В РУБРИКЕ
ПОВЕСТЬ
"НОБЕЛЕВСКАЯ
ПРЕМИЯ"
ПЕТЕРА ФАРКАША
"В ЛЮКСЕМБУРГСКОМ
САДУ НАВСЕГДА"
ИЗ КЛАССИКИ
XX ВЕКА:
РАССКАЗЫ
ТЕННЕССИ
УИЛЬЯМСА
Основан в 1955 году
[2]
2021
Ежемесячный
литературно-
художественный
журнал
ИНОСТРАННАЯ И. ЛИТЕРАТУРА
	3 Петер Ф ар к а ш В Люксембургском саду навсегда. Повесть. Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева 44 Кики Димула Стихи. Перевод с новогреческого Олега Цыбенко и Мзии Эбралидзе. Вступление Олега Цыбенко 51 Януш Гловацкий Дварассказа. Перевод с польского и вступление Регины Ковенацкой 68 Кристоф Симон Прогулки Цбиндена. Роман. Перевод с немецкого и вступление Екатерины Гюнтхард
Из классики XX века	182 Теннесси Уильямс Темная комната. Рассказ. Перевод с английского Гиль Сон И. Десятиминутная остановка. Рассказ. Перевод с английского Андрея Голышева
Нобелевская премия Литературное наследие	195 Михаил Горелик Женщина в саду 221 Генри Джеймс Бруксмит. Перевод с английского Александра Ливерганта 238 Эмиль Неллиган Стихи. Перевод с французского Романа Дубровкина. Вступление Людмилы Пружанской
IXB	247 Элисео Альберто Донос на меня самого. Фрагмент книги. Перевод с испанского Александра Лебедева, Дмитрия Лупича и Фатимы Таутиевой
Трибуна переводчика	257 Григорий Кру жк о в Пересадка поэтических растений. К вопросу об адаптации перевода
БиблиофИЛ	264 Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой 269 Среди книг с Марией Мазняк и Андреем Танасейчуком 276 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как. Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
Авторы номера	281
© “Иностранная литература”, 2021
ИНОСТРАННАЯ Ия ЛИТЕРАТУРА
До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.
Главный редактор
А. Я. Ливергант
Редакционная коллегия:
Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь
Общественный
редакционный совет:
Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А.	А. Генис
В.	П. Голышев
Международный	Ю. П. Гусев
совет:	С. Н. Зенкин
Ван Мэн	Г. М. Кружков
Томас Венцлова	М. А. Осипов
Матей Вишнек	М. Л. Рудницкий
Милан Кундера	В. А. Скороденко
Кэндзабуро Оэ	И. С. Смирнов
Роберт Чандлер	Е. М. Солоновнч
Ханс Магнус	Б. Н. Хлебников
Энценсбергер	Г. Ш. Чхартишвили
Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
[ 3 ]
ИЛ 2/2021
Петер Фаркаш
В Люксембургском саду
навсегда
Повесть
Перевод с венгерского и вступление Юрия Гусева
Проза венгерского писателя Петера Фаркаша (живет в Кёльне) привлекает
своей необычностью. Необычностью — даже на фоне литературы наших
дней, когда эпоха постмодернизма (кажется, уже завершающаяся) породи-
ла культ оригинальности, фантазии, поисков чего-то такого, чего еще нико-
гда не было.
Для художественной манеры П. Фаркаша характерен последователь-
ный минимализм, то есть сугубое внимание к подробностям, к мелочам, ко-
торые подчас помогают понять суть бытия не менее эффективно, чем
стремление к широким, универсальным закономерностям. Но необычность
Фаркаша, конечно, не в этом. Она — в том, что его минимализм каким-то
загадочным образом выводит читателя в (едва ли поддающуюся словесно-
му выражению) сферу надреального, надмирного: к высокой, граничащей
с мистикой лиричности. Современный человек не способен постичь, логи-
чески уяснить, что есть жизнь, что есть смерть. Нет, Петер Фаркаш не дает
© Farkas Peter,2019
© Юрий Гусев. Перевод, вступление, 2021
© Фото Ro. Ка. Wi.
Публикуется с любезного разрешения автора.
[ 4 ]
ИЛ 2/2021
нам объяснения этих вещей, — но хотя бы позволяет прикоснуться к ним
через некое сверхощущение, через нечто вроде интуиции, нечто родствен-
ное ей.
И, как ни странно это звучит в свете сказанного, писатель дает нам воз-
можность прикоснуться к сути такого важного для человечества понятия,
как — любовь. Не в обыденном и не в романтическом, а, если угодно, в ме-
тафизическом смысле этого слова.
НА самом деле Адаму всегда хотелось жить как бы вне ис-
тории. Чтобы, когда ты проснулся и открыл глаза, ока-
залось, что ничего, совершенно ничего не изменилось
ни в тебе, ни вокруг. Чтобы никого, да и тебя самого, как бы не
было. Чтобы состояние это не имело названия, не находилось
ни в пространстве, ни во времени, было нематериальным,
представляло собой нечто вроде невидимого, неосязаемого па-
ра, который тем не менее заполняет собой бытие. Вот чего он
всегда желал подсознательно — и теперь вдруг, ниоткуда не
выйдя и никуда не придя, оказался именно там.
Стоя в изножье кровати, он смотрел на водянистые разводы
солнечного света, шевелившиеся на безупречно белой по-
верхности покрывала; тишина длилась за минутой минута;
потом тело под покрывалом словно бы чуть колыхнулось, над
ним возникла призрачная, невесомая пелена — и через щель
приоткрытой фрамуги выскользнула наружу. Ему оставалось
лишь следовать за легким ее парением. Это было совсем не-
трудно: если он отставал, она поджидала его, — так он оказал-
ся в находившемся недалеко от дома Люксембургском саду.
Стоя в изножье кровати, он смотрел на циферблаты прибо-
ров. В палате он был не один. За спиной у него, ближе к две-
ри, стояли еще двое. Он знал о них, но не он их интересовал.
Он попробовал оторвать взгляд от кровати и сосредоточить-
ся на том, что показывали приборы. Там мелькали какие-то
светлые точки, бежали вдоль экрана четкие графические зуб-
цы в сопровождении букв и цифр, слышался ритмично по-
вторяющийся звук, напоминающий усталые стоны. Обеими
руками он стискивал металлическую перекладину спинки,
словно пытаясь вдавить кровать в стену. Потом, разжав паль-
цы, ладонь левой руки положил на перекладину сверху, пра-
вой рукой накрыл левую. У него возникло неуместное, а пото-
му неприятное ощущение: не является ли невежливостью то,
что он слишком долго, слишком пассивно ждет? Ясно же: он
должен предпринять что-то — примерно так, как спортивный
[ 5 ]
ИЛ 2/2021
судья обязан сделать какой-то решительный шаг в затянув-
шейся неопределенной ситуации.
Стоя в изножье кровати, он снова посмотрел на показания
медицинской аппаратуры. Те двое, что находились в палате
кроме него, уже отошли немного назад. Вздрогнув, он быстро
перевел взгляд на постель: со стороны головы послышалось
шипение, будто кто-то вдруг отпустил горлышко надутого
воздушного шарика. Линолеум позади коротко скрипнул, но,
прежде чем к нему успели подойти, он коротким кивком дал
понять: нет, объяснения не нужны. И более уже не поворачи-
вался к онемевшим приборам. Сначала он просто смотрел на
голову с тусклыми, мятыми, мертвыми завитками волос, по-
том взгляд его медленно двинулся вниз по лбу — и далее, сле-
дуя линии носа. Он не хотел терять самообладания. И вновь
ухватился за перекладину спинки, чувствуя, что еще чуть-
чуть, и безумие возьмет в нем верх, он кинется к ней, раздерет
кожу на лице, потому что хочет видеть глаза, ее глаза, пускай
мертвые, но открытые, а не такие, не запечатанные наглухо.
Но тут он увидел выходящие из носа трубки-катетеры — зре-
лище это мгновенно сделало лицо чем-то, что существует не-
зависимо от его желания или нежелания, и вернуло Адаму са-
мообладание. Взгляд его ненадолго задержался на уровне ее
подбородка: может быть, между краем покрывала и трубками
станет видна хотя бы узенькая полоска кожи; но ничего не
вышло, он так и не смог ничего увидеть. Отведя взгляд от ее
головы, он смотрел на бледный солнечный свет, пятна кото-
рого лежали на безупречно белой ткани покрывала.
Он простился с нею еще утром, когда они были в палате одни.
Потом, когда пришли врач и медсестра, он уже стоял в изно-
жье кровати; подняв на них взгляд, он дал понять, что у него
и в мыслях нет уходить. На самом деле он собирался это ска-
зать, но, приоткрыв рот и попытавшись выдавить воздух из
горла, обнаружил, что легкие его словно бы наглухо забето-
нированы. Даже, может быть, не легкие, а что-то еще ниже,
потому что даже желудок у него вдруг стиснуло; на мгновение
ему показалось, он сейчас задохнется, глаза вылезли из глаз-
ниц; в конце концов он слегка повернул голову и кивнул. Врач
шагнул к кровати, сестра — к приборам, несколько секунд они
отвлеклись на что-то, и невозможно было понять, чем они за-
няты: приборами или лежащим в постели телом. Затем по-
слышалось несколько коротких, приглушенных щелчков,
приборы умолкли, и врач вместе с сестрой как-то незаметно
исчезли из его поля зрения.
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
Легкий ветерок покачивал ветку платана за окном. Солнеч-
ный свет, просачиваясь сквозь трепещущие листья, бледны-
ми волнами шевелился на белом покрывале. Адам подумал:
будь у него побольше смелости, он бы подошел сбоку и рас-
крыл тело, лежащее на койке, чтобы оно стало доступным
свету, теплу, шевелящимся мягким волнам; но ему стало
страшно, что он уже ничего не найдет на месте тела, одни
лишь извивающиеся трубки. Он ощутил вдруг растерянность,
не зная, что теперь нужно делать. И нерешительно обернул-
ся; но, прежде чем стоящие за спиной попытались угадать его
намерение, он отвел взгляд. Покрывало делалось все светлее,
словно вбирая в себя солнечные лучи, ткань становилась как
бы все более прозрачной, но под ней не брезжило ничто, кро-
ме того же света. На какое-то мгновение у него появилось
ощущение, будто постель — пуста, но тут в брезжущей белиз-
не проступили контуры тела, и из него словно бы отделилась
легкая, как дыхание, кисея. Волны света плыли над постелью
на уровне глаз, затем сместились вбок и через щель приот-
крытой фрамуги выскользнули наружу. Адам улыбнулся и,
обернувшись, кивнул тем, кто стоял у него за спиной. Врач
вывел Адама в коридор, сестра же осталась в палате, чтобы
навести там порядок.
С врачом он разговаривал несколько раз в день. Он знал его с
прежних времен и был в нем уверен — насколько вообще мож-
но быть уверенным в медицине. В тот день, ближе к вечеру,
они случайно встретились в коридоре. Обменявшись несколь-
кими фразами — кажется, не только о ней, — они уже почти
расстались, и тут врач, немного рассеянно, обернулся, словно
вспомнив какую-то мелочь, и попросил Адама зайти с ним в
его кабинет. На какое-то мгновение Адам как будто заколебал-
ся, но на самом деле причина была в том, что теперь даже са-
мые обычные фразы не сразу достигали его сознания. Когда
они вошли в кабинет, врач пригласил его сесть, потом сел сам;
сначала он смотрел на свои ботинки, потом поднял взгляд на
Адама. Тот едва заметно, как бы бессознательно, дважды кив-
нул, словно давая понять: смелей, он знает, что последует. В
действительности он, конечно, не знал этого в точности, он
был лишь уверен, что получит окончательный и определен-
ный ответ. Потом он увидел, что губы врача шевелятся, он да-
же воспринимал смысл слов, хотя у него было ощущение, что
он находится в совершенно пустом, безвоздушном простран-
стве, где не может слышать и чувствовать даже собственное
тело. Без всякого выражения на лице он смотрел на собесед-
ника, а когда заметил, что губы врача уже не шевелятся, сказал
[ 7 ]
ИЛ 2/2021
лишь: хорошо, пускай будет так, но все же дождемся завтраш-
него дня, дождемся рассвета; более того, он хотел бы, чтобы
они и еще немного подождали, пока первые солнечные лучи
не проникнут в окно. Разумеется, сказал врач; они почти одно-
временно встали и твердо, по-мужски пожали друг другу руки,
словно заключив какую-то удачную сделку.
Врач ушел, а Адам все топтался в коридоре, возле двери пала-
ты. Потом шагнул к стулу, стоящему у стены, и сел. И долго
смотрел перед собой, словно попав в некое совершенно осо-
бое, другое измерение, в котором он присутствовал лишь фи-
зически. Проходили мгновения или исторические эпохи — в
его состоянии это не имело абсолютно никакого значения. От-
крывшаяся дверь и появившаяся в проеме фигура медсестры
заставили его очнуться. Не отпуская ручку двери, сестра по-
смотрела на него, взглядом и едва заметным кивком давая
знать: готово. Адам встал, взялся за ручку двери, которую толь-
ко что отпустила сестра, и вошел в палату. Пока они менялись
местами, сестра негромко сказала: в палате есть звонок, вы в
любой момент можете меня вызвать, если что-то понадобится.
Адам рассеянно кивнул, хотя не понял, что она имеет в виду.
Он вошел в палату, осторожно закрыл за собой дверь. Изголо-
вье постели было поднято чуть выше, рядом не было уже ни од-
ного прибора. Ее голова одиноко лежала на подушке, покрыва-
ло также стянули немного ниже, до открытых ключиц. Волосы
на голове были приведены в порядок, обе руки лежали вытяну-
тые между покрывалом и боковинами кровати. Адам подтащил
к кровати стул и сел на него лицом к окну. На самом деле он не
понимал, зачем он здесь. Не понимал, в чем смысл его присут-
ствия, если она — отсутствует. И вот что еще было странно: уже
несколько дней он все время боялся, что разрыдается, и ему
приходилось держаться изо всех сил, а сейчас он чувствовал,
что у него нет слез. Ему вспомнился когда-то давно виденный
фильм: главный герой сидит возле постели, рядом с телом
умершей жены — и медленно, с драматическим выражением
лица начинает плакать. Режиссер фильма рассказывал в интер-
вью, что эпизод этот пришлось снимать несколько раз, потому
что плакать актер не умел. В конце концов режиссер сел напро-
тив него и стал с ним разговаривать. Актер долго смотрел на
усопшую, слушал, что говорит режиссер, потом заплакал. Од-
нако напротив Адама сейчас никто не сидел.
На самом деле все происходившее заняло один-единствен-
ный день. Менялось лишь время суток, но осознал Адам это
лишь сейчас, когда сидел в кабинете и смотрел на медленно
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[ 8 ]
ИЛ 2/2021
шевелящиеся за невидимым, но непроницаемым стеклом гу-
бы врача, видел его открытый, теплый взгляд — и вдруг заме-
тил клубящуюся за его фигурой тьму. Выйдя из клиники, он
попробовал сосчитать проведенные там дни, но оказалось,
что он просто не способен отделить друг от друга утренние,
дневные и вечерние часы, его нахождение там слилось в еди-
ный, плотный, неподвижный поток. Сначала он даже не мог
точно понять, где находится. Ни где находится он, ни где —
она. Он бродил из одного коридора в другой, сидел то на од-
ном стуле, то на другом — и все время чего-то ждал. Обычно
он делал то, что говорили ему врачи, сестры, санитары. Вна-
чале он пытался и сам что-то предпринять, задавал вопросы,
однако ответа на них обычно не получал, персонал занимал-
ся только его поведением, ему говорили, предупредительно и
вежливо, но беспрекословно, чтобы он сел, проявил терпе-
ние, чтобы был любезен пройти туда-то и туда-то, в помеще-
ние, обозначенное номером или знаком, и ждал там; чтобы
был совершенно спокоен, они делают все, что требуется и
что с медицинской точки зрения возможно, но пока что не
могут сказать ничего определенного, и т. д. В конце концов
он перестал что-либо спрашивать, лишь сидел молча в том
или ином коридоре, глядя, как мимо него через разные про-
межутки времени провозили что-то на каталке, и с тем же по-
корным равнодушием перемещался по залитым ослепитель-
но белым светом, лишенным контуров коридорам-туннелям.
У него возникло странное ощущение, что он попал в некую
абсолютно чуждую, противоестественную среду. Он чувство-
вал, что неспособен совершить никакое нормальное дейст-
вие. Знал, что хотел бы прикоснуться к ней, но не имел ни ма-
лейшего представления, как это сделать. Но он очень хотел к
ней прикоснуться: вдруг она еще там, где-то в том ставшем та-
ким чужим теле; он во что бы то ни стало хотел дать ей по-
нять, что он тоже где-то поблизости. Неуверенно протянув
руку, он положил ладонь на ссруку — и вдруг разразился рыда-
ниями. Не сердись, повторял он бессмысленно и, захлебыва-
ясь, сотрясаясь от икоты, глотал слезы. Потом слегка накло-
нился и взял в ладони мертвое лицо. Оно было еще теплым,
как по утрам — тело под одеялом. И он — пожелал это тело.
Ему хотелось сорвать с него покрывало, лечь на него, при-
жаться к нему, точно следуя, подобно жидкости, его очерта-
ниям, окружить его со всех сторон, вобрать в себя, герметич-
но укрыть, не давая уйти теплу, и держать так вечно. Тут он
проснулся: кто-то осторожно коснулся его плеча. Адам под-
нял глаза: в палате было совсем темно, лишь в дверь, остав-
[ 9 ]
ИЛ 2/2021
шуюся открытой у него за спиной, падал свет. “Все в поряд-
ке?” — спросила сестра. Он улыбнулся и кивнул. И в тот же
миг его охватила безумная паника: он не может оставаться
здесь дальше, скоро ему придется уйти... Но ведь и сша не мо-
жет здесь остаться. А если он не может не уйти, если он нико-
гда больше не вернется сюда, то, по крайней мере, она-то мог-
ла бы остаться, по крайней мере, ее не должны были бы
забирать отсюда. Он стиснул зубы, глаза его были широко
раскрыты, он неподвижно смотрел на покойницу. Сестра
терпеливо стояла у него за спиной, потом сказала, почти ше-
потом: если он чувствует в этом необходимость, то пускай
спокойно остается, пускай еще посидит, и предложила при-
нести ему кофе или чай. Эти неожиданные слова внезапно
вернули его, впервые за много дней, в знакомую обыден-
ность, и он едва не расхохотался от мысли, что ему придется
пить чай или кофе здесь, рядом с ней, рядом с мертвой женой.
Должно быть, к нему обращались уже несколько раз, потому
что он вдруг обнаружил, что почти все поле зрения перед ним
заполняет чье-то лицо, светлое, неподвижное: кто-то, нагнув-
шись к нему, с вопросительной интонацией произносит его
имя. Вскочив, Адам чуть не ударился лбом о голову стоящей пе-
ред ним женщины; он словно пытался очнуться от кошмарного
сна. “Простите, я, кажется, заснул”, — сказал он; на лице женщи-
ны, это была медсестра, появилась вежливая улыбка, и женщи-
на сказала ему: “Вы можете посмотреть на свою жену, но войти
к ней пока нельзя”. Адам кивнул, а та, другая, двинулась куда-
то — видимо, в том направлении, откуда пришла. Адам молча
следовал за нею. Они прошли через несколько дверей, осна-
щенных фотоэлементами и открывавшихся автоматически, и
оказались в каком-то темном помещении. “Подождите, пожа-
луйста, минуточку”, — сказала сестра и, словно они участвовали
в каком-то театральном спектакле, внезапно исчезла в темноте.
Адам растерянно потоптался, пытаясь разглядеть хоть что-то
вокруг себя; потом вдруг напротив него стал подниматься ка-
кой-то занавес или плотная штора. Шагнув вперед, Адам оказал-
ся перед стеклянной перегородкой. За ней, на возвышении, по-
хожем на катафалк, стояла кровать. От ее продольной оси во
всех направлениях бежали, извиваясь, бесчисленные трубки,
подсоединенные к различным приборам, так что кровать напо-
минала какое-то существо со множеством щупалец. Из помеще-
ния не доносилось ни звука, лишь на циферблатах мелькали
световые сигналы. Словно намереваясь подвинуть стеклянную
стену поближе к кровати, Адам приложил обе ладони к плоско-
сти перегородки и пригнул голову так, что лоб его слегка уда-
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[10]
ИЛ 2/2021
рился о стекло. Испуганный этим, он сделал шаг назад и тут за-
метил, что в гуще прозрачных трубок находится голова, а в пе-
реплетении теней, отбрасываемых трубками, проступают чер-
ты лица. Глаза и нос на лице он различал четко, губы, однако,
были полностью скрыты. Медсестра вновь возникла откуда-то,
из какого-то не поддающегося определению сыровато-черного,
похожего на мятую черную вату проема; она шагнула к Адаму,
стоящему перед стеклянной перегородкой, и, как бы подчерки-
вая важность того, что он видел, сказала: “К сожалению, пока
вам нельзя подойти к жене”... За время, которое он провел в
клинике, его еще трижды приводили в то же темное помеще-
ние, где он оказывался лицом к лицу с огромным аквариумом, в
недостижимой, недвижно текучей среде которого якобы нахо-
дилась, словно паря в невесомости, его жена, как некое немое,
безликое, обитающее в глубине моря существо.
Адам знаками показал, что он ни о чем не просит. Потом
встал: ему казалось невежливым, что он обращается к медсест-
ре сидя, и спросил, сколько он может здесь оставаться. Сестра
сообщила, что до утра, но, пожалуй, лучше, если он пройдет в
канцелярию, там они обсудят дальнейшее. Адам кивнул, на
мгновение обернулся к покойнице, потом первым направился
к двери. В канцелярии сестра положила перед ним несколько
листков с напечатанным текстом, словно предлагая прочи-
тать инструкцию к какому-то только что купленному устройст-
ву. “Здесь вы найдете все, что вам нужно сделать, шаг за ша-
гом”, — сказала она. Он кивнул, но не протянул руку к
тоненькой стопке. Сестра сообщила, что до утра он может ос-
таваться здесь, потом тело перевезут в другое место — это тут
же, в клинике, — пока не приедут из похоронного бюро. Не-
сколько мгновений Адам сидел молча: он не смог сразу сообра-
зить, как ему называть мертвую жену. В конце концов он в те-
чение всей беседы пользовался лишь личным местоимением.
Он сказал медсестре, что не хотел бы, чтобы “ее” перемещали
в “другое место”. Он предпочел бы немедленно позвонить зна-
комому похоронному агенту, который, как можно надеяться,
уже утром перевезет ее — и тут у него чуть не сорвалось с губ:
“домой”, — он на самом деле хотел бы, чтобы в последний путь
ее увезли из дома, а не из клиники. Но он понимал, что это его
желание противоречит каким-то непреодолимым бюрократи-
ческим правилам, так что предпочел не говорить об этом.
Медсестра кивнула; они уладили еще некоторые формально-
сти, потом она отвела его в другое помещение, где он без по-
мех сможет обдумать все, что связано с дальнейшим процес-
сом. “Позовите меня, пожалуйста, если захотите вернуться к
покойной”, — сказала сестра, прежде чем уйти. Адам непони-
мающе смотрел ей вслед, забыв даже ответить.
Когда к нему обратились в четвертый раз, он решил, что его
вновь поведут к аквариуму. Но, выйдя в коридор, он с удивле-
нием увидел врача. “Вы можете пройти к жене”, — сказал врач.
Адам смотрел на него неподвижным взглядом. “Ее состояние
не изменилось, — сказал врач. — Если хотите, можете сказать
ей что-нибудь или прикоснуться к ней”. Адам кивнул и продол-
жал смотреть на врача. Тот на мгновение опустил взгляд на
зеркально чистый линолеум пола, потом поднял глаза, изобра-
зил губами соболезнование и одновременно тряхнул головой.
Адам снова кивнул и сделал знак, что готов идти. Они шагали
по коридору, окрашенному в другой цвет, не такой, как до
этого. Того же цвета были обе стены коридора. Адаму вдруг по-
казалось, что он является тут какой-то незначительной, пас-
сивной фигуркой в некой детской игре. Совершенно беспри-
чинно ему стало весело и захотелось сказать идущему впереди
врачу, что он предпочел бы остановиться и пропустить один
круг. Его охватило глупое, детское упрямство; еще немного, и
он в самом деле остановился бы и прямо там, где стоял, сел на
блестящий, как зеркало, пол коридора. Врач, словно почувст-
вовав, что за мысли бродят у Адама в голове, немного замедлил
шаг и оглянулся. “Сейчас придем”, — сказал он ободряюще, буд-
то речь шла о какой-то легкой прогулке. Сделав еще несколько
шагов, они остановились перед обычной дверью; на стене воз-
ле двери, в маленьком пластиковом футляре, была табличка,
на которой четкими буквами было написано имя его жены.
Увидев табличку, Адам ощутил некое подобие удовлетворения:
ведь если что-то обладает конкретным местоположением, то
оно существует реально, а значит, его можно переместить.
Просторная палата, в которой находилась одна-единственная
койка, казалась, даже при ее холодной стерильности и каком-
то театральном освещении, местом куда более подходящим
для человека, чем тот странный аквариум. Койка стояла в цен-
тре, боком к двери, за койкой было высокое и широкое окно.
По обе стороны кровати и за ее изголовьем располагались, ми-
гая разноцветными огоньками, различные приборы, однако
это совсем не походило на причудливую, словно в каком-то
фантастическом фильме, обстановку аквариума. И тело на кой-
ке уже не напоминало распределительную подстанцию какого-
нибудь заводского цеха. Только из двух отверстий на голове да
из-под покрывала тянулись к приборам тонкие, бесцветные ка-
тетеры. Врач, бросив взгляд на лежащую в постели куклу с не-
подвижным лицом и закрытыми глазами, сказал Адаму, что тот
[И]
ИЛ 2/2021
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[12]
ИЛ 2/2021
может здесь оставаться сколько ему будет угодно. Адам кивнул,
и врач вышел из палаты.
Телефон похоронного бюро был уже на автоответчике, но, к
счастью, в записанном на пленку тексте фигурировал и номер,
действующий круглые сутки. Адам набрал его; ему ответил
женский голос. Разговор получился лаконичным и деловым.
Адаму было сообщено, что похоронная служба явится к нему в
семь тридцать утра, он должен лишь сообщить основные све-
дения о покойнице и место, где она находится. До утра Адаму
не нужно предпринимать что-либо касательно перевозки те-
ла, продолжил женский голос, присутствие его тоже необяза-
тельно, хотя, если он захочет, то, естественно, может присут-
ствовать. А на следующий за перевозкой день с 16 часов 30
минут он может навестить покойную в похоронном бюро. То-
гда же, но никак не позднее желательно обсудить дальнейшее.
Пожалуй, было бы хорошо, добавила женщина, чтобы он, ес-
ли не будет присутствовать в момент, когда тело увезут, на сле-
дующий день, где-то с утра, пришел в офис, где он получит
весьма полезную в таких случаях брошюру, в которой содер-
жится информация о дальнейших, шаг за шагом, действиях, а
также много практических советов. Но, конечно, если он бу-
дет присутствовать, то служащие похоронного бюро обяза-
тельно вручат ему этот проспект. Положив трубку, Адам пере-
шел в другое помещение. Там он сообщил медсестре имя
агента и час, когда приедут за телом, и спросил, может ли он
до тех пор остаться с женой. Разумеется, ответила медсестра и
встала, чтобы проводить его в палату. Он дал понять, что его
не нужно провожать, и вышел из комнаты.
Кроме койки и приборов в палате стоял высокий шкаф; перед
окном находился стол, вокруг стола — три стула. Адам взял
один из стульев, принес его к койке и сел. Положив руки на ко-
лени, он смотрел на жену. Во всяком случае, взгляд его был на-
правлен в ту сторону; он видел неподвижное, серовато-белое
лицо, вытянувшийся, острый нос, прилипшие к коже завитки
волос, темные круги под глазами, бесцветные, потрескавшие-
ся губы; но на самом деле он смотрел как бы сквозь нее, куда-то
за пределы стен, за пределы шевелящихся крон деревьев за ок-
нами, за пределы громоздящихся среди них темных строений,
за пределы клубящегося синевато-черного неба. Он искал ка-
кие-то слова, хотел разговаривать, совершенно не замечая, что
без остановки бормочет что-то, шепчет, говорит себе под нос,
словно возле него, совсем близко, стоял кто-то и он обращался
к нему, даже еще и жестикулировал. Потом он вдруг вздрогнул,
[13]
ИЛ 2/2021
услышав свой голос, — как будто в палате был кто-то чужой, о
ком он не подозревал. Он бросил быстрый взгляд на постель,
испугавшись, что разбудит лежащую там куклу. Однако голова
на подушке, словно лишенная тела, была совершенно непод-
вижной, и, хотя из-за свисающих с потолка густых теней каза-
лась очень тяжелой, на подушке странным образом не видно
было даже небольших вмятин. Адам наклонился ближе и заго-
ворил, уже осознанно. Он произносил простые, очень про-
стые слова, строил фразы с четкой конструкцией, — с такими
фразами человек обращается к собеседнику, когда старается
быть предельно искренним. Он говорил в ровном, размерен-
ном ритме, убедительно и настойчиво, словно словами этими
пытался увести ее за собой — туда, может быть, где только что
блуждал его взгляд, за пределы стен, деревьев, зданий, за пре-
делы небес, чтобы спрятать ее там, сделать невидимой, ни для
кого не доступной. В конце концов он совсем приглушил голос
и, будто сообщая какую-то большую тайну, приблизил лицо к
подушке и прошептал: если уж никак нельзя по-другому, если
ничего невозможно сделать, то что ж, он отпускает ее, пускай
уходит первой, пускай оглядится, подойдет ли им место, кото-
рое их ждет. Нет-нет, место он не выбрал пока, но, скорее все-
го, выберет ту сторону сада, которая примыкает к бульвару
Сен-Мишель, и пусть она не тревожится, если им придется рас-
статься на какое-то время: ветер, дождь, сыпучий песок скоро
соединят их.
Ровно в пять часов тридцать минут в дверь тихо постучали; в
палату вошла медсестра. За ее спиной стоял кто-то высокий, в
темном костюме, с бледным, словно выбеленным лицом. Адам
вскочил со стула и уставился на них. Его охватила нелепая па-
ника: сейчас они засунут ее в мешок, унесут, и он никогда не
получит ее назад. Медсестра пропустила человека в темном
костюме вперед, тот представился и выразил свое глубочай-
шее соболезнование. Адам стоял перед ним, не вполне пони-
мая, в чем дело, лишь удивляясь, что человек в темном костю-
ме — один, и, кажется, у него нет с собой ничего, что
требуется в таких случаях. Человек в темном костюме заме-
тил, видимо, растерянность Адама и, прежде чем они с медсе-
строй подошли к койке, сообщил, что усопшую они прямо на
кровати отвезут в подвальный этаж и там подготовят к транс-
портировке. У Адама осталось совсем немного времени, что-
бы взять свое пальто, а те уже катили койку к лифту. Адам ша-
гал рядом с ними, одной рукой держась за боковину кровати
или тоже стараясь двигать ее. С громким звонком прибыл гру-
зовой лифт, створки его с глухим шипением раздвинулись.
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[14]
ИЛ 2/2021
Кто-то из них случайным движением толкнул кровать, так
что, когда она вкатилась в лифт, изголовье одной стороной
ударилось о стену. Лежавшая на подушке голова качнулась
вбок, но, когда койка остановилась, вернулась в прежнее по-
ложение. Такие огромные лифты Адаму случалось видеть раз-
ве что на промышленных предприятиях. Несмотря на про-
сторное помещение, все трое стояли, почти зажатые между
стенкой и боковинами кровати: похоронный агент — с одной
стороны, медсестра — с другой, Адам — в глубине, в изножье,
прижавшись к шершавой, холодной металлической поверхно-
сти. К счастью, прибыли они быстро и, выйдя из лифта, даль-
ше последовали почти бегом. В каком-то из помещений их уже
ждал второй похоронный агент, клон того, которого они
встретили в палате. Перед ним на полу стоял серый, откры-
тый продолговатый ящик, рядом лежала крышка. Второй
агент, тоже с известково-белым лицом, представился и выра-
зил соболезнование; вдвоем они за несколько мгновений наде-
ли перчатки, сняли с тела покрывало и, прежде чем Адам
успел что-либо сказать, убрали труп в ящик. Адам молча, бес-
сильно следил за происходящим, чувствуя, что в данный мо-
мент он словно бы никакого отношения не имеет к тому жал-
кому, сгорбленному, тихо скулящему человеку, который стоит
в стороне, перед как раз пошедшей вверх, движимой каким-то
механизмом стенкой. За стенкой находился помост, а вплот-
ную к помосту — сверкающий лаком автомобиль-универсал с
поднятой задней дверцей. Двое с белыми лицами подхватили
ящик и задвинули его в автомобиль. Один из них, обернув-
шись, вручил Адаму цветной, большого формата глянцевый
проспект. Здесь вы найдете все необходимое, сказал он. Адам,
взяв проспект, спросил, может ли он поехать с ними. К сожа-
лению, это абсолютно невозможно, сказал агент, но наш офис
открыт с 8.30 утра, вы, естественно, можете прийти в любое
время, но усопшая будет подготовлена к церемонии проща-
ния лишь в 16.30. Адам механически кивнул, агенты с белыми
лицами исчезли, стенка, отделяющая помещение от помоста,
медленно опустилась. Адам растерянно стоял перед стенкой,
почти совершенно забыв про медсестру, которая за спиной у
него делала какие-то административные записи. Вскоре она
встала из-за стола, вежливо коснулась руки Адама и пригласи-
ла его пройти с ней в отделение: там им предстоит выполнить
еще некоторые формальности, и, может быть, ему не помеша-
ет выпить кофе или чая.
Скорая помощь увезла жену вечером, после одиннадцати ча-
сов. Адам вызвал ее в половине одиннадцатого, и уже через
[15]
ИЛ 2/2021
несколько минут в дверь позвонили. Вошли трое: женщина и
двое мужчин. Одеты они были во что-то вроде униформы яр-
кого цвета, в руках держали чемоданчики с аппаратурой.
Больше всего они напоминали приехавших по вызову элек-
тромонтеров. В первые же минуты, не обращая никакого вни-
мания на хозяина, они открыли свои чемоданчики, больную
уложили на пол, а его вежливо, но решительно выпроводили
за дверь. Минут через десять приехал еще один врач, очевид-
но, вызванный теми троими. На ходу поздоровавшись с хо-
зяином, он исчез в комнате. Женщина вскоре вышла и сооб-
щила: жена его на данный момент не транспортабельна,
ситуация — критическая. Женщина задала ему несколько во-
просов, относящихся к предыдущему состоянию больной, по-
том, положив руку ему на плечо, сказала: они делают все воз-
можное, она надеется, что через некоторое время его жену
можно будет увезти в клинику. Он кивнул; женщина верну-
лась в комнату. Около одиннадцати часов врач, который при-
был позже, попрощался и ушел. Женщина-врач вскоре от-
крыла дверь и сообщила: сейчас они отправляются. Мужчина
шагнул к открытой двери. Двое санитаров, присев возле но-
силок, укладывали на них тело. Адам не узнал свою жену. Она
лежала на носилках, вся в каких-то трубках, похожая на водо-
лаза в скафандре, с закрытыми глазами; лица ее почти не бы-
ло видно. Женщина достала что-то, похожее на картонную
табличку, и сунула ее в руки Адаму. Здесь вы найдете вашу же-
ну, ничего определенного сказать пока не можем, нет, с нами
вам поехать нельзя, но, как только сможете, приходите в кли-
нику, с собой брать ничего не нужно, кроме удостоверения
личности жены, а если у нее другая фамилия, то, видимо, по-
надобится свидетельство о браке, сказала она с невероятной
скоростью, но совершенно чисто и разборчиво; в следующее
мгновение санитары с носилками ушли, и вскоре снизу, с пус-
тынной ночной улицы, донеслась сирена отъезжающей ма-
шины.
Около половины седьмого утра Адам вышел из клиники. В
грудь ударил свежий воздух, в уши ворвался городской гул, хо-
тя вокруг почти ничто не двигалось. Ему было зябко, голова
кружилась; он понятия не имел, куда теперь направиться.
Сначала пошел было искать свою машину, но потом вспом-
нил, что приехал сюда на такси. Он остановился и какое-то
время стоял неподвижно. В голове была пустота. Пусто было
в душе, пусто было в теле. Подойдя к соседнему дому, он сел
на ступеньку перед подъездом. Собрался было закурить, но
сигарет не было; да и вообще он не курил. Потирая ладонью
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[16]
ИЛ 2/2021
нос, он смотрел на пятнистый асфальт у себя под ногами. За
спиной вдруг послышался скрип, дверь подъезда открылась:
видимо, кто-то из жильцов собрался выйти на улицу. Адам
вскочил и смущенно поздоровался с молодой женщиной; та,
бросив на него подозрительный взгляд, торопливо ушла. Он
опять сел на ступеньку, посмотрел на часы. Если даже идти
пешком, он все равно придет в бюро ритуальных услуг на пол-
часа раньше, чем нужно. Топтаться перед закрытым офи-
сом — смешно и нелепо: будто он ждет начала спектакля. Он
поднялся и, пересилив себя, отправился в направлении, про-
тивоположном тому, куда должен был идти. Он рассчитывал
уйти на такое расстояние, чтобы потом прийти хотя бы на не-
сколько минут после того, как офис откроется. Было еще тем-
но; во всяком случае, уличные фонари еще горели, свет их со-
чился, как моросящий дождик, в туманной полумгле.
Втягивая носом воздух, Адам торопливо шагал в пустынном,
сером сумраке. Потом вдруг остановился — и двинулся, почти
побежал назад. Им овладел приступ безумной, какой-то аб-
сурдной ревности: чужие, с неестественно-белыми лицами
люди в черном возьмут его жену, положат на стол, разденут,
будут ощупывать ее тело, ее укромные места. Не глядя по сто-
ронам, он пробегал перекрестки, площади, кварталы — и
вдруг оказался перед офисом, перед витриной, закрытой из-
нутри плотными занавесями. На широком подоконнике меж-
ду серым занавесом и окном стояли различного цвета и фор-
мы урны, другие предметы, которые могут понадобиться для
похорон. Адам шагнул вбок, ко входу; офис был уже открыт.
Навстречу ему из-за стола поднялась женщина средних лет,
ухоженная, но в совершенно невыразительной одежде и с не-
выразительной внешностью. Адам назвал себя; женщина сра-
зу поняла, о ком идет речь. Она попросила минуточку подож-
дать, потом провела его в кабинет, где его встретил мужчина
в сером костюме, плотного телосложения, с круглым лицом.
Адам стоял на балконе, перед ним колыхались густые кроны
высоких, выше дома, платанов; внизу, на темной улице, дви-
гались люди; он смотрел, как его жену, закрепив носилки на
какой-то конструкции с металлической рамкой, погружают в
закрытый кузов машины скорой помощи. Машина с минуту
постояла, потом с пронзительным воем унеслась прочь. Адам
вернулся в кухню и стал искать сумку жены. Сумка висела на
спинке стула возле кухонного стола, он взял ее, поставил на
стол. Открыв молнию, он смотрел в открытое, словно бы по-
мятое пространство сумки — и чувствовал смущение, словно
собирался вторгнуться во что-то сугубо личное, не будучи уве-
[17]
ИЛ 2/2021
рен, что имеет на это право. Сначала он лишь бессмысленно
встряхнул сумку, потом стал нащупывать в ней что-нибудь
вроде бумажника, но пальцы натыкались лишь на непонят-
ные, не поддающиеся отождествлению предметы. Внутри
сумки были кармашки, также закрытые на молнию. Он ощу-
пал подкладку и с одного боку обнаружил что-то, похожее на
небольшую книжку или блокнот. Он расстегнул молнию: в
кармашке действительно оказался бумажник. Он сразу узнал
его: жена держала в нем банковские карты, деньги и, насколь-
ко он помнил, удостоверение личности. Покопавшись, он в
самом деле нашел документ. Докторша, правда, сказала, что
личных вещей пока приносить не нужно, но он все же собрал
в небольшой пакет какое-то нижнее белье, пижаму и попав-
шиеся на глаза средства ухода за кожей. Положив в карман
куртки ключи от машины, он готов был идти, но перед две-
рью остановился, так как не помнил, где оставил машину. Он
попытался восстановить в памяти вчерашний и позавчераш-
ний дни: ездил он куда-нибудь, а если ездил, то куда? Но в кон-
це концов лишь с досадой махнул рукой: все, что было до это-
го, бесповоротно кануло в какой-то липкий, густой туман. Он
торопливо вытащил из кармана мобильник и вызвал такси.
Хозяин бюро ритуальных услуг разговаривал с ним, каждое
слово произнося медленно и четко. Однако Адам не слышал
его, словно они находились глубоко под водой. Потом вдруг
он заговорил сам и спросил, где его жена. Собеседник умолк
и, глядя на него с некоторым удивлением, сказал: здесь, но в
другом помещении, с ней занимаются. Адам спросил, может
ли он на нее посмотреть. Разумеется, ответил хозяин. Они
встали, прошли через какой-то внутренний дворик, в задней
стене которого находилось несколько широких двухстворча-
тых дверей. Хозяин открыл одну из дверей и попросил про-
щения: он войдет первым. Они оказались в зале, воздух в ко-
тором был холодным, с металлическим привкусом. На
высоком столе на колесах лежала его жена, до ключиц укры-
тая белым пологом. Адам прошел вперед; хозяин остался у
дверей. Какое-то время Адам смотрел на усталое, запавшее,
совершенно чужое лицо, потом обернулся и спросил у хозяи-
на, что они будут с ней делать. Тот на мгновение смутился —
по всей очевидности, не от вопроса, но от тона, каким вопрос
был задан. Ее подготовят для прощальной церемонии, отве-
тил он. К шестнадцати тридцати все будет готово, и тогда вы,
один или с членами семьи, можете провести с покойной
столько времени, сколько захотите, до полуночи. Но сначала,
конечно, нужно обсудить некоторые практические вопросы.
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[18]
ИЛ 2/2021
Адам кивнул, давая понять, что они могут вернуться в каби-
нет.
В тот вечер жена давала уроки и вернулась домой в обычное
время, незадолго до десяти часов. Войдя, она сразу сказала,
что чувствует себя неважно. Адам не придал этому особого
значения: рассеянно произнес какие-то ободряющие слова и
снова сел за письменный стол. Он знал, что жена, придя до-
мой и раздевшись, сначала пойдет, как обычно, в ванную ком-
нату, потом закурит. Так что у него есть еще минут десять,
чтобы продолжить работу. Он сам не мог понять, что его
вдруг встревожило. По всей очевидности, тишина: не слыш-
но было привычных звуков, когда она, повесив на крючок
верхнюю одежду, складывала на сиденье широкого кожаного
кресла сумку и принесенные с собой пакеты. Несколько мгно-
вений он смотрел в черное незанавешенное окно, потом пе-
ревел взгляд на свои бумаги. Когда он снова поднял глаза, он
уже точно знал, откуда взялось то неопределенное, неприят-
ное предчувствие. Он до сих пор так и не услышал щелчка за-
жигалки и шипения вырвавшегося пламени. Вскочив со сту-
ла, он выглянул в кухню. Жена сидела в кресле, или, скорее,
лежала, сползши вниз, с открытыми глазами, в плаще; на пле-
чах с двух сторон свисали наполненные чем-то продуктовые
пакеты. “Что с тобой?” — бросился к ней Адам; но она не отве-
тила. Судя по всему, она услышала его, даже как будто моргну-
ла и попыталась пошевелить непослушными губами. Он снял
с ее плеч сумки, бросил их на пол и попробовал усадить жену
повыше, но неожиданная тяжесть непослушного тела словно
бы потянула его к себе, так что он едва не упал на нее. Оттолк-
нувшись от кресла, он обхватил ее под мышки и кое-как при-
вел в сидячее положение. Потом кинулся к мойке, намочил
полотенце, налил воды в стакан. Вернувшись к жене, он по-
нял, что дело очень серьезно. Лоб у нее был покрыт потом, из
угла рта сочилась слюна, женщина тихо стонала. Это был да-
же не стон, а что-то вроде монотонного, протяжного скуле-
ния, — звук словно бы исходил не из тела, а откуда-то из-за ее
спины. Адам положил влажное полотенце ей на лоб, попро-
бовал поднести к губам стакан с водой. Тело было совершен-
но безвольным, словно бы тряпичным. Он все время, не пере-
ставая, звал ее, обращался к ней, все громче повторял ее имя,
но она лишь смотрела на него пустым, отсутствующим взгля-
дом — и в какой-то момент потеряла сознание. Почти одно-
временно отключилась ее вегетативная нервная система.
Адам в ужасе отпрыгнул, побежал за телефоном и стал зво-
нить в скорую. Диктуя данные и сообщая адрес, он одновре-
[19]
ИЛ 2/2021
менно пытался стащить с жены намокший плащ; но ему уда-
лось сделать это, лишь когда он положил трубку. Он побежал
в ванную, налил воды в пластиковое ведерко, сдернул с ве-
шалки полотенце и вернулся в кухню. Приподняв жену с крес-
ла, положил ее на пол. С трудом стянув с нее трусы, неловко
опустился на четвереньки, соскреб фекалии и, как мог, по-
мыл ее. Затем, присев на корточки, обхватил верхнюю часть
ее тела и попытался встать с ней. Подняв ее до высоты крес-
ла, опустил, почти уронил на него, — иначе он не смог бы вы-
держать ее тяжесть. Потом, расставив ноги, снова встал пе-
ред ней, — теперь у него получилось обхватить ее и как-то
перетащить в спальню. Со всей возможной осторожностью
он уложил ее на постель — но даже не успел поднять ее ноги:
снизу, с улицы, уже звонили.
Когда они вернулись в кабинет, хозяин бюро ритуальных услуг
спросил у Адама, готов ли тот обсудить, прямо сейчас, все дета-
ли, связанные с похоронами, или они пока ограничатся самы-
ми необходимыми формальностями, а дальнейшее уточнят,
скажем, завтра. Адам ответил, что хотел бы все обсудить сей-
час. Человек в сером костюме внимательно посмотрел в глаза
клиенту, словно взвешивая, достаточно ли в том здравого
смысла. Адам, как бы подтверждая свое намерение, повторил:
“Сейчас”. И сообщил, что они давно уже условились с женой:
похороны подразумевают кремацию. Урну же он хочет забрать
с собой. Хозяин ответил, что никаких препятствий этому он не
видит, однако в том случае, если урна с прахом будет находить-
ся не на кладбище и не в другом месте, предназначенном для
захоронения, то клиент должен подписать обязательство, что
урну он будет хранить в условиях, соответствующих общепри-
нятым нормам почитания памяти умерших, и обеспечит воз-
можность выражать свою скорбь всем, кому покойница была
дорога. А также, и в данном случае, и в дальнейшем, воспользу-
ется любой возможностью, чтобы информировать близких,
если место хранения урны будет изменено. Адам кивнул. Затем
хозяин ритуального бюро обратил его внимание на то, что ур-
на с прахом должна содержаться в таком месте, на которое кли-
ент имеет право и в котором могут быть соблюдены условия
соблюдения траура. “Разумеется”, — ответил Адам, хотя поня-
тия не имел, каковы они, эти условия, и каким общепринятым
нормам они должны соответствовать. После этого хозяин ри-
туального бюро предложил Адаму пройти с ним в зал похорон-
ных принадлежностей, чтобы они могли выбрать все необхо-
димое. После того как они вернулись из заставленного
витринами зала, хозяин вынул из ящика стола цветной каталог
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[20]
ИЛ 2/2021
и попросил Адама выбрать то, что необходимо для декоратив-
ного оформления зала, где будет проходить прощание. Он на-
чал было излагать ему различные варианты, но Адам прервал
его, даже не раскрыв лежащий перед ним каталог. Он сообщил
хозяину, что хотел бы видеть рядом с урной лишь живые сре-
занные цветы, причем, если возможно, цветы он выберет сам.
В церемонии прощания примут участие только восемь чело-
век, продолжил он; потом добавил: точнее, семь, потому что
среди участников он имел в виду и жену. Кроме того, он пре-
тендует на гражданский обряд; о музыкальном сопровождении
он также позаботится сам. В зале прощания, как он предпола-
гает, участники церемонии проведут полчаса, причем служа-
щих похоронного бюро он не просит присутствовать. Еще он
хотел бы, чтобы дата церемонии была назначена как можно
ближе, а сразу после нее он заберет урну с прахом. Хозяин со-
общил, что, по существующим правилам, кремация должна
быть проведена не ранее чем через сорок восемь часов после
наступления смерти. Таким образом, покойницу могут пере-
везти в крематорий уже завтра, а кремация будет проведена в
течение тридцати шести часов. “Тогда пускай так и будет”, —
сказал Адам. Хозяин попросил Адама, чтобы тот, если возмож-
но, сегодня же, еще до обеда передал им предметы одежды,
предназначенные для покойной. Адам отвернулся, какое-то
время смотрел в окно на серое, свинцовое утро, и спросил, мо-
жет ли он сам обмыть тело. Хозяин ответил, что покойницу об-
мыли уже в клинике и одели в свежую больничную сорочку.
Адам спросил: в таком случае, может ли он одеть ее? Разумеет-
ся, ответил хозяин.
Жизнь их десятилетиями шла без больших изменений. Вот и в
тот день они пообедали дома, потом жена ушла преподавать. У
Адама день этот обещал быть более легким, чем обычно: сего-
дня ему не нужно было с утра до вечера сидеть в лавке или бе-
гать за товаром, он знал, что несколько часов будет дома один,
и спокойно ждал вечера. Жена не любила возиться с готовкой,
однако иногда у нее просыпалась фантазия, и она из продук-
тов, которые в тот момент оказывались на кухне, сочиняла, им-
провизируя, что-нибудь новое, оригинальное и, как правило,
очень вкусное. Адам в этих случаях ощущал растроганность и
благодарность, ведь подобные праздники позволяли ему за-
быть свои, пускай не слишком мучительные, угрызения совес-
ти за то, что жена должна ежедневно заниматься стряпней. В
тот день у них как раз случился один из таких импровизирован-
ных обедов; суетясь у плиты, жена говорила не переставая,
Адам же молча слушал ее. Он любил ее голос, который давно
[21]
ИЛ 2/2021
стал частью его жизни, наподобие каких-нибудь природных яв-
лений. Если он по какой-то причине некоторое время не слы-
шал его, он жил как бы по инерции, утрачивая уверенность в
себе, становился мрачным и нелюдимым. Обед в самом деле
вышел праздничным, стол был уставлен разноцветными, из-
дающими необычные ароматы тарелками, тарелочками, блю-
дечками. У Адама тоже поднялось настроение, он предложил
выпить по рюмке кампари. Неторопливо освободив дверцу од-
ного из кухонных шкафчиков, он вынул почти полную бутылку
и наполнил рюмки. Они чокнулись и с аппетитом принялись
за еду. После первых глотков жена пару минут сидела непод-
вижно, в одной руке держа вилку, а указательным и средним
пальцами другой касаясь виска. В ее позе не было ничего на-
стораживающего: она словно бы задумалась над чем-нибудь
или хотела показать что-то у себя на виске. Адам бегло взглянул
на нее и продолжал есть, однако вскоре снова поднял глаза: же-
на все еще сидела не шевелясь. Он обратился к ней по имени,
она, чуть отстраненно, перевела на него взгляд и вернулась к
еде. У Адама, когда он следил за ее неуверенными движениями,
возникло ощущение, будто она сама немного удивлена тем, что
было с ней перед этим. “У тебя все в порядке?” — спросил он;
жена рассеянно кивнула, и через несколько минут оба действи-
тельно забыли о предыдущем. В хорошем настроении, чувст-
вуя приятную сытость, они завершили обед. Адам с улыбкой
смотрел, как жена, склонившись над чашечкой кофе, сосредо-
точенно размешивает сливки, и у него вдруг появилось стран-
ное ощущение, что момент этот с его полной, всепоглощаю-
щей удовлетворенностью никак, абсолютно никак не связан с
тем, что было перед этим; да ему и совсем не хотелось искать
какую-то связь.
Пройдя несколько кварталов, Адам перешел на другой, север-
ный, берег реки, однажды они ходили туда с женой в галанте-
рейную лавку. Он не любил эту часть города: здесь постоянно
слоняются толпы туристов, пристают к прохожим уличные
торговцы, а на вершине холма неуклюже громоздится собор.
Зато на окружающих улицах много больших, часто в несколько
этажей, магазинов, где продают ткани, — тут он наверняка най-
дет то, что ищет. Каждый такой магазин стоит на углу, иногда
они, или пара их, занимают целый квартал, и вход в них во
всех с угла. Адам открыл массивную стеклянную дверь в дере-
вянной раме, и на него обрушился густой, тяжелый запах. Этот
запах он запомнил с того, прошлого раза: было такое ощуще-
ние, будто на грудь тебе взвалили рулоны грубой толстой тка-
ни, запах ее наполнял нос, рот, легкие. Разноцветные груды ог-
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[22]
ИЛ 2/2021
ромных, тяжелых рулонов высились на деревянных прилав-
ках. Почти все здесь было из дерева: неровный пол из широ-
ких досок, издававших скрип на каждом шагу, истертые подош-
вами деревянные ступени, мерные линейки, оконные рамы
высотой в пол-этажа. Чувствуя легкое головокружение, Адам
щупал различные ткани: шелк, брокат, тер меж пальцев скольз-
кий сатин, яркую тафту, легкий батист, мял бархат, вельвет, да-
маст, почти забыв, что, собственно, он ищет в этом пестром
многообразии. Перед ним вдруг возник низенький человек в
синем халате и спросил, чем он может помочь. У него был
странный, абсолютно соответствующий обстановке голос.
Слова он произносил чисто и четко, но в речи его совершенно
не было звонкости, словно какой-то джинн говорил сквозь тол-
стую ткань, которая сохраняла силу, но поглощала окраску го-
лоса. Адам поднял отрешенный взгляд и сначала посмотрел в
окно. Через широкое стекло в витрине соседнего магазина он
видел то же, что и вокруг себя: тусклые очертания рулонов, за-
медленные фигуры перемещающихся, то и дело замирающих,
неуверенно ощупывающих ткань женщин и мужчин. “Да, — ска-
зал Адам, — наверное, можете”. И, с трудом подбирая слова,
объяснил, что он ищет. Какую-нибудь легкую, ласковую, прият-
ную для кожи, без синтетических волокон материю, которая
не ломается на сгибах и мягко облегает тело, которое должна
закрыть. Продавец кивнул и подошел к стоящему чуть в сторо-
не стеллажу. Адам окинул взглядом рулоны, подсовывая на
мгновение руку под каждый — таким движением подставляют
ладонь под струю, определяя температуру воды. У пятого или
шестого рулона Адам, взяв ткань в пальцы, не отпустил ее сра-
зу же. Заметив это, продавец стал объяснять преимущества ма-
териала. Это одна из самых замечательных тканей, сказал он,
стопроцентный хлопок. Атласное переплетение сообщает ей
большую податливость, мягкость, она очень приятна на ощупь.
Плотно прилегающие друг к другу, длинные нити на поверхно-
сти делают ее легкой, как дыхание. Адам взглянул на продавца;
тот на мгновение замолчал, потом спросил: “Разве не так?”.
Адам, улыбнувшись краешком губ, кивнул. И попросил отре-
зать ему два с половиной метра, после чего ушел из лавки.
Выйдя на улицу, он огляделся и перешел на другую сторону,
где возле ворот, ведущих во двор, стоял мусорный контейнер
с крышкой. Адам опустил на тротуар свою сумку средних раз-
меров, вроде дорожной или спортивной, присел рядом с ней,
расстегнул молнию и вынул бесцветный, но не прозрачный
полиэтиленовый пакет, который был лишь чуть больше ка-
кой-нибудь сумки для продуктов. Встав, он приоткрыл кон-
[23]
ИЛ 2/2021
тейнер, заглянул в него, поднял крышку и бросил туда пакет.
Затем снова присел к своей сумке и на освободившееся место
осторожно положил купленный в магазине, завернутый в
мягкую бумагу сверток с тканью. И, поправив крышку на кон-
тейнере, двинулся к ближайшей станции метро. По дороге он
позвонил в похоронное бюро и сообщил, что минут через со-
рок будет там, чтобы заняться тем, о чем условился с хозяи-
ном. “Никаких проблем”, — ответил в трубке женский голос.
Адам не стал искать лифт, хотя станция метро, находившаяся
у подножья холма, располагалась довольно глубоко. Он нето-
ропливо шел вниз по просторной, крутой лестнице; она была
почти пустой, лишь где-то впереди устало передвигали ноги
несколько незнакомых с этим местом туристов. Монотонное
движение вниз в прохладе туннеля было приятно, как и поч-
ти полное одиночество, после людной улицы и магазина.
Адам не надеялся, что безлюдным окажется и перрон, так что
его движение по лестнице становилось все медленнее. Перед
последним маршем он остановился, поставил сумку у ног и ка-
кое-то время стоял, повернувшись к стене, образующей над
его головой плавный свод. Он не знал, долго ли стоял тут, ко-
гда вдруг ощутил толчок и едва успел схватиться за перила,
чтобы не упасть. Наверное, кто-то пробежал мимо, подумал
он, вроде бы даже слыша удаляющиеся шаги; однако вокруг
никого не было. Он взял сумку и двинулся дальше.
В бюро ритуальных услуг его встретила женщина, с которой
он говорил по телефону. Она провела его через внутренний
дворик и коридор в небольшое, окрашенное в теплые тона
помещение, которое он до сих пор не видел, и попросила не-
много терпения, сейчас подойдет коллега, который поможет
одевать покойницу. Адам уже почти сел, но, услышав послед-
нюю фразу, выпрямился и вежливо сказал: он хотел бы одеть
жену сам, без посторонней помощи. Женщина мгновение ко-
лебалась, потом сказала: хорошо, однако пускай он все-таки
чуточку подождет, она должна удостовериться, все ли подго-
товлено в комнате, где лежит усопшая. Адам сел; через корот-
кое время появился незнакомый ему, одетый в серый костюм
служащий, который стал объяснять, какое белье и одежду, в
соответствии с правилами крематория, не следует использо-
вать в данной ситуации. Адам сообщил, что материя, которую
он приготовил, не содержит ни одного из перечисленных
компонентов. Служащий кивнул и открыл дверь в помеще-
ние, сам же остался снаружи. Подождав, пока Адам сделает
два-три шага вперед, он бесшумно закрыл за ним дверь. Жена
лежала на уже знакомом Адаму высоком столе на колесах, за-
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[24]
ИЛ 2/2021
крытая до ключиц. В шаге от стола Адам остановился и по-
смотрел на жену. Потом огляделся: он охотно присел бы, но
в помещении не было ничего, на что можно было сесть.
Лишь возле одной из стен стояло несколько столиков различ-
ной высоты и размеров, также на колесах, предназначенных,
очевидно, для аксессуаров. Адам подкатил к столу, на кото-
ром лежала жена, низенький столик, похожий на журналь-
ный, и поставил на него свою сумку. Вынув из сумки, он раз-
вернул принесенную с собой ткань и положил ее рядом с
сумкой. Затем подошел к жене и медленно, понемногу стал
сворачивать покрывало. Сам не замечая этого, он безостано-
вочно говорил что-то вполголоса, быстро, но довольно раз-
борчиво. Он говорил ей, чтобы она не тревожилась, он не
бросит ее одну, однако пока пускай сделает вид, будто она то-
же участвует в игре, он вынужден действовать по здешним
правилам, в соответствии с тем, чего от него ожидают, но он
все спланировал, все подготовил, надо только дождаться мо-
мента, и все будет точно так, как они договаривались. Пока
же ей надо набраться терпения; правда, завтра ее закроют в
деревянный ящик, унесут и сожгут, а оставшиеся кости сме-
лют, потом все ссыплют в холодный, тесный сосуд, но это не
имеет никакого значения, говорил он, двигаясь вокруг тела с
таким видом, будто всего лишь приводил в порядок ложе. По-
том Адам выпрямился, и голос его оборвался, словно у него
перехватило горло, так что несколько секунд он не мог ни
вдохнуть, ни выдохнуть. Некоторое время он стоял и смотрел
на матово-белое, нагое, мертвое тело. Потом поднял правую
руку и, едва касаясь, тремя пальцами провел по коже, от губ
до ступни, и, нагнувшись, прижался лбом к впалому, твердому
и холодному, как металл, животу. Какое-то мгновение он ос-
тавался в этой позе, потом быстро выпрямился, шагнул назад
и точно таким же жестом, как продавец в магазине, одним
движением раскатал белый атлас по телу. Ему хотелось завер-
нуть тело в ткань, он попытался повернуть его, приподнять,
но, несмотря на все усилия, не смог справиться с этим. В кон-
це концов он вынужден был пойти в канцелярию и сказать,
что все-таки нуждается в помощи. Служащий в сером костю-
ме вскоре появился и в первый момент, как можно было заме-
тить, удивился тому, что покойница укрыта всего лишь одним
слоем ткани, но, быстро справившись с собой, молча взялся
помогать; через несколько минут дело было закончено. Слу-
жащий с непроницаемым лицом отошел назад, но поме-
щение не покинул. Адам в последний раз прикоснулся к жене
и коротко сказал агенту: “Можем идти”. В канцелярии они
окончательно условились о часе, когда должна начаться цере-
[25]
ИЛ 2/2021
мония прощания, договорились и обо всем прочем, Адам оп-
латил то, что должен был оплатить, выразил благодарность
за содействие и ушел.
Идти было некуда; точнее, не было никакого смысла куда-ли-
бо идти. Адам понятия не имел, как оказался возле дома; во
всяком случае, он вдруг обнаружил, что стоит у своего подъ-
езда, и стал рыться в карманах, не в силах вспомнить, куда дел
ключ. Машинально поднялся на четвертый этаж, подошел к
двери — и тут замер. Его охватило гнетущее, зловещее чувст-
во, — так бывает, когда ты должен войти в незнакомое, замк-
нутое помещение, не зная, что тебя ждет там. Его охватил ка-
кой-то детский страх; охотней всего он повернулся бы и
выбежал из дома. Внутренний засов, дважды щелкнув, сдви-
нулся вбок. Адам вошел в переднюю, включил свет, оглядел-
ся. Он словно бы никогда прежде здесь не был: все казалось
чужим, холодным, враждебным. Адам снял куртку, повесил ее
на вешалку и пошел в ванную комнату. Над душевой кабиной
и над раковиной рядом с ней висело давно высохшее белье.
Каждый предмет в тусклом свете казался прозрачным, за каж-
дым из них чудилось какое-то угрюмое свечение. Адам помыл
руки, пошел на кухню. Он не помнил, когда в последний раз
ел. Но голода он не чувствовал: просто знал, что пора, веро-
ятно, поесть. Направляясь к холодильнику, он споткнулся о
что-то. Это были сумки, с которыми жена вернулась домой;
они все еще лежали там, возле кресла, куда сползли с ее плеч,
когда он стаскивал с нее плащ. Адам нагнулся, поднял одну из
сумок. На ткани темнело пятно с неприятным запахом: види-
мо, что-то внутри протекло. Адам достал из-под мойки мешок
для мусора, сунул в него обе сумки. Завязав мешок, вынес его
на балкон. Затем вернулся к холодильнику; но с продуктами,
которые нашел в нем, он не знал, что делать. Наконец обна-
ружил в кухонном шкафу пакетики с быстрорастворимым су-
пом, вскипятил воду, высыпал в нее порошок. Вкуса он не по-
чувствовал, но горячая жидкость оказалась очень кстати.
Медленно, механически он черпал ложкой суп; при этом дви-
галась только рука, локоть ее опирался на стол. Закончив еду,
он какое-то время сидел перед тарелкой с бежевым осадком в
ней и смотрел на пустой стул, что стоял напротив. Он знал: ее
пока нет нигде. Куда бы он ни пошел, все будет бессмыслен-
но. Он встал, подошел к балконной двери и долго смотрел на
темные, медленно колышущиеся кроны огромных, вздымаю-
щихся в небо платанов. Он чувствовал себя бесконечно уста-
лым. С трудом заставив себя сдвинуться с места, он пошел в
комнату и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Стянул со спин-
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[26]
ИЛ 2/2021
ки кровати висящее там сложенное покрывало, накрылся им
и, еще не завершив движение, почувствовал, как все его тело
расслабляется, тяжелеет, как вся эта многократно умножив-
шаяся масса стремительно куда-то проваливается. Приятное,
благодарное чувство охватило его; остатками гаснущего соз-
нания он успел подумать: может быть, ему удастся погрузить-
ся на такую глубину, где, пускай на одно мгновение, сны их со-
прикоснутся.
Живой человек не может быть более мертвым, чем был он в
этом сне, пока лежал, словно какой-нибудь неодушевленный
предмет, с совершенно расслабленными, съехавшими набок
губами, со свесившейся рукой, — как будто его закололи. Он
никак не ощущал себя, даже внутри; сознание ушло куда-то в
недостижимую даль, на обратную сторону Луны. Один раз он
проснулся, посмотрел на часы, встал, говорил с кем-то по те-
лефону, бродил по комнате, словно среди театральных кулис,
что-то делал, перекладывал какие-то бумаги, потом снова
упал на постель, точно в той же позе, в какой спал перед
этим, и сознание его ни на минуту не вернулось оттуда, где
было перед тем, как он проснулся. От долгого своего сна он
очнулся лишь затем, чтобы справить нужду да посмотреть на
экранчике телефонного аппарата возле кровати, какое сей-
час число. Оказалось, с момента, когда он вернулся домой,
прошло двое суток; он снова кому-то звонил, снова готовил
себе быстрорастворимый суп в кухне. Потом стал открывать
шкафы и, выбирая различные детали одежды, складывал их
на стул рядом со своим письменным столом. Время от време-
ни звонил телефон, в такие минуты Адам, прерывая свое за-
нятие, садился на стул. По всей вероятности, говорил он до-
вольно громко, однако голоса своего совершенно не слышал.
Затем он побрился, помыл голову, надел приготовленную
одежду и вышел из квартиры. Пока спускался по лестнице,
вызвал такси и вышел на улицу. Мимо по тротуару двигались
безмолвные, смутные тени, словно он находился на дне како-
го-то огромного аквариума. Через несколько минут подъехал
просторный лимузин кремового цвета. Адам сел рядом с шо-
фером, назвал адрес. Шофер с неподвижным лицом смотрел
вперед; по всей видимости, на пассажира он и не думал обра-
щать внимание. Машина двигалась медленно; они свернули с
площади. Словно в немом фильме, проплывали дома за вет-
ровым стеклом и мимо боковых окошек. Потом движение за-
мерло; двигались лишь перед капотом машины человеческие
фигуры. Спустя некоторое время водитель обернулся к седо-
ку: очевидно, ему надоело ждать. Лишь в этот момент Адам
[27]
ИЛ 2/2021
понял, что они приехали. Он расплатился, вылез из машины.
В бюро ритуальных услуг его встретил хозяин, одетый в чер-
ный костюм. Сделав многозначительное лицо, он повел кли-
ента через знакомый дворик, но на сей раз они направились
к другой двери и оказались в просторном зале, напоминаю-
щем театр. Впереди стояли стулья в элегантной обивке, с де-
ревянными спинками; перед ними находился невысокий по-
мост, украшенный букетами ярких цветов. Адам достал из
кармана диск и передал его хозяину. Тот удалился; Адам про-
шел вперед, некоторое время стоял перед возвышением, по-
том сел на один из стульев. Однако через несколько минут
встал и вернулся к двери. Вошли несколько человек; они по-
жимали ему руку, некоторые обнимали его. Тем временем
появился служащий в темном костюме и молча встал у двери.
После того как в помещение вошел последний из приглашен-
ных, Адам кивнул служащему и направился к возвышению.
Служащий удалился, бесшумно закрыв за собой двустворча-
тую дверь. Адам вышел вперед, подождал, пока все сядут, и,
обращаясь к ним, произнес несколько фраз. Затем попросил,
чтобы они вместе с ним минут десять послушали музыку, по-
том зажгли свечи и опустили их, поместив на поплавки, в ча-
шу с водой, стоящую перед урной. Свечи они найдут в шкаф-
чике возле помоста. Адам сел в первом ряду, напротив урны;
в подсобном помещении служащий включил музыку.
Выбрав на урне точку, Адам зафиксировал на ней взгляд и по-
пытался сосредоточиться на музыке. Поза его выражала покой
и углубленное созерцание. Когда он почувствовал, что больше
не выдержит, что в груди его вот-вот лопнет какая-то оболочка
и вытекающий из нее яд в один момент отравит все клетки его
тела, он зажмурил на несколько мгновений глаза — и откуда-то
из глубины, может быть, из желудка, вырвался не слышимый
никому из присутствующих то ли крик, то ли стон, от которо-
го содрогнулось его тело. Эта волна дрожи, бесконечно мел-
кой, но всепоглощающей, помогла ему взять себя в руки и укре-
пила в нем надежду, что он не рухнет на глазах у всех. Любой
публичный обряд прощания он считал чем-то вроде бессмыс-
ленного и отвратительного лицедейства, чем-то вроде ритуа-
ла, к которому тяготеют эксгибиционисты и вуайеристы, — но
что поделаешь, нужно, и ему, и всем, довести ритуал до конца.
Как ни странно, к последним тактам реквиема он вполне успо-
коился, настолько, что мог адекватно воспринимать проник-
новенные, гармоничные завершающие аккорды. Когда музыка
умолкла и пришедшие один за другим выполнили — действи-
тельно довольно трогательный — обряд возжигания свечей,
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[28]
ИЛ 2/2021
которые они помещали в заполненную водой чашу, Адам по-
прощался со всеми и, оставшись в зале один, снова сел на стул.
Он понятия не имел, что должно последовать дальше: об этом
как-то забыли поговорить. Может, нужно подойти к служаще-
му в черной одежде, который все еще находился где-то побли-
зости, сказать ему, что все закончено, и попросить, чтобы он
упаковал урну, словно речь шла о каком-то предмете, приобре-
тенном в сувенирной лавке? Или просто забрать ее и уйти? К
счастью, служащий в черном костюме через несколько минут
появился, но не из боковой двери, а откуда-то сзади, нагнулся к
его плечу — так вызывают из театральной ложи монаршую осо-
бу по какому-нибудь срочному, крайне важному делу — и шепо-
том сказал на ухо, что минут через пять помещение нужно ос-
вободить, они должны готовиться к следующей церемонии.
Адам кивнул, и, прежде чем он успел задать свой, видимо, неук-
люже сформулированный вопрос касательно урны, служащий
добавил: о том, когда и как получить урну на руки, следует гово-
рить с хозяином. Адам снова кивнул, дождался, пока служащий
выйдет из зала, и встал. Подойдя к возвышению, он коснулся
урны двумя пальцами и сказал: скоро конец. И без какой-либо
драматической интонации, почти рассеянно, повторил по-
следнее слово.
В канцелярии Адам поставил свою подпись на трех экземпля-
рах документа, в котором говорилось о получении урны с
прахом; последние формальности были улажены, и через па-
ру минут служащий, который присутствовал на церемонии,
вкатил в одну из боковых дверей небольшой квадратный сто-
лик на колесах. Хозяин фирмы и Адам почти одновременно
встали. На столике находилась закрытая, ничем не примеча-
тельная, серая коробка с удобной маленькой ручкой на верх-
ней плоскости. На мгновение Адам увидел эту довольно ко-
мичную сцену как бы со стороны: они, все трое, стояли
вокруг столика на колесах и смотрели на серую коробку. Адам
взял урну и попросил вызвать такси. К зданию подъехал лиму-
зин, точно такой же, на каком он прибыл сюда. На сей раз
Адам сел на заднее сиденье, поставив коробку себе на колени.
Встретив в зеркале заднего вида вопросительный взгляд во-
дителя, он назвал адрес. Обе руки Адам положил на крышку
коробки; представляя себя, сидящего на заднем сиденье с
этой коробкой, похожей на коробку для торта, он опять ощу-
тил почти истерическое желание расхохотаться. Он понятия
не имел, что ему делать с урной до тех пор. В таком виде, упа-
кованная в безвкусную коробку с дешевым металлическим
блеском, урна ничего общего не имела с прахом. С ее прахом.
[29]
ИЛ 2/2021
Да и с прахом вообще. Когда ты смотришь на эту коробку,
придет ли тебе в голову мысль о прахе? Да хотя бы просто о
пепле, о порошке, о перемолотой субстанции, которая преж-
де, всего несколько дней назад, была ею?.. И в то же время
Адам ощущал глубокое спокойствие, едва ли не радость: он
всем своим существом знал, не то что знал — он был проник-
нут незыблемой, абсолютной уверенностью, что с этого мо-
мента ему — им — не нужен никто, отныне и во веки веков они
не будут нуждаться в ком-то третьем. Состояние его духа пол-
ностью изменилось, и, когда машина остановилась перед до-
мом, он вышел из нее в таком настроении, как будто приехал
к кому-то в гости и там его ожидает нечто очень приятное.
Он сразу заметил ту женщину. Женщину средних лет, в черном
пальто. Заметил в тот самый момент, когда она вышла из-за уг-
ла, и уже не мог отвести от нее взгляд. Он старался держаться
индифферентно, всем своим видом показывая, что внимание
его сосредоточено на чем-то другом. Но мышцы глаз словно бы
перестали ему подчиняться, он не способен был смотреть
больше никуда. Он понятия не имел, знает ли он эту женщину
и если знает, то откуда, из какого периода жизни она появи-
лась и почему он не может отвернуться в другую сторону. Жен-
щина была одета в длинное, прямое, элегантное пальто. Тем-
ные, прямые волосы достигали плеч; возможно, это были не
волосы, а парик. Выпуклую линию крутых скул еще решитель-
нее делала неподвижная улыбка. Правда, на ней были темные,
почти черные очки, и все же Адам не сомневался: она смотрит
именно на него. Он неподвижно стоял на краю тротуара. По-
сле того как женщина прошла мимо, он тихо произнес ее имя;
во всяком случае, то имя, которое, он считал, относится к ней.
Походка женщины словно бы, едва ощутимо, замедлилась, —
так замедляется скорость фильма от незначительной, мгновен-
ной механической помехи. Однако через две-три секунды она
уже снова шла в том же ритме, как до того. Адам отвел взгляд,
пересек тротуар и вошел в дом.
В передней он поставил коробку на пол, возле вешалки. Снял
куртку, помыл руки, налил в чайник воды. Наполнил кипятком
две кружки, опустил в них пакетики с двумя различными вида-
ми чая, сел к столу. Чайник зашипел, потом забурлил и бурлил
все сильнее. Адам встал и, прежде чем чайник выключился ав-
томатически, щелкнул выключателем, находящимся под руч-
кой. Налил кипяток в кружки, рассеянно поболтал в них паке-
тики. Вышел в переднюю, принес коробку. Снял крышку,
вынул из коробки урну. Сначала хотел поставить ее на кухон-
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[30]
ИЛ 2/2021
ный стол, но передумал и унес в свой кабинет, смежный с кух-
ней. Здесь, однако, ни на столе, ни на полках свободного места
не было, и вообще ему показалось крайне неуместным остав-
лять урну там, хотя бы на короткое время. Он вернулся на кух-
ню, потом вышел в прихожую, обошел все комнаты, держа ур-
ну в руках, как бы намереваясь показать ей квартиру, словно
какому-то новому гостю. В конце концов снова поместил ее в
коробку, вынул чайные пакетики из кружек и некоторое время
смотрел через незавешенное стекло балконной двери наружу.
Он подумал, что сегодня идти нет никакого смысла. И вообще
там скоро будет закрыто. Может, ему удастся поспать, а утром,
пораньше, сразу после восхода солнца, он отправится. Он вы-
пил чай из своей кружки, ушел в кабинет. Сел к столу, стал
смотреть по очереди на предметы, десятилетиями стоявшие
на одном и том же месте. Он ничего не трогал, и ничто не тро-
гало его, словно он находился в какой-то чужой квартире. Он
попытался собраться с мыслями, размышляя, что еще нужно
сделать. Раньше, перед тем как жена вернется домой с уроков,
у него был миллион дел. Сейчас он не мог вспомнить ни одно-
го. Включил радиоприемник, стоявший рядом; передавали
знакомую симфонию. Он с облегчением откинулся на спинку
стула: звучала начальная тема первой части. Если повезет, ни-
кто не произнесет ни слова, не помешает музыке. Он закрыл
глаза, пытаясь сосредоточиться только на музыке, но пустая,
враждебная тишина, которая пряталась за музыкой, все шири-
лась, становилась все более невыносимой. Он открыл глаза;
ему пришло в голову, что он не может оставить ее в коробке:
ведь ему не дано знать наперед, когда он будет готов, когда все
закончится. Он встал, снова вынул урну из коробки, отнес в од-
ну из комнат, поставил на стол. Но в конце концов все же пере-
нес ее к себе. В маленькой керамической плошке зажег лампа-
ду, поставил ее перед урной и попытался привыкнуть к
странному зрелищу.
Утром, однако, он сначала двинулся в другом, противополож-
ном направлении, так как, проснувшись, решил, что даже на
несколько дней не может держать ее в этой ужасной посуди-
не. Он попробовал представить, сколько праха должно оста-
ваться от человека. Золу от гроба можно, видимо, не учиты-
вать: в бюро ритуальных услуг ему объяснили, что в процессе
кремации более легкий, древесный пепел отделяется от пра-
ха, оставшегося от человеческого тела. Вес урны с прахом,
как можно было прикинуть, не превышает четырех-пяти ки-
лограммов. Сама урна весит едва ли больше одного килограм-
ма, в этом Адам был вполне уверен: когда они с хозяином бю-
[31]
ИЛ 2/2021
ро выбирали урну, он взял одну из них в руки, сам не пони-
мая, зачем он это делает, и удивился, насколько она, при сво-
их размерах, легка. Сейчас он вспомнил, что если идти по
улице по направлению к вокзалу, то, перед тем как выйти на
проспект, в одном из боковых переулков он видел когда-то
цветочный магазин, где можно купить и другие сопутствую-
щие предметы. Магазин, должно быть, открыли уже давно:
свободное пространство перед входом было оформлено за-
ботливо и весьма эффектно. Помещение оказалось гораздо
более просторным, чем можно было подумать, глядя снару-
жи. Адам некоторое время ходил между расставленными на
полу и на столиках различной формы вазами и букетами.
Вскоре к нему подошла продавщица и спросила, чем она мо-
жет ему помочь. Адам поднял на нее взгляд — и в тот же мо-
мент увидел на одном из столов в глубине помещения блюдо.
Слегка открыв рот, он, как зачарованный, смотрел на это
блюдо. Продавщица, не понимая, видимо, в чем дело, повер-
нулась туда же; Адам извинился и объяснил, что заметил кое-
что, что его заинтересовало. Он не назвал этот предмет, так
как не знал точно, для чего он предназначен. Для вазы он был
слишком широким и низким, для блюда же — слишком высо-
ким. “Прекрасно”, — сказала продавщица и, словно прочитав
его мысли, прежде чем Адам успел сказать что-то определен-
ное, направилась в ту сторону, где стояло блюдо. “Вы это
имеете в виду?” — спросила она, двумя пальцами прикоснув-
шись к верхней кромке сосуда. Адам кивнул, после чего про-
давщица с терпеливой и убедительной интонацией, повора-
чиваясь то к клиенту, то к блюду, начала говорить. Она
рассказала, что блюдо это доставили всего несколько дней на-
зад и выставлено оно было только этим утром. Она тоже сра-
зу обратила внимание на необычную форму и окраску сосуда.
Это — керамика, обожженная при очень высокой температу-
ре, так что она не пропускала бы воду даже без глазури. Благо-
даря такой обработке у нее и звук особый, удивительный, ска-
зала она и слегка ударила пальцами по краешку блюда.
Раздался звон, чистый и тонкий. Что же касается переходя-
щих друг в друга, переливающихся цветовых оттенков, то их
дают окис л ы металлов в смеси с золой различных растений,
добавленные к глазури. Она знает несколько мастеров по ке-
рамике и слышала от них, что изготовители таких необыч-
ных сосудов часто сами точно не знают, какие именно цвето-
вые оттенки появятся после обжига. Адам, не слишком
вслушиваясь в слова продавщицы, не отрывал глаз от продол-
говатого, напоминающего чашу блюда с его изысканно непра-
вильной, волнистой формой. Это, скорее, даже не волны, ду-
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[32]
ИЛ 2/2021
мал он, а очертания какого-то судна, погружающегося в воду.
А из-за игры бирюзово-зеленых оттенков действительно каза-
лось, что по мягко изгибающимся стенкам чаши пробегают
медленные волны. Адам купил еще двадцать пять белых роз и
попросил упаковать их в простую бумагу, без всяких ленточек
и украшений. Продавщица вежливо улыбнулась и стала отби-
рать цветы с короткими стеблями и некрупными, мясистыми
лепестками; закончив работу, она сказала клиенту, что если
даже он несет их не очень далеко, то и в этом случае, прежде
чем поставить их в воду, кончики стеблей следует расщепить.
Адам положил букет на кухонный стол и пошел в комнату.
Распаковав блюдо, он поставил его на пол перед столом. По-
том подошел к урне, снял крышку и несколько минут, немно-
го растерянно, смотрел в темный проем. Внутри не было вид-
но ничего, только черная пустота. Он еще никогда не видел
человеческий прах и никогда даже не пытался представить
его. Он знал, в крематории останки мелют очень тщательно,
но его пугала мысль, что среди пепла все же окажется какой-
нибудь более крупный фрагмент. В конце концов двумя рука-
ми взяв открытую урну, он опустился на колени, правой ру-
кой прижал урну к груди и, наклонившись над блюдом, стал
осторожно высыпать пепел. Чрезвычайно мелкая, темно-се-
рая масса постепенно заполнила блюдо почти до половины.
Адам поставил опустевшую урну рядом с собой и медленно,
неуверенно прикоснулся к праху. Сначала — лишь пальцами,
потом — всей ладонью, легко поглаживая его. Потом опустил
ладонь так, что она чуть-чуть погрузилась в мягкий холмик.
Закрыв глаза, он неподвижно стоял на коленях; но в какой-то
момент отдернул руку, так как почувствовал, что пепел, вби-
рая влагу, под теплой ладонью начинает как бы густеть. Он
немного отстранился, чтобы лицо его не находилось над блю-
дом. Подняв руку, бережно потер пальцы, сметая с них при-
липшие частицы. Потом встал, поднял блюдо и поставил его
на стол. Урну он убрал в коробку, в которой она была прине-
сена, а коробку спрятал в шкаф. Затем вышел на кухню, раз-
вернул цветы и тонким острым ножом стал срезать круглые,
мясистые головки сразу под чашечками, так чтобы зеленые
листики держали лепестки вместе. Вернувшись в комнату,
разложил головки роз по всей поверхности блюда — и сел в
стороне на кровать. Ему подумалось, что зрелище это, навер-
ное, и ей бы пришлось по душе. Потом он нагнулся, подтянул
к себе сумку, стоявшую там со вчерашнего дня, и вынул из нее
сверток, который был гораздо меньше, чем тот, что он вы-
бросил в мусорный контейнер. Это был совершенно прозрач-
[33]
ИЛ 2/2021
ный, шириной примерно в две ладони, пакетик с защелкой.
На одной его стороне была наклеена белая табличка с име-
нем жены, датой ее рождения и названием отделения клини-
ки, куда ее увезли. Открыв пакетик, он достал из него не-
сколько мелких предметов. Минуту-другую он рассматривал
их у себя на ладони, потом осторожно сжал в кулаке. После
этого, снова раскрыв ладонь, попробовал надеть кольца себе
на пальцы. Одно из них подошло ему на мизинец, он оставил
его на пальце, а остальные положил в карман пиджака. Слег-
ка наклонившись вбок, чтобы сунуть руку в карман, он взгля-
нул на окно, в котором сиял солнечный свет. За окном, перед
покачивающимися кронами, проплывал под легким ветром
серебристый пух, отделившийся от плодов платана.
Адам встал, подошел к окну, какое-то время смотрел вниз, на
улицу. В просветах между кронами деревьев проезжали маши-
ны, появлялись и исчезали пешеходы, собаки, послушно иду-
щие рядом с хозяином или бегающие туда-сюда; потом он
вдруг обернулся и, впервые после возвращения из клиники,
заговорил вслух. “Идем, — сказал он, — я покажу тебе нашу
улицу”. Надев легкую куртку, он, с почти веселым лицом, вы-
шел из дома. У подъезда он на минуту остановился, словно до-
жидаясь, пока завершится происходящее как раз изменение
декораций: в дверях винного магазинчика на другой стороне
улицы появится поглазеть на прохожих скучающий без поку-
пателей хозяин в синем фартуке, покажется витрина сырной
лавки, а рядом с ней — окаймленный декоративной плиткой
фасад рыбного магазина. Потом Адам двинулся в ту сторону,
где под острым углом сходились два проспекта, — в основа-
нии угла стояло монументальное, в виде круглой башни, ка-
фе. Все было как всегда — и все словно бы находилось не на
своем месте. Вещи сдвинулись лишь настолько, что контуры
их зыбко соприкасались, не наползая друг на друга, — он слов-
но бы видел улицу сквозь чувствительную, но не до конца на-
строенную на резкость линзу. В булочной за стеклом витри-
ны безмолвно двигались, наклоняясь и выпрямляясь,
расплывчатые человеческие фигуры; зеленщик с каким-то не-
здешним, чужим лицом задумчиво протирал тряпкой овощи,
вынимая их по одному из ящиков; ставни на окнах ресторана
были уже открыты, столы — накрыты, но внутри, в полумра-
ке, скользили лишь тени официантов. У банка молча предла-
гал прохожим тощие букетики уличный цветочник; перед
банкоматом, встроенным в нишу стены, стояли двое молодых
туристов, юноша и девушка, увешанные разного рода пакета-
ми и сумками, в тяжелых башмаках, словно находились на
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[34]
ИЛ 2/2021
прогулке в лесу. Адам остановился у светофора, рядом со
спуском в метро, и задумался, куда направиться дальше. Если
перейти проспект, к кафе с зеркальными стенами, оттуда
можно пойти тремя путями. Повернув налево и миновав круг-
лую башню, через каких-нибудь двадцать шагов он свернет на
улицу, ведущую прямо к саду; или, двинувшись в противопо-
ложную сторону и почти сразу, на перекрестке, повернув на
примыкающий проспект, он дойдет до цели оттуда; наконец,
можно идти так, как они ходили обычно: обогнув кафе, свер-
нуть в узкий, недлинный, но оживленный переулок и оттуда
попасть на маленькую треугольную площадь. Площадь эта бы-
ла лишь чуть больше, чем какой-нибудь островок тротуара,
тем не менее выглядела совершенно так же, как какая-нибудь
обычная городская площадь. По углам треугольника стояли
худосочные, но довольно высокие деревца; в одном из углов
находился газетный киоск размером со шкаф: газеты и журна-
лы размещались на раскрытых ставнях, продавец сидел внут-
ри шкафа, так что видны были лишь его руки, появляющиеся
в окошке, когда он брал деньги. Напротив, на тонком, пря-
мом металлическом стержне висели ничем не примечатель-
ные часы; а между киоском и часами плескался маленький
фонтан с питьевой водой, огороженный кованой решеткой.
Перед ним была ветхая скамья, на которой чаще всего сидели
бомжи. Отсюда прямой путь вел до самого сада. Если они не
спускались в метро, то всегда выбирали эту дорогу, чтобы по-
пасть в кварталы, находящиеся по ту сторону сада. Адам смот-
рел на булыжную мостовую, на фасады домов, на ворота с ко-
ваными оградами, на указатели, закатанные в асфальт, на
решетки балкончиков на стенах, — все это он узнавал, но ни-
чего не помнил. Он подумал, что именно так, должно быть,
смотрят на окружающий мир, не помня ни прошлого, ни бу-
дущего, покойники.
Наверное, этой дорогой он ходил, один или с ней, тысячи раз;
но, кажется, ни разу они не заходили в маленькое кафе, находив-
шееся на углу последнего дома. На улице перед кафе места для
столиков не было, но вход в сад, находящийся напротив, можно
было видеть и изнутри. Вход этот представлял собой узкую, ши-
риной с комнатную дверь, железную калитку. Когда сад был от-
крыт, калитка всегда стояла распахнутой, гуляющие проходили
через нее один за другим почти непрерывно. Выйдя из дома,
Адам знал, что в сад он входить пока не будет. Перед калиткой
он мог бы повернуть и пойти вдоль решетчатой ограды с высо-
кими, снабженными наверху позолоченной загогулиной столба-
ми: налево — по направлению к театру, направо — к лицею; но ни
[35]
ИЛ 2/2021
туда, ни сюда они никогда не ходили. Адам не любил гулять ря-
дом с этой оградой: ему казалось, она слишком уж нависает над
головой, да и впечатление от прекрасного пейзажа, что откры-
вался за ней, портили мелькающие прутья решетки. Он вошел в
кафе и сел возле окна прямо в неширокую, как раз со стул, поло-
су солнечного света, падающего в окно. Ни есть, ни пить ему не
хотелось, но когда подошел официант, он попросил чашку мят-
ного чая. Повернувшись к окну, он, щурясь, смотрел на калитку,
ведущую в сад, и на людей, которые появлялись в ней и через ми-
нуту исчезали. Потом закрыл глаза; солнечные лучи, усиленные
толстым стеклом, приятно согревали глазные яблоки. Рядом
вдруг послышался какой-то звук, словно кто-то подвинул стул. В
первый момент он не поднял голову, лишь чуть-чуть приоткрыл
веки. Напротив, нетвердо держась на ногах и опираясь на сто-
лик, стояла какая-то женщина. Хрипловатым, с непривычной
интонацией, но в общем-то совсем не неприятным голосом она
спросила, может ли присесть к нему. Ситуация не являлась та-
кой уж из ряда вон выходящей, в городе было полно сумасшед-
ших, и Адам относился к ним, как правило, снисходительно, хо-
тя и с легким презрением. Он едва заметно качнул головой, и
женщина, посчитав это, видимо, за приглашение, неуверенным
движением села. Столик был совсем маленький, но все же она
устроилась так, чтобы ее близость не была обременительной.
Адам вновь отвернулся к окну и закрыл глаза. На минуту он за-
был о ее присутствии, и тут женщина вдруг спросила: если бы от
акта он почувствовал себя моложе, согласился бы он любить ее?
