает и эмоции держит под
контролем.
В ее предыдущих романах действующие лица, отношения
между ними не отличаются многоплановостью, изображены
по “оппозиционному” принципу: черное — белое. Феликс
Холт — Гарольд Тренсом, Мэгги Талливер — Том Талливер,
Ромола — Тито Мелема. И в будущем романе “Даниэль Деронда” — тоже: пылкой, самоуверенной, эгоцентричной аристократке Гвендолен Гарлет противопоставлена Майра Коэн,
бедная еврейская девушка, в которую влюбляется ее духовный наставник, юный идеалист Даниэль Деронда. В “Мидлмарче” же картина мира, отношения между людьми более
сложны и противоречивы. Вместе с тем дает себя знать позитивистская выучка писательницы. Характеры в романе, с одной стороны, многозначны, с другой — однозначны, ведь их
судьбы, согласно позитивистской философии, предопределены физиологией, судьбой и наследственностью. Провинциальное общество у Элиот — опять же в рамках “органической”
школы социологии, основоположником которой был Спенсер, — рассматривается по аналогии с живым организмом,
его функциями, человек же уподобляется животным; вспом-

1. См. вступительную статью В. Скороденко в кн.: Джордж Элиот. Мидлмарч. — М.: Художественная литература, 1981, с. 3—18.

[255]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Мою книгу все кругом хвалят, — пишет, словно удивляясь,
Элиот, — говорят, что она — лучшее из того, что я написала.

ним сцену смерти старика Фэзерстоуна: его ожидающие наследства родственники уподобляются лягушкам и кроликам.

[256]

Из будущей книги

ИЛ 9/2021

Их моральные принципы, — замечает Элиот, — не имеют никакой основы, кроме одной — наследственного обычая.

Заметен в “Мидлмарче” интерес невиданно образованной
Элиот к медицине, биологии, физиологии, психологии — вообще к точному научному знанию; ссылок на науку в романе
сколько угодно. В том числе и иронических: “милейший” баронет сэр Джеймс Четтем штудирует “Основания земледельческой химии”1.
“Мидлмарч”, как, впрочем, и предыдущие “картины провинциальной жизни”, перенасыщен “житейской путаницей” —
меткими, забавными, порой едкими бытовыми зарисовками и
запоминающимися второстепенными персонажами: младшими священниками и их женами, лекарями, нотариусами, барышниками, мелкими арендаторами, городскими сплетницами. Каждый со своими повадками и языком, этим повадкам под
стать. Птичница миссис Фитчет сетует, что ее куры “взяли
привычку расклевывать яички, чуть их снесут. Никакого с ними слада!” “До тех пор пока рыба исправно клюет, мир населяют только премилые люди” — жене местного священника миссис Кэдуолледер в наблюдательности и цинизме не откажешь.
“Людям в годах победа обеспечена” — старый нотариус мистер
Стэндиш подбивает холостяка и завсегдатая скачек мистера
Чичли, цветом лица напоминавшего пасхальное яйцо, найти
себе подругу жизни.
Умение Элиот одной фразой, порой одним точным словом набросать портрет персонажа проявляется и в изображении главных действующих лиц, и в этом отношении она мало
уступает нелюбимому Диккенсу и любимому, почитаемому
Теккерею.
Вот Доротея Брук, главная героиня романа: “Она могла
бы искать мученичества, затем отступить и все-таки принять
мученичество, но вовсе не то, к которому стремилась”. Именно это и происходит: Доротея ради “служения” становится
женой ограниченного схоласта — бессмысленный подвиг самопожертвования.
А вот ее дядюшка, шестидесятилетний мистер Брук: “Человек мягкий и покладистый, он отличался большой пестротой
мнений и некоторой зыбкостью политических убеждений”.

1. Здесь и далее перевод И. Гуровой и Е. Коротковой.

[257]
ИЛ 9/2021

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Про младшую сестру Доротеи, обаятельную простушку Селию, словно невзначай сказано: “Когда Селия решалась спорить, она умела находить доводы, как ей казалось, весьма убедительные”. Как ей казалось! Селия любит сестру, относится
к ней с “робким благоговением”, не лишенным, однако, скепсиса: “Чересчур уж религиозна для семейной жизни”. “Младшая, — отмечает Элиот, — всегда носила ярмо, но никакое ярмо не может помешать тайным мыслям”.
Характер будущего супруга Доротеи, священника мистера
Кейсобона, ироническое отношение к нему автора (а со временем и самой Доротеи) проявляются при первой же встрече с ним читателя. Кейсобону “невыносимо слушать банальности”, он “сухощав и бледен, как подобает ученому мужу”,
говорит “четко и внятно, словно произнося публичную речь”.
Говорит четко и внятно, пишет же невнятно, витиевато, ни
слова в простоте: “...в какой мере состояние ваших собственных чувств оправдывает мои счастливые чаяния”.
Банкир Булстрод говорит слабым голосом и имеет нездоровый вид. Когда с кем-то беседует, вежливо наклоняется к
говорящему, вперяет в него внимательный взгляд и прикрывает глаза ладонью, словно от усталости. Когда же говорит с
самим собой, приходит к выводу, что “его тайные прегрешения прощены, а служение принято”. Он не любит “грубости и
чертыхания”. Стоит ему заметить, что “женское кокетство исходит от дьявола”, — и мы убеждаемся, что полку Пэкснифов,
Тартюфов и Иудушек Головлевых прибыло.
“Решителен и независим” — сделает читатель вывод, обратив внимание на “твердые и упрямые рот и подбородок, хмурое и недовольное лицо” юного художника Уилла Ладислава,
одного из главных героев романа, когда Кейсобон знакомит
его с Доротеей. Но вот на губах Уилла заиграла улыбка, “в ней
была только искренняя веселость без тени насмешки или самодовольства”. Всего-то две фразы — а Ладислав уже завоевал
наше расположение.
Точно так же, как молодой доктор Лидгейт, который располагает к себе “необходимой для врача способностью сохранять
серьезный вид, когда ему говорили всякий вздор, спокойным
взглядом темных глаз и легкой изящной небрежностью одежды и речи”. “В его манере держаться, — узнаем мы чуть позже, — чувствовались независимость, бесстрашное упование на
удачу, вера в собственные силы и настойчивость”. Упование на
удачу, вера в собственные силы, как скоро выяснится, далеко
не всегда ведут к успеху...
Проникаешься симпатией и к Мэри Харт. “Искренность,
правдивость и справедливость были главными душевными

[258]
ИЛ 9/2021

свойствами Мэри — она не старалась создавать иллюзий и не
питала их на свой счет, а в хорошем настроении умела даже посмеяться над собой”. Умение посмеяться над собой, заметим, —
едва ли не самое ценное человеческое качество. И Джордж
Элиот, писавшая Мэри Харт, как и Мэгги Талливер, с себя,
этим качеством, по всей видимости, владела в полной мере.
Особое место среди протагонистов романа занимает отец
Мэри Кэлеб Харт. “Самый бедный и самый добрый”, из тех
редких натур, которые “требовательны к себе и снисходительны к другим”, тот, “кому стыдно за чужие неблаговидные поступки”, кто предпочитает “сам сделать работу за других, лишь
бы не указывать им на промахи и небрежность”, — Кэлеб Харт
продолжает линию героев Элиот, честных тружеников, которым не слишком везет в жизни. Линию, идущую, в сущности,
от отца писательницы, хотя Роберта Эванса невезучим, пожалуй, не назовешь. Кэлеба Харта, как и Адама Бида, с Эвансом
роднит многое. Роднит со всеми, кто “пытается сохранить благородную гармонию между своими мыслями и делами”1.

9
“Мидлмарч” выходит в “Блэквудс мэгэзин” в 1871—1872 годах,
в 1876м появляется “Даниэль Деронда”. Элиот, как видно,
чувствует, что этот ее роман — последний. А потому на вопрос, какой роман будет следующим, отвечает уклончиво:

Из будущей книги

Что до великого романа, который еще предстоит написать,
должна сказать, что я никогда не верю в будущие книги... Всякий
раз, когда я кончаю книгу, меня охватывает отчаяние, а вдруг я не
смогу написать что-нибудь стоящее. Ответственность писателя
возрастает по мере того, как мир становится старше и голос мертвецов звучит все громче и громче.

Куда большее отчаяние, отнюдь не литературного свойства, охватывает Джордж Элиот спустя два года: 28 ноября 1878
года умирает Льюис. Мэри-Энн остается жить два года.
Жить — но не доживать, и это притом, что без поддержки
Льюиса — творческой, моральной, психологической — существовать она не привыкла. Хорошо понимая, что при такой
тяжкой утрате главное — не расслабляться, занять себя делом, она приводит в порядок неоконченные труды мужа, дописывает последний том его монументального труда “Про-

1. “Мидлмарч”. Прелюдия. Перевод И. Гуровой.

блемы жизни и рассудка”, над которым он трудился последние пять лет. Учреждает фонд Льюиса для студентов-физиологов Кембриджа, много проводит времени с его сыном
Чарльзом Ли Льюисом, перешедшим под опеку отца еще в
1859 году; одно время ни с кем, кроме него, не общается. Пишет проект реформы женского образования, выпускает сборник эссе о литературных нравах “Впечатления Теофраста Такого-то” (1879).
И, неожиданно для всех (и для самой себя?), выходит замуж за сына их с Льюисом старинной приятельницы — Джона Уолтера Кросса, с которым они еще в 1869 году познакомились в Риме. Проработав двенадцать лет в нью-йоркском
банке, Кросс возвращается в Англию, поселяется в доме матери, сходится с Льюисами, гостит у них в Уитли и через два года после смерти Льюиса (и матери) женится на Мэри-Энн;
еще до брака он ведает ее финансами и оказывает поддержку
в ее одинокой жизни. Жениху — сорок, невесте шестьдесят. А
впрочем, пишет же Элиот в финале “Мидлмарча”, что “высшая точка в союзе двоих — преклонный возраст”1.
Решение выйти за Кросса замуж принимает не сразу, медленно, постепенно готовит себя (и будущего мужа) к этому непростому шагу — вспоминаются ее “ступенчатые” письма Бреям о близости с Льюисом четверть века назад.