Адам открыл глаза и повернулся к ней. Она сидела так, что раз-
личить можно было только ее контуры, лицо же тонуло в тени,
еще более плотной от падающего рядом яркого света. В этот мо-
мент к столику подошел официант. Вежливо, но весьма реши-
тельно он сказал женщине, чтобы она не приставала к гостю, а
немедленно встала и покинула кафе. Женщина хрипло засмея-
лась, поднялась, покачиваясь, и, еще не завершив движение,
размеренно, но с насмешкой в голосе продекламировала:
“...Придет, уйдет под землю земледелец, и лебедь, житель долгих
лет, умрет”1. Официант взял женщину за локоть и подтолкнул ее
к двери. Прежде чем выйти, она вдруг обернулась и, глядя Ада-
му в глаза, произнесла: “Чего ты хочешь?” И, совсем не враждеб-
ным тоном, скорее с грустным сочувствием, повторила: “Qu’est-
се que tu veux?”
1. Строки из стихотворения Альфреда Теннисона “Тифон”. Перевод
А. Сергеева. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, — прим, перев.)
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[36]
ИЛ 2/2021
Адам, задумавшись, допил мятный чай, остывающий в стек-
лянной чашке с толстыми стенками, потом взял свою куртку
и, выйдя, двинулся по улице назад. Восстанавливая в памяти
топографию сада, он размышлял, куда ему там пойти, когда он
наконец выберет день. Они и прежде разговаривали об этом,
скорее в шутку, словно играя в прятки, но он уже и тогда пере-
бирал в воображении лужайки, рощицы, цветники, находя-
щиеся в саду, — вот и сейчас, как во время былых прогулок,
ему являлись те же самые дорожки и лужайки. Собравшись
вернуться в город, они почти никогда не поворачивали на юг,
а шли или в противоположную сторону, к восточному выходу,
или на северо-восток. Оттуда всего несколько шагов было до
площади Французского театра, где в одном из многоэтажных
зданий, на самом верху, жил приятель Адама, высокий, суту-
лый, с вечно встревоженным лицом старик. Оттуда же начи-
налась улица, на которой когда-то была его книжная лавка; пе-
ред деревянной, покрытой резьбой дверью этой лавки их
снял однажды уличный фотограф. Снимок получился немно-
го странный: из-за того, что улица там шла под уклон, возника-
ло впечатление, будто горизонт вместе с ними слегка накре-
нился. Книжной лавки давно уже не было, на ее месте
находился бутик, торгующий средствами ухода за телом; вы-
глянувший хозяин посмотрел на них с некоторым подозрени-
ем: чего это они выбрали для фотографирования именно его
лавку? Через те же ворота они выходили из сада и в тех случа-
ях, когда собирались пройти мимо Сената, на высокой, совер-
шенно ровной и гладкой каменной стене которого были вы-
писаны крупными буквами пенящиеся, как морские волны,
строки длинного стихотворения, — каждый раз, когда Адам
читал их, у него перехватывало горло. За широкими, монумен-
тальными воротами бурлил город. Когда они покидали сад че-
рез эти ворота, то, выйдя, проводили некоторое время в нахо-
дящемся напротив кафе с романтическим названием, и,
отдышавшись, вновь окунались в городскую сутолоку. Однако
сейчас ничто вокруг не двигалось, лишь в груди звенела густая
тишина, и он знал, что никогда больше не покинет этот сад.
Но это его не пугало: он уже видел, как пылают в выси споло-
хи, как солнце рушится в глубины, знал, как насыщается бы-
тие круговертью, которую ты, если и догадываешься о ней, не
видел никогда. Он знал: теперь и он обретет последний при-
ют там, где до сих пор был лишь случайным гостем, где стра-
жами стоят могучие дерева, где кусты скрепляют корнями
рыхлую почву, среди цветов, окрашивающих воздух в разные
оттенки огненной стихии. Надо лишь каким-то образом вновь
попасть за эти стены, надо найти то, единственно подходящее
[37]
ИЛ 2/2021
для него место, надо лишь избавиться от того, что уже и так
перестало быть человеком1.
В этот день он несколько раз пытался вернуться домой, но так
и не смог этого сделать. Снова и снова он обнаруживал, что но-
ги несут его обратно, к Люксембургскому саду. Потому что если
ему пока и не дано оказаться внутри, то он должен находиться
хотя бы поблизости, ощущая касания пряного ветра, долетаю-
щего от рощ, слыша шелест крон, словно в шелесте этом был
некий безостановочный, тихий зов; должен хотя бы просто
кружить вокруг, наподобие того, как подростки из ближнего
лицея околачиваются вокруг порхающих рядом, в недостижи-
мой дали, девушек из выпускных классов. Он немного успоко-
ился лишь после того, как из-за ограды донеслись свистки: сто-
рожа предупреждали, что сад вот-вот закроется. На следующий
день, с утра, у него были неотложные дела в префектуре, так
что в сад он пришел с другого берега реки. Он немного побро-
дил возле фонтана, глазея на уличных артистов. В тех случаях,
когда они с женой уходили из дому порознь, каждый по своим
делам, то вечером, после закрытия магазинов, всегда встреча-
лись здесь — и шли домой по узеньким, поднимающимся в гору
улочкам, которые позволяли забыть шумную сутолоку широко-
го проспекта. Автоматически он и сейчас двинулся было в ту же
сторону — и уже пересек площадь Французского театра, но, уви-
дев боковой вход, не раздумывая, вошел внутрь. И, сразу повер-
нув налево, миновал оранжерею, поднялся до самого дворца и
оттуда, сверху, посмотрел на противоположный берег округло-
го бассейна. Он знал, что самое подходящее место найдет ей
где-то там. Открытые, широкие газоны для этого не годятся,
там ее некуда спрятать, там ничто не защитит ее ни от жары, ни
от грозы, ни от башмаков постоянно бредущих туда-сюда тури-
стских толп. Он двинулся прямо на юг — и остановился только
V,	2
возле скрипучей карусели , где долго смотрел на вращающийся
навес, под которым мелькали раскрашенные деревянные кони,
иные из них запряжены были в пеструю коляску, за ними, лихо
вскинув рога, мчался стремительный олень, на нем сидела, вце-
пившись в седло, девочка с бледным лицом, в синем платьице,
потом — свирепый рыжий лев, за ним — белый слон. Все они не- 1 2
1. В этом абзаце многое навеяно причудливой, темпераментной образ-
ностью, переполняющей знаменитое стихотворение Артюра Рембо
“Пьяный корабль”. Видимо, именно это стихотворение часто читал Адам
на стене сенатского здания. {Прим, автора.)
2. Здесь описание связано со стихотворением Р. М. Рильке “Карусель”
(перевод В. Куприянова).
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[38]
ИЛ 2/2021
елись, словно пытаясь поймать собственный хвост и никогда
его не догоняя, поднимались и опускались, вращались вокруг
себя, без конца и цели, и вместе с ними летели волны радостно-
го визга, мелькали детские профили, раздавался хохот, малень-
кие наездники, счастливо улыбаясь, цеплялись за железные по-
ручни, пока безумное, слепое вращение не выдыхалось, в
немой неподвижности замерев на месте. Адам повернулся на
юго-запад, взглядом окидывая места, которые предстоит еще
обойти, чтобы найти наконец то, что устроит его и по своему
положению, и по характеру почвы, — и все это соединить с под-
ходящим моментом. Вполне возможно, что место это он вы-
брал давно, десятилетия назад, еще в тот день, когда они впер-
вые пришли в этот сад вдвоем. Но тогда они явились сюда со
стороны жизни. Он шагал мимо теннисных кортов, мимо дет-
ской площадки, мимо выставочного павильона; наконец со-
бравшись было еще раз повернуть налево, он передумал и вы-
шел из сада через юго-западные ворота. В широких окнах кафе
на углу теперь двигалось лишь несколько теней; улица, которая
когда-то вела к их дому, теперь, когда он почти достиг конца,
почти полностью обезлюдела.
Он не знал точно, сколько дорог ему придется еще пройти, пре-
жде чем он прибудет к конечной цели. Он взвешивал в уме об-
стоятельства, погодные условия, почву, способ доставки. Он
ходил туда-сюда по квартире, смотрел в окно на голубей, семе-
нящих между скамьями, выхватывающих друг у друга крошки,
на детишек, ползающих и прыгающих по разноцветным соору-
жениям на детской площадке; за площадкой видна была лужай-
ка для игры в шары: кто-то из игроков, присев, примеривался к
дистанции, в то время как другой собирал серебристо побле-
скивающие металлические шары в магнитную ловушку, напо-
миная человека-паука, который, выпуская длинные магнитные
щупальца, притягивает к себе различные предметы. Иногда
Адам закуривал: из ее сигарет оставалось еще несколько штук,
полупустая пачка лежала на кухонном столе. Он вертел в руке,
согревал в ладони маленькую зажигалку, но ее он уже не мог
вспомнить, хотя какие-то образы беспрерывно мелькали у него
перед глазами, — так текущие по окну дождевые капли искажа-
ют и размывают отражающиеся в стекле предметы. Ему уже не-
чего было делать в квартире, только ждать. Когда в дверь позво-
нили, в первый момент он даже не понял, что это может
значить. Несколько секунд он лишь тупо смотрел в ту сторону,
откуда донесся звук, и лишь на второй, гораздо более долгий
звонок направился к двери. Наверное, это сосед, подумал он,
потому что звонить можно было только с лестничной площад-
[39]
ИЛ 2/2021
ки, и вообще он не слышал звука шагов по лестнице, хотя сидел
в кухне, совсем близко. Подойдя к двери, он посмотрел в гла-
зок. Сквозь линзу видны были искаженные, на целый этаж рас-
ползшиеся контуры какого-то человека. Адам повернул ключ,
открыл дверь. Там стоял кто-то незнакомый, видимо, курьер, с
каким-то значком на отвороте куртки. Адам вопросительно
смотрел на него; курьер, держа в руке нечто, напоминающее ко-
робку от торта, назвал адрес. Адам немного поколебался, потом
кивнул. Курьер протянул ему коробку, спросил имя и что-то за-
писал, нажимая на клавиши своего устройства. Затем повернул
устройство Адаму, чтобы тот расписался. Адам изобразил на эк-
ране свою подпись, но там остались только какие-то бессмыс-
ленные каракули. “Так сойдет?” — спросил Адам. Курьер взгля-
нул на экран, вежливо улыбнулся и сказал: “В общем-то все
равно”. И, попрощавшись, побежал вниз по лестнице. Адам
принес посылку в кухню, положил ее на стол и стал разгляды-
вать странный предмет и надпись на нем. Посылка прибыла из
какого-то незнакомого ему места, на ней стояла печать фирмы,
ничего ему не говорящей. Адам повертел коробку, снова поло-
жил ее на стол и больше к ней не притрагивался.
Душный, тяжелый, брезжащий полумрак. Плотной толстой
завесой свисает до самой земли свинцовый туман. Вокруг —
бескрайнее, заболоченное поле. Он видит только ноги свои,
бесформенные, замотанные в тряпье. Кое-где он проваливает-
ся в вязкую почву по щиколотки. Земля засасывает ступни; ка-
жется, что-то тянет его вниз, ему едва хватает сил вытаскивать
ноги из густой, липкой массы. Он напрягает зрение, но не мо-
жет понять, где находится. Под верхним, прозрачным слоем
почвы — разложившиеся тела, клочья одежды; по крайней ме-
ре, ему так кажется, он словно видит все это сквозь тонкую, по-
трескавшуюся ледяную корку. В тумане шумно хлопают крыль-
ями какие-то птицы, временами их перья касаются его лица.
Потом он ощущает зловоние: волной наплывают миазмы, рот
полон горьковатой, тошнотворной сладостью, желудок сводит
судорогой, в глотке поднимается что-то скользкое, словно ис-
портившаяся манная каша. В руке у него — тяжелое деревянное
ведро, даже скорее ушат; он тащит его, а может, волочет по
земле. Словно выполняя чье-то распоряжение, он горстями со-
бирает с земли гнусную жижу, стряхивает ее, бросает в ведро.
Он поднимает глаза, ищет взглядом, куда бы уйти, убежать, но
вокруг — лишь гниль и мерзость. Вот что ему снилось.
Он не говорил с ней. Иногда подходил к блюду, трогал какой-ни-
будь из увядших, почерневших цветков, откатывал его в сторо-
ну, потом возвращал на прежнее место — и бегло, будто таясь от
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[40]
ИЛ 2/2021
самого себя, касался пальцами шероховатой поверхности пеп-
ла. Однажды утром он взял пепел в горсть, осторожно сжал его
и, словно держа в руке что-то живое и маленькое, поднес к гла-
зам. Потом опустил руку в карман и разжал кулак, так что содер-
жимое высыпалось внутрь кармана. Большим пальцем смел с ла-
дони оставшиеся частицы, вынул руку и потер ее другой рукой.
С того дня, выходя в город, он шел лишь одним путем: по на-
правлению к юго-западному входу в сад. Но, войдя, все еще не
решался повернуть направо. Правда, в какой-то из дней он оста-
новился перед тройным разветвлением аллеи и некоторое вре-
мя стоял там, наблюдая странное действо, разыгрываемое на-
против, на пасеке, среди деревянных, разной высоты ульев. Он
словно и сам стал участником фантастической мистерии. На
площадке между ульями двигались, то наклоняясь, то выпрямля-
ясь, шесть немых фигур. У каждой на голове была остроконеч-
ная белая шляпа, с широких полей которой свисала длинная тю-
левая сетка, внизу ее можно было затянуть шнурком. Люди, по
всей очевидности, были в обычной уличной одежде, а поверх
нее надели широкие, почти до локтей перчатки и белые, полно-
стью закрывающие обувь бахилы. Все эти детали на одежде, на
голове и руках комично увеличивали части тела, делая их неле-
пыми, чужими. Словно прибывший с какой-то неведомой плане-
ты десант выполнял непонятного назначения обряд. Передвига-
лись они замедленно, как бы паря над землей; угловатые их
движения, напоминающие движение марионеток, странным об-
разом вытягивались в пространстве, как бы рисуя в воздухе не-
кую причудливую хореографию. Фигуры вращались, скользили,
склонялись над ульями, с некоторых снимали крышку, вынима-
ли изнутри какую-то часть, потом, покачивая большой головой
в белом шлеме, рассматривали суетящихся пчел, после чего
вставляли рамку на место. Они словно выполняли важную мис-
сию, пытаясь что-то понять, исследовать, что-то такое, что по-
том должны будут взять с собой в межпланетный полет. Адам
стоял неподвижно, даже немного приоткрыв рот; вдруг одна из
странных фигур, не закончив движение, замерла, обернулась к
нему и, подняв руку, сделала ему непонятный знак. Адам улыб-
нулся, нерешительно махнул в ответ, потом двинулся налево, в
сторону выставочного павильона.
Двустворчатая дверь павильона всегда была открыта, так что
можно было видеть висящие на стенах просторного помещения
картины и посетителей, двигающихся, подобно теням, в суме-
речном пространстве; правда, чаще всего в зале находился толь-
ко смотритель. Над входом, на всю ширину второго этажа, поме-
щалась мозаичная в бирюзовых тонах фреска. К первому этажу,
[41]
ИЛ 2/2021
по обеим сторонам фасада, примыкали две одинаковые полу-
круглые пристройки, отчего павильон напоминал какое-то суд-
но с возвышением в середине. За павильоном находилась пло-
щадка для игры в шары, где Адам иногда проводил какое-то
время, не столько следя за игрой, сколько вглядываясь в рису-
нок, украшающий металлические шары. Шары эти, величиной
с кулак, с насечками на поверхности, катались туда-сюда, сталки-
ваясь со звоном, и напоминали гравюры с изображением небес-
ных тел в средневековых астрономических фолиантах. Постояв
тут, Адам чаще всего поворачивал направо и шел мимо шумной
детской площадки со сказочными фигурами; если утреннее
солнце начинало уже припекать, пробиваясь сквозь кроны де-
ревьев на аллее, он любил посидеть возле теннисных кортов,
следя за не слишком быстрыми движениями пожилых игроков,
которые приходили сюда в эти утренние часы. В этот день он не
пошел дальше, а сел на одну из пустых скамеек. На кортах как
раз играли пары, причем, скорее всего, смешанные; однако в
той паре, которая находилась ближе к нему, оба игрока были
одеты в шорты, и фигуры их выглядели на удивление схожими,
так что он не был уверен, что данная пара — тоже разнополая.
Медленно шевелящиеся в поле его зрения кроны деревьев чаще
всего скрывали летящий мяч, так что он видел лишь наклоны,
взмах ракетки, бегущие или стоящие ноги, и это делало игру по-
хожей на какую-то пантомиму. Но это удерживало его внимание,
может быть, даже сильнее, чем обычная игра. Игроки были, ви-
димо, довольно опытными, так как сеты длились довольно дол-
го. Увлеченно следя за игрой, Адам в первый момент не заметил,
что перед ним стоит крохотная девочка в голубом платье. Де-
вочка подошла ближе, и он перевел на нее взгляд. Ребенок про-
тянул вперед руку, многозначительно посмотрел на Адама и мед-
ленно раскрыл кулачок. На ладошке у нее лежал на боку
неподвижный кузнечик. “Знаешь, что это?” — спросила девочка.
Адам кивнул. “Он умер”, — сказала девочка, и в глазах у нее что-
то блеснуло, словно зарница в ночной темноте. Потом она быст-
ро сжала кулак, повернулась и убежала. Однако перед тем как
скрыться из виду, еще раз на мгновение обернулась. Движение
это обозначили лишь метнувшиеся светлые кудряшки, но Адам
все же моргнул в ответ, будто действительно поймал ее взгляд.
На следующее утро, проснувшись, он увидел, что на улице льет
дождь. Он встал и, подойдя к окну, понял, что дождь идет уже
продолжительное время. Одевшись, он собрал из блюда с пра-
хом головки роз и ссыпал их в небольшую коробку. Затем при-
нес из кухни полотняную, из плотной материи, сумку, которую
можно носить на плече, положил ее на стол и, приподняв блю-
Петер Фаркаш. В Люксембургском саду навсегда
[42]
ИЛ 2/2021
до, засунул его в сумку. Потом осторожно приподнял ближний
его край и медленно высыпал содержимое в сумку. Когда блюдо
опустело, Адам сложил в сумку, наполненную на добрых три чет-
верти прахом, увядшие цветы и, надев куртку и шляпу, вернулся
в комнату. Повесив сумку на плечо, огляделся, протянул было ру-
ку за ключом, но так и не взял его. Выключил свет, вышел из
квартиры. Это был последний день в его жизни, который еще
остался в его памяти. Он шел обычным путем, почти не встре-
чая прохожих; те, кто попадался, торопились убежать от дождя.
Он шел решительной, ровной походкой, одну руку сунув в кар-
ман, другой сжимая края висящей на уровне груди сумки. Войдя
в сад через юго-западные ворота, он сразу повернул направо,
прошел за стоящими полукругом ульями пасеки и вскоре оказал-
ся в овальной роще, поросшей деревьями и кустами. Это была
одна из самых старых частей сада; кроме ухоженных, здоровых
растений, здесь не было больше ничего, лишь несколько рас-
ставленных там и сям шезлонгов, на которых посетители могли
отдохнуть, когда захотят. Он свернул с аллеи и пересек полосу
густого кустарника. Когда он вышел на поляну, он сразу увидел
его. Тот сидел на шезлонге, спиной к нему; Адам на мгновение за-
мер, потом прошел дальше, обойдя его сбоку. Оказавшись на-
против, он остановился, не глядя на него. Тот, другой, тоже не
поднял на него взгляд: сидя безмолвно и неподвижно, он смот-
рел куда-то в пространство сквозь водяную завесу, льющуюся с
полей шляпы. Потом он все же заговорил. “Вижу, ты пришел”, —
сказал он. “Да”. — “Ты все видел?” — “Видел”. — “И все нашел?” —
“Нашел”. — “Встретился с ней?” — “Встретился”. — “И, стало
быть, принес”. — “Принес”, — сказал Адам. Другой шевельнулся,
кратко махнул рукой, потом произнес: “Если хочешь, присядь
ненадолго перед этим”. Адам подтащил шезлонг и сел, положив
на колени сумку. “Ну что, — спросил спустя некоторое время дру-
гой, — можно идти?” — “Да”. — “Ты найдешь дорогу обратно?” —
“Найду”. Оба встали и впервые взглянули друг на друга. Адам
шел за другим, отстав от него на по л шага. Они шли по узким, из-
вилистым тропинкам, растительность вокруг становилась все
гуще, они сворачивали налево, направо, наконец вышли на по-
ляну, точно такую же, как та, с которой они отправились. “Я это
имел в виду”, — сказал Адам1. Другой кивнул, сдвинул висящую
на плече сумку немного назад и вынул из кармана перочинный
ножик с острым лезвием. Какое-то мгновение поколебавшись,
1. Тот, кого я до сих пор называл “другим”, теперь — Адам, а тот, кто был
Адамом, теперь — “другой”. То есть они как бы поменялись местами. {Прим,
автора.)
[43]
ИЛ 2/2021
он вонзил нож в сумку. Днище сумки открылось, из нее посыпал-
ся пепел. Частицы пепла падали на траву, быстро пропитыва-
лись дождем, образуя мелкие бесформенные островки, темнели
и мало-помалу сливались с мокрой землей. Он медленными ша-
гами ходил по кругу, чтобы пепел не оказался в одном месте. В
правой руке он все еще держал нож, в левой — сумку, которая
становилась все легче. Вокруг себя он мало что видел: усиливаю-
щийся ливень почти полностью закрывал поле зрения. Нако-
нец, сняв пустую сумку с плеча, он вывернул ее наизнанку. Сло-
жил нож, огляделся. В роще никого не было.
Охрана сада уже привыкла к тому, что Адам, неведомо с каких
времен, сидит на одном и том же месте. Он ничего не делал, си-
дел неподвижно, лицо его было не грустным, но флегматич-
ным, он словно бы сливался с окружающей средой. Посетите-
лям Люксембургского сада показывали его, как еще одну
достопримечательность. Постоянное присутствие его стало
настолько привычным, что никто уже не интересовался, кто
он и почему сидит здесь. Он просто был — как карусель, как
фонтаны, как старые развесистые деревья. Один-единствен-
ный раз на него снова обратили внимание: кто-то из сторожей,
обходя сад перед закрытием, обнаружил его на том же месте.
Увидев его на краю поляны, он поднял было свисток, однако
так и не подул в него. Не спеша подойдя к шезлонгу, он позвал:
“Месье”. Тот даже не шевельнулся. Сторож снова, немного гром-
че, обратился к нему. Тот снова не шевельнулся; сторож нагнул-
ся и осторожно коснулся его плеча. По телу прошла едва замет-
ная дрожь, и оно стало таять, как песочный человек: сухие,
мелкие, похожие на кварц песчинки беззвучно, медленно сыпа-
лись на траву.
[44]
ИЛ 2/2021
Кики Димула
Стихи
Перевод с новогреческого
Олега Цыбенко и Мзии Эбралидзе
Вступление Олега Цыбенко
Имя Кики Димула (1931—2020) — одно из самых известных в современ-
ной греческой поэзии. Впервые ее имя литературный мир узнал в 1952 го-
ду, когда поэтессе было 19 лет, однако по-настоящему она приобрела из-
вестность в 1956-м в связи с выходом поэтического сборника "Эреб".
Вскоре поэтесса получила признание и за рубежом. Перечислять все на-
грады, которыми отмечено творчество К. Димула, излишне хотя бы потому,
что их очень много. Отметим разве что две Государственные премии в об-
ласти поэзии. Впервые этой премии поэтесса была удостоена в 1971 году
за сборник "Немного от мира", появление которого литературная критика
считает началом зрелого периода ее творчества, повторно — в 1988 году
за сборник "Привет тебе, никогда". А в 2009 году она стала лауреатом Ев-
ропейской литературной премии. Начиная с 2001 года творчество К. Диму-
ла неоднократно отмечалось высшими правительственными наградами
Греции, а 16 января 2020 года, то есть совсем незадолго до смерти (22 фев-
раля 2020), К. Димула была выдвинута министром культуры Греции канди-
© Klxt] Дт)[лоиХа, 2005
©Олег Цыбенко. Перевод, вступление, 2021
© Мзия Эбралидзе. Перевод, 2021
Публикуется с любезного разрешения Элси Димула.
[45]
ИЛ 2/2021
датой на соискание Нобелевской премии в области литературы. После
Й. Сефериса и 0. Элитиса это третий представитель греческой поэзии, удо-
стаивавшийся столь высокой чести.
В "Биографической заметке" любезно предоставленной дочерью по-
этессы Элси Димула, приводятся знаковые моменты жизни поэтессы, кото-
рые она сама назвала "своими ступенями", по которым поднималась, сде-
лав своей спутницей поэзию:
Родилась в июне 1931 года в Афинах. Родители ее — Христос Радос (из
Каламаты), служащий Банка Греции, и Елена Каламариоту (из Мессены).
В 1946 году окончила 6-ю гимназию в Кипсели (Афины) и с сентября
того же года становится работником Банка Греции, где проработала два-
дцать пять лет.
В 1954 году вышла замуж за инженера и поэта Афоса Димуласа, о ко-
тором сказала: "Он был моей аудиторией, моими руками, моим совершен-
ством: с ним прошло мое становление".
В течение следующих четырех лет у супругов появилось двое детей —
сын Димитрис и дочь Элси.
В 1985-м теряет мужа.
Все последующие годы Кики Димула — мать и бабушка, но поэзия продол-
жает наполнять все, что вокруг и внутри нее. Это убежище и опора во вре-
мени, а точнее — сама ее жизнь. Поэтесса признается, что, когда пишет,
она словно переходит в иной мир, нежный и мистический, одновременно
радостный и печальный.
Творчество К. Димула продолжает эволюционную линию, начало кото-
рой положила поэзия Кавафиса и которая характеризуется особой ясно-
стью слова и иконографической выразительностью. Ее стихи, несомненно,
испытали влияние экзистенциализма и четко отражают тревожные поиски
смысла человеческой жизни.
В одной из своих речей о поэзии К. Димула дает следующее определе-
ние стихотворению: "Ты идешь по пустыне и слышишь пение птицы. Совер-
шенно невероятно, но ты видишь, что птица повисла над пустыней и нужно
сделать для нее дерево. Это и есть стихотворение".
Кики Димула. Стихи
[46]
ИЛ 2/2021
Британский музей
(Элгиновские мраморы1)
В прохладном зале Музея
смотрю на красавицу Кариатиду...
Одну ее только украли...
Взгляд сладостный темный
упорно она устремляет
на тело порывистое Диониса
(оно в сладострастной изваяно позе):
всего лишь два шага — меж них расстоянье.
А он своим взором прильнул неотрывно
к девичьему силой налитому стану.
Идиллия множества лет (таково у меня подозренье)
два тела свела воедино.
Но вечером, только лишь зал опустеет
от зрителей, толпами шумно снующих,
(так кажется мне) Дионис устремится,
покинет он свой постамент осторожно,
ни статуи ближние чтоб, ни рельефы
того не могли заподозрить.
Исполненный трепета, он порывается
застенчивость Кариатиды
вином ниспровергнуть и страстными ласками...
А, впрочем, все это быть может ошибкою,
и связью иной они накрепко связаны.
Сильнее та связь, и в ней больше страдания:
они вечерами холодными зимними,
ночами чудесными месяца августа —
да, вижу я! —
с вышних своих постаментов спускаются,
1. В 1806 г. лорд Элгин (в русской транслитерации встречается также
Эльджин), бывший посол Великобритании в Константинополе (1799—
1803), якобы получив особый султанский фирман, позволявший ему сни-
мать со своего места для измерения и зарисовки памятники на территории
Османской империи, похитил и увез в Англию большую часть рельефов и
статуй Парфенона, в том числе и одну из кариатид Эрехтейона, а также ряд
других памятников с территории Греции. С 1816 г. эти памятники, извест-
ные как “элгиновские мраморы”, экспонируются в особом зале
Британского музея. Ограбление Элгином Афинского акрополя вызывало
осуждение еще у его современников (в частности, осуждено Байроном в
поэме “Паломничество ЧайльдТарольда” и в стихотворении “Проклятие
Минервы”). С 1983 г. Греция безуспешно добивается возвращения “элги-
новских мраморов”. (Здесь и далее — прим, переводчиков.)
тот облик, что днем напоказ принимают
для зрителей,
оставив, о прошлом скорбя со слезами горючими,
свои Парфеноны, которых лишились, и храмы свои
Эрехтеевы
[47 ]
опять воскрешают страдальчески в памяти.
ИЛ 2/2021
Картина
Осени ковры
всегда одинаково сотканы,
одинаковая у них вышивка,
и почти одинаковое они вызывают чувство.
Редкие желтые листья
рассыпаны как придется — и лицевой стороной,
и навыворот,
а где-то сметены в кучу единую
на углу узкой улочки.
А вот ковер английский
(по нему я сегодня одна ступаю)
другим обладает узором —
другая присуща прелесть
опавшим с деревьев листьям.
И раз уж удалось им
увлечь мои мысли,
милей показались мне листья чужие.
Ълуждания
Я тоже купила газету.
Зачем? Не совсем понятно.
Но все делают так, вижу я —
и мне выделяться не хочется.
Все бегут, и я бегу,
Хоть без особой цели.
Иногда остановки делаю
поглядеть, как машины едут.
Идут между машин двое юношей,
говоря о чем-то взволнованно:
должно быть, пари заключают.
А аварии ни одной не было.
Кики Димула. Стихи
[48]
Вот я в Гайд-парке шагаю,
густой туман рассекаю.
Дама верхом проезжает,
Влажность уже наступает.
ИЛ 2/2021
Все время одно и то же:
“Чистоту соблюдайте!”.
Народ беспокойно спешит,
Ведь дождик уже моросит.
А в наших краях дождь не такой.
Хорошо, что газета есть под рукой.
Первое апреля
Апрель,
знаменитый садовник,
утром запрыгнул в мой сад увядший
и превосходную посадил розу.
Весна,
за розою спрятавшись,
мое изумление видя, смеется
и моей безграничной радостью
награждает садовника-мага.
Сновидение
День проснулся,
приподнялся на цыпочках
и увидел мир,
еще лежащий в снах
и колдованиях ночи.
Он поднялся в горы,
скользнул по холмам
и влился в город
поспешно.
Он погасил фонари на улицах,
тени, во дворах по углам спрятанные,
придушил
и, раздав людям
тревоги и трудности,
велел с ними справиться.
Затем он заметил мое отсутствие
(о счастье я договаривалась,	I- -I
1	ИЛ 2/2021
еще во сне пребывая),
окно мое распахнул он закрытое
и всей тяжестью на меня обрушился,
переговоры мои так прерывая.
Н епримиримое
Все мои стихи о весне
остаются не законченными.
Виной тому, что весна всегда спешит,
виной тому, что настроенье мое всегда запаздывает.
Поэтому я вынуждена
почти каждый мой стих о весне
осенней порой
заканчивать.
Автограф
Твой желтый лист,
осень,
веселый ветерок оседлал
и настырно за мною следовал.
Я взяла его
и держу,
словно нечто твое символическое,
словно дружеский автограф,
словно “спасибо”
за то, что я совсем не участвовала
в лете минувшем.
Я взяла его
и исследую,
что готовишь ты мне
в год нынешний.
Кики Димула. Стихи
[50]
ИЛ 2/2021
Два маленьких стихотворения
об одной тайне и одной улице
I
О тебе в моих желаниях
никогда не было речи.
Тебя никогда не предвидели
мечты мои.
Ни мои предчувствия
тебя не встретили,
ни моя фантазия.
И все же
в какой-то миг неустановленный
я четко тебя ощущаю внутри себя —
некое чувство уже готовое.
II
Как широка была улица Стадиу1,
когда вмещала
в полдень, насыщенный соками,
твою мужскую суть
и меня,
шагавшую рядом с тобой
на расстоянии
совершенной печали.
1. Улица Стадиу — одна из главных улиц Афин, соединяющая две централь-
ные площади города — Синтагма и Омония.
[51]
ИЛ 2/2021
Януш Гловацкий
Два рассказа
Перевод с польского и вступление Регины Ковенацкой
История утерянной рукописи
перевода рассказа Януша Гловацкого "Материал"
(вместо предисловия)
Сначала речь пойдет о рассказе Януша Гловацкого "Материал". Я переве-
ла его на русский в 1979 году, но рукопись потерялась, и, как казалось,
навсегда. Такая жалость. Давно это было, но вдруг вспомнилось.
"...Я много переводила, и однажды, когда моя подруга Ксана (Ксения
Яковлевна Старосельская, переводчик польской литературы (1937—2017))
была в отъезде, пришла навестить ее 'стариков на Аэропорт'. Мы сидели, как
обычно, на кухне, я курила, а Ксанин дядя Александр Петрович Мацкин, теат-
ровед и литературный критик (1906—1996), только что прочитал мой пере-
вод остросатирического рассказа Януша Гловацкого, меня хвалил, поощрял
писать; я, как гимназистка, краснела от смущения и похвалы такого литера-
тора, как Александр Петрович. Тут зазвонил телефон, Зинаида Борисовна
(Ксанина мама) ответила и сказала: 'Звонят Липкины, они у кого-то в доме и
хотят зайти'. Чай пили вместе; мы, женщины, разговаривали о том о сем, и
вдруг Инна Львовна (И. Л. Лиснянская, русский поэт (1928—2014)) замети-
ла оставшуюся лежать на столе стопку печатных листков с моей фамилией
наверху. Проследивший за ее взглядом Александр Петрович сказал: 'Это Рэ-
ночка перевела очень смешной рассказ Януша Гловацкого'.
©Janusz GIowacki
© Регина Ковенацкая. Перевод, вступление, 2021
[52]
ИЛ 2/2021
— Можно мне посмотреть? — заинтересовалась Инна Львовна.
— Конечно! — ответила я.
Инна Львовна забрала листки и ушла в комнату.
— Очень хороший рассказ, идите сюда, — позвала меня Инна Львов-
на. — Хотите, я вам предложу пару выражений? Смешнее будет.
— Инна Львовна, дорогая, конечно, хочу! — сказала я и стала свидете-
лем, как мастер слова может двумя, тремя красочными фразами придать
блеск многостраничному рассказу. Это был очень важный для меня урок —
мастер-класс. Домой я летела совершенно счастливой, надо было только до-
ждаться приезда Ксаны и решить, в какой журнал послать рассказ... Но... не
тут-то было. Через несколько дней мой автор выступил на Западе с каким-то
антисоветским заявлением и на десятилетие или дольше закрыл себе доро-
гу на страницы российских изданий. В моих предотъездных сборах рукопись
затерялась, второй экземпляр остался у Ксаны, но в ожидании своего часа
тоже потерялся — не судьба..."1.
Однако судьба распорядилась иначе. Осенью 2018 года я приехала в Мо-
скву, уже без Ксаны, и, как обычно, пришла навестить мужа Ксаны и моего
друга Виллена Иосифовича Кандрора. Я принесла ему номер журнала "Эта-
жи" с публикацией моих воспоминаний о И. Л. Лиснянской, где описана ис-
тория потерянной рукописи перевода рассказа Януша Гловацкого "Матери-
ал", и нашей с Ксаной фотографией того времени. Виллен вместе со мной
еще раз посетовал, что рукопись затерялась, и вдруг говорит: "Мы ее искали,
когда разбирали Ксанин архив — не нашли". И вдруг: "Рэн, а посмотри-ка в
комоде в коридоре, там в основном шарфы и перчатки, но я видел и какие-
то пачки старых писем и папки с бумагами..." Иду в коридор, открываю двер-
цу комода, сажусь на пол, засовываю руку в первую попавшуюся стопку бу-
маг, не глядя, вытаскиваю и вываливаю все, что ухватила, себе на колени, и
в руке остается стопка пожелтевших машинописных страниц с надписью на
титульном листе Ксаниной рукой: "Отсканировать! Януш Гловацкий!". Внут-
ри — "Перевела с польского Р. Ковенацкая", и не только рассказ "Матери-
ал", а и второй рассказ "Конго на улице Винни Пуха". Можете представить,
как я обрадовалась. Прошло почти сорок лет! Столько воды утекло!
Теперь рукописи нашлись — ну прямо-таки приключенческая история.
Для меня это не просто рассказ о потерянных переводах, а воспоминание
о замечательных и дорогих мне людях, прикасавшихся к моей рукописи, к
рассказам Януша Гловацкого, ставшего классиком современной польской
литературы. Три года назад он тоже ушел в мир иной.
Вот такая история.
1. Отрывок из моих воспоминаний об Инне Лиснянской “Живешь у памяти
во власти...”, опубликованных (под псевдонимом Рэна Кругель) в литера-
турно-художественном журнале “ЭТАЖИ”, № 10, июнь 2018. В электрон-
ной версии журнала: https://etazhi-lit.ru/publishing/literary-kitchen/760-
zhivesh-u-pamyati-vo-vlasti-vospominaniya-ob-inne-lisnyanskoy.html
[53]
ИЛ 2/2021
Материал
ПАН Януш, пишу все по порядку, вы уж постарайтесь,
отстучите это на машинке, чтобы вышло как надо. Я —
человек везучий. Просто-напросто человек с наилуч-
шими видами на будущее. Пока что я устроен не очень. Кладов-
щику Галле все без разницы, поэтому я могу жить на складе и
спать на железной койке, а также пользоваться печкой и даже
ночью подбрасывать пару поленец. Отсюда отлично виден го-
род и все какие есть в нем перемены. На складе уютно, да к тому
же полно всяких нужных вещей, к которым меня тянуло всю
жизнь. Вдобавок я и на здоровье не могу пожаловаться, так что
при небольшом росте и нерегулярном питании я являюсь объ-
ектом зависти моих знакомых. Но я не задаюсь, просто таким
уж уродился. Недавно мне засветила покупка костюма. Костюм
этот благодаря новому руководству, отгрохавшему магазин
одежды, даже показали по телевизору. Будь у меня такой
костюм, я бы мог отправиться с визитом к отцу Барбары, желез-
нодорожнику Тылютке, и проложить дорогу в его семейство
напрямик к брачному союзу — это моя заветная мечта, а самое
главное, тогда можно было бы свить гнездышко на ихней
веранде, которая на то сгодится, если ее, конечно, застеклить.
Все у меня складывалось прекрасно, вот только кладовщик
Галла напускал страху, что мир вокруг нас ужасен. “А моя
жизнь?” — спрашивал я. “Это единственное счастливое исклю-
чение”, — с неохотой соглашался Галла. Я ему не верил, он был
напичкан ученостью из книг, которые выуживал из макулату-
ры, сданной ему на переработку. Про себя-то я исподтишка
над ним подсмеивался, хотя это я сам, к сожалению, жил
иллюзиями и верой в несуществующую в мире гармонию. Я
мечтал, чтобы у меня, как у достойной личности, было завид-
ное место под солнцем. Вот почему моя жизнь чуть было не
полетела ко всем чертям.
В тот день я проспал допоздна и не услышал, каку нас спер-
ли вывеску с названием “Склад”. Меня разбудили звуки мар-
ширующего оркестра — шла репетиция торжественной цере-
монии спуска на воду корабля. С кладовщиком Галл ой мы
двинули в магазин, обсуждая, сколько на самом деле правды в
массовой информации. Галла утверждал: что угодно, даже
телепередачу можно состряпать так, что получится будто
правда. А в доказательство сыпал примерами из своей артель-
ной жизни. Слушал я его кое-как, знал, что человек он сильно
разочарованный, хотя и многоопытный, когда-то входил в ру-
ководство артелью, однако его оттуда попросили за неверную
ориентацию, усугубленную алкоголизмом.
Януш Гловацкий. Материал
[54]
ИЛ 2/2021
То был день, когда я собрался к отцу Барбары. Как долго я
этого ждал! Так и помню нашу с ней первую встречу. Собрав-
шись с духом, я купил у нее в киоске пять почтовых марок, а
она сделала мне комплемент, мол, не у каждого такая обшир-
ная переписка. Тогда уж я для пущей важности добавил, что
мне нужны “авиа”. Она выискала самые красивые. Я налепил
их на стену и до того на них досмотрелся, что бравый и реши-
тельный военный с марки вперился в меня и стал ухмыляться.
Через месяц-другой Бася пригласила меня к себе домой, хотя
за все это время я не посмел, провожая, обнять ее за талию и
даже взять за руку. На то были две веские причины: она поль-
зуется успехом (сын Тылютки плавает на баркасе), а у меня в
моих задрипанных портках — жалкий вид. Но тут я осмелел и
сделал решительный шаг. Обнял ее, а она прижалась, пытаясь
положить голову мне на плечо. Это укрепило меня в уверенно-
сти, что я избранник судьбы, тем более что у меня было отло-
жено на костюм. Да и теперь, когда мои денежки уплыли в кас-
су магазина, я не чувствую никакого сожаления. Галла крутил
носом, отравлял мне все удовольствие, потому что костюм
был великоват — в общем, разочаровывал меня, как мог. Но я
все равно заметил, что он не может скрыть производимого
мною впечатления. Между прочим, меня обслуживал аж сам
директор, и на это время в магазине приостановили торгов-
лю. Не знаю зачем, может, жалко было снимать, но я остался
в новом костюме. Я только натянул поверх телогрейку, из-под
нее теперь торчали полы пиджака, и мы сразу же отправились
в заведение напротив. У входа два снабженца устроили поно-
жовщину, но по причине чрезмерного перепития не попада-
ли друг в друга, а кроме того, их оглушал оркестр, репетирую-
щий встречу гостей.
Мы высмотрели свободный столик, сели, подтянули шта-
нины, и заказали. Надо мной начал тяготеть злой рок. Галла
разошелся. Рассказал об одной блондинке, она стояла в вит-
рине и когда-то попалась ему на глаза. У нее были золотые во-
лосы и маленький носик — ну как живая. Зато у жены Галлы
лицо и ноги волосатые, и в городе поговаривали, что женил-
ся он из-за карьеры, потому что хоть и воевал в лесу против
немцев, то есть вроде был на переднем крае, но при перепра-
ве через болото весь отряд потонул, только ему одному под
ноги камень попался, а свидетелей у него и не было. Поэтому
он запил и начал читать. Потерял свою влиятельность и, гля-
дя в небо, стал говорить, что там никого нет. Однако я не под-
давался сочувствию, так как все время открывались двери и
пахло морем. Снабженцев выбрасывали на улицу, они возвра-
щались выпить, а я всю дорогу следил, чтобы не облиться, и
[55]
ИЛ 2/2021
все больше убеждался, что мир хорош. Никто не купил этот
костюм раньше меня, а Баська уродилась без шеи. Голова у
нее вырастала прямо из плеч, и потому никто, кроме меня, на
нее не зарился. Немного погодя мы пошли на берег посмот-
реть репетицию праздника. Над водой возвышалось судно ве-
личиной с пять домиков Тылютки, со всех сторон окружен-
ное кранами шведского производства. На набережной
рядами стояли кораблестроители с транспарантами, выра-
жающими удовлетворение, и смотрели, как буксир ломает в
заливе лед. Я пристроился к ним все еще счастливый, аж
вспотел. Так стою я вместе с Галлой, который завел опять
свое о манекене, и вдруг вижу, что среди всякого мусора в
воде барахтается ребеночек. Малышка пошла прямиком по
льду, но не предусмотрела ни праздника, ни работы буксира.
Так я рассуждал, пока неизвестно зачем несся к ней. Галла
что-то орал за моей спиной, но у меня не было свободного
времени его слушать, что меня самого удивляло. Под ногами
хлюпало, морской ветер лупил по физиономии. Неподалеку,
вцепившись в льдину, плавала девчушка - сильная, ну и
настырная, не отпускает. Ее льдина покачивалась в воде, ото-
рвавшись от остального льда. Я прыгнул. Ребеночек поехал
вместе со льдиной вверх, а я, ясное дело, наоборот. Я по пояс
жахнул в воду, а она мне в ботинки. Цепляюсь я за льдину и
вдруг слышу какой-то треск, тут я соображаю, вот это оно и
есть. Костюм разъезжается под мышками, под коленом и по
швам. Баська без шеи встает перед моими глазами. Я ужасно
расстроился, поскольку в таком виде уже не пойдешь к желез-
нодорожнику Тылютке и его сыну, рыбаку с баркаса. Страш-
ная злость взяла меня. Я рванул и вылез на льдину. Теперь уж
девчушка пошла под воду, но осталась торчать ручонка тол-
щиной с прутик. Я схватил ее и раком пополз назад. По моему
лицу потекли слезы, потому что брюки терлись о наледь. Я
вытащил маленькую утопленницу из морской пучины и вме-
сте с ней успешно прыгнул на основной лед. Должен отме-
тить, позже, когда меня мучила мысль, что же я натворил,
Галла очень мне помог, объяснив: что сделано, то сделано,
действовал я автоматически, а что результаты обернулись
против меня, так это снова доказывает, что миром правит
случай и бессмыслица. Но я долго не хотел примириться — за-
чем это доказалось именно на мне.
На берегу демонстранты размахивали руками, а Галла с
победным видом, дескать, по его вышло, смотрел только на
костюм и даже ничего не говорил. Я хлебнул из протянутой
мне фляжки, а еще мне поднесли невскрытую банку сарди-
нок. Спасенную утопленницу положили на транспарант, а
Януш Гловацкий. Материал
[56]
ИЛ 2/2021
Галла все кивал головой. Однако спасенная размыла кусок ло-
зунга, из-под него вылезла надпись “Склад”, так мы опознали
нашу пропавшую вывеску. Ясное дело, закатили скандал. На-
конец нас успокоили, что после праздника вывеску вернут,
так что можно было спокойно уходить. Кто-то подкинул идею
завернуть в прачечную к Польковскому, он по причине уве-
чья жил без руки и без ноги, за что его прозвали Мельницей,
и люди полностью ему доверяли. К тому же прачечной он за-
ведовал, а ее купили недавно за рубежом. Он имел репутацию
приличного человека, а во время войны состоял при немец-
ком прачечном хозяйстве. Прачечная была закрыта, но Галла
был в приятелях с Мельницей, и тот впустил нас с черного хо-
да. Увидев меня, он разохался и пообещал, что костюм будет
как новый. Предложил прийти завтра, но я предпочел не
спускать с костюма глаз. Галла неожиданно меня поддержал и
заявил, что сбегает за бутылкой, а я остался у Мельницы. Вы-
лез из костюма, завернулся в казенное одеяло и уселся на печ-
ке. Время шло. Мельница запустил машину. В ней что-то буль-
кало и трещало. Мельница объяснил, что это мой костюм, а
сам нахваливал одеяло, в котором, как утверждал, он слинял
из немецкого лагеря. Просто-напросто взъелся на надзирате-
ля, завернул свое шмотье в одеяло и ушел. Галла недоверчиво
крутил головой, а меня малость сморило. Когда я проснулся,
мои друзья обсуждали происхождение жирных пятен на пид-
жаке и качество заплат на коленях. Мы еще немного выпили,
а в семь утра к нам присоединился Мрочек из милиции с из-
вестием, что я должен явиться в отделение за наградой. У ме-
ня было два свидетеля и вообще не хотелось выходить из пра-
чечной. Мельница поддержал мое решение остаться и никуда
не ходить, зато Галла не то назло Мельнице, не то мне подда-
кивал Мрочеку и убеждал, что ничего плохого, кроме хоро-
шего, мне не будет. Просто вручат награду и отпустят. В кон-
це концов я напялил костюм, который имел такой вид, что
даже видавший виды Галла отвел глаза. Мельница подсунул
грандиозную идею заменить медаль денежной компенсацией.
Всю дорогу, вроде из симпатии ко мне, Галла талдычил: рас-
страиваться проще всего, и лучше уж себя пожалеть, чем осу-
ждать за ошибки, хотя, если б я исправился, польза вышла бы
всем. Я ответил, что для этого не один ребеночек должен был
бы свалиться в воду, на мое счастье, эти слова заглушил ор-
кестр, повторяющий репетицию торжества.
Я вошел внутрь, а Галла с Мельницей остались во дворе на
случай, если со мной все же что-нибудь приключится. За сто-
лом сидели блюстители порядка: двое в форме и один в костю-
ме, похожем на мой до происшествия. Это меня совсем доко-
[57]
ИЛ 2/2021
нало. “Поздравляю вас с геройским поступком”, — утешал ме-
ня старший по званию. Но мне было все равно. Без костюма я
не мог показаться у Барбары. В это время мужчина в штатском
сообщал подробности, как у американских берегов разбился
танкер. Отравил всю рыбу, уничтожил жизнь на дне морском,
и вот уж трагедия так трагедия, в масштабах всего человечест-
ва. С этой минуты стало ясно, что мне хотят всучить медаль и
с делом покончить. Все же я засомневался и сказал, что, мо-
жет, рыба и дно морское для них и важны, но меня это не ка-
сается, я хочу попросить 1870 злотых за костюм. Старший по
званию ответил, что они этого сделать не могут, получилась
бы анархия, Техас и широко разрекламированный либера-
лизм, а кроме того, я наверняка был в нетрезвом виде. Во вся-
ком случае, пока бежал к воде, мог хотя бы пиджак скинуть и
вообще проявить побольше ловкости.
В тоске я вернулся на склад. Галла пополнил наши запасы.
Вдруг в глазах у меня потемнело: у склада сидит себе преспо-
койненько спасенная с матерью. Я попросил держать ее от
меня подальше, так как теперь ни за что не мог поручиться.
Мать принесла в подарок вырезанного из бумаги петуха и яв-
но напрашивалась на выпивку. Но Галла сплавил ее, так как
пить мы собирались не для удовольствия, а с целью проясне-
ния мыслей. Через час мы постановили, что я пойду к Тылют-
ке в том виде, какой имеется.
Мы подошли со стороны веранды моей мечты. Тут я остано-
вился и встал под окнами. Мельница с Галлой подбадривали ме-
ня из-за угла. Мне сделалось так худо, что задрожали колени, но
я все же вошел. Семейство Тылютки сидело вокруг стола. Се-
мейство посмотрело на мой костюм, жирные пятна, заплаты
Мельницы и отвернулось. Одна Барбара хотела мне улыбнуть-
ся, но загрустила. Тылютка же не проронил ни слова. Они сиде-
ли и пили как ни в чем не бывало — молоко. А сноха время от
времени подливала из ведра. И тот и другой отхлебывали моло-
ко маленькими глоточками и закусывали печеньем. Время шло,
Барбара из сочувствия подсунула мне стул. Пьют они себе даль-
ше, сноха держит ведро, а сама посматривает то на одного, то
на другого и не знает, наливать мне или не наливать. Потом им
долила, а мне нет. Сын Тылютки начал разглагольствовать о
людях, которые сами ни на что не способны, а хотят себя пока-
зать, своим делом не занимаются, а прикидываются добреньки-
ми, и к тому же чёрт-те на чем себе славу делают, не думая о зав-
трашнем дне, о будущем семьи, а главное, детей. “Если бы папа
был таким, разве б ходил я баркасом к шведам?” Тылютка от-
хлебнул из стакана и, глядя на меня как на пустое место, сказал,
что Барбару мне не отдаст. Этого уж я никак не ожидал. Тогда я
Януш Гловацкий. Материал
[58]
ИЛ 2/2021
спросил, а почему это. “Потому что люди потеряли к тебе ува-
жение”, — объяснил сын Тылютки. “О тебе уже передавали по
радио”. “Я рассчитывал, что у Баськи с тобой будет тихое сча-
стье. А теперь что ты ей можешь предложить, пьянь несчаст-
ная”, — риторически выпытывал Тылютка. Такого даже Барба-
ра вынести не смогла. Слезы закапали у нее из глаз, и она
спросила: “Как же это, папа, вот так, без угощения?” И не дожи-
даясь ответа, плеснула мне в стакан. “Подлей и нам, — сказал
Тылютка и тут же ловко вставил: — Люди в космос летают, ис-
кусственные сердца монтируют, а ты в костюме лезешь в воду”.
“Ну про сердца я не очень-то верю”, — высказался сын Тылют-
ки. Старый железнодорожник задумался и заявил, что если кто
и вправду стоящий врач, то ему не надо обманом завлекать кли-
ентуру. И привел пример доктора Маевского; этот, когда к нему
приходишь с частным визитом (за 150 злотых), позволяет одно-
временно и пить, и колоть пенициллин. Я набрался храбрости
и намекнул, что Баська все же с дефектом. “Может, и так, а же-
ниха ей я найду другого”.
Оставив этот дом безо всякой надежды, я принял решение,
которым поделился с поджидавшими меня за углом друзьями, —
порвать с этой средой. Галла пришел мне на помощь, подсказал
два пути: или повырывать себе волосы и посыпаться пеплом,
или включиться в общественную жизнь, например, принять
участие в празднике. А по мнению Мельницы, спасти меня мог
бы только разврат. Дескать, в разврате я обрету здоровый по-
кой, если уж в этом черством мире страданием ничего не добь-
ешься. Мне не хотелось становиться развратником, но Мельни-
ца талдычил, что Барбара любит не меня, а мое положение на
складе. А Галла продолжал приставать с общественной жизнью.
Я высказал надежду, что, может, для возвращения самочувст-
вия и счастья достаточно напиться. Они не согласились, приве-
дя веский аргумент, что это встанет дороже. Тогда мы пошли
следом за Мельницей на поиски проститутки.
Долго мы искали подходящую женщину, потому что боль-
шинство уже спало, а утром им на работу, или же мы не сходи-
лись во взглядах насчет вознаграждения. Наконец, счастливая
судьба поставила на нашем пути вдову. Она хотела только одно-
го: чтобы Галла написал для нее прошение о пенсии за мужа. Я
забылся с ней на кровати, в это время Галла с Мельницей за сто-
лом придумывали заявление, а моя любовница нашептывала
мне свои данные. Переживание было прекрасное, но друзья ме-
ня поторапливали, так как дуло из окна. Когда мы вышли во
двор, направляясь в парк, меня будто что-то тряхануло, показа-
лось, точно кто-то в воде плещется. И тогда я понял, что разврат
меня не спас, а если и спас, то ненадолго. Еще я понял, что раз-
[59]
ИЛ 2/2021
врат сулит жизнь безо всяких перспектив, а к тому же у меня ис-
терзана душа, и что хуже всего — тело. Кроме того, я огорчался
из-за полного отсутствия каких-либо обязательств по отноше-
нию к моей этой первой любовнице — должны же у меня быть
хоть какие обязательства перед женщиной. Я продолжал тоско-
вать по Барбаре и боялся, что потеряю характер, но не найду по-
коя. И даже больше того — усомнюсь в мотивах любви между
мужчиной и женщиной. Когда я объявил это своим друзьям, Гал-
ла изрек: “Общественная деятельность”. А Мельница на это: “Ду-
ховная жизнь”. И они увязли в споре о мировоззрениях.
Тогда я один поплелся в порт. Вставало солнце, издалека
доносились звуки оркестра, ведь как раз сегодня должен был со-
стояться праздник. Стекалось все больше и больше народу. Ор-
кестр шел во главе демонстрации. Потом собравшиеся вы-
строились в ряд. Над головами торчал наш транспарант. Из
включенных динамиков громкий голос произносил красивые
слова о работе и всеобщих достижениях. Меня сдавливали со
всех сторон, но это не было неприятно, скорее я почувствовал
таинственное тепло под ложечкой. Тем более что все выгляде-
ли приподнятыми, а впереди покачивалась шляпа Тылютки.
Именно тогда, в той тесноте, под динамиком я представил себе,
что все люди помогают друг другу. Я представил себе также весь
народ за работой, как стою я, рядом Тылютка, Мельница, Гал-
ла, Баська без шеи, вдова, и мы все вместе добиваемся огром-
ных достижений. Еще я подумал, как было бы здорово, когда бы
так выглядела жизнь на земле. И тогда можно было бы вернуть
к себе доверие и ни о чем не беспокоиться. С радостью я почув-
ствовал себя сильнее. Потому что один за всех, а все за него.
Пан Януш, вы уж подправьте, где надо, дополните мои
глубокие мысли и разные доводы. Я хочу честно двигаться к
цели в рядах организации. Вы это посильнее подчеркните,
тогда меня примут. Мне в жизни нужна прямая дорога.
Конго на улице Винни Пуха
ДВАДЦАТЬ минут девятого. Я поудобнее устроился в
кресле и улыбнулся проходящей мимо меня с новыми
кассетами тетке, вложив в свою улыбку все восхище-
ние и симпатию, на какие только был способен. Тетка равно-
душно прошла мимо, поднимая взглядом сидящего в глубине
комнаты возле худой, долговязой английской журналистки
дядю Леона, тот сразу встал и принялся что-то крутить в про-
екторе. Он старательно заправлял пленку. Слабый свет ма-
ленькой настенной лампы подчеркивал худобу его лица.
Януш Гловацкий. Конго на улице Винни Пуха
[60]
ИЛ 2/2021
— Что с Агой? — тяжело повернулся ко мне директор, отец
Аги, мой тесть. — Вы ведь договорились встретиться здесь? В
семь. — Он посмотрел на меня с укором. — Это не хорошо по
отношению к Бланке и Леону. Они очень рассчитывали на
Агу сегодня. Обиды не миновать.
— Я решила не зажигать верхний свет, — тетка останови-
лась возле кресла директора. — И хотя было бы легче менять
пленки в проекторе, это бы абсолютно нарушило атмосферу.
Леон, переведи! — Она мило улыбнулась англичанке, коррес-
пондентке либерального еженедельника, с которой познако-
милась несколько дней назад и которую сейчас знакомила с
жизнью типичной польской семьи.
— Эрик, будь любезен, посмотри, кажется, кто-то звонит.
— Хорошо, мамочка. — Десятилетний щупленький маль-
чик с аккуратным пробором быстро поднялся с ковра с длин-
ным ворсом, на который его заранее усадили, разгладил кос-
тюмчик в модную клетку и, обворожительно улыбаясь,
скрылся в прихожей.
Собственно говоря, эта показуха была ни к чему, так как
безупречные манеры Эрика и изощренная любезность тетки
на нас произвести впечатления не могли. А англичанка не мог-
ла их оценить по достоинству. Но тетка была не в силах отка-
зать себе в удовольствии показать свою школу, и, кроме того,
опоздание Аги было для этого прекрасным поводом. Так она
сразу выигрывала три очка: демонстрировала манеры Эрика,
скрашивала ожидание опаздывающей Аги и недовольство мо-
ей персоной — я не способен был даже вовремя доставить Ату.
— Нет, мамочка, боюсь, ты ошиблась... — снова появилась
приторно улыбающаяся мордочка Эрика.
— Благодарю тебя, садись, пожалуйста. Ну что ж, начнем.
Продолжение следует: наш второй приезд в Конго. Выключа-
ем свет. Леон, прошу.
По стене поползла картина экзотического сада, потом
появился длинный, странный дом с верандой.
— Это наше бунгало. Переведи, Леон.
— Oh, bungalow, — обрадовалась англичанка.
— Что с Агой? — снова тяжелый поворот директора в мою
сторону. — Мне нужно будет потом с тобой поговорить, —
прошептал он.
Киваю головой, улыбаюсь, мол, с удовольствием, и делаю
вид, что внимательно разглядываю бегущие по стене цветные
картинки, снятые бесшумной японской супер-камерой с пол-
ным набором объективов и фильтров за триста долларов, на
английской цветной пленке “суперблон”, купленной в Конго.
Уставился, значит, я на стену, декорированную конголезским
[61]
ИЛ 2/2021
бунгало, и ломаю себе голову: что случилось с Агой, придет ли,
прикидываю, сломается ли этот кинорежиссер после нашего
вчерашнего разговора или будет стоять на своем, что может
привести к самым печальным для меня последствиям; об этом
даже думать не хотелось. По правде говоря, я был почти уверен,
что он отступится. В конце концов, он мог поверить, что я на
него кого-нибудь натравлю или сам ему напакощу. Он произво-
дил впечатление человека осторожного, который всегда все об-
думывает наперед и со всех сторон. Это мне вчера в нем даже
понравилось во время нашего разговора в шикарном кафе оте-
ля, отведенного исключительно для иностранных гостей; он не
оскорбился, не сорвался, не опрокинул кофе, просто внима-
тельно смотрел на меня. Я его прекрасно помнил, и он тоже
должен был бы меня помнить: это было несколько лет назад, ко-
гда я еще не работал в учреждении начальником отдела, до же-
нитьбы на Аге. Тогда он встречал меня в этом кафе в довольно
грозной компании с Бомбой и Рейкой и — помня именно те вре-
мена и те дела, а вовсе не мою нынешнюю работу, машину и
фирменную рубашку, — относился ко мне с осторожным уваже-
нием. Собственно, тогда и Ага смотрела на меня совсем други-
ми глазами, с восхищением и преданностью, в этом самом кафе.
В то время я был резок, холоден и все оценивал: ее, ее отца и эту
работу. Оценивал спокойно, потому что передо мной открыва-
лись прекрасные перспективы, и я мог основательно прога-
дать. Я кивал знакомым — их было очень много, — а она все обо-
рачивалась, перехватывала женские взгляды, которые я
подкреплял скупыми сведениями: марка автомобиля, место ра-
боты отца, расположение виллы. Я подкидывал ей эти данные,
иногда преувеличивая, и знал, что ее это злит, унижает, что она
хочет встать и уйти. Один раз даже ушла, но через десять минут
я приветствовал ее спокойной улыбкой. Вскоре она купила се-
бе замшевый костюм и коротко остригла волосы. От смешной
деловой походки я ее отучил позже, уже после свадьбы.
— А это наше второе бунгало, после переезда, но до того,
как нас обокрали, я к этому еще вернусь. Леон, переведи.
— Interesting, — улыбнулась сухая англичанка в чрезмерно
больших очках, корреспондентка уважаемой лондонской газе-
ты, приехавшая знакомиться с жизнью польской семьи; тетка
подцепила ее в самолете и с тех пор при поддержке Леона
включила в обиход своей жизни в качестве нового, но уже со-
вершенно необходимого элемента. Итак, теперь этот элемент,
как жердь, торчал из кресла в твидовой юбке, открывающей
острые коленки. Она смотрела, как на стене на фоне экзотиче-
ского пейзажа тетка — сутулая, с тяжелыми обвислыми грудя-
ми и седыми волосами, — бежит, обтянутая чрезмерно откры-
Януш Гловацкий. Конго на улице Винни Пуха
[62]
ИЛ 2/2021
тым купальником, а за ней медленно тащится дядя Леон, поль-
ский врач, доктор Юдым1 в шортах и в яркой шляпе, приехав-
ший в Конго по двухлетнему валютному контракту. Они на-
правляются к бунгало, перед которым на веранде качается в
гамаке Эрик. В дверях стоит черный слуга.
— Нам очень нравилось это бунгало. А вот — слуга, его мы
подозреваем в краже — я о ней упоминала. Переведи, Леон.
— Это просто потрясающе, — захрипел директор в сторо-
ну своей сестры. — Сидим дома, на родной земле, улица Вин-
ни Пуха, за окнами снег — а тут Конго, а в нем наша семья.
Тетка одобрительно кивнула головой.
— Это ты хорошо сказал. — И подумав с минуту: — Это тоже
переведи, Леон.
Теперь серый “форд мустанг”, купленный на первую валю-
ту в рассрочку на год, мягко пробирается сквозь заросли.
— Джунгли, — объясняет тетка.
Она намеренно обходит меня взглядом, не видит моей теп-
лой, исполненной преданности улыбки. Теперь, после ослож-
нения отношений с Агой, я старался завоевать ее любой це-
ной, приходил на все вечера после их возвращения из Конго,
всегда становился на ее сторону в стычках с Леоном, но она не
могла простить, что я насмехался над ее знанием жизни и не-
насытным желанием пустить пыль в глаза. Она почти ненави-
дела меня за то, что я забираю у нее Ату. Не могла простить
брату, что тот согласился на наш брак, не верила — и тут как ни-
когда была почти права — в мои способности. Раньше мне это
было безразлично, но теперь... Так что я улыбался и помогал
ей изводить Леона, всегда остающегося в ее тени, милого, по-
рядочного человека, который мне нравился и на котором она
недавно, после его короткого неудавшегося романа в Конго,
окончательно поставила крест и не позволила ему продлить
контракт. Я ему сочувствовал, но на филантропию, увы, спосо-
бен не был. Директор очень считался с сестрой. Кроме того,
нужно было остерегаться Эрика, его тактические способности
я оценил только после возвращения из Югославии. Он пре-
красно улавливал настроения, играя на чувствах, и безжалост-
но и метко доносил. Ситуацию поправил только велосипед. Я
злился на себя, потому что сопляка ненавидел, но счел, что иг-
ра стоит свеч. Ага начала от меня ускользать в Югославии; то-
гда еще никаких подозрений не было, и я не чувствовал надви-
гающейся опасности. Было много солнца, я хорошо загорел,
немного поправился, но выглядел все еще очень эффектно.
1. Персонаж романа Стефана Жеромского “Бездомные”. {Прим, перев.)
[63]
ИЛ 2/2021
Тетка учила Эрика хорошим манерам, я беседовал с грузным,
вываливающимся из эластичных плавок директором о делах
учреждения, где у меня уже был свой кабинет, даже не очень да-
леко от его, и быстро заканчивал прерванную в свое время уче-
бу, за что мне учреждение платило стипендию.
Ага пребывала в дурном настроении, но пока было не так
уж плохо: тепло и комфортно. Я вспомнил институтского при-
ятеля, которого еще до всей этой истории навестил в учрежде-
нии, и в вестибюле впервые увидел идущую к отцу Агу. Она ме-
ня явно заметила, а мой приятель с восхищением поклонился,
глазау него заблестели, и он стал о ней рассказывать; говорил,
что ни у него, ни у кого другого нет на нее никаких шансов, а
я смотрел ей вслед и прикидывал. Потом, в начале нашего зна-
комства с Агой, я видел его неприкрытую зависть и неприязнь,
на смену которым позже пришло душевное расположение. Я
думал обо всем этом, вдыхая валютный воздух, мочился в Ад-
риатику и болтал с директором за коньяком; он часто брал ме-
ня под руку, и мы шли на вечернюю прогулку, оба в костюмах
сафари, он — в более темном, и я слушал его рассказы о первых
годах учреждения, об оккупации. Я к нему даже немного привя-
зался. Ходили мы и по-мужски беседовали, как и надлежало,
всегда одни. Когда я возвращался, Ага обычно спала. Только
потом она мне призналась, что притворялась.
Острый, вибрирующий голос тетки: “А вот возлюбленная Ле-
она. Леон, переведи”.
— Перестань, прошу тебя, — Леон посерел лицом еще
больше. — Пожалуйста, — почти провизжал он.
— Прошу тебя, переведи. Мне в моей жизни стыдиться не-
чего, и я не вижу никакой нужды что-либо скрывать.
Худощавая, тридцатилетняя — никак не старше — брюнет-
ка в обтягивающих брюках улыбалась на стене сияющему Ле-
ону.
— Иначе я буду вынуждена переводить сама или попрошу
Эрика. Он ведь два года учил язык. Это тоже переведи.
— С характером, — усмехнулся директор. — Этого от нее не
отнимешь. Она всегда была такой, с самого детства. — Он до-
тронулся до моего плеча, как прежде.
Дядя все еще молчал, я уже начал думать, что он попробу-
ет взбунтоваться, хотя, конечно, это ничего бы не дало. Но
он вдруг сдался и заговорил.
— Oh! — рассмеялась англичанка, подмигнув тетке.
Тетка тоже заговорщически ей улыбнулась и тоже подмиг-
нула. В это время проектор, установленный дядей на специ-
альной полке, заменил картину на стене другой, абсолютно
Януш Гловацкий. Конго на улице Винни Пуха
[64]
ИЛ 2/2021
нейтральной. Леон вдруг вскочил и, неловко лавируя между
креслами, пересек комнату и скрылся в коридоре. Англичан-
ка снова улыбнулась тетке, тетка ей ответила тем же. Дирек-
тор рассмеялся, за ним я, чего, если бы не сложная ситуация,
я бы, скорее всего, не сделал.
— Эрик, будь любезен, посмотри, заварился ли уже чай, —
выкрутилась тетка, — и верни своего отца.
— Иду, мамочка, — улыбающийся Эрик удалился за дверь.
После возвращения из Югославии и после приезда из Румы-
нии наши с Агой проблемы вдруг стали очевидными для всех.
Она закончила отделение архитектуры, говорила, что у нее
занятия в городе, часто уходила из дома. Мне это даже не
очень мешало, я навещал директора, писал дипломную рабо-
ту, иногда устраивал себе разминки в клубе, где раньше зани-
мался тяжелой атлетикой. Кроме того, я любил оставаться до-
ма один; жили мы красиво, новые дома, улица Саска Кемпа,
восьмой этаж, вид на Вислу. Все было просто, а старые дела,
знакомства и напряженная предсвадебная атмосфера отодви-
гались все дальше, становились почти нереальными. Потом я
узнал, что Агу постоянно встречают в обществе одного из-
вестного архитектора, что их видели на дансингах отеля и в
его машине. Я взвесил ситуацию и пришел к выводу, что лю-
ди меняются; в тот же вечер, когда она вернулась домой, рас-
сказал ей обо всем с насмешкой, с презрением, пренебрежи-
тельно цедя слова, а она стояла еще в пальто в большом холле
нашей квартиры и молчала. Тогда я прошел мимо нее, хлоп-
нул дверью и сбежал с восьмого этажа, прислушиваясь, ожи-
дая ее зова, стука каблуков. Потом я еще немного постоял у
подъезда, затем выкатил “фольксваген” из удобно располо-
женного под домом гаража и поехал в кафе отеля. В кафе я
подсел к знакомым — они куда-то собирались, болтали об об-
щих приятелях, о тех, кто сюда уже не приходит, пошел в го-
ру или, наоборот, низко пал. Старых знакомых осталось не
так уж много. Меня причисляли к тем, кто пошел в гору. Рас-
спрашивали о “фольксвагене” — я слушал все невниматель-
нее, обдумывая, почему же я проиграл в разговоре с Агой, по-
чему она за мной не выбежала, и тогда впервые представил
себе возможные последствия моего поражения. Потом я
ушел, хотя меня настойчиво приглашали остаться, но я уже в
мыслях проигрывал способы борьбы с Агой, а их приглаше-
ние тоже было другим, преувеличенно сердечным. Так что
вернулся я домой, поставил машину в гараж. В лифте внима-
тельно посмотрел на себя в зеркало, увидел поредевшие воло-
сы и несколько расплывшееся лицо, резко отпрянул от двери
[65]
ИЛ 2/2021
и уже перед самой остановкой лифта попробовал сделать па-
ру боксерских выпадов.
Я криком поднял ее на ноги, она тоже начала кричать, и я уда-
рил ее, когда она сказала, что я обманул ее надежды. Она по-
пятилась и замолчала. Успокоилась и пошла к выходу. Я по-
нял, что она задумала. Я понял, что мой удар ей на руку,
схватил ее и ударил второй раз, сильно ударил, и тут, нако-
нец, она заплакала. Я был ужасно взвинчен, но почувствовал
огромное облегчение, а она уже не хотела никуда уходить.
Потом мы долго разговаривали, тогда мне еще удалось ов-
ладеть ситуацией. Какое-то время я не отпускал ее одну, мы хо-
дили вместе в отель, встречали архитектора, но тот полностью
вышел из игры — у меня все-таки рост метр восемьдесят пять и
широкие плечи. Да и Ага уже не принимала его всерьез.
— На этом пока закончим. Леон, прошу свет.
Я зажмурился от неожиданно ударившего в глаза света
продуманно размещенных ламп.
— А теперь — чай, вечерний чай — не только английская
традиция. Переведи, Леон. Эрик, будь любезен, проверь, не
звонят ли, случаем. Нет? Забавно. У меня после этой Африки
галлюцинации. Как жаль, что Ага лишила себя сегодняшнего
вечера. — Это было сказано теткой уже мне, но будто поверх
меня.
— Абсолютно ничего не понимаю, — беспомощно развел я
руками.
Директор, элегантным движением отвернув манжет, об-
нажил квадратные золотые часы с секундомером и календа-
рем. “Девять часов, как незаметно пролетело время!”
Дядя Леон вернулся из кухни, маневрируя причудливым
подносом с чашками диковинной формы. Над ним клубился
пар купленного по дороге “из-за рубежа” чая. Англичанка по-
пробовала и изобразила на лице полный восторг. Потом что-
то быстро забубнила Леону.
— Ее интересуют те истории времен оккупации... — начал
Леон.
— Понимаю, — прервала его тетка. — Ты обещал, — улыбну-
лась она директору.
— Конечно, конечно. Аты действительно считаешь, что это
может быть ей интересно? — скромно потупился директор.
Англичанка вытащила из сумки изящный блокнотик с тис-
ненным на обложке названием либерального журнала. Под
испытующим взором тетки я сделал глоток чая и восторжен-
но, как англичанка, улыбнулся. Директор, как всегда, мог рас-
сказать одну из трех историй: о снайпере, о танках и о грана-
Януш Гловацкий. Конго на улице Винни Пуха
[бб]
ИЛ 2/2021
те. Мне даже стало любопытно, какую из них он выберет.
Вполне сносной была история о танке. Безмятежно улыбаю-
щийся директор кокетливо посмотрел на англичанку, сереб-
ристой авторучкой набрасывающую первые заметки.
— Только, разумеется, без фамилий, without names, разу-
меется.
— Of course, — понимающе кивнула англичанка.
— Упомяни еще, Леон, что мы, к сожалению, оккупацию
пережили в Румынии.
— Значит, стою я в окне шестого этажа, — свободно, за-
ученно начал директор, — подо мной баррикада, за ней — нем-
цы. Хаос, пожары. Заряжаю, стреляю, заряжаю, стреляю,
гильзы так и сыпятся... Вдруг, вижу — снайпер!
Четверть десятого. Ага, наверно, уже дома. Интересно, как
прошел их разговор. Интересно — сказано, пожалуй, слишком
слабо, если учесть мое положение. Она ведь наверняка встре-
тилась с ним. Конечно, он мог вообще не прийти, но боюсь,
пришел. Вчера во время разговора в отеле он мне сказал, что
прошел войну, летал над Англией, а теперь сыт по горло забо-
тами и проблемами, и считает, что заслужил спокойную жизнь.
Это прозвучало обнадеживающе. Похоже, удалось его немного
припугнуть. Собственно, он мог себе представить, что его ожи-
дают неприятности, да к тому же заслуженные, поскольку об-
становка становилась критической. С момента, как прозвучало
слово “развод”, я должен был что-нибудь придумать. Одновре-
менно начала накаляться атмосфера в учреждении. Совсем не
случайно стали короче и суше наши беседы с директором, ко-
торый все же что-то почувствовал и перестал мне рассказывать
о танке. Вот почему я честно сказал режиссеру в ответ на его
слова, что Ага ему нравится, что он ее ценит, уважает и возле
нее по-настоящему отдыхает, — что для меня она значит много
больше, отсюда мое пока вежливое предложение слинять. До
истории с режиссером директор только давал советы, так как
до него тоже кое-что доходило — естественно, не от меня, и со-
ветовал он довольно искренне, потом же заметно охладел. Это
тоже была теткина работа, нюх у нее куда острее; какие-то пол-
года назад, когда повторилась история с архитектором, меня
осенило прибегнуть к помощи моего отца. После размена квар-
тир он жил один, получал пенсию и посылки из Штатов от ма-
тери, из которых я раньше много чего урывал, но теперь уже в
них не нуждался. Отец также пописывал анонимки — сначала
для собственного удовольствия, от обиды на людей и на мать,
потом — уже почти профессионально, по заказу соседей. За это
ему дарили подарки и благодарили. Вот я и попросил, чтобы
он написал, что Ага шлюха и что-нибудь еще в этом духе. Я дос-
[67]
ИЛ 2/2021
тавил ему огромное удовольствие, он на меня обижался, что я
редко его навещаю и с ним не советуюсь; я сам показал аноним-
ку Аге.
— Полюбуйся, что пишут! — Она начала смеяться, хотя
анонимка была вполне складной. Сказала, что люди меняют-
ся, значит, она и я тоже меняемся, очень даже меняемся.
Смеялась она все же немного вымученно, и было видно, что
на нее это произвело впечатление. Потом снова какое-то вре-
мя мы повсюду ходили вместе, поправились мои дела в учреж-
дении, я защитил диплом, поменял “фольксваген” на новую
модель. И только тогда выплыл режиссер.
— У тебя чай совершенно остыл, — резко, с осуждением
прошипела тетка.
— Действительно, — я быстро схватил чашку. Поймал на
себе взгляд Леона, который был со мной как никогда солида-
рен. Это меня совсем не радовало.
— ...И тогда из-за поворота выезжает на нас колонна тан-
ков...
Оказывается, он уже закончил про снайпера. Англичанка
старательно записывала, директор раскраснелся и нескладно
махал руками. Я уселся поудобнее. Была половина десятого.
Во мне росло напряжение. Все с большим нетерпением я
ждал звонка в дверь или по телефону. Директор переходил
уже к третьей, последней истории, дядя с сочувствующей
улыбкой подсунул мне пирожное, тетка раскрыла перед Эри-
ком иллюстрированный английский журнал, после чего не-
сколько рассеянно осмотрела комнату в поисках какого-ни-
будь нового развлечения, директор тем временем явно
приближался к концу своего рассказа. Я уже знал, что Ага не
придет, и придумывал, чем бы еще припугнуть режиссера, ес-
ли он не отступится. Все идеи казались мне глупыми и непод-
ходящими — даже набить морду и то не годится. И ко мне сно-
ва вернулась мысль, что я не на то поставил, с самого начала
поставил не на то; я почувствовал, как у меня увлажняются
ладони, растет жалость к себе и закипает злость. Тогда я за-
ставил себя прекратить об этом думать и, окинув взглядом
комнату, уселся поглубже в кресле, сделал большой глоток ос-
тывшего чая, тепло, преданно улыбнулся директору и решил,
что независимо ни от чего не дам поставить на себе крест и
избавиться от себя не позволю, не стану начинать все с нуля,
не подружусь с дядей Леоном. Я ощутил прилив сил, уверен-
ность в себе и заметил, что гигантская тростниковая штора
на окне уже не кажется мне такой чудовищной безвкусицей.
[68]
ИЛ 2/2021
Прогулки Цбиндена
Роман
Перевод с немецкого и вступление Екатерины Гюнтхард
Солдат альтернативной службы Касым и восьмидесятисемилетний постоялец
бернского дома престарелых Лукас Цбинден вместе спускаются по лестнице,
чтобы совершить прогулку по Берну. За это время Лукас Цбинден успевает
переговорить с многочисленными соседями по дому престарелых и поведать
Касыму всю свою жизнь. Цбинден подробно посвящает Касыма в свою фи-
лософию прогулки: в непрерывном движении навстречу миру, в открытости
всем ветрам и маршрутам состоит, по его мнению, суть и смысл жизни.
Поступательное движение вниз по лестнице — структурообразующий
принцип романа швейцарского писателя Кристофа Симона "Прогулки Цбин-
дена". Медленное, но неуклонное продвижение персонажей со ступеньки на
ступеньку соответствует движению самого текста. Цбинден рассказывает о
своем сыне, говорит о своей покойной жене Эмили, о работе в школе, о дет-
стве. И наконец выходит не только из дома престарелых, но и из замкнуто-
сти своих представлений, из плена непростых отношений с сыном.
В романе мы слышим только речь Цбиндена. Реплики остальных персо-
нажей лишь вплетаются в часто ироничный пересказ главного героя.
Кристоф Симон признается, что прототипом Цбиндена стал знаменитый
швейцарский писатель Герхард Майер, с которым ему посчастливилось по-
© Christoph Simon
© Екатерина Гюнтхард. Перевод, вступление, 2021
[69]
ИЛ 2/2021
знакомиться лично. (Роман Майера "Бородино" опубликован в одном из
швейцарских номеров "ИЛ" — 2013, № 11.) Себе же автор отвел скромную
роль Касыма, внимательного слушателя.
Так молодому швейцарскому автору удалось создать пронзительный
текст о жизни, о любви, о взаимоотношениях поколений.
НА обед? Молочный суп с половыми органами. По крайней
мере, господин Хюгли утверждал, что с ними. Животно-
го происхождения. Он выуживал их из тарелки и выкла-
дывал подозрительные экземпляры на стол, пока госпожа Грун-
дбахер и госпожа Виттенбах не обрушили на него свой праведный
гнев. На тумбочке? Да, этой фотографии здесь раньше не было,
ты несравненно наблюдательна. Наша медсестра, Лидия, тоже
сразу ее заметила, когда нагрянула вчера в мою комнату с дожде-
виком и зонтиком, полностью готовая к прогулке, вооруженная
против любой формы осадков. Она без спросу взяла в руки фото-
графию, чтобы рассмотреть ее повнимательнее.
- Какая счастливая пара! - воскликнула она, блестя розовы-
ми щечками. В ее глазах светилось возбуждение от сделанного от-
крытия. - Это где? Это ваша жена ? Прямо как две кинозвезды!
- В этом пруду онаучила меня плавать. -Я взял снимок у нее
из рук. - Эту фотографию сделал наш сын, ему тогда было лет
десять-одиннадцать.
-Я не хотела у вас ничего выспрашивать, - извинилась Ли-
дия. - Просто я раньше никогда не замечала у вас этой фотогра-
фии, и когда я ее вдруг увидела, ваша жена и вы на ней такие...
Она не закончила предложение, вместо этого придвинула та-
буретку, села рядом со мной у окна и взяла меня за руки. П зна-
ешь, что я почувствовал? Я почувствовал тебя, твое тепло, руки
Лидии похожи на твои, и я рассказал ей о нас с тобой, о наших
смелых вылазках и дерзких плаваниях. Как мы гили вдоль того
пруда под ветвями деревьев, по кромке берега, пока не скрылись
от людских глаз. Пруд лежал в тени деревьев, солнце заходило за
горизонт. Мы разделись до белья и загилепали по воде. Ты собра-
ла волосы в пучок, наш сын гонялся по берегу за лягушками, что-
бы добыть яд кураре. Ты плавала и показывала мне, как надо
двигаться. Потом ты обеими руками поддерживала меня в воде,
а я пргллежно захлебывался. Через какое-то время я раскусил сек-
рет и научился проплывать полметра, прежде чем идти ко дну.
- Самое главное, не бойся, - сказала ты.
Мы взялись за руки и вышли из воды, потому что стало смер-
каться. И в этот момент Маркус нас сфотографировал.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[70]
ИЛ 2/2021
Лидия с улыбкой слушала, как я рассказывал ей, что мы че-
тыре года подряд каждый день писали друг другу: “Каку тебя де-
ла? У меня все хорошо”, и тут ты пишешь в ответ: “Любимый,
у меня тоже все хорошо, и из всех твоих писем я знаю, что у те-
бя все хорошо. Не согласился бы ты для разнообразия как-нибудь
написать мне настоящее письмо?”.
Лидия участливо кивала, когда я рассказал ей о твоем возды-
хателе из кружка орнитологии и о той буре, которая во мне из-за
этого разыгралась. Поведал ей, как я молчал целый нескончаемый
день после того, как ты ударила меня по губам в парке Бонштет-
тен. Описал, как, уже будучи солидным, зрелым мужчиной, я все
же сумел превратиться в полезного помощника по хозяйству, - и
Лидия, казалось, была удивлена не меньше, чем ты в свое время. Я
всего лишь раз неправильной стороной вставил мешок в пылесос,
так что всю пыль выдуло наружу. Отвалившуюся ручку от двер-
цы стиральной машины мне удалось починить при помощи супер-
клея. Я вернул фотографию на место, Лидия предложила мне вы-
пить в буфете чашечку кофе и поставила зонтик в угол комнаты.
Я с такой радостью думаю о тебе, мне так много вспомина-
ется. Я не могу припомнить время, когда ты не была бы частью
меня. И сейчас - я ищу тебя не в заоблачных далях, я ищу тебя
рядом с собой.
Конечно, мне неудобно в этой рубашке, а ты что думаешь, по-
стоянно приходится ослаблять тугой воротник. В жару так оде-
ваются только сумасшедшие, но за дверью меня ждет наш новый
санитар, солдат альтернативной службы, и мне хочется произве-
сти на него достойное впечатление: Лукас Цбинден, знающий и
искренний, открывающий свое сердце каждому, кто одинок и не-
счастен, без страха и упрека встающий на борьбу с теми, кто вер
шит неправду. Надеюсь, этот солдатик не откажется немного
прогуляться со мной по городу, мне бы этого очень хотелось. Чест-
но говоря, меня, наверное, немного заденет, если он только и будет
ждать удобного момента, чтобы снова предоставить меня само-
му себе. Гораздо приятнее, когда другим приносит удовольствие то
же, что нравится тебе самому. Пожелай мне удачи, Эмили.
Вы — Касым, я правильно расслышал имя? Дайте руку старею-
щему любителю пеших прогулок. Лестницы даются мне с
ужасным трудом. Представьте себе, это здание когда-то было
частным владением. Во всем теперешнем доме престарелых
жила всего одна семья из четырех или пяти человек. Дети
прокрадывались на лестницу, садились на корточки и подслу-
шивали, а родители в это время сидели с гостями внизу за
роскошным ужином. Куда поехать? Говорите громче. У меня
два слуховых аппарата. С одним я все слышу, и у меня начина-
[71]
ИЛ 2/2021
ет болеть голова, с другим голова не болит, но я ничего не
слышу. На лифте? Нет, на лифте я никогда не езжу. В лифте
все застывают рядом друг с другом, неподвижно смотрят пе-
ред собой или вперяют взгляд в пол. Дверь открывается,
один выходит, другой заходит, сразу же разворачивается и
противно смотрит на дверь. Кто их заставляет смотреть на
дверь? Когда мне приходится ехать на лифте, я предпочитаю
повернуться спиной к двери, посмотреть окружающим в ли-
цо и сказать: “Правда, было бы здорово, если б лифт сейчас
застрял и мы бы все перезнакомились?”
Знаете, что происходит после этого? На следующем этаже
дверь лифта открывается, и все выходят.
Я знаю. Я задаю людям невозможные вопросы. Прошу сы-
на объяснить мне устройство автоматической коробки пере-
дач. Спрашиваю заведующего домом престарелых, кто ему вя-
жет носки. Госпожа Грундбахер, не правда ли, вам кажется,
что вы тонкая натура, тогда как на самом деле вы просто оби-
делись? Господин Имхоф, в состоянии ли вы посмотреть на
медсестру, не испытав при этом порыва к деятельной любви?
Господин Циглер, неужели вам так нравится недооценивать
свою способность оскорблять чувства окружающих? Госпо-
дин Хюгли, вы встаете, чтобы посмотреть, нет ли дождя, или
подзываете к себе кота и щупаете, не мокрый ли он?
Когда я шагаю по плавно уходящей вниз улице Кирхен-
фельдштрассе к площади Гельвеции и от души приветствую
многочисленных прохожих, встречающихся на моем пути,
случается, что меня в недоумении спрашивают:
— Мы с вами знакомы?
— Нет, но я бы с удовольствием узнал что-нибудь о вас. Что
вами движет? Что для вас важно?
И иногда кто-нибудь недовольно отвечает:
— Хам, шут гороховый.
Не подумайте, что такое отторжение меня не задевает. Но
я научился смирять свою боль. “Как жаль, — снисходительно
думаю я, — что он не хочет со мной познакомиться. Дам ему
еще один шанс, если завтра опять его встречу”.
Кто вас вдохновляет, Касым? Я люблю прислушиваться к
уличным разговорам. От нежных признаний мои губы словно
по волшебству расплываются в улыбке. Особенно вниматель-
но я вслушиваюсь, когда в голосах присутствует нотка озабо-
ченности. За десять минут меня проносит по темным глубинам
жизни, а потом я иду дальше с благодарностью за свое счастье.
Моя жена, царствие ей небесное, этого не любила, она всегда
говорила, что у меня не должно быть необходимости подпиты-
ваться отрывками чужих жизненных историй. Как-то я пере-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[72]
ИЛ 2/2021
сказывал ей только что подслушанный на вокзале телефонный
разговор возбужденного франкоязычного соотечественника, у
которого пропала сучка породы сенбернар, а потом он вспом-
нил, что сам запер ее в машине, припаркованной около курсов
дрессировки собак в Лозанне. Когда я окончательно запутался
в передаче обрывков французской речи, Эмили спокойно про-
говорила: “Лукас, ты отклонился от сути”.
Если не ошибаюсь, это шестая ступенька. Превосходная
ступенька, не правда ли? Следующая ступень — номер семь при
спуске и номер восемьдесят восемь при подъеме. Не правда ли,
она безупречна? Послушайте, как вы думаете, почему я прикла-
дываю руку к уху и поднимаю плечи? Говорите громче, Касым.
Медленно и четко. Спасибо, ничего страшного. Потихоньку,
ничего. Только когда я переношу вес не на то бедро.
Гулял я как-то в прошлую среду утром по нашему району. Так
рано обычно никто не проявляет желания поддержать разго-
вор, кроме Бобби, разносчика газет у остановки “Бургерн-
циль”. Однажды я поскользнулся на снегу и упал на спину, а
Бобби помог мне подняться и сказал: “Менее подвижный ста-
рикан точно бы себе шею свернул”.
Это лестное замечание положило начало нашей неприну-
жденной дружбе, которую мы оба очень ценим.
Так вот, сел я рядом с ним на скамейку. На коленях у него
покоилась стопка бесплатных газет, которые ему нужно было
раздать. Я осведомился о его самочувствии, невыспавшийся
Бобби осведомился о моем. Потом он спросил, не хочу ли я
взять одну газету “для трамвая”.
Одет Бобби был так, как, по его мнению, должны одевать-
ся весной разносчики газет: кроссовки, джинсы, кепка, вет-
ровка с бейджиком.
— Вряд ли люди станут выхватывать газету из рук у разнос-
чика, который просто сидит на скамейке, — сказал я.
Бобби вздохнул.
— Отдай мне все, я их в доме престарелых раздам. Твой
трамвай.
— Это очень мило с вашей стороны, господин Цбинден.
Бобби приподнял кепку и крикнул мне через плечо:
— Спасибо!
Остановка опустела, трамвай отъехал. Потом опять подо-
шли люди. Ко мне подсела девочка с брекетами и портфелем
и стала болтать ногами. Я спросил ее, не хочет ли она взять
газету “для трамвая”, но девочка вежливо отказалась. Сказала,
что не читает газет, и я спросил, что же она читает. Потом я
стал ждать, потому что девочка принялась разглядывать меня
[73]
ИЛ 2/2021
и не торопилась с ответом. Одет я был так, как считаю нуж-
ным одеваться: картуз, махристая сумчонка, стоптанные по-
луботинки.
— Больше всего я люблю сказки, — проговорила наконец
девочка. — “Бензель и Гретель”, как раз сейчас читаю.
— Дорогу домой они нашли по хлебным крошкам, — вспом-
нил я.
— А ведьму сожгли, — говорит девочка.
— Тебе нравится в школе?
— Я хорошо считаю и пишу, как автомат. И я — лучше всех
по ООС.
— Это что такое?
— Этого никто точно не знает, но там, ну, например, про
загрязнение окружающей среды.
— Я в прошлом работал учителем. Тогда не было предмета
под названием ООС. Тебе сколько лет?
— Одиннадцать, а тебе?
— А ты просто сосчитай морщинки на моем лице. Это как
кольца на рогах антилопы.
— Знаешь, кем я хочу быть, когда вырасту? Я хочу во всех
странах мира открыть по магазину украшений.
— Во всех странах! Превосходно!
— Ну, может, кроме Новой Зеландии. Я ничего не имею
против Новой Зеландии, мы там были в прошлом году. Но
для магазина украшений это слишком далеко. А что ты соби-
раешься делать с этими газетами?
— Хочу от них избавиться.
— Дай мне несколько штук, я их раздам на переменке. Мой
трамвай.
— Очень мило с твоей стороны! — Я приподнял картуз и
крикнул вслед девочке: — Спасибо!
Ко мне подсел бизнесмен, и следующие десять минут он
отвергал все мои вопросы. Не хочет ли он взять свежую прес-
су “для трамвая”? Отстраняющий жест рукой. Какой у него
был любимый предмет в школе? Подозрительный взгляд. По-
чему, по его мнению, Новая Зеландия столь непопулярна у
торговцев ювелирными украшениями — он слегка отодвинул-
ся от меня, как от заразного больного. Сумел ли он достичь
того, о чем мечтал мальчишкой? Неподвижный взгляд перед
собой. Многим из тех, кого я встречаю на своем пути, сложно
выйти из своей скорлупы.
Сегодня хоть спокойный день. В другие дни мимо вас про-
носятся эрготерапевты, медсестры в белых халатах и правну-
ки, так что приходится хвататься за перила, словно за поруч-
ни на корабле, когда палубу захлестывают огромные волны.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[74]
ИЛ 2/2021
Знаете, Касым, не хочу отвлекать вас от работы, но не могли
бы вы сделать мне одолжение? Не могли бы вы составить мне
компанию и погулять со мной? Я знаю, у вас много дел, но уве-
ряю вас, вы не пожалеете! Именно потому что у вас много дел.
Ходить пешком — старейший способ духовного и телесного
роста. Адам и Ева пешком вышли из рая. Сократ бродил по
только что проложенной дороге, чтобы отыскать курчавых
юнцов, срочно требующих его пинка. Иисус и дьявол гуляли по
пустыне и оживленно беседовали на профессиональные темы.
Восьмидесятисемилетний Лукас Цбинден, возможно, уже не
столь силен, чтобы пахать, перед каждым шагом по лестнице
он тщательно зондирует местность, чтобы не свалиться в неиз-
вестность, но он непоколебимо шествует по полной опасно-
стей улице, как Моисей по морю. Мой пример опровергает ши-
роко распространенное в доме престарелых убеждение, что,
взваливая на себя тяготы прогулки, пожилые люди неизбежно
навлекают на себя сердечный приступ.
Как вы думаете, что выпадает на долю любителей пеших
прогулок? Чрезвычайная радость жизни! Отношения, счаст-
ливые чуть ли не до смешного! Необыкновенные решения
физических проблем! Исландцы голышом гуляют по снегу, и
им удается сохранять температуру тела на постоянном уров-
не, не бегая. И знаете, что лучше всего? На прогулке вы може-
те познакомиться с замечательными спутниками жизни, ко-
торые женятся на вас не только из-за налогов и пенсии.
Молодым человеком, студентом, пришел я как-то к одно-
курснику домой. Там у вешалки стояла пара грязных высоких
сапог. Я незаметно взял их в руки и обнаружил, что подошва
совершенно стоптана. Поставил сапоги на место и чуть поз-
же спросил (у них была большая семья):
— Чьи это там сапоги?
— Это сапоги нашей Эмили.
Мы посмотрели друг на друга — и уже совсем скоро догово-
рились о помолвке. Так вы не сходите со мной на улицу, на
свежий воздух?
Да будет вам известно, я — общественное животное, не оди-
ночка, мне нравится ходить на прогулку в компании. Ведь для
многих основная причина, почему они ходят гулять, — это воз-
можность побыть в одиночестве. Они не хотят ни под кого
подстраиваться и предпочитают гулять, когда и где им захочет-
ся. Они не любят замечаний по поводу открывающихся видов,
избегают людей. Например, господин Циглер из комнаты две-
сти девятнадцать с вызовом утверждает: “Один человек на про-
гулке — это прогулка. Двое — это полпрогулки. Когда на прогул-
ку выходят три человека, это вообще уже не прогулка”.
[75]
ИЛ 2/2021
Вы уже видели господина Циглера? Он сам ни с кем не здо-
ровается и не отвечает на приветствия. Он вообще не любит
ни с кем общаться. Маленькая, сухопарая фигурка, которая пе-
ремещается по дому так, чтобы все время находиться от других
на расстоянии не менее двух шагов. Голова его всегда чуть на-
клонена вперед, словно он пытается разгадать великие загадки
человечества: происхождение рисунков пустыни Наска, значе-
ние каменных голов с острова Пасхи или Стоунхенджа. В пого-
жие дни он садится на дальнюю скамейку во внутреннем двори-
ке с какой-нибудь популярной книжкой по археологии, а я
подсаживаюсь к нему и начинаю разговор, но в такие моменты
господин Циглер тут же захлопывает книгу, встает и уходит, не
отвечая ни слова. Я его немного побаиваюсь. Его жена живет
здесь неподалеку в пансионате “Эльфенау”, они захотели жить
в разных домах престарелых, по причинам, о которых лучше
не спрашивать. Но можете мне поверить: по крайней мере,
иногда даже такие любители одиноких прогулок, как господин
Циглер, предпочитают выходить на прогулку в обществе еди-
номышленников. Они знают: никто не совершенен настолько,
чтобы другой человек не мог обратить его внимание на рос-
кошную клумбу красной гвоздики на улице Флораштрассе, на
приятный юго-западный ветерок на горе Гуртен, на скрежет
лесопилки в Бюмплице.
Вон там, около лифта, господин Фуррер. В прошлом он
инженер. Очень открытый человек и намного дружелюбнее к
солдатам альтернативной службы, чем, например, господин
Циглер. Он с удовольствием объяснит вам, как устроен фон-
тан во внутреннем дворике.
Преимущество прогулок в обществе других людей еще и в том,
что ты не так надоедаешь самому себе. Это особенно важно
для людей, склонных слишком сильно отвлекаться на собст-
венные мысли. Для тех, кто мрачно размышляет об оскорбле-
ниях от постового с площади Вайзенхаусплац и на ходу стал-
кивается с незадачливым пенсионером, который в этот
самый момент по воле случая медленно, шаркающей поход-
кой огибает колодец имени Мерет Оппенгейм.
Возьмите, к примеру, нас с женой. Мы оба любили вместе
гулять на природе. Смотрели, как пестрые неплодородные лу-
га сменяются тенистыми сосновыми лесами. Беседовали о
бурных изменениях в ледниковый период, когда ледники вы-
двинулись далеко за пределы кантона и образовали крупные
морены. Эмили как-то живописала мне рокот страшных ка-
менных лавин, которые после таяния ледника наполнили до-
лины обломками горных пород, и тут мы заметили, что стоим
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[76]
ИЛ 2/2021
посреди широченного торфяного болота. Мы ступали по уз-
ким, наполовину ушедшим под воду доскам, прыгали с кочки
на кочку. Временами трясина с чавканьем уходила у нас из-под
ног. Мы видели деревянные кресты, установленные в тех мес-
тах, где когда-то проваливались и тонули люди... а что это мед-
сестра Александра там делает в коридоре? Почему она полза-
ет на четвереньках? За мной, Касым. Александра! Видите, она
бы сейчас с удовольствием куда-нибудь от нас сбежала, но она
стоит коленями на своем халате. Рад вас видеть, Александра.
Что это вы на коленях? Вам нехорошо? Что-что? Ну, если вы ос-
торожно просунете туда руку, то, может быть, кто знает? Вы уже
знакомы с этим молодым человеком? Проходит у нас альтерна-
тивную службу, он у нас первую неделю. Касым. Мы в едином по-
рыве бок о бок спускаемся по лестнице. Да, вы совершенно пра-
вы. На этой лестнице проходит значительная часть моей жизни.
Я уже так часто проходил мимо этой герани, что могу считать ее
своей близкой подружкой. Хороший вопрос, Александра, не
знаю, как вам у нас, Касым? Чувствуйте себя как дома. Все не так
плохо, как вам, вероятно, кажется. Конечно, поначалу страшно-
вато, со мной было то же самое. Когда я впервые зашел в холл на
первом этаже и увидел столько стариков, мне стало ужасно
страшно. Александра, а почему бы вам не распрямиться и не
встать на ноги? Вы могли бы составить нам компанию. Нет-нет,
не будем вам мешать. До встречи! Вернемся на лестницу, Касым.
Вы наверняка скоро всех их полюбите: почтенных дам и экс-
центричных господ, разговорчивых вдов и молчаливых холо-
стяков, опытных пользователей палочек, шаркающих ногами
домоседов с испитыми лицами. Ненормальных, у которых в
голове мысли бродят беспорядочно, как горошины по тарел-
ке. Получающих лечение, с таким коктейлем в жилах, в кото-
ром кровь — лишь второстепенная составляющая. Отставные
инженеры, мелкие предприниматели, офисные сотрудники,
домохозяйки, служащие, военные, ответственные за проти-
вопожарную безопасность, водители автобусов, ударники
производства, служба быта, канцтовары. Люди, которые
впервые решились поехать на каникулы лишь после того, как
появился закон об отпуске. Терапевты и домработницы. Пра-
внуки, все время перепрыгивающие через две-три ступеньки.
Санитарки, за руку ведущие к лифту по двое пожилых людей
и пытающиеся не забыть, что у нас и до переезда в дом пре-
старелых была своя жизнь. Испуганные сыновья и дочери,
которые перед экскурсией в горы звонят директору и просят
проследить за деньгами, которые пожилые люди берут с со-
бой в дорогу.
[77]
ИЛ 2/2021
Сидел я вчера в своей комнате на плетеной табуретке и ждал
санитарку Лидию, обещавшую пройтись со мной по городу до
зоопарка. Она вошла, не снимая дождевика, и проговорила:
— Господин Цбинден, прогулка отменяется. Мы идем пить
кофе в буфет. — Она взяла меня под руку и потянула наверх.
— Я не боюсь дождя, — сказал я, потому что содрогнулся от
мысли, что закажу в буфете кофе, а получу быстрораствори-
мый “Нескафе голд”. На который мы, кстати, сдаем по десять
франков в месяц. В десять утра буфет обычно бывает до отказа
забит людьми, которые пытаются вернуть свои деньги путем
приобретения равноценного товара и при этом не погибнуть
от изжоги.
Так что я надел кепку и предоставил Лидию госпоже Росси,
которую нужно было докатить до молитвенной группы. Уста-
лая? Лидия в таком возрасте, в котором не устают. Воздух? Вы
имеете в виду, воздух здесь, в доме престарелых? Лидия от не-
го устает? Если бы Лидия ходила гулять и ей пришлось бы в
дождь уклоняться от раскрытых зонтиков посетителей зоопар-
ка, у нее не было бы времени чувствовать себя усталой.
Мне потом предстоял довольно долгий путь назад, и плюс
ко всему надо было нести сумчонку с непонадобившимся зон-
тиком. Скамейки зоопарка давно скрылись из виду, не попа-
лось на пути и украшенной флажками рыночной площади, на
которой можно было бы присесть отдохнуть, и единствен-
ным человеком, прошедшим мимо меня, был молодой мужчи-
на, лет, наверное, сорока. Когда он поравнялся со мной, я его
спросил, не хочет ли он сегодня сделать доброе дело и понес-
ти мою сумку. Он, не говоря ни слова, взял сумку, потом, че-
рез несколько минут, взял меня за руку, а еще через несколь-
ко шагов приказал: “Стойте и глубоко дышите!”
Я послушно выполнил желаемое, что, судя по всему, ему
понравилось, потому что он стал повторять свой приказ че-
рез каждые пару шагов. Хотя ко мне опять вернулись силы,
он настоял на том, чтобы проводить меня до дома. Куда бы я
ни захотел. На его вопрос о том, что в пожилом возрасте са-
мое сложное, я ответил: “Падать”.
Вы спотыкаетесь, Касым, вы теряете равновесие. Вы встае-
те с кресла, чувствуете, как ваши колени подгибаются, и падае-
те животом на пол. Пройдет несколько десятилетий, и вы то-
же будете падать, с этим ничего не поделаешь. Старые люди
часто падают — муж моей сестры Игнац упал, когда выносил
мусорное ведро, мой дедушка — когда выпрыгивал из трамвая.
Очень велик соблазн просто остаться сидеть, где сидишь. Мо-
гу вам сказать, как это опасно. Это может означать конец про-
гулкам. Господин Фойц из комнаты триста два завел обыкнове-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[78]
ИЛ 2/2021
ние не вставать навстречу гостю, а просто спрашивать вместо
приветствия: “Вы не возражаете, если я не буду вставать?”
Конечно, ни у кого не хватает бессердечности ответить:
“Нет, уж лучше встаньте”, а надо бы именно так и делать, для
его же блага.
Если не брать в расчет борьбу против слишком частых паде-
ний, я не принимаю свои слабости близко к сердцу. Бывает, ко-
нечно, теряешь вещи или не помнишь, что куда положил, про-
сыпаешь что-нибудь, многое забываешь. Пальто я теперь
надеваю совсем другими движениями, чем еще год назад, и сум-
ку я уже много раз терял. Но в старости ни в коем случае нельзя
считать свою личность менее ценной, чем когда был молодым.
Эмили всегда говорила, что по-настоящему важно только одно:
оставаться полным жизни, деятельным, любознательным и от-
крытым тому, что происходит в природе и в тебе самом. Об
этом мы, Касым, могли бы подробнее поговорить на совмест-
ной прогулке.
Должен вам сказать, моя жена безумно любила прогулки на
природе. Эмили нравились головокружительные высоты,
старые деревянные мосты, живописные пастбища и фрукто-
вые сады по берегам рек. Интуиция подсказывала ей, где нуж-
но сойти с дороги и подняться на скалистый утес с видом на
окрестные желтые поля и холмы. Ей нравилась галька на от-
мелях, в бело-серых маскировочных узорах которой прячут
кладки малые зуйки и песочники. Перед проницательностью
Эмили отступала любая маскировка. У нее было потрясаю-
щее зрение. В заповеднике Вайсенау ей всегда удавалось раз-
глядеть затаившихся в кустарнике птиц, которые оставались
невидимыми моему глазу. Эмили ранило, когда лощину засы-
пали строительным мусором, дорогу заливали гудроном, а де-
ревянный забор заменяли металлической сеткой. Когда на
смену состарившимся сарайчикам приходили парковки, а
опушки и русла ручьев выравнивали. Горы, когда-то они бы-
ли обрывистые, теперь — срытые.
Эмили! У нее было узкое, загорелое лицо, глубоко поса-
женные глаза, острый нос, и она была худенькая, как ягненок.
Дочь озеленителя из Остермундингена. Должен вам сказать:
все в ней было исполнено полета. Если б мы не поженились,
я бы всю жизнь за ней бегал. Осторожно. У ваших ног лежит
чудесное создание. Как сюда попала гусеница? Может, ее при-
влек запах? У нас жидкость для мытья полов с ароматом лимо-
на. Что-что? Не бормочите все время себе под нос, Касым. Да-
вайте на фикус. Хорошая идея. Как вы думаете, посторонние
ощущают в доме престарелых странный запах?
[79]
ИЛ 2/2021
Мне хоть и нравится прогуливаться в компании, но, дол-
жен признать, я не большой любитель прогулок на природе.
Бродить по усыпляющим своим однообразием лугам или от-
давать себя в лесу на съедение клещам — это не мое. Лошадь,
которая пасется на лугу, не приковывает к себе моего внима-
ния. Вот в упряжи, с украшениями, как часть праздничной
процессии, она вызывает у меня восхищение. Эмили нрави-
лись деревья, которые растут как придется, а мне нравятся
прямые аллеи. Я не против, если коровьи пастбища попадают
в стройзону и им на смену приходят алюминиевые ангары и
бесплатные развлечения в виде торговых центров. Я стрем-
люсь к тишине, но я ее не выдерживаю.
Какие только средства ни применяла Эмили, чтобы выма-
нить меня за пределы людских поселений. Она включала ра-
дио на полную громкость, задавала вопрос, который я по оп-
ределению не мог расслышать, и я одобрительно кивал. По
дороге она знакомила меня с захватывающими особенностя-
ми природного мира, в то время как я ради нее мирился со
скукой.
— Видишь, Лукас, — говорила она, — на ели нет ни одного
листика, и все равно она зеленая с головы до пят... Не все пти-
цы улетают в Африку... А теперь я покажу своему мужу послед-
нюю каплю росы, как она падает с последнего зеленого листа
последней ветви последнего дерева в мире...
Недовольно брюзжа, я ходил вдоль лесных опушек и счи-
тал шаги. После загородных прогулок меня часто тянуло за-
няться чем-нибудь техническим, чем-то таким, неестествен-
ность чего была бы абсолютно очевидна. Я залезал на стул и
протирал вентиляционную вытяжку.
Часто я отправлялся на прогулку вместе с Эмили, только
чтобы ей не приходилось бродить по полям в одиночестве.
Как-то раз, когда Эмили одна шла по долине Зимменталь, ря-
дом с ней остановился “мерседес”, и из окна помахали. Она
подошла к машине, ожидая увидеть каких-нибудь давно не
объявлявшихся родственников, но в салоне не оказалось зна-
комых ей людей. “Девушка, не хотите поплавать? — спросил
кто-то из машины и приоткрыл переднюю дверцу рядом с во-
дителем. — Я только что проехал мимо прекрасного малень-
кого озерца, пятьдесят метров отсюда”.
Если вы женаты на любительнице загородных прогулок,
вам каждый день приходится бояться, что ее принесут домой
в восемнадцати пропитанных кровью бумажных пакетах.
Не знаю, как изменяются климатические условия от этажа к
этажу, но разница между фикусом на первом этаже и этим, на
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[80]
ИЛ 2/2021
третьем, совершенно очевидна: этот растет намного, намно-
го лучше.
Вы уже знакомы с нашей уборщицей, госпожой Бек? Рас-
пространяет по полу запах лимона, протирает полки, пылесо-
сит ковер, проветривает комнату, а я помогаю ей скоротать
рабочее время сводками о том, что вокруг нее происходит.
Однажды госпожа Бек устало заметила:
— Эх, господин Цбинден, вечно вы с вашими разговорами
о прогулках. Говорят же, сколько людей, столько и вкусов.
Столько же должно быть и разных хобби.
— Госпожа Бек, вы меня очень удивляете. Ведь прогулка —
это не хобби! Вы знаете, что значит прогулка?
Она поспешно выскользнула из моей комнаты с бельевой
корзиной в руках, прежде чем любитель прогулок Цбинден
успел продолжить просветительскую работу.
Вы знаете, что значит прогулка? Прогулка — это освоение
мира. Похвала случаю. Предотвращение несчастья своим отсут-
ствием. Разговор с пчелами, даже если ты уже вышел из этого
возраста. Ходить на прогулку — это неспешно прогуливаться по
дороге, которая, как духовка, раскалена послеполуденным
солнцем. Опоздать на трамвай. В пределах слышимости следо-
вать за угрюмыми подростками, у которых ломаются голоса.
Вместе с Бобби рассматривать на снегу следы от падений. Идти
в своем темпе. Здороваться не только с теми, с кем ты лично
знаком, а с гораздо большим количеством людей. Терять фрау
Дюриг в суматохе рождественского базара. Издалека предчув-
ствовать бурю. Предотвращать материальный ущерб. Удив-
ляться тому, как много веток можно срезать с дерева, не унич-
тожив его. Вместе с Эмили пытаться понять, какие планеты
располагаются над тобой в данную секунду. Ходить на прогул-
ку — это значит всегда желать чуть больше, чем может дать про-
гулка, но никогда не требовать слишком многого, чтобы не раз-
очароваться. Прогулка исцеляет смущенную душу и разбитое
сердце. Дверь открыта, тому, кто выйдет из нее, воздастся.
Воздастся, я знаю, вам не хочется это слышать. Вам это кажет-
ся смешным, я прав? Шел я как-то по мосту Кирхенфельдбрюкке.
Двое мужчин, один помоложе, другой постарше, стояли около
концертного зала “Казино” рядом с башней Цитглогге. Когда я
проходил мимо, тот, что постарше, со мной поздоровался:
— Здравствуйте, господин Цбинден!
Тут пришла моя очередь спрашивать:
— Мы знакомы?
Тогда он засмеялся и объяснил тому, что помоложе:
— Это мой бывший учитель. Господин Цбинден. Очень хо-
роший учитель.
[81]
ИЛ 2/2021
— Самюэль! — воскликнул я. — Самюэль Клопфенштайн!
Вы постоянно опаздывали на уроки. — Меня удивил тот факт,
что даже в маленькой стране может пройти двадцать-три-
дцать лет, прежде чем случайно встретишь бывших учеников.
— На случай если мел под тряпкой промокнет, господин
Цбинден всегда носил с собой свои мелки, три белых, один си-
ний и один красный. Но это был не единственный его бзик.
— Мой что?
— Правда, господин Цбинден, вы были хорошим учите-
лем. Но вы всегда говорили о прогулках.
— Бог ты мой! — воскликнул я, просияв. — Это не бзик! — Я
повернулся к тому, что помоложе. — Я полагаю, у вас есть рабо-
та, которая отнимает все ваши силы. Дома вас ждут двое детей.
Вы пытаетесь прочитать инструкцию к новому фотоаппарату,
в то время как малышка Диана громко требует, чтобы вы рас-
смотрели вместе с ней книжку-картинку “Посмотри, кто там
ползет?”, а малыш Бруно пальцем сверлит вам глаза, чтобы
проверить, живы вы или нет. Теперь все зависит от того, обес-
печили ли вы себе пространство для свободной самореализа-
ции, которое не являлось бы водочным складом. Теперь все за-
висит от того, ходите ли вы на прогулки или напиваетесь до
полусмерти. Вы ходите на прогулки, молодой человек?
— Вот видишь, — со смехом обратился к нему тот, что по-
старше. — Он опять за свое.
Посмотрите на мои ботинки. Кожаные стельки, с двой-
ным швом. В доме престарелых я ношу простые домашние
туфли. Но если я выхожу в этих туфлях во внутренний двор,
они постоянно с меня спадают. Какой вывод мы из этого де-
лаем? Что на улице человек невольно шагает более энергич-
но. Когда моя непритязательная бабушка выходила на прогул-
ку, она надевала башмаки, которые могла носить хоть на
левой, хоть на правой ноге, без разницы. Ей даже приходи-
лось это делать, чтобы они равномерно стаптывались. Водоч-
ный склад? Здесь? Вы смеетесь, Касым, здесь алкоголя нет по
определению. Разрешают только четвертушку вина за едой,
заведующий сам следит, чтобы никто не превышал норму.
Как результат — тайные походы господина Пробста в кладов-
ку при кухне, чтобы усилить действие вина с помощью виш-
невой настойки. Сколько времени должно пройти после зав-
трака, чтобы можно было пропустить рюмочку, господин
Пробст? Кому вы обязаны своим алкоголизмом?
Я выхожу гулять, даже когда мне кажется, что я еле держусь
на ногах. Даже если я вообще не чувствую никакого желания гу-
лять. То, как чувствуешь себя перед прогулкой, зачастую прямо
противоположно тому, что дает тебе прогулка. Чем хуже себя
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[82]
ИЛ 2/2021
чувствуешь, тем прекраснее прогулка, — может быть, оттого
что плохое настроение повышает выброс адреналина. Я от-
нюдь не прыгал до потолка от радости, когда Эмили предлага-
ла, несмотря на дождливую погоду, пойти к военному аэродро-
му понаблюдать за соколами и ястребами, и все-таки в такие
моменты я всегда принимался искать свои ботинки. Соколы,
ястребы-перепелятники и обычные ястребы раньше сидели на
каждом телеграфном столбе, да будет вам известно. В их исчез-
новении Эмили годами винила свою недостаточную наблюда-
тельность. Пока не поняла, что их просто больше нет.
Вам кажется, что мы спускаемся по лестнице слишком
медленно? Можете мне спокойно об этом сказать. Вы не обя-
заны утверждать из чистого человеколюбия, что любите мед-
ленно ходить.
Как вы заметили, я не силен в ходьбе по лестницам, но я не
говорю: “Я не упаду”, потому что слово “падать” с большей ве-
роятностью спровоцирует падение, чем частичка “не” смо-
жет его предотвратить. Я говорю себе: “Я уверенно хожу по
лестницам”.
Если вы не хотите, чтобы у вас начался насморк, говорите
себе не “Я не простужусь”, а: “Моя слизистая работает безу-
пречно, моя иммунная система — покров мой и щит мой во вре-
мя напастей, она меня защищает, в ней я неприкосновенен”.
Если вы боитесь медведей и не хотите идти через лес, ска-
жите себе... о, какие люди! Госпожа Якобс, как ваши дела? Ви-
жу-вижу, вы торопитесь. Гости? Как хорошо. Ой-ой-ой.
Смажьте вазелином. Тогда не будет так чесаться. Точно-точ-
но. Пусть Лидия даст вам вазелин! С Гуртнерами я, кажется,
не знаком, да? A-а. Да? Правда? Еще как. Ну конечно. Эта ру-
башка, говорите? Она призвана служить вызывающей дове-
рие тряпкой, не более того. Разрешите представить вам на-
шего нового солдата альтернативной службы. Касым, волосы
у него вьются, что бы он против этого ни предпринимал. Ну
конечно, пожалуйста, не смеем вас задерживать. Не споткни-
тесь на следующей лестничной площадке об Александру. Она
на четвереньках разыскивает штифтовой зуб госпожи Бинге-
ли. И пусть Лидия даст вам... Точно-точно!
Темпераментная дама. Вы заметили, что, когда госпожа
Якобс смеется, ее лицо полностью меняется? Вокруг глаз соби-
рается тысяча мелких морщинок, и она обнажает два ряда безу-
пречных, белоснежных искусственных зубов. Как-то раз она,
торжествуя, воскликнула, будто ни один стоматолог никогда
больше не сможет обнаружить у нее ни одного испорченного
зуба. А, понимаю. Вам говорили, что госпожа Якобс часто жа-
[83]
ИЛ 2/2021
дуется. На то, например, что ей дали не ту блузку, которая ей
нравится. Устраивает трагедию из-за глазных капель. Ну есте-
ственно, Касым. Но госпожа Якобс бьет Лидию, потому что та
капает ей в глаза сразу после побудки, в полусне. Конечно. Мо-
жете уточнить. Я тоже иногда подставляю подножку, когда Ли-
дия без предупреждения врывается в мою комнату и пытается
меня куда-то утащить. Персоналу с нами непросто — старые
мы, шуты. Но вернемся к медведям: можете быть спокойны.
Вероятность того, что во время прогулки по лесу вы встретите
медведя, очень невелика. Если не будете залезать в густые за-
росли ягодных кустарников, ходить по медвежьим тропам и
привяжете к щиколотке колокольчик. Вы не боитесь медве-
дей? Собак? Никогда не смотрите собакам в глаза.
Таким любителям совместных прогулок, как я, со всех сторон
приходится выслушивать отговорки. Мой поседевший сын ут-
верждает, что прогулки — это для пенсионеров. Мол, на про-
гулки уходит много времени. Никто больше этим не занимает-
ся. Для этого существуют автомобили. Это недостаточно
привлекательно. Можно заняться и чем-нибудь получше. Вдруг
еще упадешь. Ходить на прогулки означает встречать людей,
общения с которыми в собственной квартире можно было бы
избежать. От этого болят мышцы. Появляются мозоли на но-
гах. Ты полностью во власти погоды и грязи, летящей на тебя
со всех сторон. Человеческое сердце запрограммировано на
столько-то ударов, и, когда последний удар израсходован, чело-
век умирает. Нужно избегать любой деятельности, которая
увеличивает сердечный ритм. Он говорит: “Отец, ты просто
хочешь, чтобы я разлюбил ездить на машине”.
Мой сын за рулем автомобиля: одна рука — на руле, другая
высовывается из открытого окна. Часы временно на правой
руке, чтобы левое запястье тоже загорало. Его беспокойство
из-за прогулок действительно своеобразно. С окаменелым и
бледным от неудовольствия лицом он словно спрашивает се-
бя: “Сколько времени мне понадобится, чтобы куда-нибудь
дойти? Сколько всего может стрястись дома, пока я прогули-
ваюсь без дела? Как я буду оплачивать счета, которые нако-
пятся за время прогулки?”
Он не должен давать волю подобным сомнениям, не так
ли? Я всегда говорю: есть много интересных методов, при по-
мощи которых автолюбитель может облегчить себе вступле-
ние в ряды пешеходов. Например, для начала можно толкать
перед собой четырехгранным ключом автомобильную шину.
Если участвует сразу несколько человек, то один автомоби-
лист толкает шину вперед, а другие подбрасывают сквозь от-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[84]
ИЛ 2/2021
верстие в середине свои ключи от машины, пока шина еще
катится. Вы смеетесь! А правда заключается в том, что никто
не в состоянии выманить моего сына из герметично задраен-
ных помещений. Если он когда-нибудь выйдет из дома и прой-
дет мимо своей машины, зазвонят колокола, возвещающие
всем и вся, что произошло настоящее чудо. По профессии,
мой сын? Биохимик. В лаборатории, работа у него там не
очень тяжелая. Как-то он поделился со мной: “Я посеял мате-
риал, а потом все утро смотрел, как тягач марки ‘скания’ пы-
тается развернуться”.
Могу представить, какие мысли вас посещают. Мой ответ:
нет, я не имею ничего против автомобилистов. Почему я дол-
жен иметь что-то против автомобилистов? Они от вежливо-
сти в лепешку готовы разбиться. Когда я стою на переходе у
супермаркета “Мигро Фройденберг”, при заезде на автобан
образуется пробка, потому что водители машут мне, пропус-
кая вперед.
Когда мой сын за мной заезжает, чтобы забрать меня на
совместную отцовско-сыновнюю вылазку на могилу Эмили, я
старательно упражняюсь в искусстве езды пассажиром. Гля-
жусь в зеркало на противосолнечном козырьке и корчу забав-
ные рожи. То напускаю свирепый вид, то мило улыбаюсь. Как
шаловливый ребенок. Наклоняюсь вперед, смотрю сквозь ло-
бовое стекло и обнаруживаю сходство облаков над горой Ни-
зен с разными фигурами, — то это сапоги на шнуровке, то
контрабасы, то разлагающаяся мумия, то распухшая овца, то
профиль говорящей головы. Если небо безоблачное, я раду-
юсь солнышку и сообщаю моему сыну, на что падают солнеч-
ные лучи: “С левой стороны солнце светит на хлев в Хюниба-
хе и щекочет за ухо свинью, отчего та начинает чихать. По
правую руку солнце светит на постепенно скукоживающуюся
гостиницу”.
Мой сын великолепно разбирается в проезжающих мимо
разноцветных авто. Ребенком он вырезал из журналов и рек-
ламок все машины — “кадиллаки”, “бьюики”, “БМВ”, фешене-
бельные “боргвард-ханзы”, “шевроле”, “опель-капитаны”, не-
вероятно длинные “олдсмобили-98”, — он и сейчас способен
определить любую марку, и если он не дуется на меня, то по-
свящает в эти секреты. Когда я несколько минут сосредото-
ченно смотрю на убегающий ландшафт, а потом закрываю
глаза, он начинает задавать мне вопросы типа: “Сколько се-
ребряных ‘ситроенов’ стояло на парковке перед пещерами
святого Беата? На каком повороте свернул красный ‘датсан’ с
тонированными стеклами?”
[85]
ИЛ 2/2021
— Посмотри. — На парковке рядом с кладбищем Унтерзе-
ен я поднял ноги на бортик около лобового стекла. — Ты зна-
ешь, что это?
— Это ноги, — произнес Маркус с подчеркнутым спокойст-
вием.
— Как ты думаешь, зачем они нужны?
— Левая — сцепление, правая — газ.
Маркус утверждает, что может различать машины с завя-
занными глазами, когда те стоят на парковке и охлаждаются,
издавая неравномерные звуки. Талант, наличие которого не-
возможно объяснить наследственностью.
У вас есть дети, Касым? Не будем сейчас развивать эту тему,
но, если вместо педального трактора подарить ребенку на-
кидку от дождя, он в свое время сумеет обойтись без машины.
Хотя я понял, насколько неправильным теперь считают тот
метод, при помощи которого я стремился вырастить из своего
сына любителя прогулок. Я пытался оттащить его от набора
“Юный химик”, а Эмили держала наготове дождевую накидку.
— Нет! — кричал Маркус истошным голосом. — Я не пойду
на эту дурацкую прогулку с семьей Негели! Негели — ваши
друзья, а не мои!
— Проблема не в Негели, проблема в твоих друзьях со
спортплощадки.
-Да?!
— Проблема в том, что вы бьете одиннадцатиметровые
куклами Лизы Штоль!
— Да блин, это неправда! Какой придурок сказал...
Эмили:
— Ты пойдешь с нами, пока не научишься по-другому раз-
говаривать со своим отцом.
— Вы меня, наверное, из детдома взяли! Мои настоящие
родители никогда бы со мной так не поступили! — Он блед-
нел от злобы, голос срывался. — И эту проклятую детскую на-
кидку я точно не надену!
— В твоем возрасте мой брат умер от воспаления легких! —
бросил я ему в лицо. — У меня нет ни малейшего желания,
чтобы с тобой случилось то же самое!
У всех нас есть больные места, до которых лучше не дотра-
гиваться.
— Когда у тебя будут свои дети, — примирительно сказала
Эмили, набрасывая накидку на нашего сына, — ты сможешь с
самого начала делать все лучше нас.
В своей школе мне часто приходилось слышать от коллег
произнесенную со вздохом фразу, что со своими детьми легче,
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[86]
ИЛ 2/2021
потому что они — единственные дети, которые нас действитель-
но любят. С Маркусом у меня бывали моменты, когда я в этом
сильно сомневался. “Быть сыном учителя — это несчастье”, — го-
варивал он, когда одноклассники, которые вообще-то могли
быть его друзьями, стягивали с него плавки в школьном бассей-
не или не хотели слушать вместе с ним Элвиса Пресли. Вы тоже
считаете, что вашим родителям лучше было бы не иметь детей?
Конечно, тогда мир был другим. К вопросам дисциплины и
порядка у меня было куда менее спокойное отношение, чем те-
перь у моего сына. Сядь прямо и доешь до конца, не лазай по
куче белья, ты забыл волшебное слово? Сначала ты уберешь иг-
рушки и наденешь пижаму. Я думал, мы договорились, что де-
ревянными стрелами нельзя целиться в людей? Ногти — не
еда. Если ему на Рождество дарили слишком много подарков,
мы половину запирали в шкаф и хранили до следующего года.
Я всегда боялся, что, если моему сыну, заядлому автолюби-
телю, придется когда-нибудь выбирать между спасением ре-
бенка и спасением своего автомобиля, он впечатает в асфальт
ребенка. А Маркус, между прочим, очень точно придерживает-
ся ограничения скорости, никогда не выезжает на встречную
полосу, не пытается обогнать пенсионеров, которые еле та-
щатся перед ним на своих “порше”, и проявил себя великолеп-
ным отцом. Помню все эти цветные фотоальбомы, которые
стоят у них дома в книжном шкафу. Я вынул как-то один из них,
а это оказалась хроника седьмого года жизни моей внучки, с
детскими стихами по случаю поступления в школу и поздрави-
тельными открытками, вложенными между фотографиями. Я
восхитился: “Да, Верена на славу потрудилась”.
На что моя внучка с удивлением возразила: “Да нет, это же
папа сделал!”
Эмили не состояла в женском движении — не входила в
Общество борьбы за избирательное право и в Международ-
ную лигу женщин за мир и свободу, — но она научила Маркуса
гладить и пришивать пуговицы, знать, где лежит дезинфици-
рующее средство. Сознательно, под девизом: “Чтобы ты ни-
когда не смотрел на женщину как на обслугу”.
Перед Рождеством я делал над собой волевое усилие, при-
носил из сада пару еловых веток, вешал на входную дверь ук-
рашение, помогал ставить елку, надевал фартук и месил тес-
то. От сырого миндального теста у меня каждый вечер болел
живот.
Однажды, когда Эмили куда-то уехала, наш маленький все-
знайка сказал мне:
— Ты знаешь, пока мамы нет, я мог бы заботиться о тебе
точь-в-точь, как она.
[87]
ИЛ 2/2021
Правда, деньги на карманные расходы я ему на тот момент
уже выдал, и эта неосторожность на корню задушила его по-
рыв.
Я уже говорил? Ходить на прогулки — значит выяснить, кто
ты на самом деле, и полюбить то, что тебе при этом откры-
лось. Я — незлобивый любитель прогулок. Человек, который
после периода бури и натиска в профессии, триумфа в роли
супруга и поражения в роли отца вновь обрел внутреннее рав-
новесие.
Если б земля была населена лишь незлобивыми любителя-
ми прогулок, то никогда не было бы ни давки, ни толкотни,
ни попыток проскользнуть быстрее, ни отталкивания локтя-
ми, а пощечины были бы исключительно превентивной ме-
рой. Хотите яблоко? Это я в кафетерии взял. Нет, давайте не
будем его делить. Не стоит благодарности. В моей сумке с
провизией всегда хватает места для яблок, открыток и слухо-
вых аппаратов.
Не думайте, что любителем прогулок можно стать между де-
лом и невзначай. Становление любителя прогулок начинается
с раннего возраста. Самое позднее в двенадцать лет среди при-
выкших к прогулкам детей можно выделить незлобивых, интуи-
тивных, стремительных, обаятельных и серьезных любителей.
Нет, яблоко для вас. Я не хочу половинку. Если вы так берете,
Касым, то мне страшно представить, как вы отдаете.
Серьезные любители прогулок ходят гулять, как на тяжелую
работу, которую им во что бы то ни стало нужно выполнить.
Они хотят чего-то достичь. Препятствия вроде ветра, мешаю-
щего продвигаться вперед, порождают в них ожесточенную ра-
дость. Серьезные любители прогулок зачастую предпочитают
горные тропы. Шаг за шагом, дюйм за дюймом, с непомерно тя-
желым рюкзаком и по намеченному графику прокладывают
они себе дорогу наверх, мимо тенистых скотных дворов, обго-
няя других людей, которые прохаживаются налегке и успевают
крикнуть им вслед “Здравствуйте!”, на что им отвечают Трюс
готт”1. Для них не бывает слишком крутых альпийских лужаек
и слишком густых зарослей. Завоевав высоту, они в одухотво-
ренной позе опускаются на какой-нибудь камень.
Обаятельные любители прогулок? Когда они улыбаются,
все вокруг улыбается вместе с ними. Они это знают и предпо-
читают улыбаться почаще. Обаятельные любители прогулок
1. Традиционное приветствие (реже слова прощания) в горных католиче-
ских немецкоязычных областях. (Здесь и далее — прим, перев.)
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[88]
ИЛ 2/2021
могут позволить себе нелестные высказывания, прозвучав-
шие бы оскорбительно в устах других. Они всем кружат голо-
вы. В брак из них не вступают лишь немногие. Им же присуж-
дают детей после развода.
Как обаятельный любитель прогулок знакомится с краси-
вой женщиной? Наступает ей на ногу около магазина одежды.
Женщина вскрикивает от боли.
Обаятельный любитель прогулок приносит извинения:
— Мне ужасно жаль, простите, пожалуйста. Обычно я не на-
столько неловок. Разрешите пригласить вас на чашечку чая?
Хотя все эти стратегии зависят от веяний моды.
Моя жена явно была интуитивной любительницей прогулок.
Трудно представить себе более нервное занятие, чем сопрово-
ждать интуитивную любительницу. Эмили тысячу раз казалась
мне безмозглой курицей. Ее прогулка была хождением туда-сю-
да, беспечным движением взад-вперед. Прямых путей для нее
не существовало. Если в ту или иную секунду она куда-то шла,
то это вовсе не означало, что она захочет идти туда же и в сле-
дующую. Эмили ходила на ферму за молоком для нашего свеже-
обжаренного кофе, а возвращалась домой с женой фермера и
тремя ее невестками. Она регулярно бесследно исчезала, от-
правившись в магазин. И всегда оказывалось, что при всей бес-
смыслице ее передвижений она все-таки находила обратную
дорогу и оказывалась права в своем решении свернуть в ту или
иную сторону, хотя логикой она не руководствовалась. Она
следовала внезапным порывам, и я бы никому не посоветовал
ее отговаривать. Потому что этот мягкий, всегда готовый по-
мочь человек в такие моменты становился упрямым, как мул.
Когда нам советовали совершить прогулку по Еврейскому клад-
бищу в Берлине, Эмили с энтузиазмом благодарила за прекрас-
ный совет. А потом мы сходили с поезда в Касселе, потому что
она вдруг вспоминала, что трехлетний сын накануне вечером
ткнул пальцем в раскрытую карту Германии и загадочно вос-
кликнул: “От сюда!” Порой она испытывала сочувствие к вело-
сипедистам, потому что им не дано ездить задним ходом или
боком. Хотя, по-моему, велосипедисты всегда вольны слезть с
железного коня и продолжить путь пешком.
Эмили постоянно занималась то одним, то другим, а то и
всем сразу. Выбирая профессию, она долго колебалась между
гидом и гостиничным менеджером, а стала дамской портни-
хой и домохозяйкой и сидела с соседскими детьми и детьми их
детей, которые постоянно шумели и бесились, чем объясняет-
ся моя домашняя раздражительность. Все просто кишело деть-
ми, Маркус на педальном тракторе весело кричал: “Пожар! По-
[89]
ИЛ 2/2021
жар!” Переполошившийся Роберто отправлялся на поиски
красного фломастера, другие прыгали и визжали, а Эмили уми-
ротворенно держала на коленях младенца или просила меня:
“Лукас, не подержишь секундочку малыша?”
— С удовольствием, — услужливо отвечал я и брал младенца
на руки со спокойствием американского солдата, которому во
время патрулирования сорокового градуса широты в Корее
протянули коробку с посылкой без обратного адреса. Госпо-
дин Пробст! Куда это вы так торопитесь! Молочный суп? Да
нет, мне понравился. Нет, точно нет. Ужас, ужас! Ну конечно,
я бы сделал то же самое. Определенно. Скажите заведующему,
что, пока не выяснится, был в еде яд или нет, вы вообще отка-
зываетесь от пищи. Ну что вы, господин Пробст, не за что!
Вы достаточно умны, чтобы знать, что астрология основы-
вается на суеверии, Касым? Эмили была достаточно умна, что-
бы ее при этом все же не игнорировать. Что же я хотел спро-
сить у господина Пробста, что-то ведь я хотел у него спросить?
Нельзя предугадать, что вдруг придет в голову господину
Пробсту. Часто он говорит вполне разумные вещи, да-да, но
иногда утверждает что-то совершенно несусветное. Отрав-
ленный молочный суп. Когда он начинает говорить, бывает
интересно гадать, в каком русле он сейчас выскажется. Вы-
глядит он в обоих случаях одинаково вдохновенно.
Господин Пробст основал свою собственную крупную
компанию, долго руководил ей, но в какой-то момент ему при-
шлось из-за преклонного возраста передать дела. Он никогда
не думал, что закон об обязательном выходе на пенсию в свое
время затронет и его самого. Больше всего он мечтает, чтобы
ему позвонило руководство фирмы и сказало: “Господин
Пробст, тут мятеж! Не важно, какой там у нас пенсионный
план — возвращайтесь! Фирма без вас пропадет!”
Но пока что-то не звонят, и господин Пробст посвящает
свое время другим таинственным телефонным переговорам.
Он разглядывает каменный пол около телефона-автомата в
холле на первом этаже, в то время как на другом конце прово-
да изящная ассистентка по продажам извивается на крутя-
щемся кресле в магазине каталожной продукции, в смятении
подзывая на помощь руководителя филиала, — так я себе это
представляю.
— Ваша фирма прислала мне топор, который я не заказы-
вал, — говорит господин Пробст в трубку. — Нет, я не могу про-
сто выслать товар назад. Потому что упаковку от топора я...
Нет, к тому же он довольно тяжелый. Я бы предпочел, чтобы
фирма сама его забрала. Пробст, Майнрад Пробст. Послушай-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[90]
ИЛ 2/2021
те, вы работаете на фирме, которая занимается рассылкой то-
варов. Полагаю, вы способны отличить одну вещь от другой.
Вы ведь наверняка понимаете, что топор и штопор — это со-
вершенно разные вещи? Нет? Послушайте, я уже не мальчик,
может, мне в этой жизни всего-то осталось пару бутылок от-
крыть, кто знает? Вы же не хотите, чтобы из-за вас я провел это
время безрадостно, не так ли? Соедините меня, пожалуйста, с
вашим начальником. Соедините меня с... Нет. Я просто хочу
уточнить, как мы можем устроить так, чтобы вы забрали то-
пор, потому что если мне придется посылать его по почте... Но
знаю, знаю. Я не должен испытывать необходимости в том,
чтобы подпитываться отрывками чужих жизненных историй.
Чем просторнее лестничная клетка, тем лучше, — как вы
считаете? Лестница должна быть широкой и светлой. Грузчи-
кам хочется иметь возможность носить мебель вверх-вниз, не
разбирая ее на части. Санитары неотложки были бы счастли-
вы, если б наших постояльцев можно было доставлять к маши-
не скорой помощи на носилках. И в свой последний путь из до-
ма постоялец тоже должен иметь право быть пронесенным
вниз по лестнице. Пока шеф-повар, Лидия и я с тортом и сла-
достями ждали в столовой, чтобы пожелать господину и госпо-
же Дюриг еще одного года безоблачной супружеской жизни,
высокого и до глубокой старости плечистого господина Дюри-
та транспортировали на улицу в грузовом лифте, как сломан-
ный шкаф. После прошедшего ремонта, “адаптации помеще-
ний”, эта лестница— какая угодно, только не просторная.
Несмотря на то что картины на стенах меняют в зависимости
от времени года. Центральное расположение, вид с чердака и
симпатичный внутренний дворик — это вообще единственное,
что примиряет меня с солидными взносами за проживание. И
люди, конечно, люди, пожилые и глубокие старики.
По сути, о большинстве своих соседей я толком ничего не
знаю. Но все-таки, даже если человек очень закрыт, невоз-
можно не замечать вещей, которые вообще-то никак тебя не
касаются — например, количество гостей в месяц или состоя-
ние здоровья. Некоторые вообще не проявляют никакого ин-
тереса к своим соседям, они по возможности сторонятся дру-
гих, остерегаются задавать вопросы, увиливают от ответа.
Но и такие некомпанейские люди не могут избежать необхо-
димости поздороваться или перекинуться парой слов о пого-
де. Каждый человек достоин особого интереса, хотя бы пото-
му, что находится рядом. С большинством соседей я едва
знаком, но интересуют меня вообще-то все — некоторые боль-
ше, некоторые меньше, в зависимости от того, что они дела-
ют, и степени моей усталости, — но интересуют меня все.
[91]
ИЛ 2/2021
Хотите вы того или нет, когда-нибудь вы, Касым, попытае-
тесь лучше узнать людей, среди которых вы тут оказались. И
что странно: как только вы начнете интересоваться всеми
этими чужими стариками, очень скоро выяснится, что “ста-
риков” в целом не существует, а есть только исключения из
правил. Вы непрерывно будете сталкиваться с исключения-
ми, уж вы мне поверьте.
Знаете, я был учителем. Сначала у подножия горбатой горы
Гуртен, потом в долине Эмменталь, где тумана хватит, чтобы
спрятать друг от друга два противоборствующих войска. Поз-
же — в сонном захолустье между Тунским и Бриенцским озера-
ми. Мои родители, жившие в страхе послевоенного кризиса, с
облегчением выдохнули, когда я выбрал профессию, которая
считалась не подверженной никаким потрясениям. Каждый
первый урок географии в новом учебном году я начинал с во-
проса:
— Что такое земля?
— Шар, — должно было прозвучать в ответ. В этом заключа-
лась вся моя премудрость. Земля — это шар. От человека к чело-
веку ведет бесчисленное множество дорог. В школе главное —
не устный счет и правописание, важнее всего — научиться ла-
дить с другими. Очень жаль, что за сорок лет этого так никто и
не понял. Чему вы научились в школе, Касым? Вести сидячий
образ жизни? Приходить вовремя? Никому не противоречить
и мириться с тем, что другие выставляют вам оценки?
Помнится мне один урок географии. Я, как обычно, рас-
сказывал, а молодежь слушала, не то чтобы затаив дыхание.
После урока я пошел обедать. Когда я вернулся, ученики со-
общили мне: — Марка отправили домой.
— Кто? Почему?
На уроке я говорил: если действительно хочешь что-ни-
будь понять, нужно самому с этим соприкоснуться. Я втолко-
вывал им: — Если вы хотите понять, что такое крыша, вам
нужно залезть на крышу, потрогать черепицу, посидеть на
коньке и послушать, как над ним завывает ветер. Тогда вы
сможете сказать, что знаете эту крышу.
Вероника с раздражением возразила:
— Чтобы много знать о каком-то месте, совсем необяза-
тельно туда ехать.
С тех пор, как я объяснил ей предназначение школы, она
перестала мне доверять.
Ученики рассказали мне, что после звонка на перемену
Марк забрался на крышу одного из корпусов школы. Внизу на
школьном дворе собрались десятки учеников, они кричали,
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[92]
ИЛ 2/2021
махали, кидались каштанами, но Марка это ни капельки не
смущало. Лишь когда завхоз подтащил приставную лестницу
и директор, опасаясь за свою жизнь, сам забрался по шатким
ступенькам наверх, Марк сдвинулся с места. Он пролез по
крыше к чердачному люку и скрылся в нем.
Ну и пришлось мне идти в кабинет директора, где тот
встретил меня не то чтобы с распростертыми объятиями.
— Вы что же это, приходите к нам в школу и говорите де-
тям, чтобы они лазили на школьную крышу? — негодовал он. —
Вы представляете опасность для учеников! — Он мне слова не
давал вставить. — Как вам только в голову пришло подталки-
вать детей забираться на крышу? У них и так проблемы с дис-
циплиной!
И поехал — про систему образования, про ее возрастаю-
щее воспитательное и общественное значение, про задачу
учителя дать путевку в жизнь, в особенности в наше время.
“Как вы думаете, кому придется расплачиваться за то, что вы
вытворяете, господин Цбинден?”
Мальчик, медитирующий на крыше школы, встревожил
его, как заряд динамита. Не знаю, жив ли сейчас еще этот ди-
ректор, в то время как я тут о нем вспоминаю. Если да, то ему
сейчас, наверное, уже лет сто. Как бы то ни было, моя мето-
дика не показалась ему убедительной.
Итак, я пошел к Марку домой. А он мне радостно заявил:
— Я видел аистов на крыше началки, и знаете что, госпо-
дин Цбинден? Когда я вырасту, я хочу выяснить, почему
странствующие альбатросы облетают Антарктиду с попут-
ным ветром.
— Директор...
— Не беспокойтесь, господин Цбинден, я понял, когда
можно забираться на крыши, а когда — нет. Я больше не буду
заблуждаться по этому поводу.
Что из школьного курса вы запомнили о доисторических
жителях свайных построек, Касым?1 Когда вам захочется уз-
нать о них побольше, неужели вы достанете с полки свой учеб-
ник истории за третий класс и начнете повторять задания из
рабочей тетради? Я сажал свой класс на поезд и ехал с ними в
приозерье. Мы разговаривали с рыбаками, которые ходили по
мелководью, с жителями домов на берегу Бильского озера. Ка-
ково это — жить у воды? В лучшем случае ученики вообще ниче-
го не записывали в тетради. Но абстрактное понятие наполня-
1. В середине XIX в. в озерах Швейцарии открыли целый ряд свайных
построек каменного века.
[93]
ИЛ 2/2021
лось для них конкретным смыслом. Вы можете возразить, что
с другими темами намного труднее. С Африкой, например. А
может, мы знакомы с кем-нибудь, кто там бывал? Мы пригла-
шали на чай писателя Рене Гарди, и он рассказывал нам о сво-
ем переходе на лошадях по пустыне в сопровождении двух ста-
рательных туземцев, которые чудом бежали от кровопролития
в Гане и рады были служить ему верой и правдой.
Знаете, в чем главная проблема нашей жизни? Моя невестка
думает о том, где будет учиться ее дочь. Мой сын думает о сер-
воприводе своего бензинового двигателя с принудительным за-
жиганием. Госпожа Виттенбах думает о коте господина Хюгли,
господин Имхоф — о господине Хюгли, по кусочкам выплевы-
вающем на тарелку пережеванное мясо. Госпожа Фельбер дума-
ет о своей бэушной почке, господин Фуррер беспокоится о сча-
стье внучатой племянницы и о якобы просто фантастическом
ресторанчике с камином — расположенном, правда, в самой не-
обжитой долине кантона Юра, — которым она согласна управ-
лять, если он при покупке наполовину войдет в долю. А вы, Ка-
сым? Может, вы думаете о том, что будет после окончания
альтернативной службы? К тому времени у вас наверняка поя-
вятся совершенно другие заботы, можете мне поверить.
Послушайте: главная проблема нашей жизни — это очерстве-
лость. Зрение, слух, обоняние — все притупилось из-за одно-
образия раздражителей. Мир без блеска и четких контуров,
бледно-серый и туманный. Что день, что ночь — никакой раз-
ницы. Единственный свет в окошке — неторопливая чистка
зубов с солдатом альтернативной службы или щемящее ожи-
дание родных в гости на Пасху.
Как учитель, я все время подыскивал новые образы, что-
бы объяснить своим ученикам, что такое очерствелость. Я го-
ворил: “Представьте, что от природы у нас в голове густой ту-
ман. И с каждым днем, в который мы не вышли на прогулку,
туман сгущается. Остаемся дома и не идем с родителями на
воскресную прогулку — облако тумана. День без сознательно-
го использования ног, ушей, глаз — и туман густеет. Подумай-
те-ка, какой густой туман клубится у нас в головах. Все эти раз-
мытые ощущения и впечатления. Туман очерствелости”.
Этот образ кажется вам неточным? Моя речь о тумане
очерствелости была обращена к невоспитанным девочкам и
строптивым, недовольным баламутам, но прежде всего — к
безмерно запуганным и растерянным подросткам, и те сомне-
ния, которые могут возникнуть у вас или у меня по поводу по-
годных условий, — могу вас уверить, что целевой аудитории
эти сомнения были до лампочки.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[94]
ИЛ 2/2021
Вы никогда не злились на учителей, которые обещали вам
какое-то новое знание, а потом мухлевали? Они мастерят
странные аппараты, возятся с весами и маятниками, устраи-
вают какие-то сложные опыты и никогда не объясняют, какое
отношение все это имеет к нашим чувствам и мыслям. В мое
время целые толпы профессоров спокойно удерживались в
своих креслах, для этого достаточно было обзавестись отпо-
лированным письменным столом со множеством потайных
ящичков и разводить в них все новые и новые философские
тезисы на неведомом языке. Но я — другой. Если я утвер-
ждаю, что вывел несколько взаимосвязей, то не пытаюсь по-
стыдно о них умалчивать только потому, что эти взаимосвязи
простые. Если я знаю что-то лучше других, то кто выиграет,
если я стану держать свои знания под спудом?
Можно ли считать вас любителем воскресных прогулок,
Касым? Это — те, кто выходит на прогулку в первую очередь
потому, что наступило воскресенье. Они в любой момент го-
товы были бы отказаться от прогулки, если б с меньшими уси-
лиями могли получить больше движения и незагазованного
воздуха. Центр их жизни — за пределами доступного пешехо-
дам внешнего мира. Государство старается уменьшить недо-
вольство любителей воскресных прогулок путем сокращения
пригодных для прогулок территорий.
Должен сразу признаться: любители прогулок изначально во-
обще-то такие же очерствелые, как и все остальные. Но они
могут преодолеть свою очерствелость, если будут уделять
прогулкам немного внимания и после их завершения. Они
твердо решают запоминать свои прогулки и заводят привыч-
ку каждый день делиться с кем-нибудь своими впечатления-
ми. Конечно, впечатления можно и записывать. Вы думаете,
записанное предложение богаче, чем то наблюдение, кото-
рое ему предшествовало?
Дедушка все время советовал мне и моему брату вести
дневник. Он объяснил нам, что в дневник человек записыва-
ет все, что сделал.
— Все? — переспросил мой брат.
— Конечно, — ответил дедушка, — просто его нужно хоро-
шенько прятать.
Мы сначала не поняли, зачем нужно прятать дневник. Но
потом все-таки сообразили. По субботам мама клала деньги за
молоко в ящик на улице: молочник ставил в него молоко и за-
бирал деньги. Из этих денег мы тайком взяли монетку в пол-
франка и купили себе по тетради в линейку. Молочник устро-
ил скандал, а мама с раскрасневшимся лицом доказывала, что
[95]
ИЛ 2/2021
клала в ящик всю сумму. Дикая ссора. До этого наш район вро-
де бы не славился кровавыми преступлениями, но теперь у
Маттэуса и меня складывалось полное ощущение, что одно из
них вот-вот совершится у нас на глазах. В итоге мама доплати-
ла, но молоко нам с тех пор привозил другой молочник. Что-
что? Триста двадцать первая? Это здесь, по лестнице наверх.
На следующий этаж, вдоль по коридору, и в самом конце — на-
лево за угол. Можно поинтересоваться, зачем вам туда? Просто
в триста двадцать первой никто не живет. Нет. Она уже давно
не заселена, все в жутком беспорядке. Вы к своей двоюродной
бабушке? А как зовут вашу двоюродную бабушку? А! Госпожа
Росси проживает в двести тридцать первой комнате! В двести
тридцать первой, точно! Вниз по лестнице, на третий этаж,
вдоль по коридору, вторая дверь налево. В двести тридцать
первой, точно. Не стоит благодарности. Да, да. Комнат здесь
много, вот уж чего тут предостаточно. Она будет рада общест-
ву, как хорошо, что вы ее навещаете. Вам также!
Вы знакомы с госпожой Росси, Касым? Как же так вышло,
что вы уже знакомы с госпожой Якобс и господином Хюгли,
а с госпожой Росси еще нет? Такая худенькая, запуганная жен-
щина? Посмотрите у себя в списке постояльцев. В детстве
мать до смерти напугала ее историей про девочку, которая из
окна смотрела на грозу, и, когда в девочку попала молния, от-
печаток ее лица навсегда сохранился на оконном стекле. Гос-
пожа Росси на всю жизнь запомнила эту историю, это уж точ-
но. Нет, госпожа Росси уже много лет почти ничего не видит.
Из-за диабета она почти ослепла. Когда светит солнце, она
видит лишь голубую полосу под веками. Ужасно. Лидия как-то
повела ее в туалет, госпожа Росси зацепилась за ножку стола,
упала и сломала руку. Ей обязательно нужно делать упражне-
ния, но она боится вставать с коляски. Нужно, должна! По-
верьте мне, порой здесь ничего не желаешь так страстно, как
раздобыть где-нибудь чудо-целителя.
Второй этаж — это вообще средоточие злобы, тревоги и не-
счастий. В коридоре на жестком кресле сидит и молчит чело-
веконенавистник Венк. Абсолютно невыразительные глаза,
более приветливый взгляд я встречал даже у мертвых форе-
лей. Говорят, только четыре часовщика в мире способны по-
нять, сколь многого он достиг в своем ремесле, и с тремя из
них он больше не разговаривает. Мне кажется, он всю жизнь
думал, что человек — это существо, созданное для трудовых
достижений. И что ценность человека измеряется исключи-
тельно качеством достигнутого. Эта точка зрения казалась
ему очень убедительной, пока у него не отнялись руки. Или
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[96]
ИЛ 2/2021
господин Кляйбер, господин Деньги-Не-Пахнут. Комната
двести тридцать три. Подал в суд на своего управляющего, по-
тому что его теперешний доход не составляет и четверти от
прежнего уровня, еще он мечтает, чтобы арестовали нашего
тренера по лечебной физкультуре. Она, дескать, украла у не-
го левую кроссовку, доказательство — у нее в гардеробном
шкафчике. Тяжелый случай.
Могу дать вам пару советов, чтобы у вас не возникло здесь
трудностей, Касым. Во-первых, не дотрагивайтесь до вещей гос-
подина Кляйбера. Во-вторых, не переживайте, если у вас созда-
стся впечатление, будто постояльцы друг с другом не разгова-
ривают. Они работают над этим в молитвенной группе и
биографическом кружке. В-третьих, находите время сопровож-
дать пожилых любителей прогулок, когда у них появится такое
желание. В-четвертых, людей, которые позволяют обращаться к
себе на “ты”, здесь можно сосчитать по пальцам одной руки. Вы
все запомнили? Руководительница биографического кружка на
каждом занятии на двадцать минут пропадает, чтобы попить ко-
фе и поболтать с заведующей.
А госпожа Грундбахер из двести двадцать девятой? Еще не
знакомы? Дородная, как настоятельница женского монасты-
ря, — следуйте за ней, когда хотите побыть в тени. Весь день
расставляет ловушки, чтобы жаловаться своим жертвам. На
болезни и недругов, у нее хорошая память на все, что ей при-
шлось пережить. К ней подсаживаются лишь новички, ли-
шенные предрассудков. Можете себе представить, каково
госпоже Росси между двести двадцать девятой и двести три-
дцать третьей?
Как-то вечером я подошел к комнате госпожи Грундбахер,
постучался, она меня впустила. В который раз стала жало-
ваться на операцию на желудке, выполненную неумелыми
анестезиологами, я уже могу сдавать экзамен по ее желудку. У
нее на шкафу висел отрывной календарь. Я сорвал с календа-
ря листок, скатал из него шарик и швырнул в мусорную кор-
зину. Госпожа Грундбахер посмотрела на меня и поставила
под вопрос мое право находиться у нее в комнате.
— Госпожа Грундбахер, день прошел, — сказал я. — Вы не
просили, чтобы он наступал, но вы наверняка провели его
наилучшим образом. Теперь он закончился, давайте радо-
ваться следующему.
Но как побороть очерствелость?
Вернувшийся домой любитель прогулок мысленно оборачи-
вается назад. Вспоминает, текла ли река между зеленоватых
лесных теней или мрачно плескалась под серым грозовым не-
бом, сверкал ли шестиугольник скалы на солнце или тускнел
[97]
ИЛ 2/2021
под дождем, озарялось ли улыбкой лицо прохожего, или оно
скрывалось под платком. Действительность все время отлича-
лась новизной, шаг от шага менялась. Вернувшийся домой
вновь чувствует запах тронутых увяданием цветов и наслажда-
ется видом голубых долин и белых гор. Он наслаждается воспо-
минаниями: сидя в кресле, наслаждается бокалом вина, кото-
рый ему залпом пришлось осушить в каком-то трактирчике, в
страшной спешке из-за приближающихся раскатов грома и чер-
ных туч.
Вы уже встречались с господином Имхофом из сто третьей
комнаты? Худое лицо с грубыми чертами, белоснежные волосы,
все хвалится своим происхождением из Тургау? Майор в отстав-
ке. Он утверждает: “Господин Цбинден, вы постоянно твердите
о прогулках как о единственной истине. Это фанатизм. Какая
разница, чем люди занимаются в свободное время?”
Логично, правда? Ходить на прогулки, разговаривать по
телефону, коллекционировать солдатиков, спать весь день
напролет по воскресеньям, играть на валторне, качать мед, а
еще спутниковое ТВ, попойки, любовные похождения — глав-
ное получать радость от чего бы то ни было и хранить благо-
говение перед незримым. Вы ведь тоже наверняка так считае-
те? Было бы фанатизмом противопоставлять одну форму
досуга другой. Не правда ли, Касым, вы на стороне господина
Имхофа? Не нужно меня стесняться. На вашей стороне —
преимущество молодости, а я всего лишь безмозглый шут. У
вас нет желания со мной спорить? Вы молчите, потому что
знаете, что я одной ногой в могиле? О чем вы умалчиваете,
чтобы вас не посчитали бесстыжим?
Однажды я попытался сподвигнуть господина Имхофа на
прогулку. Я прямо-таки заставил его покинуть сто третью. Из
его комнаты открывается отличный вид на улицу Бруннадерн-
штрассе, где по ночам разливается свет уличных фонарей. Гос-
подин Имхоф сообщает о жутких происшествиях. Недавно по-
лиция проверяла поступившую от него информацию, что
поздно вечером какой-то мужчина затащил женщину в авто-
фургон. Выяснилось, что это был таксист, перевозивший пара-
лизованную.
— Вы что это? — крикнул господин Имхоф, перегибаясь
через подоконник, и с отвращением посмотрел вниз на под-
ростков, которые на тротуаре балансировали на спортивных
велосипедах, одной рукой опираясь о стену.
— Пойдемте со мной во дворик, господин Имхоф, — пред-
ложил я, чтобы его подбодрить. — Плитка из природного кам-
ня, крапива, — да что это я, каштан зацвел! Давайте совершим
краткое кругосветное путешествие.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[98]
ИЛ 2/2021
— Цбинден, оставьте меня в покое. У меня ужасно болит
голова.
— К тому же вам все равно скоро придется освободить ком-
нату, потому что госпожа Бек собирается менять постельное
белье.
На улице господин Имхоф, во власти горьких мыслей,
смотрел перед собой, не замечая ни крапиву у фонтана, ни
других постояльцев.
— Дрянь, — бормотал он сквозь зубы. — Дрянь! Она бы не
умерла и от змеиного укуса. Скорее, умерла бы сама змея.
Не знаю, какая любовная история омрачала его настрое-
ние. Кому же дано знать мысли другого человека? О них су-
дишь лишь по внешним проявлениям. И вдруг он сделал ши-
рокий шаг вперед, как в армии, твердо и с чувством
собственного достоинства. Он поднял глаза и произнес:
— Эх, Цбинден! Почему ученые все время пытаются изо-
брести нечто такое, что продлевает жизнь, вместо того что-
бы найти безупречный способ, как свести с ней счеты? Я при-
кидывал через окно на чердаке, был бы прыжок вниз
смертелен. Да, точно был бы, но крыша закрывает вид, и не-
понятно, куда приземлишься. Может, на клумбу, может, на
парковку завхоза. Боже мой, Цбинден, не смотрите на меня
так, словно я рехнулся!
Он сел на каменную скамейку у фонтана, болезненно съе-
жился и не двигался. Я сообщил ему, что фонтан находится
на расстоянии ровно двухсот шестидесяти четырех шагов от
его комнаты, по три шага на каждый год его жизни, но это
его, кажется, не вдохновило. Он только пробурчал что-то се-
бе под нос.
Господин Имхоф, обугленная спичка. Еще год назад он
всегда старался выйти из комнаты раньше всех и не позже се-
ми утра оказаться в столовой на завтраке. Так у него была воз-
можность желать всем женщинам доброго утра и делать им
комплименты.
— Сегодня вы мне снились, Барбара, — говорил он, сияя,
когда работница кухни спешила мимо него с противнем све-
жевыпеченного хлеба в руках. — Я слышал ваш голос, вы пели
песню. Я шел за вашим голосом, как зачарованный.
Он называл женщин королевами, а если какую-то из них
звали особенно чарующим именем — например, Юлией, —
складывалось впечатление, что он сходит с ума. Когда входи-
ла госпожа Якобс, он начинал кусать губы и говорил со скор-
бью во взгляде:
— Юлия! Я уже два дня вас не видел! Вы меня не любите.
Но я сделаю все, чтобы вас завоевать. Цезарь смачивал пару-
[99]
ИЛ 2/2021
са своих судов духами, чтобы Клеопатра начинала вожделеть
к нему, еще когда он был на большом расстоянии от берега.
Как-то раз госпожа Якобс бросила в ответ:
— Вы, кажется, не в себе.
Господин Кляйбер, встревоженный только что прочитан-
ным письмом от маклера, обратился к господину Пробсту:
— Годы не сделали господина Имхофа умнее. Он готов
предпочесть женщину деньгам.
За дом, в котором он раньше жил, господин Кляйбер по-
требовал такую цену, которую сам считал завышенной до аб-
сурда. Его маклер нашел покупателя, который был согласен
на эту цену. Господин Кляйбер тут же заподозрил неладное:
очевидно, цена оказалась все-таки слишком низкой. Он захо-
тел снять дом с продажи, чтобы через полгода попробовать
продать его за еще большие деньги.
— Да что деньги, — мечтательно произнес господин
Пробст. — Одно засушливое лето, и они пропиты.
Господин Кляйбер покачал головой и обратился к погру-
женному в раздумье господину Пфамматтеру:
— Любовь проходит, а деньги есть деньги.
Господин Пфамматтер раздраженно молчал, потому что
кот господина Хюгли за пару минут до этого расцарапал неве-
роятно ценную пластинку Гленна Миллера, которую госпо-
дин Пфамматтер в свое время под полой пальто тайком вы-
нес из музыкального магазина в Антверпене. Вид
расцарапанной пластинки потряс его до глубины души. Боль-
ше всего ему хотелось схватить кота за хвост и со всей силы
расплющить его об стену, но он совладал с собой и просто вы-
швырнул кота из своей комнаты.
Однажды госпожа Якобс уронила нож, и он упал прямо у
ног господина Имхофа. Тот нагнулся и, подмигнув, протянул
его ей. Она, не глядя, взяла у него нож и презрительно произ-
несла:
— Я бы и сама справилась.
— Госпожа Якобс, вам предстоит серьезно измениться, —
ответил господин Имхоф железным тоном (угрожающие
фразы, нарастающий звук), — вам предстоит научиться соот-
ветствовать ряду требований, если вы хотите стать госпожой
Имхоф.
Несколько секунд госпожа Якобс смотрела на него с вне-
запно вспыхнувшим интересом, словно желая уяснить для се-
бя вопрос, из какого мира явился господин Имхоф. Затем ме-
ланхолично посмотрела в никуда и произнесла:
— Мало того, что мы не всегда получаем желаемое. Чаще
всего мы получаем то, что нам совершенно не нужно.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[100]
ИЛ 2/2021
Это были последние слова, которыми они обменялись
друг с другом. Временами я надеюсь, что у них все-таки разо-
вьется трогательный роман. Совершенно одинокие леди
Якобс и майор Имхоф вместе пытаются нащупать выключа-
тель в темном коридоре четвертого этажа.
Будьте осторожны, Касым. Как только нам присылают но-
вого солдата альтернативной службы, господин Имхоф при-
нимается тосковать о его предшественнике, несмотря на то,
что и им он тоже постоянно был недоволен.
Часы, когда я один, без сопровождения, гуляю по этому го-
роду, даже если за них не случается никаких особенных встреч,
я с удовольствием их вспоминаю. Можно я расскажу вам о вче-
рашней прогулке? Пока не поблекли воспоминания? Кот гос-
подина Хюгли, зловеще дремавший, вытянув лапы под камен-
ной скамьей при входе. Лидия, бежавшая за мной, чтобы дать
мне зонтик, хотя дождя не было. Жужжание электрического
секатора в руках завхоза. Облако, похожее на Италию. Бобби
на трамвайной остановке, в поисках проездного во внутрен-
нем кармане куртки. Сухая прошлогодняя листва, упорно цеп-
ляющаяся за кусты. Снова облака, теперь уже — как Передняя
Азия. Уютный костерок на асфальтированной парковке рядом
с музеем. Ногти, старательно подстриженные и покрытые
красным лаком. Воробьи, отважно порхающие во влажном
воздухе. “Дерьмовые достижения” и “Будьте нежней с бето-
ном” — слова, которые кто-то за ночь нацарапал у писсуара ря-
дом с башней Цитглогге. Умирающая пальма в кадке рядом с
Корнхаузом. Молодая женщина, разглаживавшая воротничок
блузки, поправлявшая волосы и теребившая кольца на пальцах
на узком пятачке между прилавком с хот-догами и автоматом с
напитками в отделе быстрого питания супермаркета “Мигро”
на улице Марктгассе, разыгрывая все главные роли маленькой
трагедии, в которую оказалась вовлечена у себя на работе. Ста-
канчик кофе, выпавший у какой-то женщины да так и остав-
шийся лежать на тротуаре вверх дном. Девочка с брекетами на
зубах и ранцем за спиной у витрины ювелирного магазина, не
сводившая глаз с сапфира. Шоколадные торты и миндальные
мишки, соревновавшиеся друг с другом за место на витрине.
Известный род молодых, мускулистых мужчин со всегда гото-
выми к броску пивными бутылками в руках, их приближение
сподвигло меня на увеличение скорости и создание дистанции
между ними и мной. Облако-Исландия, тень которого неслась
по стене дома и вдоль дорожки, так что сирень и лавровый
куст сначала потускнели, а потом стали светло-зелеными. Уча-
сток в Обстберге, где за несколько недель вместо бурой поля-
ны и немногочисленных кустарников возник бассейн — благо-
[101]
ИЛ 2/2021
даря старательным рабочим из строительной фирмы, кото-
рые, позабыв в зубах “Мальборо”, копали, делали разметку,
убирали грязь и огромные камни. Схожие со мной немощные
старики, которых, в отличие от меня, не было на дорожке у ре-
ки, потому что ранним утром они предпочитают еще раз пере-
живать свою бурную молодость за просмотром “Жильбер де
Куржене”, классики довоенного кино. Пустые упаковки холод-
ного чая, смятые пачки из-под чипсов, догорающие окурки са-
мокруток — свидетельство того, что еще пару минут назад здесь
кипела деятельная жизнь учащихся ремесленной школы. Стаи
голубей, испуганно взмывавшие в воздух. Темные следы от уб-
ранных с тротуара листьев. Подставка для зонтиков с марки-
ровкой “негабаритный мусор”. Гамма, доносившаяся из окна.
Глухая женщина, громко заказывавшая у продавщицы на рын-
ке буханку черного хлеба, — звучало это так, словно наступил
конец света. Моросящий дождик, доказывавший, что детские
площадки пользуются спросом и в отсутствие солнца. Поли-
цейские, не отличавшиеся ни особой приветливостью, ни веж-
ливостью, то есть умышленно забывшие, из чьего кармана им
выплачивается зарплата. На строительном заборе — кричащие
плакаты с анонсами концерта на футбольном стадионе. Дежур-
ные по вокзалу, следящие за тем, чтобы никто не сидел на ле-
стнице. Монетные телефоны-автоматы с противопожарной,
антивандальной и противовзломной защитой, благодаря кото-
рым можно провести с собственным сыном разговор, всю
жизнь откладывавшийся на потом. Дорожная разметка для сле-
пых, из-за которой весь оставшийся день только и думаешь,
что о госпоже Росси, о собственном зрении и о том факте, ка-
кое же это счастье — различать цвета, видеть лица и всегда точ-
но знать, где находишься. Насколько все хрупко, и как легко
может стрястись что-то нехорошее. Не сидите на перилах, Ка-
сым, а то еще упадете.
Рассказав вам о вчерашней прогулке, я расскажу о ней и
Лидии, когда пойду отдавать ей зонтик, но понимаете: важны
не слова, а само переживание. Я бы часами мог продолжать в
том же духе, и, если мне вспомнятся еще какие-нибудь увлека-
тельные приключения, я перескажу их вам с превеликим удо-
вольствием. Но большая часть нами пережитого тонет в сло-
вах. Временами я ловлю себя на еретической мысли, что
время, которое затрачивается на рассказы о прогулках, луч-
ше было бы использовать на новые прогулки.
Когда я был молодым любителем прогулок, я предпочитал
дополнять пережитое вымыслом. Хорошо откормленный пес
с молочно-белой шерстью полдороги плелся за мной по пя-
там вдоль канала.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[102]
ИЛ 2/2021
— Такой милый, маленький?
— Большой и злой. Из тех, что и курицу придушить могут,
если подвернется.
Чтобы порадовать Эмили интересным рассказом, я приба-
вил от себя сцену расставания и новой встречи. На обратной
дороге этот пес положил к моим ногам павлинье перо, и все
такое.
Но Эмили с легкостью отличала правду от выдумки.
— Неужели все действительно было так? — задумчиво
спросила она.
— Ну, не нужно принимать все буквально.
— То есть ты соврал, попросту соврал. — Если б я был кни-
гой, Эмили со всей силы швырнула бы меня в угол комнаты.
Взгляд у нее был острее ястребиного.
— Кто сломал ветку на розовом кусте? — могла спросить
она.
Я видел, как ее сломал наш сын, но зачем мне его подстав-
лять? Я сказал ей, что ветку, наверное, обломила какая-нибудь
бездомная кошка. На следующий день к нам заглянула Анна-
Мария Гюгакс из дома напротив и рассказала Эмили, кто сло-
мал ветку и что я видел, как это произошло. Или те два кустика
спелой клубники — зачем же мне выдавать девочек, которые
съели клубнику? Я сказал, что видел, как клубнику склевали
птицы. Не мог же я знать, что матери девочек пришлют их к
нам, чтобы они во всем сознались.
— Ты наврал мне, Лукас Цбинден, — гневно сказала Эми-
ли, и я был настолько посрамлен и пристыжен, что чувство-
вал вес своих ботинок и пот под мышками. Эмили терпеть не
могла россказней.
А чем вы занимались сегодня утром, о чем вскоре позабу-
дете, Касым? Дайте угадаю: брили и купали вместе с Лидией
господина Мюлеталера, помогли госпоже Виттенбах дойти
на костылях до лечебной гимнастики, убедили господина
Кляйбера в том, что его никто не обокрал? А на выходных?
Правда? Вы часто садитесь на весла? Нет, я бы не смог. На-
верное, вы правы. Но я имел в виду, что я не вижу себя в греб-
ле. Очень мило с вашей стороны, Касым, но это правда не для
меня. Я предпочитаю ходить пешком.
Раз уж речь зашла о ходьбе: люди, привыкшие запоминать
свои прогулки, приобретают богатейший опыт. Например,
учатся различать разные виды дорог. Вы умеете различать ви-
ды дорог, Касым?
Тротуары, бульвары, набережные, аркады, тенистые ал-
леи, парки и сады, гравийные дорожки, пешеходные зоны,
[103]
ИЛ 2/2021
променады, липкие асфальтовые и пыльные сельские доро-
ги, хитро извивающиеся тропинки, горные маршруты и усе-
янные выбоинами подъезды к крестьянскому двору... Бывают
дороги, вечно и радостно поющие оду солнцу. Дороги слабые
и неразумные, которые, извиваясь, просят подаяния у света.
Бывают вероломные дороги, которые каждому норовят под-
ставить подножку, тираны, простирающиеся за счет других,
отшельники, отказавшиеся от роскоши и кающиеся. Есть иг-
ривые дороги. Мудрые дороги, которые всё повидали. Дород-
ные дороги. Медлительные, мрачные, преисполненные нена-
висти дороги. Уверяю вас, со временем дороги раскроют
перед вами свою суть. Любители прогулок бывают польщены
тем, что им остается лишь воспользоваться имеющимся. Не
знаю, как вы на это смотрите, но я считаю, что слегка изогну-
тые улицы и дорожки, которые подстраиваются под природ-
ный ландшафт, лучше всего подходят для того, чтобы увле-
кать за собой любителей пеших прогулок. Автобаны слишком
спешат, они рискованны. Хождение по автобану можно на-
звать стреловидным или смертельным видом прогулки.
Мой сын все время повторяет: “Опыт прогулок? Могу тебе
сказать, какой опыт приобретаешь на прогулках: опыт дейст-
вующих на нервы прохожих. То подъем, то спуск. Плюс ко
всему еще погода какая-нибудь. Опыт прогулок? Сплошная
скукотища!”
Хочу вам кое-что сказать, коль скоро этого не хочет слы-
шать мой сын: искусство не скучать во время прогулки состо-
ит в том, чтобы смотреть на тот же предмет, что и вчера, но
думать при этом о чем-нибудь новом. Вы уже обратили внима-
ние на крапиву во дворике, у фонтана? Я смотрю на нее и ду-
маю: она зеленая, зеленый цвет — ее преимущество.
Знаете, что я думал вчера? Крапива не умеет летать. У нее
ограниченные возможности.
А Маркус — знаете, что он говорит? “Только бешеные со-
баки и мой отец решаются выходить под палящее полуденное
солнце”.
А ведь гулять в это время приятнее всего. Да точно. Когда
солнце прямо над головой прогуливающегося, тому достаточ-
но одной кепки, чтобы от него защититься. Поздним утром
или после обеда нет никакой возможности оградить себя от
прямого попадания косых солнечных лучей. В каких ересях
вы подозреваете своих родственников, Касым?
Не правда ли, было бы чудесно, если бы мы могли поде-
литься чувствами, которые в нас вызывает крапива у фонта-
на, и благодаря этому получили бы бесконечное количество
образов этой крапивы? У меня от одной мысли о таком взаи-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[104]
ИЛ 2/2021
мообмене учащается сердцебиение. Мне только жаль, что
мой сын не хочет разделить со мной эту радость. Как вы ду-
маете, крапива догадывается о своем существовании? Я — ста-
рый чудак? Маркус относится ко мне как к старому чудаку.
При этом он сам со странностями. Знаете, что он однажды
сказал? “Любители прогулок тащат в дом вирусы”.
Любители прогулок тащат в дом вирусы? Когда в городах
и весях начинает свирепствовать грипп, отчаявшийся люби-
тель прогулок говорит: “Самое позднее послезавтра дойдет и
до меня”, — и заражается.
Неустрашимый любитель прогулок может сколько угодно
ходить между чихающих и кашляющих людей — и ничего.
Маркус удобно устроился на диване, подложив под спину па-
ру подушек, и снисходительно взглянул на меня — словно тот,
кто воспитывает любителей прогулок вроде него, не имеет
права выдвигать теории об отчаявшихся и неустрашимых лю-
бителях прогулок.
Эмили всегда оставалась неустрашимой. Когда ее мучили
ревматические боли и каждое движение стоило огромного тру-
да, она садилась в кресло, мазала колени оподельдоком, прово-
дила рукой по больным местам и говорила: “Боль уходит!”
Потом она вставала, сгибала колени и приказывала себе
выйти из дома. Сидя в кресле по возвращении, она сияла и
ощупывала суставы коленей и ног, а я пытался поверить, что
это не сон.
Мои слабые ноги. Я пересчитываю ступеньки, стараясь
убедиться, что за ночь их каким-нибудь образом не стало
больше.
Откуда у Эмили брались силы, я не понимал. Одну неделю она
разносила домашний суп малоимущим, и те молча хлебали, ма-
кая в тарелки хлеб, другую — ехала с младшеклассниками в гор-
нолыжный лагерь, где вязала кухонные прихватки с просту-
дившимися или травмированными. Она была деятельным
членом всех организаций и благотворительных учреждений,
которые только существовали в нашем городе на протяжении
многих лет: объединения любителей кройки и шитья, клуба
любителей чтения, организации “Волонтеры в помощь умст-
венно отсталым”, “Планеты людей”, женского клуба интерна-
циональной дружбы, школьных комиссий, летних курсов для
детей, она пела в двух разных хорах, ее голос наполнял собою
весь зал. У нее было три сестры и брат, девятнадцать друзей и
подруг детства, сто шестьдесят временами менявшихся при-
ятельниц и семь тысяч знакомых и родственников. Стол засти-
лали чистой скатертью, доставали праздничный сервиз, и на-
[Ю5]
ИЛ 2/2021
чинался обмен последними новостями о людях, которые вос-
станавливались после родов в пятидесятых, пытались сохра-
нить браки в шестидесятых и разводились в семидесятых, что-
бы в восьмидесятых переживать сложные периоды.
Вы не представляете, в каком состоянии духа я принимал
участие в этих посиделках. Эмили поднималась ко мне наверх
и пыталась выманить меня от письменного стола в большую
комнату, к своим гостям. Я повышал голос: “Нет! Я не хочу! Я
сбегу! Как мне готовить молодежь к жизни, если меня посто-
янно отвлекают?”
Эмили спокойно пережидала, пока я выпушу пар, и спустя
некоторое время, взяв меня под руку, вела вниз по лестнице к
чайному столу. Говорили о Мартине, которая всю жизнь обес-
печивала тыл Морицу, а теперь ей не хватает “собственной
почвы под ногами”, о галантном господине Рехштайнере, ко-
торый осчастливливает цветами женский клуб интернацио-
нальной дружбы, о Венгере Тобиасе, который чувствует себя
измученным, оставленным, непонятым и возмущенным до глу-
бины души. Врени решила пойти учиться? А как твоя Дора,
нравится ей в Ла-Шо-де-Фон? Марианна снова сделала выбор в
пользу Роберта, Франциска завела женатого любовника, по-
слушного остолопа, который с утра до ночи откармливает ее
сладостями. Карлотте кажется, будто она “стала невидимкой”,
Аннемари чувствует себя “утратившей вес”, госпоже Зеттлер
советуют бороться с неприятными приступами потливости с
помощью настойки шалфея, госпоже Верли надоело стирать и
гладить рубашки своего мужа, а госпожа Шмидт заводит разго-
воры о прежних временах, когда на свете еще были мужчины,
умеющие баловать, заботиться и давать тебе почувствовать
собственную неотразимость. Годы спустя госпожа Шмидт по-
срывала этикетки со всех винных бутылок из коллекции сво-
его мужа, прежде чем уехать от него на мотоцикле, обхватив
руками плохо выбритого кровельщика. Почти все замужние
женщины жаловались, что их мужья мало с ними разговарива-
ют. Эмили указала на Лукаса Цбиндена, который на протяже-
нии всего разговора молча просидел рядом с ними за чайным
столиком, и сказала:
— Из нас двоих он более разговорчив.
Женщины недоверчиво прищурились.
— Правда, — добавила Эмили. — Когда он приходит домой,
ему так и не терпится рассказать мне обо всем, что произош-
ло с ним за день, и какие мысли родились у него под влияни-
ем мимолетных будней. Веками женщин наказывали за то,
что они слишком много или неподобающе говорили. Их при-
вязывали к стульям и опускали под воду, пока они не начина-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[106]
ИЛ 2/2021
ли захлебываться. К ним прикрепляли таблички и ставили к
позорному столбу, им затыкали рты кляпами и зажимали язы-
ки щипцами, чтобы заставить молчать. А у меня дома даже са-
мая длинная моя речь всегда будет короче, чем самая корот-
кая речь мужа. Скорее Ааре иссохнет, чем поток его речи.
Дамы разразились раскатистым смехом, а я был совершен-
но сбит с толку.
Неделями я полностью игнорировал социальную жизнь
Эмили, не давая себе труда спрашивать, кто заходил, чтобы
попросить взаймы две луковицы, с кем она только что разго-
варивала, пела, собирала соцветия, чтобы в кипящем масле
приготовить из блинного теста цветочные пирожные. Это
лакомство, к сожалению, неизвестно здешнему шеф-повару.
Школьные каникулы становились для меня испытанием, я
их боялся. Невозможно было предугадать, кого Эмили плани-
рует навестить, а уж тем более — кого и в какой последователь-
ности мы будем навещать вдвоем. Все это стало настолько
сложно, что осенние каникулы мы решили проводить по-
рознь. На перроне я обнимал Эмили так, словно виделся с ней
в последний раз, и официально жал руку сыну — тот замирал от
страха, что я, несмотря на данное мной обещание, могу на про-
щание прилюдно его поцеловать. С Бертрамом, коллегой из
школы, я ехал в Веймар или в Париж, где из окна бистро мы
любовались галльским городским ливнем, прежде чем я зака-
зывал для Эмили букет в международной службе доставки цве-
тов или забегал в телефонную будку сообщить ей, как мне ее не
хватает. Я бродил по узким итальянским переулочкам, бросал
тоскливые взгляды в жилища других семей, с завистью смот-
рел на послеобеденный променад влюбленных парочек и суп-
ругов и посылал Эмили душещипательные открытки, которые
затем месяцами пролеживали в ящиках бастующей почты на
вокзале во Флоренции. На самом деле я все-таки предпочел бы
ездить с Эмили — неважно, у какой из ее сестер я сгорал бы от
раздражения. Мне хотелось не тосковать по отсутствующей, а
путешествовать вместе с ней, разговаривать с ней, смотреть на
нее, дотрагиваться до нее, слышать ее смех.
Когда Эмили отправлялась в путешествие одна, она не гото-
вила впрок и не писала записок с указаниями, как семье обхо-
диться без нее. А просто уезжала в заранее намеченный день.
Не проигрывая в голове тысячи страшных сценариев того,
что может случиться в ее отсутствие. Воодушевленно заходи-
ла в зеленый железнодорожный вагон, садилась на зеленую
скамью и ставила чемодан между ног. Без страхов и тревоги —
в то время как я, стоя на перроне, постоянно перепроверял,
[Ю7]
ИЛ 2/2021
не села ли она случайно не на тот поезд. Я не мог обойтись
без нее и недели, но больше всего я любил в ней то, что она
жила своей жизнью.
Честно признаюсь, Эмили не была моей первой любовью. У
меня еще не прорезались резцы, а я уже кидался снежками в
Маргрит с овощного рынка на площади Бундесплатц, и, когда
я однажды стал от нее убегать, она догнала меня, сдернула у
меня с головы вязаную шапку и натерла мне лицо грязным
снегом. Заговорить с Маргрит я не решался, но снежками я ее
часто закидывал.
Мне, наверное, было лет девять, когда я еще раз влюбился
в девочку, которая предназначалась не мне. Валентина училась
на два класса старше меня и приятно пахла лавандой. Я восхи-
щался ей, потому что у нее были такие длинные косы, что она
могла на них сидеть. В белоснежном платье, с веером в руках
она стояла, прислонившись к поленнице рядом с жестяным на-
весом районного товарищества жильцов. Я помню, как у меня
обмякли ноги, и пульс на шее до того участился, что у меня по-
темнело в глазах. Я кидался галькой в трамваи, но Валентина
продолжала обмахиваться веером и, казалось, ни капельки
мной не интересовалась. Я протянул ей почтовые марки, кото-
рые отклеил с открытки из далекой Португалии, хранил в кар-
мане брюк и оберегал, как сокровище. Взяв марки, она провоз-
гласила: “А Ромэн ради меня червяка съел”.