[259]
ИЛ 9/2021

Когда-нибудь, если еще буду жива, смогу Вас увидеть, — пишет
она Кроссу через два месяца после смерти Льюиса. — Быть может, — раньше, чем кого бы то ни было, — но не теперь. Жить становится не легче, а с каждым днем все тяжелее.

Когда я говорила “увидимся когда-нибудь”, я имела в виду, что
не скоро. Я хочу пожить, чтобы сделать кое-что еще ради него.
Стараюсь набраться сил, чтобы трудиться, сколько можно, чтобы
спастись от безумия. На этом пока всё...

А вот что Джордж Элиот пишет Кроссу 7 февраля 1879 года:
Мне необходима Ваша привязанность. Мне поможет любая забота людей, которых я уважаю и люблю. Думаю, через неделю-другую мне захочется видеть Вас. Иной раз это желание возникает у

1. Перевод Е. Коротковой.

Александр Ливергант. Викторианская Сивилла

Следующее письмо спустя неделю, в ответ на его настойчивые уговоры увидеться:

меня даже сейчас, но тут же наваливается страх... Мое чувство
одиночества с каждым днем увеличивается...

[260]
ИЛ 9/2021

23 февраля она разрешает ему прийти, а спустя два месяца
решение связать с ним жизнь, по всей вероятности, принято:
Мне ужасно нужен Ваш совет. Пожалуйста, приходите, когда
можете — утром, днем или вечером.

Свадьба состоялась примерно через год, 6 мая 1880 года, в
церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер. Медовый месяц
Элиот и Кросс проводят в Венеции, в Англию возвращаются
в конце июля. Спустя полгода, 4 декабря, молодожены переезжают из Уитли в дом Кросса в Челси. А через две недели
Мэри-Энн простужается и 22 декабря 1880 года умирает.
Умирает скоропостижно. 17 декабря, всего за пять дней
до смерти, присутствует на премьере “Агамемнона”, спектакле на древнегреческом, поставленном оксфордскими студентами. На следующий день, 18го, уже сильно простуженная,
едет на концерт, а по возвращении садится за рояль и играет
то, что только что слушала. 19го, в воскресенье, как всегда,
принимает у себя гостей — не отменять же журфикс. Во вторник чувствует себя совсем плохо и вызывает врача. А наутро
отказывает сердце...
А я уж думала, — пишет Джордж Элиот незадолго до свадьбы, — что жизнь кончилась и что в соседней комнате уже стоит
приготовленный мне гроб. Глубоко внутри меня разливается река
скорби, но ведь такое у всех, кто прожил долгую жизнь. Моя же
жизнь вновь открылась для меня, и мне есть отчего радоваться. Я
буду лучшим, более любящим существом, чем могла бы быть, останься я в одиночестве. Быть постоянно, горячо благодарной за
дар идеальной любви — лучше этого нет ничего на этой беспокойной крошечной планете.

На похороны приезжает старший брат Мэри-Энн Айзек
Эванс. Узнав, что сестра не обвенчана с Льюисом, он, как и
Кристина, порвал с ней. Когда же она вступила в законный
брак с Кроссом, послал сестре поздравление и вот теперь пожаловал на Хайгейтское кладбище. Спустя двадцать три года
Сивилла прощена.

NB

Дюла Круди
Город болен
Эссе
Перевод с венгерского Ольги Балла

Не всякий год случается в Венгрии такая красивая осень, как теперь, когда лютует испанка. Мягкая, мечтательная погода, по улицам задумчиво бродит октябрьский свет, ветер сеет из золотого
сита сияющую муку нам на головы — опрокидывая древние человеческие поверья. До сих пор мы не сомневались: для распространения эпидемий нужна погода промозглая, мрачная, полная усталости и хандры. Насморк, думали мы, капает с навесов, лихорадка
крадется в мантилье сырого тумана. Чтобы привести организм в
расстройство, требуются враждебные дождевые тучи, которые
закрыли бы от наших глаз солнце, а ночью — влажный кладбищенский ветер, в облике которого дышала бы под нашими окнами осенняя смерть. Для болезни — думали мы — необходим скрытый внутренний разлад, меланхолия, дурные предчувствия, не
находящая себе имени тоска и изрядная доля усталости от жизни,
под влиянием которых человек поневоле напишет завещание. А
тут — обворожительная погода, какой со времен моего детства не
бывало в середине октября, — чуть ли не весна трепещет стрекозьими крыльями над золотыми тропинками парков, под сенью
незабываемых крон городского леса и острова Маргит каждый
прохожий делается поэтом; и кротко лучится Дунай...
А в Пеште уже едва хватает гробов, в столярной мастерской
с утра до вечера, с вечера до утра строятся домовины, могильщики, вернувшись с полей сражений, обрели нежданную занятость
на пештских кладбищах, и, обычно такая блистательная, приумолкла речистая медицина... С начала эпидемии не было в
Пеште такой печальной недели, как минувшая. На лице города
наконец обнаружилось трупное пятно, которое все четыре военных года и стар и млад тщательно скрывали. Бившие себя в
грудь от скорби, друзья печали, мрачные приверженцы уныния,
плакальщики, носившие траур, пока люди вокруг как ни в чем не
бывало наслаждались жизнью, — оказались правы. Пешту не удалось пройти войну, избежав ужаса. Посреди кошмара, поразившего все большие города Европы, Пешт не смог остаться исключением. Радость выскользнула из рук города, пришел конец
© Ольга Балла. Перевод, 2021

[261]
ИЛ 9/2021

[262]
ИЛ 9/2021

праздникам, дух роскоши, расточительности, полноты жизни,
годами красивший здешних женщин и уродовавший мужчин, бежал из города, подобно бродячему актеру. В ужасе спешат по охваченным заразой улицам врачи, содрогаются от страха медицинские сестры, не справляются с работой аптекари. В
отчаянии сокрушаются и всякое суеверие, и всякая наука, которые возвел человек в защиту своего здоровья.
Мрачный, неумолимый дух шатается по пештским улицам —
такого мы не знали за все четыре военных года: равнодушная, естественная, будничная смерть, уже не оставляющая нам времени
на то, чтобы оплакать умерших любимых, чтобы проститься со
знакомыми подле гроба, чтобы надолго задуматься над уходом
друзей, — смерть поражает нас снова и снова. Господи, четыре года подряд, во время самого чудовищного побоища, какое только
знала история, никто в Пеште и не думал о смерти! Нам казалось,
умирать должны только те, с кем мы и так уже простились, и
смерть солдат никого уже не удивляла. Смерть вилась по окраинам города, уже выдохнувшись к тому времени, как — подобно издалека посланному проклятию — добиралась с театра военных
действий до Пешта. Мы совсем уж было уверились в том, что теперь наша жизнь будет исключительно успешным предприятием.
После великолепных лет галопирующей инфляции и ростовщичества накопленные деньги пустились по всей стране в сумасшедшую пляску, в равной степени готовые к риску как близкого мира,
так и бесконечной войны. Один покупал театр, другой открывал
магазин, третий спекулировал оружейными акциями.
Нам и в голову не приходило, что богатству города, его фонтанирующему веселью, распирающей его радости и полноте
жизни что-то способно положить конец. Жизнь длится вечно,
удача служит, как послушный пудель. Поезда, надрываясь, возят
в столицу богатых провинциалов, швейцару в отеле надо целовать руку, за билет в театр платят чуть ли не женской честью, лавочники грызутся за старую обувь и поношенную одежду, кошельки торговцев девушками и хозяев злачных мест трещат по
швам, человеческое неистовство не знает границ в погоне за
удовольствиями, радость мчится в автомобиле, и неправ тот,
кто плетется пешком...
Ну вот, теперь всем хватит и старых штанов, и бесхозных ботинок. На сценах театров пищат крысы. Поистрепались яркие
тряпки увеселительных заведений. Хмельная радость свалилась
в канаву, у нее уже нет сил звать на помощь. Дамы в шубах, на которых еще вчера улица смотрела с завистью, пропали из вида.
Гордые, напыщенные кавалеры в ужасе сжимают в руках градусники. Счастливые, разбогатевшие люди, заламывая руки, тщетно умоляют домашнего врача, и провинция не мчится уже в опьянении на свет фонарей пештской ночи. Поникнув головой,
стоит счастливый житель столицы. На такое в городе никто
ставку не делал.