Так для меня началась полоса несчастий. За несколько
дней я проглотил ради Валентины несколько пригоршней му-
равьев, пару бабочек, корзину вишен: Валентина ела красно-
черную мякоть, а я глотал косточки — ужасная растрата аму-
ниции для наших рогаток. Она шагала передо мной по
смотровой площадке у главного собора и веером указывала то
на пучок травы, то на скомканную рекламку бюстгальтеров и
корсетов из журнала мод, и я беспрекословно повиновался.
Не выказав ни восторга, ни тем более симпатии, она топала
прочь и возвращалась с парой мокриц или с пауком, которых
протягивала мне в носовом платке. Стоило мне со всем этим
расправиться, как она сообщала: “Ромэн ради меня съел трех
улиток с домиком, и прервался только потому, что мама по-
звала его ужинать”.
— Можно тебя поцеловать? — спросил я.
— Да, только не слюнявь мне щеку, я этого не люблю.
Признаюсь, мне больше никогда не довелось повстречать
на женском лице такой смеси запахов конфет, дров и лаван-
ды. Но вы наверняка понимаете, что любить Эмили было го-
раздо проще.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[108]
ИЛ 2/2021
Мы ждали пять лет, прежде чем смогли пожениться. Я охранял
границу на горном перевале Симплон и серебристыми ночами
вслушивался в мелодичные голоса врага, играл с сослуживца-
ми в карты, слушал “Всемирную хронику” фон Салиса по радио
“Бюромюнстер” и хранил письма от Эмили, в то время как она
штопала армейские рубашки и вместе со всеми несла общеми-
ровые тяготы: неприкосновенный запас, затемнение, продук-
ты по карточкам, проблемы с отоплением, вопросы эвакуации.
На всякий случай я послал ей сумку на колесиках. Эмили руко-
водила Союзом женщин Остермундигена и организовала груп-
пу кройки и шитья, группу вязания, группу рассылки рождест-
венских подарков, проводила благотворительные ярмарки и
сбор одежды для Красного креста. Я написал ей, что хочу де-
зертировать и вернуться домой, чтобы до конца войны пря-
таться у нее под кроватью. Сумасбродный план, писала Эмили
в ответ, она и слышать об этом не желает.
Каждую свободную минутку я уделял чтению, вновь и вновь
возвращаясь к ее благотворным, умным письмам, пока не вы-
учил их наизусть. “В тех вещах, которые мы полюбили, мы пы-
таемся снова увидеть тот отсвет, который лег на них благодаря
нам самим”, — писала она и затем цитировала высказывание
безобидного немецкого философа, который для нее что-то зна-
чил: “Мы видим в вещах не то, чем они являются, но то, чем яв-
ляемся мы сами. Мы можем попытать счастья в супружестве,
чтобы выяснить, раздражает нас это состояние или нет. Если
не сложится, мы тихо и безмолвно разведемся, никого не раня”.
Я носил эти письма во внутренних и внешних карманах
военной формы, а когда измятые конверты начинали истре-
пываться, я перекладывал их в новые.
Потом наступило мирное время, и мы наконец-то смогли за-
регистрировать наш брак. Мы получили ключи от квартиры в
Кёнице, под Берном, вместе пошли в ЗАГС, всю ночь прогово-
рили под глупые песни, написанные жадными до жизни амери-
канцами, и под конец прогнали гостей: братьев и сестер Эмили,
которые, вместе взятые, владели в общей сложности шестью
языками, но говорили такое, что от их речей и на родном язы-
ке можно было умереть со скуки; наших отцов, которые час от
часу все более укреплялись в едином мнении, сколь же различ-
ны разоренные войной соседние страны: “И из этого должна
вырасти единая Европа?”. Наших обиженных и шокированных
матерей и бабушек, потому что им хотелось невесты с белой фа-
той, органной музыки и церковного благословения, желатель-
но — в кафедральном соборе.
Когда все разошлись, я поставил бокалы сушиться на по-
лотенце ножками вверх и вошел в спальню — и, Касым, же-
[109]
ИЛ 2/2021
лаю вам когда-нибудь испытать нечто подобное: у кровати
стояла Эмили, абсолютно нагая, одетая только в жемчужное
ожерелье, и улыбалась мне не без смущения. Ее обычно спо-
койный, уравновешенный супруг посмотрел на нее, тут же
выронил из рук подаренный ему на свадьбу кожаный порт-
фель и начал преследовать ее по спальне.
Через день мы нашли у себя в почтовом ящике открытку:
“Уважаемый квартиросъемщик, вот уже два дня вы живете в
новой квартире. Надеемся, вы здесь освоились. Вы наверня-
ка уже успели заметить, что квартиры в домах на улице Фли-
дервег хорошо просматриваются из домов напротив. Особен-
но ночью, когда при включенном свете по забывчивости не
запирают ставни и не задергивают шторы. Подумайте о том,
что ваши нынешние и будущие ученики тоже смотрят. С ува-
жением, ваши соседи”.
Полагаю, мое вступление в должность учителя в Кёнице
не было триумфальным. Удивительно, что я не собрал свои
пожитки тут же, как только увидел кабинет, в котором мне ве-
лели преподавать: поросшая грязью каморка, изгрызанная
мышами, голые лампочки, свисающие с потолка на длинных
шнурах, на стене — выровненная рельефная карта, вероят-
но — Швейцария до появления Альп. Стоя спиной к воинст-
венному классу, я в отчаянии пытался найти в углублении под
классной доской хоть один нормальный кусок мела. Под ко-
нец урока у меня со лба катился пот, потому что я так сильно
стучал кулаком по столу, что сын главы городской админист-
рации испугался за судьбу школьной мебели, но постойте, вы
уже заметили? Здесь рисунок на обоях отличается от рисунка
в других местах. А тут они топорщатся.
Я не устаю повторять своей малокровной, бледнолицей не-
вестке: “Ходи на прогулки, а то начнешь принюхиваться к
шторам или пинцетом чистить табличку с названием фирмы
на музыкальном центре. Или станешь подпитывать чувства
кровожадными фантазиями, пылесося тигровые меховые
чехлы на передних сиденьях”.
Конечно, сразу совершить великолепную прогулку ей бы
не удалось, даже если б я уговорил ее выйти. Пенсионеры с
многолетним опытом, может, и способны на великолепные
прогулки: с кепкой, потрепанной сумчонкой, с красивой тро-
стью и стоптанным правым ботинком. Без опыта большинст-
во людей остаются второразрядными и даже третьеразряд-
ными любителями прогулок. Любителями прогулок, которые
поддерживают лишь слабый, скорее, рассеянный контакт с
внешним миром, которые не замечают сенсаций, встречаю-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[110]
ИЛ 2/2021
щихся у них на пути. Ведь сенсация в том и состоит, что сен-
сации не выглядят, как сенсации. Утром вы выходите из до-
ма, обнаруживаете в почтовом ящике газету и сохраняете аб-
солютное спокойствие, потому что то же самое произошло
вчера и произойдет завтра.
Зашла ко мне как-то моя невестка: каблуки стучат, синие,
как у вампира, почти уже пятидесятилетние веки. Достала для
меня из сумки крашеный свитер, боком опустилась на кресло в
холле, спросила, почему на нем все никак не поменяют обивку,
а потом перешла к своей любимой на данный момент теме: ку-
да пойдет учиться Ангела, если в следующем году сумеет сдать
выпускные экзамены в гимназии. Я честно ответил, что не
знаю. Она вынула руку из волос и начала молча всматриваться
в меня, пораженная тем, насколько я равнодушен к несчастьям
членов своей семьи. Верена своеобразно следит за волосами:
такое впечатление, будто у нее на голове всегда есть, что по-
править. Она постоянно приглаживает и забирает волосы за
уши, дергает челку или даже запускает в шевелюру всю пятер-
ню. Может, Верене стоит рискнуть и выйти как-нибудь на не-
спешную прогулку? Как вы думаете, Касым? Может, ей стоит
как-нибудь сходить в магазин пешком? Моя невестка жалуется,
что постоянно устает и мерзнет, а я говорю ей, как она могла
бы с этим бороться. Разве это запрещено? Люди всегда делают
только то, что хотят, — по крайней мере, это я уже понял. Я
знаю, что никто не прислушивается к советам.
Верена выпила таблетку, пока я стоял у окна и смотрел на
улицу. Когда я обернулся, она как раз закрывала бело-голубую
баночку.
— В отпуске, — заверила она, — где красиво, — вот там я и
хожу на прогулки. До упаду.
Но прогулочное время не копится. Несовершённые про-
гулки не восполняются. Тот, кто гуляет по пять часов кряду,
будет чувствовать себя хуже, чем тот, кто гуляет по три часа.
Прогулки дольше полутора-двух часов не приносят дополни-
тельной пользы здоровью.
Эмили никогда не хотела это признавать.
— Я знаю свое тело, — утверждала она. — И чувствую, что
мне становится лучше, когда я гуляю пять часов подряд, если
до этого несколько дней совсем или почти совсем не гуляла.
Мне от этого хорошо.
Во время ночных прогулок Эмили зачастую была послед-
ней благонадежной личностью, проходившей в сторону Руген-
ского леса мимо трактира “Золотой якорь”, кишащего стран-
ными типами. На многочасовую ночную прогулку по берегу
Лючины она брала с собой фонарик и запасные батарейки,
[111]
ИЛ 2/2021
сигнальный свисток и компас, бульварную литературу, защиту
от холода и теплый напиток в термосе. Я неподвижно стоял на
лесном перегное, а Эмили при свете фонарика скрипучим го-
лосом читала страшные рассказы про привидения. Она обна-
руживала очертания маленьких птичек в тени зарослей там,
где я даже после того, как она показывала мне их точное распо-
ложение, видел только темную стену из листьев. Приобщив-
шись к темноте, звездному небу, атакам привидений и летучих
мышей, мы возвращались назад, продрогшие до костей. Заду-
бевшими пальцами с трудом расстегивали кожаные застежки
пальто. Как могут люди выглядеть привлекательно, если они
до того искривляют лицо, что оно словно говорит: “Это же
просто невыносимо”. Почему бы не попытаться расслабить ли-
цо и подумать: “Какая великолепная прохладная ночь”.
Правда, вскоре после того как у меня побывала Верена, ко
мне зашла внучка и прогулялась со мной вокруг корпуса. В день,
когда она родилась, я открыл для нее накопительный счет для
оплаты будущего образования. От переполнявшего меня чувст-
ва счастья я не знал, что для нее сделать. Сейчас это — высокая
молодая женщина, бесспорно, самая красивая в нашей семье,
больше всего похожая на свою бабушку по отцовской линии. Хо-
тя и менее стеснительная, чем ее бабушка: сияя от радости, она
рассказала мне, как упросила одного из учителей в гимназии не
давать ей домашнего задания, намекнув, что у нее менструаль-
ные боли.
Ученицы из моих классов никогда не упоминали в разго-
ворах со мной о менструации, вообще никогда. Не знаю, в
чем тут причина, ведь женщина должна гордиться менстру-
альным циклом. В женском теле происходят поразительные
вещи: матка, деятельность яичников... Когда я об этом загова-
ривал, Эмили старалась сменить тему.
От запаха свитера, который мне подарила Верена, меня на-
чало мутить. Я вытянул шею и постарался дышать через рот,
но тошнота не проходила. Я осторожно объяснил своей внуч-
ке, в чем преимущества и недостатки учебы на том или ином
факультете. Спросил, определилась ли она. Или ей требуется
еще немного времени, чтобы понять, кто она и куда ведет ее
путь?
Ангела лукаво прищурилась.
— Дедуль, ну-ка посмотри на меня внимательно!
— Ты ужасно общипала себе брови!
— Как любезно с твоей стороны.
— Ну давай, выкладывай!
— Дедуль, я влюбилась!
— И я должен догадаться об этом по твоему лицу?
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[112]
ИЛ 2/2021
— Ну да. Щечки румяные, взгляд просветленный... — Она
коротко рассмеялась.
— Мил человек, помнишь, — сказал я, — не далее, как три
недели назад ты мне говорила, что если тебе еще хоть раз в
жизни придет в голову влюбиться, мне нужно отхлестать те-
бя по щекам, по правой и по левой, а на случай, если это не
поможет, ты разрешила мне отвести тебя к врачу.
— Габор был чудовищем.
— Насколько я помню, тогда ты пришла к выводу, что все
мужчины — чудовища.
— Луи — исключение.
— Это кто?
— Он у нас по обмену учится. Ему двадцать лет, он прекрас-
но играет в пляжный волейбол. Пока план такой: мы с ним
едем в Марсель и на деньги с моего образовательного счета
открываем пункт аренды лодок для вечеринок, включая кей-
теринговое обслуживание.
— Обычно всё долго и основательно взвешивают, прежде
чем принять решение об открытии чего бы то ни было, вклю-
чая что бы то ни было.
Она обтерла свои узконосые туфли о край клумбы.
— Ты расскажешь об этом моим старорежимным родите-
лям, или мне лучше самой?
Я живо представил себе, как Ангела сейчас вернется домой,
и ее сообщение произведет эффект разорвавшейся бомбы. Дом
с английским газоном, садовые качели с тканевым навесом в
цветочек, на которых качается Маркус, созерцающий сломан-
ный водосточный желоб. И жалующийся Верене, что ипотека
связывает их по рукам и ногам, а шампанское слишком теплое.
— Я не буду поступать в университет, — заявляет Ангела, и
на нее устремляются глаза родителей.
Верена хватается за голову, взъерошивает волосы и кор-
чит отвратительную гримасу:
— Можно поинтересоваться почему?
— Мне нужно время, чтобы понять, кто я и куда ведет мой
путь, — объясняет Ангела. — Сейчас он ведет меня в Марсель.
Я попробую открыть свое дело. Вы ведь поддержите мое ре-
шение?
— Давай поговорим об этом, — предлагает Маркус. — Но
ведь тут явно замешан дедушка, да?
Ангела решительным шагом заходит в дом, Верена глота-
ет успокоительное — или тонизирующее, чтобы успокоитель-
ное не слишком успокаивало.
Поверьте, если прожил в браке полвека, то иногда совер-
шенно теряешься, выходя на прогулку с другим человеком.
Если вы пойдете со мной, Касым, я буду остерегаться, как бы
случайно не назвать вас “Дорогая” или не обнять по привыч-
ке за талию. Я и сейчас перед сном механически протягиваю
руку на ту половину кровати, где спала Эмили. Из чего вооб-
ще делают такие свитера? Точно не из того, что растет на
спинах животных.
Конечно, прогулки бывают мучительными. Даже в самых обла-
гороженных сетях пешеходных дорожек есть участки, где не-
комфортно завзятым любителям прогулок. Дорожки и тротуа-
ры с бордюрами невероятной высоты, лужи, корни деревьев,
булыжники, расположенные друг от друга так далеко, что меж-
ду ними можно застрять (результат небрежной работы службы
подземных сооружений). Различные дополнительные виды ис-
пользования тротуаров — велопарковки, урны с пакетами для
собачьего кала, ящики для складирования дорожных знаков —
сужают мою свободу передвижения. Но то, что сложно, то, что
воистину обогащает нас, невозможно постичь по-быстрому.
Органные сочинения Баха, драмы Шекспира, тайны космоса и
потолка Сикстинской капеллы — все это требует неспешного и
проникновенного подхода. Так же и со сложными отрезками
пути. Мы вольны выбирать для себя то, что нам по силам. Со
временем мы освоимся и на неухоженных тротуарах.
Знаете, ради прогулок я брал на себя тяготы сложных сель-
ских дорог. Ради прогулок по городу мне приходилось платить
штрафы. Но будь у меня в запасе еще сто жизней, я бы с первой
секунды, как только научился бы думать, снова стал бы любите-
лем прогулок. Не важно, чем я буду зарабатывать на хлеб — сно-
ва как учитель или у строгального, сверлильного, фрезерного
станка, буду ли я сварливым домохозяином, исследователем
муравьев, наследным аристократом или дворником в оранже-
вой жилетке, — моя жизнь обретет смысл в тот момент, когда я
выйду на прогулку. Штрафы? За заход на частную территорию,
использование городских землевладений без специального
разрешения, создание скопления людей, мешающего проезду
транспорта. Законы созданы нам на благо, но любитель прогу-
лок совершенно не в состоянии соблюсти их все. Скопление
людей, мешающее проезду транспорта, я создал, когда решил
прочитать подросткам перед Автономным молодежным цен-
тром на улице Больверк лекцию об искусстве прогулки.
— Знакомая ситуация? — спросил их я. — Вы садитесь на
скамейку в парке Розенгартен, и тут пожилая дама рядом с ва-
ми начинает крепче прижимать к себе сумочку? Быть может,
ваша черная одежда, металлические украшения, ошейник с
шипами приводят ее в смятение? Объясните этой даме, что
[ИЗ]
ИЛ 2/2021
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[114]
ИЛ 2/2021
ее страх совершенно безоснователен. Предложите ей схо-
дить с ней на прогулку и расскажите ей о ваших слепоглухих
дедушках, которых вы раньше выводили гулять, но никогда
не использовали с целью попрошайничества.
Хотите верьте, хотите нет, но подростки окружили меня
веселой толпой.
Хождению на прогулки не учат ни в одной школе и ни в од-
ном университете. Судя по всему, никто не заинтересован в
том, чтобы сделать людей самостоятельными, размышляющи-
ми о себе и о мире любителями прогулок. Лишь тот, кто не зна-
ет, откуда пришел, куда идет и сколько всего случается на пути,
будет легкой жертвой для тех, кто захочет прибрать его к ру-
кам. Низкооплачиваемой дипломированной санитарке в честь
двадцатипятилетнего трудового стажа в присутствии коллек-
тива вручили букет цветов, грамоту с подпаленными углами и
ужасающего вида брошку. Вы смеетесь, Касым. Жизнь для
вас — это спектакль, над которым смеются? Разве вы не ее не-
посредственный участник?
Вы откуда родом, Касым? А ваши родители? Нет, к сожале-
нию, ни разу не был. А мои знания турецкого ограничивают-
ся единственной поговоркой: “Джаваш сейлерсенис даха ейи
анлайаджаим”. Что это означает? Джаваш сейлерсенис даха...
Не понимаете? Нет? Может, вы на другом диалекте говорите?
Вам бы пришло в голову нанести своему учителю визит с бу-
тылкой шнапса или гогочущим гусем под мышкой? Это было
бы взяткой чистой воды, не правда ли? Но вы не поверите,
сколько мы с Эмили всего повидали.
Мое второе место работы. В Эмментале, исчадии тумана.
Мы — единственные еретики среди ревностных пиетистов,
которые во время ежегодной школьной беседы с родителями
на полном серьезе заявляли мне, что их Ули принял решение
не грешить, тема “грех” после падения с вишневого дерева
Айхенбергеров для него закрыта навсегда, и было бы замеча-
тельно, если б я постарался поддержать его богоугодный на-
строй. Ту лепту, которую Эмили решила внести в настенное
панно на тему “Сотворение мира” — фигурка Евы заглядывает
в шкаф и под кровать и поясняет фигурке Адама при помощи
текстовой вставки, что она ищет Бога, — совет церковной об-
щины отклонил с комментарием: “Вольнодумный уклон”.
Через пару недель после моего вступления в должность учи-
теля перед нашим домом остановился трактор, и отец Ули вы-
грузил из него два тугих мешка. Я вопросительно посмотрел на
Эмили, но нет, она не заказывала ни мешок лука, ни центнер
картофеля. Фермер заверил, что тут нет никакой ошибки, и ми-
моходом упомянул, что Ули очень расстраивается, что в рожде-
ственской постановке ему досталась роль Иуды. Я заявил, что
мы либо заплатим за овощи, либо ему придется забрать их с со-
бой. Отец Ули взял деньги и в смятении ретировался. Что это
за новый учитель такой? Когда я провожал его до трактора, то
заметил, что в доме напротив шевельнулась штора. Так что ве-
чером я отправился в трактир “Зоине” и рассказал, что мы за-
платили за картофель и лук. Заплатили! Хозяйка понимающе
кивнула, налила мне заказанное мной пиво и поставила передо
мной еще и рюмочку шнапса из бузины. Что она, не может уго-
стить шнапсом учителя своей Врени? И что означает запись
“Кукуруза — это божество!” в тетради Врени по основам рели-
гии? Мои ученицы по несколько раз в неделю приносили Эми-
ли букеты из сорванных ими цветов, сияли улыбками и надея-
лись, что теперь я буду особенно ценить их красивый почерк.
На Рождество девочки мастерили для Эмили подставки под ста-
каны, горшочки для лука и фигурки из слоеного теста, а мальчи-
ки дарили мне мыло и яблочное вино. Все, что присылали ро-
дители, мы отсылали назад, — кроме только что забитого
кролика, которого подарил на мой день рождения один из фер-
меров. Нет-нет, я совершенно не хотел оставлять себе кролика,
но мы не могли отдать его обратно, потому что он бесследно ис-
чез. Куда он делся? Одна ученица — Мария? Михаэла? — наябед-
ничала мне на виновного. Им оказался Руди, сын дарителя. По
ее словам, Руди, который меня терпеть не мог, разозлился, вы-
крал кролика из учительской, снова отнес его домой и сказал:
“Не дам я этому каналье есть нашего Фридолина!”
В день окончания школы я, положив руку на обтянутый
коровьей шкурой и больше не нужный ранец Руди, одобри-
тельно заметил:
— В тебе кроется нечто особенное. Ты далеко пойдешь.
Однажды на курсах повышения квалификации учителей я
услышал от коллеги, что Руди с карабином в руках угрожал
мастеру, у которого учился слесарному делу. Полагаю, Руди
столь основательно познакомился с работой государствен-
ных органов, как доводится лишь немногим.
Какие холодные зимы были в Эмментале! Ручьи покрыва-
лись льдом, поля затвердевали, как камень. Мальчишки, вы-
бегавшие подраться на школьный двор, из-за сильного моро-
за быстро возвращались обратно в школу. Коллеги в
учительской кутались в шерстяные кофты, пальто и армей-
ские пледы. На моем кофе образовывался слой льда, а в ками-
не застывало пламя. До пламени можно было дотронуться.
Мы отламывали от него кусочки и засовывали в рот, по вкусу
они напоминали острые перчики. В этой суровой долине ро-
[И5]
ИЛ 2/2021
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[116]
ИЛ 2/2021
дился наш сын, к безудержной радости в том числе и моих
учениц. Они посылали записочки в районную больницу Ланг-
нау: “Как все прошло, госпожа Цбинден? Сколько он весит?
Здоров ли малыш, все ли в порядке? В кашле нашего учителя
слышится такое счастье”.
Я родился и вырос в городе, в деревне мне никогда не было осо-
бенно комфортно, хоть я и проработал в Эмментале больше
пятнадцати лет. Любителю прогулок по городу эта местность
подходила для постоянного места жительства не больше, чем
Наполеону — Эльба. В шестидесятые я перешел на работу в дру-
гую школу, и мы переехали в крошечный городок между Тун-
ским и Бриенцским озерами. Электростанция, туристы-горно-
лыжники, итальянские ресторанчики, две аптеки, двухзальный
спорткомплекс и две тысячи семей. По соседству — залитые
солнцем горы, лесочки и прибрежная природоохранная зона
для прогулок Эмили.
Мы сняли дом поблизости от Ааре и влились в местную
жизнь. Небольшой домик, какие рисуют дети: дверь в середине,
два окна — на первом этаже, еще два сгорбились под двускатной
крышей. По обеим сторонам от входа — розовые кусты, в саду —
дары природы. Мы покрасили стены, подключили стиральную
машину и мазутное отопление, приобрели “Бернину” и обуст-
роили для Эмили ателье. “Госпожа Цбинден, у меня на синем
платье шов разошелся. Вы не могли бы?”
Все женщины района Унтере Гольдай, включая улицу Зай-
денфаденштрассе, приходили в восхищение, забирая у Эмили
перешитые платья, и те, кто проявлял особый восторг, получа-
ли скидку. Эмили кое-что смыслила в кройке и шитье, она вхо-
дила в комнату с сантиметром, два раза обходила вокруг вас, и,
не успев понять, что произошло, вы уже садились за стол к сво-
ему супругу в украшенном люстрами зале ресторана гранд-оте-
ля “Виктория-Юнгфрау” в платье, которое лишало дара речи
голландских и английских дам за соседними столиками.
— В чем проблема? — спросила Эмили после того, как Ан-
немари бросила из-за складчатой ширмы четырнадцатое пла-
тье.
— Все без толку, — вздохнула Аннемари. — Мне ничего не
идет. Вообще ничего.
— Давай так, — возразила Эмили. — Спроси себя, что ты хо-
чешь сказать этим платьем? — Она стала поднимать с пола
платье за платьем и по очереди прикладывать их к Аннема-
ри. — Может быть, ты хочешь сказать: “Привет, посмотрите
на меня, я — жемчужина вечера”? Ты хочешь сказать: “Я — ти-
хая, незаметная, но внутри таится конокрадка, тоскующая по
[И7]
ИЛ 2/2021
дикой природе”? Ты хочешь сказать: “У меня была плохая не-
деля, так что давайте проследим, чтобы вино не испорти-
лось”? Или ты хочешь сказать: “Я пришла с мужем, но готова
рассмотреть ваши предложения”?
— Я хочу сказать, что мне нужно было уложить детей спать
и написать няне список экстренных телефонов, и я надеюсь,
что вы не стали откладывать из-за меня подачу первого блюда.
— Хорошо, тогда надевай фартук и захвати с собой метелку
для смахивания пыли. — На этих словах я вышел из нашего зача-
рованного дома. До моей школы на улице Штайндлерштрассе
было двадцать минут ходу, но возвращение домой часто затяги-
валось, потому что по дороге открывалось много возможностей
для безобидных походов на сторону: площадь Ройберэкке со ска-
мейками около городской управы, где я мог нагулять аппетит и
порадоваться предстоящей встрече с Эмили. Однажды, придя
туда, я стал свидетелем потопа. Небо почернело, а потом город
начало заливать. За минуту улица превратилась в реку, женщи-
ны поднимали подолы юбок и по колено в воде спешили укрыть-
ся в кондитерской “Молер” или переносили друг друга на закор-
ках через спасительный мост, ведущий к Интерлакену. Вы мне
не верите? Эмили укрепляла забор нашего сада мешками с пес-
ком, в то время как я, до нитки промокший, приближался к ней
не спеша, но с определенным чувством безопасности, как к наве-
ки приобретенному достоянию.
Когда в наш район переселялись новые соседи, Эмили на-
носила им визит. Одна или во главе небольшой делегации
встречающих. Она брала с собой подарки — корзину с хлебом
и солью, бутылку минеральной воды — и шла знакомиться с
новыми жителями. В Эмили было столько прекрасного, и она
делилась им с окружающими, она всю жизнь щедро делилась
собой с другими, я и себе тоже желаю именно такой жизни.
Поверьте, по этой причине я стараюсь обогатить свой внут-
ренний мир. Чтобы каждый раз, когда я с кем-нибудь обща-
юсь, я мог бы с ним чем-нибудь поделиться.
Помню одну нашу прогулку вдоль Бриенцского озера. Пе-
сок, гравий, перевернутые лодки. Наш двухлетний сын побе-
жал прямо к берегу. Я увидел это и хотел остановить его. Эми-
ли схватила меня за рукав и сказала: “Пусть бежит!”
И наш мелкий, он тогда еще еле держался на ногах, так и
пошел, покачиваясь, вниз по склону. Это — история со счаст-
ливым концом, мой сын не утонул.
Видите, Касым, на втором этаже все время темно, даже ко-
гда на улице светит солнце; здесь все окутано густым молча-
нием. Человек там вдали — это господин Венк. Жуть какой
свирепый. Ну, давайте, вам нужно дружелюбно ему помахать.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[118]
ИЛ 2/2021
Почему я любил Эмили, понять не сложно. Но я часто себя
спрашивал, что же нашла во мне она. Годами я испытывал не-
приятное чувство, что остаюсь у нее в долгу. Из всего того,
что я за всю жизнь так и не научился делать — покупать про-
дукты про запас, заменять закончившийся шампунь и крем от
загара неначатыми упаковками, связывать макулатуру в пач-
ки, подходить к телефону, писать благодарственные открыт-
ки, поливать цветы, пропалывать садовые дорожки, уничто-
жать сорняки, перекладывать остатки пищи в мешочки для
хранения в морозилке, — можно легко понять, чем Эмили за-
нималась дома. Для нее работа в саду была светлой радостью
от всего, что растет, для меня — источником боли в спине.
Когда мы ходили в Вайссенау и я разжигал костер, она
могла пробежать ко мне через всю площадку для пикников и
обвить меня руками за шею. “Какой у тебя получился замеча-
тельный костер!”
А я в это время думал: “О Боже, я потратил двенадцать вы-
пусков газеты “Оберлэндишес Фольксблатт” и гору сухих ще-
пок, а произвел такой чад, что животные целыми стадами вы-
бегают из леса. Рано или поздно она узнает правду и начнет
меня презирать. Что она во мне находит?”
Я знаю, с внешними данными у меня все в порядке. Были
годы, когда я выглядел даже привлекательно. Но как бы хоро-
шо я ни выглядел, это не играло абсолютно никакой роли, по-
тому что как только передо мной оказывалась Эмили, я про-
никался убеждением, что она видит меня насквозь и узнает во
мне тощего, беспомощного мальчика, который, играя на
флейте пикколо в кадетском оркестре, прятался за своего
старшего брата из страха, что его съедят из-за нескольких
фальшивых нот.
— Эмили, что ты во мне находишь? — спрашивал я ее, а она
подсаживалась ко мне на диван, гладила меня по руке и отве-
чала:
— Лукас Цбинден, ты достоин любви таким, какой ты есть.
Ты думаешь, что тебе чего-то недостает, но это не так. Ты —
скорпион, а скорпионы обладают способностью сворачивать
хвост у себя на спине в готовности в любой момент укусить
себя самого. Расстанься со своим старым другом — самокри-
тикой.
Что для вас показатель интеллекта, Касым? На самом вер-
ху официального списка — способность быстро схватывать
суть сложных проблем, умение читать и писать на определен-
ном уровне и быстро решать алгебраические уравнения. Эми-
ли считала более надежным мерилом интеллекта способ-
ность наслаждаться каждым днем и каждым часом жизни.
[119]
ИЛ 2/2021
Чем счастливее вы можете сделать себя самого, тем вы умнее.
Для детей совершенно естественно считать себя красивыми
и ужасно важными, но впоследствии люди усваивают те тре-
бования, которые предъявляют к ним окружающие. В конце
концов, мы пришли в этот мир не для того, чтобы любить са-
мих себя, ведь что тогда другие-то подумают?
— Посмотри фактам в глаза, — говорила Эмили. — Чело-
век, с которым ты проводишь большую часть времени — это
ты сам. Научись любить себя самого. — Она мягко сжала мою
руку, и я невольно напряг мускулы. — Лукас Цбинден, а я и не
знала, что у тебя есть бицепсы!
После этого разговора я повесил на зеркало в ванной за-
писку с требованием: “Люби себя!”
Мои сомнения в самом себе от этого не уменьшились. Я
приклеил на зеркало новую записку: “Все равно люби себя!”
Это помогло.
Госпожа Грундбахер, доброе... Что-что? Что выпало? Ой-ой-ой.
Нужно было... Конечно, лучше себя беречь, чем потом болеть.
Ну, в общем, нет. Ох, ужас, — чего только не узнаешь из этих от-
рывных календарей. Касым совершенно прав, у вас очень сим-
патичные ходунки на колесах, госпожа Грундбахер. Новые?
Нет-нет, прекрасный цвет, Касым совершенно правильно заме-
тил, очень сдержанный. Вы не знакомы? Наш новый солдат аль-
тернативной службы. Пристал ко мне и помимо моей воли во-
влекает меня в разговор. Ну, тогда, госпожа Грундбахер, будем
радоваться завтрашнему дню. До свидания. Сюда, Касым, за
угол, приступим к спуску на следующий этаж.
А здорово вы умаслили госпожу Грундбахер! Только она
собралась начать свое брюзжание, а вы — тут как тут, всю
почву у нее из-под ног выбили. Симпатичные ходунки, ну
знаете, скажу я вам. Не правда ли, удивительно, что мы все
время пересекаемся друг с другом, госпожа Грундбахер и я?
Чтобы с ней не встретиться, я заглядываю за каждый угол,
прежде чем повернуть, а она делает крюки, чтобы не попа-
сться мне на глаза. Но сейчас она, кажется, в хорошем на-
строении. Я, правда, больше никогда не буду плохо о ней го-
ворить. Я буду стараться, правда, поверьте. С другой
стороны, можете провести опрос. Вам подтвердят, что каж-
дый наделенный разумом человек после часа общения с гос-
пожой Грундбахер начинает чувствовать, что на первое вре-
мя с него достаточно.
Сегодня утром в жарко натопленном холле. Снаружи про-
бивались лучи утреннего солнца, и желтые бархатные занавес-
ки начали светиться. Я писал пожелание на листе бумаги, по-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[120]
ИЛ 2/2021
желание для ящика обратной связи в столовой: “Пожалуйста,
приготовьте как-нибудь цветочное пирожное”. Господин Циг-
лер с лупой в руках читал “На лифте во времена римлян”1, по-
трепанную брошюрку об археологических раскопках, при по-
мощи которой он подпитывает свое восхищение перед
искателями приключений с лопатой в руках. Господин Фойц
заполнял открытку для участников лотереи, чтобы выиграть
кухонные шкафы стоимостью в пять тысяч франков, и держал
место у окна для девяностопятилетнего господина Эггеншви-
лера. Госпожа Росси молча, неподвижно и уверенно сидела в
инвалидном кресле, к ней на руку спокойно и без помех села
муха. Господин Пробст пересказывал госпоже Дюриг подроб-
ности своего последнего разговора со службой доставки рабо-
чих инструментов, в то время как госпожа Дюриг собирала ни-
точкой от чайного пакетика оставшийся на дне сахар. Госпожа
Грундбахер рассказывала достойному сочувствия господину
Эггеншвилеру, который ни на шаг не мог приблизиться к мес-
ту у окна, занятому для него господином Фойцем, что происхо-
дит у нее в желудке. Таков вклад дома престарелых в события
международной жизни.
За соседним столом сидели господин Хюгли и госпожа Лю-
шер-Штуки. Госпоже Люшер-Штуки едва семьдесят, спустя не-
сколько месяцев после смерти мужа ей стало тошно принимать
пищу в полном одиночестве. Иногда она, нарядившись в бор-
довое вечернее платье, неуверенно заходит в столовую, по-
правляет воротник, вокруг нее — стук подносов и тележек с
едой. Вы скоро догадаетесь, кого я имею в виду. Тонирует седи-
ну голубым оттенком.
Господин Хюгли по диагонали передвинул коня на шах-
матной доске. Госпожа Люшер-Штуки вздрогнула от неожи-
данности.
— Подождите! — закричала она пронзительным голосом
на весь холл. — Конем так не ходят!
Господин Хюгли возразил:
— Давайте не будем мелочиться, госпожа Люшер-Штуки.
Главное — получать удовольствие от игры.
— Да что вы!
— От вас шуму, как от морской свинки, — вмешался госпо-
дин Циглер. — Александра, может, вы заткнете госпоже Лю-
шер рот какой-нибудь тряпкой? Если тут все начнут так кри-
чать, шуму будет столько, что окна с дверьми затрясутся.
1. Книга Рудольфа Пёртнера “На лифте во времена римлян: города и веси
древней Германии” (1959).
[121]
ИЛ 2/2021
— Нет! — смело воскликнула госпожа Люшер-Штуки. —
Главное — играть по правилам!
Я не устаю повторять: так — с любым видом досуга. Важно не
то, что у нас в принципе есть какое-то занятие. Тут мне на днях
сказал один грустный персонаж с третьего этажа: “Я занимаюсь
голоданием, чтобы поскорее распрощаться с этим миром”.
Важно, чтобы в свободное время мы занимались правиль-
ным делом. Делом, которое поможет жить, когда сгустится
тьма, которое будет опорой во времена великих испытаний,
которое не ставит никаких условий относительно возраста и
работоспособности, не требует подтверждения сохранности
мыслительных способностей, делом, во время которого мож-
но умереть безмятежно. Безмятежная смерть — серьезная
проверка на правильность того дела, которым мы занимается
в свободное время. Моя бабушка ходила на прогулки до само-
го почтенного возраста. В девяносто четыре года она так низ-
ко наклонилась за полевым цветком, что у нее не выдержало
сердце.
Здесь у нас в доме престарелых есть люди, которые не хо-
дят гулять, потому что я их раздражаю. Села передо мной как-
то молодая женщина и говорит:
— Я прохожу здесь практику, учусь на психолога.
Я ответил:
— Прекрасно. Что новенького?
Как же ее зовут? Может, вы знаете, как ее зовут? Практи-
кантка, у нее еще так косы собраны наверху. Выражение ли-
ца — как из каталога женской моды. Нет? Она улыбнулась:
— Господин Цбинден, я только что послушала вас немного
в столовой. Вы знаете, любители прогулок ничем не лучше
других.
И началось. На меня посыпались истории о людях, подоб-
ных мне: “самозваных учителях жизни”. Один злоупотребил
доверием. Другой сбежал, прихватив с собой кассу. С этими
“самозванцами” всюду что-нибудь происходило. Что тут ска-
жешь? Ни один из любителей прогулок не утверждает: “Иди
за мной, и тебе воздастся”. Они говорят: “Иди по дороге, и те-
бе воздастся”. Любитель прогулок, который, как я, рассказы-
вает о прогулках, похож на дорожный указатель. Не страшно,
если дорожный указатель погнутый, кривой или выцвел от
дождя. Главное — чтобы было видно, куда он указывает.
— Вы хотите увильнуть от прогулки, потому что вам не
нравится болтун из дома престарелых? — спросил я... Да как
же ее зовут-то?
Госпожа Люшер-Штуки в прошлом была членом шахмат-
ного клуба. Господину Хюгли придется купить себе учебник
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[122]
ИЛ 2/2021
шахматной игры и тайком от всех тренироваться. Он вообще
не игрок. Вчера вечером он после первой же раздачи бросил
свои карты на стол со словами: “Вы не можете требовать, что-
бы я играл этими картами”.
Я сгреб все розданные карты вместе и записал себе и гос-
подину Пробсту по двести пятьдесят семь очков. В таких ве-
щах я пощады не знаю. Я сразу понял, что с господином От-
ценбергером что-то не так, когда господину Хюгли этой
весной удалось поставить ему мат.
В столовой господин Хюгли выкладывает на тарелку мелко
прожеванное мясо, чтобы позже скормить его своему коту.
Черно-белый кот с редеющей шерстью и таинственным изло-
мом хвоста, довольно потрепанный на вид. В свое время —
уличный боец, пользовавшийся дурной славой, теперь — на за-
служенном отдыхе. Конечно, еще как мешает. Кот Хюгли ме-
шает всем, кто считает не слишком гигиеничным держать ко-
тов в доме престарелых. Кошки ведь не всегда спят, они и по
деревьям лазают — например, вверх по каштану во внутреннем
дворике, а оттуда — в комнату госпожи Виттенбах, где и забира-
ются прямо в постель. Госпожа Виттенбах с мокрым от слез но-
сом и красными глазами ходила жаловаться в дирекцию дома
престарелых. Здесь-де по всему дому летает кошачья шерсть,
она и в супе, и в носу, подушки в холле все разодранные, как
будто на них пробовали силу когтей. Она требовала санкций.
Насколько я понял, заведующий пообещал госпоже Виттенбах
проверить все обстоятельства, если она предоставит ему пись-
менный отчет о происшедшем, который будет рассмотрен на
соответствующем заседании. На этом вопрос был закрыт.
Для него, но не для госпожи Виттенбах. И что она сдела-
ла? Проворно, словно ласка, она прошмыгнула через холл на
первом этаже и подбежала к двери в подвал, в которую, как я
заметил, только перед этим зашел кот Хюгли. Грубым пинком
она захлопнула дверь, затем глубоко вобрала воздух и повер-
нула ключ. Осторожно осмотрелась по сторонам.
— Но послушайте, милая госпожа Виттенбах, — сказал я, —
это непорядок. Внизу в подвале холодно. Знаю, что вы тер-
петь не можете Ганди. Но, если я правильно понимаю, все ос-
тальные его любят, и, если вы сделаете ему больно, вас могут
отсюда выселить.
Госпожа Виттенбах раскаялась, открыла дверь в подвал и
бросила коту печенюшку — Ганди выпрыгнул на волю так,
словно несколько дней просидел в застрявшем лифте вместе
с двигательным терапевтом. Такова жизнь. Изобретаешь не-
насильственное противостояние и освобождаешь Индию, а
[123]
ИЛ 2/2021
пятьдесят лет спустя господин Хюгли называет твоим име-
нем кота, который пользуется дурной славой.
С другой стороны, любитель прогулок, которому трудно
спускаться по лестнице, — тот еще профи. Не правда ли, Ка-
сым, вместе мы одолеем этот крутой спуск! Потомки не смогут
обвинить Лукаса Цбиндена в том, что он халатно относился к
делу ног своих. А потом вы, может быть, погуляете со мной по
улице? Не спешите принимать решение, не хочу вас торопить.
Хотя, надо сказать, прогулка была бы для нас с вами прекрас-
ной возможностью наконец-то обстоятельно поговорить.
Что бы вы подарили девятнадцатилетней девушке, у которой
и так все есть? Это должен быть сюрприз. Я просто подумал,
может, у вас будут какие-нибудь идеи. Когда Ангела была ма-
ленькой, ей нравилось гулять вместе с бабушкой, дедушкой и
родителями вдоль ручья Ломбах в сторону Нойхауза на Тун-
ском озере. Она перечисляла растения, встречавшиеся по
обочине, а мой сын перечислял проезжавшие мимо машины,
после чего они с упреком обращали внимание друг друга на то,
что они друг друга не слушают. На обратном пути она собира-
ла растущую на краю канавы золотистую мать-и-мачеху или
садилась в глинистую пахотную борозду рядом с полем для
гольфа, что вызывало протесты ее матери, снимавшей проис-
ходящее на камеру. Эмили и я ценили, что благодаря нашей
внучке у нас в жизни происходило гораздо больше всего инте-
ресного. Часто нам казалось, что мы вернулись в возраст поче-
мучек, потому что за десять минут возникало двадцать девять
вопросов. Что это за бабочка? Кто живет в заводи, в ручье, в
пруду? И вообще, может быть, небесные звезды на самом деле
нарисованы на ширме? Мы поднимали с земли палки и стуча-
ли ими по заборам.
Однажды мы с моей босоногой внучкой и с Эмили слуша-
ли, как поет певчий дрозд, который непривычно низко сидел
на дереве в паре шагов от нашей истоптанной тропинки. Он
сидел так низко, что высокому мужчине не составило бы тру-
да достать до него рукой. Мимо нас, с кемпинга, проходила
женщина с мальчиком. Ребенок услышал пение птицы и стал
тянуть мать за руку, желая остановиться.
— Смотри!
Мальчик спросил название птицы, женщина ответила:
— Это жаворонок, пошли.
На что Ангела, искренне изумившись, заметила:
— Бабушка, но ведь это — певчий дрозд!
Птица сидела прямо перед нами, освещенная лучами солн-
ца, которое стояло у нас за спиной. На светлом брюшке отчет-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[124]
ИЛ 2/2021
ливо просматривалось каждое черно-коричневое пятнышко;
во время пения можно было заглянуть в открытый клюв.
— Давайте послушаем, он все время одно и то же поет или
нет, — сказала Эмили.
Нет, он пел не одно и то же.
— И как он удерживается на ветке? Странно, что дрозду
удается так долго сидеть не шелохнувшись. Мне кажется, он
способен дольше просидеть на этой тонкой ветке, чем у нас
получится простоять здесь на твердой земле. Проверим, кто
из нас четверых дольше продержится?
Мы с Ангелой поддержали эту идею, птица, судя по всему,
тоже. Мы простояли на месте больше пятнадцати минут. Ан-
гела переминалась с ноги на ногу, растопыривала пальцы на
ногах, присаживалась на корточки. Она упрашивала птицу
спеть “Кукушку”, и дрозд выдал нечто, что при наличии бога-
той фантазии можно было принять за эту народную песню.
Так иногда ночью кажется, будто ветер что-то говорит. Как
видите, Ангела была безупречной любительницей прогулок.
А теперь — как вам это нравится? Позавчера она сказала:
— Дедушка, ты наверняка прав, я тоже должна поддержи-
вать в себе любовь к прогулкам. Когда-нибудь я...
— Когда-нибудь?
— Ну да, в будущем.
— А почему не сейчас?
Ангела сварила для нас горячий шоколад и остужала его,
переливая из чашки в чашку.
— Да я хочу, ради этого я когда-нибудь пожертвую всем,
чем нужно, но до этого мы хотим достичь чего-нибудь в жиз-
ни, мы с Луи. И прекрати свои попытки меня откормить. Я
видела, как ты подлил в молоко сливки, ты думаешь, я ничего
не замечаю?
Но я с ужасом осознавал, что моя девятнадцатилетняя кра-
савица внучка планирует перекочевать из одного класса нало-
гообложения в другой.
— Луи говорит, что Марсель — сказочный город, у него
можно взять все, что захочешь, нужно только быть достаточ-
но сильным и смелым, чтобы этого добиться.
— Боже упаси!
Моя бабушка ежедневно ходила гулять по Шюпфену и на-
ходила время поговорить со всеми знакомыми. А тогда еще
не было ни стиральных машин, ни кухонных комбайнов,
представьте себе! Ей нужно было четырех детей кормить. По-
лы елового дерева, которые надо было вымести, керосинки,
деревянные котлы для кипячения. Она так терла мылом бе-
лье, что у нее под ногтями образовывались сгустки крови. Зи-
[125]
ИЛ 2/2021
мой она вставала в пять утра и растапливала изразцовую
печь, чтобы к приходу дедушкиных учеников классная комна-
та была натоплена. Но у нее было время на то, чтобы каждый
день проходить по деревне. А у моей внучки есть на это вре-
мя? Нет, у нее его нет. Почему у нее не находится на это вре-
мени? Мне кажется, у нее за спиной все время кто-то стоит и
подгоняет ее. Некто, кто, как дрессировщик в цирке, посто-
янно щелкает кнутом и подхлестывает людей. Я называю это-
го дрессировщика конкуренцией. У вас ведь есть капля вооб-
ражения? Конкуренция заводит нас на очень высокую гору, с
которой видно далеко вокруг. Она отодвигает занавес, и мы
видим все царства земли и славу их. Конкуренция говорит
нам: “Все это я дам вам, если вы будете стараться и усердно
конкурировать”. С какой стати Ангела должна жертвовать
своей молодостью, чтобы достичь благосостояния, а потом
тратить благосостояние на то, чтобы сохранить молодость?
— Ты слышала, как спокойно ко всему относятся в Эквадо-
ре? Понятия не имею, как высчитывают такие вещи, но, по
официальным данным, легендарная медлительность ежегод-
но позволяет стране экономить на медицинских расходах
семьсот миллионов долларов. Даже президент с опозданием
приходит к частной учительнице английского.
— Дедуля, выбрось из головы мысль об учительнице, — воз-
разила Ангела. — Организация кейтеринга на вечеринках —
прекрасная профессия, только не говори опять “Боже упаси!”.
Вам кажется, что я слишком рьяный противник конкурен-
ции, Касым? Можете спокойно мне об этом сказать. Говори-
те, не стесняйтесь! Прошу вас! Не стройте из себя стесни-
тельного солдатика, рядом со мной — не нужно! Может, вы
считаете меня старым маразматиком? Странный вы человек,
Касым. Никого не пускаете в свой внутренний мир. В любом
случае, вы не такой простак, каким хотите казаться.
Как и часовщик Венк, у которого отнялись руки, я вырос в
эпоху, когда людям вдалбливали, будто они обязательно
должны чего-то добиваться. Не продвинуться в карьере —
горько и ужасно, и прочие подобные мнения. Помню, как
пастор Ховальд на подготовке к конфирмации рассказал нам
историю про человека, который передал своим слугам иму-
щество и потом проклял слугу, закопавшего свой талант в зем-
лю, потому что он не смог пробудить в нем другие таланты.
Человек должен использовать каждую минуту и не имеет пра-
ва бесцельно шататься по Божьему миру. Мы так хотим быть
свободными, но как только мы завершаем одно дело, так сра-
зу же начинаем загонять себя в какие-то новые рамки.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[126]
ИЛ 2/2021
Как-то я рассказывал госпоже Люшер-Штуки о своей сугу-
бо личной прогулке по городу, а она вытерла сиреневым пла-
точком пот со лба и возбужденно заметила: “Я так никогда не
смогу!”. Тут я решил с ней серьезно поговорить.
Я сказал: “Если вы решили заняться прогулками, не за-
ботьтесь ни о каких достижениях. Нельзя сравнивать себя с
окружающими. На прогулках не бывает побед над другими,
не бывает поражений. Вы ни с кем не соревнуетесь, госпожа
Люшер-Штуки. Конкуренция — это прокрустово ложе. Сорев-
нование — это жесткий отсев”.
Любители прогулок не пытаются совершать более слож-
ных прогулок, чем другие. Сложность прогулки не может
быть мерилом их искусства. Они не ставят перед собой цель
подняться на двести метров в высоту или пройти за шесть ми-
нут полторы тысячи метров. Это — цели, которые ставят пе-
ред собой спортсмены. Спортом занимается тот, кто хочет
победить других или себя самого.
Я рано потерял брата. Просто как пример. Пара наших то-
варищей, мой брат и я решили посоревноваться, кто из нас бы-
стрее добежит до улицы Марктгассе, на которой мы все жили.
Маттэус в своей мокрой от пота рубашке в красную клетку стал
изможденным победителем. Дома он открыл кран, дал воде
стечь, чтобы набрать по-настоящему холодной и свежей, и вы-
пил залпом целый кувшин. На следующей неделе у него нача-
лось воспаление легких, а через месяц его не стало.
Моему брату было тринадцать. Удар судьбы, с которым не-
возможно справиться, кроме как приняв его. Мне и сейчас
иногда представляется, что я слышу голос Маттэуса, мне ка-
жется, что я вижу его, в холле или в столовой, за шторой, где
он так любил прятаться.
Отец целыми днями не произносил ни слова, он только
беспрерывно сжимал мамину руку, словно страдал от физиче-
ской боли.
— Если не хочешь, можешь не ходить на похороны, Лу-
кас, — сказала мама.
— Но я хочу пойти — с вами. — И отец обхватил мою руку
так, словно его разрывало на части.
Вечером накануне летних каникул я сказал отцу, что хочу
поехать к дедушке, который работал сельским учителем в
Шюпфене.
Отец стоял на пороге нашего дома и курил.
— Подойди сюда, Лукас, — сказал он, голос его был беззву-
чен, словно ветер.
Когда я подошел к нему, он не произнес ни слова. Я опус-
тил голову, а он продолжал курить. В конце концов он сказал:
[127]
ИЛ 2/2021
— Иди спать, Лукас.
Я протиснулся мимо него, и его локоть коснулся моей ру-
ки. Он вошел в дом вслед за мной и на ходу бросил:
— С утра позавтракаем пораньше. Пойдем вместе на клад-
бище.
Дойдя до двери в комнату, он обернулся и посмотрел на
меня. В темноте виднелась его тлеющая сигарета. Он прокаш-
лялся и снова сказал:
— Иди спать, Лукас.
Какое-то мгновение он молча стоял на месте, потом я уви-
дел, как огонек сигареты исчез.
Я сказал:
— Папа, я хочу поехать к дедушке.
Тут он подошел ко мне и положил руку мне на голову.
— Поговорим об этом завтра.
Я долго не мог уснуть. У меня перед глазами был отец, он си-
дел на ящике от яблок посреди белого, пустого пространства.
Мне бы не хотелось все забыть. Начать есть суп вилкой. От-
резать себе уши. В позапрошлом году господин Рухти, привет-
ливый, мудрый мужчина, начал постоянно ходить по дому в по-
исках своих вещей, тихо посмеиваясь себе под нос. При этом
создавалось впечатление, будто то, что он ищет, лежит у него
в кармане. Как-то утром он не смог найти свою электробритву.
Он с улыбкой спросил госпожу Люшер-Штуки, не брала ли она
его бритвенный прибор, но у нее его не было. Не знает ли она,
куда он подевался, но она этого не знала. Не мог бы он взять у
нее ненадолго взаймы ее прибор? Госпоже Люшер-Штуки при-
шлось напомнить ему, что она не пользуется бритвенным при-
бором. Господина Рухти перевели в стационар “Панорама” в
районе Холенакер. Мне ужасно его не хватает.
Четверть всех людей старше восьмидесяти теряет рассу-
док. Я пытаюсь сохранить голову в рабочем состоянии. Деся-
тилетиями мысли бегают туда-сюда, как ткацкие челноки, а
потом из них вдруг выскакивают нити. Сначала пропадают
имена, потом имена существительные. Мне понадобились
ножницы, и я сказал Ирине из кружка по изготовлению по-
дарков: “Дайте мне, пожалуйста... ну... ох... тьфу, ну эту штуко-
вину, которой режут”.
Становишься медленнее, тише, а потом превращаешься в
овощ. В последнее время я все чаще думаю о том, буду ли я
жить в этом доме через год. Меня очень беспокоит вопрос,
как долго я еще смогу разговаривать, слышать, восприни-
мать, как долго я, например, смогу ощущать, что мой сын ря-
дом со мной, что я не один. Конец моего пути все более обо-
зрим. Я начал прощаться с людьми, но мне объясняют, что
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[128]
ИЛ 2/2021
прощаться еще рано. Ангела расписывает, сколько всего она
собирается показать мне на юге Франции. Что-что? Мне пока-
залось, вы что-то сказали.
Хотите, открою вам секрет? Я долго и основательно исследо-
вал этот вопрос и нашел множество примеров, когда ученые,
музыканты и поэты во время прогулок находили поразитель-
ные решения волновавших их проблем. Эти решения неожи-
данно приходили им в голову на окраинах пастбищ, в просто-
рных садах, на лесных дорожках.
Возьмите открытие молекулярной структуры бензола. Го-
дами химик Август Кекуле безуспешно пытался определить
структурную формулу бензола. Кольцо из атомов углерода,
помните? Ветреным вечером 1865 года, устав от надоевшего
треска камина, Кекуле вышел из дома. У него перед глазами
на ветру плясали листья грушевого дерева. Они образовыва-
ли разные фигуры. Листья и ветви были в движении, извива-
лись и поворачивались, как змеи. Но что это? Одна из змей
ухватила себя за хвост, и эта фигура насмешливо закружилась
перед глазами Кекуле. Молниеносно осознав увиденное, он
провел остаток ночи... Госпожа Дюриг, ну как дела? Попробо-
вали молочный суп, который я вам советовал? И как? Вкусно?
Вот видите! Полный таинственных витаминов. Нет. Завтра я
иду на похороны. Близкая подруга моей незабвенной Эмили.
Да. Страна вымирает. Когда меня спрашивают, чем я занима-
юсь, я отвечаю: “Хожу на похороны”. Для посещения похо-
рон я разработал четкие принципы, которых строго придер-
живаюсь. Ну конечно. Сажусь за какой-нибудь стол, нахожу
надежную официантку, которая сможет обо мне позаботить-
ся, и встречаю приходящих. С тех пор как мне перевалило за
восемьдесят, для меня слишком сложно и утомительно тол-
каться в толпе скорбящих. Шерстяное пальто в прачечной?
Оно нам не понадобится, не переживайте. В крайнем слу-
чае — дождевик или зонтик. Это Касым, наш новый солдат
альтернативной службы. Мягкий и застенчивый. Его посто-
янно нужно просить говорить чуть громче. Он прокашлива-
ется и произносит: “Извините”, а потом снова начинает бор-
мотать себе под нос. Как вы догадались, госпожа Дюриг? Ну
кто-то же должен подбадривать людей. Во всем цивилизован-
ном мире существует потребность в любителях прогулок. Ев-
ропе нужны любители прогулок. Соединенным Штатам Се-
верной Америки нужны любители прогулок. России нужны
любители прогулок. Северной Корее тоже пригодилась бы
парочка. Ну конечно. Это моя задача — выводить людей на
улицу и слегка их подталкивать. Послезавтра я с удовольстви-
[129]
ИЛ 2/2021
ем постучусь к вам и позову вас на улицу. До встречи, госпожа
Дюриг, вам также!
Или возьмите композитора Джузеппе Тартини. Не знаете
такого? Сонатой “Дьявольская трель” он обязан прогулке. Тар-
тини читал в своем кабинете легенду о Фаусте. Потом пошел
размять ноги в парке. Из-за пинии вышел дьявол, в одной руке
он держал скрипку и стал играть невероятную, странную музы-
ку, полную необычных трелей и быстрых пассажей. В своих
мемуарах Тартини рассказывает, каково было его удивление,
когда он услышал великолепную игру дьявола. Тартини поспе-
шил домой. Он взял скрипку, повторил услышанное и выдал
его за свое произведение. Когда смотришь на госпожу Дюриг,
начинает казаться, что ее сейчас ветром сдует. Раненая птич-
ка, упавшая на землю. Ее покойный муж с виду был полной ее
противоположностью. К сожалению, вы уже не сможете поди-
виться на невероятно широкие плечи господина Дюрига. Он
умер в день шестидесятидвухлетия своей свадьбы.
Миниатюрная госпожа Дюриг и широкий, бородатый гос-
подин Дюриг. Они оба были родом из больших семей и обоим
пришлось пережить трудные времена. После войны господин
Дюриг никак не мог найти хорошо оплачиваемую работу, кото-
рая была ему просто необходима, чтобы обеспечивать мать и
двух недееспособных братьев. В отчаянии он написал комен-
данту крепости, в подчинении которого служил в секретной
шахте под Лётчбергом и который на тот момент занимал не-
благодарную чиновничью должность в городской администра-
ции Берна. Комендант пообещал ему место в Городской транс-
портной службе, но для этого нужно было прийти на
собеседование. Господин Дюриг не смог наскрести денег на
железнодорожный билет, так что из городка Фрутиген в доли-
не Кандерталь он приехал в столицу на дребезжащем велоси-
педе без переключения скоростей. Там он стряхнул с одежды
пыль и вошел в здание дирекции на площади Айгерплатц. Вы
посмотрели бы на него так же удивленно, как и я, когда поня-
ли бы, что он в тот же день уехал на велосипеде обратно, но
господин Дюриг лишь подмигнул бы госпоже Дюриг и сказал
бы: “Это было абсолютно не сложно, потому что мне пообеща-
ли место, а в кармане у меня была записка с фамилией обворо-
жительной сотрудницы секретариата, на которую я случайно
налетел в вестибюле”.
Не так давно я познакомился в доме престарелых с одним
из множества зятьев госпожи Дюриг. Жизнерадостный, упи-
танный мужчина с портфелем под мышкой. “Господин Цбин-
ден, это так мило с вашей стороны, что вы выводите мою чах-
лую свекровь на свежий воздух. Вот вам сто франков за ваши
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[130]
ИЛ 2/2021
старания. Да вы не беспокойтесь, я проведу их как накладные
расходы”.
Я спросил:
— А вы сами? Ходите на прогулки?
— Нет-нет, у меня столько дел.
Понимаете: хороший малый, но настолько далек от решения
химических или музыкальных проблем, как Земля от Урана.
Я знал много людей, которые с полным основанием говори-
ли: “Я много работаю. Я устал”. Они со страстью брались за об-
щественную работу и за новые проекты, доказывали свою вы-
носливость, не поворачивая головы, мчались с показателями
импорта и экспорта на заседания и конференции в самые отда-
ленные населенные пункты, кряхтя, как при родах. А потом
пришло время умирать, и они обнаружили: все морское путеше-
ствие они просидели в трюме. Не видели ни океана под звезд-
ным пологом, ни побережий, окруженных волнорезами и зло-
вонными портами, ни необжитых островов, ни дымящихся
вулканов. Не слышали, как кричат чайки. Не соскребали с до-
сок засохшую соль. Не бросили спасательный круг утопающе-
му. Они не знали, почему гневались, и не знали, что могло бы их
успокоить. Ужасно. Заживо погребенные. Но совсем необяза-
тельно так жить. Прогулка выводит на палубу корабля.
Знаете, что однажды сказал мой сын? “Папа, если ты ви-
дел одну волну, ты знаешь, как выглядят все остальные!”
В семье Цбинденов не было случаев отказа от прогулок,
пока не появился мой сын. Откуда у вас эта привычка, Касым?
Держать свободную руку в кармане?
Не могу представить себе ни одной черты характера, кото-
рую Маркус бы от меня унаследовал. Неужели мы абсолютно
разные люди? Я никогда не смог бы нежить его так, как он по-
том нежил своего ребенка. Маркус брал хнычущий сверток и
начинал баюкать его, напевая какие-то успокоительные сло-
ва. Тридцатью годами раньше я отказывался даже провезти
детскую коляску по площади Кирхплатц. Колыбельные я та-
раторил в ритме кавалерийской атаки. Маленькие дети, кото-
рым приходилось проводить со мной целый день, заболевали
от тоски по дому. Маркус же менял своей дочери подгузники,
готовил ей кашу, водил к врачу, садился рядом с ней и читал
ей вслух. Как он мог ходить каждый день на работу и вставать
ночью, чтобы покачать дочь, у которой режутся зубки? Он иг-
рал с ней на детской площадке в прятки и в салки, даже по
будням. Когда у нее случался приступ гнева и она с ревом ки-
далась на пол и била ногами, ему удавалось успокоить не толь-
ко дочку, но и свою жену. Он спокойно смотрел, как Ангела
[131]
ИЛ 2/2021
высовывает из окна четвертого этажа плюшевого мишку руч-
ной работы и раскачивает его туда-сюда, чтобы научить ле-
тать. Маркус не выдернул мишку у нее из рук, не начал читать
ей нотацию, он спокойно сказал:
— Но отпускай только, когда я скажу. Мне кажется, он еще
не совсем готов.
Мне все время приходилось напоминать сыну, чтобы он
отнес в подвал ящик минеральной воды “Вальзер”, которую
нам привозила доставка. Он же как-то сказал своей дочери:
“Ангела, спорим, такая сильная девочка, как ты, на раз снесет
ящик вниз”. И с тех пор ее больше никогда не нужно было об
этом просить.
Я Маркусу один раз даже пощечину дал. Правда-правда.
Мне нужно было ему объяснить, что, если он засунет в розет-
ку кусок проволоки, это может иметь для него плохие послед-
ствия. Мне казалось, у него на лице написано, что при первом
же удобном случае он снова попытается это сделать, так что я
хлестнул его по щеке и повторил, что проволока, засунутая в
розетку, — это может быть очень и очень больно.
Мальчиком Маркус любил посещать аэропорт, смотреть на
самолеты. Мы стояли на смотровой площадке для посетителей
и благоговейно наблюдали за взлетами и посадками. Стоя пле-
чом к плечу, изучали информационные табло. Шумно рассмат-
ривали витрины киосков и магазинов. Что бы мы здесь купи-
ли, если бы путешествовали и хотели привезти что-нибудь из
поездки? Мы рассматривали пассажиров, сотрудников, тех-
персонал. Чем друг от друга отличаются отпускники и коман-
дировочные? Начали ли члены одной тургруппы разговари-
вать между собой или по-прежнему стоят на некотором
отдалении друг от друга? Семья встречает кормильца из чувст-
ва долга или потому, что она ему действительно рада? Мы пред-
ставляли, что только что прилетели из Токио или Занзибара
или собираемся лететь в Бразилию, и нам передавалась часть
того возбуждения, которое мы ощущали вокруг себя. Пока я
держал Маркуса на руках, чтобы он мог увидеть заходящий на
посадку самолет, мы с Эмили пытались понять логику тех роди-
телей, которые никогда не садятся вместе в один самолет. Ты
бы предпочла сидеть в разбившемся самолете? Или остаться
вдовой с сыном на руках и растить его на мизерную пенсию?
Позже мы часто спорили, и Эмили не раз меня укоряла:
“Знаешь, Лукас, ты принадлежишь к числу людей, которые
постоянно вмешиваются. Когда Маркус приводит домой дру-
зей, чтобы послушать с ними пластинки, ты просто перетяги-
ваешь разговор на себя. Он слова не может вставить. Это его
наверняка ужасно раздражает”.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[132]
ИЛ 2/2021
Был ли я плохим отцом? Я всегда защищал его перед Эми-
ли, когда он вечером возвращался домой позже, чем мы ему
разрешали, но, когда я хотел у него что-нибудь узнать, меня
ждало разочарование. На мой вопрос “Как все прошло?” он
отвечал: “Хорошо”. И все. Когда Эмили его спрашивала, с кем
он встречался и кто что сказал, он с готовностью обо всем
рассказывал.
В шестнадцать лет он по четвергам стал ходить в школу
танцев в Интерлакене. Госпожа Шпихер брала на фортепиа-
но аккорд, девочки вставали, становились возле стульев и
ждали, что мальчики пригласят их на танец. Обычно Маркус
выбирал Рею Гуггер из Ринггенберга. Мы с Эмили никак не
могли понять, почему он выбирает Рею, ведь она выше его
ростом. Эмили выяснила причину: “Он говорит, что от нее
всегда вкусно пахнет одеколоном марки ‘4711’”.
Когда я как-то спросил его о том же, он просто пожал пле-
чами.
Мне приходилось из него все клещами вытягивать.
— Как прошел день, Маркус?
-Хм.
— Что нового?
— Ничего.
А чуть позже Эмили сообщила мне, что по окончании по-
следнего урока танцев Рея Гуггер предложила расстаться.
— И это — ничего? — застонал я, не веря своим ушам.
Смогли бы вы вынести грусть своего ребенка, Касым? Вы
надеетесь, что сможете ее разогнать, если сию секунду сде-
лаете или скажете что-нибудь правильное. Мне всегда было
невероятно сложно находиться с сыном в одном помещении,
когда его лицо принимало такое несчастное выражение. Как
отец, чувствуешь свою ответственность. И призвание.
— Тебе нужно куда-нибудь ходить, — советовал я, стоя на
пороге его комнаты. — Знакомиться с подругами сестер своих
одноклассников.
— Да-да, — Маркус лежал на диване и страдальчески смот-
рел в потолок.
— Говорят, если тебе удалось рассмешить женщину, ты
уже на по л пути к цели.
Маркус молчал.
— Эмили утверждает, что лучшее средство от разбитого
сердца — взять топор и колоть дрова до тех пор, пока не нач-
нешь падать от усталости.
— У мамы никогда не было разбитого сердца.
— По крайней мере, мы хоть что-нибудь предлагаем. Тебе-
то вообще ничего в голову не приходит.
[133]
ИЛ 2/2021
— Знаешь что, папа? — Он приподнялся. — Жизнь — это
противная болезнь, которой я где-то заразился.
— Может, ты сам — своя противная болезнь?
Дверь в его комнату захлопнулась перед моим носом. А
ведь я, поверьте, уже был готов заключить его в свои объятия
и обнимать до тех пор, пока он не успокоится. Но Маркус за-
перся на ключ.
Вот, посмотрите, письмо от внучки, спрашивает о моем
самочувствии, делится новостями. “Дедушка, не задавай мне
все время один и тот же вопрос, ты первым узнаешь, когда я
поеду в Марсель, в этом ты можешь быть уверен”.
К письму был приклеен отрывной листик с запиской от
Маркуса, он просил меня взять в секретариате заведующего
бланк для налоговой декларации.
Мы с сыном — взрослые люди, у каждого из нас собствен-
ный опыт. Теперь-то уж мы могли бы начать разговаривать
друг с другом. Но, когда ему приходится долго спускаться со
мной по лестнице в холл на первом этаже, он словно воды в
рот набирает. Я спросил его, почему он мне ничего не расска-
зывает, а он — в ответ:
— Не то чтобы я от тебя что-то скрываю. Просто у нас с Ве-
реной и Ангелой все в порядке, отношения хорошие, и мне
не о чем рассказывать.
— А на работе?
— Мои научные работы страницами списывают без указа-
ния источника, так что я могу быть доволен, — сказал он и
умолк.
Что касается остального: как же любители прогулок могут
бездеятельно проходить мимо всего — страдания, нищеты,
попрошайничества, загрязнения окружающей среды? В шко-
лу врывается пироман со спичечным коробком в руках. А лю-
битель прогулок Цбинден? Что он предпринимает для того,
чтобы подобное больше не повторялось? Он намеренно не
хочет замечать серьезности международного положения?
Только на днях одна нация со своей территории вторглась в
страну с худшим торговым балансом. Слышит ли любитель
прогулок Цбинден тот диссонанс, который при этом возника-
ет? Или он пребывает в уверенности, что мир и так находит-
ся в безнадежной ситуации, захлебывается в безнадежности,
и все равно на всех тонущих спасательных кругов не хватит?
Может быть, он считает, что распределение мировых запа-
сов зерна никак невозможно изменить? Может, бежит от
мысли, что история должна развиваться к лучшему, а чело-
век — расти в свободе и самосовершенствоваться? Или во-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[134]
ИЛ 2/2021
прос о правах женщин, вопрос голодающих и преследуе-
мых — для него вопросы закрытые? Эксплуатация человека
человеком — на чьей стороне любитель прогулок? Вы не за-
даете себе таких вопросов? Задаете?
Возьмем 1776 год: Австрия отменяет пытки. Америка объ-
являет независимость. В Голландию привозят первого живо-
го орангутанга. А далекий от мира любитель прогулок сидит
себе в Айзенштадте и решает вопрос, постричь ли себе ногти
на ногах или купить сапоги большего размера.
Моя внучка осуждает любителей прогулок как лишенных
амбиций эстетов и идилликов. Говорит, что вполне осознает
ценность прогулок, из которых люди могли бы вынести по-
знавательный опыт и знание о мире, но упрекает прогули-
вающихся, что они уделяют недостаточно внимания продук-
тивности. Каковы плоды их усилий? Видимая польза?
Критики прогулки рассматривают ее в целом как форму раз-
влечения. А развлечение, как гласит известное высказывание
Паскаля, человек изобрел, чтобы не думать о своей безгра-
ничной хрупкости и ничтожности, о бездонной бедственно-
сти своего положения. Но Гераклит — вам что-то говорит это
имя? — спал в навозной куче, чтобы излечиться от водянки, и
говорил, что спящие тоже являются творцами и сотворцами
всего, что случается. В этом смысле — объясняю я своей внуч-
ке — любители прогулок тоже продуктивны.
Знаете, я считаю любителей прогулок предшественника-
ми борьбы за свободу передвижения и рассматриваю их как
приверженцев всемирного распространения права на повсе-
местное проживание, и тем не менее в одном пункте я разде-
ляю мнение своих критиков: при распределении правитель-
ственных должностей следует отдавать предпочтение
целеустремленным автомобилистам. Ведь, как известно, по-
литика — это возня. Там, за нами. Слышите? Это заведующий
несется в нашу сторону. На поясе у него гремит и пляшет
связка ключей. Господин Штауффер, вас нашел господин
Пробст? Подождите, господин Штауффер! Правда, что вы
собираетесь выставить шеф-повара и заказывать для нас еду в
комбинате питания? Ну вот!
Нет, скажите, Касым! Это он так понимает заботу о по-
стяльцах? Мог бы хоть ненадолго остановиться и поинтере-
соваться нашим самочувствием! Мог бы замучить вас вопро-
сами о первой неделе службы или хотя бы поздороваться!
Что вы там внизу ищете, Касым? A-а. Эмили завязывала шнур-
ки спокойно и не торопясь — в отличие от вас. Вы довольны
своими шнурками? Без правильных шнурков кожа на ботин-
ках не смотрится. Вам не кажется, что эти шнурки слишком
[135]
ИЛ 2/2021
блестят? Мне они кажутся немного блестящими. Почему вы
не завязываете их двойным узлом?
Может, подарить ей поездку. Моей внучке. Вот вы куда бы
хотели поехать?
Всегда она радовалась, всегда была в хорошем настроении.
Эмили засыпала, едва коснувшись головой подушки. Рано вста-
вала, все время что-то делала, всегда была в прекрасной форме,
ела легкую пищу, без мяса, в год принимала максимум две таб-
летки, могла бы сто лет прожить. Интересно, что сказало бы
Федеральное ведомство здравоохранения по поводу ее смерти.
— Эмили, ты никогда ни о чем не переживаешь? — спраши-
вал я ее.
— А что зря переживать.
— Я просто поверить не могу, что тебя никогда ничего не
тревожит. Я беспокоюсь о Маркусе, меня мучает мысль о том,
что у него будут сложности. Я был бы плохим отцом, если б я
этого не делал, правда? Когда он вчера укусил этого Беньями-
на — ну что с ним такое?
— Ничего, дурачок. Он просто очень активный ребенок,
активный и бойкий.
— Я беспокоюсь за свою работу. Если я не буду серьезно от-
носиться к работе, то потеряю ее. Меня беспокоит, что тво-
рится в мире, властям-то на все наплевать. Мы решили устро-
ить пикник, и я беспокоюсь, что пойдет дождь. Я беспокоюсь
о тебе, о том, чтобы тебе было хорошо, хотя этого вообще ни-
кто не ценит. Не беспокоиться — это бегство, способ увилива-
ния и вытеснения проблем, это — отсутствие малейшего инте-
реса к окружающим.
Эмили звонко рассмеялась.
— Я как-то попробовала побеспокоиться. Раз у тебя все во-
круг вызывает беспокойство, я подумала, может быть, я про-
хожу в этой жизни мимо чего-то важного. Я решила объявить
один свой день днем беспокойства, чтобы выяснить, что же
это такое. С утра решила не вставать с постели, натянула на
голову одеяло, и ты спросил меня, не беременна ли я во вто-
рой раз. Я откинула одеяло, было уже девять часов, этим объ-
яснялось, что в комнате так светло. Я решила ничего не де-
лать и стала читать газету. В одной из статей речь шла о
близости между крупным капиталом и армией в Соединен-
ных Штатах. Я прилагала все усилия, чтобы до обеда испы-
тать беспокойство, но у меня так ничего и не получилось. Я
сдалась раньше времени.
— Как тебе это удается?
— При помощи доверия.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[136]
ИЛ 2/2021
— Доверия? Доверия к чему? К кому? Неужели доверие
способно справиться с беспокойством?
— Может, и нет, — сказала Эмили, — но доверие помогает
его преодолеть. По крайней мере, беспокойство тогда не так
мешает.
Хотите знать, что Эмили имела в виду под доверием? По-
верьте мне, я задаюсь этим вопросом дольше вашего. Ломаю
над этим голову, как археологи господина Циглера над неиз-
вестным иероглифом. Иногда мне кажется, будто моя жена
жила на свете, чтобы я осознал границы своего понимания.
Господин Пробст! Добились чего-нибудь в коридорах вла-
сти? Пригрозили голодовкой? В любом случае, заведующий
промчался мимо нас, как спугнутый заяц. Вы этого так не ос-
тавляйте. У меня был один знакомый, неотесанный старикан,
который подарил своей патронажной службе “Шпитекс” це-
почку из коренных зубов. Но это было уже много-много лун
назад, это уже старая песня. Сегодня вечером? Что-что? Нет,
господина Пфамматтера сейчас нет, мне кажется, он в Буда-
пеште... Что-что? Надеюсь, нет, но ручаться, конечно, не мо-
гу... Да нет, не знаю, сможет ли господин Хюгли. Там посмот-
рим, господин Пробст. Да, прилягте ненадолго.
Господин Пробст никогда не признается, что он с похме-
лья. Но бывают дни, когда он утверждает, будто очень устал,
и сегодня как раз такой день.
Вы наверняка скоро познакомитесь с господином Пфаммат-
тером, Касым. Сейчас он в отъезде. Раз в год его одолевает
жажда путешествий. Тогда он второпях надевает свой луч-
ший костюм и натягивает на голову берет. Запихивает сви-
тер, дождевик, зубную щетку и потрескавшееся мыло в изно-
шенный серый армейский рюкзак и, опоясанный ремнями
фотоаппарата, полевой сумки и бинокля, отправляется в путь
к далекой цели. Внешне он напоминает этнографа Рене Гар-
ди1, который провел год в саванне, в окружении жирафов, ан-
тилоп гну и копьев масаев .
В прошлую пятницу в коридоре он сказал мне, сияя от ра-
дости: “Хорошо, что я вас встретил, господин Цбинден, сего-
дня я на четыре дня уезжаю в Будапешт. Не могли бы вы сори-
ентировать на этот счет заведующего, как только я уеду? А то
еще тревожиться начнут”. 1 2
1. Рене Гарди (1909—2000) — швейцарский путешественник, автор книг и
фильмов о путешествиях в Африку.
2. Масаи — полукочевой африканский коренной народ, живущий в саванне
на юге Кении и на севере Танзании.
[137]
ИЛ 2/2021
Без кражи сувениров поездки господина Пфамматтера не-
возможно себе представить. Обязательно загляните как-нибудь
к нему в комнату! В ней столько необычных объектов — наибо-
лее ценные и хрупкие вещи хранятся у него на верхней полке,
чтобы кот Хюгли до них не добрался. Из кафе в Сен-Жермен-де-
Пре господин Пфамматтер привез пепельницу “Житан”, из по-
ездки на поезде “Венский вальс” — вагонную табличку с надпи-
сью “Цюрих — Вена”. В национальном парке он стибрил
окаменелость возрастом двести двадцать пять миллионов лет.
Запаянный в бутылку парусник, серебряная табакерка с расти-
тельным орнаментом и завитушками, песчаниковая плита, —
кто его знает, откуда это все. Имущество, по его словам, — это
не то, что тебе принадлежит, а то, что ты способен сберечь.
Размах этих краж утрачивает значительность, если при-
нять во внимание, сколько всего господин Пфамматтер в сво-
их поездках теряет: расчески, путеводители, обратные биле-
ты. Во время предпоследней поездки его забросило в Рим.
Там, рассказал он по возращении, им овладело неуемное жела-
ние выпить чашку кофе с молоком. Кофе с молоком, в который
можно макать хлеб. Пфамматтер зашел в кафе-бар, заказал ко-
фе с молоком и еще раз потребовал кофе с молоком, когда офи-
циант принес ему кофе в чашечке размером с наперсток.
Пфамматтер достал карандаш, взял салфетку и нарисовал на
ней большую чашку с двумя ручками, какими пользовались во
времена Готхельфа1. Сверху он нарисовал идущий от чашки
пар и написал слово “са££ё”. Официант отнес эспрессо обратно
на стойку, достал из шкафа суповую миску и двенадцать раз за-
действовал кофеварку. Но какой господину Пфамматтеру прок
от двенадцати эспрессо в суповой миске? Тогда он нарисовал
на салфетке еще и корову, и двумя руками изобразил над кофе
процесс дойки. Официант поспешил обратно и принес два кув-
шинчика с молоком, которые довольный Пфамматтер налил
себе в кофе.
— В Риме все жутко дорого, — жаловался он, сидя в холле и
пытаясь починить свой фотоаппарат. — За чашку кофе два-
дцать восемь евро пришлось выложить.
У господина Пфамматтера не получалось открыть крышку
фотоаппарата — ту, что закрывает батарейки экспонометра.
Мы пытались открутить крышку монеткой, но она засела на-
мертво. Крышка была прикручена косо, и резьба сорвалась.
Господин Фуррер, инженер в отставке, решил составить нам
1. Иеремия Готхельф (наст, имя — Альберт Бициус; 1797—1854) — швейцар-
ский писатель, известный своей общественной деятельностью.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[138]
ИЛ 2/2021
компанию и начал подробно объяснять, как господину Пфам-
маттеру фотографировать без экспонометра. Ему просто нуж-
но менять установки выдержки объектива в зависимости от
условий освещения, а именно — на основании шкалы из инст-
рукций к пленкам. Я понимал, что ни один разумный человек
никогда не будет пользоваться этой системой, но господин
Пфамматтер тем не менее терпеливо все это выслушивал.
Позже, когда в воскресенье ко мне в гости зашли родные, я
сказал господину Пфамматтеру, чтобы он дал фотоаппарат
моему сыну. Маркус взял фотокамеру, исчез в моей комнате и
через полтора часа вернулся с работающим устройством. Я
сказал обрадованному и благодарному господину Пфаммат-
ттеру:
— Я знал, что Маркус любит решать сложные задачи.
— Особенно, — добавила моя невестка, — если при этом он
может кому-нибудь помочь.
Это был один из тех моментов, когда я понял, что совер-
шенно не знаю своего сына, но, вероятно, о Маркусе нам луч-
ше поговорить в другой раз.
Из Рима? В Соборе святого Петра он выкрутил из стены
подсвечник. Правда -правда. Господину Пфамматтеру прихо-
дится очень сдерживать себя, чтобы ничего не красть в доме
престарелых, тут полным-полно всякого хлама. Фарфоровые
безделушки, персидские ковры, в холле — амфора с ветками
золотистого дрока.
Для чего мы живем, Касым? Чтобы выполнить свое предназна-
чение? Но в этом-то и вся сложность! Какое у нас предназначе-
ние? Между нами: я, учитель, каждый вечер проверял тетради,
но, если бы они все сгорели, никто бы и слезинки не пролил.
Школьники исправляли одну ошибку на другую, а в конце шко-
лы, горланя, закидывали скомканные листочки с заданиями в
цементомешалку в доказательство моего фиаско. Хвала небе-
сам, мне довелось дожить до выхода на пенсию. Теперь я мог
без тени смущения ходить по улице Зайденфаденштрассе, не
опасаясь, что с балконов многоквартирных домов меня забро-
сают снежками. Что я хочу сказать: большинству людей абсо-
лютно не нужны ни учителя, ни знания — разве что для развле-
чения. Если знание не несет ни веселья, ни ужасов и если оно
не дает разбогатеть — значит, оно и не нужно. Уверен, что вы
были хорошим учеником, Касым. Придя из школы, вы сразу са-
дились за уроки, прежде чем смотреть телевизор, я прав?
Но что значит предназначение? Раньше в газетах можно
было часто увидеть извещения о смерти, в которых печата-
лось ужасное четверостишие: “Из сил ты выбивался, / рабо-
[139]
ИЛ 2/2021
тал на все сто, / все для других старался: / то был твой выс-
ший долг”. Каждый раз, когда я это читал, мне казалось, буд-
то это извещение о смерти тягловой лошади с пивоварни.
Я не думаю, что человек живет для того, чтобы выполнить
какое-то предназначение. Альтернативная служба, ладно, если
вы помогаете старым людям спускаться по лестнице — это не-
плохая служба. Но если пожилой человек не знает, зачем он
живет, тогда ведь вы тоже совершенно не знаете, имеет ли
смысл помогать ему спускаться. Тогда, может, лучше посадить
его с голой грудью у открытого окна, и он еще до ужина окочу-
рится. Нет? На эту тему можно дискутировать бесконечно.
Для чего мы живем? Вы знаете, двери дома моих бабушки
с дедушкой всегда были для меня открыты. Как-то раз я сидел
в дедушкином кабинете и с угрюмой решимостью читал.
— Дедушка, что это значит? — спросил я. — Вот. Это по-анг-
лийски?
Я отнес книжку деду, который с грустным видом сидел за
письменным столом. Он взял книгу у меня из рук и прокаш-
лялся.
— Здесь написано “То look and pass”. Посмотреть и уйти. —
Он вернул мне книгу и бросил на меня пристальный взгляд
из-под очков в стальной оправе. — Ну, Лукас, ты догадываешь-
ся, что это может означать?
— Да, дедушка, мне кажется, да. Посмотреть и уйти. Может
быть, под этим понимают что-то другое, но для меня это озна-
чает: человек рождается, живет и умирает. Смотрит на все и
уходит. Не важно, работаешь ты или нет, стараешься чего-то
добиться или остаешься полным нулем, бегаешь и кричишь
как сумасшедший или сидишь втихомолку. — Я взглянул на кни-
гу. — Маттэус на все посмотрел и умер, — тихо проговорил я.
Я отчетливо помню ту странную тишину, которая после-
довала за этими словами.
— Ну, Лукас, — дед положил очки на стол и потер глаза, —
если бы все так думали, к чему бы мы пришли? Где бы мы бы-
ли без честолюбия, без предприимчивости, без стремления к
справедливости?
Он бессильно улыбнулся и положил руку мне на плечо. Хо-
тел было продолжить говорить, но потом передумал.
— Иногда я думаю, что он умер из-за меня, — сказал я. — Ес-
ли бы я не старался любой ценой прибежать раньше него, он,
может быть, не понесся бы вниз по улице, как дикарь.
— Нельзя так думать, — произнес дед.
— Просто мне не хватает Маттэуса.
— Мне тоже его не хватает. — Затем дед взял свою шляпу и
трость и вышел из комнаты на ежедневный моцион.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[140]
ИЛ 2/2021
Знаете, что я думаю? По своей природе мы — не любители
прогулок, но мы живем в этом мире, чтобы стать ими. Чтобы до-
тронуться до деревьев с вечнозеленой листвой. Почувствовать
запах дикорастущих розмарина и тимьяна, растерев их между
пальцами. Пропускать песок сквозь руки. Гладить собак, создан-
ных не для того, чтобы гавкать и тем более не для того, чтобы ку-
саться. Каждый день идти до холла новым путем. Наслаждаться
вкусом лесной земляники, чувствовать запах сосновой смолы. И
если человек этим не интересуется, значит, он прошел мимо
своего человеческого призвания. Тогда не имеет никакого
смысла говорить с ним ни о возможном, ни о невозможном.
Я беседую с вами об этом, потому что это очень утешает. Хо-
тя никогда точно не знаешь, как отзовутся твои слова. Бывало,
я рассказывал о хождении на прогулки, а слушатели мне гово-
рили: “Как скучно”. Я навожу на вас скуку, Касым? Если скучно,
дело во мне. Любители прогулок могут отбить всякую охоту к
гулянию.
Я хорошо помню один день, когда мы с Эмили шли по пар-
ку Бонштеттен в Туне, где росли гигантские канадские ели.
Шли босиком по гравиевой дорожке, осторожно, чтобы не дай
Бог не наступить на осколок от пивной бутылки. Почему-то я
безостановочно что-то говорил. Цветистым языком я вещал
обо всем, что знал. Мне хотелось впечатлить Эмили. А теперь
внимание. Эмили поплотнее накинула на плечи шелковую
шаль. И вдруг, совершенно неожиданно, эта мягкая женщина
повернулась ко мне и ударила меня по губам!
Пошла кровь, а на глаза у меня навернулись слезы. Я воз-
мущенно посмотрел на Эмили, дотронулся рукой до кровото-
чащей губы и сказал:
— Это уж слишком! Зачем ты так?
Она не часто подавала мне повод выказать возмущение —
я старался, как мог. И тут в жуткой запальчивости, какой я ни-
когда не замечал за ней раньше, она крикнула:
— Замолчи уже наконец!
Эмили и я пережили войну, произвели на свет ребенка,
хлебали суп из одной миски, утешали друг друга на похоронах
наших родителей, поддерживали друг друга в здравии и в бо-
лезни. И вдруг она стала совершенно другой. Немного успо-
коившись, она добавила:
— Просто закрой свой рот, Лукас.
Что ж, Эмили наверняка была права, все-таки она была во
многом умнее меня. Но у меня тоже была своя гордость.
— Ну хорошо, — начал я. — Хоть Стивенсон и писал, что
брак — это разговор длиною в жизнь, но раз ты так хочешь, я
больше никогда не произнесу ни слова.
[141]
ИЛ 2/2021
Весь следующий день я молчал. Все, что мне нужно было
сообщить, я сообщал письменно. Коллег-учителей мое молча-
ние пугало, уж вы мне поверьте, а мой класс счел меня конче-
ным человеком. Вы могли бы сказать о себе, что умеете мол-
чать, Касым? Я взглянул каждому ученику в глаза, сел,
скрестил руки на груди и положил ногу на ногу. Ученики то-
же постарались усесться поудобнее, какое-то время они еще
поерзали; сидели, упершись локтями в поцарапанные парты
или положив руки на ноги. Некоторые смотрели на учителя,
другие вопросительно переглядывались, осторожно улыба-
лись, в классе установилась тишина. Так мы сидели и ждали.
Ничего не происходило. Я продолжал сидеть в той же позе, и
ничто не указывало на то, что я собираюсь прервать молча-
ние. Мартин был первым, кому стало сложно выдерживать
напряжение. Он больше не мог сидеть спокойно, наклонился
вперед, снова облокотился на спинку стула, кашлянул, разо-
рвал напополам ластик. У других тоже кончилось терпение,
они начали возиться на стульях, Фреди и Курт стали ухмы-
ляться друг другу, девочки захихикали, на последних партах у
кого-то упала точилка. Прошло целых пять минут, а никто не
произнес ни единого слова. Мартин поставил локти на парту
и обратился ко мне с вопросом:
— Господин Цбинден, сколько это будет продолжаться?
От долгого молчания голос его охрип. Он прокашлялся и
повторил вопрос. Остальные в испуге посмотрели на меня,
но я ничего не ответил. Я изменил положение ног и стал блу-
ждать взглядом по классу.
Тут Мартин обратился к другим ученикам:
— Если учитель не хочет, начнем без него. — А когда никто
не отреагировал на его слова, он добавил: — Почему вы все
молчите? Он же не запретил нам разговаривать, он просто
сам ничего не говорит. Ну и пусть молчит, нам-то что.
Он кивнул в мою сторону, но не посмотрел на меня. Тут
оцепенение спало и с остальных. Они начали говорить все
одновременно; мол, если учитель не хочет, тогда мы сами,
мы-то здесь, так давайте начнем, но они толком не знали, с че-
го начать. После каждого сделанного кем-нибудь предложе-
ния они смотрели в мою сторону в надежде на одобритель-
ный жест.
Мартин в возбуждении повернулся ко мне и сказал:
— Так не пойдет, господин Цбинден.
Остальные в ожидании посмотрели на меня.
— Предлагаю достать учебник географии, и Конрад почи-
тает нам вслух, — предложила Сильвия. Она смотрела на меня
и ждала.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[142]
ИЛ 2/2021
— Есть возражения? — спросил Мартин.
— Почему Конрад? — возмутилась Матильда.
— Ну тогда давай ты читай! — рявкнул на нее Мартин.
У Конрада было такое лицо, как будто у него что-то отняли.
— А что читать-то? — спросила Матильда и посмотрела на
меня.
— Что-нибудь, что всем интересно, — ответил Мартин.
— Мне кажется, это жутко скучно, — заметил Конрад.
— Заткнись! — закричал Мартин и бросил в него половин-
кой ластика. — Матильда нам сейчас что-нибудь прочитает! —
Он посмотрел на класс. — Никто не возражает, значит, мо-
жем начинать.