Статьи, эссе

Сергей Ключников
Страсть к красоте
О поэте и переводчике Юрии Ключникове
В самом конце 2020 года мой живущий в Новосибирске отец, поэт, переводчик, эссеист, философ Юрий Михайлович Ключников, которому 24 декабря 2020 года исполнилось 90 лет, выпустил пятую книгу своего большого проекта по переводам и
переложениям мировой поэтической классики Востока и Запада
“Душа моя, поднимем паруса!”, второе издание. Проект огромный — было переведено около 1600 стихотворений индийских,
китайских, персидских, французских и английских поэтов.
Но и жизнь была большой и весьма трудной, насыщенной и
очень яркой. В ней было, наверное, все, что выпало испытать
жителю страны, родившемуся в далеком 1930 году, — и эвакуация из Харькова, в который уже входили немцы, и военное детство в Кузбассе, и первые литературные опыты по написанию
стихов, сочетавшиеся с работой ученика токаря, что сделало
14летнего подростка работником тыла, и учеба на филологическом факультете одного из лучших учебных заведений страны —
Томского университета, где преподавало множество крупных
ссыльных ученых из Москвы и Ленинграда, и работа сельским
учителем, завучем, директором школы, а также корреспондентом в газете и на областном новосибирском радио.
А затем — неожиданная двухлетняя командировка в Высшую
партийную школу в Москве (такие подарки судьбы одаренным
провинциалам были возможны, наверное, только в период оттепели), изучение западной философии и религиозных источников в спецхране Ленинки, напряженные поиски смысла жизни. После возвращения в Новосибирск работал главным
редактором Новосибирского областного радио, Западно-Сибирской студии кинохроники, редактором издательства “Наука”
Сибирского отделения РАН.
И на пике карьерного журналистского благополучия неожиданное погружение в богоискательство, в философию Востока,
несколько наивное предложение властям реформировать и оду© Сергей Ключников, 2021

[263]
ИЛ 9/2021

[264]

Статьи, эссе

ИЛ 9/2021

хотворить марксизм, иначе распадется страна, предупреждал
поэт еще в 70е годы. Но в ответ на это предупреждение об опасности власть в качестве “благодарности” устроила партийное дело (на целых три года 70 (!) собраний и проработок с безуспешными попытками заставить упрямого журналиста покаяться;
дело дошло до ЦК и Политбюро). А потом увольнение с идеологической работы из-за несогласия каяться и пять с половиной
лет напряженного труда грузчиком на хлебозаводе вплоть до начала перестройки. Возможность печататься была прервана на
двадцать лет, в Союз писателей поэта приняли только в 74 года.
Позже — десять экспедиций в Горный Алтай, шесть длительных
поездок в Индию, издание духовно-философской литературы,
культурно-просветительная работа, выступления с лекциями по
стране. И все это время — стихи, эссе, переводы. Первые переводческие опыты были еще в студенческие годы, когда молодой
филолог пробовал переводить с французского Верлена, Аполлинера, Кокто. Затем были долгие годы, наполненные лирической поэзией, а возвращение к переводам произошло уже в почтенном возрасте, когда голод по сочинению собственных
стихов был удовлетворен.
Хотя Ю. М. Ключников создал пять книг переводов и переложений классической поэзии Востока и Запада, он все-таки считает себя не профессиональным переводчиком, а русским поэтом. Во-первых, потому, что собственных стихов у него
гораздо больше, чем переведенных. А во-вторых, потому, что
он чаще переводит других стихотворцев как поэт, в свободной
творческой манере. Как, впрочем, делали и другие отечественные поэты, предпочитавшие давать своим переводам подзаголовок — “Из Гёте”, “Из Шиллера”, “Из Байрона”. Ю. М. Ключников склонен называть свои переводы “вольными”.
Проект “Душа моя, поднимем паруса!” состоялся, хотя и
не завершен: поэт хотел бы перевести “Западно-восточный
диван” Гёте и антологию мировой поэзии от Гомера до Роберта Фроста. Позволит возраст выполнить эти намерения?
Не изданы еще две практически готовые работы — сборник
“100 лучших стихотворений” Джона Донна и небольшая книжечка 35 стихотворений Мао Цзэдуна, считающегося в Китае
реальной поэтической звездой второй величины.
Большим оказалось не только количество переведенных
стихотворений, но и объем поэтического осмысления классики. Так, сборник переводов французской поэзии “Откуда
ты приходишь, красота?” охватывает восемь веков — от трубадуров до Луи Арагона; сборник суфийской (персидской) поэзии — двенадцать веков, от Рабийи до аятоллы Хомейни. Но

сборник китайской поэзии “Поднебесная хризантема” — это
уже целых тридцать веков — от древнего “Ши цзина” до Хай
Цзы, ушедшего из жизни в конце XX века. Сборник индийской поэзии “Слово Ариаварты” — это тридцать пять веков существования стихотворных жанров, от гимнов “Ригведы” до
творчества современных поэтов. Можно сказать, что перед
нами картина существования человечества, история восточной и западной цивилизации, изложенная рифмой и осмысленная поэтом-философом. Изложенная, по мнению литературных экспертов, ярко и талантливо. Как поэт-переводчик
Ю. М. Ключников обращался к самым разным жанрам и поэтическим формам — эпиграммы, басни, элегии, гимны, сонеты, рыцарские канцоны.
Вольная форма переводов, избранная поэтом, обеспечивает связь с русской поэтической традицией, создающей на месте
переводимого стихотворения его русского самостоятельного
двойника, совершенный в литературном смысле текст. Так переводили Жуковский, Пушкин, Лермонтов, Блок, Ахматова,
Маршак, Корней Чуковский. Каждый клочок земного шара,
считает Ю. М. Ключников, должен быть поэтически обжит и
воспринят на перекрестках культур, должен способствовать рождению новой культурной солидарности, единению человечества, о чем говорил в свое время Ф. Шиллер:

[265]
ИЛ 9/2021

Вольная форма переводов уравновешена у Ю. М. Ключникова серьезным научным аппаратом (предисловия экспертов, биографии поэтов, примечания, словари терминов). Научным и литературным редактором сборника французских
переводов был профессор Литинститута, доктор филологических наук С. А. Небольсин, суфийские переводы редактировал доцент ИСАА МГУ, специалист по персидской поэзии
В. Н. Зайцев. Редактором поэтической части книги китайских переводов был лауреат Государственной премии России
профессор А. Е. Лукьянов. Сборник английских переводов
издавался при кураторстве шекспироведа М. Д. Литвиновой,
написавшей к книге предисловие.
Ю. М. Ключников свободно владеет французским и английским
языками, а индийскую, китайскую и персидскую поэзию переводил по подстрочникам. Однако, по мнению экспертов, это нисколько не помешало передать красоту и сам дух каждой поэтической культуры, свежесть взгляда на мир каждого поэта. Поэт,

Сергей Ключников. Страсть к красоте

Обнимитесь, миллионы!
Слейтесь в радости одной!

[266]

Статьи, эссе

ИЛ 9/2021

переводчик, индолог А. Н. Сенкевич писал о стихотворном переводе “Бхагавадгиты”, сделанном Ю. М. Ключниковым: “Новое
поэтическое переложение на русский язык Бхагавадгиты, избавленное от академической схоластики, полностью соответствует
вызовам XXI века”. Известный китаевед, профессор З. Г. Лапина
в своем предисловии к сборнику “Поднебесная хризантема” отмечала: “Наконец-то у русского читателя появилась книга, позволяющая ему получить такое же наслаждение от музыки и красоты китайского стиха, какое доступно самим китайцам”.
Ю. М. Ключникова завораживала красота мировой поэзии.
Ему хотелось понять культурный код каждой нации, почувствовать, как поэзия великих творцов создавала душу нации.
Нельзя не сказать, что прежде чем взяться за перевод и написание биографического очерка, поэт глубоко погружался в
каждую поэтическую культуру, прочитывал десятки книг (не
сосчитать количества походов в новые книжные и старые букинистические магазины, которые мне пришлось в связи с
этим посетить), он слушал стихи переводимых авторов на их
родном языке по “Ютубу”, стараясь войти в ритмику иной поэтической традиции, — прежде всего это касалось восточных
переводов. Ключников перелагал стихами и философские эпические поэмы — подобный подход был характерен для древней
и средневековой поэзии; Авиценна, например, перелагал стихами даже медицинские трактаты.
Ю. М. Ключников хорошо понимает драматизм современной духовной ситуации, в которой засилье потребительских
идеалов отвращает людей, особенно молодое поколение, от гигантских культурных пластов прошлого. И если сегодня какойнибудь технически образованный молодой человек с трудом
продирается к смыслу стихов Мандельштама, то древняя восточная и западная поэзия, особенно если она подана академически и переведена буквально, становится просто недоступной, ускользает от читательского внимания. Да что говорить о
современных любителях гаджетов, когда похожие чувства испытывал сам Мандельштам: “Бессонница, Гомер, тугие паруса...
Я список кораблей прочел до половины...”! Поэтому-то
Ю. М. Ключников старается переводить поэтические тексты
древних таким образом, чтобы они были понятны современному человеку, бережно удаляя из них те подробности, которые
могут попросту испугать начинающего любителя поэзии. Продолжая метафору, можно сказать, что он намеренно сокращал
“список кораблей” во имя того, чтобы один из них все-таки доплыл до желанного берега. Об этом же написал литературный
критик В. Д. Лютый в своей статье о творчестве Ю. М. Ключникова на примере переложения текста “Бхагавадгиты”:

[267]
ИЛ 9/2021

Сергей Ключников. Страсть к красоте

“Этот поэтический текст хочется читать не из потребности расширить собственный кругозор, но просто потому, что
он написан увлекательно. Сложное здесь дано очень ясно,
нет нагромождения сентенций, к которым читатель априори
должен относиться с некоторым уважением или пиететом.
Подобной чистоты слога стремится достичь любой переводчик в своем переложении оригинала на другой язык, но всякий раз сталкивается с трудностью соединения умозрительного — и осязаемого, материального. В переводе Ключникова
эта художественная проблема волшебно удалена из соприкосновения читателя с великим сюжетом”.
Волшебное удаление “стилевой архаики” — фирменный
стиль творческого метода Ю. М. Ключникова. Задача непростая, деликатная. Индолог А. Н. Сенкевич сравнивает работу
Ключникова-переводчика с деятельностью реставратора, освобождающего подлинный лик древнего произведения от
второстепенных элементов, отстаивая право поэта в художественном переводе на некую вольность.
Следует признать, что у Ю. М. Ключникова, при всем огромном объеме проделанной работы, не так много абсолютно новых стихов, никем не переводившихся. Он сам объясняет это тем, что у него нет жажды быть первооткрывателем
новых имен и стихов, он испытывает чувство огромного доверия к советской и российской школе переводчиков, в свое
время отобравших для издания лучшие стихи поэтов Востока
и Запада. Для него гораздо важнее найти в общеизвестных
стихотворениях классиков новые смыслы, которые по тем
или иным причинам были недостаточно прочерчены в прежних, пусть даже самых удачных, переводах других авторов.
Ю. М. Ключников, назвавший свою книгу путешествий “Я
в Индии искал Россию”, вернулся к этой теме через пятнадцать лет в сборнике “Слово Ариаварты: 35 веков индийской
поэзии”. Он обнаружил удивительное созвучие поэтического
санскрита и хинди с русскими размерами, рифмами и образами. Но ведь он нашел это созвучие и в китайской поэзии,
кардинально отличающейся от индийской, и в поэзии суфиев, и во французской поэзии (во многом благодаря отношению к ней Пушкина), и в сонетах Шекспира, которого тот же
Пушкин называл “отцом нашим”. Речь идет не столько о близости поэтических тем, во многом общих для всех времен и
народов, но об особой, светоносной духовности, наполняющей строки поэтов-классиков, о близости душевного настроя
людей разных стран. Именно о ней, о бессмертной человеческой душе, в чем-то похожей на другие поэтические души, которая ни за что не должна погибнуть в современной атмосфе-

ре чистогана, говорится в стихотворении поэта, предваряющего сборник его французских переводов:

[268]
ИЛ 9/2021

Пусть не услышу от французов слова,
Как их стихи на русском хороши.
Мне важно из безмолвного былого
Извлечь живую суть живой души:
Мир не был и не будет совершенен,
Грядущий рай — несбыточная бредь.
Но не прими, о правнук, тех решений,
В которых души могут умереть.
Где вместо птиц и голоса поэта
Повсюду зазвучит бездушный звук
Симфонии по имени “Монета”.
Да не произойдет такое вдруг!

В заключение скажем, может быть, о самом главном в
творчестве поэта и переводчика, о том, что пронизывает все,
сделанное им. Литературовед В. В. Боченков, написавший
рецензию на книгу “Откуда ты приходишь, красота?”, определил эту суть с помощью известного французского выражения
“passion du beau” — страсть к Красоте и с большой, и с маленькой буквы. А писатель и критик А. И. Астраханцев, характеризуя поэзию и переводы Ю. М. Ключникова как “энциклопедизм” и “подвижничество”, использует понятие японского
литературоведения “макото” — “реальную, истинную красоту
явлений жизни и чистых, искренних побуждений и чувств человека”. Именно красота помогла поэту, по мнению Астраханцева, взять пять творческих “высот”, создав книги поэтических переводов разных культур. Именно красота делает
убедительным и добро, и истину в знаменитой этической
трилогии античности, которую столь подробно разбирал в
своих статьях Л. Н. Толстой. И предлагаемая подборка стихов, переведенных Ю. М. Ключниковым, как раз об этом.
Для великой поэтессы Поднебесной Ли Цинчжао (1084—1151)
Красота — это красота единения человека и мироздания.

Статьи, эссе

Хризантема
Зеленая и нежная листва,
Прекрасен лепестков узор певучий...
Не стоят ничего мои слова,
Чтоб выразить всю красоту созвучий.
О хризантема, осени дитя!
Твой стойкий дух — хозяин непогоды.

Поверх унынья красотой светя,
Ты — дивное творение природы.
Пусть ярче сливы ранние цветы,
Сирень чарует тонким ароматом.
Они не могут поместиться рядом
С твоим неярким всплеском красоты.
Спасибо, что измученному сердцу
Даешь в твоем сиянии согреться.

[269]
ИЛ 9/2021

Для поэтов-суфиев Красоту олицетворяет женщина, которая в стихах Низами Гянджеви (1141—1209) сравнивается и с
луной, и с солнцем, и с кипарисом, и с туманом, и с цветком.
***
Лунолика и прекрасна ты, творение Хотана,
Кипарис напоминает молодая прелесть стана.
С золотым свеченьем солнца из рассветного тумана
Я глаза твои сравнил бы, нет и тени в них обмана.
Розой палевой могла бы ты украсить сад султана,
Но Аллах послал поэту свой цветок благоуханный.
О сокровище природы, о подарок первозданный!
Наслаждаюсь и любуюсь я тобою неустанно.

Для жившего в XVII веке Шекспира Красота — образ любимой, получающий в 65м сонете статус бессмертия, который нужно обязательно сохранить в тектонически неустойчивом мире.

Никак не может Времени сундук
Сберечь живую прелесть нежной розы,
И скалы каменные чувствуют испуг,
Когда подземные толчки несут угрозы.
Пугающий финал! Но как же сохранить
Священной Красоты волшебный камень?
Как дальше оберечь святую нить,
Сокровища хранящую веками?
В поэзии течет спасительная кровь,
Алхимия чернил спасет мою любовь.

Сергей Ключников. Страсть к красоте

***
Поскольку даже горы и леса
Меняет и уничтожает Лета,
Как уцелеет дивная краса
Недолго нас чарующего лета?

В более поздние века в целостном образе Красоты появляются черты двойственности (об этом — бессмертные строки
Шарля Бодлера (1821—1867)).

[270]
ИЛ 9/2021

***
Откуда ты приходишь, Красота?
Ты дар небес иль вызов преисподней?
Влечешь к себе иссохшие уста
С беспамятных времен и до сегодня.
В тебе и утро наше, и закат,
И ясность, и дурное наважденье.
Тобою каждый насладиться рад,
Ты боль приносишь после наслажденья.
Вот мотылек летит на твой огонь
В надежде отыскать чертоги рая.
Находит их ценою дорогой,
В твоем коварном пламени сгорая.
Твой дух нам непонятен, облик прост.
Нуждается в тебе на свете каждый.
Ты нас сопровождаешь, словно пес,
Хранитель-ангел или ангел падший.
Любви дитя или творенье зла,
Святая правда под картоном маски.
Тебя несут к нам вечные крыла
Загадочной мечты и страшной сказки.
Так Бог иль сатана, злодей или мечта,
Царица жизни, плена или тлена?
Не все ли нам равно, будь вечна, Красота,
И неизменна, и благословенна!

Статьи, эссе

Но мы видим, что эта двойственность несет в себе энергию искупления и поэт благословляет противоречивую тайну
красоты.
Чем ближе к нашим дням, тем проблемней становится существование высшей Красоты, на протяжении тысячелетий
питавшей поэзию. Это чутко уловил еще перед Второй мировой войной индо-пакистанский поэт Мухаммед Икбал (1873—
1938): слишком стремительны бег времени и смена впечатлений — пресыщенным становится само человеческое
восприятие.

Сущность красоты
Творцу Вселенной был вопрос от Красоты:
“Зачем меня столь хрупкой сделал Ты?”

Ответил: “Мир подобен странной галерее,
Картины в ней мелькают всё быстрее.
А все недвижное, что быстро не растает,
Ценителям картин легко надоедает.
Уж так себя поставил человек-знаток.
Его вниманьем не владеет даже Бог.
И даже если cотворю нетленным тело,
Раздастся хор: ‘Нам это надоело!’”.
Луна, услышав разговор, смутилась,
Куда-то в облака запропастилась.
Вечерние и утренние зори заскучали,
Цветы от рос набрались слез печали,
Покинула весна цветущие луга,
И юность в старости увидела врага.

Ну а что делать русскому поэту и читателю в наше непростое, цифровое время, если мы хотим “жить, чтоб мыслить и
страдать”? Хранить это спасительное чувство в своей душе вопреки духу времени, о чем, продолжая стихами известную
мысль Достоевского, сказал Юрий Ключников.

Красота
Я знаю, что любые перемены
Осядут илом в жизненной реке.
Но Красота, рожденная из пены,
Не умирает в песенной строке.
Она не миф, не фраза эрудита,
Не статуя былого миража —
Забытая Европой Афродита,
Как прежде, в русской памяти свежа.
Хоть нелегко с отбитыми руками
Ей вглядываться в сумрачную даль,
Богиня никого не упрекает,
По-пушкински светла ее печаль.
Дитя ключей кастальских и мечты,
Храни себя, храни, душа поэта!
Быть может, оскверненная планета
Твоей спасется струйкой Красоты.

[271]
ИЛ 9/2021

Анкета—2020
[272]
ИЛ 9/2021

Итоги 2019—2020 гг.
Наш конкурс
Дорогие читатели,
в масштабе страны ЕГЭ вызывает немало критики, но на задания нашего редакционного ЕГЭ, причем довольно трудные,
вы пока охотно откликаетесь. Как, впрочем, и на наши двухгодичные подведения итогов журнальных публикаций. Кого-то,
по вашим признаниям, они даже дисциплинируют, помогая находить “общий знаменатель прочитанного”. Складывается
впечатление, что интерес к мировой литературе у наших подписчиков не угасает, несмотря на кризисы, перезагрузки и активное внедрение цифровых технологий. Нам дорого ваше
внимание к культуре разных народов, к печатному слову, и спасибо за добрые слова в адрес журнала. Читатель Дмитрий Долженко написал нам: “невзирая на трудности, редакции удается
поддерживать в хорошем состоянии окно в Европу, Америку,
Азию, Африку и вообще во все полушария”. “Через это окно я
и выпал”, — как-то пошутил Иосиф Бродский.
Отвечая на традиционные вопросы о наших публикациях за
последние два года, авторы писем отмечают понравившиеся
национальные номера — мексиканский, австрийский, хорватский, номер, посвященный Парижу, высказывают свое мнение
о прозе большой и малой формы, цитируют запомнившиеся
стихи Митио Мадо, Курта Тухольского, Маши Калеко, Стюарта
Сандерсона. Подписчики журнала со стажем вспоминают и совсем давние наши публикации, такие как “Над пропастью во
ржи” Сэлинджера, романы Фолкнера и Ремарка, а также старые рубрики — “К нашим иллюстрациям”, “Письма для дискуссии”, “Философские аспекты” и, конечно же, прежние тиражи
журнала — увы, не сопоставимые с нынешними.
Были и замечания в наш адрес. “Электронную версию анкеты вы отчего-то решили не обнародовать”, — огорчается
наш постоянный читатель Дмитрий Ткаченко. Справедливый укор. Приносим свои извинения.
Были и конкретные предложения. Кто-то считает, что
журнальные книжки, посвященные юбилеям таких корифеев
мировой литературы, как Шекспир, Сервантес, Набоков,
Бёрджесс, должны печататься гораздо большим тиражом, а
кто-то хотел бы чаще видеть на страницах “ИЛ” авторов из
ближнего зарубежья. Многих интересует и информация о ху-