— Почему это никто не возражает? — удивился Конрад, и
по классу пролетела линейка. — Некоторые еще ни слова не
сказали!
— Мы на луне без туалетной бумаги, — хмыкнул Фреди, а
Мартин и Конрад начали обзываться — они отказывали друг
другу в умственных способностях, грязно ругались и выдава-
ли всякие гадости, начиная с инцеста и заканчивая половыми
сношениями с домашним скотом.
— Конрад! Мартин! Прекратите! — закричал учитель, взял
указку и резко ударил ей по столу.
Возможно, я выбрал не самый удачный момент, чтобы
прервать молчание. Потому что Мартин и Конрад даже не со-
бирались прекращать перепалку. Они набросились друг на
друга, Мартин сел Конраду на грудь... Что? Жестоко? Вы счи-
таете, что я был жесток со своими учениками? Послушайте,
там, где я работал учителем, жили жестокие люди, можете
мне поверить. Конрад как-то поливал из шланга тощих кур,
они кудахтали и перепархивали с места на место.
— Зачем ты это делаешь? — прокричал я ему через забор.
Конрад крикнул в ответ:
— Куры ненавидят воду!
Конрад подкараулил Мартина за пожарной частью, избил
его и размозжил ему переносицу, но Эмили поддержала мое
намерение ввести регулярные дни молчания. Госпожа Якобс,
гости уже ушли? А зуд, у вас же был зуд? Вот-вот. Вам нужно
попросить у Лидии вазелин. Я вас еще в прошлый раз хотел
спросить, как там ваш брат в больнице себя чувствует? Что
значит, выпустили? За кого они его держат, за льва? Пусть
Лидия даст вам... Хорошо! До свидания!
Она обращает на вас внимание Касым, госпожа Якобс на
вас смотрит. Хорошее начало, поздравляю. Я знаю. Никто из
персонала не любит госпожу Якобс. Шеф-повар старается
отыскать для нее свежий персик и тщетно надеется, что она
[143]
ИЛ 2/2021
не заметит на нем темных пятен. Раньше имя госпожи Якобс
было у всех на слуху, да будет вам известно. О ней говорили за
обеденным столом, около садовых оград. “Вы видели Юлию
Якобс в том фильме?”
Спросите госпожу Якобс, часто ли ее теперь узнают на ули-
цах. Она откровенно скажет вам, что ей не нравится, когда ее
узнают, и еще больше не нравится, когда ее не узнают. Она ис-
кренне признается, что ее талант основывался на молодости и
красоте, которыми она больше не обладает. Ее имя было на
слуху в Елисейском дворце и во льдах Норвегии. Да нет, конеч-
но, она не считает себя лучше других. У нее есть пожелания к
персоналу, а у персонала есть пожелания к ней. Почему так не-
терпима? Она боится, что когда-нибудь ее переведут в стацио-
нар. Обколотую медикаментами, на самую глухую койку.
Городок у нас был симпатичный, маленький, но образователь-
ный округ ужасный, можете мне поверить. Однажды Эмили
предложила маме Конрада пойти с ней на девичник, через
мост, в Интерлакен. Эмили считала, что ей просто необходи-
мо куда-нибудь выбраться. Муж Карлотты был против, ему нра-
вилось создавать всякие неудобства. Но Эмили сказала:
— Не позволяй так с собой обращаться, Карлотта. Переда-
вай мужу привет, мы вообще на каком свете живем?
Карлотта начала обрабатывать своего мужа, и в конце кон-
цов он действительно разрешил ей пойти с Эмили. В “Савое”
они встретились с Аннемари, с госпожой Шмутц и еще с кем-
то, они разговаривали, смеялись и засиделись допоздна. Бы-
ло уже далеко за полночь, когда Эмили проводила Карлотту
до дома, в Хомюдиг.
Эмили зашла в дом выпить напоследок еще чашечку кофе.
А там перед телевизором сидел муж Карлотты, он посмотрел
на жену бешеным взглядом, вскочил и так сильно ударил ее
по лицу, что она упала. Потом он сделал движение в сторону
Эмили, но она убежала.
Почему же, ее он тоже хотел поколотить. Может, он ду-
мал, что тем самым сделает мне одолжение. Эмили бушевала
и неистовствовала, когда добралась до дома. Я давно уже
спал. Она кинулась ко мне, потянула меня наверх и обняла.
Когда она успокоилась, я сказал:
— Давай-ка сядем, и ты расскажешь мне, что случилось.
Когда она закончила свой рассказ, пришла моя очередь
буйстовать и неистовствовать. Я вскочил, надел брюки и ру-
башку и побежал в полицейский участок на улице Марктгассе.
Меня выслушали, покивали головами, но забирать мужа Кар-
лотты для снятия отпечатков пальцев никому не хотелось.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[144]
ИЛ 2/2021
Тогда я широким шагом протопал к дому Карлотты, начал бе-
шено колотить в дверь и, когда ее открыли, набросился на му-
жа Карлотты.
— По вам тюрьма плачет! — закричал я.
Он защитил лицо ладонями. Конрад попытался схватить
меня за руки и оторвать от отца. Карлотта — в ночной рубаш-
ке, с разбитой губой — кричала:
— Томас! Зубы! Зубы береги!
Этот случай не прошел для меня бесследно, и Эмили ста-
вила мне компрессы на пострадавшие части тела.
— Конрад еще никогда не видел мужчину, который умел
бы обходиться без насилия, — сокрушалась она.
У меня сердце ноет, когда я думаю о Конраде. В каких ус-
ловиях он вырос. Что с ним стало.
Невероятно длинная лестница, ей-богу. Я так нерешитель-
но спускаюсь по ступенькам, словно Мафусаил. У меня на эту
лестницу уходит больше времени, чем у ленивого христиани-
на, чтобы попасть в рай. Может, впредь мне все-таки ездить
на лифте? Заходишь в него на пару секунд, а снаружи за это
время весь мир меняется.
Давайте присядем на секундочку, Касым. Господин Имхоф,
правда, считает этот диван своей частной собственностью, но
это самое удобное место во всем доме престарелых, вы только
подумайте! Нет, здесь нельзя курить, вы разве не знаете, что
здесь не курят, Касым? Дом престарелых — одна сплошная ки-
слородная палатка. Лидия порой тайком курит на самой верх-
ней лестничной площадке, рядом с дверью на чердак. Единст-
венное место во всем достопочтенном доме, где она может
насладиться сигареткой “Паризьен”, не запуская при этом по-
жарную сигнализацию.
Погрустнел? Почему вы решили, что я погрустнел? Я про-
сто пытаюсь некоторое время ничего не говорить. Член Бун-
десрата Рудольф Мингер перед тем, как вести важное госу-
дарственное заседание или обращаться с речью к членам
Федерации сельскохозяйственных кооперативов, имел обык-
новение уютно располагаться в кресле, закрывать рот и засы-
пать на четверть часика мирным сном младенца. Каждую
большую перемену я пытался совершить подобный кун-
штюк — с переменным успехом. Да, в моей жизни не было ни-
чего сенсационного. Я старался, я хорошо выполнял свою ра-
боту, но во мне нет ничего выдающегося. Мои ученики не
видели во мне ни опасности, ни блеска, ни повода для трево-
ги. Я — обычный человек и вел абсолютно обычную жизнь.
Несомненно, я шел теми же путями, по которым до меня хо-
[145]
ИЛ 2/2021
дило множество других людей. С другой стороны, я любил,
сердцем и душой, и этого мне всегда было достаточно.
Но правы поэты: кто любит, тот страдает. Однажды ут-
ром, когда мы шли вдоль магазинов по главной улице, Эмили
вдруг внезапно исчезла. Я услышал громкий вздох, а потом
Эмили как сквозь землю провалилась. Сразу после этого со
мной заговорил симпатичный, немного нервный на вид чело-
век, и не спрашивайте меня почему, но я тут же понял, что пе-
редо мной — Вальтер Хензлер, воздыхатель Эмили из орнито-
логического кружка на горе Беатенберг. Эмили рассказывала
мне, что он во что бы то ни стало хотел пригласить ее в кино-
театр “Рекс” на какой-нибудь фильм Хичкока.
— И ты пойдешь с ним в кино? — поинтересовался я как
можно более хладнокровно.
— Ах, Лукас. — Она рассмеялась.
При этом я не ревнивый человек. Каждый, кто знает Лука-
са Цбиндена, подтвердит вам, что я не ревнивый человек.
Мимолетная влюбленность со всяким может случиться, это
не повод для трагедий.
— Простите, — произнес господин Хензлер. Он достал си-
гарету из начатой, довольно помятой пачки. — Огонька не
найдется?
— Нет.
Он начал обстоятельно засовывать сигарету обратно в
пачку.
— Это, случайно, была не Эмили? Я видел ее рядом с вами,
а теперь она куда-то исчезла.
— Да, это была Эмили. Эмили Цбинден. Вы хотели с ней
поговорить?
— Очень.
Я рассердился.
— Возможно, сейчас не самый подходящий момент. У нее
неизлечимо болен муж, а сын после велосипедной аварии — в
больнице, он наполовину парализован.
— Да? У Эмили есть семья?
У него был настолько удивленный вид, что я еще больше
рассердился. Когда он ушел и Эмили снова нарисовалась ря-
дом со мной, я ее спросил:
— Куда это ты вдруг убежала?
Эмили густо покраснела.
— В магазин зашла. Купила жуткую шерсть с блестками, ко-
торая мне точно никогда не пригодится. Еще и дорогущую к
тому же. Он ушел?
— Почему ты не сказала ему, что ты замужем? — Я прове-
рил, есть ли у нее на пальце обручальное кольцо.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[146]
ИЛ 2/2021
— Ну я же объясняла тебе, что он не задал мне ни одного
вопроса. Вместо этого читал какие-то бесконечные лекции
про волнистых попугайчиков. В знойные дни волнистые по-
пугайчики сидят на деревьях и кустарниках в тени ветвей. Не-
которые спят, спрятав голову под крыло, а прочие почесыва-
ют друг другу когтями те места, до которых сами не могут
дотянуться.
— Вы что, за попугайчиками на Беатенберге наблюдаете?
— Нет, но это его не останавливало, он все равно делился
со мной своими познаниями. По крайней мере, теперь я все
знаю о неспособных летать попугаях и о несамостоятельных
гнездовых птенцах.
— Он положил к твоим ногам свое сердце.
— Неотразимым образом.
Учтите, он вообще ни слова не говорит. Любые попытки
заставить его подвигать губами и произнести хоть что-нибудь
ни к чему не приводят. Он ни с кем не здоровается, не прини-
майте близко к сердцу. Господин Циглер! Подойдите на се-
кундочку, хочу вам представить молодого человека. Он у нас
по линии альтернативной службы. Касым. Первую неделю
пока. Точно, вы совершенно правы. Как он тебя за руку бе-
рет, чтобы свести по лестнице, сразу чувствуешь, какой от-
крытый молодой человек. Умеет разговорить. А вы? Идете в
холл посидеть? Что? Это я что-то не понял. Не можете вылез-
ти? Не знаю — свитер правда немного узковат. Попробуйте
вынуть руку. Медленно. Не так. Подождите, через край? Вы
правда не можете вынуть руку? Да, голова слишком большая,
а горлышко слишком узкое, я вижу. Что вы смеетесь, Касым?
Лучше помогите ему вылезти. Потерпите, господин Циглер,
попробуйте... Зачем вам понадобилось надевать этот свитер,
господин Циглер? Как вам такое в голову пришло? Почему вы
натягиваете на себя свитер, совершенно не думая о том, что
больше не сможете из него вылезти? Ножницами разрезать?
Касым, вы что? Ну, как хотите, господин Циглер, удачи.
Боже ты мой, а я-то вам рассказывал, что он неразговорчив.
Будете мне теперь верить, когда я что-нибудь о людях скажу.
Вот как ему снять этот свитер? Господин Циглер — не пер-
вый, кто теряет терпение на этой неделе. А я-то считал его
уравновешенным человеком. С другой стороны, тесный сви-
тер и у меня бы вызвал странные чувства. Запутанный случай.
Ну и вы, Касым, тоже, с вашим предложением, ну вы даете.
Ножницами. Я так бояться вас начну. Давайте присядем на
минутку. Хочется дорассказать вам мелодраму про Хензлера.
Вам так удобно сидеть?
[147]
ИЛ 2/2021
Через какое-то время ситуация обострилась. Вальтер
Хензлер бесстрашно ринулся в львиное логово. Он позвонил
в дверь, и я открыл. Помню так, словно это вчера было.
— Добрый день, господин Цбинден, — представился он. —
Меня зовут Вальтер Хензлер. Я хотел бы с вами поговорить.
— Мы с вами уже встречались. Я вообще-то готовлю разда-
точный материал по Антарктиде, но, заходите, конечно. Что
вам предложить? Кофе, чай, воду?
— Спасибо. Я буду то же, что и вы.
У Хензлера были узкие губы и таинственное родимое пятно
на левой щеке. Его манера держаться выдавала, что в переход-
ном возрасте он годы потратил на то, чтобы с помощью пря-
мой осанки и равномерной походки удержать под контролем
непослушные конечности. Бежевый костюм с неподходящим
галстуком, поношенные полуботинки, безупречные манеры, —
таким предстал передо мной Хензлер. Он тщательно переме-
шивал в чашке кофе, сахар, сливки и осторожно улыбался.
— Господин Хензлер, вы случайно не знаете, почему
странствующие альбатросы облетают Антарктиду с попут-
ным ветром?
— Что, простите?
— Да так, не выходит у меня из головы один вопрос. Вы по
какому случаю ко мне? Осторожно, кофе горячий.
Он бережно положил ложечку на блюдце.
— Речь о вашей жене.
-Да?
Он отвел глаза, чтобы не встречаться со мной взглядом.
— Об Эмили. Я люблю ее.
-Да?
— Мне жаль, что я вас этим так ошарашил.
— Ошарашили? Меня? — воскликнул я чуть громче, чем
нужно. — Это почему же? Почему бы вам не любить Эмили? Я
тоже ее люблю. Она — лучшая, умнейшая, грандиознейшая
женщина на земле. Сразу чувствуешь, что, несмотря на мате-
ринство, она сумела остаться настоящей женщиной. Очаро-
вательной, сногсшибательной, пленительной. В стране, на-
верное, полно мужчин, которые от нее без ума.
Когда мы с Эмили познакомились, вокруг нее похотливо
мельтешило с полдюжины сотрудников из лесопитомника ее
отца, потому что в ней было столько легкости, что это всех
притягивало.
Все эти пылкие мужчины из школьных комиссий, из круж-
ков любителей чтения и любительских хоров — как они,
должно быть, страстно влюблялись в мою жену! От нее невоз-
можно было отвести глаз.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[148]
ИЛ 2/2021
— Вы знаете, господин Цбинден, я буду играть в открытую.
Для меня это — единственно возможный способ доказать са-
мому себе, что я не... что я — приличный человек. — Хензлер
говорил приглушенным голосом, словно просил снисхожде-
ния. — Я познакомился с Эмили в орнитологическом кружке.
Мне очень хорошо рядом с ней.
— У вас с ней роман?
— У меня, с Эмили? Боже сохрани! Нет!
— Между вами ничего нет?
— Ничего!
— Вы играете в открытую, господин Хензлер, — сказал я. —
Я благодарен вам за это. Но почему вы пришли ко мне? Мне
кажется, вы говорите не с тем человеком. — Я заставил себя
посмотреть на него со спокойной улыбкой.
Хензлер беспокойно ерзал на стуле.
— Я вам сейчас кое-что скажу, господин Хензлер. Когда
придет Эмили, давайте спросим у нее без обиняков, хотела
бы она в вас влюбиться и кого из нас она хотела бы выбрать.
Не подумайте, Касым, что я легкомысленно отнесся к это-
му делу. Я мрачно вглядывался в мужчину, которого Эмили
могла променять на этого честного, симпатичного орнитоло-
га-любителя: Лукас Цбинден, читающий учебники на диване с
расстегнутым поясным ремнем, чтобы не так давило. Подпи-
рающий рукой подбородок, оглядывающий свои щеки слева и
справа, как в плохой рекламе пены для бритья. Проверяющий
контрольные и не встающий с дивана ей навстречу, когда она
входит в дом. Дергающий неприятно холодными ногами вся-
кий раз, когда она уже почти заснула. Я не был ей хорошим му-
жем. Хотя не пил и не болтал без умолку. Но все же. Когда я по-
следний раз просто так, без повода, удивлял ее подарками,
преподносил приятные сюрпризы? Быть может, Эмили чувст-
вовала себя одиноко, а я этого даже не замечал — несмотря на
все любительские хоры, в которых она пела, несмотря на ее ра-
боту, на волонтерство, на замечательного сына. Каждый раз,
когда я не давал ей договорить, она, возможно, закусив губу,
повторяла про себя: “Дай ему еще один шанс”. Менее терпели-
вый человек, чем она, давно променял бы меня на другого.
— Куда это вы вдруг так заторопились, господин Хензлер?
Садитесь, садитесь... Это к тебе, — позвал я Эмили, когда она
вошла.
— Добрый вечер, Вальтер, — сдержанно проговорила Эми-
ли. — Вы по какому случаю к нам?
— Эмили, господин Хензлер хочет тебе кое-что сказать. Ну
же, скажите ей.
Хензлер боязливо заморгал.
[149]
ИЛ 2/2021
— Мне нечего сказать.
— Он хочет сказать тебе, что боготворит тебя. Мы пришли
к выводу, что ты сама должна выбрать между нами.
— Что я должна? — спросила Эмили.
— Господин Цбинден, это просто абсурд! — воскликнул
Хензлер измученным голосом.
— Присядь к нам, Эмили. Ты хочешь, чтобы этот человек
тебя целовал, да или нет?
— Лукас, ты раздражен.
— Я не раздражен!
— Эмили, мне ужасно жаль. Мне, наверное, лучше уйти... —
Хензлер схватил пальто в охапку.
— Вы никуда не пойдете! Вам нужно поговорить. Остав-
ляю вас одних. Пойду прогуляюсь. До свидания. Приятно бы-
ло познакомиться.
На улице, на страшном ветру, задрав воротник куртки, я
сразу же отвлекся на собственные мысли. Словно совершен-
но неопытный любитель прогулок, я начал реагировать на
все, что происходило у меня в душе. Эмили могла меня бро-
сить. Она — свободный человек. Она могла бросить меня в
любой момент, когда ей только заблагорассудится. Может
быть, не ради вертлявого орнитолога-любителя, который
своими бесконечными лекциями о волнистых попугайчиках
обеспечил себе полное поражение. Но зачем ей все время це-
ловать один и тот же рот? Она могла бросить меня, пройдя в
глянцевом журнале тест на тему “Хорошо ли вы знаете своего
супруга?”. Поняв, что ей не пришлось ломать голову ни над
одним вопросом. Она могла уйти от меня, оставив убитого го-
рем Маркуса, заплаканные глаза которого все время напоми-
нали бы мне о ней и о том факте, что мы уже не будем растить
его вместе, как настоящая семья, которую я до этого считал
неотъемлемой частью своей жизни. Я о многом передумал, не
в последнюю очередь — о том, насколько неприятной будет
еженедельная процедура передачи сына на выходные.
Одинокая большая капля дождя косо пробежала вниз по
куртке. Вторая капля с брызгами приземлилась у ног. Я ре-
шил вернуться домой и посмотреть, собрала ли Эмили чемо-
даны.
Они сидели в гостиной и пили чай. Он, очевидно, как раз
рассказывал что-то очень смешное, потому что Эмили показа-
лась мне очень довольной. Глаза ее были подернуты мечта-
тельным блеском.
— О, ты вернулся! — воскликнула она.
— Гроза собирается. Но вы рассказывайте, рассказывайте.
Не хочу вам мешать.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
— Что это у тебя?
Я протянул ей то, что принес в оберточной бумаге.
— Цветы? У нас какой-то праздник?
Г11;п1	— А что, обязательно должен быть какой-то праздник?
ил2/202? Уже поздно, господин Хензлер.
— Да-да, конечно. — Он степенно поднялся. — До свида-
ния, Эмили.
— Зачем же вы так торопитесь? — Эмили одарила его по-
трясающей улыбкой. Совсем не такой, какую обращают к зна-
комым по кружку орнитологии, состоя в законном браке. —
Дождь ведь на улице. Побудьте у нас еще минут пятнадцать,
пока дождь не утихнет. Если хотите, можете у нас поужинать.
— Не думаю, что я этого хочу, — сказал он, посмотрев на
меня.
— Тогда хотя бы зонтик у нас возьмите, — предложила
Эмили.
— Очень мило с вашей стороны, но...
— Возьмите зонтик. — В ее взгляде светились дружелюбие
и открытость. — Какие-то вещи в жизни достаются просто
так. Их можно принять, как подарок. Это не запрещено.
— Спасибо большое, Эмили. — И он действительно покло-
нился. — И за честные слова тоже спасибо.
Он наклонил зонтик, словно рапиру, и шагнул через порог
в бушующую грозу.
Когда соперник исчез, я глубоко вздохнул и сел рядом с
Эмили.
— Он не отдаст зонтик, — сказал я.
— Не надо было его прогонять.
— Я его не прогонял.
— Ты знаешь, ему нелегко было сюда прийти.
— Надо же.
— Я за него беспокоюсь.
— Это ты о нем беспокоишься? О чем вы вообще разгова-
ривали?
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто любопытно.
— Он сделал мне предложение, а я попросила время на об-
думывание, — сказала Эмили тоном человека, который решил
пуститься во все тяжкие.
— Можешь от меня уйти, ничего страшного, — сказал я
храбрым голосом. — Неделю Маркус будет жить у меня, неде-
лю — у тебя. Годика два повозмущается, а потом поймет, что
мы приняли единственно правильное решение. Я был бы
просто счастлив.
— Ты не был бы счастлив.
[151]
ИЛ 2/2021
— Я бы сказал: “Ну и иди, я тебя не держу”. По утрам я хо-
ронил бы свою любовь к тебе, а после обеда — уходил бы гу-
лять на два часа. Человек, который ходит на прогулки, вооб-
ще не может быть несчастлив. Я бы гулял и пел. Любимая, я
бы так пел, что у тебя от одной мысли об этом сердце разры-
валось бы.
— О чем я и говорю. Ты был бы до смерти несчастлив.
— Я бы освоился на местности и обрел почву под ногами.
Временами заводил бы интрижки. Раздевал бы женщин свои-
ми разговорами. Омолаживался бы при помощи безобидных
самочек с маленьким объемом серого вещества и пышным
бюстом.
— Лукас, интрижки — это не для тебя.
— Ты хотела бы сходить с ним куда-нибудь?
— Ну, выглядит он неплохо.
— У него отвратительные свиные глазенки.
— Мне они нравятся. В них есть какой-то трагизм и таинст-
венность.
— Наверняка он подумывает о том, чтобы осколком выца-
рапать твое имя у себя на запястье.
— Как лестно.
— У отношений, которые основываются только на стра-
сти, очень незначительные шансы.
— Я готова рискнуть.
Последовал долгий, страстный поцелуй, от которого пе-
рехватывает дыхание и невозможно пошевелиться. Уверяю
вас, эволюционный разрыв между поцелуем Валентины и по-
целуем Эмили неописуем. Мы держали друг друга в объятиях,
и я четко и ясно почувствовал, что нахожусь ровно в том мес-
те Вселенной, в котором должен находиться. Бок о бок с Эми-
ли, держа ее руку в своей.
История с Вальтером Хензлером, конечно, продолжала оста-
ваться весьма неприятной. Проходила неделя-другая, и он
снова названивал. Эмили как могла отбивалась от его пригла-
шений, а я тем временем обдумывал наилучшие способы убе-
дить жену в том, что хочу остаться с ней надолго. Я принял
решение больше не запихивать использованные носовые
платочки в щель дивана. Заменять кончившиеся рулоны туа-
летной бумаги. Убирать прочитанную газету. Быть может,
Эмили, как и госпоже Верли, надоело постоянно стирать и
гладить мужу рубашки? Буду сдавать их в прачечную. Подарю
Эмили кашемировый свитер. Духи. Завалю ее букетами.
Однажды Эмили позвала меня в ванную и спросила: “Это
еще что такое?”
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[152]
ИЛ 2/2021
Дело в том, что я заменил на зеркале записочку с напоми-
нанием “Люби себя, несмотря ни на что” на надпись “Мою
жену жаждут триста тысяч мужчин”.
— Эмили, я написал это для того, чтобы все время пом-
нить, как же мне повезло, что я тебя добился.
Она, прищурившись, посмотрела на записку на зеркале и
спросила: “И кто же эти конкуренты? По именам, пожалуйста”.
Коллега по школе, учитель английского Бертрам, поде-
лился со мной проверенным методом, как растопить сердце
супруги:
— Не ешь сегодня ничего за ужином. Вот увидишь, на нее
это подействует. Если ты не притронешься к ужину, она заме-
тит, как тяжело у тебя на сердце. Когда человек не притраги-
вается к еде, это во всем мире считается признаком влюблен-
ности.
— Ну, Бертрам, даже не знаю...
— А ты попробуй. Ночью, когда она уснет, ты же все равно
можешь прокрасться на кухню и обчистить холодильник.
Как вам такой метод, Касым? Ваша мимика ничего не гово-
рит о вашей реакции. Вы редко выражаете свои чувства, не
так ли? А я тогда представил, как Эмили заметит отсутствие у
меня аппетита и спросит: “Лукас, милый. Я заметила, что ты
совсем ничего не ешь. Что-то не так?”
“Да, Эмили, душа моя, — ответил бы я. — Мне приятно, что
ты спрашиваешь. Знаешь, все во мне жаждет тебя, но я не уве-
рен — может быть, ты мечтаешь о лучшей доле. Ты по-преж-
нему счастлива со мной?”
Тут она должна была бы растаять, как вы думаете?
Так что вечером я, как заправский голодарь, отказался от
любовно приготовленного Эмили свежего салата из нашего
сада, от ее непревзойденного фирменного пирога со шпина-
том и от карамельного пудинга, в приготовлении которого с
гордостью участвовал наш сын Маркус. Что я вам скажу. Тот
факт, что к его карамельному пудингу практически никто не
притронулся, ранил Маркуса настолько, что он убежал в свою
комнату и рыдал под одеялом, как ребенок, коим, собствен-
но, он в свои двенадцать лет еще и был. Эмили бросила на ме-
ня испепеляющий взгляд.
— Я люблю тебя, Лукас Цбинден, — сказала она.
Я ужаснулся. Когда Эмили называла меня по имени и фа-
милии, у меня были все основания трепетать от страха.
— И ты, — продолжала она, — должен бы стараться сохра-
нить эту любовь.
С этого дня — а было это двенадцатого августа тысяча де-
вятьсот шестьдесят седьмого года — сорокасемилетний Лукас
[153]
ИЛ 2/2021
Цбинден полностью мобилизовался. Он брался за любую до-
машнюю работу: готовил, стирал, даже драил полы. Он засучи-
вал рукава, повязывал фартук и начинал действовать, а Эмили,
сидя за швейной машинкой, время от времени оборачивалась
и недоверчиво поглядывала на все это из своей комнаты.
Я завел список дел и стал распределять их по степени важ-
ности и срочности. Если Эмили меня о чем-нибудь просила, я
записывал ее просьбу как самую важную и срочную. Вскоре
Эмили настолько убедилась в действенности этого метода,
что перестала просить меня о чем-либо, а просто сама начала
вносить в мой список нужные ей дела.
Когда к нам заглядывали гости, я варил для них кофе и по-
давал сладкое, а Эмили рассказывала пришедшим, как у нас в
доме вдруг все “встало с ног на голову”. Одно время ничто не
доставляло мне столько радости, как умение вынуть готовый
кекс из формы, не повредив его очертаний.
Говорят, где-то в лесу, на поляне стоят два шезлонга, заго-
товленные для пары, которая еще ни на мгновение не пожа-
лела о том, что они вместе. Но шезлонги пустуют и поныне. Я
упомянул эту короткую притчу в своем тосте на фуршете по
случаю конфирмации внучки, когда несколько поколений на-
шей семьи стояли вокруг уже достаточно основательно подъ-
еденного стола, и тут Эмили через весь зал прокричала: “Лу-
кас, шезлонги достанутся нам!”.
У пар, брак которых длится дольше пятидесяти лет, ино-
гда спрашивают, в чем секрет их успеха. А никакого особен-
ного секрета здесь нет. Вы хорошо знаете друг друга, знаете
все сильные — а главное, слабые — стороны, бережно и вни-
мательно относитесь друг к другу, восхищаетесь друг другом
и друг друга прощаете. Мы с Эмили были людьми, которым
все время приходилось друг друга прощать. Я прощал Эми-
ли, что она не любит прогулки по городу. А она прощала мне,
что я все время ошибался, когда что-нибудь ей дарил: каше-
мировый свитер из “Шауфельбергера” оказался мал на два
размера, духи фирмы “Леб” — слишком навязчивыми, а орхи-
деи она, как известно, никогда не любила, даже если они и
были куплены в самой дорогой оранжерее. Она прощала
мне, что я ставил в холодильник салатницу с одной-единст-
венной помидоркой черри, лишь бы не мыть ее самому. По-
настоящему мы поссорились только один раз. Когда она, ни-
чего мне не сказав, пошла на курсы планеристов. Ну конечно
же, вы можете спросить, что мы тут делаем! В конце концов,
это почти что ваш личный диван, господин Имхоф, должно
быть, вы безмерно счастливы по этому поводу! Исключи-
тельно удобный диван, высочайшего... Но мы этого и не де-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[154]
ИЛ 2/2021
лаем! Мы идем на улицу и просто решили по пути немного
передохнуть. Вы нас представляете какими-то вандалами! А
мы не оставим после себя ни пепла от сигарет, ни яичной
скорлупы, ничего. Но нам, конечно, не стоило сюда садить-
ся, тут я полностью с вами согласен, господин Имхоф. Это
все ваш диван виноват, он меня просто околдовал. Он очень
напоминает мне диван, на котором моя мать вскармливала
грудью моего брата и меня. Вы мне не верите? Я уже три го-
да мечтаю о том, чтобы этот диван переставили ко мне на
этаж. Нельзя сдвигать с места, говорите? Вставайте, Касым,
давайте продолжим наш путь. Спасибо, хоть полицию не вы-
звали, господин Имхоф!
Больше мы не повторим этой ошибки, Касым. Я весь дро-
жу после того, как мы спаслись от этого ужаса. Нам жутко не
повезло, что он как раз проходил мимо.
Господин Имхоф болен. Его душа загнивает. Я это ему объяс-
нил. Господин Имхоф, сказал я, если вы будете продолжать в
том же духе, у вас скоро начнет пахнуть изо рта. Вы не заме-
чаете, каку вас загнивает душа? Когда что-то гниет, начинает-
ся брожение. От брожения возникают пары, в голову ударяет
ядовитый газ, и из-за этого у вас болит голова.
Я ему это объяснил, но он только разозлился. Бросил в ме-
ня подушкой.
— Восемьдесят восемь — уже не тот возраст, чтобы кидать-
ся предметами, — сказал я.
Видеть, как человек разрушается у тебя на глазах, — самое
жалкое и неприятное зрелище, какое только можно себе
представить.
Касым, как вы думаете, может быть, достаточно было бы
всего лишь какого-нибудь маленького, незначительного со-
бытия, чтобы все-таки свести вместе господина Имхофа и
госпожу Якобс? Может, нужно просто, чтобы госпожа Якобс
как-нибудь застряла в лифте?
Представьте себе такую сцену: госпожа Якобс со всей си-
лы жмет на кнопку вызова диспетчера, плачет от тоски и бес-
помощности, а свободной рукой колотит по двери лифта.
— Что это? — спрашивает господин Имхоф у себя на треть-
ем этаже и прикладывает руку к уху.
— Первый лифт застрял, — поясняет заведующий хозяйст-
венной частью.
— Судя по голосу, это — госпожа Якобс, — говорит главный
администратор.
— Что мы можем сделать? — озабоченно спрашивает гос-
подин Имхоф.
[155]
ИЛ 2/2021
Заведующий хозяйством пожимает плечами.
— Из сервисной фирмы обещали мастера прислать. Будем
ждать.
— Ждать? — восклицает господин Имхоф. — А если наша
дорогая Юлия там задохнется?
На лице у него написана решимость, которой от него ни-
кто не ожидал. И вот он срывает со стены фотографию дома
престарелых за 1920 год, втискивает рамку между дверьми
лифта и приоткрывает их. Майор Имхоф возвращается в
строй.
Администраторша широко распахивает глаза и открывает
для себя в неприметном постояльце дома престарелых из
триста третьей комнаты моложавого здоровяка со скрытами
талантами.
— Что вы делаете? — бормочет она.
Господин Имхоф смотрит вниз в шахту лифта, на кабину,
в которой госпожа Якобс последние пятнадцать минут толь-
ко и делает, что нагружает свою артритную руку и учится мо-
литься в положении стоя.
— О Боже! — восклицает администраторша. Господин Им-
хоф хватается за лифтовой трос в шахте и спускается по нему
вниз, к клетке госпожи Якобс.
Заведующий хозяйством указывает абсолютно оцепенев-
шей администраторше на то, что в этом доме престарелых
что-то не так, он частенько находит на складе при кухне пус-
тые винные бутылки.
В лифте запрещено курить, и господин Имхоф делает не-
лестное замечание по поводу того, что он называет “дикта-
том начальства”. Госпожа Якобс, несмотря на всю чудовищ-
ность своего положения, даже посмеивается в ответ.
— Мне так страшно, — замечает она в смущении и незамет-
но утирает пот со лба.
— Нас скоро отсюда вытащат, — говорит господин Имхоф
и тем самым хочет дать понять, что не стоит бояться, он о
ней позаботится. Во время спуска по канату он потерял один
ботинок, с головы до ног вымазался в смазочном масле и по-
ранил указательный палец.
— Да вы в крови! — замечает госпожа Якобс.
Господин Имхоф дает понять, что не боится боли. Настал
тот день, которого он ждал все годы своей военной службы,
но так и не дождался.
Чтобы отвлечься, госпожа Якобс рассказывает о своем
вчерашнем праздничном ужине в гостях. Господин Имхоф с
интересом слушает и спрашивает:
— Что на вас было надето?
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[156]
ИЛ 2/2021
Госпожа Якобс с трудом сдерживает слезы. “Вы знаете, —
спросит она впоследствии Лидию, — как давно уже никто не
интересовался, что на мне было надето?”
Из-за повреждений лифтовой двери на третьем этаже спа-
сательная акция механиков из фирмы “Шиндлер” длится на
полчаса дольше. Когда лифт, наконец, налажен и госпожа
Якобс вместе с господином Имхофом выходят из кабины, их
торжественно встречают все, у кого есть ладони для рукопле-
скания и голосовые связки для ликования: от начальницы ад-
министрации до нового постояльца с пятого этажа, от общи-
тельного любителя прогулок Цбиндена до одиночки
Циглера. Господина Имхофа обнимают, и он падает в обмо-
рок.
“Кровопотеря”, — предполагают санитарки Бритта и Ли-
дия, укладывая ветерана на носилки, а спустя несколько меся-
цев весь дом престарелых собирается у церкви Святого Пет-
ра на улице Кальхеггвег. Господину Имхофу и госпоже
Имхоф-Якобс уже под девяносто, и Лукас Цбинден до послед-
него оттягивал покупку подарка новобрачным.
Но все мои надежды напрасны. Не будет ничего этого —
госпожа Якобс и господин Имхоф и впредь будут проходить
мимо друг друга с застывшим взглядом, по-прежнему будут с
драматическим напряжением игнорировать друг друга в сто-
ловой. Госпожа Якобс неизменно будет надевать очки для
чтения и заучивать список кружков, в то время как господин
Имхоф будет развлекать соседей по столу описаниями воз-
душных боев над Англией, так что даже перед этой стыдно...
как ее... Перед практиканткой. Имя еще такое азиатское, ни-
как не могу вспомнить.
Люди почему-то так одиноки. А ведь сидят друг у друга на
головах, раньше такого не было. Вы замечали, как люди жалу-
ются, Касым? Один ученик мне как-то сказал: “Никто обо мне
не заботится, никто меня не ценит, никто меня не замечает.
Меня никто не любит!”
Я ему возразил:
— Не говори ерунду. Тебя любят твои родители.
— Да ну, родители! Мы поссоримся, и я ухожу.
— А друзья?
— Это просто знакомые, и всё.
Не правда ли, такое ощущение одиночества свойственно
не только молодым людям. Прыщавым гимназистам, в оди-
ночку валяющимся на кровати с комиксом в руках. Бывает,
что и в браке люди живут, чувствуя себя одиноко рядом с
партнером. Муж понятия не имеет о том, что движет женой.
А жена понятия не имеет, что движет мужем. А потом плоти-
[157]
ИЛ 2/2021
ну прорывает: муж, который сосуществует рядом с женой,
вдруг начинает судорожно посещать разные курсы повыше-
ния квалификации. Пятнадцатилетний парень с испуганны-
ми глазами ищет утешения в подработке на каникулах, кото-
рая спасла бы его от одиночества. Разве не так? Духи
наказывают людей, если те не занимаются какими-то беско-
нечными делами. А если и занимаются, духи наказывают их
за то, что они не берутся за новые. Мужчины рано умирают,
не дожив до появления на свет детей своих детей.
А за всей этой суматошной деятельностью — безграничное
несчастье. Считается, что даже те часы, когда человек пре-
доставлен сам себе, нужно проводить эффективно. Далеко не
каждому, кто все время жалуется на то, что работа сводит его
с ума, легче, когда работа не сводит его с ума.
Вот садится наш заведующий за письменный стол в своем
кабинете и со вздохом жалуется:
— Эх, если бы я только мог отключить телефон! Постоян-
но кто-то что-то от меня хочет!
А госпожа Виттенбах на это отвечает:
— Радуйтесь, что вам еще звонят. Я была бы счастлива, ес-
ли б мне звонили. Вы пришли к какому-нибудь решению каса-
тельно Ганди?
— Когда мне хочется увидеть Штефани, приходит Кристи-
на, — жалуется госпожа Ритер, — а когда мне хочется увидеть
Кристину, приходит Штефани.
— Мое мнение больше никого не интересует, — говорит
господин Пробст. — Сначала я думал, как же это будет пре-
красно, когда я смогу наслаждаться спокойствием и перело-
жить ответственность за свой бизнес на других. А теперь, ко-
гда я прихожу на фирму, кто-нибудь предлагает мне напитки,
и все. Мог бы и вообще не приходить.
— Ни минуты свободной, — вздыхает заведующий и встает.
Воистину, восходящая звезда социальной сферы.
Пещерные люди, прежде чем пойти на охоту, рисовали на
стенах изображения антилоп и медведей, чтобы подманить
этих животных. Может, Касым, я с вами разговариваю, что-
бы подманить свою семью? А ведь мне грех жаловаться. Неко-
торые пожилые страдают здесь от одиночества, потому что у
них нет родных или потому что занятые дети их почти не на-
вещают. У госпожи Фельбер куча внуков всех возрастов — от
минус трех месяцев до двадцати четырех лет, но она поднима-
ется на чердак и вглядывается в крыши, чтобы отыскать до-
ма, в которых живут ее дети и их семьи. Чтобы поддержать
ее, я иногда сопровождаю госпожу Фельбер в бутики, к ве-
шалкам, где все продается с пятидесятипроцентной скидкой.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[158]
ИЛ 2/2021
Она больше не надеется преподнести кому-нибудь подарки,
покупает только для себя. Я подал заведующему идею отправ-
лять письменные напоминания тем, кто навещает своих ро-
дителей реже, чем раз в две недели.
Вы слышите, как люди говорят?
— Я так одинок. Никто не дарит мне любовь.
Я слышать этого больше не могу.
— А вы? — спрашиваю я в таком случае. — Где те, кто гово-
рит: “Я дарю любовь”?
Приведу пример. Когда наша администраторша в начале
рабочего дня подходит к кабинету, у дверей ее обычно под-
жидает господин Хюгли. Он просматривает макулатуру за
предыдущий день и отклеивает с конвертов марки, чтобы по-
слать их в подарок своим недозрелым правнукам.
Или госпожа Дюриг. Трехлетние правнуки ластятся к ней,
стараются прижаться как можно теснее, кладут головы на ее
иссохшую грудь и щебечут что-то, что она со своим двадцати-
процентным слухом вряд ли в состоянии разобрать. Но в то
время как правнуки лопочут свои истории, она ласкает и об-
нимает их так нежно, как обнимала своего любимого мужа.
Однажды я заговорил с ней об этом, и она сказала:
— Да, Тобиас и Ноа напоминают мне моего мужа, и я с осо-
бой силой чувствую, что он рядом со мной, когда дети у меня
в гостях.
Я уже упоминал про моего деда, Касым? Ключ ко многому,
чему было суждено произойти в моей жизни. Он подбегал к
нам с братом, подхватывал за талию и одновременно подни-
мал нас обоих. Мы начинали болтать ногами, и деревянные
башмаки с грохотом слетали с наших ног. Он ставил нас об-
ратно на пол, протягивал руку и громогласно ревел: “С вас
двадцатник!” — а потом разражался раскатистым смехом.
После того как Рудольфа Мингера избрали в правительст-
во, в Шюпфене, где он жил, собирались с помпой его встре-
чать, и мы с Маттэусом во что бы то ни стало хотели принять
участие в этом торжестве. Дедушка над нами смеялся:
— Да что вам на него смотреть, старых крестьян, что ли,
не видели?
— Но он как-никак член Бундесрата! — попытался париро-
вать Маттэус.
Дедушка раскатисто рассмеялся.
— И как ты себе это представляешь? Ты думаешь, член Бун-
десрата штаны по-другому надевает?
— Он помогает бедным!
— Да ну, Маттэус.
[159]
ИЛ 2/2021
Тем не менее в день, когда должны были торжественно
встречать Минтера, дедушка ждал нас на центральной улице.
Везде шары, гирлянды, бык на вертеле. Мы думали, что при-
шли заранее, но теперь складывалось ощущение, что из-за тол-
пы и толчеи мы к вокзалу даже близко не подойдем. Маттэус и
я готовы были сесть и расплакаться, так мы были расстроены.
Но дедушка, в своей коричневой шляпе столичного вида,
не собирался отступать перед трудностями.
Возьмите меня за руку и не отходите ни на шаг. — И начал
выкрикивать громким, деловым голосом: “Посторонитесь,
пожалуйста! Дорогу!”
Народ и вправду посторонился, и нам удалось пройти. Ко-
гда мы дошли до вокзала, дедушка сразу направился к перво-
му попавшемуся полицейскому. Он заговорил таким тоном,
как будто был по меньшей мере артиллерийским майором.
— Эти мальчики — сыновья доктора Дювалье-Делакруа.
Доктор Дювалье-Делакруа входит в число сопровождающих
лиц бундесрата Мингера. Нам нужно пройти на перрон!
В тот миг я подумал, что теперь все кончено, но полицей-
ский начал протискиваться перед нами сквозь толпу и время
от времени покрикивать: “Посторонитесь, пожалуйста! Дай-
те пройти!”
Он провел нас на перрон, где бундесрата уже ждал духо-
вой оркестр, а также множество дам в народных выходных
платьях и мужчин в праздничных льняных костюмах. Поли-
цейский указал на белую линию на земле:
— Примерно здесь должен остановиться вагон Мингера, —
пояснил он.
— Разрешите поинтересоваться, как ваша фамилия? —
спросил дедушка.
— Рафлауб, — ответил полицеский. — Вахмистр Рафлауб.
— Благодарю вас, вахмистр Рафлауб, — сказал дедушка,
поднимая нас с Маттэусом на плечи. — Я не забуду ваш посту-
пок.
Думаю, ни один ребенок не вдыхал запах табака так близ-
ко, как мы с братом, когда поезд наконец-то подъехал и из ва-
гона первого класса вышел бундесрат Мингер с сигарой во
рту. Прежде чем повернуться к толпе с сияющей улыбкой и
начать приветственно махать собравшимся, он, покачивая
головой, объяснил жене, что не отдаст кондуктору его указа-
тель железнодорожных сообщений, пока тот не заплатит де-
вятнадцать франков, которые проиграл ему в карты, в чест-
ной игре во время поездки из Берна до Шюпфена.
Можете мне не верить, но своими речами я докучаю толь-
ко сыну. Хотя все же могу разозлиться и спросить у человека:
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[160]
ИЛ 2/2021
— Черт побери, что вы даете этой жизни? Каждый день вы
берете что-то у земли, у воздуха, у красоты этого мира — а что
вы им даете?
Однажды дедушка позвал нас с собой на прогулку. Он надел
черный костюм с коричневой шляпой и взял светского вида
трость с серебряным набалдашником. Мы бок о бок прошли с
ним по его обычному маршруту. Сначала спустились к пруду,
где мы с Маттэусом стояли по шейку в воде и взрыхляли ногами
илистое дно, пока дедушка не вытащил нас из пруда и не стал
рассказывать истории про мальчиков, которые в нем захлебну-
лись. Потом пошли по прохладной лесной дороге, затем — че-
рез мрачный карьер под Бютшвилем. Мы отчитались дедушке о
наших мальчишеских проделках, о велогонке “Тур де Свисс”, о
взлетах и падениях в жизни нашего скаутского отряда и заворо-
женно слушали его рассказы о приключениях исследователя
Африки Ливингстона и служении доктора Барнардо детям лон-
донских трущоб. Когда мы дошли до просеки около Грэхвиля,
дедушка сказал: “Здесь скоро протянут линию электропередач”.
Мы сняли ботинки, за шнурки связали их и понесли через
плечо, а когда дошли до Грэхвиля, дедушка остановился пе-
ред заросшим травой земляным валом, долго рассматривал
его и наконец произнес:
— Здесь раньше было армейское стрельбище. — Он искоса
посмотрел на нас: — Мои ученики здесь до сих пор иногда
гильзы выкапывают.
— Когда я вырасту, я хочу быть, как ты, — сказал мой
брат. — Хочу быть учителем.
Дедушка радостно возразил:
— Быть учителем — это не профессия, это — крест. Если ты
действительно хочешь быть учителем, выучись сначала на ук-
ротителя. Возможно, если тебе удастся проявить достаточно
силы воли и искусства обольщения, ты сможешь превратить
стаю в стадо.
На обратном пути дедушка заметил, в каком печальном со-
стоянии наша обувь, достал из бумажника купюру и вложил ее
Маттэусу в руку.
— Я хочу, чтобы вы на эти деньги купили себе хорошие бо-
тинки.
И, прежде чем мы успели что-либо возразить, он взревел:
— Сейчас же!
После чего мы помчались в ближайший универмаг сель-
хозтоварищества и купили себе по паре высоких кожаных бо-
тинок, которые от влаги затвердевают, как камень.
Что подсказывает человеку интересоваться тем, что его
впоследствии действительно увлечет, Касым? Мемориал Ру-
[161]
ИЛ 2/2021
дольфа Мингера в Шюпфене — простая бетонная стена, ря-
дом с которой пасутся коровы. Место захоронения урны с
прахом моего дедушки украшают гортензии и герань, а в
горшках все эти пятьдесят лет — ни одного сорняка.
Правда, странно, что я почти ничего не знаю, например, о
той части жизни моего сына, которая связана с его бабушка-
ми и дедушками, о его детстве и юности в те моменты, когда
меня не было с ним рядом? Между нами — стена безмолвия.
Когда Маркусу исполнилось двадцать, мы в последний раз
вместе ездили в отпуск. На Ибицу — тепло, солнышко, деше-
вая испанская песета. Один раз Эмили довольно рано легла
спать, а в дешевом ночном клубе, стены которого украшала
отделка из бамбука и рыболовных сетей, Маркуса обнимали
две слегка потеющие блондинки по имени Пам. В нашем
отельчике на набережной был черный ход, который не запи-
рался на ночь. Мы с Маркусом проверяли степень своей трез-
вости, поднимаясь по крутой лестнице к нашим кособоким
номерам.
— Отцовство — едва ли не лучшее из того, что случалось со
мной, — восторгался я, стоя на лестнице. — В нем для меня за-
ключено бесконечное чудо: видеть, как из беспомощного мла-
денца ты вырос в сильного мужчину, который кружит голову
англичанкам. Это потрясающе.
— Хм, — ответил он.
- Что “хм”?
— Ничего!
— Что — “ничего”?!
На утро ожидался пароход с материка. Мы с Эмили наблю-
дали за приготовлениями, пока Маркус отсыпался. Какой-то
старик подметал причал, неподалеку свалился в воду пес. Мы
сидели в портовой кафешке, вокруг нас — матери с украшен-
ными лентами дочерьми, пасторы, офицеры в панталонах,
тощие похмельные модели и местные хиппи, ожидавшие де-
нег.
— Но мы же должны с ним разговаривать!
— О чем ты хочешь разговаривать с Маркусом?
После обеда — Маркус все еще не вставал — мы с Эмили от-
правились гулять вглубь острова, послав морю прощальный
взгляд. В небе вились жаворонки, слышалось кукование ку-
кушки, ярко-зеленые ящерки носились между камней. В по-
лях сидели старухи, каждая пасла принадлежащую ее семье
свинью или козу. Девушки в соломенных шляпах вешали на
деревья люльки со своими младенчиками и принимались ко-
сить траву серпами.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[162]
ИЛ 2/2021
В одной деревушке мы решили перекусить, заказали хлеб
и яичницу, и когда закончили, мужчина, который нас обслу-
живал, помог Эмили надеть рюкзак.
— Почему вы идете пешком? — спросил он. — Вы немцы?
— Нет.
— Тогда почему? — непонимающе повторил он.
В красном свете вечернего солнца мы вышли из деревуш-
ки, чтобы найти место для ночлега. Дошли до небольшой ро-
щицы и расположились среди кустов. В воздухе висел тяже-
лый запах тимьяна, мы завернулись в спальные мешки и
начали беседовать под ночной аккомпанемент лягушек, ци-
кад, комаров, ослов, собак и соловьев.
— Мне так хочется просто побыть рядом с ним, — с горе-
чью сказал я, — я всегда испытываю такую странную радость
от ожидания чего-то знакомого, близкого, а потом, когда мы
действительно вместе, наступает разочарование. Потому что
у нас не получается разговаривать друг с другом.
— Ты помнишь? — спросила Эмили. — Как-то вечером, за
ужином, Маркус сказал — ему тогда, наверное, было лет один-
надцать: “Мама, ты цветную капусту не доела”. Это он решил
поиграть в строгого отца и отобрать у меня дессерт. Но ты
его осадил. Ты сказал: “Сядь на место, Маркус. Тебе нужно
больше двигаться, а то совсем ссутулишься”. Эмили удовле-
творенно засмеялась.
— Вы спорили обо всем на свете. Но, мне кажется, вы даже
не догадываетесь, о чем на самом деле шла речь.
— И о чем же?
— Я всегда чувствовала себя очень польщенной, когда ви-
дела, как муж и сын конкурируют за меня.
Откровенно говоря, с тех пор как Эмили навечно закрыла
свои красивые, добрые глаза, я не знаю, к чему в этой жизни
стоит относиться серьезно. Что старик может противопоста-
вить преходяшей Вселенной? Начать спонсировать анархи-
стские группировки? Финансово поддерживать усыновите-
лей? Распространять китайские лечебные травы от
ревматизма? Покупать землю на необжитых городских ок-
раинах и от имени наследников надеяться на строительный
бум? Мне не хватает наших каждодневных маленьких нежно-
стей, возможности мимоходом погладить по голове, чмок-
нуть в шею во время складывания белья, положить руку на
бедро во время совместного домашнего прослушивания клас-
сического концерта.
Безо всякой видимой причины Эмили вдруг стала посто-
янно уставать. Все ей давалось с огромным трудом, и к тому
же она, казалось, подхватывала любую инфекцию, которую
[163]
ИЛ 2/2021
только можно было подхватить. Наш семейный врач сделал
анализ крови, и, как и тот специалист, к которому ее направи-
ли, посоветовал сделать исследование костного мозга, чтобы
получить полное представление о ее болезни. Ее уверяли, что
подобные исследования абсолютно безобидны. Но от не-
скольких знакомых она слышала, что они восприняли этот
анализ как очень болезненный, в любом случае — как очень
неприятный. Она знала, что, если уж один раз соглашаешься
на подобные тесты, нужно постоянно ходить к врачам, ез-
дить в больницы, а она совершенно не собиралась тратить
время в больничных очередях. К тому же мы выяснили, что
терапия, которую предлагают при лейкемии, в лучшем случае
способна лишь ненадолго продлить жизнь. Эмили отказалась
от исследования костного мозга. Она всегда была убеждена,
что продолжительность жизни — не главное. Через девять ме-
сяцев она умерла, дома.
Это было долгое умирание. Ее состояние ухудшалось, не-
надолго стабилизировалось, потом снова ухудшалось. Эмили
становилась тоньше и меньше, все больше напоминая птичку.
Я водил ее в туалет — поднимал и тащил ее туда. Однажды мы
так упали. Эмили лежала на мне. Я не мог пошевелиться, а у
Эмили не было сил повернуться и оттолкнуться от пола. Наш
сын, который загадочным образом именно в этот вечер не-
ожиданно решил к нам заехать, помог мне подняться и уло-
жить Эмили в постель. На следующий день мы позвонили в
патронажную службу.
— На сколько ты мог бы у нас остаться? — спросил я Марку-
са, пока мы ждали сиделку.
— На неделю — точно, — ответил он, — если нужно, и доль-
ше.
Я испытал благодарность и удивление, ибо был уверен,
что он судорожно пытается продумать, как ему разрулить все
свои дела на работе.
Сиделка приходила по утрам, чтобы привести Эмили в по-
рядок, обработать пролежни. Надевала на нее памперс, чис-
тое белье. Когда сиделка уходила, я брал эти заботы на себя,
снимал грязный памперс, мыл ее, смазывал кремом пролеж-
ни, надевал новый памперс. Эмили беззвучно это терпела, но
я знаю, что она чувствовала, когда мне приходилось за ней
ухаживать. Ее печалило, что она грязная, что от нее пахнет,
что из-за нее столько хлопот. Когда я ее мыл, то разговаривал
с ней, чтобы отвлечь.
— Эмили, сделай усилие и выздоровей.
Она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась.
— Пожалуйста, выздоровей, Эмили.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[164]
ИЛ 2/2021
Она посмотрела на меня. У Эмили были очень красивые
глаза, цвета лесного ореха, я об этом уже говорил?
И представьте себе, она сказала:
— Лукас, за что ты пытаешься ухватиться?
По ночам я почти не спал, прислушивался к каждому ее
вздоху и тут же вскакивал и садился рядом с ней, как только
от нее исходил хоть малейший звук.
Маркус покупал овощи в огромных количествах и варил
из них на кухне суп. Эмили ела крохотными порциями, но с
большим удовольствием. Она радовалась еде, хвалила Марку-
са и с самого утра спрашивала:
— Когда будем обедать? Приготовишь опять свой потря-
сающий супчик, как вчера?
Сиделка ухаживала за Эмили профессионально и заботли-
во, работала умело и быстро. Основные приемы она мне по-
казала: как поднимать Эмили, чтобы причинять ей как можно
меньше боли. Только я слишком боялся поворачивать исхуда-
лое, больное тело и тем самым умножал ее мучения. Эмили
было больно, даже когда эту работу выполняла сиделка — не
говоря уже о моих неумелых усилиях. Она пыталась сдержи-
ваться, тихо стонала и шептала: “Дорогой, мне больно”, и мне
приходилось напрягать все свои силы, чтобы не сдаться при
виде ее мук. Я не мог оставить ее лежать в испражнениях, мне
приходилось причинять ей боль. Поверьте, это было самое
ужасное.
Приступы боли мучили ее несказанно, между ними она
спала или лежала без сна. Мы сменяли друг друга — Маркус,
Верена и я, так что кто-то из нас все время был с ней и держал
ее за руку.
Последние слова Эмили, обращенные ко мне. Мы были в
спальне одни. Эмили спокойно спала, лицо ее было освещено
послеполуденным солнцем, светом художников. Я чувствовал
жуткую усталость, но думал только о том, какой Эмили потря-
сающий человек. Как нам было радостно вместе, у нее всегда
было в запасе что-то неслыханное. Ее жизнь была преиспол-
нена весельем, дружбой, жизнерадостностью и благодарно-
стью. Каждый день рядом с ней был подарком.
Тут она открыла глаза.
— Лукас? — слабо спросила она.
— Я здесь, Эмили.
Она повернула ко мне голову. С большим трудом она шеп-
чущим голосом произнесла:
— Помнишь, как мы были на том маленьком, кристально
чистом озере? Ты собирался голыми руками ловить форель.
Стоял по колено в воде.
[165]
ИЛ 2/2021
— Ты посоветовала мне научиться плавать. Чтобы не за-
хлебнуться, когда будет поглубже.
— В Кандерштеге, когда мы ждали поезда, ты украл в чьем-
то саду темно-красную розу. Обкусал ей шипы и сплюнул. Ты
поднес эту розу близко-близко к моему лицу. А затем попро-
сил меня подумать о том, не хочу ли я выйти за тебя замуж. Ес-
ли б ты этого не сделал, я бы сама тебя спросила.
Она увидела, как по моим щекам побежали слезы, как я на-
чал трясти головой. А потом закрыла глаза. Не подумав о том,
что делаю, я лег на кровать рядом с ней и положил голову ря-
дом на ее подушку. Она нашла своей рукой мою, и мы, навер-
ное, с полчаса пролежали так вместе, а потом она умерла. Без
единого стона, без малейшей борьбы.
Так умер человек, которого я любил больше всего на све-
те. Потерять Эмили было — но что я вам рассказываю? Вы са-
ми знаете, что значит терять человека, а если нет, то когда-
нибудь узнаете. Я жалел обо всем, чего не успел ей сказать, и
обо всем, что не успел для нее сделать. В конечном счете я по-
нял только, что нужно больше ценить друг друга. Все люди
должны больше ценить друг друга и проявлять свои чувства,
пока не поздно.
“May the road rise up to meet you”1 — на похоронах этот гос-
пел исполнял любительский хор, в котором пела Эмили, это
был их последний привет. Никогда еще хор не фальшивил
так, как в тот раз. Из-за всхлипываний никто не попадал в но-
ты. Одно могу вам сказать: если б Эмили еще была со мной и
у меня была бы возможность высказать одно желание, я бы
знал, чего пожелать: умереть вместе с ней.
Вы знаете, после смерти Эмили я был просто раздавлен бо-
лью и одиночеством. Растерзан тоской по человеку, которого
мне так не хватало. Как мне было прожить без нее хоть миг?
Когда я ходил по покинутому дому, меня прошибал холодный
пот. Я изо всех сил старался укрепить свою веру в Бога, но я
не особо верующий. Не может же быть только один Бог, все
это звездное небо и все такое, там должно быть много богов,
целые полчища.
Обо мне трогательно заботились родные, по почте все
время приходили участливые соболезнования от знакомых,
мне присылали букеты с утешительными словами, но мне
страшно не хватало Эмили. Было ужасно открывать дверь и
знать, что на пороге меня не поприветствует светящаяся от
1. “Пусть дорога перед тобой стелется...” (англ.).
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[166]
ИЛ 2/2021
радости Эмили и не начнет расспрашивать про мой день. Я
сам себя не узнавал, когда люди звонили мне и из добрых по-
буждений спрашивали, каку меня дела, говорили, что они хо-
рошо знали Эмили.
— Я вас не помню, — говорил я дрожащим голосом и клал
трубку.
Я не мог вешать белье, выносить мусор, готовить. Если не
брать в расчет тот единственный раз, когда я взялся запечь
жестковатого цыпленка и на ночь забыл его в духовке, пока
он не превратился в клейкую черную массу (форму для запе-
кания после этого можно было выбрасывать). Я не мог найти
свои термоноски. Не знал, что делать с ее швейными принад-
лежностями. Никогда не мог сразу найти ключи — когда мы
вместе возвращались домой, Эмили всегда доставала свои. За-
чем есть? Зачем ставить в вазу цветы? Я чувствовал, что выну-
жден играть роль, которая мне не соответствует, мне прихо-
дили в голову малодушные мысли вроде: “Дорогой мир,
попробуй-ка теперь без меня”.
Семья меня очень поддерживала. Мы собрались вместе,
чтобы поделить украшения Эмили. Маркус, Верена, Ангела и
я. Решали, кому что больше пойдет.
Маркус и я настаивали, чтобы Верена взяла сережки, кото-
рые, как нам казалось, больше всего подходили ей по стилю, а
Ангелу мы с Маркусом убеждали в том, чтобы она взяла коль-
цо, которое, на наш взгляд, шло ей просто идеально. В тот мо-
мент я чувствовал, что мы с сыном очень близки, — такой бли-
зости с ним мне почти не доводилось чувствовать раньше.
Но когда я снова остался один, то опять остановившимся
взглядом смотрел на нашу кровать, на которой она умерла, на
выдвижные ящики, в ванной уныло смотрел на ее расческу в
шкафчике, смотрел на адресованные ей и невыносимо мучив-
шие меня конверты. Почта на ее имя приходила еще так долго!
Шел дождь, он как из ведра лил на цветы, которые покры-
вали ее могилу на кладбище, и затушил стоявшие по краям
свечи. Плиту я тогда еще не заказал. Соседние могилы все уже
были оформлены. А я никак не мог решить, какой камень вы-
брать. Какая-то женщина возлагала букет на детскую могилку
на одном из участков в отдалении. Я плакал и не двигался с
места. Без землетрясения я бы с места не сдвинулся. Без из-
вержения вулкана. Или какого-нибудь трюка. Простого само-
обмана.
Помните, как было в детстве? Вы ударялись, мама вас це-
ловала, и становилось не больно? Я представил себе, что Эми-
ли целует меня, и боль проходит. Что она наклоняется ко мне
и прижимается губами к моему виску. И знаете что? Предста-
[167]
ИЛ 2/2021
вив себе это, я почувствовал прилив сил. У меня улучшилось
настроение. Я почти стал хорошо себя чувствовать. Лучше,
чем в последние месяцы. А потом я спросил себя, как Эмили
поступила бы на моем месте. Как бы действовала? Как бы от-
неслась к остановившимся взглядам на выдвижные ящики, на
могилу.
Нет, она бы не допустила, чтобы здоровый, разумный че-
ловек убивался горем. Особенно если б сама была этим чело-
веком. Она бы скорее заставила себя трижды обойти вокруг
кладбища, чем сдаться. Делала бы, что нужно, ущипнула бы
себя, чтобы проснуться и принять вызов реальности. Помы-
ла бы полы, прополоскала грязную тряпку, протерла ракови-
ну. Съездила бы в деревню навестить давнюю подругу.
Вот и я решил собраться с силами. Вернул фотоальбомы на
место в шкаф. Поправил сбившийся ковер, поставил на стол
плоскую вазу с сухими лепестками, распутал ручки зонтов в
медной подставке, аккуратно подшил в папку счета. Окна я
мыть не стал, но посудные полотенца сложил с такой аккурат-
ностью, которая подозрительна даже для восьмидесятичеты-
рехлетнего старика.
Потом я вышел из дома и попросил Эмили сопровождать
меня, как она всегда это делала. Пойти рядом со мной, в ощу-
щении милого сердцу двуединства, я знаю, что у тебя на душе,
ты знаешь, что на душе у меня. В этом нет ничего сверхъесте-
ственного! Это не более сверхъестественно, чем телефон. Ду-
хи здесь, вокруг нас, у нас просто нет подходящих приборов.
Как-то я придумал просить ее о других людях. Двое рабо-
чих прокладывали кабель — я попросил Эмили даровать им
хороший заработок. Я увидел, как женщина вешает белье, и
длинные веревки с детскими вещами подсказали мне, что у
нее — большая семья. Я попросил Эмили даровать ей необре-
менительную жизнь, помощника супруга и здоровых детей.
На автобусной остановке я увидел молодого человека, дрем-
лющего на корточках рядом со скамейкой. Я попросил Эми-
ли даровать ему пробуждение и интересную работу. У меня
старческий бзик? Я был уверен, что ни одна моя просьба не
остается без ответа.
В обратный путь я отправился на трамвае. Передо мной
сидела какая-то удрученная женщина. Я увидел ее лицо, когда
она вошла на остановке, и попросил Эмили избавить ее от
уныния. Тут женщина слегка прикоснулась к затылку, а когда
чуть позже выходила из трамвая, я заметил, что с ее лица ис-
чезло печальное выражение. Она даже улыбалась! Я люблю
внушать себе, что Эмили часто удается улучшить атмосферу в
вагоне трамвая.
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[168]
ИЛ 2/2021
Однажды Маркус, стиснув зубы, пытался поднять тяже-
лый камень. Он был маленьким, гордым мальчиком. Эмили
какое-то время смотрела на него, а потом спросила:
— Скажи, ты используешь все свои силы?
— Конечно, разве не видишь?
— Не верю, — возразила Эмили, — потому что ты до сих
пор не попросил меня тебе помочь.
Он посмотрел на мать так, будто она была волшебницей.
Вы знаете, моя невестка живет в постоянном страхе, что
случится какое-то страшное событие. Она ожидает чего-то
плохого, что может коснуться ее самой или ее семьи. На-
сморк, конъюнктивит, обычная мозоль разрастаются в ее
представлении до чего-то чудовищного. Она тщательно пыта-
ется скрыть, как она переживает, когда в субботу ее дочь ухо-
дит на свидание с молодым французом. Но чувства выдают
ее, когда в воскресенье Ангела возвращается домой, а мама —
безо всякой причины, которую можно было бы произнести
вслух, — раздражена и злится. Измученный взгляд Верены го-
ворит мне о том, что она много бы дала, чтобы быть поспо-
койнее. Я попрошу Эмили даровать Верене мир. Посмотрим,
что будет.
Когда? Осенью, три года назад. Оступился — и по милости од-
ного неверного шага одним движением съехал по семи ниж-
ним ступенькам дрянной стремянки. Сломал всего-то пару не-
значительных косточек, что, правда, послужило для моей
семьи поводом серьезно со мной поговорить. “Пенсионер де-
вять часов пролежал без помощи рядом с кроватью”, — чита-
ли они мне, рассказывая обо всех тех стариках, которым ни-
кто не отвечал, когда они звали на помощь. Верена
призналась, как тяжело ей думать о том, что мне приходится
справляться в одиночку. Конечно, я еще в состоянии сам се-
бя обслуживать, но понимаю, что я уже не так молод, по край-
ней мере, не так молод, как в восемьдесят с хвостиком.
Перед переездом сюда, в город, где я вырос и где живет
Маркус со своей семьей, я торжественно полил розы около
нашего дома в Унтерзеене и обрезал отцветшие побеги.
— Ты когда-нибудь думал о розах? — спросила меня как-то
Эмили. — Они никуда не спешат, не раздражаются, не шумят,
не отвечают на телефонные звонки, они растут, цветут и да-
рят нам спокойствие.
Эмили иногда гладила розовый куст, так она его любила.
Брат Верены, как только въехал в наш дом, первым делом
после переезда вырвал все съедобные травы — он их не знал.
Сливы и груши с деревьев не собирает — отдает на съедение
[169]
ИЛ 2/2021
пчелам. Орешник, по его мнению, дает дому слишком много
тени, поэтому он собирается его срубить.
Я помню тот день, когда сюда переехал, меня привез Мар-
кус. Он читал мне лекцию про взломщиков автомашин, а я
был невероятно подавлен, потому что думал, что мне будет
сложно жить вместе с таким количеством людей, которых я
совсем не знаю. Кровать, лампы, шторы, табуретку я перевез
из дома, еще пару книг с потрепанными переплетами, фото-
альбомы, жемчужное ожерелье Эмили и три тканых подушки
ручной работы, из нашего свадебного путешествия по Про-
вансу, краски на них уже стерлись. Пару пластинок. К нашему
величайшему удовольствию мы набрели в Арле на этот мага-
зин пластинок, где за небольшую мзду нам разрешили переси-
деть проливной дождь и до вечера слушать оперы. Я подумал,
что лучше не окружать себя слишком большим количеством
вещей, пропитанных воспоминаниями.
В комнате тогдашняя заведующая поприветствовала меня
парой приятных слов, букетом цветов, брошюрой о доме пре-
старелых и буклетом мероприятия “Физкультура для тех, ко-
му за 8о”.
— У нас нет лечебного отделения, но мы стараемся до кон-
ца жизни обеспечивать нашим постояльцам необходимый
уход в их номерах, — сказала заведующая. — Стирку вы може-
те осуществлять в общей прачечной, где у нас есть несколько
стиральных машин, сушильный шкаф и барабанная сушиль-
ная машина. В любой момент безо всякой дополнительной
платы вы можете передоверить стирку нам.
В брошюре содержался перечень разнообразных курсов и
занятий. Созерцание свечей в молитвенной группе, световая
ванная, чтение газет вслух, биографический кружок, “Подел-
ки с Ириной”, игры с гимнастическим мячом — мы поднима-
ем мяч над головой и делаем некое подобие приседания, ста-
раясь убедиться в том, что мы еще не засохли. Заведующая
пояснила, что курсы — прекрасная возможность адаптиро-
ваться к дому престарелых и познакомиться с другими посто-
яльцами.
— Кстати, о других постояльцах, — обратилась ко мне заве-
дующая, — вы же были учителем, господин Цбинден. Вы ка-
кие предметы преподавали?
— Больше всего любил географию и немецкий.
— Не хотели бы вы провести для наших постояльцев курс
по географии Швейцарии? — спросила она. — Или по чисто-
писанию?
— То, что я с моим жутким почерком преподавал чистопи-
сание — это насмешка судьбы, — заметил я. — Нет, если мне и
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[170]
ИЛ 2/2021
вести какой-нибудь курс, то курс о прогулках. Если у вас в про-
грамме такого еще нет.
— Отличная идея, — откликнулась заведующая, хотя не
имела ни малейшего представления, что могло бы быть со-
держанием такого курса.
Так что первые недели в доме престарелых я посвятил глав-
ным образом подготовке курса о прогулках. Курс должен был
действовать благотворно и воодушевляюще, но в то же время
оказывать моральное воздействие, естественно, незаметно,
под покровом веселости, потому что люди ведь обычно не лю-
бят морализаторства. Потенциальных слушателей моего курса
я встречал в столовой, на кожаном диване в холле, они сидели
кто с вытянутыми ногами, кто положив ногу на ногу, привыч-
но покачивая тапочками. В столовой я сидел за столом один,
вперив взгляд в поднос с полентой, фасолью и пуддингом. Или
же смело подсаживался с подносом к трем дамам кроткого ви-
да, склонившимся над едой с таким отсутствующим выражени-
ем лица, словно между каждым съеденным кусочком они выхо-
дили в астрал. Когда я как-то раз подсел к господину Венку, он
в свойственной ему немногословной манере с полным ртом
произнес: “Здесь занято”.
Я представил себе, как начну свой курс:
— Дамы и господа, я родом из глубокой старины, когда
земля была еще не деревней, а шаром. Я хочу быть с вами лю-
безен и смею рассчитывать на вашу ответную любезность. Я
начал вести этот курс о прогулках, потому что боюсь, что вы
можете умереть из-за очерствения.
Я планировал учитывать сниженную способность воспри-
ятия у пожилых людей. На уроках теории не вызывать тех, кто
не будет сам поднимать руку. Не давать домашних заданий. Раз-
решать ходить по классу или — если кто будет задыхаться и об-
ливаться потом — открывать и закрывать окна. На зачетах по
практической части я готов был в ограниченных пределах до-
пустить пользование общественным транспортом.
Маркус с наморщенным лбом и явным напряжением про-
дирался через первые страницы моего доклада и отложил
дальнейшее чтение на следующий приезд, когда у него будет
больше времени и сил.
— Там может оказаться много увлекательных открытий,
вещей, которые имеет смысл знать, — подбадривал я его.
Маркус посмотрел на листы с текстом доклада, на меня,
потом снова на листы. “Любители прогулок под дождем взяли
привычку смотреть на воду, которая на них льется, как на не-
что приятное, — процитировал он. — В конце концов, самое
лучшее, что можно сделать, когда идет дождь, это дать дождю
[171]
ИЛ 2/2021
просто идти”. Он поднялся. — Ну, спасибо большое. — И, тря-
сясь от нетерпения: — Мне пора, парковка заканчивается. —
Одной рукой он протянул мне рукопись, а другой — мои ле-
карства.
— Перед родами, — проговорил я, — мы с Эмили не спали
всю ночь. Она все никак не могла понять, схватки у нее или
нет. А сами роды я блаженно проспал.
Маркус громко рассмеялся.
— Я несколько недель подряд ходил на курсы подготовки к
безболезненным родам, а когда наступили сами роды, грох-
нулся в обморок. Первый экзамен на отцовство мы оба сдали
блестяще. До свидания, папуль.
В дверях он остановился и еще раз обернулся ко мне.
— Удачи тебе с курсом, — нежно проговорил он. — Береги
себя.
Не знаю, Касым, я обнаруживаю в своем сыне новые чер-
ты и задаюсь вопросом, это я их раньше не замечал или он с
возрастом стал по отношению ко мне более открытым?
Отцовство никогда не давалось мне легко — оказалось,
легче быть любителем прогулок, учителем, мужем Эмили, по-
стояльцем дома престарелых. Лукас Цбинден, который без
зазрения совести может назвать себя последним незлобивым
человеком на Земле, недоволен весьма многим, что касается
его взаимоотношений с сыном. Я знаю, что уже не смогу ре-
шить никаких грандиозных проблем, и поверьте, это вдвой-
не весомо, когда речь идет о собственном сыне. Было бы хо-
рошо, если б мы правильно использовали то время, которое
у нас с ним еще осталось.
И в самом деле — через четыре недели после моего переезда в
дом престарелых заведующая пригнала группу слегка озада-
ченных душ во внутренний дворик, где они растерянно озира-
лись. Она распределила группу по заранее приготовленным
раскладным стульям под каштаном, где было достаточно тени-
сто. Был теплый осенний день. Заведующая извинилась пере-
до мной, сказав, что через пятнадцать минут после начала ей
придется уйти по делам. Потом она закрыла стеклянную дверь
корпуса и оперлась на нее, крепко схватившись за ручку. Она
подала мне знак. Я сел на каменную скамью у фонтана и начал
доклад. Я был одновременно взволнован и спокоен, я чувство-
вал себя немного как певец, вернувшийся на подмостки после
окончательного и бесповоротного завершения карьеры.
— Уважаемые дамы и господа, вы когда-нибудь испытывали
страх перед собственной очерствелостью? Либо вы не черст-
вы, либо ваша очерствелость защищает вас от страха перед
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[172]
ИЛ 2/2021
очерствелостью. Кто хоть немного уважает себя и свои чувст-
ва, понимает, что нет ничего более ужасного, чем очерствев-
шая, бесчувственная жизнь. Если мы научимся бояться собст-
венной очерствелости, то зададимся вопросом: “Где выход?”.
И поймем: он в прогулке. Каждый шаг может стать прогулкой.
Казалось, все идет хорошо, пока господин Имхоф из пер-
вого ряда не понял, что с ним произошло: его затащили на
доклад, который его ни чуточки не интересовал. Ему хоте-
лось, высунувшись из окна своей комнаты, поглазеть на Брун-
надернштрассе, а вместо этого, съев в кафетерии кусок
шварцвальдского торта, он по чистому невезению попался на
глаза заведующей. У него не было ни малейшего намерения
слушать мою “Речь о пелене очерствелости для тех, кому за
8о” в скудно освещенном солнцем, едва заполненном людьми
внутреннем дворике, в то время как на улице царила ожив-
ленная суета. Он решительно поднялся и поспешно ушел.
Сразу же после этого еще трое пленников воспользовались
возможностью сбежать. Господа Венк и Хюгли и госпожа
Штайнманн, она умерла прошлой весной. Они протиснулись
мимо заведующей и спаслись бегством в царство искусствен-
ного света, произведя при этом некоторый шум, так что мне
пришлось опустить рукопись и сделать паузу.
Этим воспользовалась санитарка Бритта.
— Во сколько сегодня прачечная закрывается? — обрати-
лась она к Лидии.
— В четыре.
— Тьфу ты, — Бритта вскочила с места. — Лидия, пойдем.
А Лидия только-только скинула обувь с распухших ног и
устроилась поудобнее. Она выглядела переутомленной и не-
выспавшейся и, казалось, не имела ничего против того, что-
бы соснуть под каштаном, прежде чем придется набрасывать-
ся на госпожу Якобс с пипеткой. Но тут ей пришлось
последовать за Бриттой в прачечную. Это ободряюще подей-
ствовало на все левое крыло: оно стройными рядами встало и
устремилось под крышу. Госпожа Шаад, она тогда еще не бы-
ла наполовину парализована, удивленно повернула голову и,
в страхе пропустить что-то важное, поспешила за беглецами.
Ее раскладной стул с грохотом упал.
Осталось пять человек. Господин Рухти, мадам Рева, гос-
пожа Дюриг, солдат альтернативной службы Себастиан и за-
ведующая. Я закрыл рукопись и предложил оставшимся тоже
уйти. Пробормотав, что, может, когда-нибудь мы увидимся на
прогулке.
— Я не тороплюсь, — сказал господин Рухти и мягко улыб-
нулся, — можете подольше взывать к нашей совести.
[173]
ИЛ 2/2021
Мадам Рева достала из сумки очки и спросила, не возра-
жаю ли я, если она во время доклада немного повяжет. А гос-
пожа Дюриг сказала, что здесь все равно приятнее сидеть,
чем в холле, где такой спертый воздух.
— Есть ли у нашей жизни какой-то глубокий смысл? — смело
продолжил я. — Или мы родились по чистой случайности? У
меня один друг — учитель на пенсии. Как-то его позвал к себе
в гости один промышленник из Шлирена. Трижды разводил-
ся с женой и трижды к ней возвращался, прекрасная вилла на
берегу реки Лиммат. Там собралось несколько сотен гостей.
Стеллажи вдоль стен были заставлены всевозможными кув-
шинами, вазами, искусными сосудами с пряностями и трава-
ми. Мой друг столкнулся с хозяином дома и восхитился: “Как
хорошо вы живете! Просто как король! Какой дом! Прибыль-
ная стекольная фабрика! Красавица жена! Прекрасные де-
ти!” И тут этот человек ответил: “Да, вы правы, дела у меня
идут хорошо. — Вдруг он очень посерьезнел и сказал: — Но не
спрашивайте, как у меня тут, внутри”, — и показал на сердце.
Самое важное нужно делать в первую очередь. И если про-
гулка освобождает нас от уныния, очерствелости и отупения,
значит, самое важное для нас — ходить на прогулки.
Людям нравится быть на улице, на свежем воздухе. Они
придумывают себе развлечения под открытым небом — к при-
меру, красивые виды, вознаграждающие пользователей фу-
никулеров за заложенность ушей. Но мир — это скрытый
мир, понимаете? Поясню это с помощью образа: плотная сте-
на тумана. За этой стеной тумана скрывается роза. И люди
жить не могут без этой розы. Тогда они начинают ее искать.
Они кидают в стену тумана футбольные мячи, машут играль-
ными картами, ходят на вечерние курсы, выстраиваются в ря-
ды по четыре человека и дуют в духовые инструменты. Так
устроены различные виды досуга. А любитель прогулок дела-
ет шаг вперед и проникает сквозь стену тумана. Он находит
розу. Целый розовый куст. Карликовые птицы вьют в его вет-
вях гнезда. Жуки подтачивают его ствол. Кто найдет розу,
найдет мир.
Я задаюсь вопросом, почему люди безрадостны и невни-
мательны. У них же все в общем хорошо. Но они не в состоя-
нии радоваться и быть внимательными. А почему? Потому
что они очерствелые. Спящие, опившиеся, равнодушные.
Эту очерствелость из них не вырвет ни одно популярное ру-
ководство по психологии и ни один ведущий курса о прогул-
ках. На это способна только сама прогулка. Вдохновляющая
встреча, трогательное зрелище мгновенно переносят люби-
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[174]
ИЛ 2/2021
теля прогулок в состояние наполненности любовью, прони-
цательностью и удовлетворением. Пока он не вернется к без-
радостному и тусклому будничному сознанию, которое боль-
шинство людей признало за норму, с тех пор как в детстве их
научили всегда закрывать дверь.
Почему мы закрываем двери? Даже у нас в столовой во
время еды двери закрыты. Ни шевеления белой занавески,
ни ветерка. От чего мы все время хотим защититься? Там, где
сейчас моя блаженная супруга, наверняка не закрывают две-
рей. Чтобы ветер мог гулять по квартире, и, кто знает, может
быть, там у дверей даже нет замков, может быть, там только
нитки жемчуга отделяют ее жилище от внешнего мира.
Послушайте: в число красот этого города входит зеленая
река, которая, по слову поэта, обнимает город. Я часто хожу
туда гулять. Люди прыгают в реку и плавно переплывают от
одного берега к другому. Здесь и там — плоскодонки с широ-
кой кормой. У плотины через реку перекинут мост. Вода па-
дает с плотины вниз. И вот я однажды увидел, что там, где во-
да падает, на ее поверхности пляшет кусок дерева. Я
понаблюдал за тем, как эта деревяшка ныряет под воду, по-
том снова выныривает и кружится на одном месте. Времена-
ми создавалось впечатление, будто деревяшка попала в тече-
ние и сейчас поплывет дальше. Но потом воронка снова ее
закручивала. Когда я на следующий день снова пришел на то
же место, деревяшка там все еще плавала. Водоворот посто-
янно ее подхватывал. Представляете? Течение сильное, а де-
ревяшка все время ныряет, выныривает и кружится на одном
месте. Человеческая жизнь — точно такая же. Человек все
время смотрит на мир через три окна: окно комнаты, лобовое
стекло, экран телевизора. С одной стороны, люди знают, что
им нужно действовать, если они хотят что-то изменить. Но, с
другой стороны, именно этого-то они и не делают, потому
что боятся последствий. Они думают о своей неудовлетво-
ренности, но, чтобы не предпринимать никаких действий,
успокаивают себя и заставляют умолкнуть тревожащие мыс-
ли: все равно выдался прекрасный день, мне ведь вредно
слишком много солнца. На плотине я подумал: один толчок —
и деревяшку унесло бы дальше по течению. Но я не мог к ней
подобраться, потому что плавать я не умею и падать в воду
мне не хотелось. Плаваю я, как наковальня. Один раз я по-
скользнулся и упал в школьный бассейн, сразу все жутко за-
булькало, и даже пузыри пошли.
Дамы и господа, мы — не деревяшка. Тот самый шаг из веч-
но повторяющегося круга, тот шаг внутрь течения — мы в со-
стоянии сделать его сами. Вам кажется, что вы не справляе-
[175]
ИЛ 2/2021
тесь со своими чувствами? Вас вот-вот задавит сложная ситуа-
ция? На ваши слабые плечи лег весь мир? Плохо спите, пото-
му что тоскуете по покойному супругу? Не знаете, как пока-
зать своему сыну, что вы его любите? Тогда сделайте шаг
вперед по идеально забетонированному дну ручья или по био-
топу, важному с природоохранной точки зрения. Это всегда
можно сделать, даже если больше ничего сделать нельзя. Да-
мы и господа, этот курс о прогулках поможет вам раскрыть
свое сердце, чтобы ваша жизнь стала осмысленной, то есть
полной чувств. Только чувство способно породить смысл. Вы
хотите фактов, а не проповедей. Прогулка — это сам факт
прогулки. А не прослушивание докладов о прогулках. В роли
докладчика я чувствую себя как человек, который стоит у ис-
точника и продает воду. Итак, вы услышали, что я хотел ска-
зать, вы можете считать себя информированными людьми,
получившими новый импульс, заново родившимися — назы-
вайте как хотите. Можете мне поверить, в жизни многих за-
мечательных людей прогулки играют не менее важную роль,
чем профессия, поэзия, разного рода обязательства, семья и
здоровье. Благодарю за внимание.
Аплодисменты пяти моих слушателей звучали дружелюб-
но. Хотя я и не могу точно оценить, насколько они были звуч-
ными, потому что раньше мои ученики аплодировали, только
когда я на двадцать пять ладов коверкал словосочетание “кар-
тофельное пюре”, так что они визжали от смеха. Думаю, со-
временные ученики восприняли бы такой юмор в штыки.
— Хорошо, — заметил Себастиан, помогая госпоже Рева
встать с раскладного стула, — я до конца своего срока службы
буду вам противоречить.
Скептически настроенный юноша. Жутко боялся зара-
зиться здесь какой-нибудь смертельной болезнью. В первый
свой день у нас он глубоко вдохнул, прежде чем зайти к нам в
корпус, и последующие три месяца не дышал.
Как-никак господин Рухти, разминая члены, радостно де-
лал мне комплименты, значение которых я стоически пре-
уменьшал. Он говорил, что отвергает большую часть моих
воззрений и считает их практически во всех отношениях со-
мнительными, если только не брать в расчет их безвред-
ность. Но было крайне интересно послушать мнение, кото-
рое ему настолько не близко. Эти слова сподвигли
заведующую и госпожу Дюриг на повторение дифирамбов
господина Рухти, и, когда в их речах стало чувствоваться дос-
таточно энтузиазма, я принял их комплименты. Черт меня
побери, если это не господин Пфамматтер идет нам навстре-
чу! Посмотрите! Я ведь рассказывал вам о нашем этнографе?
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[176]
ИЛ 2/2021
Добрый вечер, господин Пфамматтер! Надо же, вы все
время появляетесь, когда начинаешь думать, что от вас уже
никогда вестей не будет! Боже мой, что это с вами? Да нет. Вы
такой взлохмаченный и мокрый. Как будто возвращаетесь по-
сле неуютной ночи в пещере, где вам пришлось прятаться в
темноте от чего-то такого, на что вы вообще-то собирались
охотиться. А, точно, из Будапешта! Как ваш сувенирный
улов? Покажите-ка! Да это же дамские часики! Как вы раздо-
были дамские часики? За ужином — ну, как скажете! Господин
Пробст тут спрашивал, можно ли сегодня на вас рассчиты-
вать в плане игры? Что-что? Это Касым, новенький, по линии
альтернативной службы. Греблей занимается, прекрасный
слушатель, замечательный спутник. Я свинцовой гирей вишу
у него на руке, а он и вида не подает. Нет? А за что вы хотели
бы, чтобы вас хвалили, Касым? Вот завтра как отдохнете
чуть-чуть, он может зайти к вам в гости и полюбоваться на
устрашающее разнообразие вашей коллекции, как вам такой
план, господин Пфамматтер? Да, конечно, идите спокойно
переоденьтесь, увидимся!
Конечно, мы провели курс о прогулках, а вы что думали? Вто-
рое занятие пришлось перенести из-за глазной операции ма-
дам Рева, но потом мы все вместе тренировались — в симпа-
тичном внутреннем дворике, на улице Бруннадернштрассе
под недоверчивыми взглядами господина Имхофа. Господин
Рухти в желтом шарфе, вытянув шею и смеясь клокочущим
смехом, шествовал на три шага впереди остальных, задавая
темп и направление, — он был движущей силой наших стари-
ковских вылазок, в то время как господин и госпожа Дюриг
вдохновенно делились воспоминаниями о начале своих отно-
шений. Себастиан всегда был в темных очках, даже если солн-
це не собиралось разрывать завесу облаков. А потом они —
мадам Рева, Себастиан, господин Рухти и Дюриги, — тесно
прижавшись друг к другу, сидели на продавленном диване в
холле. Мадам Рева клала ноги на скамеечку в вязаном чехле,
один в один напоминавшем ту работу, которую она держала в
руках.
Участники курса выслушивали мои соображения о пра-
вильных прогулках или оглядывались далеко назад, на свои
первые впечатления от ходьбы пешком, на дорогу в школу, на
однодневные пешие вылазки, вспоминали раненых и спасен-
ных животных, тайные похождения на стройплощадках, най-
денные в лесу кости, игры в снежки.
— Однажды зимой, — рассказал как-то господин Рухти, — я
попросил у отца разрешения поехать в школу на лошади, по-
[177]
ИЛ 2/2021
тому что идти было очень далеко. Отец согласился. И вот мы
надели на Замбо сбрую, запрягли его в телегу, и отец зашагал
рядом с лошадью. Когда мы добрались до вершины холма и
нам открылся вид на деревню, пошел снег.
Господина Рухти вы не застали. Обворожительный, седо-
власый, худой как жердь, он отлично развлекался на заняти-
ях, несмотря на школьную атмосферу, царившую в холле.
Сначала он едва слышно хихикал, потом разражался раскати-
стым смехом и регулярно одаривал меня аплодисментами. Бу-
дучи учителем, стараешься никого не выделять, но господин
Рухти с его сияющим лицом был моим любимым слушателем.
Мадам Рева вязала, господин и госпожа Дюриг, держась за
руки, задремывали, а Себастиан, вечно в узкой футболке, как
будто его закачали туда насосом, указывал мне на те моменты,
когда я говорил что-то противоречивое. В последний день его
службы у нас мадам Рева открыла свою сумочку и достала отту-
да вязаный шейный платок из нежнейшей черной шерсти.
— Себастиан, это — вам, — произнесла она, и растроган-
ный Себастиан повязал платок вокруг своей бычьей шеи. По-
том он до онемения тряс мою руку и уверял меня, что правда
получал огромное удовольствие от наших “прогулок в замед-
ленной съемке”. Хотя и не планирует заниматься этим в даль-
нейшем.
— Наверное, мне из-за того так нравилось вас слушать, что
в каждом вашем слове я находил подтверждение тому, что ни-
чего не теряю.
Его лицо напомнило мне лица десятков моих бывших уче-
ников.
Я очень хорошо понимаю, почему, например, та же госпо-
жа Дюриг предпочитает ходить на прогулки с сообразитель-
ным пожилым человеком, а не с двадцатилетним солдатиком
альтернативной службы: знакомое поколение, не нужно ниче-
го объяснять или извиняться. Но я свое знакомство с солдатом
альтернативной службы рассматриваю как большую удачу. Го-
ворят же, что нужно стремиться окружать себя молодыми
друзьями. Тем благодарнее я за то, что мне была дарована
встреча с солдатами альтернативной службы — такими, как вы
или Себастиан. Вы проявляете солидарность с пожилыми
людьми еще до того, как вам придется навещать в доме преста-
релых вашу собственную маму. Я несказанно благодарен вам за
это.
Что вы сказали? Последняя ступенька! Мы уверенно и бес-
страшно взяли первый этаж! Что ж, дружище, уже восемьде-
сят семь стукнуло, а ты по-прежнему справляешься с такими
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[178]
ИЛ 2/2021
вещами одной левой! Мадам Рева! Мы здесь, здесь! Только
что про вас говорили. Как ваши дела? Что нового от ваших де-
тей? Ваша дочь окончила институт, помните? А мальчик эмиг-
рировал в Парагвай, женился на медсестре. У вас хорошие де-
ти, госпожа Рева, вы можете ими гордиться! Ну конечно!