дожниках, чьи работы представлены на наших обложках. Постараемся по возможности учесть эти предложения.
Но что нам особенно дорого — личные, непосредственные
отклики читателей, связанные с публикациями в журнале.
Так, В. И. Мурзинцева пишет о “совпадении по времени и
в пространстве” с польским поэтом Адамом Загаевским: “Я
родилась в городе Гливице в 1947 году в семье советского
офицера, а семья Адама в 1945 году перебралась в город Гливице, где поэт провел детство и отрочество. Мне был интересен этот факт”. Стихи Адама Загаевского были опубликованы
в январском номере журнала за 2019 год.
Другой наш подписчик В. Т. Маклаков был рад встретить
в латвийском номере “Страна зеленых ворон и синих коров”
своих старых, еще по советским изданиям знакомых — Визму
Белшевицу и Александра Чака, стихи Александра Чака еще в
студенческие годы он читал со сцены на концертах творческой группы.
Большое спасибо, что поделились с нами.
Что же касается нашего ЕГЭ по латиноамериканской литературе, невольно замечаешь, что читатели часто не ограничиваются односложным ответом на поставленный вопрос, приводят и дополнительную информацию. Они вспоминают
отечественных авторов — С. Эйзенштейна, И. Эренбурга,
В. Маяковского, П. Вайля, писавших о ярких представителях
этой культуры, вспоминают выставки работ Фриды Кало в
Москве, называют фильмы, снятые по романам Маркеса, Сепульведы, Амаду.
А кому-то необычный сплав реального и фантастического,
столь характерный для латиноамериканских художников слова, напомнил произведения Милорада Павича, представителя
постмодернизма и магического реализма, жившего совсем на
другом континенте, но тоже частого гостя на страницах “ИЛ”.
Вероятно, авторы писем хотели бы убедиться в правильности своих ответов.
Повторяем наши вопросы, а для ответа — на этот раз — с
удовольствием предоставляем слово читательнице из города
Шахты Ростовской области И. Ю. Кононенко.
Итак, ЕГЭ по латиноамериканской литературе:
1. Кто из латиноамериканских писателей взял себе литературное имя в честь европейского писателя?
Пабло Неруда (1904—1973) — псевдоним; настоящее имя — Нефтали Рикардо Pейес Басуальто: чилийский поэт, дипломат и политиче-

[273]
ИЛ 9/2021

[274]
ИЛ 9/2021

ский деятель, сенатор республики Чили, член Центрального комитета
Коммунистической партии Чили. Лауреат Международной Сталинской премии “За укрепление мира между народами” (1953) и Нобелевской премии по литературе (1971). В 1920 году молодой поэт публикует в журнале “Сельва аустраль” стихи, взяв псевдоним Пабло Неруда
по имени чешского писателя Яна Неруды, чтобы избежать конфликта с отцом, не одобрявшим его занятий литературой. Впоследствии
этот псевдоним стал его официальным именем.

2. Назовите европейского писателя, автора романов о
двух латиноамериканских художниках.
Французский писатель Жан-Мари Гюстав Леклезио, роман “Диего
и Фрида”, 1993 год. Документальная биография о Фриде Кало и Диего
Риверо.

3. Кто из латиноамериканских писателей назвал свой роман в честь одной из европейских столиц?
Буарки Шику “Будапешт”.

4. Кто был крестным отцом Хулио Кортасара как писателя?
Первый рассказ Кортасара под названием “Захваченный дом” был
опубликован в маленьком литературном журнале, где главным редактором была Сара Ортис де Басуальдо, а ответственным секретарем —
Хорхе Луис Борхес, в 1946 году Хулио Кортасар называл его наставником и учителем.

5. Что такое “мексиканская болезнь”, кто дал ей такое определение, и стоит ли ее лечить?

Анкета—2020

“ИЛ”, 2019, № 6: “В длинном ряду имен — Константин Бальмонт, Дэвид Герберт Лоуренс, Владимир Маяковский, Игорь Стравинский, Марк Шагал, Олдос Хаксли, Луис Бунюэль, Грэм Грин, Леонора
Каррингтон и т. д. — за каждым из которых стоит своя история
творческого взаимодействия с мексиканской природой и культурой,
или, говоря словами С. Эйзенштейна, своя история “мексиканской болезни...” “Люди, побывавшие в Мексике, встречаются, как братья.
Ибо люди, побывавшие в Мексике, — болеют ‘мексиканской болезнью’”. — “Чудесная реальность” Мексики в русском зеркале: Из века шестнадцатого в век двадцать первый / Сост. Л. М. Бурмистрова. —
М.: Рудомино, 2008.

6. Кто из латиноамериканских писателей называл себя
Нобелевским лауреатом будущего года, но так и не был удостоен этой премии?
Хорхе Луис Борхес

7. Кто из латиноамериканских писателей работал переводчиком в ЮНЕСКО?
Хулио Корртасар. В 1951—1953 годы он живет в Париже на выделенную французским правительством стипендию. Публикует в издательстве “Судамерикана” (Буэнос-Айрес) “Бестиарий”. Это его первый сборник рассказов, который явился значительным вкладом в
испаноязычную литературу.

8. Онорио Бустос Домек. Какие книги вышли под именем
этого ”сочинителя“? И кто придумал этого автора?
“ИЛ”, 2013, № 4: ”...Под этим псевдонимом опубликованы сборник детективных рассказов “Шесть загадок для дона Исидро Пароди”
(1942), “Две памятные фантазии” (1946), сборники “Хроники Бустоса Домека” (1967) и “Новые рассказы Бустоса Домека” (1977). В четыре руки, они — Хорхе Луис Борхес и Адольфо Бьой Касарес, — создавали книжные серии, антологии, переводы, эссе.

9. Кто из латиноамериканцев ввел танго, этот уникальный
феномен аргентинской культуры, как самостоятельную тему
в литературу?
Первое стихотворение, посвященное танго, написал поэт и писатель Рикардо Гуиральдес, автор знаменитого романа “Дон Сегундо
Сомбра”, в 1910 году организовавший представления танго в парижских салонах.
Как тему танго и жизнь окраин Буэнос-Айреса, чуть раньше ввел
в аргентинскую литературу поэт Эваристо Каррьего. Сам он не писал
тексты для танго, но он был первым, кто опоэтизировал жизнь бедных кварталов Буэнос-Айреса, где зарождался этот танец. Книгу об
этом поэте (“Эваристо Каррьего”, 1930) написал великий Хорхе Луис
Борхес, и в итоге у него получилась книга о танго. Не без влияния поэзии Каррьего написал Борхес и свою первую книгу стихов “Страсть к
Буэнос-Айресу” (1923), центральный образ которой, как и стихов Каррьего, образ предместий Буэнос-Айреса. Танго, по Борхесу, — выражение
самосознания аргентинцев.

10. В какой стране был создан Институт по сохранению и
поддержке болеро?
В Мексике. “ИЛ” рассказывает об этом в № 6 за 2019 год.

11. Кто из авторов “ИЛ”, воздавая почести Борхесу, Кортасару, Рульфо, попробовал вступить с ними в диалог, поработать в их стиле?
Каре Сантос, испанская писательница, в книге “Посягая на авторство”.

[275]
ИЛ 9/2021

[276]
ИЛ 9/2021

Как пишет “ИЛ”, “на перевоплощение в чужой стиль, а именно
этим занимается испанка Каре Сантос в книге ‘Посягая на авторство’, — писательницу подвигла, по ее же признанию, страсть к творчеству учителей — испаноязычных классиков. Три из восьми таких литературных “приношений” — Хорхе Луису Борхесу, Хулио Кортасару и
Хуану Рульфо — “ИЛ” печатает в переводе Татьяны Ильинской”.

12. Ни одно из произведений латиноамериканских авторов не вынашивалось так долго, как этот роман. Назовите роман и его создателя.
Габриэль Гарсия Маркес “Сто лет одиночества”. Задуман роман в
17 лет, был написан за 18 месяцев в 39 лет.

13. Назовите переводчика стихов чилийского поэта Габриэлы Мистраль, кавалера ордена Габриэлы Мистраль.
Наталья Юрьевна Ванханен.

“Экзаменационной комиссии” хотелось бы особо отметить и участие в нашем конкурсе читательницы из Новосибирска В. И. Мурзинцевой. Ответы В. И. Мурзинцевой на наши вопросы — это глубокое и многогранное исследование
такого явления мировой словесности, как латиноамериканская литература. На все вопросы — исчерпывающий комментарий, вобравший в себя высказывания латиноамериканских
авторов и отечественных экспертов (со ссылками на источники), дополненный целой коллекцией цитат о танго — в стихах и прозе — из произведений Борхеса и неожиданно завершенный впечатлением о фильме Бернардо Бертолуччи.
“Выполняя редакционное задание, — пишет В. И. Мурзинцева, — решила еще раз посмотреть ‘Последнее танго в Париже’. Мне показалось, что этот фильм создан в ритме танго.
Там и сумасшедшая страсть, любовь, ненависть, смех и слезы.
Герой Марлона Брандо в конце фильма говорит: ‘Ты знаешь,
танго... это ритуал’”.
Такая увлеченность художественной культурой континента не может не заражать.

Анкета—2020

А теперь, дорогие читатели, имена тех, кто выиграл подписку на журнал “Иностранная литература” на 2022 год:
А. М. Баженов (г. Тула)
С. Л. Голубева (пгт. Тучково Московской обл.)
Д. Долженко (пгт. Безенчук Самарской обл.)
И. Ю. Кононенко (г. Шахты Ростовской обл.)

В. Т. Маклаков (г. Екатеринбург)
В. И. Мурзинцева (г. Новосибирск)
Е. С. Сагирьянц (г. Ростов-на-Дону)
Д. И. Ткаченко(г. Сосновый Бор Ленинградской обл.)
Е. Н. Шталь (г. Кировск Мурманской обл.)
По итогам вашего голосования лучшими публикациями за
2019—2020 годы были признаны:
Романы
Ажар Жить среди лип. Роман Эстер Монтандон. Перевод
с французского Х. Пожарских [2019, № 4];
Анджела Картер Мудрые детки. Перевод с английского
Наталии Смелковой [2019, № 7—8].
Монолог
Бригитте Швайгер Фюрер, прикажи! Монолог для одной актрисы. Перевод с немецкого Екатерины Нарустранг
[2020, № 1].
Документальная проза
Мануэль Чавес Ногалес Хуан Бельмонте, матадор.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной [2020, № 9];
Илья Фальковский Восхождение [2020, № 6];
Мирослав Крлежа О патере-доминиканце Юрае Крижаниче. Перевод с хорватского и вступительная статья Натальи
Вагаповой [2019, № 10].
Переперевод
Джеймс Джойс Финнегановы вспоминки. Глава из книги. Перевод с английского и вступление Сергея Дивакова
[2019, № 1].
Стихи
Ана Бландиана Вариации на заданную тему. Перевод с
румынского и вступление Анастасии Старостиной [2020,
№ 6].
Специальный номер
Мексика: древо жизни [2019, № 6].
Литературный гид
1941—1945 [2020, № 5].

[277]
ИЛ 9/2021

БиблиофИЛ
[278]
ИЛ 9/2021

Книги вразнос.
Что у нас переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

Рои Хен Души. Перевод с
иврита Сергея Гойзмана. —
М.: Фантом Пресс, 2021
В этот раз колонка, надо надеяться, получится повеселее предыдущей. Во всяком случае,
Рои Хен — вздох облегчения —
писатель, у которого (ну наконец-то, наконец-то) есть чувство юмора. Как же давно не было в книгах такой чудесной, непринужденной самоиронии! И
как это важно, когда пишешь о
вещах невеселых. Не исключено, со временем выяснится,
что “Души” — выдающаяся книга. Хотя бы потому, что это великолепное воплощение идеи
о том, чтобы разложить одну
человеческую личность на голоса и представить все это как
грандиозную пьесу на четыреста лет, в которой один и тот
же человек может приходиться
сам себе и братом, и сестрой, и
женой, и матерью, и кем угодно. Рои Хен пишет роман
именно о еврейском мире, но я
бы сказала, что у него получается книга в первую очередь об
отношениях мужчины и женщины, в том числе в пределах
одной личности. И главный,
трагический вопрос, поставленный в этом романе: возможно ли обрести близкую душу в
другом или все эти перерожде-

ния в разных телах, эпохах и
странах вершатся на самом деле только у тебя в голове, и нет
ни “душ дорогих”, к которым
ты обращаешься, ни “близкой
души”, которую ищешь, а есть
всего одна душа — твоя собственная? Задумка, по сути, драматургическая, и стилистика
здесь тоже нечто вроде базара
в самый людный час дня, когда
отовсюду доносятся какие-то
крики, ругань и хохот. Рассказчик не смущается вообще ничем: то говорит, что вдруг на
полуслове все забыл, или устал,
или вот сейчас на несколько
страниц перестанет писать о
себе в первом лице и будет писать в третьем (“но вы-то не забывайте, это все еще я”). И даже не пытается нас Рои Хен
этим удивить, а просто наслаждается свободой, которую дает
писателю литература. Я считаю, что это дорогого стоит, и
даже некоторые уныло патетические фрагменты в духе мыльных опер на десять тысяч серий (еще бы, у нас ведь сюжет
размахом на четыреста лет)
воспринимаются как часть игры. А самое главное — шутовские пританцовывания тут не
от скуки, а от безысходности,
так что танец этот неминуемо
захватит всех, кто его увидит,
во всяком случае — вблизи.

Тана Френч Сходство. Перевод с английского Марины
Извековой — М.: Фантом
Пресс, 2021
У человека, который, как и я,
вырос на мисс Марпл и Эркюле Пуа ро, книги Та ны
Френч вызывают целый букет
взаи мо ис клю чаю щих ре акций. Первое, что характерно
для этих “де тек ти вов”, —
отсутствие детективной интриги. Книжка — эдакий аппетитный, пухлый кирпич, но это
вам просто бонус к тем первым десяти страницам, на которых вы с ходу все поймете.
Интрига тут вообще не главное, хотя персонажи и стараются изо всех сил делать вид,
что это не так, разговаривают
на повышенных тонах и раз в
главу по часам приходят в отчаяние от своей неспособности что-то либо понять в “хитро ум ней шей го ло во лом ке”.
Кстати, не получается интриги потому, что персонажей
этих как будто придумывал какой-то не да ле кий под рос ток, — настолько все натужно,
однобоко и экзальтированно.
Дальше, в книге Таны Френч
обязательно будет десятка два
нестреляющих ружей. Вы-то
детектив собрались читать,
уши развесили, пришли в напря же ние, под ме чае те ка ждую деталь: а вот это неспроста, и это неспроста, и это!
Так вот: это все с самого что
ни на есть “спроста”. Да и дета лей
этих,
при знать ся,
столько, что можно захлебнуть ся, — бу к валь но ка ж дая
реплика сопровождается подроб ней шим ком мен та ри ем:
во что персонаж одет, какой у

него голос, какой взгляд, как
он держит сигарету. В таком
многословии разве поймаешь
драгоценную улику? Подозрительная фраза, подозрительный предмет — забудьте обо
всем этом. Это тоже не главное. Так может быть, главное — в новаторской и, как я
понимаю, очень ирландской
манере Таны Френч творить
лихой замес из детектива и
мистики, от века тайно влюбленных друг в друга? Тоже
вроде как нет. Так в чем же дело? Почему книга, в которой
одна мура на другой: таинственный двойник, вместо которого можно запросто внедрить ся в ком па нию к его
друзьям и никто не заметит;
эти самые друзья, ради которых можно послать к чертям
собачьим все на свете и жить
с ними в старинном особняке,
слу шая джаз, вы ши вая на
пяльцах и разглядывая средневековые гравюры, — почему эта книга дочитывается до
конца?! А потому, что главное
в романах Френч — и в том
числе в этом — огромная, кипу чая, со вер шен но не наи гранная тоска из-за того, что
всего этого и в самом деле не
может быть. Как бы ни был
прекрасен и подлинен выдуман ный на ми вол шеб ный
мир, он рано или поздно будет разрушен. Этой банальной истиной, с которой все
уже так или иначе смирились,
Френч ка ж дый раз уда ет ся
нанести такой удар, что искры из глаз. Ну а мы ведь все
мастаки расшатывать себе зубы и расковыривать болячки,
так? Я же го во ри ла, что с
трудными вопросами у этой
писательницы не очень.

[279]
ИЛ 9/2021

[280]
ИЛ 9/2021

Кадзуо Исигуро Клара и
Солнце. Перевод с английского Леонида Мотылева. — М.:
Inspiria, 2021
Выходит новый роман живого
классика — и все сразу немножко цепенеют, как будто вызвали
к директору с родителями. “Мало ли, что там”. “Как бы чего не
вышло”. “Главное — держать
морду валенком”. “Авось пронесет”. И вот беру я примерно с
такими чувствами эту книжку —
а издана она ну прелесть как, в
данном случае просто невозможно об этом не сказать! — и
книга мне нравится. Как и обе
предыдущие, закручено тут все,
что называется, на пустом месте, большей банальщины и не
придумаешь: недалекое будущее, роботы-андроиды, дети,
теряющие навыки коммуникации... Сразу начинают проноситься перед глазами кадры из
“Двухсотлетнего человека” и тому подобных душещипательных
кинокартин “что-значит-бытьчеловеком”... Так вот нет же.
Исигуро снова берется за столь
удавшийся ему в “Остатке дня”
мотив — жизнь хозяина глазами
слуги, преданного, но не понимающего и половины происходящего; слуги с навязчивыми
идеями, которые вступают с
действительностью в причудливые полуфантастические отношения. Теперь все это реализовано на примере робота по имени Клара; Клара ухаживает за
больной девочкой и верит в то,
что исцелить ее сможет Солнце, — сама Клара работает на
солнечных батареях и потому
для нее это абсолютно очевидно. Желая с Солнцем “догово-

риться”, Клара идет на самые
настоящие подвиги, которые
читателю, естественно, представляются абсолютно бессмысленными и абсурдными.
То есть вроде как книга о том
же самом — но не о том. Когда
читатель доберется до смыслового ядра созданного Исигуро
антиутопического мира и ему
откроется суть главной интриги, — не исключено, что испытанный им ужас будет (в книжном смысле) мало с чем сравним. И все это — со слов невозмутимой и оптимистичной
Клары. А потом все кончится
хорошо, но ощущение будет такое, как будто “нет повести печальнее на свете”. Нет, без шуток, в “счастливом финале” бессмысленность и предательская
холодность жизни — что человечьей, что андроидной — будут объявлены громко и внятно, по всем каналам, раз и навсегда. Книга проста и идеальна, как будто ее никто не писал,
как будто она изначально где-то
существовала сама по себе. А
это, согласитесь, высший пилотаж. Читаешь и думаешь: ну,
это ж Исигуро. Даже приятно,
что можно так думать без всякого зазрения совести. Кстати,
эффект узнавания — спасибо
переводчику! — полный: с первых же страниц, даром что у
нас робот-рассказчик и малопонятные реалии условного будущего (кстати, не без пророческих отблесков), звучит во все
ноты эта особая, холодная, лукавая манера.
И вот летом 2021 года я подумала: а может, и впрямь —
чем хуже времена, тем книжки
лучше?