Может, вы помните, когда вышли замуж? Естественно, это
было давно! Но когда именно? Вы ведь родились в 1919 году,
так? Вы еще помните, сколько вам было лет, когда вы вступи-
ли в брак? Двадцать? Нет? Но ведь тридцати вам еще не было,
да? Может, двадцать один? Двадцать два? Может, и так. Если
вам было двадцать три, значит, вы вышли замуж в 1942 году.
Похоже на правду? 1942 год — свадьба с Бертраном Рева в Со-
боре Святого Духа в Делемоне? Мы еще завтра об этом пого-
ворим, мадам Рева. А пока подумайте, в каком вы году вышли
замуж. Не стоит благодарности! Пойдемте к выходу, Касым.
Мадам Рева теперь больше не может вязать. Она слушает
телевизор и теряет свое прошлое. Как долго мы можем пола-
гаться на самих себя? На наши чувства, на наш разум? Как дол-
го буду я просыпаться по утрам с тем же набором воспомина-
ний, с которыми лег спать накануне вечером? Однажды мы с
Эмили лежали на свежескошенном лугу и любовались зака-
том.
— Счастье, — спросил я. — Что такое, по-твоему, счастье?
— Ты не можешь просто спокойно наслаждаться вечером?
— Ну скажи.
— Хорошо, — сказала Эмили и почесала комариный укус на
ноге. — Бывает большое и маленькое счастье. Большое сча-
стье — это наша любовь. Маленьким счастьем было бы, если б
ты сейчас просто послушал тишину.
Госпожа Шильд, подождите! Дайте мне конверт. Не нуж-
но класть его мне в ящик, так гораздо удобнее. А что там, кста-
ти, написано? Хм, неужто опять плату повышаем? Что-что?
Александра? Она весь четвертый этаж на уши поставила, что-
бы найти штифтовой зуб госпожи Бингели. А госпожа Якобс
запихивает указательный палец под воротник, чтобы поче-
сать, когда очень сильно чешется. Может быть, вы поручите
Лидии и Бритте посмотреть, или Бритта уже вышла в декрет?
Про это я ничего не знаю. Касым, господин Циглер упоми-
нал, что собирается навестить жену? Насколько я знаю, он
просто пошел в свою комнату, чтобы стянуть с себя слишком
тесную одежду. Это ваш телефон звонит? Да пожалуйста, нас
это совсем не интересует.
Через четыре недели наша санитарка Бритта должна ро-
жать. Она в панике, потому что кабинет у нее в квартире —
это все еще кабинет, а не детская.
[179]
ИЛ 2/2021
Все, последний рывок по холлу — и мы сможем дышать,
нам слишком долго приходилось задерживать дыхание. Что?
Нет, в коляску вы меня не затолкаете. Нет. Один раз Ангела
провезла меня по скрипящему коридору и протиснулась со
мной через входную дверь на улицу, прежде чем я успел что-
нибудь возразить. Она взяла быстрый темп — меня трясло,
как мешок картошки, — завернула за угол, а как только Брун-
надернштрассе чуть заметно пошла в гору, силы ее оставили.
Помните, я вам говорил, что не могу представить себе ни од-
ной черты характера, которую мой сын от меня унаследовал.
А Ангела с лукавой улыбкой заметила:
— Я папке всегда говорю, что он маме точно так же моро-
чит голову своей болтовней, как ты — Эмили.
Видите, ворсистый ковер топорщится и блокирует вход.
Можете теперь выпустить мою руку, Касым, спасибо боль-
шое. Ни ветерка. Ни одна бабочка от курса не отклонится. Но
кто знает. После такой погоды обычно начинается ураган.
Переполняются все сточные колодцы, вода уносит здание
парламента, и политикам приходит в голову мысль отказать-
ся от занятий политикой и начать работать — впрочем, я не
припомню случая, у которого были бы столь ужасающие по-
следствия. Да, конечно, здесь уже можно курить. Не стесняй-
тесь. Только не кидайте окурки в крапиву. Но я не хочу вас за-
держивать, вы уже подумали над моим предложением?
Сходите со мной на прогулку? Правда? Куда говорите? К ре-
ке? С удовольствием! К реке! Ваша лодка случайно не побли-
зости?
Я рассказал вам о себе, а теперь — ваша очередь. Да всё!
Как так сложилось, что вы здесь, надолго ли вы у нас, зани-
маетесь ли вы греблей в клубе или сами по себе. Пару замеча-
ний о человеческом существовании, о том, что такое быть сы-
ном, иметь отца. И, конечно, о том, женаты ли вы, обручены
ли, есть ли у вас подруга. Кому вы по вечерам рассказываете,
как прошел день? Вы празднуете религиозные праздники да-
же в том случае, если потом не предусмотрено угощение? С
кем вы общаетесь из тех людей, с которыми больше никто,
кроме вас, не рискует иметь дело? Вы также можете ответить
на вопросы, которые вам не задавали, я так каждый день по-
ступаю. Может быть, но если я слишком любопытен, то вы —
слишком неуступчивы. Что мы, весь вечер здесь будем сто-
ять? Выкладывайте! Нет, не пытайтесь сменить тему. Я не
сдвинусь с места, пока вы не поделитесь со мной отрывками
истории своей жизни! Или я опять зайду внутрь и буду голы-
шом танцевать в лифте, пока другие будут пытаться как мож-
но быстрее убежать. Тогда меня поместят в сумасшедший дом
Кристоф Симон. Прогулки Цбиндена
[180]
ИЛ 2/2021
для старых маразматиков, и вы обо мне больше никогда не ус-
лышите. Что? Как правильно ходить на прогулки? Вы хотите
знать, как правильно ходить на прогулки? Касым, вы меня на
лестнице вообще слушали? Чем вы вообще тут рядом со мной
занимаетесь? Я бы сказал: когда достигнута одна цель пути и
еще не поставлена новая, возникает ведь некоторая лакуна,
да? Вот и продлите эту лакуну. Это и будет прогулка.
Ой-ой-ой, смотрите, Ганди залез на каштан. Нет, я думаю,
пока он там, наверху, ничего не случится. Правда, он, кажет-
ся, подумывает, не перепрыгнуть ли ему в комнату к госпоже
Виттенбах. Это была дождевая капля? Да нет, прошу вас, к ре-
ке — это замечательно! Можем перейти по мостику Шёнауш-
тег и попросить у туристов с кемпинга в Айхенхольце напро-
кат резиновую лодку. Грести будете вы, если не возражаете.
Мне хочется видеть вас счастливым. Раз уж вы доставляете
мне такую радость и идете со мной! Касым, вы — ангел!
Он каждое воскресенье с ней возится. То с подножкой что-то не
так, то со слейдом проблема, то с уключиной. Боюсь, ему подсу-
нули какую-то бракованную лодку. Да нет же! Я не говорил, что
хочу его изменить! Что ты мне приписываешь! Конечно, пусть
занимается греблей!Я просто хочу, чтобы, когда я иду с ним, мне
можно было не участвовать в забегах на скорость, это все-таки
другое. Мы сломя голову промчались между припаркованных ма-
шин прямо на Бруннадернштрассе, из-за чего люди в обществен-
ном транспорте и частных авто посылали нам наполовину воз-
мущенные, наполовину озабоченные взгляды. Я умолял забытых
богов послать мне быстроту передвижения. Мне не раз приходи-
лось просить:
- Послушайте, Касым, давайте не будем бежать, не важно,
преследует нас этот пес или нет.
Да нет, большой и злой. Из тех, что набрасываются на сол-
дат альтернативной службы, которые смотрят им в глаза.
Эмили, слушай. В Эльфенау нам наконец-то удалось оторваться
от этого пса, и я попросил Касыма остановиться и передох-
нуть. Мы стояли около телефонной будки, и знаешь, что я поду-
мал? Я подумал: если я умру или потеряю рассудок, не успев пере-
говорить с Маркусом, я буду об этом очень жалеть. Чего ты
ждешь, Лукас Цбинден ? - подбадривал я себя. Ты что, в самый
последний момент хочешь высказать ему, что ты по отноше-
нию к нему чувствуешь ? Тут обманываться не стоит. О чем че-
ловек не говорит, полный сил, о том он тем более не заговорит,
будучи прикован к постели и полностью беспомощен.
Я набрался храбрости и позвонил нашему сыну. После того
как я перекинулся парой слов с Вереной, к аппарату подошел
[181]
ИЛ 2/2021
Маркус, и с колотящимся сердцем - мне было непонятно, чего я
боюсь, - я произнес:
- Хотел тебе сказать, что я тебя люблю.
На другом конце провода воцарилось молчание, потом труб-
ку положили на стол, и мне стали слышны голоса на заднем пла-
не. К телефону опять подошла наша невестка и с тревогой спро-
сила:
-	Что ты ему сказал ?
-	Я сказал, что я его люблю. Я ему еще никогда этого не гово-
рил и поэтому подумал, что ему, наверное, будет приятно это уз-
нать.
Она ответила:
-	Маркус сидит рядом со мной и пытается сдержать слезы.
Ия подумал, что, быть может, нам еще удастся начать все
сначала, по-другому, чем раньше. Мы же не деревяшка, не правда
ли ? Шаг из вечно повторяющегося круговорота, шаг внутрь те-
чения, - этот шаг мы в состоянии сделать сами.
Тебе тоже кажется, что все начинают постепенно гото-
виться к ужину ? Весь дом пытается принюхаться и отгадать,
что будет на горячее. Ты знаешь, некоторые ситуации очень
сильно на меня давят. Я плохо сплю, потому что очень по тебе
тоскую. Тогда я делаю шаг вперед и рассказываю кому-нибудь о
тебе, распространяюсь про твои замечательные качества, вос-
хищаюсь тем, как совершенна жизнь рядом с тобой. Это можно
сделать всегда, даже если больше ничего сделать нельзя. Шезлон-
ги достанутся нам, Эмили.
[182]
ИЛ 2/2021
Из классики XX века
Теннесси Уильямс
Темкая комната
Рассказ
Перевод с английского Гиль Сон И
А ваш муж, миссис Лукка, как долго он уже без ра-
боты?
— Бог его знает, как долго.
— Мне нужен точный ответ, будьте так любезны.
— Должно быть, с тысяча девятьсот тридцатого, а может,
и раньше. Муж, это самое, сократили его, потому что с голо-
вой стало плохо. Забывал все.
— С того времени он не работает?
— Да. Так и болеет. С головой у него плохо.
— А ваши сыновья?
— Сыновья? Фрэнк и Тони уехали. Фрэнк вроде бы в Чика-
го. Точно не знаю. А от Тони и так проку не было никакого.
Остальные двое, Сильва и Лучо, в школу еще ходят.
— В среднюю школу?
— В школу еще ходят.
Половая щетка миссис Лукки вдруг с удивительной быст-
ротой заходила под голым кухонным столом. Вымела свинцо-
вую ложку, какие-то бумажки и кусок бечевки. Она подняла
ложку и положила на стол.
DARK ROOM: Copyright © 1941, 1948, 1967, 2006, 2007, 2011 by The
University of the South
© Гиль Сон И. Перевод, 2021
[183]
ИЛ 2/2021
— Ясно, — сказала мисс Морган. — И у вас есть дочь?
— Девочка одна, да.
— Она работает?
— Не-е, не работает.
— Ее имя и возраст, пожалуйста.
— Имя — Тина. Возраст, сколько же ей? Она прямо перед
Сильвой. Сильве пятнадцать.
— Значит, ей около шестнадцати, как я полагаю?
— Шестнадцать.
— Ясно. Я бы хотела поговорить с вашей дочерью, миссис
Лукка.
— Поговорить с ней?
— Да. Где она?
— Там, — сказала миссис Лукка, показывая на закрытую
дверь.
Социальный работник встала.
— Можно к ней?
— Нет, не ходите туда. Ей такое не нравится.
Мисс Морган застыла на месте.
— Не нравится такое? Почему же? Ей плохо?
— Да не знаю, чего это такое с ней, — сказала миссис Лу-
ка. — Не хочет она, чтоб заходили к ней в комнату и свет не
любит чтоб включали.
Щетка добралась до плиты и достала из-под нее ручку от
разбитой чашки. Миссис Лукка закряхтела, когда наклони-
лась за ней. Осколок она бросила в ящик для угля.
— Что с ней случилось, миссис Лукка?
— С кем? С Тиной? Не знаю даже.
— Вот как! Давно это с ней?
— Бог его знает, давно ли.
— Будьте любезны, миссис Лукка, постарайтесь отвечать точ-
но. Если вы будете увиливать, это никоим образом не поможет
делу.
Миссис Лукка слегка озадачилась.
— Давно ли она в той комнате? — снова спросила мисс
Морган.
— Давно? Месяцев шесть, наверное.
— Шесть месяцев? Вы уверены?
— Где-то около Нового года началось у нее, все эти странно-
сти. Он в тот вечер не пришел. В первый раз за все время не
пришел, вечером, и было это под Новый год. Она позвонила
ему домой, а его мамаша сказала, что нет его дома и чтоб не зво-
нила ему больше. Сказала, что он женится на какой-то еврей-
ской девушке.
- Он? Кто — он?
Теннесси Уильямс. Темная комната
[184]
ИЛ 2/2021
Из классики XX века
— Парень, с которым она долго встречалась. Еврей. Сол
его зовут.
— Она из-за этого стала так себя вести?
— Может, и так. Не знаю даже. Она трубку положила, за-
шла на кухню и воды подогрела. Сказала, живот болит.
— Вот как?
— Не знаю даже. Может, и так. Только она спать пошла и
больше не вставала.
Щетка миссис Лукки робко кружила вокруг стула, на кото-
ром сидела социальный работник. Мисс Морган быстро под-
жала ноги с брезгливостью кошки, ступающей мимо лужиц
пролитой воды. Испачканные сажей щетинки бесцельно пе-
реместились в другой угол комнаты.
— Вы хотите сказать, что с того времени она закрылась в
комнате и не выходит?
- Ну да.
— И давно так?
— С Нового года.
— Шесть месяцев?
- Ну да.
— Она выходит хотя бы?
— Выходит, когда в туалет надо. Тогда выходит, но только
так и выходит.
— Что же она там делает, в комнате?
— Не знаю даже. Лежит просто в темноте и не выходит. Ино-
гда шум поднимает, плачет, и все такое. Соседи сверху жалуются
иногда. Но обычно не говорит ничего. Лежит просто в кровати.
— Она ест?
— Да, ест. Иногда.
— Иногда? Вы хотите сказать, что она не получает регуляр-
ного питания?
— Не получает. Только то, что он ей приносит.
- Он?О ком вы, миссис Лукка?
— Сол.
-Сол?
— Ну да, Сол. Парень, с которым она долго встречалась.
— Он что, приходит?
— Ну да, приходит иногда.
— Вы же сказали, что он женился на какой-то там еврей-
ской девушке?
— Женился. На той еврейской девушке и женился, какую
родители хотели.
— И он все равно приходит к вашей дочери?
— Ну да, приходит повидаться. Только его она к себе и
впускает.
[185]
ИЛ 2/2021
— Он туда заходит? В комнату? К девушке?
- Ну да.
— Знает ли она, что он женат на другой?
— Даже не знаю, что она там знает. Не могу сказать. Она ж
не говорит ничего.
— Но она впускает его, и он может с ней говорить?
— Впускать-то впускает, но только он ничего не говорит.
— Не разговаривает с ней? Что же он тогда делает, миссис
Лукка?
— Не знаю даже. Там же темно. Не могу сказать. Никто ни-
чего не говорит. Он просто заходит туда, побудет и выходит.
— Получается, вы, миссис Лукка, позволяете этому мужчи-
не входить к ней в комнату, к вашей дочери, притом что она
в таком состоянии?
— Ну да. Ей-то нравится, когда он заходит. Это ее успокаи-
вает, хоть и ненадолго. Если он не приходит, ужас что она вы-
творяет. Соседи сверху даже жалуются иногда. А когда он
приходит, ей получше становится. Затихает. Он всегда ей по-
есть приносит, и она все, что ни принесет, все ест.
Широким кругом щетка собрала мусор кучкой в углу.
— И на том спасибо, — продолжила миссис Лукка. — Нам-
то самим мало. Только на пособие и живем, а оно не то чтоб
большое. Бывает, нечего даже...
— Мам, можно мне пятнадцать центов?
Сильва или Лучо, один из мальчиков, просунул голову с
улицы в открытое окно, он стоял на пожарной лестнице. Нос
у него был в крови.
— Дай пятнадцать центов, мам. Я тут с Джипом поспорил,
что он меня не поколотит, а он мне так навалял, да еще гово-
рит, что отделает похуже, если денег не принесу!
— Да замолчи ты, — сказала миссис Лукка.
Мальчонка удивленно посмотрел на мисс Морган и стал с
грохотом спускаться по пожарной лестнице. С улицы послы-
шался визг и топот мальчишек.
Мисс Морган даже не взглянула в ту сторону. Она не заме-
тила, что их перебили.
— Полагаю, вы понимаете, миссис Лукка, что вас могут
привлечь к ответственности!
— За что?
Между ними повисла пустая звенящая пауза.
— Неважно. Как долго все это продолжается?
— Что — все?
— Между этим мужчиной и вашей дочерью?
— Тина? Сол? Не знаю даже. Бог его знает, как долго?
— Это не ответ, миссис Лукка.
Теннесси Уильямс. Темная комната
[186]
ИЛ 2/2021
Из классики XX века
— Хотите знать, как долго они с Солом встречались? Да
чуть ли не с начала школы, когда ей было одиннадцать.
— Я имею в виду, как долго уже этот мужчина приходит к
ней вот так в комнату?
Щетка раздраженно дернулась и запетляла дальше широ-
кими взмахами по пустому полу кухни.
— Месяцев, наверное, пять-шесть. Не знаю даже.
— И вы с мужем, миссис Лукка, ни вы, ни он не удосужи-
лись этому воспрепятствовать.
Миссис Лукка молча смотрела на шуршащие щетинки метлы.
— Ваш муж, миссис Лукка, ничего не предпринял, чтобы
не пускать этого мужчину?
— Муж болеет давно. — Миссис Лукка устало показала паль-
цем на лоб. — Не соображает ничего. А я, что я могу? Мне ра-
ботать надо. Как получается, так и живем. Не наша в том ви-
на. Воля Божья. Больше и сказать-то тут нечего, мисс Морган.
— Ясно, миссис Лукка.
Голос такой — в воздухе словно белым мелом черту подве-
ли. Миссис Лукка перестала мести и ждала. Она знала, что ей
вот-вот объявят приговор. В ожидании таких слов она без ви-
димого напряжения вся собралась.
— Миссис Лукка, девушку придется увезти.
— Тину? Ей это не понравится.
— Боюсь, в этом мы не можем с ней советоваться. И с вами
тоже, миссис Лукка.
— Вряд ли она захочет куда-то уезжать. Вы не знаете Тину.
Упрямая такая. Орет всякое ужасное, когда ее пытаются за-
ставить делать то, чего она не хочет. Орет, пинается, кусает-
ся, — не подойти к ней.
— Ей придется поехать.
— Дай бог, поедет. Дай-то бог, поедет. Негоже ей лежать
там все время в темноте. И мальчикам вредно.
— Мальчикам?
— Ну да, Сильве и Лучо. Негоже им, она лежит там вся го-
лая.
— Голая!
— Ну да. И клочка одежды на себе не оставляет.
Блокнот выразительно захлопнулся. Мисс Морган закру-
тила колпачок на перьевой ручке.
— Ее заберут утром и возьмут под длительное наблюдение.
— Дай бог, пойдет, но вряд ли, если только он ее не забе-
рет.
— Он? О ком вы?
— Сол.
-Сол?
[187]
ИЛ 2/2021
— Ну да, парень, с которым она долго встречалась.
— Ясно! Понятно!
Щетка миссис Лукки снова медленно зашевелилась, туда-
сюда, безо всякой особой надобности. Под испачканными са-
жей щетинками зашуршала засохшая луковая шелуха. Туда-
сюда. Скрипнули отсыревшие доски.
Десятиминутная остановка
Рассказ
Перевод с английского Андрея Голышева
ЧЕЛОВЕКА, к которому он приехал в Чикаго, не было
на месте.
— Он отправился в круиз по озерам, — сказала секре-
тарша. — Вернется только в конце месяца.
Люку не верилось, что он на самом деле уехал.
— Но я писал ему, что приеду, и он обещал встретиться со
мной. Это крайне важно. Безумно важно. Это насчет работы.
Понимаете, он знает моего двоюродного брата, а мой брат...
— Он должен вернуться двадцать третьего числа, — пре-
рвала его девушка. — Тогда и приходите.
Она решительно отвернулась к машинке, будто дверь пе-
ред ним захлопнула.
Он рассердился и не смог смолчать.
— За кого этот ваш начальник меня принимает? У меня не
хватит денег мотаться за ним по всей стране. Потратил чуть
не последние сбережения, чтобы сюда добраться, а теперь,
бог знает...
Она схватила телефонную трубку.
— Мне позвать охранника или сами уйдете?
TEN MINUTES STOP: Copyright © 1939, 1945, 1946, 1947, 1948, 1950, 1952,
1953, 1954, 1964, 1966, 1967, 1969, 1971, 1973, 1974, 1977, 1978, 1980, 1982
©Андрей Голышев. Перевод, 2021
Теннесси Уильямс. Десятиминутная остановка
[188]
ИЛ 2/2021
Из классики XX века
Вечером он сел на автобус обратно до Мемфиса. Взял напро-
кат подушку за пятнадцать центов — мысль об очередной бес-
сонной ночи ужасала его. Он не узнавал себя. Казалось, что
нить его судьбы оборвалась и он продолжает двигаться впе-
ред, а позади одна пустота.
Автобус грузился долго. Чувствуя, что вот-вот запаникует,
он сжал подушку под мышкой, бросился из “Блюфлайера” в
магазинчик на станции и купил пинту виски. Вернулся с завер-
нутой в подушку бутылкой, надеясь, что по пути домой не про-
голодается. У него осталось тридцать центов. Он сел на заднее
сиденье. Оно тянулось от стенки до стенки, так что если ни-
кто не сядет рядом, он сможет прилечь. Но вошел молодой
негр и сел рядом. Потом женщина с ребенком — итальянцы, —
и, судя по запаху от коробок, которые она разложила на сво-
бодном месте, они путешествовали через всю страну. Пахло
размякшими бананами и немытыми пеленками. Не продох-
нуть — а автобус все стоял на месте. Молодой негр посмотрел
на него и улыбнулся. Он попробовал улыбнуться в ответ, но гу-
бы онемели. Это встревожило его еще больше. Уже улыбнуть-
ся не в состоянии!
Он демонстративно достал бутылку из подушки и отпил.
— Везет! — пробормотал негр, закатив глаза к потолку.
Люк предложил ему выпить. А потом пожалел — негр ока-
зался страшно словоохотлив. Показал Люку перебинтован-
ные костяшки. Нокаутировал вчера одного белого в четвер-
том раунде.
— Не то что Джо Луис, — заметил Люк.
В ответ негр завел речь, и конца не предвиделось.
— Далеко едешь? — вставил Люк.
— В Шампейн. Я там живу.
— Далеко это?
— Миль сто пятьдесят будет.
Вот тогда, подумал Люк, может и посплю.
Но задремал он, когда они еще не выехали из города. Это
был беспокойный, изматывающий сон. Он просыпался каж-
дые пятнадцать-двадцать минут. Открывал глаза и видел за
окном сгустившиеся сумерки, а потом совсем стемнело, они
выехали из города, и мимо проносились только темные пло-
ские поля с редкими желтыми огоньками сельских домов.
Впереди бубнили голоса. Молодой негр подошел ко сну серь-
езно, как к очередному бою: он протяжно и скрипуче храпел,
размеренно терся о Люка плечом, его перебинтованные руки
болтались между ног. Люк наблюдал за ним с восхищением и
завистью. В негре было что-то великолепное, героическое.
То, что делает жизнь возможной при любых обстоятельст-
[189]
ИЛ 2/2021
вах. Вроде непоколебимого простодушия. Цельность. Нераз-
дельность. “Боксер спит”, — подумал Люк. Точно сказано. Пе-
редает все, что нужно. Люк взглянул на негра и представил
его жизнь в виде графика. Твердая черная линия настойчиво
двигается вперед без единого изгиба. А рядом — его собствен-
ная: колеблющаяся, серая. Да и линии уже не осталось. Пре-
рвалась. Потерялась в жутком, раскинувшемся вокруг про-
странстве.
Автобус тряхнуло. Ребенок проснулся и запищал, мать
убаюкивала его тихим голосом.
Люк как следует приложился к бутылке и снова задремал.
Казалось, этому не будет конца. Он не мог ни заснуть, ни
проснуться. Лучше уж совсем не спать, чем эта зыбкая полу-
дрема, обрывающийся и вновь накатывающий сон. Голова не
слушалась. Он пытался соображать. Кое-что надо обдумать до
приезда в Мемфис. Но он не мог.
Вдруг вспыхнул свет, и оказалось, что автобус остановил-
ся. Они стояли в промышленной части небольшого городка.
Негр-боксер поднялся, чтобы снять с полки чемодан. Жен-
щины с ребенком уже не было.
— Где мы? — спросонья поинтересовался Люк у улыбающе-
гося над ним негра.
— Это Шампейн, — радостно воскликнул негр, закинув че-
модан на плечо. — Мой дом, а для тебя — просто десятиминут-
ная остановка.
— Удачи, — сказал Люк.
— И тебе, парень! — пропел негр.
Дремавшие пассажиры недовольно встрепенулись. Люк
взглянул на освободившееся сиденье. Никаких коробок. С
трудом верилось в такое чудесное избавление.
Он поднялся на ноги и, пошатываясь, вылез из автобуса.
На улице оказалось куда прохладнее. В воздухе разлилась
свежесть. Должно быть, недавно прошел дождь. Да, кое-где
виднелись лужи, а по освещенным окнам кафе еще стекали
капли. Выглядело красиво: размытые огни и движущиеся фи-
гуры. Он открыл сетчатую дверь. Внутри гудели вентилято-
ры. В глубине играла радиола. Гнусавый тенор допытывался,
правду ли говорят о Дикси. Люк усмехнулся. Правда, что там
женщин порют? Но мотивчик был бодрый, заразительный.
Он слегка встряхнул Люка. В кафе было полно молодых ре-
бят. В одном углу они закатывали стеклянные шарики в лун-
ки. Другие пили пиво за эмалированным столом. Шампейн —
студенческий городок. Шампейн и Урбана. Университет Ил-
линойса. Должно быть, студенты летних курсов. Он вспом-
нил, как сам был студентом пару лет назад, и его кольнула тос-
Теннесси Уильямс. Десятиминутная остановка
[190]
ИЛ 2/2021
Из классики XX века
ка по тем временам. Он ухмыльнулся. Сел за стойку, но понял,
что ему ничего не хочется. Ну и хорошо. Тридцать центов, а
еще целый день впереди.
— Стакан молока, — тихо произнес он наконец. Вдруг смо-
гу заснуть по-настоящему — теперь-то у него в распоряжении
все сиденье.
Допив молоко, он снова вышел на улицу. Небольшую пло-
щадку рядом с кафе занимали подсвеченные рекламные щиты.
Он сел на низкую деревянную ограду и уставился на афишу гря-
дущей премьеры. “Сакраменто”, в главных ролях: Джейн Бар-
лоу и Старк Нэйвел. Темные волосы Нэйвела поблескивали,
как спина таракана. И все же на афишу было приятно смотреть.
Цвета яркие, но не кричащие. Была в ней чарующая беззабот-
ность, как в девичьих платьях на летних танцах, и она будто го-
ворила, что весь мир такой же — радостный!
Где-то в мокрой траве застрекотал сверчок.
Мимо прошла молодая пара. Он расслышал их голоса.
— Ты же знаешь, я не это хотел сказать, — тихо говорил па-
рень.
— А что ты хотел сказать? — по-детски пролепетала она. Сло-
ва будто повторяли движения тел в темноте. Женского, медлен-
но выгибающегося навстречу мужскому. Он почувствовал сла-
достную дрожь. Сжал кулак, глядя вслед женской фигуре. Белое
платье. Очертания бедер. Рука парня осторожно обвила талию.
Без спешки. Времени полно. Движение тел в темноте. Теперь
на свету. На секунду желтый свет из окна кафе озарил фигуры,
их длинные тени протянулись через сумрачную улицу, а потом
влюбленная парочка растворилась в ночи.
Он сглотнул и снова взглянул на афишу. У Джейн Барлоу
роскошная грудь. На фотографиях она всегда позировала в
платьях с глубоким вырезом. Часто можно было разглядеть
ложбинку посреди ее восхитительного бюста. И бедра пол-
ные. Покачивала она ими даже красивее, чем Эйприл Ист,
носившая слишком тугой корсет, а еще у нее была манера
смотреть на мужчину со слегка приоткрытым ртом и широко
распахнутыми глазами...
— От такой бы не отказался, — вяло заключил он.
Потом бросил думать об афише. Прислушался к стрекота-
нию сверчка. О чем он говорит сам с собой? Благовоспитан-
ные старушки ведут беседу на церковной лужайке. Или про-
фессор Эбботт рассказывает о пьесах времен Реставрации.
Читает отрывки из “Спасенной Венеции”, “Катона” или “За-
воевания Гранады”. Длинные героические речи Альмансора.
Или разглагольствующая о любви Бельведера. О любви, о
любви. Люк усмехнулся. И все эти поэты на самом деле жили.
[191]
ИЛ 2/2021
Томас Отуэй когда-то жил. И Аддисон с Драйденом1. И по
большому счету верили в то, что пишут. Или думали, что ве-
рят. Героическая трагедия, героическая любовь. А между тем
люди думали и делали то же самое, что думают и делают сей-
час. В точности то же и тем же образом. Гнусные интриги.
Постоянно иссушающие их страсть, как нарывы на продаж-
ной плоти. Отхожие места без воды. Боязнь ванн и свежего
воздуха зимой. И гнилые зубы. И кучи лошадиного навоза на
узких улочках. И поветрия, и смерти, и невежество. Низы
страдали и умирали в убожестве, пока знать оплакивала
участь милой Бельведеры. Или восхищалась остротами наду-
шенных франтов. Безмерные сентиментальность и цинизм.
Жизнь в Уайтхолле не сильно отличалась от фарсов Уичер-
ли. Фаворитка короля угрожала выкидышем, если ее первой
не прокатят в новой французской карете. Семьдесят тысяч
умерли в Лондоне от чумы. Тринадцать тысяч домов уничто-
жил всего один пожар. Все это действительно случилось, это-
му позволили случиться, богатые и бедные жили и умирали:
льстивые поэты, развратные и щеголеватые лорды, жеман-
ные, похотливые дамы, больные, безграмотные массы — все
они жили и умирали, и нельзя было ничего поделать. Сохра-
нились приятные, утомительно слащавые стишки. Героиче-
ские трагедии свято сберегли для потомков. А обо всем ужа-
сающем и мрачном в частной жизни людей скромно
умолчали, предали забвению. Что было, то прошло. Больше
не в счет. Землю теперь населяют новые люди. А земля по-
прежнему весело кружится в пространстве. Посылая радост-
ные вспышки каким-нибудь существам на Марсе!
“А самое странное, что и я здесь”, — подумал Люк. Как-то
оказался участником всего этого. Совершенно случайно. Этих
всеобъемлющих радужных переливов. Комок пены в бегущих
волнах. Я — здесь. Почему-то это совершенно невероятно. Си-
жу на низкой ограде посреди ночи. В незнакомом городе.
Смотрю на цветную афишу. Думаю о поэтах Реставрации, о
вселенной и людской несправедливости. Ни с того ни с сего.
Слушаю, как стрекочет сверчок в мокрой траве. Разве не пора-
зительно! Десять минут в незнакомом городе — это мой дом, а
1. “Спасенная Венеция, или Раскрытый заговор” (1681) — трагедия Томаса
Отуэя; “Катон” (1713) — трагедия Джозефа Аддисона; “Завоевание Гра-
нады” (1672) — пьеса Джона Драйдена; Альмансон — военачальник мусуль-
манской Испании, персонаж пьесы “Завоевание Гранады”; Бельведера —
героиня трагедии “Спасенная Венеция”; Томас Отуэй (1651—1685) — анг-
лийский поэт и драматург; Джозеф Аддисон (1672—1719) — английский пуб-
лицист, драматург, политик и поэт; Джон Драйден (1631—1700) — англий-
ский поэт, драматург и критик.
Теннесси Уильямс. Десятиминутная остановка
[192]
ИЛ 2/2021
Из классики XX века
для тебя — просто десятиминутная остановка. “Теперь я пони-
маю”, — подумал Люк. Мне тут не место. Я не вхожу в труппу.
Поэтому могу сидеть здесь и наблюдать за представлением. Да,
я и правда в нем не участвую. Меня нет среди действующих
лиц. Недостаточно темный или недостаточно светлый. Недос-
таточно — как там оно называется? Центробежной силы?
Удельного веса? Ну все, хватит...
На этом его мысли снова выдохлись, и он слышал только
сверчка в мокрой траве.
Стре-ко-чи свер-чок пака стре-ко-чет-ся.
Звучало, как нарочито дурацкий комментарий к существова-
нию. Люк улыбнулся. На самом деле сидеть тут было приятно.
Прохладный ночной воздух. Свежий запах травы после дождя.
Голоса незнакомцев и отзвуки музыки из светящегося кафе.
Весьма приятно. Но какое отношение это имеет к нему? Ника-
кого. Эти десять минут не были связаны ни с тем, что происхо-
дило до, ни с тем, что может произойти после. Потому, навер-
ное, он и наслаждался этим коротким промежутком. Как будто
ненадолго выдернут из обыкновенного течения жизни и на-
блюдает за собой со стороны или с высоты со спокойной отре-
шенностью. Что-то вроде катарсиса, как будто сильно напился.
Может, он и правда напился? Люк улыбнулся. Может, и напил-
ся. Но не как обычно. Чувства обострились, вместо того чтобы
по обыкновению расплыться.
Он улыбнулся и бодро повернулся лицом к улице. Почувство-
вал себя особенно живым, готовым на решительный поступок.
В это время из дверей кафе высыпали студенты. Вслед им
громко кричал разъяренный хозяин. Но ребята были навесе-
ле: говорили крикливыми голосами, шли сбивчивым шагом.
Один из них подошел к большому автобусу и встал прямо
на дороге, бросая ему карликовый вызов.
— Автобуш до Мемфиша! — прокричал он. — Давайте мот-
нем в Мемфиш!
— А, к черту Мемфис! — крикнул другой.
— Нет, правда, я хочу куда-нибудь смотаться! — затянул
первый, дерзость улетучилась из его голоса, превратилась в
детское нытье. — Меня доштала школа. Брошу школу и поеду
в Мемфиш!
Пассажиры автобуса выходили из кафе и возвращались на
свои места. Час был поздний, в такой час любое поведение не
покажется странным, так что уставшие путешественники
просто моргали и сонно ворчали, когда шатавшийся на пути
пьяный парень хватал их за рукав и визгливо спрашивал:
— Кто едет в Мемфиш? Я хочу знать про Мемфиш!
[193]
ИЛ 2/2021
Люк слез с ограды и подошел к парню, раскачивающемуся
в слепящем свете огромных фар.
— Я еду в Мемфис, — тихо сказал он. — Что ты хочешь
знать?
Парень вцепился в рукав Люка и взволнованно заглянул
ему в глаза.
— Как у них там? Как в пешнях поют?
Люк стряхнул руку, сдержав желание ударить его.
— Сейчас там довольно жарко, — ответил он, не повышая
голоса. — А в остальном славный город. Стоит на реке, и лю-
ди там дружелюбные. Южные провинциалы — вообще непло-
хие люди. Не стремятся постоянно друг с другом соперни-
чать. Понятия о социальной справедливости довольно
размытые. Но это неизбежно там, где две расы не могут пере-
мешаться и живут в страхе друг перед другом. Посмотри на
арабов и евреев. Такого у нас нет. На Фронт-стрит и набереж-
ной здорово, особенно в субботнее утро, когда в город съез-
жаются сельчане из трех штатов: Миссисипи, Арканзаса и
Теннесси...
Парень рассмеялся и снова уцепился за его рукав.
— Ш чего ты взял, что мне это интерешно?
— Ни с чего. Просто пытаюсь продать тебе билет.
— А как там ш ночной жизнью?
— Очень красиво по ночам, — сказал Люк. — По всей Мейн-
стрит флаги и матовые фонари. Яркие театральные вывески и...
— Да нет, я про ночную жизнь, танцы...
— Танцы? Танцы устраивают на крышах отелей “Пибоди”
и “Клэридж”. А еще там...
— А как му-узыка?
— По радио отличная. Я никогда...
— А девочки,девочки,девочки?
Двигатель автобуса взревел. Асфальт задрожал под ними.
Люк невольно повысил голос.
— Вот! Вот мой билет! — прокричал он.
Уже пять или шесть студентов толклись возле него. Он
протянул парню надорванный белый корешок.
— Вот мой билет до Мемфиса! Отдаю за два доллара! Слы-
шишь? Я заплатил за него семь. Он твой всего за два доллара...
Теперь и водитель автобуса что-то кричал. И хозяин кафе.
Дикий рев двигателя заразил всех, даже сонных пассажиров.
Они высовывались из окон, смеялись, свистели и гневно жести-
кулировали. Воздух гремел и дрожал. Казалось, сами тротуары и
уличные стены разъярены. Студенты вплотную обступили Лю-
ка, хватали его за лацкан и за рукава. От них разило пивом, лица
и глаза горели адским пламенем. Одни толкали его ко входу в ав-
Теннесси Уильямс. Десятиминутная остановка
[194]
ИЛ 2/2021
тобус, другие тянули назад. Талон выпал из его пальцев и исчез
под ногами. Люк был страшно напуган и с отчаянным усилием
вырвался. Метнулся перед ревущим мотором. Улица гремела,
ходила ходуном. Потом затихла позади. Он шлепал как будто по
колено в воде. Потом вокруг сгустилась тьма. Другая сторона
улицы. Проход между двумя домами. Безумие. Потерял голову.
Да какая разница? Ха-ха! Прижался к темной стене и дышал.
Шершавые сырые кирпичи под затылком. Прохладный ветерок
обдувал лицо. Запах мокрой травы. Прохлада. Прохладная тем-
нота. Ночь после лихорадки...
Когда он открыл глаза, автобуса уже не было. Сумятица закон-
чилась. Слабо мерцали лужи на смоляной улице. За потными,
в бусинах капель окнами ярко освещенного кафе двигались
расплывчатые фигуры. Слабо доносилась музыка. Старая ме-
лодия. “Звездная пыль”. Как приятно ее услышать. Манящая
картина. Симфоническая завершенность, которую не часто
встретишь в жизни. Картина Тернера. Могла бы называться
“Дождливый ноктюрн”...
* * *
Он опять перешел улицу и двинулся напрямик к рекламному
щиту через мокрую по колено траву. Блестящая голова Стар-
ка Нэйвела росла, пока он шел. Лицо был очерчено лиловой
краской. Усы торчали, как у кота.
— Мяяяу, — с издевкой протянул он, подходя ближе.
Волосы у Джейн Барлоу были желтые. Губы — багровые
мазки. Она улыбалась Нэйвелу приоткрытым ртом. Ждала по-
целуя. Картина называлась “Сакраменто”. Что за Сакрамен-
то? Город на Западном побережье...
“Нет, правда, я хочу куда-нибудь смотаться!” Вот что сказал
пьяный парень. Какая разница куда? В Мемфис или в Чикаго.
Или в Шампейн в Иллинойсе. Чужой город посреди ночи,
где в мокрой траве стрекотал сверчок и лампочки освещали
афишу скорой премьеры. Какая разница где? Любое место,
покрытое ночью, годилось для того, чтобы лечь и уснуть.
Он подошел вплотную к афише, уперся в нее ладонями,
поцеловал лиловый мазок на шее Джейн Барлоу и громко по-
слал Старка Нэйвела; потом разлегся в высокой траве где-то
недалеко от стрекочущего сверчка, отвернулся от подсвечен-
ной афиши и забылся крепким, блаженным сном.
[195]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
Михаил Горелик
Женщина в саду
Der Sommer war sehr gross.
Лет десять назад мой балтиморский друг, поэт и переводчик Бо-
рис Кокотов, предложил мне написать полторы странички пре-
дисловия-послесловия к только что переведенной им книге Луи-
зы Глюк “Дикий Ирис” (Louise Gluck “Wild Iris”, 1992). Имя
Луизы Глюк ничего мне не говорило. Я прочел: захватывающий
текст, красота и трагизм жизни, большая печаль, депрессия, ли-
кующая радость, внеконфессиональная мистика без повышен-
ных букв, тонкий психологизм, очень, очень женская книга — и
написал размышления, по объему сопоставимые с поэмой.
Книга вышла в 2012 году в издательстве “Водолей” (изда-
тельство Евгения Витковского) тиражом 300 экземпляров. С
изящным и точным образом на обложке. В профессиональ-
ном мире была отмечена: перевод Бориса Кокотова номини-
рован в длинный список премии “Мастер 2012 года” Гильдии
“Мастера литературного перевода”. За пределами узкого про-
фессионального круга, как и следовало ожидать, никто не об-
ратил внимания: автор неизвестен, переводчик неизвестен,
автор послесловия неизвестен, рекламы нет, отзывов нет, в
магазине в 64-м шкафу на 37-й полке в восьмом ряду — кто ее
купит? да кто ее вообще заметит?
Луиза Глюк была к этому времени одним из самых извест-
ных американских поэтов, автором многих книг, лауреатом
всевозможных премий, за “Дикий Ирис” получила Пулитце-
ровскую премию, была удостоена премии Уильяма Карлоса
Уильямса Американского поэтического общества. Кто это
знал в России? Кто ее читал? Кроме специалистов по амери-
канской поэзии и особо вовлеченных читателей. С той поры
Луиза Глюк много чего написала, но “Дикий Ирис” остается
одной из лучших ее книг, возможно лучшей.
Ныне прожектора Нобелевской премии осветили книгу и
ее автора.
Предлагаемое эссе представляет собой журнальную адап-
тацию книжного текста. Объем раза в два уменьшен, текст,
хотя и несущественно, переработан.
© Михаил Горелик, 2021
[196]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
Если не указано иное, цитаты — в переводе Бориса Кокотова.
Я благодарю Владимира Авербуха, Ксению Атарову и Бо-
риса Кокотова. Их замечания позволили улучшить текст и из-
бежать ошибок. Владимир Авербух, увы, покинул наш мир, но
моя благодарность пребывает.
Полифоническая поэма
Без повествователя
Женщина в саду. Монологи женщины, монологи Бога, моноло-
ги цветов. 54 монолога. Каждый голос субъективен. Бога — то-
же. Точка зрения, в зависимости от субъекта монолога, посто-
янно меняется. В том числе пространственно. Взгляд цветов —
снизу. Взгляд Бога — обыкновенно, хотя и не всегда, ведь он не
стеснен ограничениями — как бы сверху. Женщина смотрит и
вверх, и вниз. С точки зрения Бога, мала; с точки зрения цве-
тов, велика — даже огромна, сама некое божество.
“Веса” голосов отсутствуют. В каком-то смысле равноцен-
ны, белая роза не меньше Бога: с одной стороны, одна из мно-
гих, с другой стороны, то короткое время, когда произносит
свой монолог, — главное действующее лицо.
Одни только монологи: объективный (авторский, повест-
вовательный) взгляд и голос принципиально отсутствует. Ни-
какой попытки описать происходящее со стороны. Мы знаем
о персонажах поэмы только из их собственных монологов и
монологов их соседей по саду. Бог тоже сосед. Никакой по-
пытки гармонизации многоголосия, последнее, подводящее
итог, слово отсутствует. Да и кто бы мог сказать его? Бог? Его
правда столь же субъективна. Чтобы исключить соблазн гар-
монизирующей герменевтики, первое и последнее слово дано
не Богу, даже не женщине — цветам, причем разным цветам —
с разными голосами. Гармонизация, конечно же, существует,
но только в сфере эстетики и эмоций — не дискурса.
При поверхностном чтении может сложиться впечатле-
ние театра абсурда. Каждый персонаж пользуется случаем
сказать свою правду, раскрыть свою душу, совершенно не ин-
тересуясь, что на душе у соседа. Ни малейшей заинтересован-
ности в собеседнике. Дайте сказать мне. Я скажу важное. Ме-
ня волнует вот что. Монологи не складываются в разговор.
Полифоничность налицо — диалогичности не видно (не
слышно). Нет реакции. Женщина и Бог зачастую произносят
несколько монологов подряд — как бы демонстративно не до-
жидаясь ответа.
[197]
ИЛ 2/2021
Явной и непосредственной реакции действительно почти
никогда нет, но это не значит, что ее вообще нет. Ответы порой
идут не от тех, кому заданы вопросы. Одни и те же темы в раз-
личных аранжировках звучат в разных монологах. Есть сложная
музыкальная перекличка. Есть напряженность, столкновения,
развитие сюжета, лишенного единого повествователя.
Переплетение голосов
Сцилла, фиалки — голоса отчетливы и индивидуальны: их невоз-
можно спутать друг с другом. Однако есть множество примеров,
когда голоса переплетаются, их трудно различить. Голос жен-
щины звучит в монологах цветов, достигая кульминации в завер-
шающих поэму “Белых лилиях”. В последней вечерне вопрос: как
я “могу цвести без надежды на выживание?” “Белая роза”: “Объ-
ясни мне мою жизнь, не подающая [ий? — М. Г.] знака <...> Я не
могу, как ты, раствориться в молчании” — роза обращается к
женщине? к Богу? или это женщина обращается к Богу? или обе?
Порой требуются усилия, чтобы понять, кто произносит
монолог: Бог или женщина. Например, “Любовь при лунном
свете”. Или “Сад”. Бог смотрит на женщину и ее мужа? Или это
воспоминание женщины? Есть вопросы, на которые каждый
читатель даст свой ответ. Или не даст, приняв эстетику неоп-
ределенности. В дальнейшем я уверенно распределяю моноло-
ги, в том числе и эти, по персонажам, но это не значит, что дру-
гие читатели обязаны со мной соглашаться.
Хронотоп
Пространство
Пространство — сад с окружающими его полями и холмами.
Пространство косвенно локализуется как умеренно север-
ное: со снегом, березами, подснежниками, заморозками, ве-
сенним воскресением и осенним умиранием природы, с заве-
домо обреченной попыткой вырастить смоковницу в
неподходящем месте — а вдруг? Пространство, демонстратив-
но не соотносящееся с географической картой. Некоторое
царство — в некотором, неизвестно где находящемся, никак
не взаимодействующем с внешним миром, ничуть не нуждаю-
щемся в нем, выделенном из него, месте. Вообще — ничто не
говорит о его (внешнего мира) существовании. Сад с окрест-
ностями — как весь мир. Вполне самодостаточен.
Михаил Горелик. Женщина в саду
[198]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
Ну как же не соотносится, как же не говорит? — а Вермонт,
возникающий на миг в одной из вечерен? Ну да, Вермонт, - но
ведь здесь это не конкретное место, имеющее политический,
экономический, исторический, культурный контекст, тысячью
нитей связанное с окружающим его большим миром, но некая
мифологическая страна со скоротечным летом. Женщина в
сердцах говорит: совсем без лета, — но это уже определенно пе-
ребор.
Вспоминаются мельком Сицилия, Мексика, Калифорния —
страны, где, в отличие от Вермонта, с летом все в полном по-
рядке и смоковницы растут себе безо всяких проблем. Вспоми-
нается Прескайл, которому посвящено отдельное стихотворе-
ние. Но они как бы по ту сторону замкнутого пространства,
самостоятельные вселенные. Ну да, где-то еще есть жизнь, но
только туда лететь не долететь. Как бы и есть, но как бы и нет.
Сад — мистическое место: копия рая (вторая утреня). Так
понимает это женщина. Но об этом говорит и Бог: “...единым
жестом я укоренил вас во времени и в раю” (“Жатва”). “И взял
Господь Бог человека и поместил его в сад Едемский, чтобы
возделывать его и хранить его”1 (Быт. 2:15). Что женщина со
тщанием и любовью делает. Но она гадает о смысле.
Копия небесного сада, по красоте не уступающая оригина-
лу, все-таки очень отличается от него — и не только вопросом
о смысле: место это полно печали, предчувствия смерти, тос-
ки по Богу, который, хотя и возникает время от времени, но
постоянно исчезает из жизни женщины, причиняя ей боль.
Время
Одно большое, с размытыми границами, лето: от ранней, со
снегопадом, весны до поздней, с первыми заморозками, осени.
Огромное лето, вбирающее в себя целую жизнь: от весны
к осени, от рождения (воскресения) до умирания.
И в то же время как бы один большой день: от утра к вечеру.
Утром — утреня, вечером — вечерня.
Структура
Поэма неявно, но все-таки определенно, двучастна, структура
ее задана структурой времени: первая часть (весенняя, утрен-
няя) — до середины лета (дня), вторая (осенняя, вечерняя) —
после. “Середина лета” — своего рода линия сгиба, некая черта,
1. Все цитаты из Библии даются по Синодальному переводу.
[199]
ИЛ 2/2021
разделяющая текст на две равные по содержанию и примерно
равные по объему части. Вторая часть на пять стихотворений
меньше: ход времени ближе к осени убыстряется. Стихотворе-
ния обеих частей как бы отражаются друг в друге: утрени в ве-
чернях, “Улетающий ветер” — в “Улетающем свете”, “Конец зи-
мы” — в “Конце лета”, “Ясное утро” — в “Закате”. Короткий ряд
не исчерпывает соответствий: это лишь бросающиеся в глаза,
намеренно акцентированные автором в названиях.
“Улетающий ветер” и “Улетающий свет” делят текст на чет-
верти (примерно). Названия совпадают не только первым сло-
вом. Есть еще звуковая перекличка вторых слов: “вет” и “свет”,
отображающая игру фонетических совпадений в оригинале: в
поэтических текстах wind может читаться как [waind]. Две стро-
ки рифмуются и оказываются фонетически почти неразличимы:
Retreating wind.
Retreating light.
Словаръ
Стилистическая простота. Простые предложения, простой
словарь. Высокая лексика, архаизмы и просторечия отсутству-
ют. Принципиальные исключения — утреня и вечерня (по всему
тексту); на другом полюсе (единократно) — “идиотка” (“Сцил-
ла”). И то, и другое намеренно контрастно. Изредка попадают-
ся книжные слова. Слова повторяются порой в непосредствен-
ной близости друг от друга много чаще, чем это дозволено
усредненным литературным этикетом — правда, только в рус-
ском, а не в английском.
Это добавляет трудностей переводчику: создать простыми
словами и предложениями русский текст, по эмоциональной
насыщенности и выразительности эквивалентный оригиналу.
Борис Кокотов переводит idiot как “тупица”. Мне кажется,
“идиотка” энергичней, грубей, размашистей — контекстуаль-
но аутентичной. Мне представляется так, ему — иначе.
Цветы
Монологи цветов: названия и место в книге
Монологи цветов названы именами цветов — в отличие от мо-
нологов женщины и Бога, где априорная идентификация по-
рой затруднена, монологи цветов заранее маркированы, их
легко идентифицировать и до чтения.
Женщина постоянно в саду, многие монологи цветов обра-
щены к ней в тот момент, когда она на них смотрит, когда скло-
Михаил Горелик. Женщина в саду
[200]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
няется над ними, их речь, часто в неявном виде, предполагает
ее присутствие, женщина знает каждый цветок в лицо, знает
имена (и латинскую номенклатуру, и народные названия) садо-
вых и полевых цветов и сорняков, как если бы они были ее
родственники, друзья, добрые, а если и недобрые, все равно
хорошо известные знакомые — такие, с которыми ежедневно и
не раз встречаешься, с которыми беседуешь, о которых дума-
ешь, которые перед глазами даже тогда, когда на них и не смот-
ришь. Монологи цветов — словесный эквивалент их души и в
то же время словесное выражение их физического облика (бе-
лая роза: “тело служит мне голосом”). В большей мере, чем у
людей, надо полагать.
Вот ведьмина трава. В русской народной номенклатуре
так именуются несколько разных, непохожих друг на друга,
растений. Какое из них имела в виду Луиза Глюк? И что есть
клеверный знак благословения? Существует более пяти сотен
видов ипомей. О произносящей свой скорбный монолог ипо-
мее мы узнаем, что она многолетняя и цветет небесно-голубы-
ми цветами. Но знаменитая голубая ипомея — она ведь как
будто однолетка? Кто бы объяснил? Как понять текст, не
представляя образ?
Положим, про знак благословения Кокотов в примечани-
ях поясняет: “Редко встречающийся клевер с четырьмя ли-
стьями, вместо обычных трех. Согласно народному поверью,
приносит счастье нашедшему”.
Скорее, не листьями — листиками. Надо будет обратить вни-
мание при прополке. Загадка голубой ипомеи остается неразга-
данной. Я про себя говорю — возможно, вы знаете.
Число монологов цветов — восемнадцать: ровно треть всех
монологов книги — сколько им по справедливости и положено
в треугольнике цветы—женщина—Бог, если только считать
цветы равноправным коллективным участником и исходить из
того, что справедливость измеряется количественно.
Монологи цветов распределены по тексту крайне нерав-
номерно: до июльской линии сгиба (“Середина лета”) их две-
надцать, после — только шесть. Разница в два раза. Ближе к
финалу цветы уступают место Богу и женщине. Зато из четы-
рех последних монологов книги — три за цветами. И самый
последний, кода поэмы — “Белые лилии”. Последнее слово
оказывается, во всяком случае формально, словом цветов.
“Красный мак ”
Poppy в английском не только название цветка, но и женское
имя. Несовпадение рода в русском и английском в этом стихо-
[201]
ИЛ 2/2021
творении особенно разительно: чувства, восприятие жизни, все
здесь с первой до последней строчки акцентированно женское.
Инверсия рода приводит к искажению смысла. Стихотворение
наполнено мистической эротикой, в голосе цветка звучит голос
женщины. Она страстно взывает снизу — он приходит сверху.
Она раскрывается навстречу ему и гибнет, потому что огненная
страсть по природе своей губительна, но женщина иной судьбы
и не желает. Раскрываясь, она обнаруживает в себе “огонь, по-
добный его присутствию”, -описание мистического опыта. Она
готова заплатить за этот опыт жизнью. Опыт того стоит.
Гендерная трансфигурация приводит к появлению гомо-
эротики, оригиналом очевидным образом не предусмотренная.
В ту же филологическую (филолого-флористическую) ловушку
угодил в свое время Лермонтов: в знаменитом переложении
Гейне der Fichtenbaum, превратившись в сосну, изменил пол,
равно как и характер своей любви к пальме. Переводчик “Дико-
го Ириса” (“Дикой Айрис”) оказывается в хорошей компании.
“Красный мак” начинается словами:
Великая вещь -
не иметь ума.
Чувства, о да,
я ими наделена <...>
Наделена — не наделен, как в переводе Бориса Кокотова.
Не иметь ума (mind) — можно понять по-разному.
Во-первых, в самом прямом, буквальном смысле: чисто
анатомически соответствующий орган отсутствует. Для тако-
го понимания есть текстуальные основания. Она же сама го-
ворит: для сердца аналог во внутреннем пространстве лепест-
ков предусмотрен — об уме ничего подобного не сказано.
Во-вторых, понять можно так, что mind — это рассудок,
здравый смысл, который никогда бы не допустил подобного са-
моубийственного раскрытия. Ее ум — ум сердца и чувства. Крас-
ный — цвет страсти, цвет сжигающего огня. Для рефлексии тут
нет места. Слово mind появляется в “Ромашках” — стихотворе-
нии, следующем непосредственно за “Красным маком”. Mind
относится там к цивилизации, остро противостоящей приро-
де, mind заведомо двумерен, неорганичен, механистичен,
блеск его подобен блеску машин.
И в-третьих, наконец, если позволительно это педантское
загибание пальцев, мак ведь цветок наркотический, опиум-
ная дурь, опьяняющая, затемняющая ум, освобождающая и
разрушительная вместе.
В любом случае отсутствие mind — “великая вещь”. Ср.: “Не
то, чтоб разумом моим я дорожил, не то, чтоб с ним расстаться
Михаил Горелик. Женщина в саду
[202]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
был не рад”. И если уж вставать на путь параллельного цитиро-
вания, “Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит
неизъяснимы наслажденья — бессмертья, может быть, залог!”. В
конце стихотворения дважды повторяется важнейшее в поэме
слово to speak. Она (мак) говорит, она свидетельствует в крат-
кий миг, отделяющий ее от темноты и утраты этой великой спо-
собности — говорить.
Стихотворение помещено недалеко от середины книги,
от июльской линии сгиба. Мак гибнет в разгаре лета, в разга-
ре соприродного ему солнца, гибнет добровольно и востор-
женно, стремясь к гибели как к высшей точке жизни. Другие
цветы погибнут осенью — не добровольно, не в восторге: кто
в отчаянии, кто в глубокой печали.
Два класса цветов
Монологи цветов делятся на два класса: в одном случае мы
слышим голос конкретного цветка, над которым склонилась
женщина, в другом случае — голос рода, соборный голос, сво-
его рода унисонный хор, в котором отдельные голоса, равно
как и отдельные цветы, неразличимы. Женщина в этом, вто-
ром, случае, не видит отдельного цветка: она видит поле, луг,
“волну” — нечто недифференцированно целое.
К первому классу относятся цветы, растущие в саду: и поса-
женные женщиной, и дикорастущие, но желанные и органич-
ные здесь — подснежники, например, или ирисы. Обыкновен-
но они говорят о себе “я”, но даже когда говорят “мы”
(фиалки), это голоса многих хотя и с единым мнением, но мне-
нием все-таки разных существ. Роднят все эти цветы две взаи-
мосвязанные вещи: к исходу лета (дня) все они должны уме-
реть, и — они одарены личностным сознанием и даром голоса.
Этот великий и трагический дар — осознавать неизбежность
судьбы: страдания, смерти, и уметь сказать о нем — акцентиру-
ется повторением слова “говорить”: “я могу говорить”; в смер-
ти этот дар утрачивается: “я не могу говорить”. Садовые цветы
начинают и завершают книгу, возвещая о своем рождении
(воскресении) и близкой смерти.
Ко второму классу относятся цветы, растущие за предела-
ми сада или непрошено и агрессивно вторгающиеся в сад.
Они обладают только лишь родовым сознанием — личност-
ное сознание отсутствует. Их “я” и их “мы” идентичны: еди-
ный голос единой стихии. В мире поэмы они не рождаются и
не умирают, они существуют как бы всегда, острота пережи-
вания рождения и трагизма смерти им неведомы, их моноло-
ги нельзя услышать ни ранней весной, ни поздней осенью —
[203]
ИЛ 2/2021
они ориентированы на середину лета и, соответственно, се-
редину книги.
Г олос стихии
В разных стихотворениях эта стихия поворачивается к жен-
щине разными лицами: от природы, противостоящей насту-
пающей на нее машинной цивилизации (“Ромашки”), до аг-
рессивной стихии, вторгающейся в ее любимый сад и
грозящей погубить его (“Ведьмина трава”). Вот список этих
стихотворений:
1.	“Сцилла”.
2.	“Ведьмина трава”.
3.	“Полевые цветы”.
4.	“Клевер”.
5.	“Ромашки”.
Всего только пять стихотворений — меньше трети в кор-
пусе цветочных монологов.
Распределение их в поэме крайне неравномерно: только “Ро-
машки” идут во второй части поэмы, притом что они все-таки
тяготеют к середине лета. Малочисленность этих стихотворе-
ний, их расположение почти исключительно в первой части по-
эмы — легко объяснить. Для Луизы Глюк, равно как и для ее ге-
роини, важна персональность — чем ближе к концу, тем важнее.
В мире поэмы растут сто цветов, каждый имеет право голо-
са, женщина готова выслушать всех, готова выслушать брошен-
ные ей в лицо инвективы, не знаю, как по-английски, — по-рус-
ски, далеко за гранью вежливости, особенно в первом аккорде,
грубая экспрессия, в поэме больше ничего похожего. Я позво-
лил себе по мелочи изменить перевод Бориса Кокотова:
Не я, идиотка, не я, но мы, мы — волны,
своей голубизной
соперничающие с небом. Что
ты так носишься со своим голосом,
когда быть единственным
означает быть почти ничем?
Смотришь вверх — для чего? чтобы услышать
эхо, подобное голосу
бога? Все вы для нас одинаковы:
одинокие, возвышающиеся над нами, планирующие
свои жалкие жизни <...>.
“Я” выделено Луизой Глюк. “Сцилла” — гимн целому, неиз-
меримо превосходящему сумму составляющих его частей, ка-
Михаил Горелик. Женщина в саду
[204]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
ждая индивидуальная жизнь без остатка растворена в волнах,
каждая индивидуальная жизнь, сама по себе жалкая, обречен-
ная на одиночество, не имеющая смысла и ценности, обрета-
ет смысл и ценность только в волнах. И, что взаимосвязано и
столь же важно, родовая жизнь стихийна, исполнена грубой
силы, неуязвима, агрессивна, победительна, бессмертна — в
“Ведьминой траве” об этом говорится с большой энергией.
Между тем индивидуальное существование, жизнь в культуре,
противопоставленная стихии, отмечена изнеженностью, сла-
бостью, уязвимостью: бытие под знаком и страхом смерти.
Инвективы сциллы попадают в болевые точки женщины:
это вызов всему, что дорого ей и тем цветам, с которыми она
в понимании жизни существенно совпадает. Все они ощуща-
ют свое личное существование как великий, трагический дар
и да, носятся со своей душой (“Фиалки”, “Ромашки”), “носят-
ся со своим голосом”, понимают возможность говорить как
проявление этого дара, и да, переживание единственности и
уникальности своей жизни для них великая ценность.
Сцилла объявляет иллюзией услышанные женщиной сло-
ва бога (пониженная буква от автора или персонажа?), в кото-
рых женщина столь остро нуждается, — это лишь подобие,
эхо, надо полагать, собственного голоса женщины, ее устрем-
ленность к небу смешна и бесперспективна, как и попытка
планирования собственной жизни. Интересно, что относи-
тельно планирования и перспектив нечто похожее говорит
Бог, хотя и с совершенно иных позиций (“Сад”). Для женщи-
ны естественно сознание своей несоизмеримости с небом и
тоска по нему — сцилла гордо соперничает с небом.
Бог
Монологи Бога: место в книге и типология
Монологов Бога относительно немного, их легко перечис-
лить:
1	(7). “Ясное утро”.
2	(8). “Весенний снег”.
3	(д). “Конец зимы”.
4	(13). “Улетающий ветер”.
5	(14). “Сад”.
6	(17). “Апрель”.
7	(30). “Середина лета”.
8	(35). “Конец лета”.
9	(39). “Ранняя темнота”.
[205]
ИЛ 2/2021
io (40). “Жатва”.
ii	(44). “Улетающий свет”.
12	(49). “Закат”.
13	(б°)- “Колыбельная”.
14	(52). “Сентябрьские сумерки”.
Как демонстрирует этот перечень, в отличие от цветов,
монологи Бога априори (на уровне названий) никак не марки-
рованы: читатель сам должен услышать, чей это голос. В скоб-
ках указан порядковый номер монолога в поэме — не из любви
к нумерологии: место монологов в тексте дает дополнитель-
ные возможности для понимания. Этот перечень в явном ви-
де демонстрирует некоторые важные вещи: растворенные в
тексте, они не столь заметны. В частности, нумерация дает
возможность увидеть, что структура монологов Бога в общем
совпадает со структурой книги (стихотворения, делящие по-
эму на четверти, мною для наглядности выделены).
В системе монологов Бог—женщина—цветы Бог представ-
лен скромнее всего: вместо положенной ему при паритетном
подходе трети (но ведь паритетного подхода никто и не обе-
щал) число его монологов едва выходит за четверть: 14 из 54 —
его голос звучит существенно реже, чем голоса цветов и голос
женщины. Или, если быть более точным: слышен реже. Здесь
есть важная неопределенность: может быть, Бог считает, что
больше и не нужно, поймите для начала хотя бы то, что уже ска-
зано, может быть, напротив, его монолог постоянен, но мы, как
женщина, как цветы, способны услышать в лучшем случае толь-
ко краткие фрагменты непрерывной, обращенной к нам речи:
Бог ненавязчив, голос его тих, наше ухо грубо устроено.
Монологи Бога примерно поровну разделены относитель-
но середины лета (“Середины лета”): Бог равным образом
присутствует утром и вечером, в первой половине лета и во
второй, ранней весной и поздней осенью. И все-таки во вто-
рой части поэмы на один монолог больше. Учитывая, что вто-
рая часть на пять стихотворений меньше первой, присутствие
Бога ближе к финалу заметно возрастает. Реже всего речь Бо-
га звучит во второй четверти: два монолога из шестнадцати. И
это понятно: вторая четверть наименее драматична, острота
рождения (воскресения) позади, вступающее в свои права ле-
то кажется бесконечным, время течет медленно.
Бог не начинает книгу. Его явлению предшествуют четыре
монолога цветов и два монолога женщины: до него много уже
чего произошло и много чего сказано — он только седьмой.
Бог не завершает книгу. Ему не дано первого слова — не дано
и последнего. Незадолго до конца он перестает говорить, или,
точнее, мы перестаем его слышать. В любом случае он присутст-
Михаил Горелик. Женщина в саду
[206]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
вует косвенно — как тот, к кому обращаются лилии. Точно так
же он возникает до своего первого монолога — как тот, к кому
обращается женщина. В завершающем поэму монологе белая
лилия (женщина) не слышит его голос, но чувствует полноту его
присутствия. В сущности, это относится не только к началу и
концу: менее всего представленный в своей речи, невидимый и
неслышимый Бог постоянно молчаливо присутствует, посколь-
ку и женщина, и цветы нуждаются в нем, говорят о нем.
Бог вступает в поэму тремя, следующими непосредственно
друг за другом, монологами. Что явным образом, причем уже в
начале книги, указывает на то, что монологи его не ответные
реплики: он не отвечает на только что обращенные к нему сло-
ва, он не реагирует на только что высказанные мысли и прояв-
ленные чувства: это ответ, если его вообще можно считать от-
ветом, как бы по касательной, не на частности, а на целое, не
только на высказанное, но и на невысказанное.
Адресат
К кому бы Бог ни обращался, он почти всегда обращается к
женщине или в том числе к женщине. В “Закате” и “Колыбель-
ной” (два этих монолога следуют друг за другом) Бог несомнен-
но обращается к женщине. Думаю, хотя это и более зыбко, к
женщине (или в первую очередь к женщине) обращены “Уле-
тающий свет” и два первых, также следующих друг за другом,
монолога: “Ясное утро” и “Весенний снег”. В “Сентябрьских су-
мерках” Бог обращается, во всяком случае на внешнем уровне,
к цветам. “Сад” — внутренний монолог, не адресованный вооб-
ще никому.
Но в большинстве монологов адресат достаточно зыбок. К
кому обращается Бог: к женщине? к женщине и мужчине? ко
всем людям? к цветам? ко всем своим созданиям? Адресат нико-
гда не называется впрямую, варьируется, постоянно сохраня-
ется степень неопределенности — в разных монологах разная.
Я думаю так — можно понять иначе. Для переводчика эта
общая проблема понимания становится и технической: так
же, как и в монологах цветов, интерпретация переводчика не
может остаться за пределами текста, по необходимости, она
должна быть воплощена словесно; как переводить you: “ты”
или “вы” — русский язык, в отличие от английского, требует в
этой точке определенности. Читая поэму по-русски (и не
имея перед глазами оригинала), хорошо об этом помнить.
Да и что значит адресат? Тот, к кому мы обращаемся в уве-
ренности, что наше послание дойдет или, говоря более точно,
в той или иной форме дойдет, — определенно адресат. А если
[207]
ИЛ 2/2021
заранее известно, что послание получено быть не может, что
это обращение мысленное и условное? Мы размышляем о ком-
нибудь и мысленно говорим: да что ж ты делаешь?! Ну, должно
быть, тоже адресат, но все-таки в ином смысле.
Все монологи Бога могут быть поняты как именно такого
рода послания — второго рода. “Сад” не оставляет в этом ника-
кого сомнения: это несомненно внутренний монолог, он не мо-
жет быть услышан. Для других монологов это не столь очевид-
но, но, похоже, это так едва ли не во всех случаях. Это не
значит, что Бог отказывается взаимодействовать со своими соз-
даниями: просто он делает это иным, невербальным образом:
“мой отклик должен быть очевиден для тебя в дуновении летне-
го вечера” (“Закат”). Упрекая женщину за недоверие к речи
(там же), похоже, и сам он не слишком ей доверяет: ведь ему
приходится обращаться к существам с ущербным сознанием.
Печаль Бога: других у него нет.
Бог и его именования
Слово “Бог” появляется в поэме дважды — только два раза во
всей поэме, где Бог играет такую большую роль. За исключе-
нием двух этих упоминаний, о Боге больше нигде не говорит-
ся в третьем лице — только во втором: всегда “ты” и никогда
“он”. Буберовское “Я и Ты”. Обращаясь к Богу, женщина гово-
рит “ты”, она не нуждается в слове “Бог”.
“Ты” — со строчной буквы. Поэтому (чтобы не выходить из
мира поэмы) и я пишу относящиеся к Богу местоимения со
строчной. “Ты” — “you” а не “Thou”, обыкновенно использую-
щееся в переводах Библии и англоязычных литургических тек-
стах едва ли не всех христианских конфессий (хотя к моменту
издания “Дикого Ириса” уже существовала “Пересмотренная
английская Библия”, 1989, без “Thou”). С одной стороны, это
прямое следствие общей установки не использовать высокую
лексику. Но есть еще один дополнительный важный аспект:
женщина и цветы говорят с Богом простыми словами, а не на
специальном языке, существующем для такого рода коммуни-
каций, — при обращении к Богу нет библеизмов и литургиче-
ских клише. Да, утрени, да, вечерни, но содержательное и сло-
весное наполнение их контрастно этим названиям.
Бог — “отец и господин”. “Отец”, “господин” — всё со строч-
ной. Соответственно, и я пишу со строчной. “Господин” у Луи-
зы Глюк не Lord, но master, что вполне последовательно.
В отличие от женщины, я пишу о Боге в третьем лице. В от-
личие от сциллы и ведьминой травы, пишу с повышенной бук-
вы — как уникальное имя. Такой способ написания представля-
Михаил Горелик. Женщина в саду
[208]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
ется мне естественным и нейтральным. Нет уверенности, что
Луиза Глюк со мной согласилась бы: она не любитель повышен-
ных букв. Тем более, что, когда это слово возникает в поэме,
оно в обоих случаях пишется с пониженной: бог. Это цитиро-
ванные уже фрагменты монологов сциллы и ведьминой травы.
Сцилла:
Смотришь вверх — для чего? чтобы услышать
эхо, подобное голосу
бога? <...>
Вопрос сциллы риторический и иронический: Бог не иг-
рает никакой роли в ее жизни. Она не обращается к нему,
лишь упоминает вскользь и по случаю — не для того чтобы
сказать нечто важное и волнующее ее, но чтобы побольней
уязвить женщину.
Ведьмина трава:
Если вы поклоняетесь
одному богу, то и враг вам нужен
только один <...>.
Уличает женщину в манихействе. Для ведьминой травы
бог — умозрительный объект, теологический концепт сознания
женщины, как ведьмина трава себе его представляет. Это не
живой Бог, которому можно сказать “ты”, но бог умозрения.
Бог женщины и цветов
Гневающийся, пребывающий в печали и разочаровании, не-
понятый и непонимающий, удрученный, затрудняющийся в
общении со своими несовершенными созданиями, никуда не
годятся, не понимают простых вещей, добивающийся их
любви, грозящий их уничтожить, рождающий и губящий, за-
вистливый, ревнивый, нежный, раздраженный, уставший от
хаоса созданного им мира, далекий и близкий, щедро даря-
щий и причиняющий своим даром боль - Бог цветов и женщи-
ны определенно не Бог философов и ученых.
Женщина
Монологи: место в книге и названия
Женщина в саду. Выясняет отношения с собой, с цветами, с
мужчинами, с Богом. В системе женщина—Бог—цветы женщи-
[209]
ИЛ 2/2021
на демонстративно количественно преобладает: 22 монолога
из 54-х. Более 40 процентов вместо 30 при паритетном подхо-
де. Монологи женщины распределены относительно “Середи-
ны лета” точно поровну: одиннадцать — до, одиннадцать — по-
сле. Женщина присутствует на всем пространстве поэмы
равномернее, чем Бог и цветы, присутствует непрерывно и по-
стоянно. С учетом того, что вторая часть на пять стихотворе-
ний меньше первой, присутствие женщины возрастает: почти
половина монологов второй части (и из 24-х) принадлежит
женщине. В принципе все герои этой поэмы одинаково важны
и равны, но женщина определенно первая среди равных.
У монологов женщины два класса названий: утрени и ве-
черни, заранее маркирующие принадлежность монологов
женщине, и другие названия (не утрени и вечерни), принад-
лежность которых женщине априори не очевидна.
Утрени и вечерни
В оригинале используются слова matins и vespers.
Словарное значение matins: (за)утреня, утренняя молитва.
Словарное значение vespers: вечерня, вечерняя молитва.
Специфически “католические” слова, пришедшие в анг-
лийский вместе с церковной латынью, закрепившиеся в нем
(в Католической и Епископальной (Англиканской) церкви) —
даже после перехода службы на английский язык.
Все утрени и вечерни — обращения женщины к Богу. Оче-
видное исключение — самая первая (депрессивная) утреня: па-
радоксальным образом Луиза Глюк начинает с исключения,
сразу же и в полную силу демонстрируя, сколь не похожа утре-
ня ее героини на то, что обыкновенно именуется этим словом.
Личная внеконфессиональная мистика остро противопос-
тавлена церковной. Один из способов этого противопоставле-
ния — использование “занятых” слов: утреня и вечерня. А вот
такая у меня утреня! Именно поэтому (чтобы передать внутрен-
нюю противоречивость такого словоупотребления) следует пе-
реводить matins и vespers не как утренняя и вечерняя молитва
(безо всякой конфессиональной определенности), но как утре-
ня и вечерня (с их акцентированным конфессиональным содер-
жанием). Использование этих и некоторых других (например,
парусил) слов демонстрирует, что внеконфессиональная мисти-
ка Луизы Глюк имеет христианские, более того, церковные
корни.
В том же ряду глагол worship — поклоняться, служить. Сло-
во с сильным церковным наполнением, из того же ряда, что
утрени и вечерни, намеренно использовано во внецерковном
Михаил Горелик. Женщина в саду
[210]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
контексте. В одной из первых утрень женщина говорит Богу:
“мы учились служить (worship) тебе”, но эта учеба за церков-
ной оградой — и в прямом, и в переносном смысле.
Поскольку есть несколько стихотворений с названиями ут-
рени и вечерни, названия теряют уникальность, что делает не-
возможным однозначную ссылку. Ссылаясь на утреню, ссыла-
ешься на все стихотворения с этим названием. Отсутствие
уникальности в названиях само по себе уникально.
Одна большая, разбитая на фрагменты, утреня.
Одна большая, разбитая на фрагменты, вечерня.
Одна большая, пронизывающая всю поэму, служба (worship).
Последняя вечерня
В последней вечерне, последнем в поэме монологе женщины,
возникают поздние лилии - у них нет шансов пережить замо-
розки. О них говорится в середине текста, ими все и заверша-
ется: от переживаний и вопросов к Богу женщина переходит к
восхищенному созерцанию обреченных на гибель цветов. В
этом восхищении красотой печаль женщины растворяется без
остатка.
В этой вечерне женщина спрашивает Бога:
ты хочешь сказать, что я могу
цвести без надежды
на выживание?
Действие стремительно движется к трагическому финалу, а
женщина даже и в самом последнем своем монологе задает та-
кие вопросы. Цветение не нуждается в надежде и не задумы-
вается о выживании. Впрочем, и сама женщина, любуясь кра-
сотой цветов, забывает в конце концов о своих вопросах.
Женщина иЪог
Первое обращение женщины к Богу: “Недостижимый отец”.
Отношение как к отцу сохраняется на протяжении всей поэмы,
но на него накладывается и переплетается с ним иное отноше-
ние: как к возлюбленному. Вполне по-библейски. Поэма напол-
нена утонченной мистической эротикой. Женщина постоянно
обращается к Богу, страдает от его отсутствия, открывает его
даже и в этом отсутствии, обвиняет его, ужасается от того, что
она лишь подопытное существо, радуется, что это не так, что
он рядом, что она любима, впадает в отчаяние, испытывает вос-
торг, пререкается, не может до него достучаться, говорит о нем
[211]
ИЛ 2/2021
и о себе интимное мы, бранится, что не отвечает (с тобой гово-
рить, как с деревом!) — так можно только с совсем близкими.
Она хочет от него большей человечности — он хочет, чтобы
она отрешилась от слишком человеческого, чтобы она пере-
росла самоё себя. Она привязана к миру, к его многообразию и
красоте — он хочет, чтобы она встретилась с ним не только в
этом многообразии и красоте, но и по ту сторону, — где есть
только он: ослепительный свет (“Конец лета”), темнота и молча-
ние (“Колыбельная”). Это притом, что ослепительный свет не-
выносим, а темнота и молчание на протяжении всей поэмы —
атрибуты ужаса и смерти. Молчание Бога приводит ее в отчая-
ние. Она говорит: “Ты должен понять, нет пользы в молчании”
(“Утреня” после “Конца зимы”). Он говорит: ты должна “полю-
бить молчание” (“Колыбельная”). Он предлагает ей невозмож-
ное. Оба хотят любви и страдают от взаимного непонимания,
от невозможности услышать друг друга.
В конце концов она отрешается от надежд, сомнений, реф-
лексии, отказывается от своих недоумений, вопросов, обид, от-
казывается от разнообразия и великолепия мира, чтобы обрес-
ти иное великолепие, несравненно великолепнее земного, она
принимает трагизм вечера и осени, преодолевает ужас смерти,
которым наполнена “Золотая лилия”. Оставленность — вот глав-
ное, вот что приводит ее в отчаяние, со всем остальным она уже
готова смириться, но только не оставленность, и тут она вдруг
чувствует его руки, все остальное уже не имеет значения.
Тише, любимый. Мне безразлично,
сколько лет отпущено до возвращения:
этим летом нам открылась вечность.
Я чувствую твои руки
хоронят меня, чтобы ее великолепие открылось.
Удержавшись от запятой, которая как бы сама собой ста-
вилась после “чувствую”, переводчик не пошел на поводу у
нормативного синтаксиса, счастливо сохранив таким обра-
зом оба смысла: “Я чувствую твои руки” и “Я чувствую, что
твои руки хоронят меня”.
Формально эти завершающие строки поэмы не принадле-
жат женщине: стихотворение “Белые лилии” из цветочного
ряда. Но этот монолог могла бы произнести и женщина. На
самом деле это голоса обеих: двух белых лилий.
Белые лилии дарят на свадьбы и похороны, но ведь и в
стихотворении то же: лилия наконец обретает своего воз-
любленного, и эта встреча становится моментом ее смерти.
Иная редакция истории, рассказанной маком.
Михаил Горелик. Женщина в саду
[212]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
В “Белых лилиях” есть та же двойственность, что и в “Па-
русин”: образ любимого двоится — им может быть и Бог, и муж-
чина.
И поскольку слово beloved лишено гендерной определен-
ности, как лишено определенности и авторство монолога,
становится возможной фоновая необязательная интерпрета-
ция — обращение лилии к женщине: тише, любимая.
Молчание Бога
Одна из утренъ (“Прости, если скажу, что люблю тебя”) завер-
шается словами:
В этом ли объяснение
молчания утра, когда
еще не стрекочут цикады и коты
во дворе не дерутся?
Этой утрене предшествует блок из трех монологов Бога.
Первый из них называется “Ясное утро”. Здесь неважно, го-
ворит ли Бог из утра, или он говорит утром, или утро — его
язык. Важно, что ассоциация “Бог — утро” предварительно за-
дана. Для женщины очевидно, что Бога можно услышать
только в полной тишине. Что когда стрекочут цикады и мяу-
чат дерущиеся коты, его точно не услышишь. Беда в том, что
его не слышно и тогда, когда цикады и коты не мешают.
В оригинале слово silence, которое может быть переведе-
но как “тишина”, “молчание”, “безмолвие”. Это слово уже
прозвучало в стихотворении чуть раньше:
Ты должен понять, нет пользы в молчании <...>
что остается думать?
может быть, ты вообще не существуешь?
Это действительно то,
что ты ожидаешь от нас?
Женщина хочет, чтобы Бог хоть как-то проявил себя, но
он не реагирует, молчит, как бы провоцируя отрицание сво-
его собственного существования, — далее сразу идет проци-
тированное: “в этом ли объяснение молчания утра <...>?”.
Женщина отвечает на то, что считает провокацией небес,
своей собственной простодушной провокацией, своего рода
шантажом: так ты что, намерен и дальше молчать? смотри, не
переборщи, я ведь могу подумать, что тебя вообще нет. Напу-
гала! На самом деле не может она так подумать. Бог наполня-
[213]
ИЛ 2/2021
ет жизнь женщины: ее сердце, ее мысли — своим (мнимым)
отсутствием и молчанием не менее, чем своим ощутимым
присутствием и словами. В этом фрагменте женщина пытает-
ся спровоцировать Бога на проявление словом, в другой раз
она попытается спровоцировать его на прямое вмешательст-
во — с тем же успехом.
Мы знаем: Бог не молчит, утро при всей своей тихости не
молчит, мы знаем: Бог (начиная с “Ясного утра”) произнес
только что три монолога подряд — женщина, которая не в со-
стоянии их услышать, не знает, во всяком случае, не знает
этим утром.
Тема стихотворения в превращенном виде имеет соответ-
ствие в “Золотой лилии”: лилия, как и женщина, страдает,
что Бог не проявляет себя. Но если в утрене эта тема, соответ-
ственно, утренняя, весенняя, то в “Золотой лилии”, предпо-
следнем стихотворении поэмы, — вечерняя, трагически окра-
шенная. Речь теперь идет о жизни и смерти, и вот Бог, видя
страдание своих детей, их ужас, молчит и не вмешивается.
Или ты не видишь? Но если видишь и молчишь, значит, ты не
отец. Предположение: “ты попросту не существуешь” - за
пределами жизненного опыта лилии.
Мужчина и женщина
“И сотворил Бог человека <...> мужчину и женщину, сотворил
их” (Быт. 1:27). Бог творит человека как мужчину и женщину.
Мужчина и женщина — целостность. У них есть общие, дан-
ные Богом, задачи, которые они должны вместе реализовы-
вать в своей жизни. Сразу же после сообщения о творении
Бог дает мужчине и женщине первое задание, первую по мес-
ту в библейском тексте заповедь: “плодитесь и размножай-
тесь” (Быт. 1:28) — они могут исполнить ее только вместе.
В поэме используется именно эта конструкция: “мужчина
и женщина” — именно в этом или близком к этому смысле. На-
пример, “для мужчины и женщины возделанный ими сад
подобен звездной постели” (“Белые лилии”). Возделывание
сада — заповедь (Быт. 2:15). Конструкция повторяется в моно-
логах Бога, цветов, самой женщины. Все это относится к муж-
чине и женщине вообще и к паре, работающей в саду, в част-
ности, хотя известная степень неопределенности, столь
свойственная поэтике Луизы Глюк, все-таки порой остается.
Женщина использует в этом же смысле местоимение “мы”.
Вторая утреня — третье стихотворение в поэме — своего
рода мистический пролог, в котором “мы” (нераздельное
единство мужчины и женщины) повторяется пятикратно.
Михаил Горелик. Женщина в саду
[214]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
Недостижимый отец, когда мы были
изгнаны с небес, ты создал
копию, место, чье отличие
от небес заключалось в его назначении:
преподать урок; в остальном —
полное сходство: красота там и здесь,
красота без изъяна. Одно неясно:
в чем состоял урок? Предоставленные
самим себе мы изнуряли друг друга. Настали
беспросветные годы; поочередно
мы трудились в саду; слезы
наполнили наши глаза, когда
лепестки затуманили землю —
темно-красные, нежно-розовые.
Мы не думали о тебе,
кому должны научиться служить.
Мы просто знали: человек не может любить
только то, что отвечает любовью.
Стихотворение задает общий контекст всего дальнейшего.
Сад, созданный Богом для ведомой одному ему цели.
Мужчина и женщина с заданием, выполнить которое они
могут только вместе.
Бог оставляет их наедине друг с другом. Кажется недости-
жимым. Следствие изгнания.
Страдание, в которое каждый из них вносит свой вклад.
Сад, созданный Богом. Наполненный красотой. Любящие
друг друга мужчина и женщина. И — “мы изнуряли друг друга,
настали беспросветные годы”.
Фатальная обреченность отношений, возникающая почти
везде. Обреченность априори: “даже сейчас, в самом начале
любви, движение, которым она убирает руку, таит в себе об-
раз прощания”. “Сад” наполнен печалью: “даже смотреть не-
выносимо”. Страсть, ссоры (намеренно сближенные), бро-
шенные на землю цветы (“Боярышник”).
Размолвка. Вид сверху (“Апрель”). Стихотворение начина-
ется выделенными шрифтом и отделенными интервалом сло-
вами, они смотрятся как эпиграф: “ничья печаль не сравнима
с моею” - так думает о себе и мужчина, и женщина, соревну-
ются в печали, закрыты друг для друга. Бог комментирует с
большой суровостью: “вам, погруженным в такие мысли <...>
не место в этом саду”. Завершение стихотворения:
Хочу, чтобы вы знали:
я ожидал большего от двух созданий,
наделенных разумом, — если не того,
[215]
ИЛ 2/2021
что вы будете заботиться друг о друге,
то, по меньшей мере, понимания: печалью
отмечены вы, весь ваш род, затем,
чтобы я узнавал вас, как узнаю
голубые метки сциллы,
белизну лесной фиалки.
“Золотая лилия” — “Дикий Ирис”
Вот начало горестного осеннего монолога золотой лилии:
Я сознаю, что
Я умираю,
Я знаю, что
больше не смогу говорить, что
мне не выжить в земле, что
Я вновь не стану ростком,
призванным выйти наружу <...>.
Воспроизвожу в своем переводе троекратно повторяю-
щееся, отбивающее ритм инициальное “Я” и даже присовоку-
пляю к нему еще одно, четвертое, в оригинале отсутствую-
щее, но вполне в его духе — оставив букву, как это принято в
английском, в повышенном состоянии: острое ощущение
персональное™, так соответствующее предсмертному плачу.
“Я” (с небольшой оговоркой) открывает каждую из трех пер-
вых строк:
As I <...>
I am <...>
I will <...>
Теперь для сравнения фрагменты ликующего весеннего
монолога дикого ириса. Хочу напомнить, что Iris (Айрис) —
распространенное женское имя, и читатель оригинала есте-
ственным образом воспринимает голос цветка как женский.
При анализе параллелизмов в “Золотой лилии” и “Диком
Ирисе” это важно: в обоих монологах звучит женский голос.
Ужасно, оставаясь в сознании,
быть похороненной в темной земле.
Но это прошло: то, чего ты боишься —
быть душой без возможности говорить, —
кончилось внезапно <...>.
Ты слышишь? Я снова могу говорить <...>.
Михаил Горелик. Женщина в саду
[216]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
У Бориса Кокотова, ориентированного на мужской род
слова “ирис”, — “быть похороненным”. Реплики лилии и ири-
са составляют естественный диалог, причем, если в поэме мо-
нолог ириса предшествует монологу лилии, то здесь, в скон-
струированном мной диалоге, последовательность меняется:
реплики ириса — ответные.
Золотая лилия: “Я умираю”.
Дикий ирис: “То, что ты называешь смертью, я помню”.
Золотая лилия: “Мне не выжить в земле”.
Дикий ирис: “Ужасно, оставаясь в сознании, быть похоро-
ненной в темной земле”.
Золотая лилия: “Я знаю, что больше не смогу говорить”.
Дикий ирис: “Но это прошло: то, чего ты боишься — быть
душой без возможности говорить, — кончилось внезапно <...>.
Ты слышишь? Я снова могу говорить”.
В обоих монологах звучит женский голос — более того, можно
предположить, хотя это предположение опционально, что это
один и тот же голос: в таком случае этот диалог — внутренний.
Симметрия поэмы: сгиб по середине лета, самое первое (ве-
сеннее) стихотворение “совпадает” с последним — (осенним).
Ну не с последним — с предпоследним. Непринципиально. Кро-
ме того, “Золотая лилия” и “Белые лилии” смотрятся как две час-
ти одного стихотворения. Кроме того, Луиза Глюк следит, что-
бы такого рода совпадения не были чересчур демонстративны.
Мы можем воспринимать предсмертный плач лилий в свете
далеко — на другом краю поэмы — отстоящей от него вести о
воскресении и бессмертии. Но можем услышать эту весть сразу
же после плача и гибели лилий: если предположить кольцевую
структуру с ее сильным драматическим и эстетическим эффек-
том, когда за последним стихотворением вновь — “ростком,
призванным выйти наружу с приставшими комками грязи”, -
идет первое и отвечает на вопросы, о которых при начальном
чтении знать невозможно; более полное понимание “Дикого
Ириса” предполагает контекст, неизвестный читателю до про-
чтения всей поэмы.
Начало “Дикого Ириса”: “В конце моего страдания была
дверь” - очевидная аллюзия на “Жизнь после жизни” Раймон-
да Муди.
Почему “Дикий Ирис”?
Почему книга так названа? Почему название именно этого
стихотворения вынесено на обложку?
[217]
ИЛ 2/2021
Потому что именно “Дикий Ирис” в наибольшей степени
может служить концентрированным выражением всей поэмы.
Потому что ни в одном стихотворении книги весть о стра-
дании, о пережитом ужасе смерти, о воскресении не звучит с
такой ликующей силой.
Потому что в название в явном виде вынесено женское
имя: относясь теперь не только к одному стихотворению, но
ко всему корпусу поэмы, оно априори определяет поэму как
женскую, что крайне важно для ее понимания.
Потому что этот цветок не плод человеческой заботы —
дикорастущий, как подснежники, как лесные фиалки, он вы-
ращен самим Богом, и он обличает неправду ведьминой тра-
вы: ей не дано покорить мир, в котором есть такая витальная
сила, свобода и красота.
И потому, наконец, что это стихотворение, благодаря
кольцевой структуре, первое, оно же и последнее, с него все
начинается, им же все и завершается — альфа и омега поэмы.
Литературная почва
Филологическая поэма
Корни сада уходят не только в вермонтскую почву и не толь-
ко в вермонтское небо — у сада большой литературный кон-
текст: садовница, как-никак, профессор литературы. Вот па-
ра примеров литературных связей: поэма эта не только
мистическая, не только ботаническая, но и определенно фи-
лологическая.
Притча о смоковнице
Попытка вырастить смоковницу на неудобной вермонтской
почве {вечерняпосле “Середины лета”), с ботанической точки
зрения, априори провальна: не растут смоковницы в Вермон-
те — южное дерево, не для здешней, скупой на лето, слишком
высокой для смоковницы, широты, где даже с помидорами и
то проблемы. Женщина это прекрасно понимает, авантю-
ризм ее проекта выходит за ботанические рамки. Она устраи-
вает постоянно отсутствующему, никак не желающему про-
явить себя Богу провокацию: уж теперь-то он не сможет не
вмешаться. Я верила в тебя - верила, потому и посадила. Одна-
ко ей приходится убедиться: устраивать провокации Богу бес-
смысленно, Бог может все: может вмешаться — может и не
вмешаться. Испытывать Бога чудом бессмысленно. Дерево
погибает, женщина остается ни с чем.
Михаил Горелик. Женщина в саду
[218]
ИЛ 2/2021
Нобелевская премия
Но почему смоковница? Мало ли теплолюбивых деревьев?
Почему женщина использовала для своего неудавшегося экс-
перимента именно смоковницу?
Потому что библейское дерево.
Согласно древней комментаторской традиции, именно
смоковница была Древом Познания. Необходимый атрибут
рая. Но ведь сад женщины — копия рая (вторая утреня), без
смоковницы очевидным образом неточная.
На протяжении всего библейского текста смоковница неод-
нократно упоминается как дерево страны обетованной: в Пяти-
книжии, в Притчах, в Песни Песней, в псалмах, у пророков. Ти-
пичное пророческое клише о временах мирных, о временах,
когда все познают Бога: каждый будет сидеть под своей смоков-
ницей. Вот и женщина хочет того же. Цветущая и плодонося-
щая смоковница — символ благоденствия и милости Бога, засо-
хшая (как у женщины) — символ его гнева.
Но основная линия апелляций — евангельская.
Смоковница упомянута в Малом Апокалипсисе — эсхатоло-
гическом пророчестве Иисуса, произнесенном на Масличной
горе: “От смоковницы возьмите подобие: когда ветви ее стано-
вятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето;
так, когда вы увидите все сие, знайте, что близко, при дверях”
(Мф. 24:32,33 с параллельными местами у Марка и Луки). Беда
в том, что с посаженной женщиной смоковницей ничего по-
добного не случается: упомянутое в пророчестве близкое лето
отказывается совмещаться с вермонтским, каковое, по мнению
женщины, вообще отсутствует, очевидный перебор, особенно
если смотреть из Москвы, впрочем, чего не скажешь в сердцах.
Ср.: “Но наше северное лето — карикатура южных зим”.
И наконец знаменитый эпизод с проклятой смоковницей:
“Поутру же, возвращаясь в город, взалкал; и увидев при дороге
одну смоковницу, подошел к ней и, ничего не найдя на ней, кро-
ме одних листьев, говорит ей: да не будет же впредь от тебя пло-
да вовек. И смоковница тотчас засохла. Увидев это, ученики
удивились и говорили: как это тотчас засохла смоковница? Ии-
сус же сказал им в ответ: истинно говорю вам, если будете иметь
веру с горчичное зерно и не усомнитесь, не только сделаете то,
что сделано со смоковницею, но если и горе сей скажете: подни-
мись и ввергнись в море, — будет; и все, чего ни попросите в мо-
литве с верою, получите” (Мф. 21:19—22 с параллельными мес-
тами у Марка и Луки).
Иисус требует от маслины невозможного: дело происхо-
дит весной — весной смоковницы не плодоносят. Но ведь и
женщина требует от смоковницы столь же невозможного. У
нее есть вера, уж с горчичное зерно-то определенно есть, да-
[219]
ИЛ 2/2021
же и более: она просит с верой, с дерзновением, с настойчи-
востью и — не получает.
Райнер Мария Рилъке в саду Луизы Глюк
Структура поэмы Луизы Глюк апеллирует к “Новым стихотво-
рениям” Рильке. Поэма двучастна неявно, “Новые стихотворе-
ния” — явно: под одной обложкой собраны собственно “Новые
стихотворения” и “Новых стихотворений другая часть”. Так
вот, отдельные “Новые” имеют соответствия, своего рода от-
ражения, в “Другой части”. Пара примеров. Обе части начина-
ются античным блоком. Первое стихотворение “Новых” —
“Ранний Аполлон”, “Другой части” — “Архаический торс Апол-
лона”. “Голубой гортензии” “Новых” соответствует “Розовая
Гортензия” “Другой части”, “Будде” — “Будда во славе”.
Луиза Глюк использует тот же принцип и столь же нежест-
ко и необязательно, как и Рильке, но у нее есть два кардиналь-
ных отличия. Первое. Идея отражений в поэме трансформи-
рована: если Рильке, с некоторыми оговорками, строит
соответствия от начала к концу обеих частей, то у Луизы
Глюк соответствия идут, как если бы оглавление было согну-
то на “Середине лета”: первые стихотворения “весенней” час-
ти “накладываются” на последние стихотворения “осенней”,
соответственно, есть перекличка между стихотворениями,
располагающимися в обеих частях неподалеку от середины
(лета). И второе. Рильке строит отражения “Другой части”
как расширение границ темы, как новый взгляд, новый об-
раз — конфронтация у него отсутствует. Между тем у Луизы
Глюк радости соответствует печаль, ликованию — отчаяние.
*	* *
Как и Рильке, Луиза Глюк широко пользуется неоднозначно-
стью местоимений. Правда, тут еще дело в природе языка: не-
мецкий сохраняет во втором лице число, английский — нет.
Если у Рильке не всегда понятно, кто этот “он”, у Луизы Глюк
сплошь и рядом непонятно, к кому обращаются ее персона-
жи: к одному или ко многим, а если ко многим, то кто эти мно-
гие, — контекст допускает разные понимания.
*	* *
Названия монологов в поэме Луизы Глюк содержат важную
информацию, в явном виде не содержащуюся в тексте. Риль-
ке использует этот прием достаточно часто. Цветочные при-
меры из “Новых стихотворений”: упомянутые уже “Розовая
гортензия” и “Голубая гортензия” — в тексте гортензии не
Михаил Горелик. Женщина в саду
[220]
ИЛ 2/2021
упоминаются, не зная названий, затруднительно понять, о ка-
ких цветах идет речь, разве что читателем окажется Луиза
Глюк. В ее поэме то же самое. Это касается не только моноло-
гов цветов: в монологах женщины и Бога названия — допол-
нительные измерения смысла. Если в “Фиалках”, например,
понять без названия, что к женщине обращаются именно фи-
алки, так же затруднительно, как в рильковских “гортензи-
ях”, то такие названия, как утрени и вечерни вносят в поэму
смысл, который без авторских этикеток извлечь из текста во-
обще невозможно.
* * *
Женское одиночество как необходимая предпосылка духовно-
го возрастания — одна из магистральных тем Рильке. В “Запис-
ках Мальте Лауридса Бригге” он поет гимн прославившимся
одиноким женщинам, называя Луизу Лабе (1522?—1566), Гаспа-
ру Стампу (1523—1554) и других, сублимировавших свое одино-
чество и оставленность в величие и поэзию. Отмеченная стиг-
матами одиночества {утреня перед “Песней”) женщина из
поэмы Луизы Глюк интерпретирует свое, причиняющее ей
боль, одиночество в схожем смысле: как некий используемый
Богом инструмент для обретения ею утраченной цельности.
Разница в том, что великие одинокие Рильке были одино-
ки физически, покинуты возлюбленными из плоти и крови.
Эта тема присутствует и в поэме. Но главный возлюбленный
женщины — Бог, тоска по нему рождает ее утрени и вечерни.
* * *
Первая строка “Осеннего дня” Рильке (из “Книги образов”):
“Господи, пора. Лето было огромно”. Огромность лета — вся
жизнь. Конец лета. Подводящая итоги осень. Бог, заслоняю-
щий своей тенью сад, бросающий свою тень на солнечные
(летние) часы жизни. Готовый эпиграф к книге Луизы Глюк:
Лето было огромно.
Der Sommer war sehr gross.
[221]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
Генри Джеймс
Бруксмит1
Перевод с английского Александра Ливерганта
НАС, друзей покойного мистера Оливера Оффорда,
разбросало кого куда, но всякий раз, когда нам случа-
ется встретиться, мы чувствуем, что испытываем друг
к другу тайное уважение. “Да, ведь и ты тоже побывал в Арка-
дии”, — словно бы нехотя признает каждый из нас. Проходя
мимо дома на Мэнсфилд-стрит, я вспоминаю, что там-то и бы-
ла наша Аркадия. Не знаю, кому сейчас принадлежит этот
дом; не знаю и не хочу знать — зато знаю наверняка: позвони
я в звонок, и Бруксмит, как встарь, дверь мне не откроет.
Мистер Оффорд, достойнейший, милейший из холостяков,
был отставным дипломатом, жил он на пенсию, был прико-
ван старческой немощью к домашнему очагу и в любой день и
час от души радовался тем посетителям, кого Бруксмит удо-
стаивал права подняться в гостиную. Бруксмит был его дво-
© Александр Ливергант. Перевод, 2021
1. Впервые рассказ “Бруксмит” появился в 1891 г. в еженедельнике
“Харпере Уикли” и, одновременно, 2 мая 1891 г., в журнале “Черное и
белое”; в дальнейшем рассказ вошел в сборник рассказов Джеймса “Урок
мастера” (“The Lesson of the Master”, New York-London, Macmillan & Co.,
1892). (Здесь и далее — прим, перев.)
[222]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
рецким и ближайшим другом, перед которым все мы склоня-
ли голову (чтобы не сказать гнули спину), как склоняют голо-
ву подданные монарха перед премьер-министром. Прорабо-
тав много лет за границей, мистер Оффорд, этот самый
очаровательный англичанин из всех мне известных, оказал
своему отечеству неоценимую услугу. Подозреваю, его слиш-
ком любили — в том числе и те, кто к любви не расположен, а
поскольку таких людей обычно обходят титулами и награда-
ми за чудовищные вещи, которых они не совершали, — выс-
шей наградой в его жизни были мы, навещавшие его друзья.
Да, навещали мы его исправно, и не наша вина, что честь
эта оказывалась ему не так уж часто. Всякий, пришедший всего
один раз, приходил вновь: прийти всего раз означало проявить
к хозяину неуважение, чего, убежден, никому бы из нас и в голо-
ву не пришло. Его круг, таким образом, состоял в основном из
habitu6s\ тех, что были habitus не только для него, но и друг
для друга, что, собственно, и является признаком истинного са-
лона. В моей памяти живо сохранились малейшие подробно-
сти, вплоть до типично лондонских серых домов напротив друг
друга, раздвинутых белых занавесок на высоких окнах; мне за-
помнилось даже, где и как я сижу и как придвигаю Бруксмиту
чашку чая, а тот, помешкав, резким движением, точно срывает
цветок, забирает ее со стола. Гостиная мистера Оффорда и
впрямь была садом Бруксмита, он любовно подрезал и поливал
человеческую parterre1 2, и если в этом саду мы цвели и распуска-
лись, то лишь благодаря его неустанным заботам.
Многим наверняка доводилось слышать, хотя едва ли — ви-
деть, что собой представляет столь памятное в истории явле-
ние, как салон, и многим с рождения внушалась невеселая
мысль, будто сей прелестный цветок общественной жизни не
произрастает там, где говорят по-английски. Объясняют этот
прискорбный факт обыкновенно тем, что нашим женщинам не
хватает мастерства за этим цветком ухаживать; им, дескать, не
дано направлять поток беседы среди наводящих на размышле-
ние берегов. Моя благодарная память о мистере Оффорде про-
тиворечит этой теории с таким исключительным коварством,
что, боюсь, лишь ее подтверждает. Мрачноватая, со слегка за-
копченным потолком гостиная, где он проводил большую часть
времени последние годы жизни, разумеется, заслужила право
именоваться салоном, однако, с другой стороны, нельзя сказать,
чтобы своим громким именем она была хотя бы в малой степе-
1. Завсегдатаев {фр.).
2. Клумбу с цветами {фр.).
[223]
ИЛ 2/2021
ни обязана слабому полу с его умением оказывать незаметное
воздействие на окружающих. Славный старик и в самом деле
оказался способен на одну из тех жертв, на которые, как счита-
ется, с особой готовностью идут женщины; он сознавал (верно,
в известном смысле, под влиянием физической немощи), что,
если хочешь, чтобы посетители заставали тебя дома, ничего не
остается, как постараться стать домоседом. Иными словами, он
хорошо усвоил те два обстоятельства, что никак не даются диле-
тантам в овладении светскими привычками, а именно: следует,
во-первых, строго придерживаться избранного курса, а во-вто-
рых, единственный способ быть дома — это из дому не выхо-
дить. В результате его домашний очаг сделался средоточием его
привычек. Да и зачем было покидать его? Ведь покинуть домаш-
ний очаг значило бы расстаться с тем, что в Лондоне было за-
манчивее всего, с прелестным узким кругом (увы, редеющим и
распадающимся на случайные пары), собирающимся вокруг
прекрасного камина прошлого века, который, за вычетом заме-
чательной коллекции миниатюр, был лучшей из имевшихся в
доме вещей. Мистер Оффорд был небогат; у него не было ниче-
го, кроме пенсии и этого состарившегося вместе с ним дома.
Когда по контрасту с тем, что происходит сегодня, я вспо-
минаю, сколь безупречно обращались с нами в этом доме, то в
который уж раз задаюсь вопросом: в чем же состоял секрет
этой безупречности? В те времена в подобном обхождении не
было никакой тайны, ибо все, что безупречно, вызывает скорее
расположение, чем удивление. Я ощущал, что мы все были сча-
стливы, но никогда не думал о том, каким путем это счастье дос-
тигается. Вместе с тем и в те дни возникали вопросы, которые
теперь, когда ответить на них уже некому, представляются мне
самоочевидными. Мистер Оффорд решил нерешаемую задачу:
безо всякой женской помощи (к которой он прибегал лишь в
том смысле, что спасал жизнь некоторым дамам, умиравшим от
желания попасть к нему) он учредил салон. Впрочем, можно
было бы догадаться, что в его безумии был свой метод, в успе-
хе — свой закон. Нельзя сказать, чтобы ему способствовала сча-
стливая случайность. В его действиях таилось некое искусство,
и как же ему удавалось так глубоко его спрятать? Кто, коли на то
пошло, был тайным чародеем? Задав себе на днях этот вопрос,
я внезапно ощутил, что нащупал на него ответ. Его подсказало
мне воспоминание о чудесах, творившихся тогда с нами; чуде-
сах, казавшихся в те дни такими же естественными, как солнце
в жарком климате.
Как, к примеру, могло так получиться, что мы никогда не бы-
ли разнородной массой, нас никогда не было ни слишком мно-
го, ни слишком мало? Каким образом нас всегда окружали имен-
Генри Джеймс. Бруксмит
[224]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
но те люди, какие должны были окружать (и никаких других не
было в помине)? Почему мы всегда приходили и уходили вовре-
мя, никогда не забегали ненадолго и никогда не засиживались, и
при этом никогда, со свойственной иным фамильярностью, не
заявлялись и не исчезали неожиданно? Как могло так получить-
ся, что мы всегда сидели там, где хотели, и пересаживались, ко-
гда хотели, и встречались с теми, с кем хотели; присоединялись
по случаю или по склонности к общему кругу или же уединялись
с собеседником на удобном диване? Почему все диваны были
одинаково удобными, а повод для беседы одинаково удачным?
Почему собеседники всегда были откровенны, слушатели вни-
мательны, а темы для беседы так же споро сменяли друг друга,
как сменялись блюда за ужином? Нехватка тем для обсуждения
была бы в нашем кругу столь же неслыханна, как оплошность
прислуги. В ходе подобных размышлений я пришел к выводу,
что тайна сия не может не быть связана с Бруксмитом. Если он
и не учредил салон, то, по крайности, его держал. Короче гово-
ря, чародеем был не кто иной, как Бруксмит.
Мы, впрочем, и тогда, пусть каждый на свой лад, а не в каче-
стве упорядоченного и благополучного сообщества, отдавали
отчет в его беспристрастности и справедливости, незапятнан-
ной низкопоклонством. Подобной вульгарности в нем не было
ни на йоту — держался он с нами безупречно. Изысканность его
манер я ощутил в первый же (и далеко не в последний) раз, ко-
гда взгляд мой упал на дворецкого, чья фигура возникла в две-
рях в пасмурном свете улицы. Я сразу же отметил, что, хоть вы-
учка у него и отменная, держится дворецкий безо всякой
самонадеянности: он отличался понятливостью и человеколю-
бием. “L’Ecole Anglaise!1”— говорил про Бруксмита, смеясь,
мистер Оффорд, всякий раз, когда заходила о нем речь. Пом-
нится, однако, я обвинял мистера Оффорда в том, что тот не
отдает Бруксмиту должное. То, что Бруксмит не был первым
учеником этой школы, мой старый друг, досконально его пони-
мавший и ему, о чем я еще скажу, горячо преданный, нисколь-
ко не оспаривал, да и сам Бруксмит, когда впервые устанавлива-
лась его рыночная цена, на свой счет нисколько не обольщался.
Практическая польза от таких, как он, оценивается в футах и
дюймах, рост же бедного Бруксмита не превышал пяти футов
двух дюймов. Этот изъян он за собой знал и наверняка гнал от
себя мысль о соответствии между репутацией слуги и его рос-
том. Будь он мистером Оффордом, и он, без сомнения, счел бы
Бруксмита работником не вполне полноценным, действитель-
1. “Английская школа!” {фр.)
[225]
ИЛ 2/2021
но, нетребовательность хозяина была одной из многих черт, с
которыми Бруксмиту пришлось смириться и к которым он в ко-
нечном счете вынужден был приспособиться.
Помню, старик однажды сказал мне: “Ах, мои слуги! Если
они смогут прожить со мной две недели, то проживут потом
всю жизнь. Но первые две недели станут для них тяжким испы-
танием”. Именно в первые две недели Бруксмиту суждено было
уяснить себе, что называть его будут “голубчик” и “бедное мое
дитя”. Подобное испытание оказалось для него, должно быть,
странным и непредвиденным, однако вышел он из него зака-
ленным и очищенным. Что в известном смысле отразилось и на
его внешности, на его худенькой, ладной фигурке, на его блед-
ном отрешенном лице и безукоризненно уложенных волосах,
говоривших об ответственности, выглядевших так, словно за
ними ухаживали с таким же тщанием, как ухаживают за столо-
вым серебром. Отразилось в его маленьких, ясных, тревожных
глазах и даже на разрешенном, хотя и не вполне поощряемом
пучке волос на подбородке. “Он считает, что я не в себе, — гово-
рил мне старик. — Но я его обуздал, и теперь мой дом ему нра-
вится, здешнее общество ему по душе”. Я сообразил, что хотел
сказать мой друг, когда окончательно убедился: главное свойст-
во Бруксмита — глубокая и робкая утонченность, хотя, помню,
я был несколько озадачен, когда в другой раз мистер Оффорд
заметил: “Больше же всего ему нравится беседа, общение, уча-
стие в разговоре”. Между тем я ни разу не видел, чтобы Брук-
смит позволил себе вмешаться в наш разговор, но потом понял,
что мистер Оффорд имел в виду общение куда более напряжен-
ное, чем любая, самая глубокомысленная беседа. Речь шла о
том, чтобы под любым возможным предлогом — выполняемого
ли поручения, возникшей ли вдруг надобности — постоянно
присутствовать при общем разговоре, вдыхать саму атмосферу
критических замечаний, иронического отношения к жизни.
“Чем не образование, сэр? Не правда ли, сэр?” — сказал однаж-
ды дворецкий, провожая меня до дверей, и я всегда буду пом-
нить эти слова и эту интонацию как первый признак ускоряю-
щейся драмы в судьбе бедного Бруксмита. Для него контакт с
нами и впрямь был образованием — вот только чему могли мы
научить этого восприимчивого молодого человека тридцати
пяти лет из низших классов?
В самом деле, чему? Из соображений сугубо практических —
дружескому общению с хозяином, а также умению проникнуть-
ся его обаянием, притягательностью (пусть и преувеличенной)
человека, зависящего от него ввиду преклонного возраста и бо-
лезней и вдобавок владевшего искусством (в этом и состояло
преувеличение) доставлять вам удовольствие, позволяя себе по-
Генри Джеймс. Бруксмит
[226]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
могать. Если мистеру Оффорду казалось, что вам нравится ему в
помощь делать определенные вещи, то он умел притвориться,
будто доставляют эти вещи удовольствие не только вам, но и
ему. Если же это не нравилось и вам тоже (что бывало редко, но
могло быть), то, естественно, возникали разногласия, — Брук-
смит, однако, всегда следил за тем, чтобы разногласия эти не за-
ходили слишком уж далеко. В подобных случаях он исполнял
роль посредника: предотвращал недоразумения или же выводил
возникшую ситуацию из тупика. С этой целью ему удалось, как
ни странно, овладеть азами французского языка, который в до-
ме мистера Оффорда был в ходу. Помимо того, что на этом язы-
ке изъяснялись иностранцы, которые в немалом количестве бы-
вали в доме или же являлись с письмами (письма эти требовали
повышенного внимания, и Бруксмит всегда был в курсе дела),
французский язык стал, по существу, первым языком хозяина
дома. Не знаю, решались ли по-французски все malentendus1, но
пояснения давались именно на этом языке, что вовсе не мешало
Бруксмиту в них вникать. Я, например, доподлинно знаю, что
мистер Оффорд зачитывал ему отрывки из Монтеня и Сен-Си-
мона, ибо он читал постоянно, когда был один, — точнее было
бы сказать, когда они с Бруксмитом были одни, ибо Бруксмит
всегда находился поблизости. Возможно, вы скажете, что нет,
следовательно, ничего удивительного в том, что дворецкий счи-
тал мистера Оффорда “немного не в себе”. А между тем не знаю,
как насчет Монтеня, но Сен-Симоном Бруксмит искренне вос-
хищался. Увлечение литературой передалось ему, должно быть,
по той простой причине, что он постоянно имел дело с книгами
хозяина: переносил их с места на место, расставлял по полкам.
Я не раз замечал: когда мы обменивались забавными исто-
риями, или что-то цитировали, или между нами возникал ожив-
ленный спор, Бруксмит — если только он в это время разжигал
огонь в камине, или задвигал занавески, или переставлял лампу,
или разливал чай — всегда находил предлог, чтобы остаться в
гостиной и дослушать разговор до конца. Коль скоро он задавал-
ся подобной целью, отвлекать его было крайне неосмотритель-
но, и я никогда не забуду того взгляда — тяжелого, угрюмого (я
его перехватил), — которым он однажды, когда в гостиной было
полно народу, смерил лакея, помогавшего ему обслуживать гос-
тей и задавшего вполголоса какой-то незначащий вопрос. Нико-
гда прежде не замечал я за Бруксмитом подобной резкости и
сначала не понял даже, чем она вызвана. Потом только я сообра-
зил, что мистер Оффорд рассказывал очень любопытную исто-
1. Недоразумения {фр.).
[227]
ИЛ 2/2021
рию, впервые, должно быть, ставшую достоянием гласности и
поведанную рассказчику очевидцем события, участником кото-
рого, в бытность свою в Италии, стал лорд Байрон. Пересказы-
вать эту историю здесь я не стану; скажу лишь, что Бруксмиту уг-
рожала опасность ее не дослушать. Если же когда-нибудь я все
же рискну ее воспроизвести, то она много потеряет, не сошлись
я на того, кто внимал ей со мной вместе.
Вот почему тот день, когда дверь мистера Оффорда впервые
оказалась для нас закрытой, стал траурным днем в нашей исто-
рии. Шел сильный дождь, зонтик мой намок, и Бруксмит забрал
его у меня, как будто собирался по обыкновению вести меня на-
верх. Я обратил внимание, однако, что он его не унес, как обыч-
но, а держит на весу, над ковром, и тут только, поймав на себе
его серьезный, испытующий взгляд, в котором выражалась и
столь свойственная ему отзывчивость, я понял, что произошло.
Мне задавать вопросы, а ему — на них отвечать не имело никако-
го смысла. Когда же я уяснил себе, что старик сдался, пусть все-
го на один — сегодняшний — день, то с горечью воскликнул:
“Увы, об этом пожалеют очень многие!”
“И я в том числе, сэр!” — отозвался Бруксмит, и это яви-
лось началом конца.
Спустя несколько дней мистер Оффорд спустился все же в
гостиную, однако чары его рассеялись, о чем свидетельствовало
хотя бы то, что беседу нашу уже никто не направлял. Она брела
куда придется, испуганно спотыкаясь, точно ребенок, что отпус-
тил руку своей няни и потерялся. “Теперь только и будет разго-
воров, что о моем здоровье — c’est la fin de tout1”, — сказал мис-
тер Оффорд, появившись вновь, и после этих слов я в полной
мере ощутил, какие грядут перемены, — ведь подобных баналь-
ностей он на дух не переносил. С этого дня беседа сделалась на-
шей; во всяком случае, вел ее не он; наша же беседа, даже когда
говорил он, отличалась уровнем куда более низким. Такая бесе-
да не доставляла Бруксмиту удовольствия, он утратил к ней вся-
кий интерес; здоровье хозяина занимало его теперь куда боль-
ше, чем наша пустая болтовня. Бывали, правда, часы и получше,
и тогда он проводил больше времени в гостиной, чем за ее пре-
делами, но было видно, что он отдает себе отчет: славное сооб-
щество наше дышит на ладан. У меня сложилось впечатление,
что он хочет со мной посоветоваться, хочет взять на себя ответ-
ственность за то, чтобы наш салон в любом виде еще хоть какое-
то время просуществовал. Когда же по прошествии первого
этапа (продолжавшегося несколько дней) Бруксмит вновь выну-
1. Это конец всему {фр.).
Генри Джеймс. Бруксмит
[228]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
жден был предупредить меня, что наш старый друг не принима-
ет, я подумал, что сейчас последует вопрос: “Вы полагаете, сэр,
что на его месте я должен был бы поступить точно так же?”. С
тем же успехом он мог бы, вернись сейчас осень, спросить меня,
не следует ли ему затопить в гостиной камин.
У него было отрешенное философское представление о
том, чего ждут от него его гости, — наши гости, как я стал на-
зывать их в наших с ним диалогах. Он никогда бы не посчи-
тал возможным подменить хозяина собой; вместе с тем вера в
привычку была у него столь велика, что ради наших общих
друзей он без колебаний принес бы себя в жертву этому боже-
ству. Он собирал бы нас еще какое-то время, дав нам возмож-
ность осмотреться по сторонам. Он также, мне кажется, го-
тов был хотя бы раз в жизни сделать свой собственный
неприхотливый выбор, немного сократив, в угоду своим сим-
патиям, число членов нашего привилегированного клуба, да-
бы вернуться вспять к истокам традиции. Он давал мне по-
нять, что последнее время в выборе друзей дома у мистера
Оффорда стала проявляться излишняя мягкотелость.
И вот, наконец, наступило время, когда закрытые двери под-
жидали нас чаще, чем открытые. Впрочем, даже когда хозяин не
принимал, Бруксмиту удавалось отыскать для меня лазейку, а по-
тому не было случая, чтобы я ушел, не сумев проникнуть в дом.
Разница состояла лишь в том, что визит я теперь наносил Брук-
смиту. Принимал он меня в холле, у подножья лестницы, и мы
не садились — по крайней мере, Бруксмит не садился. Кроме то-
го, обсуждалась только одна тема, причем так, будто она давно
исчерпана, разговор на эту тему мы начинали, так сказать, с кон-
ца, отчего она не казалась мне менее интересной, отнюдь. Пред-
мет моих раздумий оставался неизменным: “Все понятно, но вот
что будет с Бруксмитом?” И даже мой собственный ответ на этот
вопрос меня не устраивал. Мистер Оффорд, несомненно, что-то
ему оставит, но вот сколько? И потом, светскую жизнь своему
дворецкому он завещать был не волен, а между тем именно свет-
ская жизнь стала для Бруксмита жизненной потребностью. До-
бавлю к этому, что Бруксмит никогда не проявлял симптомов то-
го заболевания, которое я бы назвал самозабвенной заботой о
себе: за себя он никогда не тревожился. В тот день он был земли-
стого цвета и очень мрачен, что нисколько не удивительно для
человека, перед чьим взором “...стер наш век... тень великих
дней”1. Держался он с торжественностью человека, который в
1. У. Вордсворт “На ликвидацию Венецианской республики, 1802”. Пере-
вод В. Левика.
[229]
ИЛ 2/2021
стесненных обстоятельствах сворачивает свое давно учрежден-
ное и прославленное коммерческое предприятие; он был чем-то
вроде общественного душеприказчика или ликвидатора. Его по-
ведение самым недвусмысленным образом свидетельствовало о
зыбкости нашего будущего. В те дни я не мог себе позволить ока-
зать ему помощь: я жил в двух комнатах на Джермин-стрит и “че-
ловека не держал”. Но даже будь мой доход существенно боль-
ше, я бы все равно не рискнул (подражая мистеру Оффорду)
обратиться к Бруксмиту со словами: “Голубчик, я вас не брошу”.
Весь тон нашего общения говорил о том, что сейчас в поддерж-
ке нуждаюсь в первую очередь я. Действительно, всем своим по-
ведением Бруксмит словно давал мне понять, что будет иметь
меня в виду.
Одним из самых активных членов нашего кружка была леди
Кеньон, и однажды Бруксмит сообщил мне, что ее светлость, не
взирая на собственные болезни, к тому же последнее время уча-
стившиеся, явилась собственной персоной выяснить, как обсто-
ят дела. Когда я сказал, что леди Кеньон способна вникнуть в
возникшую ситуацию лучше многих, Бруксмит с минуту помол-
чал, а затем с присущей только ему, совершенно неподражаемой
интонацией обронил: “Я к ней наведаюсь, сэр”. Со временем я и
сам к ней “наведался”, и оказалось, что Бруксмит у нее действи-
тельно побывал. Когда я сказал ей вроде как в шутку, на самом
же деле совершенно всерьез, что, после того как все будет кон-
чено, мы должны будем собрать денег и помочь Бруксмиту от-
крыть собственное дело, ее реакция меня несколько озадачила.
“Открыть пивную?” — уточнила она, и я, смерив ее таким взгля-
дом, что, думаю, его оценил бы даже Бруксмит, ответил: “Да, под
вывеской Терб Оффорда’”. В виду же я имел, что хотя бы из
любви к искусству мы обязаны позаботиться о том, чтобы такие
удивительные способности и такой большой опыт не пропали
даром. Я и в самом деле глубоко убежден, что, сумей мы отпеча-
тать и распространить несколько карточек с траурной каемкой
и словами: “Мистер Бруксмит продолжает принимать на преж-
нем месте с четырех до семи. Несмотря на произошедшие изме-
нения, встречи членов клуба не отменяются”, — большинство из
нас непременно пришли бы ему на помощь.
Несколько раз он, причем по собственному почину, отводил
меня наверх, и дорогой наш старый друг, лежавший в постели в
нелепой цветастой парчовой кофте с широкими рукавами, в ко-
торой он — тем более что на голове у него красовалась косынка
того же цвета — походил на умирающего Вольтера, в течение де-
сяти минут выступал в привычной роли хозяина сильно поре-
девшего салона. У меня всякий раз возникало такое чувство, буд-
то я у постели находящегося при смерти монарха. Говоря о
Генри Джеймс. Бруксмит
[230]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
своих страданиях, он выражался по-королевски витиевато и ни
словом не упомянул — словно конституция освободила его от
этой обязанности — своего преемника. Он изящно скользил по
глади наших переживаний, и среди его шуток — изысканно от-
страненных, порой легкомысленных — не было ни одной, нас
задевшей. Иногда, правда, он позволял себе пройтись на счет
Бруксмита, но делалось это с таким трогательным дружелюби-
ем, что образцовый дворецкий встречался со мной глазами,
словно хотел сказать: “Взгляните же на меня, а то мне будет со-
всем невтерпеж”. “Невтерпеж” ему было вовсе не оттого, что
сказал мистер Оффорд, а оттого, что он не мог ответить. Его
роль в беседе, в его понимании, сводилась к тому, чтобы предос-
тавить собеседнику преимущество к себе обращаться. К леди
Кеньон, например, он “наведался” с той лишь целью, чтобы при-
нести ей в дар свое глубокомысленное молчание. Сколь низко
ценилась бы речь стоящих в обществе выше него, если бы доб-
росовестная служба имела звуковое выражение?! Тогда бы бес-
словесными были они, а не он, — впрочем, многие и без подоб-
ной подмены понятий таковыми и были. Бруксмит делал все от
себя зависящее, чтобы этой подмены не произошло, он считал
это делом своей совести.
И что же стало с этой разницей между выше- и нижестоящи-
ми, когда мистер Оффорд преставился, как любое низшее суще-
ство? Ее, эту разницу, обрекли на вечное молчание, как обречен
на вечное молчание поднявшийся в гостиную дворецкий? Мо-
жете себе представить, как он выглядел в течение нескольких
дней после случившегося, особенно когда погрузился в заботы,
связанные с похоронами, о чем, впрочем, он особенно не рас-
пространялся. Когда все было кончено, вечером того же дня, я,
как много раз до того, постучал в дверь погруженного в траур
дома. Мистера Оффорда я больше навестить не мог, в этот раз
я пришел к Бруксмиту. Я хотел спросить, чем ему помочь, хотя
и сознавал всю отвратительную невнятность своего вопроса.
От безумного плана взять его на службу я отказался: служба у ме-
ня была его недостойна. Единственное, что я мог предло-
жить, — это найти ему другое место, однако было что-то глубо-
ко бестактное в том, чтобы считать само собой разумеющимся,
будто с этого дня все его мысли будут отданы другому. Я лелеял
надежду, что он найдет в себе силы начать, как это часто быва-
ет после потери близких, новую жизнь или, на худой конец, по-
просту открыть собственную лавчонку. Нет, это было бы ужас-
но; верно, я готов был бы способствовать любому делу, за
которое он возьмется, — но не мог же я себя заставить платить
ему шиллинги и забирать с прилавка медяки! Вот почему мой
визит был попросту долгом вежливости, каковым, собственно,
[231]
ИЛ 2/2021
он его и воспринял. Держался он с благородством и с исключи-
тельным тактом; он знал, что, в сущности говоря, помочь я ему
не могу, и знал, что я знаю, что это не в моих силах, и тем не ме-
нее мы в самых общих чертах обсудили создавшуюся ситуацию,
стоя у подножья лестницы уже в пустом холле, где в былые вре-
мена я так часто обсуждал с ним насущные дела. В доме уже рас-
поряжались судебные исполнители, что бросилось мне в глаза,
когда Бруксмит на несколько минут завел меня в столовую, где
мебель стояла упакованная для переезда.
Помимо всего прочего, он должен был сообщить мне две со-
вершенно конкретные вещи. Во-первых, ему предстояло в тот
же вечер навсегда покинуть этот дом (по какой-то таинственной
причине слуги всегда покидают дома своих хозяев по вечерам),
а во-вторых, — об этом он упомянул в самый последний момент
и не без колебаний — его, оказывается, уже известили, что по-
койный хозяин завещал ему восемьдесят фунтов. “Я очень
рад”, — сказал я, и Бруксмит со мной согласился: “Как это на не-
го похоже! Подумал обо мне”. На эту тему мы больше не говори-
ли, и, как он расценил подарок мистера Оффорда, осталось для
меня загадкой. Восемьдесят фунтов — это всегда восемьдесят
фунтов, мне, например, подобной суммы никто не завещал, и все
же за Бруксмита мне было немного обидно. Не знаю, чего я ожи-
дал, — короче говоря, мне было обидно. На восемьдесят фунтов
можно было арендовать небольшую, очень небольшую лавочку;
но, повторяю, о таком развитии событий я не мог и помыслить.
Я спросил у своего друга, удалось ли ему скопить немного денег,
и он ответил: “Нет, сэр, у меня были расходы”. Я не стал вни-
кать, какие у него были расходы, меня это не касалось, и я пове-
рил ему с такой же готовностью, как если бы ему приходилось
содержать старинный особняк, тем более что во всем его пове-
дении ощущалось желание идти еще на большие жертвы.
“Мне нужно будет немного осмотреться, сэр, — сказал он. —
Поглядеть по сторонам. — И снисходительно, великодушно до-
бавил: — Если вдруг что-нибудь вам для меня подвернется...”
Я не сумел дать ему закончить: в его словах было столько ис-
тинного благородства. Ведь сумей я притвориться, что смог бы
найти ему хорошее место, это помогло бы мне выбросить его из
головы, — вот эту помощь он и хотел мне оказать, ведь ему навер-
няка было мучительно наблюдать за тем, в сколь ложном поло-
жении я нахожусь. Я заговорил о том, что прекрасно отдаю себе
отчет: куда бы он ни пошел, что бы ни делал, ему будет не хва-
тать нашего старого друга; не хватать гораздо больше, чем мне,
хотя с мистером Оффордом я познакомился задолго до Брук-
смита. В ответ на мои слова он произнес речь, которую я нико-
гда не забуду.
Генри Джеймс. Бруксмит
[232]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
“Ах, сэр, шж без него тоскливо, очень тоскливо, не спорю, да
и многим джентльменам и леди — тоже, так-то оно так, сэр. Но
мне, сэр, право, еще тоскливее, ведь я потерял что-то такое, что
было для меня всем на свете. Для меня, сэр, — продолжал он со
слезами на глазах, — он был всем, просто всем — если вы пони-
маете, к чему я веду, сэр. У вас, сэр, вы уж меня простите, были
ведь и другие — только не подумайте, сэр, что я их с ним равняю.
Вы ведь, сэр, пользуетесь всеми благами светского общества, мо-
жете хотя бы говорить о нем, вспоминать его — да будет благо-
словенна память о нем — с другими джентльменами и дамами,
которые, как и вы, имели честь его знать, сэр. Мне-то это не да-
но, сэр, мне приходится вспоминать его наедине с самим собой.
Моим светским обществом был мистер Оффорд, а теперь его у
меня нет. Вам есть, с кем говорить, сэр, а вот мне нет, я должен
знать свое место... — Бруксмит запнулся, говорил он безо всяко-
го надрыва, без всякой театральной взвинченности, совершен-
но естественно, положив руку на ручку двери. Повернул ее и, вы-
пуская меня наружу, добавил: — Пойду вниз, сэр, там и буду”.
“Мое бедное дитя, — сказал я, повторив от охватившего ме-
ня чувства обращение к нему мистера Оффорда. — Голубчик,
положитесь на меня, мы вас не бросим, мы все вам поможем”.
“Ах, если б вы могли добыть мне такого, как он! Но ведь
второго такого на свете не сыскать”, — вздохнул Бруксмит, и
мы расстались.
Он дал мне свое адрес — место, где с ним при необходимо-
сти можно будет связаться. Долгое время, однако, у меня не бы-
ло случая этим адресом воспользоваться: устроить его на рабо-
ту, как выяснилось, было делом очень непростым. Знавшие и
его, и мистера Оффорда брать его не хотели; мысль же о том,
чтобы рекомендовать Бруксмита тем, кто его не знал, была для
меня непереносима. Я говорил о нем со многими из наших ста-
рых друзей и обнаружил, что все они испытывают к нему сме-
шанные чувства, близкие и мне самому; при этом они склонны
были подозревать в нем “избалованность”, а с этим я согласить-
ся не мог никак. Они, иными словами, так часто встречали его
в обществе, что испытывали теперь некоторую неуверенность,
естественную неловкость, когда заходила речь о том, чтобы ис-
пользовать его в качестве “челяди”. Многие из них готовы бы-
ли его попросить, да и попросили, а вернее, просили меня по-
просить его к ним зайти — но одних визитов, которые он им
наносил, было недостаточно; мне хотелось другого. Для людей
особенно щепетильных он был слишком мал ростом; а между
тем я прослышал об открывшейся вакансии в доме какого-то
дипломата и послал ему записку, хотя для него предпочел бы
место более “человечное” и менее значительное. Пять дней
[233]
ИЛ 2/2021
спустя Бруксмит отозвался. Жена секретаря посольства сочла,
заставив его прождать неделю, что не может взять дворецкого,
прежде служившего в доме, где не было ни одной женщины. В
записке, которую я получил, имелся постскриптум: “Работа хо-
рошая, сэр, не будь там этой дамочки”.
Спустя неделю он зашел мне сообщить, что “устроился” —
нанят к весьма уважаемым людям (он был какой-то шишкой в
Сити), жившим за парком, в Бейсуотере. “Боюсь, место не са-
мое лучшее, сэр, — признался Бруксмит, — но ведь я повидал не-
бо в алмазах, не так ли, сэр? А каждую ночь небо в алмазах не
увидишь. После Мэнсфилд-стрит у меня особого и выбора-то
нет”. Некоторый выбор, судя по всему, у него все же был, и вот
как я в этом убедился. Спустя год я отправился в гости к прие-
хавшей на пару недель из провинции кузине, немолодой уже да-
ме, которая остановилась у друзей, мне не известных, живших
на Честер-сквер, — и дверь мне открыл, к моему вящему удивле-
нию и радости, не кто иной, как Бруксмит. Перед уходом мы с
ним перекинулись словом, и я узнал, что люди из Сити показа-
лись ему очень скучными и, насколько я мог понять, к тому же
еще и вульгарными. Не знаю, какое суждение вынес бы он о сво-
их нынешних хозяевах, не дружи с ними моя родственница; как
бы то ни было, в создавшихся обстоятельствах он от коммента-
риев воздержался. Впрочем, в них, как оказалось, особой необ-
ходимости не было, ибо перед самым отъездом кузины хозяева
дома удостоили меня приглашения на ужин, каковое и было
принято. Гостей собралось довольно много, но, должен при-
знать, Бруксмит интересовал меня куда больше, чем сидевшие
за столом. И то сказать, повышенного внимания они не заслу-
живали, будучи людьми самыми обыкновенными, мало вырази-
тельными, ничем не примечательными. То был мир неунываю-
щей заурядности, мир натужных светских замашек и
процветающей тупости, сытый, материальный, замкнутый на
себе мир, мир вычурных столовых сервизов, неукоснительного
порядка и пустой болтовни. О Байроне за столом не было ска-
зано ни слова. Ничто бы не заставило меня в продолжение тра-
пезы взглянуть на Бруксмита, да и он, даже если б я опрокинул
бокал с вином, ни за что бы не встретился со мной глазами. Мы
с ним пребывали в состоянии своеобразного интеллектуально-
го сродства, испытывали в отношении друг друга нечто вроде
обоюдной ответственности. Короче говоря, мы оба побывали в
Аркадии и оба вот до чего опустились! Ничего удивительного
поэтому, что нам было стыдно посмотреть друг другу в глаза. В
дверях он подал мне пальто, и мы молча расстались — впервые
с тех самых пор, как я стал бывать на Мэнсфилд-стрит. Выгля-
дел он каким-то поникшим, опустошенным, и я подумал, что но-
Генри Джеймс. Бруксмит
[234]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
вое место оказалось, вероятно, ничуть не более “человечным”,
чем предыдущее. Говядины и пива здесь было в избытке, а вот
взаимопонимание отсутствовало. Вопрос, который ему стоило
бы задать, когда он устраивался на работу, должен был быть не
“Есть ли у вас лакеи?”, а “Есть ли у вас воображение?”.
Когда я побывал в этом доме в следующий раз (произошло
это, прямо скажем, не слишком скоро), мне встретился его пре-
емник, который, по всей видимости, счел, что ему повезло уст-
роиться у людей одного с ним уровня. “Неужто бывает уровень
и повыше?” — казалось, задавался он вопросом, глядя свысока не
только на трех лакеев, но и на некоторых гостей. Всем своим ви-
дом внушал он мне мысль о том, что Бруксмита уже нет в жи-
вых, — но задать ему этот вопрос было выше моих сил; я бы не
вынес сказанного в ответ: “Не имею ни малейшего представле-
ния, сэр”. Я отправил записку по адресу, который оставил мне
Бруксмит после смерти мистера Оффорда, но ответа не полу-
чил. Спустя полгода, однако, меня удостоила своим посещением
некая пожилая, угрюмая, дурно одетая особа. Представившись
теткой Бруксмита, она сообщила, что Бруксмит лишился места
и здоровья и что он разрешил ей прийти ко мне и довести до
моего сведения, что, найди я время зайти к нему на полчаса, он
счел бы это великой честью.
Я отправился к нему на следующий же день (его посланница
дала мне новый адрес) и обнаружил, что живет мой друг на ку-
цей, грязной улочке в Мэрилбоне, в одном из тех уголков Лондо-
на, что отличаются самым тошнотворным убожеством. Комната,
куда меня проводили, находилась над маленькой чисткой-кра-
сильней, на витрине которой в избытке красовались лайковые
перчатки и обесцвеченные шали. По лестнице сновала чумазая
детвора, а внутри стоял парной, влажный запах, какой бывает,
когда кипятят грязное белье. Укрыв колени одеялом, Бруксмит
сидел у чистенького окна, откуда, из-за накрахмаленных белых с
голубым отливом занавесок, видны были расположившиеся на
противоположной стороне улицы лавка мелочного торговца,
лавка жестянщика, а также маленькая, точно засаленная, пивная.
Бруксмит перенес болезнь и теперь шел на поправку; мать с тет-
кой за ним ухаживали. Его мать, женщина мягкая и на редкость
застенчивая, мне понравилась, а вот тетка — не слишком; я мыс-
ленно связал ее — быть может, несправедливо — с пивной напро-
тив (в ней, как и в пивной, тоже было что-то сальное). Ее ворова-
тый взгляд неотрывно следил за каждым движением моей руки,
словно она боялась пропустить ту минуту, когда рука опустится,
наконец-то, в карман. Рука, однако, так в карман и не опустилась:
не мог же я по собственному почину позволить себе с Бруксми-
том подобную вольность. Несколько раз дверь в комнату откры-
[235]
ИЛ 2/2021
валась, и какие-то таинственные старухи заглядывали внутрь и
тут же ковыляли прочь. Кто они такие, сказать не берусь: Брук-
смит был окружен неуловимыми, любопытными, подвыпивши-
ми женщинами. Он и сам показался мне каким-то неуловимым,
сильно ослабевшим и очень растерянным; о Мэнсфилд-стрит мы
с ним не сказали ни слова — ни он, ни я. А между тем — возможно,
по контрасту с комнаткой, где мы находились, — наш салон, укра-
шением которого был в свое время Бруксмит, стоял у меня перед
глазами. Он заверил меня, что чувствует себя много лучше, и его
мать прибавила, что, если б он так не тосковал, то обязательно
вышел бы на улицу. Тетка с ней согласилась, и я подумал, что,
окажись на улице она, она бы знала, куда направить свои стопы.
Боюсь, я пошел у моего старого друга на поводу, ибо не восполь-
зовался представившейся возможностью упрекнуть его в легко-
мыслии: прежде чем заболеть, он отказался от весьма достой-
ных — прекрасных, выгодных, надежных — мест; в одном из них,
в Бейсуотере и Белгравии — мне это было доподлинно извест-
но — даже молились по утрам. Очень может быть, правда, он ру-
ководствовался соображениями столь же нечестивыми, сколь и
сентиментальными; утренние молитвы были ему не нужны, ему
нужно было обзавестись близким другом, — но не мне было его в
этом упрекать. Эти события он выбросил из головы, и я видел,
что он не испытывает никакого желания к ним возвращаться.
Мне также показалось, что ему вряд ли доставит удовольствие
встречаться со мной в дальнейшем, ведь теперь он усомнился да-
же в моей способности потворствовать его заблуждениям. Пус-
каться в объяснения ему не хотелось, а ведь в будущем его пове-
дение обязательно потребовало бы объяснений. Когда я с ним
попрощался, он поднял на меня глаза, и в его молчаливом взоре
я прочел все от начала до конца: “Не могу же я говорить о том не-
забываемом времени здесь, с этими людьми, с этими старухами,
которые каждую минуту заглядывают в комнату. Спасибо, что
пришли меня навестить, — но я вас об этом не просил, это онавас
привела. Мы обо всем поговорили. Поговорили — и будет. Со
мной вам не хватит никакого терпения. Лучше бы вам не видеть,
что со мной будет дальше”. На следующий день я послал ему в
письме денег, о том же, что с ним было дальше, я увидел в блек-
лом свете событий, совершенно пустопорожних.
В течение года, последовавшего за нашей последней встре-
чей, я лишь однажды отдал себе отчет в том, что среди офици-
антов, нанятых прислуживать на приеме и стоявшими за наши-
ми стульями, был Бруксмит. Дверь он мне не открыл, а среди
собравшихся в коридоре слуг я его не узнал. За столом я попы-
тался встретиться с ним глазами, однако он не оставил мне ни-
каких шансов, и единственное, что мне оставалось, — это вслух
Генри Джеймс. Бруксмит
[236]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
поблагодарить его, когда он передавал мне блюдо, уже третье
по счету. Принимая от него первые два, я внимательно к нему
приглядывался и выразил благодарность, лишь убедившись,
что это и в самом деле он. Выглядел Бруксмит вполне здоро-
вым, но сильно постаревшим, не лице застыла безжизненная,
совершенно непроницаемая маска вышколенного британского
de race1, и я со страхом подумал, что, не знай я его, и я бы при-
нял его за меткую карикатуру на невосприимчивого, подобост-
растного меланхолика. Я сказал себе, что он превратился в ре-
негата, в обывателя, ударился в религию, религию своего
“круга”, подобно иностранной даме sur le retour1 2. Я сообразил
также, что нанят он был на вечер — стал обыкновенным офици-
антом, вступил в гильдию бел ожил етников, из тех, что обслу-
живают приемы “на дому”. Было в этом что-то очень печальное,
что-то, что ужасно опошлило, упростило Бруксмита. В проис-
шедшей с ним перемене ощущалась продажная проза лакейско-
го сословия; борьбу за поэзию он проиграл. Где теперь была та
чуткость, которой он некогда отличался? Разве что на дне бока-
лов и в монете в пять шиллингов (или сколько там им полага-
лось?) , которую вкладывал им перед уходом в руку находивший-
ся на постоянной службе дворецкий. Вместе с тем, подумалось
мне, этот сомнительный вариант профессии он избрал потому,
что в новом своем качестве реже оказывался внизу, в дверях.
Его отношения с лондонским светом были теперь более по-
верхностными, зато, несомненно, более разнообразными. В
тот вечер, перед уходом, я жадно высматривал его среди четы-
рех-пяти лакеев, что, выстроившись, точно колонны, вдоль
стен коридора, обязаны были скрасить процесс разъезда гос-
тей, — однако проводы в его обязанности в тот вечер не входи-
ли. На мой вопрос, здесь ли еще Бруксмит, я получил от одного
из лакеев безотлагательный ответ: “Только что отбыл, сэр. Чем-
нибудь могу помочь, сэр?” Я хотел было ответить: “Пожалуйста,
передайте ему от меня большой привет”, но воздержался; ком-
прометировать Бруксмита мне не хотелось. Больше с тех пор я
его не видел ни разу.
Часто, очень часто, ужиная в гостях, я искал его. Случалось,
я принимал приглашение специально для того, чтобы было
больше шансов с ним увидеться. Но все мои старания были на-
прасны, а поскольку других представителей его поденной про-
фессии я встречал постоянно, то со временем пришел к выводу,
что он заранее добывал список приглашенных и отказывался от
1. Слуги {фр.).
2. На склоне лет {фр.).
[237]
ИЛ 2/2021
обслуживания тех приемов, которые я должен был удостоить
своим появлением. И вот, когда я потерял всякую надежду с ним
встретиться, мне вновь нанесла визит его тетка. Выглядела она
еще хуже, одета была еще беднее, чем в прошлый раз; вид у нее
был больной, ветхой, опустившейся старухи, пребывающей в
крайней нужде и страданиях. Ее сестра, миссис Бруксмит, умер-
ла год назад, а спустя три месяца после ее смерти исчез и пле-
мянник. С тех пор как на нее свалились несчастья (какие имен-
но, я так и не узнал), он немного ей помогал; теперь же ей даже
заложить было нечего — разве что нижнюю юбку. Имелась у нее,
правда, еще и племянница, которой она в лучшие времена ни в
чем не отказывала, — но племянница повела себя с ней самым
постыдным образом. Таковы были подробности; главным же,
самым громким событием стало бегство Бруксмита от судьбы.
Как-то вечером он, как обычно облачившись в белый жилет, ко-
торый тетка сшила ему собственными руками, отправился об-
служивать большой прием где-то в Кенсингтоне. Домой он в ту
ночь не вернулся и на приеме в Кенсингтоне тоже не объявил-
ся — не было его и на других имевших место в тот день приемах.
Исчез он совершенно бесследно; белый жилет без остатка рас-
творился в кромешной тьме уготованной ему участи. Новость
эта глубоко меня потрясла, тем более что у меня тут же возник-
ли собственные соображения об истинном его местонахожде-
нии. Его престарелая родственница сразу же, как она вырази-
лась, “подумала о самом худшем”. В какой-то момент Бруксмит
окончательно сбился с пути, и ныне он, я в этом нисколько не
сомневаюсь, со свойственной ему осмотрительностью меняет
приборы бессмертным богам. Моя разочаровавшаяся в жизни
гостья рассказала мне, что “тоску свою он так и не развеял”. В
конце концов мне все же удалось ее выпроводить и даже немно-
го “развеять ее тоску”. С ней-то я расстался, а вот дух Бруксмита
в его смутном обличье продолжает мне являться. Его, что и го-
ворить, избаловали.
Бруксмит
[238]
ИЛ 2/2021
Эмиль Неллиган
Стихи
Литературное наследие
Перевод с французского Романа Дубровкина
Вступление Людмилы Пружанской
"Его характер удивительно соответствовал его очаровательной и необыч-
ной внешности. Ирландец по отцовской линии и франкоканадец по мате-
ринской, он сам ощущал в себе смешение двух кипящих кровей. Он обладал
живым умом и дьявольским темпераментом галла, который при этом легко
впадал в отчаяние, происходящее из мечтательного мистицизма и мрачной
меланхолии кельтского барда. Представьте себе, какая пламенная и взрыв-
ная душа родилась из этого смешения! Как ослепителен в ней порыв, внут-
реннее усилие, борьба, иллюзия и сердечная мука! И затем вообразите эту
душу, обреченную на одиночество, как бы замурованную в саму себя. А зна-
чит, не предрешен ли был взрыв, приведший в итоге к безумию?"
Эти образные и вместе с тем точные слова относятся к франкоканад-
скому поэту Эмилю Неллигану и принадлежат перу его наставника — лите-
ратора и издателя Луи Дантена (1865—1905). Именно Дантен (наст,
имя — Эжен Сирс) способствовал публикации первого сборника стихов
поэта, вышедшего в 1904 году в монреальском издательстве "Бошмен", и
написал к нему предисловие. Оформленная в стиле art nouveau книжечка,
объединившая 107 стихотворений, разошлась по буржуазным салонам.
Прошло время, и ныне Неллиган и его творчество превратились в пред-
мет обожания восьмимиллионной квебекской нации, на протяжении более
© Роман Дубровкин. Перевод, 2021
© Людмила Пружанская. Вступление, 2021
[239]
ИЛ 2/2021
чем четырех столетий последовательно отстаивающей право на свою лин-
гвистическую и культурную самобытность. Достаточно приехать в провин-
цию Квебек, чтобы убедиться: Неллигана здесь знают все!
Его имя — в названиях улиц и площадей, школ и библиотек. В самом
сердце квебекской метрополии, старом Монреале — месте притяжения ту-
ристов, — есть отель и ресторан "Неллиган". Художники (среди них вид-
ный абстракционист XX века Жан-Поль Риопель) посвящают его творчест-
ву свои графические и живописные работы, а композиторы продолжают
писать на его стихи романсы. Тридцать лет назад самый известный квебек-
ский драматург Мишель Трамбле сочинил на музыку Андре Ганьона либрет-
то оперы "Неллиган". Этот спектакль о трагической жизни поэта и его яр-
ком творческом взлете, продлившемся, однако, так недолго, идет на
монреальской сцене с неизменным успехом. Изучение Неллигана входит в
обязательную школьную программу.
Чем объяснить нынешний культ этого поэта-одиночки, поэта-декаден-
та в то время как поп-культура уже давно и безраздельно господствует на
просторах Северной Америки?
Представьте себе молодого человека, родившегося в 1879 году в за-
снеженной и скованной льдами Канаде, который, открыв для себя творче-
ство "проклятых поэтов" из далекой Франции, осознает с ними свое редкое
духовное родство! Эмиль Неллиган становится страстным почитателем
Бодлера, Верлена и Рембо, с которым к тому же иные находят у него внеш-
нее сходство. Неллигану близка их тоска по гармонии и понятна горечь от
ее недосягаемости, однако, следуя за своими кумирами, он не станет их
слепым эпигоном.
В его творчестве, в частности, найдет место образ, важный для понима-
ния национального мировосприятия: это северная зима как источник "рас-
цветающей скорби" в "иниевом саду", когда поют "февральские птицы".
Неллигановский шедевр "Зимний вечер", в котором причудливо соединено
несочетаемое, ныне входит в классику мировой франкоязычной поэзии.
Но помимо таланта были ли обстоятельства, предопределившие эстетиче-
ский выбор и судьбу поэта? Безусловно, да.
Выходец из монреальской двуязычной семьи, Эмиль Неллиган, по свиде-
тельствам очевидцев, с раннего детства конфликтовал со своим отцом —
строгим чиновником, говорившим по-английски. Всей своей трепетной ду-
шой мальчик благоволил к матери, нежной и понимающей женщине. Ее род-
ным языком был французский, да и назвали Эмиля в ее честь. Кстати, этим
фактором ("эдипов комплекс") сторонники фрейдизма объясняют неодоли-
мую тягу молодого поэта к французскому культурному началу как таковому.
К своему счастью, это влечение он смог удовлетворить, посещая Монреаль-
скую литературную школу — салон, где собиралась франкоязычная богема:
поэты и артисты, многие из которых, как и он, искали в творчестве и жизни
бодлеровское "опьянение". Именно там, в долгих вечерних сумерках, при
свете свечей и за бутылкой провансальского вина, шли обсуждения только
что прочитанных стихов. Звучали скрипичная и фортепианная музыка, но
Эмиль Неллиган. Стихи
[240]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
также порой закипали нешуточные страсти. Эмиль вожделел одних и вызы-
вал зависть других: он был на редкость хорош собой...
Буйный темперамент Неллигана и, как следствие, порой непредсказуе-
мые поступки, зачастую ставящие в тупик благонравных католиков, опреде-
лявших образ жизни французской Канады, приведут поэта к насильствен-
ной госпитализации. Его, девятнадцатилетнего, поместят в психиатрическое
отделение монреальского приюта Сен-Жан-де-Дье, в котором ему будет су-
ждено оставаться сорок два года до самой смерти. Неллиган не напишет там
ни строчки. Близкие, навещавшие его, засвидетельствуют: их Эмиль никогда
уже не выйдет из состояния отрешенности. И это насильственное заточение
станет еще одним звеном квебекской легенды, позволившей говорить о
Неллигане как о поэте со сломанной судьбой, как о трагической жертве. Но
чьей? Жестокого англоязычного отца, решившего "скрутить" сына, сочи-
няющего по-французски? Консервативного общества? Или самого себя?..
"Невроз — чудовищное божество, которое дарит талант, но и влечет
смерть, — унес жизнь бедного поэта, — таков будет ответ Луи Дантена. —
Щедро одаренный с детства, Неллиган пал его жертвой, как в свое время
случилось с Эжезипом Моро, Мопассаном, Бодлером, да и многими другими
творцами, на которых он так мечтал походить. Невроз убил Неллигана и в
конце концов убьет всех мечтателей, скорбно склонившихся сегодня у его
священного алтаря".
Творческая близость Дантена с Неллиганом по прошествии лет позво-
лили некоторым исследователям выдвинуть сенсационную гипотезу: а не
сам ли Дантен написал за Неллигана его чудесные стихи? Уж слишком мо-
лод и неопытен был тогда поэт, а тридцатидевятилетний Дантен, напротив,
отличался огромной литературной эрудицией и жизненным опытом. Да и
почему Неллиган не оставил больше ни строчки? Этот и другие вопросы
легли в основу 450-страничной монографии литературоведа Иветт Фран-
кели "Le Naufragc du Vaisseau d'Or" ("Пропавший с борта 'Золотого фрега-
та'") (Монреаль, 2013). Впрочем, проведенный Франколи подробный тек-
стуальный анализ, а также полученные ею выводы не смогли поколебать
абсолютного культа Эмиля Неллигана, давно утвердившегося в Квебеке.
Его свидетельством, среди прочего, является и следующий символиче-
ский жест: в 2003 году в рамках культурного обмена между двумя север-
ными столицами, Квебек передал в дар Санкт-Петербургу бюст поэта, кото-
рый ныне украшает пересечение Московского проспекта и 4-й
Красноармейской улицы. Благодарный Петербург отправил в Квебек бюст
А. С. Пушкина (его установили в саду у здания Национального собрания).
Тем самым было еще раз подтверждено, что именно поэты остаются
наилучшими посланниками народов, по-прежнему доверяющих им, поэтам,
самое сокровенное и возвышенное.
Монреаль, 25 июня 2020
Летняя ночь
В кладбищенской ночи протяжно скрипка стонет,
И томной жалобой ей вторит звучный рог,
Бездомных сильфов плач в зеленом склепе тонет, [241]
И тисы высятся крестами у дорог.
Лишь ветер, бодрствуя, во тьме листву колышет.
В лучах опаловой луны, среди ветвей,
Защелкал, засвистел мечтатель-соловей,
И все во мне тоской и сокрушеньем дышит.
В траве трещат сверчки, как будто в тишине
Субботу празднуют в пещере эльф и гоблин,
И снова сердцу в такт небесный свод раздроблен.
Но замирает мрак в бездонной вышине:
Великолепна ночь в своем величье важном,
Пока не запоют пичуги утром влажным.
Пресытившиеся сердца
Погасли их глаза во тьме последней ночи,
На поиски мечты их тщетно жизнь влекла.
Без хлеба Истины казался мир жесточе,
В кощунственных сердцах надежда умерла.
Мечталось душу им сгубить в земном разврате,
Но не пришлось изжить раскаянье и страх.
Из тени выступил Архангел Божьей рати
И, разрубив сердца, обрушил их во прах.
Мелодия Рубинштейна
Мы дальнее многоголосье слышим,
Но точный смысл его непостижим.
Так душу горьким облекло гашишем,
Что горя не открыть сердцам чужим.
Мы усыпляющей надеждой дышим —
Прикосновение, удар, нажим, —
Мы по меандрам нервов круг опишем,
Над бездной, как по клавишам, бежим.
Сердцам, живущим ради Идеала,
Мелодия восторги навевала,
И не было сочувствия святей.
Эмиль Неллиган. Стихи
[242]
ИЛ 2/2021
Под меланхолию аккордов ровных
Припомнилась нам в ариях любовных
Святая экзальтация страстей.
Литературное наследие
La sorella dell’amore1
Мертвец, зачем тебе сожженные трофеи
И жертвы девственниц у страстных алтарей?
Когда бессмертье нам вручишь ты, Назарей,
Когда допустишь нас в небесные Рифеи?
Я идеал вчера нашел в саду, где феи
Подругу встретили у входа в эмпирей.
Я замок разглядел и фризы галерей
В глазах ее, и пруд, где плавали нимфеи.
Давай уйдем вдвоем, смотри, ложится мгла.
Ты помнишь, в том лесу была часовня где-то?
В закатный час туда дорога тяжела.
Я звал тебя, сестра, но не было ответа.
Узнал я, что Люсиль под вечер умерла,
И, словно колокол, проплакал до рассвета.
Осенние вечера
Тюльпаны с розами в июльском пели парке
Психеям мраморным и бронзовым тритонам
О шалостях любви под небом монотонным,
Где розовы стволы и золотисты арки.
Но отшумел навес над пестрыми коврами,
Там с бликами луны косые пляшут тени,
Тяжелые ветра над абрисом растений
Сны одиноких птиц тревожат вечерами.
Тюльпаны с розами молчат в уснувшем парке,
Пурпурные лучи заката опалили
Просвеченный хрусталь остроконечных лилий,
Печаль живых существ развеял свет неяркий.
Ночной испариной, врачующей неврозы,
Любовь, кровоточа, покрыла лоб мой жаркий.
О прошлом, о душе моей, забытой в парке,
Рыдают лилии с тюльпанами и розы.
1. Сестра любви (итал.). (Прим, перев.)
Хор ангелов
В поля я уходил подальше от села,
Там горы в розовом триумфе замирали,
И ветер западный гремел в святом хорале,
И пели ангелы, звоня в колокола.
Благоуханней роз молитва их была,
Поэт-пастух, всю ночь слагал я пасторали:
Они в загон мои неврозы запирали
В сандаловых лесах, сгорающих дотла.
С тех пор по жизненным один брожу я тропкам,
Ландшафты отчие скрываю в сердце робком,
Закатов я нигде не видел розовей.
Увы, со дна души охрипшие молебны
Взмывают стаями над крышами церквей,
На крыльях бронзовых летят в простор враждебный.
Распятый Христос
У входа в монастырь, вздымая руки к небу,
Пред гипсовым Христом я в полузабытьи
Не раз просил в слезах простить грехи мои,
Согбенно вознося монашескую требу.
Я поспешил в луга служить обедню Фебу,
Трещали на ветру ночных сверчков рои,
Поэму “Элоа” Альфреда де Виньи
Я декламировал, как надлежит эфебу.
Торчали из камней над ветками куста
Две перекладины упавшего креста,
Валялись на траве раздавленные грозди.
Обломком гипсовым увядший смят цветок,
И слышно, как в мозгу негнущиеся гвозди
В кресты моих Голгоф вгоняет молоток.
Процессия монахов
Не поднимая глаз от монастырских плит,
Идут и грузные перебирают четки,
Из узких окон кровь сочится сквозь решетки,
Экстаза яд в сердцах отшельников разлит.
[243]
ИЛ 2/2021
Эмиль Неллиган. Стихи
[244]
ИЛ 2/2021
Литературное наследие
Какие искры тайн лелеет кармелит
В закатный час, когда, сжигая облик кроткий,
Брезгливость к плотскому сквозит в его походке!
Он сожаленья сжег, как целибат велит.
Монахам видится совсем не страшным вздором
Огонь, гуляющий по гулким коридорам,
Сурово шествует молитвенный кортеж.
Не возмутит его ни стон из преисподней,
Ни дьявольский соблазн: не разожгут мятеж
Распятья двойники, молчальники Господни.
Колокол в тумане
Послушай, бедная душа моя, как звон
В туманном сумраке плывет по захолустью:
Рыдает колокол и бесконечной грустью
Белее савана нас накрывает он.
О чем ты думаешь? Что ищешь в далях дымных?
Давно забыла ты молитвы и мечты.
Ужели колокол ночной сравнила ты
С печалью собственной, с тоской о давних гимнах?
С ним вместе ты грустишь в туманном ноябре,
С ним вместе, бедная, возносишь ты горе,
Сестра моя, свой плач над церковью изгнанья.
Нет в храме прихожан, там пусто, как ни жаль.
Под колокольный звон в темнеющую даль
Вслед за Надеждами уйдут Воспоминанья.
Р азвалины
По вечерам меня тревожат голоса,
Я снова маленький и я, как в детстве, дома:
На мебель комнаты, где все мне так знакомо,
Сквозь шторы красная ложилась полоса.
В душе моей бродил и радостно мяукал
Наш старый кот, в ногах он терся у меня
И сонно наблюдал, как сестры у огня,
Русоволосые, одежду шьют для кукол.
[245]
ИЛ 2/2021
О невозвратные, безгорестные дни!
Снопами ярких искр не вспыхнут головни,
Несбывшейся мечтой смущая мозг смятенный.
Жизнь в заколоченном покоится гробу,
Сломали мы свою счастливую судьбу —
Так бодро каменщик кувалдой рушит стены.
Креп
Измаян городским клокочущим вертепом,
В предместье тихое я на закате дня
Забрел, житейский шум во всех грехах виня,
И вдруг увидел дверь, завешанную крепом.
Перед порогом я стоял, как перед склепом,
Мысль о покойнике вертелась у меня:
Не трогает его ни подлая грызня,
Ни мелкая возня, ни споры о нелепом.
О, если в дом такой смерть приведет тебя,
И молча голову ты обнажишь, скорбя,
У двери траурной остановись, прохожий.
Хочу, чтоб духом ты и разумом окреп:
Из нитей наших дней нетленный соткан креп,
Которым дверь твою, мой брат, завесят тоже.
Лунный луч мысли
Под вечер мысль моя, как слабый луч бледна,
Как луч из глубины загадочной каверны,
Где в сумраке дрожит зеленый свет неверный,
Манящий омутом, просвеченным до дна.
В благоухающем саду, где ночь одна
Подслушивает плеск фонтана равномерный,
Под вечер мысль моя, как слабый луч, бледна,
Как луч из глубины загадочной каверны.
Она по ангельской лазури голодна,
Ее влечет простор эфирный, эфемерный,
Зовет в надмирные Афины прочь от скверны —
С небес нечистота земная не видна.
Под вечер мысль моя, как лунный луч, бледна.
Эмиль Неллиган. Стихи
Вечерняя ипохондрия
Сожму ладонями виски
Под звуки музыки нетленной,
[246]	Дрожь клавесина колдовски
ИЛ 2/2021
Средневековой кантиленой
В моем измученном мозгу
Гудит тоской запечатленной.
От света сонных ламп бегу,
Из глаз моих струятся слезы,
Декабрь заиндевел в снегу.
Меня замучили неврозы,
Не видно за окном ни зги,
С собой покончу я в морозы.
О падший ангел, помоги!
Черная мадонна
В ее глазницах блеск непонятых огней,
Фальшивым золотом прилипли к шее тощей
Дрянные волосы — так сгустки вербной рощи
Марают кипарис средь гробовых камней.
Лохмотья черные, смердя, висят на ней,
Кнутом бы исстегать живые эти мощи,
А, может быть, в острог упрятать ведьму проще —
О люди! вид ее стервятины гнусней.
За фею добрую случайно, по ошибке,
Я принял спутницу, дарившую улыбки,
Мы долго рядом шли, не разнимая рук,
Как вдруг настиг меня хозяйки окрик строгий:
“Не смей, срамной пачкун, топтать мои дороги!” -
Ты знаешь, кто она, ей имя Жизнь, мой друг.
№
Элисео Альберто
[247]
Донос на меня самого
Фрагмент книги
Перевод с испанского Александра Лебедева,
Дмитрия Лупича и Фатимы Таутиевой
Пролог
Вернись, жизнь моя, я жду тебя...
Синдо Гарай1
...огонь, что там горит, — огонь
твоего сердца:
не растрать его зря.
Рейна Мария Родригес
ВПЕРВЫЕ меня попросили написать донос на мою се-
мью в конце 1978 года. Летом предыдущего года я был
мобилизован в звании лейтенанта запаса, и шел три-
дцать шестой месяц моей военной службы в “траншеях” —
скажем так — Гаваны. Я был одним из тысяч рабочих, студен-
тов и специалистов, которые сделали шаг вперед и заняли то
место, что определила для нас Революция, “в авангарде исто-
рии”, согласно риторике того времени. Времена были непро-
стые. Линия фронта в борьбе Кубы против США сдвинулась
к берегам Африки2, и мы — мужчины и женщины первой сво-
© Eliseo Alberto, herederos
© Александр Лебедев. Перевод, 2021
© Дмитрий Лупич. Перевод, 2021
© Фатима Таутиева. Перевод, 2021
1. Синдо Гарай (1867—1968) — кубинский музыкант, крупнейший предста-
витель стиля кубинской авторской песни “трова”. (Здесь и далее —прим, пере-
водчиков.)
2. В ноябре 1975 г., накануне провозглашения независимости Анголы, Куба
произвела крупномасштабную военную интервенцию для поддержки про-
коммунистической фракции.
[248]
ИЛ 2/2021
бодной земли в Латинской Америке1 — были готовы кровью
оплатить этот наш долг человечеству. Так мы объясняли се-
бе происходящее. А в самом сердце острова велась идеологи-
ческая борьба с непредсказуемыми последствиями: диалог с
кубинской диаспорой. Еще одна война. Благодаря так назы-
ваемой политике воссоединения семей, впервые за двадцать
лет непрекращающихся споров кубинцы, живущие на родине,
и эмигранты смогли начать общаться. В каждый или почти в
каждый дом вернулся, свалившись невесть откуда, радост-
ный родственник, и все (или почти все) двери распахнулись
навстречу ему: дяде, которого знали только по фотографиям
с давнего дня рождения, или троюродному брату, которого и
знать не знали, или блудному сыну, который приехал на ко-
ленях просить прощения у своих престарелых родителей. В
народе родился красивый образ: говорили, что гусеницы1 2
превратились в бабочек. Вышестоящее начальство вызвало
меня в штаб и без излишнего драматизма объяснило, что,
как это принято в вооруженных силах по всему миру, я дол-
жен ставить в известность представителей служб разведки и
контрразведки о контактах с любыми иностранными гостя-
ми, независимо от их политических взглядов. Учитывая мое
звание, это требование, очевидно, являлось приказом. А
приказы, как всем известно, в любой армии мира не обсужда-
ются — они выполняются. “Мы ведем войну против империа-
лизма янки, лейтенант”, — заявили мне. Звучало это так, буд-
то мне зачитывали отрывки из газетных передовиц. “У
Центрального разведывательного управления США в арсе-
нале масса уловок для маскировки шпионов. Мы всегда долж-
ны быть начеку”.
На войне как на войне. Мне разъяснили, что мой дом —
стратегически важный объект, а мой отец, учитывая его вы-
дающиеся морально-нравственные качества и интеллектуаль-
ные способности, может стать мишенью для неприятеля.
Среди сотен эмигрантов, возвращавшихся тогда с чемодана-
ми, набитыми джинсами и одноразовыми бритвами, были и
пятьдесят пять девушек и парней, которые вообще-то вовсе
не были врагами революции, поскольку родители увезли их в
тихую гавань Соединенных Штатов еще детьми. Теперь они
решили ненадолго вернуться, несмотря ни на что, на свой
1. Определение Кубы как “свободной территории в Латинской Америке”
принадлежит Фиделю Кастро (“Первое гаванское заявление”, речь, произ-
несенная 2 сентября 1960 г.).
2. Gusano (исп. “гусеница, червяк”) — прозвище, которым обозначали “пре-
дателей революции”, бежавших с революционной Кубы.
[249]
ИЛ 2/2021
страх и риск, чтобы вновь обрести воспоминания, потерян-
ные в девяноста милях от родных мест, встретиться с про-
шлым и познакомиться со сверстниками, чтобы сравнить их
жизненный опыт с собственным. Они составили так называе-
мую “Бригаду им. Антонио Масео”1. Одна из прибывших деву-
шек передала моей сестре Фефе письмо от общего друга. То-
гда-то все и началось. Мой дом превратился в настоящий
балаган. В муравейник. Каждый вечер к нам приходили наши
друзья — художники, поэты и певцы, — и мы, не таясь, дели-
лись историями из жизни, обменивались пластинками с запи-
сями Боба Дилана и Марии Тересы Веры и вновь и вновь пла-
кали, слушая, как мой отец читает вслух стихи из сборника
“На улице Хесус-дель-Монте”1 2: “...по этим камням я поднимал-
ся, ослепленный близкой реальностью, пока не закружил ме-
ня яростный вихрь фантазий, и город представился полным
призраками, что прятали меня в своей тени. Но теперь кровь
снова начала бежать по венам, из чертогов разума я возвраща-
юсь в свое нутро, где и происходит смерть, вес которой его
отягощает. И возвращаясь, становясь все более настоящим, я
чувствую, как прилив паники очищает меня”. Поэт Элисео
Диего был коренным гаванцем, почтенным отцом семейства,
обаянию которого сложно было противостоять, замечатель-
ным собеседником и вообще человеком каких поискать. Отец
рассказывал завороженной публике полусмешные, полупе-
чальные истории из кубинской жизни до тех пор, пока его
прямо в кресле не одолевал сон, и тогда подходила мама и ти-
хо вынимала сигарету, тлеющую у спящего между пальцев. То-
гда посиделки продолжались под храп поэта до самого восхо-
да. Так, рассказывая историю за историей, мы, друзья с двух
разных берегов, поняли одну простую истину: они могли
быть на нашем месте, а мы — на их.
У моей семьи, например, в свое время были паспорта, аме-
риканские визы и билеты на самолет на 4 июня 1962 года, но
за сутки до вылета мои родители отказались от поездки по су-
губо личным причинам. Ни один из нас троих никогда не по-
прекал родителей за это решение. “Мы рождаемся именно
там, где рождаемся, не случайно, а чтобы стать свидетелями
1. “Бригада им. Антонио Масео” — группа молодых специалистов и студен-
тов, прибывших на Кубу для нормализации отношений между США и
Кубой. Антонио Масео — один из руководителей национально-освободи-
тельной борьбы за независимость Кубы в XIX в.
2. “На улице Хесус-дель-Монте” (1949) — поэтический сборник Элисео Диего
(1920—1994), кубинского поэта, прозаика, отца Элисео Альберто.
Элисео Альберто. Донос на меня самого
[250]
ИЛ 2/2021
истории”, — такой пролог написал отец к книге, посвящен-
ной нам; Рапи, Фефе и я были согласны стать такими свидете-
лями, даже если это значило жить в глуши острова, окружен-
ного соленой водой. Об опасности, связанной с миграцией,
мы узнали лишь двенадцать лет спустя, точнее, прочувствова-
ли эту опасность на себе, когда мою сестру Фефе вызвали в
райком партии и тамошняя чиновница практически швырну-
ла ей в лицо толстую папку с материалами на семью Де Диего-
Гарсиа Маррус, в которой были улики нашего подлого по-
ступка: копии паспортов с нашими детскими лицами на фото
и чек об отмене брони билетов, предоплаченных наличными
в офисе компании “KLM”. Моя сестра была лишена возмож-
ности найти работу, для которой требовалась хоть малейшая
лояльность к революции, потому что, когда ей было одинна-
дцать, ее хотели вывезти из страны. Видимо, вся наша семья
была носителем вируса предательства. Этот дамоклов меч ви-
сел над нашими головами столько лет, что мы научились не
обращать на него внимания, и мы даже осмелились расска-
зать нашим новым приятелям, что могли бы оказаться на их
месте, если бы июньским утром 1962 года сели на самолет
компании “KLM”, преодолевший расстояние от Гаваны до
Майами за сорок пять минут.
“На войне как на войне. Мы теперь должны быть в курсе
всего, что говорится у тебя дома. Никогда не знаешь, какая
информация может оказаться ценной. От тебя не требуется
ничего сверхъестественного. В нарушение приказа мы не за-
прещаем тебе контактировать с иностранцами. Однако вза-
мен просим помочь нам. И передавай привет старику”. Вот
что они мне сказали. Первым моим побуждением было отка-
заться. Для кубинца нет ничего страшнее двух вещей: про-
слыть занудой или доносчиком. Революция научила нас пре-
зирать “стукачей”. Офицеры настаивали, заботясь, впрочем,
о том, чтобы особо на меня не давить. “Чего тебе стоит? Ты
же писатель — вот и напиши нам рассказ. Можно со счастли-
вым концом”. Я был в ужасе. Что греха таить: особым муже-
ством я никогда не отличался. Я ухватился за ту соломинку, о
существовании которой мне было известно из множества ху-
дожественных фильмов про работу судов. “Показания близ-
кого родственника не имеют юридической силы”, — наивно
выпалил я. Вышестоящие заулыбались. “Ты, парень, слы-
шишь звон, да не знаешь, где он, — ответили они. — На вот,
почитай — глядишь, поймешь, кто есть кто”. И чтобы еще
больше испортить мне настроение, они оставили меня в ка-
бинете наедине с папкой бумаг в полпальца толщиной — в
ней содержалось полдюжины пространных доносов на меня,
[251]
ИЛ 2/2021
за подписью некоторых бывших однокашников, соседей по
району и парочки поэтов и бардов из тех, что приходили к
моему отцу, чтобы провести удушливую гаванскую ночь за бу-
тылочкой рома, читая ему свои стихи или исполняя под ги-
тару свои песни. Я пролистал содержимое папки — меня ох-
ватывали то ужас, то любопытство, то растерянность. Вывод
из прочитанного был совершенно однозначен: Элисео Аль-
берто де Диего и Гарсиа Маррус, по прозвищу Личи, по про-
исхождению принадлежал к гнилой кубинской аристокра-
тии. Его двоюродный прадед, Элисео Хиберга, в ходе Войны
за независимость Кубы принимал участие в переговорах,
представляя сторонников независимости. В ноябре 1897 го-
да! Он получил среднее образование в католической школе
де ла Салье. Он до того упорствовал в своих религиозных
представлениях, что еще совсем недавно, в 1969 году, объяв-
ленном Годом решающего усилия1, по-прежнему регулярно
посещал воскресные службы в церкви Сан-Хуан-Боско, а по-
сле служб проводил время с некоей молодой гражданкой, не
состоявшей в Федерации кубинских женщин и имевшей с
Элисео любовные отношения. В своем жилище (а не “по мес-
ту жительства” — в самой формулировке уже заключалась
подспудная критика) он хранил горы буржуазной литерату-
ры, причем к нему с подозрительным постоянством наведы-
вались интеллектуалы-экзистенциалисты, в том числе поэт
Хосе Лесама Лима1 2, священник Анхель Гастелу3, а также его
обожаемые дядюшка Синтио и тетушка Фина4. В одном из
опусов, который, несомненно, принадлежал вдохновенному
перу второсортного поэта, содержался любопытный факт:
романы Элисео заводил только с красивыми девушками, что
могло расцениваться или как проявление буржуазно-собст-
веннического пренебрежения к женщине, или как акт созна-
тельной провокации в отношении других мужчин в коллек-
тиве с целью возбуждения в них зависти. Имея перед глазами
такие вопиющие факты, чья достоверность подкреплялась
1. Год решающего усилия — с победой Революции 1 января 1959 г. на Кубе
появился новый революционный обычай называть каждый год особым
именем. В разные годы имена лет играли различную роль: обозначали глав-
ную задачу года, символизировали память о революционерах, международ-
ную солидарность, обозначали юбилеи Революции.
2. Хосе Лесама Лима (1910—1976) — кубинский писатель, поэт и эссеист,
переводчик европейской и американской лирики.
3. Анхель Гастелу Горрити (1914—2003) — кубинский поэт и священник,
один из основных участников поэтической группы “Origenes” (“Истоки”).
4. Выдающиеся кубинские поэты Синтио Витьер (1921—2009) и Фина
Гарсиа Маррус (р. 1923).
Элисео Альберто. Донос на меня самого
[252]
ИЛ 2/2021
неопровержимыми доказательствами, я уже и сам был почти
готов согласиться, что являюсь редкостной сволочью.
На войне как на войне. Последней в стопке была ламини-
рованная папка темно-оранжевого цвета. Стоило мне взяться
за нее — и я отдернул руку, как от горячей картошки. Я решил
оставить ее на потом. Закурил сигарету. “Ну что ж, погля-
дим”, — мысленно сказал я себе погодя. Папка содержала от-
чет о моей семье. Это было доброжелательное, но весьма под-
робное описание последних собраний, прошедших у нас
дома. Автор книги “В темных руках забвения” в отчете пред-
ставал этаким почтенным отцом семейства, который повест-
вовал завороженной публике полусмешные, полупечальные
истории из кубинской жизни до тех пор, пока сон не одоле-
вал его прямо в кресле, и в этот момент повествования в ше-
лесте страниц отчетливо слышался шелест маминого пла-
тья, — она тихо вынимала сигарету, тлеющую у спящего
между пальцев. Описание завершалось своего рода примеча-
нием, в котором автор отчета доводил до сведения читателя,
что наша семья приняла решение “сбежать от торжества Ре-
волюции” в июне 1962 года на борту воздушного судна компа-
нии “KLM”. С точки зрения моего непрошеного биографа,
сей факт “следовало учитывать при оценке нынешней и буду-
щей деятельности членов семейства”. Внизу страницы стояла
подпись одного из кубинских эмигрантов, проживавших в
Майами, — этого славного парнишку от участи непосредст-
венного свидетеля торжества революции спасла растороп-
ность родителей, эвакуировавших его из страны в те самые
дни, когда улетел бы и я, прими мои отец и мать другое реше-
ние. И вот за пару недель он затвердил правила игры, сущ-
ность которых, несомненно, усвоил из лозунга, красовавше-
гося на стене каждого второго дома в Гаване: “Главное — быть
хорошим революционером”. Есть много путей, поднимаю-
щих человека на “высшую стадию развития”, — а именно так
Че Гевара определял состояние революционера. Один из
этих путей лежит через вытеснение чувств принципами. Ре-
волюция — вот настоящая семья кубинца. Одной лишь ей дол-
жен он хранить верность. Кстати сказать, через три-четыре
года паренек из Майами забыл все эти азы теории пролетар-
ской диктатуры и заделался самым что ни на есть критиком
“кубинского коммунистического режима-изгоя”. Имени его я
не помню. А если помню — то оно уже и не его. Я совсем не
держу на него зла. Осталась только боль. Мне больно думать,
что, попадись я в ту же мышеловку, что и он, я, возможно, по-
ступил бы точно так же. Как знать? Все зависит от того, на-
сколько грандиозный страх тебе внушат. Но это другая исто-
[253]
ИЛ 2/2021
рия. Его история. Я же тем временем попался в другую мыше-
ловку — в тот вечер, когда рассказал обо всем отцу. “По мне,
это просто чудовищно, — заявил я ему. — И хуже всего то, что
мне придется и на вас строчить чертовы доносы”. Папа заку-
рил трубку и пару долгих мгновений спустя обронил первое
замечание: речь шла не о “доносах на мою семью”, а о “доно-
сах про мою семью”. Этим милосердным уточнением он, не-
сомненно, несколько облегчил мои нравственные страдания.
“Ничего не поделаешь, сынок. Ты — обыкновенный рядо-
вой”. Затем, чтобы отвлечься от темы, он продекламировал
Уильяма Батлера Йейтса, которого как раз переводил в тот
день: “Вот и все, что остается.... Но я память об утерянном ле-
лею... по той улице снуют без счета люди — невдомек им, что
когда-то прокатилось по ней что-то, туче огненной подоб-
но...”. Следующую ночь я провел без сна и наутро чувствовал
себя постаревшим на пару столетий. Я сложил оружие. Доб-
ровольно. С рассветом, как только над нашей военной частью
был поднят флаг, я представил начальству свой отчет в пись-
менном виде.
Брат строчил на брата, все писали друг про друга, и строч-
ка за строчкой тянулась громадная паутина недоверия, в кото-
рой мы, кубинцы, трепыхались всей страной. Специально на-
значенные квартальные соглядатаи докладывали в местный
Комитет защиты революции о случаях появления туристов и
прочих неблагонадежных элементов, о возникающих склоках
между соседями и о фактах массового прослушивания на тер-
ритории района контрреволюционной музыки (например,
песен Селии Крус1). Студенты доносили до руководителей
парторганизации университета сведения о половых предпоч-
тениях однокурсников или проявлениях ими низкопоклонст-
ва перед заграницей. Товарищи по профсоюзу могли в любой
момент донести на вас руководству предприятия, стоило вам
обронить в их присутствии идеологически сомнительное за-
мечание. Преподаватели марксизма-ленинизма посещали на-
домные церемонии народных жрецов — адептов африканских
верований, толковавших откровения, ниспосланные духами в
ходе ритуалов гадания по ракушкам каури. Почтенных про-
фессоров интересовало мнение духов о том, стоит ли риск-
нуть, сделавшись пассажиром очередного самодельного суде-
нышка, перевозившего кубинцев через залив в Майами. А сам
1. Селия Крус (1925—2003) — популярная кубинская исполнительница саль-
сы, румбы, сона и прочих жанров латиноамериканской музыки. В 1960 г.
стала “невозвращенкой”, когда находилась в Мексике на гастролях с груп-
пой “Сонора Матансера”.
Элисео Альберто. Донос на меня самого
[254]
ИЛ 2/2021
жрец, конечно, тщательно излагал соображения духов в доне-
сении органам. Ретивый партийный активист опускал в поч-
товый ящик райкома партии отчет о содержании разговоров,
подслушанных его женой в очереди за хлебом или в парик-
махерской. В итоге получалось, что собака гоняется за собст-
венным хвостом: парторг строчил донос на квартального сту-
кача, сообщая, что его жена крутит шашни с бывшим
политзэком, а в это время на самого парторга в органы стучал
секретарь парткома, а на него, в свою очередь, возможно, пи-
сал рапорт вышеупомянутый профсоюзный деятель, приходя-
щийся кумом преподавателю марксизма-ленинизма, возжелав-
шему консультироваться с духами: кстати, не исключено, что
досье на профессора в органы в этот самый момент составлял
уличенный в низкопоклонстве студент, — конечно, в отноше-
нии его низкопоклонства уже вовсю бил тревогу партийный
активист, не подозревая, что законная супруга уже уведомила
компетентные органы о том, что муж ее не сообщил куда сле-
дует, едва ему стало известно о поступке сына, участвовавше-
го на днях в коллективном мероприятии, где звучал танец рум-
ба, исполнявшийся в буржуазной форме, противной духу
Кубинской революции, под песню, например, Селии Крус... и
не было этому ни конца, ни края.
Предпочтительным было признание, написанное от руки.
Сплетня приобретала политический размах. Доносчик (его
называли “свистун”) получал историческое оправдание. В на-
роде говорили: “закатить скандал”, “донести наверх”, “устро-
ить бучу”. Уверен, во многих случаях власти даже не “давали
хода” написанным простыми гражданами заявлениям, кото-
рые не представляли стратегической ценности: патологоана-
томы от информаторства не собирались тратить время на
препарирование новости не первой свежести. По-моему, дей-
ствительно важно было заиметь какой-нибудь компромети-
рующий документ. Не рассказ о жизни возможного подсуди-
мого, а надежное оружие против благонадежного доносчика.