Авторы номера
[281]
Жузе Эдуарду
Агуалуза
Josе Eduardo
Agualusa
[р. 1960]. Ангольский
писатель, журналист.
Пишет на португальском языке. Лауреат
премии Ревеласау Сонангола [1989], Главной литературной премии
португальского
радио и телевидения
[1996], Главной премии
Португальского союза
писателей [1999], премии газеты Индепендент в номинации Иностранная художественная литература [2004],
Дублинской Международной литературной
премии [2017].

Варвара
Александровна
Махортова
Переводчик с португальского. Магистр филологического факультета Лиссабонского университета. Преподаватель кафедры португальского языка МГЛУ.
Стипендиат Института
Камоэнса.

Дан Пагис
[1930—1986]. Поэт, литературный критик, исследователь еврейской
поэзии Средневековья
и Ренессанса.

Автор романов Заговор [A Conjura, 1989], Иностранец в Гоа [Um estranho em Goa, 2000], Женщины моего отца [As Mulheres de Meu Pai, 2007], Общая теория забвения [Teoria Geral do Esquecimento,
2012], Королева Жинга [A Rainha Ginga, 2014;
рус. перев. 2017] и др., сборников рассказов Потерянные границы [Fronteiras Perdidas, 1999], Каталог теней [Catаlogo de Sombras, 2003], Практический курс левитации [Manual Prаtico de
Levita»do, 2005] и др. В ИЛ опубликован его роман Продавец прошлого [2013, № 2] и рассказ Тень
мангового дерева [2019, № 1].
Перевод романа Креольская нация выполнен по
изданию Na»do Crioula [Lisboa: Quetzal Editores, 1997].

В ее переводах опубликованы стихотворения
бразильских поэтов-романтиков XIX века и роман ангольского писателя Ж. Э. Агуалузы Королева Жинга. В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказы М. Коуту [2018, № 8] и Ж. Э. Агуалузы
[2019, № 1].

Автор монографий Светская поэзия и поэтика
Моше ибн Эзры и его современников [1971], Новаторство и традиция в светской поэзии на иврите:
Испания и Италия [1976] и др., книг стихов Солнечные часы [1959], Поздний досуг [1964], Метаморфозы [1970], Мозг [1975], Синонимы [1982],
Последние стихи [1987, издана посмертно]. В ИЛ
были опубликованы переводы его стихов [2007,
№ 5; 2019, № 5; 2020, № 5] и прозаических миниатюр Отец [2020, № 9].

ИЛ 9/2021

Публикуемые стихотворения в прозе взяты из
книги Все стихотворения [Коль ѓа-ширим. Иерусалим: Ѓоцаат ѓа-кибуц Ѓа-меухад вемосад Бялик, 2009].

[282]
ИЛ 9/2021

Никита
Львович
Быстров

В ИЛ в его переводе опубликован цикл прозаических миниатюр Дана Пагиса Отец [2020, № 9].

[р. 1966]. Переводчик с
иврита, кандидат философских наук, доцент
Уральского Федерального университета.

Матей Вишнек
Matei ViЉ niec
[р. 1956]. Румынский
драматург, поэт, прозаик, журналист. Пишет
по-французски и по-румынски. Работает на
Международном французском радио. Лауреат
многих премий, в том
числе премий за драматургию Румынской академии [1998], Европейской премии за деятельность в целом Общества театральных
авторов и композиторов Франции [2009],
призер Авиньонского
театрального фестиваля [1996, 2008, 2009].
Награжден национальным орденом Румынии
За верную службу в классе Гранд-офицер [2016].

Эмилио
Карбальидо
Emilio Carballido
[1925–2008]. Мексиканский драматург, получивший мировое признание, театральный
педагог, режиссер, сценарист, либреттист. Основатель и главный редактор театрального
журнала Мексики Трамойа.

Автор пьес Последний Годо [Le dernier Godot, 1996];
Изломы Чорана, или Парижская мансарда с видом
на смерть [Les detours Cioran ou Mansarde Paris
avec vue sur la mort, 2008], Слово “прогресс” из уст
моей матери звучало ужасно фальшиво [Le mot
progr s dans la bouche de ma m re sonnait terriblement
faux, 2009] и др.
На русском языке вышли пьесы Кони под окном
[2009], Машина «Чехов» [2009], Считай, что
ты — Бог [2009], Замечательное путешествие медведей панда, рассказанное саксофонистом, у которого была подружка во Франкфурте [2010] и др., а
также роман Синдром паники в городе огней
[2012]. В ИЛ печатались его Cценки для театра
из сборника Считай, что ты — Бог [2009, № 4],
романы Господин К. на воле [2014, № 3] и Торговец
зачинами романов [2017, № 1], роман-эссе Превентивный беспорядок [2019, № 12], новелла Любовные письма китайской принцессе [2014, № 12],
эссе КОВИД, или Когда человек превращается в
мутанта [2020, № 12].
Публикуемые рассказы взяты из сборника Последние дни Запада [Ultimele zile ale Occidentului.
Editura Polirom, 2018].

Автор пьес Промежуточная зона [La zona
intermedia, 1948], Росальба и семья Льяверос [Rosalba y los Llaveros, 1950], Маленький день ярости
[Un peque…o dya de ira, 1960], Я тоже говорю о розе
[Yo tambiеn hablo de la rosa, 1984; рус. перев. 2010],
Роза с двойным ароматом [Rosa de dos aromas,
1985; рус. перев. 2010], Привередливая жизнь [La
caprichosa vida, 1988]. В ИЛ опубликована его пьеса Ориноко [2019, № 6].
Пьеса В тот день, когда сбежали львы [El dya que se
soltaron los leones] взята из сборника Театр [Teatro.
Mexico: Fondo de Cultura Econоmica,
2003].

Алексей
Викторович
Гришин
[p. 1948]. Эссеист, поэт
и переводчик с испанского.

Наталия
Геннадиевна
Васильева
Переводчик с венгерского и немецкого языков. Лауреат премии
Инолиттл [2009].

Петер Биксель
Peter Bichsel
[р. 1935]. Швейцарский
прозаик, почетный доктор Базельского университета. Лауреат многих литературных премий, в том числе Группы 47 [1965], кантона
Берн [1978], имени Готфрида Келлера [1999],
Кассельской за гротескный юмор [2000], Большой премии имени
Шиллера [2012].

Бодо Хелль
Bodo Hell
[р. 1943]. Австрийский
прозаик, эссеист, сценарист. Лауреат литературных премий имени
Эриха Фрида [1991], го-

Составитель и один из авторов книги эссе-размышлений Три каравеллы на горизонте, в которой успели принять участие Мераб Мамардашвили и Александр Мень.
Автор сборника стихов Окно [2009]. В его переводе опубликованы пьесы Э. Карбальидо, романы Возвращение Эмануэла К. Агиара [2004; совместно с Н. Константиновой], Пешка в воскресенье
Ф. Умбраля [2008; совместно с Н. Константиновой], Шепот женщины-кита А. Куэто [2013], эссе О. Паса. В ИЛ в его переводе опубликован романы Х. Льямасареса Слезы Сан-Лоренсо [2019,
№ 4] и Э. Серны Сеньорита Мексика [2019, № 6].
В ее переводе с венгерского публиковались новеллы М. Бабича, Й. Е. Тершанского, с немецкого —
новеллы Э. Кестнера, А. Мушга, Сказка о Рейне и
мельнике Бегколёсе К. Брентано и др. В ИЛ напечатаны ее переводы рассказов Р. Леттау, Х. Блуменберга, К. И. Тиса [1994, № 9], Г. Фрайтага [2002,
№ 7], Л. Квилт [2013, № 4], эссе Г. Гессе [2004,
№ 10], пьесы Х. М. Энценсбергера Долой Гёте!
Объяснение в любви [2009, № 8], стихов Х. М. Энценсбергера [2010, № 9], фрагментов книги
В. Фульда Энциклопедия фальсификаций [2013,
№ 4] и Х. М. Энценсбергера Большая смута [2018,
№ 6] и др. Составитель и переводчик литгидов Немецкая эссеистика [2015, № 12] и Австрия в миниатюрах [2020, № 1].
Автор сборников коротких рассказов На самом
деле фрау Блум хотела бы познакомиться с молочником [Eigentlich mnchte Frau Blum den Milchmann
kennenlernen, 1964], Истории для детей
[Kindergeschichten, 1969], В городе Париже [Zur
Stadt Paris,1993], Стол — это стол [Ein Tisch ist ein
Tisch, 1995], Декабрьские истории [Dezembergeschichten, 2007] и др., а также эссе и около тысячи
журнальных колонок. В ИЛ публиковались его
рассказы [2008, № 5] и подборка журнальных колонок [2015, № 12].
Перевод публикуемого текста выполнен по изданию О Боге и мире [Uber Gott und die Welt.
Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2009].

Автор сборников рассказов, эссе, в том числе
“Линия 13А” [“Linie 13A”, 1983], Национальный
костюм: Долг [Tracht: Pflicht, 2003], Святые помощники [Nothelfer, 2010], Городская летопись
[Stadtschrift, 2015]. В ИЛ опубликовано его произведение нет, мы не сдадимся, мы опять начнем
сначала [2020, № 1].

[283]
ИЛ 9/2021

рода Вены [1999], Домов литературы [2003],
имени Кристины Лавант [2017] и др.

Перевод публикуемого текста выполнен по изданию Вознесение [Auffahrt. Graz-Wien: Literaturverlag Droschl, 2019].

Ханс Магнус
Энценсбергер

Автор сборников стихов, книг эссе, пьес, романа
Короткое лето анархии [Kurze Sommer der Anarchie,
1972], поэмы Гибель “Титаника”. Комедия [Der
Untergang der Titanic. Eine Komndie, 1978”], а также
книг Хаммерштайн, или Своеволие. Немецкая история [Hammerstein oder der Eigensinn. Eine
deutsche Geschichte, 2008] и др. В ИЛ печатались
его стихи [1960, № 10; 2003, № 9; 2004, № 11], эссе [1994, № 9; 1995, № 6; 1997, № 9; 2015, № 10,
№ 12], пьесы Племянник Вольтера [1998, № 7] и
Долой Гёте! Объяснение в любви [2009, № 8], интервью и стихи [2010, № 9], рассказы Жуткие чудо-дети [2013, № 4], круглогодичный календарь
Kilroy was here [2017, №1], фрагменты книги Большая смута [2018, № 6].

[284]
ИЛ 9/2021

Hans Magnus
Enzensberger
[р. 1929]. Немецкий поэт, эссеист, переводчик.
Лауреат немецких и международных премий, в
том числе имени Бюхнера [1963], имени Генриха Бёлля [1985], имени
Генриха Гейне г. Дюссельдорфа [1998], датской премии имени Зоннинга за вклад в европейскую культуру [2010],
премии имени Франка
Ширмахера [2015].

Андреас
Талмайр
Andreas Thalmayr
Немецкий литературовед, переводчик, прозаик и поэт. Обладатель
литературных премий.

Райнхард
П. Грубер
Reinhard Peter
Gruber
[р. 1947]. Австрийский
прозаик, эссеист, драматург. Лауреат литературной премии города

Автор популярного путеводителя Водяной знак
поэзии [Wasserzeichen der Poesie, 1985], а также пособий Лирика достала! Первая помощь отчаявшимся читателям [Lyrik nervt! Erste Hilfe ftr
gestreЊte Leser, 2003], Говори прямо. Краткий курс
немецкого для немцев, австрийцев, швейцарцев и
всех других ино- и соплеменников [Heraus mit der
Sprache. Ein bisschen Deutsch ftr Deutsche,
Osterreicher, Schweizer und andere Aus- und Inlbnder,
2005], Уроки письма для вечно начинающих. Краткий курс [Schreiben ftr ewige Anfbnder. Ein kurzer
Lehrgang, 2018].
Перевод публикуемого текста выполнен по изданию Из воспоминаний Адама и Евы. По мотивам
произведений Марка Твена в пересказе Андреаса
Талмайра, он же Ханс Магнус Энценсбергер [Mark
Twain. Aus den Erinnerungen von Adam und Eva.
Ziemlich eingedeutscht von Andreas Thalmayr alias
Hans Magnus Enzensberger. Mtnchen: Carl
Hanser Verlag, 2019].
Автор романов, пьес, эссе, мюзиклов, киносценариев, в том числе Из жизни семьи Хёдльмозеров.
Штирийский роман с ремарками [Aus dem Leben
Hndlmosers. Ein steirischer Roman mit Regie, 1973],
Родина — это там, где стонет сердце. Ранняя проза
1969—1978 гг. [Heimat ist, wo das Herz weh tut. Frthe
Prosa 1969–1978, 2000], Штирия [Steiermark.
2002], Думать иначе [Anders Denken, 2020], а так-

Грац [1975], премии
Федеральной
земли
Штирия [1982], Государственной премии
Австрии по литературе
[2002] и др.

же поэтического сборника Два раза по сто стихов против стихов [Zweimal hundert Gedichte gegen
Gedichte, 2004]. В ИЛ опубликованы отрывки его
книги Просто есть! Поваренная книга на тяжелые времена [2020, № 1].
Перевод публикуемого текста выполнен по изданию 365 дней [365 Tage. Graz-Wien: Literaturverlag Droschl, 2019].

Килез Мор

Автор музыкальных альбомов Статус кво [Status
Quo, 2011], Рэпволюция [Rapvolution, 2013], Алхимик [Alchemist, 2017], Голос мира [Voice of Peace,
2019].

Kilez More
[р. 1988]. Австрийский
рэпер.

Моргэн
Morgaine
Австрийский автор и
исполнительница песен.

Эон
Con
[р. 1991]. Австрийский
рэпер.

Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед, переводчик с английского, кандидат искусствоведения. Лауреат премий Литературная мысль [1997] и
Мастер [2008], обладатель почетного диплома
критики зоИЛ [2002].

Дюла Круди
Kru" dy Gyula
[1878—1933].
Венгерский писатель и
журналист. Лауреат венгерской литературной

Выпустила музыкальные альбомы Мы едины [Wir
sind eins, 2015], Нирмана [Nirmana, 2018], Сила
света [Leuchtkraft, 2021].

Автор музыкального альбома Гор [Horus, 2020].
Публикуемая песня была впервые исполнена на
музыкальном фестивале Pax Terra Musica в 2019 г.

Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм [2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд
[2015], Генри Миллер [2016], Вирджиния Вулф:
«Моменты бытия» [2019], Пелем Гренвилл Вудхаус.
О пользе оптимизма [2021]. В его переводе издавались романы Дж. Остен, Дж. К. Джерома, И. Во,
Т. Фишера, Р. Чандлера, Д. Хэммета, Н. Уэста,
У. Тревора, П. Остера, И. Б. Зингера, повести и
рассказы Г. Миллера, Дж. Апдайка, Дж. Тербера,
С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе, статьи и
очерки С. Джонсона, О. Голдсмита, У. Хэзлитта,
У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли, Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма
Дж. Свифта, Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В Набокова, дневники С. Пипса и Г. Джеймса,
путевые очерки Т. Дж. Смоллетта, Г. Грина и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

Автор 60 романов. Среди них Французский замок
[Francia kastеly, 1912], Аноним [N. N., 1920], Чистилище [Purgatоrium, 1933], Чудесная жизнь Казмера Резеды [Rezeda Kаzmеr szеp еlete, 1933] и др.,
трех тысяч рассказов. По-русски опубликован
его сборник Избранное: Роман, повести [1987].

[285]
ИЛ 9/2021

премии
[1930].

Баумгартена

[286]

Перевод эссе Город болен [Beteg vаros] взят из книги Статьи, эссе 1894—1919, опубликованные в журнале “Мадьяр тюкёр” [Magyar ttknr. Publicisztikai
yrаsok 1894—1919. Budapest: Szеpirodalmi
Kiadо, 1984].

ИЛ 9/2021

Сергей
Юрьевич
Ключников
[р. 1956]. Философ,
культуролог, психолог,
издатель. Кандидат философских наук. Академик Российской академии естественных наук.

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Филолог, переводчик.

Автор ряда книг и статей на философские и культурологические темы.
В ИЛ публикуется впервые.

В ее переводе опубликован роман Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2020], а также
сопроводительные тексты для выставки Лейденской коллекции в ГМИИ имени А. С. Пушкина
[2018]. В ИЛ в ее переводе опубликованы очерки
К. Джейми и А. Боннета и интервью с ними
[2018, № 10], отрывки из романа Германа Мелвилла Марди и путешествие туда [2019, № 7],
рассказы Д. Кольера [2020, № 7]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.

Пе ре во дчи ки
Ана ста сия
Ана толь ев на
Ста рос ти на
Переводчик с румынского.
Лауреат премий ИЛ [1985]
и Союза писателей Румынии
[1990].

В ее переводе опубликованы два сборника Аны Бландианы: Стихотворения, рассказы, эссе [1987] и После смерти,
наутро... [2007], том беллетристики М. Элиаде Под тенью
лилии [1996], его Мемуары [2008], пьесы и романы
М. Вишнека и др.; под ее редакцией вышел трехтомник
М. Элиаде История веры и религиозных идей [2001—
2003; 2008]. В ИЛ печатались ее переводы рассказов
М. Кэртэреску [2010, № 7], Н. Мани [2014, № 7], рассказов, эссе и стихов Аны Бландианы [1985, № 3; 1990, № 6;
2006, № 6; 2020, № 6], романа М. Элиаде Девица Кристина [1992, № 3], стихов К. Абэлуцэ [2004, № 6], сценок для
театра [2009, № 4], романов Господин К. на воле [2014,
№ 3], Торговец зачинами романов [2017, № 1], романа-эссе Превентивный беспорядок М. Вишнека. Ею подготовлен литературный гид Мирча Элиаде: Одиссей в лабиринте
[1999, № 4].

Оль га Ана толь ев на
Бал ла
Журналист, книжный обозреватель, редактор отдела
философии и культурологии
журнала Знание — Сила, заведующая отделом критики
и библиографии журнала
Знамя. Лауреат премии журнала Новый мир в номинации Критика [2010], конкурса Автор года сетевого
портала Заметки по еврейской истории и журнала
Семь искусств [2018] и Всероссийской литературнокритической премии Неистовый Виссарион [2019].

Автор книг Примечания к ненаписанному [USA: FrancTireur, 2010], Упражнения в бытии [Совпадение, 2016] и
Время сновидений [Совпадение, 2018], статей, очерков и
рецензий. В ее переводе с венгерского [совместно с
А. Егоровым] вышел сборник статей Эдит Гилберт Русская
литература: опыты инопрочтения [2019]. В ИЛ напечатаны ее тексты в рубрике Среди книг [2016, № 1 и 2021,
№ 6], статья Техники многожизния: метафизический кинематограф Миленко Ерговича [2020, № 5].

[287]
ИЛ 9/2021

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины эквадорского
художника
Висенте Альбана
[1725—неизвестно]
Знатная дама со своей черной
рабыней [1783].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.08.21
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 9266.
Тираж 1900 экз.

Отпечатано в
ПАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.