Текст, под которым все мы, порой не задумываясь об опасно-
сти, подписали обязательство молчать, поскольку рано или
поздно эта бумажка, погребенная под обломками истории,
могла всплыть и поднять с собой кучу дерьма. Скажем так: это
был изощренный способ лишить сна. Из-за чувства вины. Ни-
кто — по крайней мере, на мой взгляд, — полностью не вино-
ват в своем страхе. Никто. Решительно никто.
Я слышал, к середине восьмидесятых стиль работы изме-
нился. Или, скорее, тактика. В то время к молодым неблаго-
надежным художникам, театралам, певцам и интеллиген-
там — короче говоря, ко всяким инакомыслящим — прямо по
[255]
ИЛ 2/2021
адресу приходили товарищи, взявшие над ними шефство,
чтобы задать несколько вопросов и побеседовать на общест-
венные темы. Кавычки можете расставить, где вам угодно.
Беседы эти имели профилактический характер: тебя щадили,
но до определенного момента. Таким образом, несомненно,
каждый потенциально конфликтный молодой человек мог
догадаться, по какому тонкому льду он ходит со своим дисси-
дентством. У всякого попустительства со стороны властей
есть предел, спору нет. Но это было потом. Представителям
моего поколения приходилось танцевать под другую музыку.
Выражаясь словами из двух известных в то время телесериа-
лов, все свои семнадцать мгновений весны они вынуждены
были провести в тишине1. В стремительном экипаже народ-
ной революции, совершенной народом в интересах народа,
место было только для храбрецов. Ты либо запрыгивал на хо-
ду, либо получал от ворот поворот и оставался на обочине
вместе с буржуазией. Оказавшись внутри, покинуть экипаж
по собственной воле ты уже не мог. Если же уставал, хотел
сдаться, сомневался или боялся, те, что в авангарде, брали те-
бя за руки и за ноги, раскачивали над учебником истории и
выбрасывали на помойку к врагам. В тюрьму или на суденыш-
ко — и в эмиграцию. Выбирай. Разрешали оставить разве что
одежду, которая была на тебе в момент изгнания из рая. Фи-
говый лист. Два фиговых листа. Три фиговых листа. Пожит-
ки и жилье незамедлительно конфисковывались. Возбужден-
ная толпа выкрикивала оскорбления и плевалась, выражая
отвращение. Пускай проваливают. Пускай проваливают. Пус-
кай проваливают. И проваливали. Проваливали. Многие уе-
хали. В Майами, Санкт-Петербург, Каракас, Мадрид, Сан-Ху-
ан. Многие из моих друзей, знакомых, однокашников и
сотрудников не могут спать ночами, потому что их всюду на-
стигает призрак прошлого: в метро Мехико, на бульварах
Барселоны и в барах Нью-Йорка. С семидесятых — худшего
для Кубы десятилетия XX века — они боятся самих себя. Боль-
шинство верили в то, что делали. Искренне. Добросовестно.
Говоря словами Че, неоспоримого кумира нашей юности, ро-
дина призывала всех нас в одинаковой мере “испытать свои
скромные силы”. То ли их убедили, то ли это мы себя убежда-
ем. В этом случае не важно, кто именно убедил. Да и глагол не
меняет сути. Итог один. Я их понимаю. Сейчас некоторые
1. “И оставаться ему в тишине” (исп. “En silencio ha tenido que ser”) — кубин-
ский телесериал о работе разведки. Назван по цитате из письма Хосе
Марти своему другу Мануэлю Меркадо. Советский многосерийный кино-
фильм “Семнадцать мгновений весны” также был популярен на Кубе.
Элисео Альберто. Донос на меня самого
[256]
ИЛ 2/2021
считают своими врагами самих себя. Я точно был сам себе
враг. В каком-нибудь далеком уголке затаились, как тигры в
клетке, донесения, в которых записаны свидетельства их ужа-
са. Когда меньше всего ждешь, в три часа ночи или в полпято-
го утра может зазвонить телефон. Три звонка — и тишина.
Два звонка — и тишина. Еще один звонок, и ты берешь труб-
ку. Из глубины ночи раздастся загадочный голос: “Сколько
лет, сколько зим, приятель! Как семья? Когда увидимся, ста-
рик?” Задрожит челюсть, и ты, я, вы, мы покорно ответим:
“Привет”. Не мне их судить, но если кому-то это важно, то
скажу, что простил их, потому что это единственный способ
простить себя самого. Знаю, что многие со мной не согласят-
ся, поскольку из-за этих донесений многих несправедливо
осудили и обрекли на заключение, одиночество или высылку,
и нужно разом иметь и золотое сердце, и стальные яйца, что-
бы простить непростительное. Понимаю. И у меня есть свой
тигр в клетке. Я подписал несколько донесений на— или
про — своих, под вымышленным именем, как тогда было при-
нято. Я назвался Пабло (такое имя я мечтал дать сыну) и в
своей манере все изложил, не причиняя никому вреда. Кажет-
ся. Надеюсь. С божьей помощью. Однажды меня перестали
вызывать. Ничего не объяснили. Я, конечно, и не просил
объяснять. Наверно, им надоели моя поэтическая проза, ли-
рика и бесполезные выдумки. Мне недоставало твердого нра-
ва. Призвания. Принципов. Я так и остался засранцем. Идео-
логически неподкованным ничтожеством. Центральное
разведывательное управление, видимо, не интересовалось
моей персоной, что служило неоспоримым доказательством
моей никчемности. Меня оставили в покое. Но в покое ли?
Не так уж важно. Все равно у них есть моя папочка. И в этой
папочке я уже осужден. Несколько рукописных листов, где я
заявляю, что добровольно сотрудничать с самой историей
для меня честь, которой я буду гордиться до конца дней сво-
их, дали начало этой книге. Это ее первые страницы. Пабло.
Пабло свободен.
Трибуна переводчика
Григорий Кружков
[257]
Пересадка поэтических
растений
К вопросу об адаптации перевода
1
Для стихотворения перевод —
огромный стресс. Это как вы-
дернуть растение из родной
земли, перенести в другую
страну и там заново воткнуть в
землю. Дело не только в том,
что у новой почвы (языка) со-
всем другие физико-химиче-
ские свойства. Дело еще и в
том, что таким образом мы об-
рываем множество тонких
связей в родной литературе,
которые питали это стихотво-
рение. Чтобы оно укорени-
лось и не завяло, переводчику
нужно заменить утраченные
связи на новые — уже в литера-
туре-восприемнице. Рассмот-
рим один хрестоматийный
пример — стихотворение Вер-
лена в переводе Бориса Пас-
тернака:
Il pleure dans mon coeur
Comme il pleut sur la ville;
Quelle est cette langueur
Qui рёпёИе mon coeur?
Что-то плачет в сердце,
словно дождъ за окном. Откуда
эта тоска, прокравшаяся в серд-
© Григорий Кружков, 2021
це?// О шуршание дождя по
тротуарам и крышам! Для
сердца тоскующего - о песня до-
ждя! // Что-то плачет в серд-
це, которому все постыло. Что
стряслось? Какая измена? Эта
скорбь беспричинна. // Но нет
злее боли, когда неведомо отче-
го - не от ненависти и не от
любви - так болит сердце.
Пастернак начинает свой
перевод так:
И в сердце растрава,
И дождик с утра.
Откуда бы, право,
Такая хандра?
Это слово “растрава”, по-
ставленное на самое заметное
место, в конец первой строки,
решает главную задачу стихо-
творения. В нем слышится и
плач, и обида, и недовольство
собой, и беспричинная тос-
ка — причем сразу и одновре-
менно. Поэтом найдено такое
редкое, не захватанное рус-
ское слово, которое мгновен-
но, без отмычки, проникает
нам в сердце и бередит в нем
самые сокровенные, отзывчи-
вые струны.
Благодаря этому слову
“растрава” мы понимаем, что
лексическим камертоном сти-
[258]
ИЛ 2/2021
Трибуна переводчика
хотворения будет русская на-
родная песня. Это подтвер-
ждается и второй строфой:
О дождик желанный!
Твой шорох — предлог
Душе бесталанной
Всплакнуть под шумок.
Здесь не только слово “бес-
таланный” (“несчастливый”,
не имеющий “талана”, то есть
счастья, это заимствование из
татарского языка), но и сама
рифма “желанный” — ’’беста-
ланной” отчетливо фольклор-
на.
В последней строке — не
только идиоматическое “под
шумок” (потихоньку, втихо-
молку, пока люди отвлечены
другим), но и эффектная “реа-
лизация метафоры”: “под шу-
мок”, то есть под шум вот это-
го монотонного дождя за ок-
ном.
Кому-то может показаться
странным решение перевести
изысканную символистскую
“песню без слов” (romance sans
paroles) складом русской народ-
ной песни, верленовское том-
ление (langueur)— русской
“хандрой”, но победителей не
судят. Значит, сходство важ-
нее различия, значит, эта тос-
ка-кручина та же самая в лю-
бой стране и в любые времена.
Вот стихотворение “Ханд-
ра” целиком:
И в сердце растрава,
И дождик с утра.
Откуда бы, право,
Такая хандра?
О дождик желанный!
Твой шорох — предлог
Душе бесталанной
Всплакнуть под шумок.
Откуда ж кручина
И сердца вдовство?
Хандра без причины
И ни от чего.
Хандра ниоткуда,
На то и хандра,
Когда не от худа
И не от добра.
Как мы уже сказали, задача
переводчика: не разрывая свя-
зей переводимого стихотворе-
ния в его родной традиции,
одновременно укоренить его в
традиции литературы-воспри-
емницы. Смотрите, как искус-
но это делает Пастернак. В его
переводе — отзвучия не толь-
ко народной песни, но и дав-
него (1831) стихотворения
Петра Андреевича Вяземского
на ту же тему:
Хандра
Сердца томная забота,
Безымянная печаль!
Я невольно жду чего-то,
Мне чего-то смутно жаль.
Не хочу и не умею
Я развлечь свою хандру:
Я хандру свою лелею,
Как любви своей сестру.
Дочь туманного созвездья,
Красных дней и ей не знать,
Ни сочувствий, ни возмездья
Бесталанной не видать...
Сравните:
Душе бесталанной
Всплакнуть под шумок.
Слово “бесталанной” в обо-
их стихотворениях — та осо-
[259]
ИЛ 2/2021
бая метка, которая, на мой
взгляд, свидетельствует о пря-
мом влиянии “Хандры” Вязем-
ского на “Хандру” Пастерна-
ка — Верлена.
Итак, стихотворение в пе-
реводе обзавелось глубокими
корнями, которые его питают.
2
Еще более удивительный при-
мер — перевод четырех соне-
тов Петрарки, выполненный
Мандельштамом в 1934 году.
Практически все до него (и
после) переводили силлабиче-
ский стих Петрарки русской
силлаботоникой, точнее гово-
ря, ямбом. И лишь один Ман-
дельштам решился прибли-
зиться в своем переводе к чу-
жой просодии:
Речка, распухшая от слез
соленых,
Лесные птахи рассказать
могли бы,
Чуткие звери и немые рыбы,
В двух берегах зажатые
зеленых...
Здесь курсивом выделены
ритмические инверсии (хо-
реи вместо ямбов). Все ком-
ментаторы подчеркивают, что
обильные перебои ритма
сближают переводы Мандель-
штама с силлабическим сти-
хом оригинала1.
И дело не в одном ритме.
Обратите внимание на поэти-
ческую дикцию, на выбор лек-
сики.
1. См., например: О. Мандель-
штам. Соч. в 2 тт. Т. 1. Сост.
П. Нерлер. - М., 1990. - С. 533.
Дол, полный клятв и шепотов
каленых,
Тропинок промуравленных
изгибы,
Силой любви затверженные
глыбы
И трещины земли на трудных
склонах.
Среди выделенных эпите-
тов — ни одного тривиального.
Каленых здесь означает “жар-
ких, горячих” (клятв) — от гла-
гола “калить” (нагревать). Про-
муравленных — или заросших
травой-муравой, или протоп-
танных в траве; точнее сказать
не беремся. Наконец, затвер-
женные глыбы — наложение
смыслов: “затверженные наи-
зусть” автором в долгих одино-
ких блужданиях, а также “отвер-
девшие, застывшие”. Значения
слов дрожат и колеблются, как
в древнем тексте, где узнаешь
корни слов, догадываешься о
смысле, но наверняка не зна-
ешь. Так мы читаем, например,
“Слово о полку Игореве”, дога-
дываясь, что слово “полк” озна-
чает не столько “отряд”, сколь-
ко “поход” или “сражение”.
И не перекликаются ли
“трещины земли на трудных
склонах” с зачином “ трудных
повестей о полку Игореве”, по-
лучая при этом добавочное зна-
чение: “на скорбных склонах”?
А предпоследняя строка “Ис-
чезнувший, как сокол после мы-
та”— не из Святославлева ли
“златого слова”: “Коли сокол в
мытех бывает...”? А в другом со-
нете: “Как соловей сиротствую-
щий славит своих пернатых
близких ночью синей” — что
это за чудный певец? Не Боян
ли, к которому обращается ав-
тор “Слова”: “О Бояне, соловию
старого времени! А бы ты сиа
Григорий Кружков. Пересадка поэтических растений. К вопросу об адаптации перевода
[260]
ИЛ 2/2021
Трибуна переводчика
плъки ущекоталъ, скача, сла-
вию, по мыслену древу, летая
умомъ подъ облакы, свивая сла-
вы оба полы сего времени...”?
Возникает впечатление,
что при переводе сонетов Пет-
рарки Мандельштам использо-
вал “Слово о полку Игореве”
как своеобразный камертон. В
конце концов, переводчику
нужно было настроить язык на
определенную эпоху, а “Сло-
во”, написано ли оно в самом
конце XII века или позже, бли-
же к Петрарке, чем какое-либо
другое произведение из рус-
ской хрестоматии.
3
Третий пример из Томаса Гар-
ди. Этот поэт чрезвычайно це-
нится в Англии, считается од-
ним из главных классиков XX
века. Однако русских перевод-
чиков он никогда особенно не
привлекал, и третий том “Из-
бранных произведений” 1989
года, впервые представивший
английского поэта русскому
читателю в столь значитель-
ном объеме (150 стихотворе-
ний), несмотря на отдельные
удачи, не смог кардинально из-
менить ситуацию.
В чем причина несовпаде-
ния? Думаю, в том, что Томаса
Гарди не удалось как следует
укоренить в русской тради-
ции, не удалось найти нужных
соответствий и прочитать анг-
лийское сквозь призму знако-
мого, своего.
К отдельным исключениям
я бы отнес стихотворение “Го-
лос” из цикла, написанного на
смерть жены поэта Эммы Гар-
ди в 1912 году, в переводе Мар-
ка Фрейдкина.
Голос
Твой ли то голос, о женщина,
ставшая
Непреходящею болью моей,
Слышится мне, словно в пору
тогдашнюю
Наших начальных безоблачных
дней?
Ты ль это? Если и впрямь ты
звала меня,
Дай же мне встретиться снова
с тобой
Там, возле города, где ты ждала
меня
В платье нежнее волны голубой!
Иль это ветер с глухой
безучастностью
Носится вдоль перелесков и рек,
И растворенную в блеклой
безгласности
Мне уж тебя не услышать вовек?
Я стою. Надо мною вьется
Желтой листвы хоровод;
Северный ветер в кустах
скребется;
И голос твой все зовет.
Некрасовское эхо, звуча-
щее в этом переводе, оказыва-
ется тем средством, которое
пробивает корку читательско-
го равнодушия и доносит сти-
хи до сердца. Но законно ли
употреблять такое средство,
допустимо ли оно? На мой
взгляд, допустимо — как с ис-
торической точки зрения, так
и с теоретической. Во-первых,
Томас Гарди (1840—1928), счи-
тающийся поэтом XX века, на-
чал писать в 1860—1870 годы,
и в этом стихотворении на
смерть жены он описывает
встречу с ней (одну из первых
встреч) еще в те далекие годы.
Главное же, стихотворение
должно укорениться в новой
[261]
ИЛ 2/2021
почве. В оригинале у него было
множество тонких питательных
связей с традицией, благодаря
которым он жил. В переводе, ес-
ли стихотворение хочет остать-
ся живым, оно должно обзавес-
тись такого же рода связями.
Следовательно, всякий серь-
езный переводчик, особенно
если он хочет перевести не
просто отдельное стихотворе-
ние, а поэта как такового, дол-
жен найти для него новых
“приемных родителей” в своей
поэзии, он должен найти тра-
дицию, куда впишется инозем-
ный автор, найти элементы, из
которых можно сплавить его
“русский образ”.
Может быть, в данном случае
нужно перечитать Случевского,
Апухтина? Может, и Бродский
что-то подскажет. В общем, пере-
водчику следует сначала осмыс-
лить эту поэтику — и не вообще,
а сквозь призму русского языка и
русской традиции. Как мы ви-
дим, здесь и некрасовская нота,
как ни странно, оказалась впол-
не уместной.
4
Одним из самых первых моих
переводов была “Ода Грече-
ской Вазе” Джона Китса. В то
время я еще совсем плохо знал
английский язык. И как ни
странно, это мне скорее помо-
гало — вдохновляло. Сквозь
волшебный туман невежества
английское стихотворение ка-
залось одновременно знако-
мым и незнакомым, далеким и
близким. Почти вслепую, по
интуиции, я стал переводить:
О строгая весталка тишины,
Питомица медлительных
времен,
Молчунья, на которой старины
Красноречивый след запечатлен!
Начало далось мне легко.
Так, с налета, идя на звук, я до-
брался до последней строфы;
я понимал, что она самая важ-
ная, ударная.
О Attic shape! Fair attitude! with
brede
Of marble men and maidens
overwrought...
Большинство слов были
незнакомые, а составленные с
помощью словаря выражения
“аттический образ” и “пре-
красная стать” казались пусты-
ми и ничего не выражающи-
ми. Но звук вел меня, и я ни-
чтоже сумняшеся написал:
Высокий мир! Высокая печаль!
Навек смирённый мрамором
порыв...
Я бы и сейчас лучше не пе-
ревел. Хотя продолжение
строфы оказалось для меня
труднее, и лишь через множе-
ство попыток и промежуточ-
ных вариантов возникла окон-
чательная редакция:
Высокий мир! Высокая печаль!
Навек смирённый мрамором
порыв!
Холодная, как вечность,
пастораль!
Когда и мы, дар жизни расточив,
Уйдем — и вслед несбывшимся
мечтам
Опять придет надежда и мечта,
Тогда, не помня о минувшем зле,
Скажи иным векам и племенам:
“В прекрасном — правда,
в правде — красота;
Вот всё, что нужно знать вам
на земле”.
Григорий Кружков. Пересадка поэтических растений. К вопросу об адаптации перевода
[262]
ИЛ 2/2021
Трибуна переводчика
И только через много лет,
совершенно неожиданно, я
вспомнил тот камертон, кото-
рый бессознательно использо-
вал. Это было стихотворение
Сергея Маркова “Суворов”:
Орлиный век, орлиная судьба!
Одна лишь мысль о них —
благоговейна.
Поет фанагорийская труба.
Ведет полки от Ладоги до Рейна.
5
И последний пример. Есть у
Киплинга знаменитое стихо-
творение “Если” (из книги
“Награды фей”). Оно начина-
ется со слова “If’:
If you can keep your head when all
about you
Are losing theirs and blaming it on
you,
If you can trust yourself when all
men doubt you,
But make allowance for their
doubting too...
В чем тут трудность для пе-
реводчика? В том, что этого
слова “если” в начале строки
никак не избегнуть: оно повто-
ряется девять раз и образует
каркас стихотворения. Но в
оригинале стихотворение на-
писано ямбом, а по-русски “ес-
ли” — это хорей. Маршак спра-
вился с этой проблемой, доба-
вив в начале строки “о”:
О, если ты спокоен, не растерян,
Когда теряют головы вокруг....
Однако хорошо ли это? Ки-
плинг — мужественный, сол-
датский поэт, у него в стихах
никаких пафосных “О” нет и
быть не может. Он мастер бал-
лады (его первая книга стихов
называлась “Баллады казар-
мы”), а не оды.
Лозинский избрал другой
путь: он вообще пренебрег
словом “если” и перевел речь
из условного наклонения в по-
велительное:
Владей собой среди толпы
смятенной...
Я придумал третий путь: за-
менил ямб анапестом: “Если
ты в обезумевшей буйной тол-
пе...” Ведь точность в перево-
де должна быть не буквальная,
но функциональная. А функ-
ция анапеста в русском стихе
близка к функции ямба, и тот,
и другой размер употребляет-
ся в переводах английских
баллад. Например, так:
Двенадцать месяцев в году,
Считай иль не считай.
Но самый радостный в году
Веселый месяц май.
Баллады о Робин Гуде
Перевод С. Маршака
Это ямб. А вот как звучит
анапест:
До рассвета поднявшись, коня
оседлал
Знаменитый Смальгольмский
барон;
И без отдыха гнал, меж утесов
и скал,
Он коня, торопясь
в Бротерстон.
Замок Смалъголъм, или
Иванов Вечер
Перевод В. Жуковского
Мне кажется, что это даже
правильно: менять иногда анг-
лийский ямб на русский ана-
пест. Это снимает утомитель-
ное для русского слуха однооб-
разие ритма. Ведь ямбом напи-
сано девяносто пять процен-
тов всех английских стихов;
если так всегда перелагать их
на русский язык, можно затос-
ковать. Ну и стоит учесть, что
русские слова длиннее, ана-
пест дает словам дышать.
Итак, я привил к киплин-
говскому “Если” размер валь-
терскоттовской баллады в пе-
реводе Жуковского: “До рас-
света поднявшись, коня осед-
лал...” И у меня получилось:
Если ты в обезумевшей, буйной
толпе
Можешь выстоять, неколебим,
Не поддаться смятенью —
и верить себе,
И простить малодушье другим;
Если выдержать можешь глухую
вражду,
Как сраженью, терпенью учась,
Пощадить наглеца и забыть
клевету,
Благородством своим не кичась...
В данном случае я поступал
осознанно. Хотя бывает, что
укоренение стихотворения на
русской почве путем обрете-
ния нового родства и новых —
ретроспективных — предков
происходит скорее на интуи-
тивном уровне. Но именно
оно зачастую определяет ус-
пех перевода.
[263]
ИЛ 2/2021
[264]
ИЛ 2/2021
БиблиофИЛ
Новые книги Нового Света
с Мариной Ефимовой
Совместно с Радио “Свобода”
Virginia Spencer Carr The Lonely Hunter: A Biography of
Carson McCullers. — Univ, of Georgia Press, 2017; Joyce Carol
Oats The Poet of Freakiness. — NY Review of Books, 2017, Sept. 28
К столетию американской пи-
сательницы-южанки Карсон
Маккалерс вышли две новые
биографические работы: кни-
га Вирджинии Карр “Одино-
кий охотник” и статья писа-
тельницы Джойс Кэрол Оутс
“Поэт странностей”. Макка-
лерс написала немного, знаме-
нитых ее произведений всего
пять: два романа “Сердце —
одинокий охотник” и “Отра-
жение в золотом глазу”, две но-
веллы: “Участник свадьбы” и
“Баллада о невеселом кабачке”
и рассказ “Дерево, камень, об-
лако”. Первый свой шедевр
Маккалерс написала в два-
дцать два года, а последний —
в двадцать девять. В собрание
ее сочинений входит еще пол-
тора десятка рассказов и эссе,
одна пьеса и автобиография.
Карсон Маккалерс умерла в
пятьдесят лет. Этого времени
ей хватило, чтобы стать клас-
сиком американской литерату-
ры XX века.
Главная тема, главный
нерв всех произведений Кар-
сон Маккалерс в точности со-
ответствует названию ее глав-
ного романа: сердце — одино-
кий охотник.
В то лето, когда Фрэнки ис-
полнилось двенадцать, она дав-
ным-давно ни к чему не принадле-
жала... ни к чему на свете. Она го-
ворила себе: “Все к чему-то при-
надлежат: Бернис — к своей церк-
ви и к цветным, папа — к своему
магазину, брат Джавес — к армии.
Только я сама по себе”. И это
ужасно ее пугало. Но когда Фрэн-
ки увидела Джавеса вместе с его
невестой Джейн, она поняла, с
кем хочет быть всегда. “Они оба
такие красивые! Джавес даже на
себя не похож. Они выглядят так,
словно им хорошо 24 часа в сутки.
Поэтому я уеду с ними. Сперва в
церковь, потом в их новый дом на
Винтер-Хилл, и потом повсюду,
куда они поедут. Я так их люблю!..
Потому что они — мое МЫ”.
Это отрывок из романа
“Участник свадьбы” (а точнее
“Член свадьбы” — как член клу-
ба, член сообщества — “Mem-
ber of the Wedding”). Литера-
туровед Кит Байерман в ин-
тервью 1997 года, данном для
нашей тогдашней передачи,
посвященной Карсон Макка-
лерс, говорил о самой писа-
тельнице:
Она отчаянно нуждалась в
любви. Всю жизнь провела в поис-
ках людей, которые бы ее люби-
ли. Считала любовь квинтэссен-
цией жизни, и в своих произведе-
[265]
ИЛ 2/2021
ниях лучше всего воспроизводила
именно поиски любви (особенно
неудавшиеся поиски). Поэтому то-
гдашние критики и заклеймили
ее “романтиком”. В те времена, то
есть в 1940-1950-6 годы, серьез-
ная американская литература за-
нималась в основном борьбой
личности с обществом.
Карсон Маккалерс не опи-
сывала борьбу личности с об-
ществом, и даже редко — борь-
бу личности с личностью, а ча-
ще всего — борьбу личности с
собственным сердцем. Напри-
мер, в последнем своем шедев-
ре — “Балладе о невеселом ка-
бачке”:
В любви всегда есть любящий
и любимый — два человека из раз-
ных государств. Часто любимый
лишь стимул для проявления люб-
ви, давно копившейся в серце лю-
бящего — например старика, кото-
рый любит девушку, увиденную
двадцать лет назад на пустой ули-
це Чихаутауна. Или, скажем, про-
поведник может полюбить пад-
шую женщину. Объектом любви
может стать вероломный мерза-
вец... Посредственность может
вызвать страсть — дикую, экстра-
вагантную, красивую, как болот-
ная лилия.
Теннесси Уильямс отметил
в предисловии к первой био-
графии Карсон Маккалерс, что
сердце было ее любимым сло-
вом. “Я знаю многих людей, —
писал он, — с сердцем, которое
не испытывает нужды или не
обладает умением себя выра-
зить. Поэтому я считаю Макка-
лерс писателем, необходимым
для жизни. Она не только по-
нимала тайны сердца, она вла-
дела языком ангелов, давав-
шим ей умение перекладывать
эти тайны в звуки песен и даже
гимнов”. Это сказано о писа-
тельнице, которой чуть боль-
ше двадцати лет. Профессор и
поэт Лев Лосев в эссе о Макка-
лерс (1997), писал:
Карсон Маккалерс, наверное,
самая загадочная писательница.
Она — вундеркинд, столь редкий в
литературе, где это, казалось бы,
по определению невозможно.
Чтобы писать глубокую и влия-
тельную прозу, нужен жизненный
опыт. А Маккалерс написала свой
лучший роман, когда ей было два-
дцать два года. Откуда может
взяться такое психологическое
мастерство и такой расчетливый
(в лучшем смысле этого слова) ар-
тистизм у такого молодого авто-
ра, понять невозможно.
Ей было двадцать пять лет,
когда она написала рассказ,
ставший культовым — “Дере-
во, камень, облако”. Это там
старик говорит, что юноши,
влюбляясь в женщин, “начина-
ют не с того конца. Без умения
и знания они ставят на себе
опыт, самый опасный и зага-
дочный на всем Божьем свете.
А надо начинать с простого:
полюбить дерево, камень, об-
лако”.
Легко решить, что Карсон
Маккалерс (в девичестве
Смит) — маленькая, болезнен-
ная, большеглазая, не очень
красивая женщина — была в
жизни обделена любовью и
потому так страстно ее искала.
Ничего подобного. Карсон в
19 лет вышла замуж за Ривса
Маккалерса, одаренного писа-
теля, яркого, красивого и бес-
страшного человека, которо-
го, по свидетельствам друзей,
[266]
ИЛ 2/2021
БиблиофИЛ
все любили. А он любил ее — до
беспамятства.
Их квартира в Нью-Йорке, в
Бруклин-Хайтс, становится цент-
ром литературного авангарда. У
Маккалерсов не только регулярно
собираются их ровесники (Теннес-
си Уильямс, Трумен Капоте, Бенд-
жамен Бриттен), но среди гостей
мелькают такие фигуры мирового
масштаба, такие классики, как Уи-
стен Хью Оден и Томас Манн. Уж
чем-чем, но дружбой и любовью ее
жизнь была очень богата.
И все же она искала чего-
то, чего у нее не было... или че-
го в ней не было? От любящего
мужа она уходит, причем дваж-
ды. В первый раз это случает-
ся в 1941 году, когда ей два-
дцать четыре года. После это-
го Ривс добровольцем вступа-
ет в армию, воюет, участвует в
высадке в Нормандии и воз-
вращается домой изранен-
ным. Карсон снова выходит за
него замуж. Они оба пьют. И
оба влюбляются, причем ино-
гда в одного и того же челове-
ка. Друзья пишут, что Карсон
была одержима любовью к за-
мечательной писательнице
Кэтрин Энн Портер (автору
романа “Корабль дураков”). В
1951 году Карсон снова броса-
ет Ривса, теперь уже навсегда.
И он кончает жизнь самоубий-
ством. Это случилось через
год после публикации ее по-
следнего шедевра — “Баллады
о невеселом кабачке”.
Название этой новеллы в
русском переводе звучит очень
обаятельно, хотя точнее был
бы дословный перевод — “Бал-
лада о печальном кафе”. Но
главное слово в названии —
“баллада”, потому что эта но-
велла — поэтическая проза.
Маккалерс, конечно, поэт, и
прежде всего поэт американ-
ского Юга.
Был мягкий апрельский ве-
чер. Близко к полуночи. Небо цве-
том походило на синий болотный
ирис, и луна была чистая и яркая.
Ниже по ручью кирпичная стена
фабрики казалась желтой под лун-
ным светом, и в воздухе дрожал
едва уловимый, немолчный гул
ткацких станков. В такую ночь хо-
рошо услышать издалека, из-за
темных полей тягучую песню, ко-
торую поет негр по дороге к сво-
ей любви.
Маккалерс поэтизирует
Юг, но делает его не роман-
тичным, а незабываемым. Фи-
лософ и критик Борис Пара-
монов в эссе 1997 года писал:
“Маккалерс — страшная писа-
тельница. Ее новелла ‘Баллада
о печальном кафе’ стопро-
центно гениальная вещь, —
это даже не Фолкнер, это —
Гойя”.
Городок и сам по себе тоск-
лив: там ничего нет, кроме ткац-
кой фабрики, домиков рабочих и
нескольких персиковых деревьев
на убогой главной улице длиной в
сотню ярдов. В единственном
большом доме все окна забиты, и
он так накренился, что, кажется,
вот-вот рухнет. Он выглядит абсо-
лютно нежилым. Правда, одно ок-
но на втором этаже не забито.
Иногда после полудня, когда жара
особенно нестерпима, рука мед-
ленно приоткроет это окно, из не-
го выглянет лицо и посмотрит
вниз на улицу. Оно похоже на жут-
кое, размытое лицо из ночного
кошмара: белое и бесполое, с се-
рыми глазами, такими косыми,
[267]
ИЛ 2/2021
что кажется, будто они обменива-
ются друг с другом одним долгим
и горестным взглядом.
Писательница Джойс Кэ-
рол Оутс назвала юбилейную
статью о Карсон Маккалерс
“Poet of Freakiness” — “Поэт
странностей” (freakiness — это
даже больше, чем странность:
уродства, извращения). На
первый взгляд, название оп-
равдано: главный сюжет рома-
на “Сердце — одинокий охот-
ник” — любовь глухонемого че-
ловека к слабоумному. В рома-
не “Отражение в золотом гла-
зу” причиной трагедии стано-
вится любовь, которая удовле-
творяется подглядыванием за
спящей женщиной; в “Балладе
о невеселом кабачке” — здоро-
вая, полная жизненных сил
женщина безответно любит
капризного и неблагодарного
карлика-горбуна. Однако из-
вестный британский литера-
туровед Мартин Симур-Смит
писал об этой особенности
Карсон Маккалерс в своем
“Путеводителе по современ-
ной литературе”:
Критики абсолютно непра-
вильно поняли Маккалерс, когда
судили ее пристрастие к людям с
физическими недостатками как
анатомическое любопытство. Мак-
калерс была сама таким больным
человеком, что не могла не сочув-
ствовать всем, кто обижен приро-
дой. Более того, она подсматрива-
ла красоту там, где с первого взгля-
да видно только уродство.
Возможно, Карсон Макка-
лерс трогало то, что именно
такие люди особенно одино-
ки. Из нормальной общей жиз-
ни их вытесняют не социаль-
ные условия (условия могут
улучшиться), не бедность,
(она может смениться богатст-
вом), а их собственная приро-
да, которую не преодолеть, с
которой можно только сми-
риться. В конце жизни и сама
Карсон Маккалерс жила так,
как ее герои. Редактор нью-
йоркского литературного жур-
нала Джон Леггетт рассказал
биографу о его интервью с пи-
сательницей:
Женщина-психиатр, лечив-
шая Маккалерс, дала мне твердые
указания: “быть готовым ко всему,
вести себя естественно, не гово-
рить обиняками, не бояться гру-
бить”. Я увидел эфемерную фигур-
ку в яркой экзотической одежде,
такую маленькую, что ее трудно
было разглядеть в большом инва-
лидном кресле. Я старательно вы-
полнял указания, говорил грубо-
ватые комплименты, и все про-
шло гладко.
И все же литературу Кар-
сон Маккалерс нельзя назвать
поэзией отчаяния. Ее совре-
менник, писатель Ричард Райт,
автор знаменитого романа
“Сын Америки” (“Native Son”),
заметил потрясающее умение
Маккалерс создавать в своих
вещах “мифопоэтический под-
текст”. Другими словами, она
была слишком значительным
поэтом, чтобы не чувствовать в
любой жизни некой возвышаю-
щей тайны. В этом смысле сим-
волична концовка “Баллады о
невеселом кабачке” — крошеч-
ная главка “Двенадцать смерт-
ных мужчин”, не относящаяся
к сюжету новеллы и вообще ни
к чему. В главке описано шоссе
вблизи городка, на котором ра-
ботают скованные цепью две-
[268]
ИЛ 2/2021
надцать заключенных. “И каж-
дый вечер, — пишет Макка-
лерс, — там звучит музыка.
Один угрюмый голос начинает
музыкальную фразу, но обры-
вает ее, и она повисает, как во-
прос. Через секунду второй го-
лос подхватывает, потом тре-
тий, и вскоре они все поют. Го-
лоса угрюмо звучат в золоти-
стом воздухе, но музыка стран-
ным образом соединяет в себе
мрачность и радость. От нее
ширится сердце и пробирает
озноб — от восторга и испуга.
Потом музыка постепенно за-
мирает, остается одинокий го-
лос, и снова — только тяжелое
дыхание и удары мотыг. Что
же это за люди, способные соз-
дать такую музыку? Просто две-
надцать смертных мужчин: се-
меро чернокожих и пятеро бе-
лых — все местные. Просто две-
надцать смертных мужчин —
когда они вместе”.
БиблиофИЛ
Среди книг
с Марией Мазняк
Форма поэзии Софии
де Мелло Брейнер Андресен
[269]
ИЛ 2/2021
София де Мелло Брейнер
Андресен Единое начало
всех вещей. Избранные стихо-
творения в русских перево-
дах. — М.: Центр книги Рудо-
МИНО, 2O1Q. — 288 С.
Стихи Софии де Мелло Брей-
нер Андресен и раньше выходи-
ли на русском языке в антологи-
ях португальской поэзии. Одна-
ко авторским сборником круп-
нейшая португальская поэтесса
второй половины XX века пред-
ставлена впервые. В книгу во-
шли как ранее публиковавшие-
ся переводы (Е. Голубевой,
Т. Кузовлевой, И. Чежеговой,
О. Чугай, И. Фещенко-Скворцо-
вой), так и выполненные специ-
ально для этого издания (В. Ма-
хортовой, Е. Хованович).
В самом первом — внеш-
нем — приближении творче-
ский путь любого поэта может
быть представлен хронологи-
ческой последовательностью
его авторских книг. В рассмат-
риваемом издании представле-
ны выборки стихотворений из
тринадцати авторских сборни-
ков, то есть почти из всех при-
жизненных изданий Софии.
Сборники расположены в хро-
нологическом порядке, а точ-
нее, в порядке автобиографи-
ческом (в антологии приводят-
ся названия сборников, в при-
мечаниях указывается датиров-
ка). Эта последовательность
представляет собой репрезен-
тативные срезы человеческой
и творческой биографии поэ-
тессы, симптоматично проеци-
рующиеся на очередность со-
бытий и явлений португаль-
ской политики и культуры. Все
это важно, так как повышает
уверенность читателя в значи-
мости подбора стихотворений
и в качестве их перевода.
В книге имеется три сопро-
водительных текста: преди-
словие, вступительная статья
и примечания. В предисловии
составитель и переводчик
Варвара Махортова излагает
основные биографические
сведения на историческом фо-
не, дает обзор публикаций по-
эта, а также делится своими
самыми яркими впечатления-
ми от работы. Из предисло-
вия, как и из составленных
Варварой Махортовой приме-
чаний, видно, что автор отби-
рает именно то, что необходи-
мо пояснить. И даже больше:
внутри примечаний размещен
очень интересный текст —
речь Софии де Мелло, произ-
несенная на церемонии вруче-
ния Премии Португальского
центра Ассоциации литера-
турных критиков в 1984 году.
[270]
ИЛ 2/2021
БиблиофИЛ
После Нобелевской речи Ио-
сифа Бродского (1987) всякий
любитель поэзии понимает,
насколько важным источни-
ком является этот жанр.
В большой вступительной
статье португалист Елена Ог-
нева характеризует особенно-
сти поэзии Софии де Мелло
Брейнер Андресен. Статья на-
сыщенная и убедительная. Она
подготавливает к чтению но-
вых текстов, к восприятию но-
вого идиолекта, помогает разо-
браться в творчестве и углу-
бить впечатление от прочитан-
ных стихов. Не будем здесь пе-
ресказывать эту статью, отме-
тим лишь два важных наблюде-
ния-вывода: “...в поисках фор-
мулы ‘творческой принадлеж-
ности’ Софии де Мелло к той
или иной школе уместнее все-
го, вероятно, говорить о синте-
зе: ее художественный инстру-
ментарий богат, разнообразен,
подтверждает знакомство с са-
мыми разными течениями и
направлениями” (с. 17). И еще:
“В размышлениях Софии об
искусстве и в ее стихах лейтмо-
тивом проходит образ ‘честно-
го’, не оторванного от реально-
го мира слова — каким бы голо-
вокружительным ни был экспе-
римент с неожиданной мета-
форой, переосмысленным ми-
фом, стилизацией! Это ее кре-
до...” (с. 20).
Но, конечно, интересна
книга, прежде всего, самими
стихами Софии де Мелло. Твор-
чество Софии — это интеллек-
туальная и одновременно лири-
ческая поэзия. Краткость поэ-
тического высказывания, гра-
ничащая с философской сен-
тенцией, лаконичные и концен-
трированные аллюзии на эпоху
классической античности и ис-
торического прошлого страны,
сжатая интертекстуальность с
существующими произведения-
ми португальской и мировой
литературы, позволяют охарак-
теризовать ее творчество как
поэтический герметизм. Это —
“расшифровка” и вновь “зашиф-
ровка” известных мотивов, ко-
торая отталкивается от малоиз-
вестного факта или кажущейся
на первый взгляд незначитель-
ной детали.
Есть поэты, которых труд-
но читать. И тем более — пони-
мать. Чтобы ПРОчитать стихо-
творения Софии, нужно на-
строиться: отринуть суету, ус-
покоить нервы, услышать ти-
шину, почувствовать уедине-
ние, вглядеться в природу: мо-
ре; ветер; луна; ночь; жизнь; бе-
лый дом среди дюн... Одним
словом, войти в ее мир и ис-
кать вместе с ней философ-
скую основу бытия. Пример та-
кого отношения подает соста-
витель и основной переводчик
этой книги, когда в постскрип-
туме предисловия приводит
собственное стихотворение о
Софии и в стиле Софии.
А вот стихотворение, из
которого взялось название из-
данной книги:
Сад и дом
Я не утратила себя былой:
Люблю все так же ночь, люблю
закаты,
Которые тянулись чередой
Над крышей дома моего и садом;
Тревога и восторг, мечты и
грусть,
Как и всегда, живут в душе моей,
И я по-прежнему постичь
стремлюсь
Единое начало всех вещей.
Перевод В. Махортовой
[271]
ИЛ 2/2021
Пристальное чтение сти-
хотворений Софии подарит и
афоризмы:
Чем беспомощней зренье,
Тем сильнее желанье...
Плоды воображенья
На солнце не созреют никогда
Перевод О. Чу гай
и меткие наблюдения:
Прозрачные локоны ветра
настолько длинны,
Что ими весь мир окутан
Перевод В. Махортовой
и тонкие уточнения:
“В поте лица добудешь ты хлеб
свой”—
Так завещано — это усвой, —
И формулы нету такой:
“В поте лица чужого добудешь ты
хлеб свой”
Перевод О. Чу гай
Отличительной особенно-
стью данного издания является
включение не только поэзии,
но и отдельных прозаических
отрывков. Последний раздел
“Проза о Поэзии” (в переводе
М. Тютюнникова) представля-
ет собой размышления Софии
о поэзии под заголовком “Ис-
кусство Поэзии”. Этот раздел
очень уместен в книге лириче-
ских стихов: он дает возможно-
сти глубже понять строй мыс-
лей и личность автора. И лиш-
ний раз напоминает, что проза
поэта— это особая разновид-
ность прозы; а фактически — та
же поэзия.
Подобно большинству пре-
дыдущих книг издательства ли-
рика Софии де Мелло оформ-
лена художником Петром Бе-
мом. Предложенный им визу-
альный ряд основан на графи-
ческом коллажировании узна-
ваемых пейзажей Португалии
и выделении значимой детали
морской или флористической
тематики. Вторя своим вер-
бальным прототипам, такая де-
таль становится знаковой и
способствует визуальному вы-
ражению поэзии Софии. Дей-
ствительно, как подать Море,
Лес и связанные с ним Тайну,
Бесконечность, Загадку? — толь-
ко через грамотно выбранную
деталь, перекодировав ее в со-
ответствии с некоторой систе-
мой символов. Оформление
получилось удачным, оно под-
держивает высокий, несколь-
ко отрешенный настрой книги
стихов.
[272]
ИЛ 2/2021
Среди книг
с Андреем Танасейчуком
Казус “Марди”
БиблиофИЛ
В августе минувшего — 2019 го-
да — исполнилось двести лет со
дня рождения Германа Мелвил-
ла. Большая, “знаковая” дата.
Мелвилл не только выдающий-
ся американский писатель,
он — классик мировой литера-
туры. Без его романов и повес-
тей невозможно представить
историю американского (и ши-
ре — западного) романтизма. В
нашей стране Мелвилла знают
и любят, его книги регулярно
переиздаются в переводах на
русский язык. Разумеется, в со-
ветское время по этому поводу
обязательно созвали бы боль-
шую, представительную конфе-
ренцию: с докладами, круглы-
ми столами, пригласили бы
иностранную профессуру, атта-
ше по культуре из посольства
США, а затем непременно изда-
ли “толстый” сборник материа-
лов. Увы, времена теперь иные,
автору настоящих строк “сле-
дов” подобной конференции
разыскать не удалось.
Тем не менее дата не про-
шла незамеченной — в седьмом
(июльском) номере журнала
“Иностранная литература” за
2019 год, то есть накануне собы-
тия, был опубликован фраг-
мент перевода романа Мелвил-
ла “Марди и путешествие туда”.
Текст Мелвилла предваряла не-
большая вступительная статья
переводчика Д. Сиротинской,
она в нескольких словах расска-
зала о предыстории создания
романа, поразмышляла о его
месте в творчестве писателя,
сообщила о восприятии рома-
на современниками. Публика-
ция завершалась информаци-
ей: “Целиком роман ‘Марди и
путешествие туда’ будет опуб-
ликован Группой Компаний
ТИПОЛ классик’ в течение
этого года”.
И вот событие состоялось —
“Марди и путешествие туда” из-
дан1.
И это действительно “со-
бытие”: из крупных прозаиче-
ских текстов только этот был
недоступен русскоязычному
читателю. Теперь лакуна, на-
конец, заполнена, и сейчас
уже всю прозу (за исключени-
ем нескольких рассказов) Гер-
мана Мелвилла можно читать
на русском.
Почему “Марди” так долго
шел в Россию? Переведены на
русский и изданы даже не са-
мые удачные и, в общем-то, не
оставившие серьезного следа
в американском романтизме
“Пьер” (1852) и “Искуситель”
(1857); переиздаются незакон-
ченный “Билли Бадд” (1890),
не самые примечательные по-
вести “Я и мой камин”, “Торго-
1. Г. Мелвилл. Марди и путеше-
ствие туда: в 2-х тт. Перевод Д. Си-
ротинской. — М.: Т8 Издательские
технологии, 2020.
[273]
ИЛ 2/2021
вец громоотводами”, некото-
рые рассказы, уровень кото-
рых и сам автор оценивал не
очень высоко; а вот “Марди”,
по объему почти равного клас-
сическому “Белому киту”, сре-
ди них не было. Почему?
Ответить на этот вопрос не-
просто: художественные про-
изведения живут своей жиз-
нью, и путь их к читателю иной
раз весьма извилист и тернист.
Тем не менее попробуем разо-
браться с “казусом Марди”.
Историки американской
литературы, специалисты по
Мелвиллу (в том числе и совре-
менные), почти единогласно
утверждают: роман — неудач-
ный. При этом обычно ссыла-
ются на реакцию современни-
ков: когда в 1849 Г°ДУ книга вы-
шла, те были “ошарашены и
глубоко разочарованы”. Им
вторила критика: рецензенты
указывали на жанровую аморф-
ность и неопределенность, тя-
желовесность повествования и
сложность восприятия, “пере-
населенность романа” и нев-
нятность фабулы. Недоумева-
ли: что же все-таки сочинил
Мелвилл? Современников,
ожидавших от автора “Тайпи”
и “Ому” продолжения экзоти-
ческих приключений, можно
понять. Им и в самом деле при-
шлось испытать глубокое раз-
очарование — “приключений” в
привычном смысле в романе
немного, разве что в самом на-
чале повествования. Да и те
претерпевают трансформацию
и довольно быстро из “странст-
вий тела” превращаются в
“странствия духа”.
Действительно, однознач-
но определить жанр “Путеше-
ствия туда” невозможно. Впро-
чем, есть ли в этом необходи-
мость? Во всяком случае, на-
сколько можно судить по пись-
мам, адресованным коллеге и
другу, выдающемуся американ-
скому писателю Натаниэлю Го-
торну (тот, кстати, был одним
из очень немногих, кто роман
“принял”), самого Мелвилла
это не слишком заботило. Куда
больше его встревожило (точ-
нее — обескуражило) иное —
почему читатели (и критики)
отказывают ему в праве быть
художником и писать так, как
он хочет, как считает нужным?
Очевидно, что “Марди” созда-
вался на переломе — собствен-
ной судьбы и представлений о
писательском ремесле. Это
важное обстоятельство, и его
следует учитывать.
“Тайпи” — первая книга,
опубликованная за три года до
“Марди”, принесла Мелвиллу
известность. Шумный успех и
дискуссия, возникшая вокруг
повести, ввели писателя в кон-
текст современной ему литера-
турной жизни Америки, сфор-
мировали связи, по сути, от-
крыли новый, большой и яр-
кий мир, о существовании ко-
торого он совсем недавно и не
подозревал. Необходимо пом-
нить: это был мир, отличный
от того, в котором Мелвилл
существовал прежде — мир ин-
теллектуалов, людей блестяще
образованных, обладавших ши-
роким кругозором, глубокими
познаниями и к тому же “лите-
ратуроцентричных”. Пример-
но тогда он писал: “Все мое ду-
ховное развитие свершилось
за последние несколько лет. Я
вроде того зерна, которое из-
влекли из египетских пирамид,
где оно пролежало три тысяче-
летия: было просто зерно, но
вот его засеяли в английскую
[274]
ИЛ 2/2021
БиблиофИЛ
землю, и оно пустило росток, а
вскоре даст хлеб. Не так ли и я?
До двадцати пяти лет я вообще
не жил духовно”. Этой “зем-
лей”, почвой оказалась “Моло-
дая Америка” — группа, объеди-
нявшая молодых (и не очень)
литераторов: писателей и жур-
налистов, ставивших целью
развитие самостоятельной
американской литературы.
Очевидно, что неофит немед-
ленно попал под влияние ра-
душно встретивших его “мла-
доамериканцев”. Несомненно
и то, что, обнаружив собствен-
ную вопиющую необразован-
ность, он с пылом и воодушев-
лением бросился наверстывать
упущенное — погрузился в мир
философии, истории, “боль-
шой” литературы. Прежде все-
го — европейского Ренессанса
и Просвещения. Кумиры Мел-
вилла — Шекспир, Рабле,
Свифт, Дефо — оттуда. Очевид-
но, что “Ому”, вторая повесть
писателя, создавалась не толь-
ко на волне успеха “Тайпи”, но
и в соответствии с установками
“Молодой Америки” — сози-
дать новую национальную и де-
мократическую словесность.
Судя по всему, в таком же русле
начинался и “Марди”. Но отме-
тим: Мелвилл (и в этом едино-
душны все исследователи его
творчества) поразительно ин-
тенсивно развивался как лите-
ратор и мыслитель, а потому
роман менялся в процессе соз-
дания. К этому периоду отно-
сится личный бунт Мелвилла
против банальности в литера-
туре, о чем он тогда же писал в
рецензии на книгу Вашингтона
Ирвинга. И, видимо, то была
не просто реакция на очеред-
ной сборник именитого колле-
ги, но и саморефлексия — отра-
жение какой-то внутренней
борьбы, полемика с самим со-
бой. Сочиняя “Марди”, Мел-
вилл рос, развивался. И роман,
как в зеркале, запечатлел сле-
ды и этапы этого роста. Отсю-
да и “жанровая аморфность”, о
которой так любят рассуждать
литературоведы. Автор же
примерял новые “одежды” и
чувствовал себя в них вполне
комфортно.
Таким образом, и на жанро-
вую “чересполосицу” романа
возможно посмотреть по-дру-
гому. Прежде всего как на сви-
детельство потрясающей сво-
боды автора и его таланта —
способности работать в таких
трудно совместимых областях,
как философская проза, сати-
ра, приключения, бурлеск, тра-
велог. Вероятно, куда разумнее
было бы все это сочинять по
отдельности. Но автор молод,
он бунтует против ограниче-
ний, ощущает свободу творче-
ства, полемичен в ее отстаива-
нии. Пожалуй, никогда позже
Мелвилл не был так раскрепо-
щен, как в “Марди”. И так из-
менчив! Читая роман, букваль-
но чувствуешь перемены, про-
исходящие с автором. Он раз-
вивается вместе со своим текс-
том. И наблюдать за этим по-
трясающе интересно.
Очевидно, что в процессе
работы над романом и границы
“Молодой Америки” стали Мел-
виллу тесны. Не знаю, обратил
ли внимание читатель, но ко-
рабль, на котором герой от-
правляется в плавание, называ-
ется “Арктурион”. Едва ли это
случайность. “Арктурус” — так
назывался журнал “младоамери-
канцев”. В нем со статьями и ре-
цензиями публиковался и Мел-
вилл. “Старый добрый ‘Аркту-
[275]
ИЛ 2/2021
рион’!— восклицает автор.—
Старый корабль! Где плывет те-
перь твой одинокий призрак?
Материнское судно, что так час-
то качало меня у своего дубово-
го сердца, я скорблю, рассказы-
вая о том, как покинул тебя на
просторах этих глубин”. Герой
обращается к кораблю, но разве
можно такое сказать судну?
“‘Арктурион’! Я говорю это без
злобы, но ты был изнурительно
скучен”. И дальше: “Дни медлен-
но катились и катились, беско-
нечные и бессодержательные,
как космические циклы. Время,
отрывки времени; со скольки-
ми веками беседовала моя кой-
ка, раскачивавшаяся, словно ма-
ятник, когда унылое судно дава-
ло крен, а часы тикали, отмечая
прошедшие эпохи. Фигура на
носу ‘Арктуриона’, нерушимая
и неизменная, словно святыня,
теперь — увы! — покрыта мор-
ским мхом...” Впрочем, “нужно
обладать чересчур богатым во-
ображением, чтобы вообра-
зить, будто наше бегство могло
каким-то образом повлиять на
его судьбу”. Это Мелвилл о том,
что журнал и без него продол-
жит свое “плавание”. Но теперь
им уже не по пути. Вот такое
расставание с “Молодой Амери-
кой”. Возможно, не поймешь
сразу, что автор обращается к
своей “литературной колыбе-
ли”. И таких явных, скрытых и
полускрытых отсылок, реми-
нисценций, параллелей в рома-
не великое множество. А сколь-
ко цитат! Опять же — явных и
скрытых! Текст ими не просто
насыщен, но перенасыщен!
Можно предположить, что для
читателя тех давних лет это бы-
ло препятствием, и серьезным.
Для автора, напротив, свиде-
тельством его свободы, интел-
лекта и литературного таланта.
Да, сочетание непростое! Но,
что поразительно, книга —
большая книга и сложный
текст! — читается легко, а если
читать ее неторопливо, то и ве-
село.
И тут мы приближаемся к
проблеме перевода. Перево-
дить такую книгу — непростая
задача. Могу предположить:
сложность “Марди” и была од-
ним из основных препятствий
на пути романа к русскоязыч-
ному читателю.
Признаюсь: к чтению пере-
вода приступал с опаской —
представлял, какие трудности
должны возникнуть у того, кто
попытается передать свобод-
ную игру ума, “извивы” стиля и
философские “кунштюки” Мел-
вилла на русском. Но опасения
оказались напрасны, и теперь
русскоязычного читателя — на-
шего современника можно по-
здравить с тем, что до него, на-
конец, дошел последний роман
мастера. Это из него “прорас-
тет” затем “классический”, мо-
нументальный “Моби Дик”,
именно в “Марди” следует ис-
кать его истоки.
А потому, читатель, пора
отправляться в путь: “Брамсе-
ли и марсели установлены,
поднятый якорь покачивается
на носу, и все три стеньги от-
даны на волю ветра, который
провожает нас в море, будто
собачий лай. Он захватывает
трапы, реи, оба борта, и тень
наших парусов на волнах, по-
хожая на ястреба с трепещу-
щими крыльями, растворяет-
ся в соленой воде”. И тридца-
тилетний Мелвилл командует:
“Мы отправляемся!”
[276]
ИЛ 2/2021
Книги вразнос. Ч.тоу нас
переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
Хан Ган Человеческие поступки. Перевод Ли Сан Юн. —
М.: ACT, 2020
Ли Мунёль Вспышки воспоминаний. Перевод М. Солда-
товой, Ро Чжи Юн, К. Пак, И. Цой. — М.: Текст, 2020
БиблиофИЛ
Среднестатистический рус-
скоязычный читатель редко
погружается в корейскую ли-
тературу глубже и дольше, чем
на одну книгу, — и то время от
времени, когда случается
громкая новинка. Но корей-
ских книг в наших магазинах
все больше, и постепенно ста-
новится ясно, что это не про-
сто книгоиздательская мода —
все шире перед нами распахи-
ваются ворота, ни много ни
мало, в настоящую волшебную
страну. Почему волшебную?
Потому что здесь, в корейской
литературе, возможно то, что
невозможно в привычной нам
литературе европейской. Как
на другой планете в каком-ни-
будь старинном научно-фанта-
стическом романе: все узна-
ваемо, но работает по-другому;
вот они птицы на деревьях —
но у птиц змеиные хвосты и,
скажем, по восемь с полови-
ной голов, вот они деревья —
но на деревьях растут шоко-
ладные конфеты, по воскре-
сеньям с помадкой, а на Но-
вый год — бог знает с чем еще,
потому что Новый год бывает
изредка, на 86 мартобря. Ко-
гда заходит речь о так назы-
ваемых “экзотических литера-
турах”, принято разливаться
соловьем: мол, не так уж все и
экзотично: и страсти те же у
героев, и слабости, и страхи, и
выбирать им приходится меж-
ду все теми же долгом и чувст-
вом, и любовь у них та же, и
смерть. Все это, конечно, так
и есть, и мы в этом скоро убе-
димся; но я бы хотела в первую
очередь обратить внимание
на те особенности корейской
литературы, которые особен-
но меня поразили.
Вот передо мной две ко-
рейские книги — совершенно,
сразу оговорюсь, разные. Пер-
вая — роман уже известной у
нас (по “Вегетарианке”) писа-
тельницы Хан Ган “Человече-
ские поступки”, посвященный
трагическому эпизоду южно-
корейской истории — восста-
нию в Кванджу. Вторая — сбор-
ник рассказов “живого класси-
ка” Южной Кореи Ли Мунёля.
Рассказы это ранние, а потому
весьма разношерстные, экспе-
риментальные, так что для не-
подкованного читателя этот
сборник куда как полезен: сра-
зу получаешь выразительный
срез важнейших “корейских”
тем, болезненных точек и сти-
листических метаний. И пусть
[277]
ИЛ 2/2021
это всего лишь один автор, за-
то — из числа центральных.
Чтобы назвать “Человече-
ские поступки” романом, мне
пришлось сделать над собой
усилие. Конечно же, на самом
деле это поэма, причем мас-
штабная, всенародного разма-
ха; скорбная песнь — не побо-
юсь высокопарной фразы.
Причем в данном случае для
меня неочевидно, насколько
осознанным приемом являет-
ся столь густое внедрение ли-
рики в прозу: казалось бы, со-
вершенно отчетливы в тексте
и ритмизация, и поэтические
вставки, и рифмующиеся об-
разы в потоках сознания раз-
ных героев — но настолько все
это неотделимо от всей книги
в целом, настолько естествен-
но для нее, как будто это “само
собой” так получилось. Удиви-
тельно, но и у Ли Мунёля, ав-
тора, отнюдь не стремящегося
заполнить текст какими бы то
ни было “поэтичностями”, ка-
ждый рассказ очень внятно го-
ворит читателю о том же: сло-
ва, которые ты сейчас чита-
ешь, — это не те обычные сло-
ва, с которыми ты обращаешь-
ся к продавщице за прилавком
или к водителю автобуса, это
принципиально иная субстан-
ция, это другое измерение. Из-
за этой “отстраненности” ко-
рейского текста, из-за осоз-
нанной сакрализации слова
как такового создается удиви-
тельное, давно уже позабытое
нами ощущение, что чтение —
это соприкосновение с осо-
бой, таинственной сферой бы-
тия. Отсюда — та исключи-
тельная, почти постановочная
серьезность, которую я обна-
ружила в обеих корейских
книгах. Даже в рассказах Ли
Мунёля, претендующих на то,
чтобы быть юмористически-
ми (“Вспышки воспомина-
ний”, “Паноптикум идиотику-
сов”), весь юмор тоже эдакий
театральный, условный. У это-
го юмора обязательно имеется
какая-то тайная цель — высме-
ять несовершенства общест-
венного строя, высмеять по-
рочного героя, указать на сла-
бые места человеческой при-
роды в принципе. Привыч-
ный нам смех ради смеха, смех
ради удовольствия здесь не-
возможен. Чего уж говорить о
“Человеческих поступках”, ес-
ли в центре внимания писа-
тельницы — национальная тра-
гедия. Конечно, у нас умеют и
национальную трагедию пре-
вратить в фарс, пародию, ино-
гда даже и вправду смешную —
и это мы знаем хорошо. Но
вот способны ли мы по-преж-
нему создавать трагедии тако-
го размаха и накала, чтобы
они пробивались сквозь за-
стывший гипс наших скепти-
ческих всезнайских ухмыло-
чек и потрясали по-настояще-
му? Едва ли, ведь трагедии на-
ши стали частными, кухонны-
ми, а о трагедии всеобщей за-
икнуться либо боязно, либо не
получается — и в любом случае
над всем довлеет священная
аксиома: “улыбайтесь, госпо-
да, улыбайтесь”.
И вот перед нами Хан Ган,
которая не улыбается. Ни она,
ни ее герои, ни даже духи геро-
ев — никто не улыбается на про-
тяжении целых двухсот стра-
ниц. Мы должны отключить
кнопку романтической иро-
нии, которая у нас уже двести
лет как беспрерывно on, и про-
пустить через себя многомил-
лионную корейскую скорбь. Ге-
[278]
ИЛ 2/2021
БиблиофИЛ
роев — чуть меньше десяти, но
Хан Ган умело выстраивает свя-
зи между ними так, что стано-
вится ясно: паутина этих связей
так неумолима, что в нее оказы-
вается вплетен каждый кореец,
а я, уже из России, вижу: чуть
ли не каждый человек. Ведь
почти каждый из нас или пона-
слышке, или не понаслышке
знает, что такое борьба за сво-
боду. Неважно, как давно эта
борьба пережила самые драма-
тичные свои эпизоды: три-
дцать, сорок, сто, двести пять-
десят или три тысячи лет назад.
Она стала для человечества
вечной темой — как семья, лю-
бовь, смерть, одиночество. Да
и здесь, в “Человеческих по-
ступках”, именно она вбирает в
себя все остальное.
В центре паутины — маль-
чик Тонхо, погибший во время
восстания. Есть люди, кото-
рые его любили, есть те, кого
любил он; есть и такие, с кем
он был не знаком или едва зна-
ком; есть, наконец, те, кто во-
обще никак с ним, казалось бы,
не связан — жители других го-
родов, представители других
поколений. Хан Ган бросает в
воду камешек и следит за рас-
хождением кругов, которые в
конце концов подбираются и к
ней самой. Есть в ее поэме
“песни” нежные и пронзитель-
ные. Это исповедь духа погиб-
шего друга Тонхо, который ви-
тает над грудами трупов, сва-
ленных после восстания за
чертой города, — и хоть эта
глава со всеми этими синею-
щими и чернеющими лицами
и пожирающими их червями
наиболее натуралистичная в
книге, она же и самая поэтич-
ная, и самая печальная из всех.
Как так получается — опять-та-
ки загадка. Не говоря уж о том,
что подобные загробные из-
лияния у нас, как ни парадок-
сально, тоже ассоциируются
скорее с литературой смеха, ну
максимум — со всякими ужас-
тиками. Для корейцев же, как
видно, мир духов ничуть не ме-
нее реален, чем мир живых, а
потому и писать о них можно с
той же интонацией.
Другая пронзительная
“песнь” — конечно же, монолог
матери Тонхо. В нем нет тако-
го надрыва, он написан даже,
пожалуй, в светлых тонах — и
тут, разумеется, опять сказыва-
ется мастерство корейской пи-
сательницы. При всей своей
серьезности она не пытается
выжать из нас кинотеатраль-
ную слезу, которую мы благо-
чинно пускаем в конце попу-
лярной мелодрамы. Ее поэзия
может быть и жесткой — как в
главах о сломанных судьбах
выживших участников восста-
ния. Они, пожалуй, менее ори-
гинальны и читаются хуже.
Кромешный мрак, в котором
живут эти персонажи, быстро
начинает казаться утрирован-
ным, лишенным полутонов.
Но, как бы то ни было, по все-
му тексту писательница, кото-
рая, в отличие от нас, явно лю-
бит своих героев одинаково,
рассыпала живые, ошпариваю-
щие детали. Одна героиня, как
помешанная, каждый день зво-
нит в городскую администра-
цию и требует выключить
фонтан. Нигде напрямую не
говорится, что возле этого-то
фонтана и сваливали во время
восстания мертвые тела, — а
говорится только, что она каж-
дый раз звонит и требует вы-
ключить, вопрошая: “Что за
праздник такой, что льется во-
[279]
ИЛ 2/2021
да?”. Другая героиня в восста-
нии не участвует, зато собира-
ет в мусорный мешок туфли
своих подруг и ходит с этим
мешком по больницам, пыта-
ясь их разыскать. Третья —
мать Тонхо — прогуливается
по остывающему асфальту, ко-
торый недавно положили ря-
дом с ее домом, и греется. За
всю главу, кажется, не появля-
ется у нее темы более яркой,
чем блаженство, которое она
испытывает от этого тепла. А
между тем глава эта о материн-
ском горе — сильная, сокруши-
тельная.
У Ли Мунёля, на первый
взгляд, нет такой импрессиони-
стичности, ассоциативности.
Он писатель резкий, откровен-
ный. Но рассказы его, как я уже
упомянула, очень разноплано-
вые: видно, что начинающий
автор пробовал себя то в поли-
тическом иносказании (“Па-
ноптикум идиотикусов”, “Хале-
па та кала”), то в психологиче-
ской миниатюре (“Остров ано-
нимности”, “Прохладное лето”,
“Удачный день”, “Пиррон и сви-
нья”), то в своеобразном около-
мистическом жанре, напоми-
нающем романтическую новел-
лу (“Яблоки и пятеро солдат”,
“Вы помните ‘Назарет’”), то — и
это, на мой взгляд, лучшие ве-
щи в сборнике — в буйном поле-
те фантазии, шарахающейся то
в постмодернизм, то в магиче-
ский реализм (“Вспышки воспо-
минаний”, “Песня для двоих”).
Ясное дело, все эти терминоло-
гические ярлыки, которые я
только что понавесила, — след-
ствие типичного для путешест-
венника стремления объяснить
знакомым незнакомое. На са-
мом деле природа рассказов Ли
Мунёля наверняка лишь отчас-
ти соотносится с известными
нам понятиями литературы.
Вроде бы перевели для нас
вполне себе русскими словами
истории, которые могли бы
произойти с каждым — про по-
ездку на море, про сельскую
школу, про драку в поезде. Но
даже для рассказа, даже для за-
рисовки кажутся нам эти исто-
рии порой слишком незамысло-
ватыми, фрагментарными —
как любительская съемка или
случайная запись на диктофон.
Это будоражит воображение
еще больше. Что же скрывается
за диалогами этих обыкновен-
ных, ничем не примечательных
(не то что у Хан Ган!) героев?
Может быть, такие же чувства
испытывали читатели сто лет
назад, когда впервые сталкива-
лись с прозой модернистского
“значимого отсутствия”. И хоть
мы прекрасно знакомы как со
значимым отсутствием, так и с
отсутствием вполне бессмыс-
ленным — на иные рассказы Ли
Мунёля даже не знаем, как реа-
гировать. Поучительное ощу-
щение, не правда ли?
Или вот рассказы совсем
другого толка — заглавные
“Вспышки воспоминаний” и
“Песня для двоих”. Послед-
ний — настоящий смертель-
ный трюк в программе внезап-
ной и необузданной поэтично-
сти корейской прозы. Ни с то-
го ни с сего посреди спокойно-
го, сдержанного сборника рас-
сказов разверзается бездна та-
кой неуправляемой образно-
сти, что волосы становятся
дыбом. Всем любителям са-
мых рискованных опытов ли-
тераторов XX века с вылавли-
ванием стихотворных строчек
из шляп и тому подобным —
сюда, на страницу 163.
[280]
ИЛ 2/2021
Я же, пожалуй, останусь на
странице 34 и перечту тот
единственный рассказ, кото-
рый мне понравился уже со-
всем по-настоящему — “Вспыш-
ки воспоминаний”. Не менее
смелый, чем “Песня для дво-
их”, смешной (вообразите се-
бе), парадоксальный и по-
прежнему ни на что не похо-
жий. Автора занимает необыч-
ный, но очень важный во-
прос — как уживаются фанта-
зии с нашей жизнью, как они
влияют на нашу судьбу. Тема
безумия, к которой все это, ка-
залось бы, ведет напрямую, не
заявляется в лоб, но маячит на
фоне постоянно. Эта двойст-
венность заставляет вспом-
нить собственные фантазии,
которые мы когда-либо прини-
мали за реальность, заставляет
почувствовать собственное су-
масшествие — оно ведь таится
в каждом, и Ли Мунёль, путая
следы (да нет, герой не сума-
сшедший, это просто его окру-
жают такие занудные ослы! ко-
нечно же, герой сумасшедший,
а окружают его занудные ослы!
да что вы говорите такое, ге-
рой просто-напросто зло-
дей!), — заставляет нас как-то
совсем без околичностей это
осознать.
Как же трудно назвать и
объяснить то, что для тебя так
ново, то, к чему не протоптали
еще толком дорожек. Не зна-
ешь, на что стоит обращать
внимание, а что только кажет-
ся важным. Боишься погнать-
ся за какими-нибудь необыкно-
венными инопланетными ба-
бочками и проглядеть настоя-
щее чудо. Находишь в фиоле-
товой траве знакомые марга-
ритки и незабудки — отмахива-
ешься: не за этим я сюда при-
летела! А может быть, зря?
Но послушайте! Разве не
ясно, что и в этой удивитель-
ной, новой для нас литературе
мы со временем разберемся —
корейские писатели и перево-
дчики с корейского разучат с
нами имена и дадут всему объ-
яснение? Ясно и то, что мы бу-
дем скучать по тому времени,
когда делали в этой волшеб-
ной стране свои первые шаги.
[281]
ИЛ 2/2021
Авторы номера
Петер Фаркаш
Peter Farkas
[р. 1955]. Венгерский
писатель. Лауреат лите-
ратурных премий Шан-
дора Броди [1997], Шан-
дора Марай [2010]. С
1982 г. живет в Герма-
нии. До эмиграции был
активным участником
венгерской демократи-
ческой оппозиции, сам-
издатовского движения.
Автор книг Креатура [Kreatura, 2009], Иоганна
\Johanna, 2011], Тяжелый дождь [Nehez esdk, 2013].
В ИЛ опубликована его повесть Восемь минут
[2011, № 5].
Публикуемая повесть В Люксембургском саду на-
всегда [A ferfi, aki orokke a Luxembourg-kertben ult] на-
печатана в венгерском журнале Настоящее время
\Jelenkor, 2019, julius-augusztus].
Юрий
Павлович Гусев
[р. 1939]. Литературо-
вед, переводчик с вен-
герского, доктор фило-
логических наук. Лауре-
ат премии Тибора Дёри
[1997], международной
литературной премии
Памятный меч Балинта
Балашши [2008], пре-
мий Инолит [2011], Ми-
лана Фюшта [2011], На-
циональной премии
имени Балашши [2020],
кавалер ордена Золотой
Почетный Крест Венгер-
ской Республики [2009].
Переводил Л. Немета, М. Сабо, К. Микеша,
Д. Конрада, И. Кертеса, Я. Хаи, П. Фаркаша,
Ш. Марай, М. Корниша, Л. Дарваши, Л. Красна-
хоркаи, С. Эрдега, Д. Ийеша, Д. Драгомана,
И. Силади, Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши,
Ф. Кёльчеи, Л. Сабо и др. Неоднократно публи-
ковался в ИЛ.
Khkji Димула,
Kin?) AvjpiouXa
[1931—2020]. Греческая
поэтесса и прозаик.
Лауреат двух Государст-
венных премий Греции
в области поэзии [1971,
1988], Европейской ли-
тературной премии
[2009]. Кавалер Золото-
го Креста Ордена чести
[2001], Большого Кре-
ста Ордена Феникса
[2014]. Член Афинской
академии наук [2002].
Олег Павлович
Цыбенко
[р. 1957]. Прозаик и по-
эт, переводчик, канди-
дат исторических наук.
Автор поэтических сборников Привет тебе, ни-
когда [1988], По следам [1989], Мое последнее тело
[1989], Э/ИГ[195б], Немного от мира [1971], В от-
сутствие [1990], Вместе на минуту [1998], Звук
отдалений [2001], Флора оранжереи [2005], Пере-
мещение бок о бок [2007], Публичное время [2014],
Вопросительный знак [2016], прозаических сбор-
ников Вне плана [2005], Пожертвование мыслей
[2009]. В ИЛ публиковались ее стихи [2008,
№ 2].
Публикуемые стихи взяты из книги Стихи
[Пог/;[лата. Aohna: 'Ikapoe, 2005].
Автор произведений на греческом и русском
языках. В сборнике Итака: ответы Кавафису
опубликованы стихи и стихотворные переводы
на греческом, русском и итальянском языках
[2013]. Переводил с русского и латинского на
[282]
ИЛ 2/2021
Януш
Гловацкий
Janusz GIowacki
[1938—2017]. Польский
прозаик, драматург.
Лауреат многих лите-
ратурных премий.
Регина
КОВЕНАЦКАЯ
[Регина Гоголь]
Переводчик с польско-
го, эссеист, прозаик. Со-
трудничает с польским
независимым журналист-
ским порталом Studio-
Opinii и литературной
газетой Migotania. С
1987 г. живет в Бостоне.
Кристоф Симон
Christoph Simon
[р. 1972]. Швейцар-
ский прозаик и слэм-
поэт. Лауреат Литера-
греческий М. Грека [4 тт.], Е. Вулгариса, В. Жу-
ковского, К. Базили, Вл. Орлова-Давыдова,
Л. Толстого, К. Леонтьева, Вл. Соловьева, А. Ку-
прина, А. Чехова, Ф. Зелинского, Я. Голосовке-
ра; с древнегреческого, новогреческого, латин-
ского, итальянского, польского и чешского на
русский Гесиода, Аристотеля, Диодора Сици-
лийского, Н. Казандзакиса, П. Превелакиса,
И. Сефериса, Паулина, Э. Бьянки, Ч. Павезе и
др. Публиковался в журналах Время и место, Вре-
мени голоса... Нам не дано предугадать... [Нью-
Йорк], Новый берег [Копенгаген], Крещатик
[Москва], Новый Гильгамеш [Киев]. В ИЛ в его
переводе опубликовано эссе А. Моравиа Греция,
пустынная страна [2019, № 12].
Автор сборников рассказов и фельетонов Водово-
рот абсурда [Wirowka nonsensu, 1968], Новый та-
нец ля-ба-да [Nowy taniec la-ba-da, 1970], Охота на
мух и другие рассказы [Potowanie па muchy i inne
opowiadania, 1974], повестей My Sweet Raskolnikow
[1977; рус. перев. 1993], Мощь рушится \Moc
truchleje, 1981], Good Night, Джези [Good Night,
Dzezi, 2010; рус. перев. 2013]; книги Из головы [Z
gtowy, 2004; рус. перев. 2008]; пьес Наказанное
прелюбодеяние [Cudzotdstwo ukarane, 1972], Матч
[Mecz, 1976], Охота на тараканов [Potowanie па
karaluchy, 1986], Четвертая сестра [Czwarta
siostra, 2002] и др. В театрах Москвы и других
российский городов были поставлены пьесы За-
марашка [1979J, Фортинбрас спился [1990], Ан-
тигона в Нью-Йорке [1992] и др. В ИЛ опублико-
ваны его повесть Последний сторож [2003, № 8] и
фельетоны [2014, № 8].
Публикуемые рассказы взяты из сборника Из-
бранные рассказы [Opowiadania Wybrane. Pans-
twowy Instytut Wydawniczy, 1978].
Автор рассказов [45-я параллель, 2019, № 16],
политических репортажей, эссе о поездке Яна
Джежджонапо Калмыкии [Migotania, 2017, № 2—3]
и воспоминаний об Инне Лиснянской [Этажи,
2018, № 2; псевдоним Рэна Кругель]. В ее переводе
публиковались рассказы и рецензии на произведе-
ния польских писателей Б. Чешко, Я. Джежджона,
Р. Самселя и др. В ИЛ в ее переводе опубликован
рассказ Я. Джежджона Знак [1980, № 2].
Автор романа Франц, или Почему антилопы бега-
ют стадами [Franz oder Warum die Antilopen
nebeneinander laufen, 2001; рус. перев. 2014], удо-
стоенного i места на конкурсе Читающий Петер-
бург.
турной премии канто-
на Берн [2010]. Двух-
кратный победитель
Швейцарского слэма
[2014, 2015].
Екатерина
Г ЮНТХАРД
Преподаватель немец-
кого языка и литерату-
ры, переводчик с не-
мецкого, кандидат фи-
лологических наук. Ко-
ординатор программ
поддержки переводов в
Гёте-Институте в Моск-
ве [2007—2015].
Теннесси
У ильямс
Tennessee
Williams
[Томас Лапир
“Теннесси” Уильямс III]
[Thomas Lanier “Ten-
nessee” Williams III]
[1911—1983]. Амери-
канский драматург и
прозаик. Лауреат Пу-
литцеровской премии
[1948].
Публикуемый роман Прогулки Цбиндена выпол-
нен по изданию Spazierganger Zbinden [Zurich:
BILGERVERLAG, 2О1о].
[283]
В ее переводе публиковались тексты И. Шульце, ИЛ 2/2021
А. Грёшнер, М. Маара, немецкоязычная пере-
писка Бориса Пастернака. В ИЛ опубликованы
книга К. Маара Лолита и немецкий лейтенант и
рассказы X. фон Лихберга [2007, № 4], отрывки
романа А. Грёшнер Мороженое “Московское”
[2009, № ю] и др.
Михаил
Яковлевич
Г ОРЕЛИК
[р. 1946]. Автор много-
численных журнальных
публикаций в России и
за рубежом.
Генри Джеймс
Henry James
[1843—1916]. Американ-
ский писатель, драма-
тург, теолог и философ,
эссеист. С тридцати лет
жил в Европе. За год до
смерти принял британ-
ское подданство.
Автор пьес Стеклянный зверинец [The Glass
menagerie, 1945; рус. перев. 1967], Трамвай “Жела-
ние” [A Streetcar Named Desire, 1947; рус. перев.
1967], Татуированная роза [The Rose Tatoo, 1951;
рус. перев. 1967], Ночь игуаны [The Night of the
Iguana, 1961; рус. перев. 1967] и др., романа Рим-
ская весна миссис Стоун [ The Roman Spring of Mrs.
Stone, 1961], рассказов. В ИЛ опубликованы его
пьеса Орфей спускается в ад [i960, № 7], расска-
зы [1978, № з и 1992, № 8—9] и стихи [1983, № 9;
2015, № 6].
Перевод рассказа Темная комната [The Dark
Room\ выполнен по изданию Сборник рассказов
[CollectedStories. New York: New Directions,
1994], перевод рассказа Десятиминутная оста-
новка [ Ten Minute Stop] — по изданию Сборник рас-
сказов [ Collected Stories. New York: Ballantine
Books, 1992].
В ИЛ опубликованы его документальная проза
Место Толды Меир [1994, № 2], рецензия на книгу
К. Атаровой Лоуренс Стерн. Жизнь и творчество
[2015, № 5], эссе Другие прогулки по Нарнии
[2020, № 7] и статья Кто может понять Агнона?
[2020, № 12].
Автор романов Родерик Хадсон [Roderick Hudson,
1875], Американец [The American, 1877; рус. пе-
рев. 2003], Женский портрет [The Portrait of а
Lady, 1881; рус. перев. 1984], Бостонцы [The
Bostonians, 1886; рус. перев. 2016], Зверь в чаще
[The Beast in the Jungle, 1903], Золотая чаша [The
Golden Bowl, 1904], Башня из слоновой кости [Ivory
Tower, 1917; опубликован после смерти] и др.,
сборников рассказов Мятежный странник и дру-
гие истории [A Passionate Pilgrim and Other Tales,
1875], Лондонская жизнь и другие истории [А
London Life and Other Tales, 1889], Развязки
[284]
ИЛ 2/2021
[Terminations, 1895], Лучшие люди [The Better Sort,
1903] и др. В ИЛ опубликованы его повесть Пись-
ма Асперна [1973, №?], отрывки из записных
книжек, дневников, писем, эссе в литературном
гиде Генри Джеймс: “Жить в мире созидания”
[2011, № 1].
Перевод рассказа Бруксмит [Brooksmith] выпол-
нен по изданию Рассказы Генри Джеймса [The
Tales of Henry James. New York: W. W. Norton
& Company, 2002].
Эмиль
Неллиган
Emile Nelligan
[1879—1941]. Канадский
поэт, представитель сим-
волизма. В 1899 г. поме-
щен в психиатрическую
больницу, где провел ос-
таток дней.
Людмила
Генриховна
Пружанская
Литературовед, пере-
водчик с французского,
кандидат филологиче-
ских наук. С 1993 г. жи-
вет в Монреале. Посто-
янный литературный
обозреватель государ-
ственной радиотелеве-
щательной компании
СВС/Radio-Canada.
Элисео
Альберто
Eliseo Alberto
[1951—2011]. Кубинский
прозаик, поэт, сцена-
рист. Лауреат премии
издательства Альфагуа-
ра [1998] и Националь-
ной премии литератур-
ной критики [ 1983].
Григорий
Михайлович
Кружков
[р. 1945]. Поэт, перевод-
чик, литературовед.
Лауреат премии ИЛлю-
Автор двадцати трех стихотворений, публиковав-
шихся в различных периодических изданиях; сто
семь его стихотворений, объединенные другом,
поэтом Луи Дантеном, составили сборник Эмиль
Неллиган и его произведения [Emile Nelligan et son
oeuvre, 1904]. Полное собрание сочинений вышло
после смерти поэта. На русском языке его стихи
опубликованы в антологии Поэты Квебека [2011],
в ЖЦ1999, № 5; 2008, № и].
Публикуемые стихи взяты из сборника Собрание
стихотворений [Po6sies completes 1896—1941.
Montreal: Fides, 2004].
Автор многих публикаций по общественной и
культурной жизни Квебека. Составитель специ-
ального квебекского номера ИЛ [2008, № и], а
также антологии Поэты Квебека [2011]. В ее пе-
реводах увидели свет произведения Ж. Годбу,
А. Мажора, М. Трамбле, Н. Бисмют, П.-Л. Ганьо-
на. Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Автор романов Красный костер [La Jо gala roja,
1983], Вечность, наконец, начинается в понедель-
ник [La eternidad рог fin comienza ип lunes, 1992],
Караколь-бич [ Caracol Beach, 1998], Басня Хосе [La
fdbula de Jose, 2002], Ретабло Графа Эроса [El
retablo del conde Eros, 2008], а также ряда поэтиче-
ских и публицистических сборников. В ИЛ опуб-
ликован его роман Эстер где-то там, или Роман
Лино и Ларри По [2015, № 1].
Публикуемый текст из книги мемуаров Донос на
меня самого выполнен по изданию Informe contra
mi mismo [Mexico: Alfaguara, 2011].
Автор 9-ти сборников стихов [последний — Пас-
тушья сумка, 2019]. В его переводах вышли кни-
ги Л. Кэрролла Охота на Снарка [1991],
У. Б. Йейтса Избранное [2001], Д. Китса Гйперион
и другие стихотворения [2004], Д. Донна Алхимия
любви [2005], У. Стивенса Сова в саркофаге
[285]
ИЛ 2/2021
минатор [2002], Госу-
дарственной премии
по литературе [2003],
Бунинской премии
[2010], премий Мас-
тер [2010] и имени
Александра Солжени-
цына [2016].
Марина
Михайловна
Ефимова
Журналист, редактор,
переводчик. Ведущая
тематических передач
на радио Свобода. Лау-
реат премии имени
А. М. Зверева [2012].
Мария Мазняк
Переводчик, кандидат
филологических наук,
преподаватель Санкт-
Петербургского госу-
дарственного универ-
ситета.
Андрей
Борисович
Танасейчук
[р. 1958]. Литературо-
вед, переводчик, про-
фессор кафедры русской
и зарубежной литерату-
ры Мордовского госу-
дарственного универси-
тета имени Н. П. Огаре-
ва, член Союза перево-
дчиков России, доктор
культурологии, кандидат
филологических наук.
Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Филолог, переводчик.
[2008], Э. Дикинсон Стихи из комода [2010] и др.
Статьи и эссе составили сборники Ностальгия
обелисков [2001], Лекарство от фортуны [2002],
Пироскаф. Из английской поэзии XIX века [2008] и
У. Б. Йейтс: Исследования и переводы [2008]. Вы-
шли Избранные переводы в 2-х тт. [200g]. Неодно-
кратно публиковался в ИЛ.
Автор повести Через не могу [1990] и многих
публикаций в американской эмигрантской прес-
се. Ведущая рубрики ИЛ Новые книги Нового
Света.
В ЛУГ публикуется впервые.
Автор книг в серии Жизнь замечательных людей:
Майн Рид: жил отважный капитан [2012],
О. Генри. Две жизни Уильяма Сидни Портера
[2013], Эдгар По: сумрачный гений [2015], около
двухсот научных, научно-популярных и публици-
стических статей в журналах Обсерватория куль-
туры, Восточная коллекция, Библиотековедение и
др. В его переводе напечатана короткая проза
А. Бирса, Л. Хирна, Э. По, А. Кристи, М. Джейм-
са и др.
В ИЛ опубликована его документальная проза
Бирс на войне [2019, № 12].
В ее переводе опубликован роман Германа
Мелвилла Марди и путешествие туда [2020], а
также сопроводительные тексты для выставки
Лейденской коллекции в ГМИИ имени А. С.
Пушкина [2018]. В ИЛ в ее переводе опубликова-
ны очерки К. Джейми и А. Боннета и интервью с
ними [2018, № ю], отрывки из романа Германа
Мелвилла Марди и путешествие туда [2019, №
7], рассказы Д. Кольера [2020, № 7]. Постоянная
ведущая рубрики Книги вразнос. Что у нас перево-
дят. И как.
Переводчики
[286]
ИЛ 2/2021
Мзия Эбралидзе
Филолог-неоэллинист, пе-
реводчик, специалист по
греческой литературе XX в.
В ее переводе с новогреческого на русский опубликован
роман И. Венезмса Эолийская земля и сборник произведе-
ний Ф. Контоглу Византийские этюды, на грузинский —
повесть А. Пападиамантиса Убийца, с русского на ново-
греческий — повести А. Чехова. В ИЛ публикуется впер-
вые.
Гиль Сон И
Переводчик с английского,
кандидат психологических
наук.
В ИЛ публикуется впервые.
Андрей Голышев
[р. 1996]. Переводчик с
английского, кинорежис-
сер.
В ИЛ публикуется впервые.
Александр
Яковлевич
Ливергант
[р. 1947]. Литературовед,
переводчик с английского,
кандидат искусствоведе-
ния. Лауреат премий Лите-
ратурная мысль [1997] и
Мастер [2008], обладатель
почетного диплома критики
зоИЛ [2002].
Роман Михайлович
Дубровкин
[р. 1953]. Переводчик с
английского, французского,
немецкого, итальянского,
новогреческого, литерату-
ровед. Лауреат премии Мас-
тер [2014].
Автор книг Редьярд Киплинг [2011], Сомерсет Моэм
[2012], Оскар Уайльд [2014], Фицджеральд [2015], Генри
Миллер [2016], Грэм Грин [2017], Вирджиния Вулф: "мо-
менты бытия" [2018]. В его переводе издавались рома-
ны Дж. Остин, Дж. К. Джерома, И. Во, Т. Фишера, Р. Чанд-
лера, Д. Хэммета, Н. Уэста, У. Тревора, П. Остера,
И. Б. Зингера, повести и рассказы Г. Миллера, Дж. Апдай-
ка, Дж. Тербера, С. Моэма, П. Г. Вудхауса, В. Аллена, эссе,
статьи и очерки С. Джонсона, 0. Голдсмита, У. Хэзлитта,
У. Б. Йейтса, Дж. Конрада, Б. Шоу, Дж. Б. Пристли,
Г. К. Честертона, Г. Грина, а также письма Дж. Свифта,
Л. Стерна, Т. Дж. Смоллетта, Д. Китса, В. Набокова, днев-
ники С. Пипса и Г. Джеймса, путевые очерки Т. Дж. Смол-
летта, Г. Грина и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.
Автор монографии Стефан Малларме и Россия [1998] и
ряда статей, посвященных русско-французским литера-
турным связям; составитель антологии Итальянская по-
эзия в русских переводах [1992]. Почти полностью пере-
вел поэтическое наследие С. Малларме [1995 и 2012], из-
дал в своих переводах книгу П. Валери [1992], поэму
Т. Тассо Освобожденный Иерусалим [2020]. Переводил
стихи Э. По, Г. Лонгфелло, Р. Киплинга, У. Б. Йейтса,
Р. Фроста, П. Ронсара, В. Гюго, А. Рембо, Э. Верхарна,
Г. Гейне, К. Брентано, Ф. Петрарки, Микеланджело, К. Ка-
вафиса, Й. Сефериса, Я. Рицоса и др. Совместно с И. Куз-
нецовой составил антологии Из современной канадской
поэзии [1981] и Современная канадская проза [1986]. Не-
однократно публиковался в ИЛ.
Александр
Леонидович
Лебедев
[р. 1992]. Переводчик с ис-
панского, португальского и
английского языков.
Переводил с испанского рассказы И. Блаиштейна и
П. X. Гутьерреса. В ИЛ опубликована глава из книги
П. X. Гутьерреса Гаванская грязная трилогия [2015, № 1].
[287]
ИЛ 2/2021
Дмитрий
Николаевич Лупич В ИЛ публикуется впервые,
[р. 1994]. Переводчик с анг-
лийского и испанского язы-
ков. Призер и участник Сем-
надцатого Санкт-Петербург-
ского конкурса молодых пе-
реводчиков Sensum de sensu
в номинациях Художествен-
ный перевод поэзии с ис-
панского и Художественный
перевод прозы с английско-
го на русский язык.
Фатима Дамировна В И/7 публикуется впервые.
Таутиева
Переводчик с английского
и испанского языков.
Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).
В оформлении обложки
использован фрагмент
картины французского
художника
Альбера Марке
[1875-1947]
Люксембургский сад [1898].
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарь-референт
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Анна Лыснкова.
PR-менеджер
Мнльда Соколова.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. "Аэропорт".
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине "Фаланстер" (ул. Тверская, д. 17);
в киоске "Лингвистика" (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
Д. 23);
в книжном магазине "Книжные мастерские" (Камен-
ноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске "Книжные мастерские" (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александрийского
театра);
в книжном магазине "Подписные издания" (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине "Лабиринт"
(http://www.Labirint.ru)
в интернет-магазине "Ozon"
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inoLit.LivejournaL.com
Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.
Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.
Подписано в печать
20.01.21
Формат 70x108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 7390.
Тираж 2000 экз.
Отпечатано в
ОАО "Можайский
полиграфический комбинат".
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.